В спрятанном в горах тибетском монастыре группа немецких ученых из института «Аненербе» обнаруживает немецкую девочку Хайке Пляйс, обладающую уникальными магическими способностями. Фашистская делегация увозит талантливую фройлейн в Германию для участия в оккультных экспериментах для пользы Третьего рейха. Так завершается операция советских спецслужб по внедрению Таисии в сверхсекретное подразделение «Аненербе». Ей предстоит выполнять особые задания. Для этого она получила от руководства санкцию даже на участие в сеансах черного колдовства, направленного против ее коллег и соратников, высшего военного командования СССР, против ее страны…
version 1.0 – создание документа – Tibioka
© И. Кузнецов, 2020
© Художественное оформ ление, «Центрполиграф», 2020
© «Центрполиграф», 2020
Узкое ущелье с голыми склонами. Лишь кое-где – низкие, кривые кустарники, пучки сухой травы. Извилистая каменистая тропа, едва припорошённая снегом. Она то расширяется, то сужается, то вовсе теснится среди громадных валунов и скальных выступов. Это, должно быть, русло сезонного ручья. Где подъём или спуск круче, камни норовят ссыпаться из-под ног и потащить тебя за собой.
Изредка сбоку открывается проход в другое ущелье. Вдруг справа – небольшая долина, буквально утопающая в снегу! Видно, что перевал в конце её весь перекрыт снегом. Особенность этих краёв: где гуляют ветра и палит зимнее солнце, снег не задерживается, а в ущельях и долинах, что прикрыты от преобладающих ветров, может и по пояс насыпать, особенно на тенистой стороне. Но мы выбираем сухие тропы.
Мой проводник не пояснял, куда и зачем мы идём. В общих чертах я представляла, где мы находимся и куда должны держать путь: товарищ Бродов познакомил меня с картами. Но конкретного маршрута и тот не знал: его проложил лично человек, спина которого сейчас маячила на шаг впереди. С момента нашего знакомства он произнёс всего несколько слов, но молчание, сопровождавшее нас в пути, не тяготило. Человек сливался с лёгким, прозрачным воздухом. Его мысли, его чувства, его энергетика были столь же легки и прозрачны. Вроде есть человек – а вроде и нет!
Ущелье кончилось внезапно, сделав неуловимый поворот. Вдруг открылась просторная равнина, такая же жёлто-серая и безжизненная, как всё в этих обделённых растительностью краях. Спускаться вниз, к долине, почти не пришлось, из чего следовало, что мы оказались на обширной поверхности горного плато.
Вот чего я уж совсем не ожидала: в тусклом свете облачного неба на равнине блеснули длинные металлические нити, параллельные друг другу. Рельсы! Они стремились к горной гряде на горизонте, издали похожей на цепочку холмов-курганов с округлыми вершинами.
Мой спутник приостановился, обернулся и впервые заговорил. Он сказал, что мы должны подойти к железной дороге, потому что по ней два раза в неделю проходит поезд. Сегодня день поезда. Мы успеем подойти без спешки и далее поедем до тех дальних гор.
Говорил со мной этот человек по-немецки. И я всё понимала! Впервые не на уроке, где частенько и путалась, и сбивалась, а в реальной обстановке я услышала и поняла немецкую речь. Он сказал:
– Теперь ты будешь слушать и говорить на немецком и тибетском. К концу нашего перехода ты будешь думать на этих языках и видеть на них сны. Русского с этого момента для тебя не существует. Да, кстати, можешь называть меня Гулякой.
Худощавый, жилистый, с правильными чертами узкого лица, этот мужчина мог бы понравиться мне, если бы не был постоянно «выключенным». За весь наш долгий путь я не видела, чтобы он нахмурился или улыбнулся. Даже когда он смотрел прямо в глаза, выражение его лица оставалось нейтральным.
Мы часа два сидели прямо на шпалах железной дороги. Гуляка кормил меня солёными шариками сухого сыра, сушёной мясной стружкой, твёрдыми галетами, в его вещмешке, на вид полупустом, обвислом, обнаружилась и вместительная фляга с водой.
Я ожидала, что мы начнём размахивать руками и тормозить поезд на полном ходу, как попутную машину. Но выяснилось, что у него тут, на совершенно голом месте, официальная остановка. Это, кстати, не означало, что он остановился: поезд притормозил свой и без того неспешный ход; желающие попрыгали вниз, а мы спокойно зацепились за открытую площадку и взобрались на неё.
Маленький чёрный паровоз тащил четыре или пять открытых вагонов: у них были борта в полроста человека и стойки, на которых держалась брезентовая крыша, а внутри – где деревянные лавки, а где и голый пол. Люди азиатской внешности сидели на полу на своих тюках и баулах. Пассажиров оказалось не так много.
Весь остаток дня, всю ночь и следующий день мы потихоньку двигались вперёд.
Оказавшись среди этих людей, мы помалкивали: мы же в Китае! Тут натянутые отношения с Тибетом, а с союзницей немцев – Японией – война. На каком же языке разговаривать?! Пассажиры вокруг галдели, хохотали, бранились, бросая друг другу реплики необыкновенно резкими, пронзительными голосами. Нас обоих окружающие не замечали, будто нас и не было вовсе. Могли протянуть кусок еды прямо над головой или, разыгравшись, кинуть друг в друга что-то, едва не задев. Мой проводник не обращал на вызывающее поведение попутчиков никакого внимания и совершенно ушёл в себя.
Итак, большое путешествие началось. Я теперь буду одна до той необозримо далёкой поры, когда оно закончится. И ни в какие паники, и ни в какую тоску впадать я не имею права. Особенно если учесть, что и прежде не была склонна терять присутствие духа, – так не время и начинать. И всё же: какой ледяной ветер пронизывает голые пространства, как одиноко и жутко в мире, наполненном совершенно чужими людьми…
«Запомни: ни на час, ни на минуту ты не останешься одна. Я и девчонки – мы всегда рядом. Никто из нас не сможет забыть о тебе ни на минуту. Даже если случится, что не почувствуешь, – просто знай. Понимаем?»…
Я прислушалась. Молчаливое, пустое пространство не доносило ни единой весточки. Самой выходить на связь с девчонками мне было строго запрещено, пока не окажусь на месте назначения и не сориентируюсь как следует. Мысли и чувства отошли, как облачный фронт, голоса попутчиков, говоривших на непонятных языках, слились в общий отдалённый гул, сознание парило в пустоте.
Сознание ли свободно летело в пространстве, или пространство парило в сознании, всё расширяясь, – только в самой середине этой пустоты обозначилось что-то лёгкое, тёплое и нежное, как пухлая пряжа, собранная в горсть, как птенец, трепещущий в ладони. Ни образов людей, ни передаваемых мыслей не возникло, но я поняла, а точнее, я просто знала: это привет от моих товарищей передан прямо сквозь сердце, минуя все слои и уровни сознания, и моя душа отвечает через тот же канал связи – сердце.
Я не контролировала транс настолько, чтобы определить, сколько времени он длился. Да и время в пустынной степи воспринималось совсем по-другому, нежели среди привычной цивилизации. Оно то вяло текло, то вовсе останавливалось.
Уже почти придя в себя, но ещё не открыв глаз, я проверила: не окружает ли меня облако из мыслей или образов, содержащих информацию, которой никоим образом нельзя «засветить», то есть выдать случайному постороннему наблюдателю. Меня натренировали так, что подобные самопроверки стали привычной практикой. Нет, всё в порядке: окружающее пространство чисто. Только в сердце – тёплый родничок нежности. Но сердце – надёжный канал, оно не выдаст, если честно прислушиваться к нему и не давать воли фантазиям.
Теперь я поморгала и огляделась. Попутчики большей частью дремали на своих тюках, сгущались сумерки, приправленные клубами паровозного дыма. Шевельнувшись, я заметила, что резкий ледяной ветер, игнорируя одежду, пробирает до костей. Мой провожатый, сидевший скрестив ноги и едва касаясь спиной борта вагона, беззастенчиво изучал меня. Странно, что я раньше не ощутила пристального взгляда!
– Хорошо, – едва слышно прошептал он по-немецки, наклонясь к самому моему уху. – Медитируешь хорошо. Теперь спи.
Не передать, как было приятно получить одобрение такого человека!
Чувство одиночества стало менее беспредельным.
Уже в предгорье на остановке в большом селении мы вышли и незаметно скользнули за домами и дворами в узкое, заросшее густым кустарником ущелье. Пройдя едва заметной тропой сквозь эту длиннющую щель в горном хребте, мы оказались на очередной равнине. За очередным горным выступом внезапно обнаружилось то, чего я никак не могла ожидать: снова рельсы железной дороги! Неприметная узкоколейка начиналась прямо тут, где заканчивалась едва обозначенная в твёрдом грунте колёсная дорога. Более того: за грудой камней оказалась ловко спрятана маленькая дрезина. Гуляка поставил её на рельсы и, легко раскачивая длинный рычаг, заставил платформочку бежать вперёд.
Долго мы так ехали в молчании сухими долинами сквозь предгорья. Покинули мы дорогу, не доехав до её конца. Похоже, она вела к выработкам каких-то полезных ископаемых. Но ископаемые нам не требовались.
Мы пешком двинулись к перевалу. Я почему-то ждала, что за перевалом местность изменится: будет молодая зелень, первоцветы и тёплый, нежный ветер. Однако не только за этим, но и за всеми последующими перевалами ничего не менялось: голые камни, морозные утреники, изнурительный ледяной ветер от рассвета до заката. Лишь на некоторых перевалах – не иначе как для разнообразия – приходилось пробираться через довольно глубокий снег и любоваться на убелённые склоны.
На ночь мой провожатый ставил крошечную палатку. Когда эта палатка впервые появилась из его вещмешка, вечно обвислого и казавшегося полупустым, я наконец догадалась, что он нарочно применяет такой вот хитрый трюк: на самом деле мешок просто огромен и за счёт этого кажется полупустым, даже когда в нём полным-полно всякой всячины.
Тут наши занятия стали регулярными: день мы говорили по-немецки, день он тренировал меня в тибетском. В «немецкие» дни он много рассказывал об особенностях жизни и нравов в Тибете либо экзаменовал меня. В «тибетские» я лишь успевала зубрить слова и обороты, построение фраз. Ни разу, даже случайно, наша беседа не коснулась каких-либо личных тем. Я по-прежнему ничего не знала о нём, он не интересовался моей прежней жизнью. Оттого к концу каждого дня создавалось парадоксальное впечатление, будто он проведён в молчании.
Тем временем дорога привела нас на равнину. Здесь изредка встречались человеческие селения. В целом мой провожатый старался обходить их стороной, однако иной раз нарушал правило: заходил пополнить запасы еды. Меня он оставлял за околицей, в отдалении от дороги, да ещё пристроив в какой-нибудь складке местности: за бугорком, камнем или в овражке. Меня с дороги не видно, и я ничегошеньки не вижу: приближается кто, нет ли? Лишь прислушиваюсь к звукам.
В первый раз было жутко. Сижу, прислонясь к большому камню, сторожко слушаю. То шорох, то вроде хруст осторожных шагов, то отдалённые голоса, то гул, похожий на глухое рычание…
По дороге стали часто попадаться пешие путники, а также повозки и телеги, запряжённые, как правило, быками. Лишь в виде исключения можно было встретить автомобиль. Но, заслышав звук мотора, мой спутник оперативно сворачивал с дороги, и мы прятались. Пару-тройку раз Гуляка нанял попутную телегу, чтобы подвезла нас, и мы покрыли таким способом большие расстояния.
Когда мы оказывались не одни, то хранили между собой полное молчание. Мой провожатый заводил долгий разговор с попутчиками, я же не встревала и оставалась будто немой.
Не помню дня, чтобы не палило солнце. Погода преобладала сухая. Тут удалось передохнуть от ледяных ветров, но каменистая местность оставалась по-зимнему безжизненной. Постепенно мы вновь стали забираться всё выше в горы. Стали наконец попадаться зелёные долины со склонами, покрытыми густой, как собачий подшёрсток, молодой травой. Однако поворачиваешь в новое ущелье – и там опять пронизывающий до костей ледяной ветер лижет голые, безжизненные камни.
Хоть местность выглядела суровой, тут часто встречались тибетские селения, в которые мы теперь без опаски заходили. Я старательно вслушивалась в разговоры, но чаще совершенно безуспешно. Похоже, в каждой деревне тут болтали по-своему. Однажды мы обсудили эту проблему с моим наставником, и он успокоил:
– На то и расчёт. Ты скиталась и не смогла толком освоить язык, поскольку в нём множество диалектов. В такой ситуации говорить тебе легче, чем понимать. Понимаешь ты сверхчувственным способом. Твой талант заменил тебе знание языка и помог выжить.
Кое-где на склонах лепились маленькие монастыри. Монастырей мы не посещали вовсе, а в селениях не задерживались до вечера, ночевали всегда только в палатке среди дикой природы…
Ночной холод пронизывал палатку с лёгкостью, будто её и не было. Свернувшись в тугой калачик, я мёрзла так, что зубы громко стучали.
Когда это случилось впервые, мой проводник обнял меня обеими руками, плотно прижал к себе. От его ладоней пошло тепло, которое быстро превратилось в настоящий огонь. Дальше включились предплечья, плечи, запылала грудная клетка, прижатая к моей спине. Жар исходил и от его ног. Я не просто согрелась – я вспотела, мне захотелось снять верхнюю одежду. В этот же момент жар стал слабее. До утра мне снилось, что сплю на хорошо протопленной печи, укрытая толстым ватным одеялом…
Ритуал согревания повторялся всякий раз, как я начинала отчаянно замерзать.
Удивляло то, что такой тесный контакт вовсе не приоткрыл для меня этого человека: ни особенностей его энергетики, ни чувств, ни желаний. Так продолжалось до самой последней нашей ночи в горах.
Лида зашла в кабинет. Лицо вытянуто в печальную гримасу, веки припухшие. Что за наказание! Бродов решил отложить дело, ради которого вызвал девушку. Хмуро потребовал:
– Садись!
Долго собираться с мыслями не пришлось: он и прежде планировал провести воспитательную беседу, если настроение у девчонок не пройдёт само.
– Лида, почему я две недели наблюдаю заплаканные глаза и красные носы? Сколько это будет продолжаться?
Бродов услышал, будто со стороны, резкий и злой собственный голос.
Девушка опустила голову не слишком-то покаянно, скорее упрямо: мол, сами знаете, зачем спрашиваете?!
– Ты – старшая. Ты должна сама переменить настроение и повлиять на Евгению.
– Я понимаю, Николай Иванович, – выдавила собеседница траурным голосом, – мы справимся, не волнуйтесь.
– Что значит «справимся»?! – возмутился Бродов. – Мы что, кого-то похоронили? Мы проводили нашего товарища на ответственное боевое задание. Это горе? Это беда? Нет, это – наша работа.
Каждая фраза выходила колючей, жёсткой. Он старался смягчить интонации, но никак не удавалось.
– Она – самая маленькая из нас, – сказала Лида тихо и непокорно, – мне жалко её. А Женька просто скучает. И Катя тоже: они дружили.
Приступ раздражения наконец удалось подавить.
– Если бы Тасе было на два года больше, ты не переживала бы за неё? – спросил Бродов мирно.
Лида вздохнула и, казалось, тоже пошла на мировую:
– Николай Иванович, мы же ничегошеньки не знаем, где она, как она. Когда она выйдет на связь, и настроение переменится.
– Может быть, она не выйдет на связь очень долго. Пройдут месяцы. Это же не повод пребывать в отчаянии… Лида, пойми… И Евгении объясни: вы не чувствуете Тасю, так как она надёжно экранирована. Но может случиться, что она мысленно прикоснётся к любой из вас в самый неожиданный момент. Вдруг ей понадобится поддержка, участие… Вы должны в
– Я поняла. Мы постараемся, – обещала девушка, поджав губы и скроив постную физиономию вынужденной покорности.
Бродов чувствовал, что обида на его нежданную отповедь не прошла полностью.
– Иди. Поработайте над своими настроениями. Иначе придётся привлечь вам в помощь Михаила Марковича. Свободна.
Обещание привлечь «в помощь» гипнолога – не столько угроза психологической свободе, сколько вызов: мол, на что ж вы годны, если сами не справитесь? Николай Иванович не сомневался, что в конечном итоге девчонки справятся.
Он обессиленно откинулся на спинку кресла. Не ожидал от Лидии проявлений своенравия! Угомонится, конечно. Она – надёжная, стабильная…
«Нет. Никуда не годится!» – внезапно решил Бродов и крикнул в закрывшуюся дверь:
– Лида!
Но девушка успела уйти. Николай Иванович, забыв про телефон, стремительно вышел в приёмную и приказал секретарше:
– Догоните Лидию, верните её сюда!
Секретарша убежала.
Бродов вернулся в кабинет. Он остался недоволен тем, как провёл беседу с Лидой. Недоволен потому, что нельзя говорить о чувствах неуважительно и зло, будто они являются проступком сами по себе, будто можно взять и заменить их на другие механически, как недослушанную пластинку на патефоне. Но он чуть не совершил ошибку похуже. Никоим образом не следует в таком деликатном деле передавать Евгении указания через подругу. Женя всё ещё надломлена. Если не поговорить с ней лично и по-хорошему, можно ненароком добить её. А надо, наоборот, помочь восстановиться.
Момент для беседы по душам – не самый подходящий: Николай Иванович очень устал за день. Но теперь деваться некуда: иначе девушки успеют всё обсудить без его участия и сделают свои, возможно, совсем нежелательные выводы.
В дверь заглянула Лида. Выражение лица уже не было ни подавленным, ни дерзким – только обеспокоенным.
– Лида, не надо Жене что-то говорить. Позови её ко мне. Я сам побеседую с ней.
Уловив переменившуюся интонацию начальника, Лидия одобрительно улыбнулась:
– Хотите, Николай Иванович, я поговорю с Женей от себя? Я не буду на вас ссылаться.
– Ну, это зачем ещё? – делано удивился Бродов. – С какой стати?
Понятно: Лида боится, как бы он не обидел Женю. Однако любопытно, как она станет выкручиваться с ответом.
– Просто… Чтоб вам время не тратить…
Так легко не отделаешься, дорогуша!
– А на самом деле?
Опять – склонённая голова, будто Лида собралась боднуть начальника лбом, дерзкий взгляд, тихий, с вызовом голос.
– Как вы объясните человеку, что не надо грустить, когда у вас у самого две недели тоска в глазах?
Дожили! Совсем распустились девчонки! Бродов нахмурился, сурово отчеканил:
– Лидия, не следует ничего сочинять! Зови сюда Женю.
Евгения явилась насторожённая: видно, подружка успела шепнуть ей какое-то предупреждение. Но Николай Иванович уже нашёл нужную интонацию: спокойную, весёлую, не нагнетая переживаний, а разряжая напряжённую атмосферу дней, прошедших после расставания с Тасей и переезда в Куйбышев. Убедил даже самого себя, на душе посветлело.
– Жень, Катю вы там сами подтяните. Действуйте личным примером, договорились?
Девушка энергично кивнула.
– И Лиду ты поддержи. А то я, кажется, её напугал. Хорошо?
Руководитель, таким образом, возвращал Евгении вдобавок к доброму расположению и доверие. Ей это было крайне важно.
Ну а с Лидией как же? С той проще. Уравновешенная, разумная девушка всё восприняла в целом правильно. Хорохорится для виду, но на самом деле на неё по-прежнему можно полагаться.
Я ещё ни разу не встречала человека, который был бы таким непроницаемым – или настолько прозрачным. Я не могла зацепить ни единого его чувства, ни намёка на переживание. Но и глухой защиты он не строил. Складывалось впечатление, что Гуляка постоянно пребывает в состоянии уравновешенной сосредоточенности. Он неуклонно делал дело и не находил поводов для малейших переживаний. Притом мысли этого человека, как ни странно, порой были мне совершенно ясны: «устроим привал», «пора перекусить», «впереди переправа через реку». Мыслей, не связанных с простыми задачами настоящего момента, вроде как и не возникало вовсе. Я беззастенчиво тренировалась на нём, но других открытий не сделала.
Тем большей неожиданностью стало для меня его поведение в последний вечер нашего долгого похода. Мы, как обычно, улеглись в тесной палатке, закутавшись в серые одеяла грубой шерсти. Как повелось с первой же из множества морозных ночей, он обнял меня со спины, чтобы согреть. Объятие его горячих рук было таким же прозрачным и одновременно непроницаемым, как его чувства и мысли. Негде разгуляться девичьей фантазии. Но внезапно мужчина резко зашевелился, тяжело засопел, стал грубо и беспорядочно хватать меня в разных местах. Лез под одежду и размашисто гладил – будто растирал спиртом. Я сначала пыталась деликатно увернуться. Он задышал мне в волосы и противно поцеловал в шею: не то клюнул, не то укусил. От отвращения я уже со всей силы пихнула его локтем.
– Ладно жеманиться, давай напоследок, будет что вспомнить! Ты ж хочешь! – уверенно заявил он по-немецки и добавил с тошнотворной похотливой нежностью, уж не знаю, на каком языке: – Целочка моя!
В темноте я никак не могла сообразить, где выход из палатки и как в него выскочить. Меня бы стошнило, если б не завизжала.
Так же внезапно, как начал приставать и лапать, он успокоился. Грубо бросил:
– Не хочешь – как хочешь. Подумайте, цаца!
Я поверила – что оставалось, и, вся дрожа от пережитого страха, осторожно улеглась, отодвинувшись от него возможно дальше – в узкий ледяной бок палатки. Так пролежала, может, пять минут, а может, час. Зубы стучали всё сильнее – уже не от страха, а от холода… или от отчаяния? Вдруг мой опасный спутник снова подал голос:
– Придвинься, обниму, замёрзнешь. Не бойся, не трону. Мне ни к чему силой. Я думал, ты… повзрослее.
Чтобы не замёрзнуть насмерть, я придвинулась. Он не обманул: больше не пытался меня трогать. А утром опять как ни в чём не бывало рядом со мной оказался бесстрастный, непроницаемо-прозрачный спутник. Только меня теперь тошнило при одном взгляде на него.
Прошли многие месяцы, прежде чем я осмыслила, что произошло между нами и зачем он сделал тогда то, что сделал.
Мы встретили по дороге много маленьких монастырей, лепившихся к высоким склонам гор или ютившихся на крошечных уступах, на плоских вершинах утёсов. Этот же был слишком велик, чтобы карабкаться по отвесным кручам. Он вольготно расположился на плоской, приподнятой части очень широкой горной долины. На фоне ярко-зелёной луговины нарядно смотрелись приземистые, крепкие стены цвета красной глины и возвышавшиеся над ними многочисленные строения – красные и белые вперемешку. Никаких украшений вроде пёстрых флажков. Строгие линии, чёткие контуры, прямые углы. Я медленно привыкала к архитектурной простоте тибетских построек и прилежно искала в ней красоту.
Мы направились прямиком к калитке в ограде монастыря. Мой проводник сосредоточенно молчал, но и без слов стало ясно: вот она – финальная точка нашего маршрута.
Гуляка постучал и назвался в ответ на строгий оклик из-за калитки. Должно быть, монах знал не только его имя, но и голос, так как немедленно открыл и впустил нас внутрь. Я мельком оглядела наголо бритую голову, мантию того же цвета, что стена, окружавшая монастырь, лицо, в чертах которого прятался какой-то неопределимый возраст. Мне не полагалось глазеть с излишним любопытством на монаха-ламаиста. Тот же, напротив, очень откровенно удивился моему появлению и разглядывал с нескрываемым интересом. Я приняла отстранённый вид – как не от мира сего. Не требовалось усилий, чтобы создать впечатление, будто я погружена в транс: я очень устала, я была порядком выбита из колеи неожиданной попыткой насилия со стороны своего спутника, и, кроме того, я изо всех сил старалась уловить смысл разговора, происходившего между монахом и моим провожатым. А говорили они на незнакомом диалекте, по-видимому тональном; понимала я с пятого на десятое.
Вначале привратник вежливо интересовался делами гостя, его маршрутами, планами. Мой проводник обстоятельно отвечал. Потом прозвучал вопрос обо мне. Я знала в общих чертах, каков будет ответ, потому разобрала его почти дословно. Подробно и путано Гуляка рассказал, где именно подобрал меня, умиравшую с голода и пытавшуюся заработать немного еды, беседуя на заказ с духами. Едва речь зашла обо мне, его интонации стали слегка раздражёнными, как будто он злился на меня за то, что испугалась его приставаний, и досадовал, что взял меня с собой в дорогу.
– Нет, девочка не впадает в экстатические состояния. Она – из тех, кто задаёт вопрос и слушает ответ, а потом пересказывает.
Не каждому хватало терпения выслушивать мой лепет на ломаном тибетском, но те, кто выслушивал до конца, – кормили щедро. Остальные подавали крохи – из жалости.
– Так что же, она действительно говорит с духами?
– Похоже на то, но я не проверял. Зачем мне? Сказано: «не тревожь духов всуе», верно ведь? Кажется, она и ясновидящая. Так говорили люди. Кому нужен ясновидец? У кого дела идут неважно, так? У меня дела идут хорошо.
– Зачем же ты взял её?
– Пожалел. Она бы не выжила. Её мать умерла, у неё никого не осталось.
– Не осталось родственников?
– Родственники если и есть, то их не найти: они где-то в западном мире, в Европе. Она не помнит, откуда родом. Говорит по-немецки – вот всё, что я знаю.
– Она немка?!
– Возможно, немка.
Монах промолчал, так как не был уверен, знает ли собеседник главный секрет монастыря.
– Так она и путешествует с тобой?
– До сего момента таскал её с собой. Но мне надоело.
– Ты ведь сам – европеец.
– Что с того? Она – обуза мне. Я спешу и должен уйти сейчас.
Он назвал город, куда хотел бы попасть к вечеру следующего дня, и свою цель, но я не поняла.
– Не знаю, что делать с ней. Я хотел взять её в жёны. Но она ещё мала. Ничего не поняла, перепугалась. Будь другом, позови ламу… – Он назвал имя. – Я хотел бы спросить, могу ли оставить девочку у вас. Если она вам ни к чему, отдайте её куда хотите или выгоните. Она надоела мне и тормозит меня, а я спешу.
– Ты не останешься на дневную трапезу?
– Благодарю, но я хочу до вечера найти брод на реке. – Он сказал название реки.
После этого привратник ушёл и отсутствовал, казалось, целую вечность. Вернулся в сопровождении пожилого худого монаха в заношенном тёмно-бордовом одеянии. Мой проводник обменялся с ним ритуальными приветствиями. Отойдя к воротам, они быстро перекинулись несколькими фразами, и удивительный человек торопливо покинул обитель. Он ушёл из моей жизни, не оглянувшись, а я осталась стоять посреди обширного монастырского двора, оглушённая внезапной пустотой.
Свершилось: я совсем одна в чужом незнакомом мире! Такое ощущение нереальности происходящего и состояние безнадёжного спокойствия бывают в тягостных, слишком правдоподобных снах. Одиночество казалось мне застывшим, бесконечным.
На самом-то деле вряд ли тренированному жителю гор понадобилось много времени, чтобы, преодолев крутой склон, вернуться от ворот на пустырь, где я стояла не шевелясь. Монах молча заглянул мне в лицо. У него были тёмная, почти коричневая кожа, прорезанная глубокими морщинами, добавлявшими его облику суровости, и необычайно ясные карие глаза.
Так и не заговорив со мной, он дал знак следовать за ним. Может, он не понял моего проводника и посчитал, что я ни слова не понимаю по-тибетски. А может, в этой обители так принято – чтобы незнакомый гость молчаливо входил в мир монастыря. Я была проинструктирована, что в таких местах следует вести себя послушно и не проявлять никакой лишней инициативы. Так ты окажешь уважение хозяевам. Я засеменила вслед за монахом. Состояние между тем внезапно переменилось: мне стало спокойно и тепло. Доброжелательный старик будто взял меня под свою опеку, сдобренную ровным душевным теплом.
До конца дня пожилой монах водил меня за собой в полном молчании. В огромной пустой трапезной меня накормили. Правильно есть я умела, к еде давно привыкла, очень полюбила жирный чай с молоком и солью.
Мои тощие косички, с таким трудом отпущенные, были решительно отрезаны. Полбеды! Этим монах-цирюльник не ограничился, и я была наголо обрита. Холодно, неуютно, но как проведёшь ладонью по голове – даже забавно.
Монастырь населяли одни мужчины, женского помещения – хотя бы для паломниц – тут не было. Тем не менее меня не выселили за ворота, а разместили в одной из многочисленных проходных комнат жилого корпуса. Небольшая, холодная комнатёнка с высоко расположенным окном и одеялами, постеленными прямо на пол. В ней иной раз укладывались спать до пяти монахов, иной раз – только я. А одна из дверей вела из этой комнатки в отдельное помещение, где проживал мой новый опекун.
Я совсем не долго побыла в одиночестве – полежала на одеяле, прислушиваясь к ощущениям, – пока «мой» монах был у себя. Вскоре зазвучал не то колокол, не то гонг, и монах повёл меня на общую молитву. В огромном помещении собралось человек до двухсот. Понятное дело, я не знала ни одного гимна, но сидеть молча опекун не разрешил: сделал какой-то простой жест, из которого сразу стало понятно, что надо петь вместе со всеми – хотя бы лишь голосом, без слов. Так я и сделала.
Потом мне пришла в голову одна забавная затея. Я вспомнила песенку на немецком, которую разучивала с Антоном Карловичем, и принялась пропевать её слова, кое-как укладывая их на сложный ритм молитвы. Если мой монах хоть немного знаком с немецким языком, то у него будет шанс заметить, что я хулиганю именно на этом языке. А припомнила я «Лили Марлен»: песенка нравилась мне, и я не единожды проигрывала пластинку. Соседи стали коситься на меня с удивлением. Мой наставник делал вид, будто не замечает ничего необычного, однако я чувствовала, что его внимание обращено на меня, что он мягко изучает меня. Решила: пока достаточно упражнений в немецком, иначе шалость станет выглядеть нарочитой. На миг я запнулась, смущённо опустив глаза, и снова, как послушная ученица, запела одним только голосом, без слов.
Теперь коллективная медитация стала увлекать меня всё глубже. Голова опустошалась, в ней делалось всё просторнее, пространство сознания расширялось, звучное, гулкое – и не понять: ещё моё собственное или уже общее? В звучащей пустоте над головами молящихся проступили целые сонмы существ иной природы, выстроившиеся в строгой иерархии: мелкие духи, духи по-солиднее, святые, будды и бодхисатвы… Совершенно отчётливо я чувствовала не менее десяти уровней, хотя их, возможно, было и больше. И было совершенно ясно, что восхождение возможно лишь постепенно: от одной ступени к следующей; что никто наверху не услышит твоего слабого голоса, пока ты находишься на много ступеней ниже. И ещё: твой путь одинок и совершенно самостоятелен. Каждого молящегося доброжелательно ожидают выше, и терпение ожидающих безгранично. Ты можешь останавливаться, терять направление, срываться вниз – тебя будут ожидать с прежней доброжелательностью. Но никто не протянет тебе руку помощи. Ты можешь как следует попросить – и тогда тебя немного подтянут повыше. Но это означает только одно: ты уже достаточно созрел для новой ступени…
В настоящий момент того немногого, что я знаю о христианстве, мне хватает, чтобы если и не понять, то прочувствовать всю глубину различия двух систем обращения к Единому. Интуитивно я уверена, что в этой разнице кроется не противоречие, а взаимное дополнение и обогащение. Но теперь, как и тогда, девчонкой тринадцати лет от роду, я не могу оформить свои интуитивные догадки в сколько-нибудь убедительные суждения…
Потерять контроль и открыться я не боялась. Наоборот, пусть читают информацию, если интересуются и могут. Моя биография чиста и прозрачна: я сирота, я заброшенна и одинока в чужом краю. Я умею чувствовать духов и беседовать с ними и видеть прошлое. Долгое время – не сосчитать какое, так как время в разных обстоятельствах имеет разный ход, – меня кормили и одевали за то, что я умею делать всё это. И ещё: меня недавно забрал с собой незнакомец, странный бродяга. Он кормил меня и согревал, но потом чуть не изнасиловал. До сих пор во мне живы ужас и отвращение той ночи. Счастье, что бродяга не бросил меня умирать в незнакомых горах, а привёл в монастырь.
Вся информация, какой не положено знать моим новым знакомым, была заранее заботливо убрана мною под руководством моих учителей в специальные карманы памяти, ключей доступа к которым не даёт обычная совместная медитация, даже самая доверительная.
Потому я спокойно наслаждалась стройной красотой совместной молитвы двухсот человек.
Далее дни потекли в размеренном ритме: подъём затемно на молитву, однообразные трапезы, снова и снова молитвы. Этот непривычный режим жизни с обилием повторяющихся медитативных практик быстро и эффективно очищал сознание и настраивал на взаимодействие с тонкими энергиями. Сказать по правде, возможно, только благодаря регулярным медитациям я сумела собрать себя из того состояния бескрайней потерянности, в котором оказалась, оставшись в полном одиночестве в непривычном мире, среди чужих людей.
Между прочим, любопытно, что в этом крупном и густонаселённом монастыре почти не практиковали вознесения молений при помощи молитвенных барабанов. Очень большой барабан был всего один – недалеко от входа, в специально для него построенной нише. Он, очевидно, предназначался для паломников, которым монастырские ворота открывались во время крупных праздников. Ещё несколько маленьких барабанчиков находились в самых неожиданных местах, их иногда крутили послушники. От монахов, видимо, требовалась гораздо большая степень осознанности или погружённости при вознесении молитв, нежели даёт простое вращение большой деревянной игрушки. Должно быть, по той же причине, и ритуальных флагов в нашем монастыре было – кот наплакал, по сравнению с другими, даже крошечными, обителями.
По-прежнему никто не пытался заговорить со мной. Меня ещё не приспособили даже к самым простым хозяйственным работам, как других послушников. Возможно, из-за того, что – единственная особа женского пола, а может быть, это был такого рода карантин. Тем не менее под опекой молчаливого монаха я чувствовала себя в покое и безопасности.
Едва освоившись, я стала искать возможность выйти на связь с девчонками. Ведь такова была договорённость: дать знать о себе, как только проводник отведёт меня до места и оставит одну. Но в монастыре меня – вольно или невольно? – окружили таким гулким, прозрачным молчанием, что выйти на мысленный контакт – означало бы: стоя посреди монастырского двора, «секретно кричать в рупор», как советовал сделать известный персонаж из фильма «Волга-Волга». И я тянула, выгадывая удобный случай.
Если мой проводник успел отправить сообщение куда следует о том, что успешно сдал меня в монастырь, то наши напряжённо ждут весточки, и дефицитный, поскольку немецкий, валокордин хлебает стаканами не один Николай Иванович, а все, кто знает, что мне уже пора выйти на связь.
Случай связаться со своими не успел ещё представиться, а в воздухе над потаённой горной долиной раздался такой знакомый, такой неприятный, тягучий нарастающий гул – гул моторов тяжёлого самолёта, идущего на снижение.
Про радиомост, установленный между Берлином и Лхасой, знали наверняка, и вот оказалось, что существует также воздушный мост между Германией и Тибетом!
Немцы летали скрытно, на предельных высотах и начинали снижение, лишь когда оказывались, по расчётам, над самым сердцем Тибета. Опытный штурман находил по приметам заветную долину. В тот момент я не могла знать, что над монастырём пролетел именно немецкий самолёт, хотя интуиция подсказывала, что это так.
Монахи и послушники, побросав обычные дела, высыпали на просторный двор – смотреть. Выскочила и я, но самолёт успел скрыться из вида, гул затихал в отдалении. Ждать скорого визита гостей, похоже, не приходилось, поскольку самолёт приземлился, по всей видимости, довольно далеко, вероятнее всего за перевалом. И аборигены об этом прекрасно знали, так как добровольно разошлись по своим делам. По тому, как тибетцы разбредались по территории монастыря, как обсуждали происшествие, мне показалось, что для большинства из них зрелище было знакомым, хотя редким и по-прежнему завораживающим.
Надо бы спросить кого-нибудь, что случилось, ведь я выросла в диких горах и не имею понятия о звуке летящего самолёта. Но ловить кого-то наугад во дворе не имело смысла, а «мой» монах из своей кельи не вышел. Ну и к лучшему: учили же меня как можно меньше врать. Взволнована я была донельзя, и повезло, что некому было это заметить.
Поглядывая в окно, я обнаружила, что за ворота отправляется целый отряд простых монахов во главе с ламой. Не составило труда догадаться: собираются помочь гостям нести вещи. До вечера так никто и не появился. Стремительно стемнело, как это всегда бывает в горах. Значит, следовало ожидать появления «пришельцев» в лучшем случае завтра.
Я улеглась на своё тощее одеяльце и принялась успокаивать сознание.
Бродов распрощался с подчинёнными, всех поблагодарил за образцовую организацию операции и отправился пешком по направлению к Волге. Он не торопился: решил сделать себе маленькую поблажку в виде прогулки по зелёным улицам и созерцания заката за рекой.
Не известно, по какой причине, но совершенно точно, что в Москве он мог годами преспокойно обходиться без общения с природой. Если, конечно, не считать обязательных отпускных поездок в черноморские санатории. Он не любил гостевать на дачах у сослуживцев, а к брату в деревню ездил крайне редко и ненадолго – лишь для того, чтобы не утратить вовсе связь с тамошней роднёй. Иной раз хотелось пройтись по лесу и поискать грибов. Что ж, он отправлялся на служебной машине, шофёр – страстный грибник – не скрывал радости. Одной такой двухчасовой вылазки Бродову вполне хватало на весь сезон. В целом же… То ли Москва сама по себе была достаточно расцвечена зеленью скверов, парков и дворов, то ли её красота и живое разнообразие с успехом заменяли изменчивую прелесть природных явлений – в ней спокойно можно было оставаться безотлучно сколь угодно долго.
Теперь же, меньше полугода проведя в Куйбышеве – городе крупном, промышленном, местами весьма солидном и современном, – Николай Иванович беспрерывно чувствовал нехватку зрительных впечатлений. Вроде и не сказать, чтобы деревьев в центре города было мало, даже наоборот. Кое-что из архитектурной старины в сохранности. И всё же глазу не на чем отдохнуть. Исправляли положение лишь краткие командировки в Москву.
К середине лета раскалённый солнцем, пыльный каменный мешок центра города превратился в настоящую пыточную камеру. Николай Иванович, если только время позволяло, отправлялся по делам пешком, стараясь сделать крюк по набережной, а вечером – завернуть в Парк культуры, ботанический сад. Беда в том, что время позволяло крайне редко.
Именно потому, что воздух города представлялся Николаю Ивановичу вредным, он выбрал для здания Школы место на зелёной северной окраине. Жаль, туда не переведёшь лаборатории и руководство группы: всё же надо находиться как можно ближе к другим ведомствам и службам наркомата. Но детей – интернат и классы – удалось разместить в симпатичном здании с палисадником, расположенном среди садов.
Сегодня новые ученики впервые собрались вместе. Ещё только июль. Но решили не откладывать сбор на месяц, до августа. Пусть пока отъедаются, знакомятся со Школой, с наставниками, со спецификой занятий. Приезжал познакомиться с ребятами и куратор школы – товарищ Бродов. Школа теперь – полноценное учебное заведение, в ней есть свой начальник. Для детей – «директор». Николай Иванович осуществляет общее руководство. Для детей он – из категории «наши шефы».
Ребятишек набрали от восьми до двенадцати лет. Некоторые – из тех, что были взяты на заметку ещё до войны. Другие найдены буквально в последние месяцы. Николай Иванович, едва вернулся в марте в Куйбышев, дал распоряжение возобновить поиск способных детей. Проверяли не только нейроэнергетические возможности, но также и психическую устойчивость, и семейное окружение. За время весеннего затишья на фронтах удалось спокойно подготовить всё необходимое для открытия Школы.
Ребят старше двенадцати на сей раз набирать не стали: подростки нынче наравне со взрослыми работают, заботятся о семьях. Если они куда и стремятся всей душой – то на войну, а не в секретную школу, где занимаются вещами странными и на первый взгляд далёкими от нужд фронта. Кто-то остался единственным кормильцем семьи. Кто-то не захочет уезжать от матери и младших сам, а кого-то не пустят родители. Ничего, и так сделали отличный набор.
Михаил Маркович тем временем, собрав лучшие умы двух лабораторий, разработал новую методику взаимодействия с семьями детей и сохранения секретности. Бродов потребовал, чтобы методика была универсальной, надёжной, безвредной для психики и бескровной. Ему с лихвой хватило ошибки, совершённой при приёме в Школу Таисии! Необратимые последствия и для дела, и для ни в чём не повинной девочки, и для самого Николая Ивановича расхлебать удалось с огромным трудом, и то не полностью и не до конца. Тогда его извинял дефицит времени, недостаток опыта и чрезвычайность ситуации в стране. Теперь же все условия для разработки методики были.
После долгих дискуссий и бессонных поисков нашлось решение, простое и изящное.
Дети будут изучать общеобразовательные дисциплины, как в обычной школе. Часть из них – более углублённо. Всё это – не секрет. Об этом можно рассказывать родителям, друзьям детства. А вот перед началом каждого урока и практического занятия по нейроэнергетике, а также в процессе объяснения особо важных тем учитель будет спокойно, совсем не педалируя, повторять: «Это секретная информация».
Далее ребятам объяснят, что в письмах нельзя передавать секретных сведений. Если и напишут лишнее – не беда: на то и производится перлюстрация по законам военного времени. Всё лишнее будет вымарано. Если много слишком запрещённого в письме – воспитатель научит, что и как следует переписать. Это – первое.
Второе. Если родственники и хотели бы навестить своих чад, то не имеют такой возможности: кто воюет, кто работает до седьмого пота, кто перебивается с хлеба на воду и не имеет средств на дорогу. Если кто всё же соберётся, товарищи на месте найдут способ мягко и незаметно остановить.
И третье. Каникулы. У любого ребёнка обязательно должны быть каникулы. Иначе он не будет чувствовать себя свободным человеком, делающим в своей жизни свободный выбор. Он будет заключённым лагеря, пленником.
Так вот, перед неизбежной встречей с родными и друзьями Михаил Маркович или любой дежурный психиатр делает простое внушение, в результате которого всякая секретная информация и секретные умения будут временно погружены в забвение. То есть они, может, даже и будут помниться, но смутно, как сквозь сон, и рассказывать о них не захочется, а если и захочется, то мысли станут разбегаться, слова – путаться. Очень мягкое внушение. Подойдёт и негипнабельным – тогда вводится через добровольный транс, что отлично отработано с Таисией. По возвращении в Школу формула контрвнушения всё вернёт на свои места.
Тот же метод предварительной маркировки информации поможет расстаться с человеком, оказавшимся впоследствии неподходящим для секретной нейроэнергетической работы: ему «сотрут» ровно ту часть памяти, которая касается непосредственно закрытых сведений, зато непрерывность самосознания удастся сохранить…
В конце улицы замаячил просвет, засверкали блики от низкого солнца на водной глади. Над невысокой оградой ухоженного палисадника склонялись вишнёвые ветви, полные тёмных, сочных ягод. Надо же, чудом сохранилась вишня!
Необычно суровой прошедшей зимой здешние края постигло большое несчастье: вымерзли сады. Теперь идёшь по дачной улице, вроде зелено, но глаз то и дело цепляют яблони, груши, вишнёвые деревья с засохшими мелкими листиками, с лопнувшей корой на побитых морозом, отсыхающих ветвях. Их и выпилить некому.
А тут – живая вишня, с плодами! Как только её всю уже не оборвала вездесущая ребятня и воришки?
Николай Иванович остановился, сорвал несколько штук поспелее. Крикнул:
– Хозяева!
Никто не отозвался, и он не стал повторять. В конце концов, не ходить же сейчас с кульком! Заметил номер дома. Впрочем, и в других садиках – ягоды.
Бродов пригляделся. Вот в чём дело! Живы не деревья, а вишнёвые кусты, беспорядочная поросль, которую аккуратные хозяева обычно вырезают. Вот и клонятся до земли упругие, длинные пруты, похожие на прибрежный ивняк.
Нужно будет завтра отправить сюда шофёра, чтоб купил вишни побольше. Можно и на рынке, но тут будет прямо с веток и в достаточном количестве. Отвезти в Школу, а часть в Лабораторию – порадовать девчонок.
До чего тиха и пустынна улица! Неестественно. Летний жаркий вечер, а люди не гуляют, не пьют чай на старых верандах. Люди воюют, люди работают на оборонных заводах. По домам расселили много эвакуированных, но и те на работе. А детвора где? Должно быть, в пионерлагерях, где ребят стараются хоть как-то подкормить и подбодрить.
А проклятая война снова десятками и сотнями вёрст пожирает страну, как лесной пожар…
Лично Бродову открытие Школы принесло по второму ромбу в петлицы, поскольку он теперь руководил достаточно большим и разветвлённым подразделением, хотя и носившим по-прежнему кодовое наименование «Особая группа». Однако Николай Иванович испытывал иррациональную неловкость за свою принадлежность к высшему начсоставу: настолько неудачными он считал действия военного руководства в последнее время. Он знал из тех секретных докладов, с которыми ему полагалось знакомиться, как ропщут солдаты – не на тяготы войны, не на холеру, что разгулялась по всей прифронтовой полосе, а на бездарные приказы начальства. Гражданское население не роптало: люди молча, упорно делали всё возможное и невозможное, что зависело от них, – даже настроение старались поднимать себе и близким…
Бродов считал, что знает, как исправить целый ряд ошибок и просчётов, но не имел ни малейшей – даже теоретической – возможности повлиять на ситуацию и испытывал от этого острую, болезненную досаду. Его, человека, нюхавшего порох только на учебных стрельбах в Академии, слушать не станут и скажут: «Занимайся своим делом!» Он и занимался не покладая рук…
Прочитав очередную сводку, которая повествовала, помимо боевых действий, о стечении стратегических просчётов и тактических промахов, приведших к неудачам, Николай Иванович собирал очередное совещание отряда слежения.
– Товарищи, знаю, что работаете во всю силу, и всё-таки прошу: посмотрите ещё внимательнее, попробуйте другой заход какой-то, похитрее. Должно быть нейровмешательство, которого вы не учли! Не может на пустом месте…
Он сам понимал, что повторяется, что не в первый раз обращается к сотрудникам с одним и тем же призывом, и что те действительно стараются выполнить приказ, что тратят свободное время, предназначенное для отдыха, на поиск малейших признаков не выявленных ранее вражеских внесознательных воздействий на высший и средний комсостав. И всё-таки они должны найти! Не может же быть, чтобы на пустом месте…
Специалисты мучились, недосыпали, но отвечали одно и то же:
– Единственное изменение – степень давления…
Был у них в ходу такой рабочий термин: «общее давление эгрегора».
– С весны сорок второго фашисты резко усилили общее давление, и оно продолжает нарастать. Мы отвечаем усилением защиты. Защиты включением не хватает, применяем комбинированные варианты. Сдерживаем напор.
– Вам требуется подмога: ещё люди, артефакты?
– Будем рады пополнению! Но, по совести, на данный момент нам хватает ресурсов, чтобы держать оборону.
Они отлично знали: нет сейчас у начальника свежих людей для пополнения отряда! Бойцов же надо найти, подготовить. Наиболее действенные артефакты на данный момент тоже исчерпаны. И всё-таки Бродов настаивал:
– Благодарю за героический настрой. Он очень ценен. Но сейчас я хочу слышать настоящую правду. Вас же пробивают! По сколько уже раз враг выводил из строя каждого бойца отряда?
Да, у нейроэнергетов бывают свои ранения – и лёгкие, и тяжёлые. Называются «пробой». Никто не запишет в личное дело, что боец отряда слежения или защиты отвалялся неделю с температурой под сорок и симптомами неизвестного заболевания и выжил только благодаря стараниям шамана. Не запишешь в послужной список молодой здоровой женщины внезапную и тяжёлую почечную колику. Не выдашь нашивку за несчастья, которые неожиданно свалились на самых близких члену отряда людей. Порой последствия энергетического пробоя устраняются начисто, а иногда они, увы, непоправимы. Бывают и смертельные пробои. К счастью, в обоих отрядах пока обходилось.
– Возможно, силы тают, внимание притупилось?
– Николай Иванович, сил только прибавляется: мы ж не свои тратим!
За несколько лет он слышал эту фразу сотни раз с вариациями: «Мы ж берём из Космоса! Чем интенсивнее работаешь, тем больше сил». Она всегда действовала ободряюще.
– Да знаю! Но спать-то хочется? Сознайтесь хотя бы в этом!
– Хочется. Но это ничего. Мы потерпим. Мы уже и во сне научились работать.
Даже в разговоре с начальником они по привычке держали круговую оборону! Хорошо было с ними пообщаться, на душе легчало, но ясности в вопросе, с которого начали, не прибавлялось…
Ребята – новые школьники – понравились Николаю Ивановичу и полностью оправдали его ожидания. Живые, любопытные, активные. В меру озорные, в меру послушные. Все наделены умом и воображением. В отношении друг друга и взрослых настроены доброжелательно.
Они наперебой рассказывали о доме. Их переполняла гордость за отцов, старших братьев, сестёр, что воевали сейчас и писали бодрые письма с фронта, из госпиталей.
Пока ещё Николай Иванович не успел отнестись к каждому как к индивидуальности, они были для него стайкой. Стайкой птах, которых он намеревался прикормить, приучить к руке. Предстоит узнать поближе характер и привычки каждого.
В общем, открытие полноценной Школы – повод для праздника, но Бродова отчего-то ещё там, среди ребят и наставников, сжала тисками такая печаль, что он насилу выдержал всё необходимое общение и поторопился удалиться. Нервы сдают. Но сдаваться-то нет права ни у кого – тем более у нервов. Остаётся приводить их в порядок доступными средствами. Поэтому он решил сделать себе поблажку в виде часа свежести и тишины – и отпустил шофёра.
Вот и берег. Предзакатный штиль. Только свежий воздух с Волги оживлял стоячую тишину долгого дня. Невероятной широты горизонт. Солнце зарумянилось и по-вечернему ласково заглядывает в глаза. Здесь свежо дышится – не то что в каменном мешке раскалённого города. Но созерцание реки не приносит хотя бы временного чувства покоя, как было ещё весной.
Николай Иванович спустился к маленькой пристани и сел на кривоватую, почерневшую от времени самодельную скамью: широкая доска, пристроенная на пару чурбаков. Хотелось побыть самую малость наедине со своими мыслями, не отвлекаясь даже на ходьбу. Да и не мысли, скорее, образы недалёкого прошлого чередой атаковали сознание. Первые встречи с каждым из школьников первого набора. Как обживались в Лаборатории, как удивлённо и недоверчиво открывали для себя новый мир Игорь, Лида, Женя. Каждый был не похож на другого, уникален и неповторим. Теперь предстояло пройти этот путь с самого начала.
Воспоминания, хоть и пропитанные этакой стариковской печалью о былом, всё же были благом, поскольку отвлекали мысли от войны.
Вот Таська впервые переступает порог особняка на Гоголевском, с живейшим любопытством оглядываясь по сторонам, не представляя, что навсегда оставила за «парадной» дверью всю свою прежнюю жизнь. Вот девочка не по дням, а по часам взрослеет, приобретая знания, раскрывая свои силы, встречая с решимостью, с открытой душой и ответственность, и опасность… «Николай Иванович, вы меня не выдадите? Обещайте!»…
Бродов резко встал со старой скамейки и зашагал вдоль берега в сторону центра города. Сухая тропинка была хорошо натоптана и светла. Пока что закатное небо ещё полно света, но, идя по берегу, и в темноте не заблудишься.
Легко думать об Игоре: каждый его шаг хорошо известен. А о Таське лучше не строить ни догадок, ни предположений: непродуктивное занятие. Вообще нельзя слишком много думать о ней, звать её мысленно: мол, где ж ты, дай скорее о себе знать! Пока даже дистантное слежение рано подключать. Всё это может ей навредить, отвлечь. Она знает ситуацию лучше и не пропустит удобного момента. Надо терпеливо ждать.
До площади оставалось – рукой подать, а там – и до гостиницы, в номере которой был его временный дом. Неизбежная светомаскировка из-за появившейся этим летом угрозы авианалётов добралась и до резервной столицы; набережная темна. Но не безлюдна. Для горожан и эвакуированных настал наконец час отдыха от знойного и трудного дня, возможность подышать речной прохладой. Высыпал народ из театров: вечерние спектакли закончились. Фигуры людей проступали в свете месяца, мерцали красные огоньки папирос. Слышался осторожный смех, издалека доносились звуки музыки – не поймёшь: не то патефон, не то живая гармонь.
Одна девичья фигурка отличалась от остальных порывистыми, нервными движениями: девушка то ускоряла, то замедляла шаг, оглядывалась по сторонам. Искала кого-то среди глубоких теней от деревьев и кустов? Пропорции фигуры показались Николаю Ивановичу знакомыми. Но можно ли толком что-то разглядеть вдали, в темноте? Он продолжал в прежнем темпе шагать вперёд. И девушка шла навстречу своей рваной, сбивавшейся походкой. Может, что-то случилось у неё?
Вдруг девушка приветственно замахала рукой и побежала вперёд. Между ней и Бродовым оставалась лишь одна пара, двигавшаяся также ему навстречу. Он быстро оглянулся: сзади совсем никого. Значит, так и есть! Это Лида. Узнала его и спешит навстречу.
Что же стряслось? Что-то произошло в группе или Бродова срочно вызывают наверх? Но почему именно Лида его разыскивает – не кто-то из младших командиров, не заместитель, в конце концов? Она сама, лично спешит что-то сообщить начальнику?
– Николай Иванович, Таська выходила на связь!
В принципе, вот подходящий момент для связи со своими: в монастыре все взволнованы, никому не до меня. Но что я сообщу? «Здесь немцы». Это не так. Я не имею точной информации, кто там прилетел и куда направляется. «Моя участь ещё не решена». Таким способом не долго перепугать наших до полусмерти. Просто дать знать: «Я благополучно внедрилась в монастырь». Но эта информация уже устарела. Девчонки обязательно считают моё волнение, ощущение нестабильности. Опять получится повод для беспокойства и ненужных гаданий на кофейной гуще о том, что происходит со мной на самом деле. Нет. Рано выходить на связь. Надо ещё ждать.
Я снова подумала о стаканах валокордина – уже без весёлой усмешки, как в первый раз. Не известно, сколько мне ещё оставаться в тишине. Наших надо хоть как-то успокоить. Есть же надёжный канал! Стопроцентно защищённый сердечный канал. Ни фактов, ни подробностей по нему не передашь, но главное – вполне можно: у меня всё хорошо, чего и вам желаю. Люблю вас, родные мои, привет!
Я открыла сердце. Связники мои будто того и ждали. Мы сердечно – в прямом смысле – обнялись. Спустя минуту-другую, если не меньше, я умиротворённо свернулась калачиком и преспокойно заснула, и так мне было тепло под тощим монастырским одеялом, как будто лежала на полатях.
В середине следующего дня резкие звуки немецкой речи застали меня, когда я находилась в помещении. С заколотившимся сердцем побежала к окну – смотреть. Привычно контролируя мотивировку действий и эмоций, решила, что она прозрачна: ведь я услышала знакомую с детства речь! Впрочем, никто за мной не наблюдал.
Монахи и послушники снова высыпали, как горох, во двор: глазеть на гостей. Я же мало разглядела: немцы уже прошли мимо; маячили по двору их серые спины, обтянутые форменной одеждой, кепи и даже – на двоих или троих – фуражки с высоко вздёрнутыми тульями. Человек двадцать их было, сопровождаемых самыми уважаемыми ламами. Прибывшие немцы большей частью были худощавы, с прямыми костистыми плечами, многие – выше среднего роста. То ли для тибетских экспедиций нарочно подбирали образцовых арийцев – или, как было принято выражаться официально, «индогерманцев», то ли так случайно совпало.
Как и во время учёбы, когда приводилось прикасаться к фашистам на расстоянии, я снова ощутила холодную, со стальным отливом цельность их энергетики, жёсткую целенаправленность и спаянность этих людей. Ещё они были уверенные в себе и гордые. Ни у кого из наших я ни разу – ни до, ни после – не встречала такой всепоглощающей уверенности в себе: в собственном праве и собственных возможностях.
Немцы скрылись среди многочисленных построек. Наверное, их повели на приём к настоятелю, а потом будут размещать как почётных гостей.
Когда настанет момент знакомства, я имею право оробеть, но должна и обрадоваться. В первую очередь – звукам родной речи. Я выросла в диких тибетских ущельях и долинах, но я – девочка, которой мама читала в детстве Эдды, родители говорили по-немецки… А я и впрямь была рада, что слышу речь, на которой мне во много раз легче объясняться, чем на тибетском. Рада, что приблизилось моё вступление в большую игру, которого я уже устала ждать.
Что ещё должно привлекать меня в немцах? Пусть будет эта их оголтелая самоуверенность, ощущение принадлежности к неудержимой силе. У меня, потерянной девочки, изголодавшейся по надёжной защите, появится возможность спрятаться за костлявые спины этих людей от скитаний и бед. Тем более что мой отец-коммерсант тоже был худощавым, высоким и костистым – сходство с нынешними приезжими налицо.
С трудом верю, что могла рассуждать тогда так стройно, логично и отстранённо, как могу это делать сейчас. Но меня хорошенько обучили искать внутренние основания, на которых всё, что делаю и чувствую, становилось бы максимально искренним и естественным. Я щёлкала подобные задачки легко, как семечки. И ещё: всякими рассуждениями я ведь успокаивала своё сознание: не было для меня лучшего способа успокоиться, чем разложить всё, что волнует, по полочкам.
И страшно мне было, и нетерпение охватило: скорее бы! Всегда ведь спокойнее, когда уже действуешь, чем когда только ещё ждёшь и готовишься. Вместе с тем я чувствовала, что знакомство с «соплеменниками» состоится, скорее всего, не сегодня.
Гонг зазвучал, пора было на очередную молитву.
Интересно, а есть ли среди членов экспедиции практикующие оккультисты? Вечером, после отбоя, я аккуратно потянулась мыслью к немцам, которые отдыхали в отведённых им покоях. Любопытство – вполне законное: встретила «родичей», как-никак.
Чёткая, простроенная, сбалансированная энергетика – практически у всех. Отряд подобран не случайно: он состоит из опытных путешественников и исследователей. Легко прочитывается также принадлежность всех без исключения к жёсткой и секретной структуре. Эти люди наделены развитой интуицией и твёрдой волей. Однако практикующих среди них не заметно: ни особого свечения головы и рук, ни клубящихся тёмных полей, как у шаманов. Или же я чего-то не знаю ещё о немецких практикующих.
Целый следующий день я ждала, но ничего не происходило. Не скрывая заинтересованности, я выискивала взглядом немцев, а мой опекун-тибетец окружил меня такой плотной атмосферой прохладного буддистского сострадания и покоя, что невольно стало казаться, будто он знает о моих подлинных планах и сочувствует им. Между прочим, мы с ним установили чудесный мысленный контакт, и я очень старалась хотя бы через это продемонстрировать свои способности. Но, понятно, секретная информация оставалась надёжно скрытой в тех самых, заранее подготовленных, карманах памяти.
Весь день мы ходили и на молитвы, и в столовую, и по делам, но фашистов увидели пару раз лишь издали. Я решила: пора действовать! Я ведь даже не знала, сколько времени немцы пробудут в монастыре. Интуиция подсказывала, что они надолго. Но мало ли что может заставить их поменять планы. Кроме того, если буду и дальше молчать, выйдет подозрительно. Надо задать «моему» монаху вопрос о людях, говорящих на моём родном языке. Или самой инициировать контакт.
Однако проявлять инициативу мне не пришлось. То ли монах успешно прочитал моё мысленное обращение к нему, то ли события двигались заранее определённым чередом, только на следующее утро я стояла перед высоким мужчиной в сером мундире с резкими чертами лица и совершенно ничего не выражавшими глазами.
Конечно, на физиономии немца, который, как выяснилось позже, возглавлял экспедицию, отражались и любопытство, и прагматический интерес, но глаза оставались неподвижными и будто пустыми. Единственная человеческая реакция: он то и дело взглядывал на мою бритую голову, едва начавшую обрастать светлой щетинкой.
– Дитя, ты говоришь по-немецки?
– Да, господин!
Вот и настал момент, к которому меня готовили особенно тщательно. Пора рассказать свою легенду. Неторопливо, без лишнего рвения, но и без утайки я отвечала на вопросы.
Вообще-то я впервые в жизни – не считая младенчества – встретила соплеменников. Прежде я знала лишь двоих немцев: мать и отца. Мне куда интереснее узнать что-то об этих людях, о стране, откуда они – и я тоже – родом, нежели рассказывать тягостную и смутную историю собственной жизни последних лет. Мне и пожаловаться хочется, да я толком не соображу, на что именно.
На чужого дядьку, который сначала спас меня от голодных скитаний, а потом пытался изнасиловать? Стыдно. На няньку, которая годами таскала меня из деревни в деревню, заставляя общаться за деньги с духами и выступая в качестве переводчицы, поскольку я с грехом пополам говорила лишь на одном диалекте тибетского? Так я не понимаю толком, что она использовала меня, – только чувствую. На то, что лишилась материнской ласки и отцовской защиты? Но отца я почти не помню, а мать была странной женщиной, увлечённой мистическими идеями. Воспитывая меня, она старалась сохранять равновесие чувств и достичь состояния непривязанности к чему бы то ни было земному, в том числе к собственному ребёнку. Я не сумею толком объяснить, чего лишилась, оставшись без матери, помимо крова над головой.
Из-за всей этой эмоциональной петрушки я отвечаю на расспросы вяло, без энтузиазма и всё выжидаю удобного момента, чтобы перейти в контрнаступление: задать, наконец, интересующие меня вопросы о жизни в далёкой, овеянной для меня легендами Германии. Но я – вежливая девочка, чтобы не сказать «запуганная», приучена уважать старших, потому не перебиваю и старательно рассказываю всё, что интересует дяденек с удивительно белыми лицами, одетых одинаково, будто монахи.
На самом деле рассказывать легенду интересно. Всё равно что пересказывать любимую, зачитанную до дыр книжку. Ты можешь коротко изложить сюжет, а можешь припомнить все детали и подробности. Ты так ясно представляешь себе героев, обстоятельства их жизни и приключений, будто всё, описанное в книжке, происходило лично с тобой. Если же о чём-то автор поленился упомянуть, можно в любой момент сказать: «Я забыла» – и поискать недостающее звено вместе со слушателем, опираясь на косвенные данные и логику.
Если начал беседу со мной один человек, то в разгар её вокруг меня уже собралась едва ли не вся делегация. Каждый вновь подошедший вольно или невольно повторял уже заданные вопросы. Получалось, что я рассказываю по несколько раз. Я была предупреждена, что так оно и будет. Некоторые члены экспедиции – не только учёные, но и опытные разведчики. Даже если они и отнеслись без лишней подозрительности к беззащитной девочке с необычной судьбой, всё равно чисто автоматически включились в процесс проверки поступавшей от меня информации. Такая ситуация была сто раз проиграна ещё дома.
Новообретённые «соотечественники» сразу и на знания меня стали проверять, на культурный кругозор. Интересовались, умею ли я считать и читать. И прозвучал – прозвучал-таки! – вопрос, из-за которого порядком понервничали и я, и мои наставники:
– Матушка, должно быть, читала тебе добрые старые сказки?
С чистой совестью и глубоким наслаждением я дала ответ: мы с матушкой ненавидели детские сказки. Она пыталась их читать, я – слушать, но невзлюбили обе и скоро бросили. Любила Эдды. Особенно – Старшую!
Вот и огонёк полыхнул в награду мне в холодных немецких глазах! Бросив мою биографию, мы перешли к самому интересному: моим умениям и повседневным занятиям. И пришла пора драгоценным «соотечественникам» узнать, что девочка Хайке вовсе не
В легенде моей был один очень скользкий нюанс, над которым, как понимаю, долго бились специалисты. Как вышло, что я, прожив в Тибете большую часть жизни, так плохо объясняюсь на тибетском языке? С провалами в немецком понятно: оставшись года три назад без матери, я успела многое позабыть. Но как же вышло, что местного наречия я не освоила в совершенстве? Тут и пригодилась нянька. В реальности у матери была помощница по хозяйству – тибетка, которая исчезла, когда семьи коснулось смертельное поветрие. Проще простого убедить всех, кому это будет интересно, что нянька забрала ребёнка с собой.
Итак, я росла ребёнком замкнутым и слыла странной, потому с местными детьми не сходилась. А после смерти матери нянька присвоила меня и мои медиумические способности и принялась со мной гастролировать. Фактически, нянька сбежала со мной, обставив всё так, будто и я не пережила недуга. Начались скитания по самым отдалённым и заброшенным уголкам. Нянька опасалась, что нас ищут, потому избегала проезжих дорог и крупных селений. Женщина не могла знать, и я как будто не знаю: искать некому, родственников в Германии не осталось.
Поскольку я как будто не знаю, то первый вопрос, что мне удаётся задать дяденькам в серых мундирах: не могли бы они помочь мне найти родных? О, конечно же, они поищут моих родственников!.. Тем с большим энтузиазмом, чем сильнее их заинтересуют мои способности.
Ламы, видимо, рекомендовали меня как полученную из надёжного источника, а немцы были склонны доверять ламам. Расспрашивали меня доброжелательно и выслушивали ответы с видимым сочувствием. С другой стороны, члены экспедиции хотели докопаться до множества деталей и подробностей. Им же требовалась точная информация для идентификации моей личности. У них и мысли не закралось, что девочка может оказаться русской шпионкой. Я бы почувствовала. Но нет: при всём богатстве воображения сотрудников «Аненербе», на такое у них фантазии не хватило.
А вот не аферистка ли? Хитрюга каких-нибудь голландских кровей, сочинившая себе ради заработка мистический дар, а ради выгодного знакомства с немецкими офицерами – биографию. Однако хотелось немцам верить в другое: что перед ними – уникальная немецкая девочка-самородок, маугли Тибета.
– Настоятель сообщил, Хайке, что вы общаетесь с духами, – сказал герр Кайенбург, начальник экспедиции, с подчёркнутым уважением.
Я потупила взор.
– Я никому не говорила здесь. Боялась, что не поверят. Здесь это делают уважаемые учёные ламы, а не какая-то безродная девчонка.
– Никогда не смейте так говорить, Хайке, – собеседник аж брызнул слюной, – если вы – немка!
Ясно. Он уже поверил, что я – немка.
Однако решающее слово оставалось за Берлином, и шифрованный радиозапрос о семье девочки-потеряшки ушёл в ту же ночь. Ответ скоро найдут. Я «не сумела» назвать свою фамилию, зато «вспомнила», чем торговал мой добрый немецкий папа. Семью быстро вычислят по архивам коммерческих обществ. Пусть после этого их «Гуляки» ищут на севере Тибета деревушку, где кончила дни моя мать. Найти непросто, но возможно. Пусть ищут следы загадочно исчезнувшей служанки-няни. Местные жители подтвердят главное: какая-то иноземка жила поблизости несколько лет назад, и маленькая дочь у неё была. А умершей девочку никто не видел, потому что боялись приближаться к заразным. И ещё потому, что им сделано соответствующее аккуратное внушение. Искать дальше, где «гастролировали» нянька с девочкой, проблематично: никто же не знал, куда они ушли, а горная страна велика. Мой провожатый тоже не сказал никому, откуда привёл меня.
– Я всю жизнь вдали от отечества, – вздохнула я виновато. – Мать гордилась, что мы – немцы, и научила меня. Но потом я скиталась. Здесь никто не понимал, что значат слова «немка», «из Германии». Я, такая, была совсем одна.
От жалости к вымышленной героине моего моноспектакля на глаза навернулись слёзы. Не напрасно всё-таки Антон Карлович мучил меня сентиментальными немецкими сказочками. Вот и пригодилось: так живо представила себя несчастной героиней сказочки, что сама почти поверила. А и то сказать: далеко ли от истины, что «я,
Невольно вспомнилось моё весёлое новогоднее открытие: «Ох и шулерская у нас, товарищи, игра!» Тут уж я едва не рассмеялась, но Кайенбург, впечатлённый дрожащим голоском и слезами бедной сиротки, уже неуклюже гладил меня по голове и приговаривал:
– Ничего, дорогая Хайке, всё плохое в прошлом. Вы больше не останетесь одна!
Пора выруливать на полезную тему:
– Как же уважаемые ламы узнали… про духов? Им, должно быть, рассказал тот человек, что привёл меня сюда. И они поверили? Неужели поверили?
– Хайке, – собеседник, в свою очередь, удивился моему глупому вопросу, – для ламы это так же очевидно, как то, что вы – европейская девочка и что мы с вами говорим на одном языке. Разве вы не знаете?
– Я прежде ни разу не жила в монастыре. Мне приводилось много слышать от няни, что есть ламы – настоящие кудесники. Да и мать рассказывала чудеса. Но я встречала только странствующих монахов, а они… они странные. Они упрекали меня, что я сочиняю про духов, говорили, что только они имеют доступ к живым и мёртвым.
– Среди странствующих монахов хватает самозванцев. Просто вы делали эту работу лучше них и составляли им конкуренцию. Вот привезём вас в Германию, попадёте к самым лучшим в мире специалистам. Те сумеют раскрыть ваши таланты!
Вот это дело! Меня готовы взять в Германию и показать лучшим оккультистам. Всё идёт по плану, лишь бы получить подтверждение из Берлина.
Мне выделили крошечную комнатку в покоях, отведённых для размещения экспедиции. Комнатёнку строители монастыря, видно, задумали как кладовку, и она не имела окна. В ней, если занавесить дверь, царила абсолютная темнота. Не припомню, чтобы когда-либо прежде я спала таким тяжёлым сном, как в ту ночь. Чёрная, лишённая сновидений дрёма сменялась периодами тревожного бодрствования. Густая, тяжёлая энергетика нижних центров исходила от спавших за стеной немцев. Удивительно! Во сне они были больше фашистами, чем наяву! Но энергетика аненербовцев дополнялась и усиливалась аурой, присущей самому помещению, казалось, испокон веков.
Утром меня приветствовали как свою. Как свою кормили настоящим немецким завтраком с колбасками и прочими атрибутами сытой и непостной жизни. Батюшки-матушки, сколько же еды они навезли с собой!
После такого приятного начала дня я оказалась в большой, но также лишённой окон комнате с низкими потолками, обставленной небольшим количеством деревянной мебели с искусной резьбой и цветными узорами. На массивном столе стояли столь же массивные свечи, которые, при своём крупном размере, неярко светили, зато издавали незнакомый, сложный, ненавязчивый аромат.
Господин Кайенбург привёл меня сюда и, остановившись, повернулся – так, что мы оказались напротив друг друга. За спиной же моей у дальней стены находился сам лично настоятель монастыря. Кажется, его сопровождали ещё два-три ламы или монаха, но те никак не проявляли своего присутствия, даже мыслями.
Безо всякой преамбулы Кайенбург поднял левую руку с раскрытой ладонью и растопыренными, присогнутыми крючком пальцами на уровень моего лица. Он стал многозначительно произносить короткие фразы на непонятном, резком языке. Может, на древнегерманском? И выжидательно смотрел мне в глаза. От аромата свечей и от его неожиданных манипуляций меня слегка «повело». Отличное рабочее состояние! Хочешь – впадай глубже в транс, а не хочешь – не впадай.
Теперь – вопрос для срочного решения: выдать свою негипнабельность или нет? Хотелось бы узнать, что немец и настоятель собираются делать со мной, если я потеряю контроль. Чтобы это выяснить, надо сделать вид, будто я на самом деле «поплыла». Но обман быстро раскроется: по движениям глаз, по внезапному провалу попытки воздействия, по состоянию энергетики. Меня учили всегда оставаться максимально искренней в телесных и душевных проявлениях. Так и поступим.
Я не без иронии вопросительно уставилась Кайенбургу в лицо. Мол: «Вы что-то хотели, господин? Так будьте любезны выразиться яснее!»
Вопреки моим ожиданиям, немец не смутился. Он сделал ещё один пасс рукой, уводя мой взгляд в сторону, в тёмный угол комнаты, и быстро, повелительно спросил:
– Кого ты видишь?
А, так вы, герр, духов заказывали? Так бы сразу и сказали! Больше иронизировать про себя не пришлось, потому что я сразу их увидела – почти явственно.
– Рыцарей. На них доспехи и белые мантии с крестами, – привычно отрапортовала я.
Их был целый отряд, но большая его часть пряталась в тени, а вперёд выступали человека три-четыре.
Сам товарищ Бродов лично подробно знакомил меня с историей тайных орденов, и я поняла, что рыцари принадлежат к одному из древнейших.
– Они… Они… – Я подбирала подходящее слово. – Будто волшебники. Те, что впереди, волшебники и воины.
– Хайке, вы уверены? – переспросил Кайенбург уже безо всяких ужимок и вождения руками.
Ну, знаете ли! Да в них я уверена больше, чем в вас! Они симпатичнее.
– Уверена, господин Кайенбург.
За моей спиной еле слышно шептал по-тибетски переводчик. Не знаю, как он перевёл «рыцарей». Как «древних европейских воинов»? Точно, что как-то перевёл.
Внезапно, устремив взор на настоятеля, мой «экзаменатор» очень быстро произнёс по-тибетски короткий вопрос. Чудом я разобрала:
– Это верно?
– Несомненно, – степенно подтвердил настоятель.
Подумав, глава экспедиции спросил меня:
– Реликвии у них?
Я ещё не успела припомнить значения слова «реликвия», а ответ уже пришёл:
– Это нечто у них.
Немец вновь глянул в сторону лам – как мне показалось, несколько нервно. И сказал, обращаясь ко мне:
– Спасибо, Хайке! Не станем переутомлять вас. На сегодня достаточно.
Он снова повелительно провёл ладонью перед моим лицом. Ну прямо как Михаил Маркович, если не считать, что тот держал пальцы полностью развёрнутыми, а немец – хищно скрючивал. От свечи и рука господина Кайенбурга приобрела тускло-жёлтое свечение.
Я всё время мысленно подтрунивала над происходящим, чего практически не умела делать прежде. Объективно же, было от чего струхнуть! Да, меня учили сопротивляться и действию психотропных веществ, и нейроэнергетическим вмешательствам в сознание и подсознание. Я научилась отражать двойной удар: химический и нейроэнергетический, что продемонстрировала на экзамене. Глава экспедиции со всеми его способностями был мне по плечу. Однако воздействие лично настоятеля одного из самых сакральных ламаистских монастырей – сомневаюсь, что смогла бы выдержать! Тем более усиленное неизвестным веществом, наполнявшим лёгкие вместе с дымом свечей.
Но на Родине меня поддерживают с помощью Великих энергий. От меня скрыли это, провожая в путь, но я не могла не чувствовать! И Великие энергии, видно, были на моей стороне, потому что совместный эксперимент надо мной, считай, провалился. Видно, планировалось организовать мне встречу с какими-нибудь местными духами и посмотреть, как я буду с ними управляться, если не они – со мной. Но пришли совсем другие товарищи, и у фашиста с ламой возник конфликт интересов, поскольку первый явно не хотел раскрывать второму секреты древнего ордена, и второй это почувствовал. Тем не менее испытания на том не закончились.
Я уже почти не сопротивлялась подступавшему забытью, поскольку не находила опоры меркнувшему сознанию, а честнее – утратила волю к сопротивлению. Сзади на меня тяжело и душно, как во сне, навалились несколько человек и принялись запихивать онемевшее тело в большой сундук. Для этого пришлось согнуть мне ноги в коленях и подтянуть к груди, а голову наклонить. Так, на коленях, скрюченная, лицом вниз, я и оказалась плотно прикрыта крышкой сундука. Тьма, бесчувственность, беспамятство…
После отключения сознания душа, как положено, поднялась над телом, чтобы поразмяться. Но не та, самая лёгкая её часть, что обычно выходит во время сна, а та, гораздо более мощная и плотная, что покидает тело при начале его умирания. В отличие от яви, где я позорно размякла и потеряла контроль, теперь – воспарив над телом – я довольно неплохо сознавала происходящее.
На меня пристально уставился настоятель. Он не пытался воздействовать – он изучал. Немец ничегошеньки не видел и был вынужден терпеливо ждать.
Поразительно то, что настоятель оставался чётко в границах своего физического тела! Даже бордовое с жёлтым одеяние будто приросло к самой его сущности!
Таким образом, лама оставался стоять в помещении для тайных ритуалов, а я быстро и легко поднималась всё выше. Я чувствовала, что никто не держит меня, и понимала, что, пока не очнусь от забытья, могу погулять, где вздумается. Отчаянно хотелось побывать на Родине! Смотаться в город Куйбышев, где никогда не бывала и где сейчас в разгаре настоящее лето, повидать своих, напугать кого-нибудь из наших, кто сумеет меня заметить, и тут же, смеясь, успокоить.
Побыть среди своих и отдохнуть душой – такой простой план.
Блокирующая программа, которую я сама себе старательно ставила во время подготовки, сработала чётко. В сторону Родины нельзя даже глянуть – не то что полететь туда.
Я в растерянности остановилась. Чем же заняться? Погулять по горам? И так кругом бесконечные горы – уж больше полугода. Пройтись по монастырю – пошуровать в тайниках? Глупее не придумаешь!
Так я и продолжала скучно торчать на одном месте, зависнув над монастырём и созерцая знакомые окрестности.
Настоятель, хоть посвящённые и не подвластны течению времени,
Очнулась я при свете серого утра в просторном помещении с окном. Помещение было завалено постелями, рюкзаками, множеством вещей: одна из спален немцев. Никого. Нет, кто-то всё же ворочается в углу. Молоденький монашек в заношенной, тёмной от грязи рясе – моя «сиделка». Я быстро прикрыла веки, пока он ничего не заметил, и прислушалась к себе.
Физическое состояние хорошее, сознание – ясное. Всё произошедшее вчера в тайных покоях монастыря казалось нереальным – сродни тяжёлому сну, а недавний сон – ярким и осязаемым. Прокачала энергетические каналы и чакры. Энергия шла легко.
После того случая я больше не видела настоятеля. В первые дни в монастыре, ещё до появления немцев, я ощущала интерес к своей персоне некоего высокого духовного лица и была убеждена, что настоятель лично сканирует меня – с любопытством и весьма непринуждённо. Теперь же, после испытания свечами и ящиком, никакой высокопоставленный лама рядом с моим энергополем не появлялся. Ламы больше не устраивали мне мрачных и устрашающих проверок, а относились по-прежнему доброжелательно. Не то с облегчением, не то с чувством выполненного долга, они «сдали» меня своим гостям.
Начальник же немецкой экспедиции, наоборот, принялся экспериментировать с моими способностями на разные лады. Он придумывал испытания, сходные с тем, чем я занималась в Лаборатории: всяческие «угадайки», считывание информации, предсказания. Как правило, мне всё это давалось легко и нравилось. Я должна была показать «товар лицом» – большую часть своих возможностей! Атмосфера игры, увлечённости делом напоминала Лабораторию, и мне порой становилось стыдно от того, что в общении с матёрым фашистом я не испытываю гнева и отвращения. Меня так и учили, что не должна испытывать, но всё же… Вместе с тем я не успокаивалась: в душе жила насторожённость и готовность к подвоху. Но подвохов герр Кайенбург пока не устраивал. Единственной темой, которую он старательно обходил в своих занятиях со мной, был спиритизм. Он уже тогда смекнул, что с моей помощью можно выведать кое-какие нужные рейху секреты, и не собирался заниматься этим, находясь на чужой территории.
Ещё он вовсю подтягивал мой неважный немецкий: похоже, хотел произвести фурор своей «находкой» идеальной во всех отношениях немецкой девочки со сверхспособностями.
Члены экспедиции жили в лучшем крыле большого корпуса, предназначенного для сезонных паломников, приходящих в монастырь по большим праздникам. Существовали достаточно автономно, готовили здесь же. Я теперь столовалась с ними. Когда у них было настроение посетить общую трапезную, мы шли группой. Немцы редко посещали общие молитвенные собрания, но меня отпускали и даже поощряли туда ходить, однако это уже не было непререкаемо обязательным требованием, как в первые дни моей жизни в монастыре.
Гости из Третьего рейха вели бурную деятельность в окрестных горах и долинах по сбору образцов всего, что попадалось: флоры и фауны, почвы и воды, местного фольклора и рецептов. Собравшись толпой, они были страшно шумные, горласто-крикливые, но во время экспедиций-вылазок вели себя осторожно, сосредоточенно и тихо. Часть специалистов никуда не ходили, а проводили дни в общении с ламами и изучении старинных манускриптов обширной библиотеки монастыря.
Увидев, как один из членов экспедиции возится с рукописью на тибетском, я спросила, что там написано.
– Здесь записаны древние легенды о достижениях героев прошлого. Целый другой мир.
– Как в Эддах?
– Ещё необычнее. Когда вернёмся в Отечество, расшифруем рукопись, и ты обязательно её прочтёшь!
Ко мне они относились сочувственно, как к хрупкому ребёнку, которому много испытаний привелось пережить. У большинства в Германии были жёны и собственные дети. Отцы, судя по их разговорам в часы досуга, гордились детьми, забавлялись от души и добродушно хвалились друг перед другом. Отношение ко мне было также и осторожно-предупредительным, как к очень юной девушке. Между тем эти взрослые, увлечённые делом мужчины не знали, чем меня занять, и я была по большей части предоставлена самой себе.
Слоняясь без дела по монастырю в перерыве между коллективными молитвами, я решила совершить прогулку. Никто не ограничивал моих перемещений. Я спросила привратника, можно ли выйти за ворота. Получила утвердительный ответ, но сочла за благо уточнить, впустят ли меня обратно, когда вернусь. Впустят. Хорошо. Рисковать и уходить далеко я не собиралась: за три месяца, проведённых в пути, я достаточно нагулялась по тибетским долинам и ущельям. Мне нужно было отойти подальше от лам, чтобы попытаться выйти на связь с девчонками.
Красивая зелёная луговина покрывала склон, расположенный напротив монастыря, – через узкий, неглубокий отрог ущелья. Там не было человеческого жилья, не пасся скот. Оттуда монастырь лежал как на ладони – не заблудишься, а если тебя хватятся, то легко найдут. Эта луговина давно манила меня своей уютной уединённостью.
Я расположилась прямо на траве. Напротив открывался вид на монастырь, расположенный ниже. Размеры монастыря издали особенно впечатляли, а изъянов в виде обшарпанных стен, обветшалых, налепленных друг на друга хозяйственных построек, выгоревших на солнце линялых красок, вонючих, загаженных задворков – не было видно. Монастырь предстал во всей своей исконной цельности и величественности.
Вот я и одна! Так долго ждала этого момента!
Села, скрестив ноги, как во время коллективной молитвы, и принялась настраиваться, вспоминая последовательно специальные удобные образы, которые маркировали мысленную связь с девчонками. Подготовившись и почувствовав, что канал открыт, я собралась позвать Лиду: она у меня первая на связи. Если по каким-либо причинам не ответит, надо звать Женю. «Слышать» меня могут одновременно и обе. Время – не оговорённое, но девчонки всё равно ждут: так задумано.
«Будь осторожна! Ничего не предпринимай!»
Только в трансовом состоянии ты можешь так отчётливо считать даже тот сигнал, которого меньше всего ждёшь. До чего знакомая энергетика! Светлая, чистая, лёгкая, осторожная, определённо женская… Конечно! Ольга Семёновна! Ёкнуло сердце: отчего она на связи, что случилось?!
«Всё в порядке. За тобой следят».
Знакомая энергетика улетучилась так же внезапно, как появилась, а я открыла глаза и посмотрела в сторону монастыря. Вон, стоит посреди двора, вальяжно уперев руки в боки, и смотрит в мою сторону герр Кайенбург – начальник экспедиции. Он не прощупывает меня, не сканирует. Он просто смотрит. Да только он –
Я принялась скоренько соображать, что же он увидел. Мою ауру – поле человека, погружённого в транс или медитацию. Это только хорошо. Понял ли он, что я устанавливаю канал связи? Мог. Но я не успела никого вызвать. Может, я взывала к знакомому духу или к высшим силам. Ольгу Семёновну он определённо не считал, поскольку та вычислила его раньше и закрылась.
Человек, который просто наблюдает тебя мысленным взором, очень легко прикасается к тебе. Такое наблюдение запросто «зевнуть», если оно не окрашено эмоционально: острым любопытством, тяжёлой злобой, обожанием. Что видит человек в таком случае? Изменения в твоём поле, твои наиболее яркие энергетические связи, прямой контакт – как реальный, так и мысленный. В принципе, всегда можно сослаться на духовное общение с немецкой прапрабабушкой. Но лучше не рисковать, не привлекать внимания к своим связям на тонком плане.
Появление Ольги Семёновны стало приятным сюрпризом. Трудно сказать, на каком этапе специалисты из группы слежения подключились к операции по моему внедрению. Может, совсем недавно, из-за того, что я до сих пор не вышла на связь как положено. Смотреть со стороны могут и мои девчонки, но опытный оператор слежения сделает это гораздо точнее, потому что девчонки больше тренированы на диалог.
С другой стороны, может, так и было задумано, чтобы за мной постоянно приглядывали издали: так работать безопаснее.
Итак, наши всё же осведомлены о моих делах. Уже легче! И я не одинока.
Остался жутко неприятный осадок от собственного промаха, да ещё на виду у старших товарищей. Стыдоба! Больше я ни разу не совершила подобного.
С того дня я регулярно уходила для одинокой медитации на зелёную луговину. Отрабатывала техники, почерпнутые у лам на коллективных молениях, которые я по-прежнему посещала, пропуская только ночные и те, что приходились на время обеда с немцами. Мне, конечно, хотелось поучаствовать в тех вылазках, что совершали участники экспедиции по соседним горам и монастырям, но они отказывались брать меня с собой: мол, условия слишком суровые, идти надо быстро, и я не поспею за их размашистыми мужскими шагами. Возразить было нечего. Тогда я стала аккуратно прощупывать, чем же они там заняты, эти исследователи. Оказаться даже и пойманной за таким занятием вовсе не опасно: детское любопытство – не грех. Так что побольше детской непосредственности – и вперёд!
Выяснилось следующее. Меньше всего фашистов в данной экспедиции интересовали высокие оккультные материи! И этнография, и естественно-научные изыскания служили только прикрытием лихорадочной шпионской деятельности. Они много бродили по сёлам и просёлкам, много беседовали с людьми, чтобы выяснить, каковы настроения местного населения, отношение к китайцам, к англичанам, к японцам, к войне. Даже начальник экспедиции проводил кучу времени в общении с ламами высших рангов и совместном с ними разборе древних рукописей лишь для того, чтобы заручиться их доверием и поддержкой в вопросах политических.
Вместе с тем оккультные интересы членам экспедиции вовсе не были чужды.
В монастырь прибыл целый отряд лам, и сразу стало понятно, что именно этого ждали немцы. Они сразу бросили имитировать бурную деятельность в виде сбора камней и запуска метеорологических зондов, вновь переоделись в свои серые мундиры, нацепили щегольские фуражки и кепи и так ходили по территории монастыря от одного здания к другому. Началось интенсивное общение с ламами высших рангов. Среди прибывших таких было человек двадцать, остальные – сопровождающие, которые, выгрузив невообразимое количество вещей, в том числе подарков, незаметно слились с местным монашеским населением. В переговорах участвовали и наш настоятель с местной ламской «знатью». Всяческие встречи длились целыми днями: то совместные трапезы, то медитации, то обсуждения.
Наблюдая все эти ритуальные пляски со стороны, я, понятно, старалась уловить информацию, но ламы закрывались неведомым мне способом. Чувствовалось, что делают они это непринуждённо и, вероятнее всего, автоматически. Не пробивать же их защиту методом пролома! Я приглядывалась, потихоньку изучала.
Спустя всего несколько дней после прибытия объединённой делегации из Лхасы и Шигатсу тибетская экспедиция неожиданно окончилась.
– Мы отбываем, Хайке. Готовьтесь!
– Мы поедем в Германию?
– Полетим на самолёте. Обязательно в Германию, но сначала – на Кавказ. Будете там медитировать и молиться вместе с нашими ламами, хорошо, Хайке? Нам так нужна окончательная победа над русскими! Я верю, что мистика Тибета, помещённая в самое сердце Кавказа – прародины ариев, поможет нам!
Сомнений нет! Он произнёс это слово вторично.
– Что такое Кавказ? – выдавила я, чтобы выиграть время.
Немцы на Кавказе?!
Когда мы оказались в эвакуации, у нас откуда-то появилась большая карта европейской части СССР, и мы, наконец, получили возможность, как все, передвигать флажки, отмечая положение наших войск. Занятие было большей частью радостное: флажки отодвигались от Москвы, на юге – стремительно ворвались в Крым. Казалось, что фашистов теперь будут только гнать и гнать из страны, гнать всё быстрее. Я даже гадала: успею ли попасть в Берлин до окончания войны и не окажусь ли там одновременно с Красной армией…
Как и когда случилось, что движение снова пошло вспять, то есть на восток?! Немцы опять наступают? Какая же катастрофа случилась дома в те несколько месяцев, что я спокойно гуляла по горам чужой страны?!
Господи помилуй, а Москва? Если немцы на Кавказе, то что с Москвой, с Ленинградом? Как выяснить?
Как нельзя кстати пришлись уроки самообладания, которые давали мне в Школе.
Фриц взялся объяснять про Кавказ.
Я заставила себя открыть все чакры, чтобы взбодрить кровообращение и вернуть своему лицу здоровые краски: ведь прямо ощущалось, как кровь отхлынула от щёк.
Карты под рукой не нашлось. Пока Фриц пересказывал мне её содержание, помогая себе широкими жестами рук, я кое-что придумала.
– Значит, Кавказ – это тоже горы, вроде Тибета?
– Кавказ – родина ариев! Тоже высокие горы, но они не такие, как Тибет. Вы увидите, Хайке.
– И столица русских находится на Кавказе, как тут, у нас – Лхаса?
– Нет. Столица русских – Москва. Она очень далеко от Кавказа, на равнине.
– Очень далеко?
– Даже больше, чем от Лхасы до того тибетского селения, где вы жили с матушкой.
– Значит, их столицу… как это?… Москва, правильно? Их столицу вы… то есть мы, немцы, уже завоевали? Осталось завоевать эти горы – Кавказ?
Я старалась изо всех сил, чтобы голос не дрогнул. С голосом удалось справиться. Но сердце едва не выскакивало из груди. И губы задрожали, и руки. Одно спасало: мы находились в помещении, на улице было пасмурно, и маленькие окошки давали недостаточно света. Я повернулась так, чтобы оказаться спиной к окну. Сердце колотилось в горле. Итак, мгновения, пока Фриц набрал в грудь воздуха и сформулировал ответ, растянулись в целую историю.
– Всё наоборот, Хайке. Мы должны занять Кавказ, чтобы потом добраться до Москвы.
Из глаз брызнули слёзы от неимоверного облегчения. Я рассмеялась: не смогла удержаться. Заодно под прищуренными от смеха веками спрятала эти слёзы.
– Зачем же ходить таким кружным путём?
Я повторила тот жест, которым Фриц только что пытался разъяснить мне, как далеко находится от Кавказских гор Москва. Как будто именно этот жест рассмешил меня.
– Мне трудно вам объяснить, Хайке, так как вы не знаете, что такое топливо, – сказал собеседник слегка обиженно.
Хорошо, что обиделся. Обижаются только на своих, на чужих – злятся. А я – странная, что с меня взять?
– Как не знаю?! Я сама много раз жгла костёр, и…
– Нет же! Топливо для техники. Для машин, для механизмов, понимаете? Для самолёта, например, нужен керосин.
– Я видела машины. Ваш самолёт – тоже машина?
– Конечно. Машина с крыльями. Без самолёта, без танка – это машина, которая ездит и стреляет, – современную войну не выиграешь. Топливо для машин делают из нефти, а нефть добывают… Ну, это сложно… Из недр земли. На Кавказе много нефти. Если отобрать её у русских, они больше не смогут сопротивляться. Тогда мы дойдём и до Москвы, и… и вообще куда захотим.
Ещё не легче! Между тем я продолжаю узнавать много нового. Не может такого быть, чтобы в нашей большой стране нефть была только на Кавказе! И всё же Фриц говорит мне правду – я чувствую. Значит, без кавказской нефти нам станет гораздо труднее воевать. А ещё они намерены сделать Кавказ базой для масштабного нейроэнергетического воздействия. Так как же случилось, что мы сдаём Кавказ? Должно быть, все силы наших войск измотаны на московском направлении…
Скорее бы мне начать действовать, скорее бы найти точку приложения своих умений!
– Фриц, вы потом, когда найдёте карту, покажете мне, хорошо? Мне так интересно увидеть на карте Германию!
– О! Теперь Германия – очень большая. Великая Германия!
Едва закончив разговор с Фрицем, я поспешила с монахами и послушниками на коллективную молитву: надо было окончательно успокоить мысли и чувства, а успокоив,
Не сказать, чтобы я умела делать это очень хорошо, но всё же я могла заниматься диагностикой пространства по тем же принципам, по каким проверяют состояние здоровья человека. Надо взять или представить план, карту местности – и поводить над этой воображаемой или реальной картой рукой. Прислушаться к ощущениям. По ощущениям всегда можно определить, где плохи дела, а где всё спокойно, благополучно, где находятся враги, а где – свои. Если внутренним взором посмотреть, то увидишь тёмные и светлые зоны, а линия фронта прочерчена огнём.
Оставалось только досадовать, что раньше, околдованная загадочным покоем Тибета, я не практиковала работу с мысленной картой и не следила за ходом боевых действий.
– Николай Иванович, нет сил больше! Невозможно так работать! Мы ставим – они снимают, мы восстанавливаем – они опять открываются!
Видеть Ольгу Семёновну в расстроенных чувствах – событие из ряда вон выходящее. Женщина была одновременно и рассержена, и растеряна. Накипело, потому что она и её отряд, как выяснилось, длительное время боролись с проблемой самостоятельно, считая делом обыденным и неизбежным. Но ситуация постепенно усугублялась.
Суть проблемы была проста.
– Нельзя защитить человека против его воли. Мы ставим нашим уважаемым командирам качественные защиты, а они открываются. Открываются частично, но этого хватает. Смотрите, какие потери! Хоть приставь к каждому по шаману – не поможет…
Бродов с пониманием кивнул. Человек открывается, когда впадает в гнев, в эйфорию, поддаётся страху. Когда даёт волю тщеславию или чувству вины. Когда у него разум меркнет от желания во что бы то ни стало добиться своего. Ещё – когда обильно и бессмысленно матерится. Много есть способов потерять самоконтроль и стать энергетически уязвимым.
– Ольга Семёновна, так не в этом ли причина того, что давление фашистского эгрегора действует не только на физическую безопасность, но и на психику, на образ мыслей, на принятие решений?
Еле дотерпев, чтобы дослушать вопрос, та с энтузиазмом согласилась:
– Да!
– Что же вы прежде молчали?! Сколько я спрашивал вас, мучил! Ночей не спали – искали причину, а она на поверхности.
– Я не связывала. Ведь и раньше открывались. Не так катастрофично, но было.
– А была раньше эйфория от первого военного успеха? А было разочарование от того, что дальше опять забуксовали? Была усталость от войны?
Собеседница качнула головой, подтверждая, что он назвал факторы, проявившиеся лишь на второй год войны.
– Николай Иванович, нам бы провести инструктаж с каждым – хотя бы из высшего комсостава. Можем поодиночке, можем группами.
– Ольга Семёновна, милая, вы сами понимаете, почему это невозможно.
Специалисты привыкли вариться в тесном мирке, общаться друг с другом. Им кажется, что и те, чью энергетику они прикрывают, чьё сознание защищают, готовы разговаривать с ними на одном языке. А это далеко не так!
– Вы представляете, куда нас с вами пошлёт первый же?
– А так мы всё время будем в проигрыше! – запальчиво возразила начальница отряда слежения. – Что, если приказ на инструктаж придёт…
Женщина, не договорив, благоговейно подняла глаза к потолку.
– Ольга Семёновна, ну что вы?! – Бродов развёл руками.
Несмотря на трагизм обсуждаемого положения, он едва не рассмеялся, вообразив, как командующие армий, фронтов, члены военных советов, крупные тыловые начальники вдруг получают приказ с
Даже и сама Ольга улыбнулась, оценив трагикомичность своего предложения.
– Есть выход. Пока не будем его обсуждать. Понимаем? Лето продержитесь, а там, надеюсь, полегче вам станет. Давление должно ослабеть. Пока вот как сделаем. Сосредоточьтесь не столько на укреплении защит, сколько на общем настроении. Лидия и Евгения тут вам в помощь: они очень хорошо умеют чистить энергетику пространства. Привлеките их. Нам какой нужен настрой от людей? Бодрость, уравновешенность, деловитость, уверенность…
– Сосредоточиться на гармонизации?
– Я не люблю этот термин. Он пустой, не живой.
– Не скажите, Николай Иванович! Мне вот он очень на душу ложится. И операторы его любят.
– Ну хорошо. Вы поняли, что требуется. Защиты держим, но переносим акцент на… хорошо, на гармонизацию. И будьте внимательны, пожалуйста: если заметите, что давление фашистов ослабевает, что какие-то сбои у них пошли – сразу доложите. Это важная информация.
– Слушаюсь.
Собирать мне было решительно нечего, и я рассеянно наблюдала, как копошатся «мои» немцы. Если задуматься, за прошедший год я участвовала в таком количестве разнообразных сборов!
Немцы укладывались так же чётко, дисциплинированно и поспешно, как наши военные. Должно быть, после первой радиограммы обо мне они получали ещё, потому что к окончанию тибетского этапа экспедиции уже относились совсем по-свойски, ничего особо не скрывали.
Я решила понаблюдать, из каких именно вещей, инструментов состоит багаж. Дошла очередь до ящиков и мешков с коллекциями. Что-то требовалось переложить компактнее, что-то завернуть надёжнее.
– Господин Кайенбург, давайте я помогу укладывать вещи!
– Спасибо, милая Хайке! Тут работы не так много, как кажется. Но… пожалуй: вот эти камни надо переложить кусками этой материи. Вот вам ножницы. Справитесь?
Подавив вздох разочарования, я взялась за дело. А на что я рассчитывала? Что мне доверят паковать дневники экспедиции и списки старинных рукописей в специальные непромокаемые мешки? Да такое ответственное дело я и сама никому бы не доверила! Рядом, пыхтя от усердия, этим занимался Фридрих. Механически нарезая куски мягкой материи, я настроилась. От рукописей тянуло плотно слежавшейся, густой и тяжёлой энергетикой. Светлой её никак нельзя было бы назвать. Но и не тёмной. Она казалась мощной и древней, как горы. Её пришлось бы преобразовать и приспособить, чтоб использовать во благо. Во вред – проще. Вспомнилась комната с шаманскими амулетами. Да! По качеству шаманская энергетика была похожа, но пожиже, раздробленнее. А эта – цельная.
Что, если попробовать вызвать образы, которые раскрыли бы содержание рукописей? С открытыми глазами вполне можно работать, даже если параллельно делаешь что-то механическое.
Вставали чёрные огнедышащие демоны; рушились города; мир, лежащий на чьей-то огромной ладони, обретал новые формы… А ещё маячили рисунки, сложно переплетённые из чётких линий.
Тем временем образцы минералов неумолимо подошли к концу.
– Что следующее? – бодро поинтересовалась я.
Кайенбург растерянно поискал глазами. Я отчётливо ощущала, как напряжённо ворочаются его мысли. Ему и помощь лишней пары рук была бы не лишняя, и обижать меня не хотелось. Но доверить неопытной девчонке паковать более хрупкие экспонаты – например, коллекции семян… Вся его немецкая пунктуальность начинала жалобно скулить! Знал бы герр, какая у меня сноровка всякие секретные ценности укладывать! Однако не знал – и хорошо! Всё же он выдал мне ещё какие-то образцы. Человеческие кости! Но настолько древние, что в них уже не осталось никакого воспоминания о прежних владельцах и носителях. Я начала эти реликвии заворачивать, а герр Кайенбург был так добр, что пустился в пространные объяснения о чистоте индогерманской расы и важности вопроса её происхождения.
Чем больше Кайенбург говорил, тем сильнее у меня было ощущение, что он и сам себе не верит. Что все эти камни, кости, образцы местной флоры собраны для отвода глаз. Если кто чужой спросит: что это вы везёте? А на самом-то деле…
– Впрочем, дорогая Хайке, всё это малоинтересно, – неожиданно подтвердил Кайенбург мои догадки.
Он мысли, что ли, читает? Ещё не хватало!
– Настоящая ценность – вы, Хайке.
Я так изумилась, что забыла смутиться, но собеседника моя реакция вполне устроила. Он самодовольно улыбнулся:
– Арийка и носитель древнего дара. Стопроцентная немка с тибетской закваской. Подлинный, не искусственный сплав Запада и Востока. Вы – будущее, Хайке. Здесь мы охотимся за мудростью древнего Тибета, за его тайными знаниями. Вы – живое воплощение всего, что мы ищем.
Я опустила глаза и прижала ладони к щекам так, как будто лицо горело от смущения. Вообще-то я была готова залиться смехом от радости, что задуманный трюк сработал идеально.
– Не смущайтесь, Хайке, привыкайте. Немке к лицу гордость! Уверен, что в Германии вас ждёт блестящее будущее.
Гордость, говорите? Я позволила себе улыбнуться, исполненная чувства тайного превосходства. Собеседник одобрительно кивнул.
– Знаете, о чём я подумал?
Риторический вопрос. Но я внезапно выпалила:
– О грехе. – И добавила на всякий случай: – Я не знаю. Извините, господин Кайенбург.
Так иногда случается, если хорошенько настроишься на приём информации, она врывается в сознание, а ты даже не можешь понять, зачем она и к чему относится.
– Хайке, моя интуиция редко подводит. Вы – действительно находка! Да, я подумал, что совершаю двойной грех, когда держу вас в этой тёмной и скучной комнате. Во-первых, надо дать вам возможность проститься с Тибетом, где вы выросли. Уверен: вас обуревают противоречивые чувства, и вам хотелось бы остаться с ними наедине. Во-вторых, преступно занимать вашу умную головку всей этой ерундой и суетой сборов. Будет куда больше пользы, если вы помедитируете лишний раз с уважаемыми ламами или в одиночестве! Так что вы свободны, Хайке, погуляйте!
Я вежливо поблагодарила и зашагала прочь. На тюках с трофеями мне ещё в самолёте лететь бог знает как долго. Прощупаю всё, что получится. Информация – она ведь из вещи, переполненной силой, сама брызжет во все стороны!
Множество послушников вразвалочку таскали к воротам тяжёлые сундуки и огромные, бесформенные мешки. Сундуки были покрыты резьбой и цветными узорами, мешки – из простой холстины – не прорезиненная ткань, не брезент. То есть все эти ёмкости были не немецкими, а тибетскими. Что же внутри? Подарки от лам немцам? За послушниками приглядывали ламы, давали указания. Все вещи складывались у ворот. В монастыре вообще царила излишняя суета: бордовые мантии сновали туда и сюда, заходили в разные постройки, вновь появлялись во дворе.
Мой бывший молчаливый наставник подошёл, заметив меня, и пожелал доброго пути. С ним вместе был довольно важный лама, которому меня, помнится, представили, когда я только попала в монастырь. Этот дружелюбно улыбнулся и сказал по-немецки:
– Я еду с вами!
По его интонации чувствовалось, что мой статус с момента нашего знакомства повысился в его глазах. Но что такое он сказал?! Верно ли я поняла его ломаное произношение?
– Едете с нами? – уточнила я с интонацией человека, получившего приятный сюрприз.
– Да!
– Очень приятно, что именно вы…
– Не я один.
Я вопросительно и уже с неподдельной радостью взглянула на своего наставника, но тот, очевидно поняв, о чём речь, отрицательно качнул головой.
Выяснилось, что с нами летит группа лам высоких рангов – человек двадцать: частью – из числа прибывших, частью – местные. Все они торопились и суетились. В последний момент, как обычно и бывает, требовалось многое продумать, обсудить, собрать. Привычка сохранять уравновешенность мыслей и чувств помогала ламам: они даже суетились степенно, с чувством собственного достоинства. И тем не менее мысли их были сосредоточены на предметах сугубо материальных. Простых монахов и послушников одолевали любопытство и чуждая просветлению зависть: кому ж не хочется полететь на самолёте и побывать в дальних краях?! Те ламы, что не уезжали, всеми силами старались поддерживать порядок и восстановить атмосферу отрешённой созерцательности. Вряд ли когда-либо их усилия были более тщетными!
Итак, все по уши заняты своими делами. Глубинная, мысленная и чувственная тишина монастыря резко нарушена. Тот самый момент, которого я ждала неделями!
Пользуясь давно полученной привилегией ходить где вздумается, я тихонько вышла за калитку и направилась на любимый зелёный склон, с которого вся территория монастыря открывалась как на ладони. Пусть увидят меня, если спохватятся: вот она, Хайке, преспокойно медитирует. Да и я буду приглядывать за ними.
Я села на траву, привычно скрестив ноги…
Ничего удобного для работы с тонкими энергиями я не находила в этой позе и теперь не нахожу. Но следовало демонстрировать приверженность тибетским традициям. Мне этот «лотос» не помогал, однако и не мешал…
Время было далеко от условленного, поэтому я настроилась на экстренный вызов.
Дежурила Женька. Мне повезло, потому что Лидочка – при всей моей любви! – менее доверчива к собственным ощущениям. Оттого она будет долго прислушиваться и перепроверять, прежде чем ответит. Это важно: она не должна случайно выйти со мной на связь без крайней необходимости. Вот Женьке уверенности не занимать!
Характерное мысленное прикосновение. Ни с чем невозможно спутать это ощущение – когда не ты думаешь о человеке, а человек сам интенсивно думает о тебе. Тем более – если хочет быть услышанным.
Я давно готовилась к этому сеансу связи, подбирала информацию и образы для её передачи. Несмотря на долгий перерыв в упражнениях, дело быстро пошло. Всё – как в радиообмене: сообщение – подтверждение приёма – следующий информационный блок; сообщение – запрос на уточнение – повторение.
Пока Женька переваривала очередной кусок сообщения, я поглядывала на монастырь: не позовут ли меня назад – и прощупывала пространство: нет ли за мной наблюдения на тонком плане.
Наконец справились с передачей. С нас обеих, думаю, семь потов сошло: новостей-то у меня накопилось видимо-невидимо! Теперь настала моя очередь задавать вопросы и принимать информацию.
Увы, мне так много не расскажут! Вся жизнь в Лаборатории – один большой секрет. Моя голова напичкала прежними секретами, а уж новых мне знать никак не полагается. Мне ведь что интересно? Ушёл ли Игорь и успешно ли внедрился? Набрал ли товарищ Бродов новых учеников в нашу Школу? Не готовят ли девчонок к внедрению? Последнее я узнаю, когда на связь выйдет новая, незнакомая напарница или напарник. Оставалось выяснить, все ли здоровы и нет ли у кого новостей дома, в семьях. Всё благополучно, если Женька не врёт. У Симы двоюродный брат тяжело ранен, но жив. Девчонки стараются лечить его, хоть расстояние до госпиталя очень велико. У Кати появился ухажёр – очень хороший парень, но скоро он опять отбывает на фронт. По умолчанию я догадалась, что Игорь уже где-то далеко, и Женя ничего не знает о нём.
Только я собралась попросить Женю объяснить, что происходит на Кавказе, и вообще показать главные события на фронтах, как заметила Фрица, призывно махавшего мне рукой с порога трапезного корпуса монастыря. Видимо, нас ждёт прощальная совместная трапеза. Пришлось прервать связь, наскоро объяснив, что следующий сеанс состоится опять в непредсказуемое время.
На рассвете вся делегация лам выстроилась во дворе для торжественной процессии. Все были в парадных одеждах, на головах – шапки с огромными гребнями. Сопровождающие монахи держали курительницы, щедро овевая процессию благовониями. Выстроился целый оркестр: глубокий, душу пронимающий насквозь голос труб мешался с глухими ударами барабанов и полной какафонией каких-то струнных инструментов, флейт, колокольчиков. Среди прочего можно было разглядеть рожки из человеческой кости и белые человеческие черепа, по которым ударяли колотушками. Ламы и монахи протяжно пели низкими грудными голосами с витиеватыми модуляциями.
Ждали нас. Немцы как ни в чём не бывало пристроились к веренице лам сзади. Меня же кто-то из лам выхватил из толпы, едва не на руки подняв, и засунул в самую середину своего жёлто-бордового отряда. Моих новых «соплеменников» это ничуть не обескуражило. Значит, была заранее такая договорённость.
Ламы и монахи пели гимны, я запела вместе с ними, как обычно, на ходу разбирая непонятные, бессмысленные слова или заменяя их похожими звуками. Процессия двинулась. По-моему, впереди несколько человек несли длинные расшитые флажки.
Приподнятое состояние торжественного, «праздничного» транса быстро передалось мне. Я не видела причин сопротивляться, однако и до беспамятства погружаться не собиралась. Я решила, что ламы намерены с ритуальными песнопениями загружаться в самолёт. Это меня слегка позабавило. Я даже представила, как немцы, плетясь в хвосте шествия, уговаривают себя сцепить зубы и перетерпеть церемонию до конца, дабы не обидеть своих экзотических союзников.
Между тем, не успели мы выйти за ворота, ламы на ходу одели меня в белый шёлковый балахон, тонко расшитый белого же цвета нитями. Наружу торчала только голова. Ну и руки при желании можно выпростать.
Получилась интересная диспозиция: я – маленькая, в светящемся от белизны балахоне, с ёжиком льняных волос, выгоревших под горным солнцем, не успев отрасти, – и высоченные в своих жёлтых шапках-гребнях ламы плотно окружили меня со всех сторон. Гимны – громче, благовония – гуще. Определённо я оказалась в центре некоего ритуала. Если б на меня была возложена роль маленького Будды, то, вероятно, меня бы торжественно несли на носилках. Но нет, я топала своими ножками.
Всё тем же неторопливым, торжественным шагом, каким начали движение, мы пересекли ущелье и стали подниматься на его противоположный склон.
Ламы аккумулировали мощную и чистую энергию, которой всё прибавлялось. Ни с чем не спутаешь: сейчас мы имели дело с Великими энергиями Светлого спектра! Что там происходит с немцами, пока не прощупывалось. Только чувствовалось, что они принимают ситуацию как должное, не нервничают и не злятся на проволочки с отъездом.
Среди неопрятного густого кустарника на крутом склоне внезапно обнаружился зиявший чернотой вход в пещеру. Один за другим все входили, не нагибаясь.
После ослепления темнотой глаза стали привыкать. Кроме того, в пещеру внесли горящие факелы. Все сопровождавшие процессию остались снаружи; смолк шумный оркестр, огорошив внезапной тишиной. Внутри пещеры оказались только двадцать избранных лам, двадцать немцев, членов экспедиции, да я.
Впервые в жизни я – в пещере, но, к счастью, не впервые – под землёй! Спасибо искусственным «пещерам» метро: оказавшись в настоящей, я не была сражена наповал и деморализована. А «соплеменники», кажется, даже поглядывали на меня с гордостью: вот какая стойкая и выдержанная ариечка!
Пещера оказалась огромной и в ширину, и в высоту. Её своды терялись в непроглядном мраке, а посередине изгибалась чистая, светлая от факельного огня река. То расширяясь, то сужаясь в каменной породе, она образовала небольшое озерцо в самой просторной части пещеры.
В пещере царил холод – как в леднике.
Мы осторожно двинулись по камням, справа от озерца по крепкому деревянному мостику перешли реку и углубились в более узкую часть пещеры. В свете факелов в прозрачной речной воде мелькнули некрупные рыбы, покрытые белой кожей вместо чешуи.
Ламы не переставали петь, но в пещере они делали это совсем тихо. Лишь эхо причудливо и таинственно подпевало нам, множа голоса.
В тёмном закутке пещеры у отвесной стены обнаружилась лестница. Самая обыкновенная металлическая лестница, по какой высотники залезают на заводские трубы. Откуда она здесь?! Вела она между тем в совершенно необыкновенный «тоннель». Узкая вертикальная шахта косо уходила вверх, насколько хватало света факелов.
Уверенно взявшись за холодный металл, ламы, что шли первыми, первыми полезли вверх. Остальные – за ними – каждый в свой черёд. Всё в тех же нарядных одеждах и шапках. Жаль, я не знала тогда сложного слова «фантасмагория», ибо зрелище было именно фантасмагорическим! Пение стало ещё более тихим и каким-то жалобным, и всё же светлая энергия не покидала нас.
Сколько по времени мы лезли – не знаю. Я считала ступени и впоследствии, помнится, даже передала их количество во время сеанса связи, но, едва передав, выкинула из головы цифру. Руки и ноги двигались спокойно, размеренно, лёгкий транс предотвращал и усталость, и панику от мысли, какой же глубины тот колодец, что остаётся под тобой.
Долго ли, коротко ли, наступил момент, когда мы увидели свет над головой. Карабкаться вверх по лестнице становилось между тем всё труднее. Впервые в жизни я поняла, что это за ощущение, когда тебе не хватает воздуха. Ну то есть как «впервые»? Был же ещё случай с остановкой сердца. Но тогда всё произошло стремительно, сразу началось отключение сознания, умирание. А тут – и не умираешь, и не дышишь как следует. А надо продолжать тащить своё тело всё выше… Бедный отец! Бедный Николай Иванович! Того и другого эти мучительные ощущения подстерегали и в обычной жизни на каждом шагу… Вверху и внизу я слышала тяжёлое прерывистое дыхание десятков людей. Весь колодец наполнился, как плеском воды, этим дыханием.
Тем не менее мой наглый молодой организм и к этой ситуации как-то приспособился, я вскоре забыла о нехватке кислорода и перестала её замечать. К тому же настал конец нескончаемому подъёму. В расширявшемся с каждым шагом проёме – свет дня, белая пелена тумана, и один за другим мы повылезали на покатый склон, покрытый снегом. Свет от снежной вершины, где мы оказались, – яркий, слепящий. Но ни солнца, ни неба над нами – один влажный туман. Сразу пробрало ледяным ветром и промозглым холодом. Хорошо, что вернувшееся медитативное состояние отчасти согревало изнутри.
Теперь мы стояли полукругом, с видом на покрытые снегом склоны и незнакомую долину внизу. Ламы распелись звонко и вольно. Мы купались в море энергии. Только немцы выглядели среди всего этого света серыми воронами: их не выталкивало из круга, но для Великих энергий они оставались непроницаемыми.
Я же задавалась вопросом: как получается, что ламы, такие просветлённые, якшаются с фашистами? Ответа не находилось. А если припомнить покои для тайных ритуалов, наполненные совсем другой энергетикой, то можно было окончательно запутаться. Зато такие аналитические упражнения служили прекрасным отрезвляющим средством от любого тибетского транса.
Церемония окончилась совершенно неожиданно для меня, поскольку не было какой-то особенной, заметной «точки». Просто ламы прекратили петь, смешали строй и стали разоблачаться. Они поснимали свои парадные шапки и положили их в котомки, а в одеяниях так и пошли дальше: куда ж их денешь? Но с меня стащили белый балахончик и тоже убрали в котомку.
Впоследствии я пыталась узнать, что за ритуал проводили ламы с моим участием. Но бывшие члены экспедиции объяснили только, что эта церемония была разработана специально для дня нашего отлёта, прямых аналогов ей нет. В чём заключалась моя роль? Не имею понятия: не было каких-то особых ощущений, кроме лёгкого трансового «похмелья».
Итак, неожиданно быстро мы собрались и двинулись в дальнейший путь по неприметной каменной тропе. Тропа, удачно прикрытая скальными выступами, оставалась свободной от снега, хотя кругом он лежал. Извиваясь, она вела нас от вершины горы вниз по склону, обращённому к новой, незнакомой долине. Если в долине с монастырём зеленела изумрудная трава, росли леса, встречались густые заросли кустарников, то здесь – насколько хватало глаз – перед нами лежало безжизненное жёлто-бурое ровное каменистое плато.
Похоже, немцы не знали дороги, так как ламы уверенно шагали по тропе впереди. Я больше не требовалась тибетцам, а по тропе, покрытой то ледком, то осыпями, шла не слишком уверенно, поэтому скоро оказалась в хвосте процессии, среди «своих». Едва заметно вечерело. Неужели не доберёмся до равнины засветло?! Немцы – то один, то другой – поглядывали на меня с возраставшим сочувствием. Глаза их в эти минуты становились даже добрыми. Вскоре я споткнулась на очередной осыпи, и Фриц – самый мягкосердечный в отряде – спросил прямо:
– Устали, Хайке?
Вообще-то запаса выносливости мне хватило бы ещё надолго, но было любопытно, что он станет делать, если я подтвержу, что устала, и я кивнула.
– Тогда полезайте ко мне на закорки! – решительно заявил Фриц.
Наклонившись, он ловко подхватил меня и устроил у себя за спиной, как рюкзак. Довольно удобно! Если бы ещё прикосновения немцев не казались мне такими же отталкивающими, как их запах!
Хоть все в отряде, без исключения, теперь обращались ко мне подчёркнуто уважительно, на «вы», но относились, конечно, как к ребёнку. Вспоминали своих собственных малых детей. Тощенькая, в бесформенном балахоне, с отрастающим белёсым пушком на голове – настоящий гадкий утёнок. Немцы восхищались мной как феноменом, но как ребёнка жалели. Именно всю силу этого своего отеческого сочувствия они и вкладывали в каждое потрёпывание по руке, поглаживание по голове, полуобъятие. Их энергетика в такие моменты становилась густой, тяжёлой, «земляной». На расстоянии она – как холодная сталь, но это – энергетика верхних уровней. А в непосредственном соприкосновении начинаешь больше ощущать энергию нижних центров.
Оказавшись сначала в руках Фрица, а потом – тесно прижатой к его спине, я чуть не задохнулась от того, что его удушливо плотная аура облепила меня со всех сторон. Справедливости ради: этот человек относился ко мне действительно очень по-доброму, но энергетика…
Дома я не испытывала ничего подобного. У тех, кто брал меня за руку, обнимал за плечи, энергетика была лёгкая и чистая. У отца – мягкая, горячая. У начальства – чёткая, простроенная. Но всегда – лёгкая и чистая. Про женщин я не говорю: женская энергетика вообще другая.
Немецкие же прикосновения мне всё время хотелось отлепить от себя, отчиститься, отдышаться. Я терпела и старалась привыкнуть. Впоследствии выяснилось, что лишь члены экспедиции обрушивали на меня такой густой поток медвежьей нежности. В научных коридорах «Аненербе», напротив, царили холодность и отстранённость, устраивавшие меня гораздо больше…
Сумерки сгущались, а наш отряд ещё не одолел спуск. Нагло продолжая ехать на закорках у Фрица, я слушала его доступные объяснения, как устроен самолёт и почему он летает, и гадала: неужели мы продолжим путь в темноте? Или станем укладываться на ночлег прямо на узкой тропе? Не угадала! За поворотом тропинки обнаружился нависший скальный выступ, а под ним – углубление вроде грота. Туда-то мы и забрались. Место было определённо приспособленное для ночлега многими поколениями путешествовавших: ровное, расчищенное. Мы наскоро пожевали какой-то сухомятки и улеглись, завернувшись в одеяла и спальные мешки. Меня, к сожалению, заботливо разместили в центре этой сонной композиции, и я опять оказалась облеплена и придавлена со всех сторон тяжёлой энергетикой истинных германцев.
Что любопытно: ламы между тем остались снаружи грота. Они и не ложились, а расселись в позах лотоса у самой тропы и погрузились в глубокую медитацию, не отличимую от сна. Сомневаюсь, чтобы ламы так же страдали от соседства немецкой энергетики, как я. Они решали какие-то свои задачи. Возможно, прощались с родными горами, которые им предстояло надолго покинуть. А возможно, они уже провидели, что им не суждено вернуться на родину.
Едва забрезжил рассвет, все, не сговариваясь, поторопились продолжить путь. Немцы наперебой предлагали нести меня: явно вчерашний подвиг Фрица не давал им покоя. Пришлось напомнить, что я выросла в горах, и пояснить, что вчера я была утомлена прежде всего участием в длительной церемонии и подъёмом по бесконечной лестнице.
Дилемма не давала мне покоя: как могли эти добрые, отзывчивые, очень вежливые люди быть вместе с тем жестокими, безжалостными врагами? Как им удаётся, умея любить своих близких, детей, друзей, в то же время остальных людей и за людей-то не считать, одобрять жестокости, зверства, приветствовать несправедливую войну? Может, конкретно эти мирные исследователи составляют исключение из фашистских правил? Да только они же с такой алчной радостью говорили об оккупации Кавказа…
Пока я пыталась уложить в голове вещи, которые считала несовместимыми, мы очутились уже почти у подножия той горы, на снежной вершине которой провели прошлый день. Внезапно кто-то из отряда замер и первым принялся вглядываться в небо. Все последовали примеру. Далёкий гул моторов! Чёрные точки над невысоким хребтом вдали.
Точки превратились в кресты, и стало видно, что летят, низко гудя, два крупных пузатых самолёта, а их сопровождает целая эскадрилья машин помельче, в которых я узнала «юнкерсы». Самолёты снижались. Казалось, они цепко вглядываются в равнину, выбирая самое подходящее место для посадки.
В нараставшем гуле «юнкерсов» ожили чёрные ночи прифронтовой Москвы. И вопрос по поводу добрых немцев, не ведающих о войне, резко перестал меня беспокоить.
Самолёты, примерившись к месту посадки, пошли на круг. Продолжая шагать вперёд, мы потеряли их из виду за кустами и камнями. К моменту, когда мы вышли на равнину, последний из эскадрильи уже подрулил и глушил мотор.
Затем обнаружилось, что караван со всеми вещами экспедиции и подарками лам, который выдвинулся в путь вчера одновременно с нашей процессией, уже прибыл на место и ожидал нас. Началась погрузка. Один громадный «хейнкель» должен был принять лам с их поклажей и частью вещей экспедиции. Другой принял в своё толстое чрево остальные вещи и весь немецкий отряд, включая меня. Бомбардировщики же снабдили «хейнкели» дополнительным запасом топлива, который специально для этого несли. Вся кавалькада стартовала, как выяснилось, из Бирмы, оккупированной дружественными фашистам японцами. На Кавказ полетят только транспортники – рекордно высотным и дальним маршрутом. Для этого штучную модификацию машины, предназначенную именно для рекордов, ещё больше усовершенствовали. Салон был оборудован так, чтобы чувствовать себя относительно комфортно на высоте нескольких тысяч метров, иными словами, не замёрзнуть насмерть и свободно дышать. Однако кислородные маски всё же имелись, и без них в этом перелёте не обошлось.
Полёт на самолёте превратился в огромное разочарование.
Я ждала этого момента с нетерпением и трепетом: сейчас увижу горы и долины, землю и реки с невообразимой высоты! Но, едва завидев издалека чёрное чудовище, заподозрила неладное. Окон-то в этой громадине не было! За исключением стеклянного фонаря кабины.
Залезать по узкой лесенке на крыло, а далее – сквозь низкое закруглённое отверстие в металлическом корпусе – внутрь здоровенной туши самолётища было неудобно и страшно, как будто меня опять запихивали в сундук! Внутри оказалось дико тесно от вещей и людей. Тускло светили лампы. Мне отвели довольно удобное место на каких-то мягких тюках; можно и отдохнуть, и с комфортом поспать. Я, выяснив, где в самолёте что находится, искренне посетовала, что надеялась увидеть землю, как видят её птицы. Мне объяснили, что заходить посторонним в кабину во время пилотирования строго воспрещено, но всё же похлопотали за меня перед пилотом. Тот лично обратился ко мне с забавно подчёркнутым уважением – как к маленькому ребёнку:
– Я скажу, когда будет можно, и вы зайдёте, Хайке. Не прощу себе, если вы не увидите землю и море сверху и не заболеете небом!
В металлическом «мешке» было душно и невероятно тоскливо. Все, кроме одной, лампы погасили. Безвыходная темнота давила. Потом – страшный грохот и нарастающая вибрация. Конец света!
К счастью, пилот не забыл обещания, но прошла целая тягостная вечность, прежде чем меня пригласили в кабину. Удивительное ощущение – когда горные пики под тобой кажутся игрушечными и подёрнуты таинственной дымкой, когда облака проплывают внизу – более объёмные и выразительные, чем горы, а небесная синева – гуще краски в тюбике художника, плотнее шёлка. Белые вершины и бурые хребты уходят чередой под крыло, а на них неумолимо наплывает зелень, подёрнутая ещё более густой дымкой, перевитая бледными лентами – голубыми, жёлтыми, бурыми. А на смену зелени плывёт пустота. Сплошное голубое марево. Неужели мы так высоко забрались, что земли теперь не видно вовсе?!
– Под нами вода, дитя. Много воды. Это море.
Самолёт лёг на крыло. Показались извилистые очертания береговой линии. Стало видно, что море, как муар, переливается изгибающимися полосами разного цвета и разной яркости. Есть бирюзовые, бледно-голубые, синие, ультрамариновые, фиолетовые, но всё смягчено, приглушено неизменной белёсой дымкой.
У меня внезапно сжалось сердце. Вспомнился разговор с товарищем Бродовым в замороженной горной долине – прощальный лёгкий разговор о цвете южных морей.
Мгновения настоящего – зрячего – полёта оказались краткими; пришлось вернуться в душное чрево нашего летучего кита. Дальше я беспокойно дремала на тюках, слушала разговоры немцев, сонное сопение и похрапывание.
Беспосадочный перелёт на Кавказ, должно быть, бил многие рекорды дальности, высоты и нагрузки. Он всех измотал страшно. Я больше не просилась в кабину, но обо мне не забыли и на минуточку приглашали туда ещё пару раз. Каждый раз я как будто делала шаг в другой мир!.. Вот куда я отправлюсь летать, когда в следующий раз выйду из тела: на высоту нескольких тысяч метров!..
Остальные долгие, мучительные часы, в которые можно было лежать, сидеть, ходить, оставаясь при этом в душной, вонючей, промёрзшей мышеловке, я имела возможность беспрепятственно прощупывать ценное содержимое поклажи: и рукописи, и реликвии, и другие подарки лам рейху. Старалась вовсю, препятствий не встречала: никто информацию не закрывал, да и за мной никто не наблюдал исподтишка. Однако продуктивными мои усилия не назовёшь. Одно дело – когда во время учёбы к тебе подносят единственный предмет, довольно простой, и ты, не глядя, мысленно рисуешь его образ. Совсем другое – когда масса знакомых и незнакомых предметов свалена в кучу. Одно дело – определить смысл фразы, которую медленно и многократно повторяет про себя чтец, другое – стараться мысленно разгадать содержание старинного манускрипта на незнакомом языке!
Из того, что увиделось чётко, была огромная, сложная мандала с трёхлучевой свастикой в центре. Глухой синий цвет основы. Чопорная, сухая, рациональная – европеизированная какая-то. Должно быть, её создавали специально для фашистов. Казалось, если умелому человеку на неё медитировать, то сами собой начнут вставать из-под земли военные заводы и фабрики и всякие стучащие шестернями механизмы.
Рукописи хранили слишком вычурную информацию. Они были не древними подлинниками, а свежими списками. Но энергетику несли сильную. Я видела механизмы, летательные аппараты. Всё это было основано на применении тонких энергий и сконструировано с использованием разных энергополей. Вся эта псевдотехника имела лёгкую, чистую, хорошо структурированную энергию. Даже если фашисты попытаются сварганить нечто подобное, у них не заработает – точно! Потому что они страшно тяжеловесные.
Подобрав кое-какую информацию, я стала прикидывать, в каком виде лучше передать её нашим и какого подтверждения запросить. Словом, занялась всякими техническими вопросами.
Самолёт то вибрировал, норовя рассыпаться по винтику, то будто в яму падал, то, наоборот, вдруг с натугой тянул вверх – так, что меня вдавливало в мой персональный мягкий тючок. Все относились к таким эволюциям воздушного судна как к должному, потому беспокоиться не приходилось. Порой мы забирались так высоко, что в ход шли кислородные маски, но пользовались ими мало в целях экономии. От перепада давления у кого-то пошла кровь из ушей. У меня уши заложило, и тяжело, будто молотом, колотило в голове. К счастью, довольно скоро самолёт снизился. От духоты есть не хотелось, но холод – такой, что зуб на зуб не попадал! – заставил подбросить в организм топлива. Спустя несколько часов почти всех сморил сон.
В дремотном полузабытьи я всё прислушивалась к болтанке, тряске, воздушным ямам. Холод пробирал до костей, система очистки воздуха если и существовала, то работала из рук вон плохо. Я подумала: каково было летать так часто и на большие расстояния товарищу Бродову с его не слишком здоровым сердцем, склонностью к резким перепадам кровяного давления и обострённой чувствительностью к малейшей нехватке кислорода?
Неподалёку от меня прямо на полу, подстелив спальный мешок, устроился Эрих. Плечистый и крепкий молодой мужчина, он, единственный из отряда, отчаянно страдал от укачивания. Он обессиленно водил ладонью по животу, груди и, в конце концов, стал тихо протяжно стонать на каждом выдохе, уверенный, что среди сильного гула его не услышат. Картина не могла не вызвать сочувствия, и я мысленно потянулась к Эриху, собираясь как-нибудь помочь…
В памяти вспыхнул яркий образ: Ленинград, дымный и тесный вокзал, санитарный поезд у дальней платформы, красноармейцы в окровавленных повязках с измученными болью и усталостью лицами – родными, близкими, понятными лицами. Чудившийся среди других вокзальных запахов – конечно, только чудившийся – запах крови. Ещё не осознанное мной тогда ощущение близкого и неизбежного умирания… Вспомнилось, как безутешно и безнадёжно плакали девчонки после встречи с санитарным эшелоном, увозившим раненых в глубокий тыл, – плакали от того, что не успели кому-то помочь, кого-то спасти… Я тогда даже не пыталась присоединить к их усилиям свои, хоть и не сидела без дела.
Я читала о зверствах фашистов в оккупированных городах и сёлах Подмосковья, о виселицах, видела в газетах фотографии сожжённых деревень. Но больше всего помнились эти санитарные эшелоны, виденные своими глазами.
Не сказать, чтобы сочувствие к Эриху улетучилось. Но внезапное отвращение пересилило сострадание: мне стало противно мысленно прикасаться к нему. Своих не могла лечить – так нечего начинать с фашистов.
Я уткнулась лицом в грубую ткань тюка, на котором лежала. Как же я соскучилась по всем нашим! Так и уснула, лицом в мешковину.
Не раз каждый из пассажиров пробуждался и вновь забывался мутным, не приносившим отдыха сном. Полёт длился, должно быть, не одни сутки.
Внезапно самолёт пошёл на снижение и начал закладывать такие виражи, что гнетущая дрёма развеялась. Хоть следовало ожидать, но жёсткое касание поверхности земли произошло совершенно неожиданно для меня. Тяжёлая машина подскочила, снова ударилась колёсами о твёрдый грунт, её стремительный бег стал постепенно замедляться.
И вот – оглушительная тишина, ещё более оглушительная неподвижность.
Кто-то принялся резко клацать герметизирующими замками люков. Резкий порыв изумительного, чистейшего воздуха. Мы на месте.
Глухая, хоть глаз коли, темнота, подсвеченная фонарём, небо в россыпи звёзд, силуэты горных вершин далеко на горизонте. Воздух – тёплый, влажный, наполненный незнакомыми, сладкими и терпкими, ароматами цветения… У меня вдруг остановились все чувства и мысли, охватило ощущение покоя. Так бывает, только когда после долгого отсутствия оказываешься дома: всегда неожиданная, всегда внезапная, оглушительная внутренняя тишина – и покой. Я дома. Самовнушение или реальность, но я верю, что родную землю по энергетике не спутаешь ни с какой другой.
Потом на грани слышимости я различила орудийные залпы и глухие звуки разрывов. Но даже они не разрушили блаженного состояния внутренней тишины, чувства родного дома.
– Что это? – спросила я у Фрица. – Ведь это не обвал!
Заодно с ненужными мне сведениями о пушках и канонаде я получила представление о том, где мы находимся, как проходит линия фронта по побережью и горам и как она продвигается. Судя по всему, члены экспедиции уже успели почерпнуть информацию у встречавших наши самолёты офицеров. Фриц показал мне довольно свежую газету, где целую страницу занимала карта с изображением всей линии фронта от Баренцева до Чёрного моря. Ничего хорошего! Ленинград по-прежнему в окружении; к Москве линия совсем близко; вся Украина занята; Крым, если верить карте, опять занят; частично – Кавказ; в районе Сталинграда – немцы у самой Волги. Чувствовала я, что карта привирает, но не существенно. Как же тяжело Красной армии! Но она теперь держит удар и не отступит – это тоже чувствовалось. Лишь бы суметь хоть чем-то помочь!
Материалы экспедиции, подарки тибетцев, а также некоторые вещи не выгружали, так как часть отряда отправлялась в Германию сразу после заправки самолётов топливом.
Едва небо на востоке посинело в преддверии рассвета, участников экспедиции и лам стали усаживать по несколько человек в небольшие самолёты, стоявшие поблизости на лётном поле. Я постепенно разглядела их странную и смешную конфигурацию: по обе стороны от фюзеляжа, на расстоянии от него были расположены длинные, узкие веретёна, и всё вместе соединялось в общую конструкцию – спереди длиннющими крыльями, а в районе хвоста поперечиной. В разговорах военных мелькало название «фокке-вульф». Один за другим смешные самолётики взмывали в воздух и брали направление на горы. Рассвело, за горами всходило солнце.
Стало видно, что у этих «фокке-вульфов» кабина закрыта огромным стеклянным фонарём. Какой прекрасный оттуда, должно быть, обзор! Вот бы полетать на таком! Я собралась было подслушать чьи-нибудь мысли: не врали немцы, что намерены взять меня с собой в горы, или думают сразу отправить в Берлин с другой половиной экспедиции и лам? Не успела настроиться, как получила приглашение проследовать в самолёт.
В крошечную кабину напихали человек пять – как сельдей в бочку. Снова вижу сверху море – очень далеко справа. Под крылом – просторы полей, впереди – горы. Самолёт довольно резко уходит вверх и влево; полоска моря исчезает из вида. Открывается картина ещё более выразительная и величественная, нежели с большей высоты: снежные вершины взмываются над головой, а внизу можно различить множество деталей: и дома, и деревья, и крошечные повозки на дорогах, и крошечных людей на зелёных склонах.
Узким зелёным ущельем, где, казалось, чуть дрогни рука пилота – и самолёт заденет крылом скальный выступ, мы выбрались к долине. На северных склонах окрестных гор лежал снег – забрались высоко. Так близко, что руку протяни – и прикоснёшься, возвышалась сверкавшая белизной двойная вершина. Прямо под нами открылась маленькая ровная поляна, усеянная щебнем. С краю выстроились шеренгой знакомые самолётики. Сверху они выглядели игрушечными. Присутствие фашистов на удобной площадке в седловине Эльбруса представилось случайным, несущественным и несерьёзным, как неудачная шутка, как затянувшаяся глупая игра.
Самолёт, в котором я находилась, приземлился. Здесь воздух был отнюдь не августовским, как внизу, а прохладным, крепким, настоянным на чистом снеге. Небо – слегка белёсое, высокое.
Ламы уже преспокойно сидели широким кругом посреди поляны – медитировали, причём молча, без пения мантр и молитв. Немцы общались с местными офицерами, носили вещи, устраивались в лагере.
Я осталась не у дел: моё участие в обустройстве не принесло бы ощутимой пользы, в круг медитирующих меня, вопреки предположениям Фрица, не позвали. Готовить еду и ещё как-нибудь участвовать в организации быта не требовалось, поскольку мы разместились в обжитом лагере, и хозяева – сотрудники «Аненербе», носившие для прикрытия форму альпийских стрелков, подготовили нам радушную встречу.
Отдых до утра следующего дня всем пошёл на пользу. Еда была вкусной и сытной, сон освежал. Я впервые познакомилась с немецкой пуховой периной. Специально для меня из Германии доставили полный комплект: я спала на пуху, укрывалась пухом и голову укладывала в пуховое облако. Такое вот трогательное приветствие от новообретённого фатерлянда. По правде, ничего за всю жизнь я не встретила – ни до, ни после Германии – более приспособленного для отдыха и сладкого сна, чем пуховая перина. Тем не менее первую ночь я спала беспокойно.
В чёрной, без единого проблеска темноте прислушивалась из-за своей ширмы к храпу, сопению и множеству других звуков, издаваемых десятком спящих мужчин. Теперь с каждой минутой присутствие фашистов на Кавказе обретало для меня реальность и грубую весомость. Они расположились тут с комфортом и, видимо, рассчитывали, что надолго. Оттого их поганая перина поначалу колола мне тело, будто соломенный матрац. Однако сквозь гнетущую атмосферу, царившую в самом приюте, проникала энергия гор – объемлющая, грозная и спокойная одновременно. Горы как будто обещали: «Всё будет хорошо!» В Тибете я не испытывала ничего подобного: тот, напротив, хранил какую-то опасную тайну, как будто ветра всё время гудели о некой скрытой угрозе…
В конце концов я вошла в медитативное состояние, совершенно успокоилась и наутро была готова к любым активным действиям.
Ламы между тем не звали меня к совместной молитве, да и немцы не подталкивали: иди, мол, к ним. Видно, для участия в том, что делали тибетцы, требовалась высокая степень посвящения. Они едва не целыми днями сидели на поляне кругом, без еды и питья. Многодневный обряд выглядел крайне серьёзным и очень торжественным.
Немцы, по контрасту, вели себя весьма деятельно, но мимо медитирующих лам буквально «ходили на цыпочках». Деятельность, которой они были заняты, носила вполне прикладной характер: они вовсю достраивали приют и обустраивали пути, к нему ведущие. Ещё их, по-моему, занимали военные действия, ведшиеся неподалёку: они то изучали карты местности, то оглядывали окрестности в бинокль, что-то отмечая в тех же картах, то отправлялись на разведку вместе с профессиональными альпинистами.
В результате я была целыми днями предоставлена самой себе. Грех не воспользоваться. Благодаря репутации девочки одарённой и не от мира сего я могла, не вызывая лишнего удивления, уходить подальше и от лам, и от лагеря – медитировать. Немцы отнеслись к моей инициативе с восторгом, ещё большим, чем во время нашего пребывания в Тибете, поскольку теперь я уходила на облюбованную полянку не от случая к случаю, а регулярно, то есть проявила способность действовать планомерно и систематично. О целях моих они не спрашивали, но, думаю, полагали, что занимаюсь в одиночестве совершенствованием мастерства.
Я проверилась всеми доступными способами. Всё в порядке, никто за мной не наблюдает. Наконец-то можно было спокойно и без спешки выходить на связь с девчонками, причём делать это в одно и то же, заранее условленное время. Перво-наперво попросила своих удостовериться, что за мной не установлено наблюдение на тонком плане. Специалисты из группы слежения дали отрицательный ответ, что придало всем уверенности.
Во время сеансов связи я постепенно, шаг за шагом передавала всю мало-мальски интересную информацию, полученную в Тибете. Когда окажусь в Берлине – такой возможности долго не представится: придётся ждать, когда мне создадут защищённый канал связи. Такой канал наши умели создавать только в привязке к местным условиям.
Честно говоря, телепатия в качестве канала точной передачи данных неудобна: слишком громоздкая схема, слишком медленно происходит формулирование сообщений, а принятие сопровождается столь же медленной проверкой. Но плюсы также очевидны: ты можешь выходить на контакт в любой момент, без рации и связника, и никто тебя не засечёт, не вычислит. Кроме горстки людей с аналогичными способностями, которым должно для этого ещё прийти в голову, что тебя надо ловить на телепатической связи с противником.
Где-то спустя неделю пребывания на склонах Эльбруса в один прекрасный момент совсем неожиданно лагерь пришёл в сильнейшее волнение. Немцы указывали друг другу размашистыми жестами на вершину горы и смотрели в бинокль, ламы пристально смотрели туда же – без всякой оптики. Без бинокля я ничего не увидела, но из громких обсуждений стало ясно, что на вершине неожиданно появился и гордо развевается огромный красный с чёрной свастикой флаг. Потом мне и посмотреть дали на это диво. Говорили с натянутым энтузиазмом о смелых альпинистах из дивизии «Эдельвейс», но при этом косились с опаской в сторону лам. И не зря.
Ламы высоких посвящений – существа достаточно прозрачные: в худшем случае, лишь слабая рябь эмоций пробегает по их лицам и энергетике. Из всех людей, кого мне довелось встретить в жизни, только Гуляка отличался ещё большей, почти идеальной степенью прозрачности.
Несмотря на всю свою просвещённую уравновешенность, ламы в данный момент выглядели мрачнее тучи. Когда глава их делегации повелительно протянул руку за биноклем, герр Кайенбург отдал прибор с очевидной неохотой. Бинокль не долго ходил по рукам: большинству жителей гор зрение и так позволяло разглядеть новое «украшение» Эльбруса. Затем глава тибетской миссии заговорил.
Я находилась далеко и не слышала слов. Эрхарт, Фриц, штурмбаннфюрер Мейер – помощник начальника экспедиции – и ещё кто-то из немцев, сбившихся в кучку, к которой я и примкнула, наблюдали сцену между своим и тибетским начальниками в большом напряжении.
Лама говорил крайне резко, сдвинув брови. Переводчик – тоже тибетец – повторял его слова тихо и нейтрально. Герр Кайенбург оправдывался, стараясь успокоить гостя, но повлиять на настроение лам ему никак не удавалось.
В конце концов, немцы в спешном порядке принялись за радиопереговоры, а ламы, вместо обычной молчаливой медитации, собрались тесным кругом и тихо, напряжённо обсуждали что-то в дальнем конце просторной луговины. Их никто не мог слышать.
Шли часы, взаимное напряжение только возрастало. Всем было не до меня, и я, удалившись к знакомому, насиженному камню, в условленный час вышла на связь. Рядом с Лидой и Женей чувствовалось присутствие кого-то посильнее. Уж не Маргарита ли Андреевна? Я поинтересовалась, всё ли в порядке. Мне передали: да, смело рассказывай! Я стала показывать картинки и с огромной скоростью получать подтверждение, как будто наши ожидали получить от меня именно эту информацию. В конце Маргарита Андреевна – это оказалась именно она! – не скрываясь, поблагодарила меня и пожелала удачи.
Ужинали немцы в подавленном молчании и ничего между собой не обсуждали. Видно, всё по делу уже было сказано на экстренном совещании, а просто трепаться не было настроения.
Утро следующего дня не принесло облегчения. Напротив, напряжённость сконцентрировалась. Состоялись короткие переговоры между представителями двух делегаций. Ламы, насколько я поняла, не собирались вступать в диалог: они лишь изложили своё решение.
Не имею понятия о подробностях, так как слушала со стороны, и не слова, а мысли и общее настроение участников, а потом ещё переспрашивала Фрица, который и сам узнал историю с чужих слов. Главное, что фашистское знамя каким-то образом нарушило всю стройную систему медитации, а то и колдовства, задуманную и осуществлявшуюся ламами. Они искали выход, но обнаружили, что исправить ничего нельзя: теперь, как ни старайся, всё пойдёт наперекосяк и результат выйдет плохой для кармы каждого из них и даже для коллективной кармы тибетского ламаизма. По изложенной причине тибетцы твердо решили прекратить свою деятельность на Эльбрусе, причём очень сокрушались, что и свернуть работы без потерь для энергетики и кармы не получится.
Выразив всё своё недовольство, они, наверное, потребовали, чтобы их вернули на родину. Но тут сила была на стороне немцев. Не дадут самолёта – и останутся ламы там, где есть. А ещё – при всём уважении: самолёт может и не долететь до места назначения. Ламам пришлось вступить в переговоры, и в итоге они согласились двинуться дальше, как было намечено ранее, в Берлин. Немцы уж и тому обрадовались, как победе.
Флаг продолжал нагло развеваться на вершине.
Уже на следующее утро знакомый летающий сундук набрал огромную высоту и взял курс на Берлин.
Наконец-то! Вот я и приступлю к выполнению задачи, к которой меня готовили. Пойдёт игра в полную силу…
Николай Иванович подписал приказ об объявлении благодарности ряду сотрудников Лаборатории за блестяще проведённую операцию по срыву важного нейроэнергетического мероприятия противника на Кавказе. Подшили бумагу в секретную папку. Будет и занесение в личное дело – с менее прозрачной формулировкой.
Жаль, что не получить Таисии за эту операцию медали, а Маргарите Андреевне – ордена. Увы! Результат сложной, трудоёмкой и действительно уникальной операции существует лишь на тонком плане реальности. В реальности же «весомой, грубой, зримой», то есть физически плотной, до боли очевидной, результат ещё не проявился. Когда же проявится, не будет никакой возможности связать его напрямую с деятельностью сотрудников Лаборатории ВОРК. А сработали-то красиво!
Таисия своевременно сообщила, что на Кавказе готовится крупная нейроэнергетическая атака фашистов с привлечением лучших мистиков Тибета. Срочно были проведены консультации со специалистами. Определили уязвимые места любого колдовского ритуала. Это в первую очередь последовательность и порядок совершения действий, а также появление в зоне совершения ритуала не предусмотренных знаково-символических объектов. Но самым худшим знамением считаются нетерпеливые, поспешные действия субъекта, ради которого проводится колдовской ритуал, попытки преждевременного достижения им желаемой цели. На основе этой информации Маргарита Андреевна придумала водружение флага со свастикой. Эксперты проанализировали идею и одобрили.
На этом этапе к операции были привлечены коллеги из нелегальной разведки. Их специалист в кратчайшие сроки сумел спровоцировать военных альпинистов на необходимые действия. Между прочим, вот этот человек, скорее всего, получит заслуженную государственную награду. Тем более что, по донесениям разведки, Гитлер был в ярости из-за ненужной инициативы своих альпинистов!
Группа особого назначения, специально выделенная из отрядов защиты и слежения, провела работу по нейтрализации тибетского колдовства в целом и, в частности, по созданию предельно неблагоприятной энергетической обстановки в районе Эльбруса в момент появления флага.
План сработал на сто процентов, да ещё поставил отношения Тибета и Германии на грань срыва.
И ещё результат – для Лаборатории, пожалуй, важнейший: информация, полученная чисто телепатическим каналом, безо всякой подготовки, полностью подтвердилась и послужила основанием для проведения реальной, не нейроэнергетической операции. Это – прорыв. Это – всё равно что успех первого испытательного полёта нового самолёта. Ещё ряд испытаний – и можно говорить о серийном производстве.
Бродов радовался и гордился своими подчинёнными. Крупнейший успех после Москвы – пусть даже никто не узнает… и никто не примет всерьёз.
Всё же для Маргариты он придумал награду в дополнение к официальной благодарности. Она получит уникальный подарок. Этот подарок можно держать в своих руках, лишь пока находишься в хранилище секретного фонда. Но у начальницы отряда защиты будет достаточно времени, чтобы прочитать рукопись от начала до конца. Она не останется равнодушной к данной единице спецхранения!
Эта рукопись впервые оказалась в руках Бродова ещё в сороковом году. Он сразу решил, что ознакомит с произведением своих нейроэнергетов. Думалось: должны они извлечь оттуда что-нибудь для себя полезное. Кроме того, уж точно, что такая книга любого развлечёт. Но выкроить время кого-то из сотрудников и учеников для внимательного, вдумчивого чтения всё не удавалось, и Николай Иванович откладывал мероприятие. Потом началась война, и стало вообще не до засекреченных рукописей.
Но теперь он, не откладывая, выделит Марго целых два дня. Пусть почитает – такой у неё будет отпуск! Эта стойкая женщина с железной самодисциплиной ведь тоже – живой человек.
Как же поощрить Тасю? Надо всё-таки подать рапорт: за своевременно переданную информацию – когда подтвердится, что доверие Тибета к Германии действительно подорвано.
Ноги ступают по бетону взлётно-посадочной полосы. Я и забыла, какой ровной и надёжной может быть поверхность под ногами. Не надо ждать, что вот сейчас качнётся камень, посыплется щебень, больно вдавится в ступню острая грань твёрдой горной породы. Бетон, несмотря на множество мелких трещинок, кажется невозможно гладким. Самый короткий, неглубокий вдох наполняет лёгкие до отказа. Глубокое дыхание, старания захватить как можно больше кислорода внезапно становятся лишними и даже опасными: от привычной уже гипервентиляции кружится голова и внезапно возникает состояние, близкое к опьянению. Я вспоминаю, что меня ещё дома предупреждали об этом, и стараюсь избегать слишком глубоких вдохов. Между прочим, воздух насыщен отнюдь не одним лишь кислородом. Влажно после дождя, сильно пахнет озоном, землёй с обочины, а ещё – бензином: пассажиров спецрейса ожидает автобус. В отдалении – ровная линия аккуратных кирпичных домов.
Стыдно сказать, но возвращение к цивилизации после долгих скитаний по диким горам обрадовало меня, несмотря на то что произошло оно в самом центре Третьего рейха, в фашистском логове. Здесь, за городом, на просторе военного аэродрома ещё не ощущалось давящей энергетики фашистской столицы.
Едва ли не каждый из знакомых немцев подошёл ко мне с широкой улыбкой, чтобы торжественно констатировать очевидное: мы скоро окажемся в Берлине, я увижу родной город, великую столицу нашей величайшей нации.
Включились сложные, ювелирной работы карантинные блокировки, в установке которых я принимала осознанное участие, и я совершенно потеряла возможность чувствовать своих, не говоря уже о том, чтобы выходить на связь. Смутные образы товарищей расплывались и таяли при попытке сосредоточить на них мысли. Так же обстояло дело с именами, с фактами, с представлениями знакомых мест. Таким образом, я вошла в берлинскую жизнь почти подлинной маленькой немкой с сознанием, почти лишённым второго дна. Я была готова воспринять мир, в который входила, как в собственный дом, врасти в него, стать его частью.
Несмотря на утомительный перелёт, я была бодра и полна сил.
Вечерело, моросило, мы ехали по Берлину в сумерках. Массивные серые фасады смягчались очертаниями зелёных деревьев и кустарников. Да, в городе, даже в центре, было много растительности, но ещё больше массивных, помпезных фасадов. Может, из-за сумерек мне показалось, что улицы города заполнены домами разных оттенков серого. На окраинах, в рабочих районах преобладал тёмно-красный кирпич. Впоследствии я разглядела, что Берлин разнообразнее, а местами – веселее, но город так и остался для меня по первому впечатлению – серым и закоптело-красным.
В небе там и тут висели, почти сливаясь с дождём, старые знакомые – аэростаты.
Автобус развозил по домам членов экспедиции, так что по городу поколесил порядком. Куда же отвезут меня – никто не сказал. И только перед самым выходом господин Мейер предупредил, чтобы я готовилась, потому что мы идём вместе: я поживу пока в его семье. Что ж, я подхватила свою тощую котомочку и спрыгнула с подножки вслед за Мейером, нагруженным, помимо увесистого ранца, огромной сумой.
Семья Мейера состояла из сына и дочери – погодков чуть младше меня – и жены. Дети были гладенькие, плотненькие, ухоженные, а жена – сравнительно молодая ещё женщина – отличалась худобой и имела замученный вид. Как потом выяснилось, она не работала, но обязанности домохозяйки сильно её выматывали, особенно если учесть, что жалованья мужа хватало – на всю-то семью – едва-едва.
О возвращении отца и о моём визите семейство было предупреждено.
Мне странным показалось, что дети не повисли с радостным визгом на шее отца, а только весело и вместе с тем как-то потерянно попрыгали вокруг него. Мейер обнял и расцеловал каждого, но только супругу задержал в объятиях и долго не разжимал крепкого кольца своих тренированых рук.
К моему появлению семейство отнеслось спокойно и в целом доброжелательно.
Квартира находилась на цокольном этаже, в невзрачном дворе. Такая, как я не люблю: со слишком высокими потолками над узкими комнатёнками. С потолка свисают длинные-предлинные цепи для абажура или люстры. Чувствуешь себя как на дне колодца. Почему-то в таких жилищах всегда ощущение затхлости пространства. Впрочем, женщина старалась вовсю: всё в её вотчине было чистенькое, ухоженное, украшенное обязательными атрибутами сентиментального немецкого уюта: занавесками с рюшами, салфеточками, картинками в рамках, фарфоровыми статуэтками пастушков и трогательно целующихся детишек. Стол празднично накрыт, но посуда довольно простая, не без сколов и трещин. Вот продукты доб ротные. Есть и хлеб, и картошка, и тушёная капуста… Пакостный у неё запах, у этой немецкой тушёной квашеной капусты. Но вкусная. Я полюбила её, пока там жила. Однако теперь не заставлю себя такое приготовить… Дополнили картину немецкого продовольственного благополучия копчёные колбаски, которые Мейер сэкономил в дальнем походе и теперь торжественно выложил на стол…
Подробности все эти вовсе не важны. Зачем я застряла на них так долго? Но это ж самые первые впечатления. Я стояла в начале нелёгкого и опасного пути, была насторожена, напряжена, чувства обострены. Мелкие детали происходившего сами собой врезались в память…
Поесть меня каждый раз приглашали к общему столу, но поначалу почти не разговаривали со мной, да и между собой члены семьи общались мало. Дети вели себя сдержанно, что называется, прилично. Мальчик всё косил в сторону, его громкие мысли были о катании по двору на велосипеде. Девочка с любопытством изучала меня исподтишка, но не как ровесницу и потенциальную приятельницу, а как диковину. Хозяйка следила за мужем глазами, полными нежности и болезненной радости человека, который знает, что встреча – не надолго. Вообще, если бы не искренняя, хотя затаённая, любовь этих двоих друг к другу, то молчаливая, чопорная обстановка в доме могла бы показаться с непривычки тягостной.
Муж привёз, сдал меня и считал своё дело сделанным, а заботы легли на бедную жену. Фрау Мейер поначалу боялась заговорить со мной, так как считала, что я то ли не знаю немецкого языка, то ли вовсе не умею разговаривать. Скрепя сердце уложила она меня на свои снежно-белые перины, вынужденная наблюдать, как дикарка укладывается прямо в грязной, заскорузлой одежонке. Ох, с каким наслаждением я и сняла бы заношенное, ни разу не стиранное тряпьё и помылась! Но я выросла в скитаниях по Тибету. Оставалось ждать, когда немка сама догадается «научить» меня гигиеническим процедурам. Воды как таковой я не обязана сторониться: сколько горных рек приходилось преодолевать вброд!
Она решилась на второй день: повела меня в душ. Стала показывать, что надо раздеться, залезть в ванну, и с облегчением обнаружила: можно свободно объясняться по-немецки. Сначала ей пришлось самой меня мыть, как ребёнка, а мне – терпеть. Но я оказалась талантливой ученицей и быстро научилась управляться самостоятельно с кранами и мылом. Вспомнила к случаю, как мама в детстве мыла меня, и няня – пока мы не отправились скитаться. Фрау Мейер отдала мне кое-что из своей одежды – не из дочкиной, а именно из своей.
К третьему дню на меня выдали денежное довольствие, и фрау Мейер повела меня по магазинам – покупать одежду.
До центра города ехали на автобусе. Попался целый квартал, совершенно размочаленный бомбёжкой, но видно, что далеко не вчера.
– Нас так страшно бомбили англичане в сороковом, – вздохнула женщина. – Благо сейчас утихомирились. Сейчас все присмирели. Скорее бы нам победить и большевиков, скорее бы вернулся мир!
– Большевиков? – переспросила я с искренним удивлением.
Откуда у них большевики? Хотя…
– Русских. Советский Союз. Россия. Знаешь, где это? Знаешь, что они хотели напасть на нас, немцев, и нам пришлось воевать?
– Да. Товарищи вашего мужа рассказывали мне об этом, и я видела Россию на карте. А большевики не бомбят…
Я запнулась: «вас» или «нас»? Закончила вопрос нейтрально:
– Не бомбят Берлин?
– Позавчера передавали, что прилетали русские. Их и близко не подпустили к городу. Руки коротки! Наша армия отбросила их далеко вглубь их собственной страны.
Она сказала это без злорадства, так, между прочим, и с очередным вздохом устало повторила:
– Лететь им далеко, их засекают на дальних подступах – так муж мне объяснил. Скорее бы нам победить!
Надо же, как она разговорилась! Считывалось с лёгкостью: тема больная, от войны тут устали, а действительной веры в скорую победу нет и в помине. Так что выводов о реальном положении на фронтах делать из слов фрау Мейер не стоило.
Мы вышли в районе Потсдамской площади и дальше долго шли пешком. Была возможность сесть на другой автобус или подъехать на метро, но женщина сэкономила. А я бы с интересом посмотрела берлинское метро! Это лишь позже выяснилось, что там после московского делать нечего.
Через первый же перекрёсток я пошагала как ни в чём не бывало. Фрау Мейер вскрикнула и, ухватив меня за рукав, остановила. Я похолодела от осознания ошибки, которую чуть не совершила. Хорошо, что почти год скитаний по горам отучил меня приостанавливаться, переходя дорогу, и смотреть по сторонам! Сейчас она научит меня переходить правильно, и надо будет ещё не раз сбиться. Между прочим, чего это она такая пугливая? Машины-то ехали ещё далеко! Сознаёт свою ответственность за меня.
Если фрау Мейер заранее и не поручали понаблюдать за мной, то уж наверняка расспросят после, и во всех подробностях.
Этим утром берлинское небо было затянуто белёсой дымкой, улицы – сухи. Город уже не казался таким тёмным, но давящее присутствие фашистской энергетики ощущалось. Кроме того, белёсый, рассеянный свет, не дающий теней, делал всё вокруг уплощённым и однообразным. Тем не менее невозможно было не разглядывать с интересом размашистую архитектуру улиц, площадей, современных зданий общественной значимости, незнакомые очертания соборов. Каким же всё казалось нечеловечески огромным! Уравновешивали каменную стихию многочисленные парки и скверы; даже на главной улице города красовалась великолепная липовая аллея. Вывешенные тут и там красные полотнища с чёрной свастикой и фигуры хищных чёрных орлов над ними резали глаз, но я заставила себя смотреть, чтобы привыкнуть. Вообще, старалась глазеть как можно больше и удивлённее.
Магазин, куда женщина меня привела, был завален, буквально захламлён тряпками. Помимо рядов вешалок, прямо на широких прилавках лежали где бельё, где одежда. Там всё было свалено довольно беспорядочно, и требовалось покопаться, чтобы найти нужный размер. Покупательницы – фрау в нарядных шляпках и дивных осенних туфлях, а также молодые женщины в военной форме – увлечённо перерывали содержимое корзин, от чего оно всё более напоминало гору мусора. Затем подходил продавец и придавал груде товаров подобие порядка. Мы с фрау Мейер включились в игру.
Попадались вещи с разными маркировками: итальянскими, французскими, остальных надписей я не могла и разобрать. Стало ясно, что немцы натащили товаров со всей Европы. Не хотела бы я встретить в берлинском магазине одежду с советских фабрик: это было бы больно! Однако ничего подобного не случилось.
Избежала я и худшей беды. Видно, денег на мой гардероб выделили не скупясь, а фрау Мейер была вынуждена собирать каждый чек – не словчишь! Счастье, что она привела меня сюда, а не в магазин более дешёвый, где продавали вещи, отобранные у людей в концлагерях. Я тогда почти ничего не знала об этой стороне жизни и смерти в фашистской Германии. Если бы во время подбора и примерок бывшие владелицы красивых пальто, нарядных блузок, хорошеньких ботинок обступили меня и стали рассказывать леденящие душу истории своих последних дней, не знаю, как бы я сохранила равновесие и самоконтроль.
В процесс выбора мне вещей я старалась не вмешиваться. Я ведь не должна разбираться ни в европейских тканях, ни в модных фасонах, не могу знать, что пристало носить девочке, а что – старушке. Возражала, только если вещь жала мне. Поэтому, пока фрау Мейер оглядывала меня и командовала переодеться для следующей примерки, голова моя оставалась относительно свободной. Отчего не заняться делом?
С большим интересом прощупала немок-покупательниц.
Женщины думали примерно о том же, что и фрау Мейер. Они устали от разнообразных ограничений, связанных с войной, тревожились за близких, оказавшихся на фронте, злились на всех упрямцев, что продолжают оказывать глупое сопротивление великой Германии, и на Гитлера – за то, что его обещания который год не сбываются, хотели нравиться своим и посторонним мужчинам.
Девушки в форме, выбиравшие бельё, разительно отличались. Они, конечно, тоже вовсю заботились о том, чтобы вызвать восхищение мужчин. Остальное пространство сознания занимали смутные обрывки злых, жестоких фантазий, которые совсем не шли этим миловидным фрейлейн. Я сразу разобралась, что форма на них – гестаповская, а о зверствах гестаповцев мы узнали столько душераздирающих фактов в начале года, когда наши освобождали Подмосковье! Поэтому я решила, что, может быть, не совсем объективно считываю с девиц их мысли и чувства, может быть, приписываю им то, чего ожидаю от людей в гестаповской форме.
Одного магазина не хватило, мы с фрау Мейер заходили и в другие: искали подходящую обувку, пальто. Раз на всё это выделены деньги, значит, предполагается, что я буду разгуливать на свободе. А как же проверки, карантинная изоляция? Поживём – увидим.
Ночью объявили воздушную тревогу. Мейеры спешно повели детей, а заодно и меня в ближайшее бомбоубежище. Вскоре я, к своему удивлению, услышала частые приближающиеся залпы зенитных орудий, а потом и характерные глухие удары – разрывы бомб. Фрау Мейер тряслась, обнимала детей, норовя и тут, под землёй, прикрыть их своим тощим тельцем, и горько пеняла мужу, что он напрасно её успокаивал, напрасно преуменьшал опасность. Муж стеснялся её истерики и слегка похлопывал женщину по плечу псевдоуспокоительным жестом. Сын и дочь тоже стеснялись материнского страха, краснели, шипели. Мальчик вырвался из объятий и выкрикнул: «Мы им ещё покажем! Скажи, папа!»
В общем, всем было не до меня, я без помех прислушивалась к воздушному налёту, и удивление моё возрастало. Мало того, что он был интенсивным. Главное – я чувствовала там, в небе, пронизанном трассами снарядов и самолётным гулом, родную энергетику! Это же наши! Наши бомбят Берлин!
Бомбардировщики шли, как и полагается, волна за волной. Насколько позволяли мне карантинные заграждения, я открыла каналы и подключилась к Великим энергиям, стараясь направить их на защиту нашим пилотам.
Всю ночь потом, когда уже вернулись в квартиру Мейеров, я не сомкнула глаз. За окном угадывалось слабое красноватое мерцание. Лишь по опыту я смогла догадаться, что это – зарево далёких пожаров. Хозяева беспокойно ворочались и перешёптывались за стеной. А я блаженно улыбалась. Вопреки всякой логике мне примечталось: этим героическим, невозможным налётом мне как будто передан привет с Родины. Мол, добро пожаловать в Берлин; действуй и ничего не бойся!
Чуть свет у хозяев громко заверещало радио. Прилетали англичане. Быть не может! Лишь через несколько дней просочилась информация: англичане решительно отрицают своё участие в бомбардировке Берлина. Не ошиблась: это были наши!
Точности ради надо заметить, что Берлин всё же жил припеваючи в сорок втором. Система ПВО работала исправно. Сколько раз за год объявлялась тревога – по пальцам пересчитать. Тем выше подвиг лётчиков, всё-таки сумевших пробиться!
Утром за мной – одетой и обутой по-европейски, подстриженной, с аккуратно обработанными ногтями – пришла машина. Незнакомые люди в серой эсэсовской форме – шофёр и сопровождающий – не докладывали, куда меня везут, были молчаливы и довольно вежливы.
В здании, ничем внешне не примечательном, меня препроводили на четвёртый этаж. Там, в чистой пустой комнате с белой ширмой, предложили снять с себя все обновки. Потом появлялись люди в белых халатах: обмеряли и взвешивали меня, осматривали, ощупывали, заглядывали в самые потайные уголки моего тела и тыкали туда пальцами, копались во рту, в носу, в ушах блестящими инструментами. Почему у них такие жёсткие руки? Они же всё-таки врачи!
Смутно – сквозь пелену запрета – вспомнились плавные, выверенные жесты медиков Лаборатории и отчётливо – бережные, тёплые, успокоительные прикосновения доктора, что навещал нас в горах. Здесь же до спокойствия было далеко: медосмотр был будто призван нагнетать страх, тревогу, дурные предчувствия. Напоследок меня ещё сфотографировали в фас и в профиль, так что я уже с интересом ожидала, когда из белого кабинета попаду в чёрный.
Во время подготовки меня тренировали – на случай тяжёлых проверок – отвечать на вопросы следователя в кабинете с чёрными стенами, с направленной прямо в лицо яркой лампой. Учили замедлять темп речи – свой и собеседника, не пугаться опасных вопросов, не паниковать. С учебными ситуациями я справлялась довольно неплохо, но что будет теперь, когда всё происходит более чем всерьёз?
Ответа мне не суждено было узнать, поскольку препроводили меня в кабинет не к следователю, а к психиатру. Обычная комната со светло-жёлтыми стенами, с письменным столом, неизменным медицинским шкафчиком. Дядька не пояснил, кто он, а сразу приступил к беседе-расспросу. Но мне ли не узнать психиатра?! Мои реплики и ответы на вопросы он старательно записывал. Провёл длинный тест. В конце попытался меня загипнотизировать. Хе-хе, давай, дядя, старайся: все твои коллеги с этого начинали! Психиатр попался упорный, предпринял несколько попыток гипноза разными способами. Я насторожилась: мало ли, какой действенный приём он применит! Потом, наконец, отстал и отвёл меня в комнатку, где я прождала часа три, пока совещались доктора и эсэсовцы, которые, как потом поняла, были из службы безопасности «Аненербе».
Место проведения совещания было экранировано. Я не стала искать обход защиты, чтобы не засветить с порога свои навыки боевой нейроэнергетики. Интуитивно угрозы не чувствовалось.
На ночь меня разместили в номере полупустой гостиницы для служащих СС. Дали очень чистую комнатку со светло-серыми стенами. На входе в здание дежурили солдаты. Мне никто не удосужился разъяснить планы на завтра, денег и хоть какого-нибудь документа не дали. Только накормили, прежде чем отвести в гостиницу, в ближайшем кафе. Вежливо попросили до утра оставаться на месте, чтобы я не потерялась в большом незнакомом городе.
Наконец я одна! Долгие месяцы рядом и днём и ночью находились чужие люди. Надо всё равно сохранять осторожность: помнить о прослушивании, не говорить с собой вслух на родном языке, не мурлыкать родных песенок, помнить о контроле сновидений. И всё-таки облегчение, когда стены, двери, шторы закрыли тебя от посторонних глаз!
Впереди ждала полная неопределённость. Тот, кому сегодня было поручено сопровождать меня, не знал, какое задание получит завтра. Считывать нечего.
В этой простой, строгой, чистой гостинице без излишних удобств мне захотелось остаться жить. Тут дышалось вольнее, чем в спаленке детей чужой семьи, чем за занавеской в компании двадцати взрослых мужчин, чем в проходной комнатёнке ламаистского монастыря, чем в крошечной палатке наедине с таинственным незнакомцем.
Я устроила себе настоящий праздник нейроэнергетической гигиены: прокачала каналы, почистила чакры, пропитала каждую клеточку свежей энергией. Не закрывалась: если кто и наблюдал со стороны, то ничего подозрительного в моих действиях нет: обычные практики. Потом долго валялась поверх одеяла без сна, неторопливо перебирая в памяти впечатления последних дней и упорядочивая их.
Одиночество вызывало ощущение физического блаженства. Вместе с тем чем больше я обдумывала ситуацию, в которой теперь оказалась, тем сильнее ощущала необратимую перемену, совершившуюся с переездом в Германию. До сих пор я находилась в открытом мире и могла, при необходимости, уйти от немцев, улучив момент, затеряться в горах, прибиться к людям, которые не выдадут. Рискованно, но возможно. Здесь, в столице Германии, – без охраны и строгого пригляда – я заперта, как в клетке. Податься некуда: на сотни и тысячи километров кругом – сплошь немцы. Не бог весть какое открытие, но, когда ощущаешь собственной шкурой пространственную безнадёжность любого отступления, это впечатляет. Дверца клетки захлопнулась. Этот неприятный факт пришлось принять как данность.
Выспалась я крепко и на редкость сладко.
Немцы встают рано. Уже в пять утра меня разбудила служащая гостиницы:
– Фрейлейн Пляйс, вас ожидают внизу.
Сегодня за мной прибыл другой человек в форме СС и объявил, что мы сейчас поедем знакомиться с моими родственниками. В наличии имеются двоюродная тётушка матери, её взрослый сын и внучка – от кого-то ещё из тётиных детей.
Я позорно перепугалась. Хватило сил совладать с лицом и резко опустить экран, чтобы не было заметно овладевшей мной паники. Бурную радость изображать не стала: сойдёт и умеренное смятение чувств.
Те, кто меня готовил, были уверены, что никаких родственников у девочки Хайке не сохранилось. А тут – целый куст! Насколько двоюродная тётка, троюродные брат и сестра были близки с матерью? Видели они малышку Хайке до того, как ту увезли в дальние края? Вполне вероятно. А вдруг у ребёнка имелись особые приметы, которых невозможно не заметить, которые врезались в память? Достаточно недосчитаться одной-единственной родинки, чтобы вывести меня на чистую воду.
Волнение, подавленное, но не побеждённое, полезло наружу в виде дрожи. Увы, трясло меня всё заметнее. Пришлось сдаться:
– Я ужасно переживаю! Как думаете, я понравлюсь им?
– Это добрые люди. Тётушка заплакала, когда узнала, что вы живы, дитя. Вот всё, что мне известно.
– Может, они и добрые, но зачем им лишний рот?
Эсэсовец промолчал: у него не нашлось ответа. Но я решила ещё немного поговорить.
– Я ведь могу отработать пропитание! Герр Кайенбург знает. Он подтвердит, что я могу. Вы скажите это моим родственникам.
Мой сопровождающий ничего толком не знал ни про родственников, ни про меня саму, ни про ситуацию, в которой я оказалась, потому помалкивал. Я же, поймав вдохновение, добавила после короткого раздумья:
– Но если родные не захотят, чтобы я осталась с ними, я могу поселиться в монастыре. Тут, в Германии, ведь есть монастыри, как в Тибете?
Сопровождающий рассмеялся и заявил, что для меня, должно быть, найдётся местечко получше, чем монастырь. Расплывчатая формулировка, мягко говоря, не успокаивала. Я мысленно нащупала в глубине памяти формулу самоликвидации, подтянула её за хвостик поближе к поверхности и, убедившись, что помню целиком, успокоилась. Проявлять и дальше инициативу в разговоре не рискнула и предалась любимому занятию: стала во все глаза смотреть по сторонам.
За окнами автомобиля проплывали зелёные пригороды и деревни, каких я в жизни не видела: с каменными и деревянными домами в два-три этажа. Не деревня, а городок – если бы не дорожные указатели. В одном из таких пригородных селений и остановился автомобиль – перед светлым трёхэтажным домом с высокой липой в палисаднике.
Тётя моей «матери» оказалась крепкой, высокой и широкоплечей женщиной лет шестидесяти с волосами, крашенными в жёлтый цвет. Все чувства и мысли простой женщины были как на ладони. Она очень волновалась перед встречей с внучатой племянницей и поверить не могла в такую радость: что малышка Хайке нашлась. Тётя и обняла меня, и расцеловала, и долго вглядывалась в лицо, отыскивая знакомые черты и утирая потоки слёз. Она плакала о давно умершей сестре, с которой была дружна в детстве и юности, о племяннице, с которой мало общалась и которая, к несчастью, так рано сгинула в чужедальней стороне. Меня, вовсе не знакомую, она тоже считала родной, потому была вынуждена всплакнуть и над превратностями моей судьбы.
К моему глубокому огорчению, черт явного фамильного сходства тётушка не нашла. Однако не выявилось и несоответствий тому немногому, что она знала обо мне. Вздохнув, она обошла эту тему молчанием и подумала о зяте, который подавил не только волю её племянницы, заставив путешествовать с ним по опасным краям, но и фамильные черты, внедрив в мою внешность преимущественно свои собственные.
Мой провожатый, перекинувшись с женщиной парой фраз, уехал. Я поняла так, что он не знает, когда и кто в следующий раз заедет за мной, но ей предварительно позвонят по телефону.
В доме было уютно: тепло, чисто, вкусно и по-простому – без чопорности и церемоний. Тёткин сын, проживавший с ней, и почти взрослая внучка, частенько забегавшая, отнеслись ко мне без лишнего родственного трепета, но с тем же радушием и доброжелательным любопытством.
О моём прошлом, вопреки всем ожиданиям, никто не заговаривал. Видимо, «родственники» решили, что тема былых лишений может ранить мою настрадавшуюся душу. Или им подсказал кто, как надо со мной обращаться. Потому что они старательно занимали моё время и внимание освоением местного быта и нравов. Что прилично, а что не очень, как одеться в люди и дома, как делать покупки в разных магазинах и лавках, как готовить на газовой плите и как звонить по телефону. Многое и впрямь оказалось внове: например, на родине я ни разу в жизни не была в кафе или ресторане, тем более не считала это делом обыденным.
Самой тётке наиболее интересны были темы еды, доступности продуктов и товаров и, само собой, цен на всё это. Она с упоением посвящала меня во все тонкости выбора товара исходя из его качества и цены.
Женщина неустанно жаловалась на различные лишения, которые постигли немцев ещё до начала войны, поскольку страна жила по принципу «пушки вместо масла». С началом войны ситуация усугублялась, совсем тяжко стало в сороковом, когда по продуктовым талонам давали унылые наборы консервов, а хороших продуктов не достать было даже и за большие деньги, натурального кофе не попить. Теперь же ситуация почти выправилась, так как в Германию, наконец, пошли, как и было ранее обещано Гитлером, продукты с завоёванных территорий. Женщина была удовлетворена этим обстоятельством. Как теперь живут люди на оккупированных территориях и какая справедливость в том, чтобы они отдавали немцам своё кровное, – она не задумывалась. Она часто и с удовольствием заговаривала об этих продуктах с завоёванных территорий: что они не так хороши, как отечественные, но и то ладно, что они всё же появились. В продаже снова есть колбаса разных сортов; мясник сказал ей: с Украины везут скот.
Так мне больно было всё это слушать – как ножом по сердцу! Поначалу колбасы этой пресловутой из украинского скота и в рот брать не хотелось, но потом я со злостью подумала, что единственная в тёткином доме имею право есть продукты, выращенные на советской земле…
Во всём поведении этих людей со мной было что-то излишне правильное, продуманное – что-то, похожее на выполнение чужой инструкции. Считывая их мысли, я почти уверилась: их действительно проинструктировали, что надо делать, чтобы как можно скорее адаптировать меня к цивилизованной жизни. Хотя эти люди и опирались на чужие подсказки, относились они ко мне с искренней родственной симпатией.
За несколько дней стало ясно, что тётка не предпринимает попыток выявить какие-либо особые приметы вроде шрамов или родимых пятен на моём теле. Я спокойно раздевалась, мылась, причёсывала волосы в одиночестве, без изучающих глаз. И в мыслях женщины никакие особые приметы не мелькали. Зато мелькали деньги. Ей выделили средства, чтобы моё присутствие в доме не стеснило семью в финансовом отношении. Она радовалась такому обороту дела, но её доброе отношение к племяннице обусловливалось всё же не деньгами, а родственными чувствами. В этой семье придавали большое значение родственным узам. Семейство надеялось, что я скоро вольюсь в его ряды – не формально, а всем сердцем и всей душой.
Всё, что они обсуждали со мной и при мне, касалось быта, за исключением кино и радиопередач. О политике – ни слова. Хозяева не были заражены идеями нацизма, но так же они не подхватили бы ни одну из идеологий, какая только стала бы им известна. Крикливые военные сводки в выпусках радионовостей тётка слу шала через силу: война пугала её, а ей так не хотелось думать о плохом! В результате она жила, думала и чувствовала так, будто войны нет вовсе. Кроме того, все домочадцы боялись при мне высказывать любое своё мнение по военным и политическим вопросам, если оно и возникало. Исключение составляла только пресловутая продуктовая тема, но её в тихом тёткином доме никто не принимал ни за военную, ни за политическую. В остальном же… Не то чтобы они не доверяли бедной девочке-сиротке с удивительной и печальной судьбой. Но за моей спиной слишком откровенно маячили люди в эсэсовской форме.
Волей-неволей, пока переезд в Берлин не представлялся возможным, а с Родиной не было даже самой тонкой связи, я неприметно врастала в уютное, добросердечное семейство. Сладкое забытьё караулило на пороге симпатичного дома, окружённого простеньким палисадником со свободно разросшимися деревьями и кустами. А мне так тесно срастаться с большим тёткиным домом было не с руки. По условиям игры, я должна жить в Берлине, ходить по его улицам, иметь свободу перемещений, свободу проводить по собственному усмотрению выходные и вечера.
Неужели в «Аненербе» забыли о моём существовании? Интуитивно я чувствовала, что это не так, и вскоре события сдвинулись с мёртвой точки. У ворот тёткиного дома остановился автомобиль. Вежливый унтерштурм-фюрер пригласил меня ехать с ним в Берлин. Краткое затишье кончилось.
Я ожидала, что меня будут проверять и испытывать, готовилась проходить тесты на характер, на интеллект, исследования моих нейроэнергетических способностей. Ещё я ждала подробных и въедливых биографических расспросов.
Ничего! Совсем ничего.
Безо всякого карантина меня сразу отвезли туда, где я должна была работать, познакомили с начальством и некоторыми сотрудниками засекреченного отделения оккультных исследований института «Аненербе». Объяснили задачи – и давай включайся! Только куратора приставили, но не для надзора, а для помощи в работе и общественно-политической подготовке.
В первый же день меня пригласили участвовать в групповом спиритическом сеансе: немцы не любят терять время…
В московской Лаборатории – а в ней, как в капле воды, отражались все тенденции развития советской нейроэнергетики – спиритизм как направление отсутствовал. Меня, хоть и нашли благодаря спиритизму, в Школе научили совсем другим методам работы. Предполагалось, что и у немцев меня быстренько переключат на занятия ясновидением и телепатией, гораздо более полезные для страны, ведущей огромную войну. Не учли, как фашисты привержены схоластическому мистицизму…
На каждом сеансе назначали медиума – человека, который будет передавать ответы духа, и ведущего, который координирует взаимодействие всех участников. Остальные спириты обеспечивали удержание связи круга с духом. С непривычки немецкий групповой спиритический сеанс навевает жуть. Свет, как положено, гаснет, все берутся за руки, повторяют вслух имя вызываемого. Все преисполнены серьёзности. Внезапно медиум начинает вещать чужим, неузнаваемым голосом, а ведущий задаёт ему вопросы.
У Аглаи Марковны делалось несколько по-другому. Мы коллективно приглашали духа в круг, и тот приходил именно в круг, а не через кого-то одного. Я и когда одна разговариваю с мёртвыми, те скорее подходят со стороны, нежели проходят сквозь меня. Дело вкуса, конечно, но лично мне одержимость ни к чему.
На групповые сеансы к Аглае Марковне ходили в основном женщины. Сосредоточенность во время сеанса прекрасно сочеталась с лёгким, праздничным настроем. Так я и относилась к вызыванию духов: как к занятию развлекательному и, по преимуществу, женскому…
Спиритическую группу оккультного отделения «Аненербе» составляли большей частью мужчины – как на подбор, мрачные и в большинстве худощавые. Приходили и две-три немолодые женщины, которые соревновались с мужчинами и в мрачности, и в костлявости. Одевались все в отделении в строгие гражданские костюмы, обращались друг к другу по фамилиям и именам, так что я долго не могла понять, служат ли сотрудники отделения в СС или же являются штатскими. Единственное, что я знала с самого начала: женщины в СС не служат. Не имеют права. Есть категория служащих женщин, которые называются «свита СС», но это – не для научных подразделений.
Приветствуя друг друга, оккультисты Третьего рейха по-военному взмахивали рукой, но «хайлили» всегда довольно вяло и формально.
Думаю, что небрежное отношение к нацистскому приветствию в оккультном отделении было весьма неслучайным…
Хотела я того или нет, но вскидывать руку и произносить соответствующую мантру меня обучили ещё во время пребывания в Тибете. Члены экспедиции относились к нацистскому приветствию весьма серьёзно, даже с пиететом.
Сразу чувствовалось, что жест мощный и гениально продуманный. Но хорошего в нём мало. Он заставляет прокачивать энергию снизу вверх. То есть плотная энергия из земли передаётся через тебя тому, кого ты приветствуешь. Если же ты тянешь руку на параде или другом массовом мероприятии, то энергию получает эгрегор Третьего рейха, как правило, лично через фюрера. Ты при этом оказываешься на короткой и жёсткой сцепке со всей структурой энергетики фашизма.
В московской Лаборатории мы практиковали прямо противоположное движение энергии: сверху – вниз. Чистая, тонкая, она освещает, облагораживает, наполняет смыслом нижние уровни, когда насыщает их. Понятно, что наш вариант мне нравился и был близок.
Экспериментируя в одиночестве, без посторонних глаз, я проверила, нельзя ли блокировать энергию во время фашистского «хайля». Не вышло! Слишком прост и совершенен жест. Он целиком твою энергетику открывает. Кстати, тем, у кого от природы энергетические блокировки по организму и кто не в состоянии работать с энергиями стихий, ничего не остаётся, как делиться в процессе нацистского приветствия собственной жизненной силой. Самые старательные рискуют очень быстро растратить себя.
При этом далеко не все в рейхе, особенно среди высших военных чинов и партийных бонз, исполняли ритуал истово. Напротив, многие торопливо и лишь слегка взмахивали ладонью, не вытягивая толком руку. С течением времени таких на моих глазах становилось всё больше. В оккультном же отделении так поступали все, не исключая сотрудников, фанатично преданных идеям нацизма. Кто-то из них, должно быть, анализировал то, что делал; другие же действовали по интуиции…
Итак, поздоровавшись, но воздержавшись от обмена репликами и новостями, спириты поставили стулья ровным кругом и начали. Вызывали какого-то покойника из седой древности, чтобы уточнить подробности тогдашней жизни ариев. Выясняли, где точно располагался тот или иной город, как проходили земные и морские коммуникации, интересовались и тайными входами в подземные пространства, и наукой, и техникой древних. Скоро я перестала обращать внимание на тот факт, что медиум вещает не своим голосом.
Вообще же, довольно странно, если вдуматься, что медиум обязательно «переводит» остальным вслух, хотя слушатели зачастую не слабее его. В результате своими репликами, порой довольно примитивными и корявыми, он гасит живое впечатление, которое едва зарождается у присутствующих. Делали немцы это, как и многое другое, исключительно «для порядка».
Мне быстро надоел этот театр; я стала отключаться от речи ведущего и «слушать» духа самостоятельно.
Справедливости ради надо отметить, что в целом настроение на сеансе царило живое, творческое. Групповые сеансы «исторического», как его тут неофициально называли, спиритизма были организованы так, что каждый участник мог внести свой уникальный вклад в общение с духом, каждый имел возможность задать свой вопрос духу, а по окончании сеанса все делились впечатлениями, чтобы уточнить смысл полученных ответов.
Ещё в комнате присутствовал протоколист – офицер в форме СС, который находился вне круга и вёл стенограмму как сеанса, так и обсуждения…
Я задавала вопросы духу и делилась впечатлениями после сеанса наравне со всеми. Без труда считывала, что присутствующие благосклонно принимают мои первые попытки, в том числе мой куратор Ульрих относится к ним с выраженным одобрением…
После первого или второго сеанса Ульрих спросил меня:
– Верно ли, что в Тибете вам являлся дух Великого магистра ордена тамплиеров?
Ай да Кайенбург: не утаил, сообщил! Я и не знала, что передо мной был сам Великий магистр, хотя насчёт тамплиеров задним числом сообразила ещё в Тибете. Пришлось сымитировать лёгкое недопонимание. В итоге я рассказала, кого видела во время испытания в монастыре, а Ульрих разъяснил мне то, что я знала и без него, и добавил то, чего не знала: что с тамплиерами связывают судьбу знаменитых реликвий: Копья Судьбы, Меча Света, Чаши Грааля. Я задала закономерный вопрос:
– А что они собой представляют?
– Об этом поговорим позже, – заявил Ульрих, напустив загадочный вид.
На следующем сеансе с моим участием вызывали дух последнего Великого магистра ордена тамплиеров. Сеанс, возможно, был организован специально «под меня», но меня никто не поставил в известность об этом, и я присутствовала в качестве рядового участника группы. Медиумом выступал опытный спирит.
Дух изо всех сил рвался на свободу, но мы прочно его держали. Отвечал он устами медиума многозначительно и уклончиво. А мне слышалась совсем иная информация. Я всё сильнее сомневалась, действительно ли мы держим в руках душу Великого магистра. И да и нет. Информация раздваивалась. Слушать ведущего становилось всё скучнее.
В сознании то и дело всплывали яркие зрительные образы. Я, не разрывая медиумической цепи, принялась параллельно исследовать эти образы…
Двор, вытоптанный множеством ног, окружают невысокие, но крепкие стены из белого камня. Постройки – из того же камня, но уже посеревшего от времени. Мальчишка в рубахе и штанах из небелёной холстины стоит посреди двора, преклонив колено. Голова его опущена. Перед ним стоит мужчина средних лет в белой заношенной накидке до щиколоток. Во дворе поодаль находятся и другие люди – кто в белых накидках поверх простой одежды, кто – без накидок, налегке. Одни заняты своими делами, другие остановились и наблюдают происходящее на середине двора. Неподалёку слышен шум волн. Должно быть, море. Светло, хотя солнце подёрнуто белёсой дымкой. До чего же много белизны и света!
Мужчина посреди двора, несомненно, магистр ордена. Юношу принимают в орден. Он проходит первое испытание: читает молитву. Читает длинную-длинную молитву на латыни, а магистр внимательно наблюдает за ним. Чем глубже погружается юноша в молитвенное состояние, тем яснее проступает вокруг него золотое свечение. Все, кто смотрит издали, тоже заметили это и одобрительно заулыбались. Удивлённых среди рыцарей нет.
Молитва отзвучала, и свечение мягко угасает. Магистр что-то медленно, размеренно говорит мальчику, и тот послушно повторяет. Клятва! Откуда-то я совершенно точно знаю: парень даёт обет никогда в своей жизни не прикасаться к оружию. Вот так орден! Впрочем, среди рыцарей большинство носит оружие, и лишь небольшая группа вовсе не касается его. При этом всеми рыцарями соблюдается обет безбрачия…
В те поры мне не приходило в голову: обет не связывать себя узами брака или постоянных отношений – не то же самое, что обещание хранить целомудрие. В чём конкретно клялись те, кто проходил посвящение в члены ордена, теперь мне уже не узнать…
Да, чуть не забыла: мы – в Британии.
Слева, распахнув массивную кованую дверь какого-то здания, выходит человек, который сразу заметен издали. Он высок, худощав, у него наголо бритая или совершенно лысая голова. Он не просто в белой накидке – вся одежда на нём ослепительно-белая, будто светится. В левой руке он несёт длинное, выше своего роста, копьё остриём вниз. Мальчишка простёрся ниц, раскинув руки крестом и ступни разбросав на ширину плеч.
Копьеносец направляется к нему. Весь двор почтительно замирает. Магистр между тем не то отошёл подальше, в тень, не то исчез вовсе…
Я ищу его взглядом и обнаруживаю прямо перед собой – в комнате, где проходит спиритический сеанс. Он свободно стоит вне круга, его никто не держит насильно и никто не видит, кроме меня. Не без иронии он поглядывает на собрание. Я узнаю в нём предводителя отряда, что явился мне в комнате для тайных обрядов тибетского монастыря. Дух, которого медиумы удерживают в кругу, нервно озирается, но не замечает незваного гостя.
Такие гости не приходят просто для моциона и развлечения. Я ещё раз проверяю свою связь с кругом, чтобы не выпасть из цепочки, и аккуратно, про себя задаю вопрос Великому магистру:
– Нужна помощь?
– Нет.
– Есть информация? Для кого?
– Для тебя. Всё, что приходит.
– Вы передаёте?!
– Разумеется.
– Я могу указать на ваше присутствие?
Есть у многих медиумов такая странная привычка – беседовать с любым духом запанибрата – на «ты». Я так не могу. Я ко всем вежливо обращаюсь!
– Позже.
Меня, конечно, очень интересовало, как же развивались дальнейшие события в монастырском дворе ордена, но настала пора вернуться к современной действительности.
Ведущий завершил сеанс, дух был отпущен и стремительно скользнул в пространство между мирами. Далее я поучаствовала в коротком ритуале очищения, повторяя за всеми слова и движения. Самого простого и надёжного способа – щёлкнуть одновременно большим и безымянным пальцами обеих рук – немцы не знают, и я не собираюсь обучать их этому. Началось обсуждение: обмен впечатлениями, прояснение тёмных мест. Весь сеанс был посвящён выяснению вопросов: как пользоваться Копьём Судьбы и где найти Чашу Грааля.
«Мой» Великий магистр ещё не ушёл окончательно, и я спросила вдогонку, можно ли теперь поделиться двойственностью впечатления, сообщить, что за фигурой одного главы ордена ощущала присутствие другой фигуры – более мощной и подлинной.
– Даже нужно, – был ответ. – Когда будешь вести сеанс сама, позовёшь меня. – И гость окончательно растворился.
Эка загнул! Когда ещё такое будет! Но я не собиралась пререкаться с незнакомцем. Во-первых, он очень сильный, а во-вторых, он не в контакте с немцами, и может статься, что он – против них. Тем паче что британец, хоть и древний. Поэтому я решила пока поиграть в его игру…
Высказываясь по очереди, участники сеанса уже порядком запутали самих себя мутными и противоречивыми интерпретациями ещё более мутных ответов духа. И тут я выступила с освежающим рассказом о скрытом присутствии на сеансе подлинного Великого магистра.
– Я гарантирую, что общался с Жаком де Моле! – фыркнул медиум.
– Кого держал круг? – с любопытством спросил меня ведущий.
– Жака де Моле. Но он – не настоящий. Настоящий Великий магистр стоял рядом.
Опытные и умудрённые немецкие спириты пооткрывали рты, а потом стали наперебой уверять, что чувствовали вот именно нечто подобное: что рядом находится неучтённая мощная фигура. Но это же непорядок! А раз непорядок, то и быть не может. На меня посмотрели с уважением.
Прощаясь, ведущий сеанса – старый, хмурый спирит – с обычной для него преувеличенной мрачностью обратился ко мне:
– Вы делаете успехи, фрейлейн.
Неистребимое самомнение!
Впоследствии я стала на любом сеансе, чему бы ни был посвящён, практиковать свой, более удобный, способ работы: самостоятельно вслушиваться в ответы духа. Нехитрый трюк заставил немецких спиритов считать мой дар уникальным. Я было собралась предложить им свой способ, а потом решила назначить его нашей государственной тайной, раз он оказался столь эффективным, и бережно хранить…
Что интересно: тибетские ламы, которые ведь почти ничего не озвучивают, кроме молитв, тоже не поторопились обратить внимание своих немецких учеников на важность молчаливого восприятия тонкой реальности. Напротив, с аненербовцами ламы прилежно
Потекли дни и недели, заполненные работой в одном из самых секретных отделений «Аненербе».
Итак, где же я оказалась?
«Аненербе» – не просто научный центр, состоящий из отделений и лабораторий. «Немецкое общество по изучению древних сил и мистики» было огромной организацией, внутри которой подразделения имели достаточную автономию – вроде институтов в составе Академии наук. Во всяком случае, для секретных подразделений это было именно так.
Отделение оккультных наук, куда я попала, располагалось в здании, полностью принадлежавшем «Аненербе», и занимало один этаж. На других этажах изучали символы, руны, средневековую алхимию и ведьмовство, хранили и учились применять на практике древние артефакты.
Массивное серое здание было переделано для нужд «Аненербе» из какой-то фабрики. Оно имело шесть этажей, было прямоугольным, сильно вытянутым вдоль улицы. Серые снаружи и изнутри стены, высокие потолки, окна – как в производственном цеху, просторные помещения.
Первый этаж и подвал были отданы под хранение и исследования артефактов. Считать это не составило труда: энергетика там была ещё темнее, гуще и хаотичнее, чем в шаманской кладовке на Гоголевском.
Оккультисты расположились на четвёртом этаже. Здесь было очень светло, так как окна всех рабочих комнат выходили на юго-запад, а с северо-восточной стороны вдоль всего этажа тянулся коридор. По нашему этажу каждый сотрудник отделения мог перемещаться свободно, но у лестничных площадок каждого этажа стояла охрана в парадной чёрной форме. Получалось, что в другие отделения без соответствующего пропуска не пройти. Более того, на втором этаже и на шестом охрана перегораживала коридор ещё и посередине, отделяя менее секретные части подразделений от совершенно секретных, для входа в которые требовалось особое разрешение.
Каждое отделение работало по собственной программе, совместные заседания и обсуждения не практиковались вовсе. Правда, определённые задачи могли быть поставлены с подачи одного отделения другим, но не напрямую, а через высшее руководство. Так, отделение боевой магии ставило задачу спиритам, включая меня, определить места, где имело смысл поискать древние магические артефакты по их списку, отделения экспедиций и археологии осуществляли поиск. Но прямого взаимодействия с «магами» медиумы не имели. Стенограммами спиритических сеансов начальство распоряжалось по собственному усмотрению.
Вот и попробуй в такой обстановке подглядеть-подслушать, чем занимаются соседи! Или познакомься с кем-то из них прямо в рабочее время. Курить в здании воспрещалось, даже на лестнице. И общей столовой для сотрудников не было; каждый приносил что-нибудь поесть из дома. Правда, наличие кафе на другой стороне улицы с лихвой компенсировало этот недостаток: там пили кофе и пиво сотрудники разных отделений вперемешку в непринуждённой обстановке. Только вот помещение маленькое, все друг у друга на виду.
Но уж у сотрудников оккультного отделения узнавать что-то интересное сам бог велел.
– Ульрих, скажите…
С первого дня знакомства этот молодой человек предложил мне обращаться к нему без чинов и по имени: полагал, что мне так легче будет обвыкаться на новом месте.
Ульриху было чуть больше двадцати пяти – самый молодой в спиритической группе и один из самых молодых в отделении. Не примечательный лицом, зато высокий, спортивного телосложения, этот мужчина имел в моих глазах один существенный недостаток внешности: лысину на затылке, которую безуспешно пытался прикрыть оставшимися волосами.
Господин Хюттель, начальник отделения, приходился Ульриху дядей. Вроде бы не слишком поощряется, чтобы дядя брал к себе на службу племянника, но тут было сделано исключение, поскольку Ульриху хватало ума как учёному, таланта как спириту, работоспособности и служебного рвения как сотруднику, чтобы не есть даром хлеб и сосиски немецкого народа. Ульрих, обходительный и скользкий в общении, даже не имел в отделении активных недоброжелателей – до того момента, как дядя-начальник поручил ему курировать меня. Из-за этого поручения он нажил врага.
В отделении работала фрейлейн Линденброк – старая дева лет сорока, ярая фашистка, подававшая себя как сильную ясновидящую. Что точно: тёмные энергополя вокруг неё так и клубились, хотя мощными я бы их не назвала. Она вообразила, что тибетского найдёныша поручат именно её заботам – как единственной женщины в штате отделения, поскольку неприлично и аморально, чтобы с такой юной девушкой проводил много времени кто-либо из мужчин. Ей бы достались честь и слава огранки этого дикого «алмаза». Однако Линденброк обошли стороной. В результате она затаила злобу на Ульриха. Выражалось это в косых взглядах и неутомимых попытках до костей и глубже просканировать Ульриха, а заодно и меня…
– Скажите, Ульрих, вот я могу многое видеть на расстоянии: людей, что они делают, чувствуют, как относятся друг к другу. Я порой и не хочу, а вижу; стен как будто и нет. Но в этом здании стены… есть… Не знаю, как сказать… Стены есть как будто и для мысли, и для ощущения… Они особенные? Тут колдовство?
– Хайке, сознайтесь, вы любопытничали?! Стыдитесь!
Как я и рассчитывала, возмутился Ульрих для порядка. На самом деле он светился от удовольствия и не мог этого скрыть. Ему нравились мои таланты, и моё дозированное нахальство тоже нравилось: у немцев ценится напористость, бесцеремонное поведение их мало смущает. Дисциплина, конечно, превыше всего. Но я же – дикарка, к дисциплине он меня приучит: у меня для этого отличная наследственность!
Ульрих сам был талантливым медиумом. С ним работать было легко и удобно: он мог понять с полуслова, он мог спокойно передать инициативу в ведении сеанса, подстроиться – лишь бы на пользу делу. Мы, как правило, сходились в ощущениях от сеанса и интерпретациях, а если вдруг у нас оказывались разные мнения, то в обсуждении мы приходили к выводу, что они лишь дополняют друг друга.
Ульрих, человек амбициозный, страшно возгордился тем, что стал наставником «тибетского самородка». Не только мои успехи в работе, но и мои способности он готов был приписать своим стараниям.
– Не сердитесь, Ульрих! Ничего я не любопытничаю. Я же говорю: я просто слышу и вижу – это происходит само собой, не нарочно. Не всегда, но часто. Но тут, в нашем здании, я всё время чувствую глухие стены. То есть стены на улицу почти нормальные, а внутри – глухие полы, глухие потолки… Как мне не переживать?
Собеседник улыбнулся, вполне удовлетворённый лукавым объяснением. Он и сам слукавил бы точно так же в подобной ситуации: сказав чистую правду, но поменяв в ней все акценты.
– Всё верно, Хайке. Надо не переживать, а гордиться.
Гордиться – это, как я поняла, одно из ключевых духовных упражнений жителя Третьего рейха, особенно представителя любой элиты: властной ли, военной ли, интеллектуальной или, как мы, эзотерической.
Я смотрела на Ульриха, невинно похлопывая белёсыми ресницами: мол, объясняй дальше, а то я пока не поняла, чем гордиться-то… в данном случае.
К достоинствам Ульриха относился, помимо прочего, явный учительский дар: он готов был объяснять всё, что знал сам, долго, вдохновенно и понятно.
– Мы работаем не в обыкновенном здании, дорогая ученица, а в чуде инженерной мысли. Тут каждая стена – совместное достижение немецких физиков, химиков и оккультистов!
Глаза мои расширились, и ресницы захлопали быстрее. Неужели целое здание отделано экранирующими материалами?! Как же мы в таком случае что-то слышим и видим в рамках решения собственных задач?!
– Тут стены, потолки, полы, крыша – всё отделано особым материалом, который не пропускает сквозь себя тонкие энергии. Он задерживает движение самой мысли, представляете?!
– Материал? Задерживает мысль?! Не даёт видеть невидимое?! Вы меня разыгрываете.
– Ничуть. Именно так.
Во время обучения в Школе-лаборатории от нас не скрывали, что при Наркомате обороны прежде существовало целое подразделение, которое изучало биофизику телепатии и занималось опытами по экранированию телепатической связи. Нам объясняли: не только человек может выстроить экран из тонких энергий; экран может быть и материальным. У нас использовались особые сплавы металлов. Однако экран не пропускал движение нейроэнергетических волн в обе стороны.
– Как же духи проходят к нам? Как фрейлейн Линденброк занимается ясновидением?
– В этом и состоит великая мудрость наших учёных!
Теперь я уставилась на собеседника не мигая. Ну давай, наставничек, расскажи, как устроены экраны, и мы с тобой ещё погордимся непревзойдёнными достижениями науки Третьего рейха!
– Между этажами установлен глухой экран. Но в стенах и крыше материал полупроницаем. Он составлен из множества, скажем так, крошечных воронок. В воронку можно налить воду лишь с одной стороны, верно же? Если её перевернуть и лить воду на узкую часть конуса, то просочится в лучшем случае лишь капля. Так вот, материал обращён раструбами воронок наружу…
– Поняла. Так мы вызываем и духа? А как же он уходит?
– Что вы, Хайке! Это совсем просто! Дух приходит и уходит через медиума. Медиум сам служит большой двусторонней «воронкой».
Итак, судя по всему, в разработках материального экранирования немцы сильно опередили нас. Печально. Зато теперь я смогу сообщить нашим технологический принцип…
Ещё полезная информация. Ясно, как преодолевается экран: через человека. Если ты установишь контакт с человеком, находящимся внутри, – получишь любую информацию, которая ему доступна. Лишь бы он не экранировался сам – на тонких уровнях.
Этим объясняются неустойчивые результаты, полученные в советских экспериментах по экранированию телепатической связи. Если оператор сосредотачивался на передаваемой информации, то не мог получить её: экран перекрывал. Если бессознательно сосредотачивался на личности передающего, на диалоге с ним – телепатия срабатывала как ни в чём не бывало. Это открытие тоже надо передать нашим.
Трудный вопрос: как передать то, что я узнала о секретной технологии? Какими образами телепатировать информацию, чтобы наши поняли, о чём вообще идёт речь? Время пока терпит. Надо думать, искать форму передачи и ждать. Когда наши убедятся, что в поспешном принятии меня в лоно «Аненербе» нет скрытого подвоха, разрешат выйти на связь. Это решение от меня никак не зависело – только от наблюдения со стороны.
– Спасибо, Ульрих! Теперь я не думаю о неудачах. Я восхищена и поражена!
Интересно, где ж у них работают боевые группы? Из-под такого экрана не повоздействуешь. А ведь какие жёсткие атаки приходилось отбивать нашему отряду слежения!
Ответ нашёлся позже, когда я задумчиво созерцала наше здание со стороны. Оказалось, что из крыши торчит множество штырей, а посередине едва виднелась вершина какого-то сооружения правильной пирамидальной формы. Что это всё, как не передающие антенны? Стало быть, воздействия у нас осуществляются на шестом этаже. Оно и по ощущению похоже. Вот это – дело. Это будет просто передать. Но пока я оставалась в глухом одиночестве: никакой связи с домом…
Проблематика оккультного отделения отнюдь не ограничивалась спиритическими сеансами. Сотрудники занимались научными изысканиями в оккультной сфере, мистическим поиском национальных корней. Корпели над древними источниками, трудами по мифологии и этнографии и делали подробные описания собственного мистического опыта. Всё это цементировалось схоластическими рассуждениями.
Считая себя настоящими учёными, публиковали статьи в закрытом альманахе фонда «Наследие предков», а также в популярных изданиях. Ульрих дал мне почитать свои статейки, написанные в соблюдение заповеди общества «Аненербе» о популяризации результатов исследований в доступной для широких масс народа форме. Все секретные сведения в этих статейках для непосвящённых были заменены оголтелой беллетристикой и его поэтическими опытами.
Эксперименты с применением точных приборов и вообще последних достижений науки, наверное, тоже проводились, но далеко в стороне от нашей конторы, расположенной в паутине улиц района Тиргартен…
Впоследствии выяснилось, что в соседней рабочей комнате сидит целая группа сотрудников оккультного отделения, которая анализирует результаты проведённых экспериментов и придумывает новые. Но исследованиям с помощью приборов и химических препаратов подвергались, оказывается, только заключённые концлагерей, обладавшие нейроэнергетическими способностями. По здешним меркам, было бы верхом неприличия превратить в «подопытных» оккультистов «Аненербе», которые считались белой костью…
И всё же теория теорией, но надо делать дело! Отделение вовсю занималось сверхчувственным поиском кладов: мистических артефактов и реликвий, рукописей и самых обыкновенных драгоценностей, припрятанных в стародавние времена. Сотрудники часами просиживали над старинными картами, планами – порой с маятником или водя рукой над линиями и штрихами. Изучали переводы старинных рукописей, стараясь вчувствоваться в их тайный смысл.
Все клады искали на оккупированных территориях. Видно, свою Германию аненербовцы успели основательно прочесать до войны. Мне большей частью доставались крепости и монастыри Прибалтики и Польши. Работа напоминает мытьё золота, каким его изображают в кино: ты упорно и нудно просеиваешь песок в надежде найти хотя бы крошечную драгоценную крупинку.
Чем дальше катилась война, тем с большим усердием работали по третьему направлению: поиск драгоценностей… Особенно заторопились, когда стали уже неудержимо пятиться под натиском Красной армии – где-то к осени сорок третьего. А в конце сорок второго работали вальяжно, основательно… С большим усердием, но не сказать, чтобы проку выходило больше. Никто не мог чётко сказать мне: что же в реальности удалось таким манером найти, тем более что находки – в ведении отделения экспедиций.
Бедная тётушка стала меня бояться. Каждый визит к её тихому дому человека в форме СС был для неё пыткой. Вначале она с сочувствием заглядывала мне в глаза и осторожными вопросами старалась выведать, что делали со мной. Она думала, что племянницу мучают допросами о её прошлом, о жизни на чужбине: хотят вытянуть побольше сведений о далёкой стране Тибет.
Не находя в моём поведении признаков испуга, смятения, тётка в конце концов решила, что я «заодно» с этими эсэсовцами, и перепугалась сама: кого же это она пригрела в собственном доме?! Мне жаль её было, хотелось успокоить. Но, с другой стороны, я так стремилась поскорее избавиться от её опеки! Скромная комната в гостинице, где я однажды провела ночь, превратилась в идеал свободной жизни; она снилась мне и грезилась наяву.
Однажды тётка, раздражённая тем, что не может ни слова из меня вытянуть про то, чем я занимаюсь в Берлине, задала вопрос, прежде табуированный ею же самой:
– Детка, как же ты в Тибете добывала себе пропитание?
От моего ответа зависело: рухнет её образ милой, беззащитной девочки-племянницы, который уже и так трещит по швам, или восстановится.
– Я разговаривала с мёртвыми. За деньги, за еду.
– Что?!
– Обыкновенно. У меня дар: слышать духов…
К вечеру следующего дня я уже заселялась в номер, выделенный для меня в полупустой по-прежнему гостинице для служащих СС. Тётушка вдруг обеспокоилась, что мне далеко и неудобно ездить от её дома до Берлина, и провела соответствующие переговоры со мной и с представителем службы безопасности «Аненербе», который вначале поручил меня её заботам.
Иной раз в выходной я смогу заезжать к «родственникам» в гости, чтобы на всякий случай поддерживать знакомство: вдруг пригодится!..
Наконец я обрела возможность совершать прогулки по городу!
В оккультном отделении я не скрывала желания пройти своими ногами «весь Берлин» – ненаглядную родину, и мой наставник Ульрих подарил мне отличную подробную карту города, снабдив подарок торжественной речью:
– Он ваш по праву, Хайке! В вас есть тот самый врождённый патриотизм, который основан не на условиях жизни, а только на зове предков. В этом смысле вы уникальны. Запомните, Хайке, вы – немка, и этим нужно гордиться!
Карта, подаренная Ульрихом, поселилась посреди пустой стены моей комнатки. Чтобы подчеркнуть интерес к городу, вокруг карты я развесила вырезки из журналов и дешёвые картинки с видами Берлина. Стремлением освоиться в городе объяснялись для всех знакомых мои частые, длительные прогулки. Впрочем, знакомые мало интересовались тем, как я провожу время, когда остаюсь одна.
Когда нашим станет ясно, что я безоговорочно принята здесь за свою, мне снимут блокировку на мысленную связь. А пока для того, чтобы со мной могли связаться, я ходила гулять по городу в установленные дни и часы. В памяти прочно держался забавный стишок, который содержал названия улиц в той последовательности, в которой я должна была их посещать.
Я мерила шагами город Берлин, выбирая извилистые маршруты как бы наугад. На самом деле каждый маршрут прогулки содержал улицу из списка. На «списочную» улицу требовалось выйти к определённому времени. Остальное – произвольно. Я намечала маршрут и учила его наизусть: не ходить же с картой, подобно беспечному туристу, по улицам столицы воюющей страны, привлекая внимание всех существующих спецслужб!
Всё чаще моим спутником становился моросящий дождь. По улицам летела жёлтая листва, ею были выложены, как мозаикой, мокрые мостовые. Обычные берлинцы спешили укрыться в кафе, в подъездах своих домов, в транспорте. А я всё ходила по чужому, по-прежнему не близкому мне городу…
Прежде, бывало, среди горной долины вдруг встанешь, как вкопанная, потом, неторопливо переступая, обернёшься вокруг себя. Повсюду вершины, склоны. Горизонта нигде нет, перспектива обрывается, куда ни глянь. Тишина; или ветер подвывает. И думаешь почти всерьёз: а есть ли там, за горами, ещё люди? Неужели там – города, страны, дороги, кинотеатры, жизнь, война? Умом понимаешь: всё есть за горами, целый мир. А не верится: горная толща – могучий экран!
Похожее чувство пришло ко мне теперь в Берлине. Кругом – на сотни, на тысячи вёрст немцы, плотным кольцом – одни нацисты, никого не чувствую, кроме них. Да, немцы, которых я до сих пор встретила, так или иначе – нацисты! Даже добрая тётушка, которая чуралась всякой политики, которая боялась и не любила эсэсовцев. Тётушка не испытывала ненависти ни к евреям, ни к «большевикам», не костерила их, слушая военные сводки, и не превозносила германскую нацию. Но только лишь по той причине, что ей было наплевать на всё и вся, кроме собственной семьи, в том числе и на остальных немцев. Разве ж то не нацизм – только в пределах отдельно взятой семьи?
Неужели во всём свете люди живут именно так: только для себя и тех, кого считают членами своей семьи; только ради унылого материального благополучия? И даже величие собственной нации определяют количеством нахапанного у других?
Давно и далеко, дома, кажется, всё было не так. Благополучная жизнь, конечно, приятна, но разве в этом – смысл? Мы до слёз переживали за челюскинцев, за испанцев, за американских негров, за немецких коммунистов; мечтали открыть все тайны мироздания, встретить настоящих верных друзей; и счастье мыслилось как большое, общее…
А не пригрезилось ли мне, не причудилось ли? Чистота и свет души, бескорыстие, самоотречение не только ради ближних, но и ради дальних, родство не по крови, а по убеждениям и интересам – существует ли всё это на свете, где-то далеко? Там, вдали, где всё это существует не в мечте, а в жизни – там мой дом. Но до него не дотянуться, не дотронуться даже мыслью. А кругом на тысячи вёрст – немцы, немцы, нацизм, фашизм…
Глухое одиночество среди враждебного мира заставило меня всерьёз зондировать окружающее пространство – искать своих. Есть же тут подпольщики-антифашисты, есть наши разведчики. Хоть мысленно хоть к одному такому человеку прикоснуться бы – и тяжёлое наваждение рассеется. Но так щупать пространство наугад – всё равно что искать иголку в стоге сена. Тем более что такие люди экранируются, даже если не осознают этого. Кто, находясь на нелегальном положении, не экранируется хотя бы интуитивно, того быстро вычисляют, к сожалению.
В общем, жила я среди людей, но чувствовала себя так, будто горы вокруг сомкнулись стеной…
Хоть я и не полюбила Берлин, а всё же эти осенние прогулки были благом. В течение первых моих недель в оккультном отделении они помогали поддерживать бодрость духа и здоровье разума. Хорошо, что народу мало: меньше локальное давление эгрегора. Хорошо, когда прохладный ветер: голова прочищается после массированного погружения в мистические материи.
Дома, во время подготовки, тоже, бывало, с утра до ночи всё внимание приковано к тонкому плану. Но мы много шутили и смеялись даже в процессе занятий, и вообще было много хорошего общения. Это помогало не слишком отрываться от земли. Здесь же, во враждебном окружении, я варилась в собственных мыслях, и чувство реальности постепенно как-то размывалось. Зато уж как пройдёшь по какой-нибудь Потсдамерплац в непогоду – ветер в лицо, ноги промокли, зонтик вывернуло, проклятые полотнища со свастикой хлопают, как выстрелы, – аж вздрагиваешь! – и порядок: весь туман выветрило из головы. Но и солнце, возвращавшее осени яркие краски, отлично взбадривало приунывшее сознание.
Любимыми местами в городе стали парки. А обязательные маршруты я старалась прокладывать так, чтобы часть пройти по Унтер-ден-Линден: мне нравилось сочетание простора, уходящей вдаль перспективы и больших деревьев с ветвистыми кронами.
Кроме того, я с удовольствием, когда была возможность, заглядывала в церкви. Готическая архитектура – даже в её упрощённом немецком варианте – с первого раза покорила моё сердце: эти стрельчатые окна с витражами, эти своды, которые устремлены ввысь, много простора и света. В церквях было тихо, пусто, мерцали толстые свечи, иной раз повезёт – услышишь звуки органа. Тут практически полностью нивелировалось давление фашистского эгрегора, и можно было вдохнуть полной грудью.
Ещё в свободное время я ходила по магазинам. Жалованья, полученного за первый же месяц, хватило на приобретение кое-каких необходимых вещей осеннего гардероба, обуви.
Главное – я купила радиоприёмник! Теперь по вечерам я с волнением слушала официальное немецкое радио и старалась намыть из потоков совершенно неуёмной лжи крупицы правды про «Восточный фронт». Навострилась быстро: правда вылезала, как шило из мешка, в виде недомолвок и противоречивых сообщений. А я ещё применяла нейроэнергетические методы считывания информации. Дела на Кавказе и под Сталинградом у немцев были не так хороши, как им хотелось представить, потому что наши держались насмерть. И всё же немцы продвигались. Всё медленнее, всё тяжелее. Чувствовалось, что они вязнут, как в прошлом году в это же время начали вязнуть под Москвой. И всё же они ещё двигались вперёд.
Снова и снова возвращалась неприветливая мысль. Наши воюют, наши стойко держатся и, возможно, скоро переломят ситуацию и погонят врага так же, как прошлой зимой. А я-то что делаю? Зачем я торчу тут? Ни богу свечка, ни чёрту кочерга! Наверное, я с ещё более острым нетерпением ждала бы, когда со мной выйдут на связь, если бы мысли о своих не были искусственно притуплены карантинными блокировками.
Пользуясь педагогической страстью Ульриха ко всяческим разъяснениям, я зацепилась за разговор о военных событиях последнего времени и задала вопрос:
– Отчего же мы только изучаем да ищем всякие древности? Неужели среди нас нет оккультистов, способных на боевое колдовство? В Тибете я слышала рассказы о великих ламах, способных остановить целую армию…
На лице Ульриха появилось ошалелое выражение, однако он взял себя в руки и ответил степенно:
– Не будьте такой легковерной, дорогая ученица! Но… Хайке, ваш потенциал поразителен! Вы угадали… Сейчас… Сначала ответьте: вам когда-нибудь приходилось общаться не с умершими, а с потусторонними существами?
– Приходилось немного.
Шаманы дали нам в Школе пообщаться с несколькими духами, которых сумели приручить.
– Очень хорошо. Сегодня вы приглашены на особенный спиритический сеанс. Ничему не удивляйтесь, ничего не бойтесь, делайте, что скажет ведущий, что будут делать все. Идёмте, я отведу вас.
– Так что же я угадала?
– Вы всё узнаете на месте.
Ульрих сообщил об особенном сеансе торжественно, но с некоторой долей растерянности, как будто не был уверен до конца, как отнестись к этой чужой затее.
Ни много ни мало – он сопроводил меня на шестой этаж! Что-то будет? Оказалось, что у Ульриха – мой пропуск. Едва дежурный согласился пропустить меня, как Ульрих достал из кармана чёрную повязку и аккуратно завязал мне глаза. Повязка оказалась совершенно непроницаемой.
– Я ухожу. Работайте на совесть! – сказал мой куратор.
Рядом со мной оказался другой человек, который повёл меня за собой каким-то извилистым путём. По дороге я считывала: высокий, крупный, слишком полный; женат, дети – не меньше трёх; оккультист с хорошо открытыми каналами и плотно прикрытой «крышечкой» на Сахасраре, на макушечной чакре то есть; любит свою работу; убеждённый фашист; культивирует тёмную энергию… Пока ничего интересного… Мы пришли.
В студии – так называли помещения шестого этажа, в которых проводились оккультные практики, – было темно, хоть глаз коли. Чувствовалось присутствие людей, обнаружился на ощупь стул. Рядом, справа, двинул стулом мой проводник. Когда глаза привыкли, проступил круг, составленный из дюжины сидящих фигур, а посередине – стол с единственной, очень толстой, свечой. Фитиль был так глубоко утоплен внутрь восковой воронки и так тускло мерцал, что ни лиц, ни фигур людей не разглядеть. Воск не просвечивал, как это бывает обычно, поэтому я решила, что свеча – чёрная.
Брр!
Ни приветствий, ни разговоров между сидящими в кругу. Никакого протоколиста. Медиума не назначали, следовательно, каждый в равной мере должен будет служить проводником. Ведущего тоже не представили.
Двенадцать человек на ощупь взялись за руки. Слева мне досталась будто и не ладонь, а лягушачья лапка, влажная от холодного пота. Справа – крупная, рыхлая, уже знакомая кисть, тоже прохладная, но хотя бы сухая. Оба соседа – а это, несомненно, были мужчины – сильно волновались перед началом сеанса. С чего бы? Я собралась мысленно посканировать соседа слева и других участников «слепого» сеанса, но не успела.
– Херфьётур, приди! – произнёс повелительный голос.
Всё-таки есть ведущий.
Моего поверхностного знакомства с Эддой было достаточно, чтобы иметь представление о валькириях, в том числе об одной из самых могущественных – Херфьётур, чьё имя приблизительно переводится как «путы войска».
Группа вслед за ведущим повторила призыв. Я – со всеми. Голоса звучали глухо и взволнованно. Среди них – минимум ещё один женский. Быстрое и глубокое вхождение в транс походило на спуск по эскалатору. Круг заполнился сумеречной энергией, и стало не по себе. Но волков бояться – в лес не ходить. Надо было нырять в этот тёмный омут…
В общем хоре я повторила:
– Херфьётур, приди!
Впервые в моём опыте круг взывал не к духу умершего человека, а к потустороннему существу.
Дух, который звали спириты, пробудился, но ещё не пришёл в движение. Образ могучего существа из древних германских легенд почему-то не оживал перед мысленным взором. Я только почувствовала бешеный, злой напор незнакомой, чужой силы, готовой поглотить и уничтожить всякого, кто окажется на её пути. Лишь позволь
Я имею достаточную подготовку, чтобы вступить в противоборство с этой силой. Но сейчас нельзя. Придётся и дальше призывать дух валькирии вместе со всеми. Если б можно было всего лишь механически повторять слова! Но не получится. Я в трансе, как и все. Попытка словчить приведёт к единоличному выходу из транса, что равносильно выходу из круга: остальные сразу почувствуют, ритуал будет испорчен и разрушен, а доверие к моим способностям – подорвано.
– Херфьётур, приди!
Ну вот, свершилось: она… оно…
Я чуть было не выскочила из транса, но заставила себя вернуться: я обязана продолжить игру!
Неожиданно ведущий медиум начал произносить слова заклинания, а остальные – повторять:
– Пусть этот славный день нашего торжества воссияет и продлится вечно!
Заклинание было длинным, красиво составленным и сильным. Похоже, современное. Я потом выяснила, что оно было написано недавно на основе заклинаний «Снорриевой Эдды» и жуткой «Песни валькирий» из исландской саги. Круг просил валькирию помочь немцам поразить врагов рейха.
«Порвёшь на куски тела наших врагов, и они станут твоей кровавой трапезой… Славься, ликуй, твои уста в крови врагов, из их кишок сплетены твои одежды… Да поглотишь ты мозг врага, сердце врага, гениталии…» Чего там только не было!
Ужасаясь уголком сознания, я упорно повторяла слова заклинания и следила, чтобы моя энергетика не выбивалась из общего настроя.
Мы стали перечислять врагов, на которых должно пасть проклятие и опуститься меч возмездия. Как же мне своими собственными устами проклинать большевиков, Сталина, маршалов?! Да ещё почему-то диктора Левитана. Того самого Левитана, голос которого я слушала с замиранием сердца… Мы ж не звуки пустые произносим – мы же вкладываем душу в слова. Слова заклятия – настоящее смертельное оружие, а мощь проклятия, посланного близким, неизмеримо выше силы проклятия, адресованного врагам. Моё родство по крови и по душе с теми, против кого направлено это оружие, сделает его ещё более смертоносным.
«Не смеют крылья чёрные над Родиной летать»… С тех пор как стала учиться в Школе-лаборатории и начала что-то уже понимать, у меня эти чёрные крылья из «Священной войны» стали ассоциироваться с потусторонними силами, которые пробуждены фашистами и направлены против нас наряду с реальными армиями. Я готовилась противостоять им, яростно драться с ними – если понадобится, то насмерть. И что же я творю теперь?
Но на такой случай меня чётко инструктировали при подготовке: если придётся ворожить против своих, делай это без трепета и сомнений, не выходи из образа. Мы справимся, отобьём, не твоя забота. Входи в доверие, это – твоя главная задача, часть твоей работы.
Ведущий замолчал, группа погрузилась в тихую медитацию, потом он снова начал читать заклинание. Если в первом варианте мы обращались к валькирии как бы со стороны, то теперь текст был выстроен от первого лица:
– Порву на куски… Упьюсь кровью врагов… Растопчу, развею, возвеличусь…
Меня заколотило… По доброй воле впустить в душу «гнилую фашистскую нечисть» – к такому испытанию меня не готовили! Такого не приготовил мне даже настоятель в ламаистском монастыре Тибета.
«Лягушачья лапка» тоже подрагивала.
Всё. Она входит. Ещё мгновение – и я в полной мере прочувствую, что это на
Не поздно всё прекратить. Стоит только твёрдо сказать про себя: «Нет». Не поздно. Да нельзя. Не имею права отступать!
После сеанса стану чиститься, стану просить прощения у Великих энергий… Лишь бы только после такого сеанса вспомнить себя…
Однако внезапно сеанс кончился.
Процедуру очищения не провели. Я привычно щёлкнула пальцами, но это не помогло. Сознание и энергетика остались гостеприимно распахнуты навстречу той силе, которую мы призывали.
Ведущий объявил, что продолжение последует ровно через неделю: каждый должен готовить себя. Время начала будет сообщено накануне.
– Ульрих, я имею право сейчас уйти к себе? – тихонько спросила я опекуна, вернувшись в общую комнату.
От спиритов никто не требовал присутствия на службе от звонка до звонка. Их труд ценился, считался особенно энергозатратным и требующим длительного восстановления сил. Обычно я дисциплинированно сидела на рабочем месте наряду с научными сотрудниками отделения, но сейчас хотела воспользоваться положенной мне поблажкой.
– Вы очень бледны, Хайке. Вам плохо? – ответил Ульрих вопросом на вопрос.
– Нет. Физически – нет. Но… – Я замялась, подбирая лучшее объяснение.
– Вам тяжело даётся медиумический контакт с великими духами?
Я пожала плечами. Ульрих добавил:
– В группе вы держались молодцом и работали не хуже других – так сказал мне ведущий.
От сомнительной похвалы засосало под ложечкой.
Думаю, Ульрих впоследствии много раз пожалел, что тогда ободрил меня похвалой…
– Но сейчас вы, наверное, чувствуете себя вымотанной до предела, – предположил Ульрих. – Это случается со многими, даже опытными, медиумами, когда надо входить в контакт с духом нечеловеческой природы.
– Да, – только и вымолвила я.
Ульрих старательно сымитировал сочувствие. Не изобразил, а именно сымитировал: он не умел сострадать, но хорошо представлял себе, в каких случаях люди должны испытывать это чувство.
– Вы дойдёте одна, Хайке? Не нужно ли отправить солдата проводить вас?
– Дойду. Не нужно. Спасибо, Ульрих, вы очень добры!
На улице был ещё в разгаре яркий осенний день: синее небо над крышами, в Тиргартене – листва необыкновенно чистых оттенков жёлтого, оранжевого, красного и зелёного, как положено… Вместо унылой своей гостиничной комнаты я отправилась восстанавливать силы в парк.
Я хорошенько экранировалась: не хотелось, чтобы кто-нибудь считал мои растрёпанные эмоции и смятённые мысли. Из-за опустившегося «экрана» почувствовала себя ещё хуже: на душе и так было сумрачно, а тут настала полная беспросветность. Всё-таки под «экран» лучше уходить, имея запас душевных сил. Но у меня в тот момент другого варианта не нашлось.
Энергией чёрного колдовства я, по понятным причинам, пользоваться не собиралась, хотя идея эта всё настойчивее просилась в сознание. Мол, почему бы сейчас не взять то, что возможно, на восстановление сил: связь-то не порвана и источник доступен, а тогда уж… Эге, вовсе я не одна! Стало страшно. Связь, установленная по доброй воле, не порвана, и сумею ли я разорвать её?
Надеялась, что солнце поможет очнуться от тяжёлого забытья прошедшего транса. Но контраст между весёлым солнечным днём, разыгравшимся в центре немецкой столицы, и чернотой, воцарившейся в моём внутреннем мире, добивал окончательно.
Я опустилась на лавочку на берегу озера. Мимо лавочки проходили люди. Обрывки разговоров, выражения лиц, минутное дыхание чужой энергетики. Всё отвлекало, мешало сосредоточиться, раздражало. От бликов солнца, игравшего на воде и на цветастой осенней листве, было больно почти физически. Моё тогдашнее состояние знакомо любому, кому приходилось нести сквозь красочный и полный солнца день тяжёлое личное горе или страшную в своей необъяснимости тоску…
Мысли наполнились внезапной тяжёлой злостью и обрушились на ни в чём не повинный этот солнечный денёк и на парк, никому ничего плохого не сделавший. Я мрачно рассуждала о том, что, рождённая летом, не обязана любить осень; и что особенно неприятна, лжива, лицемерна золотая осень, поскольку уж лучше честный унылый серый дождь с его вечным осенним оттенком грязной желтизны, чем разукрашенная мертвечина…
В общем, я некоторое время упоённо раскачивалась на эмоциональных качелях, но хорошо усвоенный навык взял своё: я заметила неладное и постаралась переключиться. Для начала можно подумать о чём-то эмоционально безразличном. Например, какое сегодня число? 16 октября, самая середина осени…
Я вздрогнула от неожиданного озарения. Ровно год назад дни середины осени тоже казались самыми чёрными и мрачными в жизни. Дни прорыва фронта, дни, в которые мы действительно не знали, устоит Москва или падёт. «Пусть день нашего торжества воссияет…» Вот же о чём эта фраза из заклинания и вот почему именно в эти дни немецкие оккультисты затеяли страшную игру! Хотят поддержать успех нынешнего – кавказского – наступления и на сей раз довести дело до конца…
Наши отобьются, они обещали. А я пропаду ни за грош, если буду и дальше киснуть в размагниченном состоянии! Надо срочно очиститься и восстановить силы!
Я убрала экран и осторожно открыла макушку. Энергия не пошла.
Последнее дело – просить о помощи, когда не можешь сама прочистить каналы. Это неприлично, это признак бесталанности или лени. Но нынче я бы не постеснялась попросить. Да не у кого! Мысленный путь домой перекрыт. Единственный вид связи, не перекрываемый никакими экранами, – сердечный канал, но… Быть отрезанной от своих – полбеды. Теперь я оказалась будто в каменном мешке, полностью исключавшем доступ света, воздуха, энергии, информации. Все привычные каналы… не то чтобы забило, перекрыло… было полное ощущение, что они перестали существовать.
Но, как говаривала бабушка: «Глаза страшат, а руки делают».
Раз не получается применить науку, изученную дома, попробуем тибетский метод. Измученная и обессиленная, я легко скользнула во внутреннее молчание. Если повезёт, из него, как рыбина из глубин водоёма, выплывет подсказка.
Не знаю, сколько времени я так просидела, незаметно коченея в осенних сумерках, забывшись между мирами. Вывел меня из этого состояния смех. Мой собственный. Он начал сотрясать меня изнутри, похожий сначала на щекотку, потом на озноб, а потом он заливисто прорвался наружу. Я содрогнулась, как бывает при пробуждении, и невольно открыла глаза.
Вокруг я почти ничего не увидела. Перед мысленным взором продолжали плясать и кривляться плоские, будто рисованные, бестелесные рожицы. Грозные духи, которых Степану и другим нашим шаманам удалось перехватить и заключить в амулеты, наваленные кучей и пылившиеся в «шаманской». Были среди них и равные по силе валькириям, и похлеще. Но цена им оказалась – копейка в базарный день! Страх улетучился, как дурной сон: с картонными страшилками не опасно вступать в отношения.
Поток чистой энергии хлынул по открывшимся каналам.
Свет короткого осеннего дня мерк, а внутри, наоборот, светлело всё быстрее, будто солнышко всходило. В сгущавшихся сумерках я поспешила вон из парка.
Интересно, а как восстанавливают силы медиумы «Аненербе»? Между прочим, уверена, что в большинстве случаев эти люди нагло симулировали потребность в длительном восстановлении. Впоследствии я тоже бросила изображать трудовой энтузиазм и стала выкраивать свободное время из положенных на реабилитацию дней.
Потемневшие улицы в одночасье стали неприветливыми и хмурыми. Но душа моя пела. Я справилась!
Однако первый выигранный бой – ещё не победа в войне…
– Как вы быстро восстановились, Хайке! Не ожидал: вчера вы ушли бледнее смерти.
Я польщённо улыбнулась. Было действительно приятно, что и со стороны заметна перемена к лучшему в моём состоянии.
Я попыталась расспросить Ульриха про сеанс, в котором поучаствовала, и вообще про «колдовской» спиритизм, но наставник мой, обычно падкий на любую возможность выступить с лекцией, на сей раз отмалчивался и всячески давал понять, что не в курсе. При этом он и меня не расспрашивал, как и что происходило, хотя я чувствовала, что он не знает и что ему очень любопытно.
– Хорошо, что вы в рабочем состоянии, – наконец сказал он и хмуро добавил с нажимом на местоимение: – Займёмся
Целую неделю я просидела за письменным столом… Первое время я ужасно мучилась, когда приходилось делать рабочие записи, так как не дружила с немецким правописанием. Больше листала словари, чем работала… Я с нетерпением ждала, когда же позовут на новую встречу с предводителем тамплиеров. Вдруг услышала, как Ульриха приглашают на сеанс. А меня? Наставник оглянулся с видимым сожалением и, поколебавшись, вышел. Я выскочила в коридор за ним вслед.
– Хорошо, что вы догнали меня: я хотел бы объясниться.
Ещё бы: я же считала!
– Вас не пригласили на сеанс не потому, что вам не доверяют…
Он сказал то, что я уже ожидала услышать: мои силы «приберегали» для следующей встречи с валькирией. Что ж, при подготовке меня настраивали, что я должна стремиться попасть в боевую группу. Значит, всё идёт самым лучшим образом!
– Скажите, Хайке, а вы
В вопросе звучала надежда услышать «нет». Я привычно пожала плечами – надёжный способ уклониться от ответа. Взглянув на часы, мой опекун с сожалением констатировал:
– Ладно, вам пора.
Что это он? Крайне сомнительно, чтобы этот человек, насквозь пропитанный идеологией фашистского оккультизма, пёкся о чистоте моей энергетики…
Провожатый молча отвёл меня с надёжно завязанными глазами в тёмную комнату. Опять лица соседа не разглядеть. Опять мне достались с одной стороны маленькая «лягушачья лапка», а с другой – рыхлая, вялая ладонь крупного мужчины. И снова я не успела как следует просканировать даже соседа: слишком быстро пришли оставшиеся двое, которых ждали, и ведущий начал сеанс.
На сей раз пришлось обращаться не к одной валькирии, а к девяти:
– Смертоносный туман спеленает врага тугим саваном, сотканным Мист; от шума битвы лопнут его барабанные перепонки, и череп лопнет, подобно ореху, и мозг брызнет на одежды Хлёкк; твой неистовый хохот, Христ, разрушает горы и взрывает землю, погребая заживо воинов…
Каждая валькирия была названа по имени, каждой в тексте заклинания отводилась своя роль.
Воск оплывал с чёрной свечи.
Уже не вспомню, на втором сеансе или на третьем прозвучало имя Игг – «страшный», означающее одну из ипостасей Одина, упомянули Тора и Утгард – страну зла. За мишурой имён и витиеватых фраз чувствовался единый замысел и присутствие единой воли.
После второго сеанса был и третий, и четвёртый. Они регулярно проводились по пятницам, но в разное время, как выяснилось, выбираемое по рекомендации астролога…
Ведущий задавал тон, в котором круг повторял слова заклинания. От торжественного, медленного, самоуглублённого постепенно переходили к рваному ритму, который то ускорялся, то замедлялся вновь, то взрывался истерической страстности выкриками. Похоже на шаманское камлание или пение в танце-хороводе какого-нибудь первобытного племени. Определённо сеансы «колдовского» спиритизма были организованы с опорой на этнографический материал, талантливо и, можно сказать, с душой.
Отбросив сомнения, я звенящим голосом повторяла слова заклинания и с каждым словом уходила всё глубже туда, куда вовсе не стремилась.
Настал момент, когда все, как по команде, вскочили с мест и, протянув руки в центр круга, прямо над чёрной свечой, стали многократно выкрикивать: «Хайль!»
Нет, команды на групповые действия точно не подавались. Был эффект группового транса: круг жил как единое целое. Жил одним порывом.
«…День нашего торжества воссияет… День твоего торжества»…
Несмотря на преемственность общей идеи и текстов заклинаний, от сеанса к сеансу они менялись. Становилось всё меньше расчленённых трупов и прочего натурализма, и всё больше происходила концентрация на центральной фигуре. Я по-прежнему не видела её – только чувствовала, и мне почему-то становилось всё страшнее. Участники круга верили, что их манипуляции даруют им власть, и не замечали, как, повторяя слова вслед за ведущим, обещают служить этой неназываемой фигуре…
Живёт во мне такое убеждение, что не одна я тогда проходила точку невозврата с затаённым сопротивлением. По-моему, у каждого участника были свои причины, по которым он не слишком хотел предоставлять собственное сознание во власть тёмной силы, обладавшей безудержной мощью… Впрочем, сопротивляешься ты или нет – не имеет значения. Важно только одно: прошёл или повернул назад. Наша группа – прошла.
Да, я перешла тогда грань. Не единожды, а на каждом сеансе переступала черту, про которую и знала, и ощущала, что оттуда нет пути назад. Ты даёшь добровольное согласие – и пересекаешь черту… Точка невозврата, запретная черта – это тот момент, когда сознание соединяется с враждебной и могущественной силой тёмного спектра. Или по-другому: когда нечеловеческая воля через каждого члена группы входит в этот мир…
Опять не получается! Помню, что произносила, что делала, что думала, но помню, как бы глядя со стороны. Как ни пытаюсь заново прочувствовать этот момент – не выходит. Видимо, не надо.
Отступлю от собственного правила, досконально перебирая в памяти детали и подробности событий, погружаться в тогдашние переживания. Обычно этот метод помогает оживить картины прошлого и таким способом вернуть его себе – отрезанное от меня, однажды походя выброшенное из моей жизни. Но в данном случае пусть картинка останется картинкой. Ведь то, что тогда происходило со мной и во мне, по сути, не было моим: я пыталась принять в себя чужое и чуждое. Тогда ненадолго получилось. Хватит…
Я и ощутила, и увидела, как энергия, сконцентрированная внутри круга, рванулась вверх и чёрным столбом вздыбилась над свечой. Подобно массированному артогню, она ударила в восточном направлении. Я чувствовала её стремительное, как сама мысль, движение так явственно, что дух захватывало.
Внезапно с разлёту поток встал, как вкопанный. Ощущение пассажира, когда поезд затормозил на полном ходу. Стена. Наши! Сработали защиты. Миг – вспышка света – ликование, счастье!
Возвратной волны, как ни странно, не дождались: энергия ушла куда-то вкось. Ритуал не был остановлен, он продолжался, и сконцентрированная им энергия продолжала уходить вкось – уходить кому-то…
Наконец ведущий дал отбой. Единство круга сразу развалилось. Обессиленные люди задвигались, задышали вразнобой. Толстяк справа запальчиво пробормотал с отдышкой: «В следующий раз обязательно пробьём!» Ему не ответили и молча разошлись.
На следующем сеансе я с надеждой и затаённой радостью ожидала энергетической атаки, когда снова включатся защиты и я на одно счастливое мгновение увижу своих и почувствую всю мощь родимой энергетики. Однако на сей раз заклятие было сплетено хитрее, разрушительная энергия не била в лоб, а закидывалась малозаметно, подобно какой-то ползучей сети. Реакции наших я не ощутила так явственно, как в прошлый раз, и не знала, насколько успешно отбита атака.
Каждый сеанс оставался незавершённым, как полагается, а энергетика и сознание – взломанными и неприкрытыми. Восстановление с каждым разом давалось тяжелее…
Не вспомню, после которого по счёту сеанса было. Я плелась домой нога за ногу. Ничего не оставалось, как гордиться тем, что сама себя разрушаю ради великого дела, и жалеть, что никто даже не узнает, какую жертву я принесла, как смело я действовала, как не пощадила себя. Я стала с подозрительным самодовольством размышлять о том, что готовилась отдать всю кровь, и всю энергию, и время жизни ради своих товарищей, ради далёкой Родины, отдаю же нечто большее.
А что, если именно такой жертвы от меня и ожидали мои товарищи?! Но они не имели на это права!
Дальше – больше: если дома от меня ожидают недопустимой жертвы, то, выходит, и дома у меня нет. Я одна среди кромешного зла. Но коль скоро никогда в своей жизни я не знала добра, то есть ли оно? Не сказка ли оно для уловления легковерных душ в ещё более тёмные пропасти? Если всё хорошее, что было со мной, – обман, всё светлое – ложь, тогда…
«Не позволяй создавать себя тем, кому не доверяешь»…
Да что же это?! Что владеет моим сознанием, что искажает память и подменяет дорогие мне образы кривыми и страшными шаржами? Отчего кривое и страшное сейчас кажется мне реальностью, а близкое и дорогое – глупой детской фантазией?
Не хотелось верить, будто над миром безраздельно господствует холодный расчёт! Не хотелось верить, будто никогда прежде я не обладала силой, а лишь фантазировала о ней и будто впервые обрела её только сегодня, во время сеанса… Прежде я умела радоваться и светиться – я точно помню. И меня любили. Это тоже точно… кажется.
Надо было срочно восстановить энергетический поток, чтобы избавиться от лукавого наваждения… Энергия не шла. Воспоминание о нарисованных рожицах некогда грозных духов не помогло совершенно. Снова глухая тьма вокруг, нет энергетических каналов, нет потоков светлой энергии, и неоткуда ждать помощи…
«…Я и девчонки – мы всегда рядом. Даже если не сумеешь почувствовать, просто знай…» Я не только вспомнила неожиданно слова, произнесённые товарищем Бродовым при расставании. Вспомнила его голос, звучавший глухо среди каменных глыб и переплетения голых ветвей корявой горной растительности. Отчётливо вспомнила его настойчивую и немного грустную интонацию. «Если не сумеешь почувствовать, просто знай…»
Пробившись в сознание на единый миг, коротенькое, но чёткое воспоминание начало расплываться, искажаться, дробиться, как отражение в воде, тронутой рябью. Сделали своё дело карантинные блокировки.
Процесс очищения удалось худо-бедно запустить. Но вот беда. Я уже не могла бы утверждать с уверенностью, что полностью освободилась от влияния чуждых сил.
А ведь наши наверняка приглядывают за мной со стороны. Сотрудники группы слежения умеют видеть события на расстоянии довольно детально – и людей, и обстоятельства.
Здание, где располагается оккультное отделение, надёжно экранировано. Всё, что происходит в его стенах, закрыто от стороннего наблюдателя. Я не способна открыться для контакта из-за карантинных блокировок. Следовательно, Ольга Семёновна может наблюдать меня только вне стен «Аненербе». Она не знает, что я делаю внутри здания, но видит, когда выхожу, как меняется моя энергетика, какие сущности вьются поблизости. Видит, что я не сдалась сразу, – и всё же постепенно сдаюсь, и солнечный свет вытесняется из моего поля тьмой. И что же Ольга Семёновна после этого должна подумать обо мне? Что подумают девчонки, увидев это? А у меня нет возможности сообщить им, как обстоит дело в реальности.
Своей завораживающей безнадёжностью ситуация буквально парализовала сознание и волю. Близкие люди так бесконечно далеко, и так близко пропасть, где нет ни любви товарищей, ни радости жизни, где и меня прежней не останется в помине. Если провалюсь в неё, никто не станет вытаскивать. Посчитают, что сделала это по доброй воле. Ведь иначе не бывает: это всегда – по собственной воле.
Ну уж нет! Не желаю давать своим повод усомниться во мне! Сама выплыву, справлюсь!
– Что, если она всё ещё находится в экранированном помещении? Скажем так, в ночную смену?
– Возможно.
– Так в чём же дело?
– Мерцание. Она то вроде бы мелькнула, то снова пропадает. Надолго. Как будто выныривает и… Знаете, как листок в водовороте крутит.
– Ваше мнение: с чем это связано?
Уже минут пять Бродов выслушивал на разные лады одно и то же: Ольга Семёновна потеряла Таисию, за которой периодически «приглядывала», никак не может мысленно её «нащупать», хотя по времени той пора бы выйти из хорошо экранированного помещения.
Руководитель группы слежения опустила голову. Ясно, что добрых предположений у неё нет. Какие есть – все дурные, одно хуже другого. Тем не менее надо их высказать. А Ольга Семёновна, обычно собранная и лаконичная, нынче мямлила, тянула. Маялась, одним словом.
– Ну хорошо. Возможно, действует другой экран? – решил помочь подчинённой Николай Иванович. – Вспомните, сколько было волнений, когда наткнулись на первый экран! Но ничего, разобрались. Оказалось, всё хорошо.
Да, несколько дней они не находили себе места, пока не пришло сообщение по нелегальным каналам, что Немезида принята в оккультное отделение и исправно проводит там рабочее время. Тогда сомнения разрешились: ничего страшного с Таисией не происходит, просто служебное помещение экранировано.
– В принципе, возможно, что другой экран.
– Тогда что вас смущает? – Бродов начал терять терпение.
– В принципе ничего. Только я думаю, что от любого экрана будет ощущение стены. А у меня другое.
Женщина снова умолкла, и Николаю Ивановичу пришлось сделать над собой усилие, чтобы задать следующий вопрос, не повысив голоса:
– Какое?
– Пространственной дыры. Пропасти. Как будто она… не здесь…
– Пропасть?
– Тася.
Ольга Семёновна опять остановилась, и было понятно: она молчит не из-за того, что вслушивается в собственные ощущения или размышляет, а только потому, что ей трудно говорить.
– Ольга Семёновна! Немедленно возьмите себя в руки, – отчеканил Бродов, – и доложите ваши соображения; чётко, ясно! Я жду.
– Прошу прощения. – Собеседница покраснела. – Я сейчас.
«Дыра в пространстве… Как будто не здесь… Сейчас она скажет: смерть», – промелькнуло в голове.
– Самым простым объяснением была бы смерть, – сказала Ольга Семёновна спокойно. – Однако есть и другое. Дело в том, что ровно неделю назад было то же самое. Я сейчас объясню… Пытаюсь сосредоточиться на Таисии, а передо мной – как всё равно что воронка, водоворот – всё в себя засасывает и ничего не выпускает. Это совсем другое впечатление, чем от экрана. А потом Тася появилась. Как будто воронка вдруг вывернулась наизнанку.
Николай Иванович то ли не успел эмоционально отреагировать на предположение о смерти Таисии, то ли с самого начала не поверил в него.
– Образно, – сухо заметил он и удивился со всей необходимой строгостью: – Почему я узнаю об этом только сейчас?
– Прошу прощения! – повторила Ольга Семёновна. – Тогда это длилось всего два-три часа. В тот день было нападение… Я докладывала…
Бродов кивнул.
– Мы тяжело отбивались. Я решила, что из-за слабости… Я была энергетически вымотана… Решила, что из-за этого не могу нащупать Таисию. А потом увидела и успокоилась. Теперь всё повторилось, потому я и пришла к вам.
– Ваши предположения?
– Николай Иванович, больше всего похоже по картине, по всем ощущениям на чёрную магию. Колдовской круг. Но я – не специалист…
– С шаманом уже посоветовались?
– Да. Посоветовалась со старшим шаманом. Степан обратил моё внимание на то, что образованию воронки опять предшествовало тяжёлое нападение. Виновата, Николай Иванович, не успела доложить! Мои до сих пор ещё отбиваются, но уже полегчало. А я – как толкнуло что-то! – дай, думаю, посмотрю Таисию!
– Против кого они работали?
– Не персональный налёт. Сродни общему давлению эгрегора. В прошлый раз на редкость бурно, резко наскочили; агрессивный напор. А сегодня какая-то ползучая, едкая энергия, и очень сильно пришлось по отряду. Меня пробило, Наталью пробило, второго шамана – Илью. Но ничего, справились. – Она вдруг поймала новую мысль и воскликнула: – Николай Иванович, а вы как? Вас не задело?
Он честно ответил, что ничего такого не почувствовал, и вернулся к интересовавшему его вопросу:
– Итак, вы предполагаете, что Таисия участвует в сеансах чёрной магии?
– Это рабочая гипотеза.
– Думаете, её включили в группу?
– Работает определённо группа колдунов. Группа очень плотная, однородная. И главное, они уходят глубоко.
– В транс?
– Через транс они уходят… Они пробуждают опасные силы – разрушительные и крайне агрессивные. Это уровень… Уровень демонов, если не… Если не… хуже.
– Куда уж хуже, – усмехнулся Бродов. – Так. А какие ещё возможны варианты?
Теперь Ольга Семёновна побледнела, и было видно, с каким трудом далось ей произнесение каждого слова.
– Что группа колдунов работает над ней. Тут может быть всё, что угодно: вмешательство в сознание, попытка вскрыть память…
Возможно, в нервной системе наступило запредельное торможение: Николай Иванович опять эмоционально никак не отреагировал на услышанное.
– Ольга Семёновна, нужно обязательно точно выяснить, что происходит с Таисией. Подключите Степана. Справитесь?
– Думаю, да. Нам бы нащупать её, а там разберёмся.
Тут можно действовать смело. Наблюдение за Таисией не может её скомпрометировать.
– Хорошо. Работайте. Как только «вынырнет», жду сообщения от вас.
Николай Иванович откинулся в кресле и прикрыл глаза. Середина ночи, и, как ни волнительно сообщение Ольги Семёновны, спать клонит неудержимо. Нелегальный источник утверждает, что Немезида вне подозрений. Только-только, буквально вчера, пришло подтверждение: она на хорошем счету. Решительно не хотелось верить, что осторожный нелегал в этом вопросе проявил беспечность и сообщил непроверенные сведения как достоверные. Или вокруг Таськи закручивается дьявольская игра? Бессмысленно гадать. Надо ждать, что скажут лучшие специалисты отряда слежения.
Ситуация прояснилась спустя пару часов. Появилась; жива; чёрная магия. Энергетика ослаблена, или, как выразились наблюдатели, «потрёпана», но карантинные блокировки вроде целы, не взломаны. Точнее можно определить, только когда будут сняты ограничения на связь.
Скоро будут сняты… Если Бродов не сообщит коллегам из нелегальной разведки о происшествии. А он должен сообщить. Они точно отменят намеченную операцию. Им не объяснить, что, пока Таисия остаётся без мысленной связи с операторами обеспечения, специалисты Лаборатории почти слепы, а их, нелегалов, собственное внешнее наблюдение нужной информации не даст.
Решение напрашивалось: формально всякое там колдовство и его эффекты – внутреннее дело Лаборатории. Бродов отдавал себе отчёт, что, скрыв происшествие, он один берёт на себя ответственность за жизнь нескольких смелых, талантливых и отлично подготовленных людей, за успех целого ряда операций, которые от них зависят. И он эту ответственность взял. Рано или поздно придётся вернуть Таисии возможность мысленного контакта, и, если верны самые худшие предположения Ольги Семёновны, тогда, сколько ни оттягивай, риск будет только возрастать.
– Ольга Семёновна, усильте наблюдение. Если снова наткнётесь на «воронку», доложите немедленно. Можете идти.
Лидии и Евгении Бродов решил пока ничего не говорить: подруга сейчас «отрезана» от них. Им поручено только ожидать её возможного выхода на связь и запрещено вызывать её мысленно самим, чтобы не разрушить хрупкие заградительные экраны. Если Тася сама пробьёт блокировки и ворвётся в мысленное поле своих связных, тогда и будет что обсуждать.
По закрытой связи Николай Иванович вызвал начальника отряда кремлёвской защиты. Маргарита Андреевна в обычной для себя резкой манере заявила, что задним числом не готова судить о происходившем, ей нужно наблюдать ситуацию вживую, когда та разворачивается. Николай Иванович обещал дать знать и распорядился, чтобы она была готова бросить все дела, как только получит сигнал. Предположительно в следующую пятницу.
В течение недели Таисия не исчезала ни в каких «водоворотах». Ольга Семёновна докладывала, что находит её уравновешенной душевно и физически, но порядком обесточенной. Пробовали почистить и подкачать её, но как – при закрытых-то каналах связи?
Бродов вроде бы и не нервничал. Всё-таки вряд ли эти сеансы чёрной магии направлены против Таисии: если бы старались раскопать её память и подавить волю, работали бы куда интенсивнее – каждый день или вовсе без перерыва.
Вроде не нервничал, но за эту неделю ухитрился провернуть операцию, которую давно запланировал, да всё ждал случая осуществить. Операцию жестокую, злую, но, по его понятиям, справедливую.
Год, как в ВОРК появился сотрудник секретной части по имени Геннадий. После возвращения из Казахстана и воссоединения двух разрозненных частей Лаборатории Гена перешёл в подчинение к прежнему секретчику. Понижение статуса явно тяготило молодого человека, настроенного на быстрое продвижение по службе. А какой он знал проверенный способ выслужиться? Геннадию хватало ума и выдержки, чтобы не стучать по мелочам на всех подряд. Но Бродов определил по множеству малозаметных признаков, начиная от направления взгляда и маршрутов прогулок по коридорам: лейтенант выжидает подходящего случая, чтобы «отличиться». Особенно едкого внимания удостоилась Евгения. У Николая Ивановича всякий раз при виде Геннадия оживала в памяти его нетерпеливая готовность «убрать» девочку, едва поступит приказ начальника.
Просто ходатайствовать о замене этого сотрудника на любого другого было нельзя: неизбежно всплывёт вопрос о причинах – и как ответишь? Второй вариант – сделать Гене внушение, которое поменяет установки его личности. Подлецы по натуре, как правило, хорошо внушаемы. Но, во-первых, глубинных установок не переменить – там или здесь натура прорвётся. А во-вторых, не хотелось бы посвящать Михаила Марковича в свои намерения избавиться от стукача и потенциального палача. Михаил – вещь в себе, никогда не принимает чью-то сторону, кроме своей собственной.
Идея третьего варианта возникла ещё 7 ноября сорок первого, но созрела только год спустя. Обстановка на фронтах опять была очень тяжёлой; патриотический порыв, связанный с упорной обороной Сталинграда, перед праздником ожидаемо вылился в массовые рапорты военнослужащих тыловых частей о переводе на фронт. В сорок первом Бродов не поощрял стремления своих подчинённых на фронт и разговоры об этом старался быстро пресекать. На сей раз, во время партсобрания, посвящённого годовщине Октября, он с большой похвалой отозвался о людях, которые всеми правдами и неправдами добиваются перевода в действующие части и бросаются в самое пекло сражений.
Подчинённые приняли сигнал, и на следующий день на столе начальника лежала стопка рапортов. Николай Иванович, листая, морщился. Ему было совестно перед хорошими, искренними ребятами, что дал им ложную надежду и сбил с толку ради устранения одного-единственного негодяя. Пришлось вызывать каждого и с каждым разговаривать по душам, объясняя, почему же на рапорте начертана отрицательная резолюция.
С Геннадием разговор «по душам» вёлся на другую тему: ты – парень с недюжинными задатками, тебе тесно в стенах Лаборатории, где нет никаких перспектив для продвижения, тебе нужен оперативный простор, нужны обстоятельства, в которых сможешь проявить себя. Очень жаль, но придётся отпустить! Единственный рапорт, написанный неискренно и с надеждой на отказ, получил положительную резолюцию товарища Бродова.
Николай Иванович понимал, что тем самым подгадил кому-то, у кого Гена окажется в сослуживцах. Однако война быстро всех проявляет и сортирует. И суд её тоже скорый.
Михаил Маркович получил официальное задание почистить память бывшего сотрудника Лаборатории. В результате Геннадий усвоил ложные представления о том, в чём заключается деятельность сотрудников группы лабораторий Бродова, и начисто лишился воспоминаний обо всех операторах поиска. С тем и отбыл.
Николай Иванович не сожалел о сделанном, но и удовлетворения не испытал. Как знать, если бы события в Берлине развивались менее драматично, может, Геннадию повезло бы больше. Впрочем, теперь этот человек полностью предоставлен его собственной судьбе – и только. Ещё не известно, может, отвертится, осядет в тылу, но в ВОРК уже точно не вернётся.
Среди недели познакомили меня с тем высоким толстяком – моим соседом по «боевым» сеансам. Он не был ведущим, но оказался одним из инициаторов этих сеансов.
Он смотрел на меня с уважением и принятием: я оказалась подлинной немкой, которая ни перед чем не остановится, чтобы сокрушить врагов рейха. Настоящая крошечная, зубастая валькирия!
Интересно, что среди сотрудников отделения, с которыми вместе я просиживала дни напролёт в одной комнате, склоняясь над картами, планами и справочниками, был один человек, отношение которого ко мне заметно переменилось. Фрейлейн Линденброк! Ясновидящая перестала видеть во мне полуфабрикат, необработанную заготовку человека, и вдруг идентифицировала как равную и в доску свою. Не имея выраженного спиритического дара, она не присутствовала на сеансах, но определённо была хорошо осведомлена об их содержании и о моём участии. Восторг, с которым она поддерживала идею этих колдовских сеансов, просто-напросто витал вокруг неё в воздухе!
Толстяк рассказал мне о происхождении заклинаний, которые мы применяли, и о некоторых не знакомых мне персонажах, к которым взывали. Но о том, сколько ещё сеансов впереди и какова их главная цель, не распространялся. Выяснилось только, что в ближайшее время они продолжатся по пятницам. Чувствовалось, что он скрывает нечто очень важное, но этого я не смогла прощупать: информацию крепко прикрывала потусторонняя сила.
Спиритическая группа обладала относительной автономией внутри оккультного отделения и не во всём напрямую зависела от приказов господина Хюттеля. Ульрих, будучи практикующим спиритом, в группу тем не менее не входил, а числился учёным. Его часто приглашали на мероприятия группы, но всегда с оглядкой: ведь понятно было, что он – доверенное лицо начальника отделения, его глаза и уши. В данном случае в группу вошло меньше половины спиритов отделения, а остальные – приглашённые.
Ульрих заметно нервничал из-за сеансов, на которые были приглашены люди со стороны, а он – не был, и из-за моего в них участия. На неделе он упорно тянул меня в другую сторону, подбрасывая всё новые материалы по средневековым кладам. Но участвовать в «исторических» сеансах меня по-прежнему не звали, а в пятницу Ульрих был вынужден снова смириться с моим уходом на шестой этаж.
Теперь во время сеанса отчётливее, чем прежде, я ощутила приближение чего-то цельного, могущественного и враждебного. Эта неназываемая зловещая сила ещё ни разу не пришла в круг в привычном для спиритов понимании. Все духи и энергии, что проходили сквозь сознание медиумов во время сеансов, представляли собой лишь предвестие приближения этого – главного – духа. Но с каждым разом присутствие ощущалось сильнее и ближе, с каждым разом он, неназываемый и неведомый, знал обо мне всё больше.
Во время нового сеанса впервые в тексте заклинания прозвучало обещание заплатить вызываемому за его услуги «великую цену». Речь шла опять о крови, телах и душах врагов, и меня стало ломать жуткое предчувствие, будто через это колдовство всё, что мне дорого, погибнет или будет извращено.
Поздний вечер – осенний, холодный. Затемнённый город. Не до прогулок. До Берлина авиация – наша и союзников – добиралась в этом году всего несколько раз, однако меры предосторожности принимались. В серой гостиничной комнате я забилась под перину и съёжилась в комок. Холодно не было – было бесконечно тоскливо…
Тьма – это не то же самое, что «темно». Это угрюмо, всеохватно, и кажется, что теперь навсегда. Ещё не отделаться от ощущения, что оно знает о тебе всё, ты в его власти, и это неистребимое ощущение рождает такой же цепкий, вездесущий страх…
Я с трудом заставила себя распрямиться и лечь на спину в положение, которое йоги называют «позой трупа». Сразу, не тратя времени, ушла в мысленное молчание. Я уже привыкла, что старые способы очищения не срабатывают, и каждый раз нужно ждать нового озарения. Сколько ждать на сей раз?
Незаметно для себя я заснула.
Приснилось, что стою лицом к Красной площади между Историческим музеем и башней Кремля. Раннее утро. Вся площадь окутана густым белым туманом. Не видно ни Мавзолея, ни собора Василия Блаженного, ни кремлёвских стен. Лишь немного брусчатки под ногами – той самой, которой мне в реальности так и не привелось увидеть и ощутить из-за покрывавшего её осенью сорок первого порядочного слоя песка. Над белым туманом возвышался, будто парил в воздухе, шатёр Спасской башни, и горела рубиновая звезда. Что-то было зловещее в промозглом, неподвижном тумане.
Размеренный мужской голос, принадлежавший не то диктору, не то экскурсоводу, произнёс над левым ухом: «Когда Москва была под немцами, здесь было так…» В это время куранты медленно, торжественно заиграли музыкальную фразу из «Лили Марлен». Во сне мне представлялось совершенно очевидным, что Москва пробыла под немцами месяца три, а необъяснимая удача, что Кремль не разрушен и звёзды остались на своих местах, казалась такой же зловещей, как туман. Справа самым краем глаза я ловила рубиновый свет второй звезды – над проступавшими из тумана очертаниями расположенной совсем близко Никольской башни…
Вот и всё сновидение – ни начала, ни конца, ни сюжета. Однако оно было настолько реалистичным, что, пробудившись среди ночи от сигнала воздушной тревоги, я не сразу сообразила, где нахожусь.
Как сомнамбула, натянула пальто и спустилась в холл. Вовсе не стала бы трогаться с места, но дежурные всё равно начнут барабанить во все двери и добиваться, чтобы жильцы шли в бомбоубежище. На улице холодный воздух слегка отрезвил мою затуманенную голову. Небо обшаривали прожекторы, но разрывы зенитных снарядов слышались далеко, их трассы не были видны за домами. Да не пойду я в бомбоубежище! Не долетят сюда англичане. Сегодня не долетят. До центра города их не допустят.
Да, на сей раз я как-то сразу, автоматически решила, что берлинское небо сейчас штурмуют британские самолёты. Но у меня даже не нашлось сил порадоваться, пожелать им успеха и благополучного возвращения. Всё происходящее рисовалось в унылом и безнадёжном свете.
Всё ещё продолжая проживать впечатления от сновидения, я не сразу сообразила: ведь на самом деле фашистов не пустили в Москву! Они там никогда не были. Сновидение-то – наведённое! Туман над отданной, чужой Москвой стоял перед глазами, странная мелодия курантов звучала внутри. Не хочу! Я не хочу жить в мире, где хоть на время Москва стала вотчиной врага!
Дали отбой воздушной тревоги. Как нехотя я покидала своё жилище, так же нехотя и вернулась назад, измученная попытками вырваться из-под неослабевавшего давления. Скорее бы рассвет: там, глядишь, пройдёт, отпустит! В комнатке горел свет, потому что, уходя, я забыла его погасить. Потянулась к выключателю: лучше открою штору. Взгляд невольно упал на календарь с устаревшим теперь листком. Я поспешно его оторвала, чтобы обнажить новый: 7 ноября. Праздник!..
В январе или в феврале нам неожиданно привезли проектор и показали кинохронику, начиная с ноября прошлого года. Документальные кадры парада на Красной площади и боёв под Москвой, нашего победного контрнаступления навсегда врезались в память…
Всё утро я, сидя на немецкой перине в неуютной, холодной комнате, прокручивала перед мысленным взором эти кадры кинохроники. Ровный, уверенный, весомый шаг бойцов мимо Мавзолея; стремительный полёт лыжников в маскхалатах с винтовками за спиной; мерно бьющие орудия; целые улицы, целые поля сожжённых, искорёженных немецких танков, автомобилей, пушек, мотоциклов. И ещё: возвращение беженцев в сожжённые города и деревни…
Каких-нибудь сорок минут я проспала потом – и поднялась измотанная, но собранная и спокойная. Сегодня – день отдыха после сеанса и очередное плановое прохождение маршрута по городу.
В Берлине в начале ноября ещё бывают относительно тёплые дни. Такой и выдался: тёплый – на плащ или лёгкое пальто – и то, что я называю «плоский» – без солнца, с белёсым небом, лишённый теней и красок. Я оказалась на небольшой улочке рабочего квартала, сильно пострадавшей от бомбёжки сорокового года и не восстановленной. Обходила один завал за другим. На относительно расчищенном участке мимо пробежала, играя в ей одной понятную игру, девчоночка лет семи. Она случайно задела своим сжатым кулачком мою руку. Ладонь рефлекторно сжалась, ощутив внутри какой-то бесформенный комок. Девчушка уже удалялась весёлой припрыжкой. Врезались в память её каштановые волосы, собранные в два коротких хвостика, и тёмная, уныло обвисавшая на ней одежда не по росту. Больше на улице не наблюдалось ни одного человека. Жители пострадавших домов давно расселились в других местах, собрав те вещи, какие повезло разыскать.
Дальше я действовала по инструкции: зашла в ближайший справа подъезд. Подъезд с массивной дверью да часть стены с окном – всё, что уцелело. Внутренность дома лежала в руинах, на уровне первого-второго этажей возвышались острые обломки стен. Внутри некогда просторного холла также лежали обломки и огромные груды кирпича. На небольшом расстоянии около двери потолочные балки держались ровно, а в глубине дома сложились карточным домиком.
Сердце тяжело бухало под горлом. Я плотно прикрыла входную дверь. Из маленького окна, покрытого толстым слоем кирпичного крошева и пыли, просачивался свет. Я встала так, чтобы свет падал на руки, и бережно расправила скомканную бумажку.
Клочок легко уместился на ладони. Никакого текста. Очень простой рисунок от руки. Всего две перекрещенные прямые и кружок. Я едва взглянула на этот рисунок – и мир вокруг переменился!
Пространство будто открывалось передо мной. Я могла чувствовать людей, идущих по соседней улице, ощущала людей, находившихся в своих квартирах в окрестных домах, так, как будто не было стен и перекрытий. Я могла при желании разглядеть их мысленным взором так отчётливо, будто они прямо передо мной, «слышать» их негромкие разговоры…
Открытое пространство стремительно ширилось: я могла «заглянуть» в любой уголок Берлина, прикоснуться мысленно к любому из его жителей, ощутить, чем он живёт и дышит в настоящий момент… В поле восприятия попали и пригороды. А потом вся Германия и весь Советский Союз оказались распахнуты настежь и так близки, как если бы уместились целиком в холле полуразрушенного дома.
Вот энергетика родной Лаборатории. Хоть сейчас выходи на связь и транслируй всё, что надо. А хочешь – погляди просто, как там товарищи поживают.
Порядок! Наконец-то мне дали канал! Сегодня же вечером в условленное время я смогу выйти на связь. Значит, наши пришли к выводу, что немцы окончательно приняли меня за свою. Душа просто пела!
Приподнятое настроение – не повод забывать об инструкциях. И я выполнила всё в точности так, как было оговорено ещё дома, при подготовке.
Казалось бы, самое логичное дело – бумажку уничтожить, например, сжечь. Но я имела другое задание: сложить клочок с сообщением поплотнее и засунуть в щель за рамой уцелевшего окна. Обязательно – сверху, для чего мне пришлось принести кирпич потолще, встать на него и подняться на цыпочки. Потом я унесла кирпич туда, откуда взяла. Я поняла так, что после меня в руины зайдёт наш человек, достанет бумажку и сам уже как-то её уничтожит. Это был условный сигнал, что я ознакомилась с посланием. До сих пор я не знаю, почему был выбран такой странный вариант. Но профессионалам виднее.
Вечером того же дня я уселась на кровати в собственной комнатке, удобно прислонилась к стене, оставляя спину прямой, и вызвала Лиду на телепатический контакт. Всю ночь я транслировала информацию: как живу и чем занимаюсь на работе, а в особенности – о необычных спиритических сеансах, более походивших на колдовство. Я запрашивала инструкций: продолжать или срочно искать способ отказаться от дальнейшего участия. Девчонки сменяли друг друга в роли ведущего оператора, чтобы не сбиться, не ошибиться от усталости, а я передавала без устали, и сил как будто только прибавлялось.
Спустя ровно неделю, день в день, – опять пространственный провал, воронка, пропасть. В Куйбышеве и в Москве поздний вечер, канун праздника. Время торжественных собраний, концертов и скромных застолий для всех, у кого есть на это хоть немного времени и сил. Но для обоих нейроэнергетических отрядов – самая горячая пора: немцы могут постараться испортить праздник всеми способами, да плюс ещё ситуация с Таисией.
По берлинскому времени вечер перешёл в ночь. Таська ещё не вынырнула. Маргарита Андреевна была сразу поставлена в известность, но до сих пор не вышла на связь, а теребить её звонками, отвлекая от наблюдения, Бродов считал вредным. Оставалось ждать. Николай Иванович не ложился и, по своему обыкновению, занимался текущими делами, чтобы не мучить себя пустыми домыслами и не терять времени. Пришлось опять экранироваться от Лиды и Жени, чтобы девочки не почувствовали неладное: сейчас им было особенно важно сохранять спокойствие и прозрачность.
Вернулась Таисия утром. Едва доложилась Ольга Семёновна, как Николая Ивановича вызвали к аппарату секретной линии: Москва на проводе. Маргарита Андреевна сообщила свой вердикт: да, чёрная магия, да, уходят глубоко, в материи опасные и крайне агрессивные. Вероятно, Таисия участвовала наравне с остальными.
От сердца частично отлегло. Теперь осталось ждать совсем не долго, и, если всё пойдёт как намечено, тёмные пятна этой истории прояснятся…
Полсуток не всегда недолго. Но они, так или иначе, прошли, и Николай Иванович, как песню, слушал доклад операторов обеспечения. Лида и Женя едва не подпрыгивали на стульях от радости.
Бродов придирчиво расспросил о колдовстве. Кажется, самые страшные предположения можно отставить в сторону. Николай Иванович выдохнул с облегчением. Вот Таська и в гуще событий. Первый, самый опасный, этап, можно считать, позади. Сразу, с налёту, Таисия попала в святая святых… верней, проклятая проклятых фашистского оккультизма! Лучше быть не могло!
Явившимся в кабинет Ольге Семёновне и Степану он сказал:
– Теперь принимайте от Таисии информацию: когда намечаются атаки, в какой форме. Станет вам полегче отбиваться.
Однако лица сотрудников почему-то оставались напряжёнными.
– Она не шаман, – мрачно изрёк Степан, глядя, по обыкновению, в пустоту перед собственным носом.
– Да, чёрная магия не для Таси, – со вздохом сказала Ольга Семёновна.
Николай Иванович приготовился было, как давеча, вытягивать из неё ответы по чайной ложке, но на сей раз Ольга Семёновна по собственной инициативе принялась живо объяснять:
– Это противоречит её натуре, корёжит её энергетику. Она участвует из чувства долга и насилует свою природу. Она медленно и тяжело восстанавливается после этих сеансов.
– Но она ж сколько работала с духами, – удивлённо возразил Николай Иванович.
– С мёртвыми, – уточнил Степан.
– Мёртвые не все – ангелы, – парировал Бродов, по-прежнему не улавливая сути дела.
– Она может и с демонами, – разговорился молчаливый обычно Степан и с нажимом повторил: – Но она не шаман.
– Она может вступить в борьбу, но альянс с ними для Таси противоестественен, – перевела Ольга Семёновна.
Бродов не увидел в ситуации ничего катастрофического.
– Ну, привыкнет понемногу, научится.
– Не научится, – отрезал старший шаман Лаборатории.
– Николай Иванович, научиться чёрной магии для Таси – это примерно то же, что для любого из нас научиться быть… палачом, например.
Тут Бродов мысленно встрепенулся. Приведённый пример был ему очень понятен. Сам он оказался не из тех, кто способен привыкнуть убивать, и не захотел привыкать. Но при чём здесь колдовство? Одно дело – самолично отдать приказ о лишении человека жизни, и совсем другое – бормотать невразумительные заклинания. Разве можно сравнить?!
– Эти сеансы выбивают у Таисии почву из-под ног и отбирают жизненные силы. Дело кончится эмоциональным срывом.
– У неё прекрасный самоконтроль.
– Да, согласна. Сдержит эмоции – заболеет.
Николай Иванович по-прежнему не мог уяснить сути дела.
– Ведь теперь есть связь. Мы-то, отсюда, можем поддержать её, подкачать энергией!
– Когда в этом мире – можем, – невозмутимо ответил Степан. –
– Мы можем помочь, только когда она выходит из контакта с демоническим началом. Но выйти она должна сама. Однажды она сломается, и у неё не хватит сил.
Отрывистая речь Ольги Семёновны выдавала крайнее утомление. Доставалась ведь ей теперь двойная нагрузка. Руководство отрядом по-прежнему на ней, а ещё – повышенное внимание к Таисии. Сейчас от Таси лавиной пошла информация, и Ольга сразу включилась в её приём. Именно из-за этой очевидной усталости Ольги Семёновны Николай Иванович не особенно доверял её опасениям относительно запаса сил у Таисии. Но и Степан с ней в одну дуду…
– Шаман может ходить в другой мир, может вынести девочку. Тогда все увидят. Демоны увидят, фрицы увидят.
На сей раз Бродов понял его мысль без дополнительных пояснений. Но отчего оба так категорически убеждены, что Таська не справится с участием в фашистском чёрном колдовстве, Николай Иванович уразуметь не мог. Отчего уравновешенная и здравомыслящая девочка должна пострадать, всего лишь взывая посредством каких-то складненьких стишков к каким-то пропылённым в веках забвения паршивым валькириям?!
Никогда эти люди не были замечены в том, чтобы поднимать панику на пустом месте. Почему они как заведённые твердят, что Таисия не выдержит, что силы покинут её?! Ведь во время подготовки она решала любые нейроэнергетические задачи. До чего тяжко ей давалось внеконтактное внушение – и то нашли подход, получился особый метод, Таисия научилась делать это лучше всех. Не обошлось без помощи Михаила Марковича, но можно найти способ организовать помощь и теперь – лишь бы дело делала!
Николай Иванович решил прекратить бессмысленный далее разговор:
– Полагаете, Таисия способна выдержать ещё один сеанс?
– Саморазрушение идёт, но пока не носит лавинообразного характера. Мы за неделю почистим её, восстановим, насколько возможно.
– Решили. Действуйте.
Он связался с Москвой:
– Маргарита Андреевна, как полагаете, состоится следующий сеанс?
– Да. Сеансы регулярные; цель их ещё не достигнута. Они будут продолжаться.
– Тогда жду вас к следующей пятнице. Вы должны прибыть самое позднее утром тринадцатого.
Женщина почему-то приняла приказ начальника со сдержанной, но нескрываемой радостью. Должно быть, засиделась в отряде, устала от однообразно тяжёлой будничной войны, от руководящей ответственности и восприняла предстоящую поездку в тыловую столицу как воскресный выезд на дачу. Николай Иванович даже позавидовал её энтузиазму: спустя год мучений его тошнило от одной мысли о перемещении в пространстве по воздуху.
А что, если у Марго какой интерес завёлся в Куйбышеве? Надо озадачить службу внутренней безопасности: вдруг прохлопали? Интересы человека, допущенного к таким секретам, должны находиться на строгом учёте. Если ж выяснится, что есть интерес, но всё чисто – то и прекрасно: пусть даже в тяжкое военное время все будут счастливы, кто только может…
Инструкция по поводу участия в сеансах пока была такая: продержаться ещё разок, дать возможность нашим хорошенько изучить, что и как там происходит. А вот Ульрих неожиданно предложил мне выйти из игры.
– Давайте как-нибудь прилично это объясним. Хайке, вам же нравятся исторические изыскания, у вас способности к общению с духами древних оккультистов и воинов, у вас большое научное будущее! Неужели вы настроились всю жизнь провести в компании этих грубых, кровожадных тварей из преисподней?!
Ого! Это он о героинях народного эпоса – прекрасных и ужасных девах-воительницах? Чистая крамола! Что же его так зацепило? Ульрих между тем продолжал пламенные увещевания:
– Хайке, это же совсем не ваше. Вы – тонкая, чувствительная. В оккультном отделении у вас блестящие перспективы.
– Разве меня переводят в другое отделение?
– Если вы будете так стараться на ниве колдовства, то про вас, чего доброго, пронюхают боевые маги и перетащат к себе. А они занимаются ужасными вещами, поверьте мне. Дикое средневековье!
Да уж, тут я с ним согласна. Только у меня как раз цель – попасть к этим самым боевым магам. Хочется не хочется – роли не играет.
– Понимаете, в чём дело, – собеседник таинственно понизил голос, – вот эта группа спиритов, в которую вы сейчас попали, ведёт подковёрную борьбу за влияние… влияние в высоких кругах. Они взялись не за своё дело, подбираются к боевой магии. У меня надёжные сведения…
Ульрих экранироваться не умеет. Линденброк ему нашептала: она уже меньше злится на него из-за меня и больше с ним заигрывает. Говорят, она давно надеется понравиться молодому человеку, несмотря на громадную разницу в возрасте. Ульрих пользуется этим и, когда ему что-то надо, делает ей знаки внимания. Бедная женщина не понимает, что он любые отношения поверяет выгодой. Ясновидение даёт сбой. Сапожник без сапог!
Итак, Ульрих слушает постороннего человека, а меня, непосредственную участницу, по-прежнему не спрашивает.
Никто не брал с участников спиритических сеансов клятвенных обещаний не разглашать того, что там происходило. У всех аненербовских спиритов была, видимо, давно въевшаяся в сознание, вошедшая в привычку установка: сеанс обсуждают только те, кто присутствовал. Остальным влезать с вопросами и комментариями неприлично, а участникам – неприлично трепаться. Поэтому-то Ульрих поначалу старательно делал вид, что его не интересует моё участие в колдовских сеансах. Теперь он был уже готов наплевать на приличия, но не на собственную гордость. Ему очень хотелось показать, что он и так всё знает.
– Но скоро эту самодеятельность прикроют. Группу расформируют, тогда маги заберут вас к себе.
– Зачем я им? – пискнула я, в глубине души напуганная.
– Вы слишком хорошо себя показываете в работе с валькириями – или с чем там вы имеете дело. Неужели вы действительно хотите к магам? Тогда придётся забыть об истории реликвий, о рыцарских орденах и масонских ложах, о великом арийском наследии Тибета. Придётся забыть!
Мне и самой было бы жаль, но придётся так придётся. Для поддержания разговора я спросила:
– Как же быть?
– Работайте похуже – вот мой дурной совет! Не старайтесь включаться в сеанс на полную катушку.
– Если я не включусь в медитацию, как все, тогда сеанс сорвётся.
– Беды не будет. Для всех будет только лучше! Подумайте о том, что я сказал, Хайке; хорошенько подумайте!
Я сомневалась, что получу право отступить. Мне помогут справиться с трудностями, правильно настроиться на боевую магию, научат отстраиваться в процессе или эффективно очищаться после, но, конечно же, прикажут сделать всё, чтобы попасть в боевое подразделение и закрепиться там.
Между тем неумолимо наступила пятница, и начался новый сеанс. Наши настойчиво предупреждали, что во время сеанса связь может быть утрачена, а я не должна запрашивать помощь. Да мне и самой это было понятно. И всё же теперь я не одна!
Сегодня в помещении было светлее обычного: на столе горели не одна, а двенадцать свечей – по числу участников. Тусклые, чёрные, они коптили, заполняя помещение густым терпким ароматом, похожим на запах тибетских курений. Сегодня впервые я смогла разглядеть сквозь дым и полумрак участников сеанса. Спириты, торжественные, мрачные, предельно сосредоточенные, затянули уже наизусть заклинания. В их настрое чудилась отчаянная решимость. На столике у стены, завешенной тёмно-красной материей с чёрной фашистской свастикой, я разглядела, когда глаза привыкли к сумраку, большую чашу изумрудного стекла. В её корпус посередине был вплавлен рубиновый многогранник. На чаше лежал кинжал с узким, длинным лезвием. Я похолодела. Сегодня не отделаться одними лишь песенками: предстоит жертвоприношение! Какое?!
Кинула заряд энергии в сторону Ольги Семёновны: пусть срочно включается и внимательно смотрит! Если сумеет смотреть через меня, пока я буду занята совсем другим, то никакие внешние экраны ей не помеха. Вряд ли найдётся способ прикрыть меня в самый разгар церемонии. Но пусть наши узнают, что и как тут делается… И пусть знают, что я выполнила свой долг.
Почудилось лёгкое ответное прикосновение, но дольше прислушиваться к ощущениям я не могла без риска разрушить групповой транс.
Стараясь сохранить контроль и самообладание, я настроилась на чашу: неужели та самая?! Нет. Современное изделие. Новьё, покрытое сильными заклинаниями.
Голос мой сливался с хором, энергетические потоки перевивались с потоками группы, и к ним тянулся, тянулся из потустороннего мира исполинский чёрный воронкообразный вихрь, беспощадный и ненасытный. Что же мы такое произносим? Мысли туго пробиваются сквозь трансовую отрешённость и дымный дурман. Одно новое слово появилось в заклинаниях. Оно заменило все рассыпанные в них ранее имена. Одно имя. Одно имя, одно слово, страшнее которого нет на свете. За именем стоит – совсем близко! – тот, кого не следует поминать ни вслух, ни про себя, тем более призывать.
Первый раз я осеклась и промолчала. Не могу я это произнести. Но как быть дальше?
На счастье, внезапно прорвавшись сквозь транс, вспомнился рассказ отца о его далёком дореволюционном детстве…
Рассказы отца были все весёлые, красочные – я любила их слушать и по много раз просила повторять. Так вот, рассказ был короткий. Про попа.
Отец с приятелем – пацанята лет по шесть – должны были вместе в церкви покаяться в какой-то шалости. Поп накрыл их плотной, пыльной тканью и велел повторять вслух: «Батюшка, грешник! Батюшка, грешник!»
Поп был классический, как изображали в моём уже детстве: важный, прижимистый и толстый. В деревне его не любили. Особенно мальчишки – за то, что стрелял в них солью, когда лазили в его сад за яблоками. Яблонь во всей деревне ни у кого больше не было.
Вот ребята и решили посмеяться над попом. Стали дружно бормотать: «Батюшка – орешник! Батюшка – орешник!» – в надежде, что не разберёт слов. Но тот разобрал. Выдрал мальчишек за уши, выгнал из церкви…
Я буду осторожнее. Я вышла на меньшую глубину трансового погружения, чтобы контролировать голос. А бормотать стала потише, будто, наоборот, ушла совсем глубоко. В слове, которое не хотела произносить, поменяла один звук. По-русски так тоже получится: например, «дья
Почувствовала, как тёмная сила, оскорблённая и обманутая, наливаясь гневом, слепо поворачивается в мою сторону…
Не успела. Обошлось. Ассистент ведущего внёс чашу с кинжалом в круг. Коллективное бормотание прекратилось, сменившись молчаливой сосредоточенностью.
Смятение – долой, сомнения – долой, мысли – вон, поганой метлой; я прозрачна! Действовать буду по обстановке…
Повезло! Оказалось, что в жертву мы должны принести всего лишь свою собственную кровь. Каждый, кому подходил черёд, брал в правую руку кинжал и проводил им по запястью левой, а затем заносил кровоточащую рану над чашей. Одновременно ведущий задувал за его спиной одну из чёрных свечей. От вида бегущих в чашу струек крови меня мутило и кружилась голова, несмотря на анестезирующее действие свечного дурмана и группового транса.
Подошла моя очередь. Боли я не боялась… Да, я не испугалась боли!.. Я боялась вида текущей из меня крови. Скорее отделаться! Я отчаянно полоснула по руке…
У меня до сих пор тонкий шрам на левом запястье. При медосмотрах к нему подозрительно присматриваются врачи и обязательно проверяют, нет ли такого же на правом запястье. Но врачи не находят следов второго пореза, тогда подозрения в давней попытке суицида снимаются.
Кровь бежала ручьём, в глазах потемнело, тело текло куда-то вместе с кровью, а непрочный окружающий мирок уплывал в другую сторону. Я не могла видеть, как задули мою свечу. Контроль сознания я сохраняла, но на миг свет окончательно померк в глазах, и я не заметила, откуда в руках ассистента появился жгут. Молча и споро, стараясь не разрушить групповой работы, он перетянул мне руку.
Теперь спокойная, я приготовилась ждать, чем же продолжится сеанс, однако он был свёрнут очень скоро после того, как последний из круга влил капельку своей крови в чашу. В чашу добавили какой-то жидкости и подожгли последней, самой толстой свечой. Затлелся тусклый огонь, комнату заполнил смрадный дым. Группа продолжала молчаливую коллективную медитацию.
Странно, но с того момента, как полоснула запястье кинжалом, я больше не чувствовала присутствия. Атмосфера в кругу и за его пределами совершенно успокоилась, стала будничной.
Спириты разошлись, не прощаясь друг с другом, задумчивые, молчаливые.
Жгут сняли, и обнаружилось, что ранка, как ни странно, уже подсыхает.
А всё-таки что же произошло: колдовство удалось или сорвалось? Нечистый вместе с сонмом мрачных германских духов убрался восвояси, чтобы переваривать богатую пищу или глубокое разочарование?
«За мир и свет мы боремся, они – за царство тьмы»… Отныне никто, даже Лидок, не сумеет убедить меня в том, что поэт пишет такое, ничего не ведая, по одному лишь наитию, и что эти слова из песни – не более чем художественный образ…
Парадокс: после этого, самого тяжёлого и опасного, сеанса я чувствовала себя гораздо лучше, чем после предыдущих. Те перекрывали энергию и выматывали всю душу. На сей раз состояние было бодрым и ровным. Спасибо нашим за поддержку! Какие же задачи теперь поставят мне?
Увидев повязку на моей руке, мой наставник, естественно, спросил, что случилось. Глупо было бы скрывать: все вышли после сеанса с повязками, и он мог видеть не меня одну. Я коротко ответила, что открывали кровь во время сеанса – это было частью ритуала. Тут Ульриха прорвало.
– Дорогая Хайке, скажите, вас связали клятвой молчания?
– Нет.
Он прямо попросил меня рассказать, что происходит на сеансах, кого мы вызываем и как лично я оцениваю результативность. Я начала рассказывать – он насупился. Трагическим голосом задал несколько уточняющих вопросов. Не дослушав до конца, объявил:
– Вы должны пойти со мной к господину Хюттелю и рассказать ему всё сначала!
Я, само собой, не возражала. Но как бы знать: надо сгустить краски или, наоборот, смягчить картину. Лично мне очень хотелось, чтобы начальник отделения приказал прекратить эти сеансы или хотя бы запретил мне в этом участвовать. Но если для наших важно, чтобы моё участие продолжилось, надо, как ни противно, сделать для этого всё возможное. Получить бы инструкции. Но их нет, а на доклад Ульрих тянет меня прямо сейчас. В такой ситуации лучше всего рассказать правду без прикрас и утаек. То, что не устраивает Ульриха, ещё не факт, что не устроит его дядю.
Господин Хюттель слушал меня доброжелательно, но молча. Наводящие вопросы задавал Ульрих, и вся сценка походила на какое-то показательное выступление перед одним зрителем. Подробности, которых я касалась, стали и для моего опекуна новостью: ведь он прежде не дослушал моего рассказа. Вторично услышав о чаше и ритуальном кровопускании, он возмущённо воскликнул:
– Да они собираются конкурировать с самим Вевельсбургом!
Эге! Следовательно, в Вевельсбурге, откуда осуществлялось идейное покровительство «Аненербе», практикуют подобное колдовство.
– Не думаю, – весомо уронил Хюттель.
– Почему же? В последнее время там, по слухам, неважно идут дела. Подходящий момент, чтобы проявить себя.
Господин Хюттель припечатал моего наставника очень суровым предупреждающим взглядом. В самом деле, что-то Ульрих разговорился! Он привык за последнее время делиться со мной своими соображениями по содержанию работы и теперь, увлекшись, разболтал при мне то, что, вообще говоря, никому из сотрудников, наверное, не стоило обсуждать вслух. Ни много ни мало он объявил, что главный колдовской круг страны с недавних пор преследуют неудачи. Но Ульрих – тот ещё хитрый змей!
– Не волнуйтесь, господин штандартенфюрер. При фрейлейн Пляйс можно говорить свободно: она очень тонко чувствует нюансы человеческих эмоций и прекрасно отличает искреннюю заботу о деле от злословия!
Он одновременно льстил мне, стараясь заработать мою преданность, и демонстрировал дяде, что ситуация у него под контролем. Его частенько подводила привычка считать людей немного глупее самого себя. Дядю он нисколько не убедил. Тот решил не заниматься выяснением отношений при мне, а всыпать племянничку по первое число позже, наедине, чтобы впредь не подводил под монастырь своего благодетеля. При этом сам «благодетель» тоже не собирался тотально скрывать от меня всё, что касалось дела, в котором я приняла активное участие.
– Думаю, напротив, они хотят выслужиться и выделиться и составить конкуренцию боевым магам. Хотят, чтобы их заметили в Вевельсбурге.
– Кто же их там не знает? Чтобы их пригласили в Вевельсбург – так будет точнее! Чтобы приглашали прямо на… мероприятия.
– Вот-вот.
Гнев на Ульриха у господина Хюттеля уже подостыл. Моё присутствие оба как-то перестали замечать. Очень хорошая защита – рассеянием, просто прелесть! Мне она раньше не очень удавалась, а тут получилась на славу. Впрочем, никакой уж излишней крамолы они больше не произносили.
– Но
– Как конкуренцию – я же об этом и говорил!
Молодец, выкрутился!
– Как бы всему оккультному отделению не оказаться в вонючей…
Господин Хюттель всё-таки нервно оглянулся на меня, будто пробудившись. Неумолимая сила усвоенных с молоком матери привычек! Он не в состоянии произнести при девушке слово «задница».
– Вот-вот, – с энтузиазмом подхватил Ульрих, – нас расформируют, а лучшие силы передадут боевым магам.
– Не потерплю мракобесия в моём отделении! – весомо объявил господин Хюттель, уже прикидывая, в каком тоне будет разговаривать со старшим из спиритов, занимавшихся вызыванием нечистого, и какие аргументы использует.
Получилось, невольно господин Хюттель вслух объявил, что и в Вевельсбурге занимаются «мракобесием»! А ещё готов был зашикать на племянника! Воистину, яблочко от яблоньки недалеко падает.
Считала: в глубине души он не уважает хозяев, ни в грош не ставит. Это полезная информация: меня инструктировали, что любые нюансы взаимоотношений в стенах ведомства интересны и важны.
В сущности, кутерьма творилась в головах собеседников по простой причине: где-то рядом, прямо за моей спиной, незримо присутствовали мои учителя, и энергия, что в тот момент окружала меня, подействовала на фашистов как пьянящее вино или сыворотка правды. Такое, конечно, нельзя было практиковать постоянно, но следовало взять на заметку.
– Они зарвались. Есть определённые отношения, основанные на статусе, есть иерархия. Они не могут проводить любой обряд, какой захотят, без соответствующей санкции сверху.
Спасибо, Ульрих! Сегодня вечером я вспомню эту тираду и посмеюсь вволю. Оказывается, в рейхе можно вызывать нечистого, только имея санкцию высшего начальства!
Ещё одна мысль, владевшая обоими, так и не была произнесена вслух, но уж больно разборчиво они думали: надо остановить зарвавшихся спиритов, а дальше постараться самим подороже продать тибетский «самородок» наверх.
Прилетевшая из Москвы Маргарита Андреевна как плюхнулась с порога на первый попавшийся стул, так и сидела, не шевелясь, с закрытыми глазами и абсолютно прямой спиной, а мимо проходили минуты и часы. Рядом, примерно в такой же позиции – Ольга Семёновна. Лучшие силы объединённой группы Бродова! Нет Степана: его оставили за главного на дежурстве отряда слежения. Нет операторов обеспечения: перед ними стоят другие задачи.
Таисия открылась и позволила беспрепятственно следовать за ней, куда ни уведёт её чёрный транс.
– Оля, вместе идём? – деловито осведомилась Марго в самом начале.
Ольга с сомнением качнула головой:
– Рискованно. Я привыкла драться с ними. Представь: чего доброго, врежу по привычке! Лучше посмотрю через тебя.
– Не объективно, – отрезала Марго. – Я тоже умею драться.
Войдя в транс, она не распыляла внимание на политес.
Маргарита Андреевна права: нужна объективная картина происходящего, а для этого требуются как минимум двое независимых наблюдателей. Кроме того, даже Маргарита Андреевна не может гарантировать, что в данный конкретный раз ясновидение у неё сработает… Бродов одобрительно кивнул Ольге Семёновне, и та решилась:
– Хорошо, пойду.
Марго закрыла глаза и больше не произнесла ни слова. Ольга – вслед…
Первое, что сказала Маргарита Андреевна, после долгих часов молчания выходя из транса:
– Жертвоприношение. Оль, видела?
– Да, – согласилась Ольга Семёновна, сонно моргая и стряхивая забытьё. – Кровь?
– Определённо, кровь. Но нашу курочку, Николай Иванович, они не переварили! – заметила Маргарита спокойно, с целым спектром оттенков иронии, ехидства и торжества в голосе.
– Рита, ну что ты! – укоризненно воскликнула Ольга. – Лично для Таисии угрозы не было, – пояснила она персонально для переменившегося в лице руководителя. – Символическое жертвоприношение совершил каждый участник. Пускали кровь. Я, правда, не видела, только… знала.
Марго промолчала: похоже, и она не могла похвалиться ясным видением происходившего.
– Почему не переварили? – строго спросил Николай Иванович.
– Я не вмешивалась.
– Я тоже. Она сама. Само получилось. Слишком чистая кровь.
– Чистая душа – чистая кровь.
– Ну уж! Чистая душа у святых и праведников.
Женщины беседовали непринуждённо, спокойно. Бродову показалось, после возраставшего напряжения последних часов и минут, что опасность уже позади и можно передохнуть.
– Нахватались вы, Маргарита Андреевна, терминологии от ваших попов, – пошутил он.
– Вы сами их набрали в отряд, Николай Иванович, и обязали меня ими руководить, помните? – подхватила Марго шутливый тон. – Хотите, скажу: «Будды и бодхисатвы»?
Он усмехнулся и внезапно обнаружил, сколько подступило тревожных вопросов.
– Ну, к делу, к делу!
– Прошу прощения! По сути, Ольга Семёновна права: чистые помыслы – чистая энергетика – чистая кровь. Минимум негативной информации. Ох, как их закорёжило!
– Кого?
– Валькирий, – сказала Маргарита Андреевна с сомнением. – Хотя… Этот вопрос я предлагаю обсудить потом отдельно.
– Хорошо. Сейчас не важно. Сейчас важно другое: этот инцидент раскрыл Таисию? Выдал её?
– Оля, давай ты сначала!
– Я не чувствую насторожённости со стороны немцев.
– Я тоже. Они ничего не поняли. Жертва принесена… Эх, до чего досадно! Она прекрасно взломала ритуал! А мы не научили её делать это исподволь: сами не умеем. Если будет действовать так прямолинейно, как сегодня, скоро засыплется.
– Но Игоря научили, – возразил было Николай Иванович. – Так, может, и она…
Маргарита Андреевна и Ольга Семёновна синхронно помотали головой.
– Не мы научили, – решительно заявила Марго. – У него способность от природы. Таисия совсем другая. Кстати, Оля, давление эгрегора за последние полгода насколько снизилось?
– Сначала прекратило нарастать. Оно же росло, как снежный ком! А за последние месяца три резко упало. Сложно выразить в точных цифрах. Процентов на тридцать, а то и на пятьдесят.
– Похоже. По моим ощущениям, Вевельсбург наполовину нейтрализован. Игорь один стоит целого нейро-отряда! Ещё вмешаться бы в боевую магию с помощью Таисии…
– Да, ничего, это уже не до зарезу. Хуже общего давления ничего нет. Остальное блокируем…
– Ну, знаешь, с трёхлинейкой тоже можно воевать, но, когда есть автоматическая винтовка в руках, глупо не воспользоваться.
Решили подождать, когда Таисия выйдет на связь, кое-что прояснить, а после этого устроить совещание.
В ожидании Николай Иванович прохаживался по коридорам с Михаилом Марковичем, обсуждая, как помочь Таисии настроиться на участие в сеансах чёрной магии. Как ни странно, Михаил глубоко сомневался в успехе и повторял собеседнику:
– Она категорически отказалась проводить опыты на заключённых, помните? Существуют глубинные установки. Никакая формула внушения не может их изменить, обойти не может. Даже самовнушение. Сломать психику можно. Если психика устоит, организм сломаешь.
И этот туда же! После истории о жертвоприношении по-новому звучат слышанные и прежде от других специалистов аргументы.
Вскоре поступила информация от связных: Тася подтверждала и уточняла то, что сумели увидеть Маргарита и Ольга. Бродов собрал совещание, в котором, помимо начальниц отрядов, участвовали старший шаман и главный психиатр.
– Скажите, обращаюсь ко всем присутствующим, информация, добытая Таисией вот на этих сеансах, имеет для кого-то из вас практическую ценность? Если да – какую? – хмуро поинтересовался Николай Иванович.
Имеет. Огромную. Понятно, когда нападают, каким оружием – можно заранее подготовиться, проще отбить. Хорошо бы уточнить, как немцы строят отношения внутри группы, на что готовы идти, а чего боятся. Для нанесения контрударов хорошо бы персональный список медиумов со словесными портретами и характеристиками. Телепатически передавать всё это слишком громоздко. Так не найдётся ли другого способа?
Посыпавшиеся просьбы Николай Иванович демонстративно проигнорировал.
– Следующий вопрос: каким образом можно поддержать Таисию, чтобы её дальнейшее участие в боевой магии не стало для неё, как вы выражаетесь, «саморазрушительным»?
Резюме ответов: будет разрушаться либо Таисия – её психика и здоровье, либо боевая магия – как произошло сегодня. При втором варианте Таисия рано или поздно окажется под подозрением. И волков накормить, и овец сохранить не получится: это противоречит законам мироздания.
Маргарита Андреевна хмурилась, слушая коллег. Она взяла слово последней:
– Таисию отправили в Берлин не в бирюльки играть. Я категорически против того, чтобы делать из неё тепличный цветок и оберегать от любой чёрной работы. Она не беззащитна.
Николая Ивановича покоробило. Ему иногда казалось, что идеально уравновешенная Марго относится к Тасе предвзято, с какой-то излишней суровостью. Поймать бы её на этом хоть однажды и задать прямой вопрос, выяснить причину. Но женщина быстро меняла тон, и придраться становилось уже не к чему. Так и на сей раз. Маргарита Андреевна продолжила как ни в чём не бывало:
– Но её возможностям есть предел, как у любого человека. Работаешь максимально эффективно, когда действуешь в соответствии со своими способностями, а не вопреки им. Ей нельзя заигрывать с инфернальным миром.
– Где ж вы все раньше были, когда мы готовили внедрение?! – с горькой досадой упрекнул Бродов. – Ведь сколько раз говорилось: как бы хорошо внедрить её в боевое подразделение…
Сотрудники деликатно промолчали: начальник и сам знает, что упрёк несправедлив. Все вместе долго, обстоятельно готовили внедрение Евгении – человека совсем иного склада. Когда Николай Иванович предложил другую кандидатуру, на консультации оставалась неделя. Как продумать и учесть все нюансы, тем более заочно?
– Хорошо, готовьте ваши предложения; через полчаса продолжим, – распорядился Бродов.
Участники совещания смотрели на него с некоторым недоумением и не торопились расходиться.
– Николай Иванович, вы не сказали, какое ваше решение, – деликатно напомнила Ольга Семёновна. – Готовить Таисию к дальнейшему участию в боевой магии или найти способ ей выйти без потерь… для репутации?
Ну да, не сказал. Решение представлялось ему столь же очевидным, сколь и досадным.
– Будем выводить её. Обязательное условие: должно сохраниться доверие к ней и к её способностям. Надо сохранить образ: талантливая и перспективная юная оккультистка, ценный кадр для «Аненербе». Понимаем?
– К какому времени выводить?
– Подумайте сами о предельных и желательных сроках. Обсудим. Тянуть нечего, но…
– Товарищи, это же была дьявольская пятидневка! – вдруг объявила Маргарита Андреевна громко и, как всегда, спокойно.
На неё воззрились с недоумением. Только Ольга Семёновна в задумчивости опустилась обратно на стул, с которого только что встала, и прикрыла глаза. Прошептала:
– Похоже.
Маргарита Андреевна пояснила для остальных:
– Группа колдунов в течение пяти дней взывает к дьяволу. На пятый приносят жертву – и он является.
– А при чём здесь тогда валькирии? – удивился Николай Иванович.
– Прелюдия, – пожала плечами Марго. – И вообще: квинтэссенция инферно, как ни назови.
– Но классическая пятидневка проводится за одну неделю и заканчивается в пятницу, – заметила Ольга Семёновна. – И жертва обычно серьёзнее: в лучшем случае петух, в худшем… сами понимаете.
– Оль, у меня с самого начала было ощущение, что работают непрофессионалы. Они почему-то взялись не за своё дело. Николай Иванович, надо бы поручить Таисии выяснить: почему, что их толкнуло?
– Спор, – заявил Степан. – Их толкнул спор. Спорят колдуны: кто сильнее.
– Борьба группировок? – быстро спросила Маргарита Андреевна.
– Борьба, – охотно подтвердил Степан. – Хотят понравиться своему вождю, Гитлеру. Думают, вождь осыплет их золотом.
– Не осыплет? – заинтересовался Бродов.
– Нет. Хотят, чтоб он сделал их главными.
– Сделает?
– Не вижу. Ему не до них. Мы бьём его, бьём.
– Пятидневка, как я понял, закончилась. Возможно повторение?
Николай Иванович обращался сразу ко всем.
Не это, так другое – был коллективный ответ.
– Нам не будет прощения, если мы заставим девочку продать душу, – объявила Маргарита Андреевна тихо и весомо.
Умеет она иной раз сказать так, что кровь стынет!
– Ясно. Значит, через полчаса продолжим. Готовьте ваши предложения.
В остававшиеся полчаса, пока он попеременно прихлёбывал то сердечные капли, то обжигающий чай, и после, во время совещания, пока вырабатывали план помощи Таисии и утрясали множество деталей, у него всё не шёл из головы давний разговор со специалистом по нелегальной работе. Разговор происходил больше года назад, когда и готовили-то ещё Женю, а не Тасю. Николай Иванович упорно гнул свою линию: как важно, чтобы она попала в самую гущу оккультной и магической деятельности «Аненербе». А специалист возражал:
– Зря вы стараетесь запихнуть её в самое пекло. Так не делается. Гораздо удобнее работать, находясь чуть в стороне: никто тебя не замечает, никто с тебя лишнего не спросит – спокойно делаешь своё дело. Будет на виду – будет только выполнять приказы. Никакой самостоятельности, свободы маневра.
У Николая Ивановича были свои аргументы, тоже весомые. Лишь теперь он в полной мере осознал всё значение того, о чём говорил тогда специалист. И ведь надо же, какая бешеная у человека интуиция: «в самое
Предполагалось, что мы с девчонками будем выходить на телепатическую связь дважды в неделю, в определённые дни и часы, остальное – в экстренных случаях. Но в первые дни после открытия канала я замучила девчонок, транслируя информацию с вечера до утра, а Ольге Семёновне днём не давала спокойно заниматься её основным делом: вызывала посмотреть через меня то одно, то другое. Всё казалось крайне важным и срочным…
Когда открываются пространства, работать – одно удовольствие. Видеть и слышать на тонком плане становится так же просто и естественно, как в обычном спектре. Регистр восприятия расширен. Ты не то чтобы видишь параллельно две реальности, а скорее видишь так, будто вместо чёрно-белого кино включилось цветное. Во время учёбы мне удавалось такое только под руководством старших товарищей, в их присутствии. Да и теперь не обошлось без непосредственного участия моих учителей.
Пошла самая увлекательная и полезная часть работы. Я превратилась в ретранслятор, и всё, с чем так или иначе соприкасалась, дома могли видеть и слышать через меня.
Так, в первый же день, идя по улице, неторопливо оглядываясь и привыкая к новым ощущениям, я заметила, что всё окружающее пространство заполнено густой грязно-жёлтой субстанцией, вроде горохового супа-пюре. В первый момент я даже испугалась, что сейчас захлебнусь этой гущей. Потом заметила, что мои собственные энергетические оболочки создают «пузырь», в котором я, невредимая, плыву в толще «супа». Между тем большинство прохожих плыли в жиже, как рыбы в воде; ничем от неё не отделённые, они казались её естественными составляющими.
Я решила выяснить, как же обстоят дела в оккультном отделении «Аненербе». О! Совершенно по-другому! Во-первых, концентрация грязно-жёлтой субстанции в нашем здании вообще оказалась меньше: оно имело защитный купол само по себе. Жёлтая жижа тут, внутри здания, была бледнее, почти до белизны, и имела гораздо более нежную консистенцию. И всё же она присутствовала, пропитывая и пронизывая собою всё пространство. Во-вторых, оккультисты в большинстве имели собственные «воздушные пузыри», наподобие моего. Да только с дыркой ровно над макушкой – как раз там, где расположена у свободных людей красивая, подобная махровой белой водяной кувшинке, верхняя чакра Сахасрара. Сквозь дырку ровным, уверенным потоком в головы оккультистов «Аненербе» вливалась всё та же субстанция.
Понятно, что в виде пюреобразной жижи мне представилась энергетика фашистского эгрегора. Так-то. У особо боевитых фашистов энергетика была твёрдой, холодной, как металл, а тут – противное пюре. Как понять? Одно дело – активные боевые единицы: партия, СС, всякие военные и полувоенные организации, совсем другое – эгрегор, в который погружают пассивную толпу. Да и стальные арийцы, если приглядеться, ложками хлебают «суп».
Надо показать всё это нашим? Ещё бы! Сейчас на тонком плане мы только защищаемся. Но когда перейдём в наступление, то будем сражаться в условиях действия этого мощного эгрегора.
Чтобы «показать» что-то, с моей точки зрения, интересное, например энергетику фашистского эгрегора, я могу в любой момент вызвать по собственной инициативе не только девчонок, но и Ольгу Семёновну. Та прекрасно чувствует и легко включается. Другой вопрос, что она не натренирована на приём и передачу точной информации: где, кто, во сколько, контур, цвет, размер и тому подобное. Но она прекрасно понимает, что я хочу показать ей человека, или ситуацию, или явление. Дальше она смотрит сама – просто настройка не прямая, а через меня. Так удобнее. Так преодолеваются внешние защиты организации и эгрегора, внутри которых я нахожусь, человека, с которым я непосредственно взаимодействую.
Любой, кто смотрит через меня, кодирует информацию по-своему. То, что для меня – жёлтый гороховый суп, для Лиды – отталкивающий конгломерат нитей паутины или свалявшихся волос, а для Ольги Семёновны – переплетение энергетических линий, полей и сгустков, имеющих определённое звучание и определённые характеристики проницаемости, контактности и восприимчивости. Суть при этом одна: некая вязкая субстанция, слабо проницаемая для сторонней информации и сторонних влияний, прочно связующая между собой людей, оказавшихся внутри, и способная их удерживать…
К слову, структура советского эгрегора также ориентирована на прочные связи и высокую резистентность, но в основе своей – кристаллическая, что делает её более чёткой, прозрачной, то есть проницаемой для света, и прочной. Она ещё упругая, как ни странно, и… подвижная. Самый подходящий образ – жидкий кристалл… Впрочем, так обстояли дела прежде, а как нынче, я, к сожалению, не могу посмотреть…
Порядок совместной работы мог быть и прямо противоположным: если Ольге Семёновне в данный момент удобно или до зарезу нужно посмотреть изнутри на здание оккультного отделения и на его сотрудников, она может подключиться через меня. Я это чувствую. Могу резко закрыться – в случае, если считаю такой контакт опасным. Но гораздо чаще с радостью помогаю, то есть включаюсь на полную катушку и в то, что происходит вокруг, и в мысленный контакт. Я представляю себя оператором радиосвязи. Идёт ответственный матч или правительственный концерт, а моя задача – улавливать звуки и передавать их в эфир без помех и искажений.
Всю деятельность оккультного отделения я таким способом постепенно поперетранслировала нашим. Самое интересное, что они, как после выяснилось, извлекли из трансляций много такой информации, которой я сама не владела и которой не замечала, поскольку не имела представления, что искать. Между тем Ольга Семёновна и её сотрудники искали целенаправленно. За некоторые из таких «передач в прямом эфире» я получала официальные благодарности от начальства.
Совсем другая жизнь, настоящая работа!
В ночь после устрашающего сеанса с вызыванием духа зла я долго пугала девчонок чёрными свечами, чашей, полной крови, и прочими подробностями. Ольга Семёновна и Маргарита Андреевна, присутствие которых рядом я отчётливо ощущала днём, исчезли, и я беспокоилась: вдруг что-то случилось плохое, связанное с этим злосчастным сеансом. Девчонки не знали. Утром я нащупала Ольгу Семёновну и поняла, что она спит глубоким, спокойным сном: отсыпается, бедная, после того марафона, который я всем, в том числе и ей, устроила. Влезать в сновидение и тем более будить не стала: экстренной информации пока не было.
Зато девчонки неожиданно вызвали с утра пораньше. Уставшие они были неимоверно, но энергия, как всегда, через них шарашила.
Лида передала, что мне дано распоряжение отказаться от участия в чёрной магии, если снова позовут. Можно сослаться на самочувствие, на страх, на упадок сил после сеансов. Ура! Наконец-то определённость. И такое облегчение, что взлететь готова. Спасибо, товарищи!
Но надо параллельно продемонстрировать, какой я ценный «кладоискатель». Мне помогут «вскрыть» новый клад. Возможно, тогда меня оставят в покое и не станут больше привлекать к занятиям чёрной магией. Девчонки снабдили меня необходимой информацией о конкретной, реально существующей поныне прибалтийской крепости с подземельем и богатой историей.
Из всех вариантов структурированного телепатического контакта самый простой и лёгкий – передача картинки. Девчонки показали мне две-три картинки: точка на карте, внешний вид сооружения, самые характерные детали внутреннего убранства и содержание клада.
Спасибо, милые мои подруженьки!
Всё приняла, поняла, готова действовать – так и передайте.
Утром в кабинет заглянула Маргарита Андреевна: в связи с нелётной погодой она задержалась в Куйбышеве, и была, кажется, довольна этим. Николай Иванович решил не подгонять её. С одной стороны, настоящей замены ей как начальнице кремлёвского отряда нет, хотя заместитель на время её отсутствия назначен. С другой стороны, сколько она сэкономит времени, отправившись поездом или машиной? Полдня? А если снежные заносы? Кроме того, она способна работать на расстоянии. Какой бы ни был у неё тут, в Куйбышеве, свой интерес, пусть удовлетворит его, пусть хоть немного развеется. Она, конечно, стальная, а всё же женщина. Физические, а пуще того, душевные силы не безграничны и у неё. На ночном совещании намечен план помощи Таисии, и Марго там отводится ключевая роль. Вот это сейчас – главная задача.
– Маргарита Андреевна, приступили? Как идёт?
– Пока гладко, без препятствий. На данный момент сделала по максимуму, дальше надо ждать, смотреть, как пошло. Если где-то потоки будут прерываться, искажаться, тогда корректировать.
– Хорошо. Жду вашего доклада ежедневно, помним. А то закрутитесь там по возвращении.
Это он просто так сказал, поддразнить. Маргарита Андреевна – очень чёткий исполнитель.
– Есть!
– Пока идите отсыпайтесь. До утра же работали?
– Спасибо, я пока не устала. Николай Иванович, я могу доложить по поводу книги? Вы дали прочитать мне рукопись в спецхране и просили доложить мои соображения. Случая поговорить всё не было – ни у вас, ни у меня. Можно сейчас?
– Н-да, самый подходящий момент! – хмыкнул Николай Иванович. – Я думал, мы с дьявольщиной за ночь покончили, а она и на день потянулась, так?
Марго улыбнулась:
– Мы за ночь разобрались, но ещё далеко не покончили. Говорят, с ней будет покончено только в конце времён.
Совсем уж срочных дел у него не было. Самочувствие после волнений прошедшего дня и совещания, затянувшегося до четырёх ночи, было совсем не таким бодрым, как у Марго. Почему не уделить час времени спокойной беседе на интересную и, по сути, тоже важную тему?
Маргарита Андреевна могла по любому вопросу сформировать собственное оригинальное и дельное суждение. Свежий, нестандартный взгляд Маргариты Андреевны и на содержание рукописи, и на методику обучения детей в школе при Лаборатории не обманул его ожиданий. Есть над чем подумать, есть что предложить специалистам к внедрению.
Самое, по её понятию, важное Марго оставила напоследок.
– Мне не нравится, с педагогической точки зрения, что герои не сделали выбора. Даже не попытались. Ситуативно бывает лучше переждать, чем ошибиться. Но у них на кону – целая вечность. Невыбор в такой ситуации – тупик, остановка. Дальше – деградация.
– По-моему, автор пытался показать, что нет борьбы противоположных начал, а есть их взаимодействие. Вот и не требуется выбирать. Как? Он вас не убедил?
– Не убедил. Это желаемое – за действительное… Он ведь умер сразу, как закончил роман, так?
– Верно.
– Он замучился, устал и очень хотел этого покоя. Но покой нужен для чего?
– Для отдыха, – подыграл Николай Иванович, ответив на вопрос, заданный с дидактической назидательностью.
– Да. Отдохнуть и набраться сил. Дальше. Зачем вечный покой? Если ты вечно отдыхаешь, значит, никак не удаётся восстановить силы. Следовательно, такой отдых – ложный, поддельный. Вот это я объяснила бы школьникам на примере книги: про поддельный покой, в котором растратишь последнее. Можно показать, как дважды два, что выбор всегда стоит, и его надо сделать. Поймёшь свою ошибку – сделай другой выбор, исправь. Но сделай его.
Ход её мыслей нравился Бродову. Очень хороша была идея, что надо разговаривать с ребятами о нравственном выборе, и разговаривать именно так – с опорой на увлекательные и непростые примеры. Его самого не увлекал психологический анализ литературного произведения: хватало реальных жизненных историй и жизненных проблем. И всё же решил поддержать дискуссию, поскольку Маргарита Андреевна явно хотела сообщить ещё что-то, что считала важным.
– Так-таки герои не сделали выбора? Но чью же помощь они приняли и с кем остались в итоге? Если перевести на нынешние реалии: пошли на сотрудничество с врагом, разве нет?
– Женщина готова на всё ради того, кого любит больше жизни. Героиня пошла на сделку. Это – только внешний выбор. Вы же помните, как в начале года остро встала проблема на освобождённых территориях: человека мучили, пытали – он выдал товарищей; у женщины голодали дети – она пошла работать в контору к немцам. Но душой-то рвалась, не хотела этого. То есть сделан и внутренний выбор, и внешний. Беда, что разный.
– Где – беда, а где и преступление.
– Да. Или подвиг: подпольщики, разведка. Дальше. Героям книги было вообще всё равно: лишь бы их оставили в покое. Внутренний выбор не сделан.
Бродов с трудом припоминал подробности содержания книги, бегло прочитанной два бесконечных года назад. Кажется, Маргарита Андреевна не перевирает.
– А если б они всей душой отдались врагу – было б лучше?
– Был бы переход на другую ветвь эволюции. Но это – жизнь, это – действие, возможность раскаяться, в конце концов. Это – честно. А безразличие – это всё, дальше – только смерть души… Я знаю: я стояла на этой грани…
Очень интересно! Сколько всколыхнула в невозмутимой женщине книга. Угадал, дав ей возможность ознакомиться! Бродов собрался спросить, что же, в конце концов, помогло Марго преодолеть отупение чувств, вновь обрести вкус к жизни и сделать новые «выборы», но она, видно, решила, что хватит откровенничать, и, опередив собеседника, перевела разговор:
– Спасибо Таисии: она дала возможность заглянуть немцам в душу. Со стороны не получалось: эгрегор выталкивал. Теперь всё как на ладони: простые немцы, в большинстве, не сделали именно внутреннего выбора. Им не нравится война, опасности. Но хороши ли идеи фашизма, плохи ли – им всё равно. И что творят фашисты, тоже безразлично, лишь бы их самих не трогали. Им не важно, из чего у них сделано мыло, представляете?
Были сведения, что мыло немцы стали делать из жира, вываривая человеческие кости.
– Вряд ли они знают.
– Они и не узнают, потому что им не важно. Вот вам главный секрет фашистского эгрегора! Полное отсутствие внутреннего сопротивления. Эгрегор легко поглотил их и сцементировал.
– Ну, а как большинство стали бы убеждёнными фашистами – неужели было б лучше?
– Человек с убеждениями – это самостоятельный человек.
Всё верно. Из самостоятельных людей не так легко слепить однородную массу…
Но любому важному обсуждению серьёзных вопросов, тем более философских, наступает предел. Бродову захотелось поддразнить собеседницу:
– Знаете, Маргарита Андреевна, мне жалко автора: вы сделали из него прямо пособника фашизма.
Женщина улыбнулась:
– Нет, конечно. Просто смертельно уставший человек. Уставший как раз из-за собственного неравнодушия.
– Вот так – вернее. Выходит, не понравилась вам ваша тёзка?
Марго ответила шутливым тоном, но твёрдо:
– Я лучше.
– Несомненно. Так будем включать книгу в программу Школы?
– Обязательно. Пусть читают – и станем обсуждать!
– Хорошо. Жду ваши соображения в письменном виде, как договорились… Ещё раз, Маргарита Андреевна: в ситуации с Таисией ваша роль – ведущая. Надеюсь на вас. А теперь ступайте, займитесь своими делами. У вас же есть в Куйбышеве какое-то дело, как я понял? Так не теряйте времени!
Мгновение Марго поколебалась, рассеянно глядя начальнику в лицо, будто прикидывая, стоит ответить ему пространно или покороче. Затем она коротко поблагодарила и ушла. Николая Ивановича это устроило: ждали отложенные с утра дела, а глаза слипались. Скорее выпить чаю, заваренного крутым кипятком, – и к делу!
Те, кому было поручено, впоследствии доложили, что Маргарита Андреевна в Куйбышеве никуда больше не ходила, ни с кем не встречалась: завалилась спать, а с рассветом, как метель стихла, улетела. И никакого специального интереса у неё в резервной столице не нашлось. Выходит, ошибся. Ну что ж, тем проще. Значит, радовалась случаю поменять обстановку, повидаться с коллегами из Лаборатории. Тяжко женщине на войне. Даже такой, как Маргарита Андреевна.
На следующий день я с удивлением встретила Ульриха в коридоре гостиницы, служившей мне домом. Оказалось, что он тоже получил здесь комнату. Его родители жили в Потсдаме, и ежедневно ездить в такую даль на службу ему надоело. Было похоже на то, что он поставил себе задачу более плотно опекать меня, чтобы оградить от влияния своих коллег-конкурентов.
Ульрих заботливо поинтересовался, как я чувствую себя после вчерашнего спиритического приключения. Я же завела речь о том, что мне было важно:
– Боюсь, уважаемые спириты обидятся на меня, узнав, что я сдала их господину Хюттелю. А мне так хотелось бы продолжить участие в исторических сеансах, так я по ним соскучилась!
– Даже не берите в голову, – посоветовал мой опекун. – Господин Хюттель примет все меры, чтобы они сохранили к вам доверие.
– Но я ведь выдала их!
– Бросьте! Вся группа вышла с повязками на руках. Кроме того, никто никого не просил молчать. Они рассчитывали получить скорый эффект и бравировать им, потому после последнего сеанса из серии не скрывались вовсе, а, наоборот, выставляли свои повязки напоказ и даже проговорились кое-кому – как будто бы случайно.
Последний аргумент звучал особенно успокоительно: раз фрейлейн Линденброк – а я уверена, что именно ей «случайно проговорился» кто-то из участников, – была осведомлена, значит, моя болтовня уже не имела решающего значения. Хорошо. Мне важно, чтобы никто здесь не держал на меня зла.
– А есть эффект? – поинтересовалась я.
Ульрих нервно пожал плечами. Чувствовалось, что тема для него болезненная: очень ему не хотелось, чтобы какой-то заметный эффект всё-таки получился, очень не хотелось остаться в стороне от громкого успеха. И он ревниво собирал информацию: каков же всё-таки результат нашего колдовства.
– Пока не заметно. Они полезли не в своё дело – что может получиться хорошего?! А вас пытались использовать и вовсе втёмную. Это нечестно и непорядочно!
Я и сама переживала, чтобы никакого отсроченного результата не проявилось. Но, услышав последние слова Ульриха, чуть не рассмеялась. Конечно, вызывая лукавого, надо вести себя честно и предельно порядочно!
– Не переживайте, Хайке! Теперь вся спиритическая работа в отделении будет организована по-другому. Будем сами собирать круг и решать наши задачи.
Чтобы поддержать благое намерение, надо ввести в игру полученную от наших информацию.
В начале следующей недели я, дождавшись подходящего момента, сказала Ульриху, что некий дух вошёл в моё сознание и передаёт информацию. Ульрих подпрыгнул, как ужаленный, схватил ворох географических карт, стремительно вызвал протоколиста и бережно, как роженицу, повёл меня в студию.
Для начала пришлось имитировать лёгкую одержимость, а потом, к моему собственному удивлению, действительно явился дух одного из владельцев замка, возглавлявшего местное отделение какого-то ордена. Духи любят мистификации: это же их стихия! А кое-кто имеет весёлый нрав и не прочь пошутить. Он с неподражаемой иронией выслушал мою версию о кладе, спрятанном в его владениях, а затем рассказал много интересных подробностей о жизни в замке и окрестностях. На время я будто сама оказалась в том пространстве и времени, среди тех людей, о которых шла речь…
Военизированные тайные общества средневековой Европы не были мне в новинку. Товарищ Бродов очень много занимался со мной индивидуально по истории тайных обществ. Я успела узнать и запомнить массу интересного и про мистические ордена, и про масонские ложи. Больше всех остальных занятий – даже больше нейроэнергетических практик – я любила эти: ничего в своей жизни не слышала более увлекательного и завораживающего! Чувствовалось, что и Николаю Ивановичу эта тема доставляет удовольствие, так что мы могли бы дни напролёт её обсуждать, если бы не звали другие дела…
Однажды забавная мысль пришла мне в голову, и я поспешила ею поделиться с руководителем:
– Николай Иванович, получается, что медики всего мира – тоже члены тайного общества?
– Поясни!
Благодаря разговорам девчонок медицинская тематика была мне очень близко знакома.
– У них есть своя клятва, свой язык, которого никто больше не понимает, своя форма одежды, свои ритуалы перед началом каждого важного дела.
– Какие ещё ритуалы?
– Как моют руки перед осмотром, как стерилизуют инструменты перед операцией. Все признаки масонской ложи!
Я шутила, но Николай Иванович ответил серьёзно:
– Очень интересно. Подумаю. А ты молодчина: хорошо усвоила материал!..
Так что теперь я погружалась в историю разных тайных орденов и лож с особым, тёплым чувством, будто прикасалась мысленно к дому…
На следующий день мы с Ульрихом увлечённо рылись в энциклопедиях, находя всё новые подтверждения информации, принятой на сеансе. Он без труда нашёл и название литовского городка, и всю необходимую информацию о замке и его обитателях. Рыцарский орден процветал там несколько веков подряд.
– Хайке, послушайте только! Из этой крепости действительно был отрыт подземный ход. И надо сказать, им активно пользовались, а потом засыпали и заложили – в промежутке от начала пятнадцатого до середины шестнадцатого века… Знаете, что это за грифон с жезлом, которого вы приняли за тайный знак, а дух назвал привратником? Это изображение печаталось на серебряных монетах в крошечном княжестве, и очень недолго. Обычные деньги. Но вы их увидели! И да, деньги отворяют многие двери! Подумать только, – задумчиво произнёс мой опекун, – и эта территория была оккупирована большевиками! Что же теперь? Теперь она в составе Великой Германии. Тайны немецких рыцарей не по плечу большевикам, зато мы сумеем найти сокровища и найти им достойное применение. Историческая справедливость всё-таки восторжествовала! И это закономерно… Какие бы временные трудности мы ни переживали теперь, историческая справедливость снова восторжествует!
Ульрих умел говорить на идеологические темы так, как будто писал заметку в газету.
Затем девчонки снабдили меня новой порцией информации. Город, в котором от Средних веков сохранились монастырь, замок, тюрьма, оказался Тарнополем, который успел за свою историю побывать и австрийским, и польским, а с тридцать девятого года входил в состав Западной Украины.
– Там именно такие подземелья, и совпадает общий вид! – радовался Ульрих. – Эх, эта территория находилась под большевиками с тридцать девятого года! Но эти русские, с их примитивным мышлением, не способны интересоваться оккультной историей. Надо добиться, чтобы срочно отправили экспедицию! Надо искать!
Пассаж про примитивное мышление русских вызвал у меня приступ ехидного веселья. Я даже рассмеялась вслух, что Ульрих истолковал по-своему: радуюсь нашему общему успеху. Меня между тем едва не распёрло от гордости за наших. «Подумать только! Там именно такие подземелья…» Кто кого перехитрил? То-то!
Ехидство, ёрничанье про себя, гордость за свою принадлежность к
С того дня, когда я встретилась со связником и получила ключ, когда пространства вновь открылись для меня, я постоянно ощущала внимание и поддержку моих товарищей, всю мощь своей огромной страны. Меня буквально переполняли уверенность и гордость. Оно бы и не грех: пусть немцы припишут перемены во мне заслугам своего фатерлянда и работе в «Аненербе». Но энергетика моя с их горячо любимым отечеством не монтировалась. Аура советского человека – совсем другая, чем аура немца, тем более убеждённого фашиста. Я теперь была слишком явственно, вызывающе
И точно! Вот уже ко мне прикован пристальный взгляд ясновидящей, и та вовсю старается прощупать меня. Ей, конечно, интересно до озноба, что это мы с Ульрихом так вдохновенно обсуждаем и отчего я в последнее время в приподнятом настроении и буквально свечусь. Прекрасно отрезвляющий пристальный взгляд! Я испугалась, резко закрылась. Спесь сразу слетела. Вот и славно!..
Меня научили: твои чувства – всегда благо. Они – твой ресурс, твоё оружие. Не старайся подавить чувство, не старайся переменить его, а найди способ использовать.
Любая эмоция может пойти на пользу. Причину можешь подменить, но чувство само оставь. Грустно тебе так, что слёз не сдержать, – плачь: пусть видят, какая ты хрупкая, пожалуйся в такой момент – получишь помощь. Весело так, что улыбка расползается, – отлично: ты открытая, непосредственная, искренняя. Причина веселья? Успехи друзей и несчастья врагов, непревзойдённое остроумие собеседника, вчера услышанная реплика, анекдот. Страх? Вообще прекрасно! Страх возвращает чувство реальности, призывает к осторожности. Страхом можно скрыть свою силу. Главное – помнить, что она есть у тебя.
Никогда
Ну а если уж совсем дело плохо и эмоций ни подавить, ни скрыть, ни употребить в дело – они накрыли тебя, и ты растерялась? Тогда смейся! Через силу хохочи. И ищи решение. Время у тебя будет – пока звучит смех, а он не должен звучать слишком долго.
И ещё: эмоции – хороший индикатор, первый помощник интуиции. Почему человек вызывает отвращение, почему пугает невинная вроде ситуация, чем так притягательно определённое место на земле? Ищи причину. Эмоция – твоя подсказка, твой суфлёр в обоих мирах и на всех уровнях реальности.
Эмоции не играют тобой – они тебе служат!..
Теперь и после работы мне не было покоя: присутствие Ульриха в гостинице сделало мою вечернюю жизнь гораздо более насыщенной.
Ульрих и прежде в безапелляционной форме давал мне задания: читать газеты и книжки, которые специально приносил. Но теперь он ещё и по вечерам вспоминал о своём долге наставника и обсуждал со мной прочитанное. Для этого мы усаживались в удобных, глубоких креслах в холле гостиницы, по которому гуляли жестокие сквозняки, заказывали по чашке кофе и разговаривали – порой допоздна. Мимо проходили постояльцы, в том числе высокопоставленные. На посту у двери – охранники, тут же, за стойкой, – администратор. Служебное рвение Ульриха было у всех на виду.
Чтение моё строилось в широком диапазоне – от низкопробных газеток до статей в научных журналах. К счастью, Ульрих ещё увлекался немецкой романтической поэзией. Поэтому я получила возможность читать и её. Ульрих, конечно, давал мне читать современных поэтов-нацистов, но больше по душе ему самому были Гёте, Шиллер.
Всё у фашистов было как-то запутанно с запрещением книг и авторов. Книги то жгли, то снимали по ним фильмы, авторов то поносили, то их цитировали первые лица рейха. Ульрих – от греха подальше – предупредил меня, чтобы я ни с кем не обсуждала прочитанных книг:
– Мы с вами имеем право ознакомиться с тем, что не доступно простым обывателям: мы допущены к тайным знаниям! Но не надо афишировать наших привилегий.
Так что о стихах мы говорили негромко и не демонстративно. Ульрих иной раз исполнял любимые произведения вслух – тихо, но энергично… Я осваивала немецких классиков с удовольствием.
В подражание классикам, мой наставник сам писал стихи – складные, но очень уж много в них было понапихано рунической символики, образцовых «арийцев», высокопарных выражений, германских богов вкупе с неприятно памятными мне валькириями и самого безудержного пафоса. Ульрих искренно считал свои вирши назидательными и вдохновляющими; публиковал их в журналах и газетах для юношества.
Я подобрала несколько удачных словечек, которыми и жонглировала, чтобы не обидеть дорогого наставника: «потрясена», «восхищена», «тронута», «это так глубоко!» и, наконец, «Да вы не хуже Гёте!». Счастье, что графоманом в полной мере Ульрих не был, не выпекал стихи противнями, над каждым произведением работал подолгу. Вполне оставалось время перевести дух.
Вскоре Ульрих объявил, что отделением получено срочное задание форсировать исследования по «величайшим» реликвиям: Копьё, Чаша, Меч.
Срочность вполне понятная: с наступлением зимы фашисты совсем завязли в Сталинграде. Лишь значительно позже узнала, что в это время наши уже начали их окружать. Да и надежды на покорение Кавказа у них таяли. Судьба сражения склонялась в нашу пользу. Потребность в иррациональном чуде, которое исправит ситуацию, вернёт успех, многократно возросла среди склонных к мистицизму представителей высших кругов рейха.
Ульрих собрал большой круг, а меня, уверовав в мои из ряда вон выходящие возможности, на сей раз пригласил медиумом.
Я спросила с подлинным беспокойством:
– Вдруг глубокоуважаемые спириты устроят мне обструкцию? Шутка ли: девчонка, выскочка получила такое ответственное задание!
– Ничего не бойтесь! Я поддержу вас.
Спириты помнили, как я представила им не учтённого, не замеченного ими магистра ордена тамплиеров, и скрепя сердце дали девчонке право вызвать его. Пока круг, взявшись за руки, сосредотачивался, я подумала о том, что предсказание магистра сбылось необычайно скоро. Все почувствовали близкое присутствие, а я увидела мысленным взором продолжение так увлекшей меня в предыдущий раз истории.
Бритоголовый рыцарь с отрешённо-суровым лицом подошёл вплотную к лежавшему на земле юноше, приподнял копьё и стал медленно водить остриём над беззащитно распростёртым телом. Время будто остановилось. Лицо рыцаря оставалось застывшим, точно каменным. Находившиеся во дворе затаили дыхание. Незаметно и плавно копьё скользнуло вниз у макушки лежавшего, и рыцарь ровным голосом объявил:
– Чист.
Присутствовавшие на едином дыхании издали радостный клич.
Магистр спокойно сказал, обращаясь к юноше:
– Можешь встать.
Тот, ничего и не знавший, и не заметивший, бодро вскочил на ноги.
Теперь магистр посмотрел на рыцаря:
– Ты готов побрататься с ним?
Рыцарь ответил всё так же бесстрастно, но из его голоса и лица ушло напряжение.
– Готов.
– Ты, – опять обратился магистр к парню, – готов побрататься с этим человеком?
Парень, в отличие от рыцаря, немало удивился, но ответил твёрдо:
– Готов.
Действие переместилось в белокаменное здание с абсолютно чистыми, лишёнными рисунков и украшений стенами. Узкие проёмы арок и перекрытия терялись далеко в вышине. С высоты, не известно из какого отверстия, падал ровный, ясный золотисто-белый свет. Видимо, то был храм. Люди в белых накидках плотно окружили две фигуры…
Бритоголовый рыцарь – сейчас копья при нём не было – и парень, проходивший посвящение, встали спина к спине. Юноша молчал, а бритоголовый шёпотом читал молитву. Вокруг него проступала широким эллипсом золотистая аура. Потом проступила – золотистым эллипсом поменьше – аура молодого человека. Два контура свечения пересеклись, и сияние усилилось. Образовалась общая очень широкая аура. Энергия двух людей проникала друг в друга, смешивалась. Красивый процесс закончился полным разделением двух контуров и их возвращением в прежние границы. При этом с юношей осталась немалая часть энергии рыцаря, а рыцарь забрал с собой часть энергии новенького. Это энергетическое братание было, надо полагать, не менее крепко, чем братание кровью.
Теперь многоступенчатое посвящение в рыцари окончилось, и новенький стал полноправным членом ордена. Чудной вышел рыцарь: без права даже прикасаться к любому виду оружия. Однако в ордене таких набрался целый отряд…
«Мой» магистр приглянулся спиритам больше, чем тот, которого они сами вызывали прежде, хотя тот давал им гораздо больше ответов, которые им приятно было выслушивать, и пищи для интерпретаций.
Вот о том речь в первую очередь и пошла, когда настало время задавать вопросы духу: какой же из магистров более великий и более «настоящий»? Ответ оказался прост. Орден тамплиеров имел «двойное дно». Можно сказать и по-другому. Он состоял как бы из двух концентрических кругов: внешнего и внутреннего.
«Внешний круг» представлял собой влиятельную, сильно разветвлённую организацию, в которую стремились попасть самые богатые и самые знатные европейцы. Орден обладал своей армией, своими финансами, существенно превосходившими казну государств, строил фантастической красоты храмы. Но финансисты не были бы так успешны и власть имущие – так удачливы, если бы их не снабжали готовыми рецептами успеха и не оказывали им тайной поддержки. Всё это исходило от «внутреннего круга» ордена – организации в полном смысле сакральной и эзотерической.
Истинные посвящённые – рыцари «внутреннего круга» – владели подлинными могучими реликвиями, обладали настоящими сверхспособностями, совершали научные открытия. Они изобрели изумительную готическую архитектуру, они открыли рецепты обогащения посредством финансовых операций – без грабежа, насилия и обмана.
Я наблюдала во время сеанса, как тамплиеры строили храм со стрельчатыми сводами в недрах огромной пещеры, превосходившей размерами ту, что мне привелось посетить в Тибете. Тысячи свечей мерцали, разгоняя тьму почти оконченного святилища. Я задала вопрос: какова цель такого грандиозного строительства, зачем нужен храм под землёй? Ответу трудно было поверить. Сквозь эту пещеру прорывались силы, враждебные человеку и самой жизни. Храм изменил энергетику места и на долгие века сделал его безопасным…
Впрочем, эту тему пришлось скоро оставить, поскольку интересна она была мне одной. Другие спириты не забывали о целях сеанса и загоняли мои поиски в их узкие рамки.
Итак, «внешний круг» ордена имел своего Великого магистра, который был убеждён, что является единственным и подлинным. Между тем подлинный Великий магистр скрывался под маской рядового настоятеля рядового монастыря ордена. Центром «внешнего круга» была Франция, центром «внутреннего» – Британия…
Сеанс не может длиться слишком долго: напряжение велико, малейшая усталость медиума сказывается на качестве приёма информации, а усталость участников приводит к разрыву круговой цепи, дух ускользает. Так что продолжение беседы с Великим магистром было отложено на следующий сеанс.
После сеанса, по привычке, недавно мною заведённой, я отправилась побаловать себя ароматным, крепким кофе. В Германии я на всю жизнь пристрастилась к кофе. Я стала регулярно наведываться в кафе напротив – не только для того, чтобы перекусить и попить кофейку, а и для того, чтобы послушать разговоры, при случае – с кем-то побеседовать.
В последнее время кулуарные разговоры офицеров всё чаще крутились вокруг положения дел на Восточном фронте. В них звучали нотки растерянности, горечи, тревоги.
Год назад, когда решилась судьба битвы за Москву, с каким облегчением мы все вздохнули! Теперь я тайно радовалась нашим успехам, но вздохнуть с облегчением не получалось. Здесь, в Берлине, где текла размеренная жизнь, где хватало еды и товаров благодаря оккупации огромных территорий, в Берлине, который в тот период почти не беспокоили авианалёты, было совершенно ясно, что работы впереди – непочатый край.
В кафе на стене висел отрывной календарь – такой же, как в моём гостиничном номере. Прихлёбывая кофе, я разглядывала его предпоследний листок. Завтра – 31 декабря. Новый год! Последние дни проскочили как-то незаметно.
Если никто не пригласит сегодня или завтра, то этот праздник я буду встречать совсем одна! К тётушке я съездила в гости на Рождество, когда собралась семья: она теперь побаивалась оставаться со мной наедине. Ульриху не пришло в голову, что в новогоднюю ночь мне некуда податься…
Ульрих в этом смысле вообще был устроен уникально! Когда ему ничего от меня не требовалось – ни обсуждения рабочих вопросов, ни восхищения его виршами, – он переставал меня замечать. Совсем! Мог даже не поздороваться, пройдя навстречу по коридору. Как только возникала потребность – превращался в саму любезность. Я заметила, что он точно так же ведёт себя и с другими и что многие обижаются на него за это, но ненадолго, потому что он в общении заглаживает своей обходительностью дурное впечатление. У него такое поведение не казалось вызывающим, а было естественным, как у маленького ребёнка, который всегда увлечён чем-нибудь одним, а больше ничего вокруг не замечает…
В общем, мой наставник умотал, забыв и думать о моём существовании. Вот так удача! Мне выпала ночь отдыха и общения со своими.
Я не стала проявлять собственной инициативы в том, чтобы хоть как-то отметить Новый год. Дежурная по этажу поздравила меня с наступающим и спросила, какие у меня планы на эту ночь. Я пожала плечами, всем своим видом выразив непонимание, и сказала, что планирую спать, как обычно.
– Господа офицеры, возможно, будут вести себя несколько шумно, – сказала женщина с явным желанием как-то переменить моё скучное решение. – Они основательно подготовились к празднику. Я видела. О! У них и вино, и деликатесы. Они, возможно, захотят вас пригласить…
Ишь, сводница! Похоже, она завела этот разговор не по своей инициативе: «господа офицеры» попросили! Стало быть, я не кажусь им такой уж убогой девчонкой. Любопытно…
«Господа офицеры», о которых шла речь, приехали в Берлин по службе всего на несколько дней и не успели познакомиться с девушками. Ничего они не имели в виду предосудительного – просто верили, что присутствие девушки сделает праздник более весёлым. Однако чего от них ждать, когда напьются? Даже если поведут себя идеально, мне не улыбалась перспектива провести ночь в компании совершенно незнакомых пьяных офицеров.
– Не думаю, что это удобно: я тут ни с кем не знакома. Прошу вас, не напоминайте им о моём существовании!
Я позволила себе добавить стали в голос. Я уже не прежний напуганный дикий зверёк. Работаю в элитнейшем научном подразделении СС. Судьбы рейха зависят от спиритических сеансов, в которых я участвую. Да и, в конце концов, я ученица Ульриха! Я гордая немка и слишком ценю себя, чтобы выпивать среди ночи с первыми попавшимися подгулявшими офицерами.
– Но, возможно, они сами спросят о вас, – не унималась дежурная.
– В таком случае вам придётся сказать, что меня не следует беспокоить, – холодно отчеканила я, но потом улыбнулась: – А ещё лучше скажите, что меня нет! Договорились?
Она уже сдалась, но добавила, поджав губы:
– Веселье в коридоре всё равно не даст вам уснуть. Хотите, я помогу вам раздобыть беруши? Пошлю в аптеку…
Сводничество её провалилось. Она сама бы рада оказаться приглашённой. Однако ей не положено покидать пост.
– Спасибо, не нужно: я способна выспаться в любом шуме.
Спать в новогоднюю ночь я вообще не собиралась. Уютно укутавшись в перину, я села с ногами на кровать и установила мысленный контакт с девчонками. Лида, Женя и ещё Ольга Семёновна открыли широкий коридор и поддерживали его. Поскольку никакой точной информации мы в этот раз друг другу не транслировали, то поддержание контакта требовало минимум усилий. Связные мои веселились вместе со всеми, а я…
Я мысленно будто оказалась на новогоднем вечере в Куйбышеве, среди своих. Я «видела», как сидят за столом, заводят патефон, танцуют; «слушала» тосты и обрывки разговоров. Восприятие не было чётким, как наяву. Скорее как во сне: отдельные фрагменты ты «видишь» или воспринимаешь в качестве мыслеобразов – «слышишь» – чётко, ясно, детально, остальное же тонет в мутном тумане. Следующий чёткий фрагмент проступает без определённой связи с первым. Зато, если приложить усилие, можно направить внимание на то, что тебя интересует, или на того, кто интересует. И конечно же, погружаешься в общую атмосферу, в общее настроение. Порой мне удавалось уловить кем-то брошенную шутку и взрыв смеха – до того заразительный, что я тихонько смеялась вслух в тишине комнаты под своей периной. Так я незаметно и заснула сидя, прислонившись спиной к холодной стене.
К слову, «господа офицеры» вблизи моей двери не безобразничали. Музыка и голоса повышенных тонов приглушённо раздавались из номера, расположенного в другом конце длинного коридора. Подозреваю, что дежурная всё-таки нарушила должностную инструкцию.
Аккурат утром первого января я обнаружила, что недаром мне так хотелось провести новогоднюю ночь в тишине, уюте и безмолвном общении с самыми близкими людьми. Организм предвосхищал приближение перемен: я, наконец, повзрослела!
Девчонки так подробно меня проинструктировали, что я чувствовала себя специалистом – что твой гинеколог! Подготовленная, я бестрепетно ждала всяких физических и эмоциональных ужасов, но они не наступали: всё, чему положено, происходило гладко и относительно легко.
К немецким медикам я не собиралась обращаться без крайней необходимости; не собиралась разыгрывать изумление и страх. Это было оговорено ещё дома. Я росла в суровом краю, где к минимуму сведены и телесные тайны, и смущение по поводу разных телесных проявлений. Много пропутешествовав с бывшей нянькой, я прекрасно знала, что и как происходит в женском организме и как с этим обходиться. Пока не придёт время очередного обязательного медосмотра, ничего они не узнают.
Новое чувство невероятной свободы вдруг охватило меня. Как будто нечто, сковывавшее меня, разом рухнуло, и я могу теперь делать всё, что сама сочту нужным и правильным, ни на кого не оглядываясь. Тот факт, что немцы оставались в неведении, подогревал это ощущение тайной свободы. Немцы – в неведении, а наши – далеко. Я сама принимаю решения и одна отвечаю за всё, что делаю…
– Сведения, полученные от Немезиды, полностью подтверждают информацию, которой мы уже располагаем. Поздравляю, Николай Иванович! Это – самый настоящий успех, особенно если учесть, какой новаторский канал связи вы используете.
– Благодарю за поздравление. Какая именно информация нашла подтверждение?
– А вот какая: в эзотерических подразделениях «Аненербе», главным образом, симулируют науку и деятельность. Господа получали жирное финансирование: частично от фонда «Наследие предков», частично – от рейха. Рейх в прошедшем году значительно урезал свои вложения. Чтобы не потерять больше, эзотерики имитируют полезную работу и кормят заинтересованных лиц обещаниями. Вероятнее всего, что тут действует система круговой поруки. Банкирам-жертвователям по большей части безразлично: они имеют свои преференции. Гитлера с переменным успехом удаётся водить за нос, знает ли Гиммлер цену своим специалистам – пока не ясно. Факт тот, что конкретных результатов никто не может назвать.
– Всё так, да не так. Колдовство реально ощутимо. Мои специалисты чувствуют на себе. Почему же надо считать, что остальные занятия лишены смысла?
– Пользы лишены. Они бесполезны.
– Можно сформулировать по-другому: ориентированы на долгосрочную перспективу, как всякое фундаментальное исследование. В любой момент возьмёт и вскроется полезная информация, найдётся действенный артефакт, новаторская технология.
– Ты веришь в это?
– Да.
– А почему до сих пор не собрал группу специалистов и не посадил их медитировать, чтобы им вдруг открылась какая-нибудь полезная информация? А? Почему? Или я не всё знаю: сидят, медитируют?
– Нет. Твоя правда. Не до того сейчас.
– А им, выходит, до того?… Моё мнение: барышне нечего ловить непосредственно на рабочем месте. Мы уже получили от неё основное, что было важно знать, и вы – тоже. Что она там сидит – очень удачно. Если накопают нечто действительно интересное, она будет в курсе дела. Свободного времени у неё довольно. Свобода передвижений есть. Надо наметить другие точки приложения её усилий – вне отделения оккультных исследований.
Николай Иванович надолго задумался. Собеседник его не торопил, а подумать было о чём.
Перед Тасей хотели было поставить новую, сложную и ответственную задачу: разрушать боевую магию «шестого этажа». Разрушать аккуратно, незаметно, причём не участвуя, а находясь всего лишь рядом. Вначале эта задача казалась неразрешимой: ведь студии шестого этажа надёжно экранированы. Но любой экран перестаёт существовать, если есть возможность настроиться на конкретного человека, который находится там, за экраном.
Таисия была уже знакома с одним участником боевых сеансов – спиритом Шминке. Потом Тася передала, что ежедневно проводит обеденный перерыв, а также часть времени после работы в кафе, где собираются сотрудники секретных отделений «Аненербе». Она не только прислушивалась к разговорам, но и старалась мысленно прощупывать людей. Тася умела работать очень деликатно и осмотрительно, но если кто и застукал бы её за этим занятием – беда не велика: отчего же девушке с большими оккультными способностями не развлечься?
Глядя, как выражаются нейроэнергеты Лаборатории, «через неё», подключилась Ольга Семёновна. Та опытным глазом вычислила несколько боевых магов и торжественно объявила: «Теперь я займусь ими сама!» – «Не через Таисию?» – насторожился Николай Иванович. «Нет, напрямую. Я буду аккуратненько наблюдать за ними. Только начинают действовать, только ещё готовятся – я с моими бойцами тут как тут, поглаживаем их по головушкам!» – «Что, если вас вычислят?» – «Не вычислят: мы не станем вступать в прямое взаимодействие, мы их будем поливать чистой энергией, из Космоса». – «Действуйте, только не засветите Таисию!» – «Исключено… Стойте! Ой, извините, Николай Иванович! Я сейчас…»
Ольга Семёновна сидела перед ним через стол, прикрыв глаза рукой, и пространство кабинета осязаемо наполнялось энергией. Его терпение было вознаграждено совершенно неожиданной новостью: «Мне удалось заглянуть за экран! Самой!» – «Каким образом?» – «Экран стал слабее».
Версия Ольги Семёновны была такова. Экран, применённый специалистами «Аненербе», имеет материальный носитель – некие мембранные, полупроницаемые пластины, вероятно, металлические, – но этот носитель не мог бы выполнять свои функции нейроэнергетического экранирования без поддержки соответствующих заклинаний. «Он весь пронизан заклятиями. Немцы виртуозы: они на этом собаку съели!» Между тем в настоящее время наблюдается резкое ослабление действия заклятий.
«С чем вы это связываете?» – задал Бродов свой традиционный вопрос. «С Тасей. С её постоянным присутствием в здании. Чистая, сильная энергетика сама по себе действует разрушительно на структуру заклинаний». Не дожидаясь вопроса, женщина объявила, что не видит опасности прямого разоблачения Таисии. Той необходимо скрывать свою принадлежность к другому эгрегору, но не чистоту и силу собственной энергетики. На основе характера энергетики её не в чем подозревать.
Вывод напрашивался: чем больше времени Таисия проводит в стенах оккультного отделения, тем сильнее её присутствие подтачивает основы местной энергетической структуры. «Неужели один человек способен нарушить энергетику такой могучей организации?!» – не поверил Бродов. «Капля камень точит. Важна не сила воздействия, а точка приложения усилия».
Что же теперь, держать Таську при «Аненербе» лишь в роли энергогенератора? Больно расточительно: она способна на тонкую и сложную работу! Чем бы она ни занималась, она будет продолжать вольно и невольно оказывать влияние на учреждение, в котором работает.
Николай Иванович принял решение.
– В принципе согласен. Есть конкретные идеи?
– Пока одна: пусть сама подумает и предложит свои варианты.
Николай Иванович слегка удивился ответу, который показался ему «беззубым», но возразить тут было нечего.
– Не удивляйся, – добавил собеседник. – У нас придаётся большое значение личной инициативе сотрудника. У тебя как называется направление? «Поиск». И даже: «глубокий поиск»! И у нас то же.
– Хорошо. Передадим ей задание подумать.
Бродов, по обыкновению, пешком отправился через площадь из гостей – восвояси. Солнце сверкало, снег сверкал, стоял великолепный трескучий мороз. Вдвойне, втройне великолепный тем, что вымораживает немцев с итальянцами на Кубани. Им приходилось несладко, даже пока сила была на их стороне. Под Сталинградом их теснят уже с начала зимы. А сегодня мы перешли в контрнаступление и на Кавказе. Теперь побегают с голой жопой по тридцатиградусному морозу, вспомнят Подмосковье!
Напряжённое, мучительно долгое ожидание этого контрнаступления вылилось у него в такие шапкозакидательские настроения. Казалось, что новый, молодой, свежий и полный нерастраченных сил год обязан принести перемены к лучшему…
Хорошо посидели ночью за новогодним столом. Молодёжь резвилась – приятно посмотреть! Девушкам удалось подключить Таську и даже – ненадолго – Игоря. Даже у нечувствительного к тонкому плану бытия Николая Ивановича было полное ощущение, будто ребята – тут, в комнате, принимают участие в общем веселье. Душевно прошло и затянулось надолго, как в мирное время. Он разрешил сотрудникам, кроме занятых на дежурстве в отряде, отоспаться утром, сколько понадобится, и самому себе дал целых полтора часа поблажки…
Давно не виденное из-за беспрерывной непогоды низкое солнце приятно слепило глаза, иллюзорно пригревало и сулило только хорошее.
Ну, здравствуй, сорок третий! Не подведи!
Вечером Лидия пришла на доклад после сеанса телепатической связи с Тасей радостная и какая-то торжественная. Выпалила с порога:
– Николай Иванович, у нас «красный квадрат»!
Бродов нахмурился, пытаясь сообразить, о чём она. О чём-то, что он, судя по всему, должен был понять с полуслова. Лида пришла на помощь:
– Таська передала знак «кровь». Мы условливались, помните?
Сначала он вздрогнул: неужели снова жертвоприношение?! И только в следующий миг сообразил. Конечно же! В течение нескольких месяцев, пока Таисию готовили, напряжённо ждали, когда же она станет девушкой. Всем было бы легче, если бы это произошло, пока она дома. Девчонки успокоили б её, наглядно объяснили и про самочувствие, и про гигиену. Врачи имели бы возможность понаблюдать перемены в состоянии здоровья, психологи – в сфере настроения и эмоций. Это было так важно, так желательно!
Но организм девочки, как назло, запаздывал. Не слишком сытое детство, участие в сельском труде с нагрузками не по возрасту – всё это задержало физическое развитие. Лишь умом Таська обскакала многих сверстниц. Делать нечего, пришлось всему женскому коллективу группы – и медичкам, и подругам-операторам – инструктировать Таисию теоретически. Для того же момента, который наступит, когда она уже будет далеко, придумали условный сигнал, легко передаваемый и принимаемый телепатически: простая картинка – красный квадрат.
И вот сигнал передан. Лида – будущий врач – жизнерадостно сообщила руководителю новость, совершенно не собираясь смущаться, опускать глаза, краснеть. Пришлось Бродову проделать всё это самому.
– Не волнуйтесь, Николай Иванович, она хорошо себя чувствует. Весёлая.
Невольно заразившись не понятным ему энтузиазмом, Бродов хмыкнул:
– Весёлая-то с чего?
– Это ж такое событие! Всё равно что день рождения или свадьба. Только что встретили Новый год, а тут – ещё праздник!
– Ну и как ты полагаешь: уместно будет передать ей поздравления… с этим событием? – поинтересовался Николай Иванович с преувеличенной серьёзностью.
Лида рассмеялась.
– Так. Понаблюдайте аккуратно её настроение. Понимаем? Если что – поддержите. Напомните, что о любых проблемах с самочувствием она обязана немедленно сообщить… Ну и… А и правда: поздравьте от меня. Праздник – так праздник! Хорошо?
У Таисии развитое чувство юмора. Поздравление от начальника по случаю первых месячных её точно развеселит.
– У кого находилось Копьё? – чётко и решительно спросил фон Берн, ведущий сеанса.
За общение с Великим магистром отвечаю теперь я. Ульрих шепнул: есть сведения, что господин Кайенбург настаивал на форсированном изучении наследия тамплиеров при моём непосредственном участии. Хотел напомнить всем, какой полезный живой экспонат привезла его экспедиция?
Серию решено продолжить в таком формате. Круг невелик. Сеансы всё менее напоминают классическое общение с духом и всё больше содержат элементов чистого ясновидения прошлого. Я не стала скрывать этой своей способности, и прагматичные немцы смекнули, что надо ею пользоваться на полную катушку. Несколько опытных спиритов поддерживают нужный уровень общего погружения и помогают наводящими вопросами. Они уже приняли как данность, что я многое воспринимаю в виде картинок; вижу больше, чем слышу. Тем не менее формально я остаюсь медиумом, поскольку именно приглашённый дух открывает мне информацию. Остальные также получают информацию, но урывками и в той форме, которая привычнее и удобнее каждому.
Протоколиста теперь нет. Зато на сеансах присутствует человек в форме, который остаётся вне круга, но после участвует в обсуждении результатов. Неизменно у него в руках толстая записная книжка, в которой он время от времени делает пометки…
Надо аккуратнее с формулировкой ответа!
– Великий магистр «внешнего круга» владел Копьём…
Владел Копьём, но до какого момента? Владел Копьём, но каким?
Меня настойчиво попросили сосредоточиться на информации о Копье. Я настроилась.
Всё тот же монастырский двор. На сей раз на земле простёрлись сразу несколько молодых рыцарей. Они давно посвящены, а теперь проходят, можно сказать, плановую проверку: брат-копьеносец медленно идёт между ними, вертикально занося то над одним, то над другим своё тонкое, длинное Копьё. Он сейчас, как никогда, похож на собственное оружие: высокий, тощий, прямой. У него крадущийся шаг, как у цапли, осторожно меряющей ногами камышовые заросли в поисках добычи. Так человек, приподняв гарпун, высматривает рыбину покрупнее.
Над одним из простёршихся рыцарей слышится вердикт:
– Чист.
Тот поднимается на ноги и отходит в круг зрителей.
Юноша – новоиспечённый рыцарь – наблюдает, затаив дыхание.
Копьё зависло над следующим человеком в белой накидке, остриё медленно скользит вдоль тела снизу вверх.
Молниеносный, незаметный удар – и Копьё пронзило спину молодого рыцаря в районе сердца. Тело дёрнулось в короткой судороге, жертва не издала ни звука.
Теперь становится хорошо видно, как чёрная, бесформенная тень, притаившаяся в теле несчастного, корчась и извиваясь, нехотя выползает из раны. Её движения ускоряются, она начинает обвивать древко Копья. Стремительный бросок – и, ввинтившись сквозь держащую Копьё руку, тень попадает в грудь самого дьяволоборца, норовя проникнуть прямо в сердце…
Разжав пальцы, стиснутые на древке, копьеносец замер. А по толпе созерцавших прошёл радостный вздох:
– Дышит!
Оказалось, что пронзённый не был убит ударом Копья наповал. Он дышал ровно, глубоко и спокойно, как человек, который крепко спит и видит счастливый сон. Его подняли и вынули из раны Копьё, протянув сквозь неё древко во всю его немалую длину. Странно, но крови пролилось совсем мало, а рыцарь не издал ни единого стона. Его тут же, посреди двора, уложили на чистое и стали обрабатывать рану травяными настоями и мазями.
– Он не успел пустить дьявола в самое сердце, потому остался жив, – пояснил для новичка один из рыцарей. – Копьё бьёт без промаха!
Остальные рыцари, до которых не дошла очередь проверки Копьём, поднялись с земли. Они не выражали ни радости, ни разочарования по поводу того, что для них процедура откладывалась на неопределённый срок: такие проверки не были редкостью в ордене.
Получив назад своё Копьё с измазанным кровью древком и тяжело опершись на него, дьяволоборец незаметно ушёл в направлении храма. Только юноша-побратим провожал его взглядом, полным восхищения и сострадания.
Несколько дней потом бритоголовый копьеносец не выходил из храма, и никто из рыцарей не смел входить туда. Даже сам Великий магистр оставался в стороне. Несколько дней копьеносец боролся с дьяволом, засевшим у него внутри. Не сказать, чтобы он страшно корчился, издавал дикие вопли и душераздирающие стоны. Но борьба в нём шла жестокая и изнурительная. В этой борьбе он напрягал все силы, надрывался – и победил, как случалось уже много раз. Он вышел из храма исхудалым сильнее обычного, бледным до белизны, однако вновь полным внутреннего света. Копьё сверкало, как новое, поймав солнечный луч, а копьеносец с усталым наслаждением щурился от солнечного света.
К рыцарю первым приблизился Великий магистр. Не для того, чтобы поздравить с выздоровлением или подбодрить. Магистр долго и внимательно изучал товарища взглядом и затем произнёс с улыбкой:
– Чист.
Позже, улучив подходящий момент, новенький подошёл к побратиму и попросил с благоговейной решимостью:
– Брат, ты возьмёшься учить меня?
Ответ был неожиданным и резким, как удар Копьём:
– Нет.
– Прошу тебя, брат! Я стану достойным учеником!
Ни один мускул не дрогнул на лице старшего товарища. Ровным голосом он напомнил:
– Ты дал обет не брать в руки оружия.
Парень опустил голову и густо покраснел: он забыл об обете. Однако решил, что отступить будет совсем постыдно.
– Но ведь это – не оружие. Твоё Копьё – как медицинский инструмент. Оно лечит, а не убивает.
– Копьё – оружие. Ты видел ещё не всё.
С этими словами рыцарь отвернулся от юноши и зашагал прочь. В его бесстрастной манере общения угадывалась не столько холодность, сколько фантастическая уравновешенность чувств, достигнутая самодисциплиной…
Кого-то напоминал мне этот человек из незапамятной древности. Гуляку, моего тибетского проводника и наставника? Возможно. Возможно…
Чтобы уточнить принципы действия Копья, мне пришлось просмотреть ещё ряд однотипных эпизодов проверок. Совсем не часто в ком-то из рыцарей обнаруживался дьявол. Всякие мелкие бесы в счёт не шли, и Копьё не било их: они сами поспешно утекали из-под острия.
Но была и страшная история. Копьё, как обычно, неожиданно и стремительно скользнуло вниз – и пробило рыцарю печень. Тот умирал в корчах, из него толчками выходила тёмная кровь. Он оставался пригвождён Копьём к земле, пока не испустил последний вздох. Только после этого тень, необычайно чёрная и злая, бросилась вверх и вцепилась дьяволоборцу в горло. Тот вырвал Копьё, нещадно разодрав мёртвую уже плоть, и, борясь с удушьем, быстро скрылся в храме. Встречные шарахались от него.
Борьба в храме длилась совсем не долго, но была такой жестокой, что копьеносец едва выжил. Измождённый, он лежал на каменном полу, и силы не возвращались, хотя он был уже чист. Прошло много времени, прежде чем тайным подземным ходом в храм пришёл Великий магистр. Он принёс под полой накидки большую круглую чашу и дал товарищу сделать из неё всего один глоток, после чего тот ожил и стал выглядеть так, будто родился заново.
Про Чашу я решила покуда молчать. Там видно будет, какую информацию о ней сдать, а какую приберечь.
Посоветоваться с нашими напрямую никак не получится. Не могу я передавать содержание спиритических сеансов, любых других медитаций, сновидений. Ещё во время подготовки твёрдо уговорились: передаю только информацию о реальных событиях, о живых людях. Как проводился сеанс, что произносили, какие ритуалы исполняли – это пожалуйста. Принимая мысленную передачу, невозможно различить, откуда взялся образ: из внутреннего плана восприятия тонкой реальности или из реальности обычной, плотной. Девчонки запутаются так, что всё перемешается. Поэтому все решения по работе с информацией, получаемой в трансе, я должна принимать самостоятельно.
Главное – надо будет скрыть местонахождение Чаши. Напустить туманной путаницы – это я сумею.
Насчёт Копья же я зря полагала, что сеанс успешно завершён.
– Хайке, спросите: верно ли, что с Копьём можно завоевать весь мир?
Голос из моей собственной груди прозвучал глухо и низко, как чужой:
– Можно.
Ведущий оживился:
– Каким образом?
Я промолчала, так как ответ не приходил.
– Можно ли с помощью Копья победить врагов?
– Копьё всегда побеждает Врага.
В чужом голосе, которым я говорила, зазвучали угрожающе-насмешливые интонации, чего слушатели, похоже, не заметили.
Ведущий мучился с формулировкой – обычная ситуация при работе с духом: от точности вопроса зависит не только содержание ответа, но и возможность его правильно понять. У ведущего – преимущественное право задавать вопросы, так как он во время сеанса теснее всех связан с медиумом и глубже других погружён в общение с духом.
– Как использовать Копьё в войне?
Где найти, он не спрашивает. Твёрдо уверен, что Копьё давно у немцев в руках.
Мои собственные мысли были сметены напористым ответом духа:
– Для начала надо обрести Копьё!
Дух явно иронизировал, но собеседники этого не замечали.
– Повторяю вопрос: как
Дух Великого магистра иронично хмыкнул, но позволил мне этого не озвучивать.
– Хорошо, – продиктовал он, и я послушно произнесла: – Нужно найти сильных с чистыми помыслами…
Дальше мы с магистром понесли какую-то околесицу о том, как сонастроить человека и реликвию, как подманить Врага поближе и ударить в самое сердце Тьмы. Всё это уже не имело значения: ведь копьё у них – не то!
Однако речь магистра для слушателей была исполнена смысла. Поскольку я не закрывала глаз, видела, как двое-трое опустили головы. Они смотрели в пол с выражением одновременно удручённым и растерянным. Бернхардт смотрел на меня, а точнее, сквозь так скорбно и виновато, будто мысленно каялся во всех грехах. А долго же до них доходило, что настоящее Копьё и в противостоянии человеческих армий способно разыскивать и уничтожать лишь одного Врага! Теперь-то самые совестливые не могли не смекнуть, что Враг быстрее найдётся на их стороне, нежели на противоположной. Но остальные не собирались сдаваться.
– Как перенастроить Копьё? – спросил Ульрих. Этого не проняло!
Я промолчала: пусть чётче формулирует.
– У нас есть земные противники. Враги. Их надо уничтожить. Это – благая цель. Как направить Копьё против наших врагов?
Ульрих сам почувствовал, что задаёт пустой вопрос. Тут такого рода вопрос – блёклый, смущённо-лукавый, бьющий мимо цели – называли «мёртвым». Шминке решительно поднял руку, и ведущий передал ему слово.
– Как перенастроить Копьё на нового Хозяина?
Привет от сеансов чёрной магии! Меня передёрнуло.
«Кишка тонка!» – рванулись из горла слова духа. Но я отчаянно не хотела их выпускать. Хрипя, схватилась за горло – прямо как давеча копьеносец. Зря я вообще подпустила магистра так близко. Не нужно было открывать ему возможность говорить через меня напрямую. Пусть бы, как обычно, транслировал, а я «переводила». Вдруг он в следующий момент сообщит окружающим, что я – как раз из тех, кого они мечтают уничтожить?!
Дух не желал мне зла. Ему просто понравилось беседовать без посредника, и он не мог так сразу остановить эту затею. Но со стороны выглядело, будто он душит меня.
Магистр хотел сказать собравшимся правду: что они заигрались в опасные игры, что потеряли связь с реальностью, что идут прямой дорогой к безумию и опустошению, за которым человеческая душа теряет свободу, теряет волю, а дальше и вовсе перестаёт существовать. Что Враг – в каждом из них, и подлинное Копьё Судьбы уже развёрнуто…
В такие моменты не рассуждаешь, а действуешь – либо по велению интуиции, либо вопреки ей. Я всеми фибрами души чувствовала: надо молчать!
Участники сеанса начали в волнении приподниматься с мест.
– Хайке, вам нужна помощь? – озабоченно поинтересовался Ульрих.
Я помотала головой. Непроизнесённые слова постепенно теряли плотность, рассасывались в горле. Если честно, эти слова предназначались для того, чтоб хоть кого-нибудь уберечь от саморазрушения. Например, Бернхардта. Мне же было невыгодно произносить их, так как они разрушали мою игру.
Оставшись после сеанса наедине с собой, я испугалась, что магистр теперь обиделся на меня и не пожелает больше приходить. Если же круг решит вытащить его силой, то его доброе отношение ко мне будет и вовсе разрушено.
Однако дальнейшие события показали, что мой бесплотный собеседник не лишил меня своего расположения…
В первых числах января, возвращаясь с работы, я встретила у самых дверей гостиницы Отто – одного из членов тибетской экспедиции. Отто просиял, увидев меня, и поспешил навстречу: он специально явился, чтобы повидаться. На нём был мундир с иголочки, ботинки блестели. Меня Отто оглядел с восхищением и гордостью.
– Да вы преобразились, дитя! Еле узнал вас!
Ещё бы! Мытая, ухоженная, в европейской одежде и – главное – из-под берета выбиваются пряди волос. А он-то помнит девочку с голой, бритой, как у монаха, головой.
– Подросли, поправились. Вот что значит жить на родине!
По традиции, установившейся в отряде после непродолжительных колебаний, Отто обращался ко мне на «вы», хотя по-прежнему видел во мне ребёнка, подростка.
– Рад, что вы быстро освоились дома. О вас отличные отзывы по месту работы. Не скучаете по горам?
По правде говоря, я всё ещё отдыхала от жизни в горах – с пронизывающими ветрами и тотальной неустроенностью быта.
– Здесь всё так ново и интересно. И мне очень понравилось жить… в большом городе! – Поколебавшись, я заставила себя добавить: – В Берлине.
– Вы, должно быть, решили, что мы совсем позабыли про вас? А это несправедливо!
Я потупилась и со смущённой улыбкой пожала плечами. Отто получил возможность проговорить заранее заготовленную фразу:
– Мы – люди служивые, выполняем свой долг! Сейчас почти весь отряд дома: короткая передышка. С запозданием устраиваем вечеринку по поводу Нового года. Герр Кайенбург и весь отряд приглашает вас принять участие! Мы собираемся семьями, – вдруг неловко добавил он, покраснев.
Ему показалось страшно неприличным предположение, что девочка-подросток может оказаться наедине с целым отрядом взрослых мужчин – посреди кафе, в людном городе! В горах такая диспозиция никого почему-то не смущала. Забавно!
Разумеется, я с восторгом согласилась принять участие в вечеринке. Во-первых, мне положено устанавливать и поддерживать полезные контакты – и вот прекрасный шанс! Во-вторых, просто любопытно: я ещё ни разу не была на немецкой вечеринке.
Отметила для себя, что члены тибетской экспедиции по-настоящему дружны, раз имеют охоту собираться именно этим, «тибетским», составом даже по праздникам.
Собрались в заведении, совмещавшем функции кафе и пивного бара – с большим общим залом и обстановкой на баварский манер: все помещались за массивным, тяжёлым деревянным столом громадной длины… Впоследствии я побывала со своей «командой» в Мюнхене и получила представление о тамошних пивных барах… Впрочем, в отличие от баварцев, члены экспедиции хоровых песен не распевали. Весёлые разговоры, шутки, танцы. Резкие, громкие речи и громовой хохот иной раз сотрясали светильники в заведении: немцам без этого отдых не в удовольствие.
Странно мне показалось: у них дела на Восточном фронте из рук вон плохи – этого даже немецкое радио не в силах скрыть. А компания офицеров элитного подразделения буйно веселится. Нет ли в этом надрыва, попытки побороть горечь поражений? Прощупала. Ничего похожего. Двое-трое выглядели озабоченными, включая господина Кайенбурга, и действительно думали о ходе войны, о судьбах близких и даже о Германии. Но остальные сумели успешно отключиться от всех забот. Всё правильно. Не может человек всё время думать о плохом. Просто они слишком громкие – это и сбивает с толку.
Меня познакомили с жёнами и девушками, пришедшими на вечеринку.
Фрау Мейер, здороваясь, посмотрела на меня затравленно: не хотелось бы ей ещё раз пережить прежний кошмар – когда чужой грязный заморыш свалился ей на голову, спал на её перинах, ел хлеб её детей и был предоставлен её неусыпным заботам. Я вежливо поблагодарила за всё, что она тогда сделала для меня.
– Что вы! Это мой долг! – неловко ответила женщина и мучительно смутилась от сознания этой неловкости.
Женщины с интересом расспрашивали меня о Тибете – видно, от своих мужчин рассказов было не дождаться. Мужчины расспросили об условиях моей нынешней жизни. О службе – ни моей, ни собственной – ни единого упоминания. Дисциплина! Позже, изрядно захмелев, пытались напоить меня пивом, но женщины это безобразие быстро пресекли.
Случилось, конечно, то неизбежное, чего я ждала с большим интересом: начались танцы. Танцевали, что называется, со своими. Только Эрих явился один: по молодости лет он ещё ходил холостяком, а в девушках, видно, случился пересменок. Поэтому Эрих повёл танцевать меня.
Это в экспедициях крупный и сильный молодой человек двигался как горная кошка. А на паркете он превращался в увальня, над неловкостью которого окружающие беззлобно подтрунивали. Нетрезвый, с усилием двигавший ногами, он упорно повторял со мной простейшие дорожки шагов. Вскоре я почувствовала, что двигаюсь легче и правильнее, чем мой наставник, – тем паче что я ещё внимательно наблюдала, как танцуют окружающие.
До чего дожила я! Ровно год назад училась танцевать в компании командиров Красной армии, а теперь задорно топчусь по паркету в быстром фокстроте в объятиях офицера СС. Головокружительная эволюция!
Эрих присел к столу передохнуть и промочить горло очередной кружкой пива, а меня неожиданно пригласил Мейер – почти трезвый и по-прежнему свежий. Я уже не посматривала под ноги. Так почему бы не применить науку, усвоенную дома? И я уставилась партнёру прямо в глаза. Мягко так уставилась, не требовательно, не настоятельно, а несколько отрешённо: я ведь настроилась на прямое чтение информации. Мейер «поплыл»: у него удивлённо расширились глаза, расплылись зрачки, движения обрели необычайную плавность. Информация пошла.
Я задала первый же действительно интересовавший меня вопрос:
– Вы так дружны. Вы, наверное, всюду путешествуете вместе?
Мейер ответил, что группа Кайенбурга специализируется на Тибете, и тибетские экспедиции, как правило, имели устойчивый состав. Но членов группы присоединяют и к другим экспедициям. Вот, например, в декабре ему привелось побывать в Закарпатье: срочно направленный отряд отыскал клад в подземельях старого монастыря. Успели вовремя: там расположился военный госпиталь. Непосвящённые люди могли, того и гляди, наткнуться на клад. Там побывал и сам Кайенбург, сообщил Мейер, понизив голос, и остался страшно доволен, так как почувствовал, что найденная церковная утварь «фонит», то есть обладает признаками энергетически заряженных реликвий.
У меня колотилось сердце. Что ж сделать лучше: сознаться, что это именно я навела на клад, или промолчать? Промолчать теперь, пожалуй, выйдет и глупо: вдруг они знают об этом? Я попросила, специально подчеркнув свою крайнюю заинтересованность:
– Скажите, в каком городе находится монастырь? Это очень важно для меня!
Мейер понимал, что переступает черту секретности, но уже не мог ничего с собой поделать: плавное совместное движение в танце, взгляд глаза в глаза, поток непривычной, чистой, мягко баюкающей энергии – мой партнёр и собеседник «плыл».
– Тарнополь.
– Так и есть! Это ведь я сделала наводку на клад!
Мейер искренно поразился: он не знал. Мелодия отзвучала; я «отпустила» беднягу, отведя взгляд.
Со следующим партнёром я тоже поиграла в гляделки и поинтересовалась, как же так получается, что отделение оккультных исследований и отделение экспедиций не взаимодействуют напрямую. Отчего путешественники, отправленные на поиски клада, не консультируются напрямую с ясновидящим или спиритом, который нащупал клад.
Оказалось, отделение экспедиций получает материалы от оккультистов, а также от этнографов и всех прочих в обезличенном виде и не имеет возможности как-либо повлиять на содержание предоставляемых материалов. Всё дело не столько в излишне формальном подходе к секретности, сколько в конкуренции и взаимной подозрительности между подразделениями. Идёт борьба за финансирование, за кадровые и материальные ресурсы.
Каждое подразделение стремится доказать, что его вклад в успех дела – максимальный, для этого любых помощников лучше отодвинуть на почтительное расстояние. Моё же отделение старается поразить воображение руководства количеством отчётов по ясновидческим, спиритическим, визионерским разработкам, но не имеет возможности сослаться на поиски реликвий, увенчавшиеся реальным успехом. В свою очередь, боевые маги ни за что не сознаются, пригодились ли им артефакты, добытые в экспедициях; следовательно, из экспедиции можно навезти любого барахла – лишь бы побольше – опять же для отчётности.
Стало понятно, что Кайенбург заинтересован в том, чтобы поддерживать дружбу со мной; и стало также понятно почему. Он относился к своему делу ответственно и хотел получать консультации по целям экспедиции из первых рук. Для этого ему нужен свой человек в оккультном отделении. Он-то, похоже, в отличие от Мейера и остальных своих сотрудников, знал, что наводка на Тарнополь – моя. Как-то пронюхал…
Потом я снова танцевала с Эрихом. На нём решила опробовать «тихую» тактику: легко завладев взглядом молодого человека, молча принимала информацию, которая хлынула потоком. Но преобладала в его сознании и вытесняла всё остальное мысль совершенно бесполезная: что сейчас в его руках – самая нежная, тонкая и удивительная девушка из всех, кого он встречал. Всего-то в глаза заглянула – вот так убойный приём!
Вечер кончился тем, что Эрих вызвался проводить меня до гостиницы. Я позволила: час-то поздний. Но даже под руку его не взяла.
Сырой воздух, тёмный от измороси асфальт, небо затянуто клочковатой пеленой. С начала зимы на улицы Берлина ещё не слетела ни одна снежинка. Я фантазировала о том, что хорошо бы выбраться куда-нибудь в горы, где есть снег. Чтобы наступаешь на него – а он скрипит, чтобы слепить снежок – и откусить от него кусочек, тоже с характерным скрипом. В сущности, что мне мешает? Соберусь в следующий выходной, прихвачу пару «восстановительных» дней и поеду. Пора мне начать совершать дальние вылазки по стране.
Так я думала о своём, а мой кавалер шёл молча, смущаясь и продолжая без пользы гонять в голове всякие глупости.
На улице разлилась синева морозного вечера, настоянная на снежных равнинах, утыканная холодными звёздами. Николай Иванович отвернулся от окна и с удовольствием оглядел полностью освобождённый письменный стол. Положил посередине несколько чистых листов бумаги и карандаш. Надо подумать, ни на что не отвлекаясь. Начать с нуля, с чистого листа. Потому что пора сформулировать свои предложения и выйти с ними наверх, не дожидаясь оттуда запоздалых вопросов и несогласованных решений. Много раз уже думал. Надо ещё раз всё взвесить и определиться.
Реорганизация системы разведслужб в разгаре и должна завершиться к весне, но судьба группы Бродова, лаборатории ВОРК, а также лично их руководителя всё ещё не решена.
С психологической лабораторией – никаких вопросов. Она нужнее всего в НКВД, прекрасно вписалась в тематику ведомства, даёт результаты. У неё с самого начала был непосредственный начальник. Её специфика и изюминка – индивидуальные методы воздействия и взаимодействия. Есть предложение объединить её в общее направление с психологией масс. Логично, полезно. Если понадобится, для решения своих более узких задач Бродов создаст аналогичное подразделение и на новом месте службы.
Школа и Лаборатория психотропных воздействий тоже вполне на своём месте. Отряды нейроэнергетической контрразведки и защиты – определённо государственная безопасность. Возникала проблема, когда вопросы государственной безопасности вынесли в отдельный наркомат, но, пока решали с отрядами, наркоматы уж успели вновь слить. Что дальше – одному Богу известно, пока тихо.
А вот с любимым детищем – лабораторией ВОРК – сплошная головная боль! Деятельность экспериментальной Лаборатории нейроэнергетической разведки оказалась на стыке интересов разных ведомств, и Лаборатория попала, таким образом, в «разлом» между ними. Она рождена как комплексная, она – и экспериментальный полигон, и предприятие, выдающее продукцию на-гора. Пока дело ограничивалось экспериментами, никто не обращал на Лабораторию особого внимания. Теперь же, после осторожной демонстрации некоторых возможностей и результатов, посыпались заявки.
На нейродиверсии – от Разведуправления Генштаба.
На информацию о перспективных исследованиях в области физики и технических разработках, ведущихся с участием специалистов «Аненербе», – тоже от РУ ГШ.
На информацию о любых перспективных исследованиях в области нейроэнергетики, ведущихся в любых странах мира, – от Главного разведуправления Наркомата обороны.
На нейроэнергетические технологии немцев – от Управления государственной безопасности и от всех контрразведывательных служб.
Собственные нейроэнергетические разработки Лаборатории требовались вообще всем.
Наконец, каждая из существовавших на тот момент, а также находившихся в стадии формирования разведок, включая отдельную разведку ГМШ ВМФ, очень хотела бы заполучить специалистов, подготовленных Школой Бродова, – а ещё лучше преподавателей Школы Бродова – в свои собственные разведшколы.
Товарищ Бродов готов помочь всем. Лишь бы контора не заняла позицию собаки на сене. Будут соответствующие распоряжения – он с радостью поделится опытом: как наладить работу, как подобрать специалистов и организовать их усовершенствование. Он и специалистами поделится, хотя в данный момент подходящие кадры наперечёт. Таких людей трудно найти, трудно приучить к военной дисциплине, их трудно и долго обучать…
Станет проще в разы, если найти способ открывать способности у якобы «неспособного», у любого человека. Однако до сего момента универсальный способ не найден, а специалисты нужны до зарезу и прямо сейчас…
В целом Николая Ивановича раздел группы и даже Лаборатории не пугал. Для успешно развивающейся структуры делиться, почковаться и расставаться с подросшими отпрысками – естественное явление. Если ты создал лабораторию, а из неё потом выросло пять институтов, каждый – со своим руководством, то ты определённо прекрасно поработал!
Но вот вопрос: а где после масштабной делёжки окажется он сам? Его, вероятно, направят налаживать работу там, где сейчас особенно важно наладить её быстро и масштабно.
Самая молодая организация, испытывающая естественный кадровый голод растущего организма, – ГРУ НКО. Она, как и группа Бродова, кстати, лично курируется Сталиным. Бродов, конечно, был бы рад взяться за широкую проблематику, не привязанную к решению задач нынешней войны. Но стратегическая разведка по перспективным направлениям не требует спешки. Для того и создали отдельное разведуправление – чтобы его сотрудники не зависели от необходимости поспешно решать текущие задачи.
Специалисты Лаборатории между тем в последнее время ведут активный поиск и по текущим задачам войны. Бродов не может просто передавать информацию тем, кому она пригодится больше. Ему необходима «обратная связь»: он должен знать, как согласуется его информация с другими источниками, насколько она востребована военными, насколько полезна им. В этом смысле удобно было бы работать на базе Разведуправления Генштаба, к чему Николай Иванович, собственно, и стремился долгие годы. Но тогда прощайте, отдалённые стратегические цели.
Нейродиверсии – самая «горящая» тема. На кабинетных «диверсантов» Бродова претендентов много – не только РУ ГШ. НКВД тоже не желает выпустить из своих рук такой козырь. А «диверсантов» ещё надо подготовить. Какую базу для подготовки ни выберут, Бродов предложил бы в качестве руководителя или консультанта направления Маргариту Андреевну или Михаила. И с той и с другим расставаться жаль до зубовного скрипа, но дело есть дело.
А на базе какого ведомства будет проводиться подготовка нейроэнергетически одарённых и обученных всем эзотерическим премудростям нелегалов? Вот основной вопрос, ответ на который труднее всего спрогнозировать и от которого, скорее всего, будет зависеть судьба руководителя ВОРК. Где он сам предпочёл бы оказаться, вовсе не влияет на решение.
Куда бы ни занесло Лабораторию и его самого, любая реорганизация приведёт к расставанию с частью личного состава. Главное – организовать всё так, чтобы ныне действующие операторы поиска и обеспечивающие не оказались в числе потерь! Кстати, у Таси наметился новый очень перспективный канал информации: члены тибетской экспедиции сами инициировали общение с ней. Надо будет рассказать коллегам из нелегальной разведки и вместе подумать, как ей использовать это знакомство на полную катушку…
Бродов взял карандаш и стал заполнять чистые листы сложными структурными схемами.
Как и предполагала, мне поставили задачу проработать тему Чаши. Долговязый офицер, который никогда не участвовал в создании спиритического круга, зато частенько заносил что-нибудь в свою записную книжицу и представлял напрямую интересы высшего руководства, без околичностей попросил вернуться к рыцарям Храма. Что ж, я и сама была не прочь проследить дальнейшую судьбу Великого магистра и реликвий.
Весть об угрозе, нависшей над орденом, своевременно докатилась до скромного монастыря на южном побережье Британии. Рыцарям было достаточно одеться и сесть на коней, чтобы тронуться в путь. Но реликвии! Их придётся провезти сквозь всю внезапно ставшую враждебной Европу – или укрыть в надёжном месте!
Не знаю, откуда взялся просторный и тёмный до черноты церковный зал с длинными рядами деревянных скамей. Лишь несколько свечей мерцали у входа в алтарь.
Церковь, которую до сих пор я видела во время сеансов, была высокой, но небольшой по площади, белой изнутри и снаружи.
Теперь же – громадное мрачное помещение без окон. Возможно, действие происходило в том самом пещерном храме, который рыцари долго строили своими руками.
Все рыцари, жившие в знакомом уже монастыре, свободно расположились на скамьях. У алтаря, за небольшим столиком или кафедрой, со свечами стоял Великий магистр. Рядом – копьеносец и ещё один-два человека из высших посвящённых. Магистр возглашал имя, тогда названный поднимался, подходил к столу и бережно принимал из рук магистра большую, тяжёлую чашу, украшенную драгоценными камнями.
Жидкость, которой была наполнена чаша, казалась тёмной – от темноты окружающего пространства и от того, что свет свечей, находившихся ниже, на столе, не достигал внутренности чаши.
Каждый рыцарь был обязан выпить из чаши, хотя после этого его ждала неизвестность. Каждому было дозволено испить не более трёх глотков. Великий магистр лично объявлял цифру, и никто не мог бы сказать с уверенностью, что понимает, на чём она основана.
Дошла очередь и до молодого рыцаря, судьбу которого я наблюдала на протяжении всей серии «тамплиерских» сеансов. Тому было предписано два больших глотка. Он бестрепетно принял в себя жидкость, не имевшую запаха и сходную на вкус с колодезной водой – лишь чуть более густую. Не ощущая никакой перемены, молодой человек дошёл до скамьи, и, едва опустился на неё, сознание оставило его.
Первым, что он увидел, очнувшись, было лицо побратима, который стоял рядом с его скамьёй. На сей раз даже этот непроницаемый человек будто сиял изнутри, а его фигура, обычно казавшаяся излишне худощавой и придававшая всему его облику изнурённый вид, раздалась вширь и наполнилась жизнью.
Молодой рыцарь вскочил на ноги…
Лишь столь же могучее движение побратима, удержавшего младшего брата за плечи, предотвратило крушение нескольких близко расположенных длинных и тяжёлых дубовых скамей.
– Осторожно! – предупредил копьеносец. – Медленно следуй за мной, не отклоняйся в сторону, не делай лишних движений. Хорошо?
Молодой рыцарь кивнул, как заворожённый.
Когда они благополучно оказались на просторе, под небом, копьеносец предложил, указывая на глыбу у входа в пещеру:
– Подними этот камень!
Младший не привык оспаривать любых, даже вроде бы нелепых, приказов. Он знал, что за каждым указанием скрыт важный смысл. Он послушно прикоснулся к камню, преисполненный радости от того, что старший, к которому он со дня братания тянулся всей душой, наконец обратил на него внимание и взялся лично руководить его действиями. Ещё он искренне радовался тому, что копьеносец, вечно выглядевший измождённым, словно вынужденным носить слишком тяжёлую ношу, так поправился, стал бодр и общителен…
Кого же копьеносец напоминает мне лёгким и резким рисунком энергетики? Не только Гуляку. Не совсем Гуляку…
Рыцарь и не заметил, как поднял каменную глыбу в половину своего роста и бесцельно переложил с места на место. Когда же до него дошёл смысл произошедшего, он уставился на побратима, забыв дышать. Копьеносец – впервые с незапамятных времён! – улыбнулся легко и задорно.
– Да, друг мой! Теперь это надолго. Надо распорядиться даром по совести. Жаль будет размотать по пустякам. А теперь – в путь!
Когда рыцари из неприметного монастыря на пустынном берегу Британии, обогнув Европу по морю, высадившись в Италии, держали путь среди Альп, предводительствуемые своим магистром, во Франции был арестован и подвергнут нечеловеческим пыткам Великий магистр ордена тамплиеров Жак де Моле. По Европе прокатилась волна арестов, жестоких дознаний и скорых казней. Лишь немногие из рыцарей, не отличавшиеся богатством, не имевшие громкой славы, служившие, как правило, советниками при сильных мира сего да при известнейших членах ордена, сумели своевременно покинуть насиженные места и затеряться среди альпийских ущелий и перевалов.
Все рыцари «внутреннего» ордена – маленькими отрядами и поодиночке – держали путь в далёкое и прекрасное сердце Альп. Иные направлялись и дальше – через Балканы, через Татры. Несли с собой ценные свитки, книги, предметы, обладавшие особой силой. Все добрались благополучно к местам назначения. Но только отряд во главе с подлинным Великим магистром нёс силу не в походных котомках, а в собственных телах…
– Хайке, как называется местность, куда пришли тамплиеры?
– Альпы.
– Конкретнее!
Я покачала головой:
– Не могу сказать.
Правда, не могу! Названия на древних наречиях с непривычным произношением – всё сливается в кашу, даже если брезжит. Увольте!
– Возможно, там не жили люди, и местность никак не называлась…
– Современное название!
Теперь ответ легко прыгнул на язык:
– Швейцария.
Мои слушатели стали многозначительно переглядываться с явной радостью.
Дома я почти не слышала о такой стране. Разве что краем уха – в связи с войной: она не союзник и не противник – она «нейтральная». Но немцы считали Швейцарию чем-то полезной для себя: кажется, через Швейцарию проворачивались серьёзные финансовые дела. Приводилось мне также слышать: швейцарцы, мол, не любят фашистов, а только терпят. Граница страны была укреплена, но не закрыта для посетителей из Германии. Здесь часто говорили о Швейцарии, фотографий и картинок с видами этой красивой горной страны можно было увидеть достаточно.
Я живо представила, как беглые тамплиеры там устроились. Чтобы девать куда-то богатырскую силу из Чаши, они стали складывать каменные крепости на неприступных склонах гор, легко ворочая громадные валуны…
Эти подробности не очень заинтересовали аненербовских спиритов.
– Хайке, скажите: Чашу они принесли с собой в Швейцарию? Во время постройки крепости она всё ещё находилась при них?
Я удивилась такому вопросу. Зачем же было распивать содержимое – неужели для того, чтобы волочить ставший бесполезным сосуд с собой?!
– Чаша совсем опустела. Из неё выпили всё, – пояснила я собеседникам, как неразумным. – Чтобы не досталось недостойным! – подсказал дух магистра.
Настала очередь Ульриху снисходительно улыбнуться моему невежеству:
– Чаша – неупиваемая. Её содержимое должно восстанавливаться. Через годы или через века. Или при исполнении определённых ритуалов. Так где Чаша?
Перед моим внутренним взором проходили интересные картины нового строительства пещерных храмов. Часть рыцарей спустя много времени нашла в Альпах большие красивые сводчатые пещеры и превратила их в светлые, просторные храмы. Кажется, эти пещеры располагались на территории современной Италии или ещё где-то, но определённо ближе к теплу и морю…
Муссолини заодно с Гитлером. Судя по сообщениям берлинского радио, итальянский экспедиционный корпус и целая итальянская армия вовсю воюют на «восточном фронте»…
При «моих» швейцарских тамплиерах Чаши уже не было. Им уже не требовалось подпорок в виде артефактов. Между тем нынешним местопребыванием Чаши могли оказаться не только Альпы, но и Англия, и дно морское. Если её давно не переплавили на украшения. Эта информация оставалась для меня закрытой. Чтобы взломать блоки магистра, я должна сообщить товарищам по сеансу о своих сомнениях и затруднениях.
– Чаша осталась в пещерном храме, – твёрдо заверила я, а Великий магистр благосклонно промолчал.
С перебелёнными и вновь почёрканными записями своих соображений по поводу участия группы в реорганизации Бродов прилетел в Москву. Встреча с Главным Куратором была назначена на вторую половину дня. С утра Николай Иванович побывал в Генштабе, а затем явился в Кремль – значительно раньше назначенного времени, чтобы успеть повидаться с отрядом защиты и лично обсудить пару очень важных вопросов с Маргаритой Андреевной. Сидели в её крошечном кабинетике, пили кипяток с морковной заваркой, и Бродов с глазу на глаз вводил подчинённую в курс дела:
– В Лабораторию поступил заказ от Генштаба на подготовку нейродиверсантов. Требуется внеконтактное воздействие на немецкое командование. В идеале – на всех уровнях. В Генштабе ознакомились с содержанием нашей работы, с результатами экспериментов по внеконтактному внушению; очень впечатлены. Дело нужное, согласны?
– Нейродиверсии могут иметь, в зависимости от адресата, большой размах и грандиозный резонанс.
– Какой же адресат выбрать? Начнём диверсии против высшего командования – получим широкий охват, но нарвёмся на мощные защиты. А если нацелиться на средний комсостав, сколько понадобится единовременно подготовить специалистов?
– Не на средний и не на высший. Надо ориентироваться на ключевые фигуры в той или иной операции. Много диверсий заметят, всё равно усилят защиты. А много специалистов всё равно не наклепаем. До сего момента у нас кто был подготовлен? У Таисии хорошо получалось. Она тонко работает. Но, пока она там, ей нельзя этим заниматься. Она хорошо обходила защиты, но, если нарвётся, сами понимаете, это конец: вычислят, и ни я, никто уже не прикроет.
– Да, Тася не обсуждается.
– Ещё Лидия. Она не обходит защиты, а пробивает. Таких специалистов мы можем попробовать наделать в сжатые сроки. Но немцы усилят защиту. Мы усилим нажим. В какой-то момент мы перейдём критический рубеж между диверсией и полномасштабными боевыми действиями.
– Так. Вот это – вторая тема, которую я собирался обсудить с вами. Нам предложили подумать – подумать, понимаем? – над возможностью массированного наступления на тонком плане.
Женщина молча, пронзительно посмотрела ему в глаза. Бродову никаких способностей не потребовалось, чтобы уяснить: эта идея представляется ей ещё более неудачной и опасной, нежели ему самому.
– Ваши аргументы, – потребовал он.
Маргарита Андреевна выразительно обвела взглядом комнату.
– Хорошо, – легко согласился он. – Идёмте на улицу, проветримся. Платок есть у вас? Шарф? Метель смотрите какая!
Все его соображения Марго подтвердила, ещё и добавила острых вопросов.
Великими энергиями невозможно управлять. Ни один человек в мире, включая святых и праведников, не в состоянии управлять ими. Это противоречит законам мироздания. Мы только призываем их. Принципы их действия подпадают под категорию «таинство». Результат предсказуем лишь частично, в ограниченном числе случаев. Этих прописных истин им не требовалось разъяснять друг другу. Маргарита Андреевна, по обыкновению, опустила предисловия и начала с главного:
– Инициировать полномасштабное наступление на тонком плане – значит задействовать более низкочастотные энергии. Тогда мы автоматически переходим на уровень колдовства, ворожбы, камлания. Он и сам по себе энергозатратный, а в таких масштабах потребует колоссальных… материальных вложений.
– Что вы имеете в виду?
– Жертвоприношения.
Бродов видел, что Маргарите Андреевне не хотелось произносить этого вслух, ещё меньше ему хотелось задавать следующий вопрос и слышать ответ. Но один раз придётся помучиться, чтобы прояснить всё до конца.
– Какие жертвоприношения будут достаточно эффективны?
Маргарита Андреевна подарила ему взгляд, которым, наверное, советские пленные одаривают фашистов во время пыточных допросов.
– Только человеческие… Николай Иванович, – сказала она совсем глухо, опустив голову, – я не имею права вам этого говорить. Но вот говорю: у нас уже пробовали ходить этим путём. Ряд завоеваний и успехов, которые казались недостижимыми… К счастью, вовремя остановились. Мы еле отмылись. Вы ещё застали остатки этой чистки… Не уверена, что мы до сих пор ещё не отмываемся.
С самого начала своей деятельности по созданию группы лабораторий Бродов ожидал узнать нечто запредельно плохое, и всё-таки внезапно обнажившаяся через столько лет правда ударила очень тяжело. Он еле разлепил губы, чтобы произнести:
– Благодарю за доверие, Маргарита Андреевна!
Некоторое время молча шли безлюдным Александровским садом, ветер толкал в спину и пригоршнями бросал за шиворот снежную крупу, но пробиться сквозь толстое шинельное сукно ему не удавалось. Сердце тяжело и горячо колотилось в горле, и хотелось повернуться к ветру лицом, чтобы остудиться. Мыслей, в общем-то, не было – только поднявшийся из глубин души кромешный детский ужас, как от дурного сновидения.
– Николай Иванович, подчёркиваю: эксперимент был прекращён задолго до того, как вас назначили руководителем, до реорганизации нейроэнергетических исследований. Троцкистское наследие…
– Я понял.
Бродов взял себя в руки и вернулся в нормальное состояние сознания. Вероятно, Марго помогла своими средствами. Он не любил этого и обычно давал отпор всяким несанкционированным вмешательствам в своё сознание. И на сей раз покоробило, но возражать не стал: не до того.
– Помните, когда разбирались с колдовством, в котором участвовала Таисия, вы сами утверждали, что фашисты обошлись сравнительно невинным кровопусканием.
Он понимал, что продолжать дискуссию – пустое занятие, но считал себя не вправе принимать решение без детального обсуждения.
– Давайте не будем делать вид, что мы с вами не знакомы с разведданными! Фашисты создали десятки концентрационных лагерей и лагерей смерти.
– Господи! – Страшные открытия сегодня сыпались одно за другим. – Маргарита Андреевна, а почему вы прежде не докладывали мне своих соображений?
– Я только сейчас поняла сама.
– И вы уверены?
– Абсолютно.
Итак, лагеря страданий и мучительной смерти – фабрика по выкачиванию из людей энергии. Эгрегор заботливо собирает её, а колдунам остаётся только сконцентрировать и направить.
Дело ясное. Яснее некуда. Едва вступив на путь колдовства в борьбе за превосходство над противником на тонком плане, мы лишимся поддержки Великих энергий. Этого никоим образом нельзя допустить.
– Однако я и прежде была убеждена, что предательство Великих энергий – это не только преступление против собственной души, но против Родины и народа.
Бродов остановился. Взглянул ей в лицо.
– А Таська? Она тогда была вынуждена отступиться от Великих энергий…
– Она не отступилась. В противном случае у неё бы совершенно изменился рисунок энергетики. Такое и сразу видно, а тем более – спустя время. Прошло уже два месяца. Мы – я и Ольга – докладывали вам: Таисия не способна отказаться от Великих энергий, тут у неё практически нет выбора.
Лицо Маргариты Андреевны моментально стало мокрым от того, что ветер теперь бросал в него пригоршни снега. Николай Иванович чувствовал, как и его кожа покрывается ледяной влагой.
– В отличие от девочки
Она ничего не добавила: не любит тратить слов впустую. Маргарита Андреевна по-прежнему держала себя в руках, но сильное и глубокое чувство, переполнявшее её, всё равно было заметно.
Николай Иванович легко коснулся локтя женщины, приглашая развернуться:
– Идёмте-ка обратно! Не думаю, чтобы решение, противоречащее Великим энергиям, было когда-либо принято. Тем более, раз однажды уже попробовали, как вы говорите… – Теперь они побрели навстречу метели. – Поясните мне, пожалуйста, почему вы уравниваете использование низкочастотных энергий и чёрное колдовство. Например, боевые искусства, которыми вы владеете. Они тоже основаны на энергиях, достаточно плотных.
Повернувшись к собеседнице, он с удивлением увидел, как она беспричинно улыбается. Было похоже, что напряжение разговора враз отпустило её: главное и самое трудное она уже сказала.
– Основаны. Но мы не сможем запустить мои умения в серийное производство. Я служила инструктором десять лет, и вы знаете, сколько человек мои коллеги и я смогли подготовить.
Она готовила бойцов для подразделений особого назначения. Мужчин и женщин – по отдельным программам. На подготовку каждого бойца требовались годы интенсивных занятий.
– Что, если собрать ваших учеников воедино и…
– Прошу прощения, что перебиваю. Это работает убойно, но с близкого расстояния и радиус действия ограничен без катализаторов. Колдовство – катализатор. У немцев эгрегор настроен на резонанс с колдовством, вся энергетика нации выстроена в виде системы этих резонансов.
– Нам совершенно нечего этому противопоставить?
Маргарита Андреевна надолго задумалась, и Бродов не мешал. Он почувствовал, что какая-то хорошая идея сейчас рождается в её голове. Уже вернулись в Кремль, когда спутница заговорила вновь.
– Великие энергии не подчиняются нам, но в них – наша сила. Опираться надо на них. Дальше. Единственный катализатор для них – чистота помыслов. Дальше…
Николай Иванович слушал, вникал, и всё же пришла его очередь улыбнуться одной мысли, совсем отвлечённой от серьёзной темы беседы. Забавно звучали у Марго эти преподавательские интонации: короткая ёмкая фраза-тезис, чёткая пауза для усвоения материала, «дальше», «дальше»…
– Резонатор. В стране есть целая армия людей, которые профессионально умеют обращаться к Великим энергиям. Вы понимаете: речь опять о моих любимых подчинённых, точнее, об их коллегах. Их требуется только поточнее… скажем так, «настроить» и чётче организовать.
– Чужая епархия, – заметил Бродов, намеренно допустив каламбур.
– Безусловно. Тут не прикажешь. Будем договариваться.
– Но они и без нас включились самостоятельно и организованно с первых дней войны. Помните, были Послания; а в октябре сорок первого как помогли с иконой!..
– Конечно, помню, – нетерпеливо перебила Маргарита Андреевна. – Я же говорю: тут только вопрос чёткости организации, единства методического замысла.
– Хорошо, в целом ясно с этим.
– Дальше. В стране есть много людей с хорошей энергетикой, которые стихийно обращаются к Великим энергиям с чистыми помыслами. Они… Да! Они – тоже резонатор. Может быть, они – в первую очередь.
– Предлагаете всех обратить к религии?
– Зачем?! Есть старые, проверенные методы: песни, стихи с хорошей, правильной настройкой, хорошее кино, художественное слово в любой форме. Особенно всё то, что можно твердить про себя, повторять вслух. Это порой сильнее: молитвы не каждый понимает. Лишь бы дошло до сердца… Николай Иванович, давайте зайдём!
Они уже минут пять топтались у непарадной двери в торце здания. Здесь ветер был слабее, чем в саду, но хитро завихрялся, и мокрый снег лепил со всех сторон, как ни повернись, в лицо, в глаза. Бродов открыл дверь. Автоматически пропуская спутницу вперёд, спросил:
– Замёрзли?
– Нет. Не хочу, чтобы вас прохватило. Я всегда горячая. Проверьте!
Она протянула развёрнутую кверху голую и мокрую ладонь: гуляла без перчаток и рук в карманы не прятала. Николай Иванович стянул перчатку и дотронулся до её ладони. Действительно, горячая. Да такой энергетикой можно разгромить целый батальон! Неужели нет?
– Маргарита Андреевна, сколько человек одновременно вы можете блокировать? – спросил он, неторопливо поднимаясь по широкой лестнице.
Женщина глубоко вздохнула.
– Когда на меня нападают?
– Да.
– Пять – точно. Возможно, теперь уже десять. Мало. Кроме того, это в рукопашном бою.
– А обратить в бегство?
Марго улыбнулась, пожалуй, даже задорно. Бродов ещё не пришёл в себя от тяжёлых и страшных откровений сегодняшней беседы, а ей – хоть бы что, и у неё отчего-то поднялось настроение.
– Напугать и обратить в бегство – это я могу! С ротой, пожалуй, справлюсь. Николай Иванович, что я вам буду докладывать, когда вы и сами видите: это тупиковый путь.
– Хорошо. Понял вас. – Он понизил голос, чтобы только Маргарита Андреевна могла услышать. – Готовьтесь: вот с тем вариантом, который предложили вы, мы с вами пойдём на доклад к товарищу Сталину.
– Есть! Я готова.
– Очень хорошо. Запишите все ваши соображения. Обдумайте ещё.
– Опять записывать?!
Комически-детское огорчение Маргариты Андреевны было искренним: она только что сдала Бродову записи своих соображений по поводу книги, а сочинение письменных текстов для неё – настоящая каторга. Ничего, пусть учится. Количество когда-нибудь перейдёт в качество.
Вначале в помещении возникло даже ощущение тепла и уюта. На самом-то деле в кабинетике было очень холодно. Однако наличие стен, защищающих тебя от ветра, – уже великое благо! Марго, очевидно вспомнив ледяное прикосновение руки начальника, потянулась включить рефлектор, но Бродов остановил: весь кислород съест.
– Стоп! А как же наши шаманы?!
– Они ни при чём. Они не занимаются чёрным колдовством; решают локальные боевые задачи.
– Я это понимаю. И вы понимаете. Как бы им не попасть под горячую руку, когда пойдёт осуществление вашего плана! Подумайте об этом: как вписать их в новую систему? Хорошо?
– Есть! И шаманов, и… всех сохраним.
Проходили годы и десятилетия. Все самые удобные пятачки на склонах и вершинах великолепных гор были утыканы добротными крепостями. Рыцари постепенно расставались со сверхсилой. Они сохраняли телесную крепость и здоровье, но всё же медленно старились.
Я увлечённо наблюдала переход в мир иной одного из старейших и уважаемых рыцарей. Вначале вся братия собралась около его ложа. Старик не был болен: он просто слабел, сохраняя при этом полную ясность ума. Потому и смертным ложем ему служила не постель в четырёх стенах. Он велел положить себя на массивную, гладкую плиту из тёмного камня, находившуюся посреди монастырского двора.
Вид с этой точки открывался умопомрачительный: с одной стороны – близкая, хоть руку протяни, громада горной вершины, с других – ломаные линии отдалённых сине-зелёных хребтов. Крепостная стена располагалась ниже по склону и была почти не видна с лужайки, на которой лежала плита. Поэтому взгляд, направленный на дальние хребты, как бы парил над глубокой тёмной пропастью: перепады высот здесь были необычайно велики.
Итак, высокий старик с гладкой, как колено, кожей головы и внимательными глазами без лишних сантиментов попрощался с соратниками, после чего перестал дышать. Черты его лица заострились.
Только теперь я смогла разобрать: да ведь это – копьеносец! Вслух я этого не сказала, чтобы не провоцировать лишних вопросов о Копье.
Тут в крепости тамплиеров начало происходить самое интересное. Душа покойного медленно и с достоинством поднялась над смертным ложем. Все окружающие прекрасно видели её – не хуже, чем горы и распростёртое перед ними тело, покрытое тёмным плащом. Но тело… Тело-то как раз стало бледнеть и размываться! Совершенно отчётливо можно было наблюдать, как тело перетекает мириадами светящихся частиц – сначала медленно, а затем – всё быстрее – в парящий над ним призрак. Не сказать, чтобы призрак стал от этого тяжелее и плотнее – он лишь светился всё ярче. В конце концов, тела на каменной плите не осталось вовсе, а светящаяся золотисто-белым фигура поплыла над лужайкой, над ущельем, в направлении далёких сине-зелёных хребтов. Братья махали ей вслед руками и кричали довольно жизнерадостно: «До встречи!»
– Вы
– Я не могу видеть, дорогая Хайке, – педантично поправил тот, – но я совершенно определённо чувствую, что ваша информация – подлинная.
– Давайте выясним, как ушёл Великий магистр, – подал голос герр Шминке.
Теперь он часто бывал на «исторических» сеансах. Оказалось, что все относятся к нему крайне уважительно из-за его большого спиритического опыта, а также ясности и взвешенности суждений. Тут мало кто был знаком с другой стороной характера этого человека – страстной, убеждённой преданностью царству тьмы.
Выяснилось, что Великий магистр ушёл точно так же, но в ещё более торжественной, чтобы не сказать праздничной, обстановке.
Присутствовавшие на сеансе ещё раз подняли вопрос о реликвиях, и я, не кривя душой, подтвердила: уже много десятков лет – с самого переселения – рыцари обходятся без единого артефакта. И для жизни, и для духовных занятий им с лихвой хватает двух-трёх глотков неведомой жидкости, сделанных некогда из Чаши.
– Так-таки и без артефактов? – добродушно усмехнулся Шминке, поворочавшись на своём стуле. – Уж будто каменная плита, на которой каждый из них умирает, не артефакт!
– Шминке, вы гений! – воскликнул кто-то из присутствовавших.
– Ну, это мы поищем, – пробормотал наш офицер-наблюдатель и углубился в свои записи.
– Хайке, а давайте для проверки посмотрим, как умирали рядовые члены братства, – предложил Ульрих.
Меня интересовал тот рыцарь, путь которого в ордене я наблюдала с момента посвящения. Информация пришла, не заставив себя ждать. Конечно, он ушёл так же! При этом, возносясь, забавно смущался наготой своего тонкого, светящегося тела.
– Вот бы каждому из нас в свой срок уйти, как они! – размечтался один из спиритов.
– Для этого придётся постараться и завоевать Англию. А уж там милая фрейлейн Пляйс укажет нам точное место, мы отыщем Чашу…
– Н-да, дело за малым. С плитой проще. Хайке, как можно точнее зарисуйте линию гор и всё-всё, что вы видели вокруг крепости. И план самой крепости тоже.
– Будет сделано!
Следовало ожидать, что в ближайшем будущем мы займёмся Мечом Света.
Избежав тяжёлой необходимости и дальше заклинать кровью мрачных германских духов, а то и кого похуже, я по-настоящему увлеклась «историческим» и кладоискательским спиритизмом. Захватывающее занятие!
Со спиритами «Аненербе» легко работалось: они хорошо держали круг, ясно мыслили, были способны действовать сообща. Какая бы подковёрная борьба ни разворачивалась в отделении и за его пределами, во время сеанса никто не тянул одеяло на себя: все старались добиться наилучшего результата. Глаза у немецких коллег горели искренним интересом.
Я много думала: как же так получается? И они, и я горячо увлечены одним делом; история тайных обществ одинаково манит нас проникнуть в глубь времён. Мы с полуслова понимаем друг друга во время сеансов. Как же получилось, что мы воюем по разные стороны фронта? И воюем ли? А что, если эзотерическое взаимопонимание постепенно сделает нас из врагов союзниками и друзьями?
Да, здесь есть те, кто призывает дьявола в союзники, чтобы обрести нечеловеческую силу. Но не все! Даже Ульриху такая перспектива не показалась заманчивой.
Возможно, хотя бы часть из тех людей, с которыми я сегодня делю спиритический круг, с которыми бок о бок работаю над картами и старинными планами подземелий, освободится от наваждения фашизма. Тогда они не смогут равнодушно отсиживаться в стороне. Едва ты раскрываешь глаза и видишь, что представляет собой фашизм на тонком плане, ты сразу включаешься в борьбу с ним. Есть же немецкие коммунисты-подпольщики. Почему и моим коллегам из «Аненербе» не перейти, подобно мне, в «оккультное» подполье?
В общем, мне всё мерещился лозунг нового, нейро энергетического, Интернационала: «Эзотерики всех стран, соединяйтесь!»
Не одной мне совместное погружение в историю рыцарских орденов навеяло романтические настроения. Под впечатлением от сеансов Ульрих сочинил стихотворение, которое неожиданно оказалось, на мой тогдашний взгляд, хорошим. Я и теперь частично помню его. Напрочь выпали из памяти только первые строфы: в них было, как обычно, что-то такое про древнюю мощь вечно молодой германской расы. Начиналось с ужасающим пафосом: «Идём, окружённые смертью, живём, обречённые быть…» – в таком роде. Меня эта часть текста оставила равнодушной. Зато дальше пошло интереснее…
Тогда, находясь под впечатлением, я даже сделала перевод, который сразу сожгла. Он запомнился лучше, чем немецкий первоисточник:
Концовкой Ульрих был недоволен. Он показал мне несколько вариантов и попросил сказать, какой, по моему мнению, лучше. Опять – пустопорожняя торжественность. Прочитав раз, другой, я взяла карандаш и написала на обратной стороне листка свой вариант. В первый и последний раз в жизни написала шесть строчек стихотворения!
Ульрих снисходительно заявил, что я как девушка придаю слишком большое значение нежным чувствам, однако стилистически моя концовка получилась очевидным образом более подходящей, чем его, а он, как ни старался, не мог ни переделать её, ни придумать лучше. Так и оставил в конце мои шесть строчек:
Откуда у меня взялись эти «пограничники» – не известно. Я почему-то зацепилась за этот образ и, уже вернувшись в свою комнату, всё думала о тонких мирах и о том, кто, как и с какими целями проводит там границы. И тут на меня свалилось озарение. Я так и села, поражённая внезапным открытием.
А ведь на тонком плане настоящей войны нет! Нет её! Есть обмен разведывательными операциями, бессчётные попытки диверсий, провокации, пограничные конфликты. Немцы всё время ведут массированное наступление на наши нейроэнергетические рубежи – «давят», как говорили мои учителя, однако наши стойко сопротивляются давлению.
Как же границы государства, которые немцы переступили ещё в сорок первом? Но нейроэнергетическая граница – она же не только по земле проходит. На более тонких планах проходит, если сказать высокопарно, по душам и сердцам. А если не умничать, то надо иметь в виду эгрегор страны, эгрегор народа. Фашисты опираются на свои источники силы, с которыми я познакомилась на сеансах чёрной магии и больше не хотела бы вступать в отношения. Мы – на свои. Пока сохраняется относительное равновесие. Немцы всё время стараются это равновесие нарушить, но пока безуспешно.
С нежностью я вспомнила просветлённые, очистившиеся души погибших бойцов – как те, поднимаясь, собирались, по моим представлениям, в небесное воинство. Так существует ли оно, не примечталось ли мне, и чем занимается, если не воюет? Существует. Теперь, издалека, мне это представилось более очевидным, чем прежде. Существует и оберегает священные границы нашего мира.
Я мысленно осмотрелась. Никто не «прощупывал» меня. Всё же экранировалась, чтобы ещё немного спокойно подумать.
Отчего же наши не переходят в наступление? Отчего не открывают второй фронт – на тонком плане? Ведь тут мы – сильнее. Уверена, что сильнее! Мы сильны поддержкой наших Великих энергий, которые от людей не зависят, не требуют человеческой крови и человеческих жизней.
А вот вопрос: станут ли они поддерживать нас в наступлении? В битве с участием Великих энергий нет места человеческим слабостям, сомнениям, ошибочным решениям. Вероятнее всего, что нет места и индивидуальным желаниям. Спрашивается: многие из нас способны на такую самоотдачу, такую прозрачность? Ответ – на поверхности. Значит, если мы на тонком плане двинемся в наступление, то есть сами инициируем нарушение баланса, то можем потерять поддержку Великих энергий. Тогда конец, катастрофа.
Стройность рассуждений и выводов даже испугала меня. Интересно: мне одной всё это пришло в голову? Знают ли дома? Задумываются ли над этим? Хорошо бы поделиться моими соображениями и запросить ответа на них! Но как?! Рамки телепатического контакта слишком узки. Так не хватает живого общения! Порой руки опускаются, когда понимаешь, что нужную, важную информацию нипочём не передать, не принять…
Самая-самая главная трудность телепатии не в том, чтобы точно передать и точно принять, а в том, чтобы поверить себе: что ты эту информацию именно приняла – не показалось, не придумала сама. Поэтому все стараются транслировать попроще, поразборчивее. Не до философствований.
Перед Николаем Ивановичем лежали в несколько стопок папки с личными делами. Кандидатуры для обучения в школе нейродиверсантов. Кандидатуры для работы в лабораториях группы. Одарённые дети: надо заранее готовиться к началу следующего учебного года.
Реорганизация может дойти до группы в любой момент, но пока на все предложения и соображения Бродова ответ был коротким: «Жди. С тобой – в последнюю очередь. Пока работай как есть». Настроение по-прежнему чемоданное, но не останавливать же из-за этого все дела! Тем более что и безо всякой реорганизации кое-кого из специалистов приходится отдавать на сторону. Вот самая маленькая стопка: кандидатуры для новой академии.
Соответствующим ведомствам поставлена задача до осени подготовить всё необходимое для открытия Академии педагогических наук, в первую очередь сформировать состав. Придётся поделиться с будущей АПН своими психологами. Бродов жертвует туда двух бывших педологов. Не сказать, что от сердца отрывает – будут совмещать. Тем более сам же на совещаниях активно поддерживал идею создания академии, даже продвигал. Дело полезное! Надо серьёзно изучать детей – начиная от самых маленьких. Подключить все передовые достижения разных наук и изучать – масштабно, комплексно, не так, как до войны что-то там на коленке кустарили.
Вот бы узнать, откуда же всё-таки берутся нейроэнергетические способности! Рождается с ними человек – один на сотни? Или же чувствовать тонкий план, действовать на тонком плане сможет каждый, если вовремя научить? Быть может, обучить ребёнка языку тонкого мира так же просто, как обычной человеческой речи – лишь бы начать в подходящий момент. Если не так, если всё же это уникальная способность единиц, тогда надо найти возможность массовой диагностики, чтобы выявлять нейроэнергетически одарённых легко и незаметно.
Например, ввести в школе урок… нестандартный какой-нибудь… допустим, интеллектуальные игры с элементом удачи и интуиции – вроде домино, шашек, да тех же карт… Всё какие-то недетские лезут в голову. Ну, мало ли игр – можно поискать… Морской бой вот…
Или урок психологии… под невинным прикрытием: скажем, «психология семейных отношений»…
Между прочим, идея про уроки психологии в школе ещё вот чем хороша: помогут такие уроки повысить порог внушаемости. Чем лучше ребёнок станет понимать себя и как устроено общение, тем меньше его психика будет подвержена внесознательному воздействию: он вовремя заметит, как ему в голову стараются впихнуть чужую идею, как навязывают чужую волю.
Не Бродовым и его группой открыто, а задолго до них: толпа внушаемых что дышло, куда повернут её, туда вся телега и поедет. Сегодня она читает твои плакаты, а завтра – вражеские листовки, сегодня слушает отечественное радио, завтра – зарубежное. Кто кричит громче и настойчивее, тот и управляет внушаемой толпой. «Сегодня ты, а завтра я»… Внушаемый народ – ненадёжный союзник для собственных руководителей. Лучше, когда люди резистентны к внушениям, зато имеют твёрдые убеждения. Управлять разумными, самостоятельно мыслящими людьми труднее, но в конечном итоге больше шансов выжить – и для тех, кто управляет, и вообще для страны. В Советском Союзе борьба с внушаемостью – с самого начала в приоритете: для этого – всеобуч, для этого всей стране привили вкус к чтению хороших книг…
А что касается твёрдых, глубоких и самых важных убеждений, то они, между прочим, формируются в ранние годы жизни. Так и с этой стороны, как ни крути, создание Академии педагогических наук очень даже своевременно, хотя война в разгаре и, казалось бы, не до того…
Какое наслаждение – думать о том, что не касается войны, строить планы на мирную жизнь!
Бродов поднялся из-за письменного стола. День за окном был наполнен жемчужным мерцанием – отсветом необъятных снежных пространств. Стоило приоткрыть форточку, как в неё врывался совершенно ни с каким другим не сравнимый воздух марта – воздух, перенасыщенный влагой ещё не сошедшего, но начавшего таять снега; чистейший воздух без примесей земли, прелой листвы, зелени – только влага, чистое обещание весны. Николай Иванович разжёг верный примус, поставил чайник. Секретаршу звать не хотелось, чтобы не прерывать хода мыслей, принявшего в кои-то веки приятное направление.
Глядишь, откроется всё-таки, что нейроэнергетические сверхспособности – они не «сверх», а есть у каждого. Как тогда изменится жизнь? Медицина разнадобится, и средства связи, вся техника станет иной. Люди сумеют заглядывать в совсем другие миры просто, словно в окна. Интересно до чего! Впрочем, это кому как. Бродов частенько силился понять людей, которым не интересны загадки мироздания, человеческие возможности, потаённые в глубинах тела и разума. Ведь полно таких, кому не интересно. Они называют себя реалистами…
Чайник забулькал, и Николай Иванович снова присел к столу с кружкой кипятка, символически подкрашенного несколькими чаинками.
Однако далеко же от реальности увели его самого утомление и фантазия! Будет мечтать! Передышка окончена, пора возвращаться к делам насущным и безотлагательным.
Отодвинув педологов, с которыми всё более или менее ясно, взялся за личные дела кандидатов в сотрудники…
В числе прочих он затребовал досье на молодого военврача, которого в начале года вызывал для проведения медосмотра из авиаполка, случайно оказавшегося неподалёку от расположения спецгруппы, а ныне дислоцированного в Монголии. Выйдет же отличный диагност и целитель! Глядишь, и иные таланты обнаружатся. Задание не вызвало затруднений у подчинённых: жизнь доктора была как открытая книга. Вскоре папка средней толщины лежала на столе.
Бродов открыл первую страницу: биографическая анкета. Знакомые имена сразу бросились в глаза. Как же раньше-то прохлопал очевидное?! Простое русское имя, распространённая крестьянская фамилия… И всё же непростительная невнимательность. Плохой звоночек…
Перечитал страницу подробно, и сомнений не осталось: он знал родителей молодого человека, да и самого встречал не раз во дворе дома на Белинке. Мальчишки носились то с голубями, то с деталями для радиоприёмника. Разве узнаешь во взрослом, ладно скроенном военном, серьёзном и ответственном докторе худощавого, весёлого дворового непоседу? Разве что по искоркам в глазах…
Между тем его мать – та самая добрая женщина, которая в начале двадцатых за небольшую плату бралась стирать. Бродовы отдавали ей крупные вещи, вроде постельного. Она обстирывала и студентов университета, порой даром: жалела бедных, полуголодных ребят… Она отпаивала Николая Ивановича целебными травами, когда он, внезапно овдовев, еле ноги таскал от хвори, которую врач назвал «острым нервным истощением»… Муж у неё был простой, но хороший, трудяга, ветеран Первой мировой. Оба они с мужем – земляки Бродова…
Что ж, Николай Иванович внимательно ознакомился со всей биографией доктора. Идеальное происхождение, чистая история жизни, послужной список короток, но приложениями к нему – одни благодарности и поощрения. Положительная характеристика. Скромен, энергичен, настойчив, вынослив, старателен, дисциплинирован; требователен к себе и подчинённым; врачебное дело знает и любит, заботливо относится к пациентам; всесторонне развит, занимается самообразованием; в работе методичен, аккуратен; в сложных условиях ориентируется быстро; надёжный товарищ; секретные сведения хранит неукоснительно. Правда, ещё не партийный, но это – дело наживное.
Бродов выявил лишь два недостатка. Во-первых, доктор – человек искренний и прямодушный. Во-вторых, он свято соблюдает клятву Гиппократа. Иными словами, не всякую деятельность, проводимую в лабораториях группы, он одобрит. А не одобрив, не смолчит. На рожон не полезет, но станет тяготиться происходящим, просить о переводе…
Жаль, конечно. Но пусть уж всё остаётся, как есть!
Толстым красным карандашом Николай Иванович начертал на картонной обложке дела: «Не подходит. Без пересмотра». Подумал: мало ли, кто возьмёт папку в руки и что подумает о человеке, получившем такую резкую резолюцию! Он перевернул карандаш и добавил синим грифелем: «Заслуживает доверия».
Супруга, между прочим, видимо, тоже не без способностей. Заведует палатой героев Советского Союза в эвакогоспитале в Москве. Герои – ребята по девятнадцать- двадцать лет – лежат после тяжёлых ампутаций: без рук, без ног. И ни один ещё в её палате не умер, не покончил с собой – а такое, увы, случается. Поправляются у неё все! Встают на протезы и костыли, идут учиться…
К супруге можно будет ещё приглядеться при случае. Но это – не к спеху: она же молодая женщина, как только обстоятельства позволят, захочет родить. Ну, а уж только после этого…
Бродов отложил папку, перешёл к делам других претендентов. Но его долго не оставляло необъяснимое ощущение, что молодой военврач и его супруга ещё сыграют неведомую положительную роль в его собственной судьбе.
Николай Иванович закрыл очередное дело, распрямил спину, повёл плечами: всё затекло от долгого сидения за столом. Много кандидатур – это хорошо: есть из кого выбирать! Он уже собрался завязать тесёмки на папке, отодвинуть её в сторону и потянуться за следующей, когда почувствовал отчётливое прикосновение к ладони левой руки. Как будто его взяли за руку – робко, но вместе с тем настойчиво. Он даже оглянулся рефлекторно. Шевельнул рукой, слегка сжал пальцы – ощущение только усилилось.
Что ж особенного? Затекла рука. Нужно бы растереть, размяться и забыть. Но Школа научила своего руководителя относиться внимательно и с уважением к необычным ощущениям. В данном случае слишком явственным было прикосновение ладони – тёплой, небольшой… и страшно знакомой!
Да, различив так ясно прикосновение, глупо было бы не понять, чьё оно. Что же случилось?!
Николай Иванович подавил первый естественный порыв схватить телефон, срочно вызвать к себе Лиду с Женей и задать им этот вопрос. Во-первых, если они в данный момент – на приёме экстренной информации, нельзя их отвлекать. Во-вторых, раз Таисия лично от него ждёт участия и эмоциональной поддержки, значит, контакт, который она сейчас установила, надо не прерывать, а удерживать ровно столько, сколько ей понадобится.
Он осторожно откинулся на спинку, прикрыл глаза. Мысленно произнёс: «Я здесь, девочка», без особой, впрочем, надежды, что сумеет довести это простое послание до адресата.
Что ж у тебя, Таська, происходит? Без толку задавать вопросы, если ты не умеешь слышать ответы. Тёплая ладошка будто вздрогнула и сильнее стиснула его руку. Тася, да что с тобой?!
Но ведь ясно как день: она напугана.
В тот же миг тёплое прикосновение сменилось прохладным дуновением: контакт прервался.
Не в силах усидеть на месте, Бродов вскочил, игнорируя телефон, и в два шага оказался за дверью кабинета. Скороговоркой дал указания секретарше:
– Вызовите ко мне Ольгу Семёновну. Пусть ждёт. Я – у дежурных.
В так называемой «комнате дежурных» сидела в кресле Лида, уютно подобрав ноги и склонив русую голову над медицинским учебником. От девчонок никто не требовал, чтобы они во время «дежурства», то есть ожидания возможного экстренного вызова от Таисии, а то и от Игоря, отложили в сторону любые дела. Это дало бы обратный эффект: усталость от безделья, отупение всех чувств. Нет, от них требовалось находиться в часы дежурства в тишине и одиночестве и, чем бы ни были заняты, помнить об основной задаче, чутко «прислушиваться»…
Ещё прошлой зимой Бродову рассказали по случаю, как проводили время дежурства лётчики английской авиационной части, стоявшей под Мурманском и обеспечивавшей вместе с нашими прикрытие первых конвоев. Удобные кресла, лёгкая болтовня, настольные игры и даже патефон. Полное пренебрежение формализмом не «размагничивало» англичан, а, наоборот, поддерживало весёлый боевой настрой, внося разнообразие в скучный процесс ожидания. Звучало всё это непривычно, шло вразрез с нашими строгими правилами и традициями любого дежурства, но интуитивно понравилось Бродову.
Психологи вынесли заключение: если человеку заранее сформировать установку на внимание к ключевым стимулам, то есть на преимущественное восприятие малейших крупиц той информации, ради которой он и дежурит, то от побочных занятий чем-то второстепенно интересным выйдет даже польза. Развлечения скрасят монотонность ожидания, от которой, случается, и люди тренированные засыпают даже стоя.
Николай Иванович обсудил с самими операторами обеспечения: что может отвлечь их от приёма внепланового вызова, а что – нет. В результате, исключили разговоры, пластинки, радио – вообще любые звуки, также игры, а книжки оставили, особенно учебники. В тишине и мыслительном сосредоточении телепатический сигнал «звучал» отчётливо – подобно звону будильника. Ещё психологи научили девушек простым приёмам, как не заснуть на дежурстве, сидя в тишине в мягком кресле.
Одна из девушек обязательно сидела в комнатке, специально отведённой для дежурств и плановых сеансов мысленной связи. Другая в это время могла находиться где угодно, но обязательство чутко «прислушиваться» распространялось и на неё.
Простая система организации дежурств работала исправно и до сего момента не давала сбоев. Николай Иванович иной раз просил кого-нибудь из группы слежения послать дежурной мысленный сигнал тревоги, который с некоторых пор был введён в оборот среди всех нейроэнергетов группы Бродова. Неизменно вслед за этим на его рабочем столе раздавался телефонный звонок: Лида или Женя докладывали о принятом сигнале. Однако нынче Лида спокойно сидит и читает…
Улыбнувшись начальнику, девушка вскочила и стала ногой нашаривать сброшенные туфельки, но его встревоженный вопрос заставил Лиду забыть о них и остаться стоять босиком, небрежно отбросив в сторону учебник.
– Я ничего не… А что случилось?!
– Лида, не волнуйся! – твёрдо потребовал Бродов. – Сосредоточься. Может быть, в настоящий момент она запрашивает связь?
Он уже ожидал отрицательного ответа и получил.
Евгения была сегодня в Школе: занималась с младшими телепатией. На условленный вопрос по телефону она также ответила отрицательно и обеспокоенно спросила, не стоит ли ей срочно вернуться в Лабораторию.
– Не нужно, Женя, продолжай спокойно работать!
Действительно без толку: понятно, что Тася не просто соскучилась по своим и не просто ищет защиты. Ей нужна помощь старшего и опытного товарища: нужен совет.
«Что там происходит?» – в очередной раз подумал Бродов, морщась от досады на собственную нейроэнергетическую тупость.
Ольга Семёновна долго и внимательно вглядывалась в пустоту.
– Николай Иванович, вроде бы в данный момент ничего угрожающего. Обстановка обычная, люди знакомые. Все спокойны, но она взволнована…
А может, почудилось ему это тревожное рукопожатие? Разыгралось воображение – и только?
– Ей предстоит какая-то важная встреча. Возможно, неприятная. Но… Угрозы вроде бы нет. А опасность – есть.
– Поясните!
– Не могу. Сама не понимаю.
– Когда предстоит встреча?
– Я такое не очень… умею… Не сегодня. Сегодня всё спокойно. Но скоро. Вероятно, завтра. Лучше бы спросить Женю: будущие события – её профиль.
Пришлось пожалеть, что не велел Евгении бросать учительствовать, к чему у той, между прочим, открылся талант, и срочно возвращаться. Ну да не важно. Если в настоящий момент угрозы нет, надо дождаться вечернего планового сеанса телепатической связи.
– Усильте ей общую защиту, хорошо? И приглядите за ней до вечера. Ольга Семёновна, если что, немедленно ко мне! Понимаем?
Поскольку запасы немецкого валокордина закончились даже в спецаптеке, оставалось накапать валидола, который до недавних пор служил средством от укачивания, но теперь признан успокоительным и чуть ли не сердечным, и усилием воли переключить внимание на папки с делами, которые ждали на столе.
В первой половине дня, к моему удивлению и замешательству, меня вызвал лично начальник отделения. Вызов передал адъютант и сразу повёл меня в кабинет – одну, а Ульрих, который так старательно и неотлучно меня «пас», на сей раз оказался ни при чём.
Штандартенфюрер Хюттель произнёс небольшую преамбулу о моих успехах в деле развития отечественного спиритизма – одного из самых передовых направлений немецкой науки, которое рано или поздно приведёт народ ко всем – как возможным, так и невозможным – победам и достижениям. Сказал, что он доволен также моими стараниями в области освоения передовой политической мысли Германии. Иными словами, его устраивало, что я читаю идиотскую газетку, предназначенную для молодых фашистов, и даже способна пересказать содержание её немудрёных ура-патриотических статеек. К чему же такая преамбула?
– Фрейлейн Пляйс, вам оказана великая честь.
Так-так! Всё интереснее!
– Вы приглашены на приём и будете представлены… кхе-кхе… фюреру!
Не разобрала: какому фюреру? В Берлине фюреров – как собак нерезаных. Вот вы, например, герр начальник, штандартенфюрер, из-за чего страшно переживаете, поскольку вам давно пора бы в бригадены, и должность позволяет… Кому меня представят на каком-то приёме? Или…
– Завтра к двум часам дня вы должны быть полностью готовы. Поедете со мной в рейхсканцелярию.
«Поедете со мной». В рейхсканцелярию. Ох! Так и есть! «Фюрер» – это просто фюрер. Без «оберов», «бригаденов», «группенов».
– К Гитлеру?! – уточнила я севшим голосом.
Вид у меня был достаточно ошарашенный, чтобы казаться со стороны восторженно-смущённым.
– Вы будете удостоены чести лично предстать перед фюрером! – повторил герр начальник по-военному чётко.
Несмотря на смятение чувств, я не забыла уточнить дрожащим голосом, должна ли хранить эту информацию в себе в качестве секретной. Герр Хюттель оживился и очень одобрительно улыбнулся мне:
– Прекрасно! Прекрасно, что вы так внимательны к режиму секретности!
Да, он попросил меня молчать и не сделал исключения для племянника. Бедный Ульрих: он так старался, занимаясь моей научной и политической подготовкой! Но ему не придётся вести меня за руку пред светлы очи… Меня передёрнуло.
Закрепляя успех, я послала начальнику отделения полный энтузиазма «хайль» и вышла чётким шагом, с прямой спиной, исполненной патриотического порыва.
В рабочей комнате меня ожидали с любопытством, но здесь не было принято задавать сочувственные вопросы вроде: «Зачем он тебя вызывал? Всё в порядке?» – а также делиться впечатлениями от посещения начальственного кабинета. Возвращаясь за стол, я только своим видом могла показать, хорошо ли обстоят у меня дела. Уверена, по мне было видно, что я не расстроена, но растеряна. Я придвинула к себе первый попавшийся справочник, открыла наугад и сделала вид, что изучаю нужную статью.
Ясновидящая стала без стеснения меня прощупывать. Я так же демонстративно закрылась: мне поручено хранить секретную информацию – я и храню. Линденброк отстала.
Вопросы теснились в голове. Как вести себя с Гитлером? Говорят, он сам обладает выдающимися оккультными способностями и бешеной интуицией. Что делать, чтобы он не раскусил меня? Настоятель ламаистского монастыря сделал бы это, если бы меня не прикрывали с помощью Великих энергий. За Гитлером ещё больше мощи, чем за тибетским настоятелем: весь колоссальный эгрегор фашистской Германии и сонмище древних духов, разбуженных фанатичным немецким мистицизмом. Есть ли у Гитлера возможность повскрывать мои блоки? Как быть, если он проявит такое намерение? А если силы, стоящие за мной, активизируются ради моей защиты, не «спалит» ли меня это ещё вернее, чем распечатанные страницы моей собственной памяти?
Ах, сейчас подбежать бы к открытому окну, вежливо позвать товарища Бродова и попросить совета. Но как же далеко то окно! Да и дом тот опустел…
Хорошо, но, в конце-то концов, быть представленной Гитлеру – прекрасный результат многомесячной работы сначала в Тибете, а затем в Германии! Надо не закрываться в страхе разоблачения, а постараться показать себя фюреру с лучшей стороны. Как бы ни было страшно и противно, но чем выше я окажусь на карьерной лестнице, тем больше пользы смогу принести моей настоящей Родине.
Следующий день выдался особенно чистым и свежим: ночью прошёл дождь, с утра пахло мокрой землёй, мокрым асфальтом.
Март в Берлине был настоящей, полноценной весной – с первоцветами среди зелёной травы, с толстенными клейкими почками на деревьях, с крошечными листочками, которые, только что вылупившись, окутали нежными облаками кустарники. Скучно, конечно, что никакой не было капели: откуда ей взяться, когда снег за всю зиму выпадал лишь несколько раз и таял. Но зато – свежие, бодрые, сладкие запахи юной зелени и цветов.
Сегодня солнце играло в каждой дождевой капле, воздух был напоён свежей влагой. Меньше всего в такой день хотелось думать о Гитлере, тем менее – встречаться с ним.
Паутиной улиц быстро доехали до здания рейхсканцелярии – огромного, подавляющего. Миновав первый пост охраны, прошли во внутренний двор. Тут я едва не засыпалась на нервной почве. Увидала у самого центрального входа скульптуры голых мужиков – в торжественных позах, со всеми причиндалами наружу, – и такой меня смех разобрал! Куда деваться? Пришлось сделать вид, будто чихаю… Теперь я знакома с античной традицией изображать обнажённых людей, и меня это уже не шокирует. Но мне и сейчас кажется, что те двое выглядели глупо.
Внутри было почти так же жутко, как при погружении в чёрное колдовство: огромные, высокие помещения отделаны большей частью тёмно-красным мрамором – снизу доверху, и даже потолки. Бесконечная анфилада комнат цвета сырого мяса. Правда, коридор, которым мы шли, был светлого мрамора и с большими окнами, как и зал, в котором оказались.
Довольно большое, торжественно оформленное помещение представляло собой нечто среднее между залом и комнатой для совещаний: середина – свободное пространство; ближе к внешней стене с высоченными арочными окнами – столики с какими-то закусками и напитками; беспорядочно расставленные кресла, в которых почти никто не сидел. Все окна наглухо закрыты, ни одно не распахнуто навстречу весне.
Пространство зала было заполнено людьми. Многие – в мундирах разнообразных покроев и расцветок, с ещё более многообразными знаками различия. Люди свободно перемещались, образовывали группки, громко беседовали. Кто-то громко хохотал, кто-то кого-то похлопывал по плечу. Весьма непринуждённая обстановка! На вновь вошедших обращали мало внимания.
В дальней от входа половине комнаты стояли очень длинные, совершенно пустые столы. Уверена, что в соответствующих обстоятельствах на этих столах раскладывали военные карты. Позади столов находилась плотная группа людей в военной форме и в цивильных костюмах. Я уже почувствовала, что где-то за их спинами находится существо, ради которого меня сюда привели, но пока не имела возможности увидеть: Гитлера загораживали рослые генералы.
Штандартенфюрер неторопливо вёл меня по залу, с кем-то обменивался приветствиями. Мы оказались уже близко к группе, окружившей Гитлера, и уже нам сделал знак адъютант, чтобы не беспокоились: он видит нас и скоро проведёт, вежливо раздвинув толпу.
Тут я ощутила пристальный взгляд из правого, видимо самого престижного, угла зала. Там находились лишь несколько мужчин, очень важных и вальяжных. Среди них – молодой человек. Очень молодой, рослый, крупный до полноты. Я, конечно, не повела бы и бровью, но в душе уж готова была взвизгнуть от восторга и мысленно броситься парню на шею, если б этот поросёнок не облил меня таким безграничным ледяным презрением. Обычная, казалось бы, для Игоря надменная усмешка превратилась теперь в отталкивающую саркастическую гримасу, а для считывания он был, как и прежде водилось, хорошенько закрыт. До чего же вырос, до чего повзрослел! Старый товарищ недобро усмехнулся и отвёл взгляд.
Не уверена, самой ли мне пришло в голову или поймала специально брошенную мне мысль: подающий большие надежды юный астролог и рунолог, племянник одного из высокопоставленных чиновников рейха, знал о предстоящем представлении фюреру юной тибетской немки и с тщательно скрываемой ревностью выглядывал, когда девочка-«самородок» появится в толпе. Таким образом, наши взгляды схлестнулись по его инициативе. Наш острый взаимный интерес понятен: особые способности друг друга очевидны обоим.
Ощущалось в этой коротенькой сцене некое многоточие – намёк на возможность возобновления прежнего знакомства.
Диспозиция в зале быстро менялась: люди переходили с места на место, кучки «по интересам» вырастали и распадались. Мы с господином Хюттелем не принимали участия в этом всеобщем перемещении и почти не разговаривали между собой. К нам подошёл адъютант, подтвердил, что аудиенция состоится, и мы должны ожидать её.
В правый угол я ещё кинула несколько коротких взглядов. Впрочем, скоро настал момент, когда я почувствовала, что осталась «одна». Обведя глазами зал, я убедилась, что Игорь покинул его вместе со своим «родственником». Надо отметить: школьный товарищ так умело вжился в образ надменного и самовлюблённого фашистского «барчука», что встреча с ним даже не навеяла ностальгических переживаний. Интересно, какой увидел меня Игорь и что он почувствовал?
Впечатления нежданной встречи немного отвлекли меня от напряжённого ожидания аудиенции. Однако в целом я была готова, эмоции держала в равновесии, и, хотя оставалось волнение, как перед экзаменом, оно лишь помогло сосредоточиться и оставаться в тонусе. Тем более что наши специалисты по защите успели за ночь надо мной «поколдовать» и сейчас неприметно «вели» – я догадалась благодаря специфическому чувству глубинной уверенности и базового покоя.
Настал момент, когда адъютант подошёл снова и произнёс значительно:
– Следуйте за мной!
Люди, прежде окружавшие Гитлера плотной стеной, теперь в большинстве разошлись. Адъютант вежливо, но совершенно безапелляционно предлагал встречным посторониться – вне зависимости от чинов. И какая степень сознания собственной важности ни была написана на лицах всех этих людей, они без возражений освобождали дорогу. Адъютант предводительствовал нашей маленькой процессией с достоинством, чувствовалось, что он считает аудиенцию торжественным для меня событием, хоть и обыденным – для себя.
Волнение отступило, как случалось во время особо важных испытаний и государственных экзаменов, когда задание уже получено и надо его выполнять.
Адъютант представил меня, и Гитлер тут же, возвысив голос, сказал обо мне всему залу несколько слов, которые, определённо, считал весомыми. Публика разразилась приветственными возгласами, в которых не слышалось ни искренности, ни даже показного энтузиазма. Похоже, что период увлечения мистикой у этих людей если и был когда-то, то уже прошёл, и чудеса Тибета их попросту не интересовали. Гитлер совершенно не заметил, что реакция на его обращение к публике оказалась вялой. Он с интересом меня рассмотрел. Задал несколько вопросов о моих умениях – почему-то штандартенфюреру Хюттелю, как если бы я не умела говорить по-немецки. Наверное, он так и думал: что я через пень-колоду понимаю, но не способна связать в ответ и двух слов.
Какое впечатление произвёл на меня Гитлер вначале?
Известный человек всегда выглядит на фото и кадрах кинохроники не так, как в реальной жизни. В реальности ты видишь рост, и лишние неровности кожи, и лишние нервические жесты, слышишь голос, не искажённый ни записью, ни особенностями воспроизведения звука, ощущаешь прикосновение руки и можешь определить температуру, влажность, степень уверенности жеста… В общем, плоская картинка становится объёмным живым человеком. Всё так и произошло на сей раз. Один нюанс: передо мной на расстоянии рукопожатия оказался отнюдь не человек. Точнее, не только человек.
Да, чуть не забыла! От фюрера хорошо пахло. В отличие от большинства встреченных здесь мужчин, которые пользовались одеколонами с резкими, сильными запахами, и членов экспедиции, которые при этом ещё и потели, Гитлер надушился чем-то лёгким и сладковато-вкусным, вроде карамельки. Похоже на запах французских духов, который я теперь знаю, но тогда мне не с чем было сравнить. В общем, эта лёгкость и приятность аромата немного сбила меня. Но не надолго. Потому что Гитлер протянул руку…
Он ласково и покровительственно погладил меня по голове. И на меня обрушилась его энергетика. Бездонный ушат энергетических помоев. Они всё изливались на мою голову, и поток их лишь усиливался. С чем сравнить? С дурным запахом изо рта, когда человек всё говорит и говорит с тобой, близко поднося своё лицо к твоему… С полуразложившимся содержимым забытого помойного ведра… Не совсем то… С гнойной раной?… С трупом! Отвратительная энергетика разложения – не человека, а целого эгрегора.
Мне хотелось скорее вывернуться из-под руки, которая лежала на моей макушке, казалось, слишком долго. Но я терпела.
Эгрегор, который внезапно обнаружился под тонкой человеческой оболочкой, был необъятно огромен. Он не был человеческим. Через фюрера, как через портал, он проходил из совершенно иного, чуждого мира. А из нашего мира, вероятно, что-то в себя засасывал.
Вокруг, очень тесно сбившись и всё равно занимая огромный объём, вились души. Их было там без счёта – тысячи, быть может, десятки тысяч, сотни. Они не могли отойти от своего губителя. Они погибли безвременно, мучительной смертью, тела многих – или части тел – не были погребены. Таким способом убийца, а точнее, стоявшие за ним силы высосали из тел и душ людей большую часть энергии. Вялые, блёклые, измученные, они не могли разорвать связь с тем, что поглотило большую часть их существа.
Меня поганому эгрегору не удалось ни напугать, ни подсосать. Ни, тем менее, восхитить. А многих, наверное, сбивала с толку и восхищала мощь внезапно прорывавшегося нечистого потока. Я чувствовала, что закрыта для этой отвратительной энергетики, а всё же хотелось отплёвываться и мыться с мылом.
Гитлер поспешно отнял руку от моей макушки. Он ощутил стоявшую за мной силу, но природы её не распознал и старался объяснить для самого себя. Решение нашлось быстро – совершенно не мотивированное.
– Этот ребёнок обладает идеальным пророческим даром, – объявил он во всеуслышание. – Что бы она ни предсказала любому из нас, будет так, можно не сомневаться.
С чего он взял?!
Теперь присутствовавшие на приёме проявили куда больший интерес к моей персоне, чем в момент представления: десятки пар глаз принялись беззастенчиво меня рассматривать. Но аудиенция была окончена. Герр Хюттель повёл меня к выходу. Наверное, он не был вхож в этот элитный клуб и не мог оставаться на приёме после того, как дело, ради которого нас с ним пригласили, было окончено.
Начальник выглядел довольным. Он получил возможность напомнить о себе фюреру, засветиться в высшем кругу рейха, подать свою деятельность в выгодном свете.
Пока служебная машина везла нас назад, я старалась не думать. Вот останусь одна в своей гостиничной комнатке, экранируюсь и до начала сеанса связи стану разбирать по полочкам впечатления и чувства.
Ещё пока ехала в автомобиле, ощущала, как незнакомые люди пытаются издалека выйти со мной на мысленный контакт. Оставшись одна, прислушалась. Так и есть! Мёртвые. Бесчисленные пленники фашистского эгрегора жаловались и молили о помощи. Я пригласила мёртвых подойти, но у них не было сил покинуть место своего заключения. Мне вдруг показалось, что часть из них ещё живы, они, может быть, ещё двигаются и дышат, но находятся в том сумеречном состоянии телесного умирания, при котором душа уже частично отделилась от тела.
Так далеко и тихо звучали голоса, так слабо мерцали образы, что я ничего не могла толком уловить. Но и того, что удалось уловить, было достаточно: возникло ощущение, будто издали заглянула в преисподнюю. Дурацкое колдовство с вызыванием нечистого посредством жертвенной крови на этом фоне выглядело безобидной игрой.
Эгрегор без остатка рассеивал светлую энергию. Глупо было надеяться помочь в такой ситуации: если б один человек мог справиться с фашистским эгрегором, или хоть десять, сто человек могли справиться, то не было бы ни фашистов, ни войны. Мне запрещено заниматься мёртвыми – и совершенно справедливо. Надо перестать прислушиваться, надо делать то, что могу. Я поставила было заслон, но почувствовала, что тем самым предаю моих тихих собеседников.
Надо делать, что могу…
Точно!
Шаманы учили: если дело не выходит, а надо – проси помощников.
Я знаю! Я знаю, кого попросить!
Я же лично знакома с несколькими из тех, кого про себя называю «небесными воинами»: сама помогала уходить душам умерших от ран бойцов, что на моих глазах поднимались из санитарных эшелонов. Кому помогала, кого просто провожала мысленно.
Не успела ещё позвать, не успела и додумать, как они оказались прямо передо мной. Большой отряд – батальон, а может, целый полк, я ж не разбираюсь! Сомкнутое золотое свечение окружало их. Никогда не видела такой красоты!
Только начала что-то сбивчиво объяснять, как меня перебили с добродушным нетерпением: «Да мы их сами слышим. Давно. А найти не можем. Дорогу покажешь, сестрёнка?»
Редко выпадают в жизни минуты такого безоблачного счастья, что я испытала в тот момент. «Я проведу вас, родные!»
Вот здание имперской канцелярии снаружи и изнутри. Через этот образ мне проще подступиться к Гитлеру. Вот лицо Гитлера на расстоянии вытянутой руки: поры кожи, волоски в усах, пустые зрачки. Вот прикосновение ладони фюрера к моим волосам – что делать, пришлось опять испытать это мерзкое ощущение. «Ох, родные, ну как, достаточно? Прошли?» – «Прошли-прошли! Спасибо, сестрёнка! Теперь не заблудимся». И сразу – легко, светло и чисто. Никакого Гитлера, никакой канцелярии. Сквозь золотую дымку увидела вдали, как тянутся тонкие руки и кого-то уже поднимают…
На грани сознания раздался протяжный, душераздирающий вой: эгрегор почувствовал, что теряет свою добычу.
Что же, так-таки и нет войны на тонком плане? Или вернее будет сказать, что мы, простые земные люди, не доросли, чтобы участвовать в ней на равных с просветлёнными душами…
На следующий день Ульрих с натянутой решительностью предложил мне попрактиковаться в предсказании грядущих событий. Ну, ясно! Ни начальник отделения, ни кто бы то ни было другой не решится взять и брякнуть Гитлеру в лицо: «Вы, мой фюрер, маленько перепутали, девочка у нас прошлым занимается, а по будущему вовсе не спец; короче говоря, ошиблись вы, хайль вас так и этак!»
Проще попробовать: вдруг да получится. Будет повод доложить по команде, а то и
Глупое подобострастие разозлило меня. Я ещё не пришла в себя после отрезвляющего действия гитлеровской ладони на мою голову: разочарование в тех, кого так хотелось ещё вчера считать новыми товарищами, всё углублялось.
Разве никто из них не способен почувствовать беду, которую принёс нацизм миллионам людей? Разве никто из них не способен, как я, услышать зов погибших и замученных? Сильные спириты не слышат, ясновидящие не видят? До поры, находясь в очарованном состоянии, – возможно. Но работа требует ясного сознания, она резко избавляет от иллюзий.
Что там Ульрих написал, а мне понравилось про «незримую, тайную власть»? Воистину, «искус»! Я напрасно пыталась убедить себя, будто оккультные занятия обязательно представляют собой «способ любить», будто советские специалисты по нейроэнергетике и фашистские оккультисты могли бы превратиться из врагов в союзников. Всё прямее, сильнее и проще: «как два различных полюса, во всём враждебны мы». Да, мы делаем одно дело; да, мы с одинаковой страстностью увлечены им; порой понимаем друг друга с полуслова, с полумысли. Но власть и любовь – это разные двигатели любого дела, любого душевного порыва – противоположные; они не совместимы! Потому мы – по разные стороны фронта даже на тонком плане бытия…
Хотите предсказаний? Да подавитесь! Как там Женька объясняла? Настройка и точность вопроса – только полдела. Надо полностью отключить интерес. Женьке, с её кипучими эмоциями, с её максимализмом, с предельностью чувств, удивительным образом удавалось полностью отключить собственные желания и надежды, чтобы стать абсолютно прозрачной для информации о будущем, которая приходила в её сознание напрямую, безо всяких подручных средств.
Мне – проще, чем Женьке. Она предсказывала для своих, для товарищей и подруг, которых любила, – о судьбах их родных и близких, об их собственном будущем. Для себя – о том, что было важнее жизни: о ходе войны, о судьбе Родины. Мне же придётся вещать людям, которые мне безразличны. Если я узнаю, что Ульриху, к примеру, предстоит отправиться в командировку на территорию оккупированной Франции и там погибнуть от рук подпольщиков-антифашистов, то сердце моё не разобьётся от горя. И от радости не пустится вскачь. Мне всё равно.
Ульрих познакомил меня со специалистом по рунам из учебно-исследовательского отделения по письменам и символам – пожилым, худющим, взлохмаченным и страшно мрачным дядькой, лицо которого было удивительного смугло-красного цвета. Я потом порасспрашивала о нём. Оказалось, он был участником антарктических экспедиций, где лицо его и обгорело навеки от солнца и снега…
За эту небогатую информацию об оккультисте – участнике антарктических экспедиций – я неожиданно получила особую благодарность от наших…
Дядька взялся наставлять меня в искусстве гадания на рунах. И хоть сам он не производил приятного впечатления, руны от его объяснений ожили, стали легкочитаемы – не то что в Игоревых фолиантах! Два-три занятия – и я уже управлялась с ними по-свойски. Убедившись в этом, краснолицего специалиста поблагодарили и быстро спровадили восвояси, чтобы не делить лавры с другим отделением, если паче чаяния из моих гаданий выйдет толк.
Но пробные предсказания на рунах выходили у меня какими-то психологическими: про чувства, про осознание, про готовность к переменам. Ульрих послушал-послушал – и поставил мне задачу предельно жёстко:
– Никаких эмоций, никакой личности! Читайте факты! Проявленные факты.
До этого момента я тщательно выверяла каждое слово, чтобы не ошибиться, чтобы выдать максимально точную информацию. Тем более что мы экспериментировали на самом Ульрихе. Предложение лепить факты и не думать об их эмоциональной подоплёке разозлило меня, так как лишало будущее вариативности. В корне неверный, примитивный посыл! Что ж! Получите ваши «факты»!
– Вам предстоит командировка на оккупированную территорию. Вам не следует ехать: там вас убьют, – отчеканила я, уставившись, не мигая, в глаза своему наставнику. – Но вы поедете, – добавила без тени сомнения.
Ульрих побледнел, лицо застыло, превратившись в маску. Вылитый труп!
Про Францию я знала точно: случайно слышала разговор. А вдруг Ульриха не убьют, даже не попытаются? Сяду я тогда в калошу. Хорошо ли? Поиграли в Вёльву – и хватит; пора сдать назад!
Я потупила глаза, пробормотала скороговоркой:
– Ульрих, я ещё не научилась и не могу ни в чём быть уверена! Простите меня за то, что я нагородила.
– Но я действительно уезжаю, – сказал собеседник ровным голосом.
К чести Ульриха, он был твёрдо намерен всё же ехать во Францию, так как считал постыдной трусостью отступить. Однако Хюттель отменил его командировку и категорически запретил уезжать…
Ульрих был смертельно ранен только год спустя. В Прибалтике. Он был командирован туда в составе комиссии по эвакуации ценностей. Автомобиль наскочил на мину, подложенную на дорогу польскими партизанами…
Штандартенфюреру Хюттелю я с ходу предсказала неожиданное повышение – скачок сразу через несколько ступеней вверх. Надо сказать, что как-то я при этом забыла выложить руны…
Вот зачем меня поднимали среди ночи в Лаборатории и заставляли отвечать на неожиданные и странные вопросы и выполнять задание, к которому я не имела выраженных способностей! Тренировали работать спонтанно, без участия сознания. Я всё равно не полюбила работать с информацией вслепую. Обдумать, взвесить, перепроверить себя – так, я считаю, комфортнее и эффективнее. Но вот – пригодилась наука…
Хюттель с Ульрихом экзаменовали меня вместе. Они были готовы спрашивать меня про всех подряд, но тут я решительно воспротивилась. Женька говорила: можно предсказывать или человеку лично, в глаза, или тому, кто его любит. Остальное будет невпопад – и это ещё полбеды. Если человеку заглазно предскажешь плохое – считай, себе предсказала. Так я им и объяснила – мол, «тибетская народная мудрость»…
Когда-нибудь расскажу Женьке, каким псевдонимом я наградила её – то-то посмеёмся! Почему-то мне казалось, что пройдёт не так уж много времени, прежде чем мы встретимся вновь…
Мои тренеры отнеслись с уважением к «тибетской народной мудрости» и притащили ко мне несколько добровольцев из числа личных знакомых, не служивших в «Аненербе», которым я тоже чего-то нагородила. Тем пока и ограничились: господин Хюттель не хотел предавать наши тренировки широкой огласке.
Для порядка я ещё просила людей наугад выкладывать руны из мешочка, но как начинала говорить, так совершенно про них забывала.
Следующим на повестке оказался вопрос об африканской кампании. Англичане с американцами теснили немецкие войска в Африке, развернулось сражение на Средиземном море. Я честно сказала моим экзаменаторам, что способна смотреть в будущее только с мыслями о победе; те торопливо и несколько пристыженно согласились и отстали.
Двух недель не прошло после эксперимента с прогнозами, как начальник оккультного отделения штандартенфюрер Хюттель получил новое назначение с очень большим повышением и звание. Должность получил не в «Аненербе», а в другой структуре СС и скакнул, минуя обера, сразу в бригаденфюреры.
Хюттель лично попрощался со мной, пожелал удачи и выразил уверенность в моём блестящем будущем.
С какой же скоростью распространялись слухи в таком секретном и, казалось бы, таком молчаливом заведении, как оккультное отделение «Аненербе»! Как им не хватало нашего плаката довоенного времени с нарисованной на нём строгой комсомолкой, таинственно прижавшей палец к губам и шепчущей повелительно: «Не болтай!» Таких плакатов сотрудникам «Аненербе» – пачку бы целую, да развесить в коридорах, а главное – в кафе напротив.
Сотрудники моего отделения, а вслед за ними и других подразделений стали коситься на меня – кто с любопытством, кто с тревогой, и мимо ходили едва не на цыпочках. Однажды кто-то, первым решившись, осторожно подошёл с вопросом…
Тёплый и влажный ветерок с Волги пронизан солнцем и густо пропитан ароматами весеннего цветения. Ещё совсем не ощущается дыхания вечера, на середине реки вовсю играют солнечные блики. Напоминает юг, морское побережье. Далеко за рекой, за приречной низменностью противоположного берега, ярко зеленеют высокие Жигулёвские холмы. Вдоль аллеи цветут кусты сирени, жёлтой акации, боярышника. Весна выдалась дружная и тёплая.
На Волге всегда хорошо дышалось – если не считать второй половины прошлого года. Грохот сталинградских сражений долетал до Куйбышева только в виде воздушных тревог и слаженной работы ПВО. Но разве в том дело, что не долетал? А беженцы, а переполненные госпиталя? Прошлой осенью, бывало, смотришь на реку – в воде отражается ветреный закат, рваные облака, обагрённые солнцем, – и полное впечатление, будто вода перемешана с кровью. От него невозможно отделаться, даже напоминая себе, что Сталинград находится ниже по течению.
Нынче на фронтах – затишье. Третий месяц, как война затаилась. Нет-нет да и почудится, будто она и вовсе прекратилась. Передышка, которая сначала воспринималась с облегчением, как воспринимается ночлег уставшим путником, теперь порождала в людях всё больше напряжения и тревоги. Уж дороги подсохли, осталась позади невылазная весенняя распутица. Отчего же не возобновляются активные боевые действия? Отчего мы не продолжаем наступления, начатого зимой, не развиваем успех? Когда прорвёт плотину и хлынет? И не следует ли ждать от грядущего лета новой катастрофы, как та, что разразилась летом сорок второго?
Хотя Бродов был из тех немногих, кто знали, как идёт в целом подготовка к новым, решительным сражениям, однако конкретных планов высшего командования знать ему не полагалось. Потому его время от времени захватывало общее чувство томительной тревоги и тягостного замешательства, когда уже не знаешь, ждёшь ты грядущей перемены ситуации с нетерпением или с неохотой.
Николай Иванович удобно облокотился о ствол высокого вяза, оказавшись в его кружевной тени.
Невозможно было поверить, что позади, ближе к Москве, остался страшный грозовой фронт, над которым, вокруг которого, внутри которого летел ещё сегодня утром. Самолёт лавировал среди грозовых туч, его мотало, как щепку. После такой свистопляски в нём что-то отказало, запрашивали аварийную посадку, её поблизости не давали по погодным условиям, машина натужно тянула дальше, корёжась и сотрясаясь в конвульсиях. В итоге дотянули до Куйбышева и сели, задорно проскакав по земле, подобно козе, и наконец подломив шасси.
Точнее, невозможно было бы поверить, если бы не чувствовал себя после этого перелёта так, будто корова пожевала, если бы что-то там не щёлкало в спине после жёсткого приземления. Николай Иванович с трудом заставил себя выйти из гостиничного номера и отправиться на набережную, зная, что от этого обязательно станет лучше.
И правда, стало лучше. Только отчего-то волжский берег дразнил его необъяснимым сходством с черноморским.
В последнее время ему всё чаще вспоминались черноморские курорты. Всё подряд. И успокоительная тишина процедурных кабинетов. И вкусное диетическое питание в санаторных столовых, обильное, будто на откорм. И яркие, необычные силуэты растений, их пышные формы. И ласковый, ароматный, тенистый шелест цветущих парков, их ухоженная, продуманная красота.
Памятен ему был главным образом Крым, куда врачи упорно слали его в санатории то весной, то на бархатный сезон – лишь бы не в жару. Утверждали, что именно крымский климат для него целебен. Бродов посмеивался: неужели эскулапы санаторно-курортного ведомства рассчитывают, что разболтанный сердечный клапан у него вдруг подтянется или старые рубцы на лёгких рассосутся? Но ездил с удовольствием; лишь дважды или трижды изменил крымскому побережью с кавказскими пляжами.
Николай Иванович честно повторял себе, что камня на камне не осталось больше от былых прелестей южного края. Что разрушены и парки, и уютные зелёные городки. Что их весёлые, радушные, колоритные жители мучаются в оккупации, а освобождения ждут с гремучим смешением надежды и страха: ведь снова – в четвёртый раз! – по их израненным краям покатится беспощадная война, и фашистов будет смывать с родной земли не штормовая морская волна, а огненный шквал.
Память не слушала доводов разума. В памяти воскресали тихие разговоры людей и волн на вечерних пляжах, набережные с фонарями и лавочками, где так уютно сидеть и в обнимку, и в одиночку, накинув на плечи тонкий белый пиджак. Танцплощадки с разноцветными лампочками, маленькими, задорными оркестриками, красиво одетыми женщинами и принаряженными мужчинами…
Николай Иванович был равнодушен к танцам в молодости, но на склоне лет – уж ближе к сорока – освоил: чем ещё заняться курортным вечером одинокому отдыхающему? Уроки танцев были включены в программу военной академии незадолго до его выпуска. Если же Бродов чему-то целенаправленно учился, то делал это как следует. В результате отказа на танцплощадках он не встречал…
Мысли о морских курортах снова и снова отвлекали его от суровой действительности. С каждым таким приступом мечтательности становилось заметнее, какая усталость накопилась – и физическая, и душевная. Так курорты – полдела. О женщинах стали посещать мысли! Не конкретно – о ком бы? – а вообще. Но так… образно! Смех и грех. Вот возрадовалась бы Нина Анфилофьевна, если бы залезла в такой момент в его голову!..
А Анфилофьевна сдала: ни к кому уж не цепляется. Стареет…
Если подвернётся подходящий момент, надо попросить три дня отпуска: отоспаться, побродить по Москве, выкинув из головы заботы. Глядишь, и перестанут мерещиться ушедшие в небытие довоенные курорты и прочие прелести. Одна беда: подходящий момент всё не подворачивается, забот только прибавляется.
И забот, и поводов для беспокойства.
До сих пор нет определённости с судьбой группы и, в частности, Лаборатории нейроэнергетической разведки. Реорганизация системы разведок завершилась в марте. Николай Иванович ещё в январе завёл разговор с Главным Куратором о предстоящих преобразованиях, о перспективах развития группы. «Не спеши. Закончим с ними, посмотрим, что получилось. Потом будем разбираться с тобой». В конце апреля или в начале мая – снова отказ от обсуждения, с прежней формулировкой. По тону беседы, по контексту Бродов чувствовал, что собеседник не лукавит, что его единственный аргумент – рано что-то решать – не отговорка. А значит, надо было готовиться к тому моменту, когда внезапно – всегда бывает внезапно, хотя и ожидаемо – объявят: теперь пора, давай твои соображения! Ситуация менялась, требовалось изучать её и учитывать. Лишнее отвлечение от дела, лишняя нервотрёпка.
А сотрудничество с нелегальной разведкой! Таисию умные головы «Аненербе» вслед за своим фюрером записали в провидицы. Она вошла в образ. Получилось настолько удачно, что от неё теперь поступают вороха информации, в которой Бродову и его сотрудникам не разобраться: надо не надо, полезно не полезно… Тасю требуется дальше как-то инструктировать. Словом, Николай Иванович «прописался» у нелегальщиков, проводил у них едва ли не больше времени, чем у себя. Специалисты потирали руки от удовольствия, но всё чаще пеняли ему на приблизительность и недостаточность информации, полученной телепатическим методом. От Бродова ждали решений, которых он не готов был принять…
Моя жизнь в отделении и его окрестностях изменилась. Во-первых, меня теперь многие узнавали в лицо, здоровались. И хорошо-, и малознакомые люди разных возрастов и званий, занимавшие разные места на иерархической лестнице «Аненербе», стали иной раз приглашать меня попить кофе в перерыве и после работы. Люди задавали интересующие вопросы, а я честно вслушивалась в будущее.
О каждой такой встрече я старалась заранее сообщить девчонкам. Передавала по буквам имя, должность, звание «клиента». Девочки в процессе либо подключались сами, либо это делала Ольга Семёновна, изредка – Маргарита Андреевна. Словом, кто мог выкроить время. Тут мы применяли тот самый, любимый мною способ «радио-кино-передачи», когда я открывалась и давала возможность нашим специалистам воспринимать происходящее через меня как через передающее устройство. Они могли видеть внешность человека, считывать его биографию, его психологические характеристики и – в общих чертах – содержание моей с ним беседы.
Своих ответов и догадок я не передавала, чтобы не запутать девчонок, перемешав реальность с домыслами. Хотя жаль: было чем поделиться. Иной раз мне заранее сообщали, какую информацию надо попытаться получить. Работа шла с азартом. Девчонки не единожды передавали мне одобрение лично от Николая Ивановича. Лучшей награды за мои старания и быть не могло.
В отделении поменялась тематика спиритической работы. Мистические реликвии были отодвинуты в сторону ради решения вопросов гораздо более прагматических. Пошла новая серия сеансов: по запросам на подсказки о военных действиях, о намерениях Москвы. Из этого я сделала приятный вывод, что наши защиты работают хорошо, раз немецкие ясновидящие не могут считать информацию сами. К слову, Линденброк бродила, как побитая собака. Видать, сунулась, да получила от наших по носу.
Ясновидящие не справились, и военные вынуждены спрашивать духов. А духи лукавы и коварны, речи их мутны и двусмысленны.
В коллективных сеансах этой «шпионской» серии я участвовала не в качестве главного медиума, а только в общем кругу. По-тихому старалась спутать карты и помешать кругу получить от духа разборчивые ответы.
После того как господин Хюттель ушёл на повышение, Ульрих перестал числиться моим официальным опекуном. На нового начальника отделения надавили сверху, и он согласился прикомандировать меня туда, куда очень просили, – к группе визионеров инженерной службы. Невероятная удача!
Я стала жить «на два дома»: то шла на спиритические сеансы к оккультистам, то на визионерские – к инженерам. Свободного времени и свободы передвижений только прибавилось.
В очень большом инженерном отделении изучали тибетские и древнеиндийские манускрипты, где была описана техника таинственных цивилизаций – не то древних, не то существующих в мирах, параллельных нашему. Инженеры всерьёз старались разобраться в чертежах и описаниях механизмов, а затем – разработать и построить нечто похожее. Чтобы облегчить себе жизнь, инженеры стали привлекать к своей работе визионеров: сходите
Между тем визионеры были наперечёт. Меня разок попробовали использовать в этом качестве – и я подошла.
Любопытное занятие визионерство: сродни ясновидению прошлого.
Длинным, сложным, продуманным путём входишь, как в осознаваемом сновидении, в совершенно незнакомый, чужой мир. Пытаешься понять, как он устроен, чем живут и дышат его обитатели. Всё это не только не близко тебе, а вообще не имеет к тебе никакого отношения. Местные могут не замечать тебя, а могут и заметить, если ты им позволишь. Как будто издалека, слышишь свой голос, рассказывающий оставшимся в реальности о том, что тебе удалось узнать; так же издали звучат их вопросы, которые порой не вдруг понимаешь.
О технологиях действительно удавалось разузнать. Но применимы ли они к нашему миру, где и физические законы несколько отличаются, и люди отличаются своей физиологией и даже анатомическим строением?
Я старательно запоминала всю собранную информацию, но пока не имела никакой возможности её передать.
Зато сколько нового я узнала и передала о комплексе секретных отделений «Аненербе»!
Целый квартал, в котором находились и инженерное отделение, и множество других, неприметно расположился среди зелени в фешенебельном районе Далем, неподалёку от штаб-квартиры «Аненербе».
Тут среди общей массы сотрудников было гораздо меньше практикующих оккультистов, чем в Тиргартене. В коридорах можно было встретить и финансистов, и управленцев, и канцеляристов «Аненербе». Было большое подразделение, которое занималось древними текстами и символами. На горстку одарённых рунологов там приходился большой отряд шифровальщиков, которые подбирали коды к нечитаемым письменам. Большинство астрологов из соответствующего подразделения занимались механическими подсчётами, выстраиванием карт, формальным сопоставлением данных. Ещё отряд, состоявший сплошь из офицеров СС, собирал и классифицировал данные о средневековых ведьмовских процессах.
Сюда стремительно просочились слухи о моих предсказаниях – десятикратно преувеличенные. Но не стану же я сама кого-то разубеждать! Пущей важности я, правда, тоже не напускала. Популярность была мне на руку, так как помогала устанавливать контакты, не проявляя лишней инициативы.
Более того, здесь я обзавелась поклонниками. В то время как среди практикующих всех профилей молодые лица были редким исключением, в серомундирной среде хватало молодых офицеров.
Я не строила иллюзий насчёт собственной заурядной и блёклой внешности. Единственное, чем можно было гордиться, – это кожей лица, на которой отсутствовали прыщи: девчонки помогли мне сбалансировать гормональную систему. Думаю, за счёт чистоты кожи я не выглядела девочкой-подростком, а казалась чуточку старше своих лет.
Молодых офицеров, что бродили рядом с оккультными тайнами, но не имели возможности лично прикоснуться к ним, девушка-прорицательница поражала в первую очередь своей необычностью, непохожестью на других. На первый взгляд ничего особенного, но эта её отрешённость, эта внутренняя сосредоточенность, эти удивительные слухи о точности её предсказаний, благословение самого Гитлера… Я отчасти копировала Женькину манеру вести себя загадочно.
Не стоило сбрасывать со счетов и того соображения, что, заполучив в жёны известную провидицу, которой покровительствует Гитлер, можно сделать карьеру.
Так или иначе, самые смелые и уверенные в себе подходили ко мне познакомиться, пообщаться. Я стала получать приглашения в кино, на прогулку.
В мае это началось, если не ошибаюсь. В Берлине буйно цвело всё то, что у нас цветёт скромно и неброско; игривые гонки стремительных белок, соловьиные трели в парках даже среди дня. Я предпочитала прогуливаться, как прежде, в одиночестве, чем в компании офицеров СС. Однако и поклонникам иногда перепадало моё внимание: вдруг для чего-нибудь пригодятся. Но вела я себя неизменно строго, не позволяла никаких вольностей.
В оккультном отделении у меня тоже образовался ухажёр – новый сотрудник Руперт – молодой человек с неопределёнными способностями и кругом обязанностей. Кто-то из банкиров, финансировавших «Наследие предков», пристроил своего шалопая, чтобы уберечь от фронта.
Этот типчик бесцеремонно влезал в разговоры сотрудников и громко навязывал свои. Интересно, что в результате обстановка в рабочей комнате переменилась: все стали больше общаться друг с другом – и по делу, и на разные отвлечённые темы. Мне оставалось только навострить уши, слушать, запоминать и анализировать. В этом смысле, мне было даже выгодно, что в отделении появился такой наглый непоседа.
Руперт с порога положил на меня глаз и принялся флиртовать, никого и ничего не стесняясь. Линденброк косилась с завистью. Ульрих хмурился, сопел, но терпел. Он не был влюблен в меня, потому что вообще не был способен на такие сложные чувства. Разве что к родителям испытывал привязанность. Но всё-таки Ульрих за полгода успел меня присвоить, и ему неприятны были любые признаки того, что я теперь сама по себе. В результате поощрять ухаживания нового сотрудника я не стала: зачем мне напряжённые отношения на рабочем месте?
В довершение майской кутерьмы сам господин Кайенбург лично назначил мне встречу. Но этот, разумеется, не собирался ухаживать за мной. Оказалось, ему с отрядом предстоит поездка по спецзаданию в Швейцарию.
– Не могу поверить, что передо мной та самая девочка Хайке – дитя, найденное мной в диких горах Тибета!
Кайенбург не сказал: «Тот самый заморыш», но подумал именно так.
– Милая фрейлейн Пляйс, до чего же на пользу вам воздух родины! Прекрасная девушка – вот кем вы стали!
Впервые Кайенбург при виде меня так расчувствовался. Он оглядел меня прямо-таки с отеческим покровительственным восхищением и сграбастал мою руку своей обжигающей ладонью с вечно присогнутыми жёсткими пальцами.
Как всё-таки мощно умеют немцы качать энергию нижних уровней! Если Кайенбург немного потренируется, сможет зажигать спички от ладони.
Я вдруг почувствовала, что теперь мне нет необходимости относиться к этому самоуверенному и властному человеку подчёркнуто почтительно. Несмотря на демонстративную покровительственность, он видит во мне человека, равного по силе и способностям и обладающего немалым влиянием. Этот бывалый путешественник, знающий оккультист и, несомненно, тонкий политик не имел склонности перед кем-либо заискивать, но чужую силу признавал.
О подлинных источниках моей силы он не мог даже догадываться, но мне следовало поддержать обретённый статус.
– Я никогда не забуду вашей доброты, – сказала я с интонациями кинодивы, которая разговаривает с обеспеченным, но не самым богатым из своих поклонников.
Кайенбург для начала сообщил под большим секретом, что Гитлеру было доложено о том, как он гениально угадал мой скрытый дар, и тот вновь одобрительно высказался публично о моих способностях…
Уверена, что по-настоящему Гитлеру тогда было вовсе не до тонких оккультных материй и всяких там эзотерических мечтаний. Он проиграл Африку, а на Восточном фронте стояло обманчивое весеннее затишье и шла напряжённая скрытная подготовка к решающим сражениям. Словом, вторичного приглашения на аудиенцию я не получила ни тогда, ни позже. Может, моё родное начальство и расстроилось из-за этого, но я, если честно, – ни капельки…
Дальше Кайенбург перешёл к тому, что его лично интересовало. Он задал совершенно прямой вопрос: не известно ли мне, кто в моём отделении вёл разработки по погребальной плите. Я не стала запираться и проконсультировала его, а взамен попросила информацию о результатах поисков.
Вдобавок я невинно поинтересовалась, где сейчас ламы, с которыми вместе я покинула Тибет и оказалась в Берлине. Не было ничего естественнее подобного интереса для девочки, которая должна воспринимать тибетцев как родных.
Кайенбург поспешно захлопнулся и объявил, что ничего не знает о них. А ведь проще было бы соврать по-другому: что давно улетели, с почётом отправлены на родину. Вероятно, Кайенбургом двигало опасение, что я считаю слишком очевидную ложь. Но я и так считала: ведь он находился при тибетцах тут, в Берлине, до той поры, пока им требовался переводчик. Дальнейшая их судьба, похоже, незавидна, однако более точных сведений я не сумела получить.
Сколько новой информации! Только вот как передать весь тот огромный объём, который удалось собрать? Как узнать, что интереснее для наших, какие темы надо поворошить поподробнее, с какими людьми общаться потеснее? Ах, мне бы рацию и ключ или надёжный канал связи! Мне бы увидеться с кем-то из наших и поговорить. Я бы говорила и слушала день и ночь напролёт…
Может, я просто слишком соскучилась по своим? Конечно, соскучилась. Ещё как…
Николаю Ивановичу не давало покоя то, что он не представлял, как Тася выглядит теперь, как говорит. Такое отсутствие образа Таисии нынешней мешало думать: анализировать информацию, планировать деятельность. Николай Иванович отдал бы многое, чтобы получить фотографию! Тут и физиогномистам психологической лаборатории нашлась бы работа. Затеять такую нелегальную операцию? Бешеный, совершенно не оправданный риск…
Наблюдатель сообщает, что она заметно подросла, поправилась, начала оформляться как девушка. Светлые волосы хорошо подстрижены и слегка вьются. У немок в моде кудряшки, о чём те не забывают, несмотря на войну. Мягкие локоны Хайке выгодно подчёркивают её индивидуальность, оттеняя нежную тонкость лица. Она по-подростковому угловата в движениях, и вокруг, увы, нет подходящих образцов: мужчины да пара-тройка резких и немолодых фрау.
В первых числах июля Таське исполнится пятнадцать. Как бы хорошо передать ей подарок на пятнадцатилетие! Какую-то вещицу, которая порадует, станет знаком заботы и внимания, но не скомпрометирует. Симпатичную и ценную вещицу, вроде часиков… А между прочим…
Между прочим, Таисия ещё в начале года проколола уши. Никому не дав знать заранее, она просто пошла и сделала это в частном медицинском кабинете. Тогда эта новость обеспокоила Бродова. Однако специалисты после тщательного анализа ситуации пришли к утешительному выводу: постоянное пребывание, по сути, в смертельной опасности избавило девочку от преувеличенного страха перед болью, на преодоление которого в период подготовки ей просто не хватило времени. Когда она ощутила свободу от страха, ей, разумеется, захотелось проверить себя… И это правильно! Она должна изучать реакции собственной психики на самые разные обстоятельства.
Результат: теперь у девушки в ушах поблёскивают стекляшки дешёвеньких серёжек. А ведь у неё есть возможность хотя бы изредка покупать украшения, так как немцы положили ей жалованье с приличными надбавками за участие в оккультных практиках. Возможность есть, однако Тася не пользуется ею. Во-первых, девочка, которая никогда в жизни не украшала себя больше, чем бусиками из рябины, не приучена тратить деньги на такое «баловство», как украшения. Во-вторых, кто же научит её выбирать?…
Тасины подружки и связные были, и когда помладше, хорошенькие, а теперь на глазах превращались в очаровательных девушек – из тех, на кого ребята заглядываются.
Николай Иванович наблюдал и ждал того опасного момента, когда начнутся чьи-то ухаживания, и голова у одной из подруг, а то и у обеих одновременно, пойдёт кругом, и взор затуманят мечты. Этот момент надо будет вовремя поймать и хорошо, обстоятельно побеседовать. Надо будет как-то договориться, чтобы интересы дела не пострадали от личного счастья или личных переживаний, а, наоборот, только выиграли. Надо будет подключить старших женщин, чтобы помогли девочкам осваиваться с новыми чувствами и отношениями.
В редкие часы, когда голова освобождалась от забот, он обстоятельно продумывал будущий разговор, который не известно, когда ещё состоится и понадобится ли вообще. Не забылось, как бездарно провалил беседу о горе, в которое подруги самозабвенно ударились после расставания с Тасей. Но влюблённости и романы у девчонок ещё в неопределённом будущем. А пока Николай Иванович с удовольствием и ничем не оправданной гордостью наблюдал, как они расцветали.
Таська тоже взрослеет, тоже превращается в девушку, но она там среди чужих – как василёк в поле: некому направить, подсказать. Кто привьёт ей вкус, кто научит с достоинством нести свою девичью прелесть? Несправедливость надо исправлять…
В первой половине жизни Бродов делал подарки с удовольствием, начиная – в нищие времена – от копеечных, требовавших лишь фантазии. Внимательность и хорошая память помогали сделать правильный выбор. Зная вкусы, интересы человека, примерно представляя, что у него есть и чего недостаёт, всегда занятно решать задачку с подарком. Отчасти расчёт, отчасти интуиция – и озарение, будто ребус сложился! Нравилось подбирать то, что и обрадует, и удивит. Когда жизнь наладилась, приводилось дарить и украшения. Казалось, давно разучился. Но, поди ж ты, забытая способность сама напомнила о себе…
Подарить бы Таисии к проколотым ушам серьги из благородного белого золота – под цвет её платиновых волос, с сапфирами, которые придадут её серым глазам оттенок синевы. Изящные, тонкие серьги с маленькими камушками глубокой синевы. Пусть надела бы перед зеркалом и, отведя за уши пряди волос, увидела сама тонкую прелесть собственной юности.
Для окружающих не нужно ничего подчёркивать: окружающим заметно безо всяких побрякушек, как расцветает невзрачная на первый взгляд девочка, превращаясь во взрослую девушку…
Внезапно обновлённый образ девушки вспыхнул в воображении.
У Бродова хватало неотложных дел, и он отодвинул в сторону мысли о подарке для Таисии, но, как только представился подходящий момент, попросил консультацию относительно подарка.
С «нелегальщиками» в последние годы привелось взаимодействовать так плотно, что сложился, фактически, единый коллектив. Бродов и сам постепенно осваивал новые для себя знания и образ мышления, однако до настоящих профессионалов ему было очень далеко.
Что ж, сказали специалисты, подарок – дело хорошее, дело полезное и доброе. Одна моментальная встреча, минимальный риск. Сделать безопасный подарок, который никого не скомпрометирует, – возможно. Требуется только принять меры предосторожности и соблюсти ряд условий.
На восьмой или девятой мере, сдобренной двадцать первым условием, Николай Иванович сдался.
– Спасибо, товарищи! Извините, что зря отнял ваше время. Не будем так рисковать: того не стоит, – сказал он расстроенно.
Что ж скрывать огорчение? Все понимали, как дорог любой знак внимания, любой неформальный привет с Родины для девчушки, которая вчера ещё была ребёнком, а сейчас совсем одна решает труднейшие задачи во вражеском логове.
– Было бы в десять раз проще, если бы у неё имелась полная шкатулка украшений.
– Да, – вздохнул Бродов, – но тогда и незачем.
Ох уж это отвратительное ощущение, когда, несмотря на все усилия, ты теряешь возможность влиять на ситуацию! Наверное, так чувствуют себя родители, у которых подросшие дети разъехались по городам и весям… Родители, у которых дети ушли на войну…
Лживые сантименты! Много ли найдётся родителей, которые целенаправленно сделали всё, чтобы их дети оказались в самой гуще сражения?
– Николай Иванович, есть ещё вариант, но насколько он соответствует вашим задачам – судите сами.
Бродов вскинул голову.
У него не будет возможности купить подарок самостоятельно. Выбрать и купить должен человек, находящийся в Германии, причём найти в одном из берлинских магазинов. Это очень жаль. Но умный человек, руководствуясь точным описанием, сделает всё как надо. Ну, и для верности пусть не надевает сразу на выход: пусть сначала прикупит ещё несколько украшений, чтобы подаренные затерялись среди них.
– Подходит такой вариант!
И Николай Иванович, не откладывая, присел к столу – составлять описание подарка и текст записки. В последний момент сообразил записать и особо подчеркнуть: украшение должно быть новым, недопустимо подержанное, неизвестно кем ношенное и при каких обстоятельствах расставшееся с прежним владельцем.
– Ну а ваша будет задача, Николай Иванович, передать Таисии по своим каналам место и время встречи.
– Сделаем. Спасибо, товарищи!
Ширококостный, коренастый мужчина в светлом штатском пиджаке в упор смотрел мне в лицо твёрдым взглядом очень ясных голубых глаз. Бодрый, подтянутый, он выглядел на свои пятьдесят с гаком, но не казался стариком. В нём чувствовался решительный от природы человек. Впрочем, в начале нашей беседы он старался искусственно придать своим лицу и голосу твёрдости и решительности. Совершенно напрасно, поскольку под простеньким камуфляжем легко угадывались и колебания, и острое волнение. Этот человек не имел представления о нейроэнергетическом экранировании. Для кого он надел цивильный костюм – вообще не понятно. Только разве что для собственного успокоения. Не надо ясновидения – достаточно простой внимательности, чтобы считать в человеке военного в высоком чине – не ниже генеральского. Да, он определённо не эсэсовец. Армейский. Пехота? Артиллерия? Не точно. Нет. Скорее инженерные войска. Или… Снабжение!
– Фрейлейн Пляйс! Где вам будет удобно побеседовать со мной?
Сразу две ошибки человека, у которого самоуверенность вошла в дурную привычку! Во-первых, он забыл спросить, стану ли я вообще «беседовать» с ним на темы, которые его интересуют. Во-вторых, ему же было бы спокойнее самому выбрать место и предложить мне готовый вариант. Легче говорить о сокровенном там, где тебе кажется безопаснее – в таком местечке, которому лично ты доверяешь.
Я никому не отказываю и не беру за свои предсказания другой платы, кроме хорошего кофе с печеньем. Даже обедом меня не накормить: на полный желудок неважно работается – труднее сосредоточиться. Иной раз могу позволить себе несколько глотков пива из традиционной огромной кружки. Они не знают, но я заказываю пиво, только если дело идёт туго: лёгкий алкоголь помогает легче войти в транс.
Я охотно соглашалась сделать предсказание любому, кто просил об этом, по двум причинам.
Первая и главная была известна только мне: таково задание от наших. Среди тех, кто обращается ко мне с подобной деликатной просьбой, нет случайных людей: каждый посвящён в определённые тайны сам или имеет влиятельных друзей в тесном мирке фашистских оккультистов.
Вторая причина – прикрытие. Странная тибетская дикарка всё ещё живёт в моей крови, и я убеждена, что не имею права отказываться от выполнения собственного предназначения. Моё высокое предназначение определено самим фюрером, и я верю с истовостью новообращённой.
Ещё важно: все знали, что доверенные мне тайны остаются при мне – если только сам «клиент» не сболтнёт лишнего, надравшись в хорошей компании.
Переодетый в штатское военный, который теперь задавал мне нелепый вопрос, где мне удобно побеседовать с ним, был фронтовым товарищем – по Первой мировой – моего бывшего начальника отделения, господина Хюттеля. Тот попросил меня помочь советом старому другу. Едва познакомив нас, он деликатно удалился. Я вежливо объявила: будет лучше, если генерал сам назначит место, только желательно – в центральной части города.
Мужчина посмотрел на меня очень одобрительно: он остался доволен и тем, что я считала его принадлежность к высшему командованию, и тем, что не точно угадала его настоящее звание. Назвал адрес ресторанчика. И только. Машину прислать не предложил. Не доверял, стало быть, шофёру, боялся – тот разболтает о его обращении к гадалке.
По окончании рабочего дня я пешком дотопала до маленькой площади неподалёку от Бранденбургских ворот. Уютный и сдержанный интерьер ресторанчика – обстановка без излишеств, удобное расположение столика: можно вести приватную беседу без риска быть подслушанными. Мне там понравилось куда больше, чем в нашем кафе напротив места службы – с тёмной мебелью, вечно шумном и вечно тесном, так как в него набивались не только сотрудники оккультного отделения, но и других военных тыловых контор, расположенных поблизости.
Военный сверлил меня глазами, всё ещё уговаривая самого себя, будто изучает меня и принимает решение, стоит ли делать следующий шаг. На самом деле он уже изготовился задать мне мучившие его вопросы. Нравились мне его глаза. У большинства встреченных немецких офицеров глаза были непроницаемыми, будто экранированными стальным или свинцовым листом. Они, казалось, мертвенным светом отливали. Думаю, всё потому, что эти люди прятали от самих себя многие чувства, мысли. Скрывали кто сострадание, кто – жестокость, кто – сомнения. У этого же глаза яркие, чистые, живые.
По контрасту с выразительными глазами, речи мой собеседник повёл такие осторожные, что конкретное содержание оказалось из них полностью выхолощено. Говорил он сдержанно, сухо, а в действительности волновался, как мальчишка.
– Передо мной стоит выбор. Я предпочёл бы трезвый расчёт гаданию на кофейной гуще… Простите, фрейлейн Пляйс, камень не в ваш огород, а в мой собственный… Трезвый расчёт, однако, невозможен, так как я не могу учесть большой части факторов. Ещё не произошло то, что определит… – Он осёкся, боясь сболтнуть лишнее. – В данный момент необходимая информация отсутствует. Речь идёт не о настоящем времени, а о вероятном развитии событий в ближайшем и отдалённом будущем.
Я слушала не перебивая. Кое-какие догадки брезжили. Им не следовало давать хода, чтобы не мешали считывать информацию. Между тем догадки мои заставили меня утроить внимание. Не карьера его волнует. Тем менее – личная жизнь… Кстати, он благополучно женат, имеет взрослую дочь и сына-подростка, не путается с женщинами на стороне, его старые родители ещё живы, кажется… Не важно это всё сейчас… Целая судьба поставлена для него на карту. И судьбу свою он полагает напрямую зависящей от судеб Германии и мира.
– Видите ли вы мою дальнейшую судьбу?
Не каждому я приоткрывала сложную «кухню» предсказаний, но в данном случае почувствовала: он станет больше доверять мне, если и я доверю ему какую-нибудь стоящую информацию.
– Будущее не каждому предначертано с полной определённостью и не во всех сферах. Мне нужно знать, что именно вас интересует: любовь, служба, жизнь и смерть, деньги…
– Вы, безусловно, правы. – Генерал задумался.
Он подбирал слова, чтобы приоткрыть свои истинные тревоги, не выдав при этом ни малейшей конкретной информации. Думал он «громко», совсем не предполагая, что может таким образом выдать себя с потрохами. Всё же мысли его были так запутанны, что я не сразу разобралась.
Он размышлял об исходе войны, с которым тесно увязывал собственную судьбу, но речь не шла об участии в боевых действиях. Он беспокоился об оценке собственных заслуг, но не о наградах, воинских званиях и конкретных должностях.
Он думал о Германии, причём так, как не многие ещё начинали в то время думать: что она находится на пути к гибели. Почему он так думал в мае сорок третьего? Возможно, был просто очень хорошим аналитиком и хозяйственником. Зная, какими ресурсами обладает страна, мог просчитать её шансы на дальнейший военный успех. Может быть, он получил недавно какую-то информацию, которая поменяла для него всю картину.
Человек, сидевший передо мной, интенсивно переживал за свою репутацию. При этом у меня создалось странное впечатление, что ему крайне важно знать, кто выиграет войну, что сохранение доброго имени он связывает именно с военным успехом, с победой. Что ж, его первый вопрос подтвердил мои ощущения:
– Каков будет исход летней кампании?
Я сделала вид, будто не понимаю.
– Нет сомнений, что раньше или позже мы предпримем наступление на Восточном фронте. Чем оно окончится, к чему приведёт?
Хотела бы я знать!
Был июнь, липы в Берлине цвели – будто кипели, с них только что мёд не капал. С месяц, как у немцев случилась крупная катастрофа в Африке и на Средиземном море, о которой обывателю толком было не узнать. Похоже, что англичане с американцами разбили их там в пух и прах. Но в Европе союзники и не думали открывать второй фронт, хотя стали прилетать бомбить германские города. А на Восточном фронте по-прежнему стояло затишье. Ни солнечные дни, ни медовый воздух не могли разогнать напряжённого, тревожного ожидания…
– Извините, генерал, к сожалению, этот вопрос находится за пределами моих возможностей: я способна провидеть только личную судьбу человека, его семьи.
– Это – гарантия вашей безопасности, верно, фрейлейн? – раздражённо бросил собеседник.
Приняв вызов, я молча уставилась ему в глаза: моя позиция обозначена, ваше дело – принять её или уйти. Беспроигрышно: человек всегда поведётся на возможность узнать свою личную судьбу, увидев, что гадалка с ним честна и не стремится угодить любой ценой.
А генерал-то выдал себя с потрохами: он не только сомневается в успехе летней кампании – он почти не верит в этот успех!
Тем временем собеседник отбросил своё раздражение.
– Передо мной выбор. – Он трудно и медленно ронял слова и куски фраз. – Первое. Сохранить верность… Не так. Держаться прежнего курса жизни. Второе. Круто изменить курс, рискнуть всем. Так можно прийти к мучительной смерти, но можно заработать славу, благодарность – как минимум. Вопрос: что меня ожидает при выборе одного из путей – поражение и позор, славная гибель, жизнь и общественное уважение?
О втором варианте он говорил гораздо больше, чем о первом. Говорил так напряжённо и так горячился, что даже лицо покраснело от натуги. То есть первый вариант был ему неинтересен, а второй был связан с бурей желаний и сомнений.
Я почти поняла, о чём он! В это невозможно поверить! Невероятная удача? Провокация? Моя ошибка? Провокацию можно пока исключить: он искренен, и за ним никто не стоит. Он одинок, он даже с эгрегором… Точно! Его связь с фашистским эгрегором слаба. Он – сам по себе. Лишь бы не спугнуть! Чтобы вызвать его на большую откровенность, надо сделать вид, что смысл его речей ускользает от меня.
– Вы хотели бы, чтобы я сказала, какой из вариантов поможет вам сохранить жизнь?
Он досадливо поморщится, и я демонстративно поторопилась поправить себя:
– Или обрести славу? Это важнее?
Собеседник вздохнул. Неточность моих наводящих вопросов не вызвала его раздражения, а скорее заставила вновь задуматься.
– Ни то ни другое, дорогая фрейлейн Пляйс, не столь важно. – Он вдруг снова вспыхнул: – Важна репутация, доброе имя семьи. Уважают тех, кто сумел взять верх, победителей не судят, остальное – слюнтяйские бредни. Грош цена тебе, если не сумел верно угадать…
Он опять осёкся, но подумал – отчётливее некуда: «к кому присоединиться».
Теперь правильно было бы задать вопрос, какой же именно помощи он ждёт от гадалки. Но тогда он, вполне вероятно, очнётся и уйдёт, внезапно осознав, что гадалка не может сделать выбор и принять решение вместо него самого. Меня такой поворот не устраивает. Он почти на крючке, и надо немного поддёрнуть, чтобы не сорвался!
Я подержала достаточную паузу, чтобы хорошенько запомнить всё, им сказанное, и объявила «загробным» голосом, заведя глаза в потолок:
– Первый вариант совсем плох. Путь в никуда.
– Что? Разъясните!
Я пожала плечами. За этим его «вариантом» стояла пустота.
– Тлен, забвение, гибель тела и души… Ничего… Нет-нет, ничего иного.
– Что же, в первом варианте обязательно смерть? – переспросил собеседник недоверчиво. – Нет шанса выжить?
– Не знаю, – сказала я честно. – Там всё безжизненно… Бывают и живые мертвецы, – добавила шёпотом, как страшную тайну, то, что мне самой показалось зловещим. – Не знаю…
Чёткой информации больше не шло, и я решительно отрезала:
– Я всё сказала!
– Так. А другой вариант? – старательно смиряя командные интонации, спросил мой властный военный собеседник в штатском костюме.
А ну-тка, пусть уточнит! В принципе, я могла дать прогноз вслепую. Но хотелось вытянуть из генерала побольше информации. Я возвела на него глаза в немом ожидании, и он сам понял, что требуется уточнить формулировку:
– Незаметное, тихое… Я имею теоретическую возможность выйти на… Установить контакт с людьми… с определёнными людьми и… Определённого рода сотрудничество. Но выйдет ли толк? Даст ли сотрудничество тот результат, о котором я пекусь?
– Да. Результат – жизнь.
Удивительно ясные приходили ответы. Параллельно я и ловила информацию, приходившую из неведомых глубин мира, и расчётливо старалась запомнить все слова, произнесённые собеседником. Я должна передать их нашим как можно точнее, чтобы специалисты расшифровали и вскрыли стоящую за ними тайну, о которой я могу лишь смутно догадываться.
– Только моя жизнь – и всё? – насторожённо уточнил собеседник.
– Не знаю, чья! – Я позволила себе немного высокомерия и капризного раздражения барышни, которую замучили глупым переспрашиванием. – Жизнь, что вам всего дороже.
– Спасибо, фрейлейн Пляйс! – внезапно с чувством сказал собеседник.
Он просил разрешения ещё побеспокоить меня в будущем своими вопросами. Я согласилась, но у меня его «отобрали».
Что я поняла и считала тогда из его туманных речей?
Он предполагает, что «Великой Германии» в обозримом будущем придёт конец. Просто сложить за неё голову, следуя долгу солдата до конца, ему неинтересно. Не то чтобы страшно, а именно неинтересно. Он считает, что на этом пути не снискать ни славы, ни уважения. Он хотел бы оказаться на стороне победителей, потому что искренно считает достойной почёта и уважения способность угадать, за кем будущее. Он имеет возможность вступить в альянс с какими-то людьми, но не уверен, стоит ли делать на них ставку. Вот и всё.
Считать ли генерала глупцом за то, что он доверил решение такого вопроса гадалке? Он не был ни глуп, ни экзальтирован. Думаю, я сумела сказать ему ровно то, что ему так хотелось услышать! Может, я и не будущее считывала, а его собственные чаяния. В противном случае он бы покинул нашу встречу недовольным и выкинул наш разговор из головы.
Во время телепатической связи я впервые воспользовалась условленным сигналом: прошу личной встречи. Полученная от генерала информация представлялась важной и заключалась в тех подробностях беседы, которые невозможно передать мысленно – только рассказать. Я полагала, что со мной теперь можно встретиться легко и безопасно: ведь не секрет, что я иной раз общаюсь с незнакомыми людьми по случайным, полученным через вторые-третьи руки рекомендациям.
– Николай Иванович, ты сам видишь: так продолжать нельзя. С девочкой кто-то должен разговаривать. Она сама просит об этом!
Бродов промолчал, хотя деваться от реальности ему было некуда.
Система телепатической связи, идеально надёжная, даёт возможность решать только задачи собственно нейроэнергетической разведки, и то не в полном объёме. Но для решения традиционных разведывательных задач точность телепатической передачи и приёма совершенно недостаточна. На данном этапе эта недостаточность непреодолима.
При передаче целостными образами теряются существенные детали. Если же передавать тексты побуквенно, как по рации, или даже пословно – сеанс будет длиться бесконечно. Мало того, что информация от Таси доходит не вся. Что ещё хуже: не удаётся в полном объёме и во всех подробностях передать ей инструкции, поставить новые задачи.
Изредка передавали ей записки через моментальный контакт, но короткие, с безобидным на вид текстом, и это не решало проблемы.
Моментальный контакт, радиопередача, визуальные сигналы, закладки – любой способ связи имеет свои ограничения и таит свои опасности. И никакой – не заменяет полноценной личной встречи.
Игоря, к счастью, сразу готовили по-другому, и времени хватило. А главное, он внедрён в качестве родственника одного из старейших, опытнейших и влиятельнейших наших агентов. То есть всегда рядом с ним человек, с которым можно посоветоваться. Так что с Игорем таких проблем нет.
А вот Таисия – эксперимент в чистом виде. И авантюра.
Планировалось, что Тася и Игорь со временем «познакомятся» и «подружатся». Устроить это совсем не сложно, однако пока рано и следует, наоборот, избегать этого. Тасин автономный поиск продуктивен. Кроме того, специалисты определили: Таисия с Игорем держат два независимых энергетических центра сопротивления фашистскому эгрегору, и эта система – сродни гальванической – неприметно подтачивает изнутри самое потаённое нутро эгрегора – его оккультную сердцевину. Жалко такую хорошую систему разрушать раньше времени…
– Таисия удачно внедрена, у неё хороший потенциал, но без встреч с опытным нелегалом дело дальше доморощенной партизанщины не сдвинется, – продолжал увещевать собеседник.
Бродов молчал не от упрямства, и его наставник по нелегальной работе, с которым уже несколько пудов соли было съедено вместе, не ждал ответа. Он просто ещё раз коротко обозначал позиции, по которым споры до хрипоты остались позади.
– Ты знаешь, Николай Иванович, что всё так и есть. Чего же мы ждём?
– Ты тоже знаешь, чего я жду.
– Николай Иванович, война. Мы не в игры играем под дипломатическим прикрытием. Гарантий не дам, можешь не ждать.
Всё это между ними было сказано не единожды. Но Бродов чувствовал, что теперь давний товарищ готов вынуть ещё какую-то карту из рукава. Так и нечего ходить вокруг да около. Надо подтолкнуть его.
– Хочешь, чтобы я поверил на слово в умение и удачу ваших специалистов? И я хотел бы. Но не могу – после провала агентурных сетей.
Бродов добился разрешения ознакомиться в общих чертах с историей длинной цепи масштабных провалов, тянувшейся в течение всего прошлого года.
– Ни РУ Генштаба, ни мы не наступаем на одни и те же грабли. Систему полностью изменили. Больше не создаётся крупных сетей. Формируем мелкие группы. Минимум – всего два человека: разведчик и радист. К такой группе подключим Таисию. Чего-то более безопасного пока ещё во всём мире не придумали.
Что ж, козырь открыт. Теперь можно и поторговаться.
– Если ваш разведчик вербует агентов, ни о какой безопасности не может идти речь.
– Слишком категорично судишь. Вопрос об агентах – технический. Обговорим.
Они обговорили. Отчасти Бродов принял объяснения собеседника и пересмотрел собственную позицию, отчасти ему удалось настоять на выполнении своих условий. Тем не менее он лишь скрепя сердце дал согласие на перемены.
Итак, скоро придётся выпустить Таисию из уютного мирка Лаборатории в полный опасностей мир большой разведигры. Девочка уже год находилась во вражеском логове, но благодаря тому, что для связи с ней использовался только телепатический канал, оставалось ощущение, будто она и не покидала стен Лаборатории.
Что ж, персональную защиту и персональное нейроэнергетическое прикрытие специалисты будут по-прежнему создавать для неё и – по возможности – для членов группы, к которой её присоединят. Индивидуальное слежение посредством ясновидения тоже будет производиться, как и раньше, телепатический канал будет использоваться при необходимости для определения места и времени встреч, а также частично для передачи информации – как и теперь.
Приняв решение, Николай Иванович полностью переключился на другие неотложные дела. Теперь ему предстояло отправиться в Школу, чтобы понаблюдать, как ребята сдают годовую контрольную. Интересное и приятное занятие – как раз то, что надо после трудных переговоров. С окончанием учебного года пришлось задержаться: большая программа. Ну да ничего, два летних месяца у ребят останется – ещё успеют соскучиться по учёбе!
Существует расхожий штамп: родные берёзы, которые должны сниться русскому человеку, оказавшемуся вдали от Родины, и навевать тоску. Снились ли мне родные берёзы?
В просторных парках Берлина и в его окрестностях полно деревьев, знакомых мне с детства. Я старалась при любой возможности выбираться в парки, выезжать за город и в более дальние рейды по стране – особенно летом. Природа несколько перебивала сладковатый трупный запах энергетики фашистского эгрегора. На природе я позволяла себе немножечко приоткрыться, побыть хоть отчасти собой.
Снились мне земляничные поляны. Земляника в Германии тоже растёт. Но мне снились – летом и зимой! – бесконечные земляничные поляны моего детства. На лесной опушке, на холмистой луговине, на маленькой круглой прогалине среди светлой рощи, снова вдоль опушки – моря и озёра красных ягод, приветливо кивающих головой: «Возьми меня, и меня, и меня!» Я собирала ягоды в туески, в бидоны, в рот горстями – сладкие, ароматные – в наклон, на корточках, на коленях, лёжа на прогретой солнцем земле… И всегда рядом – чуть позади – я ощущала тёплое и доброе присутствие: вместе со мной землянику собирала бабушка и ласково улыбалась мне, хоть я её и не видела.
Такой сон был ещё лучше прогулки. Он дарил отдых и силы. Приходилось лишь следить за тем, чтобы бабушка во сне не попалась мне на глаза. В землянике и пейзажах я не находила опасности: есть и в Германии похожие уголки природы. Но если какой-нибудь специалист заглянет в мой сон и считает там бабушку – она будет одета по-русски, по-деревенски, и платок у неё на голове русский – белый, хлопковый, с набивным узором. Потому я не оборачивалась. Но так радостно было ощущать тёплое бабушкино присутствие за плечом!
Вообще же, я медленно, но верно теряла отчётливое ощущение грани между сновидением и явью, реальностью и плодами фантазии.
Во-первых, здесь, в физически реальном мире, я была вовсе не я, а придуманный человек с искусно подделанной судьбой, тщательно продуманным и старательно выстроенным характером. Я подлинная должна была воспринимать мир и реагировать на него только сквозь плотную занавеску этой добавочной личности. И дело не облегчалось, а только осложнялось тем, что
Во-вторых, постоянное интенсивное соприкосновение с тонким планом бытия, с иными измерениями мира, с невоплощёнными сущностями мешало продолжать относиться ко всему этому внутреннему опыту критично – как требующему постоянных и надёжных объективных подтверждений и доказательств.
Тяжеловесная немецкая мистика мне порядком поднадоела, но полезные навыки, приобретённые здесь, хотелось передать своим. Более свежей и живой работой стали встречи с людьми, которые просили меня заглянуть в их будущее и дать совет. Но и тут мне приходилось отворачиваться от окружающей реальности и всматриваться в глубины тонких миров.
В-третьих… Основным видом связи со всем, что было мне действительно дорого, оставалась телепатия. Только во время сеансов связи со своими я могла в полной мере быть собой, могла и ощутить себя настоящую, и проявить.
Но где же объективные подтверждения, что телепатическая связь действительно установлена, что девчонки принимают мою передачу, а я взаправду «слышу» и понимаю достаточно верно их ответы? Вдруг вся эта мысленная связь – лишь плод моего тоскующего воображения? Вдруг контакт давно потерян? Ни девчонки, ни начальство не знают, как я тут живу, чем занята, и вся полезная информация, какую я стараюсь передать, пропадает впустую. И я не знаю о них ровным счётом ничего, а лишь сочиняю себе сказки на ночь. А девчонки в условленное время честно – и безнадёжно вызывают меня снова и снова…
Чувство отрезанности от своих исчезало без следа только в результате моментальных встреч. Когда мне удавалось принять информацию о месте и времени, а потом кто-то, проходящий или пробегающий мимо, совал мне в руку записку – вот тогда всё вставало на свои места! Телепатия работает, материальное подтверждение налицо, моя работа востребована.
Но моментальных встреч можно было насчитать по пальцам одной руки. После радостной встряски – снова медленное погружение в неопределённость и сомнения: что, если мысленная связь подводит во всём, кроме цифр и названий? Что, если она срабатывает куда реже, чем я надеюсь? Что, если на сей раз она утрачена окончательно? Кроме того, короткие записки, которые мне передавали на моментальных встречах, было необходимо читать между строк, поскольку не существовало другого способа зашифровать для меня их смысл, ведь мне не дали настоящего шифра. В результате опять возникало зыбкое ощущение неуверенности в полученной информации.
С общей потерей чувства реальности я боролась непримиримо. Открывала глаза и уши, впитывая каждую деталь окружающего мира, ловила ощущения от прикосновений к предметам, от одежды, от собственного тела, от дуновения ветра, от лучей солнца, вчувствовалась в каждый запах, в оттенки вкуса. И не забывала держать в памяти последовательность событий – единственное, что напрочь теряется во сне и трансе…
Единственная моя ошибка на госэкзамене по нейроэнергетической конспирации и защите: я не задалась вопросом, как оказалась в стенах Лаборатории в Москве зимой сорок второго года. Главное, что нужно сделать, если хочешь проснуться и прийти в себя: спроси себя, как я здесь оказалась и ради чего…
Самое трудоёмкое в телепатии – передавать текст. Его надо передать по буквам и, принимая, не ошибиться. Поэтому, когда требовалось сообщить мне, на какой улице назначена встреча, девчонки, по возможности, старались прибегать к целостным образам. Например: дерево и густой запах цветения – я изучаю карту города и без труда нахожу улицу Под липами…
К слову. Тогда, во время работы, проявился один существенный недостаток моей памяти. Передадут мне маршрут для следующей встречи – я изучу его по карте, закрою глаза – вижу, прохожу без запиночки… Но только прошла – и все названия улиц из головы вон. В результате сложилась занятная ситуация: я хорошо знала город зрительно, ясно представляла себе и карту, и внешний вид площадей, улиц, скверов, отдельных зданий, но всё это в моей голове оставалось почти безымянным…
Теперь этого пробела по понятным причинам уже не восстановить. Да и ладно. Что проку ворошить в памяти названия улиц, которые не звучат для тебя ни трогательно, ни торжественно, ни забавно? Зачем припоминать виды города, которые не радовали глаз, не вызывали душевного трепета и не существуют ныне?…
Итак, мне передавали название улицы, а также дату и время встречи. Если не удавалось подобрать к названию разборчивый образ, девчонки и я мучились с передачей по буквам. В любом случае я сразу отыскивала на карте заданное место и передавала простой условный сигнал: «нашла». Если не находила, телепатическую передачу повторяли.
Определившись с улицей, мы переходили к дате и времени. Тут мне были удобны календарь и циферблат с крупными арабскими цифрами. И там, и там нужная цифра высвечивалась, словно прожектором. Для подтверждения я передавала в ответ те же образы, но для Жени мысленно обводила цифру кружочком, а для Лиды просто рисовала на белом «экране» крупные арабские цифры.
Вероятность, что девчонки примут желаемое за действительное, исключалась очень просто: передаёт мне информацию одна из них, а принимает от меня проверочные образы – другая. Причём вторая не имела той информации, которой располагала первая, и могла получить её только от меня.
Если я знала, что никак не смогу прийти в назначенное время, поскольку буду неотложно занята, то я передавала удобный и чёткий условный сигнал: «невозможно». Тогда мне сообщали намеченное заранее запасное время для встречи.
Громоздко, медлительно – зато совершенно безопасно!
Тем же макаром я и сама при необходимости могла бы назначить встречу.
Сообщению о предстоящем контакте я очень обрадовалась, в первый момент решив, что моя просьба удовлетворена и мне удастся лично встретиться и поговорить с нашим разведчиком-нелегалом. Но выяснилось, что речь опять идёт о моментальной встрече. Что ж, я рада была и этому. Назначенная дата в первый момент показалась странно знакомой, а затем я сообразила, что это – то самое число, которое дома считалось днём моего рождения…
Точной даты моего рождения в семье никто не помнил. Не помнил даже отец, хотя он просто с ума сошёл от радости, когда я появилась на свет, – так и он сам рассказывал много раз, и мать с бабушкой подтверждали, и соседи. Бабушка запомнила день, когда носила меня крестить в другую деревню, где сохранилась действующая церковь. Этот день и записали в свидетельстве о рождении. Не знаю, как в других, а в нашей деревне ни в одном доме не было традиции отмечать дни рождения.
В Ленинграде соседи, помнится, планировали устроить для меня праздник, но как раз началась война. Хоть в начале июля нам ещё казалось, что события быстро повернутся в нашу пользу, но настроение было совсем не праздничное. В прошлом году, в Тибете, я в это время как раз осваивалась в монастыре в новой роли немецкой девочки. Теперь у меня другой день рождения, который, по легенде, я не помнила, а узнала, лишь попав на «родину» и получив удостоверяющие личность документы…
Словом, в те поры я считала день рождения самым заурядным днём, и совпадение с ним даты моментальной встречи ровным счётом ничего для меня не значило. Я с интересом подсчитала, что мне стукнет уже пятнадцать, наметила, как обычно, маршрут, заучила его и отправилась на прогулку по городу…
«Дорогая девочка! Поздравляю тебя! Надень эти серьги и покрутись в них перед зеркалом. Сапфир пойдёт к твоим глазам, а всё вместе, надеюсь, будет к лицу. Полюбуйся собой! И пусть они лежат в твоей шкатулке, хорошо?
Я прижимала к груди коробочку с подарком. Губы сами собой расплывались в улыбке. Увидев подарок и записку, я даже запрыгала от радости. В полутёмном помещении, ловя свет из единственного незаколоченного окна, я третий раз безуспешно пыталась прочитать немецкие слова, записанные незнакомым разборчивым почерком. Я смотрела на текст, а в голове звучали фразы, произнесённые по-русски знакомым голосом. «Дорогая девочка!.. Сапфир пойдёт к твоим глазам… Покрутись перед зеркалом… Хорошо?» Наваждение. Но такое радостное!
Вечером во время планового сеанса связи я передам Николаю Ивановичу через девчонок благодарность. Постараюсь передать им и картинку: какой увижу себя в зеркале в этих серёжках.
«Дорогая девочка!»…
Каждое послание, кроме первого, я, согласно инструкции, ознакомившись, сжигала на месте. Прежде чем спалить записку, я хотела заучить текст наизусть. Будет так приятно вспоминать его время от времени и мысленно слышать русский перевод! Кроме того, в содержании записки определённо зашифрован второй смысл. «И пусть пока полежат в твоей шкатулке. Хорошо?»
Не знаю, чему радовалась больше: трогательному вниманию, великолепному подарку или тому, что держу в руке надёжное материальное свидетельство связи с Родиной.
Получив подтверждение от Таисии, Бродов ещё раз поблагодарил своего главного консультанта по нелегальной работе за неоценимую помощь.
– Не за что, Николай Иванович, – ответил тот. – Это ж не блажь твоя! Девушка у нас взрослеет, хорошеет. Надо всеми средствами как-то обернуть это на пользу делу.
Бродов вдумался в сказанное и побелел.
– Что ты имеешь в виду? – прошипел он угрожающе, хотя и старался удержаться от поспешных выводов.
Собеседник на миг оторопел, потом тряхнул головой, как бы сбрасывая наваждение.
– Нет. Нет, совсем не то, что тебе почудилось! Это вообще исключено!
Николай Иванович недоверчиво молчал, ожидая, что же ему скажут дальше.
– То, о чём ты подумал, – искусство, мастерство. Женщина должна пройти специальную подготовку. Это не дни, не недели – месяцы. Причём очень желателен добровольный выбор. Нужна предрасположенность. Природный дар – большая редкость. Спроси свою Марго – она тебе расскажет. И проиллюстрирует, а?
Собеседник весело ухмыльнулся. Спасибо, хоть обошлось без похабного подмигивания! Всё-таки чувство меры этому человеку никогда не изменяет. А любопытство, как известно, не порок.
Бродов брезгливо поморщился. Маргарита Андреевна – прекрасный специалист по нейрозащите, умелый руководитель и человек настолько преданный, что Николай Иванович может доверять ей, как самому себе. Но своё боевое женское искусство пусть оттачивает на других.
– Увольте от иллюстраций, – пробормотал Бродов, с прежней насторожённостью ожидая продолжения разговора о Таисии.
– Я, в общем, и сам не люблю, когда через десятки рук, – кивнул собеседник. – Но, по слухам, Марго – ученица самой Андреевой. Той самой, что поставила капиталы Морозова на службу Коминтерну, разагитировала Горького… Правда или врут? Ну-ну, всё равно не скажешь… Так вот, к нашей девушке. Ты же не возражаешь против ухажёров? Любой ухажёр – прекрасный источник информации: перья-то пораспустить перед хорошенькой фрейлейн – святое дело. Согласен? Пока не находишь чего-то унизительного для Таисии?
– Допустим.
Бродов осторожничал, поскольку ещё не понимал, к чему клонится разговор.
– Вот. Извини за цинизм, но нам нужно и важно, чтобы она умела подать себя, чтобы кокетничала и флиртовала… Но при этом надо, чтобы она ценила себя. Нам крайне нежелательно, чтобы кто-то из кавалеров уломал её на большее, чем флирт. Сам понимаешь: юная девушка, первые впечатления, первая страсть. Тогда они поменяются ролями, она окажется в его власти… «Кто был охотник, кто – добыча? Всё дьявольски наоборот»… Помнишь?
Николай Иванович стихами и в юности не интересовался, а песни знал хорошо. Не было такой песни. Видно, старый знакомый по профессиональной привычке старается подловить его на знании кого-нибудь из запрещённых поэтов. Мимо.
Бродов промолчал и, наконец, с облегчением откинулся на спинку стула. Никто не собирается заставлять Тасю обменивать собственное тело на информацию, калеча и энергетику, и психику… Между тем резко спавшее напряжение было так велико, что вдогонку ему разболелась голова. Попросить у хозяина кабинета какую-нибудь пилюлю? Да ну, к лешему: само пройдёт!
Из-за чего, спрашивается, взъярился? Всё равно же по Таисии он единственный принимает решения. Остальные могут только предлагать, уговаривать. Оскорбился за Таську. А ведь повода никто не давал! Подозрительный стал, вспыльчивый. Нервишки! Прежде бы с такими издёрганными нервами – пожалуйте на курорт!.. Опять эти курорты! Придётся потерпеть: на ближайшие несколько лет курортов не предвидится…
– Вероятность ничтожна, – заверил Бродов, – у неё рациональное начало значительно преобладает над спонтанностью. Впрочем, можем подстраховаться. Дам команду операторам регулярно отслеживать её привязанности. Это не сложно делается.
– А если она… как у вас говорится? Экранируется?
– Если она экранируется от своих – это чрезвычайное происшествие. Она не имеет права. Если экранируется – ставим всех на уши и ищем причину.
– Ясно. Хорошо тогда. Игоря пока не подключаем?
– Нет-нет, рано. Это нужно будет ещё взвесить, обсудить.
Не так давно у него состоялся разговор с Маргаритой Андреевной на эту тему, которую она сама неожиданно затронула: «Николай Иванович, я всё присматриваюсь… мысленно. Таисия с Игорем. Что планировали – не получится. Они слишком разные, их пути всё больше расходятся. Одно дело – быть хорошими товарищами, другое – делить постель и жизнь». Без дополнительной информации он не мог составить собственного суждения, но к мнению Марго имело смысл прислушаться.
– Может, всё-таки отзовём Таисию после войны для переподготовки? Тогда бы и подумали, как и что переиграть.
– После войны или в конце войны. Да, я сам это предложил, и я по-прежнему считаю, что это, возможно, самое рациональное решение. Но сейчас об этом говорить – всё равно что вилами по воде писать. Конец этой войне ещё за горами не виден. Будем наблюдать, в какой ситуации окажется Немезида, и решать оперативно.
Хотелось большей определённости, но возразить было решительно нечего.
– Теперь о другом, Николай Иванович. Наш человек готов с ней встретиться.
Хоть и ждал этого сообщения со дня на день, и всё равно как обухом по голове. Оперативно обсудили детали, и Бродов поторопился распрощаться.
Как же я обрадовалась, получив сразу после дня рождения сообщение о предстоящей встрече! Не моментальной, а самой настоящей – с разговорами! У меня было полное ощущение, что это так специально задумано, что встреча, назначенная именно теперь, – второй подарок от товарища Бродова.
Я познакомлюсь с нашим нелегалом. Буду ему отчитываться и от него получать распоряжения. Я встрепенулась так, будто мне выписали командировочное удостоверение в Москву!
Считается, что разведчик должен иметь неприметную внешность: средний рост, непримечательное лицо, фигуру, лишённую характерных признаков… Это я теперь знаю, что так принято считать. Знакомые из разведотдела Главного штаба ВМФ традиционно посмеивались над красавцами-киногероями, изображавшими разведчиков в отечественных фильмах, которых тогда было раз-два – и обчёлся, и шпионов – в многочисленных зарубежных. Кино про шпионов только они видели, я – нет. У них в отделе устраивали закрытые просмотры современного зарубежного кино – для ознакомления с культурными кодами вероятного противника…
Так вот. В сорок третьем году, сидя в Берлине без всякой связи со своими, кроме телепатической, я не имела представления, как должен выглядеть наш советский нелегальный разведчик. Поэтому перед первой встречей у меня не было в голове предварительного образа. Я крепко запомнила переданные мне дальний и ближний опознавательные знаки и фразу-пароль. Дальним знаком был длинный синий летний плащ, ближних было два: узел пояса этого плаща, сдвинутый влево от центра, и чёрный зонт в левой руке. Единственное, что я себе нафантазировала, – будто рядом с этим человеком сразу почувствую себя легко, уверенно и по-домашнему уютно.
Встречу мне назначили в автобусе.
На строго определённой остановке я дождалась автобуса указанного мне номера. Народу было не много. Я села в середине салона с правой стороны у окна и стала внимательно изучать пассажиров, ожидавших на следующих остановках. Автобус шёл незнакомыми мне кварталами, вырулил к какому-то скверу или бульвару, который отделяла от улицы невысокая стена, красиво выложенная из крупных природных булыжников.
Я не забывала о защите, особенно перед ответственными мероприятиями, но мои усилия оказывались лишними – настолько мощно прикрывали меня из дома.
День был серенький, то и дело принимался моросить дождик. Лучше не придумаешь для человека, который среди лета собрался выйти на улицу в плаще и с зонтом!
И прохожие, и пассажиры, и даже гулявшие на бульваре несли на лицах печать задумчивой отрешённости: в воздухе висело напряжённое ожидание, что затаившаяся война на Восточном фронте возобновится со дня на день, и никто уже не понимал, почему этого не происходит и чего теперь следует ждать.
Гнетущее ощущение беды, которая отчасти уже случилась, но может и повториться, и ударить сильнее, усугублялось тем, что на улицах и в парках появлялось всё больше увечных солдат. Они ковыляли в одиночестве или со своими семьями, и ни у одного на лице не было радости – от того, что вернулся, что жив и что больше не придётся воевать. Чувствовалось: на фронтах они узнали то, что живущим в тылу ещё не заметно и не ясно…
Я почувствовала себя затерянной в пространстве и времени, даже стала сомневаться, всё ли сделала правильно, на тот ли села автобус и в ту ли сторону. Ерунда. На берлинские автобусы крепились огромные номера, хорошо видимые издалека. Чтобы перепутать номер, нужно быть необыкновенно рассеянным человеком. Мне показалось, что еду очень долго, что скоро уже, наверное, конечная, и назначенная встреча не состоится.
На очередной остановке стоял под зонтом приметный мужчина в плаще: очень высокий и крупный. Его можно было бы назвать полным, если бы рост не скрадывал лишнюю ширину. Мужчина двинулся к двери автобуса, на ходу складывая зонт и беря его в левую руку, чтобы расплатиться за проезд. Только теперь я встрепенулась и обратила внимание, что плащ у него благородного тёмно-синего цвета. Намокнув от измороси – и зонт не спас! – он казался почти чёрным. Когда новый пассажир вошёл в салон, я увидела сдвинутый на сторону узел пояса – небрежность, несколько портившая впечатление от импозантной в целом внешности. У мужчины было крупное лицо с правильными чертами, тёмно-русые волосы, зачёсанные назад, от влаги казались ещё темнее. На вид я дала бы ему лет тридцать пять – сорок. Мужчина безразлично обвёл глазами салон и занял место в одном ряду со мной через проход.
Я совершенно успокоилась и стала ждать, что он предпримет дальше. В этом эпизоде ему была назначена ведущая роль… Не совсем так. Я, конечно, сразу принялась прощупывать его энергетику. Он был в какой-то мере прикрыт, но для меня такой слабый экран всё равно что не существовал. Не передать чувства, которое испытываешь, когда спустя год полной изоляции вдруг ощущаешь со всей определённостью: «свой»! Человек был собран, насторожён и энергичен. Больше я не успела разобрать.
К тому моменту в автобусе ехало ещё человека три: один – впереди нас и двое – на заднем сиденье. Но уже на следующей остановке двое сзади вышли, а народу в салоне прибавилось: тут был вход в городской парк. Был выходной, и люди гуляли, несмотря на дождик.
Пока производились высадка и посадка пассажиров, мужчина в синем плаще легко поднялся со своего места и в одно движение оказался на сиденье за моей спиной. Под шумок, пока люди рассаживались, он тихо произнёс над самым моим ухом условленный вопрос, похожий на фрагмент обычного дорожного разговора не знакомых между собой попутчиков. Я, повернувшись вполоборота, ответила. Тогда он сказал еле слышно:
– Выйдите через две остановки после меня и ждите на месте.
Когда этот крупный и высокий мужчина склонился едва не к самому моему затылку, это выглядело вполне естественно: как будто человеку не хватает пространства, и он старается усесться поудобнее, а не так, будто он секретничает с девушкой.
Вскоре он сошёл с автобуса. После этого и я выбралась из сухого салона под дождь в совершенно незнакомом районе города. Это были какие-то рабочие кварталы, где дешёвые многоквартирные дома перемежались зданиями предприятий. Прохожих мало, кто есть – спешат, озабоченные, скучные. Так себе райончик!
Здесь мы наконец поздоровались. Он представился, назвавшись Германом, и мы пожали руки. Герман поправил сбитый на сторону узел пояса, который, кажется, порядком раздражал его, предложил мне руку, и мы двинулись по улице прогулочным шагом. То была первая и единственная встреча, на которой я чувствовала себя спокойно и не боялась этого человека до обмирания…
Наконец я рассказала в живом общении историю генерала. Герман расспросил о мельчайших подробностях беседы, и я передавала их с наслаждением человека, вынужденно молчавшего целый год. После я получила официальную благодарность за ценную информацию. Затем Герман строго потребовал, чтобы я впредь отказывалась от встреч с генералом под любым благовидным предлогом – вплоть до особых распоряжений. Где-то в августе тот действительно попросил о встрече вторично, и я аккуратно договорилась с ним отложить встречу. Сообщила Герману. Снова запрет. Больше тот человек не выходил на связь со мной…
В середине лета, когда разгорелись с новой силой бои на Восточном фронте, ко мне практически перестали обращаться за предсказаниями. События развивались бурно, немцы вроде бы начали с наступления, затем – стремительная перемена, серия наших сокрушительных ударов. К концу лета всем – даже истеричным дикторам немецкого радио – вдруг стало ясно, что совершившаяся перемена в нашу пользу на сей раз необратима. Немцы почувствовали, что дальше их ждёт сползание к неминуемой катастрофе. Вот тогда «клиенты» повалили валом, каждый – ища в моих предсказаниях личного спасения от общей беды.
Герман всячески поощрял эту мою деятельность. Иной раз выслушивал историю очередного «клиента» наскоро, в другой – выматывал из меня душу, заставляя точно припомнить каждое сказанное слово. Нередко «клиенты» приходили повторно. Если это был человек, для чего-то нужный нам, Герман давал мне задание внедрить в его сознание определённую идею, намерение. Тогда на втором сеансе я уже «предсказывала» не по правде, а то, что требовалось, для верности помогая себе методами внушения…
Пыталась заинтересовать Германа историческим спиритизмом, методами поиска кладов, но это всё он выслушал вполуха – так, на всякий случай. Я смирилась и настояла только на одном:
– Пожалуйста, передайте для наших… для моего начальства: у немцев нет Чаши, а Копьё у них – не то. Подлинные реликвии им не найти: вся информация надёжно закрыта, её оберегает дух Великого магистра и не выдаст.
Герман посмотрел на меня так, будто я перегрелась на солнце.
– Пожалуйста, передайте именно так. Они поймут. Это очень важно!
Теперь у него появилось выражение лица человека, который мается зубами, а при этом вынужден помогать перегревшемуся. Но я твёрдо смотрела ему в глаза, так как в данном случае была уверена в том, что делаю, и он обещал.
Стала рассказывать Герману о технологиях, добытых мной лично и коллегами у цивилизации, которую в оккультном отделении условно называли «Атлантидой». Он поначалу очень заинтересовался, расспрашивал. Обнаружилось, как глубоко он разбирается в технике. Удивился: чем же всё это соединяется и приводится в действие?! Я объяснила, как умела, что у «атлантов» есть специальные органы для создания и моделирования электромагнитных полей. Они и механизмы собирают не столько из обычных для нас материалов, сколько из электромагнитных полей, и не столько руками, сколько своими вибриссами.
Герман аж покраснел от досады, некоторое время с сомнением изучал моё лицо, громко прикидывая про себя, не съехала ли я всё-таки с глузду. Потом махнул рукой:
– Значит, и говорить не о чем.
Я сказала:
– Немцы не знают о вибриссах и всерьёз пытаются сконструировать механизмы атлантов.
– Это хорошо! – Герман немного оттаял. – Не говорите им. Пусть и дальше тратят время на ерунду!
И он перешёл к темам, которые считал перспективными: мои предсказания, мои ухажёры.
Герман дал мне чудесные рекомендации по технике флирта; кое-что заставил сразу отработать при нём: взгляд, жест, интонацию. Задача: суметь как с лёгкостью увлечь поклонника, так и вовремя его остановить.
Я припомнила, как Маргарита Андреевна учила максимально естественно менять настройку в общении переключением ведущей чакры. Очень броско этот эксперимент иллюстрировался мгновенным переключением тембра голоса. Тогда я не слишком хорошо представляла, зачем такая наука может пригодиться. Теперь же сухие инструкции Германа соединились в моём сознании с привычной и понятной чакровой системой; в результате мне удалось усвоить преподанные уроки и применить на деле.
Я ещё припомнила, как Маргарита Андреевна учила нас хулиганить – подкидывать человеку энергетические шарики в некоторые ответственные места, чтобы разбудить фантазию, ну и, соответственно, вызвать к себе интерес. Но этим, сказала, лучше не пользоваться, если ты не уверена, сумеешь ли контролировать последствия. Я и не стала пользоваться, потому что чакровой системы общения для моих целей хватало с лихвой.
Впрочем, один-единственный раз я попробовала похулиганить. Когда Герман особенно допёк меня своими придирками, я аккуратно вкатила ему несколько хорошеньких шариков. Ну и что? И ничего, мёртвому припарка. Маргарита Андреевна так и предупреждала: на кого-то подействует – потом не отделаешься, а на другого вовсе не подействует – по целому ряду причин…
Вечером, после доклада об очередном сеансе телепатической связи с Таисией, Николай Иванович попросил девушек остаться в его кабинете. За окном давно стемнело: осень. В полутёмной комнате уютно мерцал рефлектор, который Бродов включил специально для девчонок, и горела лампа на письменном столе. Секретарша была отпущена домой. Николай Иванович распорядился, чтобы подружки сделали чай, достал из ящика стола галеты. Несмотря на спецпаёк, выделяемый для сотрудников Лаборатории, недостаток продуктов сильно ощущался, и молодёжь никогда не отказывалась от дополнительного питания, если угощали.
– Устали, девочки? – тихо спросил Николай Иванович, когда чай уже дымился в стаканах.
Лида и Женя дружно возразили: сеанс выдался не слишком трудный, ведь теперь большую часть информации Тася передаёт другим путём. Бродов покачал головой.
– У каждой из вас дежурство, в общей сложности, двенадцать часов каждые сутки. Сидите как пришитые. Ничем невозможно толком заняться. Нудно. Прок не велик. Сколько раз в общей сложности Таисия выходила на связь во внеурочное время?
Девушки смотрели на начальника в полном изумлении: неужели собрался освободить их от дежурств?! Между тем радости на лицах не проступило, скорее тревога. Это хорошо!
– Вам, должно быть, тягостно занятие не по вашим возможностям. Каждая из вас способна на много большее, чем сидеть и прислушиваться целыми днями…
Тут уж девчонки не выдержали и принялись возражать, что ведь такие дежурства необходимы, и, кроме них двоих, некому, так что они потерпят. Николай Иванович жестом прервал их и пообещал:
– Скоро подготовим вам смену.
– Когда мои ребята подрастут, да? – весело поинтересовалась Женя.
Она любит своих учеников и гордится ими, и это очень хорошо: всё-таки нашла девочка своё место в жизни, теперь не пропадёт. Надо было её направлять учиться не в медицинский, а в педагогический. Теперь ничего не поделаешь, не бросать же, пусть оканчивает. Затем можно получить второе образование.
Ещё Евгения успешно решает оперативные задачи: считывание расположения сил противника, его намерений, прогнозирование развития ситуации. Всё то, что было жёстко запрещено ей руководителем в конце сорок первого, теперь культивируется. Правда, налаживать по этому поводу взаимодействие с РККА оказалось просто каторжным трудом. В любом случае у Жени хорошо получается передавать свои навыки – вот и пусть передаёт!
– Когда подрастут – тогда и посмотрим, на что годны, – одобрительно улыбнулся Николай Иванович. – Сейчас учим взрослых… Не здесь… Пройдут ускоренный курс; отберём кого-то к вам на стажировку.
– Хорошо бы, – с сомнением сказала Лида, – но ведь Тася с нами на одной волне. Сколько нас вместе на это тренировали!
Лидин путь тоже более или менее определился. Мало того что она твёрдо намерена окончить мединститут, она ещё прилежно осваивает все премудрости гипноза под личным руководством Михаила Марковича. Михаил доволен ученицей: Лида – очень талантливый, сильный гипнотизёр. Другой вопрос, что у неё, в отличие от Таси, лучше получается воздействие в прямом контакте с человеком. С её умениями и способностями Лида в свой срок станет ценнейшим оператором поиска.
– Верно. Но Тася не стоит на месте. Она многому научилась. Сумеет войти в контакт и с новым человеком. Думаешь, нет?
– Думаю, сумеет. Но лучше ли, хуже… Надо будет проверить на совместимость.
– Проверим. Но регулярных сеансов связи с вас никто не снимет. Понимаем?
Ну-ка, как отреагируют?
– Мы бы и не хотели… Мы не хотели бы расставаться с Таськой!
Вот и умнички. Значит, можно перейти к тому, ради чего эти полуночные посиделки затеял.
– Девочки, у меня к вам есть разговор. Просьба…
Он задумал этот разговор ещё в мае, после трудного и опасного перелёта наперерез грозовому фронту. Сомневался: стоит ли вообще заводить его, не прозвучит ли то, что он скажет, как проявление слабости, как внезапная истерика человека, у которого просто сдают нервы. Но теперь необходимость в этом разговоре окончательно назрела, потому что задачи телепатической связи с Таисией почти исчерпаны, и ситуация меняется на глазах.
Синхронно отодвинув галеты, Лида и Женя притихли. В глазах обеих – тревога как отражение напряжённой интонации руководителя.
– Девочки, время тяжёлое, военное. Никто ни от чего не застрахован. Надеюсь, вы понимаете, что со мной может случиться всякое…
Упреждая шквал паники и возмущения, он поднял ладонь. Девчонкам пришлось проглотить вскипевшие возражения и слушать дальше.
– Поясняю на примере. Самолёт – не самый надёжный вид транспорта. Понимаем? Летал в Москву – за лето несколько раз чуть не разбились… Стоп-стоп! Не мне вам объяснять: защиты – прекрасная вещь, но капризная, не всегда срабатывают. Повторяю: случиться может всякое. В конце концов, меня могут внезапно назначить руководить другим подразделением… Не в этом дело. Появится новый руководитель…
Девушки смирились с неприятной темой беседы, притихли. Лида отвела в сторону погрустневший взгляд.
Женя досадливо закусила губу: любые прогнозы на будущее – вызов её способностям. Она знает своё ограничение. Если предполагаемые события будущего она принимает слишком близко к сердцу, то профессиональное ясновидение будущего превращается в кустарное бытовое угадывание, не более точное, чем в известной поговорке: «Может, будет, может, нет; может, дождик, может, снег». Евгения старается преодолеть этот порог, но порой эмоции и желания берут верх над интуицией. Хорошо то, что она всегда сразу чувствует: переживания захлестнули, нельзя работать, но отключить помехи получается не всегда. Сейчас – не получается, вот и злится девушка на саму себя, на ситуацию, на любимого начальника, который эту ситуацию создал…
А хорошо, что у неё не получается – в данном случае. Хочется верить, что будущее не всегда определено, что остались варианты, есть выбор…
– Новая метла всегда метёт по-своему. Это вначале неприятно, но это закономерно и правильно. Тут не нужно возмущаться, сопротивляться, вставлять палки в колёса. Нужно постараться понять. Вы это умеете. Хорошо?
У Жени задрожали губы.
– Это жизнь, – строго напомнил Николай Иванович. – Надо уметь принимать перемены. Но есть кое-что… Вы можете получить приказ о прекращении сеансов телепатической связи с Таисией. Это логично: с одной стороны, её работа теперь строится на других способах связи; с другой стороны, вам обеим нельзя задерживаться в обеспечении, для каждой есть задачи сложнее и интереснее. Вы обязаны раскрывать свой потенциал.
Девчонки внимали, не дыша. Расстроенные и растерянные, они всё ещё не понимали, к чему клонит начальник, но чувствовали, какое значение он придаёт тому, о чём сейчас говорит.
– Человек новый не сразу разберётся, рубанёт, чего доброго, сплеча. Вот в такой ситуации я просил бы вас… Я просил бы вас ослушаться приказа.
Пора заканчивать монолог. Бродов спросил:
– Понимаем, почему?
Лида сразу кивнула и заговорила, как о чём-то давно обдуманном:
– Если бы
«Если бы я была там»… Да, пора приступать к систематической подготовке Лиды в операторы поиска. Без спешки и суеты, с прицелом на отдалённое будущее.
– Мы её любим, – добавила Женя. – Самое важное – чувствовать, что тебя любят.
– Всё верно, но есть ещё кое-что. Тася прошла ускоренный курс подготовки. Ваша поддержка ей – это как лонжа для акробата. Сеансы, регулярное наблюдение, защита – это её страховка. Вы и другие специалисты по нейроэнергетике восполняете пробелы в её подготовке.
– Мы можем связываться с Таськой сколько ей нужно – никто не узнает. А если ей потребуется помощь, всегда можно сказать: она сама экстренно вышла на контакт – и не покривить душой.
Николай Иванович кивнул и добавил:
– Она постепенно доучится.
– Она уже очень самостоятельная!
– Верно. Но пока…
– Я обещаю… – начала было Лида.
– Не надо, – мягко предупредил Бродов. – Не надо ничего обещать.
Не верил он в надёжность обещаний и устойчивость однажды принятых решений. Пусть в памяти останется живой разговор, а не застывшее обещание.
– А вам, девочки, не дадим потонуть в рутине. Для каждой из вас есть новые задачи. Интересные. Скоро будем обсуждать.
Начальник не бросался пустыми посулами – они знали. Грусть и тревога улетучились, глаза загорелись интересом. Трудный разговор остался позади.
Постепенно вся моя жизнь совершенно переменилась.
Интенсивность сеансов телепатической связи снизилась после того, как наладились встречи с Германом: большую часть информации я теперь передавала и получала через него, он же давал мне новые задания. С девчонками мы теперь выходили на контакт, скорее, для профилактики: продублировать наиболее важные сведения, поддержать в рабочем состоянии канал связи. Сеансы стали значительно короче и менее напряжёнными. Зато настроение от мысленного общения с подругами поднималось.
Сложилась относительно постоянная компания моих поклонников, которую мы с Германом называли между собой «командой» и которой я была вынуждена теперь уделять немало внимания и времени.
Среди тех, кто так или иначе проявлял интерес к моей персоне, Герман сам выбрал, кого следовало включить в число постоянных поклонников и, соответственно, в «команду». Он сразу «отбраковал» слишком приставучих и слишком агрессивных. Затем въедливо расспрашивал меня о роде занятий каждого, карьерных перспективах и о родительской семье. В результате в мой «ближний круг» были допущены трое молодых людей из богатых семей с обширными связями и один – из простой семьи, но весьма талантливый и перспективный инженер. Ещё пара человек появлялись в этой компании, так сказать, в «мерцающем» режиме.
– Совершенно недостаточно просто вытягивать из них те скудные сведения, которыми они располагают. Совершенно недостаточно – запомните! Задача состоит в том, чтобы они ввели вас в высокие круги разной германской элиты. Поэтому у нас и сынок генерал-оберста, и внучок промышленника… – наставлял Герман.
– А бедный учёный – потому что ему покровительствует один из ведущих инженеров рейха?
– Совершенно верно.
Чтобы не слышать за спиной шипения старой девы Линденброк о «собачьей свадьбе», да и других сотрудников отделения не дразнить, я назначала членам «команды» встречи на нейтральной территории.
Герман придумал простой и, по-моему, гениальный способ собрать их вместе: спиритические сеансы. Каждый изначально был заинтригован моими необычными умениями. Стоило намекнуть, что я могла бы провести сеанс общения с духами, но для этого нужна компания в несколько человек, как глаза разгорались азартом. Оставалось небрежно добавить: «Вот, кстати, Йозеф тоже мечтает поучаствовать, и я уже обещала его пригласить, но при условии, что наберётся человек пять. Хотите – с нами? Не боитесь духов?»
– А почему лучше, когда они около меня толпой, чем поодиночке?
– Подумайте!
Один ответ лежал на поверхности: когда «команда» собиралась вместе, мне было комфортнее. В присутствии друг друга молодые люди не могли приставать ко мне со всякими излишне вольными речами и прикосновениями. Уже легче! Не надо тратить силы на сдерживание. Кроме того, они петушились друг перед другом. Можно было лишь иногда вбрасывать тему для беседы, а затем долго слушать споры, рассказы, похвальбу.
Однако вопросы моего комфорта должны были меньше всего занимать Германа. Он ждал моего ответа с видом человека, который разуверился в умственных способностях собеседника. Пришлось признать:
– Сдаюсь.
– Надо быть внимательнее. Что я сказал вначале? Какая ваша основная задача?
– Познакомиться с элитой.
– Быть введённой в соответствующие круги. Вот представьте: большая праздничная вечеринка в родительском доме. Приглашаются друзья всех поколений семьи. Как вы полагаете, кого парню легче привести в дом: девушку или небольшую компанию приличных друзей?
– Про девушку все начнут гадать: невеста она ему или кто.
– То-то и оно.
– А если девушка пришла в составе компании – то и взятки гладки!
– Подумайте ещё – и найдёте много аналогичных ситуаций.
Члены «команды» были – ближе-дальше – знакомы между собой. Всё-таки группа эзотерических отделений «Аненербе», где все они служили, как ни велика, а представляла собой достаточно тесный мирок. С помощью рекомендаций Германа я создала вокруг собственной персоны атмосферу конструктивной конкуренции: молодые офицеры соперничали из-за меня мирно, между собой подружились и стали весело проводить время в компании друг друга. В этом смысле расчёт Германа оказался точен.
Кроме того, компания создала мне отличное прикрытие. Забылся одинокий странный найдёныш; я стала обыкновенной девушкой со стандартными для моего возраста интересами и активным образом жизни немецкого разлива: прогулками на природе, пивными барами, танцами, громким хоровым пением, громовым коллективным хохотом… Обыкновенная девушка с необычными способностями.
Ребята образованные, ухажёры мои и шутили порой остроумно, и мысли излагали внятно. Иной раз удавалось искренно посмеяться. И по делу было что послушать.
Веселье, замешанное на алкоголе, порой через край, вылазки за город и дальние путешествия по стране – молодёжь старалась жить так, будто не надвигалась беда.
А беда надвигалась на Германию. Красная армия, перейдя в наступление летом, теперь не собиралась останавливаться; оккупированные территории сокращались, а с ними – ресурсы; англичане принялись утюжить с воздуха немецкие промышленные центры, всё ближе подбираясь к Берлину.
Моя «команда» каждый выходной, как заведённая, отправлялась в поездку. У Йозефа была своя машина, в которой удавалось с комфортом разместиться даже впятером. Впрочем, мы редко выбирались всем составом. Багажник полон едой и выпивкой. Я изредка предлагала маршруты поездок, но чаще оставляла выбор за спутниками. Молодые люди, казалось, не осознавая того, спешили наглядеться на родную страну, пока она ещё не разрушена неотвратимым бумерангом войны.
Одна из ноябрьских поездок кончилась для меня жестокой простудой.
«Команда» отправилась смотреть какой-то замок. Я уже привыкла прикусывать язык, когда мне предлагали восхититься очередным произведением немецких зодчих. После весёлой роскоши Петергофа, после продуманного великолепия Эрмитажа немецкие дворцы выглядели то мрачновато, то простовато. Впрочем, что греха таить, я предвзято к ним относилась. Но тут получила неожиданную поддержку.
– Ничего более безвкусного в жизни не видел! – пробормотал Эрих мне на ухо, когда мы переходили из зала в зал.
Я фыркнула, остальные офицеры обернулись на Эриха с нескрываемой завистью: чем это он сумел рассмешить меня?
По прямым, широким аллеям большого парка, окружавшего достопримечательность, гулял сильнейший ветер. При этом вовсю светило солнце, так что сразу и не заметишь, как начинаешь замерзать. Мы ушли очень далеко от места, где оставили автомобиль, и я совершенно промёрзла на обратном пути.
На следующий день меня слегка потряхивало, но с этим ещё можно было бы справиться. Однако тут, как назло, в рабочую комнату явился Руперт, первым в сезоне подхвативший грипп. Его лицо было залито лихорадочным румянцем, он беспрерывно чихал. Где только взял эту заразу? Ведь в Берлине установилась необычная для этого сезона сухая, тёплая и солнечная погода. Руперта быстро и дружно вытурили болеть дома, но моему уже ослабленному организму хватило, и он сдался на милость вируса.
Вообще-то человеку, постоянно занятому нейроэнергетическими практиками, стыдно болеть: ты ж сколько энергии пропускаешь сквозь себя – неужели не можешь вычистить из организма любую заразу?! Но у меня есть небольшое оправдание: живя в энергетической грязи, не всегда успеваешь толком очиститься, тем более что мне приходилось ещё и подстраиваться под фашистскую энергетику. В конце концов, нахватала энергетической грязи, а за ней, как в открытые ворота, пожаловали простуда и инфекция. А ещё я находилась в постоянном напряжении из-за Германа: всё прикидывала, как он оценит те или иные мои действия и не найдёт ли в них очередной оплошности, за которую сурово отчитает, как обычно. Нервное напряжение, конечно, тоже ослабляет организм.
Назавтра я чувствовала себя слабой и разбитой, после окончания рабочего дня едва доползла домой. К тому моменту, как я ввалилась в дверь своей аккуратной, но холодной комнатки, меня уже вовсю знобило. Я юркнула в перины и завела будильник, чтобы не проспать вечерний сеанс связи. Озноб то усиливался, то сменялся жаром. Я кашляла и чихала.
Теперь я принялась бороться изо всех сил и лечить себя энергетически. Мешала головная боль, но я не сдавалась. И ещё мешала так и наплывавшая жалость к самой себе. Одиночество чувствуешь остро, когда болеешь в совершенно чужом городе. Да, я пожалуюсь девчонкам, и те подлечат меня. А всё же не подойдут к постели, не развлекут звонкими, весёлыми голосами. Никто не положит руку на лоб, не заглянет сочувственно в глаза…
Товарищ Бродов очень обеспокоится, когда узнает про мой грипп. Он почему-то всегда заметно тревожился, если подозревал, что кто-нибудь из нас заболевает. Наверное, потому, что привык всё в зоне своей ответственности держать под контролем, а на такую ситуацию как он мог повлиять? Я представила, как Николай Иванович хмурится и требовательно, придирчиво расспрашивает девчонок о состоянии моего здоровья. От этой мысли мне странным образом полегчало. Да и девчонки будут беспокоиться не меньше: я так далеко от них. Трудно помогать, когда не можешь ни увидеть человека, ни услышать.
Не надо бы никого беспокоить: рано или поздно я справлюсь сама. Но не доложить о своей болезни я не имею права…
До чего же знобит отчаянно – прямо колотит!
– Решили, – хмуро резюмировал Бродов. – Идите работайте. Через час жду доклада.
Девушки сейчас сообщили – после очередного сеанса связи, – что Тася заболела. Вероятно, грипп: высокая температура, респираторные явления. Обещали оперативно её подлечить. Они в последнее время отлично навострились лечить на расстоянии. Сказали: поработаем – сразу будет ясно, как пошло, а за ночь Таська всё это воздействие усвоит. Бродов отдельно поинтересовался, как сказалось болезненное состояние девушки на качестве телепатической передачи.
– Она хорошо передавала, – заверила Лида, – но ей тяжело, чувствуется.
Отправив подруг лечить Таисию, – пусть для верности вдвоём поработают! – Николай Иванович ещё немного постоял в задумчивости у окна и отправился в секретный отдел. Нашёл в Тасином деле подшитые листки с записями формул внушения и стал читать ту часть формулы самоликвидации, что была посвящена ситуациям угрозы жизни. Во время каждого телепатического сеанса активизация образов, связанных с Лабораторией и её деятельностью, налицо. Но грипп и повышенная температура – это же ещё не угроза жизни. И нет никаких поводов вспоминать формулу.
Бродов вернулся в кабинет и вызвал Михаила Марковича.
Выслушав начальника, тот пожал плечами:
– Ну грипп, ну жар. Она же не неврастеничка, чтобы считать себя в этой ситуации умирающей. И тело, и психика знают, что до угрозы жизни далеко.
– Она совсем одна, среди врагов. В такой обстановке всё воспринимается острее, разве нет?
– В такой обстановке происходит мобилизация внутренних ресурсов для борьбы с любой проблемой.
– А если состояние более тяжёлое?
– Допустим, температура за сорок, сильные боли в мышцах, судороги?
– Именно. Что, если в сумеречном состоянии, в полубреду формула всплывёт в сознании сама собой?
– Нежелательно.
– Что «нежелательно», Михаил?!
– Чтобы она в такой ситуации произнесла формулу… и одновременно вышла на телепатическую связь.
– Ясно. Спасибо.
Николай Иванович отпустил психиатра. Час прошёл, и Лида с Женей явились минута в минуту, как было назначено. Отрапортовали, что лечебный сеанс прошёл успешно, воздействие Таська приняла хорошо, значит, должно сработать.
– Пришлось её основательно почистить: она нахватала много энергетической грязи. Грязь такая цепкая, нехорошая. Но мы убрали.
– Где нахватала, не сообщила?
– Там немудрено. Там вообще очень грязно. А с какими людьми она общается, а куда уходит в трансе! Чуть защита ослабла – мало ли, устала там, понервничала – и пожалуйста!
– Ну хорошо, девочки, хорошо. Так она уже поправляется?
– Не совсем так. Сейчас организм активно борется с инфекцией. В ближайшие часы у неё ещё поднимется температура. Может, поломает её, голова поболит, пока идёт интенсивная чистка. Зато к утру должно основательно полегчать.
– Хорошо, девочки, – повторил Бродов, – идите отдыхайте по очереди, как обычно. С любой новой информацией – сразу ко мне. С любой! Понимаем? Я переночую здесь.
Отпустив Лиду и Евгению, он собирался вытащить дежурное одеяло и расстелить его на диване в приёмной, но вместо этого снова присел к рабочему столу, чтобы ещё немного подумать. Он выключил настольную лампу и остался в темноте.
Процесс интенсивного исцеления, который сейчас обрисовали девчонки, очень напомнил ту клиническую картину, которую Михаил Маркович считал уже критической. Сильный жар, ломота в теле, головная боль. И Таисия, конечно же, будет в тяжёлой полудрёме обращаться мыслями к тем, кто из далёкого далека сопереживает ей и стремится помочь. Таким образом, лишь невнятное произнесение про себя формулы будет отделять её от опасной черты.
Надо было предупредить девчонок, чтоб лечили вполсилы? Ерунда. Вполсилы могло не сработать, тогда Тасе всё равно стало бы хуже. А так она хотя бы ощущает поддержку и помощь подруг.
Всё не так плохо. Нет поводов у Таси воспринимать ситуацию как критическую.
Бродов вроде особо и не волновался. Но привычка заботиться о мелочах и прорабатывать любой вариант развития событий мешала отвлечься и пустить ситуацию на самотёк. Что же ещё можно предпринять в настоящий момент для подстраховки?
Простое усиление защиты тут ничего не даст: Таисии ничто и никто не угрожает, кроме формулы внушения, находящейся внутри её сознания. Беспокоить девчонок не нужно и бесполезно: им не объяснишь, что требуется, пока они не знакомы с формулой. А что же требуется теперь?
Не лечить Таисию – это уже сделано; не защищать… Быть рядом и оберегать. Оберегать от любой превратной мысли, от любого опасного настроения… Вспомнилось, как трогательно, слегка наивно, но упорно девчонки старались мысленно обнять весь город и его защитников во время битвы за Москву. Удивительно, но тогда он сам невольно включился в их работу и участвовал ровно столько, сколько она продолжалась. Отчего же не попробовать теперь?
Как ты, Таська, объясняла-то? Открываешь сердце, как объятие, и стараешься заключить в него тех, кого хочешь защитить. Получилось тогда – случайно, получится и теперь – намеренно!
Николай Иванович откинулся на спинку стула, прикрыл глаза, расправил плечи и положил руки на колени ладонями вверх, как делали ученики Школы, входя в транс. Стал представлять, как раскрывается грудная клетка, а в ней распускается большой экзотический цветок вроде пиона, впуская внутрь худенькую белобрысую девочку с серьёзными серыми глазами. Девочка доверчиво сделала шаг вперёд. В груди разливалось ровное, сильное тепло…
Бродов вышел из трансового полузабытья – одновременно отрешённого и полного ясности, – когда за окном уже брезжил рассвет. Ни беспокойства, ни сомнений. Уверенность, что всё, о чём заботился, обстоит благополучно. Ощущение полноты сил в удивительном сочетании с острой сонливостью. Спать клонило так, что он едва заставил себя сделать несколько шагов до дивана и повалился, не расстегнувшись и не заведя будильника. Кто-нибудь или что-нибудь поднимет же его к началу рабочего дня.
Евгения постучалась раньше, чем пришла секретарша.
– Николай Иванович, Тасе лучше. Температура упала, респираторные явления прекратились, состояние бодрое. Она собирается, чтобы идти на работу.
– Не надо бы ей сегодня отлежаться?
– Если что, пожалуется на плохое самочувствие и уйдёт. Но пока она не хочет привлекать внимания к своей болезни.
– Почему?
Девушка пожала плечами.
– Наверное, там есть свои целители. Нам разве надо, чтоб они трогали её? Ещё нащупают что-нибудь… скрытое…
– Не страшно. Это предусмотрено. Она надёжно прикрыта. Если что, пусть не фасонит, а отправляется в кровать. Передай ей это, хорошо?
– Передам, Николай Иванович. Но она к вечеру уже будет здорова, вот увидите! Только слабость разве что.
– Надеюсь.
Похоже, что на сей раз обошлось. Но потом… Потом надо будет думать, что делать с резервной частью формулы: кто, когда и как избавит Таисию от этой мины, сидящей у неё внутри. Эта часть ненадёжна. Девушка работает сильно, осознанно. В самом худшем случае ей хватит силы воли, чтобы применить формулу по основной схеме. Надо разговаривать с Михаилом. Надо подобрать ключ, снимающий лишнюю теперь часть внушения, и выбрать способ передачи ключа. Письмом? Или в беседе с нелегалом, который её курирует? Она должна получить ключ и самостоятельно им воспользоваться. Надо всё обдумать, решить и действовать не откладывая.
– Николай Иванович, зайдёте к нам? Есть кое-что обсудить. Сейчас получится зайти?
Вальяжный тон, очень натуральная небрежность в голосе. Бродов похолодел. Нет сомнений: случилось нечто очень плохое, на что по телефону – по защищённой телефонной линии! – нельзя даже намекнуть.
Добираться до товарищей из нелегальной разведки не далеко: только площадь перейти. Минут пять. Николай Иванович приказал себе не думать, не гадать и идти спокойно. Но по лестнице он поднимался уже почти бегом, что дало ожидаемый результат: в знакомую дверь Бродов ввалился практически на ощупь – в глазах потемнело. Хозяин кабинета обеспокоенно поднялся навстречу.
– Присядь, Николай Иванович! Коньяка накапаю?
– Какой, на хрен, коньяк?! – ожесточённо процедил Бродов. – Что у нас?!
Собеседник удивлённо поднял брови и на несколько долгих секунд задумался. Потом воскликнул:
– А! Да нет! Всё штатно, все на местах, работают. Извини, что заставил понервничать.
Николай Иванович выдохнул; наконец опустился на стул и спросил расслабленно:
– А чего звал-то?
– Сейчас поговорим.
Прежде они всё же выпили по глотку коньяка.
– Между прочим, есть повод. Можно и Немезиду… Таисию подавать на награждение.
Очередное представление на Игоря не так давно уже было подписано. Игорем с недавних пор взялся непосредственно руководить Главный Куратор. Это – признание достижений не только самого парня, но и всей Лаборатории, это – огромный успех.
Николай Иванович в глубине души был уверен, что Тася уж не по одному разу заслужила медаль, а то и орден. Однако, пока она вела работу лишь на поле нейроэнергетики и оккультизма, объективно доказать ценность полученной информации и проведённых операций было проблематично. Теперь же пошли результаты совершенно реальные, ощутимые и важные для коллег из нелегального управления.
– За «интенданта»?
– По совокупности, но за него, родимого, в первую очередь.
– Наконец-то! Очень рад.
Целый генерал, пожелавший по собственной инициативе продаться немецким антифашистам или разведке союзников, – этот улов затмил всё предыдущее. Да ещё Таисия так удачно влистила, напророчив ему успех авантюры. Какие-то у него были свои выходы то ли на англичан с американцами, то ли на подпольщиков. Но благодаря своевременно полученной информации мы всех опередили.
Как развиваются события дальше, оставалось только предполагать: это уже чужая епархия, и никто не станет докладывать товарищу Бродову, как поладили с немцем, которого выловила и подала на блюдечке Немезида. Николай Иванович предполагал, что вышли на этого генерала под видом тех же англичан, например, и долго ещё будут водить его за нос. Если понадобится помощь Таисии, чтобы снова внушить этому человеку правильные мысли и нужные нам решения, ей поставят соответствующую задачу, но и то, что уже сделано, – очень серьёзный успех. На столе лежала старая – сентябрьская – газета, открытая так, что в глаза бросалась скромная заметка о Соборе русских иерархов и избрании патриарха. Впервые после двадцать пятого года, о чём в заметке не упоминалось. Николай Иванович приметил заголовок, но ничего по этому поводу не сказал. Собеседник, когда покончили с коньяком, принялся демонстративно складывать газету.
– Вот, всё не доходило дело тебя спросить. Знал?
Николай Иванович слегка улыбнулся:
– Знал.
– Поздравляю!
– Я не верующий. – Бродов усмехнулся не без лукавства.
– Да-да. Ты – знающий. Думаешь, реально, что это поможет?
– Всё не так прямолинейно. Ситуация ещё летом переломлена в нашу пользу. Процессы идут параллельно. На таком уровне не бывает, чтобы какой-то символический шаг – и всё переменилось. Всё меняется, начиная от формирования намерений.
– И ты изменился… И всё-таки: станет нам легче?
– Увидишь.
Собеседник отнёс газету на журнальный столик в дальнем углу и вернулся совершенно другим: подтянутым, собранным.
– Николай Иванович, у меня к тебе разговор есть. Непростой, – сообщил он с совершенно изменившейся интонацией.
Казалось бы, самое страшное позади: четверть часа назад Бродов опасался, что ему объявят о провале или о том, что с Таськой что-то стряслось из-за треклятого гриппа, однако с ребятами всё в порядке. Только отлегло от сердца – так на тебе: «непростой разговор»! Бродов молча ждал продолжения, не догадываясь, о чём может пойти речь.
– Я знаю, как ты отнесёшься. Но тянуть дольше считаю неразумным. И вредным для дела.
– Так не тяни, говори, – предложил Бродов насторожённо.
– Я бы не спешил, если бы не конференция на носу. После конференции поставят новые задачи – и вперёд. Никто уже не станет вникать в тонкости наших отношений. Может, надо было раньше с тобой поговорить, но, сам понимаешь, и так с ног сбились.
Бродов прекрасно понимал, что речь идёт о предстоящей встрече глав трёх государств-союзников в Тегеране. Действительно сейчас все силы разведок брошены на её обеспечение. И что из этого следует?
– Если переподчинение твоей ВОРК другому ведомству вообще состоится, то приказ будет днями. Надо успеть до того решить один вопрос.
Прошло время, когда Бродов ждал и надеялся, что попадёт вместе с Лабораторией в другое ведомство. Больше полугода, как завершилась реорганизация спецслужб. Бродову была поставлена задача: подбирать и готовить кадры по всем намеченным направлениям. То есть его особая группа, не претерпевая существенных изменений, превращалась в некий маточник, поставщик кадров для других ведомств. Решение нельзя было не признать наиболее удачным из всех возможных вариантов. С той поры тема структурных изменений и переподчинения больше не поднималась. С чего же она вдруг всплыла?
– Есть информация?
– Только логическое построение. Да я и не об этом…
Николай Иванович с молчаливой досадой смотрел на собеседника: мол, рожай уже, раз начал!
– Речь пойдёт опять о Таисии…
Вот новости! Что он задумал?
– Уже около полугода, как наш сотрудник с ней работает. Она – молодчина: схватывает на лету, многому научилась. Она успешно выполняет наши задания, а не только ваши. Немезида уже глубоко включена в нашу деятельность. Её связь с Центром перестала зависеть от телепатических сеансов, и, как ты знаешь, продуктивность работы значительно повысилась…
Бродов подобрался, уже догадываясь о продолжении. И всё же то, что он услышал, прозвучало как гром среди ясного неба:
– Я ходатайствую о полном переподчинении Немезиды нам.
Николай Иванович скрипнул зубами. Кровь ударила в виски. Оказывается, это больно – когда тебя предают… Если нечестно поступает тот, кому не доверяешь, то это – не предательство. Тебя просто обыграли. Страшно досадно сознавать собственный промах. И только. Бродов мало кому доверял в том, что считал действительно важным для себя. Но к этому человеку он за годы тесного сотрудничества привык относиться как к надёжному товарищу, почти другу…
– Я мог бы втихушку всё сделать. Но, как видишь, предпочитаю откровенный разговор.
– И на том спасибо, – выдавил Бродов сквозь зубы.
«Откровенный разговор» – необходимость, чтобы сохранить доброжелательные отношения. Это нужно для дальнейшего сотрудничества, тем более что особая группа Бродова, скорее всего, так и останется в системе НКВД. Но правда состоит в том, что человек, предлагающий теперь «поговорить откровенно», ещё полгода назад затеял игру и выиграл её всего в два хода.
Надо же Таисию подключить к полноценному каналу связи? Не поспоришь, и вроде вопросы безопасности утрясли. А теперь, Николай Иванович, когда ваша Таисия, а по-нашему – Немезида, связана с нами напрямую и выполняет наши задания, подите-ка вы прочь. А мы за это, если что, не станем очень уж сильно препятствовать вашему переходу на базу ГРУ НКО. Вот и порадуетесь. А нам оставите ценного сотрудника: мы ж разве мало труда вложили в девочку?
Сам принял тогда решение. Не на кого пенять!
– Ты же понимаешь, Николай Иванович: тут не до личных чувств. Надо о деле заботиться.
Бродов опять скрипнул зубами, но на сей раз кровь отхлынула от лица. Не почудилось: надёжный товарищ, почти друг продолжает навязывать ему игру. Только в ход пущен совсем гадкий приём: «Твоя привязанность к девочке всем очевидна. Но кто же нынче ставит личные чувства на первый план?»
Мимо! Безусловно, ему дороги те, кого он лично воспитал. И что из того? Шантаж такого рода Николаю Ивановичу не страшен. Но противен до тошноты.
– Что значит «ходатайствую»? Рапорт уже подан?
– Рапорт составлен. Завтра я вылетаю в Москву. Было б время в запасе, я б тебя ещё поуговаривал, чтобы ты со мной согласился. Но времени теперь в обрез.
– Вы загубите её, – тихо сказал Николай Иванович. – Она же недоучка. У нас есть способы компенсировать недостатки её подготовки, у вас – нет.
Проигрыш в игре, которую приходится признать относительно честной, в конце концов, можно пережить. Никто карт в рукаве не держал и не передёргивал. Лишь не все карты открывали до поры. И всё это было бы мелкой вознёй. Но судьба Таськи – на волоске, и надо спасать подопечную во что бы то ни стало.
– Помнишь, как на каждое моё «так нельзя», «так не делается», «так просто не бывает» ты отвечал: «а мне можно»? Теперь плачешься, что она недостаточно подготовлена, и опять не веришь мне, когда говорю, что мы справимся с этим самостоятельно!
– Чем тебя не устраивает продолжение сотрудничества, совместное подчинение?
– Чем не устраивает? У нас – свои секреты. У вас – свои. Мы постоянно обобществляем наши тайны. Это – нормальная ситуация для колхоза, а не для разведки. Лаборатория провела эксперимент. Результат можно считать в целом успешным. Всё. Для кого вы стараетесь? Для практиков, для нас. Пора передать нам. А вы экспериментируйте дальше.
Бродов отхлебнул из стакана заботливо налитого чая, потёр лицо.
– Таисия до сих пор не провалилась при выполнении
– Каким образом?
По интонации чувствовалось, что собеседнику не особенно интересен ответ.
Операторы слежения не смогут эффективно приглядывать за Тасей. Любое ясновидение имеет свои ограничения. Оператор не поймёт того, что «видит», если у него нет ориентировочной информации, где находится объект наблюдения и какие задачи выполняет. Энергетическая поддержка может постоянно осуществляться и вслепую, но для достижения высокой эффективности важна точка приложения усилий. Специалисты должны знать, когда им надо включиться в процесс защиты сознательно и в полную силу, а не в фоновом режиме, должны уделить особое внимание тем компонентам ситуации, которые создают наибольшую уязвимость…
Всё это много раз было говорено между ними. Но за столько лет сотрудничества убеждённый скептик так и не поверил в действенность нейроэнергетических практик. Только одного секрета особой важности не положено знать даже ему – о Великих энергиях. Эта информация ещё ни разу не выходила за пределы Лаборатории, двух нейроотрядов и кабинета Главного Куратора. Но и она не помогла бы убедить собеседника.
Благо есть люди, которые не только верят в работу на тонком плане, но и непосредственно знакомы с её результатами… Все соображения нужно доложить Главному Куратору. Желательно до того, как ему на стол ляжет рапорт о переподчинении. Или одновременно.
Затянувшееся молчание – вместо ответа на заданный вопрос – собеседник истолковал по-своему:
– Ты хочешь, чтобы я поменял точку зрения. Но я не могу, не обладая той информацией, которой владеешь ты.
Вот молодец! Сам себе создал иллюзию, будто Бродов скрывает от него нечто важное. Уникальный случай! Ни разу за долгие годы этот человек не был замечен в следовании каким бы то ни было иллюзиям. Попробовать воспользоваться?
– Есть информация, которой я не имею права разглашать; мне нужно разрешение. Дашь мне три дня, чтобы его получить?
– Айда вместе в Москву! Там разберёмся.
Николай Иванович не принял лёгкого тона, так как был убеждён, что речь идёт о жизни и смерти. Но принял приглашение. Телеграфировал в Москву, без проволочек получил разрешение на внеплановый приезд и отправился в дорогу.
Самолёт был военно-транспортный, оборудованный для десантирования небольших групп; лавки вдоль стен позволяли устроиться с комфортом. Впервые в жизни Бродов не ощущал в полёте ни дурноты, ни сбивчивого сердцебиения. Он вообще не чувствовал своего тела. Пристроив на колене планшет, он стал карандашом набрасывать аргументы в пользу сохранения сложившихся отношений между Таисией, Лабораторией и соответствующим подразделением нелегальной разведки, чтобы затем выбрать самые весомые.
Ещё раз проанализировав давешнюю беседу, Николай Иванович пришёл к выводу, что мифическое переподчинение его Лаборатории было упомянуто собеседником только в качестве предлога для разговора. Тот не знает о кадровых задачах, поставленных Бродову, не знает, что положение его группы давно обрело стабильность. А спешит по одной-единственной причине: до конференции любые частные вопросы, не связанные с её проведением, для Главного Куратора – несущественная мелочь; есть шанс, что примет решение, не вникая в детали, основываясь на единственном броском аргументе.
С товарищем разговаривать не хотелось, да и время жалко было терять: надо думать, думать, выстраивать стратегию беседы на высшем уровне. Бродов не чувствовал, что по привычке скалится от досады, от чего лицо становилось всё более мрачным и злым. Внезапно бывший товарищ, а ныне – противник пересел к нему, положил ладонь ему на предплечье.
– Николай Иванович, ты не злился бы! Ну, поставь себя-то на моё место. Если б ты считал, что вот так-то и так-то – лучше для дела. Что, так и молчал бы ради дружбы, не боролся бы?
– Да не лучше так, большой риск, – сказал Бродов устало и вдруг добавил с ожесточением: – Ты, лично ты легко жертвуешь своими людьми?
– Я не практикую человеческих жертвоприношений, – хмыкнул собеседник, но тут же отбросил иронию. – Мы всегда работаем на то, чтобы сберечь, спасти при любой возможности.
– Что ж ты тогда?! Говоришь, заботишься о деле. А я забочусь…
Бродов осёкся. Разговор сейчас зайдёт в тупик, нет смысла продолжать. Он махнул рукой:
– Беспредметная у нас получается беседа.
– Ты заботишься о безопасности девочки, – вместо него закончил собеседник.
Бродов промолчал.
– И не в курсе я каких-то твоих тайн, которые влияют на эту безопасность, – добавил товарищ как ни в чём не бывало.
– Ходим по кругу, – мрачно констатировал Николай Иванович.
На сей раз собеседник промолчал. Пауза длилась долго, каждый думал о своём. Потом на товарища снизошло озарение.
– Да, ситуация вот такая, какая есть. Ты мне всего не скажешь, я, пока не скажешь, от своего не отступлю. Пат. Чего ты в
Бродов не долго думал: ответ был уже вымучен размышлениями о стратегии разговора с Главным Куратором.
– Пропусти меня первым на доклад.
– Да. Пропущу, – очень серьёзно пообещал собеседник.
К утру я вполне оправилась, о чём радостно сообщила девчонкам, поблагодарила их за лечение и пошла общаться с Кайенбургом, довольная, что не пришлось отменять встречу, которая была назначена ещё неделю назад.
Спецэкспедиция только что вернулась из Швейцарии. Кайенбург показал мне по секрету фотографии нескольких крепостей, которые подходили под моё описание. Одна из них – совсем целая, отреставрированная, другая – в руинах, ещё две – сильно перестроенные. Начальник экспедиции попросил определить, есть ли среди них та самая.
Ответ был очевиден, но я ещё перепроверила себя разными методами: не хотелось ударить в грязь лицом, если Кайенбург затеял испытать мои способности. Наконец объявила: вот эта, самая разрушенная. Штандартенфюрер звонко хлопнул себя ладонью по бедру, обтянутому форменными брюками, и коротко ругнулся, тут же, впрочем, извинившись.
– Поросята швейцарцы не выдали нам разрешения на раскопки именно в этой крепости!
Страшно жаль: мне так хотелось получить материальное доказательство достоверности информации со спиритического сеанса! С другой стороны, если погребальная плита тамплиеров существует, молодцы швейцарцы, что не отдали её и другие секреты крепости фашистам…
Я всё старалас ь понять, для чего вообще приходил Великий магистр и достиг ли намеченной цели. Он говорил, что есть для меня информация. Однако вся полученная от него информация по делу сводилась к тому, что реликвий тамплиеров фашистам не заполучить. Более того, их вообще не заполучить по воле человека. Они либо вовсе утрачены, либо объявятся, когда будет положено. Зачем ему понадобилось сообщать мне это?
Только одно объяснение представлялось мне наиболее правдоподобным. Втроём: настоятель ламаистского монастыря, начальник экспедиции «Аненербе» и я, русская девчонка под прикрытием легенды, – мы вызвали последнего Великого магистра ордена тамплиеров совершенно случайно, по стечению обстоятельств. Откуда вызвали – не знаю. А ему понравилось общаться с людьми, захотелось приоткрыть завесу над подлинной историей ордена, поделиться воспоминаниями о жизни в ордене, о сподвижниках. Вот он и пришёл добровольно на один из первых моих спиритических сеансов в «Аненербе».
Простенько, по-житейски. Но ничто человеческое духам не чуждо.
С другой стороны, может быть, я просто не учитываю, насколько важно было для наших узнать, что ни одна из величайших реликвий не попала в руки к фашистам и не может быть ими использована. И не учитываю бескорыстной готовности древнего духа помогать нам, считая именно наше дело правым.
Так или иначе, тогда я была уверена, что отношения с Великим магистром остались в прошлом.
Вечером раздались подзабытые звуки сигнала воздушной тревоги. Я вышла на улицу. Прорвутся – не прорвутся? Определённого предчувствия не было. Было спокойствие. Немцы дисциплинированно, без лишней спешки шагали по направлению к убежищу.
Характерные орудийные залпы, характерный нарастающий гул, беспорядочная пляска прожекторов, то и дело выхватывающих аэростаты. И наконец, тяжёлые удары, гул от которых ощущаешь ступнями, потому что он катится по земле. Бомбят. Бомбы рвутся в городе! Молодцы англичане!.. У англичан очень характерная энергетика, их сразу узнаёшь. Я не ошиблась: на следующий день радио, захлёбываясь ненавистью, кричало об англичанах…
Кто-то заботливо касается моего плеча:
– Фрейлейн, поспешите в убежище!
К счастью, не патруль. Немка средних лет, и сама по какой-то причине промедлившая со спасением. Я послушно делаю вместе с ней несколько шагов до входа в подвал – и остаюсь на улице.
– Мне дурно от духоты. Обещаю вам, я спущусь, если опасность приблизится.
Шум стихает, потом нарастает вновь. Погода – идеальная для бомбардировщиков: ясная, и стареющая луна слегка подсвечивает землю. В помощь луне медленно падают осветительные бомбы.
После второй или третьей волны налёта становится заметно красное зарево над крышами. Слышно, как с подвыванием несутся автомобили специальных служб: пожарные и медицинские…
Произошедшее той ночью не было единичным прорывом. Накопив сил и пользуясь удачной погодой, англичане в оставшиеся дни ноября прилетали каждую ночь. Из-за необычной сухости берлинские здания горели, как сигнальные костры, что делало город ещё более уязвимым для идущих следом за первыми звеньев бомбардировщиков. Прекрасно налаженная ПВО перестала справляться с массированными атаками. С тех пор англичане так и прописались в ночном небе столицы Третьего рейха.
После серии сокрушительных воздушных ударов стало очевидно, до какой степени ослабел эгрегор, коль скоро одно за другим пропускает вторжения в самое сердце империи. Он лишился своей великолепной монолитности, прежде выталкивавшей из поля всё чуждое ему и опасное.
В первые ночи район Тиргартена не пострадал, зато впоследствии ему досталось сполна…
Осенью сорок первого года в прифронтовой Москве могла ли я подумать, что душераздирающие сигналы воздушной тревоги способны заставлять сердце не только сжиматься от боли и отчаяния, но, наоборот, ликовать?! В Берлине конца сорок третьего этот парадокс стал реальностью моей повседневной жизни. Я радовалась ясным вечерам и ждала налётов, как вестей от друга.
Поблизости от моей гостиницы полноценного бомбоубежища не было, но в самом здании имелся просторный подвал, куда и спускались постояльцы и окрестные жители, если не было времени и сил топать до настоящего бомбоубежища, оборудованного по всем правилам. Я в подвал никогда почти не спускалась. Но и в комнате не хотелось оставаться: если вдруг что, пропасть под развалинами унылого, серого немецкого дома? Да ну его! Лучше уж под чистым небом! Поэтому я предпочитала стоять посреди улицы около входа в подвал – на случай патруля – и наблюдать воздушные бои.
Метались прожекторы, попадали в перекрестье самолёты. Свет прожекторов, казавшийся в Ленинграде и Москве таким родным, желанным и даже красивым, тут, в Берлине, стал хищным, злым, опасным, как лезвие. Уютно-пузатые аэростаты – безобразными кляксами, уродующими небо. Здание совсем рядом, наискосок через улицу выходившее другим боком на перекрёсток, было зенитной башней; с его крыши палили орудия. Стоял невообразимый грохот.
Разрывы бомб звучали как музыка, их всполохи смотрелись как прекрасный фейерверк. Жалела ли я мирных жителей Берлина, терявших при бомбёжках своё жильё, имущество, близких, жизнь? Я отнюдь не была святой! Я не жалела. Я помнила зарева пожаров, которые видела в синих предрассветных сумерках над московскими крышами после каждого тяжёлого налёта. Помнила кадры кинохроники, на которых разрушенные подмосковные города сменялись сожжёнными подмосковными деревнями. Не с торжеством я об этом думала – всё с той же острой болью, с воскресавшим вновь и вновь, поднимаясь из глубин эмоциональной памяти, отчаянием. Поэтому я не жалела немцев. Даже абстрактных стариков и абстрактных детей… Конкретных пострадавших, чью беду приводилось увидеть и услышать вживую, всё равно было жалко – куда денешься!
Не испытывала я и злорадства по поводу разрушений, которым подвергался город, хотя считала их справедливыми. Я просто радовалась, что прилетели союзники, радовалась, что они теснят врага в самом сердце его империи.
Скорее! Скорее бы уж нам всем вместе расколошматить до основания этот треклятый Третий рейх!!!
Наблюдая противостояние в воздухе, я невольно открыла каналы и подключилась к Великим энергиям для защиты пилотов, а с ними – и их машин. Риск раскрыть себя тут практически отсутствовал. Что заметит сторонний наблюдатель? Я работаю. А в чьих интересах? Великие энергии стирают личное отношение, гасят эмоции и оборачивают ситуацию к справедливому разрешению. Не угадать наблюдателю, если таковой найдётся, на чьей я стороне. К собственной досаде, много сделать в одиночку я всё равно не могла: «пропускная способность» для Великих энергий у меня не такая уж большая. При этом меня живо интересовало, работают ли параллельно со мной английские специалисты.
Поначалу всё шло удачно, но вскоре золотистое свечение защиты стало дробиться, рассеиваться. Процесс не выглядел беспорядочным. Наоборот, в нём наблюдалась странная геометрическая правильность. Как будто ровное, однородное свечение рассекла на небольшие ячейки гигантская невидимая сеть. Будучи рассечённым, золотое свечение медленно испарялось, таяло.
Я собралась было повторить попытку, но сочла за благо остановиться: вдруг моя система защиты натолкнулась на английскую, и они оказались несовместимы? Тогда нечего лезть не в своё дело и мешать добрым людям работать!
Лишь далеко за полночь прозвучал окончательный отбой воздушной тревоги. За перевозбуждением бурной ночи я не чувствовала усталости, но заснула, едва донеся голову до подушки. Пробудилась я даже чуть раньше обычного времени в совершенно другом состоянии души.
Под утро в мою серую, чистую комнату вошёл Николай Иванович. Я уже чувствовала, что будильник скоро затрезвонит, и в ожидании лежала, смежив веки. Чтобы увидеть гостя, не потребовалось открывать глаза. Николай Иванович молча присел на край кровати. Бережным движением руки отвёл волосы с моего лба и внимательно вгляделся мне в лицо. Видно, хотел убедиться, что жара у меня нет в помине и вообще я вполне здорова. Я ещё не успела обрадоваться ему, как он, по обыкновению, стремительно поднялся и поспешно растворился в предрассветных сумерках.
Нехотя пробуждаясь, я подумала: что ж это он пришёл прямо в форме?! Ладно бы в гражданской одежде. Вдруг кто-нибудь следит за мной по утрам? От тревожной этой мысли я проснулась окончательно – и сразу сообразила: переживать особо не о чем. Явился руководитель лишь на несколько мгновений, и по делу мы ничего не обсуждали, да и не могли бы: Николай Иванович не спец в передаче мыслеобразов и мыслеформул.
На всякий случай я прикрылась «зеркалом», чтобы ещё немного побыть мыслями дома. Так редко я позволяла себе это! Николай Иванович не меняется: внимателен к каждой мелочи и всё держит под личным контролем! Ещё вчера я сообщила девчонкам, что совсем здорова, но он беспокоится, пока не убедится сам. А может, информация о сильном воздушном налёте его встревожила. Была такая надёжность в том, что он буквально выполняет своё давешнее обещание быть рядом в самые трудные моменты моей нелегальной жизни!
В душе на целый день поселился тёплый, живой комочек радости – как воробышек.
– Хайке, на ваших губах сегодня блуждает такая нежная, мечтательная улыбка, что от вас теперь вовсе глаз не оторвать!
Прятать поздно то, что всем уже очевидно. Да я и не собиралась! Я неторопливо перевела рассеянный взгляд на Руперта.
– Хайке, неужели вы влюблены?!
Руперт – сама галантность. Флиртует весело, легко, ненарочито. Им можно было бы и увлечься. И возможно, вышла бы польза. Но у меня не идёт из головы его безобразная, грязная фраза о недочеловеках, брошенная в каком-то разговоре о структуре энергетики разных народов. Эта фраза будто у него на лбу впечаталась, и от этого сам он всё время кажется мне безобразным и грязным. Если б он решил всерьёз поухаживать за мной, я не сдержала бы отвращения. К счастью, отвращение можно интерпретировать чисто физиологически.
– Стойте! Не отвечайте! Умоляю, не говорите! Хайке, если вы влюблены в другого, вы разобьёте мне сердце!
– Договорились, Руперт, я ни за что не скажу, даже если буду влюблена
– Что я наделал?! Стало только хуже!
Хватит с него! Я загадочно промолчала и вернулась к записям, разложенным на рабочем столе. И мне показалось, будто я снова чувствую невесомое прикосновение ко лбу знакомой ладони.
С аэродрома их везли вдвоём. Товарищи смотрели в разные стороны и почти не разговаривали, но напряжение острой враждебности у Бродова уже спало. Вполне вероятно, что товарищ прав и что в аналогичной ситуации он сам поступил бы так же. Да и вообще, не до того, чтобы злиться и пережёвывать сопли каких-то там обид. Есть задача, и её надо решить.
Сделав небольшой крюк, первого пассажира высадили возле его дома, а Николая Ивановича повезли дальше, по направлению к Кремлю. Шофёр вёл машину основательно, не спеша. Опытные шофёры спешат только в случаях действительно острой необходимости. Николай Иванович жадно смотрел в окно на знакомые улицы и переулки. Остро – до какого-то внутреннего зуда – ему хотелось остановить машину и выйти. Больше всего на свете ему сейчас хотелось пройтись пешком, привычно мерить шагами город…
Семнадцатилетним приехав в Москву, он работал разносчиком, грузчиком. С утра до ночи – на улице, в любую погоду. Нравилось. На вторую зиму тяжело заболел. Острое воспаление лёгких с жестокой лихорадкой свалило его на несколько дней, потом начало стихать. Он отправился на работу, иначе не на что было бы есть. Болезнь вернулась. Тошно было оставаться в сыром полуподвальном клоповнике, где снимал жильё: всё равно холодно, а воздух спёртый – не продохнуть, кругом – чужие люди. Превозмогая жар и мучительный кашель, он оделся и поплёлся наверх, на улицу. Поработал, сколько смог, а как сил не осталось, забрал свою копеечку и допоздна на заплетавшихся ногах бесцельно бродил по городу: присядешь – замёрзнешь, а в подвал страх как не хочется. За день вроде бы даже полегчало.
Так продолжалось целую зиму: болезнь возвращалась, но Николай выхаживал её по московским мостовым, спускаясь в сырой подвал только для того, чтобы на несколько часов забыться там мёртвым сном. Гадал: не чахотка ли в нём поселилась. А тем временем облазил все дворы, подворотни, закоулки, заброшенные сады, стройки, подвалы.
Вот здесь… Да-да, только что проехали!.. Прямо тут, у Смоленского рынка, его остановил молодой господин, предложил хорошие деньги за участие в одном секретном деле. Они будто специально искали друг друга! Сколько подвалов впоследствии облазили уже вместе, сколько протирали штаны в архивах в поиске следов московских масонов!.. О дальнейшей, нелепой и страшной, судьбе друга юности до сих пор было тягостно вспоминать…
К весне кашель стал стихать, жар не возвращался. Только одышка, как у старика, и боль в груди – во время тяжёлой работы, быстрой ходьбы. Новый товарищ дал денег на врача, заставил пойти. Врач сказал: «Ты жизнь себе спас, что не стал киснуть в сыром подвале». Никакой чахотки, а от пневмоний – только зажившие рубцы на лёгких. «Но за всё – своя плата, – провозгласил доктор. – Заработал ты себе порок сердца. Не бегать, пудовых мешков не таскать, по лестницам всходить с передышкой. Будешь соблюдать – порок отчасти компенсируется. В остальном – живи и радуйся!»
Так вот и случилось, что Москва, вылечив его, подарила ему кристально честный белый билет, уберегла от солдатской лямки – и в мировую, и в Гражданскую. В Гражданскую он даже старался обмануть комиссию и записаться в красноармейцы, чтобы избавить от голода себя и жену. Не удалось, не взяли. И хорошо: потом всё устроилось гораздо лучше…
Мысли летят куда быстрее, чем едет автомобиль. Теперь они прилепились к покойной жене. Вспомнилось, как бежали за трамваем по извечному московскому снежному месиву, надеясь вспрыгнуть на подножку: уж так хотелось успеть на сеанс в электротеатре! Он ещё не ухаживал за Таней – только что стали встречаться. Скромная девушка была не кокетлива, не капризна; общаться легко и приятно; и никаких далекоидущих планов.
Чуть-чуть не добежали до остановки – тут из Николая дух вон. Он тогда ещё не привык, что его стремительному от природы шагу положен предел. Только успел привалиться к тумбе для афиш, чтобы не упасть. Долго переводил дыхание, в глазах – темнота. Танюша не торопила, не пеняла, что опоздали. Нежно гладила по руке и обеспокоенно спрашивала, не надо ли попросить помощи – она уж найдёт у кого! Она не подлаживалась к кавалеру нарочно, не смиряла через силу собственные устремления. Танюшина заботливость проистекала от душевной доброты, покладистость – от душевной щедрости.
Именно в тот момент невзрачная, скованная девушка, к которой относился всего лишь как к милой спутнице в прогулках, впервые показалась Николаю желанной…
Он стиснул зубы. Немедленно остановить машину и выйти! Пройти пешком хотя бы оставшуюся часть пути. Размеренный, лёгкий шаг, привычный ритм знакомых переулков. Проветрить вспухшую от забот голову, успокоить сознание, вернуть мыслям стройный деловой лад. Ведь ни к селу ни к городу ударился в воспоминания. С чего, спрашивается?! Пройтись, и всё станет на свои места. Найдётся тот единственный неотразимый аргумент, который надо сразу привести, чтобы наверняка. Нервы улягутся, голос мудрости скажет: «Что ни делается – всё к лучшему». И напомнит непреложное правило: «Делай что должен, и будь что будет»…
Бродов протянул руку – похлопать по плечу шофёра, но большие часы на фонарном столбе показали, что времени на прогулки не осталось.
Переехали несколько перекрёстков, через которые Николай Иванович в сентябре сорок первого переводил щупленькую, белобрысую молчаливую девочку за руку, ещё не научившись ей доверять… Ничего, Тася, справимся!
Автомобиль замедлил бег, подъезжая к проёму в башне. Ну, здравствуй, Кремль! Не выдай, не подведи!
Вроде и не привыкать ходить на ковёр к Самому: опыт у Бродова имелся вполне приличный. Да как к такому привыкнешь?! Привыкает сапёр ходить по минному полю? Должно быть, подрывается, когда опасность входит в привычку… Необходимо быть готовым ответить на любой, самый неожиданный вопрос. Для этого надо предугадать все вопросы…
Таисию удалось внедрить в святая святых фашистского оккультизма с помощью уникальной операции, она отлично закрепилась, она даёт интересный и полезный материал. Она добывает не только то, что может прямо сейчас помочь фронту. Сведения о маленьких и больших секретах тех, кто обращается к ней за пророчествами, в том числе о желании немецкого генерала сотрудничать с противником, – только одна сторона медали. Другая – оккультные изыскания «Аненербе», их методы и результаты.
Но энкавэдэшники вцепились в Таисию, как бульдог в одеяло, и тянут на себя изо всех сил. «Немезида идеально внедрена благодаря нам, а занимается ерундой. Кому нужны шизофренические фантазии оккультистов рейха? Пусть она из-под своего идеального прикрытия проводит воздействия. Мы укажем, на кого, укажем, что внушить…»
Да, в этом и беда, в этом – главная опасность того, что Таисия останется без поддержки Лаборатории и лично её руководителя. Таисию давно мечтают использовать по линии нейродиверсии. Только товарищ Бродов, пользуясь своим правом, пресекал все эти устремления. Эту проблему он обсудил с Главным Куратором, и тот поддержал его позицию: воздействие – опасная игра на минном поле без карты, не надо рисковать девочкой, пусть добывает секреты сумасшедших аненербовцев, так как секреты у них определённо есть – не только выдуманные, но и самые настоящие, высокой ценности. А нейродиверсии будут осуществляться отсюда, из глубокого тыла, – надо только ещё немного подождать, пока подготовят специалистов.
Ещё была идея выманить с помощью Таисии экспедиционную группу «Аненербе» на изучение определённого объекта и захватить там в полном составе прямо в тылу врага силами диверсионной группы или партизан. Для этого требовалось передать Таисии внешний вид и координаты объектов, потенциально представляющих оккультный или эзотерический интерес для фашистов. Та же схема, по которой её спасали от участия в чёрной магии в конце сорок второго.
Но на задуманную операцию не хватило ресурсов: требовались кадры, тщательная разведподготовка, авиационное обеспечение и так далее и тому подобное. Проще говоря, было не до того. Бродов был рад этому, так как осуществление задуманного несло в себе риск для Таисии. Впоследствии от неё стали поступать сведения о готовящихся экспедициях «Аненербе», полученные через её знакомых из соответствующего отделения. Опять встал вопрос о диверсии с захватом экспедиционной группы. Пока дело останавливалось на этапе планирования, и тем не менее: вот же, можно плодотворно сотрудничать!
Однако коллеги не оставляют попыток отбить Таисию и приспособить её к решению своих задач. Сегодня – решительный бой.
Уши закладывало, и пробивал озноб: поднялось давление. Надо бы сосредоточиться и подать сигнал SOS девчонкам… Николай Иванович был очень доволен и даже гордился, что сумел научиться подавать простейшие мысленные сигналы. Значит, любого человека без способностей всё-таки возможно научить – лишь бы задача стояла. Умопомрачительная перспектива для подготовки операторов!..
В голове угрожающе стучало. Надо бы подать SOS, но не до того. Он снова и снова прокручивал в мыслях, как и что станет докладывать. Не сбиться, успеть сказать главное.
Не так. Теперь главное – чтобы ему дали возможность сказать. Ожидая в приёмной, он прикидывал, с чего начать, чем заинтересовать, даже заинтриговать собеседника. Прокручивал и анализировал разные варианты своей самой первой фразы. Хуже всего, если собеседник уже осведомлён, о чём пойдёт речь, и уже принял решение. Спорить нельзя! Нужно «взять под козырёк», а затем попросить разрешения задать уточняющие вопросы. Как построить вопросы, чтобы собеседник не заметил подвоха, но чтобы его уверенность в принятом решении поколебать? Чтобы, в конце концов, услышать, к собственной радости: «Скажите, товарищ Бродов, а если мы оставим вашего человека под вашим началом, какие результаты вы планируете получить в ближайшее время?» На это имелся убедительный ответ. Теперь Николай Иванович стал проговаривать про себя и анализировать вопросы, которые помогут повернуть ход беседы.
До чего ж некстати пришлась страшная головная боль! Нельзя отвлекаться на неё, нельзя расслабляться. Он хотел исправить и дополнить кое-что в своих карандашных записях, открыл, почему-то с трудом, планшет – и не увидел текста: всё расплывалось. Зажмурился, снова открыл глаза, тряхнул головой и постарался сфокусировать взгляд. В этот момент в голове точно бомба разорвалась, и он, как будто со стороны, услышал тяжёлый шлёпающий звук упавшего тела.
Эрих неотрывно смотрит на меня огромными, доверчивыми и печальными телячьими глазами. Он действительно напоминает мне телёнка. Он крупный, вытянутый, с мосластыми руками и ногами; от его тела пышет жаром, как от печки, – такие в нём запасы нерастраченных сил. Он порывист в движениях, ему не всегда удаётся рассчитать свою силу, он задевает и роняет предметы, может, отвлекшись, сдавить стакан так, что тот треснет. Эрих стесняется своей неуклюжести, старается сдерживаться, и от того движения его угловаты, как у подростка. И у него большие, чуть навыкате, яркие и тёплые карие глаза. Не германский цвет – не повезло. Когда глаза Эриха обращены ко мне, всё его лицо приобретает размягчённо-беззащитное выражение. Настоящий телёнок!..
Рождество молодые люди постарались встретить с родителями, а на Новый год моя «команда» собралась и рванула за город, чтобы веселья не испортила английская бомбёжка. На сей раз выехали не полным составом: Йозефу выпало дежурство. Остальным удалось разными способами договориться на службе.
Я предпочла бы этот праздник, как и прошлогодний, встретить одна, в тишине и мысленном контакте со своими.
Девчонки, да и старшие женщины, мои учителя, в последнее время общались со мной хотя и тепло, но как-то отстранённо и поспешно, будто были всё время заняты делом, от которого нельзя отрываться надолго. Вполне можно было предположить, что им теперь поставлены новые сложные задачи. Но и я должна работать! «Команда» собиралась встречать Новый год не просто за городом, а в гостях у друга семьи Эриха. У этого друга семьи роскошный дом, он влиятельный человек. Съедутся гости. Словом, выбора у меня не осталось: надо поддержать компанию…
Утомлённые гости уже разбрелись по гостеприимному дому. Полночь давно пробило, произнесены речи и пожелания, много выпито и много съедено дефицитных продуктов.
Эрих специально держался и остался почти трезвым, чтобы избежать неловкости передо мной, практически не пьющей. Организованное застолье окончилось, начались игры, танцы, а у кого-то – беспорядочная попойка. Эрих воспользовался своим хорошим знанием дома и правами своего человека здесь и утащил меня в дальнюю гостиную, где никого не было, – разговаривать…
В горах он был совсем другим: подтянутым, собранным, ловким – человеком на своём месте. Эрих – самый молодой участник Тибетской экспедиции – имел, по моим наблюдениям, единственную слабость: плохой вестибулярный аппарат, из-за которого его страшно укачивает… Теперь у Эриха появилась вторая слабость – загадочная девушка Хайке, которая умеет разговаривать с мёртвыми, угадывать будущее и одним случайным касанием вызывать цунами в его крови.
Девушка Хайке ничем не напоминает того затравленного, бритого наголо волчонка, которого полтора года назад экспедиция встретила в потаённом ламаистском монастыре. Разве что по-прежнему худовата, но теперь у Эриха в ходу совсем другие определения: «тонкая» и «хрупкая». У девушки пепельные локоны и непроницаемые глаза, которые Эриху кажутся синими, поскольку в ушах у неё мерцают маленькие сапфиры. У Хайке хватает украшений, но сапфиры она надевает чаще всего. Эрих надарил Хайке к её любимым серьгам и подвеску, и колечко, и очень дорогую старинную брошь…
Вот уж дети у них вышли бы на загляденье – настоящие арийцы: высокие и крепкие – в отца, голубоглазые и светловолосые – в мать. Но о детях пока лучше даже не пытаться думать, чтобы не сойти с ума, ведь Хайке не позволяет ни поцеловать себя, ни даже легонько обнять за плечи. Самое большее, чем может довольствоваться любой член её «команды», – пройтись с девушкой под руку. У Эриха есть лишь одна привилегия по сравнению с другими двумя-тремя постоянными приятелями Хайке: с ним девушка готова подолгу разговаривать с глазу на глаз. Только с ним ей по-настоящему интересно!
Всё, что думал и переживал Эрих, было написано прямо на лице – не надо никакого сверхчувственного считывания! Я иногда спрашивала себя: мог бы он всерьёз понравиться мне, если бы не был фашистом? Вряд ли: его жаркая, неукрощённая энергетика производила на меня скорее отталкивающее впечатление. То женское, что успело родиться во мне, не желало подпускать к себе неуклюжих, излишне наивных юношей и более притягательным, чем пылкость, считало сдержанность.
Тем не менее от большинства окружавших меня людей, души которых были наглухо захлопнуты, Эрих выгодно отличался тем, что оставался живым: он рисковал думать, глубоко чувствовать, пропускать через себя все идеи и пропагандистские лозунги родного ему фашизма. Многие из своих крамольных воззрений Эрих доверил мне первой. Главное из них: он был противником войны! Германия медленно, но верно шла к поражению, и многие уж почти вслух мечтали закончить войну. Но Эрих был убеждён, что войну не следовало и начинать в тридцать девятом.
Эрих под большим секретом рассказал мне, что увлекается книгами своего тёзки – Эриха Марии Ремарка. Очень подробно он пересказал мне содержание романа «На Западном фронте без перемен».
– Немцы только ослабили себя войной, понимаешь? Я считаю: высшая раса не должна пытаться уничтожить тех, кто ниже её по развитию, или покорить. Надо развивать низших, стараться поднять их до своего уровня, – горячо убеждал Эрих.
– С помощью евгеники? – уточнила я.
– Нет. Селекция опять предполагает выбраковку, уничтожение. А я уверен, что каждого можно заставить развиваться. То лаской, то строгостью – как родители заставляют ребёнка.
– Эрих, как определить, что перед тобой – представитель низшей расы? Вот есть такой критерий, чтобы сразу стало ясно?
– Критерий простой. – Эрих искренне рассмеялся, – он не говорит по-немецки… Точнее, немецкий не является для него родным.
Я всем своим видом показала, что не принимаю ответа. Эрих смутился, как будто я упрекнула его в том, что он не может доходчиво объяснить.
– Я просто пошутил. Но на данном историческом этапе это верно: немцы – наиболее развитая нация в мире. Что нас отличает? Порядок, культура, дисциплина, благородство, энтузиазм. Мы полны физических и духовных сил. За нами – память предков.
По-прежнему молча я ждала продолжения. Интересно, заметит ли он сам, что всё ещё не начал отвечать на мой вопрос. Эрих прочёл это по моему лицу и снова смутился.
– Что касается других наций, они не обладают всем набором качеств в необходимом объёме. Что-нибудь да выпадает. Французы слабы, изнеженны и трусливы, англичане расхлябанны и развращены своим долгим господством над миром, славяне неразвиты, понятия не имеют о порядке. У русских полно сил, но они абсолютно невежественны, лишены культуры. Русские зачеркнули даже ту примитивную, убогую историю, какая у них была! Ни одна нация не чтит свою древнюю историю так, как чтим её мы. Только нация, которая знает свою историю, может её творить!
Он не на шутку горячился. Он высказывал то, что было важно ему и дорого его сердцу. По поводу русских он особенно брызгал слюной. Ещё бы! Ведь именно русские сейчас берут верх над немцами в войне! Мне всё думалось, что Эрих нахватался расхожих суждений, наслушался пропаганды и повторяет с чужих слов. Он же никогда не был знаком с теми, о ком говорит.
– Знаешь, Хайке, меня поразило, насколько снижен интеллект у русских. Если бы не привелось столкнуться с этим лично, не поверил бы!
Как ни коробило меня от его речей, я навострила уши: когда и при каких обстоятельствах Эрих общался с русскими? Ему и наводящего вопроса не потребовалось: хватило моего вопросительного взгляда.
– Ещё в тридцать седьмом году я принимал участие в крымской экспедиции. Мы обследовали древние пещерные города. Представь: русские сами пустили нас туда, чуть не за ручку отвели. Они искали артефакты и ничего не нашли. Были уверены, что там уже нечего искать, потому и пустили нас. И что же ты думаешь? Мы нашли целый клад! Мы и искали не очень долго. Требовалось просто немного подумать! И ведь нашу экспедицию сопровождали не простые русские, а их элита: учёные, оккультисты…
– Вот это да! – только и вымолвила я.
Упущенного нашими клада оккультных древностей было нестерпимо жалко! Всё, что Эрих там нёс про интеллект, не имело значения. Я твёрдо усвоила ещё в Школе: мы учимся, в том числе – на ошибках. Мы молоды, страна молода. Не грех совершать ошибки, но надо разбираться с ними и исправлять. Даже Сталин признал ошибкой перегибы при коллективизации – не побоялся! И стали исправлять всей страной. А немцы одержимы собственной непогрешимостью – так Красная армия теперь гонит их и будет дальше гнать. Это ясно всё, но клада жалко!
– Эрих, а что было в крымском кладе?
Тот потупил взор и накрыл своей горячей ладонью мою.
– Хайке, прости, я не имею права сказать тебе. Я и так проговорился. Глядя в твои прекрасные глаза, я не могу сохранять здравый рассудок!
В мои прекрасные русские глаза! От мысли, мелькнувшей вскользь, я, видимо, слегка усмехнулась, и усмешка вышла холодной. Выражение лица собеседника стало ещё более умоляющим.
– Хайке! Я готов доверить тебе любую собственную тайну. И любую государственную тайну я доверил бы тебе. Но то, что мне поручено хранить, я не могу выдать: это было бы бесчестно!
Он стискивал мою руку с такой силой и нежностью, что, если бы не наговорил перед этим гадких глупостей, я, наверное, почувствовала бы симпатию к этому пылкому и искреннему молодому мужчине.
– Прими также во внимание, Хайке, что я и так наговорил тебе сегодня крамолы, которая может стоить мне дорого, – произнёс Эрих, взяв себя в руки, уже со спокойной улыбкой.
Я улыбнулась в ответ как могла мягко. Не приставать же к нему с ножом у горла! Про содержимое загадочного крымского клада он как-нибудь в другой раз ещё проговорится. Я даже переборщила с этой поощрительной мягкостью, поскольку старалась скрыть вспыхнувшую из-за откровений моего обожателя неприязнь. Но Эрих не умел считывать эмоции и мысли, потому поверил, что прощён. Вскоре он, успокоенный, вновь рассуждал о том, что казалось ему неимоверно важным, судьбоносным для страны и мира:
– Мы должны не уничтожать низшие нации, а развивать их, как ариев развивали наши гиперборейские боги…
Он придерживался собственного варианта мифологии, которую принимал за древнюю историю. Не он один – многие сотрудники отделения экспедиций любили поиграть добытыми в полевых изысканиях сведениями и различными историческими гипотезами. Превосходство германской нации над остальными оставалось для него при этом незыблемым и очевидным фактом.
Безнадёжен! К сожалению, безнадёжен. Тоска взяла рядом с этим ненужным мне, чужим для меня мужчиной, влюблённым в чуждую, не близкую мне девушку по имени Хайке. Зачем я здесь? Зачем слушаю его, зачем заставляю себя реагировать, отвечать? Что мешает мне подняться и молча уйти, не объясняя никаких причин?
Эрих может быть полезен для дела. Вот и всё объяснение.
Есть дело, ради которого я торчу в этом унылом городе, работаю, общаюсь с людьми. Дело, интереснее которого не найти на свете. Дело, нужное моей стране и людям, которые мне дороги…
Тоска, огрызаясь, попятилась назад.
Вот и кончился самый странный год в моей жизни. Целый год все и всё, что близко мне, находились неизмеримо далеко. Странное время, которое не было насыщено человеческими отношениями, а только – работой.
Лишь ненадолго мне представилось, будто я имею дело с настоящими единомышленниками в работе с тонкими энергиями. Но после того, как иллюзия развеялась, чувствам не осталось места в моей берлинской жизни – так, ситуативные эмоции, которые я преспокойно обращала на пользу делу.
Даже установление регулярных личных контактов с моим куратором и наставником не изменило ситуацию сколько-нибудь существенно, так как эти встречи носили очень сдержанный характер. Человек, живший и действовавший в постоянной смертельной опасности, оставался каждую секунду настороже. Изредка он разговаривал со мной мягко и с выраженной симпатией, но и тут легко считывалось, что, по правде, он отстранён и сосредоточен только на деле. Этого не заметил бы даже опытный психолог. Но на уровне тонких энергий всё было яснее ясного: сердце этого человека оставалось закрыто для меня. И я, подражая наставнику, своего не распахивала. Убеждена: так было лучше для дела.
Странно! Строгого, неулыбчивого Николая Ивановича, умевшего быть очень жёстким и требовательным, я вообще не боялась. Иной раз от него веяло необъяснимым холодом и отчуждённостью, но получить его неодобрение я не боялась. Я преспокойно признавала перед ним совершённые ошибки и исправляла их; я не думала мучительно, как сейчас выгляжу и не брякну ли что-нибудь невпопад.
Герман вызывал у меня не проходивший тотальный, обморочный страх подобно строгому учителю, который обязательно найдёт, к чему придраться, и будет недоволен всем, что ты сделаешь; подобно экзаменатору, который безжалостно валит даже самых способных учеников. Я так немцев не боялась! Пока Герман не появился в моей берлинской жизни, я была куда увереннее и смелее. На крайний случай со мной – формула самоликвидации. Теперь же я всё время жила так, будто за любой непреднамеренный проступок, за любую оплошность Герман ликвидирует меня безо всякой формулы, причём не физически, а морально. Я буду морально уничтожена и опозорена без возможности оправдаться и искупить.
Не сказать, чтобы Герман всё время придирался. Но и не подхваливал, не подбадривал, к чему я привыкла в Школе-лаборатории. Он слушал мои отчёты деловито, собранно, бесстрастно. Сухо задавал уточняющие вопросы – такие неожиданные, что я порой терялась и не находила ответа. Бледнея и краснея, сознаваться, что на эту деталь не обратила внимания, а об этом не догадалась завести разговор, было сущим терзанием. Иной раз мой новый наставник сурово констатировал:
– Это было неверное решение.
Фраза звучала как приговор. Мы оба понимали, какова здесь цена неверного решения.
Пока я оставалась совсем одна, но общалась телепатически с операторами обеспечения и чувствовала поддержку группы слежения, я жила и действовала с сильным ощущением невидимой защиты, оберегавшей меня в том числе и от совершения опасных ошибок. После того как я стала работать с Германом, сеансы телепатической связи постепенно превратились из рабочих в подстраховочные, стали реже, короче.
Теперь, когда наладились регулярные встречи с живым, реальным человеком с Родины, настоящим профессионалом, я наконец в полной мере осознала, что работаю на собственный страх и риск. Я перестала опираться на нейроэнергетические связи, и они стали казаться блёклыми, далёкими. Между тем Герман не предотвратит моих промахов и не поможет расхлебать их последствий, потому что это попросту невозможно. Он мог только выслушать меня и дать дельные инструкции. Остальное – сама. Одна…
Только теперь я догадываюсь, почему Герман вёл себя настолько сурово со мной. Он видел и мою неопытность, и юношескую незрелость. Он не мог не переживать за меня. К тому же из дома, где тоже беспокоились, его дополнительно подогревали. Я слишком уважала этого человека, чтобы копаться в его глубоко потаённых чувствах. А он в глубине души отчаянно переживал и за меня, и за общее дело, к которому я оказалась через него причастна и которое могла провалить одним неосторожным шагом. Потому и строжил меня до потери пульса: чтоб отвратить беду…
Кое-как продремав до утра кто где, отправились в обратный путь. Без Йозефа пришлось перемещаться поездом. Серое, низкое небо, голые деревья, зелёная трава лугов, поля – то чёрные, то покрытые жухлой стернёй, серые каменные дома. Стук колёс, мерное покачивание. Протрезвевшие, задумчивые, мужчины спокойно беседовали о каких-то несущественных служебных делах: кому-то задерживают очередное звание, у кого-то строг начальник, кто-то жалуется на качество питания, а другой доволен пайком, кто-то из сослуживцев рассказал курьёзную историю…
Я вполуха, да прислушивалась: разве не важно, например, узнать, что кого-то из научных подразделений, по слухам, переводят в действующую армию? Я приняла информацию к сведению, но я была далеко.
С самого начала, как поезд тронулся, мне вспомнилась теплушка, что неторопливо катила из Москвы сквозь страну, в эвакуацию. Теплушка с жарко натопленной печкой-буржуйкой, с маленьким окном, за которым проплывали незнакомые, но чем-то такие родные пейзажи. Дверь тамбура распахнута до упора, колёса не стучат – грохочут, вагон встряхивает на стыках, за дверью – невообразимая ширь волжских просторов. Мужчины в военной форме и девушки, одетые по-домашнему, сидят, тесно сгрудившись, на деревянных нарах, покрытых жёсткими шерстяными одеялами, вокруг узкого, сколоченного из грубых досок стола. Неоглядные дали по сторонам, живописное осеннее Предуралье, поражающие взгляд своей бескрайностью, залитые солнцем степи, таинственные горы с чудными белыми вершинами. Снег? Откуда ж там снег, если вокруг его нет?! Песни, весёлые разговоры, лото; затаённая горечь, напряжённое ожидание; учёба. Стук колёс, затерянные во Вселенной полустанки. Ворожба пространства и времени. Великие энергии. Товарищи и подруги. Внимание, забота, доверие, чувство причастности к большому и важному делу, сплочённости и острого интереса…
Степь, покрытая сухим травостоем, в обрамлении далёких белых вершин. Негромкий твёрдый голос: «Сегодня я не приму твоего ответа. Даю тебе сутки. Подумай как следует: готова ли ты?»
Всё, чего дороже для меня нет на свете и что не назвать одним словом, вспыхнуло и промелькнуло стремительно…
Сумеречно – будто не рассветало, за окном пошли унылые городские окраины с одинаково запылёнными заводами, домами, дорогами, травой. Однако минорное настроение окончательно отпустило меня.
Наступивший год определённо нёс с собой большие перемены; по всем признакам судя – только к лучшему.
Ну, здравствуй, год с красивым номером сорок четыре! Не подведи!