В 387 г. вековое соперничество соседних держав, стремившихся обеспечить свое верховное владычество в Армении, завершилось разделом страны. Восточная часть царства армянских Аршакидов отошла к Ирану, западная — к Римской империи. Линия раздела тянулась от Феодосиополя-Карина (нынешний Эрзерум) до Нисибина. Первый из названных пунктов оказался на имперской территории, второй — во владениях Сасанидов. Прокопий Кесарийский считает, что ромеям досталась одна пятая, а персам — четыре пятых армянских земель[4]. Хотя верховная власть перешла к персидскому шаханшаху и римскому императору, институт местных царей был упразднен не сразу. На западе, правда, Аршакиды правили всего несколько лет, до 390 г., на востоке же представители этой династии оставались у власти до 428 г. Армения как политическая единица лишилась ряда окраинных областей, границы царства Аршакидов резко сократились, некоторые территории были отторгнуты ранее[5].

События 387 г. упоминаются даже в самых сжатых изложениях армянской истории. Эта дата символизирует границу между двумя историческими эпохами — традиция, берущая начало в средневековой историографии. Р. Груссэ сравнивает соглашение о разделе Армении с Верденским договором 843 г., по которому обширное государство Карла Великого было поделено между тремя братьями-королями. В обоих случаях, полагает он, это привело к роковым последствиям. Повсеместно подчеркивается, что утрата государственной самостоятельности глубоко повлияла на последующий ход истории армян.

Действительно, народ, прошедший длительный путь развития, создавший собственную цивилизацию, накануне нового расцвета своей духовной культуры должен был приспосабливаться к иным, достаточно чуждым правовым системам Сасанидского государства и Римской империи. Общественные отношения, сложившиеся на армянской почве, вступали в неизбежное противоречие с отношениями, свойственными двум другим мирам — иранскому и византийскому. В условиях чужеземного владычества особую остроту приобрела идейная конфронтация. Рубеж между двумя эпохами вполне очевиден.

Однако, абсолютизируя роль событий 387 г. для последующего развития армянской истории, мы невольно игнорируем ряд явлений, эволюция которых подчиняется собственным закономерностям и требует иного подхода к исследованию. Анализ реальной действительности нередко вносит коррективы в спекулятивные историко-философские построения. Сами факты лежат на поверхности, некоторые из них носят хрестоматийный характер. Но только при их сведении воедино и систематизации можно выйти за пределы тех общих рассуждений об армянской истории, которые создают недифференцированное представление об историческом процессе. Речь идет о политической роли армян в условиях иноземного владычества, о тех формах самоуправления, которые возникали в этих условиях и в ряде случаев принимали институционный характер. Современная наука не могла, разумеется, совсем оставить без внимания подобные факты. «С разделом Армении большая часть ее превращалась в вассально зависимую от сасанидского Ирана страну с сохранением своего внутреннего самоуправления на основе сложившегося к тому времени нахарарского права», — пишет С. Т. Еремян[6]. Много упоминаний об автономии армян в обширном труде Ж. Лорана[7]. Термином «автономия» пользуется Р. Груссэ[8]. Наличие институтов самоуправления отмечено в трудах К. Л.Туманова[9].

Эта проблема исследована в трудах А. Н.Тер-Гевондяна. Обратившись к изучению института первенствующего князя в условиях арабского владычества[10], автор затем предпринял попытку выявить его генезис[11] и широко использовал результаты своих исследований в монографии «Армения и арабский Халифат»[12]. Результаты исследований А. Н. Тер-Гевондяна нашли широкое отражение в новом издании известной книги Ж. Лорана «Армения между Византией и исламом», подготовленном выдающимся востоковедом-арабистом М. Канаром[13]. О самоуправлении как одной из специфических черт эпохи говорится, наконец, в соответствующем томе «История армянского народа», изданной Академией наук Армянской ССР[14]. И хотя эти работы не преследовали цель исчерпать материал и осветить проблему во всем ее объеме, они в достаточной мере обосновали идею о самоуправлении армян — в них обрисовано действие его своеобразных институтов в период арабского владычества.

В литературе уже отмечалось, что самоуправление армян явилось той почвой, на которой после перерыва в четыре с половиной столетия сформировалось самостоятельное государство с присущими ему институтами. Основание суверенного государства «Великая Армения» в конце IX в. и царский титул Ашота I Багратуни непосредственным образом связаны с институтом первенствующего князя, функционировавшего в период, когда Армения входила в состав халифата[15]. Но сам институт первенствующего князя имеет длительную историю и генетически восходит к тем формам самоуправления, которые появились сразу же после падения Аршакидов. В то же время эту проблему можно и нужно решать шире, не ограничиваясь институтом царской власти, и попытаться проследить развитие и других структур, имеющих отношение к данной теме. Только при таком подходе появление собственной государственности можно включить в именно армянский исторический контекст. В дальнейшем мы попытаемся рассмотреть проявление армянской автономии в промежутке между двумя царствами, при этом постараемся обратить особенное внимание на институционные формы, не пренебрегая и теми фактами, которые носят единичный характер и вызваны к жизни совокупностью обстоятельств в данный период и в данном месте. Эта тема, связанная с предысторией эпохи Багратидов, рассмотрена нами в трех разделах первой главы, посвященных соответственно Армении при марзпанах, Армении в условиях византийского и в дальнейшем арабского владычества.

Трудности изучения институтов самоуправления связаны с тем, что сведения об институтах как таковых и об их действии в источниках (как местного, так и иноземного происхождения) крайне редки. Объект исследования приходится восстанавливать. Для этой цели существует, по-видимому, единственный способ — собрать воедино сведения о лицах, принадлежавших к этим институтам и осуществлявших их действие в реальной обстановке. Этот метод предусматривает составление множества биографий и выделение фактов, связанных с интересующим нас аспектом. Без широкого применения просопографии изучение институтов самоуправления в Армении немыслимо.

Для решения этой задачи ценным подспорьем является пятитомный словарь армянских личных имен Р. Ачаряна[16]. Крупнейший лингвист Р. Ачарян был также замечательным эрудитом, знатоком армянских первоисточников. Словарь охватывает имена и сведения об их носителях с древнейших, отраженных в письменных первоисточниках времен до XVIII столетия, с убывающей, правда, полнотой. Сведения памятников армянской письменности (в том числе и надписей), как правило, почерпнуты непосредственно из изданий первоисточников. К сожалению, Данные иноязычных источников взяты в основном из вторых и третьих рук, хотя автор владел греческим, латинским, арабским, персидским и множеством других языков. В словаре, как неоднократно подчеркивалось, немало неточности, автор не всегда правильно трактует данные источников, многое в его изложении неоправданно опущено. Тем не менее этот словарь благодаря ссылкам на источники сохранит свое значение до тех пор, пока не появится издание, выполненное на более высоком уровне. В настоящей работе все сведения, относящиеся к просопографии, сверены со словарем Р. Ачаряна. Ссылки на соответствующие статьи словаря избавляют нас от необходимости указывать все источники, в которых отражена деятельность того или иного лица; указаны преимущественно те данные, которые относятся к аспекту исследования.

Просопографические данные первенствующих князей систематизированы в трудах А. Н.Тер-Гевондяна и в новом издании книги Ж. Лорана[17]. Список марзпанов-армян и первенствующих князей приводит К. Л. Туманов[18]. К сожалению, менее ценной для наших целей оказалась другая работа этого автора, посвященная генеалогиям армянской, грузинской и албанской знати[19], поскольку в ней нет ссылок на источники. Тем не менее и этот труд, по-своему замечательный, служит для контроля наших собственных изысканий.

В 428 г. последний на Востоке представитель династии Аршакуни, царь Арташэс, был лишен власти, и страна обратилась в одну из провинций Ирана — марз. Верховную власть от имени персидского шаханшаха осуществлял марзпан[20]. Таким образом Армения стала одной из составляющих Сасанидской державы.

Царь Арташэс лишился власти в результате интриг нахараров, оговоривших его перед персидским царем, утверждают армянские авторы. В эту эпоху роль нахараров в общественной жизни, их влияние во всех сферах обозначились едва ли не ярче, чем в период правления армянских царей.

В IV–V вв., в период, о котором мы судим в первую очередь по данным хорошо осведомленных, местных авторов, нахарары представали как сословие, определявшее структуру общества в целом. Они выполняли воинские обязанности, служили при дворе царя, а в собственных уделах были полновластными владыками. Положение нахарара и его фамилии на иерархической лестнице определялось гахом. Гах — место нахарара во время торжественных собраний во дворце. Также и бардз, т. е. подушка, которая использовалась во время дворцовых приемов, приобретала тем самым обрядовое значение. Последовательность гахов фиксировалась местнической грамотой, гахнамаком, в которой перечислялись все места — от высшего к низшему. Порядковый номер гаха (собственно, его владельца) и служил мерилом патива — «чести», определявшей положение нахарара в обществе в самом широком смысле слова.

Н. Г. Адонц, который наиболее глубоко исследовал эту систему, полагал, что решающим признаком при установлении места гаха в списке было число конных воинов, состоявших под началом того или иного удельного князя. Соответствующие цифры содержатся в близкой гахнамаку воинской грамоте — зôранамаке. Действительно, первое место в гахнамаке занимает князь Сюника, у которого имелось 19 тыс. 400 воинов. Но следующий по количеству военный контингент выставляет князь Ынцайеци — 4 тыс. всадников, а его место в гахнамаке — 46-е. Князь Гардмана выставляет тысячу всадников и занимает 24-е место, а на 23-м месте — князь Вардзавуни, имеющий всего 200 воинов. Конечно, и гахнамак и в особенности зоранамак дошли до нас в измененном виде, так что отдельные примеры можно оспорить, в целом же нетрудно заметить, что наиболее именитые роды действительно имеют наибольшее количество воинов. Обращает внимание и то, что в воинской грамоте 17 нахараров выставляют по тысяче человек, 20 — по 300, 16 — по 100 и т. д. Таким образом, в зоранамаке обозначено несколько разрядов нахараров, определяемых по количеству воинов. Гахнамак же строился по другому признаку, он не имел разрядов, включавших несколько лиц, так как собственный гах присваивался каждому нахарару в отдельности и значимость его определялась порядковым номером, начиная от первого, высшего. Следует думать, что место на иерархической лестнице определялось не только количественным составом дружины.

Бывало и так, что место, занимаемое нахараром в этой системе внутрисословных взаимоотношений, время от времени становилось предметом спора. Известны случаи, когда происходили разного рода смещения, но принцип, по которому был основан гахнамак, предполагал стабильность[21].

Местнический принцип сохранился и в марзпанский период. Во введении к гахнамаку говорится, что католикос Сахак утвердил эту грамоту у персидского царя царей Врама, т. е. Бахрама V Гура (420–438)[22]. Когда вызванные в Ктесифон нахарары отреклись было от христианства, Ездигерд II, говорит Елишэ, «рассыпал и бросал перед ними земные награды и вновь обновил всем им пативы и гахи…»[23]. Тот же автор рассказывает, как Ездигерд, совращая армянских нахараров, одних одаривал золотом и серебром, других прельщал деревнями и имениями, а некоторых — пативами и княжениями великими[24]. Местнический принцип оставался в силе в течение всего персидского владычества и придавал нахарарской системе известную стабильность. В условиях марзпанской Армении он сохранял древние, идущие еще от царского периода традиции.

В аршакидский период нахарары обязаны были нести перед царем разнообразную службу (горцакалутюн) широкого спектра — от верховного военачальника до сокольничего и виночерпия. Служба переходила из поколения в поколение и, как правило, закреплялась за фамилией. Существовала собственная ценностная шкала, судить о которой не всегда возможно.

С упразднением царской власти, соответственно и двора, многие должности исчезли. Но наиболее важные сохранились и свидетельствовали о том, что старая «табель о рангах» далеко не во всех случаях утратила силу.

Некоторое время местные нахарары занимали должность хазарапета. Круг обязанностей хазарапета не совсем ясен.

В Армении, по-видимому, он ведал податями и строительными работами, в то время как в Иране (где этот институт возник еще при Ахеменидах) податное ведомство было выделено[25]. Безусловно, должность хазарапета принадлежала к числу важнейших. Накануне восстания 450–451 гг. в Армению прибыл один из чиновников Ездигерда II — Деншапух. Он произвел перепись населения, увеличил подати, распространил налоговое обложение также и на духовенство. Действия Деншапуха усилили раздоры между нахарарами. Его самой грозной мерой современник событий Елишэ считает следующую: «Того, кто был хазарапетом страны, почитался христианами-мирянами за отца и наставника — против него возбудил обвинение и, отстранив от этой должности, вместо него привел в страну перса, а еще другого, могпета, (произвел) в судьи страны, чтобы они смутили славу церкви»[26]. Жертвой этой меры стал Вахан Аматуни, в прошлом он принадлежал к ближайшему окружению Маштоца: Маштоц был предан земле во владениях Аматуни. Личность хазарапета пользовалась популярностью, и это само по себе должно было усугубить реакцию на его смещение. Таким образом, хазарапетство было отнято у армян лишь в середине V в., и прямо или косвенно этот акт способствовал брожению, охватившему страну, что, в свою очередь, привело к восстанию.

Персы, однако, не посягали на должность верховного военачальника армян, спарапета. Как и прежде, эта служба была в руках знатной фамилии Мамиконеан[27]. Согласно К. Л.Туманову, после Аршакидов и до прихода к власти арабов спарапетами были следующие лица.

1.1. Хамазасп Мамиконеан, женат на Сахаканойш, дочери католикоса Сахака. Его пребывание на посту спарапета датируется К. Л. Тумановым 387–432 гг. Но Хамазасп умер вскоре после смерти царя Хосрова III Аршакуни, т. е. после 415 г., так что датировка правления, предложенная К. Л. Тумановым, не оправдывается[28].

1.2. Вардан Мамиконеан, сын Хамазаспа. Вызванный в Ктесифон в числе 10 нахараров, был вынужден отречься от христианства. Возглавил восстание 450–451 гг.; погиб в сражении. К. Л.Туманов определяет время его спарапетства 432–451 гг., т. е. полагает, что он был непосредственным преемником своего отца (см. 1.1).

1.3. Преемником Вардана Мамиконеана К. Л. Туманов считает его сына Магнуса I (Мангноса), который был спарапетом в 452–471 гг. Это неточно. В наиболее раннем из известных источников, к которому восходят все остальные, говорится, что после смерти Вардана страна 10 лет была лишена власти. Автор имеет в виду, конечно, местную, автономную, власть. Когда при царе Перозе (457/459—484 гг.) участники восстания 450–451 гг., попавшие в плен, были освобождены и вернулись на родину, спарапетом Армении в течение 20 лет был Мангнос, сын Вардана, утверждает автор начала XI в. Асолик[29]. Согласно этим данным, Мангнос должен был занимать должность спарапета в 462–482 гг. Но и эта хронология не может претендовать на точность. Ведь возглавивший восстание 482–484 гг. Вахан Мамиконеан (см. 1.4.) стал спарапетом не в 482 г, а раньше, стало быть, и Мангнос раньше оставил эту должность. В некоторых источниках Мангнос определяется не как сын, а как брат Вардана и отец Вахана Мамиконеана, что неверно.

1.4. Вахан Мамиконеан[30], племянник Вардана Мамиконеана по брату Хмайеаку. Возглавил восстание 482–484 гг. По мнению К. Л. Туманова, был спарапетом в 451–505 гг. Дата начала спарапетства неприемлема, хотя бы потому, что Мангнос был предшественником Вахана на этом посту.

1.5. Самэл, сын Ардтавазда, был спарапетом около 555 г. Назван в «Книге посланий». Судя по собственному имени и имени отца, принадлежал к Мамиконеанам[31].

1.6. Мануэл Мамиконеан, по К. Л. Туманову, был спарапетом около 555–572 гг. Умерщвлен персидским марзпаном Сурэном[32].

1.7. В этой же должности К. Л. Туманов отмечает Вардана, брата Мануэле (1.6). Вардан перебрался в Византию в 572 г.[33].

1.8. Мушел Мамиконеан, как считает К. Л. Туманов, был спарапетом в 654 г.[34] В названы два Мушела.

Итак, если исключить из этого списка Хамазаспа Мамиконеана (1.1.)» умершего при Аршакидах, то и в этом случае мы можем достаточно обоснованно утверждать, что в марзпанской Армении должность спарапета продолжала оставаться прерогативой местных князей Мамиконеанов. В системе армянского самоуправления это сыграло очень важную роль. Хорошо осведомленный современник пишет, что, когда Арташэса II Аршакуни отрешили от царства, власть «перешла в руки нахараров Армении, ибо, хотя подати поступали в (казну) персидского двора, конница армянская была ведома в бою всецело нахарарами»[35]. Елишэ повествует о времени, когда армянское войско находилось в тяжелых условиях — в 440 г. начались гонения на христиан, это отразилось и на положении конницы. Она была направлена в «страну кушанов», хотя до этого от походов на Восток была избавлена. Конные контингенты из Армении, Грузии, Албании оказались на Востоке, их содержание было урезано. Обычно же армянские воины были окружены почетом, что само по себе говорит о роли, которую играли армянские отряды в армии персидского «царя царей». Тот же Елишэ рассказывает: «А в прежнее время был обычай: когда прибывала ко двору армянская конница под командованием какого-либо знатного военачальника, (царь) высылал навстречу мужа и спрашивал о благополучии и мире в стране Армянской, и делал это же дважды и трижды и сам делал смотр отряду, и, прежде чем наступало ратное дело, почитал даже само их прибытие достойным великой благодарности. И перед своими сопрестольниками и всеми вельможами воздавал хвалу всем (прибывшим), напоминал о заслугах их предков и рассказывал о доблести каждого из мужей»[36]. Не случайно и то, что по крайней мере в трех случаях именно спарапеты возглавляли движения против Ирана (мы имеем в виду события 450–451, 482–484 и 571–572 гг., № 1.2, 1.4 и 1.6 списка спарапетов).

Притом что должность спарапета была у Мамиконеанов наследственной, она не замещалась ими непрерывно. Приведенный выше список спарапетов свидетельствует об этом достаточно выразительно. С одной стороны, здесь должна была сказаться воля шаханшаха, не всегда считавшегося с прерогативами Мамиконеанов, освященными древней традицией; с другой же стороны, и сами армяне могли воспротивиться замещению этой должности чужаком. Асолик, весьма осведомленный, хотя и поздний, автор, сообщает, что после смерти Арташэса II нахарары, собравшись, назначили (кацуцанэин) спарапетом Вардана Мамиконеана[37]. Следует думать, что при назначении нового спарапета изначальная воля — согласие или несогласие нахараров — играла свою роль.

Правителем марза был марзпан — он представлял на месте верховную власть. О характере обязанностей марзпана мы можем судить лишь в общих чертах. Вряд ли его функции были четко обозначены. Но одно несомненно: для данного марза он был носителем высшей административной власти. С этой точки зрения в тех случаях, когда автономия армян принимала явный характер, марзпаны назначались из представителей местной знати. Асолик отдает себе отчет в принципиальной разнице между тем, когда марзпаном становился местный нахарар или чужеземец[38]. В его труде собран весь доступный ему материал из сочинений Елишэ, Лазара Парпеци, Себэоса и других, не всегда известных нам источников. Руководствуясь подборкой Асолика, можно составить следующий список марзпанов-армян, правивших страной после упразднения власти Аршакидов.

2.1. Васак Сюни, глава могущественного рода сюнийских князей. Роль его определялась не только воинским контингентом, но и тем, что Сюник играл решающую роль в защите иранских владений от вторжений кочевников с севера. Когда Маштоц прибыл в Сюник, Васак способствовал ему в проповеди Евангелия. Современник Корюн пишет о Васаке как о муже рассудительном, даровитом, прозорливом, наделенном «мудростью божьей». Время его правления К. Л. Туманов определяет приблизительно 442–451 гг. Васак отказался принять участие в восстании 450–451 гг., увлек за собой многих нахараров и в сочинениях армянских авторов, писавших после этих событий, представлен как вероотступник и предатель интересов армян. Позиция Васака во время восстания не уберегла его, он был смещен, брошен в темницу, где и нашел смерть[39].

В списке марзпанов, составленном К. Л. Тумановым, с пометкой «армянский князь» значится князь Адур-Ормизд Аршакуни[40]. То же лицо фигурирует и в генеалогической таблице, хотя его родственные связи с Аршакидами определить не удается[41]. Об этом «Атрормизде» сообщают Елишэ и Лазар Парпеци, причем только последний наделяет его патронимом Аршакан. После того как хоны (гунны) нанесли персидским войскам в Армении поражение, царь Ездигерд II назначил марзпаном страны Атрормизда. Армянские авторы говорят о мирном характере его правления. Его, однако, нельзя рассматривать как правителя, продолжавшего традицию самоуправления, ибо Атрормизд (вероятно, один из отпрысков царской фамилии Аршакуни) не был местным. «Его ишханский удел находился вплотную у границ Армянской страны», — пишет Елишэ. Атрормизд «прибыл и вступил» в Армению — эти слова, как правило, относятся к чужим, пришлым администраторам. Атрормизд был помощником персидского полководца Мушкана Нисалавурта. В САЛИ он не значится[42].

2.2. Сахак Багратуни. Когда началось восстание 482–484 гг., первоначально именно он был объявлен восставшими марзпаном. Факт примечательный: восставшие объявляют одного из своих руководителей марзпаном, показывая тем самым, что они не стремятся полностью отделиться от Сасанидов, но настаивают на автономии. Сахак Багратуни имел почетный титул а спета (букв. «всадник»), наследственный в этой фамилии. Погиб он в 483 г. в битве с персидскими войсками[43].

2.3. Вахан Мамиконеан (ср. 1.4 предыдущего списка). Возглавив восстание 482–484 гг., объявил себя танутэром, в данном историческом контексте — правителем страны. Продолжал оставаться спарапетом; после восстания, завершившегося заключением мирного договора, персы объявили его марзпаном. Занимал эту должность до смерти в 505 г.[44]

2.4. Вард Мамиконеан, брат Вахана, его непосредственный преемник. Был марзпаном в 505–509 гг. Его официальный титул зафиксирован в одном из документов «Книги посланий» — «Вард Мамиконеан, марзпан Армении»[45].

После Варда Мамиконеана, отмечает Асолик, в течение 11 лет страной правили марзпаны-персы.

2.5. Межэж Гнуни, по сведениям Асолика, был марзпаном в течение 30 лет; Р. Ачарян считает, что он правил в 517–548 гг., а К. Л. Туманов определяет его правление 518 —около 548 гг. В то же время известный Двинский собор 555 г. имел место, по мнению Асолика, в десятый год правления Межэжа. При наличном состоянии источников, когда подсчеты Асолика могут оказаться ошибочными, а цифры в рукописях испорчены, годы правления Межэжа точно определены быть не могут.

Р. Ачарян указывает, что в грузинском источнике Межэж Гнуни назван патрикием «Кинуни». В действительности речь идет о другом Межэже Гнуни[46].

В списке персидских марзпанов, включенных в «Историю» Себэоса в ее нынешнем состоянии, назван Пилиппос — тэр Сюника. Он дал сражение в двух городах, потерпел поражение. Оставался в стране в течение семи лет[47]. К. Л. Туманов считает, что он принадлежал к роду Хайкидов Сюника, время правления датирует 574–576 гг.[48] Между тем в списке Себэоса речь идет только о марзпанах-персах. По-видимому, текст, касающийся Пилиппоса, испорчен, а сражения, данные им, следует приписать марзпану Голон-Михрану[49].

При шаханшахе Хосрове II (591–602) и императоре Маврикии (582–602) прославился Смбат Багратуни. О его подвигах в Византии и Иране повествуют не только армянские источники, но и византийский автор Феофилакт Симокатта.

В Иране его прозвали Хосров Шум — «Радость. Хосрова». Согласно Себэосу, после победы над кушанами Смбат считался третьим в Иране нахараром. Был марзпаном Вркана-Гиркании. Здесь он обнаружил пленных армян, успевших забыть свой язык и письменность. При содействии Смбата иерей Абэл стал епископом, обучил их армянскому языку и вернул в лоно родной церкви. Смбат принимал участие в церковных делах Армении, связанных с отделением грузинской церкви.

В литературе распространено мнение, что Смбат Багратуни был марзпаном Армении[50]. Асолик утверждает, что Смбат Багратуни был марзпаном Армении по повелению царя Хосрова[51]. Эту версию повторяют и некоторые другие поздние авторы. Однако Себэос, к рассказу которого так или иначе восходят все последующие сведения о Смбате, нигде не называет его марзпаном. Очевидно, Смбат не был марзпаном Армении, но играл на родине значительную роль, будучи приближенным персидского царя и одним из наиболее знатных нахараров[52]. В списке марзпанов Армении, составленном К. Л. Тумановым, имя Смбата вполне справедливо отсутствует[53].

Йовхан Мамиконеан рассказывает, что, когда Хосров II нашел пристанище у императора Маврикия, он принял крещение по халкидонскому обряду и с помощью Маврикия вернул себе страну. Возвращаясь от греков, продолжает автор, он взял с собой Мушела, владетеля Муша и Хута, шихана Тарона и Сасуна, и по повелению Маврикия «доставил его в Двин и сделал марзпаном Армении, вверив ему 30 тысяч армянского войска». Контекст этого сообщения, так же как и описание подвигов Мушела, носит легендарный характер, так что сведения автора о марзпане Мушеле трудно признать аутентичными[54].

После восстания армян в 571 г. под предводительством Вардана Мамиконеана Младшего и убийства персидского марзпана Сурэна персы-марзпаны в Армении, если верить Асолику, более не появлялись. Вот что говорит наш автор: «А после того как Сурэн пал под ударом меча, персидский царь не высылал более в Армению марзпанов-персов. Но по просьбе нахараров он назначил (первенствующим) князем Армении Давита Сахаруни, и он в течение 38 лет был хазарапетом Армении — повеление Ормизда, сына Хосрова, персидского царя»[55]. Таким образом, Асолик утверждает, что в управлении Арменией произошли структурные изменения — функции марзпана начал выполнять первенствующий князь. Об институте первенствующего князя и, в частности, о правлении Давита Сахаруни речь пойдет ниже, пока же попытаемся сопоставить с заявлением Асолика сведения, содержащиеся в «Истории» Себэоса.

В 9-й главе сочинения в его нынешнем состоянии сказано: «Вот имена зôρаваров персидского царя, что один за другим прибыли в страну Армянскую, — от восстания тэра Вардана Мамиконеана, сына Васака, до настоящего (или до этого. — К. Ю.) времени. Одни пали в битве, другие понесли поражение, третьи победили и удалились»[56].

На основе дальнейшего изложения можно составить следующий список (здесь и дальше персидские имена воспроизведены согласно их армянской транскрипции в тексте): Вардан Вшнасп — он прибыл в тот же год, когда убили марзпана Сурэна, и оставался один год.

Голон-Михран — пробыл в Армении семь лет. При нем состоял Пилиппос, тэр Сюника[57].

Затем прибыл сам царь Хосров I, потерпел поражение под Мелитиной и удалился. Вслед за ним в Армению прибыли:

Там Хосров — пробыл два года,

Вараз Взур — пробыл один год,

Аноним — ասպետն մեծ պարթևն և պահլաւն — правил семь лет,

Храхат — правил четыре месяца,

Хратин Датан — правил два года. В том же году, отмечает Себэос, был убит Ормизд. Ормизд IV был убит, как известно, в 590 г.

Далее явились персидские правители и оставались до тех пор, пока не был попран мир, заключенный некогда между Хосровом и Маврикием, отмечает Себэос. Известно, что военные действия начались в декабре 603 г.[58]

Затем названы следующие лица:

Вндатакан,

<Ни>хоракан (в изданном тексте: հորական правильное написание восстанавливается по аналогичному списку, см.: ниже[59],

Меркабут,

Йаздэн,

Бутмах,

Хойман.

В 30-й главе также содержится список персидских правителей, находившихся в Армении в годы мира, т. е. в 591–603 гг.:

Вндатакан,

Нихоракан,

Меркабут,

Йаздэн,

Бутмах,

Йеман[60].

Этот список полностью совпадает с приведенным выше.

Наконец, в главе 34 содержится список правителей Армении 10–20-х годов VII в. Здесь значатся:

Шахрайенпет,

Парскеанпет,

Хамдар Вшнасп,

Ыроч Вехан[61].

Список персидских правителей с небольшими лакунами приводит К. Л. Туманов[62].

Определяя административный статус названных выше правителей, мы обращаем внимание на следующее. Глава 9, из которой извлечен первый список, озаглавлена: «… Марзпаны и зоравары персидские, что прибыли в Армению после Вардана, до упразднения власти Сасанидов». Это заглавие внесено издателями труда Себэоса, потому эти данные не могут быть использованы для наших целей. В самом же тексте правители, как было сказано выше, названы зораварами, т. е. военачальниками. В данном контексте это слово указывает на характер деятельности, но не является термином и не позволяет судить об административном статусе прибывших персидских военачальников. То же можно сказать и о титуле «аспет», которым наделен анонимный правитель[63].

Наконец, правители, явившиеся после убийства Ормизда IV, названы сахманакалк. Это слово однозначно переводится как «правитель пограничной области», «правитель границы». В НСАЯ приводится выразительный пример из Агафангела. Здесь перечислены бдешхи, правители четырех важнейших приграничных областей Армении, они же — сахманакалы[64].

В греческой версии Агафангела это слово переведено τοτχοκράτωι[65]. Хотя слово сахманакал верно передает понятие марзпан, было бы опрометчиво рассматривать его как строгий административный термин и отсюда делать выводы о статусе пришлых правителей. Но вот Храхат и Хратин Датан названы марзпанами[66], т. е. к ним применен термин, в техническом характере которого сомневаться не приходится. Правда, текстуальное совпадение гл. 9 с гл. 30 при сопоставлении заставляет сомневаться в принадлежности этой, 9-й главы Себэосу[67], но, несмотря на это, она остается весьма важным источником.

Лица, поименованные в гл.30, определяются как сахманакалк[68]. Они представляли Персидскую державу в Армении и в Двине. Полагают, что данный отрывок в результате порчи текста оказался не на месте, обращают также внимание на некоторое различие в написании имен по сравнению с гл. 9[69]. Но принадлежность текста данному сочинению Себэоса сомнений не вызывает.

Наконец, в гл. 34 также говорится, что резиденцией правителей является Двин. Сюда прибывают для выполнения функций марзпана «Шахрайепет», или «Шахрайеанпет»[70], а вслед за ним «Парсеанпет», или «Парсайенпет»[71]. По-видимому, это титулы, означающие в первом случае управление шахром (областью, страной), во втором — «Персией»[72]. К этому же ряду надо отнести и наименование «Шахраплакан», у Феофана — Σαραβλαγγας[73].

Обобщая приведенные здесь сведения, можно заключить, что в Армению прибывают лица, командующие армией (зôраварк) и управляющие страной (сахманахалк, марзпаны), их резиденцией является Двин — центр персидского владычества в Армении. Таким образом, утверждение Асолика о том, что после убийства Сурэна персов-марзпанов в Армению более не назначали, не соответствует действительности. Длинные перечни марзпанов, которые содержатся в сочинении Себэоса, автора VII в., опровергают суждение Асолика, высказанное в начале XI в. Однако, безусловно, марзпаны назначались из местных нахараров. Уже та деятельность, которую осуществлял пр отношению к своей родине Смбат Багратуни Шум, согласовывалась с местным самоуправлением, хотя Смбат, как мы постарались показать, не был марзпаном Армении. Сыну же его довелось быть носителем этого титула.

2.6. Варазтироц Багратуни, сын Смбата Багратуни, марзпана Вркана-Гиркании. Во времена громкой славы отца Варазтироц воспитывался при дворе Хосрова II на правах царевича, утверждает Себэос. Хосров назначил его своим кравчим. Впоследствии он был еще более возвышен и носил имя Джавитеан Хосров, которое Ст. Малхасянц толкует как «вечный победитель»[74]. При царе Каваде (627–628) Варазтироц был назначен марзпаном. Царь наделил его властью танутэра и направил в Армению, с тем чтобы он благоустроил страну. Армяне встретили его с ликованием. Обладатель старинного багратидского титула «аспет», Варазтироц преуспевал в своих начинаниях, но его оклеветал перед персами византийский военачальник Мжэж, также армянин. Варазтироц бежал к императору Ираклию, и на этом его служба в качестве персидского марзпана кончилась. Дальнейшая его деятельность протекала в Византии и Армении, но уже в качестве потенциального представителя имперской власти[75].

Варазтироц был марзпаном Армении всего несколько лет. В надписи 631 г. о построении Багаранской церкви он еще фигурирует как марзпан[76], а в 637 или 638 г. мы застаем его в Византии участником заговора против императора Ираклия.

В этом же пассаже из Асолика, где говорится о неназначении персов на должность марзпана, сказано, что по просьбе нахараров, повелением царя Ормизда, сына Хосрова, «князем Армении» избран Давит Сахаруни, который в течение 30 лет осуществлял хазарапетство. Правление Ормизда IV падает на 577–590 гг., между тем деятельность Давита Сахаруни приурочивается, по другим источникам, к 30-м годам VII в. Достоверно известно, что в 637 или 638 г. Давит был в Византии, вернулся в Армению с титулом куропалата и представлял верховную власть Византийской империи (см. 4.1). Тот же автор утверждает, что преемником Давита оказался спарапет, «ишхан (князь) Армении» Тэодорос Рштуни[77]. Таким образом, налицо временная контаминация. В 631 г. марзпаном Армении был Варазтироц Багратуни (2.6). Можно предположить, что Давит стал «князем Армении» после Варазтироца, допустив при этом, что Асолик неправильно определил царя Ормизда как сына Хосрова — в 631–632 гг. в Иране правил Ормизд V. Но тогда возникает еще одно противоречие: Тэодорос Рштуни сменил Давита (ок. 639 г.?) как первенствующий князь персидской ориентации. Давит же, безусловно, ориентировался на Византию.

В свете изложенного выше следовало бы, казалось, признать изложение Асолика в этой части не соответствующим действительности. И в самом деле, применительно к каждому факту в отдельности подобный подход был бы оправдан. Однако за частностями угадывается важная идея: институт первенствующего князя, о чем наш автор ниже говорит весьма подробно и обстоятельно, родился в условиях персидского владычества. В этом Асолик, безусловно, прав. Роль Смбата Багратуни Шума, его сына Варазтироца, деятельность спарапета Тэодороса Рштуни свидетельствуют о том, что самоуправление армян в условиях Сасанидского режима последовательно развивалось. В то же время нельзя не заметить, что деятельность марзпанов-персов (о чем мы можем судить благодаря хорошо осведомленному Себэосу) сводится к исключительно военным задачам. Армения для них — всего лишь плацдарм для военных действий против внешних врагов Ирана, и только. Это также косвенно подтверждает факт расширения армянской автономии, традиции которой в самом общем виде пустили корни и в византийской части Армении. Первым известным нам представителем армянского самоуправления был Давит Сахаруни. Пока же отметим, что под натиском арабов Сасанидское государство скоро рухнуло, и персидской власти над Арменией пришел конец. В сложившихся условиях первенствующий князь представлял обе части страны — персидскую и византийскую. В следующем разделе эти вопросы рассмотрены подробно.

Как известно, деление Армении на Малую и Великую появилось уже в древности. Малая Армения была расположена к западу от Евфрата. В конце II в. до н. э. Малая Армения была приобщена к владениям Митридата Евпатора (111–63 гг. до н. э.), в дальнейшем ею правил кто-либо из соседних царей — вассалов Рима. В 17 г. н. э. при императоре Тиберии Малая Армения получила провинциальное управление, упраздненное Калигулой в 37 г. н. э. В 72 г. н. э. при Веспасиане Малая Армения окончательно вошла в состав Римской империи. Поначалу она являлась частью Каппадокии, но с конца III в. была выделена в качестве самостоятельной провинции. При Феодосии I, между 378 и 386 гг., Малая Армения была разбита на две половины — Армению Первую (с центром в Севастии) и Армению Вторую (с центром в Мелитине). При этом делении общая площадь Малой Армении несколько возросла за счет Каппадокии. Административные границы малоармянских территорий сохранялись до Юстиниана I.

По своей административной принадлежности Армения Первая и Вторая входили в состав одиннадцати провинций Понтийского диоцеза, который, в свою очередь, являлся одним из пяти подразделений префектуры Восток (вся империя делилась на четыре префектуры). Во главе Армении Первой и Армении Второй стояли президы, подчиненные викарию — правителю Понтийского диоцеза. Известно, что в этом диоцезе имелся специальный dux Armeniae, власть которого распространялась помимо обеих этих Армений также и на провинцию Понт Полемонийский. Префекты претория, викарии, президы представляли гражданскую администрацию, тогда как магистры, дуки и комиты — военную. Вышестоящим над дуком Армении лицом был magister militum per Orientem. В Notitia dignitatum подробно перечислены воинские подразделения, которые подчинялись дуку Армении. Главные силы были сосредоточены в Сатале (Армения Первая) и в Мелитине (Армения Вторая). Как видно, ни административное устройство, ни военная организация Малой Армении какой-либо спецификой не обладали[78].

Раздел 387 г. не повлиял на правовой статус Малой Армении. Территориальные приобретения империи распространились на Армению Великую — владения Аршакидов, расположенные к востоку от Евфрата. Здесь выделяются два региона. На севере это одиннадцать гаваров, их общим политическим центром в известном смысле можно считать Карин-Феодосиополь (Эрзерум). За этой частью Армении сохранялось ее историческое наименование: Великая, Magna, Maior, Μεγάλη, хотя в официальных документах она называлась Внутренней — 'Ενδότατη, Interior. На юге же располагались «сатрапии», населенные «не ромеями», έθνη, gentes.

Совершенно очевидно, что и на этих, приобретенных после 387 г. территориях должна была сказаться нивелирующая тенденция Византийской империи, стремившейся к унификации административно-военной структуры в своих владениях, подчинения их единым нормам права. Действительно, самоуправление проявляется здесь в значительно меньшей степени, чем на востоке, в персидской части страны… Последовательно рассматривая развитие исторического процесса в принадлежащей Византии части Армении, мы замечаем, что признаки автономии постепенно исчезают, а при Юстиниане (527–565 гг.) предпринимается попытка полностью согласовать правовое положение армянских подданных с общеимперским правом. Таковы были главные результаты раздела 387 г. Однако второй раздел (591 г.) вызвал существенные перемены в положении армян. В результате второго раздела значительная часть Персармении оказалась под властью империи, и здесь самоуправление неожиданно резко возросло. Его формы были необычны в условиях имперского режима и новы для самих армян.

Административный статус приобретенных Византией земель не был единым. Сатрапии, расположенные на юге, сохраняли свое самоуправление по крайней мере до известных постановлений императора Юстиниана (?). Сатрапий было пять или шесть. Они в основном занимали ту территорию, которая отошла к империи по Нисибинскому договору 298 г. и не была передана персам в 363 г. Лишь Аштиана-Хаштеанк и Балабитена-Балаховит принадлежали в прошлом к аршакидским владениям. Прочие же задолго до договора отделились от них. Согласно Павстосу Бузанду, «сатрапы» (т. е. те же удельные князья, нахарары) по собственной воле откололись от Аршакидов и перешли на сторону императора[79]. Как отмечает Н. Г. Адонц, здесь присутствует элемент договорного акта, обеспечивающего сатрапам их свободу и права. Сатрапы, утверждает Прокопий Кесарийский, отправляли свои функции пожизненно, получали власть по наследству, но инсигнии принимали от императора[80].

Тот же автор отмечает, что ни при армянском царе, ни при сатрапах ромейских воинов здесь не было — местные владетели сами справлялись с военными делами.

В 475 г. против императора Зенона выступили заговорщики Илл и Леонтий. Согласно Прокопию, к заговору примкнули некоторые из сатрапов. Раскрыв заговор, Зенон не тронул лишь сатрапа Балабитены, остальных же лишил наследственного права владения. Зенон распорядился, чтобы их функции отправляли лица по выбору императора, «так же как и в случаях с другими ромейскими должностями». Власть сатрапов обозначалась αρχη. Применительно к той эпохе это положение и функции, определенные для государственного чиновника. Таким образом, судя по тексту Прокопия, при Зеноне сатрапы были приравнены к государственным чиновникам. Однако и после этой перемены, как отмечает автор, войска, находившиеся у них под началом, комплектовались по-прежнему из армян. Видимо, и сами сатрапы назначались из армян, представляли местную армянскую знать. Нужно, однако, отметить, что сведения Прокопия нельзя понимать в том смысле, что в сатрапиях вообще не было ромейских регулярных войск. Согласно Notitia dignitatqm, составленной в начале V в., в число десяти легионов, pseudocomitatenses, подчинявшихся наряду с другими magistri militum per Orientum, значились также: 1) Prima Armeniaca, 2) Secunda Armeniaca и 10) Transtigritani. Последние дислоцировались, по всей видимости, в сатрапиях. Прокопий же говорит, очевидно, о царских и сатрапских дружинах, состоявших всегда из воинов-армян.

Об административном статусе Внутренней Армении мы осведомлены значительно хуже. Известно, что имперскую власть в этой части представлял «комит Армении»[81]. В условиях Внутренней Армении комит был гражданским чиновником, он не располагал военными силами.

Сопоставляя данные армянских и византийских источников, Н. Г. Адонц приходит к выводу, что при разделе 387 г. имел место акт добровольной передачи западной части страны византийскому императору[82]. Действительно, Прокопий говорит, что Аршак III Аршакуни передал царство на известных началах — 'επί. ξυνθηκαι,ς τυσίν[83]. В «Персидской войне» тот же автор влагает в уста армянских нахараров речь, обращенную к Хосрову I. Нахарары утверждают, что армянский царь уступил свое царство Феодосию «добровольно», но с тем условием, чтобы поколения в будущем жили автономно (κατ'εξουσίαν) и не платили налогов. Это условие соблюдалось до заключения между персами и ромеями мира в 532 г.[84] Павстос Бузанд говорит, что перед смертью фактический регент страны Мануэл Мамиконеан написал письмо греческому императору и поручил ему Армению царя Аршака III[85].

Конечно, добровольность присоединения армянских земель к Византийской империи преувеличивать не приходится. Договорное начало само по себе не исключало насильственного элемента. Но прав Н. Г. Адонц, когда союз сатрапий и Внутренней Армении с империей трактует как неравноправный союз с федератами, foedus non aequum. Действительно, совокупность данных, которыми мы располагаем, убедительно показывает, что армяне в составе империи долгое время сохраняли собственный правовой статус и сопротивлялись нивелирующей тенденции со стороны Византийского государства.

Армянские князья, выступавшие перед персидским царем Хосровом I, утверждали, что свобода от налогового обложения соблюдалась до мира, заключенного между империей и Сасанидским государством в 532 г. В действительности свобода была неполной. Сатрапы высылали императорам золотые короны, и бывали случаи, когда эти короны (или необходимое для изготовления золото), aurum coronarium, взыскивались незаконно[86]. Из эдикта императора Анастасия от 496 г. явствует, что существовали специальные «армянские налоги»[87]. Когда в 502 г. персидский царь Кавад подошел к Мартирополю, жители вместе с сатрапом Софанены Феодором вышли навстречу, неся с собой налоги за два года[88]. При Юстиниане правитель Армении Акакий обложил население налогом в 4 кентинария, что стало причиной восстания[89].

В первые годы правления императора Юстиниана произошли большие изменения в положении армян. Задавшись целью восстановить былое могущество Римской империи, Юстиниан стремился ввести единый статус для всех своих подданных. Реформы в Армении были продиктованы и другими обстоятельствами — в частности, желанием укрепить восточные границы с Ираном. При Юстиниане должность комита Армении, не располагавшего военными силами, была упразднена. Во Внутренней Армении был назначен стратиг, командовавший соединениями, достаточными для отпора персам. На юге же власть сатрапов перестала быть автономной, туда было назначено два дука с достаточными войсками. Следует думать, что отныне армянские сатрапы с собственными контингентами подчинялись этим дукам. Верховное командование стал осуществлять magister militum per Armeniam, которому подчинялись Армения Первая и Армения Вторая, Внутренняя Армения, сатрапии и Полемонийский Понт. Военные преобразования сопровождались интенсивным строительством фортификационных сооружений.

При Юстиниане провинциальное управление стало распространяться не только на Малую Армению, но и на земли, отошедшие к империи по договору 387 г. Соответственно специальной XXXI новелле Юстиниана вся византийская Армения подразделялась на АрмениюI (состояла из Внутренней Армении и части бывшей Армении Первой) со столицей в Визане-Леонтополе, Армению II (остававшаяся часть бывшей Армении Первой и прилегающие понтийские области) со столицей в Севастии, Армению III (бывшая Армения Вторая) со столицей в Мелитине и Армению IV со столицей в Мартирополе. Тогда же были изданы новеллы, касающиеся реформ в правовой сфере[90].

Император заявлял: «Мы водворили ромейские учреждения, приучили армян пользоваться ромейскими порядками, установили, чтобы у армян не было других законов, кроме тех, которые почитаются у ромеев». В связи с этим было выдвинуто требование, чтобы при наследовании в условиях отсутствия завещания в нем участвовали не только мужчины, но и женщины. Это требование, по всей видимости, имело целью подорвать основы майоратного права и тем самым нанести удар по целостности нахарарского землевладения. Но преамбулу XXI новеллы, где высказывалось требование, чтобы у армян «не было других законов, кроме тех, которые почитаются у ромеев», следует, вероятно, толковать расширительно. Юстиниан стремился уподобить статус армян общеимперскому.

В этот период нам известны правители из армян, однако действия их говорят не столько об остаточной автономии, сколько о решительности византийской администрации эту автономию полностью упразднить.

3. 1. Симеон. По назначению Хосрова I управлял золотыми копями. Изменил персам, передал византийцам часть добытого золота, был назначен правителем Внутренней Армении. Убит местными нахарарами[91].

3. 2. Хамазасп (Мамиконеан?). Племянник Симеона по сестре. Стал правителем Внутренней Армении. Назначен, видимо, по окончании войны с персами в 532 г. По мнению Н. Г. Адонца, он — «первый правитель и носитель имперской власти во Внутренней Армении после отмены должности комита». В действительности Хамазасп имел предшественника в лице своего дяди (3.1). С ведома Юстиниана Хамазасп был убит Акакием, ставшим его преемником[92].

3. 3. Акакий. Был первым правителем всей византийской Армении после административной реформы Юстиниана, в ранге spectabilis был проконсулом. Ему адресована XXI новелла Юстиниана, он упомянут в XXXI новелле. Производил незаконные поборы, обложил страну небывалым налогом до 4 кентинариев. От его руки пал Хамазасп (3.2). Был убит армянами, которые до этого жаловались на него Юстиниану[93].

3. 4. Фома. Занимал в Армении разные должности, служил в Лазике. Юстиниан сделал его правителем Армении III, причем он ведал и гражданской администрацией, и военными делами, имея должность комита[94].

Деятельность названных в списке лиц падает на 30-е годы VI в., когда и были проведены административные реформы Юстиниана. Следует отметить, что должности, которые они занимали, и присвоенные им титулы какой бы то ни было спецификой не отмечены, все они принадлежат общей «табели о рангах» Юстиниановых времен. Говоря об уровне автономии армян, нужно обратить внимание и на то, что имя Акакий в армянской ономастике практически не встречается, а Фома — характерное имя для духовного, но не светского лица. Притом что и Акакий и Фома — армяне (об этом в источниках говорится определенно), оба они не местного происхождения, во всяком случае, происходят из семей, порвавших с нахарарскими традициями нарекания детей. Это обстоятельство само по себе указывает на то, что автономия при Юстиниане явно затухает.

Казалось, что и на армянской территории империя добилась полной нивелировки общественных отношений. К концу VI столетия, однако, обстановка коренным образом изменилась. Перемены связаны с событиями в Иране.

Известно, что в последний год правления Ормизда против него поднял восстание полководец Бахрам Чобин, незадолго до этого одержавший громкую победу над тюркским каганом. Тогда же против Ормизда выступили братья Биндой и Бистам, 6 февраля 590 г. Ормизд был лишен власти, а 15 февраля того же года престол занял его сын — Хосров II. Однако обстановка в стране становилась для нового царя все более и более опасной, и он обратился за помощью к императору Маврикию. С помощью византийских войск Хосров II утвердился на троне[95]. В благодарность за поддержку, оказанную Византией, Хосров II в числе других уступок обязался передать империи значительную часть Персармении.

Территориальные уступки Ирана в пользу Византии были весьма значительны. Себэос приводит грамоту, которую Хосров II направил Маврикию. Хосров просит о помощи, чтобы завладеть престолом, а взамен обещает передать империи: из Сирии — весь Аруастан до Нисибина[96], из Армении — страну «Танутеракан» до Айрарата и Двина, оз. Ван и Ареставана, из Грузии — территорию Тплиса (Тбилиси)[97]. Ниже автор говорит о том, как, утвердившись на троне, персидский царь выполнил свое обещание. Ромеи получили Аруастан до Нисибина, Армению, которая ранее была под сасанидским владычеством: область «Танутеракан» — до р. Хураздан (Раздан), область Котайк — до авана Гарни, территорию от берега оз. Ван — до Ареставана, область Готовит — до Хацива и Маку. Васпуракан остался под персидским владычеством[98]. Эти сведения содержатся и у поздних авторов. Товма Арцруни повторяет Себэоса дословно[99]. Йовханнэс Драсханакертци добавляет подробности: Маврикий потребовал себе ту часть Армении, где находится область Танутиракан Гунд кроме Остана, Двина и двух гаваров: Масеац-Отна и Арагаца. Граница проходила от Ынцакисара до Ареста и Хацива[100]. В Narratio de rebus Armeniae говорится, что Хосров передал Маврикию всю Армению до Двина, граница проходила по р. Азат, а Васпуракан остался в персидской части[101].

Река Азат протекает мимо поселения Гарни и впадает в р. Араке. К востоку от нее находится Двин. Сопоставляя эти данные, можно более или менее четко представить себе восточную границу раздела. Демаркационная линия проходила по Раздану, затем, по-видимому, смещалась на восток и проходила по р. Азат до р. Араке. Отсюда линия раздела тянулась до Хацива и Маку (возможно, на некотором протяжении проходила по Араксу), а затем смещалась на юго-запад и доходила до Ареставана (северо-восточная оконечность оз. Ван). Ынцакисар располагался к югу от западной оконечности оз. Ван. Этот пункт дает возможность проследить на некотором расстоянии направление южной границы[102].

На юго-западе граница существенным образом не меняла своего направления, установленного еще в 363 г.[103]. Косвенным подтверждением того служит также молчание армянских авторов, внимание которых сосредоточено на восточной границе.

Одновременно с приобретением новых территорий произошли некоторые изменения в административном статусе и других армянских земель. Принципиальной ломки, однако, не произошло. Йовханнэс Драсханакертци, наш главный источник в этом, указывает, что изменились названия территориальных единиц. В его сведениях не все точно, в некоторых случаях налицо временная контаминация, тем не менее на основании этих сведений можно прийти к выводу, что Армения III (с центром в Мелитине) стала называться Арменией I. Прежняя Армения Первая, или Внутренняя, стала обозначаться как Великая. Область Карин (центром которой был одноименный город) стали считать «большой частью Великой Армении». Ту часть Великой Армении, которая осталась у ромеев, от Басеана до границ Асорестана (Ассирии), Маврикий назвал «Великой Арменией», заключает Йовханнэс Драсханакертци. Тайк в пределах его существовавших границ стал обозначаться «Глубинной Арменией», а Двин с округой (в тех пределах, которые отошли к Ирану) — «Внутренней Арменией»[104].

Георгий Кипрский, который сочинил свой трактат в начале VII в., говорит только об Армении IV. Его сведения толкуются по-разному. Ряд ученых полагают, что во времена Маврикия было две «Четвертых» Армении. Последний издатель трактата Георгия Кипрского, Эрнест Хонигман, такое раздвоение отрицает[105].

Административное деление, существовавшее при Маврикии и в последующие времена (пока арабское завоевание не обратило это деление в фикцию), показывает, что территории с провинциальным режимом, т. е. следующие общеимперским правовым нормам, не были объединены с теми землями, которые вошли в состав империи в результате раздела 591 г. Таким образом, империя исходила из того, что новоприобретенные территории не будут подчинены общеимперскому статусу. Это было признанием местных норм социального устройства, т. е. признанием их автономии. На какие сроки планировалась эта автономия, сказать невозможно. Но можно смело утверждать, что до конца VII в., т. е. до того периода, пока византийцы — пусть от случая к случаю — обладали верховной властью над присоединенной в 591 г. Арменией, эта часть оставалась на особом положении. Новые подданные Византии внесли существенный корректив в общеимперские нормы государственного права. Речь идет о появлении института первенствующего князя, действие которого распространилось и на византийскую, и на бывшую персидскую часть Армении.

Институт, как таковой, юридически не был, по-видимому, оформлен, так что его следует рассматривать в нормах обычного права, но этот институт был признан государством, и соответствующая терминология: ишхан Xайоц (князь Армении), а в IX в. ишхан ишханац Xайоц (князь князей Армении) — приобретает официальный характер. Для обозначения функций первенствующего князя могли пользоваться и другими титулами, употребляя их метафорически. Естественно, что, определяя того или иного князя как первенствующего, мы отталкиваемся от всей совокупности данных, характеризующих эту личность, т. е., как и во всех предыдущих случаях, опираемся на просопографию.

Есть все основания полагать, что автономия в условиях византийского владычества формировалась по образцу персидской части Армении. Выше было показано, как марзпаны, назначаемые из местных князей, возглавляли и местное самоуправление. Но одно обстоятельство существенным образом отличает институт первенствующего князя от характера функций марзпанов-армян. Последние были представителями иранской администрации, и лишь в местных условиях их действия приобретали специфическую окраску. Деятельность же первенствующего князя выпадала из обычной общегосударственной административной структуры — это была должность, связанная преимущественно с самоуправлением. Правда, первенствующий князь мог быть и командующим местными силами и тем самым подчиняться субординации, которая действовала в византийских вооруженных силах. Но в своей гражданской ипостаси он являл нечто принципиально новое.

Ниже приводится список первенствующих князей Армении до начала VIII в., при этом акцентируются те данные, которые позволяют определить их принадлежность институту первенствующего князя. Такие попытки предпринимались и ранее[106].

4.1. Давит Сахаруни. Участвовал в заговоре Аталариха против императора Ираклия (637 или 638 г.). Мжэж Гнуни взял его под стражу, но Давит вернул себе свободу, встал во главе армянского войска, убив Мжэжа и Вараз-Гнела Гнуни. По просьбе армянских ишханов император сделал его правителем «всех стран» с титулом куропалата. Был изгнан или убит мятежными армянскими войсками. Правил три года[107].

В надписи 639–640 гг. о построении храма в Мрене он назван «всехвальным патрикием, куропалатом и спарапетом Армении и Сирии» [108]().

Согласно Асолику и Киракосу Гандзакеци, после убийства персидского марзпана Сурэна (571 г.) в течение 30 лет был «ишханом Армении»[109]. Йовханнэс Драсханакертци кратко сообщает (следуя, по-видимому, Себэосу), что Ираклий сделал Давита куропалатом и назначил «ишханом Армении». Давит правил четыре года (вероятно, описка переписчика или опечатка, у Себэоса — три года; смешение же армянских букв գ и Դ, которыми обозначались цифры, вполне вероятно)[110].

Будучи, бесспорно, командующим местными силами (по мнению И. А. Орбели, спарапет равнозначен стратилату), Давит Сахаруни выполнял и гражданские функции. О последних можно судить не только по однозначным указаниям Йовханнэса Драсханакертци и Асолика, но и по контексту Себэоса (власть над «всеми странами»). Хронология Асолика не подтверждается, время правления Давита Сахаруни определяется по году прихода к власти его преемника Тэодороса Рштуни (639 г.?)[111].

4.2. Тэодорос Рштуни. Влиятельный князь, был первенствующим князем персидской Армении и одновременно военачальником. Католикос Нерсэс III (641–661) способствовал тому, чтобы император Констант II (641–668) объявил Тэодороса зораваром и наградил титулом патрикия. Около 646 г. последний был взят под стражу посланцем императора, доставлен в Константинополь, но затем освобожден и принят с почестями. В качестве зоравара отправлен в Армению. В 652 г. подписал выгодный для Армении договор с арабами, вследствие чего император отрешил его от власти. Тогда Тэодорос отправился в Дамаск, где его утвердили правителем Армении, Иберии, Албании и Сюника с вручением соответствующих инсигний. Умер в «Ассирии», похоронен в Армении[112].

Тэодорос Рштуни был доставлен в Константинополь на пятом году правления Константа II, т. е. около 646 г. Он был взят под стражу с согласия наместника «Мидии», т. е. оставался персидским военачальником. В Константинополе ему пожаловали «ту же» должность военачальника, но предполагалось, по-видимому, что под его началом окажутся войска и византийской Армении. Иначе нельзя объяснить появление у него титулов патрикия и апоипата. В смутное время политическое влияние Византии начало распространяться и на персидскую часть Армении. Впоследствии Тэодорос Рштуни, признав верховную власть халифата, перестал подчиняться Византии, а власть Сасанидов вообще была уничтожена арабским завоеванием.

Асолик отмечает, что Тэодорос Рштуни стал «ишханом Армении» после Давита Сахаруни[113]. Давит был первенствующим князем в византийской Армении — можно ли усмотреть во фразе Асолика намек на то, что власть Тэодороса также распространялась и на эту часть страны? Общий же характер его правления сомнений не вызывает.

4.3. Варазтироц Багратуни. (О нем см.: список марзпанов № 2.6). Опасаясь преследований, бежал из Константинополя, обосновался в Тайке. После переговоров и высказанной готовности принести клятву верности император пожаловал ему титул куропалата и власть ишхана страны (зишханутюн ашхархин). Императорская грамота не застала Варазтироца в живых[114].

По-видимому, Варазтироц должен был стать «ишханом Армении»[115]. Не исключено, однако, что речь идет об утверждении прав Варазтироца над Тайком.

4.4. Хамазасп Мамиконеан. Зять Тэодороса Рштуни, сын Давита (?). Его биография не так легко восстанавливается как это можно заключить по литературе. У Себэоса говорится следующее:

1) князья Вахевуни восстали в византийской Армении и решили убить куратора в Карине. Против них выступило греческое войско, военачальник Ираклий и Хамазасп Мамиконеан[116];

2) когда Тэодорос Рштуни отсиживался на о-ве Ахтамар, с ним вместе находился Хамазасп Мамиконеан, его зять[117];

3) когда князья обеих частей Армении решили объединиться, их главарями были Хамазасп Мамиконеан и Мушел Мамиконеан (?)[118];

4) когда Тэодороса Рштуни сослали, княжил в Армении (унэр зишханутюн Xайоц ашхархис) Хамазасп Мамиконеан, сын Давита. Был он человек книжный и в военном отношении не подготовленный, ни разу не участвовал в бою и не видел лица врага[119];

5) после смерти Тэодороса Рштуни католикос Нерсэс смог вернуться из Тайка в Двин. В том же году армяне перестали признавать арабское владычество и перешли на сторону императора. Император Констант II сделал Хамазаспа Мамиконеана куропалатом, пожаловал ему серебряные престолы и княжескую власть над Арменией (зишханутюн ашхархис Xайоц), достоинства (? — пативс), предусмотренные для прочих ишханов, и войсковую казну[120].

В издании Ст. Малхасянца[121] «Хамазасп» пер вый из отмеченных нами пунктов отличен от остальных. Су дя по указателю последнего издания Себэоса (на которое мы и ссылаемся повсеместно), первые три пункта относятся к Хамазаспу Мамиконеану, а следующие — к Хамазаспу Мамиконеану, сыну Давита. Между тем действия, изложенные в первом пункте, происходят при Маврикии (убит в 602 г.), а во втором — в 50-е годы VII в., так что отождествление этих двух Хамазаспов вряд ли возможно. По-видимому, Хамазасп, сын Давита, и Хамазасп, зять Тэодороса Рштуни, — одно и то же лицо. Труднее примирить характеристику, данную Хамазаспу-книжнику, с ролью ишхана Армении и с достоинством куропалата. Нет ли здесь скрытого сарказма пробагратидски настроенного Себэоса по отношению к извечным соперникам рода Багратуни — Мамиконеанам?

Прочие авторы ничего к этим сведениям не прибавляют, за исключением Асолика, который датирует приход Хамазаспа к власти в качестве первенствующего князя византийской ориентации 655 г.

Совершенно очевидно, что Хамазасп был первенствующим князем в условиях арабского владычества (преемником Тэодороса Рштуни), а затем перешел на сторону Византии и в том же статусе служил империи[122].

4.5. Григор Мамиконеан, брат Хамазаспа. Был заложником у халифа Муавии (661–680). Во второй год своего правления Муавия, пойдя навстречу просьбе католикоса Нерсэса III и нахараров, назначил его первенствующим князем. Григор Мамиконеан погиб в битве с хазарами в 685 г.

Выстроил храм в Аруче, в надписи окончание строительства обозначено 29-м годом Константа II (Констант правил всего 27 лет, И. А. Орбели считал надпись копией XI в.). Перенес из Константинополя в Армению мощи Григория Просветителя. Содержание надписи, факт переноса мощей заставляют думать, что Григор Мамиконеан в какой-то период был лоялен по отношению к императору, есть основания рассматривать его как одного из первенствующих князей византийской ориентации. В надписи назван «князем Армении», та же формулировка встречается у Левонда и более поздних авторов. Киракос Гандзакеци считает его патрикием, но ранними источниками это не подтверждаетс[123].

4.6. Ашот Багратуни. Непосредственный преемник Григора Мамиконеана. Правил в 685–689 гг. По поводу его происхождения высказывались различные суждения. Р. Ачарян считает его сыном Варазтироца Багратуни. В таком случае в 646 г. вместе с отцом он должен был перебраться в Армению. При нем в 686–687 и 689 гг. Юстиниан II (685–695 гг., 705–711 гг.) совершил свои походы в Армению. Ашот имел титул патрикия. Погиб в сражении с арабами[124].

4.7. Нерсех Камсаракан. В 689 г. византийские войска под командованием самого Юстиниана II вторглись в Армению, Грузию, Албанию. Император призвал к себе местных ишханов, одних он увел с собой, у других потребовал сыновей в заложники, а некоторых одарил и назначил правителями в своих же странах. Нерсех Камсаракан, комит Капойтурка (?), был назначен ишханом Армении, а Вараздат, патрик, экзарх, «второй после царя», — ишханом Албании. Император оставил 30 тыс, вспомогательного войска и удалился в Константинополь. Нерсех Камсаракан оставался у власти четыре года[125].

Сохранилось несколько надписей с упоминанием Нерсеха Камсаракана. Ко времени его пребывания на посту первенствующего князя, бесспорно, относится надпись о построении церкви в Талине. Здесь Нерсех назван патрикием, апоипатом, тэром Ширака и Аршаруника[126].

4.8. Смбат Багратуни Бюратеан. Согласно Асолику, в 691 г. сменил Нерсеха Камсаракана, правил 20 лет, Когда в 692 г. византийцы потерпели поражение от арабов под Севастополем (Киликия), «патрикий Армении» Симватий, сообщает Феофан, передал страну арабам[127]. Называя Смбата «патрикием Армении», Феофан имел в виду не только его положение первенствующего князя, но и титул в обычном для византийца значении.

В дальнейшем Смбат оказался в плену в Дамаске, после освобождения вместе с другими нахарарами задумал бежать к ромеям (703 г.). При селении Варданакерт произошло сражение, армяне победили арабов, трофеи направили императору. Император, очевидно Тиверий II (698–705 гг.), наградил Смбата титулом куропалата. Смбат обосновался в Тайке, затем в Пойте (совр. Поти). Покинув Пойт, вернулся в Армению, где, по-видимому, был признан первенствующим князем. Присутствовал на церковном соборе в Маназкерте в 726 г.[128]

Смбат Багратуни был последним первенствующим князем византийской ориентации. Сам институт не был упразднен, но, начиная с того же Смбата, «ишханы Армении» назначались или признавались халифатом, становясь при этом посредниками между арабской администрацией и армянами.

А. Н. Тер-Гевондяну принадлежит мысль о том, что институт первенствующего князя, ишхана Армении, возник в византийской части Армении непосредственно после раздела 387 г. Со смертью Аршака III (390 г.) царская власть была упразднена, вместо царя император по собственному усмотрению назначал архонта. Во Внутренней Армении правил комит, он же «архонт Армении». Согласно Мовсэсу Хоренаци, вместо царей назначались комиты, ишханы. Армяне, полагает исследователь, употребляли ишхан при переводе слова «архонт». В ряду таких «архонтов Армении» находился и Хамазасп Мамиконеан[129].

С этим трудно согласиться. Притом что слово архонт имеет множество значений, а на армянский действительно переводилось словом «ишхан», в изложении Прокопия Кесарийского и в новеллах VI в., относящихся к армянам, оно означает византийского правителя вообще. Это явствует и из тех выдержек, которые приводит сам исследователь.

Так, после раздела Армении, говорит Прокопий, «ромейский император назначал всегда армянам архонта, какого пожелает и когда пожелает — по собственному усмотрению. Этого архонта (еще) в мое время называли комитом»[130]. Совершенно очевидно, что речь идет о назначении в Армению комитов — гражданских чиновников, обычных в византийской административной структуре. Ту же мысль содержит и известная фраза Мовсэса Хоренаци: «…в своей части греки комитов назначали шиханами». Таким архонтом был и Хамазасп Мамиконеан[131]. То, что архонт Армении должен рассматриваться в общем ряду византийских архонтов, правителей отдельных провинций империи, явствует из VIII новеллы Юстиниана, изданной 15 апреля 535 г.[132]. Совершенно очевидно, что формула «архонт Армении» указывала на обычного византийского правителя, представителя византийской администрации, и как таковая к самоуправлению не имела никакого отношения. Автономия армян, оказавшихся после раздела 387 г. в границах империи, приняла иные формы, о чем говорилось выше.

Что касается института первенствующего князя в условиях византийского владычества в VII в., то утверждение его следует связать с практикой самоуправления при марзпанах. Показательно, что действие института распространилось на области, присоединенные после 591 г. На территории, включенные в состав империи после раздела 387 г., не говоря уж о Малой Армении, власть первенствующего князя, по-видимому, не распространялась.

Первенствующие князья выражают прежде всего местные интересы, их лояльность по отношению к империи (как и к халифату) весьма относительна. Тэодорос Рштуни начал свою деятельность как представитель персидской администрации в Армении, затем перешел на сторону Византии, а когда обстановка изменилась, связал свою политическую судьбу с халифатом. Хамазасп Мамиконеан же отложился от арабов и перешел на сторону императора. Григор Мамиконеан был первенствующим князем и арабской и византийской ориентации. Смбат Багратуни Бюратеан сначала служил империи, затем перешел на сторону арабов, но, оказавшись в плену в Дамаске, решил вновь вернуться к ромеям. Должность первенствующего князя плохо вписывалась в византийскую административную систему.

Тем не менее институт первенствующего князя трактовался в Византии как особая структура в этой системе. Это нашло выражение в широкой раздаче титулов — первенствующие князья становились патрикиями, апоипатами, куропалатами. Известно, что роль титулов была неоднозначна. Титулами награждались и «подлинные» византийцы, и лица, зависимость которых от империи лишь односторонне декларировалась самими византийцами (такой характер носила, по-видимому, раздача титулов в Грузии). Армянские первенствующие князья занимали промежуточное положение. Они трактовались как администраторы на византийской службе, но их подчиненность империи фактически была весьма неустойчивой.

В VIII в. институт армянского самоуправления византийской ориентации прекратил свое существование. Эта традиция была прервана навсегда. Сложные отношения с империей, возобновившиеся в IX в., складывались на иной административно-правовой основе.

Армянские государственные образования эпохи Багратидов возникли в политических границах арабской провинции «Арминии». В известном смысле они порождены сложившейся здесь административной структурой, их генезис может быть понят лишь с учетом тех условий, которые появились в Армении, включенной в состав халифата. В то же самое время эти государства являлись антитезой режиму, навязывавшемуся завоевателями.

История Армении в составе халифата непосредственно предшествует эпохе Багратидов. Поэтому мы сочли целесообразным включить в эту часть книги раздел, в котором обрисованы условия, сложившиеся в Армении в период владычества арабов, и суммировать основные последствия этого владычества для армян.

На протяжении многих столетий судьбы армян в значительной мере определялись отношениями с двумя мирами — иранским и греко-римским, впоследствии — византийским. Эти отношения развивались на многих уровнях и отличались исключительной сложностью. Во всех случаях, однако, Армения вступала во взаимодействие с мирами, хорошо ей известными. С арабами все обстояло иначе. Разумеется, и до арабского нашествия армяне должны были иметь контакты если не с кочевниками Аравийского полуострова, то с оседлым населением, обосновавшимся в областях «серпа плодородия», на Евфрате. Но арабские воины, объявившие всему миру «войну за веру», отличались и от оседлых арабов, и от своих, оставшихся в Аравии отцов и дедов. Они предстали перед завоеванными народами в совершенно новом качестве. Для армян, как и для многих других народов, подпавших под власть халифата, арабские завоеватели явились совершенно неведомой силой.

Как известно, 30–40-е годы VII в. отмечены громкими победами арабов над Сасанидской державой и Византийской империей. Арабы овладели Месопотамией, они господствовали в Западном и Центральном Иране, заняли Палестину, Сирию, Египет[133].

В Армению арабы впервые вторглись в 640 г.[134] Они дошли до Двина и овладели городом, перебив 12 тыс. жителей. Притом что страна считалась разделенной между Византией и Ираном, на востоке ее, в персидской части, армяне, по существу, не зависели от власти шаханшаха и его администрации. В 651 г. со смертью Ездегерда III династия Сасанидов вообще прекратила свое существование[135]. В персидской части Армении население вступает в отношения с арабами как самостоятельная сила. Но на западе страны власть империи была еще достаточно эффективна, временами она простиралась на всю страну. С этой точки зрения картина взаимоотношений армян и арабов оказывается весьма усложненной.

На протяжении всей второй половины VII в. арабы предпринимают походы в Армению, но в этот период стабильной арабской администрации не существовало. По мнению А. Н. Тер-Гевондяна, о полном подчинении страны можно говорить лишь со времени большого похода Мухаммада ибн Марвана в 701 г. Вновь был занят Двин, в город введен гарнизон в 62 тыс. воинов. Была окончательно сформирована провинция «Арминия» (в нее вошли Армения, части Грузии и Кавказской Албании), составившая часть Северного наместничества[136]. Но, по арабским представлениям, вся Армения была завоевана уже после большого похода Хабиба ибн Масламы[137], который датируют 654–655 гг.[138]

До 80-х годов IX в. характер верховной власти в Армении оставался неизменным. Составляя часть провинции «Арминии», Армения управлялась чиновниками халифата, с которыми сотрудничали представители местной знати. Как при Омейядах, так и при Аббасидах провинция могла иметь собственного вали, но могла иметь и общего с Месопотамией, или с Адарбайджаном, или же с обоими вместе. Около 886 г. Ашот Багратуни был помазан на царство, Армения приобрела важнейшие признаки суверенного государства, однако инсигнии власти Ашот получил от халифа. В таком же положении пребывали и его преемники, равно как и царь Васпуракана. Первым армянским царем, который не нуждался в арабской инвеституре, был Абас I Багратуни (929–951). Только при нем армянские царства в правовом отношении оказались совершенно независимы от арабов.

Арабское нашествие сопровождалось массовым уничтожением населения, уводом в плен, грабежами. При первой осаде Двина в 640 г. было перебито 1 200 человек, утверждает Дионисий Телльшахрский. Арабы покинули город, уведя с собой 35 тыс. пленных[139]. Преследуя Мавриана, стратига Феодосиополя-Карина, Хабиб ибн Маслама, сообщает Феофан, разграбил страну[140]. В 705 г. группа армянских нахараров была сожжена в церкви в Нахчаване. Репрессии, последовавшие за попытками восстаний, отличались жестокостью. Когда при куропалате Хамазаспе Мамиконеане армяне отложились от арабов и перешли на сторону императора Константа II, арабы перебили 1775 заложников[141]. Карательная экспедиция Буги в 852–855 гг. сопровождалась массовым пленением и продажей в рабство. В Хойте Буга, согласно Табари, перебил 30 тыс. человек[142]. Халиф ал-Мутасим (833–842) во время кровавого штурма одной из армянских крепостей позаботился о том, чтобы семьи, уводимые в рабстве, не разлучали[143]. Нетрудно догадаться, что подобная оговорка отражает исключительность распоряжения халифа.

До X в. Армения наряду с Византией считалась в халифате одним из главных источников поступления рабов, при этом армяне-рабы считались худшими из белых[144]. Армянские авторы повествуют преимущественно о тех акциях, жертвами которых была армянская знать. Но вот Левонд специально отмечает, что насилию подвергаются простолюдины (зрамик базмутюн мардкан). Чтобы заставить их платить налоги, их наказывают бичом, подвергают пыткам, подвешивают, выдерживают зимой в замерзшем озере и назначают стражей, чтобы их мучили[145]. Женщины становятся жертвами надругательств[146]. Примеры подобного рода многочисленны, в целом они дают, по-видимому, адекватную картину арабского нашествия.

Источники, которыми мы располагаем, носят односторонний характер и, как мы уже указали, сообщают преимущественно о тех бедствиях, которые обрушились на знать. Разумеется, жертвами репрессий становились не одни нахарары, не из их среды происходили массы угоняемых в рабство, но качественные изменения в демографической структуре связаны именно со знатью. Состав нахарарских фамилий резко сократился, и это прямо или опосредованно связано с арабским нашествием. Арабское присутствие накладывало свой отпечаток на неизбежные междоусобные войны, и выживали, как правило, те фамилии, которые приспосабливались к новому режиму. Отток на запад, в Византию, был постоянным (хотя халифат и пытался всячески пресечь это явление).

Однако все это само по себе не отражает особенности арабского владычества в Армении. Они выявляются в тех мерах, которые носят более или менее институционный характер. Завоевывая одну страну за другой, арабы стремились с самого начала определить режим, которому предстояло подчиняться новым подданным халифата. Покоренному населению гарантировалась неприкосновенность личности и имущества, свобода отправления культа. В казну халифата выплачивались налоги, поземельный и подушный (харадж и джизья, последний уплачивали немусульмане). Отношения с населением регулировались договорами, заключавшимися по завоевании страны или города. Противопоставлялись два пути: заключение мирного договора, когда население изъявляло свою покорность, или покорение силой меча. В первом случае, жалуя населению некоторые свободы, халифат гарантировал их соблюдение в будущем. Эта практика нашла широкое применение как в Армении, так и в Грузии, Албании, Адарбайджане. Известны договоры с Адарбайджаном[147], Муганом[148], Тифлисом[149]. Арабские авторы сохранили текст договора, заключенного Хабибом ибн Масламой с Двином: «Во имя Аллаха милостивого и милосердного! Дана сия грамота Хабибом ибн Масламой христианам города Дабила, его магам и иудеям, как присутствующим, так и отсутствующим, в том, что я гарантирую вам (неприкосновенность) ваших личностей и имущества, ваших церквей и храмов и стен вашего города. Вы находитесь в безопасности, и мы обязуемся следовать договору с вами до тех пор, пока и вы сами ему следуете и вносите харадж и джизью, в чем порукой Аллах, наинадежнейший поручитель!»[150].

Не воспроизводя их текстуально, Балазури упоминает и о других договорах с армянами. Батрик Хлата представил Хабибу ибн Масламе договор, заключенный с Йиадом ибн Ганмом. Здесь предусматривались гарантии личности, имущества, территории с условием выплаты дани. Хабиб подтвердил договор, хотя вслед за этим взял батрика под стражу. Договоры были заключены с правителями Мокса, Арчеша, Баджунайса (Апахуник), Арташата, с правителем Сирадж-Тайра (?) и Багреванда. Договор с батриком Васпуракана распространялся на всю подчиненную ему страну[151]. Упомянуты многочисленные договоры, заключенные в соседних Грузии и Арране (Албании)[152].

Табари рассказывает о завоевании Дербенда, о переговорах с персидским правителем города Шахрбаразом и о достигнутом соглашении. Далее приводится краткая характеристика армян и воспроизводится аман, пожалованный Шахрбаразу, насельникам Армении и армянам. Сурака ибн Амр подтверждает, что участникам договора гарантируется неприкосновенность личности, имущества, обеспечивается право на отправление религиозных культов, им не будет нанесен ущерб, договор не будет нарушен. Жители Армении и Дербенда подлежат призыву и принимают участие в военных действиях на стороне арабов. Военная служба избавляет их от уплаты джизьи. Уклоняющиеся выполняют те же обязательства, что и жители Адарбайджана: уплачивают джизью, обеспечивают арабов проводниками и берут на суточный постой мусульман[153].

А. Н. Тер-Гевондян относит переговоры с Шахрбаразом и вручение охранной грамоты ко времени похода Хабиба ибн Масламы (654–655). По его мнению, события составляют общую цепь с действиями арабского полководца[154]. З. М. Буниятов считает, что арабы достигли Дербенда в 642/643 г. Действительно, Табари повествует о договоре под 22 г. х. (30 ноября 642 — 18 ноября 643 г.)[155]. В настоящей книге принята первая датировка. Трудности, однако, связаны не столько с датировкой, сколько с композицией грамоты. Каким образом в одном договоре оказались объединены Дербенд (ал-Абваб) и жители достаточно далеко расположенной Армении? А. Н. Тер-Гевондян считает, что грамота дана провинции «Арминии», часть которой составлял Дербенд[156]. Но ко времени дербендских событий провинция еще не была сформирована, да и трудно представить, чтобы составитель грамоты объединил условия для провинции в целом и для одного из входящих в ее состав города-крепости Дербенда. Не слились ли здесь два договора, один из которых имел в виду Дербенд, а другой — Армению как таковую?

Двинский договор составлен в полном соответствии с арабской дипломатической традицией. По-видимому, Балазури приводит его в подлиннике. Договор носит типовой характер. Здесь перечислены основные гарантии, распространяющиеся на личность, имущество, отправление культа, и указаны условия, на которых эти гарантии жалуются: выполнение договора как такового, уплата хараджа иджизьи. Притом что Двин был столицей[157], в договоре подразумевались лишь город и его округа, а не вся страна.

Двинский договор, воспроизведенный Балазури, был заключен во время похода Хайиба ибн Масламы, который датируют 654–655 гг.[158] — в период, когда в Армении действовал другой договор, заключенный между правителем страны Тэодоросом Рштуни и наместником Сирии Муавией. В 6143 г. (651–652 г.), в десятый год правления Константин (указаны и другие синхронизмы) отложился от императора Пасагнат, патрикий армян, отмечает Феофан. Он заключил с Муавией договор и выдал ему заложником собственного сына. Император направился к Кесарии Каппадокийской, но, потеряв надежду на успех, повернул обратно[159].

Условия договора приводит Себэос, вкладывая их в уста арабского правителя: «Таков будет мирный договор между мною и вами на сколько лет вам будет угодно. И не возьму с вас дани три года, а после этого срока платите сколько пожелаете. И содержите в стране 15 тыс. конницы, и снабжайте ее хлебом, а я зачту это в счет дани. Конницу вашу я не вызову в Сирию. Но в прочие места, куда бы я ни потребовал, она должна быть готова к выступлению.

Я не направлю в ваши крепости эмиров, ни арабского войска, ни даже единого всадника. Никакой враг не вступит в Армению. И если ромеи нападут на вас, я вышлю вам войско в подмогу, сколько вы пожелаете. И клянусь великим богом, что не обманываю вас»[160]. Себэос датирует заключение договора двенадцатым годом правления Константа II; согласно же Феофану, договор появился на десятом году правления того же императора. Ныне признается, что договор был подписан летом 652 или в 653 г.[161]

Таким образом, если отвлечься от дербендской грамоты, мы располагаем текстами двух договоров, заключенных в Армении. Договор между Тэодоросом Рштуни и арабами сохранился лишь в армянской редакции, в вольной передаче Себэоса. Текст же в сочинении Балазури дошел до нас в подлиннике или в редакции, близкой к подлиннику. В этом договоре имелся в виду лишь Двин с округой, но его типовой характер позволяет думать, что подобные условия были продиктованы и другим городам, покорившимся Хабибу ибн Масламе. Оба договора появились на свет в экстремальных условиях завоевательных походов, но они в известной мере отражают долговременную программу арабского владычества. Об этой программе в некоторой мере можно судить и по другим, названным в источниках, но текстуально не сохранившимся грамотам, носящим более локальный характер Отметим при этом, что практика заключения договоров продолжалась и впоследствии, вплоть до IX в.[162]

В охранных грамотах, выданных в Армении, Грузии, Албании, гарантируются, как правило, имущественные права и имелась, в частности, в виду неприкосновенность земельных владений знати и ее право на наследственное пользование. Таким образом, арабы-завоеватели не посягали на издавна сложившиеся формы нахарарского землевладения, это, в свою очередь, гарантировало армянской знати ее права по отношению к зависимому населению удельных княжеств, право на прибавочный продукт. Договоры, однако, сохраняли, свою силу лишь при выполнении содержащихся в них условий. — уплаты налогов и несении военной службы. Эти договоры, разумеется, полностью теряли свою силу при восстаниях против халифата. Армянские нахарары, считает А. Н. Тер-Гевондян, сохранили наследственные землевладельческие права и право на внутреннюю автономию, что создало предпосылки для возникновения самостоятельного царства Багратидов во второй половине IХ в. Действительно, сам принцип нахарарского землевладения оказался нетронутым и пережил арабское владычество. Но границы его действия сузились.

Прежде всего это связано с налоговой политикой халифата. Двинский договор предусматривал уплату джизьи и хараджа. В договоре с Тэодоросом Рштуни говорится о снятии налогов на три года и об их произвольной квоте на будущее, но эта неопределенность, так мало присущая арабам в финансах, заставляет сомневаться в аутентичности данного пассажа. В договоре с Шахрбаразом уклоняющиеся от военной службы уплачивают джизью. Арабские авторы приводят цифры, характеризующие налоговое обложение «Арминии» в целом и отдельных ее областей[163].

Известно, что, согласно Ибн Хурдадбеху, вся «Арминия» уплачивала 4 млн. дирхемов[164]. Эту же цифру приводит и Кудама[165]. Ибн Халдун называет цифру 13 млн. дирхемов[166]. Тарон уплачивает 100 тыс. дирхемов[167]. Единого взгляда на то, к какому времени относятся эти цифры, нет. А. Н. Тер-Гевондян распространяет данные Ибн Хурдадбеха и Кудамы на первую половину IX в., М. Газарян — на начало X в. Данные Ибн Халдуна соотносят предположительно с 775–796 гг.

Для середины X в. известны, в частности, следующие данные по налогообложению[168]:

Ширваншах — 1000 тыс. дирхемов

Правитель Вайоц Дзора — 50 тыс. динаров

Грузия — 200 тыс. дирхемов

Арцруни — 100 тыс. дирхемов

Багратуни во Внутренней Армении — 2000 тыс. дирхемов[169]

Князь Хачена Сеннахариб — 100 тыс дирхемов[170]

Табари сообщает, что джизья в Четвертой Армении составляет один динар с дома. Столько же уплачивали, согласно договору, жители Тбилиси[171]. Если же верить Левонду, халиф Муавия во второй год своего царствования (он правил в 661–680 гг.) определил общую сумму налогов в Армении в 500 динаров[172].

Налоги поступали деньгами, сельскохозяйственными продуктами и предметами ремесла. Скрытой формой налогового обложения были обязательные подношения.

Практика налогового обложения не была неизменной, ставки менялись, но от уплаты налогов отказывались лишь во время восстаний. Так, при первенствующем князе Григоре Мамиконеане (661–685) армяне, грузины, албаны отложились от халифата и прекратили выплату налогов[173]. В 849 г. князь Тарона Багарат Багратуни согласился платить налоги лишь тогда, когда халиф направил в Армению специальную экспедицию во главе с Абу-Сайидом[174]. В обычных же условиях налоги уплачивались неизменно. Современники воспринимали это как сущее бедствие. Облагались налогами и знатные и простолюдины[175]. Крестьяне бежали от налогов в пещеры и ущелья, сообщает Левонд. Для того чтобы принудить к выплате, людей подвергали изощренным пыткам[176].

Правитель «Арминии» Харис ибн Амру ат-Таи (724–725, Херт армянских источников) произвел всеобщую перепись населения, установил земельный кадастр, и налоги стали тяжелее[177]. При Йазиде ибн Усайде, который правил в Армении с 751 или 753 г.[178], начало иссякать серебро. Положение в стране резко ухудшилось. Первенствующий князь Сахак Багратуни и католикос Трдат протестовали перед халифом и добились смещения Йазида[179]. При наместнике Джазиры, Адарбайджана и «Арминии» Абдаллахе (будущем халифе Мансуре) джизью стали взимать не только с живых, но и с мертвых, требуя, чтобы за них уплачивали родственники. Тогда же стали требовать, чтобы уплатившие налог носили на шее свинцовую печать, что вызвало резкое недовольство[180].

Приведенные данные свидетельствуют о том, что налоговая политика халифа в Армении воспринималась как тяжкое бедствие и вызывала соответствующую реакцию. Разумеется, эти данные недостаточны для того, чтобы установить соотношение между экономическими возможностями налогоплательщика и размером налога. Экономический аспект проблемы далеко не решен, и трудно сказать, будет ли он решен при нынешнем состоянии источников. Но социальный аспект сомнений не вызывает. Исследования, посвященные налоговой практике халифата, в частности в Армении, показывают, что налоговое бремя всегда воспринималось как чрезвычайно тяжкое. Восстания против халифата так или иначе были связаны с налогами. Так, восстание 774–775 гг. началось с убийства сборщиков налогов[181]. Одной из побудительных причин восстания 850–852 гг. была необходимость выплатить налоги.

Помимо уплаты налогов население принимало участие и в общественных работах, носивших принудительный характер. Так, в 756–757 г., в правление халифа Мансура, Йазид ибн Усайд вновь занял Феодосиополь и мобилизовал крестьян на восстановление разрушенных стен[182].

Считается, что в Армении установился режим муката'а, при котором князья получали право взимания налогов, уплатив при этом сумму, соотнесенную с общей квотой налогов для данного удела[183]. Однако многочисленные сведения современника Левонда заставляют думать, что сбор осуществляли непосредственно чиновники халифата. Во всяком случае, ламентации Левонда всегда имеют в виду сборщиков из среды «неверных». Общее же руководство сбором податей осуществляла, конечно, арабская администрация. Когда правитель «Арминии» Сулейман назначил своим наместником в Двине собственного зятя ибн Докэ, именно его умоляли нахарары, рамики, духовенство во главе с католикосом снять налоги.

Изменения в экономической структуре Армении, взятой в целом, были обусловлены также изменениями в ее этнической структуре. Формируясь в качестве единого народа, армяне издавна заселяли Армянское нагорье как однородная в этническом отношении масса. В период, предшествовавший арабскому завоеванию, основные территории исторической Армении были заняты почти исключительно армянами. Разумеется, население городов было более пестрым, в грамоте Хабиба ибн Масламы, адресованной Двину, говорится, например, о пребывании в городе помимо христиан также иудеев и зороастрийцев. В данном случае свидетельство о конфессиональном разнообразии отражает, безусловно, и разнообразие этническое. В Двине наряду с армянами проживали и евреи и персы. Арабские авторы говорят о распространенности персидского языка. Не было единым и население окраинных областей. Однако в целом население Армении являло собой единую в этническом отношении массу. Ни персидское, ни византийское владычество не повлекло за собой крупных изменений в этнической структуре.

Арабское завоевание внесло в эту Структуру существенные изменения. Прежде всего это относится к административным центрам. В Двине появилось стабильное арабское население. Экспедиции, направляемые в Армению, вели проводники из местных арабов. Для периода арабского владычества характерно наличие компактных масс арабов, занявших значительные территории и существенно изменивших этническую карту Армянского нагорья. Эти явления следует рассматривать как еще одну иллюстрацию того массового движения арабов, которое характерно для арабских завоеваний в целом.

В настоящее время благодаря исследованиям А. Н. Тер-Гевондяна[184] и специальной сводке, составленной Ж. Лораном и существенно переработанной М. Канаром[185], история проникновения арабов в Армению известна в подробностях. Арабские племена, оседая в Армении, занимали города и целые области. Их предводители приобретали административные посты на службе халифата. Арабы вступали в сложные отношения с местным населением, адаптировались к местным условиям и нередко становились совершенно особой силой, которая противопоставляла себя и армянскому населению, и халифату.

Так, с середины VIII в. определенное влияние в Армении обрели представители племени Сулайм. Известны Джаххаф ал-Сулайми и его потомки. Племя Сулайм принадлежало к группе кайситских племен, обосновавшихся к северу от оз. Ван. Джаххаф ал-Сулайми был женат на дочери Мушела Мамиконеана, убитого в битве при Багреванде (775). Он претендовал на Ширак и Аршаруник, находившиеся в центральной области Армении — Айрарате. В своих действиях Джаххаф не имел успеха, Ашот Багратуни (Мясоед) и его брат Шапух пресекли эти попытки. При императоре Льве V Армянине Джаххаф, и его сын Абд ал-Малик овладели Двином. Внук Джаххафа — знаменитый эмир Савада (Севада армянских источников). Йакуби сообщает о нем как о мутагаллибе, т. е. восставшем против власти халифата[186]. В 821/822 гг. Савада, обосновавшийся в Сюнике, устраивал грабительские нападения, и Ашот Мясоед вел против него боевые действия. Сын Савады, Джаххав (Джахап, или Шахап, армянских источников), также разорял Армению набегами и. стремился установить над ней свою власть. Первенствующий князь Ащот Багратуни вел против него боевые действия и разбил противника.

Кайсихы (кайсики армянских источников) обосновались на севере оз. Ван, в областях Харк и Апахуник. Они появляются в Армении в конце VIII в. и играют существенную роль на протяжении IX–X вв. Особенную активность проявляют эмиры Маназкерта. Став, царем, Ашот I Багратуни должен был всячески пресекать, попытки кайситов расширить свое влияние в Армении. В результате кaйситы. признали себя вассалами Багратуни.

Постоянное арабское население появилось и, к востоку от владений кайситов, в городах Беркри, Амюк, Арчэш. Здесь правили Отманиды — Утманики армянских: источников. Отманиды удерживали свои владения до начала X в. Особую опасность они представляли для Васпуракана, правители которого вели с ними непрерывную борьбу.

Оседлое арабское население появилось, наконец, в Алдзнике, граничившем с одной стороны с арабской Северной Джазирой, с другой — с Тароном и Васпураканом. По Алдзнику проходил путь из Джазиры к оз. Ван. В первой половине IX в. здесь известен Муса ибн Зурара; полагают, что он происходил из племени Шайбан. Абу Саиид Мухаммад ибн Йусуф ал-Марвази назначил его правителем Армении и ответственным за сбор налогов. Пользуясь своим положением, Муса ибн Зурара пытался овладеть Тароном, но вследствие объединенных действий Багарата Багратуни и Ашота Арцруни потерпел неудачу. Когда в Армению с карательными целями прибыл Буга (852–855), Муса ибн Зурара был причислен к армянским мятежным князьям и уведен в Самарру. Связи этого рода с армянами настолько укрепились, что католикос и историк Йовханнэс Драсханакертци считал сына Мусы, Абу-л Магра, тайным христианином. Представители племени Шайбани удержались в Армении до начала X в.

Значительная часть арабского населения осела в самом центре Армении и уже потому существенно влияла на судьбы страны. С другой стороны, из этих племен вышли многие представители арабской администрации, что, в свою очередь, повышало роль и значение осевших в Армении арабов. Таковы, например, выходцы из племени Сулайм (ниже указываются номера, под которыми они значатся в списке[187]: Йазид ибн Усайд ал-Сулайми (№ 27, 29); Йусуф ибн Рашид ал-Сулайми (№ 38); Халид ибн Йазид ибн Усайд ал-Сулайми (№ 49). Племени Шайбан принадлежали: Йазид ибн Мазйад ибн Зайда аш-Шайбани (№ 39, 53); Асад ибн Йазид ибн Мазйад аш-Шайбани (№ 60); Халид ибн Йазид ибн Мазйад аш-Шайбани (№ 71, 75); Мухаммад ибн Халид ибн Йазид ибн Мазйад (№ 76, 80); Иса ибн аш-Шайх (№ 83).

Происходит некоторое сращивание местной и пришлой знати путем браков. Балазури утверждает, что мать правителя «Арминии» Йазида ибн Усайда ал-Сулайми (№ 27, 29) была дочерью сюнийского князя, отправленного в Дамаск в числе других заложников[188]. Сюнийский князь Васак просил помощи у вождя хуррамитов Бабека. После смерти Васака (821–22 г.) Бабек женился на его дочери и благодаря этому браку приобрел права владения над Сюником, Байлаканом, Арцахом, Утиком[189]. Засвидетельствовано два случая таких браков у Джаххафидов. Джаххаф ал-Сулайми был женат на дочери Мушела Мамиконеана (павшего в битве при Багреванде в 775 г.). Вардан утверждает, что «Джахасп» овладел частью Аршаруника и посягал на всю страну «через свою жену»[190]. Внук Джаххафа, Савада, также был женат на армянской княжне из рода Багратуни. Р. Ачарян определяет его как Мушела, но не уточняет, кого он имеет, в виду[191]. Наконец, известный Муса ибн Зурара, о котором речь шла выше, был женат на дочери Багарата Багратуни[192]. Эти браки, однако, не породили какой-либо новой прослойки армянской знати, подобной армяно-византийским фамилиям в Византийской империи или армяно-грузинским семьям в Грузии. Арабская знать продолжала оставаться обособленной и с упразднением эмиратов исчезла бесследно.

В системе отношений, которые сложились между армянами и халифатом, огромное место занимают конфессиональные вопросы. Ко времени арабского завоевания христианство пустило в Армении очень глубокие корни. Как и в прочих странах христианского мира, религиозные институты выполняли одновременно и политические, и юридические, и культурные функции. В Армении, лишенной государственной самостоятельности, политические функции церкви были особенно значительны. Только церковь могла претендовать на роль общенационального учреждения, выступать в качестве связующего начала для армян, оказавшихся в условиях различных политических режимов и в различном конфессиональном окружении. Армянская культура носит выраженный христианский характер. Христианство было единственной религией, которую исповедовали армяне, и оно явилось одним из важнейших компонентов национального самосознания. В V в. дважды (в период восстаний 450–451 и 482–484 гг.) оно выступало в роли национальной религии, защита которой была одновременно защитой и политической и этнической целостности.

Притом что христианство как религия противопоставляло себя исламу, сама церковь не была единой. В Армении уже в последней трети IV в. отчетливо выявилась тенденция к сепаратизму, стремление вывести армян из-под юрисдикции кесарийского митрополита. В религиозных спорах, сотрясавших христианский мир в IV–V вв., армянская община следовала за константинопольской, имперской церковью и приняла решения первых трех вселенских соборов. Известно, что IV Вселенский собор, созванный в Халкидоне в 451 г., как и предыдущие соборы, вызвал раскол. Ряд восточных церквей отказались принять его правила. Мы не располагаем данными для суждения о том, какова была непосредственная реакция на собор в Армении. В 482 г. император Зенон, стремясь примирить сторонников и противников собора, издал известный указ «Энотикон». Этот документ был признан армянской церковью. В 505/6 г. в армянской литературе впервые появляются слова, осуждающие Халкидонский собор, но они выдержаны в духе «Энотикона». По-видимому, только на II. Двинском соборе (554 или 555 г.) решения Халкидонского собора были осуждены, и армяне открыто порвали с имперской церковью. Влияние последней, однако, было очень сильным. В VII в. в связи с разделом Армении халкидониты на время взяли верх. Ко времени арабского нашествия национальная церковь укрепила свои позиции, но влияние ее не было безраздельным — в западных областях Армении влияние константинопольской церкви преобладало, но оно ослабевало по мере того, как ослабевали позиции самой империи. В период арабского владычества армянский католикосат (из-под юрисдикции которого к тому времени вышла грузинская община, по тому же пути пыталась идти и албанская) твердо держался антихалкидонитской идеи.

Двинский договор с представителями халифата предполагал уважение к христианству, иудаизму и зороастризму. О выполнении этого условия по отношению к иудеям и зороастрийцам мы не можем судить из-за отсутствия данных.

Что касается отношения к христианам в Армении, то здесь мы располагаем достаточными данными.

Прежде всего в источниках говорится о поругании святынь, разорении церквей, т. е. о явлениях, которые могли происходить стихийно, из-за присутствия значительного количества воинских сил, насаждавших и исповедовавших ислам. Левонд сообщает, что «измаильтяне», видя богатство и красоту церковной утвари, наблюдая за службой, были поражены в самое сердце. Они убили раба, подбросили его тело в церковь, и это послужило поводом для резни духовенства[193]. Фабула рассказа, возможно, вымышленная, однако характер конфликта согласуется со сложившейся действительностью. При халифе Йазиде (720–724) в Армении уничтожают иконы, причем не только в церквах, но и в домах[194]. Фактов такого рода множество, но, повторяем, они характеризуют не религиозную политику халифата по отношению к покоренному населению, а неизбежное следствие пребывания в стране вооруженных иноверцев.

Ислам же как таковой, проявляя терпимость к прочим религиям, в том числе и к христианству, стремился тем не менее ограничить сферу действия последнего, сузить его возможности в организации культа. На армянском материале эта тенденция прослеживается совершенно отчетливо.

Известно, что расцвет раннесредневековой архитектуры в Армении падает на V–VII вв., точнее, на VII в. — время, непосредственно предшествующее арабскому завоеванию или совпадающее с его начальным этапом. В VII в. были созданы лучшие памятники эпохи, на 641–661 гг. падает сооружение наиболее значительного и с точки зрения строительной техники наиболее сложного и смелого памятника — Звартноца, храма Бдящих сил близ Эчмиадзина. А VIII и первая половина IX в. — время полного застоя в строительстве. Только во второй половине IX в. возобновляется строительная деятельность. В 874 г. Мариам, супруга сюнийского князя Васака и дочь первенствующего князя Ашота Багратуни, сооружает на о-ве Севан церковь Апостолов. Одновременно или чуть позже рядом возводится церковь Богородицы. В дальнейшем размах строительства будет неуклонно возрастать. Попытка Г. Н. Чубинашвили передатировать создание основных памятников и отнести их к VIII в. (хотя в действительности они появились позже) подверглась обоснованной критике[195].

Говоря о строительной деятельности, мы имеем в виду культовую архитектуру. От периода, предшествовавшего арабскому завоеванию и последовавшего непосредственно за ним, сохранились памятники только культового назначения. Именно в их сооружении период VIII — первой половины IХ в; отмечен полным застоем. Это явление объясняют обычно упадком экономики и общим замедлением культурной жизни страны. Между тем вопрос следует рассматривать в другой плоскости. Ведь церковные здания возводились, как правило, на средства отдельных князей. И в условиях арабского владычества ряд нахарарских фамилий продолжал сохранять свое могущество. Мамиконеаны (с именем которых в VII в. связано строительство ряда замечательных памятников) сошли с исторической сцены лишь в последней четверти VIII в. Багратуни на протяжении всего периода арабского владычества благоденствовали, а к концу VIII в. явно приумножили свои богатства. Тем не менее нет ни одного памятника архитектуры с конца VII и до начала IX в., связанного с их именем. Поэтому есть все основания предполагать, что застой в культовом строительстве явился результатом не общего упадка экономики и культуры, а политики халифата, стремившегося ограничить конфессиональные права и возможности покоренного населения. Действительно, в мусульманском правотворчестве содержатся идеи об отсутствии у христиан права на строительство новых церквей и на восстановление старых, разрушенных. Притом что эти идеи могли толковаться по-разному и допускались известные отклонения от них, совершенно очевидно, что прекращение церковного строительства в Армении связано прежде всего с политикой халифата в чуждой исламу конфессиональной сфере[196].

Как известно, распространение ислама за пределами Аравийского полуострова происходило очень неравномерно. Народы, исповедовавшие зороастризм, сравнительно безболезненно восприняли новую религию. Христиане же в целом проявляли большую приверженность своей религии. То же характерно и для иудеев. В Армении, Грузии, Албании новая для населения религия успеха не имела.

Преследовали ли христиан в Армении за их приверженность своей вере и были ли случаи насильственного обращения в ислам? Когда Мухаммад ибн Марван во главе карательной экспедиции в 703 г. прибыл в Армению, он выдал католикосу Сахаку специальную грамоту, в которой гарантировал христианам страны конфессиональную свободу. В то же время мы располагаем несколькими мартирологами, которые рисуют иную картину. Так, известно мученичество Давита Дунаци (Двинского). Давит происходил из знатного персидского рода и в детстве был обращен в ислам. Участвовал в походе арабов в Армению, здесь принял христианство, при крещении и был наречен Давитом. Арабский правитель Абдалла, начав преследование христиан, узнал, что Давит в прошлом мусульманин, и приказал бросить его в темницу. Давит был распят в 693 г., память его отмечается 31 марта[197]. На 736 или 737 г. падает мученичество Вахана Голтнаци. Ребенком он был уведен в Дамаск, обращен в ислам, войдя в возраст, стал главой канцелярии халифа. Вернувшись в Армению, объявил себя христианином, отказался отречься от веры и был казнен[198]. На рубеж VIII–IX вв. падает мученичество в Карине братьев Сахака и Йовсэпа, в прошлом мусульман[199].

В 786 г. правитель «Арминии» Хузама ибн Хазима ат-Тамили бросил в темницу трех братьев Арцруни — Хамазаспа, Сахака и Мехружана. По истечении трех месяцев им предложили отречься от христианства и принять ислам.

Двое братьев, Хамазасп и Сахак, отказались и кончили мученической смертью. Их краткий мартиролог Левонд включил в свое повествование[200].

Мученичества составляют определенный литературный жанр, и содержащаяся в них информация отнюдь не адекватна исторической действительности. Бросается в глаза и подбор персонажей: за исключением братьев Арцруни, все они в прошлом — мусульмане. Помимо всего прочего, мученичества призваны внушить читателю идею превосходства веры в Иисуса над учением пророка, при этом они следуют достаточно устойчивым клише. Тем не менее даже с такими оговорками эти мученичества опосредованно отражают реальную практику насильственного обращения в ислам. Эта практика отражена в известиях о походе Буги в Армению в 852–855 гг. Тогда почти все взятые в плен и уведенные в Самарру представители знати вынуждены были стать мусульманами.

Притом что жертвами насилия нередко становились духовные лица (католикос Сахак Дзорапореци был в цепях выслан в Дамаск; Буга увел с собой в Самарру множество епископов), халифат оберегал устои власти армянской церкви и рассчитывал на ее сотрудничество. В сложных условиях католикосы не раз играли весьма важную роль. Так, Йовхан Одзнеци (718–728) отправился в Дамаск к халифу Омару и добился признания конфессиональной свободы для христиан, снятия налогов с духовенства. Полагают, что тогда же католикос договорился об освобождении пленных, уведенных из Армении после событий 703 г. Конфессиональные разногласия армянской церкви с имперской служили дополнительным стимулом, побуждавшим халифат признавать известные права католикосата.

На протяжении всего периода мусульманского владычества Армения пыталась выйти из-под повиновения халифату, в той или иной мере сопротивляясь столь чуждому ей режиму. Как и в марзпанский период, Византия[201] рассматривалась как надежное пристанище для нахарарских фамилий. В 703 г. группа нахараров во главе с князем Смбатом Багратуни принимает решение покинуть страну и направиться к императору. Арабские воины кинулись вдогонку, завязался бой, армяне победили, и с этих событий началось уже открытое восстание[202]. В середине VIII в. нахарары, лишившиеся своих наследственных владений, перебираются в Византию, рассчитывая на то, что император Константину предоставит им убежище[203]. С приходом к власти Убайдаллаха ибн ал-Махди[204] положение в Армении стало совсем невыносимым, отмечает Левонд.

Тогда 12 тыс. нахараров со своими фамилиями во главе с Шапухом Аматуни решились бежать в пределы империи. Арабы их преследовали; в провинции Кол у границы Грузии завязался бой, но беглецы перешли р. Акамсис (Чорох) и перебрались через Тайк в Понт. Император Константин VI (780–797) призвал их к себе, оказал почести и поселил на добрых, плодородных землях[205]. На протяжении всего периода арабского владычества администрация неизменно предпринимала решительные меры, чтобы пресечь возможности бегства на запад. Тем не менее отток принял широкие размеры, и население византийских фем, одна за другой возникавших на территории исторической Малой Армении, было по преимуществу армянским.

Арабское нашествие было встречено вооруженным сопротивлением. На протяжении двух столетий пребывания в составе халифата армяне многократно поднимали восстания. Широкий размах приняли движения 703, 747–750, 774–775 и 850–852 гг., которые подробно описаны в литературе[206]. Во главе этих восстаний находилась та или иная группа знати, но в движениях принимали участие и крестьяне. Восстания были результатом местных конфликтов, несогласия с действиями местной администрации. Рост налогов вызывал бурную реакцию, в двух случаях, как об этом говорилось выше, восстания начались с убийства сборщиков налогов. Особенно значительным было восстание 850–852 гг., подавленное с жестокостью — репрессии продолжались четыре года. Эти восстания не могли существенным образом повлиять на характер арабского владычества, но они внесли изменения в структуру местной знати. Ряд нахарарских фамилий сошел со сцены, облегчив тем самым приход к власти трех наиболее могущественных кланов — Багратуни, Арцруни, (Июни. Эти фамилии освоили опыт более чем двухсотлетнего сосуществования с арабами, наиболее трезво оценили действительность, заручились поддержкой Византийской империи и в период всеобщего ослабления халифата, роста сепаратизма во всех его областях, возглавили новые в Армении государственные образования.

В предыдущих разделах, посвященных Армении в условиях персидского и византийского владычества, мы рассмотрели случаи, когда верховная власть возлагала административные функции на местную знать. Такие администраторы занимали должности, предусмотренные административным правом Ирана или Византии, так что сама система каким-либо изменениям не подвергалась. Если бы местная армянская знать приняла участие в арабской администрации, в этом, вообще говоря, не было бы ничего необычного. Известно, что в халифате было множество чиновников — как христиан, так и насильно обращенных в ислам[207]. Но в условиях, сложившихся в Армении, местная знать не имела доступа в администрацию халифата.

В то же самое время стабильно функционирует институт первенствующего князя. Было даже высказано предположение, что административные обязанности в Армении выполняли попеременно либо арабские наместники, либо правители из местной знати[208]. Но непрерывность в списке администраторов опровергает эту точку зрения — первенствующие князья осуществляли свои функции при арабских чиновниках.

Как показывает пример Смбата Багратуни Бюратеана (4.8), если он был первенствующим князем, то институт в готовом виде был заимствован из действительности византийской Армении, точнее говоря, он не прекратил своего действия и тогда, когда в Армении окончательно утвердилась власть халифата. Отметим, что случай с Смбатом имел свой прецедент — переход на сторону арабов Тэодороса Рштуни, бывшего до этого первенствующим князем византийской ориентации (4.2). Но, начиная с Смбата, цепь первенствующих князей не прерывается и продолжается царской династией Багратидов.

Данные источников о первенствующих князьях при арабах с большой полнотой собраны в трудах А. Н. Тер-Гевондяна и в последнем издании монографии Ж. Лорана «Армения между Византией и Исламом». «Словарь армянских личных имен» Р. Ачаряна сохраняет и здесь свое значение. В приведенном ниже кратком списке первенствующих князей мы подытоживаем результаты предшествующих исследований, обращая, как всегда, особое внимание на терминологию.

5.1. Смбат Багратуни Бюратеан. (О нем см.: 4.8.). Сведения, которыми мы располагаем, не дают оснований решительно утверждать, что Смбат по возвращении в Армению стал первенствующим князем. Об этом можно лишь догадываться по обстановке, по той высокой роли, которую он играл среди армян. Впрочем, Мовсэс Каланкатуаци определяет его Хайоц ишхан— обычное наименование первенствующего князя.

5.2. Ашот Багратуни Слепой. В 732 г. арабский наместник Марван ибн Мухаммад от имени халифа Хишама назначил Ашота патрикием, т. е. первенствующим князем. Ашот добился выплаты жалованья армянской коннице за три года, отправившись за этим к халифу в Дамаск. Участвовал со своими отрядами в арабской экспедиции в Хазарию. С самого начала его правления обострились отношения с Мамиконеанами. Примкнул к восстанию под руководством Григора Мамиконеана (747–750), но вскоре отошел от движения, считая его нереальным. По приказанию Григора Мамиконеана был ослеплен и оставил должность, прожив еще 13 лет.

Левонд говорит, что Марван ибн Мухаммад пожаловал Ашоту «княжение в качестве патрикия» (ишхан утюн патркутеан), далее Ашот фигурирует как патрик Xайоц, у Асолика он ишхан Xайоц, и ишхан Ашот патрик, и просто патрик. Согласно Вардану, Марван назначил Ашота куропалатом, т. е., поясняет автор, патриком. Византийская титулатура употреблена, разумеется, не в собственном смысле[209].

5.3. Григор Мамиконеан. Когда Ашот Багратуни (5.2) отправился в Дамаск, арабский правитель Исхак ибн Муслим ал-Укайли назначил Григора ишханом Армении над войсками. Халиф не признал назначение и восстановил Ашота в его правах[210].

5.4. Мушел Мамиконеан, брат Григора. После того как восставшие ослепили Ашота Багратуни (5.2), князем Армении избрали Мушела — «на некоторое время», добавляет Левонд. Событие имело место в 749 г., восстание же вскоре было подавлено[211]. Его правление датируют 749–753 гг.

5.5. Сахак Багратуни. Князем Армении его назначил Йазид, наместник «Арминии». Вместе с католикосом Трдатом добивался сокращения налогов. Погиб в битве при Багреванде в 775 г. В изложении Левонда — ишхан, Асолика — ишхан Xайоц. Дионисий Телльмахрский называет его «патриком Великой Армении»[212].

Спарапетом при Сахаке был Смбат Багратуни, сын Ашота Багратуни Слепого (5.2). Асолик именно его считает преемником Ашота Слепого, хотя в действительности им стал Сахак. Смбат Багратуни погиб в битве при Багреванде в 775 г.[213]

5.6. Ашот Багратуни, сын Сахака. В 774–775 гг. пытался отговорить восставших от активных действий, указывая на неравенство сил. Находясь в Хлате, предупредил их о приближении карательных отрядов. Об Ашоте Багратуни, ишхане Армении, не называя имени его отца, сообщает Самуэл Анеци. Начало правления автор датирует 212 г. армянского летосчисления, что соответствует 763 г. В тексте имеется и другая дата — 764 г. христианской эры, что соответствует 762 г. Эта датировка внесена позже. Ашот правил 17 лет, утверждает автор. В действительности его правление падает на 775–781 гг.[214] (различаются «Ашот» в изложении Левонда и «Ашот» в изложении Самуэла Анеци).

5.7. Тачат Андзеваци. Во главе византийских отрядов сражался против арабов, но в 781 г. перешел на сторону халифа и был с почетом назначен первенствующим князем (приобрел патив ишхан утеан и верай еркрис Xайоц). Погиб в битве с хазарами. Годы правления: 781 или 782–785. Его упоминает Табари: Тазад ал-Армани ал-батрик.[215]

Судьбу Тачата разделил спарапет Багарат (Багратуни?)[216].

5.8. Ашот Багратуни Мясоед. Сын спарапета Смбата, внук Ашота Слепого. Согласно Самуэлу Анеци, стал ишханом в 802 г. (а не в 804 г., как в литературе. 804 г. в тексте Самуэла Анеци согласуется с 251 г. армянского летосчисления, и та и другая дата соответствует 802 г.). Его основные владения были расположены в Тароне. Овладел Шираком, Ашоцком, Тайком, приобрел у Камсараканов Аршаруник. Успешно боролся с местными арабскими эмирами, в частности с Джаххафидами.

Вопреки распространенному мнению, твердой уверенности в том, что Ашот Мясоед был первенствующим князем, нет. Согласно Асолику, Ашот продолжил линию Ашота Слепого, ишхана Армении, и Смбата, спарапета. Ашот, разумеется, был наиболее могущественным армянским князем своего времени. Но был ли он князем Армении?[217].

Спарапетом при Ашоте Мясоеде был, возможно, его брат Шапух[218].

5.9. Багарат Багратуни. По мнению А. Н. Тер-Гевондяна, стал первенствующим князем сразу после отца, Ашота Мясоеда, в 826 г. Подтвердить это мнение источниками невозможно. Багарат пользовался большим влиянием: в 841 г. временно отстранил католикоса Йовханнэса Овайеци от власти. В 851 г. был уведен вместе с двумя сыновьями в Самарру, где принял ислам. На родину не вернулся.

Товма Арцруни отмечает, что Багарат был главным по рангу среди армянских князей (опубликованный текст нуждается в небольшом исправлении, должно быть ունէր յայսժամ զգլխաւորութիւն բարձակցու թեան իշխանաց Հայոց вм բարձակցութիւն. Тов. Арцр., С. 107). По определению Йовханнэса Драсханакертци, Багарат — храманатар и ишханишханац, но и просто ишхан[219]. Также и Табари наделяет его титулом батрик ал-батарика[220]. Для Бар-Эбрея Багарат — патрик Армении[221]. А. Топчян высказал сомнение по поводу того, был ли Багарат Багратуни официальным носителем титула первенствующего князя. Совокупность сведений о титулатуре Багарата не дает оснований для подобных сомнений[222].

Спарапетом в это время был брат Багарата — Смбат Аблабас. В 826 г. он вернулся из Багдада, где содержался как заложник. После того как Багарат был уведен в Самарру, сосредоточил в своих руках всю власть. Сотрудничал с Бугой во время его карательной экспедиции в Армению и Грузию в 852–855 гг., затем был уведен в Самарру, отказался отречься от веры и погиб в темнице. Был прозван Исповедником[223].

5.10. Ашот Багратуни. Сын Смбата Исповедника. После того как Смбат был уведен Бугой в Самарру, Ашот стал спарапетом[224]. В 862 г. принимал участие в Ширакаванском церковном соборе. Около 886 г. провозглашен царем.

Армянские авторы сходятся на том, что Ашот Багратуни последовательно был ишханом и ишханац ишханом[225]. Последний титул засвидетельствован многократно, в том числе и в официальной переписке (см. Приложение 1)[226].

Распространено мнение, что, возведенный в сан ишхана, Ашот Багратуни стал первенствующим князем, соответственно титул ишханац ишхан относится к той же должности, но свидетельствует о более высоком ранге[227]. Действительно, фраза Асолика о том, что, прежде чем стать царем, Ашот в течение 30 лет был ишханом и ишханац ишханом Армении и Грузии[228], наводит именно на такую мысль (хотя с точки зрения стиля возможно и иное толкование). Но текст Асолика — вторичный источник, Товма Арцруни говорит о том же иначе. Он говорит о пятилетием пребывании Ашота в ишханском великолепии, 25-летнем — в главенстве, в качестве ишханац ишхана, и 4-летнем — в венценосном блеске[229]. То же выражение «ишханское великолепие» (ишханакан чохутюн) автор употребляет и выше, применительно к князю Григору-Деренику Арцруни[230]. Говоря о деятельности Ашота до приобретения титула ишханац ишхана, Йовханнэс Драсханакертци считает его только спарапетом[231]. Известно, что, после того как Смбат Багратуни (отец Ашота) был уведен в Самарру, Буга оставил правителями удела Ашота, Мушела и Смбата. По-видимому, именно это имеется в виду, когда говорится об «ишханстве» Ашота. Церемония введения в ишханское достоинство как раз в эти годы описана у Товмы Арцруни[232].

Мовсэс Каланкатуаци титулует Ашота «ишханом Армении» по отношению к тому периоду, когда тот наверняка был ишханац ишханом[233].

В 867 г. спарапетом Армении при Ашоте был его брат Смбат. Это уникальное свидетельство сохранилось в надписи на церкви св. Григория в Аруче[234].

Таков список лиц, принадлежность которых к институту первенствующего князя, за одним или двумя исключениями, можно считать бесспорной. Следует подчеркнуть, что, начиная с Сахака Багратуни (5.5), самоуправление армян реализуется не только в наличии первенствующего князя, но и спарапета, назначенного из местной знати. При Ашоте Багратуни (5.6) спарапет не назван, но это обстоятельство связано скорее с недостаточной информацией, а не с перерывом в действии института.

Значительно сложнее обстоит дело с личностью Йовханнэса, сына Сахла Смбатеана (Сахла ибн Сунбата арабских авторов), правителя Шакэ. В 837 г. Сахл схватил Бабека, вождя хуррамитов, и передал его арабскому правителю «Арминии» Афшину. Мовсэс Каланкатуаци говорит, что в благодарность за его действия Сахлу была пожалована «ишханская власть над Арменией, Грузией и Албанией, дабы он правил ими царственно». Далее, говоря о сыне Сахла, Йовханнэсе, Мовсэс Каланкатуаци утверждает, что в 838 г. тэр тэранц Йовханнэс, который стал тэром Армении, Грузии и Албании, испросил у халифа территории Булхара, Хойта и Патгосац[235]. В определенном смысле формы тэр тэранц и ишхан ишханац можно рассматривать как равнозначные. В связи с этим нами было высказано предположение, что названный выше Йовханнэс, сын Сахла, власть которого распространялась на Армению, Грузию и Албанию, т. е. арабскую «Арминию», в 838 г. был первенствующим князем[236].

Эта точка зрения встретила возражения Г. С. Григоряна, который усмотрел противоречие в изложении Мовсэса Каланкатуаци — в одних и тех же словах автор описывает власть и Сахла и Йовханнэса. Кроме того, замечает Г. С. Григорян, известно, что в 853 г., как это явствует из надписи на стене монастыря св. Йакоба в Мец Аранке, Йовханнэс был всего лишь князем Албании. Таким образом, заключает Г. С. Григорян, сведения византийских авторов об участии в походе халифа Мутасима против Амория (838 г.), архонта архонтов, касаются Багарата Багратуни[237].

Эти возражения не очень убедительны. Когда Сахл схватил Бабека, его фамилия сразу приобрела огромный вес, и именно это обстоятельство стремится подчеркнуть прежде всего Мовсэс Каланкатуаци в своем более литературно-эпическом, чем историческом повествовании. Далее, совершенно не обязательно, чтобы первенствующий князь, назначенный в 838 г., оставался в той же роли и в 853 г. Отметим, что в 238 г. х. сын Сахла ибн Сунбата, которого Табари именует Муавией, был уведен в плен Бугой[238]. 238 г. х. соответствует 23 июня 852 — 11 июня 853 г., так что лицо, упомянутое в надписи из Мец Аранка, по-видимому, не Йовханнэс, а Муавия. В целом ни один факт не исключает возможности того, что в период ликования по поводу пленения Бабека Йовханнэс стал первенствующим князем. Но сомнения по поводу такого назначения действительно остаются. Признав факт назначения Йовханнэса, мы должны будем признать, что система, согласно которой первенствующими князьями назначались армянские нахарары, в 838 г. (один-единственный раз!) оказалась нарушенной. Тем самым оказалась бы нарушенной и другая традиция — со времен Ашота Багратуни Мясоеда, т. е. по крайней мере с начала IX в., эту должность замещали Багратиды, а в VIII в. эта традиция была нарушена всего два раза. Правда, Н. Г. Адонц доказывает, что и Смбат, отец Сахла, был Багратидом. Но даже если исследователь прав, потомки Смбата оказываются отщепенцами, их судьба никак не связана с историей клана Багратидов. Поэтому при нынешнем состоянии источников было бы рискованно опираться на единичное известие Мовсэса Каланкатуаци и включать Йовханнэса в список первенствующих князей с той же долей уверенности, что и в остальных десяти случаях.

Как бы ни были значительны прерогативы отдельных правителей из местной знати, армяне не отождествляли жалованное им самоуправление с подлинным суверенитетом. Суверенитет, в их представлениях, мог быть выражен лишь утверждением собственного царского престола, восстановлением института царской власти. Эта идея фигурировала в качестве реальной политической доктрины, в источниках сохранились данные, которые позволяют утверждать, что предпринимались попытки ее осуществления на практике. В то же время эта идея отражена и в некоторых легендах, призванных так или иначе удовлетворять ностальгические мечтания об утраченном царском престоле.

Как известно, «Слово о войне Армянской» Елишэ и исторический труд Лазара Парпеци являются важнейшими источниками, в которых описаны перипетии восстания 450–451 гг. Притом что взаимосвязь этих сочинений не совсем ясна, оба они написаны лицами, близкими по времени к событиям. Елишэ завершил свой труд после 464 г., Лазар Парпеци писал около 500 г. Поучительная направленность этих сочинений очевидна, налицо стремление к поляризации характеров описываемых персонажей — черта, свойственная житийной литературе, мученичествам, которые в огромной степени определили манеру изложения обоих авторов. Вероотступник Васак Сюни наделен только отрицательными качествами, его действия трактуются совершенно односторонне, и исторической критике нелегко воссоздать образ Васака — крупного политического деятеля[239].

Тем не менее если не мотивы, то линия поведения Васака представляется авторами вполне убедительно. Оба автора сообщают, что уже после поражения восстания бывший марзпан Васак, ряд нахараров и иереев были вызваны в Ктесифон. В ходе следствия нахарары показывали, что Васак был изменником и по отношению к персидскому царю. (Елишэ лаконичен, а Лазар Парпеци подробно излагает показания нахараров.) Васак лишился всех почестей. Его имущество, говорит Елишэ, было конфисковано, он кончил дни свои в темнице, претерпев страшные муки. И из заключительной сентенции Елишэ мы неожиданно узнаем, что Васак задумал овладеть армянским престолом: «И тому, кто пожелал через отступничество стать царем страны Армянской, не нашлось в ней и места для могилы; ибо умер он как пес, и выволокли его как падаль!»[240].

В том же духе выдержано повествование и Лазара Парпеци, хотя в его изложении Васак кончил свои дни на свободе, он несколько лет провел при дворе, правда «весьма горестно и во многом стеснении»[241]. Но «царская» тема здесь разработана намного полнее. Согласно Лазару, Васак по собственной воле отправился ко двору, в то время как нахарары и иереи были взяты под стражу (многих иереев Васак еще раньше лишил свободы). Способствуя отправке узников в Ктесифон, он надеялся, пишет автор, оказать царю и стране ариев большую услугу, а взамен получить царский венец и дары[242]. Он отправился в Ктесифон получить воздаяние согласно своему бредовому замыслу — «стать в Армении даже царем»[243]. Иерей Левонд говорит Васаку: «Твой дэв, который, соблазнив, побудил тебя изменить святому Евангелию и обету, заставляет тебя думать, что, только сделав тебя царем над страной Армянской, смогут арии дать тебе воздаяние по достоинству за твои заслуги…»[244]. Но суетная надежда Васака, отмечает автор, не оправдалась. Когда Васак предстал наконец перед царем Ездигердом, он был отмечен всеми знаками, но не получил царского венца[245].

В обоих источниках о царских замыслах Васака говорится в связи с его отбытием в Ктесифон, причем эта идея содержится в близких в литературном отношении контекстах Если авторы не зависят друг от друга, то они, по-видимому, пользуются одним источником. Разумеется, из приведенных цитат можно составить суждение лишь о самой сути факта: Васак рассчитывал стать царем Армении и его планы не были тайной для окружающих. В указанных пределах нет оснований сомневаться в том, что источники соответствуют исторической действительности. Институт царской власти мог функционировать и при верховной власти персидского шаханшаха, как это было в персидской части Армении между 387 и 428 гг., и в условиях марзпанской администрации, как это было в соседней Албании. Но у Васака дальше планов дело не пошло, а авторы упоминают об этих намерениях только с целью еще более опорочить образ отступника.

Идея реставрации царской власти в V в., по-видимому, витала в воздухе, последующие авторы сохранили об этом какие-то сведения, придав им явно легендарную форму. В «Истории дома Арцруни» Товмы Арцруни (начало X в.) говорится о том, как во времена, наступившие после утраты Аршакидами царской власти, Шавасп Арцруни задумал стать властителем армян — зтирелн Хайоц. Шавасп принял маздеизм и испросил у персидского царя Пероза (457–484) власть над Арменией (зишханутюн Хайоц). Речь может идти только о царской власти — Шавасп явился в Армению вместе с ее персидским марзпаном (могпетом) Вндоем. Далее следует рассказ о попытках насадить в Армении маздеизм, об учреждении в древней столице Армении, Арташате, храма огня (в дальнейшем изложении храм огня окажется в Двине). Но вот об этом становится известно Вардану Мамиконеану, будущему герою восстания 450–451 гг. Сразу же отметим хронологическую несообразность: действуя с согласия Пероза, пришедшего к власти в 457 г., Шавасп в дальнейшем имеет дело с Варданом Мамиконеаном, погибшим 26 мая 451 г. Вардан призвал на помощь, продолжает автор, Тачата Рштуни и Вахрама Андзаваци, он выступил против Шаваспа и, в полном соответствии с канонами эпического жанра, в поединке рассек Шаваспа надвое. Соратники Вардана расправились с марзпаном и с его сыном Широем. Храм огня был срыт, на его месте воздвигли церковь св. Григория, куда и переселился католикос Гют (461–478)[246].

Иной вариант этого предания сохранился у Йовханнэса Драсханакертци[247]. Здесь не только Шавасп Арцруни, но и Вндой выступают в качестве армянских нахараров. Широй назначается верховным жрецом при храме огня. Вардан действует в одиночку, он изгоняет марзпана Мушкана (у Товмы Арцруни марзпаном был Вндой), наказывает Вндоя и Широя. Пероз в этом варианте не упомянут, но, как и у Товмы Арцруни, в церковь св. Григория, основанную Варданом, переходит католикос Гют (занял патриарший престол в 461 г.). Тот же вариант рассказа у Вардана[248], но в его изложении действие происходит при католикосе Йовсэпе (начал пастырство в 444 г., участвовал в восстании 450–451 гг., погиб в 454 г.). Гют обосновался в Двине повелением Йовсэпа[249].

Имя Вндой в армянском ономастиконе не значится, известны два Широя, но оба в Албании. С этой точки зрения рассказ Товмы Арцруни ближе к историческим реалиям. Однако хронологические несообразности исключают возможность приурочить действие к определенному историческому периоду. Вардан, перенеся действие ко времени Йовсэпа, снял противоречие, но от этого рассказ не стал более историчным. Действительно, история V в. весьма подробно освещена в сочинениях авторов, близких по времени к описываемым событиям. Между тем у них мы ничего подобного не находим. Упоминая Мушкана, Йовханнэс Драсханакертци и Вардан имеют в виду, возможно, известного Мушкана Нисалавурта, который в 451 г. находился во главе персидской армии, направленной в Армению. Но действительный Мушкан одержал победу над Варданом, а не наоборот. Приходится рассматривать этот рассказ или рассказы как легенду об отступничестве христианского князя и последовавшем наказании. Эта легенда увязывается с основанием храма св. Григория в Двине и перемещением туда престола армянского католикоса. Товма Арцруни не мог обойти этой легенды, ибо Шавасп принадлежит знатной фамилии Арцруни (историографом которой был Товма), а вкупе с Варданом действуют представители Рштуни и Андзаваци — обе фамилии близки Арцруни. Для нас важно то обстоятельство, что в изложении Товмы Шавасп выступает в качестве претендента на власть над армянами — мотив, который в последующем проявляется совершенно эксплицитно.

Непосредственно вслед за рассказом о том, как Гют обосновался в Двине, историк говорит, что нахарары обстроили свои дворцы и установили в стране покой. Место же, где проживали цари династии великого Трдата, т. е. Аршакиды, нахарары пожаловали Вахану Арцруни. О нем наш автор упоминал и выше — по повелению Вахана Мамбрэ Верцанол (Анагност), Мовсэс и Тэодорос Кертол (Пиит) написали свои исторические сочинения. «Это тот Вахан, которого армянские нахарары сделали царем в дни святого Вардана (Мамиконеана. — К. Ю.)», — заявляет Товма[250] и поясняет, что царское поместье было пожаловано Вахану, дабы тот воздвиг там царский дворец, — «ибо задумали сделать его царем над армянами». Но затем между нахарарами начались раздоры, они оставили мысль посадить на царство Вахана, направились к Вардану Мамиконеану и вверили ему верховную власть (зверакацутюн Хайоц). Вахан также изъявил свою покорность Вардану и в дальнейшем погиб в сражении на Аварайрском поле[251].

Товма Арцруни связал два эпизода, еще раз нарушив хронологию. Вахан, погибший в 451 г., был избран на царство после того, как при Перозе и Гюте был наказан Шавасп Арцруни. Тенденция этого повествования прозрачна — попытке вероотступника Шаваспа Арцруни учредить царский престол противопоставлены действия благочестивого мученика за веру Вахана, происходившего из того же нахарарского рода. Шавасп выступает в качестве аналога другого претендента на престол — Васака Сюни (о нем речь шла выше), хотя и нет достаточных оснований усматривать какую-либо связь между сведениями Елишэ и Лазара Парпеци о Васаке и Товмы Арцруни о Шаваспе. Еще меньше оснований как-то сближать эти фигуры. Шавасп мог быть совершенно легендарной личностью, в то время как в реальности Васака Сюни сомневаться не приходится.

В своей монографии, посвященной Елишэ, как и в ряде других работ, В. С. Налбандян приходит к мысли, что сведения о Вахане соответствуют действительности, и утверждает, что в 450–451 гг. нахарары, в частности, задались целью восстановить Армянское царство. По мнению автора, Вардан Мамиконеан «фактически был наделен царскими правами», хотя и «не прошел всех официальных церемоний, связанных с возложением венца»[252]. Между тем современные или близкие по времени источники не только ничего о царствовании Вахана, но и вообще не знают этой личности. Историчность рассказа Товмы Арцруни в этом разделе весьма сомнительна. По всей вероятности, повествуя о Вахане, Товма Арцруни выражает давнюю мечту о реставрации царского престола, притом что во времена писателя это чувство было так или иначе удовлетворено. Что касается Вардана Мамиконеана, то он действительно обладал значительными полномочиями. Тем не менее о царской власти как таковой источники ничего не сообщают, если не считать того, что «Вардан держал в своих руках места (обычного) пребывания царей»[253], причем пользовался в том поддержкой нахараров. Но сам по себе этот факт не свидетельствует о планах реставрации престола, восстановлении престола со всеми его сакральными атрибутами.

Избранный верховным правителем, танутэром, Вардан никоим образом не был царем. Товма Арцруни, а скорее его источник, приписал некоторые факты, относящиеся к Вардану Мамиконеану, Вахану Арцруни и истолковал их при этом как утверждение героя в царском достоинстве.

В совершенно ином, на этот раз, по-видимому, реальном контексте появилась идея собственной государственности в конце VI в. Сведения об этом сохранились в сочинении Себэоса. Выше уже говорилось о восстании Вахрама Чобина, стремившегося овладеть престолом иранских шаханшахов. Армяне в этот период тесно сотрудничали с Византийской империей. В Армению был направлен зять императора Маврикия — Филиппин с армией. Ему были приданы соединения из византийской Армении — под командованием патрикия Иоанна и из Сирии — под командованием стратилата Нерсэса. В Персармении в армию Филиппика вошел армянский корпус из 15 тыс. воинов[254].

Мятежник Вахрам Чобин прибыл со своим войском в Атрпатакан, противники расположились в области Варарат, неподалеку друг от друга. И тогда, сообщает Себэос, Вахрам решил направить Мушелу Мамиконеану и прочим нахарарам письмо. «Мне казалось, — писал в этой грамоте Вахрам, — что, выступив против ваших врагов (т. е. Сасанидов, — К. Ю.) я могу рассчитывать на вашу помощь и мы совместными усилиями расправимся с родом Сасанидов. Вы, армяне, вышли на меня войною. Но я не боюсь ромеев. Не ко времени проявили вы лояльность (зтирасирутюн), не Сасаниды ли разрушили страну вашу и государство? Почему же отцы ваши восставали и стремились до нынешнего дня выйти из-под рабства? Если Хосров победит, то и он и они (т. е. ромеи. — К. Ю.) объединятся и погубят вас. Согласитесь же отложиться от них, соединиться со мною, протянуть мне руку помощи. Если же я выйду победителем — клянусь великим богом Арамаздом, (клянусь) владыкой Солнцем и Луной, огнем и водой, Михром и всеми богами, что вам будет пожаловано царство Армянское. Кого пожелаете, того и сделаете царем». Вахрам намечает границы будущего царства: Кавказский хребет и Албанские ворота (по-видимому, Аланские — Дарьяльский проход); со стороны Сирии — Аруастан, Мрцуин и Нор Ширакан до владений арабов, ибо в прошлом, говорится в грамоте, этими землями владели армяне; на западе — до Кесарии Каппадокийской. Вахрам Чобин обязуется не выступать далее хребта Зарасп (Загрос) и поделиться сокровищами Сасанидов[255].

Ответа на послание не последовало, тогда Вахрам направил другую грамоту, уже с угрозами. На этот раз армяне ответили, заявив: «Царство от бога, он пожаловал его тому, кому пожелал». Ссылаясь на божью волю, армяне отказывались от сотрудничества[256].

Эти сведения почти дословно повторяет Товма Арцруни[257].

В какой степени аутентична грамота Вахрама Чобина в передаче Себэоса? Формула клятвы, сопровождающие атрибуты — с грамотой была отправлена запечатанная соль[258] — говорят в пользу ее подлинности или, во всяком случае, правдоподобия. Нет ничего невероятного в том, что в критический момент Вахрам Чобин искал союзников, и наиболее удобными в сложившейся ситуации могли быть армяне. Очерченные мятежником границы будущего армянского царства более или менее совпадают с границами Великой Армении при Аршакидах (на севере, правда, территория Аршакидов до Кавказского хребта никогда не доходила). Разумеется, маловероятно, что Себэос включил в свою «Историю» перевод, но думается, что наличие подобной грамоты вполне вероятно, и текст в сочинении Себэоса отражает ее основное содержание.

Таким образом, в конце VI в., когда произошло восстание Вахрама Чобина, идея об Армянском царстве выглядела вполне реальной по своей сути. Армяне отказались поддержать мятежника, исходя из соотношения сил в данный момент. Присутствие византийской армии само по себе было грозным предостерегающим обстоятельством. Себэосу, который сочинил свою «Историю» после 668 г., эта идея не казалась фантастичной. Все это заставляет думать, что и в VII в. представления о суверенитете армян продолжали воплощаться в идее о собственном царстве.

Та же идея — но уже в совершенно легендарном воплощении — содержится в «Видении католикоса Сахака».

В первом разделе «Истории» Лазара Парпеци (ок. 500 г.) значительное место уделено католикосу Сахаку. Когда в 428 г. персы окончательно упразднили в Армении власть Аршакидов, Сахак покинул свой престол. К нему явились представители высшей знати (происки которой сыграли едва ли не решающую роль в упразднении династии именно в это время). Они молили католикоса вновь занять свой престол. Сахак отказался, поведав при этом, что еще до принятия сана епископа ему было видение и он, в частности, понял, что род Аршакидов вскоре утратит царскую власть, а род первосвященника Григория Просветителя — священническую. И ангел божий, толкуя видение, сказал: «Знай, что перед тем, как объявится мерзость запустения, вновь возвысится царь из рода ваших Аршакидов, а патриарший престол обновится через отпрыска святого Григория». Время же до появления мерзости запустения определяется в 350 лет[259] легенды об «аршакидском» происхождении императора Василия Македонянина (867–886), в связи с этим ученые высказывали различные соображения по поводу того, как и когда это сочинение увидело свет (гл. III). Нам важно отметить, что в VII в. это «Видение» уже было, безусловно, известно и, что особенно важно, оно появилось на армянской почве и в нем нашла отражение именно армянская действительность (подробнее См.: гл. III).

Лазар Парпеци писал свой труд в период, когда один из победителей восстания 482–484 гг., Вахан Мамиконеан, стал марзпаном Армении с весьма широкими полномочиями. Вслед за ним функции марзпана были возложены на брата Вахана — Варда. В этот период ничто не угрожало и армянской церкви, которая к тому же была готова встать на путь отделения от имперской. Таковы условия, в которых появилось «Видение», или (если оно было сочинено позднее) таков опыт, который неизбежно должен был учесть его автор. И при всем этом политическое возрождение Армении он связывает со вторичным возвышением Аршакидов, т. е. в конечном счете, с утверждением царского престола.

Суммируя изложенное выше, можно прийти к следующим выводам. В промежутке между двумя царствами, Аршакидов и Багратидов, Армения пользовалась автономией., которая принимала различные формы: порой эти права сужались, но окончательно никогда не были упразднены. Относительная стабильность общественных отношений нахарарской Армении оказалась возможной, по-видимому, лишь в условиях известного самоуправления. Адаптация к чуждым нормам, принесенным персидским, византийским и арабским владычеством, носила весьма ограниченный характер. С этим следует, вероятно, связать и партикуляризм армянской церкви, хотя, конечно, вопрос этот весьма сложен и требует рассмотрения в значительно более широком контексте. Так или иначе, в своей медленной эволюции армянское общество не только реагировало на внешние условия своего существования, на нормы, принесенные извне, но и подчинялось свойственным ему самому внутренним закономерностям.

Тем не менее в периоды даже наиболее широкого самоуправления, армянская общественная мысль связывала суверенитет не с автономией» а с собственной государственностью. Государственность в этот период могла, естественно, мыслиться лишь в форме монархии. Только царская власть со всеми ее сакральными атрибутами могла выразить идею о политической независимости армянского средневекового общества.

Сопоставляя факты, связанные с распространением идеи о царской власти после упразднения власти династии Аршакидов, с реальной действительностью утверждения Багратидов, мы приходим к выводу, что на протяжении всего этого периода эта идея (часто в легендарной форме) никогда не умирала.

Византийское завоевание Армении — сложный процесс, в котором дипломатия играла такую же значительную роль, как и военные операции. Объектами византийской экспансии становились последовательно отдельные государственные образования. Империя стремилась к поглощению не только армянских царств и княжеств, но и владений мусульманских эмиров на территории Армении, владений грузинских правителей на северо-западе исторической Армении и вне ее пределов.

В настоящей главе рассмотрены отдельно все те регионы, которые на протяжении приблизительно полутораста лет были объектами византийской завоевательной политики.

Византийское завоевание Армении началось с Тарона. В 830 г. эта область отошла к Багарату Багратуни, положившему начало таронской ветви Багратидов. В 851 г. Багарат был уведен арабами в Самарру, где и скончался. Туда же были доставлены его сыновья Ашот и Давит[542]. В 858 г. сыновья Багарата оказались на воле, с 858 по 878 г. Тароном правил Ашот, получивший от византийского императора титул куропалата. К этому периоду относится послание патриарха Фотия, адресованное католикосу Захарии и армянам-ортодоксам — таронитам, проживающим в Четвертой Армении. В 878 г. васпураканский правитель Григор-Дереник сослал Ашота на о-в Севан, а власть передал его брату Давиту по прозвищу Аркайик (878–895). В 895 г. власть на короткое время переходит к Гургэну, сыну куропалата Ашота, но вскоре Тарон захватывает Ахмад ибн Иса Шайбани, арабский эмир Амиды[543]. В 898 г. права местной династии оказываются восстановленными — Тарон переходит во владение Григория, по-видимому сына третьего сына Багарата Багратуни — Торника (?)[544]. Дальнейшая история Тарона восстанавливается преимущественно по данным Константина Порфирородного[545].

В 43-й главе Константин Порфирородный рассказывает своему сыну о тех областях на Востоке, которые поначалу вышли из-под власти империи, но затем вновь стали подданными Византии[546]. Первым из признавших власть императора был архонт Тарона патрикий Крикорикий (Григорий), который поначалу пытался лавировать между империей и арабами.

Григорий Таронит взял под стражу сыновей Давита-Аркайика, своих двоюродных братьев[547], и царю Смбату I пришлось предпринять дипломатический демарш, чтобы добиться их освобождения. Григорий был приглашен в Константинополь, где получил звание магистра и должность стратига Тарона[548]. При Романе I (920–944) Константинополь посетил старший сын Григория — Панкратий (Багарат). Багарату был пожалован титул патрикия, он, как и его отец, стал стратигом Тарона[549]. Стратигом стал, по всей вероятности, побочный сын Григория Ашот, который еще при жизни отца посетил Константинополь и вернулся на родину с титулом протоспафария, а впоследствии стал патрикием[550]. Ашот сменил своего брата Багарата и правил Тароном до захвата этой области Византией.

В 24-й главе «De cerimoniis» описывается прием в Магнаврском дворце, устроенном по случаю праздника Василия Кесарийского, который отмечался 1 января. В III индикте на этом приеме вместе со своей свитой находился также «магистр и архонт Тарона»[551]. В тексте упомянуты «императоры», поэтому Н. Адонц посчитал, что речь идет о Льве VI Мудром (886–912) и Александре, и датировал прием 1 января 900 г., а «архонта Тарона» уверенно отождествил с Григорием Таронитом[552]. Но в той же статье он допускал, что в текст «De cerimoniis» вкралась ошибка и вместо III индикта следует читать XIII индикт, соответственно и прием датировать 1 января 910 г.[553]. Разбирая это известие, А. Фогт обращает внимание на два обстоятельства. Прежде всего, замечает он, индикт указан только в глоссе, которая лишь впоследствии оказалась включенной в текст главы, поэтому события, изложенные здесь (в том числе и пребывание Григория Таронита в Магнавре), с содержанием глоссы не связаны[554]. По его мнению, III индикт глоссы указывает на 929/30 или 944/45 г.[555]. С другой стороны, одновременно с Григорием в приеме участвовали φίλοι Βούλγαροι[556], а такое могло случиться лишь после смерти царя Симеона в 927 г., когда при Петре между Византией и Болгарией вновь установились дружеские отношения. В Константинополе могла появиться болгарская колония, а болгарские аристократы — быть принятыми при дворе. Григорий Таронит умер в 930 г. (!), следовательно, его визит в Константинополь падает на 927–930 гг.[557]. С. Рэнсимен датирует это событие 929/30 г., но считает, что в «De cerimoniis» речь идет не о Григории, а о его сыне Багарате[558]. Придавая большое значение установлению верной даты прибытия Григория Таронита в Константинополь (ибо этот визит должен был означать перемену в ориентации таронского правителя), Р. М. Бартикян ограничивается лишь некоторыми негативными замечаниями по поводу точек зрения Н. Адонца, А. Фогта и С. Рэнсимена[559].

Касаясь этого действительно важного вопроса, отметим прежде всего, что прием в Магнавре был дан в честь «магистра и архонта Тарона», а этот титул носил только Григорий (Багарат был патрикием, Ашот — протоспафарием). Исследователи не раз обращали внимание на это обстоятельство, и оно действительно является решающим — в 24-й главе «De cerimoniis» говорится именно о Григории Тароните. Анализируя эту главу, Н. Адонц убедительно доказал, что она носит целостный характер и тот отрывок, который А. Фогт считал вставкой, в действительности является органической частью главы. Таким образом, указанный здесь индикт — дата приема, устроенного одновременно Григорию Тарониту и болгарским φίλοι[560].

Как было сказано выше, Н. Адонц сомневался в написании ίνδικτιώνι γ' (III индикт) и полагал, что должно быть ιγ' (XIII индикт, т. е. 909–910 гг.). В таком случае Григорий, прибывая в Константинополь, был владетелем Тарона на протяжении уже 12 (а не 2) лет. За это время особенности его политики действительно могли выявиться и дать повод византийским наблюдателям вынести суждение о двуличности поведения Григория[561].

Мы видим, что, колеблясь между двумя индиктами — III и XIII, Н. Адонц ищет дату посещения Константинополя Григорием в пределах одного пятнадцатилетнего цикла (1 сентября 897 — 31 августа 912 г.), и в этом он, по-видимому, прав. 43-я глава написана с привлечением весьма достоверных источников, и нет оснований сомневаться в той синхронизации событий, которую намечает Константин Порфирородный. Действительно, обмен дарами происходит между Григорием и Львом VI Мудрым (стк. 19); за сыновей Давита-Аркайика просит царь Смбат I (стк. 30), который мог это сделать до 909 г. (с этого времени он был всецело поглощен отчаянной борьбой против азербайджанского эмира Йусуфа Саджида); византийский чиновник Синут направлен в Тарон Львом VI (стк. 36); тот же император направляет в Тарон Константина Липса (стк. 42); он же жалует внебрачному сыну Григория Ашоту титул протоспафария (стк. 52); он же жалует титул протоспафария брату Григория Апоганему (стк. 56–57, 58). Далее говорится о том, как Григорий прибыл в Константинополь, где ему пожаловали титул магистра и ругу (стк. 61–71), после чего в столицу к «блаженному императору» (т. е. к тому же Льву) вновь явился Апоганем, получил титул патрикия и другие блага, но вскоре умер (стк. 72–79). Григорий ведет переписку по поводу своего прибытия в Константинополь с тем же Львом — «святым» и «блаженным» императором (стк. 80–88). Только по истечении нескольких лет Григорий начинает переговоры с «блаженным императором» Романом Лакапином (стк. 89 и сл.). Таким образом, Григорий Таронит прибыл в Константинополь и был принят в Магнавре ЛьвомVI Мудрым и его соправителем Александром (в De cerim. говорится об «императорах»), а это обстоятельство определяет terminus post quern non — год смерти Льва VI (912 г.), совпадающий с концом пятнадцатилетнего цикла.

Визит Григория совпал с пребыванием в столице болгарских φίλοι. А. Фогт считал, что присутствие дружественных болгар в Константинополе стало возможным лишь после заключения мира в 927 г., хотя он и допускал, что речь идет о послах болгарского царя[562]. Р. М. Бартикян возражает А. Фогту, утверждая, что φίλοι Βούλγαροι относятся к той части болгарской знати, которая придерживалась провизантийской ориентации и, покинув царя Симеона, искала прибежища в империи. По его мнению, эти «друзья», как правило, участвовали в императорских приемах, находясь во второй очереди после магистров. При этом Р. М. Бартикян опирается на данные той же, 24-й главы «De cerimoniis»[563]. Но ведь здесь, как отлично показал Н. Адонц, описан частный случай!

Специальное значение слова φίλος («посол») подтвердить примерами нетрудно. В «Клеторологии Филофея» (899 г.) имеется раздел, посвященный прибывающим в Константинополь посольствам (οι δε έ£ εθνών εισερχόμενοι πρέσβεις), среди них имеются и «болгарские друзья» (οι δέ duo των Νούνων ήτοι Βουλγάρων εισερχόμενοι φίλοι)[564]. В «De cerimoniis»[565] содержится формула, которой византийские послы (φίλους) приветствуют халифа. Протокол приема, который содержит 24-я глава «De cerimoniis», был составлен, конечно, применительно к официальному положению и сану болгар, а не их ориентации[566]. Присутствие же в Константинополе болгарских послов в 900 или 910 г. вполне оправданно. По другим источникам известно, что в 896–913 гг., т. е. в промежутке между двумя войнами, Болгария трижды посылала своих послов в Византию. И хотя интересующий нас случай нельзя приурочить к какому-либо из этих посольств, сам по себе прием болгарских послов в Магнавре не противоречит общеисторической обстановке.

Таким образом, комбинация привлеченных данных приводит к убеждению, что визит Григория Таронита в Константинополь имел место при Льве VI и, как бы ни исправлять цифру, обозначающую индикт, дату следует искать в пределах 897–912 гг. Подстановка ιγг вместо γ' представляется весьма вероятной, но это все же гипотеза, которая может быть подкреплена лишь косвенными данными.

Притом что Григорий Таронит был одним из наиболее значительных политических деятелей Армении в первые десятилетия X в., в армянских источниках о нем говорится весьма скупо. Йовханнэс Драсханакертци именует его «великим, благоразумным и мудрым» или ишханом. В период резкого ухудшения отношений между Смбатом I Багратуни и местными арабскими правителями Григорий предпринял дипломатический демарш перед халифом, просил мира для всех христиан, просил, чтобы тот сдержал пыл «нечестивого» эмира. Но халиф в это время был занят смутой в Египте и ничем не облегчил положение Смбата. Речь идет, по всей видимости, о халифе ал-Муктадире (908–932)[567].

Уже во времена патриарха Фотия в Тароне широко распространилось халкидонитство (см. Приложение I). По мере византинизации этой области при Григории и его преемниках позиции имперской церкви укреплялись все более и более. Молчание армянских источников о Григории Тароните следует объяснить, вероятно, его отступничеством по отношению к национальной церкви. Тем не менее католикос Йовханнэс Драсханакертци, спасаясь от преследований арабского наместника, счел возможным искать пристанища именно в Тароне. Здесь он нашел самый радушный прием. Из Тарона же он направил известную грамоту Константину Порфирородному (о чем говорилось в гл. III).

Григорий умер, по-видимому, при Романе Лакапине[568]. Упоминания о нем у Йовханнэса Драсханакертци и Псевдо-Смбата не могут помочь установлению хронологии его жизни[569]. Известно, что в 936 г. арабский эмир Али ибн Джафар, отложившись от Хамданидов, просил помощи у правителя Тарона Ибн Торника. Он потерпел поражение, а Тарон подвергся разорению[570]. Весной 940 г. Сейф ад-Даула Хамдани предпринял поход в юго-западные области Армении. Согласно Ибн Зафиру, Сейф ад-Даула захватил столицу Ибн Торника, разрушил г. Муш и одно весьма почитаемое святилище (по-видимому, прославленный Мушский монастырь Иоанна Предтечи). Ибн ал-Азрак же, говоря об этих событиях, утверждает, что Сейф ад-Даула призвал к себе в числе прочих Ашута ибн Джарджура, армянского батрик ал-батарика. Хамданидский эмир захватил страну ал-Санасуна, овладел крепостью Кулб и замком Сулеймана[571]. Разбирая эти известия, Й. Маркварт полагает, что речь идет об Ашоте, сыне Григория, а «Ибн Торник» он толкует как династическое имя, подобное ادددراذى Н. Адонц[572] приходит к осторожному выводу: в 936–940 гг. в Тароне правил «Ибн Торник», а в 940–966 гг. его место занял Ашот[573]. Мне кажется, что в обоих случаях речь идет о сыновьях Григория, вероятнее же — о сыне Ашоте. Имя «Ибн Торник» фигурирует у одного и того же автора, Ибн Зафира, в то время как Ибн ал-Азрак говорит об Ашоте, «сыне Григория». Гипотеза Й. Маркварта о родовом имени, в общем, правомерна, но вполне возможно, что мы имеем дело просто с ошибкой Ибн Зафира, каким-то образом связанной с наличием двоюродного брата Ашота — Торника[574].

Покровительствуя стратигам-Таронитам, византийское правительство в то же время стремилось ограничить их власть. В Тароне проживал брат Григория Апоганем, который получил в Константинополе сан сначала протоспафария, а затем и патрикия[575]. Патрикием стал и его сын Торник[576]. Между братьями и между их потомками происходила многолетняя тяжба по поводу пожалованных империей земельных владений. Визит Григория в Константинополь завершился тем, что он, став магистром и стратигом, получил в Константинополе имение Варвара[577]. То же имение до этого было пожаловано и Апоганему[578], без подтверждения владельческих прав хрисовулом. Через несколько дней после пожалования имения Апоганем скончался, а Григорий просил императора пожаловать ему то же имение Его просьба была выполнена, но и на этот раз владельческие права не были подтверждены хрисовулом[579].

Уже при Романе Лакапине Григорий Таронит отказался от имения Варвара и получил взамен проастий Григоры в Кельзене-Екелеаце. Император оказал эту милость, полагая что права на имение подтверждены хрисовулом; новое владение Григория также не сопровождалось выдачей хрисовула[580]. В результате всех этих мен пострадал племянник Григория, сын его брата Торник, который лишился обещанного ему имения Варвара. После смерти Григория Таронита император распорядился конфисковать имение Григоры, не вернул и городского имения, поскольку его передача не была подтверждена хрисовулом[581]. Но когда Багарат стал стратигом и патрикием, он сумел вернуть и имение Григоры. И он, и его брат Ашот сильно притесняли Торника, тот не выдержал и просил императора прислать доверенное лицо, которое примет его владения, а его самого с женой и ребенком доставит в Константинополь. Когда посланец императора прибыл в Тарой, Торника уже не было в живых, а подвластные ему земли оказались отказаны Византии. Византийский император готов был принять эти земли, но сыновья Григория Таронита сумели их отстоять. В результате всех этих споров за империей остался лишь г. Улнутис (арм. Елнут, или Олнут) с округой, который ранее принадлежал Торнику, а основная территория Тарона была поделена между сыновьями Григория Таронита и сыновьями его брата Апоганема[582].

Назначенный стратигом Тарона, магистр Григорий Таронит получал ежегодную ругу — 10 литров золотом и 10 литров в (медных) милиарисиях[583]. Уже при Романе Лакапине правитель Васпуракана Гагик и куропалат Адранасе протестовали против привилегий, которыми пользовался Григорий Таронит. Император ответил, что руга назначена Львом VI и он не вправе отменить это решение. Это же обстоятельство было использовано с целью оказать давление на Григория. «Он же ответил, что не в силах доставлять золото или серебро, но обязался помимо установленных даров высылать также одеяния и медные сосуды стоимостью до 10 литров. И это он делал в течение трех или четырех лет. Но затем он заявил, что не в силах выполнять договор, просил, чтобы руга либо поступала безвозмездно (как это и было при блаженном императоре Льве), либо была упразднена». Роман Лакапин упразднил эту ругу[584].

Для решения спорных вопросов в Тарон прибыли византийские чиновники — посланцы императора. Сюда должен был явиться евнух Синут, хартуларий του οξέως δρόμου, но его оклеветал армянский переводчик Феодор. Синут был послан в Иверию, а в Тарон направился протоспафарий Константин Липе. В его сопровождении и прибыл в столицу Григорий Таронит. Раздел Тарона между сыновьями Григория и Апоганема был произведен протоспафарием Кринитом, переводчиком. Как показал Адонц, все эти лица — армянского происхождения[585].

Сведения, сообщаемые Константином Порфирородным, позволяют составить известное представление о внешнеполитическом положении Тарона при стратигах-Таронитах. Тарой, разумеется, был настолько втянут в орбиту имперской политики, что говорить о его независимости не приходится. Здесь вынуждены были считаться с волей императора, которую осуществляют имперские чиновники, отправляемые со специальными заданиями, — василики[586]. Империя вмешивается во внутренние дела Тарона, по распоряжению Романа Лакапина осуществляется раздел страны, при этом Елнут остается за Византией. Тарон был вассальным государством, по словам Константина Порфирородного, Григорий Таронит εαυτόν ύτιέκλινεν και ύτιέταξεν (стк. 8), а Тарон принадлежит к тем странам Востока, которые обратились, в ύπήκοα (стк. 5). Как подданный империи, Григорий получает κελεύσις — «повеление». Но, с другой стороны, Григорий обменивается с императором дарами и посланиями (διά γραμμάτων) — как до визита в Константинополь, так и спустя годы[587], а это обстоятельство является признаком суверенных прав архонта Тарона. Тарониты (по всей вероятности, не только Григорий и Багарат, но и Ашот) были византийскими стратигами — термин, прилагаемый к правителю фемы. Но как отличаются Тарониты от обычных стратигов! Права стратига здесь передаются по наследству. Тарониты выполняют эти функции пожизненно — черта, не свойственная обычным правителям фем, которые постоянно смещались и перемещались. За свою службу Григорий Таронит долгое время получал ругу, но он и его сыновья были стратигами не столько в должностном, сколько в титулярном смысле. Поэтому, как ни расценивать степень зависимости Тарона от империи, нет оснований считать, что при Григории и его сыновьях эта область была превращена в фему и включена в состав империи[588]. В «De cerimoniis»[589] эта область упомянута в числе княжеств, которые наверняка не входили в состав империи, — Коговит, Мокк, Андзавацик, Сюник, Вайоц Дзор, Хачен, Севордик. Тарон обладал еще суверенитетом (хотя и ограниченным), в противном случае вряд ли завидовали бы Григорию куропалат Адарнасе, Гагик I Арцруни и Ашот II Багратуни.

Тарон был приобщен к империи после смерти Ашота Таронита. Скилица рассказывает, что к Никифору II Фоке явились Григорий и Панкратий (Багарат) и передали ему свою страну. За это их сделали патрикиями и щедро одарили[590]. Григорий и Багарат — сыновья Ашота, внуки Григория Таронита. Это событие Скилица датирует XII индиктом, в этот год 22 декабря произошло солнечное затмение, добавляет наш автор. Асолик, как и Скилица, приурочивает это событие к солнечному затмению и называет дату по армянскому летосчислению. В изданиях Асолика значится цифра 415, что соответствует 30 марта 966 — 29 марта 967 г., в связи с чем в научной литературе принята датировка переселения — 966 г.[591]. Н. Г. Адонц, приводя свидетельства армянского и греческого авторов, датировал смерть Ашота и переселения 968 г.[592]. Однако в разночтениях петербургского издания Асолика значится цифра 416, а не 415, эту же дату мы находим и в других, не использованных в издании рукописях, в том числе и в древнейшей.

Г. Григорян полагает, что предпочтительна датировка 416 г. армянского летосчисления (март 967 — март 968 г.) — в этом году также было солнечное затмение[593]. В свете изложенного выше в дальнейшем изложении мы условно датируем смерть Ашота и переселение 967/68 г.

Итак, Тарон был занят Византией и превращен в фему. Произошло, конечно, насильственное присоединение, и не случайно, по-видимому, через 10 лет сыновья Ашота Таронита Григорий и Багарат, так же как и их родственник Роман Таронит, одними из первых поддержали восстание Варды Склира.

Одновременно с Тароном Византия предпринимает настойчивые попытки утвердиться в тех областях Армении, которые продолжали оставаться под владычеством арабских эмиров и в пограничных армяно-грузинских княжествах Тао и Кларджии, составлявших уделы представителей боковой линии (по отношению к армянской) Багратидов. С этим процессом связана и акция, предпринятая в одном из княжеств Армении и засвидетельствованная в послании Романа Лакапина (см. Приложение II).

44-я глава DAI представляет собой не что иное, как военно-политическую программу Византийской империи в ее устремлении на Восток, в центральные области Армении.

Эта глава называется «О стране Апахуни и о городах Манцикиерт, Перкри, Хлиат, он же Халиат[594], Арцес, Тиви, Херт, Саламас, Тцерматцу». Области, к которым относится географическая номенклатура этой главы (некоторые названия опущены в заголовке, но встречаются в тексте), имели различный политический статус. Τιβί — арм. Двин. В самой главе этот город упомянут лишь один раз в числе владений Ашота I Багратуни[595]. Двин был главным опорным пунктом арабов в Армении, долгое время (до 80-х годов Х в.) он служил резиденцией наместника «Арминии». При Ашоте I остан («Царская область») с Двином действительно находился под властью армянского царя, хотя, по-видимому, эта власть осуществлялась «явочным порядком», без официального признания. Некоторое время Двин зависел от Смбата I, но в 894 г. здесь на долгое время утвердились азербайджанские Саджиды. Во втором году царствования Романа Лакапина, утверждает Асолик, ромейские отряды под командованием демесликоса (доместик схол Иоанн Куркуас?) проникли в Армению и осадили Двин. Городом в это время правил эмир Субук — гулям и преемник Йусуфа ибн Абу-Саджа. Попытка захватить город кончилась неудачей[596]. Об этом походе пишет только Асолик (который в данном месте перестает следовать своему источнику). Н. Адонц датирует поход 921 г.[597]. С. Рэнсимен обращает внимание на то обстоятельство, что, согласно Продолжателю Феофана, Иоанн Куркуас стал доместиком не раньше 922 г., когда и должен был иметь место поход на Двин[598]. Не исключено, однако, что Асолик имеет в виду события 927 г.[599]. В 927–931 гг. Иоанн Куркуас предпринял ряд походов против мусульманских правителей Армении. Летом 927 г. он через Басеан подошел к Двину и осадил город, но горожане пришли на помощь гарнизону, и ромеи ушли, оставив на поле боя 10 тыс. убитых[600].

Χερτ, Σαλαμοίς — арм. Хер и Саламас(т). Эти территории севернее оз. Резайе (Урмия) соответствовали девятому и седьмому гаварам области Парскахайк — Херу и Зарэхавану[601]. О зависимости этих территорий от Ашота I говорится только в DAI, армянские источники по этому поводу молчат. Хер (араб. Хой) и Саламас принадлежали местным эмирам, поэтому речь может идти лишь о вассальной зависимости последних от армянского царя.

Άπαχουνης — арм. Апахуник — четырнадцатый гавар области Тавруберан с центром в Маназкерте (Μανξικίερτ)[602]. В тексте главы рядом с Апахуником упоминается χάρκα, арм. Харк, девятый гавар той же области[603]. Здесь же» говорится о Кори — του Κόρη. С. Рэнсимен полагает, что это Хорхоруник[604]. В действительности это находящийся северо-западнее Хорхоруника — Кори, пятнадцатый гавар Тавруберана[605].

Χλιάτ, Άρζές, Περκρί — арм. Хлат, Арчэш, Беркри. Первые два города расположены на берегу оз. Ван, Беркри — в 20–25 км к северо-востоку от него[606].

Один раз (кроме заглавия) упомянута и местность Τζερματζοϋ[607]. Й. Маркварт полагал, что это название следует отождествить с о του Σερμάντζου, о του Σερμάτζου,— арм. Серманц, находившимся к северо-западу от Харка (ныне Бингель-Даг). Эта точка зрения получила широкое распространение[608]. По мнению же Э. Хонигмана, Константин Порфирородный называет местность Джермадзор в Мокке[609]. Хотя, греческий вариант названия весьма близок к армянскому, по географическим соображениям это предположение маловероятно. Действительно, Τζερματζου определенно входит в число тех городов, которые располагались поблизости от Маназкерта, севернее оз. Ван. Но в тексте DAI нет описки или иного, необычного написания Серманца. По-видимому, автор перенес на Серманц название, которое могло быть ему известно из донесений о Мокке. Эта область входила в число княжеств, с которыми империя поддерживала дружеские отношения и считала их своими вассалами. В известии о Τζερματζου нашла ошибочное преломление информация, относящаяся к Джермадзору в Мокке.

В тексте главы трижды упоминается город Άλτξι,κή[610]. Это, конечно, арм. Арцкэ (Арцак) на берегу оз. Ван, нынешний Адил-Дживаз[611].

Все эти области и города, находившиеся на берегу оз. Ван или севернее, принадлежали эмирам из племени Кайс (арм. Кайсикк). Беркри со своей округой составлял владение Утманидов, но и этот город в начале X в. (не ранее 902 г.) оказался под властью кайситов Маназкерта[612]. История кайситов изучена в подробностях[613], поэтому в нашем изложении мы можем отвлечься от частностей и сосредоточиться лишь на тех обстоятельствах, которые непосредственно связаны с военно-политической доктриной Константина Порфирородного, с византийскими притязаниями на Армению.

В основу рассуждений Константина Порфирородного положена следующая идея: те города и области, которые находились или находятся под верховной властью вассалов империи, тем самым становятся подвластными Византии. До Ашота I Беркри, Хлат и Арчэш подчинялись «Персиде», т. е. эмирам Азербайджана. Став царем Великой Армении, Ашот I подчинил эти три города, а также Двин и Хер с Саламасом. Маназкерт принадлежал Абу-л-Варду I, вассалу Ашота I (стк. 17). Армянский царь передал ему Хлат, Арчэш и Беркри, поскольку он владел всеми странами на востоке, Абу-л-Варду наследовал его младший сын Абдал-Хамид, а после него старший — Абу-Савада. После смерти царя Смбата I Абу-Савада, утратив «сюзерена», стал полновластным собственником как Маназкерта, так и прочих городов и областей. Эти территории подвергались нападениям доместика схол, и тогда Абу-Савада вместе с братьями Абу-л-Асвадом и Абу-Салимом отдал их под власть императора (стк. 29–30) и стал платить дань (τιακτα). Таким образом, подводит некоторый итог Константин Порфирородный, до воцарения Ашота II Хлат, Арчэш и Беркри находились под властью армянского царя и платили ему дань. Также и Маназкерт с Апахуником, Кори с Харком подчинялись армянскому царю, пока Абу-Савада с братьями не отдался под власть императора и не стал платить дань за эти земли. Поскольку же армянский царь является вассалом императора (стк. 46), принадлежащие ему города и области принадлежат тем самым ромейскому императору (стк. 43–45). Отдавшись под власть императора, Абу-Савада с братьями не перестают, с точки зрения Константина Порфирородного, быть вассалами армянского царя. А это обстоятельство создает дополнительные основания для притязаний Византии: власть императора распространяется на кайситских эмиров — и как на вассалов империи, и как на вассалов вассала империи[614].

Доместик схол, о котором говорит Константин Порфирородный, — знаменитый Иоанн Куркуас, армянин по происхождению. В 928 г. он осадил Хлат и Балэш (Битлис), жители капитулировали, после чего византийский полководец приказал убрать в соборных мечетях этих городов минбар и установить крест[615]. В 931 г. ромеи вняли призыву Гагика I Арцруни и совершили нападение на Беркри и Хлат. Часть мусульманского населения была перебита, часть взята в плен[616]. Эти события и заставили Абу-Саваду с братьями признать верховную власть империи.

Далее у Константина Порфирородного приводится генеалогия кайситских эмиров и подробно говорится о том, как они пребывали под властью ромейского императора и платили ему дань. В тексте 44-й главы Хлат и Арчэш упоминаются в сочетании либо с Беркри[617], либо с Арцкэ[618]. По-видимому, Константин Порфирородный не смог разобраться в информации, относящейся к кайситам, и отождествлял Арцкэ и Беркри. В действительности же это разные города, находящиеся к тому же на значительном расстоянии друг от друга. Впервые Арцкэ назван при перечислении владений Абу-л-Асвада и его усыновленного племянника Ахмада. Этому последнему и мог принадлежать город. В список владений третьего брата, Абу-Салима, входит уже Серманц.

Отдельно перечисляются также владетели Маназкерта — от Абу-Савады до Абу-л-Варда II. Этот Абу-л-Вард убил Ахмада, вассала императора, и захватил принадлежавшие ему города — Хлат, Арчэш и Арцкэ. Но они должны быть возвращены императору, поскольку принадлежат ему (стк. 115). В период написания 44-й главы, т. е. в 949–952 гг., Абу-л-Вард еще здравствовал[619], положение остается прежним[620], так что этот призыв Константин Порфирородный обращает прежде всего к самому себе.

Далее автор еще раз подводит итог сказанному, не сообщая, по существу, ничего нового.

Судя по DAI, основная цель, которую ставила перед собой Византия, заключалась в том, чтобы утвердиться на северном побережье оз. Ван. Если император владеет Хлатом, Арчэшем и Беркри, «персидское» войско не может проникнуть в Романию, поскольку, находясь между Романией и Арменией, эти города являются заслоном на пути движения вражеской армии, утверждает Константин Порфирородный[621]. Но, разумеется, притязания империи этим не ограничивались. Каждый из упомянутых в главе пунктов когда-то находился в зависимости от армянских царей — вассалов империи, стало быть, все они подлежали возврату.

В середине Х в. сложная система взаимосвязи с вассалами оказалась нарушенной. Эта система вообще мало отвечала соотношению местных сил Армении с Византией. Во многих случаях вассальная зависимость могла оказаться фикцией. Это касается не только отношений, которые складывались между империей и ее восточными δούλοι, но также отношений между армянскими царями и эмирами. И тем не менее эта навязываемая Византией система являлась для империи необходимой предпосылкой военного вмешательства (когда в этом возникала необходимость).

Реализация программы, начертанной Константином Порфирородным, растянулась без малого на сто лет. В 968 г. племянник Никифора Фоки захватит Манцикерт и сроет укрепления. После восстания Варды Склира Харк и Апахуник будут пожалованы Давиду Куропалату, а он лишь в 998 г. овладеет городом Маназкертом, который после смерти Давида и перейдет к империи. Зимой 1021/22 г. сам Василий II во главе ромейских отрядов дойдет до Хера, но вынужден будет повернуть обратно. В 20–30-е годы основная задача фемных правителей Васпуракана будет состоять в том, чтобы отвоевать города на берегу оз. Ван. Наконец, в 1045 г. византийские отряды вновь покажутся под Двином. Пока же Константину Порфирородному оставалась разработка идеологических основ этой программы.

В первой половине X в. важнейшей целью Византии в ее действиях на северной оконечности пограничного пояса (ас-сугур) был захват Феодосиополя и его округи. Город несколько раз переходил из рук в руки. В 895 г. ромеи осадили Карин, но затем решили снять осаду[622]. Арабы превратили церкви «Фасианы» (Басеана) в крепости, и при Льве VI сюда были направлены отряды стратига Армениака — патрикия Лалакона, стратигов Колонии, Месопотамии и Халдии. Они освободили церкви и разорили весь Басеан. Затем сюда прибыл доместик схол, магистр Катакалон. Катакалон подошел к Феодосиополю (возможно, и взял город), разорил окрестности, нанеся арабам большой удар, и удалился[623]. Первая кампания имела место в 901 г. (во всяком случае, не раньше 900 г.), вторая — в 902 г.[624] В 927 г., направляясь к Двину, Иоанн Куркуас прошел через Басеан и подверг его разорению. Подобные действия производил и его брат Феофил, назначенный стратигом Халдии[625]. В 928 и 931 гг. Иоанн Куркуас вел военные действия против кайситов Хлата, Балэша, Беркри (см. выше). По всей вероятности, он должен был вновь избрать путь через Басеан. Около 934–935 гг. или вскоре после этого византийцы заняли Феодосиополь[626]. Недалеко от Феодосиополя ромеи выстроили город Хавачич (араб. Хавджиж). Когда в 939 г. Сейф ал-Даула приблизился к Феодосиополю, византийцы поспешили разрушить Хавачич[627]. Уже в период царствования Константина Порфирородного, т. е. после 944 г., отряды протоспафария и стратига Иоанна Арравонита, патрикия Феофила (брата Иоанна Куркуаса) и др. совершали набеги на Авник, а Иоанн Куркуас, не сумев взять Феодосиополь, который он осаждал в течение семи месяцев, занял Мастат и передал его протоспафарию Петроне Воиле[628]. Авник[629] был самостоятельным эмиратом, а Мастат[630] входил в состав владений эмира Каликала. Военные действия в Басеане окончились лишь в 949 г., когда Феодосиополь был окончательно взят и превращен в центр одноименной фемы. Когда Константин Порфирородный написал 45-ю главу DAI, стратигом Феодосиополя был Феофил[631].

С военными действиями в Басеане так или иначе связаны попытки Византии утвердиться в соседнем Тайке и Кларджии. В IX — Х вв. эти области дробились на множество уделов, где правили представители иверской ветви Багратидов. Это отдаленные потомки Атрнерсеха (Адарнасе), сына Васака, внука Ашота Слепого Багратуни[632]. Многие из них были втянуты в орбиту византийской политики, империя жаловала им титулы патрикия, магистра, куропалата и в то же время пыталась в той или иной форме утвердить здесь свое господство.

В Кларджии находилась крепость Артанудж[633] с обширной пригородной территорией. Территория этой области является ключом к Иверии, Авасгии и Месхии. В Артанудж стекались товары из Трапезунда, Иверии, Авасгии, со всей Армении и Сирии[634]. После смерти бездетного Гургэна (923 г.) Артанудж достался его брату Ашоту Кискаси[635]. В результате междоусобной борьбы Ашот Кискаси лишился Артануджа, но еще до этого Роман Лакапин предпринял попытку приобщить владения Ашота к империи. В изложении Константина Порфирородного события разворачивались следующим образом. Ашот Кискаси враждовал со своим зятем Гургэном и через монаха Агапия просил императора, чтобы тот вступил во владение крепостью. По распоряжению императора в Иверию явился друнгарий флота, патрикий Константин в сопровождении 300 человек — знати и простолюдинов из Халдии. Произошла встреча с магистром Давидом, братом Ашота Куропалата, у которого возникли подозрения в связи с многочисленностью свиты императорского посланца. Константин объяснил, что он прибыл с целью возвести в достоинство магистра Гургэна, зятя Ашота Кискаси.

Завершив эту процедуру, Константин объявил, что он возвращается к магистру Давиду, но в действительности направился в Артанудж. Там он вручил Ашоту имперское распоряжение, касающееся не передачи Артануджа, а других вопросов. Но на словах сообщил, что, хотя это распоряжение и не содержит ничего, касающегося Артануджа, он в соответствии с просьбой Ашота явился, чтобы занять крепость и ввести туда прибывших с ним людей. Константин вручил Ашоту знамя[636], которое было вывешено со стены, так что всем стало известно о передаче Артануджа императору. Константин доложил об этих событиях императору и просил прислать подмогу, может быть, в лице доместика схол. Но тем временем Гургэн и Давид также написали императору, заявляя, что, если тот попытается утвердиться в центре их страны, оба они откажутся от своего «рабства», объединятся с арабами и выступят с войском как против Артануджа, так и против Романии.

После этого, утверждает Константин Порфирородный, император отменил свое распоряжение, а гнев Гургэна и Давида обратился против Константина. Последний доставил в Константинополь Ашота Кискаси, где ему пожаловали титул куропалата.

Эти события имели место между 923 г… (когда Ашот наследовал своему брату Гургэну) и 937 г. (смерть магистра Давида)[637].

Столь же безуспешной оказалась попытка Византии проникнуть в Тао (Тайк). Иверы, утверждает Константин Порфирородный, поддерживали дружеские отношения и с Феодосиополем, и с Авником, и с Манцикертом, и со всей «Персидой»[638]. Византийцы пытались занять крепость Кетцеон (точное местоположение неизвестно) и тем самым воспрепятствовать снабжению Феодосиополя. Но владетели Тао — Ашот Куропалат и его братья Давид, Баграт и Смбат — всячески противились этому, хотя ромеи и заверяли их, что, овладев Феодосиополем, они покинут Кетцеон. Единственное, на что они соглашались, — это впустить в город турмарха или василика, чтобы можно было вести наблюдение за подступами к Феодосиополю. Но эту меру ромеи сочли недейственной[639]. Таким образом, близкие соседи эмиров Феодосиополя и Авника, Ашот и его братья, не желали идти на осложнение отношений с арабами, хотя и признавали верховную власть империй[640].

Владетели Тао предъявляли также претензии на Басеан, ссылаясь при этом на хрисовулы, выданные им Романом I и Константином Порфирородным. В этих хрисовулах (известных только в передаче автора DAI[641] говорится, что, во-первых, Византия не посягает на иверские владения, во-вторых, иверы могут выступить против Феодосиополя как отдельно, так и вместе с ромеями и, в-третьих, те территории, которые удастся отбить Ашоту Куропалату и его племяннику, магистру Адарнасе, остаются за ними на правах δεσποτεία καί κυαιότητι. Но, как утверждает Константин Порфирородный, иверы в военных действиях не участвовали, поэтому они остались в пределах собственных владений. Притязания на Авник необоснованны еще и потому, что эмир этой крепости признал себя «рабом» империи и выдал заложником собственного сына, так что его владения оказывались под покровительством Византии[642]. Что касается Мастата, то брат Ашота, магистр Баграт, участвовал вместе с Иоанном Куркуасом в осаде Феодосиополя. Когда византийцы вынуждены были отступить, Баграт испросил позволение остаться в Мастате, с письменной клятвой не уступать его арабам. Все же арабам удалось захватить Мастат, а когда византийцы окончательно овладели Феодосиополем, иверы вступили в Мастат. Притязания иверов беспочвенны/ заключает Константин Порфирородный, а граница между их владениями и имперскими проходит по Араксу[643].

Фасиана, которая фигурирует в изложении Константина Порфирородного, — это арм. Басеан, первый гавар области Айрарат, который граничил с Карином, девятым гаваром Высокой Армении, Басеан расположен к востоку от Феодосиополя. Поскольку граница между византийскими и иверскими владениями проходила по Араксу, власть правителей Тао распространялась также и на левобережный Басеан. Таким образом, в середине X в. иверские Багратиды смогли противостоять попыткам Византии утвердиться на их землях.

Ни в Тао (Кецеон), ни в Кларджию (Артанудж) византийцам проникнуть не удалось. В этой связи должна быть оценена и недавняя попытка Н. Икономидиса пересмотреть локализацию фемы του Τζιλιάτιερτ. Об этой феме, находящейся ниже деревни τό Σρεχιαβαράξ и славящейся своими нефтяными источниками, говорится в 53-й главе DAI, где она отождествляется с Бабердом (Байбуртом, греч. ΠαΤπερτε)[644]. По мнению же Н. Икономидиса, эта фема локализуется восточнее Артаана, здесь в 11 км и поныне существует город Gjuljabert, или Golebert, турецкое название Ugyol. Автор полагает, что этот город между 942/43 и 952 гг. находился в руках византийцев, допуская, что владычество могло носить номинальный характер[645]. Мы видели, однако, что попытки утвердиться в местах, расположенных много ближе к византийским пограничным фемам, чем Артаан, кончались для империи неудачей. С филологической точки зрения предложенная идентификация также небезупречна. Название города, с которым отождествляется Τξιλιάπερτ, — арм. Геблаберд,[646], и его начальное /g/ не могло быть передано через посредство τζ; эта группа служила при транскрипции аффрикат (ср. Αρτανούτζι, Ατζάρα), примеры легко дополнить. Мне представляется, что, если уж отказываться от отождествления этой фемы с Бабердом, ее следует искать не в окрестностях Артаана.

Дальнейшие шаги Византии по пути овладения Тао были предприняты в период правления Давида Куропалата и непосредственно связаны с деятельностью последнего. Сын куропалата Адарнасе (ум. в 961 г.), Давид пришел к власти после смерти своего брата Баграта в 966 г.[647]. Удел Давида составляли Верхнее Тао, Джавахети, Кола, Артани, Шавшети и Басеан[648]. Свою деятельность Давид начал с титулом магистра — об этом свидетельствуют надпись из Ошки и приписка Пархальского евангелия 973 г.[649].

Как известно, крупнейшие перемены в карьере Давида и в судьбах Тао и близлежащих областей произошли в связи с восстанием Варды Склира (976–979)[650]. К узурпатору примкнули Григорий и Багарат Тарониты (которые в 966 или 967 г. уступили империи Тарой), дука Антиохии Михаил Вурца, Склира поддержали эмиры Амиды и Мартирополя. Под властью Склира оказалась почти вся Малая Азия. В этих условиях могущественный временщик, паракимомен Василий решился вызвать из ссылки давнего соперника Склира, Варду Фоку и направить его против узурпатора. Действия Фоки поначалу были неудачны — в битве при Панкалии (близ г. Амория)

19 июня 978 г. и в сражении при местечке Βασιλικά Θερμά (в Харсиане) он потерпел поражение. Как пишет Скилица, Фока в отчаянии обратился за помощью к Давиду — их связывала давняя дружба еще с тех времен, когда Варда Фока был дукой Халдии и Колонии[651]. Давид выделил 12 тыс. солдат, которые поступили в распоряжение его бывшего военачальника, а в описываемое время — уже монаха Иоанна Торника. Торник пришел на помощь Варде, и это позволило в 979 г. разбить Склира. В «Житии Иоанна и Евфимия» описана сцена, когда Василий II и его брат Константин, распростершись ниц, умоляют Торника спасти империю. Сцена, конечно, далека от действительности императорских приемов, но в самом факте посещения Торником столицы нет ничего невероятного. В 977 г. Торник уже покинул Тао и находился на Афоне. Это подтверждается колофоном рукописи, воспроизводящим более древнюю запись (от 977 г.)[652]. Асолик рассказывает, что Василий II вызвал Торника с Афона и направил его к Давиду. При этом он обещал отдать Давиду ряд территорий (Асолик перечисляет их), с тем чтобы Давид выслал вспомогательное войско. Эту передачу, добавляет автор, Василий II действительно осуществил[653]. Аристакэс также утверждает, что именно император просил Давида о помощи[654]. Условия, на которых Давид соглашался прийти на помощь, должны были, по-видимому, быть оговорены заранее, и Горник призван был сыграть роль посредника, а возможно, и гаранта.

Роль Давида в подавлении восстания Склира была очень велика, и в результате он смог приобщить к своим владениям весьма значительные территории. Согласно Асолику, это Халтой Арич «со (своей) клисурой», Чормайри, Карин, Басеан, крепостца Севук Бердак (Мардали), Харк и Апахуник. Все они хорошо локализуются. Карин, разумеется, — это Феодосиополь с округой, гаваром Карин. Здесь, на границе с Дерджаном, располагался Халтой Арич, или Халтой Дзор — ущелье в среднем течении Чороха[655]. Аристакэс Ластивертци отмечает, что Халтой Арич расположен на границе гавара Карин, сюда в 1046 г. был доставлен католикос Петрос[656]. Основываясь на последовательности, в которой перечислены топонимы, Э. Хонигман полагал, что Чормайри расположен между Халтой Аричем и Феодрсиополем[657]. В действительности это территория по обоим берегам р. Чормайри, впадающей в Чорох (совр. Чармалису). Здесь же находится гора Чормайри (совр. Хортикдаг)[658]. В 70-х годах XI в. Чормайри входил в число владений Григория Бакуриана, пожалованных ему императорскими хрисовулами. Чормайри располагался на границе с Тайком[659]. Басеан, как уже говорилось, — первый гавар области Айрарат, расположенный восточнее Карина и пограничный с ним. Крепость Севук (Сеав Кар у Аристакэса), сюда в 1046 г. доставили взятого под стражу будущего католикоса Хачика I[660]. Мардали — пятый гавар области Туруберан, ныне Текман. Мардали на севере граничил с Басеаном[661]. С Мардали — Севуком Н. Икономидис отождествляет крепость Μελτή, имевшую своего стратига[662], но Мелти, по-видимому, локализуется в другом месте. Перечисленные территории составляли непрерывный пояс (только Чормайри располагался несколько на отшибе, но, вероятно, районы между Чормайри и Карином также отошли к Давиду). Харк и Апахуник (о них говорилось в связи с кайситами) располагались совершенно обособленно.

Харк и Апахуник находились под властью мусульманских правителей, их еще предстояло отвоевать (что и произошло в 992–993 гг.). По поводу прочих областей Н. Адонц высказал мнение, что они и без того входили в состав владений Давида, сведение же Асолика не соответствует действительности, а является отражением настроений, господствовавших в Тао в 1000 г. когда Давид Куропалат был убит и Василий II предъявил права на его владения. Халтой Арич и Чормайри, как утверждает Н. Адонц, принадлежали Торнику, вассалу Давида, и поэтому должны были находиться в пределах владений последнего[663]. Это мнение представляется ошибочным. 45-я глава DAI посвящена преимущественно проблеме Феодосиополя. Константин Порфирородный отвергает претензии на этот город и показывает, что территория до Аракса (в той части, где река течет на северо-северо-восток) принадлежит империи. Нет никаких оснований полагать, что после 952 г. эта точка зрения была пересмотрена. Таким образом, часть Басеана, по крайней мере та, которая расположена южнее р. Мурцамор, ныне Хасан-Каласу, Карин (не только город, но и гавар) и располагавшийся западнее Халтой Арич принадлежали империи. Что касается владений фамилии Торника, то их локализация в Халтой Ариче и Чормайри недостаточно обоснована. Сыновья Баграта, выступившие против Таронита, — это племянники Иоанна Торника. Яхъя Антиохийский характеризует их как владетелей ал-Халидииата[664]. По мнению Н. Адонца, это название относится к Халтой Аричу и Чормайри как местностям, расположенным неподалеку от Халдии. Между тем это сама фема Халдия, выше то же наименование применено к ней в связи с ее дукой, Вардой Фокой[665]. Мы видим, что территории, перечисленные у Асолика, за исключением Харка и Апахуника, до передачи входили в состав византийских владений. Согласно Эскуриальскому тактикону, изданному незадолго до этих событий, Феодосиополь, Арцн и Хавачич имели своих стратигов[666].

Эти территории были уступлены на правах пожизненного владения, после смерти Давида они подлежали возврату. Этот момент в соответствии с действительностью отмечен в «Житии»[667]. Пишет об этом и Аристакэс Ластивертци[668].

В 987 г. Варда Склир при поддержке кочевых племен Бани ‘Укайл и Бани Нумайр появился в Мелитине, где и провозгласил себя императором. В эти годы Варда Фока был в опале, но опасность заставила Василия II вернуть ему должность доместика схол Востока и направить против Склира. Летом 987 г. Варда, в свою очередь, провозгласил себя императором. Мятежники согласились поделить между собой восточную и западную части империи, но спустя не-долгое время Фока взял Склира под стражу и направил свои войска к столице.

Давид и его окружение ориентировались на Фоку. Когда против мятежника выступил магистр Григорий Таронит, Фока обратился за помощью к Давиду. Давид выслал два отряда по тысяче всадников, одним из которых командовали племянники Торника по брату — Баграт и Чордванел. Григорий Таронит потерпел поражение[669]. Асолик неоднократно упоминает «греческое и грузинское войско» Варды Фоки[670], Положение правительства было очень тяжелым, но прибывший из Киева шеститысячный отряд помог Василию II подавить мятеж. 13 апреля 989 г. Фока погиб в битве при Авидосе, вскоре после этого император вступил в переговоры со Склиром, и тот прекратил борьбу[671].

Покончив с Фокой и Склиром, император выступил против Давида и его вассалов. «И гневался царь Василий на Давида, владетеля ал-Тайя (Тао), и на двух сыновей Баграта, владетелей ал-Халидийата (Халдии), за то, что они помогали Фоке, и послал войско для войны с ними под начальством одного патрикия, именуемого Джакрус. И пошел он на сыновей Баграта и убил старшего из них и сослал младшего»[672]. С этим известием согласуется рассказ Асолика. После подавления мятежа оставался еще магистр Чортуанэл, племянник Торника по брату, который к тому времени овладел Тароном и Дерджаном. Против него выступил патрикий Жан Портез. В 439 г. армянского летосчисления (24 марта 990 — 23 марта 991 г.), в Багариче (в Дерджане. ныне Пеккерич) произошла битва, и Чортуанэл был убит[673]. Другой брат, магистр Баграт, погиб под Хлатом в 998 г.[674].

О судьбе, постигшей самого Давида, мы узнаем главным образом от Яхъи Антиохийского: «И просил Давид, царь грузин, у царя Василия прощения и пощады и обещал ему повиновение и покорность и что его владения после его смерти будут присоединены к его (Василия. — К. Ю.) государству, так как сам он дряхлый старик и не имеет ни сына, ни других наследников, и просил царя разрешить ему прислать своих сановников ко двору его, чтобы царь мог взять с них (клятвы) и заручиться обязательствами с их стороны, что они сдадут города по смерти их государя». Василий II смягчился, он сделал Давида куропалатом, послал соответствующие инсигнии — платья с драгоценными украшениями. Католикос и сановники явились ко двору, император раздал им титулы, и они вернулись на родину[675]. Из этой выдержки явствует, что мир был куплен ценой признания наследственных владений Давида пожизненными, после смерти династа они отходили к империи. Таким образом, уже в 990 г. Давид признал Василия II своим наследником. Яхъя Антиохийский не называет даты, но, судя по его изложению, эти события имели место вскоре после гибели Варды Фоки[676]. О том, что это завещание появилось в связи с участием Давида в восстании Фоки, не знает ни Асолик, ни Скилица. Первый сообщает о смерти Давида и добавляет, что, не имея ни сына, ни брата, он поручил своих вассалов и страну (զազատագունդ և զաշխար իւր) греческому императору Василия[677]. Скилица говорит, что куропалат Давид умер, завещав владения императору[678]. Аристакэс упоминает о завещании, не приурочивая его к какому-либо времени или событию[679]. О содержании документа можно лишь гадать, но совершенно очевидно, что он касался в первую очередь патримония, ведь территории, полученные после восстания Склира, были отданы лишь в пожизненное владение.

Сведения Яхъи уникальны и в другом отношении — он единственный автор, который знает о том, когда Давид стал куропалатом. Говоря о Давиде в связи с восстанием Склира, Скилица именует его архонтом иверов, а рассказывая о его кончине, называет его куропалатом[680]. Впервые упомянув Давида в связи с событиями 977 г., Асолик называет его куропалатом Тайка[681]. Грузинские источники также не проясняют этого вопроса[682]. Между тем то обстоятельство, что Давид стал куропалатом в результате переговоров 990 г., позволяет прийти к важному выводу. Если Василий II не только пощадил Давида, но и повысил его в сане, значит, империя была очень заинтересована в приобретении наследственных земель бывшего союзника Варды Фоки. Ниже будет показано, что и после смерти Давида Василий II шел на компромисс, чтобы удержать за империей хотя бы часть завещанной ей территории.

Соглашением 990 г. было предусмотрено, по-видимому, также то обстоятельство, что Давид реализует наконец свои права на Харк и Апахуник, уступленные ему более десяти лет назад. Как было сказано выше, с 940 г. Византия лишилась даже номинальных прав на эти области. В 968 г. Варда Фока, тогда еще дука Халдии и Колонии, захватил Маназкерт и срыл укрепления[683]. По мнению М. Канара, применительно к этому периоду нельзя судить о том, правил ли городом хамданидский чиновник, или Маназкерт принадлежал какому-либо «арабо-армянскому эмиру»[684]. В течение нескольких лет Апахуник, как и Харк, был под византийским контролем. К этому времени в Арчэше обосновался Бад ал-Курди, родоначальник династии Марванидов, который вскоре овладел Диарбакром. Когда Склир появился в пределах империи, Бад был одним из тех, кто поддержал мятежника, отправил к нему своего брата Абу Али с многочисленными отрядами воинов. Воспользовавшись смутой, этот эмир Хлата и Нпркерта, как его именует Асолик, овладел Маназкертом и восстановил его. Бад вторгся также в Тарой, перебил и увел в плен жителей, разорил город Муш[685]. У Асолика сохранилось также известие, что когда Склир после соглашения с Вардой Фокой распустил свои арабские отряды, а те затем узнали, что Склир взят под стражу, они захватили страну с юга до Апахуника. Речь идет о владениях Бада[686].

В 990/91 гг. Бад погиб[687]. Воспользовавшись этим обстоятельством, рассказывает Асолик, Давид Куропалат овладел Маназкертом, выселив оттуда арабов, в городе же обосновались подвластные ему армяне и грузины. Это вызвало возмущение как у «персов» (т. е. эмиров Азербайджана), так и у арабов. Под главенством азербайджанского эмира Мамлана огромное войско появилось в деревне Костеанк гавара Цалкотн. Ему противостояли объединенные силы Давида Куропалата, Гагика II, карсского царя Абаса и грузинского царя Баграта II. Их войска сосредоточились у г. Валаршакерта в Багреванде. «Персидское» войско покинуло Багреванд, предав огню восточную часть гавара[688]. Эти события имели место не раньше 992/93 г., поскольку в этом году преемник Бада — Абу Али отбил нападение греческого военачальника на Хлат, Маназкерт, Арчэш и Беркри[689].

В 997–998 гг. войска Давида Куропалата безуспешно осаждали Хлат[690], выступив, по всей вероятности, из Маназкерта.

31 марта 1000 г. Давид Куропалат скончался[691]. Обстоятельства его смерти загадочны[692]. Аристакэс утверждает[693], что Давида отравили его собственные вассалы»… задушили блаженного мужа, ибо были недовольны его действиями и уповали на обещания, данные до этого императором». Матфей Эдесский сообщает красочные подробности злодеяния, совершенного, по его мнению, епископом Илларионом[694]. Автор добавляет, что, узнав через несколько лет о злодействе, Василий II предал Иллариона смерти. В то же время другие авторы: Асолик, подробно описывающий обстановку после смерти Давида, грузинские источники, Яхъя Антиохийский — о насильственной смерти ничего не знают. Касаясь этого вопроса, З. Авалишвили полагал, что версия об убийстве могла зародиться в антигреческой и антихалкидонитской среде, что и нашло отражение в сочинениях армянских авторов. Если все же допустить, продолжает он, что Давид умер не своей смертью, то убийц следует искать среди сторонников его приемного сына Баграта III[695]. Действительно, наступил момент, когда бездетный Давид решил усыновить царя Западной Грузии Баграта (980–1014)[696]. Но это обстоятельство говорит, скорее, в пользу того объяснения, которое предлагает Аристакэс. Баграт III становился серьезным соперником, и Василий II решил предупредить события. Так или иначе, смерть Давида встревожила византийского императора, он поспешил на восток и в том же, 1000 г. прибыл в Аршамуник, в г. Еризай[697]. Аршамуник граничит с Мардали — областью, которая отошла к Давиду после 979 г. Василий II подошел к границам его владений. Сюда (а не в Екелеац, как у Аристакэса) вышли азаты Тао, те самые, замечает Аристакэс Ластивертци, которые погубили Давида Куропалата. Василий II их щедро наградил, после чего перешел в крепость Хавачич, вблизи Феодосиополя. Здесь произошла встреча между византийским императором и Багратом III и его отцом Гургеном II. Баграт III получил титул куропалата, Гурген II — магистра. В Хавачиче и произошла стычка между знатью Тао и воинами варяго-русской дружины; погибло до 30 азатов, некоторых из них Асолик называет поименно[698].

Из Хавачича Василий II продолжил свой путь по бывшим владениям Давида Куропалата. К нему прибыли карсский царь Абас, царь Васпуракана Сенекерим и его брат, правитель Андзавацика Гургэн Арцруни; все они были встречены с почестями[699]. Византийский император дошел через Харк до Маназкерта, а оттуда направился в Багреванд. Из Багреванда император перешел в Олти-Ултеац (Тао). Повсюду были назначены чиновники и судьи, как отмечает Яхъя — греки. Под властью Василия II оказалось множество городов и крепостей. В том же году он через Карин и Халтой Арич вернулся в Константинополь, выведя из Тао множество знатных лиц и поселив их в «греческой стране»[700].

Согласно Скилице (текст которого корректируется с помощью Зонары), император убеждал «Георгия», правителя «Внутренней Иверии», брата Давида Куропалата, довольствоваться собственной страной и не вторгаться в чужие пределы. Василий II увел с собой в качестве заложника сына «Георгия», а также Бакуриана, Февдата, и Ферса, которые стали патрикиями[701]. Налицо явная контаминация — царю Гургену присвоено имя его внука Георгия, ему же приписывается выдача сына в качестве заложника (в действительности заложником был взят сын Георгия I, будущий Баграт IV). Гурген был троюродным братом Давида[702].

После смерти Давида Куропалата значительная часть его владений отошла к империи. Византийской стала южная часть Тао («потусторонний», имиер Тао). Назначение «судей, чиновников и надсмотрщиков» свидетельствует о создании новой фемы «Ивёрия» (гл. V). Но византийская власть была непрочной. Уже в следующем, 1001 г. царь Картли Гурген вторгся в пределы византийского Тао, пытаясь овладеть Олти-Ултеацем, но успеха не имел. На восток прибыл магистр «Каникл» (Никифор Уран). Византийский военачальник расположился лагерем в Басеане, близ горы Мецобк, и здесь ему удалось заключить с Гургеном мир[703]. В одном из своих писем Никифор Уран упоминает об этой экспедиции: «И вот мы отправляемся в Антиохию, после того как вся та часть Иверии, которая была ранее под властью куропалата Давида, оказалась под властью нашего, с богом, господина и императора (Василия)». Согласно Скилице, в 1001 г. Никифор Уран оставил свой пост правителя Фессалоники и был направлен в Антиохию. Свою миссию в Тао Никифор выполнил по пути к месту нового назначения[704].

Отношения между Византией и Грузией особенно осложнились, когда после смерти Баграта III к власти пришел его сын Георгий I (1014–1027). За время, протекшее со смерти Давида Куропалата, в структуре грузинских государств произошли большие изменения: пришел к власти Баграт III (978–1014) и стал царем Западной Грузии, или Абхазии (здесь «Абхазия» употреблена как pars pro toto). Будучи приемным сыном Давида[705], он приобретал тем самым права на его владения. После смерти Гургена в 1008 г. он наследовал ему, объединив под своей властью как Западную, так и Восточную Грузию. Наконец, в 1011 г. он сумел приобщить к своему царству и Кларджию с Артануджем[706]. Георгий I, став, как него отец, правителем объединенной Грузии, был для империи более опасным противником, чем Гурген. Согласно Аристакэсу Ластивертци[707], Георгий I пренебрег предупреждениями Василия II и занял владения своего отца в Тао. Сюда было направлено византийское войско. Близ г. Ултеац «удальцы из Тайка» обратили ромеев в бегство, причем городу и округе вреда не причинили, «Это было началом гибели Тайской страны», — заключает наш автор. Как и в 1901 г., спорной территорией оказывается округа Олти-Ултеаца.

В 1021 г. началась настоящая война. Архонт Авасгии Георгий, пишет Скилица, нарушил соглашение с ромеями и вторгся в их пределы[708]. Энергичный Георгий I заручился поддержкой египетского эмира ал-Хакима[709], он мог рассчитывать на участие анийского царя Иовханнэса-Смбата[710]. Василий II во главе большого войска подошел к Карину, оттуда перешел в Басеан. Он ожидал, что ГеоргийI изъявит свою покорность, но этого не произошло. Тогда император вторгся в Тайк, пишет Аристакэс Ластивертци, уничтожил город Окоми, пленных отправил в Халдию, сам же направился в Вананд и дошел до горы Кармир Порак. Тем временем Георгий напал на Ултеац, сжег его, взял добычу, но людям приказал вреда не причинять. В изложении Аристакэса, возможно, смещение — Георгий должен был напасть на Ултеац раньше, в результате чего Василий II и предпринял поход 1021 г. Так или иначе, он, как отмечает Аристакэс, приказал пощадить население (точно так же он повел себя и во время первого нападения на этот город). Генеральное сражение произошло у оз. Палакацис (Цели)[711], после чего Георгий вынужден был укрыться в Западной Грузии («Апхазии»). Василий II разорил 12 гаваров, утверждает Аристакэс, а Яхъя называет цифру пленных, убитых и ослепленных — 200 тыс.

Таким образом, византийская армия в 1921 г. двигалась, согласно Аристакэсу, по следующему маршруту: Карин — Басеан — Окоми[712] — Кармир Порак[713] — оз. Цели[714]. Все эти пункты точно локализуются[715] и показывают, как Василий II, двигаясь вдоль Аракса, затем круто повернул на север.

Сведения, содержащиеся в грузинских источниках, в начальной части согласуются с данными армянского автора. ВасилийII и ГеоргийI расположились лагерем в Басеане, Георгий сжег Олти, император преследовал его и дошел до Кола[716]. Среди великих эриставов и дидебулов, погибших в генеральном сражении, были Рат, сын Липарита, и Хурс[717]. Само сражение локализуется в Ширимки. Это Ширимк (Усыпальницы) армянской версии Картлис Цховреба. Ширимк находился в гаваре Аршаруник, здесь карсский царь Абас (984–989) основал обитель[718]. Аршаруник же находился на левом берегу Аракса, эта область не вписывается в маршрут Василия II. С другой стороны, местоположение Ширимки хорошо согласуется с Шлпай Аристакэса Ластивертци, где произошло заключительное сражение 1022 г. По-видимому, и армянский автор, и грузинский (допустивший временную контаминацию) имеют в виду одну и ту же местность[719]. Но далее грузинские источники сообщают уникальные сведения о действиях Василия II. Император вошел в Артани, Георгий через Нигал отступил в Самцхе; преследуя его, Василий II проник в Джавахети, а затем и в Триалети. Георгий I вызвал свежие силы из Кахети и Ерети, на помощь пришли отряды из Цанара и Шаки, но второе сражение не состоялось. Уже зимой император покинул Триалети, вернулся в Джавахети и в Артани. Перечисленные здесь области соответствуют, по-видимому, тем «12 ганарам», о которых пишет Аристакэс[720].

Зиму 1021/22 г. Василий II провел в Халдии — в этом согласны все источники[721].

Зимой 1021/22 г. Василий II был озабочен подготовкой морской экспедиции против Георгия I. Одновременно велись переговоры о мире. К императору прибыл посол грузинского царя и уверял, что Георгий готов передать Василию II «все крепости и все владения», принадлежавшие Давиду Куропалату, и отдать в заложники сына — Баграта. В Грузию отправились «многие сановники и судьи». Георгий, высший клир и знать дали клятвы по поводу неуклонного выполнения принятых условий. Император выступил походом, чтобы принять отходящие к нему земли. Как и в предшествующем году, византийская армия расположилась лагерем в Басеане. В это время до Василия II дошла весть о восстании Ксифия и Никифора Фоки[722].

По мнению Скилицы, заговор против Василия II созрел в 1021 г., когда император отказался взять с собой в поход патрикия Никифора Фоку[723]. О Ксифии известно, что в это время он был правителем Анатолика. Никифор Фока — сын Варды Фоки, участвовавший в мятеже последнего. Он был послан к Давиду Куропалату за помощью и последние месяцы провел в Тайке. После битвы при Авидосе (13 апреля 989 г.), где пал его отец, Никифор примкнул к Варде Склиру. Склир вскоре помирился с Василием II, получил сан куропалата, прочие участники восстания, в том числе и Никифор, сохранили свои привилегии[724].

Заговорщики начали восстание, сумев привлечь население Каппадокии, Роданта и соседних местностей[725]. Оба они претендовали на царство, императором провозглашен был Ксифий, но Никифор Фока благодаря славному прошлому своего рода пользовался большей популярностью, и это обстоятельство питало их взаимную подозрительность и вражду. Момент для восстания был очень удобен, и император не напрасно тревожился за свою армию, оказавшуюся между двух врагов. Восставшим, по-видимому, сразу же удалось привлечь на свою сторону Георгия I, который отказался от клятв и возобновил военные действия. Более того, было создано нечто вроде коалиции, к которой помимо Георгия I примкнули Йовханнэс-Смбат, Ашот IV, сын Сенекерима — Арцруни Давит. Если верить Матфею Эдесскому, Давиту было обещано армянское царство (Васпуракан?). Среди активных участников движения был Ферс, сын Джоджика. Ферс принадлежал к одному из наиболее знатных родов Тайка. В 998 г. он участвовал в походе Давида Куропалата против эмира Мамлана. В 1000 г. вместе с братом Февдатом и Бакурианом Ферс был взят заложником в Византию, где получил сан патрикия. Во время мятежа Ксифия и Никифора Фоки Ферс первым примкнул к восставшим, он убил четырех кураторов — представителей местной знати, привлеченных к управлению новообразованной фемой, а также императорского евнуха. Вместе с Ферсом в восстании участвовал его зять Андроник. Роль армяно-грузинских участников была очень велика — ведь с этим движением они связывали большие надежды. Аристакэс Ластивертци описывает восстание таким образом, словно оно происходило в Басеане.

Восстание распространилось и на империю, по крайней мере Яхъя Антиохийский пишет, что к Ксифию и Никифору Фоке стекалось «много знатных и незнатных греков». Но вражда между главарями завершилась тем, что 15 августа 1022 г. Ксифий убил своего соперника[726]. Согласно Аристакэсу Ластивертци, Никифора Фоку убил Сенекерим Арцруни (которого автор спутал с сыном — Давитом). Аристакэс вообще плохо осведомлен об истории Арцруни, и его мнением, которое противоречит известиям Скилицы и Яхъи, можно было бы пренебречь. Но та же роль приписывается Давиту Арцруни и Матфеем Эдесским, и следующим ему Смбатом — авторами, по крайней мере в данном месте, не зависящими от Аристакэса. Не следует ли думать, что Давит действительно принимал участие в убийстве, подготовленном Ксифием[727]? Тем временем в Анатолии прибыл новый правитель фемы — Феофилакт Далассин[728]. Схватив Ксифия, он в оковах отправил его в столицу. Ксифий был пострижен в монахи. Скилица утверждает, что к смертной казни был приговорен только Ферс, остальные лишились имущества и были брошены в темницу. Аристакэс же говорит, что вместе с Ферсом был казнен и Андроник: их доставили в Халтой Арич и там обезглавили.

Покончив с мятежом в Анатолике и обезопасив себе тем самым тыл, Василий II бросил все свои силы на Георгия I.

Из крепости Маздат[729], где, согласно Аристакэсу, император находился во время мятежа, византийские отряды перешли в Басеан, а затем расположились лагерем в Салкорай[730]. Здесь император провел «месяц или более», а затем во главе своей армии направился к расположенной впереди местности под названием Шлпай»[731]. Согласно Матфею Эдесскому, сражение произошло у крепости Дзиониц Берд[732]. Перипетии битвы описываются в источниках по-разному, новее согласны в ее исходе: Георгий I был разбит и бежал со своим «визирем» — автором плана кампании[733]. Скилица называет дату сражения — 11 сентября 1022 г. Византийцы захватили богатую добычу — царскую корону, припасы, все имущество, верховых и вьючных животных. Теперь Василий II мог диктовать свои условия[734].

На протяжении 22 лет византийский император и грузинские цари оспаривали свои права на «наследство» Давида Куропалата. И та и другая сторона стремилась прежде всего укрепиться в Олти-Ултеаце. Этот город был, по-видимому, центром «Потустороннего Тао» («Верхней страны») и некогда являл собой патримониальное владение Давида Куропалата. В 1001 г. сюда вторгся царь Гурген и отступил в результате действий Никифора Урана. Асолик изображает эти события как столкновение двух противоборствующих сторон — византийской и грузинской. Гурген вторгся в Тайк, так как пожалованный ему титул магистра счел оскорблением[735]. Между тем есть основания думать, что южная часть Тао осталась за Багратом III. В таком случае недовольство Гургена могло быть вызвано не только тем обстоятельством, что сан куропалата достался не ему, а сыну — Баграту III, но и тем, что за носителем этого титула остался Ултеац. Аристакэс Ластивертци утверждает, что, когда Георгий I занял престол, ВасилийII направил ему письмо следующего содержания: «Оставь все, что я пожаловал твоему отцу (Баграту III — К. Ю.) из владений Куропалата, и владей лишь собственными вотчинами». Но Георгий отказался: «Дома единого не отдам из того, что было подвластно моему отцу!»[736]. Аутентичность этих выдержек можно оспаривать, но ситуация обрисована верно: Олти-Ултеац составлял пожизненное владение Баграта III, для Георгия I же это была своя страна, и поэтому, совершая сюда набеги, он щадил жителей. Но грузинский царь претендовал не только на вотчину Давида Куропалата. Тот же Аристакэс рассказывает, как посланцы императора доставили Ферса и Андроника в Халтой Арич, на границе Карина, и именно здесь отсекли им головы. «Так приказал им император, ибо Перс и Андроник, поднимая восстание, вошли в союз с Апхазом (т. е. Георгием I. — К. Ю.) и посулили выделить ему (территорию) до этого места»[737]. И действительно, Халтой Арич находился на западной границе уступленных Давиду областей, но не ставших, замечает наш автор, его наследственной вотчиной.

После поражения, понесенного в 1022 г., Георгию I пришлось отказаться от мысли приобщить к своим владениям территорию, уступленную Давиду Куропалату в 979 г. Что касается вотчинных земель Давида, то в источниках сохранились весьма неопределенные указания. Еще до сражения Василий II требовал у грузинского царя три крепости с их дастакертами (селениями), которые тот незаконно отторг от удела Куропалата. Георгий должен был отказаться от того, что не является его наследственным владением[738]. Совершенно очевидно, что, требуя три крепости, ВасилийII претендовал отнюдь не на все вотчинные владения Давида Куропалата. Одержав победу над Георгием I, Василий II, утверждает Аристакэс, направил ему грамоту: «Не думай, что, победив тебя, я потребую большего, чем прежде. Верни вотчину, отказанную мне Куропалатом…». Георгий вынужден был согласиться, тогда император назначил в гаваре ишханов, которые «поделили между собой дом за домом, деревню за деревней, агарак за агараком, как было прежде»[739].

Сведения грузинских источников сводятся к следующему. Согласно Сумбату Давитисдзе, Георгий передал императору 12 крепостей и земли, которыми владел куропалат Давид в Тао, Басиани, Джавахети и Шавшети. В «Летописи Картли» говорится, что к Византии отошли крепости, часть из которых уже ранее была отдана азнаурами, а часть уступил Георгий. Император получил также земли куропалата в Тао, Коле, Артани, Джавахети. В свою очередь, император передал грузинскому царю некоторые церкви, села и земли в этих областях[740].

Яхъя Антиохийский[741] не называет крепостей и гаваров, которые Василий II требовал у Георгия и которые тот, потерпев поражение, вынужден был уступить.

Неопределенность и расплывчатость приведенных свидетельств не позволяет составить какое-либо суждение о границе между имперскими владениями и владениями грузинского царя. Разумеется, старая точка зрения, согласно которой граница проходила в окрестностях Тбилиси или по горам левобережья Куры, должна быть оставлена[742]. З. Авалишвили и Э. Хонигман, специально разбиравшие вопрос о демаркационной линии, приходят к выводу, что приобретения Византии за счет вотчинных земель Давида и его грузинских правопреемников были невелики. Оба они полагают, что в Шавшети, Артани и Джавахети Византия могла распространять свою власть лишь на некоторые крепости — анклавы[743] Мне представляется, однако, что и об анклавах говорить не приходится. В грузинских источниках не содержится конкретных указаний по поводу пограничной линии. Перечисленная в них географическая номенклатура распространяется на патримоний Давида Куропалата, и эти названия перечислены, чтобы как-то заполнить отсутствие информации о линии раздела. Последняя же устанавливается лишь с помощью косвенных данных. Мы видели, что на протяжении 22 лет в качестве спорной территории упоминается Олти. У Давида Куропалата не было сына, и область Тао по ту сторону (имиер) была опустошена, ибо пришел Василий, и азнауры (знать) отдали ему крепости[744]. Баграт III скончался в Панаскерте — этот город, если находился в византийских пределах, должен был располагаться близ границы. В 1025 г. Баграт IV вернулся из Константинополя в Тао, в свое владение в Бана. Катепан сопровождал Баграта до границ его владений[745]. Эти данные показывают, что византийским был лишь Потусторонний Тао — «Посюсторонний» (амиер) Тао составлял владение грузинского царя. По мнению Е. Такайшвили, граница проходила по Бардусис-Цхали, затем по Банис-Цхали (Пенек-чай) до впадения в Олтычай — до впадения последнего в Чорох, а затем по Чороху[746].

Фема Иверия была окончательно сформирована лишь в период после победы над Георгием I, т. е. в 1022–1023 гг., так что этот процесс растянулся без малого на четверть века[747]. В ее состав входили Потусторонний Тао, Басеан, а также области, уступленные Давиду Куропалату в 979 г. Окончательно утратив спорные территории, Георгий I вынужден был кроме того отдать заложником собственного сына, будущего Баграта IV[748].

В 990 г., после смерти Ашота Арцруни, сына Абусахла, власть в Васпуракане и Андзавацике оказалась распределенной между его братьями — Сенекеримом и Гургэном. В 1000 г., когда Василий II овладел Тайком, оба брата прибыли к нему и были одарены «царскими подарками, золотом и серебром». Асолик утверждает, что император направил грамоты соседним арабским эмирам, требуя, — чтобы те прекратили разорять Васпуракан, он положил конец грабежам, пленению и вымогательствам тяжкой дани[749]. В свете последовавших за этим событий можно предположить, что уже тогда разрабатывалась программа приобщения Васпуракана к империи.

В 1003 г. Гургэн скончался. Сенекерим стал править единолично. Соотношение сил было таково, что он должен был считаться с Гагиком I, на дочери которого, Хушуш, он был женат. Сведений о связях между Васпураканом и Византией до переселения Сенекерима почти не сохранилось и побудительной причиной этого акта многие современники и последующие авторы считают тюркские набеги. Эти набеги были совершены из Азербайджана племенами, не принадлежавшими к сельджукскому объединению[750] (см. гл. VI). Связь же между переселением Сенекерима и тюркскими вторжениями может быть выявлена лишь в результате анализа этих событий в Васпуракане. Подробный рассказ о первом тюркском набеге находим у Матфея Эдесского: «Когда армянское счисление достигло 465 года (с марта 1016 — 16 марта 1017 г.), проснулся страшный гнев божий (и излился) на весь христианский народ и на поклоняющихся святому кресту, ибо пробудился губительный вишап со своим смертоносным огнем и поразил верующих во святую Троицу. В этот год заколебались основы (здания), воздвигнутого апостолами и пророками, ибо налетели крылатые змеи и засверкали над всем миром верующих во Христа.

Это — первый выход кровожадных зверей. В эти дни составилась рать из племени неверных, которые зовутся турками, и они вступили в Армянскую страну в гаваре Васпуракан и, безжалостно предав острию меча, перебили верующих во Христа!» Весть об этом дошла до васпураканского царя Сенекерима Арцруни. Его старший сын Давит во главе конницы выступил против тюрок, но армяне не умели сражаться с конными лучниками и потерпели поражение. Давита уговорили отступить, рассказали об этом Сенекериму. Находясь под впечатлением тюркского набега, рассказывает Матфей Эдесский, Сенекерим решился передать свои владения императору Василию II и обосноваться в Византии. Хронист утверждает, что Василий II вызвал в Константинополь васпураканского царевича Давита и усыновил его, затем Давит вернулся к отцу. После этого Сенекерим Арцруни со своим семейством переселился в Севастию[751]. Этот рассказ — также под 1016 г. — повторен в «Летописи» Смбата, поздняя же, несколько более пространная, версия под заголовком «Память о погибших в Армении от неверных турок» содержится в синаксаре под 25-м днем месяца марери[752].

Параллель этим известиям содержится у Скилицы. Под 6524 г. и XIV индиктом он рассказывает: «Тогда и Синахирим (Сенекерим. — К. Ю.), архонт Высокой Мидии, которую ныне называют Аспраканией, явился со всей (своей) фамилией к императору, передал ему всю подвластную себе страну; ему были пожалованы сан патрикия и должность стратига Каппадокии, а взамен (уступленной страны) он получил города: Севастию, Лариссу, Авару и многие другие владения. Ибо его тревожили соседи-агаряне, и, будучи не в силах им противостоять, он перешел к императору, уступив свою страну»[753]. Беглое упоминание о переселении Сенекерима Арцруни имеется и в «Повествовании» Аристакэса Ластивертци: «Давит, второе имя которого Сенекерим, был притесняем персами и свою наследственную вотчину, страну Васпуракан, отдал самодержцу Василию, получив взамен город Себастию и окружавшие его области, причем случилось это не в отдаленные времена, а два или три года назад»[754]. Об этом говорится в связи с экспедицией Василия II в Тао весной 1022 г., поэтому вероятнее, что это сведение следует приурочить к тюркскому набегу 1016 г., а не к следующему, имевшему место в 1021 г.

В научной литературе встречаются указания, что этот набег имел место в 1018 г.[755]. Действительно, в рукописях Матфея Эдесского встречаются две даты: ԱԿՆ (465 г.), соответствующая 1 01 6–1 017 г., и ն՚ԿԷ (467 г.), что соответствует 1018/19 г., смешение при переписке Ն и է — явление обычное. Но помимо синаксаря мы располагаем данными рукописи Смбата конца XIII в., а главное — сведениями Скилицы, называющего год от сотворения мира и индикт. Поэтому из двух дат — 1016 и 1018 — предпочтительна первая.

В другой группе источников описывается тюркский набег 1021 г. «В 470 году (16 марта 1021 — 15 марта 1022 г.) явился Тугрил-бек, которого Липарит встретил в Нахджаване с пятью тысячами всадников, но бежал от великого множества (врагов). Когда же турк пришел в Дван и начал свои набеги, навстречу противнику выступил удалой Васак и, выказав великую храбрость, вернулся в Серкевли»[756]. Как показал уже М. Чамчян[757], к этим же событиям относится красочное описание Матфея Эдесского[758]: «В это время царь Делумка[759] собрал войско и неожиданно явился в армянский гавар Ниг, близ замка Бджни. Спарапет Армении Васак Пахлавуни с сыном Григором (известный Григорий Магистр) и прочими азатами предавался веселью. Неожиданно появился гонец, сообщивший о захвате всего Нига.

У Васака под началом было 5 тыс. воинов, но он не стал дожидаться их сбора и во главе пятисот человек направился к Нигу. Подойдя к какой-то деревне, воины застали там врагов, которые уже перебили жителей и осаждали монастырь. Их предводитель — чернокожий хапшик (эфиоп) по прозвищу Семь Волков — вызвал Васака на поединок». Васак одолел противника, но в общей схватке армяне понесли большие потери. После боя Васак присел отдохнуть на горе Серкевли и там был убит рукою предателя[760].

У Вардана сохранилось и другое известие, связанное с переселением Сенекерима и восходящее к иному источнику. Излагая генеалогию Арцрунидов, он говорит, что Сенекерим, теснимый персами, уступил свои земли Василию, асам с сыновьями Давитом, Абусахлом, Атомом и Костандином и племянниками по брату Дереником, Гагиком и Ашотом отправился в Себастию. Он получил Себастию, Лариссу и много деревень[761].

Пространный, но лишенный конкретности рассказ об этих событиях содержится в заключительной главе «Истории» Товмы Арцруни. Автор повествует о бедствиях, принесенных «нечестивым племенем Элама, они же турки». Тюрки напали на Васпуракан, и царь Сенекерим в 470 (1021/22) г., уступив свои владения Василию II, переселился в Византию[762].

О нападении тюрок говорит также Самуэл Анеци. В опубликованном тексте под 1002 г. сообщается: «Выступило племя Бурков и разорило Васпураканский гавар, и царь его Сенекерим оказался в весьма тяжелом положении. Поэтому через 22 года тягот он отдал страну свою царю Василию в 470 году. И получил он Себастию с ее гаварами… А страна, которую взял Василий, имела 72 замка, З тыс. деревень и 8 городов»[763].

Наряду с этим мы располагаем группой источников, где о переселении Сенекерима говорится без упоминания о тюркском набеге. Подобное известие под 1021 г. сохранилось у того же Самуэла Анеци, причем восходит оно к источнику, явно отличному от того, на котором основано приведенное выше сообщение: «1023. В год армянский 470 отдал Сенекерим свою страну (թէմն) Василию и взял Севаст с округой (թէմօքն)»[764]. Небольшой отрывок об уступке Васпуракана включен в «Советы и рассказы» Кекавмена: «…Сенахирим был потомком древних царей. Пожелал он отдать свою страну багрянородному василевсу Василию, а сам — стать его рабом. Василеве, приняв этот благой дар, почтил его титулом магистра и ничем более, хотя тот был потомком древних царей и сам — царем»[765]. Яхъя Антиохийский рассказывает, что зимой 1021/22 г., когда Василий II расположился с войсками на зимовку в Трапезуйте, «уступил Синнахариб, царь Асфарагана, все свои крепости, земли и всю страну асфараганскую царю Василию. И уступил ему Ибн ал-Дайрани, сосед (первого), свои крепости и замки, и присоединил (царь) все это к своему государству»[766]. Ибн ал-Дайрани — это Дереник, сын Гургэна, племянник Сенекерима, упомянутый у Вардана и Товмы Арцруни. Ибн ал-Дайрани, считает В. Р. Розен, — имя, которое утвердилось у арабов за васпураканской династией[767].

Таким образом, воззрения авторов привлеченных нами источников сводятся к следующему:

а) в 1016 г. имел место тюркский набег на Васпуракан, под впечатлением этого Сенекерим уступил свои земли Василию II и переселился в Византию (Матфей Эдесский, Смбат, синаксарь, Скилица, Аристакэс Ластивертци (?));

б) в 1021 г. тюрки через Нахджаван и Двин (Вардан) дошли до гавара Ниг (Матфей Эдесский). Против них выступил Васак Пахлавуни, который вскоре после сражения был убит в Серкевли. О каких-либо действиях Сенекерима в связи с этим набегом не говорится;

в) в связи с нападением тюрок на Васпуракан царь Сенекерим в 1021 г. переселился в Византию. Сам набег либо не датируется (заключительная глава Товмы Арцруни), либо датируется произвольно (Самуэл Анеци). К этой же группе следует отнести и известие Вардана (отрывок, посвященный генеалогии Арцрунидов), хотя автор не датирует ни набег, ни переселение;

г) Самуэл Анеци (под 1021 г.), Кекавмен, Яхъя Антиохийский повествуют о переселении Сенекерима вне связи с каким-либо нашествием.

Совершенно очевидно, таким образом, что в источниках говорится о двух разных набегах — на Васпуракан (1016 г.) и на гавар Ниг (1021 г.; Васпуракан остался западнее их движения). В соответствии с прямыми указаниями авторов привлеченных источников можно утверждать, что эти набеги сыграли свою роль в решении Сенекерима переселиться в Византию. Это произошло в 1021 или 1022 г.; согласно Яхъе Антиохийскому, передача имела место зимой 1 021 (22 г., когда Василий II находился в Трапезуйте[768].

Мы видели, что источники группы а), повествуя о набеге 1016 г., этим годом датируют и самое переселение Сенекерима. Вряд ли можно полагать, что это простая ошибка. Одна и та же дата фигурирует и у Матфея Одесского, и у Скилицы — авторов, друг от друга не зависящих. Поэтому напрашивается предположение, что в 1016 г., находясь под впечатлением тюркского набега, Сенекерим дал свое согласие на переселение, но покинул Васпуракан не ранее 1021 г. После смерти царя Гагика I Багратуни (ок. 1017 г.) Сенекерим находился еще на родине, сюда к нему прибыл царь Ашот IV[769].

В пользу того, что задолго до 1021 г. Византия начала какие-то военные акции в Васпуракане или на его границах, говорит следующий факт. Весной 1015 г. византийские войска захватили болгарский город Моглены. Тогда император Василий II, который лично участвовал в военных действиях, отдал приказ: всех способных носить оружие направить в Аспраканию (или к Аспракании) (είς 'Αστιρακανίαν), прочий же «сброд» перебить[770].

Упоминание «Аспракании» как цели движения болгарских отрядов в 1015 г. весьма знаменательно. Нетрудно догадаться, что переброшенные в Армению болгарские воины предназначались для действий против Васпуракана, причем не в 1021 г., когда царство отошло к Византии, а за несколько лет до этой даты.

О посылке болгарских солдат на Восток после победы над Болгарией говорит и Аристакэс Ластивертци: «Болгарские же войска он (Василий II. — К. Ю.) обманным путем собрал в одном месте, словно желая одарить их, а затем приказал переписать всех и отправить на Восток путями, по которым не будет возврата. Они прибыли туда и разорили всю ту сторону. О, каким бедствием был их приход на Восток, сколь несчастны места, где они проходили! Что за злобный и безжалостный народ, жестокосердный и склонный к насилию!»[771]. Эти воины, полагает Г. Г. Литаврин, должны были либо стать пограничными поселенцами (акритами), либо войти в профессиональное постоянное войско — тагмы[772].

Вряд ли можно считать, что известия Скилицы и Аристакэса Ластивертци относятся к одному и тому же событию. Армянский автор определенно говорит, что солдат направили на Восток после того, как была захвачена Болгария, а сыновей болгарского правителя лишили прав наследства. Таким образом, болгары выступили в Армению после 1018 г. Нет оснований также думать, что болгары направились в Васпуракан, создается впечатление, что они бесчинствовали в Иверии. Вероятнее всего, Скилица и Аристакэс говорят о разных событиях.

Согласно Яхъе Антиохийскому, Сенекерим Арцруни и Дереник (Ибн ал-Дайрани) уступили империи 40 замков и крепостей. Матфей Эдесский сообщает о передаче 72 замков и 4 тыс. деревень; синаксарь — 72 замков, 3040 деревень и 10 городов, Самуэл Анеци — 72 замков, 3 тыс. деревень, 8 городов. Эти данные восходят к одному источнику, разночтения возникли на почве графики. В синаксаре поименно перечислены 10 городов, но, анализируя этот список, Й. Маркварт приходит к выводу, что он мог появиться не раньше XII в.[773]. Как бы ни расценивать эти данные, территория, приобщенная к империи, была намного меньше исторического Васпуракана. Тем не менее это было крупное приобретение, которое позволило Византии выдвинуть свои форпосты далеко на восток (границы)[774]. В 1022 г. после победы над Георгием I и в период, когда Васпуракан, безусловно, находился под византийским владычеством, Василий II предпринял поход против эмира Хера. Император стремился, разумеется, расширить границы территории, ставшей подвластной ромеям. Как было сказано выше, еще в 1000 г. Василий II оказал давление на соседних с Васпураканом мусульманских правителей и тем самым пресек их набеги на царство Арцрунидов[775]. Но поход 1022 г. был неудачен, ромеи потерпели поражение, а морозы вынудили императора снять осаду Хера[776], и в 1 023 г. он вернулся в Константинополь. Васпуракан же был обращен в катепанат[777]. В последней работе предпринята попытка пересмотреть последовательность и характер событий, имевших место в Армении после нападения тюрок. О датировке самого набега было сказано нами выше. Далее автор считает, что, помещая известие о переселении Арцруни под 6524 г. (1 сентября 1015 — 31 августа 1016 г.), Скилица ошибается, главное же — в этом известии идет речь о шагах, предпринятых не Сенекеримом Арцруни, а его сыном Давитом. Именно Давит, полагает Зайбт, уступил Васпуракан Византии, именно он стал стратигом Каппадокии, получив одновременно города: Севасстию, Лариссу и Авару. Это произошло в начале 1019 г., после победоносного окончания войны с Болгарией. Между тем во всех источниках с Севастией связано имя Сенекерима; нет оснований полагать, что Скилица составляет исключение. Скилица, вероятно, ошибается, сообщая, что Сенекерим Арцруни стал патрикием, — армянским царям жаловался обычно титул магистра. Характерно, однако, что Кекавмен (считавший Сенекерима магистром) подчеркивает, что царь, в общем, был обделен — император «почтил его магистром и ничем более». С учетом этого известия возможная ошибка Скилицы находит какое-то объяснение. Автор статьи считает, что набег тюрок произошел в 465 г. армянского летосчисления, встречающаяся же в рукописях дата 467 г. может быть расценена не как результат порчи текста — она указывает на переселение Давита. В. Зайбт ссылается при этом и на Аристакэса Ластивертци. Но у Аристакэса Давит и его отец слились в одно лицо, к заговору примкнул было Давит — Сенекерим, который и переселился в Византию «два или три года назад». В. Зайбт рассматривает эти «два или три года» как указание на дату переселения Давита. Между тем из этого неопределенного выражения в лучшем случае можно сделать лишь тот вывод, что Аристакэс, по-видимому, имеет в виду набег не 1021, а 1016 г.

После смерти царя Гагика I (ок. 1017 г.)[778] царство перешло к его сыновьям Йовханнэсу-Смбату и Ашоту. Между братьями сразу же возникли споры по поводу раздела страны. Вмешался Георгий I и определил, что Ани с округой отходит к Йовханнэсу-Смбату, а внутренняя часть страны, обращенная к Персии и Грузии, — к Ашоту IV. Тогда же Йовханнэс-Смбат попытался расширить свои владения за счет Шатика. Шатик находился в Чакатке — одиннадцатом гаваре области Айрарат. В свое время эта территория принадлежала Мушелу Карсскому (964–984). Смбат II (979–989/90) попытался отнять ее у своего двоюродного брата, но Мушел обратился за помощью к Давиду Куропалату, войска которог-го вступили в Ширак. Смбат II вынужден был вернуть Шатик[779]. Ныне история повторилась: анийский царь посягал на территорию, принадлежавшую, по-видимому, одному из вассалов карсского царя, теперь уже Абаса (984–1029), и Георгий I, последовательно выступавший в качестве наследника Давида Куропалата, не преминул вмешаться в конфликт. Анийский царь был брошен в темницу и обрел свободу лишь после того, как вернул три замка[780]. Лишенный доступа в столицу Ани,

Ашот IV не мог обладать и полнотой власти. Многие из его владений были захвачены соседями, и он в отчаянии просил помощи у императора. Ашот отправился в Константинополь и вернулся оттуда в сопровождении византийского войска.

Ему удалось вернуть свои «гавары и крепости». Как пишет Аристакэс Ластивертци, Ашот стал «могущественнее всех своих предшественников, так что немало знатных передали ему свои владения и добровольно подчинились ему»[781]. Эти события имели место до 1018 г., когда на Восток прибыл некий сановник из Никомидии, который произвел в феме Иверия принудительный набор (для работ?) и приступил к восстановлению Феодосиополя[782].

Об отношениях между Йовханнэсом-Смбатом и империей в этот период источники ничего не сообщают, но вряд ли мы ошибемся, предполагая, что отношения эти не были дружественными и Василий II покровительствовал Ашоту IV, стремясь ограничить власть и влияние анийского царя. Когда между императором и Георгием I началась война, Йовханнэс-Смбат стал сторонником последнего[783]. Йовханнэс-Смбат оказался причастным также к движению Никифора Ксифия и Никифора Фоки (см. выше). Но еще доокончательного поражения, нанесенного Византией грузинскому царю, и до того, как был подавлен мятеж Ксифия и Фоки, Василий II заставил анийского царя признать свои права лишь пожизненными и завещать царство Византийской империи.

Зиму 1021/22 г. Василий II провел в Халдии. Сюда прибыл католикос Петрос (1019–1058), 6 января он участвовал в обряде водоосвящения[784]. «Но там же была (подписана) грамота о гибели Армении! Ибо Йовханнэс поручил патриарху; мол, составь завещание и передай его императору, что после смерти город мой и страну я оставляю ему в наследство. Не было у Йовханнэса отпрыска, чтобы принять корону, сын его Еркат скончался рано и не достиг отцовского сана»[785]. Матфей Эдесский описывает этот эпизод лаконичнее: в 1021 г. Василий II выступил на Восток с огромной армией и «потребовал у армянского царя Ани и Карс. И Йовханнэс, сын Гагика, решил отдать (требуемое) вследствие собственного малодушия»[786]. Скилица стремится выявить причинную связь. Когда Георгий начал войну, пишет он, его союзником оказался Йовханнэс[787], владетель Анийской страны. Император нанес Георгию поражение. Опасаясь, что военный союз с грузинским царем приведет к репрессиям, Йовханнэс решил подчиниться императору и вручить ему ключи от города. Император оценил его благоразумие, пожаловал звание магистра и назначил его пожизненным архонтом «Ани и так называемой Армении Великой», но востребовал письменный документ (έγγραφον γραμματεΐον), что после смерти Йовханнэса все его царство окажется под властью императора и станет частью Ромейского государства[788]. Союз Йовханнэса-Смбата с Георгием I явился для императора в известной степени способом для оказания давления на армянского царя. Ситуация с Давидом Куропалатом повторилась буквально в деталях: местный царь предпринимает действия, враждебные империи (союз с Георгием I), император отказывается от репрессий, более того — жалует сан магистра и признает пожизненным архонтом, но с тем непременным условием, что бездетный Йовханнэс-Смбат завещает свои владения Византии. Мы не знаем, в какой степени удалось парализовать действия Йовханнэса-Смбата, оторвать его от Георгия I; в 1022 г. война возобновилась, и только осенью стало ясно, что грузинский царь потерпел поражение. Согласно Матфею Эдесскому, Йовханнэс-Смбат и его брат Ашот еще в 1022 г. были на стороне Ксифия и Фоки. Но совершенно бесспорно, что завещание было вырвано у армянского царя зимой 1021 (22 г., причем речь идет о документе в прямом смысле слова. Аристакэс Ластивертци сохранил апокрифический рассказ о том, как накануне своей смерти КонстантинVIII пытался вернуть это завещание Йовханнэсу-Смбату. Он вызвал к себе некоего иерея Кюракоса и повелел вручить «грамоту по поводу Армении» армянскому царю со словами: «…возьми свою грамоту и передай царство сыну своему, а сын твой — своим отпрыскам навечно». Но Кюракос припрятал грамоту, а затем, дождавшись прихода к власти Михаила IV Пафлагона (1034–1 041), продал эту грамоту императору[789]. Рассказ этот носит легендарный характер, но наличие подобного завещания, узаконивавшего действия Константина Мономаха в 1 045 г., сомнений не вызывает[790].

Скилица излагает события таким образом, словно к Василию II явился сам Йовханнэс-Смбат. Это не соответствует действительности — передача завещания произошла через посредство католикоса Петроса, который в этих событиях сыграл, по-видимому, весьма существенную роль.

Сведения об отношениях, которые сложились между Византией и Анийским царством после 1021–1022 гг., более чем скудны. Скилица сообщает, что Роман Аргир (1028–1034) выдал свою племянницу за Йовханнэса-Смбата. Речь идет, по-видимому, о втором браке, так как, согласно Аристакэсу, к 1021–1022 гг. армянский царь уже потерял сыне[791].

В 1035 г. марзпан Аплгарип был отправлен армянским царем к Михаилу IV (1034–1041) и вернулся в Ани с частицей Честного креста[792].

Йовханнэс-Смбат скончался в 1041 г. — эта дата, взятая из нарративных источников, подтверждается надписями[793]. Аристакэс сообщает, что Йовханнэс-Смбат и Ашот скончались в один год, Самуэл Анеци датирует их смерть 490/ 1041 г., но Матфей Эдесский утверждает, что Ашот умер в 489/1040 г., синхронизируя его кончину с началом восстания в Болгарии, т. е. движением под руководством Петра Деляна[794]. Исключить неопределенность полностью не удается, но Ашот IV скончался, очевидно, раньше своего брата. Этому последнему наследовал племянник, сын Ашота Гагик[795]. События, последовавшие непосредственно за смертью Йовханнэса-Смбата, восстанавливаются главным образом на основании тех сведений, которые сообщают Аристакэс Ластивертци и Матфей Эдесский. Их рассказы восходят к разным источникам, но хорошо дополняют друг друга.

За смертью анийского царя начинается период непрерывных вражеских нашествий. В 1041 г. в Ширак вторгся Давит Безземельный, царь соседнего Ташир-Дзорагетского (Дорийского) царства. Ширак весьма пострадал от этого набега[796]. Уже после коронации Гагика II Багратуни Григорию Магистру пришлось отражать набег тюркского отряда из «Персии» (Азербайджана), который дошел до р. Хурастан[797]. Ко наибольшая опасность была связана с Византией. Как только весть о смерти Йовханнэса-Смбата дошла до Михаила IV, тот решил, что «грамота об Армении (утверждает его право) на наследственную собственность, и приступил к захвату города и (всей) страны»[798]. Матфей Эдесский утверждает, что в 1041 г. византийские войска дважды вторгались в пределы Анийского царства. Особенную угрозу представляла вторая экспедиция. Армянские отряды остались без руководства, не смогли оказать сопротивления противнику и во многих местах сдались ромеям. Византийцы подошли к Ани. Престарелому полководцу Вахраму Пахлавуни удалось организовать остатки армянских войск и отбить штурм. Армянские воины, как пишет хронист, вышли из города через Цветниковые ворота, и река Ахуреан, протекающая мимо Ани, окрасилась кровью. Из 20 тыс. византийских воинов, штурмовавших столицу, в живых осталась лишь сотня, и Вахраму Пахлавуни с трудом удалось покончить с кровопролитием. Цифры, конечно, вымышленные, но армянам, по-видимому, удалось одержать полную победу[799].

Михаил IV умер 10 декабря 1041 г. Он так и не сумел овладеть Анийским царством. Анийский вопрос вновь встал лишь в 1044 г., уже при Константине Мономахе (1042–1055).

Внешняя опасность, нависшая над Великой Арменией, усугублялась напряженной политической борьбой в стране. Сразу же после смерти Йовханнэса-Смбата началась смута. Тогда власть в государстве оказалась в руках регента Саргиса Хайказна. Аристакэс Ластивертци определяет его как хогабардзу, душеприказчика[800]. Саргис, по-видимому, обладал огромным богатством, он основывал церкви, монастыри и замки[801]. Он был знатного рода. Аристакэс причисляет его к главным азатам Армении. Его жена была дочерью Григория Магистра Пахлавуни и носила титул тикнац тикин[802]. Принадлежа к местной аристократии, Саргис Хайказн сделал карьеру и на византийской службе. В своей надписи от 1033 г. он заявляет о том, как от трех византийских императоров он получил титулы анфипат-патрикия, веста и дуки. Около 1033–1037 гг. он, возможно, был правителем фемы Иверия. Саргис был одним из наиболее могущественных лиц в Анийском царстве — в той же надписи он именует себя любимым «вассалом» (ճորտ) Йовханнэса-Смбата, а его назначение регентом говорит само за себя[803]. Оказавшись у власти, Саргис Хайказн овладел сокровищами скончавшегося Йовханнэса-Смбата и провозгласил себя царем Ширака, т. е. Великой Армении. Саргис с царскими сокровищами обосновался в Нерки Берде — южной оконечности Ани. Однако вскоре легитимный наследник престола Гагик уже нашел могучую поддержку у многочисленного рода Пахлавуни. Аристакэс говорит, что на защиту Гагика встало до 30 азатов этого клана — сыновья и племянники Вахрама Пахлавуни[804]. По инициативе Григория Магистра Пахлавуни католикос Петрос помазал Гагика на царство[805]. Гагик начал переговоры с узурпатором, и Саргис, покинув Нерки Берд, перебрался в Сурмари, не отдав, однако, ни Нерки Берд, ни другие крепости[806] (локализацию Нерки Берда[807]. Значительная роль в планах Саргиса была уготована Византии. Оказавшись в Сурмари, пишет Аристакэс, Саргис «коварно замыслил передать все, чем владел, под владычество ромеев и самому перейти к ним»[808]. Впервые ромеи вторглись в Армению по призыву Саргиса Хайказна, отмечает Матфей Эдесский[809].

В какой-то мере к восстанию оказался причастным и Баграт IV. Согласно Матфею Эдесскому, казна была доставлена и укрыта в Апхазии, т. е. в Западной Грузии. В «Летописи Картли» говорится, что вест (т. е. Саргис) вступил в союз с Багратом IV и уступил ему 9 крепостей, подвластных Ани, за исключением Анберда[810]. Тем не менее Гагику удалось вернуть казну и овладеть населенными пунктами, отошедшими было к Саргису.

Приход к власти Гагика II Багратуни не принес умиротворения. Внешняя опасность продолжала висеть над Анийским царством, политические противоречия внутри страны не были сняты.

Сведения об армянских политических деятелях, непосредственно повлиявших на судьбы Анийского царства в последние годы его существования, ограничиваются пятью лицами: Гагиком II, Вахрамом и Григорием Пахлавуни, Саргисом Хайказном и католикосом Петросом Гетадардзом. Они являются, по-видимому, главами политических группировок, и линия их поведения должна рассматриваться как отражение определенной политической тенденции. При этом, однако, никак не следует упускать из виду, что по крайней мере трое из них — Григорий Магистр, Саргис Хайказн и Петрос — яркие индивидуальности с причудливой биографией и многое в их поступках должно быть отнесено за счет личных качеств и склонностей. В силу этих обстоятельств о направленности самих группировок мы можем составить лишь самое общее представление.

Самостоятельность Гагика I преувеличивать не следует — он слишком юн, чтобы проводить собственную линию. Его поступки так или иначе отражают соотношение сил, представленных регентом, католикосом, спарапетом и венценалагателем. Именно их действия подлежат анализу.

О Саргисе говорилось выше — он издавна связал свою жизнь с империей и сделал карьеру на византийской службе. Связи Петроса с Византией также восходили к давним временам. Как было сказано, Петрос, по-видимому, сыграл существенную роль в том, что Йовханнэс-Смбат вынужден был завещать свое царство Византии. Возможно, что именно на этой почве отношения католикоса и царя сделались настолько натянутыми и в 1023 г. Петрос покинул Ани и перебрался в Севастию — в византийскую фему, к бывшему васпураканскому царю Сенекериму. После смерти Сенекерима в 1026 г. Петрос, вернулся в Ани, где оставался до 1033 г. 1033–1037 годы он провел в монастыре Дзорой Банк. Когда он покидал монастырь, Йовханнэс-Смбат распорядился взять его под стражу, и до 1039 г. Петрос содержался под домашним арестом в Бджни, родовом замке Григория Магистра. В 1039 г. Петрос вновь занял свой престол в Ани, а в 1041 г. он короновал на царство Гагика II. После взятия Ани император щедро одарил Петроса, но в 1046 г. католикос был изгнан в Арцн, здесь он был взят под стражу и доставлен в Константинополь. В 1051 г. Петрос получил свободу, перебрался в Севастию, где и умер в 1058 г.[811].

Вахрам Пахлавуни — верховный военачальник, глава одного из наиболее могущественных феодальных родов Армении XI в. Судьбы Пахлавуни также связаны с империей — буквально все представители этого рода являются носителями византийских титулов. Пережив падение Ани, престарелый полководец встал во главе армянского войска, сражающегося вместе с византийскими отрядами против двинского эмира. Но в 1041–1045 гг. Вахрам Пахлавуни последовательно противился византийской экспансии. В 1041 г. он отразил вторжение войск Михаила IV, вместе со своей фамилией обеспечил приход к власти Гагика II. Вахрам Пахлавуни всячески пытался удержать молодого царя от намерения отправиться в Константинополь (откуда тот уже не вернулся в Армению).

К роду Пахлавуни принадлежал и Григорий Магистр. Ученый и писатель, политический и военный деятель, он был взращен на византийской культуре не меньше, чем на армянской. Титул магистра он носил, возможно, уже в 1042 г. (под этим годом[812] назван «магистр Григор»). Выше было сказано, что при коронации Гагика II Григорий Пахлавуни сыграл главную роль[813]. В 40–50-х годах Григорий Магистр — правитель нескольких восточных фем[814]. Григорий не был столь решителен, как его дядя Вахрам Пахлавуни, но и он стремился отвести удар в сторону. Он не поддерживал действия Саргиса Хайказна и католикоса, но скоро, раньше, чем другие, понял неотвратимость византийского завоевания и в новых условиях сполна воспользовался своими данными, чтобы сделать карьеру на имперской службе.

Хронология и причинная связь событий последних лет Анийского царства определяются с большим трудом. Сведения, исходящие от Скилицы, Аристакэса Ластивертци и Матфея Эдесского, далеко не совпадают, а иногда противоречат друг другу. Действительную последовательность событий приходится восстанавливать порой умозрительно, отсюда — гипотетичность некоторых выводов.

Аристакэс описывает приход к власти Константина Мономаха. Он знает, что в первый год его правления восстал Маниак, но рассказ о его мятеже завершает словами: «Это случилось в начале царствования Константина, когда по нашему счислению был 490 год. А через три года пришел конец стране нашей армянской, ибо в один год распрощались с этим миром оба родных брата, Ашот и Йовханнэс…[815]. 490 г. армянского летосчисления соответствует 11 марта 1041 — Юмарта 1042 г., Мономах в действительности начал править в июне 1042 г., а Маниак пал в битве в 1043 г. В той же главе Аристакэс называет дату окончательного завоевания Анийского царства — 494/1045 г.[816]; 494 г. соответствует Юмарта 1045 — 9 марта 1046 г. У Матфея Эдесского Мономах начал править в 492/1043 г., в том же году поднял восстание, а затем погиб Маниак. Тогда же Гагик отправился в Константинополь, а в 493/1044 г. против Ани было выслано войско под командованием евнуха-паракимомена. Паракимомен зимовал в Олти, так что сдача Ани падает на следующий, 1045 г.[817]. Скилица называет одну дату — XIII индикт (1 сентября 1044 — 31 августа 1045 г.), когда началась война против Ани[818] и когда она, в его представлении, и закончилась события изложены так, что они непосредственно следуют одно за другим. Таким образом, завоевание Ани произошло в 1045 г. — это подтверждается сведениями трех независимых друг от друга авторов. Начало же военных действий мы датируем 1044 г., в согласии с Матфеем Эдесским и полагая, что смена военачальников (см. ниже) произошла в один год.

Скилица изображает Анийскую войну как столкновение между императором и «миролюбивым, ничего враждебного не предпринимавшим топархом Ани». Гагик II признавал себя вассалом, он стал «другом и союзником» империи[819]. Император действовал в качестве правопреемника (διάδοχος) Василия II[820]. Картина, которую рисуют армянские авторы, сложнее — в этом противоборстве самым действенным образом участвуют Саргис Хайказн и католикос Петрос Гетадардз. «Коварство» этих последних берет верх над «незрелостью ума или боязливостью» Гагика[821]. Это обстоятельство придает изложению Аристакэса, Матфея Эдесского, да и поздних авторов, так или иначе затрагивающих тему, специфический характер. Увлеченные нравственным аспектом, они драматизируют события и излагают факты применительно к своей этической концепции. В представлении Матфея Эдесского, сама идея Анийской войны была внушена Мономаху Саргисом: «Вызови к себе в Константинополь Гагика, якобы желая выказать ему свою любовь, и тогда ты сможешь отнять у него хитростью город Ани»[822]. Но независимо от характера изложения расстановка политических сил в Анийском царстве передана, по-видимому, верно: Гагик покинул страну и отправился в Константинополь, поддавшись уговорам Саргиса Хайказна, в то время как Вахрам Пахлавуни и его окружение всячески отговаривали царя от этого шага[823]. Со своей стороны, Константин Мономах старался заманить Гагика в Константинополь.

В контексте Матфея Эдесского это событие имело место до начала военных действий, Аристакэс сообщает о завоевании Ани в 1045 г., а затем ретроспективно повествует о предшествовавших событиях. Согласно Скилице, Гагик отбыл к императору по окончании войны, когда он сдал свой город и заключил мир с византийским военачальником.

Широкий контекст армянских авторов не оставляет сомнений в том, что Гагик II покинул свою страну задолго до падения Ани. В то же время маловероятно, чтобы он предпринял этот шаг при отсутствии непосредственной угрозы.

Согласно Скилице, военные действия развивались следующим образом. Во главе византийской армии находился вест Михаил Иасит, катепан Иверии с 1038 г. (см. гл. V). Сведения об этом походе сохранились только у Скилицы (Аристакэс упоминает Иасита лишь в связи с его последующим правлением в Ани). Иасит, пишет греческий автор, выступил, стремясь выполнить в точности возложенную на него задачу, но Гагик оказал сопротивление[824]. Тогда Иасит был смещен. Его преемником оказался паракимоман Николай, который еще в 1028 г. действовал против Баграта IV (см. гл. V). В 1042 г. императрица Зоя вторично назначила Николая доместиком схол Востока[825], а в то время, о котором идет речь, Николаю предстояло сломить сопротивление Гагика, пишет Скилица[826]. Одновременно император направил грамоту Абу-л-Асвару — «архонту Двина и Персармении, расположенной вдоль реки Араке», и предложил ему начать набеги на «Армению Великую и страну, подчиненную Гагику»[827].

Абу-л-Асвар I из династии Шеддадидов — эмир Двина (1022–1049; в 1049–1067 гг. — эмир Ганджи). В 1040 г. Абу-л-Асвар во главе огромного войска (Матфей Эдесский называет цифру 150 тыс.) вторгся в пределы Давита Безземельного. Тогда Давиту удалось получить помощь от Йовханнэса-Смбата, Баграта IV и царя Капана, и нашествие было отражено[828]. Абу-л-Асвар совершал набеги на Анийское царство, хотя и был женат на сестре Гагика II (см. ниже)[829]. Заручившись хрисовулом, подтверждавшим его права на крепости и селения Гагика, «которые удастся захватить по закону войны». Абу-л-Асвар всей своей мощью обрушился на Анийское царство. Скилица пишет, как, придя в отчаяние, Гагик заключил с паракимоменом мир; отдал свой город и при его посредничестве отправился к императору[830].

Выше было сказано, что военные действия против Ани начались в 1044 г., так что в рассказе Скилицы нашли отражение события двух лет: 1044-го и 1045-го. На основании этих данных время вступления в войну Абу-л-Асвара определить не удается. В изложении греческого хрониста, война против Ани кончилась тем, что Гагик заключил мир с паракимоменом Николаем и отправился в Константинополь. Армянские авторы освещают событие иначе. Гагик II покинул страну задолго до окончания военных действий, возможно уже в 1044 г. Правителем был оставлен католикос Петрос — Гагик «великой клятвой вверил ему все попечение страны»[831]. В изложении Матфея Эдесского, Петрос был назначен посредником между царем и Саргисом с его клевретами — «осведомителями» (банатук) Мономаха[832]. Тот же автор сообщает следующее: когда горожане узнали, что Гагика не отпускают на родину, они напали на ромеев и нанесли им страшное поражение. После этого паракимомен зимовал в Олти, так что это событие должно было иметь место осенью 1044 г.[833].

Антивизантийские настроения в Армении были очень сильны. Потеряв надежду на возвращение Гагика, городская знать, не желая сдавать Ани византийцам, искала правителя, кому можно было бы вверить столицу. Сведения об этом сохранились только у Аристакэса Ластивертци. Фраза, касающаяся этого чрезвычайно важного момента в истории Ани накануне падения, по-разному толковалась как в текстологическом аспекте, так и с точки зрения своего реального содержания. В основном тексте обоих изданий «Повествования» значится: իսկ քաղաքացի գլխաւորքն որ նստէին յՄսի իթրև. տեսին թէ արգելաւ Գազիկ ի Յոյնս, տրվեցան հր թեմն ի Գաւիթ տալ զքաղաքն ի Դունացին, քանզի քոյրն Գաւթի կին էր նորա, երբեմն ի հազարատ թագաւորն Ափխազաց. В переводе: «А городская знать Ани, видя, что Гагик задержан в Греции, решила вверить город либо Давиту Дунаци (ибо сестра Давита была его женой), либо абхазскому царю Багарату». В разночтениях же содержится иной вариант: երբեմն ի Դաւիթ տալ զքաղաքն, երթ ե Ան ի Դու Լացին, քանզի քոյրն Դաւ թի կին էր նորա, երբեմն ի հազարատ թագաւորն Ափխազաց т. е. полагали сдать город либо Давиту, либо Дунаци (Двинскому), поскольку сестра Давита была его женой, либо Багарату…[834] Таким образом, первое чтение предполагает двух возможных владетелей Ани — Давита Двинского и Багарата Апхазского, второе чтение — трех: Давита, его зятя Двинского и Багарата. Какому бы чтению мы ни следовали, отождествление «апхазского царя Багарата» с Багратом IV представляется бесспорным. Последующие события показали, что Грузинское царство в какой-то мере даже реализовало свои права на Ани. Истолкование остальной части фразы намного труднее. Французский переводчик «Повествования» следовал второму чтению и полагал, что помимо Баграта IV Аристакэс имел в виду Ташир-Дзорагетского царя Давита Безземельного и двинского эмира Абу-л-Асвара[835]. Но в этом случае следует признать, что Абу-л-Асвар был женат на сестре Давита, тогда как в том же «Повествовании» Абу-л-Асвар назван зятем царя Ашота IV[836] (և էր Փեսայ թագաւորին Հայոց Աշոտոյ). Достоверность этого известия подтверждается таким важным источником, как «Джами ад-дуван» Мунеджима-Баши; здесь говорится, что одного из сыновей Абу-л-Асвара звали Ашот[837]. Абу-л-Асвар был женат на дочери Ашота IV и сестре Гагика II, его сын Ашот был наречен по имени деда, и именно поэтому придворный поэт Катран Табризи называет другого сына Абу-л-Асвара — Фадла II — светильником дома Багратидов.

А. Тер-Гевондян, подробно рассматривающий этот вопрос[838], исходит из первого чтения и приходит к выводу, что после занятия Ани в 990-х годах Гагик I назначил там правителем Давита Двинского: ему-то через полстолетия собирались передать Ани. Но ведь анийцы могли выдать город лишь могущественному правителю, способному противостоять византийскому нашествию. Таким лицом мог быть Абу-л-Асвар, или Баграт IV, или Давит Безземельный, но не безвестный «Давит Двинский». Подобное толкование плохо согласуется с исторической обстановкой накануне византийского завоевания.

Наконец, в комментарии к русскому переводу «Повествования» было высказано предположение, что под «Давидом Двинским» следует разуметь Абу-л-Асвара и что рукопись текста Аристакэса в данном месте подпорчена, а потому предпочтительнее такое чтение: «ибо сестра Гагика была его женой». В целом же аутентичным признается также первое чтение[839]. Это толкование исходит из возможности того, что у Абу-л-Асвара было неофициальное, христианское имя, и за недоказанностью должно быть отвергнуто. Ошибочным было и предпочтение, которое отдавалось первому чтению, в то время как большинство рукописей, в том числе лучшие, содержат второе чтение. Если же мы признаем аутентичность второго чтения, исправив при этом «Давит» на «Гагик» (Դագկայ вместо Գաւթի), то противоречие в определении матримониальной связи будет снято, одновременно отпадет и логическая неувязка — почему, призывая Абу-л-Асвара, анийцы обосновывали свой выбор тем обстоятельством, что двинский эмир был женат на сестре Давита Безземельного (чего в действительности не было). Таким образом, верным следует признать второе, пространное чтение с указанным коррективом: горожане Ани колеблются в выборе между Давитом Безземельным, Абу-л-Асваром («ибо сестра Гагика была его женой») и Багратом IV.

Как было сказано выше, согласно «Летописи Картли», вест Саргис Хайказн с девятью крепостями, подвластными Ани, присоединился к Баграту IV. Непосредственно вслед за этим в тексте говорится, что «анийцы отдали Аниси матери Баграта, ибо ей по отцу были родственны армяне, (ибо) царица Мариам, мать Баграта, была дочерью царя армян Сенекерима»[840]. Это было весной, продолжает автор, царь Баграт был занят осадой Анакопии, оттуда он через Кутатиси направился в Тпилиси, и горожане сдали ему город. Сопротивление оказали только жители Исани, и Баграту пришлось силой овладеть этой частью Тпилиси. Сюда прибыл царь Кахети Гагик и изъявил свою покорность. Так прошло лето. После этого, говорит автор, «опять начал Липарит жестоко вредить им же (т. е. Баграту и его окружению. — К. Ю.). И выманил он из Аниси от царицы Абусэра эристава Артануджа, и (владетеля) Хихани, Цихис-Джвари и крепости Ацкуэри, и эристава Иванэ, и патрона Гуарама Годердзисдзе, (и) патрона Бечис-Цихэ. И захватил их у ворот Аниси». Далее излагаются подробности борьбы между Багратом IV и Липаритом[841].

Видимо, в «Матианэ Картлисай», откуда почерпнуты все эти сведения, произошла временная контаминация. Вряд ли можно сомневаться, что сообщение о присоединении к Баграту Саргиса Хайказна связано с мятежом последнего в 1041 г. Последующие же сведения определенно относятся к Ани накануне сдачи города византийцам, т. е. к 1045 г. Необходимо отметить, что если Аристакэс Ластивертци сообщает лишь о намерении сдать город Баграту IV, то, согласно грузинскому автору, в этом направлении были предприняты важные практические шаги. В столицу Великой Армении прибыли (безусловно, с полномочиями) грузинские послы, те самые, которые затем оказались в плену у Липарита[842]. Более того, говоря о том, что этих лиц выманили из Ани «от царицы», автор «Матианэ Картлисай» намекает на то, что в городе находилась и сама царица. Этим фактом, возможно, следует объяснить несколько неожиданное утверждение, что жители Ани передали город не царствующему Баграту IV, а его матери[843].

Трактуя эти события, ряд ученых высказали мнение, что посланцы Баграта IV прибыли в Ани в качестве правителей города[844]. Этот вывод представляется недостаточно обоснованным — об административных функциях грузин, явившихся в Ани, в «Матианэ Картлисай» не говорится. Скорее это были царские послы. В период, когда византийские войска осаждали Ани, вряд ли имелись условия для функционирования новой администрации (если бы вообще возникла потребность в смене местной администрации).

Но союз с Грузией не мог спасти Великую Армению. Оказавшись на чужбине, по существу в плену, Гагик II вынужден был передать страну Константину Мономаху, создав тем самым непосредственные легальные основания для последующей аннексии страны. Сам он получил титул магистра, плодородные области (χωρία) в Каппадокии, Харсиане и Ликанде, сообщает Скилица. Матфей Эдесский называет Калон-Пелат и Пизу, в первом из них А. Грегуар усматривает греч. Καλόν πηγάδιν. Согласно Аристакэсу, Мономах предлагал Гагику Мелитину и окружающие ее гавары[845]. Повелением императора Гагик взял в жены дочь Давита Арцруни (сына бывшего васпураканского царя Сенекерима Арцруни) и стал «властвовать над его уделом», так как Давит умер, не оставив сына[846].

Одновременно с Гагиком или даже несколько раньше покинул страну и Григорий Магистр. «И пока продолжалось это испытание, Григор, сын храброго Васака, направился к императору. Был он муж мудрый, а в божественном писании сведущий, как никто, поэтому, видя, что Гагика не отпускают в собственную страну, он предстал перед императором и вручил ему ключи от Бджни, (передал ему) всю свою наследственную вотчину. Император воздал ему почести, Григорий получил чин магистра, (принял) назначенные для местопребывания деревни и города в пределах Месопотамии, а вечное право передавать их из поколения в поколение было подтверждено златопечатной грамотой»[847].

Вступление ромеев в Ани освещено в источниках по-разному. Когда Петросу Гетадардзу (назначенному, как было сказано выше, правителем страны) стало ясно, что город Ани перейдет к кому-либо из троих: Давиту Безземельному, Абу-л-Асвару или Баграту IV, он написал «правителю восточной стороны» в Самосату, просил узнать, чем отблагодарит его император, если он, католикос, выдаст ему Ани и остальные крепости страны. Император одарил Петроса драгоценностями, пожаловал ему какой-то высокий титул, и «таким вот образом (ромеи) овладели Ани и всей страной».

Эти сведения принадлежат Аристакэсу Ластивертци, который, по-видимому, прав, подчеркивая заглавную роль Петроса в этих событиях[848]. Но почему католикос снесся с императором через правителя Самосаты[849], а не через паракимомена Николая, который находился поблизости?

У Матфея Эдесского события представлены иначе. Когда стало известно, что Гагик не вернется, и выявилась «измена армянских нахараров», страну охватила великая скорбь. Собравшись у царских усыпальниц, оплакивали потерю престола и проклинали тех, кто предал Гагика. «Но, оказавшись в безвыходном положении, город и все войско пришли к соглашению, написали ромейскому военачальнику-паракимомену, поклялись ему (в верности. — К. Ю.), призвали его в город Ани и вверили Ани ромеям. И рухнуло государство Багратидов!»[850]. По сведениям Скилицы, город также был сдан паракимомену, но самим Гагиком[851].

Анийское царство было объединено с фемой Иверия, правителем которой оставался Михаил Иасит[852]. Уже с титулом вестарха (ранее он был вестом) Иасит повел военные действия против Абу-л-Асвара. Скилица пишет, что Иасит командовал ромейскими и иверскими отрядами и силами Армении Великой, которыми ранее предводительствовал Гагик. Таким образом, под началом у Иасита были регулярные ромейские тагмы и отряды из местных контингентов. Участие армянских отрядов подтверждают и армянские авторы — под стенами Двина погиб Вахрам Пахлавуни с сыном Григорием. Помощником (δουλον) Иасита был магистр Константин Алан, высшая же власть принадлежала паракимомену Николаю.

Кампания 1045 г. оказалась неудачной — нападавшие потерпели поражение под Двином[853]. Иасит и Николай были смещены, вместо первого дукой Иверии был назначен Катакалон Кекавмен, а преемником паракимомена стал Константин, архонт великой гетерии, евнух, из сарацин. Константин был назначен стратигом-автократором. Это перемещение произошло в 1046 г.[854].

О дальнейших событиях известно только из Скилицы. Византийское командование отказалось от идеи захватить Двин[855]. Удалось овладеть «Святой Марией», Ампиером и» Святым Георгием» — крепостями, подвластными Ани. Была предпринята попытка захватить также «крепость, называемую Хелидоний, которая была выстроена на недоступном холме, недалеко от Двина». Но осаду Хелидония пришлось снять, так как вспыхнуло восстание Льва Торникия, и Константин с войсками поспешил к столице[856]. Торникий провозгласил себя императором в сентябре 1947 г., так что события, описанные у Скилицы, имели место в 1046–1047 гг.

'Αμτιίερ Скилицы — это крепость Анберд у подножия Арагаца. Анберд входил в состав владений Вахрама Пахлавуни, в связи с этим обстоятельством его участие в военных действиях против Абу-л-Асвара представляется еще более оправданным (Вахрам не дожил до освобождения Анберда, в 1045 г. он с сыном Григорием погиб под Двином)[857]. Недалеко от Анберда находилась деревня, называемая (по храму?) «Святой Григорий» (Ас., с. 106). Но по мнению П. Пеетерса, имеется в виду, скорее, Хор Вирап, к югу от Двина[858].

«Святая Мария» — это Сурмари (Սուրբ Մաոի, т. е. святой Мари), нынешнее Сормелю на берегу Аракса. Аристакэс называет Сурмари словом бердакалак (Καστρότιολւς). Сурмари принадлежал, вероятно, Саргису Хайказну, поскольку во время своего мятежа он смог бежать из Ани именно сюда[859].

Хелидоний, по-видимому, можно отождествить с Цицернакабердом («Ласточкина крепость», греч. φρουρίου Χελιδόνιον, переводится так же). Цицернакаберд возвышается над р. Раздан (в настоящее время находится в пределах городской черты Еревана, там, где воздвигнут памятник жертвам резни, учиненной турками в 1915 г. Локализацию названных пунктов[860]. Военные действия против Абу-л-Асвара велись и позднее, но об этом будет сказано в связи с сельджукским нашествием.

Последним приобретением Византийской империи в Армении явилось Карсское царство. Здесь в 1029–1064 гг. правил Гагик, которому и в условиях сельджукского нашествия удавалось долгое время удерживать власть. Но в 1064 г., после захвата Ани ордами Алп-Арслана, Гагик Карсский уступил свое царство Византии и обосновался в империи[861]. Карсской царство вошло в состав Иверии, которая к этому времени лишилась Ани.

Приобщение армянских государств и Тайка к Византии явилось длительным процессом. В своих действиях империя следовала, по-видимому, определенной долгосрочной программе. Каждая операция разрабатывалась заблаговременно, причем этот подготовительный период мог продолжаться не только годы, но и десятилетия. Акции могли носить бескровный характер, но в случае необходимости империя проводила операции с привлечением крупных военных сил. Однако даже в тех случаях, когда аннексия происходила внешне мирно, Византия действовала из соседней фемы (или фем), которая в каждом отдельном случае символизировала всю военную мощь империи. Дипломатия сыграла, конечно, большую роль, но в итоге армянские государства и Тао были включены в состав империи под угрозой или в результате завоевания.

При всем разнообразии обстоятельств, при которых происходила аннексия, бросается в глаза черта, характерная для процесса в целом. Византия неизменно стремится придать захвату армянских территорий легальный характер.

Во всех без исключения случаях империя вступает в Армению как законный владетель этих территорий. Действительно, Тарон стал фемой не раньше, чем был передан Византии Григорием и Панкратием. В Тао Василий II вел войну, исходя из своих прав на наследство Давида Куропалата. Васпуракан был уступлен его правителем Сенекеримом Арцруни. Великую Армению завещал империи Йовханнэс-Смбат. Карс был передан царем Гагиком. В 1041 г. империя стремилась овладеть Ани до того, как Гагик II утвердится на престоле. Но Гагик успел короноваться, и опасность, исходившая от Византии, отодвинулась. Константин Мономах, при котором была предпринята последняя попытка завоевать Ани, уже не довольствовался завещанием Йовханнэса-Смбата. Он искал новых юридических оснований и с этой целью всячески стремился заманить Гагика II в Константинополь. Только вынудив молодого царя передать свои владения империи, Византия приступила к военной акции[862].

Разумеется, все эти Добровольные» уступки были результатом давления, исходящего от империи, которая весьма умело использовала благоприятные для нее обстоятельства. Так, «измена» Давида Куропалата, выразившаяся в его помощи Варде Фоке, была искуплена завещанием, по которому Тао переходил византийскому императору. При аналогичных обстоятельствах уступил Великую Армению и Йовханнэс-Смбат — это была плата за союз с Георгием I. При иных обстоятельствах происходила передача Васпуракана, здесь, по-видимому, сыграли роль тюркские набеги. Но в этот период тюркская опасность была еще сравнительно невелика и сама по себе не могла вынудить царя отказать ся от собственных владений. Интерес империи к Васпуракану появился по крайней мере в 1015 г., т. е. за год до первого тюркского набега. Есть все основания думать, что действия Сенекерима Арцруни в конечном счете были обусловлены византийским нажимом. В случае же с Карсом тюркский фон оказался решающим фактором.

Юридическим основаниям аннексии империя придавала столь важное значение, что готова была ожидать годами, прежде чем эти основания вступят в силу. Их наличие оказывалось необходимой предпосылкой для осуществления самой акции. Проявляя великую изобретательность в проведении имперской политики, Византия тем не менее не преступала некоторые, ею же самой обозначенные границы. Каждое общество и каждая эпоха создают собственные представления о дозволенном и недозволенном. Судя по фактам для политики Византии в Армении в IX–XI вв. насилие без «законных» для того оснований считалось невозможным. Не токи этого «самоограничения» следует искать в идеологической сфере и в комплексе представлений об армянах. Тесно связанные с Византией, считавшиеся ее вассалами, армянские цари могли, по-видимому, лишь добровольно передать свои владения императору. Эта добровольность была необходима даже в тех случаях, когда вассалы нарушали свои обязательства и создавали, казалось бы предпосылки для карательных мер и вторжения.

Мы видим, что отношение империи к Армении в X–XI вв. было весьма сложным. Процесс поглощения армянских государств Византией нельзя сводить к столкновению двух сил из которых одна осуществляет лишь голое, непосредственное насилие, а другая оказывается его жертвой.

В работах, посвященных критической ситуации, сложившейся в Ани накануне византийского завоевания, обычно подчеркивается наличие двух противоборствующих лагерей. Один возглавлялся Саргисом Хайказном, выступившим проводником византийских интересов, другой же Вахрамом Пахлавуни — поборником местных интересов. Недавно эта точка зрения подверглась справедливому пересмотру[863]. Саргис Хайказн, судьба которого так тесно была связана с империей, стремился к утверждению собственной власти, в результате чего и возникли драматические коллизии в годы, предшествовавшие падению Ани. Говорить о наличии каких-либо провизантийских сил в Армении этого периода, сил, которые были заинтересованы в приобщении царства к империи, нет оснований. Но, конечно, действия и Саргиса и Петроса так или иначе облегчили завоевание страны.

Все те армянские территории, где завоевательные действия Византии увенчались успехом, были обращены в фемы. Здесь утвердилась соответствующая администрация — «неопровержимое доказательство действенного присутствия Византии»[864]. Должности замещались либо византийскими администраторами, либо представителями местной знати. Претерпевая частичные изменения, этот режим держался до тех пор, пока под нажимом сельджуков Византия не утратила навсегда эту часть своих восточных владений.

В настоящей главе предпринята попытка свести воедино данные источников и восстановить в первую очередь списки византийских администраторов в завоеванных империей армянских землях. Эти списки, конечно, и сейчас еще неполны; тем не менее материал, вошедший в последнее время в научный оборот, позволяет составить более целостное представление, чем то, которое сложилось в конце XIX в.[865]. Здесь же анализируются и сведения, характеризующие изменения в социально-экономической сфере при византийских правителях.

Тарон был присоединен к империи в 966 или 967 г. и стал обычной фемой. Сюда в 975 (или 974) г. прибыл Иоанн Цимисхий, направлявшийся против арабов. Византийский император расположился у Муша, близ крепости Айцеац Берд, и отсюда повел переговоры с царем Ашотом III Багратуни. Ашот передал Цимисхию отряд в 10 тыс. воинов, снабдил византийцев продовольствием. После победоносного окончания похода император в знак благодарности согласился с тем, что Айцеац Берд останется у Ашота. Он распорядился также, чтобы Ашоту были доставлены соответствующий хрисовул, 30 тыс. дахеканов, 2 тыс. рабов, 10 тыс. коней и 1 тыс. мулов. Передача произошла через посредство зоравара Дерджана и Тарона — протоспафария Льва[866]. Зоравар является точным соответствием греч. στρατηγός «стратиг», в этом смысле термин несколько раз встречается в послании Иоанна Цимисхия Ашоту III[867]. Н. Г. Адонц полагал, что речь идет об одном стратиге — протоспафарии Льве, который объединял под своей властью две фемы — Тарон и Дерджан. В подтверждение того, что обе области были объединены, Н. Г. Адонц ссылается на Асолика[868], рассказывающего, как после смерти Варды Фоки один из его приверженцев, магистр Чортуанэл, овладел Тароном и Дерджаном[869]. Эта точка зрения нашла отражение и в новоармянском переводе Матфея Эдесского[870]. Между тем такое истолкование основано лишь на убеждении, что в административном отношении Тарон и Дерджан составляли одно целое. Однако данные «Эскуриальского тактикона» исключают эту идею. Здесь отдельно названы стратиг Тарона и стратиг Дердзины-Дерджана[871]. Поэтому в соответствии с текстом армянских авторов — Матфея Эдесского и Смбата Спарапета, — следует считать, что донесение исходило от протоспафария Дерджана Льва и от анонимного стратига Тарона, т. е. от двух лиц, а не от одного, как полагал Н. Г. Адонц. Императорское же распоряжение должен был выполнить лишь стратиг Тарона, выражение «протоспафарий Дерджана», где сочетаются термин, означающий сан (а не должность), и обозначение территории, не совсем обычно, хотя подобный случай, по крайней мере в армянском контексте, засвидетельствован. Так, в надписи, высеченной от имени Саргиса Хайказна (1042 г.), последний назван «вестом Востока»[872], причем «Восток» здесь, по-видимому, не что иное, как довольно распространенное в армянских и грузинских текстах наименование фемы «Ивирия». Далее, по «Тактикону Бенешевича», с должностью стратига может сочетаться титул именно протоспафария, а не анфипат-патрикия, как в «Тактиконе Успенского»[873]. Все это заставляет думать, что протоспафарий Лев был таким же стратигом фемы «Дердзина» (Дерджана), как и его анонимный соавтор донесения — фемы Тарой. Напомним, что послание Иоанна Цимисхия датируется 975 г. и приблизительно в это же время (971–975) был составлен «Эскуриальский тактикой».

Н. А. Скабаланович и следующий ему Т. Василевский полагают, что «люди посторонние» стали управлять Тароном лишь в XI в. (имеется в виду Феодор, сын Аарона, начало правления — 1055 г.)[874]. Но ничто не указывает на принадлежность правителя Тарона местным фамилиям, нет оснований также считать его армянином. Скорее всего это «лицо пришлое», посланное в Тарон вскоре после упразднения власти «людей местных». «Эскуриальский тактикой» называет ряд небольших фем, каждая во главе со стратигом, которые были расположены на территории, аннексированной у армян либо отбитой у арабов. Уникальны сведения о стратиге Хойта, ձ τού Χουητ[875]. Хойт — первый гавар области Тавруберан[876].

Если чтение Н. Икономидиса верно (издатель не вполне в нем уверен, ранее он читал Χώματος), тогда следует заключить, что наряду с Тароном появились и другие, расположенные в непосредственной близости фемы. Впоследствии Хойт имел своего епископа — халкидонита[877]. В «Тактиконе» упомянут также стратиг του Μελτη (с. 269. 10). Н. Икономидис отождествляет его с Мардали, т. е. одной из территорий, отошедших к Давиду Куропалату (см. гл. IV, разд. 3), хотя «Мардали» и «Мелти» не так уж созвучны. В то же время есть все основания думать, что греч. Μελτη — это арм. Мелди, поселение (аван) к северо-западу от Муша, т. е. в самом сердце Тарона. Ныне это деревня Мехди[878]. По всей видимости, в Тароне появились небольшие стратигии, две из которых и названы в «Эскуриальском тактиконе» — Хойт и Мелди.

Тарон был важным опорным пунктом Византии в ее дальнейшем продвижении в Армению. В 968 г. дука Халдии и Колонии Варда Фока захватил Маназкерт (Манцикерт) и срыл укрепления, выступив, как полагают, из Тарона[879]. Во время восстания Варды Склира эмир Хлата и Нпркерта Бат восстановил Маназкерт. Он совершал набеги на Тарой, в результате чего, отмечает историк, область обезлюдела[880]. В 1000 г. прибывший в Ерэз Василий II предупредил войска, которые дислоцировались в Тароне, о том, что они обязаны в случае необходимости немедленно выступить на помощь императору[881].

Военные силы из Тарона действовали и на западе. Под 490/1041 г. Матфей Эдесский рассказывает, как незадолго до своей смерти МихаилIV Пафлагон выступил на Запад, захватил всю страну «готов», а мятежников привел к послушанию. Имеется в виду, конечно, восстание Петра Деляна в Болгарии, которое быстро охватило почти половину западных владений империи. Опасность была так велика, что пришлось вызвать отряды из самых восточных фем — Севастии, Тарона и Васпуракана[882].

В середине XI в. Тарон был объединен с Васпураканом. Во главе этого нового военно-административного образования был поставлен Григорий Магистр Пахлавуни. В высеченной по его повелению надписи в Кечаройке (1051 или 1054 г.) он назван китонитом и дукой Васпуракана и Тарона[883]. В заглавии извёстного послания сирийскому католикосу о тондракитах Григорий также именуется дукой Васпуракана и Тарона[884]. Известно послание Григория Пахлавуни к находящемуся в изгнании царю Гагику II. Здесь Григорий называет себя тэром Васпуракана и Тарона, Маназкерта, Арчэша, Беркри, тэром Месопотамии, магистром Мономаха, вестом и дукой[885]. На основании этого места нельзя безоговорочно утверждать, что Григорий находился во главе трех объединенных фем — Месопотамии, Тарона и Васпуракана. Как известно, свою административную карьеру в Византии Григорий начал, заняв должность дуки Месопотамии. Вполне возможно, что в послании Гагику он перечисляет свои разновременные должности и все титулы (кроме китонита). Тарон в это время фигурирует и в качестве отдельной административной единицы — в 1055 г. в должности правителя Тарона мы застаем Феодора, сына васпураканского правителя веста Аарона[886]. Феодор назван «ишханом гавара», но это никак не исключает его подчиненного положения, зависимости от дуки объединенной фемы Григория Магистра Пахлавуни.

Распространено мнение, восходящее, по-видимому, к М. Чамчяну, согласно которому после смерти Григория Магистра в 1058 г. сын его Вахрам (впоследствии католикос Григорий II Мартирофил) был. назначен правителем Тарона, Месопотамии и округи. В этой должности Вахрам якобы пребывал до принятия духовного сана в 1066 г.[887]. Ни мне, ни А. С. Анасяну не удалось найти первоисточник, на котором основана эта точка зрения. Все же это мнение следует считать домыслом эрудита, каким был М. Чамчян.

Тарон неоднократно подвергался нападению сельджуков, но был утрачен Византией только после поражения при Манцикерте в 1071 г.

Как сообщает Н. Икономидис, в Думбартон Оксе хранится печать стратига Тарона протоспафария Панкратия[888]. Только специальное исследование даст возможность выяснить, кто был ее владельцем — один из двух Панкратиев-Багаратов, известных в Тароне до его присоединения к империи, или неизвестный по другим источникам стратиг фемы.

Эта фема была создана после того, как в 1016–1021 гг. васпураканский царь Сенекерим Арцруни и его преемник и соправитель Дереник уступили свои владения империи. «И сделал царь из них (уступленных крепостей и замков. — К. Ю.) особый катепанат (قطبا نية) и поместил в крепостях воинов, и поставил над ними правителей», — пишет Яхъя Антиохийский[890].

Первым византийским правителем Васпуракана Скилица называет патрикия Василия Аргира, смещенного за допущенные промахи[891]. Его преемником стал протоспафарий Никифор Комнин, который, «где убеждая, а где применяя силу, подчинил Васпуракан императору»[892]. Эта фраза весьма красноречива — уступленный царем Сенекеримом Васпуракан не желал признавать власть византийского императора. И Скилица[893], и Аристакэс Ластивертци[894] с похвалой отзываются о Никифоре Комнине. Армянский автор сообщает, что васпураканский правитель отвоевал и подчинил ромеям г. Арчэш (на северном берегу оз. Ван). Но в 1026 г. Никифор Комнин, войдя в союз с грузинским царем Георгием I, предпринял попытку отложиться, был схвачен и через год ослеплен.

Новая фема называлась «Верхняя Мидия» или «Мидия». В обоих случаях этому соответствовало наименование «Васпуракан» (в различных написаниях)[895]. Наряду с Верхней (ανω) Мидией известна также Нижняя (κάτω) Мидия[896]. Верхняя Мидия — это бывшие владения Сенекерима Арцруни[897], по поводу же Нижней высказывалось мнение, что это Андзавацик с Маназкертом[898].

Что касается хронологии первых византийских правителей Васпуракана, то с уверенностью можно говорить лишь о конце карьеры Никифора Комнина — и Скилица, и Аристакэс Ластивертци датируют его 1026 г.[899]. Время правления — по-видимому, недолгого — Василия Аргира и начало правления Никифора Комнина определяется приближенно: 1016–1021 гг. Трудно даже сказать, вступили они в должность после переселения Сенекерима Арцруни (в 1021 г.) или выполняли свои функции еще до того, как последний васпураканский царь покинул свою страну.

Во второй половине 1030 г. (после августа) катепаном Нижней Мидии был назначен Григорий Маниак[900], который до этого был стратигом Телуха. В этой новой должности он пробыл недолго, поскольку в 1031 г. мы застаем его стратигом «приевфратских городов»[901].

При Михаиле IV Пафлагоне (1034–1041) правителем Васпуракана стал Константин Кавасила[902]. В 425 г. х. (26 ноября 1033 — 15 ноября 1034 г.) он овладел г. Беркри (близ оз. Ван, восточнее Арчэша)[903]. Комендантом Беркри был назначен армянин Гандзи. Кавасила был вскоре смещен, его преемником оказался патрикий Николай Булгар по прозвищу Хрисилий, Гандзи же погиб. В 1035 г. византийцам вновь удалось овладеть городом, комендантом его стал армянин Тачат. Мусульманам еще раз удалось захватить Беркри, после чего он был отбит с помощью варяго-русской дружины под командованием Никиты Пигонита[904].

В 1035 г. правителем Верхней Мидии был назначен патрикий Георгий Маниак[905], который до этого был стратигом Эдессы, а еще раньше, в 1030 г., управлял Нижней Мидией. Маниак и на этот раз недолго оставался в Васпуракане — в том же году он с полномочиями стратига-автократора был отправлен в Италию[906].

В 494 г. армянского летосчисления (10 марта 1045 — 9 марта 1046 г.) катепаном Васпуракана был патрикий Стефан Лихуд — сын Константина Лихуда или, как полагает Н. А. Скабаланович, его племянник по сестре. Предводитель сельджуков Кутулмыш разбил Стефана в Арчэше, после чего Стефана продали в рабство, согласно Скилице, или содрали с него кожу, согласно Матфею Эдесскому[907]. Столкновение произошло вследствие того, что катепан отказывался пропустить через Васпуракан тюркские войска, возвращавшиеся домой после набега на арабов.

В 1047 г. византийским правителем Васпуракана был вест Аарон, как полагают, сын последнего болгарского царя — Иоанна Владислава[908]. Аарону пришлось отражать первое большое нападение тюрок на Армению, Васпуракан (спорадически набеги предпринимались с 30-х годов XI в.). Во главе нахлынувшей орды находился племянник султана Тогрул-бека — Хасан Глухой. Не рассчитывая на собственные силы, Аарон призвал на помощь правителя Ани и Иверии Катакалона Кекавмена. Прибегнув к военной хитрости, Аарон и Кекавмен разбили тюрок у р. Большой Зав[909]. Этот поход, соответственно и правление Аарона Э. Хонигман датирует 1048 г.[910], но изложение Скилицы следовало бы синхронизировать с описанием Аристакэса. Армянский автор также говорит о первом нападении тюрок, которые, как и у Скилицы, вторглись в Васпуракан[911]. Тогда тюрки дошли до Басеана, до г. Валаршавана, разорив 24 гавара. Дальше Аристакэс пишет: «В 497 год нашего летосчисления, во второй год нашего пленения, из Персии вновь полил горький и бурный ливень гнева и т. д.». Таким образом, Аарон и Кекавмен встретили тюрок в предшествующий, 496 г. армянского летосчисления, что соответствует 10 марта 1047 — 9 марта 1048 г.

Аарон правил Васпураканом и в следующем, 1048 г., когда в Армению вторглись тюркские отряды под командованием Ибрахима Инала. Местные силы возглавляли: Аарон, Катакалон Кекавмен, Григорий Магистр Пахлавуни, к ним присоединился также грузинский князь Липарит, который попал в плен к тюркам, но был с честью отпущен[912]. Аристакэс датирует поход 497 г. армянского летосчисления, т. е. 9 марта 1048 — 8 марта 1049 г. Скилица называет день пленения Липарита — 18 сентября II индикта, суббота. Индикт согласуется с сентябрем 1048 г., но 18 сентября приходится на воскресенье, почему В. Н. Бенешевич и предлагает исправить дату на 10 сентября[913].

Фемные правители, как и начальники регулярной армии, имели свою канцелярию, в которой могли служить нотарии, ипограмматевсы, хартуларии. У Скилицы сохранилось сведение, относящееся к канцелярии Аарона: в 1048 г. его ипограмматевс Георгий Дрос ездил к султану Тугрил-беку по делу о выкупе Липарита и о заключении мирного договора[914]. Известны печати Георгия Дроса, относящиеся, по-видимому, к послеваспураканскому периоду[915].

Как было сказано выше, в середине XI в. Васпуракан и Тарон были, вероятно, объединены, во главе фемы в 1051 г. находился Григорий Пахлавуни.

В памятной записи монаха Феодула от 1059 г. правителем Васпуракана назван Панкратий[916]. В литературе не раз указывалось, что Панкратий записи — будущий катепан Востока, анийский дука Баграт Вхкаци[917]. Надо признать, впрочем, что отождествление «Панкратия» записи с Багратом Вхкаци носит все же гипотетический характер. Настораживает то обстоятельство, что о прошлом анийского дуки ничeгo не знают ни армянские, ни византийские авторы. В. Н. Бенешевич, по-видимому, исключал это тождество, во всяком случае, он нигде об этом не говорит.

Васпуракан, как и Тарой, был утрачен Византией после битвы при Манцикерте. Некоторые данные, хотя и менее определенные, чем те, что были приведены выше, пополняют наше представление о византийской администрации в Васпуракане.

1033–1037 гг. католикос Петрос Гетадардз провел в Васпуракане, в монастыре Дзорой Банк. В 1037 г. по требованию царя Йовханнэса-Смбата он был препровожден в Бджни, родовой замок Григория Магистра Пахлавуни. Это произошло через посредство местного дуки, ի մէրոն տուկի կողմանցն, отмечает Вардан[918]. Речь идет об одной из ближайших преемников, или даже преемнике, Георгия Маниака, назначенном в 1035 г., как было сказано выше, правителем Верхней Мидии и в том же году направленном в Италию.

Г. Шлюмберже, а затем и Н. П. Лихачев опубликовали печать Михаила, вестарха и дуки Васпуракана[919]. Г. Шлюмберже датирует эту печать X в., а последние буквы[920] считает началом греческого написания родового имени Арцруни — ArDzrounienne. Речь идет, заключает он, об одном из воинственных династов восточной провинции Армении, вассалов константинопольского императора, происходивших из прославленного рода Арцруни. Но сохранившихся элементов слишком мало, чтобы с уверенностью воспроизвести написание патронима; создается впечатление, что в своей попытке восстановить греческую форму ученый отталкивается от норм современного ему французского написания этого имени. С другой стороны, дука в Васпуракане мог появиться не раньше 1016–1021 гг., появление здесь подобного лица до образования фемы немыслимо. Поэтому остается признать, что речь идет об одном из правителей Васпуракана периода византийского владычества, но ввиду отсутствия дополнительных данных приходится отказаться пока от идеи как-то датировать его правление.

Аналогичный случай представляет и печать, хранящаяся в Афинском музее и опубликованная К. Константопулосом. Печать принадлежала василику Павлину, спафарокандидату, катепану Мидии[921]. Издатель датирует печать VIII–IX вв., но по соображениям, сходным с теми, что были высказаны выше, подобная датировка невозможна. Как и вестарх Михаил, спафарокандидат Павлин был византийским правителем (катепаном) Мидии, т. е. Васпуракана, в промежутке между 1016–1021 и 1071 гг. Более точная датировка и здесь невозможна. Впрочем, если исходить из того, что со времени основания фемы до смещения Никифора Комнина в Васпуракане было всего два правителя, то этот промежуток времени как для Михаила, так и для Павлина сокращается: можно говорить уже о 1027–1071 гг.

Уже в 1 000 г., когда Василий II прибыл на Восток, в бывших владениях Давида Куропалата появилась византийская администрация. ВасилийII назначил здесь «чиновников, судей и надсмотрщиков», пишет Аристакэс Ластивертци[923]. «И принял царь все страны грузин и назначил над ними от себя правителей из греков», — подтверждает Яхъя Антиохийский[924]. Но окончательно фема была сформирована лишь после успешных для Византии войн с Георгием I. До недавнего времени ее первым византийским правителем считали катепана Романа Далассина. Его надпись была высечена на Иверских воротах Карина и скопирована Нерсэсом Саргисяном: Κύριε βοηθη τον δούλοV σου (Ρωμανόν τον δαλασινον) κε κατεπανον της ηβε (ρ)ιας… Н. Адонц, посвятивший Далассинам специальную статью, полагал, что правление Романа падает на 1023–1026 гг.[925].

Недавно, однако, В. С. Шандровская опубликовала моливдовул, который ранее был в коллекции Русского археологического института в Константинополе, а ныне находится в Эрмитаже. Расшифровка легенды: (Κύριε βοήθει τω σώ δούλα) Θεοφυλάκτω πρωτοσπαθαρίω καί κατεπάνω ϊβηρίας τω Δαλασηνω.

Подходя к вопросу с понятной осторожностью, В. С. Шандровская считает, что катепаном Иверии Феофилакт Далассин — брат Романа — был скорее всего после 1022 г. Он правил либо до Никиты Писидийца, либо позже него[926]. Собственно говоря, точно к такому же выводу можно прийти и относительно правления Романа Далассина.

В 1025 г. в Бана (Тао) вернулся сын Георгия I Баграт, будущий царь Баграт IV, который в 1022 г. был взят в Византию заложником. Баграт достиг Тао и вступил в свою вотчину Бана в сопровождении «катепана Востока» катабани алмосавдетиса[927]. Речь, возможно, идет об одном из Далассинов — Романе или Феофилакте.

В эти годы византийская администрация в Иверии была представлена также кураторами. Скилица[928] сообщает, что патрикию Ферсу, принимавшему деятельное участие в заговоре Никифора Фоки, Ксифия и др., в числе прочих было предъявлено обвинение в убийстве четырех άρχόντων γειτόνων κουράτωρας. По мнению Т. Василевского, эти кураторы были представителями местной знати, привлеченной византийским правительством к управлению Иверией[929].

Преемником катепана Романа стал дука Никита из Писидии (по терминологии Аристакэса — веракацу, правитель). Он прибыл в Иверию (гаварн Врац) во второй год царствования Константина VIII, т. е. в 1026 г. Никита убеждал местную знать уступить свои родовые владения империи, получая взамен земли в Византии, и весьма преуспел в этом[930].

Согласно тому же Аристакэсу, в третий год правления Константина VIII «на восток выступил с многочисленными войсками евнух Симон. Он правил половиной империи, и по-гречески звали его Паракиманос (т. е. паракимомен. — К. Ю.). Симон прибыл в Грузию (йашхархн Врац), но не успел ничего сделать, ибо его настигла весть о смерти императора». Узнав об этом, Симон с войсками немедленно вернулся в Константинополь[931]. Под этим Симоном следует подразумевать, по-видимому, не Симона — проэдра и друнгария вилы[932], а Николая, доместика схол и паракимомена[933]. Николая называет также и Яхъя Антиохийский[934], а в «Матианэ Картлисай» он назван паракимоменом[935]. Впоследствии этот Николай был направлен в Ани. Известна печать Николая — проэдра, паракимомена и доместика схол Востока[936]. Николай прибыл в Иверию, а дальше он вступил в пределы Баграта IV. Титулатура не содержит данных, показывающих его отношение к Иверии, и это понятно: Николай не был фемным правителем. Он был послан в Грузию с особыми полномочиями, но действовал, как и следовало ожидать, из соседней византийской фемы.

В 1033 г. на северной стене храма св. Саргиса в Хцконке была высечена надпись, в которой упомянут любимый вассал (чорт) царя Йовханнэса-Смбата. Саргис — это известный Хайказн, который в литературе обозначается как вест Саргис. В надписи говорится, что от трех ромейских императоров (очевидно, Василия II, Константина VIII и Романа III Аргира) Саргис получил три титула он анфипат-патрикий, вест и дука Востока (дук аревелиц). Авторы надписи просят долголетия царю, дуке, себе и своим родителям[937].

Ниже будет показано, что фема Иверия называлась также «Востоком», «Восточной». В связи с этим возникает предположение: не бы ли дука Востока Саргис Хайказн правителем Иверии? Если это мнение справедливо, тогда Саргис должен был оставаться в этой должности по крайней мере до 1036 г. Это засвидетельствовано надписью из Текора о порядке пользования оросительным каналом — надпись высечена в царствование Йовханнэса-Смбата, в патриаршество Петроса и в правление Саргиса — «дуки Востока»[938].

Катепан Михаил Иасит, о котором известно, что он правил Иверией в 1038 г., мог оказаться непосредственным преемником Саргиса Хайказна. Фема подвергалась нападениям грузинского царя Баграта IV, и Иоанн Орфанотроф, брат Михаила IV Пафлагона, отправил на помощь другого брата, Константина. Константин прибыл в Иверию как доместик схол Востока. Иоанн обещал прислать также Далассина, но своего намерения не выполнил, и Константин вернулся, не принеся никакой пользы[939].

Оставаясь архонтом Иверии и имея титул веста, Иасит в 1044 г. был назначен командующим войсками, собранными для захвата Анийского царства. Ани устоял, и тогда на помощь Иаситу прибыл Николай — проэдр, доместик схол, «паракимомен императора Константина»[940], который, как было сказано выше, в 1027 г. выступил из Иверии против Баграта IV. В 1045 г. Анийское царство было присоединено к Византийской империи. Вновь приобретенные территории были обращены в фему. Новая фема была объединена с Иверией, центром этого военно-административного округа стал Ани. Первым правителем объединенной фемы был Михаил Иасит. «А некоего ишхана по имени Асит, который ранее правил Востоком, император отправил наместником в Ани», — рассказывает Аристакэс Ластивертци[941]. Вместе с приданным ему магистром Константином Аланом Иасит, ставший к тому времени вестархом, повел войну против двинского эмира Абу-л-Асвара[942]. В военных действиях участвовал также паракимомен Николай. В кампании принимали участие как «иверийские» контингенты, так и войска, которыми ранее командовал Гагик II. Но византийская сторона терпела поражения, и в 1046 г. дукой Иверии в Ани стал Катакалон Кекавмен[943], а Николая сменил архонт великой гетерии евнух Константин Сарацин, получивший полномочия стратига-автократора.

В 1048 г. Катакалон Кекавмен с титулом веста продолжал оставаться правителем Ани и Иверии[944] и в этом качестве принимал участие, как было сказано выше, в боях против сельджуков. Иверия же (в прежних пределах?) до сентября 1047 г. имела собственного правителя — стратига Льва Торникия. Атталиат утверждает, что накануне восстания Лев был стратигом Мелитины, и Н. Адонц отдает предпочтение именно этому известию[945]. Между тем нет оснований опровергать достоверность других источников, тем более что они в некоторых случаях независимы, а сообщаемые ими факты хорошо согласуются с окружающей обстановкой. Представитель знаменитого армяно-иверского рода Лев Торникий, как утверждает Пселл, был связан родством с императором Константином Мономахом. Интимные отношения, которые установились между Львом и сестрой императора Евпрепией, заставили Константина Мономаха отправить его в почетную ссылку в Иверию. Отложившись, Лев Торникий не смог собрать восточные войска, ибо они сражались в глубинных областях Иверии, отражая нападение какого-то варвара[946].

Действительно, иверские отряды, как уже говорилось, были направлены в это время против Абу-л-Асвара. Скилица утверждает, что действия Катакалона Кекавмена и Константина Сарацина против двинского эмира были бы успешнее, если бы на западе (в Адрианополе) не вспыхнуло восстание патрикия Льва Торникия, стратига Иверии[947]. Как только весть о восстании дошла до столицы, император отдал приказ Константину Сарацину немедленно явиться в Константинополь. Затем Константин заключил с Абу-л-Асваром мир и во главе восточных тагм прибыл в Константинополь, откуда эти отряды, уже под водительством Михаила Иасита, направились во Фракию[948]. Интересно отметить, что Пселл, по-видимому, различает «Иверию» в ее прежних пределах (именно туда и был направлен Лев Торникий) и «Иверию», разросшуюся благодаря присоединению Ани (τα βαθύτερα της Ίβηρίας).

В литературе ставился вопрос о принадлежности дуки Михаила, упомянутого в известном завещании Воилы, к фемной администрации Иверии. Сохранившиеся данные исключают возможность более или менее определенного решения этого вопроса[949].

При императрице Феодоре (1055–1056) в Ани прибыл магистр Аарон, который некогда был правителем Васпуракана. Он надстроил городские стены, провел водопровод и волей императрицы, изложенной в хрисовуле, освободил горожан от ряда налогов, о чем гласит надпись на восточной стене кафедрального собора Ани[950]. Аарон пробыл в Ани до весны 1057 г., когда началось восстание Исаака Комнина, и анийский правитель был придан доместику Востока евнуху Феодору, который выступил против узурпатора с полномочиями стратига-автократора[951]. К анийскому периоду относится печать Аарона из собрания Государственного Эрмитажа. Владелец печати фигурирует в качестве магистра и дуки Иверии и Великой Армении[952].

В 1057 г., после того как началось восстание Исаака Комнина, сын Липарита — Иванэ (которому был пожалован г. Ерэз в Хаштеанке с округой) захватил крепость Еланц Берд (Елнут). Оттуда он направился в Хавачич, захватил там судью, «который осуществлял попечение о Востоке», и предпринял попытку хитростью овладеть Карином (Феодосиополем). Уловка его не удалась, началось сражение, и тогда, сообщает Аристакэс Ластивертци, «ишхан города (Карина/ спешно известил ишхана, который восседал в Ани, имея титул магистра»[953]. По мнению М. Броссе, Иванэ пребывал в Ерэзе avec le titre de gouverneur des provinces d'Hachtiank et dfArchamounik[954]. Это неверно. На основании соответствующей фразы Аристакэса[955] нельзя утверждать, что владельческие права Иванэ сочетались с административными полномочиями над этими провинциями. Аршамуник, кстати, у Аристакэса не назван, хотя Ерэз действительно находился на его границе.

Что касается «судьи» (датаворн ор унэр зкогс аревелиц)[956], то это, по-видимому, судья фемы — административная должность, засвидетельствованная многочисленными. источниками. О фемном судье Аристакэс говорит и ниже. Было высказано предположение, что под этим «судьей» Аристакэс разумеет упомянутого выше доместика Востока евнуха Феодора[957], но от этой точки зрения придется отказаться, хотя бы потому, что в описываемое время Феодор находился во главе войск, действовавших против Исаака Комнина.

Не удается определить и лицо, которое фигурирует в рассказе Аристакэса как ишхан Ани с титулом магистра. Был ли это преемник Аарона в должности правителя всей Иверии, или речь идет о правителе только Ани (аналогично упомянутому рядом ишхану Карина — Феодосиополя)? В литературе имеются указания, что это Катакалон Кекавмен[958]. Если бы это предположение оправдалось, тогда можно было бы смело говорить о правителе всей Иверии. Но в 1057 г. Катакалон был уже дукой Колонии и отсюда примкнул к движению Исаака Комнина в качестве его верного соратника[959].

В 1059 г. в должности правителя Армении и Иверии мы застаем Иоанна Монастыриота. В записи Феодула он назван дукой Иверии, а в высеченной в том же году надписи в Ани Иоанн Монастыриот фигурирует в качестве вестарха, катепана Армении и Иверии[960].

Преемником Иоанна Монастыриота был, по-видимому, Баграт Вхкаци, который, как принято считать, прибыл сюда из Васпуракана. Судя по патрониму, Баграт происходил из знатного армянского рода, уже к началу XI в. (возможно, и ранее) принявшего православие. В греческой надписи из селения Эгрек (в Тортумском ущелье, Тао) его предок Григорий, как и отец последнего Смбат, именует себя «ивером»[961]. Сведя воедино данные надписи Баграта Вхкаци на западной стене кафедрального собора Ани и сведения, почерпнутые из нарративных источников, мы приходим к следующим выводам. Баграт Вхкаци прибыл в Ани во времена императора Константина Дуки (1059–1067). Имея титул магистра, он правил в качестве катепана Востока (как он именует себя сам) или дуки (как о том свидетельствуют византийские авторы). Баграт принял на себя функции дуки, отказавшись от вознаграждения. В Ани он сократил налоги, но не сумел подготовить город к защите перед нашествием сельджукских отрядов Алп-Арслана. Между Багратом Вхкаци и его соправителем Григорием Бакурианом начались споры, и это облегчило задачу осадивших в 1064 г. Ани сельджуков. Тюрки овладели городом, Баграт и Григорий Бакуриан бежали[962]. Сведения о Баграте Вхкаци на этом обрываются, известен лишь его сын Смбат, который в течение шести месяцев был дукой Эдессы, после чего в 1083 г. ослеплен[963].

С утратой Ани Иверия не прекратила своего существования. Более того, в том же, 1064 г. царь Гагик Карсский уступил свое царство Византии, и его бывшие владения — Карс с округой — оказались приобщенными к Иверии[964]. Надо сказать, что какая-то часть бывшего Анийского царства также осталась в пределах Иверии; по крайней мере она составляла личные владения правителя Григория Бакуриана. Действительно, один из трех хрисовулов, подтверждавших право на владение (κτημάταν) землями в Анатолии, касался округи Ани[965].

Византийские авторы сохранили сведения о катепане (дуке) Феодосиополя Василаки, который в 1071 г. принял участие в походе Романа Диогена[966]. Речь идет о правителе не города, а фемы Иверия. Ниже будет показано, что она называлась также фемой Феодосиополь.

Одним из преемников, а может быть, и непосредственным преемником Василаки стал Григорий Бакуриан — потерпев поражение в Ани, он тем не менее сделал блестящую карьеру[967]. Возможно, в его карьере и был перерыв. Но достоверно известно, что в 1074 г. Григорий был правителем Карса и Феодосиополя-Карина. Сведения об этом сохранились в «Жизнеописании царя царей Давида». В 1074 г., говорится здесь, «отправился царь Георгий в вотчину свою в Тао и прибыл в Бана. И представился им зоравари Востока Григорий, сын Бакуриана, который имел Олтиси, Карникалак и Кари, и (они) очень обрадовались и предавались развлечениям. И передал (Григорий) царю Георгию город-крепость Кари и прилегающую страну…»[968]. Груз, зоравари соответствует арм. зоравар, а этот термин, как было сказано выше, является точным соответствием греч. στρατηγός в значении «правитель фемы». Перечисляя хрисовулы, хранившиеся в Константинополе в храме св. Софии, автор Типика называет грамоту о своем правлении в Карсе и две грамоты о правлении в Феодосиополе-Карине[969]. Император, выдавший эти грамоты Григорию, определяется как Михаил VII Дука (1071–1078)[970]. На основании «Жизнеописания Давида» можно прийти к выводу, что Григорий Бакуриан правил всей фемой, а не отдельными городами Карсом и Карином. Сохранилась печать Григория Бакуриана (Пакуриана) — севаста и дуки[971]. Как утверждает В. Лоран, эта печать была выбита до 14 февраля 1081 г., когда Григорий Бакуриан стал великим доместиком западных схол. Если атрибуция верна, тогда Григорий правил Иверией, будучи дукой и имея титул севаста. Но А. П. Каждан считает, что печать принадлежала одному из потомков Григория[972].

При Романе Диогене (1067–1071), утверждает Н. А. Скабаланович, иверийская фема более не существует, пограничной фемой вместо нее становится Феодосиополь[973]. Выше же было показано, что Карс был уступлен Георгию II только в 1074 г., и можно думать, что до этого как Карс, так и остатки Иверии входили в состав Феодосиополя.

Среди правителей Иверии был некий Иоанн — спафарокандидат, асикрит и судья, как об этом свидетельствует его печать[974]. Возможно, чтоэтот Иоанн был в числе судей, назначенных Василием II, как о том было сказано выше.

Вардан утверждает, что сын Гагика II, Йовханнэс, породнился с анийским дукой[975]; определить последнего не представляется возможным.

Г. Шлюмберже опубликовал печать дуки Великой Армении и еще одной территории, в которой издатель усматривает όβυδίνη (в легенде ΩΒΙΤ)[976]. Между тем последний топоним относится к Болгарии и, как явно ошибочный, должен быть отвергнут. Новое чтение печати предложил В. Зайбт. Он полагает, что печать принадлежит весту Никите, дуке Ани, Великой Армении и Коговита, ректору. Никита правил, по-видимому, всей фемой (расширенной после 1045 г. за счет армянских территорий). В пользу этого говорит упоминание Ани — столицы фемы. В. Зайбт датирует печать концом 40-х — началом 50-х годов XI в.[977].

Сохранились некоторые сведения и о византийских правителях отдельных городов с их округой. Уже в «Эскуриальском тактиконе» названы стратиги Феодосиополя, Хавачича, Арцна, которые впоследствии должны были войти в состав Иверии. В этом же списке фигурируют стратиги Хойта и Мелди[978]. Хойт и Мелди входили в состав Тарона. Известна печать Христофора — протоспафария, ипата, стратига του Άρτζικέ καί 'Αρκεράβ(ου). Имеется в виду Арцкэ-Арцак с расположенной рядом крепостью, на северном берегу оз. Ван. В. Лоран определяет правление Христофора между 1030 и 1071 гг.[979].

В. Зайбт опубликовал печать с легендой: «Богоматерь, помоги рабу твоему Василию, ипату и стратигу Готорза к Элабака» (Γωτωροζ (καί) 'ΐλαβάκη|ς|). Автор определяет эти топонимы как Котор, также Котороц Амроц или Берд, восточнее оз. Ван, в пределах исторического Васпуракана и находящиеся неподалеку — Албак Большой и Албак Малый. Ипат Василий был стратигом сравнительно небольшого военно-административного округа, входившего в фему, в данном случае — в Васпуракан. Отметим, что ипатом был также правитель Арцкэ и Аркерава — Христофор[980]. В 1040 г. стратигом Феодосиополя был патрикий Алусиан[981]. Отсюда он и бежал к восставшему в Болгарии Деляну. Достоверно известно, что в 1038–1044 гг. правителем Иверии был Михаил Иасит, поэтому Алусиан был стратигом только города. Правителя Карина-Феодосиополя с титулом магистра упоминает Аристакэс Ластивертци, рассказывая о событиях 1057 г.[982]: в 1054 г., во время похода Тугрил-бека, стратигом Маназкерта-Манцикерта был патрикий Василий Апокап. Атталиат именует его игемоном[983], Аристакэс Ластивертци — ишханом города[984], Матфей Эдесский — зорапетом города и ромейским ишханом[985], а Смбат — глхавор калаки[986]. В 1057 г. г. Ани, по-видимому, имел своего правителя с титулом магистра (см. выше).

К середине Х в., одновременно с продвижением на восток, византийцы наряду с большими «ромейскими» фемами создают многочисленные малые фемы, которые получают название «армянских»[987]. В отличие от «ромейских», «армянские» фемы меньше по размерам, их территория ограничивается, по существу, городом с более или менее значительной округой. Сюда стекается новое население, преимущественно армяне. Пришельцы составляют основную массу регулярного войска, расквартированного в новых фемах. По сравнению с «ромейскими» войсковые подразделения в «армянских» фемах малочисленнее, а место в византийской военно-административной иерархии, которое занимает командный состав, скромнее. Список фем, входящих в число «армянских», определяется по-разному. По мнению Р. М. Бартикяна, «армянскими» фемами были Армениак, Севастия, Колония, Халдия, Месопотамия, Ликанд. Севастию Э. Арвелер также считает «армянской», в то время как Н. Икономидис это отрицает[988]. Эта система нашла, по-видимому, применение и на Западе[989]. Фемы, которые были созданы в Армении в X–XI вв., не были «армянскими» (в специальном значении этого военно-административного термина). Эти фемы были учреждены и в дальнейшем функционировали в качестве весьма крупных военно-административных единиц. Но, как и «армянские», эти фемы были вызваны к жизни дальнейшим продвижением империи на Востоке. Являясь военно-административными округами, новообразованные фемы служат базой для действий византийских отрядов. Присоединение Васпуракана было осуществлено, конечно, из Тарона. Дальнейшее движение на Восток происходит уже из Васпуракана (завоевание Арчэша, Беркри). Иверия была опорным пунктом Византии в ее действиях против Георгия I, против Ани. После приобщения Великой Армении к Иверии Ани стал плацдармом для действий против Абу-л-Асвара. Сельджукам пришлось преодолевать оборонительный пояс Византийской империи, состоявший из восточных фем.

Эти новые фемы создаются на базе исторически сложившихся государственных образований, с которыми они совпадают и территориально. Утверждение фемной администрации было следствием завоевания. Иногда это носило скрытый характер, как, например, в Васпуракане, где передача владений Сенекерима Арцруни происходила внешне добровольно; этому могли предшествовать действия провизантийской группировки. Но во всех случаях утверждение Византии в армянских областях было навязанным извне. В Ани и в особенности в Тао-Тайке византийцам пришлось преодолеть яростное сопротивление, прежде чем эти области удалось приобщить к империи.

Внедрение фемной организации само по себе не сопровождалось существенными переменами в составе населения, Здесь не наблюдается широкого заселения вновь приобретенных областей пришлым элементом. Но для периода византийского владычества характерен отток местного населения на запад и юго-запад. Этот процесс обусловливался отчасти самой византийской экспансией. Обращению Васпуракана, Ани и Карса в византийские фемы предшествовал исход местных царей Сенекерима Арцруни, Гагика II и Гагика Карсского. Накануне завоевания Ани в Византию переселился Григорий Магистр, чтобы через несколько лет вернуться в Армению с полномочиями дуки — фемного правителя.

Уже утвердившись в Армении, Византия продолжала стимулировать частные переселения в империю, места на чужбине были уготованы для знати, но местные династы переселялись с широким составом своих фамилий. Экспатриация усилилась в связи с сельджукским нашествием, когда пришли в движение уже значительные массы населения.

Сохраняя свои исторические границы, новые фемы могли объединяться и разъединяться. В XI в. к Тарону был приобщен Васпуракан. Не исключено (хотя и маловероятно), что одно время огромная территория от Месопотамии до Васпуракана находилась под началом Григория Магистра. К Иверии был присоединен Ани, впоследствии Карс. В Армении, как и в Болгарии, состав административных округов, подчиненных одному лицу, устанавливался, по-видимому, в зависимости от сана наместника, его административных данных[990].

Фемы, как и составляющие их отдельные области, сохраняют свои исторические наименования: Тарой, Васпуракан (также Мидия — Верхняя и Нижняя), Армения, Великая Армения[991]. В грузинской географической номенклатуре Иверия, насколько мне известно, не встречается, это название не применяется ни к феме, ни к стране. Армяне же называли страну Вирк, ашхархн Врац, а фему — гаварн Врац[992]. Иверией фема называлась и после присоединения Ани, но это название могло распространяться также на ее территорию лишь в старых границах. Так, в записи Феодула Иоанн Монастыриот назван дукой Иверии, а в греческой надписи из Ани, высеченной в том же, 1059 г., — дукой Армении и Иверии. Аарон был дукой Иверии и Великой Армении[993].

Рассказывая о прибытии в Армению паракимомена Николая (в 1044 г.), Матфей Эдесский говорит, что, потерпев неудачу, Николай провел зиму в Ухтике (Олти)[994]. Воспроизводя эту фразу почти дословно, Смбат дополняет: «…в Ухтике, в гаваре Феодосиополя»[995]. Ухтик расположен в центре византийского Тао-Тайка, поэтому ясно, что название «гавар Феодосиополя» обозначает всю фему по имени ее главного города. Как и в приведенном выше случае, арм. гавар становится синонимом византийской фемы. Выше говорилось о катепане (или дуке) Феодосиополя — Василаки.

Иверию, или фему Феодосиополь, называли также Восточной, но это название встречается, кажется, только в армянских и грузинских источниках. Катепан, или дука Востока, упомянут в «Хронике» Сумбата Давитисдзе и в «Матианэ Картлисай» (по поводу событий 1025 г.), в надписи Саргиса Хайказна (Хцконк, 1033 г.) и в надписи Баграта Вхкаци[996]. «Я прибыл на Восток, в великолепную крепость Ани», — сообщает в своей надписи магистр Аарон. До прибытия в Ани Михаил Иасит «правил Востоком»[997]. В крепости Хавачич была резиденция фемного судьи, который «осуществлял попечение о Востоке»[998].

Мы не знаем, где была резиденция правителя Тарона. Точка зрения Н. А. Скабалановича, который полагает, что поначалу центром Васпуракана был Арчэш и лишь впоследствии Ван[999], представляется неверной — столицей Васпуракана был только Ван[1000]. Центром Иверии был Феодосиополь — подтверждением служит высеченная здесь надпись катепана Иверии Романа Далассина. С присоединением Ани резиденцией фемных стратигов становится бывшая столица ширакских Багратидов. Об этом свидетельствует местонахождение надписей Аарона, Иоанна Монастыриота и Баграта Вхкаци. С утратой Ани центр фемы вновь перемещается в Феодосиополь.

Административный статус территориальных объединений, включенных в состав империи, отражается в терминологии, относящейся к этим объединениям и их правителям. Исключив неспецифические наименования (архонт, катархонт, арм. ишхан, тэр гаварин, гаварапетидр.), обратимся к терминам, которые характерны для византийской фемной организации.

Стратиг, арм. зоравар, груз, зоравари. Термин «стратиг» применительно к правителю фемы встречается в случае протоспафария Льва (зоравара Тарона) и Льва Торникия, некоторое время управляющего частью Иверии. Описывая действия Аарона против Ибрахима Инала, Зонара называет его «стратигом Васпуракана»[1001]. В XI в. этот термин почти вытесняется другими обозначениями, и не случайно, что применительно к интересующим нас фемам он встречается так редко.

В Армении, как и в других частях империи, стратигами назывались также правители отдельных городов, их военные начальники. Стратиги управляли Арцкэ, Манцикертом, Арцном, Феодосиополем и др.

Катепан, дука. Самуэл Анеци говорит, что, задержав Гагика II в Византии, греки «из года в год посылали в его страну катепанов»[1002]. В общих трудах по истории Армении время византийского владычества часто называется периодом катепанов. Это неточно: дука для Армении был столь же характерен, как и катепан. По мнению Э. Арвелер, понятия «дука» и «катепан», в общем, равнозначны, в XI в. к одной и той же должности могут применяться оба наименования. В некоторых случаях оба титула относятся к одному и тому же лицу. Звание дука, полагает она, носит более официальный характер, чем катепана[1003]. Применительно к Армении можно указать на случаи, когда одно и то же лицо характеризуется в источниках и как дука, и как катепан. Так, дука Панкратий византийских авторов именует себя в надписи катепаном Востока Багратом Вхкаци. Правитель Феодосиополя Василаки обозначается и дукой и катепаном. С другой стороны, нельзя не заметить, что катепаны и дуки одной и той же фемы сменяют друг друга без всякой видимой системы. Причину этого обстоятельства надо искать в особенностях личности правителя, в случайности дошедших до нас сведений, но не в мнимой разнице полномочий и характера власти носителей этих титулов. Данные, относящиеся к Армении, не дают оснований для какого-либо принципиального противопоставления фемы-катепаната феме-дукату[1004].

Судья, арм. датавор. Должность фемного судьи относится к числу важных. В XI в. он осуществляет судебные и фискальные функции, не будучи подчинен дуке или катепану[1005]. Покидая владения Давида Куропалата, Василий II оставил там чиновников, судей и надсмотрщиков. Аристакэс Ластивертци рассказывает о судье, который в 1057 г. «осуществлял попечение о Востоке» (Иверии?). Попечение, арм. хог, равнозначно византийской пронии в ее административном смысле[1006]. Судья — лицо весьма значительное: мятежник Иванэ «отобрал у него (судьи. — К. Ю.) несметные ценности, коней и мулов — все, что тот собрал на Востоке»[1007]. Другим свидетельством об институте фемных судей в Иверии является печать спафарокандидата, асикрата и судьи Иоанна. Фемные судьи упомянуты и в завещании Евстафия Воилы[1008]. Мы видим, что утверждение Э. Арвелер о полном отсутствии сведений о судьях в Антиохии, Иверии и Великой Армении не оправдывается (хотя исследовательница и признает, что, несмотря на умолчание источников, сам институт в действительности здесь существовал). Ошибка частично проистекает из неправомерного противопоставления Иверии, Великой Армении и Тао-Тайка. С установлением фемного строя Великая Армения стала частью Иверии, в которую всегда входил также Тао-Тайк. А ссылка на наличие в Тао-Тайке фемного судьи содержится в работе самой Э. Арвелер[1009].

Упоминания кураторов в Тайке гипограмматевса Георгия Дроса носят единичный характер и при наличном состоянии источников обобщению не подлежат.

Правители фем, созданных в Армении, носят титулы спафарокандидата, протоспафария, анфипата, патрикия, веста, вестарха, китонита, магистра, севаста. Правители отдельных городов имеют титулы патрикия, магистра. Христофор раньше был протоспафарием, но, став стратигом Арцкэ, вынужден был довольствоваться титулом ипата, считает В. Лоран[1010]. Но в «Эскуриальском тактиконе» ипат (новый титул, носитель которого наделялся некоторыми юридическими функциями) оказывается выше протоспафария[1011], так что говорить о понижении Христофора не приходится. Фемный судья и асикрит Иоанн носил титул протоспафария.

Часть администраторов в Армении составляли пришлые греки. После покорения Болгарии многие болгары направлялись в Армению и занимали здесь высокие административные посты. К их числу относятся Аарон и его сын Феодор, Николай Хрисилий, который действовал в Беркри. Болгарские отряды в 1015 г. были направлены к Васпуракану. Отправляя болгар в Армению, а армян в Болгарию, византийское правительство преследовало, конечно, особые цели[1012]. В то же самое время среди лиц, замещавших высшие административные должности в фемах, были и местные выходцы. К числу таковых относятся Григорий Магистр Пахлавуни, Баграт Вхкаци, Григорий Бакуриан, Саргис Хайказн. Местного происхождения была фамилия Торникиев. Это, по-видимому, была уступка местным силам, оказавшимся в условиях фемного режима оттесненными, и в то же время мера, позволявшая привязать к империи известную часть местной знати. Аналогичную картину можно было видеть, например, в Южной Италии и на славянских землях, где местные аристократы становились стратигами и занимали иные высокие посты[1013].

Можно составить известное представление и об имущественном положении византийских администраторов в Армении. Они оказываются крупными собственниками. Баграт Вхкаци берется управлять фемой Иверия, отказываясь от вознаграждения. Проведя в Ани водопровод, Аарон в своей надписи подчеркивает, что он сделал это на собственные средства. Эти факты говорят и о другом. Должность дуки сама по себе доходна, и правители соглашаются вложить собственные средства, лишь бы добиться назначения и удержаться на месте. Крупными земельными собственниками были Григорий Пахлавуни и Григорий Бакуриан. Примечательно, что их владения находятся на территории вверенных им фем — Месопотамии, Иверии. Богачом был фемный судья Иверии, о котором говорилось в связи с восстанием Иванэ, сына Липарита. Об имущественном положении византийского дуки можно судить, наконец, на примере Михаила и его сына Василия — патронов Евстафия Воилы, независимо от того, был ли Михаил дукой Иверии или какой-либо другой фемы[1014].

Фемы, создававшиеся на аннексированных Византией. землях, призваны были осуществлять функции двоякого рода. С одной стороны, это были военные образования, состоявшие из различного рода войск, но в то же время представлявшие собой отдельные воинские единицы. Местные катепаны, дуки, стратиги выступали в поход во главе войск своей фемы, обороняли ее, и они же, по-видимому, осуществляли координацию с теми подразделениями, которые не принадлежали феме, но были ей приданы либо действовали на ее территории. В круг обязанностей фемного дуки-катепана входило не только ведение военных действий, на него падали и интендантские заботы, обеспечение фемы продовольствием и вооружением. Это хорошо видно на примере Баграта Вхкаци, который в 1064 г. вместе с Григорием Бакурианом оборонял Ани от сельджуков. С другой стороны, фема была организацией гражданской, через посредство которой местное население выполняло свои обязанности подданных империи. Будучи высшей властью на местах, фемная администрация так или иначе участвовала в политической и хозяйственной жизни данного округа. Осуществляя свои обязанности, представители фемной администрации вступали в сложные отношения с населением соответствующей фемы.

Как известно, одну из специфических особенностей фемного строя в Византии составляло привлечение к воинской повинности местного населения. Становясь стратиотами, крестьяне приобретали определенные льготы, наделялись землей, и до известного времени это способствовало усилению военной мощи империи. Но с середины X в. начинается быстрая «тагматизация» византийской армии. Фемное войско (в его классическом понимании) уступает место регулярным тагмам, состоявшим из наемников — как местных жителей, так и иностранцев[1015]. Как отражение этого процесса должна рассматриваться известная мера Константина Мономаха, распустившего пятидесятитысячное войско в Иверии и Месопотамии и взамен обложившего население этих фем налогом. Подробности, связанные с этим актом, пополняют наши сведения о внутренней жизни фемы Иверия. Скилица пишет о том, как, основав в Манганах монастырь св. Георгия, Константин Мономах тратил огромные средства, а чтобы пополнить их, прибегал ко всякого рода ухищрениям. Через посредство нечестных государственных служителей он изыскивал недозволенные источники поступлений средств. Так, он «через Льва Сервлия распустил иверийское войско, насчитывавшее около 50 тыс., и вместо стратиотов собирал в тех местах многочисленные налоги». Император, продолжает автор, прибегал и к иным недозволенным сборам[1016]. Иначе толкует эту меру Атталиат[1017]. В сражениях с сельджуками ромейские военачальники терпели поражения. Тюрки распространяли свои набеги по всей Иверии, они грабили и опустошали города и села. «Случилось же это из-за крайней жадности императора. Ведь Иверию охраняло боеспособное войско, имеющее в качестве опсония некоторые из прилежащих государственных земель. Император отнял у войска эти (земли/ и, уничтожив эту силу, не только оттолкнул собственных союзников, но и сделал их своими злейшими врагами и через них доставил противнику непобедимое пополнение».

Сходным образом рассуждает и Кекавмен. Стратиг обязан искоренять обнаруженные несправедливости, исходящие от казначеев или практоров, в особенности на границах, Ведь многие области были погублены по этой причине, немало людей перешли к иноплеменникам и привели их против ромеев. Подобное, например, случилось во времена благочестивейшего василевса Мономаха. Сервлий, отправившись по его приказу в Иверию и Месопотамию, чтобы произвести опись имущества и наложить подати, которых никогда не ведали тамошние жители в своей стране, осуществил это, так как был весьма упрям во всем, и побудил людей целыми семьями перейти к василевсу персов. Приведя его со всеми войсками в Романию, они наполнили ее тысячами бед и страданий»[1018]. Выводы, которые можно сделать на основании этих данных, сводятся к следующему.

1) В Иверии имелось фемное войско в его классическом понимании. Здесь (или поблизости? — τιαρα κειμένων) располагались государственные земли (δημοσίων χωρών), участками которых владели и доходами с которых жили стратиоты. Мы не знаем, были ли то местные жители или переселенцы. Ясно, однако, что подобное войско сформировалось в Иверии давно и успело хорошо себя зарекомендовать. В отличие от тагматиков, эти стратиоты живут собственным опсонием, они ίδίοι,ς όψωνίοις στρατευόμενοι[1019].

2) Статус этих земель император упразднил. В результате действий Льва Сервлия местное население должно было отныне не поставлять стратиотов, а выплачивать значительные налоги. В результате Иверия и Месопотамия лишились войска.

3) Эти новшества были восприняты населением с глубоким недовольством. Атталиат и Кекавмен утверждают, что жители Иверии переходили на сторону тюрок и служили в их войсках[1020].

Когда произошли эти преобразования? Ни Скилица, ни Кекавмен не содержат указующих данных. Атталиат же сообщает об этом в связи с сельджукским походом 1048 г., когда в результате роспуска фемных сил Византия не оказала должного сопротивления. Таким образом, роспуск иверийского войска произошел до первого крупного столкновения Византии и сельджуков. Миссия Льва Сервлия имела место между 1042 (приход к власти Константина Мономаха) и 1048 гг., при фемных правителях Михаиле Пасите и Катакалоне Кекавмене. Эта мера коснулась Иверии, по всей вероятности, в ее прежних границах; Великая Армения была присоединена в 1045 г., и византийские принципы фемного ополчения за столь короткий срок не могли быть внедрены.

Перед лицом сельджукской опасности новшества Константина Мономаха сыграли, безусловно, отрицательную роль. С одной стороны, фема Иверия лишилась значительных сил, которые не могли быть быстро восстановлены за счет регулярных тагм. С другой стороны, новые налоги неизбежно порождали недовольство против имперских властей, хотя византийские авторы и явно преувеличивают готовность населения Иверии сотрудничать с сельджуками. Местные авторы рисуют иную картину.

Под началом у фемных правителей были в первую очередь регулярные части, но рядом с ними могли действовать и силы, подчиненные непосредственно местным князьям. Около 1042 г. на Васпуракан было произведено нападение из Хера и Саламаста. Это нападение отразил армянский князь Хачик с сыновьями[1021]. Он действовал во главе, безусловно, собственной дружины: лишенный каких-либо византийских титулов, он не мог командовать византийскими отрядами. С грузинскими отрядами прибыл в Васпуракан князь Липарит. Их действия должны были согласовываться с задачами фемной администрации. Фемная военная администрация увязывала свои шаги с командованием регулярных войск, направленных для действий из фемы. Но здесь руководящая роль могла принадлежать прибывшим военачальникам (как это было, например, в 1044–1045 гг., когда византийские отряды из Иверии вели действия по присоединению Великой Армении; их командующий паракимомен Николай явно оттеснил Иасита).

Фемные правители были не только «генералами», но и «губернаторами» вверенных им провинций. Большое место в их деятельности занимали фискальные вопросы, снабжение, строительство и др. В гражданской сфере им приходилось вступать в контакт и сотрудничать с представителями местного самоуправления. Сведения об этом содержатся в надписи Баграта Вхкаци на западной стороне кафедрального собора в Ани, на которую мы уже не раз ссылались. Составленная на языке, весьма отличающемся от классического древнеармянского, эта надпись изобилует просторечными оборотами, но смысл ее, в общем, понятен. Милостью всемогущего господа и императора Константина Дуки, говорится в надписи, магистр и катепан Востока Баграт Вхкаци решил оказать благодеяние столичному граду Ани. Выполняя его волю, ипат Мхитар, сын Курта, спафарокандидат Грегор, сын Лапастака, и спафарокандидат Саргис, сын Артаваз/д/а, став танутэрами (յորժամ աոին զտանուտրութիւն), освободили горожан от ряда налогов. 600 модиев семенных злаков обязан доставить катепан (он же берет на себя расходы на косьбу), а прочее доставляют танутэры своим «домом». Снимаются и сокращаются также налоги при продаже живности и продуктов[1022].

Обращаясь к вопросу об административном статусе упомянутых в надписи должностных лиц — танутэров, необходимо прежде всего внести ясность в выражение յորժամ աոին զտանու ստութիւն (которое приведено в точном соответствии с его подлинным написанием, стк. 2, справа). Р. М. Бартикян, предпринявший детальный анализ начальных строк этой надписи, опровергает общепринятую точку зрения, согласно которой в приведенной выше фразе говорится о танутэрах, принявших «танутэрство», — զտանուտէրո ւթիւնս или զտանուատ(ե)րութիւնս. По его мнению, наличное написание соответствует действительной структуре слова. Танутрутюн, полагает исследователь, — это композит, отличающийся от танутэрутюн, он означает налог на дом и соответствует греч. 'ενοίκυον, который, по мнению Р. М. Бартикяна, также был налогом, уплачиваемым владельцем дома, а не арендной платой (Бартикян, 1968). Это толкование вызвало возражение С. А. Авакяна, который показал, что композит танутрутюн ирреален, он не согласуется с нормами армянского словообразования. Графическое оформление танутерутюн (соотв. танутэрутюн) в том виде, в каком оно содержится в надписи, вполне закономерно, эпиграфика изобилует примерами опущения гласного без титла[1023]. Следует думать поэтому, что и в разобранной фразе, и ниже (տանուտէրքն) речь идет об анийских танутэрах, об институте «танутэрства»[1024]. Но каково было его реальное содержание?

Танутэры выступают в роли представителей местного самоуправления, они берут на себя определенные хозяйственные заботы. В этом смысле они являются предшественниками анийских патронов (в определенных значениях этого емкого термина, касающихся местного самоуправления)[1025]. Возможно, они представляли свои городские районы. Все трое — местные, армяне, хотя они и носят византийские титулы ипата и спафарокандидата. Но, несмотря на византийскую титулатуру, сам институт, по-видимому, восточного происхождения. Вполне возможно, что некоторую аналогию нашим танутэрам следует видеть в городских раисах «мусульманских» городов, которые также могли быть представителями своих кварталов[1026].

В надписи Баграта Вхкаци термин катепан фигурирует дважды: в начале надписи, в сочетании «катепан Востока», и ниже, в связи с выдачей 600 модиев семян («катепан, кто бы он ни был, пусть выдаст 600 модиев»). В. Н. Бенешевич полагал, что во втором случае катепан — лицо, отличное от Баграта Вхкаци и вообще не относящееся к византийской администрации. По его мнению, этот катепан, подобно мутасибу надписи Аарона (см. ниже), является представителем горожан перед византийским правителем. Подобные воззрения высказывали и другие ученые. Основной довод сторонников этой точки зрения сводится к тому, что катепан Востока Баграт Вхкаци не мог давать распоряжения своим преемникам. Но в таком случае еще меньше оснований ожидать, что он мог давать распоряжения катепану как лицу, подчиненному его, Баграта Вхкаци, преемникам! Идея двух катепанов в одной надписи неубедительна: если бы речь шла о двух разных должностях при полной омонимии термина, двойственность бросалась бы в глаза уже современникам этой надписи. С другой стороны, нет ничего невероятного в том, что, представляя имперскую администрацию, Баграт Вхкаци оглашает решение, обязательное не только для него самого, но и для его преемников[1027].

Но то качество, которым В. Н. Бенешевич ошибочно наделяет катепана, вполне подходит мутасибу надписи Аарона. В числе прочих послаблений Аарон освободил горожан он налога г ют, который вносил мутасиб, говорится в этой надписи. Этот термин является, конечно, армянской транскрипцией араб. мухтасиб. В мусульманских городах мухтасиб ведает хисбой, т. е. надзирает над рынками и следит за правильностью коммерческих сделок[1028]. Анийский мутасиб, вероятно, играл сходную роль[1029]. В Судебнике Мхитара Гоша говорится, что князья «должны иметь также надсмотрщиков, которые должны постоянно преследовать подделывателей мер и весов, дабы торговцы не позволяли себе какого-либо мошенничества»[1030]. Нам важно отметить, что он был лицом, сотрудничавшим с византийской администрацией, стало быть, неким посредником между нею и местным населением. В этом смысле он может рассматриваться в одном ряду с танутэрами. К этой же категории относит С. А. Авакян и тех ишханаворов, которые ходатайствовали перед Аароном о снятии гюта[1031]. Контекст надписи, однако, заставляет думать, что под ишханаворами разумеется местная городская знать[1032], которая в других случаях обозначена глхаворй калаки[1033].

Три ацийские надписи, высеченные от имени Аарона, Баграта Вхкаци и Иоанна Монастыриота, являются, по существу, единственным источником, проливающим свет на деятельность византийских правителей. «Для историков права и особенно хозяйства древней Армении, — писал В. Н. Бенешевич, — надпись Баграта должна будет служить долгое время не источником света для объяснения неизвестных явлений, а предметом внимательного изучения, обещающим в награду за труд богатые результаты, но требующим обширной подготовительной работы в различных отношениях»[1034]. Приходится констатировать, что за десятки лет, прошедших после опубликования исключительно важного исследования выдающегося византиниста и кавказоведа, остается все еще немало темных мест, ожидающих истолкования.

Из надписи Аарона явствует, что, прибыв в крепость Ани, новый правитель надстроил все ее стены, воздвиг башни из груд камней и оснастил прочным укреплением (7)[1035]. Щедро расходуя собственные средства, Аарон через многие труды провел в Ани изобильную воду[1036]. В результате раскопок Н. Я. Марра в Ани были обнаружены в большом количестве глиняные водопроводные трубы, на большом протяжении прослежена магистраль. Ни одна из находок, однако, не может быть с уверенностью отнесена к водопроводу Аарона.

Иоанн Монастыриот также занимался строительной деятельностью. При нем было подновлено какое-то строение или строения — ΑΝΑΚΑΙΝΙΣΘΗ (σαν?|.

Прочие мероприятия тесно связаны с налогами, которые выплачивали — прямо или косвенно — империи ее новоиспеченные подданные. Эти меры сводятся к следующему.

1) Аарон доставил в Ани златопечатную грамоту императрицы Феодоры (1055–1056) об освобождении от пахтов на дома этого города и от тастака, что выплачивали из года в год в размере 8 литров. Пахт, конечно, транскрипция византийского пакта, который, кстати, и в греческом мог быть оформлен не только πάκτον, но и πάχτον[1037]. Этот термин фигурировал, бесспорно, и в греческом тексте грамоты. Природа пакта недостаточно ясна.

В «Трактате об обложении» пакт входит в государственный налог, выплачиваемый деревней. Пакт упоминается в перечнях налогов, которые снимаются грамотой об экскуссии. Держатели в одной из деревень уплачивают Евстафию Воиле 80 номисм пакта. Пакт мог взиматься за аренду мельницы или рыбного садка[1038] и др. Ситуация, аналогичная той, которая засвидетельствована в надписи Аарона, в византийских источниках не встречается. Но поскольку термин греческий, а не армянский, поскольку он оставлен без перевода, следует думать, что и связанное с ним понятие было не местным, а привнесенным. Оказавшись подданными империи, анийцы за свои дома выплачивали налог, который назывался пактом, и теперь Феодора объявляла о снятии этой подати. Налог на дома выплачивался и в исконных областях империи, но там он назывался иначе[1039].

Наряду с пактом анийцы освобождались и от уплаты тастака, общая сумма которого составляла 8 литров. Н. Я. Марр считал возможным произвести это наименование от персидского[1040]. В. Η. Бенешевич толковал этот термин как «десятину». Согласно Ст. Малхасянцу, тастак означал «четвертину» и был натуральной податью, составлявшей четверть урожая[1041]. К сожалению, не только этимология, но и реальное содержание термина не поддается более или менее точному определению[1042]. В XI в. этот термин встречается шесть раз[1043]. Это надписи 1008–1014[1044], 1013[1045], 1028[1046], 1041[1047], 1044[1048] годов и надпись Аарона. В трех случаях упомянут в одном ряду с харком (1013, 1014, 1041 гг.), один раз с пактом (1055–1056 гг.), а в двух случаях он фигурирует самостоятельно (1028 и 1044 гг.). Дважды взнос тастака аннулируется царской властью (1014 и 1028 гг.), в 1013 г. игумен монастыря в Хоромосе добивается снятия тастака, в надписи Аарона эта подать снимается в соответствии с хрисовулом Феодоры. В 1044 и, по-видимому, в 1041 гг. тастак передается храму. В одном случае тастак взимается с жителей Ани, в пяти — с сельского населения (Хоромос, Текор, Ереройк, Аламн, Бюракан).

В Ани этот налог вносился в денежной форме — 8 литров, или 576 номисм. На основании этих данных можно прийти к выводу, что тастак был не только налогом, но и частной рентой, которую можно было передать храму. К сожалению, более точному определению при столь ограниченном количестве исходных данных тастак не поддается.

Как было показано выше, в конце надписи Аарон сообщает об отмене гюта в размере 2 литров, которые поступали от мутасиба. М. Броссе переводил это слово «le prelevement», В. Н. Бенешевич — «взыскание»[1049], в действительности же здесь названа какая-то подать[1050]. Поскольку взнос ее происходит через мутасиба, можно предположить, что речь идет о налоге с купли-продажи. Подобного рода льготы упомянуты и в надписи Баграта Вхкаци.

2) Действуя от имени императора Константина Дуки (1059–1067) и через посредство танутэров, Баграт Вхкаци освобождает анийцев от вецкэ кора, сайли, ками и ангариона. Баграт постановляет, что отныне катепан выдает 600 модиев семян и берет на себя расходы на косьбу, остальное же обеспечивают танутэры («остальное танутэры пусть производят своим домом»). В переводе В. Н. Бенешевича имеются неточности — вецкэ кор он переводит как «шестой кор». В действительности вецки означает шестерку рабочих быков и плуг, который тянет такая упряжка[1051]. Кор — обычное наименование отработочной повинности, но Ст. Малхасянц отмечает и более узкое его значение — бесплатная работа яремного скота на помещичьей земле[1052]. При всех обстоятельствах в надписи Баграта говорится об отработках с трехпарным плугом. Далее, զընծէրլոյն армянского текста означает косьбу, а не посев[1053]. Сайли — извозная повинность, от арм. сайл — арба. Ками — молотилочная отработка, от арм. кам — молотильная доска, усаженная снизу камнями. Ангарион же — известная византийская ангария, которая означала обслуживание ведомства почты, но также и барщину вообще[1054]. Ниже попытаемся выяснить, какие именно отработки имелись в виду в надписи Баграта.

Далее в надписи говорится о выдаче 600 модиев семян. Модий — мера сыпучих тел, которая варьировалась очень значительно. Считалось, что одним модием семян можно засеять один модий земли. Модий как земельная мера также варьировался, поэтому перевести 600 модиев на современное исчисление, представить себе размеры соответствующей земли и подсчитать возможный урожай — задача неразрешимая. Но суть мероприятия поддается, как мне кажется, осмыслению.

Совершенно очевидно, что надпись Баграта Вхкаци касалась действий, связанных с обработкой земельной площади и снятием урожая. Жители Ани освобождались от обязательных отработок, и теперь катепану — по-видимому, с помощью наемной силы — предстояло обеспечить доставку семян, обработку почвы, косьбу, обмолот. В списке этих работ, названных поименно, фигурировал также ангарион. Помимо перечисленного в полный цикл сельскохозяйственных работ входит также помол. Видимо, именно эту барщину предполагал ангарион.

Урожай с засеянных 600 модиев предназначался, по-видимому, в качестве довольствия дислоцированным в феме войскам. Но так могла быть обеспечена лишь часть будущих запасов. Остальное должны были поставить танутэры. Кекавмен рекомендовал иметь запасы зерна на пять-шесть лет — для потребления на месте и для поставок императорскому двору[1055].

3) Заключительная часть надписи Баграта Вхкаци касается снятия ряда пошлин — бажа. Общий смысл этой части надписи более или менее ясен, но некоторые детали продолжают оставаться загадкой. Причина тому не только недостаточность наших познаний, но и ошибки, которые допустил резчик в заключительных словах. Снятия сводятся к следующему:

а) аниец, будь он верхом или в арбе, пошлины не платит (баж свободен);

б) если аниец покупает себе скот на убой, пошлины он не платит;

в) аниец с поклажей թամթէնցավ[1056] на плечах платит половину бажа. Объяснению не поддается. М. Броссе полагал, что речь, возможно, идет о хлопке, по созвучию с «бамбак». Полное освобождение от той же пошлины —զշալակաւոո ջաժէ — содержится в надписи Смбата II Багратуни от 987 г.[1057]

г) «И в капиче давали за дахекан 6 драмов, теперь пусть дают 4, а 2 свободны'* — таков дословный перевод В. Н. Бенешевича. Капич — мера сыпучих и жидких тел. Речь идет, по-видимому, о продаже продуктов, которые измерялись капичами, причем каждый дахекан продажной цены облагался пошлиной ранее в 6, а затем в 4 драма;

д) как за крупный, так и за мелкий скот мясник платит лишь половину пошлины:

е) ի նստո ինկարլէն[1058] 600 драмов свободны. Не только детали, но и общий смысл фразы непонятен.

Эти меры созвучны тем, которые были приняты несколько лет назад Аароном относительно гюта.

Таким образом, мы видим, что в течение нескольких лет византийское правительство (по представлению, конечно, местной администрации) внесло существенные изменения в фискальную политику, проводимую в Ани. Все эти меры направлены на ослабление податного гнета — сокращаются или снимаются налоги и разные формы барщины, сокращаются или снижаются пошлины. Эти перемены имели место после того, как Византия дважды — в 1048 и 1054 гг. — потерпела крупные поражения в борьбе против сельджуков. Сельджукские удары неизбежно должны были обрушиться и на Ани. Стремясь оживить реактивные силы в столице Иверии, обеспечить экономическое процветание и тем самым создать надежный оплот против сельджуков, империя вынуждена была пойти на значительные уступки местному населению. Но эти меры не смогли сыграть решающей роли в византийской обороне. Через какое-нибудь десятилетие византийское сопротивление было окончательно сломлено, а фемы в Армении оказались под властью мусульманских правителей.

Византийское владычество в Армении распространилось на области древней цивилизации и культуры, области со сложными и устойчивыми социально-экономическими отношениями. Даже нивелирующая сила Византийской империи не могла разрушить эти устои и привести их в точное соответствие с имперским правопорядком. Следует помнить также, что Великая Армения входила в состав Византии не более 20 лет, причем на эти годы пало сельджукское нашествие. Набеги сельджуков неизбежно должны были приостановить хозяйственные реформы, если таковые и планировались. Тем не менее какие-то новшества, безусловно, внедрялись, но исследование этой проблемы наталкивается на исключительную скудость источников; сведения приходится подбирать буквально по крохам. Все же сравнительный анализ греческих и армянских источников, в частности правильное осмысление армяно-византийской терминологии, позволяет и здесь прийти к более или менее определенным выводам.

В этой связи большой интерес представляет армянская надпись 1051 г., высеченная на южной стене церкви Богоматери в Кечаройке (ныне Цахкадзор, в 40–50 км к северу от Еревана). Надпись располагается над окнами, занимает 6 строк, сохранность хорошая, чтение особых трудностей не представляет.

Надпись публиковалась четыре раза[1059]. Адекватно текст воспроизведен лишь в последней из поименованных публикаций, в известном «Атласе армянской палеографии», изданном Гарегином Овсепяном. Перевод надписи выполнен соответственно чтению Г. Овсепяна:

«В пятисотый год нашего торгомова счисления, в царствование святого и самодержавного императора Констандина Мавнумаха был доставлен сей златой перстень, через который (զոր) могучий, доблестный и благочестивый Григор Магистр, китавнит и дука Васпуракана и Таравна, Аршакид и Хайказн, многими трудами освободил (ազաաեալ էր) великие и славные свои церкви. И ничего (взамен) он не требует, но только творить молитвы святому и самодержавному императору Констандину, а с ним рабу Христову — Григору и чадам его.

И учредил память в церквах Кечаройка — пока Магистр здравствует, пусть каждую субботу поминают Хасана неукоснительно, а после кончины Магистра поминают (его самого) неукоснительно. Итак, если кто-либо попытается перечить этому непреложному постановлению — из настоятелей ли, ишханов или (простых) священнослужителей, таковой пусть будет проклят 318 патриархами и разделит участь Иуды и убивших господа иереев.

И написано это нами — Йованэсом, божьей благодатью епископом Бджни и святым и великим отцом Барсэлом. Если кто посмеет повредить эту надпись, на него пусть падет страшное проклятие святого просветителя Григория, и всех святых, и наше. Благословенны выполняющие повеление этой надписи! (разрядка моя. — К. Ю.)».

Подлинное написание начальных слов — ի ՀինզՀարիւր երրորդի ամի, однако уже Г. Овсепян допускал, что второе из высеченных рядом ի лишнее. В таком случае надпись датируется 500-м г. торгомова, т. е. армянского, летосчисления, что соответствует 9 марта 1051 — 8 марта 1052 г. Климатические условия Кечаройка подсказывают, что надпись могла быть высечена в теплые месяцы 1051 г.[1060].

Упомянутый в надписи Григорий Магистр — ученый-энциклопедист и писатель, политический и военный деятель, принадлежавший к могущественному феодальному роду Пахлавуни. Пахлавуни полагали себя потомками Григория Просветителя.

По происхождению Григорий Магистр принадлежал к тому слою армянской знати, на который стремилось опереться византийское правительство. Буквально все представители фамилии Пахлавуни были отмечены какими-либо византийскими титулами. Еще до отбытия в Месопотамию Григорий уже имел титул магистра[1061]. Впоследствии он стал китонитом[1062], вестом[1063] и вестархом[1064]. Автор «Жития Нэрсэса Благодатного» рассказывает о том, как Григорий посетил Константинополь, был принят императором, одолел в спорах греческих философов[1065]. На Востоке он был дукой нескольких фем, в письме, адресованном Гагику II в то время, как тот был уже в изгнании, Григорий именует себя тэром Васпуракана, Тарона, Маназкерта, Арчэша, Беркри, Месопотамии, магистром Мономаха, вестом и дукой[1066]. В своей карьере Григорий пошел далеко и в середине XI в. стал главным посредником между византийским правительством и населением армянских земель, включенных в состав империи. Нет ничего неожиданного в том, что именно Григорий, «китонит и дука Васпуракана и Тарона», осуществляет волю императора, изложенную в «Златом перстне».

«Златой перстень», конечно, технический термин. Это не что иное, как златопечатная грамота, византийский хрисовул. Согласно Аристакэсу Ластивертци, Григорий Магистр получил деревни и города в феме Месопотамия буквально через грамоту и «Златой перстень»[1067]. В своей надписи магистр Аарон оповещает население, что он «доставил грамоту освобождения, (скрепленную) златым перстнем». Свое XLIV послание настоятелю Мармашэнской обители, озаглавленное «Отцу Состинэсу касательно златого перстня» (յաղագս ոսկի մատանւոյն), Григорий начинает словами: «Вот, высылаю грамоту с вестями, несущую на себе пышную царскую печать, (наложенную) драгоценным арабским камнем — из царского дворца, записанные цветисто и нарядно, особым образом и подписанные искристыми, пламенного цвета красными чернилами императорские строки, которые никогда не увянут и не иссякнут!»[1068]. По словам Григория, эта грамота составлена по совету благомыслящих лиц из синклита, и вот Мономах высылает ее — «могущественное слово, снабженное златой печатью». Это послание — как бы параллель нашей надписи. Григорий сообщает Состинэсу, что труды его увенчались успехом. В грамоте воздается хвала всемогущему, который не дал угаснуть лампаде веры. «Но не только это. Сие — златой перстень о весте, патрикии и протоспафарии; он (император. — К. Ю.) выслал моим братьям пять славных титулов (այլ և վէստ և պատրիկ և պոտաւսպաթար ոսկի մատսւիի, Հինզ իշխանութեանս փառս առաքնաց եղբարցս իմ)». Император сделал это через посредство благочестивого ректора (имя которого не называется) и его, Григория. Далее Григорий еще и еще раз напоминает о своей роли в получении хрисовула и просит настоятеля либо самому явиться, либо выслать «братьев», чтобы принять «златой перстень» (զատկի մատանիս)[1069].

Итак, упомянутый в надписи «Златой перстень» — это византийский хрисовул, которым Константин Мономах жаловал «освобождение» церквам Кечаройка. Событие настолько значительное, что бджнийский епископ Йовханнэс счел себя вправе высечь надпись по этому поводу (Кечаройк, очевидно, входил в его епархию). Чтобы не возвращаться более к частностям, отметим, что упомянутые в надписи Йовханнэс и Барсэл известны только по данному тексту.

Что касается Хасана, то это, возможно, отец другого магистра — Григория, оставившего надпись от 1003 г. на той же южной стене церкви Богоматери в Кечаройке. Хасан, как и его сын, принадлежал, по-видимому, к тому же роду Пахлавуни[1070].

Привилегия, жалованная Константином Мономахом, сводится к «освобождению» церквей Кечаройка. Речь идет, разумеется, об освобождении (полном или частичном) от государственных налогов и юдатей. Примеры подобного осмысления терминов «азат» — «свободный», «азатем» — «освобождать», «азатутюн» — «свобода» подобрать нетрудно. «Итак, сыны свободны», — говорит Иисус, имея в виду свободу от податей[1071]. Не останавливаясь на контекстах из нарративных источников[1072], обратимся к надписям, которые датируются X–XI вв. В надписи от 901 г. автор оповещает иереев об освобождении от царских налогов —ազատ արարի[1073]. Царь Смбат II в надписи от 987 г. освобождает от торговой пошлины — ազատեցի զշալակաԼոր րաժէ[1074]. Царь Гагик I в надписи от 992 г. освобождает население от барщины — ազատեալ եմ[1075]. Жена Йовханнэса-Смбата освобождает жителей Ереройка от тастака — ազատեցի զԵրերվաց թաստակս Гагик II в надписи от 1041 г. освобождает от налогов жителей Мрэна — ազատեալ եմ [1076]. В надписи магистра Аарона говорится о хрисовуле: բերի ոսկի մատանեաւ զիր ազատութեան. Наконец, в надписи Баграта Вхкаци снятие налогов также трактуется как «освобождение» — և ազատեցի զվեցկէ կոո և զսայլ и т. д.

Наряду с приведенными терминами «освобождение» может быть выражено глаголами թողում, խափանեմ[1077].

Таким образом, в Армении, так же как и в Византии, «свобода» могла означать освобождение, полное или частичное, от государственных налогов и податей[1078]. Льготу именно такого характера жалует Константин Мономах церквам Кечаройка в хрисовуле, упомянутом в надписи 1051 г. Характер же документа, время и обстоятельства его издания — все это наводит на мысль о родстве его с обычной экскуссионной грамотой. Как отмечал еще К. Н. Успенский[1079], самое существо экскуссионного пожалования построено в двух формулах: 1) Έξκουσσευ-θησονται δέ καί από ηιτάτων — «освобождаются от постоя и 2) διό παρεγγυόμεθα καί πάντας έξασφαλιζόμεθα άπό τε των κατά καιρούς σακελλαρίων — «посему мы возвещаем и обеспечиваем (ограждаем) всех от сакеллариев на все времена…». Глагол έξκουσσεύω — технический термин, он фигурирует в преобладающем большинстве грамот, жалующих экскуссию, и означает освобождение от податной зависимости. Среди этих грамот встречаются оформленные таким образом, что можно говорить не только о родстве с ними, но и тождестве упомянутого в надписи хрисовула об «освобождении». Так, в сигиллии Константина Мономаха от того же, 1051 г., пожалованном хиосскому Новому монастырю, говорится, что император признал право собственности на монастырь Калофикии и подарил монастырю 24 парика. В дальнейшем было подтверждено, что эти парики навсегда получают полную свободу и экскуссию, им не угрожают насилия и «новшества», они свободны от всех казенных повинностей[1080]. Из контекста явствует, что термин «свобода» и «экскуссия» (έλευθερίας τιάσης καί έξκουσσείας) фигурируют в качестве синонимов.

Определение, данное упомянутому в надписи документу, показывает, что экскуссия, которая в XI в. уже широко распространилась в Византии, начала проникать и в присоединенную к империи Армению. Разумеется, данные надписи слишком ограниченны, чтобы рассмотреть экскуссию во всех подробностях или хотя бы выявить определенные ее черты на армянской почве. Однако если «Златой перстень» надписи — не что иное, как экскуссионная грамота, то, с известными оговорками, мы вправе предположить, что суть экскуссии существенных изменений в Армении не претерпела.

Экскуссии посвящена немалая литература, этот институт относится к числу сравнительно хорошо изученный[1081]. Византийская экскуссия «обычно отождествляется с западноевропейским иммунитетом»[1082], и делается это, надо сказать, с основанием. Представление о западноевропейском иммунитете как институте, оформляющем феодальные права на внеэкономическое принуждение, прочно вошло в нашу науку. В этом аспекте родилась новая по существу проблема — проблема отношений между владельцем иммунитетной грамоты и подвластными ему крестьянами. Подобное представление об иммунитете было с успехом перенесено и на византийскую почву; экскуссионная грамота рассматривается как документ, отражающий отношения не только между государством и иммунистом, но и между иммунистом и его париками. Таким образом, если к экскуссии — иммунитету подходить как к специфическому феодальному институту, то в нем следует выделить моменты, связанные, с одной стороны, с господством-подчинением, с другой — со способностью подчиненных создавать и обеспечивать себя средствами собственного существования. Иммунитет позволял феодалу реализовать санкционированные государством права на ренту и одновременно на личность непосредственного производителя, парика. Это обстоятельство важно подчеркнуть, потому что далеко не всякая экскуссия является иммунитетом. Из этого понятия надо исключить, например, податные льготы, которые Юстиниан II распространил на пожалованные им же церкви св. Димитрия солеварни[1083]. По мнению А. Грегуара, эдикт Юстиниана II является прототипом бесчисленных, становящихся все более и более многословными документов, подтверждающих всякого рода иммунитеты монастырям ('εξκούσσει,α)[1084]. Но можем ли мы говорить о феодальном иммунитете в случае, когда нам неизвестно, кто работал на солеварне и каковы были отношения между работниками и господами? Возможно, что на солеварне трудились наемные — мистии[1085], тогда налоговая льгота не могла влиять на отношения господства и подчинения. Не исключено, что сами монахи добывали и перерабатывали соль, и тогда податная экскуссия (этого термина, правда, в эдикте нет) далека от подлинного иммунитета.

Не является иммунитетом в интересующем нас смысле экскуссия на суда[1086], самовольное освобождение, «самоосвобождение», если можно так выразиться, влахов и болгар от уплаты налогов Лавре[1087] и ряд других случаев, когда податная или иная льгота не регулирует отношений господства-подчинения.

Экскуссия является актом милости императора, оформляется императорским хрисовулом или (реже) документом, исходящим от высшего должностного лица. Во всех случаях государство поступается своими непосредственными выгодами в пользу отдельного лица, что создает своеобразные отношения между центральной властью и иммунистом. С другой стороны, экскуссионная грамота, каков бы ни был характер перечисляемых в ней льгот, призвана удовлетворить в первую очередь экономическую заинтересованность иммуниста, заинтересованность в ренте, источником которой является труд зависимых или становящихся зависимыми крестьян. Византийская экскуссия X–XII вв. не обеспечивала полной экзимированности поместья, не всегда передавала иммунисту всю сумму выплачиваемых крестьянами налогов. «И все-таки при всей ограниченности экскуссия способствовала дальнейшему формированию феодальных порядков: освобождая феодала от необходимости платить налоги за своих зависимых людей, экскуссия прежде всего расширяла права феодала; она избавляла, далее, его владения от обременительных поборов в пользу фемных судей, податных сборщиков и их прожорливой свиты; наконец, пожалование экскуссии имело принципиальное значение — оно превращало поместье в привилегированное, выделяло его из общей массы обязанных всеми родами повинностей земель»[1088].

Как было сказано, экскуссия была институтом, оформлявшим прежде всего отношения господства-подчинения. В Византии этот институт сложился в условиях, когда частная форма эксплуатации непосредственных производителей на земле все больше и больше вытесняла государственную, в условиях разрушения общины, наступления на мелкую земельную собственность, постепенного закрепощения крестьян. Подобные процессы протекали и в Армении XI в., но начались они задолго до византийского владычества. В IX — Х вв. создаются независимые армянские государства, где ведущая роль принадлежит новой феодальной знати. Правда, говорить о полном и повсеместном исчезновении старой родовой знати — нахарарства[1089] — не приходится: у кормила Анийского и Васпураканского царств встали Багратиды и Арцруниды, в Тароне правили отпрыски Мамиконеанов, а начало роду Пахлавуни положил один из потомков Камсараканов. Но тон задавали новые феодальные фамилии, которые обрели силы в условиях новой, пусть не всегда устойчивой, армянской государственности. Новая знать утверждала свои права владения землями упраздненных нахарарских родов, утверждала свою власть над крестьянами, обрабатывающими эти земли. Ширилось также церковное и монастырское землевладение. Тарой, Васпуракан, Ширак, Вананд вошли в состав Византии, когда эти процессы достигли своей полной зрелости. Иммунитет в Армении, засвидетельствованный нашей надписью, вполне согласуется с исторической действительностью не только середины XI в., но и значительно более продолжительного времени. Следует думать, что в этом документе имелась в виду, как и в Византии, экскуссия крестьян, обрабатывавших земли кечаройских церквей и становящихся подвластными этим церквам, в то время как грамота трактовалась как отвечающая интересам прежде всего церковной братий. В таком случае эта грамота, как и в Византии, оформляла отношения господства-подчинения. История аграрных отношений в Византии X–XII вв. сохранила множество подробностей, относящихся к подобного рода актам, но распространять их на данный случай при скудости материала было бы опрометчиво.

Явления, сходные с описанными, наблюдаются и в современной событиям Грузии. Так, сигель грузинского царя Баграта IV (1027–1072) от 1058 г. — не что иное, как иммунитетная грамота, формуляр которой восходит к византийскому образцу — экскуссионному хрисовулу или родственному по назначению документу[1090]. Близка этому сигелю и грамота преемника Баграта IV — Георгия II от 1072 г., жалующая иммунитет Шио-Мгвимской пустыни[1091]. К этому же ряду относится дарственная грамота католикоса Мелкиседека мцхетскому храму Свети-Цховели[1092]. Грамота датируется 1020 г. Как и следовало ожидать, в Грузии подобные документы исходят от местных правителей, в то время как документ, доставленный Григорием Магистром, подписан и скреплен печатью византийского императора. Суть дела от этого не меняется: сложившиеся и в Армении, и в Грузии общественные отношения нуждались во внедрении такого института «внеэкономического принуждения», как иммунитет. В этой связи уместно вспомнить слова Н. Я. Марра: «В Армении был настолько родственный, если не тождественный, с грузинским феодальный строй, что исследователь армянской жизни может смело пользоваться грузинскими богатыми документальными материалами для оживотворения тех отрывочных летописных данных, которые можно черпать в армянских источниках»[1093]. С тех пор, разумеется, наука далеко шагнула вперед, и наряду с общностью мы можем выявить и безусловные различия в социальном развитии грузин и армян. Однако идея эта не утратила своего научного значения, и новых результатов следует ожидать, в частности, при параллельном изучении армянских, грузинских, кавказско-албанских и, конечно, византийских институтов.

Византийские администраторы в Армении в X–XI вв.[1094] Иверия и Великая Армения

Движение тондракитов, его социальное содержание, направленность и объективная историческая роль продолжают оставаться предметом дискуссии. М. Чамчян и ряд других традиционалистов трактовали это движение только как ересь, только как отклонение от официальной церкви и ее доктрины. Во всем доверяя средневековым полемистам, они полностью восприняли и свойственное последним резко враждебное отношение к тондракитам. В советской науке тондракитство рассматривается как социальное движение, знаменующее «революционную оппозицию» феодализму, при этом специфика его зачастую игнорируется. В современной зарубежной науке отрицается народный характер этого движения, вне рассмотрения остаются его возможные цели, касающиеся социального переустройства. Все исследователи, однако, сходятся ոճ значительности этого явления, его устойчивости, его размахе.

В настоящей главе предпринята попытка систематизировать данные источников, касающиеся хронологии, ареала распространения, социального состава и, наконец, учения тондракитов. Историко-культурные истоки еретического вероучения здесь не разбираются, эта сторона проблемы подробно рассмотрена в монографии Н. Г. Гарсоян[1200]. Ересь анализируется в тех пределах, в каких она отразила мирские устремления тондракитов, т. е. лишь как составная часть и отражение их реальной программы. В своих выводах и обобщениях автор проявляет особую осторожность. Результаты его исследования оказались уже, ограниченнее, чем у его предшественников, но в отличие от многих старых работ они опираются только на факты, извлеченные непосредственно из первоисточников[1201].

Исследователь, обращающийся к истории тондракитов, сталкивается с трудностями двоякого рода. С одной стороны, литературные источники истории еретиков все без исключения вышли из-под пера их противников и по самой природе своей не могут быть объективными. Они носят полемический характер, реальная действительность в них сознательно искажена. Подобные препятствия, впрочем, приходится преодолевать при изучении большинства христианских ересей. Но и таких, заведомо необъективных источников сохранилось очень мало. Они касаются отдельных эпизодов движения, разорванных как в хронологическом, так и в территориальном отношении. Лакуны здесь зияющие, поэтому более или менее общие выводы по поводу истории тондракитов, состава движения, его направленности и прочих вопросов требуют множества оговорок. Контроль же с помощью параллельных источников удается лишь в редких случаях.

Зарождение ереси тондракитов связывается с именем Смбата из Зарехавана[1202]. Асолик сообщает, что во времена католикоса Йовханнэса — историографа Йовханнэса Драсханакертци (897–924 или 925) — появился Смбат, родоначальник тондракитов, происходящий из селения Зарехаван гавара Цалкотн[1203]. Цалкотн — седьмой гавар области Айрарат. На карте С. Т. Еремяна здесь показан город Зарехаван, к юго-западу от Большого Арарата. Это и есть родина Смбата. Что касается времени его жизни, то в посланиях Григория Магистра, написанных в 50-е годы XI в., имеются указания, которые не согласуются с датировкой Асолика. В XXI послании говорится, что тондракиты оскверняют землю в течение 200 лет[1204].

В LXVII послании перечисляются ересиархи, которые придерживались лжеучения в течение 170 лет, и их предавали анафеме все иерархи Армении и Албании[1205]. Наконец, в LXVIII послании сказано, что в течение 170 лет 13 католикосов Великой Армении и Албании, множество епископов и т. д. порицали тондракитов, но те не одумались[1206]. В этом же послании (с. 165) названа и другая цифра — 15 иерархов предавали тондракитов анафеме. Простой арифметический подсчет показывает, что, в представлении Григория Магистра, появление Смбата Зарехаванци следует датировать 50-ми или 80-ми годами IХ в., а не рубежом IX–X вв. Уже М. Чамчян обратил внимание на это обстоятельство и высказал мнение, что у Асолика произошла контаминация. Смбат cтал известен во времена католикоса Йовханнэса Овайеци (833–855), а не Йовханнэса Драсханакертци[1207]. Всесторонний анализ хронологии проделал А. Г. Иоаннисян[1208]. Смбат Зарехаванци был современником Йовханнэса Овайеци (822–855), а также Смбата Багратуни, спарапета, отца будущего царя Ашота I. Именно так надо понимать фразу Григория Магистра: Смбат Зарехаванци появился «во дни владыки Йовханнэса и Смбата Багратуни»[1209]. Далее, под 821 г. Мхитар Айриванеци помечает: «Смбат Аблаб/а/са. Это родоначальник ереси тондракитов»[1210]. В изложении Мхитара Смбат Зарехаванци и Смбат Багратуни, он же Аблабас, слились в одно лицо, но в целом это известие согласуется с данными Григория Магистра[1211].

Касаясь хронологии автора посланий, А. Г. Иоаннисян приходит к выводу, что он имел в виду два разных этапа в истории ереси. Смбат Зарехаванци стал известен за 200 лет до Григория Магистра, а активные действия против сектантов были предприняты позднее — за 170 лет. Общий вывод А. Г. Иоаннисяна о том, что тондракитское движение зародилось в первой половине IX в. (а не в конце IX — начале X в., как принято было думать), получил широкое признание[1212].

Смбат обосновался в селении Тондрак, в Апахунике[1213], который находился под властью кайситов. Согласно Григору Нарекаци, Смбат был убит эмиром Аплвардом[1214], в котором исследователи по справедливости видят эмира Абу-л-Варда. Начало его правления А. Г. Иоаннисян датировал 30-ми годами IX в., но прав А. Н. Тер-Гевондян, утверждающий, что кайситский эмир стал владеть Апахуником и Маназкертом лишь в 60-х годах[1215]. В LXVII послании Григория Магистра содержится фраза, дословный перевод которой гласит: «Когда христиане схватывают их (т. е. еретиков. — К. Ю.), (они поносят) окаянного Смбата и тех, кто после него: Тодроса, Ананэса, Аркая, Саргиса, Кюрела, Йесу — это те, что в его (Смбата. — К. Ю) ереси продержались 170 лет до настоящего времени. А армянские и албанские иерархи, предав их проклятию…»[1216]. Дополнение «они поносят» подсказано широким контекстом и может быть оспорено, но смысл последующей части фразы ясен: 170-летний промежуток времени относится к преемникам Смбата, но не к нему самому. Ведя отсчет от 1050-х годов, когда было составлено послание, можно прийти к выводу, что 880-е годы являются той хронологической гранью, которая отделяет деятельность родоначальника ереси Смбата Зарехаванци от времени его преемников. Смбат кончил свою жизнь в 80-х годах IX в.

В середине Х в. известный церковный писатель Ананиа Нарекаци по поручению католикоса Анании Мокаци (943–965) написал полемический труд, направленный против тондракитов[1217]. Это сочинение не найдено. В 1892 г. Г. Тер-Мкртчян опубликовал небольшой трактат, озаглавленный «Блаженного отца Анании исповедь по поводу облыжных о нем мнений» (Арарат, 1892), но, вопреки точке зрения издателя, критики отказываются видеть здесь упомянутый выше труд Анании Нарекаци[1218]. Но А. С. Анасян настаивает на авторстве Анании Нарекаци[1219]. Тем не менее с помощью известного послания Григория Магистра (см. ниже) можно составить некоторое представление и о труде Анании — его двоюродного деда. Появление полемического сочинения Анании Нарекаци свидетельствует о тревоге, которую внушали армянской церкви тондракиты.

В подобной же атмосфере появилось и послание Григора Нарекаци, адресованное в обитель Кчав[1220]. Это послание сохранилось под заголовкрм, данным, видимо, позднее: «Послание всеблагодатного вардапета Григора Нарекаци, которое он написал в великолепную обитель Кчава, по поводу высказываний отмеченных проклятием (новоявленных) Ианния и Иамврия»[1221]. «Этот (имеется в виду Смбат Зарехаванци. — К. Ю.) прибыл под овечьей шкурой, а внутри он волк хищный и был всеми узнан по плоду. Об этом проведал святой вардапет (т. е. автор послания. — К. Ю.) и написал, дабы освободились от злобных высказываний». Из послания явствует, что к тондракитству примкнули и настоятель Кчавской обители, и некий Мушел; Мушел, как выясняется, специально ознакомился с вероучением тондракитов и не нашел в нем ничего противного христианству. Григор Нарекаци же считает своим долгом уберечь обоих от скверны — в духе сочинения Анании Нарекаци. Здесь относительно подробно излагается учение тондракитов, сообщаются некоторые обстоятельства смерти Смбата.

Когда было отправлено это послание? Безусловно, после смерти Анании Нарекаци, ибо в тексте он назван «блаженным». Год смерти Анании неизвестен, известно лишь, что он был жив еще при католикосе Хачике (972–991). Сам автор послания, согласно синаксарю, умер 27 февраля 1003 г., но и эта дата оспаривается[1222]. Так или иначе, послание было составлено приблизительно в последней четверти X в., более же точная датировка пока невозможна.

В «Книгу скорбных песнопений» Григор Нарекаци включил специальную песнь, направленную против манихеев-павликиан, но имеющую в виду, по-видимому, тондракитов. Книга завершена в 1003 г.[1223].

Далее следуют сведения из «Повествования» Аристакэса Ластивертци. XXII глава «О нечестивой секте тондракитов, которая объявилась в гаваре Харк и многих заразила смутой». Здесь говорится о епископе Харка Йакобе, который вел жизнь праведника, носил вретище, отказался от обуви. Под стать пастырю были и окружавшие его иереи. Йакоб приобрел в народе великую славу, и тогда-то он выступил против церкви.

Йакоб «начал выбирать иереев по достоинству, а недостойным приказал умолкнуть. Это многим пришлось по душе, и тогда он придумал новое — повелел, чтобы достойные иереи лишь три раза в году служили литургию». Йакоб поучал: если согрешивший не покается, ему не помогут ни поминания, ни обедни. Народ, утверждает Аристакэс, разделился надвое: одни принимали эти новшества, другие отвергали их. Дважды по поводу отступника собирались «многие отцы и архипастыри, иереи и беспорядочные толпы, коим нет числа», но ишханы Харка поклялись скорее умереть в бою, чем выдать Йакоба собору.

Одним из ближайших приспешников Йакоба стал иерей Есайи из области Карин, но затем он донес на него католикосу Саргису Севанскому (992–1019). Йакоба схватили, лишили духовного сана, заклеймили «лисьим знаком» и заточили в темницу. Ему удалось бежать, он объявился в Константинополе, но там его не приняли. Йакоб вернулся на родину, некоторое время скрывался в Тондраке, но и отсюда вынужден был уйти. Он нашел себе приспешников в «агараках и дальних местах» Хлата, впоследствии же перебрался в Майяфарикин, где и умер.

XXIII глава «Повествования» посвящена распространению ереси в Мананали (Мананали — пятый гавар Высокой Армении, см. ниже). Здесь говорится о том, как некий инок Кунцик из бердакалака Ширни, который обучался у монаха из Албании, обратил в ересь знатную женщину Хранойш, а та, в свою очередь, — двух родственниц, сестер Ахни и Камарай. К сестрам примкнул ишхан Врвэр, в прошлом отличавшийся благочестием. Еретики снесли местные церкви, уничтожили, где было возможно, кресты. В связи с этим Аристакэс рассказывает, как в аване Базмалбюр близ горы Пахрай (Гайлахазут) нечестивцы разбили крест. Узнав об этом, архиепископ Самуэл предал огню обиталище еретиков и взял под арест шестерых их проповедников (вардапетов). В гюлакалаке Джермай их заклеймили «лисьим знаком».

Детом император прислал судью по имени Илия. Врвэр жаловался на Самуэла; архиепископа и его племянника взяли под стражу, но произошло чудо — волны расступились перед иереями, и тогда судья одумался. Перед судом предстал Врвэр, который ввиду неизбежной кары обещал стать «ромеем», т. е. перейти в лоно греко-православной церкви. Врвэр был отдан на исправление епископу Еписарату, а его сообщники подверглись бичеванию и были изгнаны, дома же их разорены. Врвэр заболел и кончил жизнь в телесных муках.

Далее Аристакэс сообщает о некоторых чертах тондракитской ереси, сознательно умалчивая о многом — «слух не у каждого стоек, упоминание о многих прегрешениях увлекает внимающего и даже подталкивает его к подобным действиям».

Действия, описанные в XXIII главе, следует, по-видимому, синхронизировать с событиями предшествующей главы. Намек на единство сюжета содержится и в заголовке: «Надлежит поведать о том, как и в пределах Мананали вспыхнуло пламя заблуждения». Рассказ Аристакэса в обоих случаях относится к концу X — началу XI в.

Последующие события истории тондракитов нашли отражение в четырех посланиях Григория Магистра: X, LXVII, LXVIII и LXIX[1224]. К. Костанянц датировал эти послания 1051–1054 гг.[1225]. А. Г. Иоаннисян исходил из того, что эта же группа была написана в начале 1050-х годов[1226]. К этому же времени относит XVII–XIX послания и Р. М. Бартикян[1227]. Ф. Конибир полагал, что послания составлены в 1054–1058 гг.[1228]. Е. Тер-Минасян считает, что послание было написано в 1058 или 1059 г., накануне, по его мнению, смерти автора[1229].

Датировка этих посланий сопряжена с большими трудностями. Попытаемся прежде всего выявить связь между ними. То обстоятельство, что все четыре послания так или иначе связаны с тондракитами, само по себе не может служить доводом в пользу их более или менее одновременного появления. Но между LXVII и LXVIII посланиями наблюдается определенная корреляция. Тондракиты направили какие-то грамоты армянскому католикосу Петросу Гетадардзу, пытаясь внушить ему свои воззрения. Через посредство сирийского католикоса содержание этих грамот стало известно Григорию Магистру. Он направил ответное послание сирийскому католикосу (LXVII) и резкое послание тондракитам Тулайла с обличением их (LXVIII). Вряд ли мы ошибемся, допустив, что оба послания составлены более или менее одновременно.

X послание составителем письмовника озаглавлено: «Некоему дьякону владыки Петроса, (написанное) в то время, когда произошли волнения черни». Здесь Григорий Магистр обещает, между прочим, коснуться в будущем бедствий, вызванных действиями «манихеев» и многих других еретиков. Автор имеет в виду, вероятно, те же события, что и в LXVII и LXVIII посланиях.

Наконец, LXIX послание посвящено содержанию икон. Еретики хулят обряды официальной церкви, обвиняют ее приверженцев в идолопоклонстве, что и заставляет Григория Магистра выступить с апологией иконопочитания и самих икон. По внешним признакам это послание не может быть непосредственно соотнесено ни с одним из упомянутых выше.

Конкретные действия тондракитов и ответные мероприятия Григория Магистра нашли отражение в LXVII и LXVIII посланиях. Точная датировка двух других посланий для наших целей несущественна. Но определение даты LXVII и LXVIII посланий представляет безусловный интерес.

В LXVIII послании говорится, что еретики направили грамоту «наместнику святого апостола Фаддея и его (духовного) сына — Григория (Просветителя)», т. е. армянскому католикосу[1230]. Адресат еретиков здравствует, он «ныне владеет престолом», он «проклянет» их.

В LXVII послании Григорий Магистр называет католикоса по имени — он прочел грамоту, которую еретики написали святому иерарху Петросу. Таким образом, оба послания касаются грамоты, отправленной еретиками католикосу Петросу Гетадардзу. Аристакэс Ластивертци сообщает, что прибывший в Ани Катакалон Кекавмен (1046 г.) изгнал католикоса в Арцн, тот прибыл туда незадолго до праздника Богоявления, т. е. до 6 января 1047 г. В день праздника католикоса взяли под стражу и доставили в Халтой Арич. Здесь Петрос оставался до Пасхи (19 апреля), а затем был препровожден в Константинополь в течение, по-видимому, того же, 1047 г. Император приказал окружить Петроса почестями, но держал его при себе три года. Лишь после того как сын Сенекерима Арцруни взялся опекать его, Петрос перебрался в Севастию, в обитель св. Креста. Здесь по истечении двух лет он и умер, утверждает Аристакэс[1231]. Петрос в действительности умер позднее (считается, что в 1058 г.)[1232]. Но история и хронология его скитаний изложены, как мне кажется, верно. Следуя Аристакэсу, получается, что он прибыл в византийскую столицу во второй половине 1047 г., оставался там в 1048–1050 гг. и в 1051 г. перебрался в Севастию[1233]. Именно здесь он для Армении вновь стал политической фигурой, здесь (а не в Константинополе!) должен был получить грамоту из Тулайла. Поэтому 1051 год можно рассматривать как terminus post quern, по крайней мере для LXVII и LXVIII посланий.

LXVII послание озаглавлено: «Ответ на послание сирийского католикоса, отправленный в то время, (когда автор) был дукой Васпуракана и Тарона. После того, как он изгнал манихеев из страны Греческой и из Тондрака, остатки их гибельного племени отправились к сирийскому католикосу в город Амиду — быть может, обманным путем удастся убедить его. По этому поводу он написал послание Григорию Магистру Аршакиду. И вот ответ». Как было сказано выше, в надписи из Кечаройка от 1051 (или 1054?) г. наш автор также назван Аршакидом, дукой Васпуракана и Тарона. Данные заголовка и надписи хорошо согласуются друг с другом, по этим признакам LXVII послание вполне могло быть составлено в начале 1050-х годов.

В этом же послании говорится, что Григорий Магистр искоренил плевелы зла «во дни нашего святого и Христом увенчанного самодержца императора Константина Мономаха»[1234]. Казалось бы, на основании этой фразы можно прийти к выводу о написании LXVII послания после Мономаха. Но противоположный вывод кажется тем не менее более вероятным. Действительно, если бы Григорий Магистр писал после Мономаха, он мог бы сделать это в трех-четырехлетний промежуток времени между смертью императора 11 января 1055 г. и собственной кончиной в 1058 г. Вряд ли «магистр Мономаха», как он именует себя в одном из посланий[1235], не отметил бы соответствующим эпитетом, что его покровителя более нет в живых. Следует учесть, что послания Григория Магистра уже из-под пера их автора выходили как законченные литературные произведения, рассчитанные на определенный общественный резонанс. Поэтому фраза о том, что автор совершил то или иное деяние при таком-то императоре, отнюдь не означает, что императора нет в живых. Называя венценосца, автор придает большую значительность собственным деяниям. Если эти соображения верны, тогда фраза: «Мы будем уповать на нашего Христом увенчанного, святого, самодержавного и миродержавного благочестивого императора»[1236] — относится к тому же Мономаху. Таким образом, вероятным временем написания LXVII и LXVII посланий является промежуток между 1051 и 1054 гг.

Если приведенные выше соображения по поводу датировки посланий в значительной степени гипотетичны, то, определяя время действий Григория Магистра, направленных против тондракитов, мы становимся на более твердую почву.

При Константине Мономахе автор посланий стал правителем фемы Месопотамия (1044 или 1045) и при нем же выполнил свою программу обращения еретиков. Прибыв в Месопотамию, пишет Григорий Магистр, «я обнаружил там произросшие плевелы зла. Видя, как мутнеют воды чистого потока, я дошел до истока», т. е. до Тондрака. Здесь, продолжает автор, он также очистил местность от всяческих плевел зла и нечестия, под которыми он разумеет, конечно, отступников. В Тондраке Григорий Магистр разрушил дома еретиков, изгнал их, а деревню переименовал по названию находившегося там святилища св. Георгия. Со времен Смбата Зарехаванци это святилище находилось в руках еретиков[1237]. Следует думать, что Григорий Магистр прибыл в Тондрак в качестве дуки Тарона и Васпуракана. В LXXIII послании, перечисляя свои титулы, автор называет себя также правителем Маназкерта, Арчэша, Беркри[1238]. Тондрак находился в непосредствен ной близости от Маназкерта.

К Григорию Магистру, узнаем мы из LXVII послания, явились двое иереев — отступников, которые впоследствии были крещены, получив имена Поликарпа и Никанора. То были приближенные ересиарха, по-видимому Йесу, служили ему в хижине, ставшей логовом скотских мерзостей. Они донесли, что в этой хижине хранятся грамоты, направленные отовсюду Йесу. Григорий Магистр пишет, что он ознакомился с их содержанием, причем выяснил, что также из страны его адресата, сирийского католикоса, шли жалобы на него, Григория. Далее автор сообщает: «В этом Шнаванке[1239] проживали мужчины, одетые как церковнослужители, и было скопище блудниц. Мы распорядились, чтобы дома были разрушены и преданы огню, а сами (еретики) изгнаны из наших пределов». Из этого же послания выясняется, что армянские епископы обратили в истинную веру тысячи еретиков. Среди этих прелатов был и Епрем — архиепископ Бджни, родового владения Григория Магистра.

Оценивая действия нашего автора, нельзя не обратить внимание на следующее обстоятельство. Григорий Магистр преисполнен ненависти к еретикам, этим чувством отмечена каждая его фраза, касающаяся тондракитов. LXVIII послание — это откровенная брань, доверенная бумаге. Но меры, принятые против тондракитов в 50-х годах XI в., по сравнению с прошлым отнюдь не так жестоки. Григорий Магистр пишет, что его предшественники, «военачальники и правители», по заслугам предавали еретиков мечу, не щадя ни старцев, ни младенцев. По повелению армянских иерархов еретикам выкалывали глаза, их клеймили «лисьим знаком». Но в Шнаванке никто не был подвергнут членовредительству, хотя закон предусматривал для еретиков смертную казнь[1240]. Григорий Магистр разгромил общины еретиков, он тысячами приводил их к крещению, но от крайних мер действительно воздерживался. Сложившееся о нем в литературе представление как о типичном средневековом «инквизиторе» нуждается в существенных оговорках. Тем не менее репрессии, предпринятые Григорием Магистром, сыграли решающую роль в дальнейшей истории тондракитов. Ересь держалась еще на протяжении столетий, но как широкое общественное движение тондракитство вскоре прекратило, по-видимому, свое существование[1241].

Зародившись в Тондраке, ересь в XI в. распространилась по огромной территории, представление о которой дает сохранившаяся в источниках географическая номенклатура. В следующей ниже сводке перечислены географические названия, связанные с тондракитами, — в последовательности, в какой здесь появлялись еретики.

1. Тондрак (Тондракк). О расположении его южнее Маназкерта говорилось выше. Здесь обосновался Смбат Зарехаванци, сюда в конце X или начале XI в. явился бывший епископ Харка Йакоб[1242]. До Тондрака, который и в XI в. был одним из важнейших центров движения, дошел во главе карательной экспедиции Григорий Магистр[1243].

2. Послание Григора Нарекаци было адресовано в обитель Кчав — здесь также появились еретики. Кчавский монастырь св. Богоматери находился в Моксе[1244].

3. Харк — здесь успешно распространял ересь епископ Йакоб[1245].

4. Спасаясь от преследователей, Йакоб дошел до Хлата и «в агараках и дальних местах нашел своих»[1246].

5. Йакоб умер в Майяфарикине, ныне Фаркин, на месте древнеармянской столицы Тигранакерт[1247]. В своих скитаниях Йакоб доходил и до Константинополя, но на этом основании связывать тондракитство с византийской столицей, конечно, не приходится.

6. Есайи, который на некоторое время примкнул к Йакобу, а затем его выдал, был из гавара Карина[1248].

7. Иерей Кунцик проживал близ бердакалака Ширни, здесь и был вовлечен в ересь монахом из Албании[1249]. Как и прочие пункты, упомянутые в XXIII главе «Повествования», локализуется в Мананали — пятом гаваре Высокой Армении, где протекала р. Мананали (ныне Тузлу)[1250].

8. Кашэ, ныне Кунша, на р. Мананали[1251]. Григорий Магистр сообщает о тондракитах, «которые называют себя кашеци»[1252].

9. Алюсой[1253]. Находилось, по-видимому, близ Кашэ. Оба селения определяются близостью к авану Базмалбюр, где еретики разбили крест. Аван находился у горы Пахрай (Гайлахазут).

В названных в XXIII главе «Повествования» Аристакэса Ластивертци прочих пунктах — Базмалбюр, Джермай, Екелеац, Котэр, Пррис — еретиков, по-видимому, не было.

10. Григорий Магистр начал с того, что искоренил еретиков в феме Месопотамия[1254] (/ на западе исторической Армении[1255].

11. Из послания того же автора становится известно, что ересь нашла приверженцев в Хнусе — местности, расположенной сравнительно недалеко от Тондрака[1256]. Интересно отметить, что «неотондракиты» XVIII в. объявились в Хнусе.

12. Шнаванк[1257]. О возможном происхождении этого наименования будет сказано ниже. В литературе иногда отождествляется с Тондраком — обиталищем Йесу[1258]. Это мнение источниками не подтверждается; во всяком случае, прямых указаний на это не имеется[1259].

13. В числе иерархов, осуществлявших обращение тондракитов, был архиепископ Бджни Епрем. Не исключено, что ересь проникла и в пределы его духовной власти. Бджни существует и поныне, в 30–40 км к северу от Еревана.

14. LXVIII послание адресовано еретикам-тулайцам[1260]. Р. М. Бартикян локализует Тулай в Мананали[1261]. Тулайцы дошли до Амиды, где находился престол сирийского католикоса.

II послание Григория Магистра адресовано католикосу Петросу во время «нападения черни» (хужан йарнелой)[1263]. X послание направлено некоему дьякону Петроса, «когда произошли волнения черни» (хазми хужанин)[1264]. Ас. Мнацаканян полагает, что здесь содержатся указания на действия тондракитов, а поскольку послания направлены католикосу и его дьякону, то эти действия имели место в Ани[1265]. Эта точка зрения получила широкое признание. Между тем нет никаких оснований связывать возмущение именно с тондракитами. С другой стороны, нет оснований думать, что послания направлены в Ани. X послание естественно связать с LXVII и LXVIII, написанными, как мы помним, в начале 50-х годов, когда католикос находился в Севастии. Этим временем (по аналогии с X) следует датировать и II послание.

Таким образом, мы видим, что тондракитская ересь распространилась по огромной территории, но локализовалась в определенных населенных пунктах. Даже в Мананали, где тондракитство нашло, по-видимому, наибольшее количество адептов, еретики обосновались в отдельных селениях, в то время как соседние оставались верны официальной церкви. Так, Джермай (совр. Черме) на р. Мананали, где тондракитов Кашэ и Алюсой подвергли клеймению, оставалось, по-видимому, свободным от ереси, почему и было выбрано для проведения экзекуции[1266].

С большими трудностями связано определение социального состава тондракитских общин. Нам известны имена ряда ересиархов: Смбат, Тодрос, Ананэс, Аркай, Саргис, Кюрел, Йесу[1267]. В переводе К. Тер-Мкртчяна фигурирует также Йовсеп, но отсутствует Аркай[1268]. Смбат — светское, типично «дворянское» имя. Можно ли на этом основании утверждать, что родоначальник ереси происходил из знатной семьи? Сохранилось также немало сведений, в которых социальная принадлежность отдельных участников движения определена вполне однозначно. К духовенству принадлежали анонимный настоятель Кчавской обители и Мушел («Послание» Григория Нарекаци). В «Повествовании» Аристакэса Ластивертци говорится, что еретиками стали епископ Харка Йакоб, подчиненные ему иереи, на некоторое время к нему примкнул иерей из Карина Есайи (гл. ХХII). Инок Кунцик приобщился к ереси с помощью монаха из Албании. К духовенству принадлежали и «вардапеты зловредной и нечестивой веры», которые подверглись клеймению в Джермай (гл. XXIII). В LXVII послании говорится, что окружавшие Смбата Зарехаванци «втайне отрекшиеся и отлученные епископы» производят по ночам не имеющее силы рукоположение, глумятся над святым елеем и т. д. Священниками были те двое, что донесли на тондракитов и, приняв крещение, были наречены Поликарпом и Никанором. В Шнаванке проживали люди, носящие священнические одежды. Создается впечатление, что упомянутые здесь духовные лица — прозелиты, а не взращенные в тондракитстве.

В ереси (тондракитстве?) обвиняли Григора Нарекаци, его отца Хосрова Андзеваци[1269]. От тондракитства открещивался автор «Исповеди по поводу облыжных о нем мнений» — духовное лицо.

Еретиками становились представители и светской знати. Кунцик обратил в свое учение женщину по имени Хранойш, которая происходила «из первенствующего и знатного рода и владела агараком». Хранойш, в свою очередь, приобщила к ереси двух сестер, принадлежавших к той же фамилии, — Ахни и Камарай, владелиц деревень Кашэ и Алюсой. К ним примкнул ишхан Врвэр. Врвэр был крупным земельным собственником. В своей вотчине он выстроил обитель и, собрав там пустынников, наделил их землей и избавил от нужды. Когда судья освободил Врвэра от кары, он учитывал, что. брат нечестивца принадлежал к «избранным» и был известен византийскому императору[1270]. В Харке Йакоб «опутал всех ишханов гавара словно цепями, и они поклялись скорее умереть в бою, чем выдать его собору»[1271].

Таким образом, на основании данных, почерпнутых из не зависящих друг от друга источников, можно прийти к выводу, что к тондракитству примыкали многочисленные представители как духовной, так и светской знати. Но для всего движения эти данные нельзя считать представительными. Тондракитством были охвачены значительные массы армянского населения, и это обстоятельство само по себе говорит в пользу широкого участия в нем низов. Действительно, Григора Нарекаци сообщает о наличии многочисленных групп еретиков[1272]. Принявшие крещение Поликарп и Никанор поведали Григорию Магистру, что «зло» растет и ныне в тондракитстве выделяются три течения[1273]. К тондракитам примыкают солнцепоклонники — ареворди, их множество (базумк)[1274]. В Шнаванке проживает множество блудниц (базмутюн)[1275]. Представители третьего течения живут без епископов и священников — это известие также предполагает наличие значительной массы отступников[1276]. Выше было сказано, что Смбата окружали отступившие от веры епископы — и это известие можно толковать как намек на массовый характер тондракитства. Тысячи людей вернулись в лоно официальной церкви и еще продолжали идти[1277]. Эпитет хужадуж азг — «дикое, варварское племя», который прилагает к тондракитам Григорий Магистр, уместно, считает А. Г. Иоаннисян, лишь применительно к народным массам[1278].

Обращаясь к вероучению и религиозным обычаям тондракитов, мы остаемся в узком кругу тех же литературных источников, которые были привлечены для изучения их истории. Наиболее осведомленным автором и здесь оказывается Григорий Магистр. В сжатой форме учение тондракитов изложено в послании Григора Нарекаци, которое, как было сказано выше, перелагает сочинение Анании Нарекаци. Информация, заключенная в «Повествовании» Аристакэса Ластивертци, носит отрывочный характер, автор и не стремится многое сообщить читателю. «Мы сочли неуместным, — заявляет он, — описать отвратительную деятельность еретиков, ибо она преисполнена скверны. И поскольку слух не у каждого стоек, упоминание о многих прегрешениях увлекает внимающего и даже подталкивает его к подобным действиям»[1279]. Все эти памятники носят полемический характер, они проникнуты ненавистью к тондракитам, так что далеко не всем заключенным в них сведениям можно безоговорочно доверять. Надо, наконец, отметить, что в этих сочинениях сказывается известная ограниченность в познаниях, касающихся еретического вероучения: тондракиты уклонялись от бесед на конфессиональные сюжеты со своими противниками.

Тондракитство было армянской ересью в том смысле, что оно являлось отклонением от официальной доктрины армянской монофизитской, антихалкидонитской церкви. «Мы из Арамова полка и верой схожи с ним», — заявляли еретики[1280]. Разумеется, это не соответствовало действительности (здесь мы можем согласиться с Григорием Магистром), но суть от этого не меняется. Мерилом для тондракитства, положительным или отрицательным, являлись армянская официальная церковь и ее учение. В цитированной выше реплике тондракиты претендовали на принадлежность «Арамову полку» не только в этническом, но и в конфессиональном смысле — факт, не всегда учитываемый исследователями.

Попытаемся изложить вероучение тондракитов, следуя порядку, принятому в послании Григора Нарекаци, и пополняя эти данные сведениями из Аристакэса и Григория Магистра. Анализ послания, проделанный Е. Тер-Минасяном в его книге, существенно облегчает эту задачу[1281].

1. Тондракиты отвергают «рукоположение, которое апостолы приняли у Христа», они придерживаются «самовольного» (инкнаглух), дерзкого, сатанинского священничества[1282]. Смбат призывал к упразднению священнического служения. Он отказывался открыто рукополагать епископов, священников, дьяконов или благословлять елей, утверждая, что все это делается лишь для обмана мирян, сообщает Григорий Магистр. Но тут же он добавляет, что отлученные епископы по ночам осуществляют рукоположения, кощунствуя над елеем. Вообще же еретики отлучены от церкви, они живут без епископов и священников[1283]. По всей видимости, речь идет об отрицании церковной иерархии, церковного священничества. Но священнослужители как таковые у тондракитов имелись. О епископе Харка Йакобе говорится, что он «начал выбирать иереев по достоинству, а недостойным приказал умолкнуть»[1284]. Говоря о том, что тондракиты живут без епископов и священников, Григорий Магистр намекал, конечно, на отсутствие принявших священничество в соответствии с ортодоксией[1285].

2. Еретики не признают причастия, «причащения к бессмертию, которое господь даровал всем». Хлеб, вкушаемый при причастии, Смбат считал обычной пищей[1286]. Некий лжесвященник из тондракитов «делал из теста корзиночки (просфоры?), окунал их в вино и затем отбрасывал, говоря: это обман Для христиан!»[1287].

3. Отвергалось таинство крещения. Еретики не признают купели, в которой был окрещен Иисус. Для Смбата Зарехаванци таинства не существует, есть лишь обычная вода для омовения[1288]. О том, что тондракиты не приемлют крещения, сообщают также Аристакэс Ластивертци[1289] и Григорий Магистр[1290].

4. Не признаются воскресенья, т. е. господни праздники. Воскресенья приравниваются к будним дням[1291].

5. Еретики не признают коленопреклоненного моления[1292].

6. Они проповедуют неограниченный разврат, утверждают противники тондракитов; отвергают церковный брак, венец, но всякое влечение друг к другу считают совершенной, угодной Христу любовью. Любовь — это сам бог, который желает слияния на почве любви, а не венца[1293].

7. Тондракиты отвергают крест[1294]. Григорий Магистр утверждает, что ему пришлось лично слышать заявление еретиков: «Мы почитаем не материю, а бога. Мы не признаем креста, церкви, священнического одеяния, литургии, но только их идею» (хорхурд)[1295].

О том, что тондракиты отвергают крест, сообщает также Аристакэс, и он же рассказывает о том, как еретики разрушили крест, воздвигнутый в Базмалбюре[1296].

8. Еретики поклоняются человеку, и это отвратительнее, чем идолопоклонство, утверждает Григор Нарекаци[1297]. Е. Тер-Минасян полагает, что тондракиты отказывались видеть в Христе бога. Действительно, они доходили до того, что Христом считали родоначальника ереси Смбата Зарехаванци. В послании говорится, что Абу-л-Вард заявил схваченному Смбату: «Христос воскрес на третий день. Поскольку ты называешь себя Христом, я убью тебя и похороню. Если ты воскреснешь и через тридцать дней, я признаю тебя Христом, хотя бы ты воскрес и намного позже, (чем истинный Христос)»[1298].

9. Тондракиты отвергали ритуальное заклание животных, жертвоприношение, именуемое матал, которое было узаконено, по преданию, еще Григорием Просветителем[1299]. На это положение намекает, по-видимому, и следующий отрывок из Аристакэса Ластивертци. Епископ Йакоб поучал: если согрешивший сам не покается, ему не помогут ни поминания, ни обедни. А его приспешники издевательски смеялись, выводили на середину животное и говорили: «О несчастное четвероногое! Тот согрешил в свое время и кончился, чем же ты виновато, что умираешь вместо него?»[1300].

Далее следуют положения, извлеченные из других источников.

10. Тондракиты обвиняют ортодоксов в том, что те почитают образ креста и иконы, и на этом основании считают их идолопоклонниками. Сами же они были, по-видимому, иконоборцами. LXIX послание Григория Магистра, обличающее тондракитов, посвящено в своей основной части восхвалению икон и истолкованию их сюжетов.

11. Еретики не приемлют священное Писание, Ветхий и Новый завет. Новый завет, по-видимому, — в его каноническом варианте[1301].

12. Говоря об учении тондракитов, Аристакэс Ластивертци решается сообщить читателю лишь следующее: «Они не приемлют церковь и церковный чин, (не признают) ни крещения, ни великого и страшного таинства литургии, ни креста, ни поста»[1302]. В начале LXIX послания Григорий Магистр пишет, что часть еретиков «выступает против самой церкви и священнической службы»[1303].

Современники не заблуждались насчет антицерковной направленности еретического учения в целом.

В современной арменистике тондракитское движение рассматривается как социальное, крестьянское движение, направленное против феодализма и его идеологического института — церкви. Основой для такого подхода служат известные положения Ф. Энгельса, которые характеризуют ряд особенностей классовой борьбы в средние века на Западе.

История средних веков знала «только одну форму идеологии: религию и теологию»[1304]. При верховном господстве богословия во всех областях умственной деятельности «все выраженные в общей форме нападки на феодализм, и прежде всего нападки на церковь, все революционные — социальные и политические — доктрины должны были по преимуществу представлять из себя одновременно и богословские ереси. Для того, чтобы возможно было нападать на существующие общественные отношения, нужно было сорвать с них ореол святости», — и в наиболее общей форме Ф. Энгельс пишет: «Революционная оппозиция феодализму проходит через все средневековье.

Она выступает соответственно условиям времени то в виде мистики, то в виде открытой ереси, то в виде вооруженного восстания»[1305]. Справедливость последнего, в частности, положения, высказанного в связи с Крестьянской войной в Германии, можно подтвердить примерами, относящимися и к другим событиям.

В свете этих высказываний в советской науке трактуется и павликианское движение, с которым тондракитство было связано многими узами. Что касается тондракитского движения, то в этом аспекте оно наиболее всесторонне рассмотрено в трудах выдающегося исследователя армянской общественной мысли А. Г. Иоаннисяна. Оценивая тондракитство, мы в дальнейшем будем иметь в виду именно его аргументацию.

В вероучении тондракитов их социальные идеи не отразились ни прямо, ни косвенно. Можно лишь догадываться, что еретики стремились учредить церковь с упрощенной обрядностью — тенденция, которая на протяжении всего средневековья проявлялась в разных частях христианского мира. Некоторые черты рационализма, которые были свойственны доктрине тондракитов (отрицание матала и др.), их социальную сущность не характеризуют. Те коррективы, в теологическом аспекте очень существенные, которые вносили тондракиты в официальное учение армянской церкви, опирались на длительную и весьма распространенную традицию. Говоря о византийских ересях, Н. Г. Гарсоян ставит вопрос, не пора ли их рассматривать как отклоняющиеся от норм, оторвавшиеся от основного течения современной им интеллектуальной и духовной жизни формы и признать, что в развитии религиозной мысли Византии, составленной из иудео-эллинского христианства и греческой философии, эти формы — бастарды — тем не менее являются ее отпрысками[1306]. Действительно, любое из положений тондракитской ереси является производным развития религиозной мысли вообще[1307].

В LXVII послании говорится, что еретики игнорируют различие между мужчинами, женщинами, родичами[1308]. Отсюда А. Г. Иоаннисян делает вывод, что еретики требовали равенства в правах не только для мужчин и женщин, но и для представителей всех других подразделений человеческого общества, требовали, вероятно, равноправия прежде всего относительно земли[1309]. Между тем эта фраза Григория Магистра касается того же явления, которое было подмечено и Григорием Нарекаци, — тондракиты отвергают церковный брак и проповедуют свободную якобы любовь (см. выше, пункт 6). Действительно, Григорий Магистр имеет в виду отнюдь не стирание различий в правовом положении. Отказ от церковного брака и породил, по всей видимости, тривиальные обвинения еретиков в распущенности нравов, кровосмешении, содомии. В пылу своих обличений Аристакэс Ластивертци обвинил Врвэра в том, что тот сошелся с Ахни и Камарай, позабыв об их кровной близости[1310].

Как было сказано выше, Смбат Зарехаванци пал от меча маназкертского эмира Абу-л-Варда. На этом основании делается вывод, что тондракитство как антифеодальное крестьянское движение было направлено не только против местных господствующих классов, но и против интересов всех иноземцев, посягавших на власть в Армении[1311]. Этот вывод, в основе которого лежит совершенно фантастический рассказ Григора Нарекаци, носит явно произвольный характер. Такой же характер носят и дедукции по поводу антивизантийской направленности тондракитства. Тондракиты действительно настаивали на своей принадлежности «Арамову полку», но это вовсе не означает, что «они сознавали свою тесную связь с вооруженными массами армянского народа» и что они выступали на защиту «политических и общественных свобод армянского народа»[1312]. Действительно, репрессии против тондракитов проводил византийский дука Григорий Магистр. Но не следует забывать, что эти меры были предприняты по согласованию с армянской церковью, которая в этот период была настроена оппозиционно по отношению как к византийской церкви, так и к империи. Следует также помнить, что сам Григорий Магистр, точно так же как и последующие поколения Пахлавуни, оставался верным сыном армянской, а не греко-византийской церкви.

Настаивая на антифеодальном и национально-освободительном характере тондракитства, А. Г. Иоаннисян исходит также из сходства последнего с павликианством и движением хуррамитов. Но аналогии (в тех случаях, когда они действительно имели место) касаются тех особенностей, которые ни в какой мере не характеризуют политическую и социальную сущность тондракитства. Попытки установить корреляцию между тондракитством, крестьянскими движениями в Сюнике[1313] и наблюдавшимся в X–XI вв. распространением разбоя в Армении носят умозрительный характер.

Тондракитство, разумеется, было широким общественным движением, которое, по всей вероятности, не ограничивалось, да и не могло ограничиваться, только оппозицией церкви. Тондракитские общины противопоставляли себя обществу, удалялись от него и учреждали собственные формы общежития. Замыкаясь в своих общинах, тондракиты выходили из-под государственной и церковной юрисдикции, что само по себе должно было повлечь репрессии. Но, к сожалению, позитивные суждения о структуре этих общин, об утвердившихся там формах быта более чем затруднительны. А. Г. Иоаннисян впервые привлек к исследованию отрывок из сочинения Хосрова Андзеваци, отца Григора Нарекаци; по его мнению, этот отрывок относится к тондракитам. Здесь говорится: «Они воздают хвалу церкви там, где считают лучше, а что еще ужаснее — службу церкви уподобляют человеческой, а не божественной, ибо собираются на службу у сельских старост (авагс гюлиц) и служат этим последним, а не богу. Словно они, (эти старосты), выше бога. Они пренебрегают домами божьими и отдают предпочтение их домам»[1314]. А. Г. Иоаннисян полагает, что это свидетельство указывает на крестьянский характер движения. Действительно, можно думать, что села, где сосредоточивались еретики, приобретали черты сельской общины. Но дальше этих общих суждений идти очень рискованно. Нужно учесть также, что стремление к концентрации в деревнях могло быть обусловлено не только крестьянским характером движения, но и соображениями безопасности. Отметим, что по византийскому законодательству еретики не имели права на проживание в столице и городах[1315].

Наши сведения об общественном характере действий тондракитов весьма незначительны. Исходя из данных Аристакэса Ластивертци, можно прийти к выводу, что епископ Йакоб был озабочен нравственными качествами священнослужителей и выбирал людей достойных. Преисполненные ненависти к официальной церкви, еретики не останавливались перед тем, чтобы разбить в Базмалбюре святыню — крест. Они направляют какие-то грамоты армянскому и сирийскому католикосам, Григорию Магистру. Известно также, что тондракиты широко и очень успешно пропагандируют свое учение, вовлекают в ересь все новых и новых людей. Когда их принуждают, они отказываются от ереси. Действия Григория Магистра в этом направлении оказались успешными. Этим, собственно, ограничиваются позитивные данные, взятые непосредственно из первоисточников. Совершенно очевидно, что на основании этих сведений никаких выводов относительно революционности» тондракитов сделать нельзя.

Тондракитство зародилось в области, находившейся под властью арабских эмиров. Движение распространилось на территории, откуда арабы уже ушли. Широкий размах получило тондракитство и в византийской Армении. Эти факты показывают, что причина зарождения и развития тондракитства не связана с определенным политическим режимом. Надо думать, что почву для успеха тондракитской ереси подготовило своеобразие общественных отношений, складывавшихся в армянском обществе. Отвергая армянскую официальную церковь, тондракиты объективно выступали против устоев самого общества, не признавали их и, порывая с этим обществом, утверждали собственные формы общежития. К сожалению, идти дальше столь общей постановки вопроса рискованно — историк окажется перед необходимостью домысливать то, о чем молчат первоисточники. Но общий вывод подсказан данными самих источников.

Тондракитство было широким общественным движением, его массовость свидетельствует о той крупной роли, которую играли в нем именно народные массы. Это движение внушало большую тревогу как церкви, так и светской власти. Но судить о его революционности можно было бы на основании позитивной программы тондракитства или хотя бы информации о действиях общественного порядка, предпринятых еретиками. К сожалению, эта сторона проблемы — наиболее важная — в источниках не получила достаточного освещения.

Уже первый исследователь истории тондракитов, М. Чамчян, обратил внимание на наличие определенных связей между движениями тондракитов и павликиан. Смбат Зарехаванци, полагал М. Чамчян, прежде «впитал ядовитые капли ереси новых манихеев — павликиан» и уж затем создал собственное учение[1317]. По выражению венецианского мхитариста Б. Саргисяна, Иизгнанные из Армении и рассеявшиеся павликиане после многих лет смогли собрать свои силы и взрастить горькие цветы тондракитства»[1318]. К. Тер-Мкртчян допускал, что наряду со «школой» Смбата Зарехаванци не прекращали своего существования и павликиане, образующие отдельную секту[1319]. Ф. Конибир трактовал ересь тондракитов как дальнейшее развитие павликианства и полагал возможным говорить о «павликианской церкви» до XIX в. включительно[1320]. Этот подход характерен и для Н. Г. Гарсоян[1321]. Рассматривая движения тондракитов и павликиан как чисто еретические, названные авторы стремятся в первую очередь установить близость двух учений.

Но наличие определенных связей между тондракитами и павликианами не отрицают и те ученые, которые трактуют эти явления как общественные движения. По мнению А. Г. Иоаннисяна, Смбат Зарехаванци частично, по-видимому, разделял взгляды павликиан[1322]. М. Абегян утверждает, что «остатки павликиан в Армении группировались вокруг тондракитов, составлявших ту же старую секту, но под новым названием»[1323]. Таким образом, наличие определенных связей между павликианами и тондракитами признается всеми, кто так или иначе касается истории последних. Но в то же время очевидно, что одни из исследователей довольствуются констатацией факта, другие же стремятся установить сходство между павликианством и тондракитской ересью. Последнее очень соблазнительно, но и опасно — параллели не всегда приводят к достоверным выводам по поводу реально существовавшей взаимосвязи учений еретиков. Методически было бы неверно исходить из догматической близости обеих ересей. Это, конечно, не означает, что исследователь может игнорировать бесспорное сходство павликианства и тондракитства в конфессиональном отношении. Речь идет о том, что, трактуя эти два феномена как общественные движения, следует установить прежде всего реальные связи, существовавшие между павликианами и тондракитами, и уж затем попытаться объяснить сходство в идеологических моментах[1324].

При рассмотрении преемственной связи между обоими движениями необходимо коснуться двух вопросов: хронологических пределов, внутри которых развивалось павликианство как народно-еретическое движение, и географического ареала его распространения.

Нижний предел в литературе определяется по-разному: VI или VII в.[1325], но от этого предела в данном случае можно, по-видимому, вообще отвлечься. Верхним же пределом ориентировочно следует считать 70-е годы IX в., когда Василию Македонянину удалось овладеть столицей павликиан Тефрикой и фактически разгромить движение[1326]. Но еще во времена Иоанна Цимисхия (969–976) в Азии проживали «манихеи», которых император по совету антиохийского патриарха Феодора переселил во Фракию[1327].

На основании греческих источников нетрудно проследить, как, распространившись из Самосаты-Аршамашата, павликианство захватило такие области, как Армениак, Колония, Халдия, Феодосиополь, Мопсуестия, Анатолии, достигло Константинополя и Фракии. По всей видимости, не только на востоке, где в этническом смысле павликиане были армянами, но и на западе исторической Армении движением были охвачены наряду с греками значительные массы армян. Не случайно, что до Сергия — Тихика вождями павликиан становятся почти исключительно армяне.

Таким образом, и географический ареал распространения павликианства, и этнический состав еретиков приводят к мысли, что тондракиты могли иметь широкие контакты с павликианами. Множество фактов свидетельствует о том, что между двумя еретическими движениями, безусловно, имелась общность.

Послания Григория Магистра остаются важнейшим источником и для изучения связей между павликианами и тондракитами. Заметим при этом, что известную информацию содержат не только тексты посланий, но и заглавия. Эти заглавия были проставлены либо самим автором, либо лицами, хорошо знавшими сюжет[1328]. Заголовки, часто подробные, представляют большой источниковедческий интерес.

Говоря о тондракитах, Григорий Магистр постоянно отождествляет их с манихеями. Его послание тулайцам озаглавлено: «Ответ на послание тулайцев — новых манихеев»[1329]. В LXIX послании автор пишет о «воспринявших учение манихеев и зовущихся тондракитами»[1330]. В X послании автор упоминает о «противниках нашей блаженной, небесной веры, возбужденных ко злу беззаконным и дерзким колдовством манихеев и многими другими сектами», которые вспугнули и обессилили страну[1331]. В заглавии LXVIII послания говорится о манихеях, изгнанных из страны греков и из Тондрака[1332].

Кого имеет в виду Григорий Магистр, упоминая манихеев? На протяжении столетий, когда манихейство превратилось в малозаметную ересь, манихеями повсеместно называют павликиан. Так, труд Петра Сицилийца является разоблачением и опровержением ереси манихеев, зовущихся павликианами[1333]. Павликиане, утверждает автор, те же манихеи[1334]. Свою первую книгу о павликианах Фотий (или Псевдо-Фотий) озаглавливает: «О недавнем произрастании манихеев»[1335]. Манихеями павликиан прозвали, конечно, не случайно. Поводом послужил, по-видимому, павликианский тезис о двух началах. Первая ересь павликиан — манихейская, исповедание двух начал. Еретики говорят, что «единственное различие между нами и ромеями (заключается в том), что одного бога мы считаем отцом небесным, и он в этом мире не имеет власти, но (будет иметь ее) в будущем, а другого бога — творцом мира, и он имеет власть над этим миром»[1336]. Дуализм павликиан, по существу, был очень далек от манихейства, тем не менее именно на этом основании павликиан в Византии называли, как правило, манихеями. Манихейство в Византии было хорошо известно. На протяжении столетий церковь культивировала ненависть к этой ереси. Слово «манихей» приобрело бранный оттенок и употреблялось в том же смысле, что и мцлнеай, мцлнэутюи в средневековой армянской литературе. Это слово является армянской транскрипцией наименования еретиков-мессальян.

Манихеями звали павликиан и в Армении. Так, одна из глав «Книги скорбных песнопений» Григора Нарекаци имеет подзаголовок: «Сказанное о церкви против манихеев, они же суть павликиане». Этот подзаголовок мы находим в древнейшей рукописи, написанной в 1173 г. по поручению Нерсэса Ламбронаци[1337]. В то же время имеются списки, где в соответствующем месте упоминаются не павликиане, а тондракиты. Так, в одном из изданий «Книги» значится: «Сказанное им же о таинстве св. Церкви — против нечестивых еретиков тондракитов, новых манихеев»[1338].

Повсеместно отождествляя тондракитство с манихеями, Григорий Магистр имел в виду, по-видимому, павликиан. Правда, в одном месте он пишет, что тондракиты проповедуют «подобно манихеям, которых проклинают, но творят то же самое»[1339]. Нигде в другом месте мы не найдем указания на то, что тондракиты проклинают павликиан, вполне вероятно, что здесь имеются в виду собственно манихеи. Но в то же самое время это известие напоминает о следующем факте из практики павликиан. Все авторы сходятся на том, что павликиане проклинали Манеса и его учеников, равно как и основателя секты Павла Самосатского и его брата Иоанна[1340]. Замечание Григория Магистра неожиданно становится доводом в пользу сходства между павликианами и тондракитами.

У Григория Магистра тондракиты ассоциируются в первую очередь с павликианами. Обливая словесным ядом тондракитов, автор задает риторический вопрос: «Знали ли мы о подобном обмане?». И отвечает: «Вот павликиане, отравленные Павлом Самосатским»[1341]. Речь идет, по-видимому, об основателе павликианской секты[1342]. Далее Григорий Магистр излагает некоторые положительные основы учения павликиан. Эти сведения вполне согласуются с тем, что нам известно из греческих авторов. По словам Григория Магистра, павликиане называют себя мхристианамим. Точно так же Петр Сицилиец и Петр Игумен утверждают, что имя «павликиане» еретикам присвоили их противники, сами же они называют себя христианами[1343]. «Они говорят: Павла любим, а Петра проклинаем». Это подтверждают и греческие источники[1344].

Павликиане и тондракиты представляются Григорию Магистру единой массой, одной сектой. Описывая появление Смбата Зарехаванци, он обращается к сирийскому католикосу, которому адресовано LXVIII послание: «Прочти, если тебе удастся найти, труд святого и трижды блаженного вардапета Анании, написанный по просьбе владыки католикоса Анании, и (труд) владыки Йовханнэса, надзирателя армян»[1345]. И ниже: «Наш блаженный первосвященник, святой Йовханнэс и вардапет Ананиа, описывая их недоброй славы ужасную ересь», обвиняли тондракитов во всяческом нечестии[1346]. «Трижды благословенный вардапет Ананиа» — это Ананиа Нарекаци, который, как мы знаем, выступил в качестве автора полемического произведения, направленного против тондракитов. Это сочинение было написано по поручению католикоса Анании Мокаци («по просьбе владыки католикоса Ананиа»). Упомянутый в этих же фразах Йовханнэс — это католикос Йовхан Одзнеци, автор «Слова против павликиан» и направленных против них канонов. Таким образом, Григорий Магистр воспринимает как единое целое павликиан VIII в. (против которых выступал Йовхан Одзнеци) и тондракитов Х в., которых обличал Ананиа Нарекаци.

Как известно, в IX в. среди павликиан выделялась группа, которую называли кинохоритами. В источниках сохранилось два написания: κοινοχωριται и κονοχωρΐται. При неизменности в произношении в первом случае это слово означает «общинники», «общинные сельчане», во втором — «насельники собачьей деревни», «собачеевцы». Есть основания думать, что исконное название — первое, которое под пером полемистов изменило написание, приобретя бранный смысл[1347]. Но независимо от того, в каком направлении происходило изменение наименования, и независимо от его происхождения ясно, что одну из групп павликиан противники называли «собачеевцами».

В 1956 г. мною было высказано мнение, что название «Шнаванк», о котором говорится в, LXVII послании Григория Магистра, обязано своим происхождением кинохоритам, перебравшимся в Армению[1348]. Возможно, конечно, что Шнаванк — всего лишь бранное наименование, а не реальный топоним. Действительно, «пес» — эпитет, который Григорий Магистр очень часто прилагает к еретикам. Смбат оказывается во главе псов и волков. «Еретики — псы, псы, псы! — восклицает автор. — Их скопище — это собачья свора»[1349]. Тем не менее даже с учетом этого обстоятельства мнение о возможной исторической связи между кинохоритами и насельниками Шнаванка имеет под собой определенную почву.

Тондракитов роднят с павликианами и многие черты идеологии. Известно, что павликиане отвергали «форму, действенность и силу честного и животворящего креста», отбрасывали его «с тысячью оскорблений». Под крестом понимали самого Христа. Нельзя, утверждали они, поклоняться орудию мучения[1350]. Мы знаем, что подобное отношение к кресту характерно и для тондракитов.

Причастие у павликиан носило символический характер. Как говорит Петр Сицилиец, они многих убедили в этом, утверждая, что господь дал на вечере ученикам не хлеб и вино, но передал им символично свои слова как хлеб и вино[1351]. Возможно, что именно на это намекает «Клятва единения» в той фразе, где говорится о павликианах. Выше было показано, что символичность в обрядах была свойственна и тондракитам.

Своеобразно понимали павликиане и крещение. Они говорили, что «крещением являются слова Евангелия: «… как сказал Господь: Я — вода живая»[1352]. Отрицание крещения в его ортодоксальном понимании мы находим и у тондракитов.

Павликиане, как и тондракиты, отвергали иконы[1353], отказывались почитать деву Марию[1354].

Взятые в совокупности, эти факты наводят на мысль не только о контактах между тондракитами и павликианами, но и о какой-то преемственности в движении и идеологии. Как известно, военное поражение в 70-х годах IX в. означало конец павликианства как широкого общественного движения. Часть павликиан перешла в православие, часть покинула пределы империи. Нельзя ли предположить, что какая-тο часть еретиков подалась в глубь Армении? География павликианских общин на Востоке такова, что подобное допущение напрашивается само собой. Этническая структура павликианства, которое в значительной части должно было состоять из армян, снимала при таком переходе языковые и некоторые психологические барьеры. Если это предположение соответствует действительности, тогда становится понятно, почему в глазах Григория Магистра павликиане и тондракиты составляют одну массу, почему мысли о тондракитах порождают ассоциации с павликианами, почему, наконец, так много общего в идеологии тондракитов и павликиан.

Как было сказано в гл. III, с середины IX в. Византийская империя заметно активизировала свою политику в Армении. Отражением этого явилась, в частности, оживленная переписка, которую вел с армянами патриарх Фотий (годы пастырства: 858–867 и 877–886). Переписка велась вокруг основного вопроса, который разделял армян и ромеев, — отношения к Халкидонскому собору, соответственно признания у Христа одной или двух природ. Настойчивые попытки обращения армян в православие адекватно отражали стремление Византии утвердить в Армении свое господство.

За последние годы в научный оборот включены новые источники, которые вносят существенные коррективы в ранее бытовавшие представления. Критическому обзору известных на сегодняшний день памятников был посвящен доклад Л. Г. Вестеринка на международной конференции по армянской средневековой литературе (Ереван, 15–19 сентября 1986 г.). Наиболее сложным вопросом остается датировка посланий, и докладчик показал, насколько трудно прийти к более или менее определенным выводам. Пока опубликованы лишь краткие тезисы доклада[1355] (). Материалы, касающиеся переписки патриарха Фотия с армянами, заслуживают специального исследования, в рамках же настоящей книги мы ограничиваемся кратким обозрением известных источников.

1. В нескольких армянских рукописях сохранилось своеобразное досье материалов, относящихся к Ширакаванскому церковному собору 862 г. Досье начинается со слов: «В 311 год армянского летосчисления (25 апреля 862 — 24 апреля 863 г.) константинопольский патриарх Фотий отправил Вахана, архиепископа Никеи, в Армению к Закарии, католикосу Великой Армении. Католикос созвал собор в Ширакаване из многочисленных епископов и монахов, в присутствии спарапета Армении Ашота, ибо тот пребывал там в стане вместе со своими отрядами из азатов, которые собрал, поскольку отложились северные страны. Там был и Нана, великий сирийский дьякон, прославленный философ. На этом соборе епископ Никеи Вахан произнес следующие слова». Далее следуют формулы веры в Бога-Отца, Сына, св. Духа, в Троицу. Непосредственно вслед за этим помещены 15 анафем. Они адресованы тем, кто превратно исповедует Троицу и ее ипостаси, проклятию предаются сторонники учений Нестория и Евтихия и др., а XIII и XIV анафемы касаются Халкидонского собора и его противников (см. III главу). Далее обосновывается теория о двух природах Иисуса.

Досье опубликовано[1356] ().

О соборе в Ширакаване сообщает также Вардан, но датирует его 318 г. армянского летосчисления, а посланца Фотия определяет как митрополита Никеи Йохана[1357] (). Из этого сообщения становится известно, что Йохан доставил Закарии послание — это был ответ Фотия на вопрос о причине Четвертого (Халкидонского) собора. Историк приводит выдержки из этого послания.

В отличие от досье, Вардан датирует собор 318 г. армянского летосчисления. (23 апреля 869 — 22 апреля 870 г.). Предпочтение надо отдать досье — там Ашот назван спарапетом, а в этой должности он оставался лишь до 862 г., когда, став ишханац ишханом, передал ее брату Абасу[1358] (). Но Вардан правильно называет посланца Фотия — грамоту доставил Иоанн, архиепископ фракийского города Ники (а не Никеи, как в досье). Об этом говорит сам Фотий в своем послании на греческом языке, адресованном Ашоту Багратуни[1359] (). Иоанн известен как автор трактата о рождестве Иисуса, адресованного «Захарии, католикосу Великой Армении»[1360] (). Известна также личность сирийского богослова Наны[1361] ().

Досье дошло до нас в неисправном виде. Совершенно очевидно, что 15 анафем представляют собой самостоятельный раздел, в то время как в рукодисях они фигурируют в качестве интегральной части речи Иоанна. Но главная трудность связана с их толкованием. Анафемы следует рассматривать как принятые или отвергнутые акты собора, которые не вошли, да и не могли войти, ни в одну из известных кодификаций армянского канонического права[1362] (). Таким образом, только внутренняя критика может пролить свет на результаты деятельности собора.

В некоторых рукописях Самуэла Анеци под 325/876 г. сообщается, что константинопольский патриарх Фотий «недавно начал переписку с нашим иерархом Закарией»[1363]. Как уже было сказано, согласно Вардану, посланец Фотия Йохан имел при себе ответную грамоту патриарха. Выдержки, которые приводит Вардан, позволяют точно определить послание, которое он имел в виду. Это «Послание патриарха Фотия католикосу Великой Армении Закарии о двух соединенных природах и одном лице господа нашего Иисуса Христа и об истинности собора святых отцов в Халкидоне». В начальных строках Фотий, «архиепископ Константинополя — Нового Рима», приветствует Закарию, который занимает престол апостола Фаддея и святого Григория, является блюстителем и законоучителем страны Араратской, своего северного народа, архипастырем Аскеназского воинства. Фотий с удовлетворением прочел послание Закарии, оно носит ортодоксальный характер и содержит, как полагает получатель, утверждение о дружеском союзе. Но корреспондент Фотия пребывает в недоумении и сомнении по поводу Халкидонского собора. Основываясь на каких-то слухах, он полагает, что этот собор не согласуется с прочими, истинными соборами. Корреспондент открещивается от таких еретиков, как Яков Занзал, Юлиан Галикарнасский, Петр Антиохийский, Евтихий, и признает учителем Григория Просветителя. Но в таком случае, отвечает Фотий, «не нужно увлекаться собственными (неверными/ суждениями», а должно следовать Священному Писанию и его правильному истолкованию. Фотий излагает историю колебаний армян между ересью и ортодоксией, историю Вселенских соборов. Он предлагает обзор неверных суждений, исходящих от сторонников одной природы Иисуса, тех, что составляют четыре колеса в колеснице сатаны. Фотий приводит 35 авторитетных суждений по поводу двух природ, причем первое из них принадлежит католикосу Сахаку и высказано якобы на Аштишатском соборе. В заключительной части послания автор развивает теорию двух природ.

Послание опубликовано[1364] (). В настоящее время, однако, следует пользоваться текстом, опубликованным Н. Акиняном (посмертное издание)[1365], поскольку только в этом издании послание представлено полностью (в предыдущем издании текст обрывается на полуслове).

В своем капитальном исследовании, посвященном Narratio de rebus Armeniae, Ж. Гаритт отмечает, что послание Фотия к Закарии никогда не было предметом серьезной критики. Он приводит полярные точки зрения Й. Гергенрётера, который утверждал, что в послании содержится множество интерполяций[1366] (), и Ж. Лорана, относившегося к тексту с доверием[1367] (). В. Грюмель считал, что послание аутентично, а содержащиеся в нем хронологические несоответствия легко отнести за счет переписчиков[1368] (). Надо сказать, однако, что основания для критики появились лишь после углубленного изучения Narratio de rebus Armeniae. В разделе, посвященном сочинениям, родственным этому памятнику, Ж. Гаритт показал, что послание Фотия восходит к общему с Narratio источнику. Отсюда, в частности, и невероятные ошибки в датировке четырех Вселенских соборов. Отныне, заключает Ж. Гаритт, критики, которые сочтут возможным защищать аутентичность послания, обязаны будут дать истолкование необъяснимому парадоксу: крупнейший ученый среди византийских патриархов вынужден искать в армянском источнике сведения, касающиеся не только армянской церкви, но и истории его собственной церкви. И по этой истории, которую он знал, как никто другой, Фотий черпает из армянского источника множество данных, недостоверность которых очевидна[1369] (). Даже после этого категорического суждения В. Грюмель продолжал считать послание в основном аутентичным. Несообразности он относил за счет интерполяций либо объяснял тем, что ряд моментов Фотий не мог проверить и зависел полностью от своего армянского источника[1370] (). В новом же издании посланий Фотия авторство последнего относительно данной грамоты исключается[1371] ().

Таким образом, становится очевидно, что по крайней мере в определенной части послание было подготовлено лицами, которым была близка концепция Narratio, т. е. армянами-халкидонитами, на армянском языке. Но при этом они могли использовать материалы, принадлежавшие также и самому Фотию (отметим, что та часть послания, которая стала доступна лишь после публикации Н. Акиняна, пока не подвергалась источниковедческому анализу). Но как бы ни относиться к проблеме истинного авторства, авторства литературного, послание фигурировало в Армении в качестве подлинного документа, оно могло быть скреплено подписью и печатью патриарха, так что считать его обычной фальшивкой не приходится. Вполне возможно, что и на этот документ намекал Фотий в своих посланиях в Армению, сохранившихся в греческом подлиннике (см. ниже). Наличие подобного документа должно было способствовать успеху миссии архиепископа Иоанна. Поэтому, если смотреть на события в аспекте истории армянской церкви, послание Фотия Закарии принадлежит истории сношений византийского патриарха с армянами в той же степени, что и грамоты, составленные им собственноручно.

2. Самостоятельную группу в переписке составляют три грамоты, взаимная связь которых очевидна.

а) «Письмо великого константинопольского патриарха Фотия князю князей Ашоту». Грамота известна только в армянской версии. Будучи «главой епископов Нового Рима и вселенского патриарха», автор стремится убедить адресата признать Халкидонский собор, поверить в две природы Иисуса. Автор краток — «для твоего величества, при твоем проницательном уме, стремлении к истине и желании завязать дружбу достаточно сказанного мною, тем более что несколько раз писали мы в пространных словах вашему наставнику и первосвященнику о том, о чем и теперь умоляем ваше величество, именно — утвердиться в непорочной вере при помощи святых соборов, не уклоняться от проезжих дорог, а идти по их правому направлению». В конце письма автор сообщает о посылке корреспонденту частицы св. Креста.

Старые публикации основаны на рукописях со значительной лакуной[1372] (). В настоящее время издан полный текст послания[1373].

б) Ответное послание исходит от «князя князей Великой Армении», т. е. от Ашота Багратуни, но написано по его приказанию ученым Сахаком[1374]. Письмо адресовано «мудрому, благочестивому и добродетельному первосвященнику, живущему во Христе, пастырю великого царского города, Нового Рима, патриарху Фотию». В письме опровергается правомерность Халкидонского собора, отвергается идея о двух природах, излагается точка зрения по поводу одной природы Иисуса. Несколько раз текстуально цитируется грамота Фотия. Армянский князь князей торжественно заявляет о своей преданности империи, благодарит за присылку частицы св. Креста. Послание известно в своем армянском подлиннике.

Опубликовано[1375].

в) «Никиты Византийца изобличение и опровержение послания, отправленного архонтом Армении, с клеветой на нашу православную веру и на святой Вселенский четвертый собор, по поручению христолюбивого и благочестивейшего нашего императора. Написано архонту от имени патриарха».

Опровержение грамоты Ашота изложено в очень резком тоне. Содержит многочисленные текстуальные выдержки из нее, исходит от имени патриарха, чей сан был получен им «от наших всесвятых и православных императоров». Известно в своем греческом подлиннике.

Опубликовано[1376].

Ныне, когда лакуна в грамоте Фотия устранена, стало очевидно, что Фотий писал ее уже по возвращении в Константинополь из ссылки. Известно, что около 875 г. он стал воспитателем сыновей Василия Македонянина, а с октября 877 и до сентября 886 г. официально занимал патриарший престол. Таким образом, обмен этими тремя грамотами происходил в период его второго пастырства (по мнению Л. Г. Вестеринка, Фотий отправил свою грамоту немедленно по возвращении в Константинополь[1377].

Эти три послания хорошо характеризуют обстановку в последнее десятилетие перед восстановлением в Армении царской власти. Ашот — умный и дальновидный политик, он стремится привлечь такого союзника, как Византия, готов признать себя вассалом империи. Но в церковных вопросах он неуступчив, и в результате попытки Фотия обратить армян в православие потерпели поражение.

3. Послание Фотия Ашоту Багратуни, которое известно лишь в армянской версии и озаглавлено: «Ответ на грамоту царя Ашота, написанную армянским вардапетом Сахаком». Автор грамоты отвечает на вопросы философского, теологического характера.

Опубликовано[1378].

Касаясь этого послания, следует прежде всего отметить что адресат назван царем — тагавором. Это, разумеется, не перевод, а толкование — в подлиннике значилось, вероятно, «архонт» или «архонт архонтов». В тезисах доклада Л. Г. Вестеринка послание датировано не ранее чем 885 г., тогда как в издании писем Фотия значится 877/878 г. со знаком вопроса. Разумеется, если мы имеем дело с современным посланию переводом, то датировка — около 886 г. кажется единственно возможной, поскольку с осени этого года Фотий был уже не у дел. Не исключено, однако, что тот перевод, которым мы располагаем, выполнен позднее, само же письмо поступило в период, когда Ашот не имел еще царского сана.

Вопросы, связанные с Халкидонским собором, в письме не затрагиваются.

4. Благодаря публикациям последних лет в научный оборот вошли послания Фотия армянам, сохранившиеся в своих греческих подлинниках.

а) Одно из этих писем озаглавлено в рукописи «О ереси теопасхитов». Интитуляция и заключение опущены, имя адресата не названо.

Опубликовано[1379].

Автор констатирует, что часть армян благодаря миссии архиепископа Иоанна обратилась к правильной вере, он воздает хвалу адресату, а затем подробно разбирает и отвергает положения, которые содержатся в послании Ашота Багратуни, написанном Сахаком Мрутом. Таким образом, определяется адресат послания — Ашот. Но автор несколько раз[1380] () обращает внимание на кровное родство с адресатом. Известно, что матерью Фотия была Ирина, сестра патрикия и магистра Аршавира, армянина по происхождению, принадлежавшего, судя по имени, к роду Камсараканов[1381] (). Аршавир был женат на Каломарии, сестре императрицы Феодоры и кесаря Варды, т. е. породнился с отпрысками Мамиконеанов, оказавшимися в Византии На протяжении веков Мамиконеаны и Камсараканы, с одной стороны, Багратуни — с другой, принадлежали, в общем, к противоборствующим лагерям. Отмеченное обстоятельство ждет еще своего истолкования.

б) Грамота, озаглавленная «Послание к армянам». Обращение опущено. Письмо адресовано духовному лицу и содержит взгляд византийской церкви на Халкидонский собор.

Опубликовано[1382] ().

В первом из этих посланий Фотий рекомендует своему адресату обратиться ко «второму» письму, адресованному «боголюбивейшему и святейшему брату нашему и сотоварищу — Захарии» и армянам — халкидонитам Тарона[1383] (). Далее, в своем «Послании и армянам», адресованном, вероятнее всего, к тому же Закарии, Фотий заявляет, что после первых долгих призывов он вступает в беседу через посредство вторых призывов, чтобы рассеять тем самым невежество, которое содержится в ответном послании корреспондента[1384] (). Наконец, ниже он говорит, что корреспондент уже знаком с его первым посланием, и не следовало бы ему становиться причиной для вторичных усилий[1385] ().

Первая из двух греческих грамот Фотия датируется временем после 875 г., периодом, когда он уже вернулся в Константинополь и успел получить ответ на свое послание Ашоту Багратуни (ответ, изложенный Сахаком Мрутом). В этой первой грамоте католикос Закариа еще жив. Если вторая грамота адресована Закарии, то и ее следует датировать, по-видимому, тем же периодом времени. Считается, однако, что в самом конце 876 г. Закариа скончался[1386] (), и это создает определенные трудности в согласовании данных, касающихся датировки греческих посланий.

Переписка Фотия с армянами проливает яркий свет на церковные и политические отношения между империей и армянами, но анализ этой переписки связан с большими трудностями. Основной вопрос, который ждет своего решения, — это датировка грамот. Не исключены новые находки, которые, возможно, изменят отношение ученых к уже известным документам.

В 1883–1885 гг. греческий ученый И. Саккелион издал ряд посланий Романа Лакапина, которые сохранились в рукописи, найденной издателем на Патмосе и пожертвованной затем библиотеке местного монастыря Иоанна Богослова[1387] (). Рукопись ныне значится под № 706 и переписана, как устанавливает Ж. Дарузес, до 1079 г.[1388]. Подлинным автором этих посланий является Феодор Дафнопат, писатель и крупный Чиновник. Полагают, что Дафнопат сочинял эти послания, занимая должность протасикрита, т. е. высокого чиновника императорской канцелярии. Данная рукопись содержит семь сочинений Дафнопата — шесть писем и одну речьд Содержание интересующего нас послания с инскрипцией τω άμηρα της Αίγυπτου изложено Г. С. Деспунисом в рецензии на издание И. Саккелиона, отдельные выдержки известны также в переводах А. А. Васильева и М. Канара[1389] (). Тем не менее, учитывая важность памятника, считаем необходимым дать его полный перевод.

Эмиру Египта

Истинный и совершенный человек тем отличается от прочих сущих, что он разумно и с приличествующим пониманием, с честью следует в жизни за своими обязанностями.

Ибо как мудрая и трудолюбивая пчела порхает среди всяческих цветов, дурными пренебрегает, а на полезных и красивейших задерживается, чтобы выработать мед, так же и истинный и разумный человек. С помощью своего разума он наблюдает за всевозможными жизненными явлениями, к непригодному[1390] и к несообразному не приближается, а подходящее и спасительное приемлет. Что же является (наиболее) полезным и спасительным среди всего на земле, если не мир и любовь? Ибо бог сам является миром и называется миром, и он желает, чтобы сотворенные им жили мирно и в сладости. И в то время как мир животворит, война сеет гибель; мир умножает и обогащает людей, а война сокращает и разоряет. Ибо тот, кто загребает золото и богатство — вещи тленные и неустойчивые, — быстро лишается собственной выгоды. Тот же, кто ищет мира и любви, не только приобретает пользу и вечное вознаграждение, но и становится в глазах бога и людей приснопамятным и всеблаженным. Ибо добрый муж всегда творит добро, а по поводу доброго творящего наперед известно, что он любит бога.

А любящий бога стремится на деле служить ему. А когда бог заботится о людях, которых сотворил своей дланью, он видит их стремящимися к миру и любви. Ибо он есть бог и царь мира и любви, он не желает смерти людей и, того, чтобы жили они во вражде, но чтобы они пребывали в воздержанности и в добром расположении. Если бы любезны ему были войны и сражения, (и) наслаждался бы он человеческими жертвами — (то) какая ему польза создать вначале человека, которого задумал он, (а) затем уничтожить? Но когда всю видимую власть он учредил через посредство человека, когда сделал его господином всего и начальником, чтобы тот пользовался тварями его (бога. — К. Ю.), и через понимание этого возвеличивал и прославлял непостижимость его мудрости, ясно, что (бог) ненавидит и отвращается от войн и избиений, задуманных людьми, а принесенных в жизнь завистью и преступлением злого духа. (Бог) возлюбил мир и любовь, а любящих то же самое включил в число славных и блаженных. Как вышние силы ангелов, с миром относящиеся друг к другу, в полной мере вкушают от божьей славы, а более всего он сам (радуется) их (ангелов. — К. Ю.) мирному и сладостному устройству, точно так же он желает, чтобы сотворенный им человек жил в мире и в любви, так что через эту любовь он является творцом того, что в выси и внизу и повсюду во вселенной.

В силу этого и услышав от многих, что твое славное благородство рассудительностью, умом и добротой превосходит всех, кто владычествовал до тебя, мы решили, чтобы и ты вкусил от нашей любви и узнал, какого блага ты был лишен, лишь недавно став известным нашей царственности. Желая, как было сказано (ранее), показать это на деле, мы некоторое время тому назад отправили спафарокандидата и проксима Константина вместе с нашими грамотами к архонту архонтов Какикию, чтобы тот, проявив доверие, отправил Константина оттуда к вашему благородству. Но возникло какое-то препятствие, и он не смог дойти до места. Ныне, не желая мириться с тем, чтобы ваша любовь и благоразумие пострадали таким же образом, мы недавно[1391] отправили от имени нашей царственности грамоту вашему благородству, чтобы ты узнал, как распространяется на все доброта нашей царственности. Ибо если ты узнаешь сам, узнаешь совершенным образом и услышишь от многих о высоте и величии империи ромеев, которая могущественнее и сильнее всех держав на земле, и каким добром и богатством она полна, ты станешь прославлять самым горячим образом (те блага, которые обретешь), будучи связан дружбой с такой величайшей и славнейшей империей. Если ты задашься целью по поводу самого себя — стать другом нашей империи, дай нам знать через своего верного и толкового человека, какова та искренняя любовь, которую ты питаешь к нам, так, чтобы мы точнее составили мнение о ваших намерениях. И если ты вообще пожелаешь и быть и называться нашим другом, то, если ты сочтешь за благо остаться в этих пределах[1392], мы пожалуем тебе титул архонта архонтов и отдадим распоряжение Какикию и магистру Апасикию и прочим архонтам Востока, живущим в этих пределах, подчиняться твоему слову и решению. Если же ты предпочтешь явиться к нашей царственности и оставаться с нами в богохранимом городе[1393], мы примем тебя торжественно и с почестями и пожалуем тебе титулы патрикия, анфипата и стратига в той феме, в какой пожелаешь. Предоставим тебе и дом, и проастий, и богатства: золото, серебро, шелковые одеяния, чтобы все люди на земле прославляли тебя и чтобы ты получил и прочие бесчисленные блага от нашего могущества.

Итак, любовью отвечая на твою любовь, мы изложили наше намерение, ты же, как пожелаешь, напиши нам в ответ через верного и толкового человека. Вообще и знаю, что, будучи благоразумным, ты предпочтешь лучшее и спасительное и не пожелаешь идти противным путем, избрать избиения и сражения, которые приносят большие несчастья, чем можно ожидать, но возжаждешь мира, славы — как перед богом, так и перед людьми.

Итак, если отвлечься от риторической преамбулы, содержание письма сводится к следующему.

1. Император выказывает адресату свою любовь, а тот должен понять, какого лишен он был блага — ведь адресат лишь недавно установил (дружескую) связь с императором.

2. Однажды император направил с посланием своего доверенного чиновника Константина к архонту архонтов Какикию. Какикий должен был отправить посланца к адресату, то это не удалось осуществить.

3. Недавно император направил еще одно послание. Если адресат полностью представит себе величие и богатство империи ромеев, он оценит все блага, которые сулит дружба с империей. И если адресат задастся целью сделаться другом (φίλος) империи, пусть он поставит императора в известность по поводу своих намерений.

4. Если адресат станет другом империи и будет носить это имя (φίλος ημών καί είναι και όνομάζεσθαι) и при этом предпочтет не покидать своих пределов, он получит достоинство архонта архонтов, а Какикий, магистр Апасикий и прочие архонты на Востоке получат повеление (κελεύσομεν) и подчиняться ему.

5. Буде же адресат явится в Константинополь, он получит сан патрикия и анфипата и его назначат стратигом фемы по собственному его выбору. Ему пожалуют дом, проастий и прочие блага.

6. Император не скрывает своих намерений и ждет, что адресат ему ответит. Адресат человек разумный, и возможным военным действиям он предпочтет, конечно, мир.

А. А. Васильев был, если не ошибаюсь, первым ученым, попытавшимся осмыслить это послание. Он полагал, что адресатом письма был египетский эмир Ихшид, который оказался невольным союзником Романа Лакапина в его борьбе против хамданидского эмира Сейф ал-Даулы. «Это письмо поражает тем, что в нем помимо предложения египетскому эмиру сделаться другом и союзником ввиду общих действий против Сейф ал-Даулы выражена неожиданная мысль: Роман склонял египетского эмира сделаться вассалом империи, прикрывая это, конечно, обещанием всевозможных почетных наград. На последнее Ихшид никогда не мог согласиться, но на предложение дружбы отозвался довольно охотно. Роман Лакапин до этого не дожил»[1394].

Ф. Дёльгер сосредоточил внимание на именах Какикий и Апасикий и верно определил их носителей — васпураканского царя Гагика I Арцруни и царя Великой Армении Абаса I Багратуни, которые к египетскому эмиру не могли иметь никакого отношения. Ф. Дёльгер полагал, что письмо адресовано одному из восточных эмиров, и датировал послание временем до 936 г., т. е., как он считал, до смерти Гагика I[1395] (). Впоследствии это письмо Ф. Дёльгер неоднократно использовал в своих штудиях по международным отношениям Византии. Известно, однако, что переписчики часто ошибаются в инскрипциях. С учетом этого обстоятельства некоторые ученые отметили, что инскрипция и данного послания неверна, оно в действительности направлено одному из армянских князей[1396]. Признал эту точку зрения и Ф. Дёльгер[1397] ().

Во французском издании книги А. А. Васильева «Византия и арабы» говорится, что интересующее нас послание было направлено, по-видимому, армянскому князю, определить которого не удается (в русском подлиннике этого нет), а в специальном приложении М. Канар анализирует письмо и в качестве двух возможных адресатов называет хамданидского эмира Насира ад-Даулу (в связи с событиями 935 и 938 гг., когда его изгоняли из Мосула) или курдского эмира Азербайджана Дайсама ибн Ибрахима (ок. 941–942 гг.)[1398] (). В новейшей литературе встречается также та точка зрения, что адресатом, как это и обозначено в инскрипции, был некий египетский эмир[1399] ().

Противоречивые точки зрения заставляют нас еще раз обратиться к анализу этого действительно важного памятника в котором нашли отражение многие характерные черты византийской международной практики.

Попытаемся прежде всего датировать послание. Отправленное от имени Романа Лакапина, оно датируется, таким образом, 919–944 гг., но этот промежуток можно сократить. Какикий и Апасикий, упомянутые в письме, — это, конечно, Гагик I Арцруни, царь Васпуракана, и Абас I Багратуни, царь Великой Армении, оба современники Романа Лакапина. Применительно к Гагику I та же форма имени Κακύκιος фигурирует и в DAI[1400] (). В этом сочинении Гагик I — архонт, а в De cerimoniis[1401] () говорится, что архонт Васпуракана получил титул архонта архонтов. Константин Порфирородный упоминает и о царе Абасе I. В основном тексте (DAI) его имя оформлено 'Απασάκιος, предпочтительнее, однако, разночтение 'Απασίκιος ('Ατχασικίου), что подтверждается и чтением этого имени в послании[1402] ().

Абас взошел на престол в 929 г.[1403] и правил до 953 г. Гагик Арцруни начал править в 908 г. и умер в 943 г. В литературе распространено мнение, что Гагик скончался в 936 или 937 г.[1404] (). Действительно, начиная с этого времени Продолжатель Товмы Арцруни умалчивает о Гагике. Но, согласно арабским авторам, Гагик жив в 939–940 и 941–942 гг.[1405] (). Асолик, даты которого обычно точны, составил хронологическую таблицу царей Арцруни, согласно которой Гагик правил 29 лет, до 943 г.[1406]. Согласно этому подсчету, Гагик I, правда, начал править с 914 г., но это, по-видимому, не ошибка, а оригинальная точка зрения автора. Как показал В. Варданян, были действительно некоторые основания датировать утверждение царства Арцруни не 908, а 914 г.[1407]. Так или иначе, крайние даты сомнения не вызывают. Абас взошел на престол в 929 г., Гагик умер в 943 г., и в этот промежуток времени и было составлено послание Романа Лакапина. Сузить этот промежуток пока не удается.

К какой среде принадлежал адресат послания? Отправной точкой является титул архонта архонтов, который сулил своему корреспонденту ромейский император. Послание — официальный дипломатический документ, где взвешено каждое слово, поэтому титулатура является надежным критерием для определения адресата. Во II главе было показано, что титул архонта архонтов носили ΑπιοτΙ, Смбат I, Ашот II Багратуни, этот титул был свойствен Багратуни вообще. В какой-то период багратидский царь перестал быть архонтом архонтов и стал протом, первый же титул перешел к васпураканскому царю. Мы видим, что все носители титула являются армянскими царями, и нет оснований думать, что император нарушил традицию и собирался пожаловать этот титул неармянскому династу. Адресат послания — армянский князь, согласно замыслу византийских политиков, он должен был стать вассалом империи, оставив при этом на иерархической лестнице позади и Багратидов и Арцрунидов. Инскрипция, согласно которой письмо было адресовано «эмиру Египта», не соответствует содержанию и аутентичной признана быть не может. Но на кого именно пал выбор императора?

Не был ли это Григорий Таронит, который, как мы видели, находился в тесных и сложных отношениях с империей? Некоторые детали дают основание для подобного отождествления. Действительно, из DAI известно, что к Григорию явился императорский посланец Константин, сын Липса, — протоспафарий, доместик гипургии, ныне анфипат патрикий и великий гетериарх, перечисляет его титулы Константин Порфирородный. Константин вручил Григорию дары и послание. Впоследствии он еще несколько раз посетил Тарой. Брат Григория, Апоганем, впоследствии женился на дочери Константина. Григорий Таронит в сопровождении Константина прибывает в столицу (где он получает титулы магистра и стратига). Григорий получает дом и ряд привилегий[1408].

Мы видим, что события, описанные Константином Порфирородным, имя посланца, терминология живо напоминают содержание письма Романа Лакапина. Отсюда может создаться мнение, что адресатом был Григорий Таронит. Но это мнение должно быть отвергнуто. Как бы ни были противоречивы сведения Константина Порфирородного об императорском посланце, нельзя не заметить, что прибывший в Тарой при Льве VI Мудром (886–912) Константин был протоспафарием, одноименный же посланец Романа Лакапина — всего лишь спафарокандидат. Далее, Григорий действительно стал стратигом, но мы видели, что в таронской действительности это был почетный титул, тогда как перед неизвестным адресатом открывалась перспектива стать стратигом фемы в обычном значении этого слова. И наконец, Григорий Таронит находился в тесных отношениях с империей уже в начале Хв., в то время как адресат послания лишь недавно стал известен императору — μή προ τχολλου γνωρισθείς τη βασιλεία ήμών. Именно из этого обстоятельства исходит М. Канар, который также отрицает возможность отождествления адресата с Григорием Таронитом[1409].

В списке адресатов, имеющихся в De cerimoniis[1410] (), наряду с царями Великой Армении и Васпуракана значатся также архонты Коговита, Мокса, Андзевацика, Сюника, Вайоц Дзора, Хачена, Севордика. Этот список был отредактирован в 944–959 гг. Не следует ли искать нашего адресата среди упомянутых здесь архонтов? Во всяком случае, прибывший к Гагику I посланец императора Константин мог отсюда легко перейти в любое из этих княжеств. Но при своей вероятности это предположение недоказуемо.

При нынешнем состоянии источников определить адресата Романа Лакапина не представляется возможным.

Не раскрывая имени армянского князя, с которым хотел снестись Роман Лакапин, послание тем не менее содержит важные сведения, которые проливают свет на сложную картину армяно-византийских отношений в Х в.

Выше уже говорилось, что, по византийским представлениям, один из армянских правителей, становясь архонтом архонтов, призван был распространять на прочих архонтов верховную власть византийского императора. Уже терминология подсказывает, что архонт архонтов пользовался приоритетом по отношению к простым архонтам, но только в послании эта мысль выражена ясно и недвусмысленно. «Пожаловав тебе титул архонта архонтов, — заявляет Роман Лакапин, — мы отдадим распоряжение Гагику и Абасу и прочим архонтам Востока подчиняться твоему слову и решению». Роль архонта архонтов в Армении выполняли попеременно Ашот I, Смбат I и Ашот II Багратуни. Абас не удостоился этого титула, в источниках (в том числе и в данном послании) он упомянут лишь как магистр. При нем титул перешел к Гагику I Арцруни, а затем возникла идея сделать архонтом архонтов адресата нашего послания.

Титул архонта архонтов (соответственно и должность) не был пожизненным. Из послания явствует, что Византия намеревалась отобрать его у Гагика I и передать неизвестному адресату. Следует думать, что это лицо одновременно или даже заблаговременно должно было стать царем.

Вряд ли мог стать архонтом архонтов рядовой ишхан. Это показывает, что демарш императора (по крайней мере в той части, которая касалась занятия должности) не увенчался успехом. Но если бы адресат императорского послания откликнулся на предложение, в этом не усмотрели бы ничего необычного. При отсутствии единого государства, когда удельные князья пребывали в извечной борьбе друг с другом, они должны были искать союзников и покровителей и за пределами Армении, обращать взоры в сторону и арабов и византийцев. Вообще же Роман Лакапин был очень заинтересован в успехе, и, чтобы подкрепить его, он прозрачно намекал на возможные избиения и сражения. Но адресат, выражал надежду император, пойдет навстречу его желаниям и тем самым избежит бедствий.

В главе II была предпринята попытка показать, какую роль в международных отношениях играла идея всеобщей «семьи» правителей и народов. Было сказано, что в состав «семьи» входили не только «братья» и «сыновья», но и «друзья» императора. Другом именно в этом смысле должен был стать адресат, если бы он принял идущее из Константинополя предложение по поводу его будущей роли в Армении. Он станет другом и будет носить этот титул — едва ли не наиболее яркий пример титулярного значения φίλος именно в этом «семейном» смысле. Мы видим, что международная практика Византии отличалась большой вариантностью. Багратуни были «духовными сыновьями» императора и сохранили этот титул и после утраты должности архонта архонтов. Гагик Арцруни стал архонтом архонтов, но, судя по сохранившимся сведениям, остался вне «семьи». Наконец, адресат послания должен был стать архонтом архонтов, но, в отличие от Багратидов и Арцрунидов, и сделаться одновременно «другом» императора и империи.

Таким образом, мы видим, что послание Романа Лакапина не только сообщает об интересном эпизоде из византийской дипломатической практики в Армении, но и проливает яркий свет на систему международных отношений империи и ее восточных контрагентов.