Леонид ДАЙНЕКА
ЖЕЛЕЗНЫЕ ЖЕЛУДИ
Роман
- Хто пасадзіў вас, дубы Панямоння?
- Пярун i Пяркунас.
Неизвестный белорусский поэт XVI века.
Часть первая
I
В знойный июньский день притащился из-за Немана калека: без левой руки и правой ноги. Вместо них из-под ветхого запыленного рядна торчали красные коротышки-культи. Черные и синие мухи роем вились над ним, садились на непокрытую потную голову, даже на брови и веки, словно человек был уже мертв.
Перед ним отворились ворота новогородокского замка, и он обессиленно упал, ткнулся лицом в раскаленную землю, заплакал. Дубовая кривулина, служившая ему опирищем, выпала из разжавшейся руки. Мухи с жадностью облепили ее - их привлек смешанный с кровью человеческий пот.
Что пришел он "из-за Немана", калека сказал еще сам, а потом надолго умолк. В пору было подивиться: в его-то годах да с такими увечьями на полатях бы валяться, а не мерить версты трудного пути.
Горожане, взволнованно переговариваясь, обступили пришлого, ждали, когда он отдышится и можно будет начать расспросы. Кто-то догадался принести ковшик холодной воды. Калека, не вставая, долго пил, сопровождая каждый глоток глухими щелчками в горле.
- Ты кто? - не выдержал, присел подле него на корточки новогородокский медник Бачила.
- Человек, - через силу выдавил из себя калека.
- Вижу, что человек, - обозлился медник. - Но кто это тебя обкорнал, как березу при дороге?
Бачила в угоду своему любопытству не останавливался ни перед чем, мог ляпнуть такое - хоть стой, хоть падай. Он так и пронизывал калеку зелеными, как молодая трава, глазами.
- Так кто же ты? - наседал. - Говори!
- Язык у тебя без костей, - одернула его овдовевшая минувшим летом Марфа - мужа ее убили тевтоны.
Медник ожег ее взглядом, как шилом пырнул, хотел полоснуть гневным словом, но в толпе прошуршало:
- Далибор... Далибор идет...
Княжича Далибора побаивались. В свои восемнадцать солнцеворотов он был по-мужски кряжист, хмур лицом, неулыбчив. Черные волосы густою гривой ниспадали на темную от загара шею. Далибор властным взглядом как бы раздвинул перед собою толпу, встал над пришлым руки в боки, спросил:
- Откуда ты и что тебе нужно в Новогородке?
В манере у него было говорить "по-княжески": Новоградок называл Новогородком.
Калека вздрогнул, изогнувшись всем туловищем, неловко сел. Хотел, видно, встать перед княжичем, да не смог, не нашел в себе сил, заговорил снизу вверх:
- Как вода к воде, так и кровь к крови дорогу найдет.
- Если я тебя правильно понял, ты наш, здешний? - строго свел черные брови Далибор.
- Сосунком купала меня мать в Немане, она же и имя дала - Волосач. А что до руки и ноги, то их меня лишили немчины, - поспешно ответил калека. Он смотрел то на Далибора, то на людей, безмолвно внимавших их с княжичем разговору, и в глубине его глаз плескался страх. Как будто ждал убогий, что вот сейчас, сию минуту произойдет что-то страшное, непоправимое. И правда, вдова Марфа (а она годами была старше всех собравшихся) вдруг ойкнула, прикрыла глаза обветренной ладошкой.
- Так это же вещун с Темной горы, - проговорила в испуге и растерянности. - Когда я еще зеленой девчонкой была, он на Темной горе сидел, священный огонь кормил. Отец князя Изяслава, князь Василька, прогнал его за Неман, в пущу. И его старцев - хранителей огня - прогнал. Двенадцать старцев жили на горе. Правда же, ты - вещун?
При этих словах вдовы Волосач с облегчением вздохнул, словно свалил с плеч и души камень-жернов. По лицу пробежала улыбка.
- Узнала! Да, я и есть тот самый вещун, - сказал Волосач и чуть ли не с торжеством взглянул на Далибора. - Твой дед разрушил наше капище. Зверь-зверем был твой дед. А теперь, княжич, вели принести мне горбушку хлеба и воды. Человек жив дотоле, пока есть хочет.
Он рассмеялся. И уже ни капельки страха не было в его глазах.
- Ты... - прямо задохнулся от гнева Далибор и занес, как для удара, кулак. - Комар болотный! Червь подземный! Как смеешь моего деда, новогородокского князя, своим грязным языком чернить?
- Вели же, княжич, отрубить мне оставшиеся руку и ногу, - спокойно сказал Волосач, - либо пусть принесут хлеба.
Далибор не нашелся, что ответить, густо покраснел, повернулся и быстро зашагал прочь. Бачила-медник, в любопытстве тянувший голову у княжича из-за спины, не успел отпрянуть и схлопотал оплеуху. Медник тер ухо, а Далибор, прибавляя шагу, слышал, как пришлый вещун говорил новогородокцам:
- Приполз вот помирать на родную землицу. Никому из живущих этого не миновать. Но не смерть страшит меня. Страшно то, земляки, что сила великая и злая идет на нас. Жемайтию тевтон подмял под себя. Идет сюда. Никого не щадит.
"Велю бросить его в омут головой, - задыхаясь, думал Далибор. - Нет, пусть лучше разорвут нечестивца в клочья собаки. У отцовских пастухов свирепые псы".
Разгневанный княжич по открытой, устланной медвежьими и барсучьими шкурами галерее взбежал на второй ярус терема и нос к носу столкнулся с матерью и братом Некрасом.
- Глебушка, - ласково сказала княгиня Марья и погладила сына по черноволосой голове, - что ты такой невеселый?
Глеб - так нарекли его при крещении, княжич не любил этого имени, но мать упорно называла его Глебом, Глебушкой, ибо князь (а она очень хотела, чтобы именно он стал со временем новогородокским князем) не может не быть христианином.
- Дожил до того, что скоро копыта откинет, а ума ни на грош, - злобно выдохнул Далибор, все еще вспоминая дерзкого калеку.
- О чем ты, Глеб? - не поняла мать.
- Там, у замковой стены, лежит приблудный калека, - усталым голосом ответил Далибор. - Мерзкий, грязный... Мухи со всего Новогородка слетелись на него, как на падаль.
- Так у него же, по-моему, одно копыто, а не два, - живо отозвался Некрас, младший брат Далибора, и язвительно, как показалось старшему, рассмеялся. "Уже побывал там, видел",- смекнул Далибор, поглядев в темно-ореховые глаза красавчика-брата. Себя Далибор считал некрасивым (вот ему бы братово имя!) и прежде из-за этого нимало не огорчался, однако на восемнадцатом солнцевороте жизни с досадой начал понимать, что в мужчине женщина ищет не только силу, богатство, знатность, но и красоту лица. На что уж мать явно делает ставку на него, Далибора-Глеба, но и она больше привечает миловидного Некраса, в крещении Никодима. Трудно жить на белом свете, ощущая, что родные и близкие любят тебя не в полную силу души и сердца. Они скрывают это, осыпают тебя поцелуями, но нет-нет да и проскользнет во взгляде внезапный холодок, - так в затишье теплого майского леса рядом с яркими веселыми цветами увидишь, бывает, резкий скол не растаявшего льда. Слышал же Далибор, как мать, гневаясь, сказала о нем: "Косоура этот..." Он и впрямь, когда злится, когда что-то ему не по душе, упрямо склоняет лобастую голову, косит голубым глазом из-под широкой косматой брови.
- Глеб, Никодим, - встревожилась княгиня, - о каком калеке вы говорите?
- Да лежит там бедолага подле стены, с единственной руки грязь слизывает, - беззаботно сказал Некрас. Его светло-русые длинные волосы на концах слегка завивались, отливали темным золотом.
- Зачем же такого пустили в детинец? ~ озабоченно спросила княгиня. Она, как с самых своих малых лет помнил Далибор, не выносила вида ратных людских увечий, вида крови, Как-то призналась сыновьям, что маленькой девочкой в ночной опочивальне, когда жила еще в Менске, увидела - вот уж страх Божий! ~ Мавку. У нее было красивое белое лицо, но вовсе не было спины. Мавка склонилась над маленькой княжной, поцеловала холодными губами и повернулась уходить. Тут-то и увидела омертвевшая княжна все ее внутренности, со всеми потрохами увидела: как упруго сжимается и разжимается сердце, как вздымаются и опадают легкие, как трепещут иссиня-красные жилы... С тех пор она пуглива, как осиновый лист, что вздрагивает даже от посвиста птицы.
- Пошли, мамуля, взглянем на него, - широко улыбаясь, предложил Некрас. Княгиня потемнела лицом, с некой болью и жалостью посмотрела на младшего сына, жестко сжала губы.
- Не пойду, - ответила, помолчав. - Надо, чтобы добрые люди занялись им, накормили, напоили. Прикажи челядникам, Глебушка, - обернулась к Далибору.
- Добрые люди у нас перевелись, видимо, мыши поели, - выкрикнул между тем Некрас и, сбежав по галерее, поспешил к городской стене, где росла, увеличивалась толпа. Далибор пошел за братом. Княгиня смотрела, как яркое июньское солнце льет жгучие лучи на головы ее сыновей ~ черноволосую и светловолосую, послала крестное знамение им вслед.
Волосачу уже принесли корчажку с холодной водой, вдовая Марфа разостлала на земле белую скатерку, положила на нее хлеб, печеное мясо. Волосач жадно ел, пил воду и, похоже, чувствовал себя вполне счастливым.
- Видно, разбогател ты в чужих землях? - сидя на корточках подле Волосача, не то просто интересовался, не то глумился медник Бачила.
- Э-э, какое богатство у калики перехожей? - с хрустом вонзая зубы в свиное мясо, отвечал Волосач. - По моим нарядам вошь свое потомство водит. Хошь, с тобой поделюсь?
Он протянул руку к своей загорелой неприкрытой груди. Медник, как ужаленный, отшатнулся. Толпа захохотала.
Волосач, довольный собой, старательно обгрыз кость, высосал из нее мозг, свистнул собакам. Те покатились кубарем - только пыль пошла.
- Негоже есть мозги убогой твари - сам таким же станешь, - решительно пробившись сквозь толпу, сказал Волосачу Некрас.
- A-а, княжичи! - воскликнул калека. Казалось, что он рад их появлению. Вытер сухим кулаком губы, потом растопыренной пятерней принялся скрести грудь. Далеко не каждый осмелися бы делать подобное в присутствии высоких особ. Некрас брезгливо поморщился, шмыгнул носом, сказал:
- Болотом смердишь... Мы в Новогородке не любим таких. Надо бы приказать, чтоб нарезали свежей лозы, спустили тебе портки и всыпали хорошенько. Не возражаешь?
- Воля ваша. Не тому, кто беззащитен и наг, вставать против силы оружия, - усмехнулся в ответ Волосач. Горожане, притихшие с появлением княжичей, навострили уши: странные речи произносил этот приблуда, этот бывший вещун.
Но угроза осталась без последствий.
- И далеко ты ходил за Неман? - сдерживая себя, спросил Далибор. Он с омерзением смотрел на жирных мух, вьющихся над головой калеки.
- На слабого коня больше мух садится, - поймав его взгляд, сказал Волосач. - А ходил я далече, ой далече. Особенно, когда помоложе был и при обеих ногах. Всякого повидал. Велика земля наша, аж до моря. А за тем морем народ-лягушатник живет. Лягушек травяных ест, как мы говядину.
При этих словах все горожанки и кое-кто из мужчин покрепче затворили рты.
- Велика есть земля, - вел свое Волосач. - Лесов, болот, хлябей - всего вдоволь. Был я у аукштайтов во граде Кернове, был у литовского князя Мендога, что в своей Руте в лесах над рекою Рутою сидит...
- У кунигаса Миндовга был? Какой он? - перебил рассказчика Далибор дрогнувшим голосом, что было сразу замечено. Да княжич и не скрывал своей взволнованности. В последнее время и от отца, князя Изяслава, и от новогородокских бояр и купцов он неоднажды слышал это имя: Миндовг, Мендог... Что-то от глухого вековечного ельника, над которым стонет гроза-навальница, было в этом слове.
- Когда твой дед, князь Василь, порушил наше капище, ушел я с надежными людьми на восход от Новогородка, - разговорился Волосач. - Там в пущах литва обитает. Почему к литвинам? А куда еще было идти? Не к немчинам же, которые пруссов в черном рабстве держат и на жемайть прут. И в Пинеск либо в Галич идти было не с руки: там татарва, как воронье-падальщик, вилась. Пошел к Литве. Пошел потому, что народ этот и обличьем, и образом жизни с нашим схож. И веру дедов-прадедов они свято блюдут. У них Пяркунас - у нас Перун.
- У нас Христос, - жестко сказал Далибор.
- Пусть так, - легко согласился Волосач, не понизив и не повысив голоса. - Но я со своими людьми пошел на зов Пяркунаса - жечь-кормить священный огонь.
- Тебя самого надо сжечь, как истлевший пень, - оборвал его Некрас.
Бывший вещун пристально глянул на красавца-княжича, что-то прошептал про себя.
- Что ты там шепчешь? - взвился Некрас.
- С Перуном разговариваю, - был ответ.
- Грязный обрубок! - вскричал светловолосый княжич и затопал ногами. - Это Христос тебя покарал! Глеб, - обратился он к брату, - пойдем к отцу, возьмем дружинников, чтоб эту нечисть зашили вместе с его блевотиной в мешок и в Неман отторочили. Нет! В ближнее болото, не то вода в Немане загниет.
Он назло произнес христианское имя брата, хотя дома, при всех обычно звал его Далибором. Тот же, как ему ни хотелось побольше разузнать про кунигаса Миндовга, послушался младшего брата, подался было за ним, но Волосач пронзил его острым взглядом, медленно разлепляя губы, сказал:
- Как ты ни старайся, тебе не переменить цвет твоих глаз.
К чему были произнесены эти слова? Что имелось в виду?
Княжич Далибор вопрошающе смотрел на Волосача, напряженно думал. Вещуны, пусть и бывшие, слов на ветер не бросают - все у них взвешено, отмерено, во всем есть потайной смысл, который надо только разгадать. Но сперва - прислушаться. Сказано же в Священном писании, что на одно солнце смотрят все живые люди и когда-нибудь, пусть через века, они должны столковаться, прийти к согласию друг с другом.
- Единовластителем литовским видит себя Миндовг, - после недолгого молчания заговорил Волосач, конечно же, догадавшись, каких слов ждет от него княжич Далибор. - Его литвины идут в бой в медвежьих шкурах и ревут, как медведи. Не хотел бы я еще раз взглянуть в глаза Миндовгу. Он, кунигас, предает лютой смерти друзей его молодости, чтобы те не проговорились, чтобы остальная литва думала, будто он не рожден смертной женщиной, а слитком раскаленного железа упал с неба. Сын у него есть, Войшелком зовут, Войшелк - это от слова "вой". А вой он и впрямь отважный до безумия, сердце у него суровое, отцовское. Но тут что-то не то: видел я однова, как он плакал, схоронясь в лесу.
Далибор жадно слушал увечного вещуна и словно воочию видел непроходимую пущу, где властвуют Миндовг с Войшелком, звериные тропы, усыпанные мягким листом в каплях росы, золотые искры ручьев.
- Пошли, Далибор, - потянул брата за рукав льняной рубахи Некрас. Далибор спохватился, с сожалением двинулся вслед за Некрасом.
- Не хочет поклониться Миндовгу литва, да что поделаешь, - говорил вдогонку им Волосач. - Кланяться сильному нас научила молния. В чистом поле, когда лютует гроза, падай на землю - останешься жив.
Княжичи, не озираясь на вещуна, быстрым шагом направились к терему. Толпа перед ними разламывалась, распадалась надвое - ни дать ни взять березовый кругляк, в который уверенно и легко входит дубовый клин. Бросалось в глаза, до чего несхожи они, княжичи. Грубая чернота волос Далибора, его кряжистая фигура, тяжелые жилистые руки - все это пребывало в резком контрасте с шелковисто-русой растительностью на голове, с гибкостью всех членов младшего брата. Не зная их, трудно было допустить, что они явились на свет из одного и того же материнского лона. Кстати, длинные языки - а добра этого хватало и в Новогородке, - болтали, что в свое время княгиня Марья вкушала сладкий грех с одним из галицких князей. Разумеется, говорилось такое на почтительном расстоянии от ушей князя Изяслава, ибо тот не задумываясь приказал бы набить железных гвоздей в опрометчиво развязавшийся язык. Как бы там ни было, каждый из братьев-княжичей друг за дружку в два счета перерезали бы глотку любому недоброжелателю.
Отца, князя Изяслава, они повстречали во дворе терема в окружении купцов и мастеровых-золотарей. Был там и новогородокский воевода Хвал - высокий, крутоплечий, со светло-желтыми и всегда как бы слегка влажными волосами. Купцы и золотари почтительно поклонились княжичам и притихли: воевода лишь сдержанно кивнул обоим сразу. Князь Изяслав при виде сыновей прервал оживленную беседу с купцами и золотарями, спросил:
- Что, дети, занимались сегодня с вашим ляшским наставником? Учил он вас рукопашному бою?
- Учил, - ответил Далибор.
- А ты что молчишь, Никодим? - недовольно обратился князь к младшему сыну: на людях у него были в обиходе только их христианские имена.
- Учил, учил, - поспешил ответить Некрас, скрывая смущение.
Изяслав строго свел густые русые брови, подошел к нему вплотную, взял за плечо:
- Доносит мне челядь, что нет у тебя должного старания в войской науке, что без охоты берешь в десницу меч. Это правда?
Некрас молчал. Князь чуть ли не с ненавистью смотрел на длинные волосы сына, что по-женски свисали-вились вдоль румяных щек, на его изнеженно-хрупкую шею, на узкий подбородок, обсыпанный юношескими прыщиками. Эти прыщики, такие беззащитно-вызывающие, эта почти не тронутая загаром кожа, когда весь город изнывает от зноя, эти безоблачно красивые глаза привели князя в исступление. "Сияет, как весенний ручей", - подумал о сыне Изяслав и, чтобы не ожечь его грубым словом прилюдно, - водился за ним такой грех, - сцепил кисти рук, хрустнул пальцами. Некрасом назвали младшего сына по настоятельной просьбе княгини Марьи: больно хорошеньким родился мальчик, пусть хоть имя защитит его от недоброго глаза.
Перевел взгляд на старшего:
- К литве поедешь, Глеб, к Миндовгу. Седмица вам с воеводой Хвалом на сборы, - сказал строго и отвернулся. А сыновья смотрели на него чуть ли не с умилением: крепко любили, хотя каждый по-своему. Изяслав был в синем, тонкой шерсти корзне с красными разводами на груди; на правом плече корзно застегивалось большой серебряной фибулой, давая свободу правой руке, в то время как левая покоилась под ниспадающей полой. Зеленую шелковую рубаху с косым воротом, открывающим мощную загорелую шею, тесно перетягивал широкий кожаный пояс, украшенный разноцветными бляшками. На голове у новогородокского князя - в такую-то жарищу! - гордо сидела шапка ярко-красного сукна, отороченная светлым собольим мехом: князь без шапки не князь.
- Батюшка, - после некоторого колебания сказал Далибор, - вещун Волосач объявился. Без ноги и без руки. Говорит, немчины отсекли.
Эта новость, как заметил Далибор, удивила и одновременно обрадовала князя. Только не понять было, чему он радуется. В христианский город воротился поганец-язычник, и уже, как мухи на мед, льнут к нему люди. Опять могут слабые духом поддаться искушению древней веры.
- Приполз помирать, - сочувственно проговорил Изяслав и, сняв шапку, дал малость остыть липкой от пота голове.
Все они - князь Изяслав с сыновьями, воевода Хвал, купцы и золотари - двинулись туда, где на самом солнцепеке сидел Волосач.
- Князь идет, - испуганно шепнул вещуну медник Бачила. - Покрутишься ты сейчас у него, как береста на огне.
Но тот и бровью не повел. Сидел, скреб пятерней грудь, Видно, столько грозных и больших людей повидал на своем веку, что со временем отвык их бояться.
Горожане отхлынули от Волосача, освободили проход князю.
- Ты ли это? - спросил Изяслав.
- Я, княже. Тот самый, кого твой папаша князь Василь, когда ты еще поперек лавки лежал, прогнал из Новогородокской земли.
- Чего же ты хочешь? С чем пришел?
- Хочу закончить свои дни на родине.
- А не боишься меня?
- Говорят, что нравом ты крут, но, видит небо, я не боюсь тебя.
Ответ понравился Изяславу, и он торжественно произнес:
- Бойся только Бога, ибо все мы, и князья, и рабы, в его руках. Ты был виновен перед вечной памяти отцом моим, но я снимаю с тебя вину. Возвращайся на Темную гору и сиди там до самой кончины своей. Можешь и огонь возжечь в честь своего Перуна.
Толпа, как громом пораженная, онемела, а потом загомонила, загудела, и трудно было взять в толк, одобряют или хулят новогородокцы княжескую волю. Да князь Изяслав не очень-то прислушивался, что там о нем говорят. Чему быть, того не миновать, а пока он крепко сидел в седле, властной рукой держал бояр, купцов и весь посадский люд. Новогородокская земля широко раздвинула свои границы, опираясь на Неман - водный ход в Варяжское море. Купцы со всей Руси и, почитай, со всей Европы везли свои товары и свои кошельки с серебром в Новогородок. Это в Полоцке доигрались до того, что тамошние князья сидели, как воробьи в конопле, боялись дохнуть без согласия вече. И что это дало? Лишился Полоцк устья Двины, всех своих богатых земель над нею. Ливы и латыголь, бывшие вечными данниками Полоцка, превратились в тевтонских рабов. Каждый, у кого меч и сила, несет этот меч в Полоцк и правит там. В Новогородке все иначе. Тут если князь, то князь, если холоп, то холоп. Тут все живут по уставам князя Изяслава Васильковича, неутомимого в сече и в трудах наследника менских Глебовичей. И как не быть неутомимым ему, князю, ежели отовсюду, куда ни кинь глазом, окружают Новогородокскую землю сильные острозубые соседи? Татары пришли из степей, разрушили стольный Киев, накинули аркан на выи многим и многим народам и все время поджимают, тревожат с полуденной стороны. Сидишь и, кажется, слышишь топот их конницы. С Варяжского моря, из прусских земель железной горою наваливаются тевтонские рыцари. Иные из них несут знамена, на которых кровью побежденных намалеваны ключи от божьего неба. Князь Конрад Мазовецкий, поди, уже не раз проклял тот день, когда пригласил рыцарей из Паннонии, где они воевали против угров, чтобы бросить их на пруссов. Пригрел змею у себя под боком. Рыцари хищной омелой вцепились, жирными пьявками впились и в прусскую, и в польскую земли. Да и сам Конрад при первой возможности ведет своих ляхов на Волынь, на соседей-ятвягов. Солнцеворот назад Изяслав с князем Даниилом Романовичем Галицким и кунигасом литовским Миндовгом совместно ударили по Конраду.
- Зачем, батюшка, вещуна лаской своею княжеской одариваешь? - обеспокоенно спросил Далибор. Он, как и Некрас, думал, что отец повелит сечь приблудного калеку свежей лозой, гнать в шею, а получается невесть что.
- Пускай сидит на Темной горе, - глядя сыну прямо в глаза, сказал Изяслав. - Надо нашей Новогородокской земле с Миндовгом поладить, даже в побратимство вступить. Сегодня он самый сильный и пока что самый удачливый кунигас на Литве. Миндовг, как и все его единоплеменники, язычник. Пусть же смотрит и знает, что мы, новогородокцы, можем разных богов почитать: молимся Христу, но не гасим и огонь, зажженный Перуном. - Он положил тяжелую руку Далибору на плеча. - К Миндовгу посылаю тебя, сын. Вместе с воеводой Хвалом будешь выведывать, вынюхивать, чем живет Литва. Будь остер глазом и тверд сердцем. Потом все мне расскажешь. Верю в тебя, как... ну, словно я поселился в твоей душе и ее дыхание слышу.
Далибор, тронутый этими словами, прикусил губу, низко поклонился отцу.
ІІ
- Почему отец меня не захотел вместе с тобою послать? - взволнованно спросил у брата Некрас, как только они остались одни.
- Не знаю, - сочувственно качнул головой Далибор и, глядя на башню, возвышавшуюся над детинцем, предложил: - Давай-ка туда. Взглянем, где она, та Литва.
Они взобрались на самый верх башни, еще не подведенной под свод. Огромные валуны, свезенные из глухих урочищ, грели под палящим солнцем свои шершавые бока. Много холода впитали в себя камни, но человек собрал их воедино, навеки склеил-скрепил друг с дружкой известью, и они были уже стеной, башней, наливались теплом и силой, чтобы потом, когда пойдет на приступ враг, устоять в самом лютом огне.
Братья на какой-то миг почувствовали себя птицами, взлетевшими над родным городом. Далеко было видно с высоты. Новогородокский детинец располагался на высоком холме, но люди подняли его еще выше, наносив земли и камней. На соседнем, более плоском холме блестел разноцветными окнами богатых усадеб, гремел молотами и молотками кузнецов предместный город - посад. Как два гнезда одной могучей птицы были они - посад и детинец Новогородка.
С севера и запада детинец был обведен рвом - деготно-черная вода в нем маслилась под солнцем. Рядом со рвом грозно возвышался земляной вал, надточенный дубовой стеной. Внутренний скат вала был вымощен камнем. В посаде над храмом Бориса и Глеба сиял большой серебряный крест, осеняя христианское кладбище: там предавали земле только горожан последнего поколения. Их деды и прадеды лежат в поросших лесом языческих курганах, обильно разбросанных вокруг Новогородка.
- Если б я начинал строить наш город, то непременно поставил бы его на Немане. Почему нашим пращурам взбрело селиться в отдалении от реки? - в глубоком раздумье промолвил Далибор, - Товары с Варяжского моря и из Руси к нам надо везти посуху на фурах да на санях. Я сам изведал, какой это горький пот, когда шел с отцовским обозом из Менска.
Некрас, глядя из-под ладони вдаль, неуверенно произнес:
- Может, боялись реки.
- Боялись реки? - усмехнулся Далибор. - Разве можно бояться реки, воды, бояться Немана? Впрочем, река - дорога, а в дороге встречаются не только добрые люди. Пошли, Некрас, на вал. Там - я вчера видел - земляника поспела.
Братья проворно спустились с башни, побежали к валу: Далибор, как всегда, впереди, Некрас - за ним. По веревочной лестнице, которую сбросил им вой-стражник, взобрались на вал, на бревенчатую стену, потом, обдирая животы, соскользнули со стены на внешнюю сторону вала. Там ползали на коленях по траве, бросали в рот крупные, выспеленные солнцем ягоды. В самом разгаре был звонкий летний день. Раскаленное солнце плыло над Новогородком, над детинцем и посадом, над лугами и пущами, над курганами, стерегущими вечный сон дедов-прадедов. Вой на стене щурился, часто моргал, но и сквозь веки видел слепящий, червонного золота, круг. Пчелы вылетали из лесных чащ, пили разлитый в знойном воздухе пьянящий аромат, садились то на один цветок, то на другой и грузно возвращались обратно, к бортным деревам, из дупел которых сочился-истекал искристо-желтый мед. Не лишенный воображения вой представил себе, как муравьи, мошки с разных сторон устремляются на влекущий запах и ... вязнут в меду, гибнут.
Нечто подобное завладело вдруг и вниманием Далибора.
- Ягода убивает цветок, - сказал он, внимательно разглядывая красивый, облитый солнцем земляничный кустик, где в трогательном соседстве красовались алые ягоды и нежно-белые звездочки-цветы. Некрас в недоумении присел на корточки рядом с ним, плечо к плечу. - Видишь? Ягода убивает цветок, - повторил Далибор, не отрывая взгляда от кустика. - Он должен умереть, чтобы дать жизнь ягоде.
И словно некая завеса упала с глаз младшего, и уже оба они как бы заглянули на миг в самый корень всего сущего. Рождение ягоды оборачивалось смертью цветка. И так повсюду, так всегда: жизнь и смерть, радость и боль слиты воедино.
- Княжичи, что вы там нашли? - подал со стены голос русобородый вой.
Далибор с Некрасом, словно проснувшись, заговорщицки переглянулись, залились смехом: ну как объяснишь холопу, что они только-только сделали важное для себя открытие? Потом резво вскочили, готовые бежать в терем, где живет их наставник-лях, и тут заметили на лужайке неподалеку от вала все того же Волосача. Он сидел на траве, подставив изможденное лицо солнцу, и счастливо улыбался. Но не это озадачило княжичей. Рядом с ним стояла на коленях юная пригожая девушка в кожаном веночке со стеклянными подвесками и потчевала Волосача земляникой из небольшого берестяного туеска. Девушка, должно быть, еще раньше заметила княжичей, видела, как они искали ягоды, но под их взглядами смущенно опустила глаза с длинными светлыми ресницами.
- Орел и горлица, - громко сказал, адресуясь к княжичам, Волосач, имея в виду себя с девушкой.
- Я ее знаю, - шепнул Далибор Некрасу. - Это дочка золотаря Ивана. Только забыл, как ее зовут.
Они смело, как и подобает княжичам, подошли к вещуну и девушке, остановились в шаге от них.
- Кто ты? - спросил у девушки Далибор.
Она, робея, вскочила, торопливо одернула, пригладила одной рукою подол расшитой красными и черными нитками белой льняной рубашки, а в другой руке цепко держала туесок, на самом донце которого еще оставалось немного ягод. У нее были на удивление ясные лучисто-голубые глаза, прямой маленький носик и пухлые пунцовые губы, пунцовые не от земляники, а от природы, от отца-матери. Когда, вставая, она оперлась руками на траву, Далибору бросились в глаза ее незагорелые ладошки, которые тут же юркнули а длинные рукава. На запястьях рукава были собраны и придерживались обручикамн-браслетами. В вырезе рубашки княжич успел разглядеть нежную округлость смуглых наливающихся грудок.
- Я Лукерья с посада, - сказала девушка.
- Дочка золотаря?
- Все-то княжич Далибор знает, - усмехнулась Лукерья и уже смелее взглянула на него.
Далибор был поражен лучистостью ее глаз. "Как вода в Немане", - подумал.
- По какой неволе с вещуном водишься? - строго спросил у Лукерьи.
- Я попросил, чтоб она меня позёмками угостила, - ответил за девушку Волосач. - А чего ж не попросить дочушку племяша?
- Золотарь Иван твой племянник? - удивился Далибор.
- А то как же? Сыновец. Я, княжич, из старого и богатого рода. В Новогородке мой род издавна в числе первых был. Стар я, как во-он тот дуб в поле. Однако вот жив. Стрела Перуна еще не послана по мою душу. Сейчас Иван пригонит с посада коня, и поеду я на Темную гору. Ступай, Лукерья, - помягчевшим голосом сказал он девушке. - А через седмицу приходи с подружками ко мне. Дорогу знаешь.
Лукерья поклонилась Волосачу, поклонилась княжичам, поставила подле Волосача туесок с ягодами и споро пошла в сторону посада.
- Красивая, - задумчиво обронил Далибор, провожая Лукерью взглядом.
- Красивая, - согласился Волосач. - А знаешь, когда человек красив бывает? Когда на душе у него спокойно, когда ничто душу не ранит. Много повидал я людей. Мальчонкой бегал тут еще в ту пору, когда пуща засевала поле вокруг Новогородка диким семенем. Скольких князей знавал! Был у самого Криве-Кривейты, пока не прогнали его крыжаки из-под светлого дуба. Я сидел на Темной горе, охранял Перунов огонь, и все мне настолько верили, что женщины целовали мои следы на снегу. Великое множество людей живет на земле, и мало среди них красивых, оттого что души их в смущении, оттого что смерти боятся. Не гневайся особо на меня, княжич Далибор, но скажу, что и ты не дюже красив.
При этих словах вещуна Далибор зло сверкнул глазами. Младший же его брат даже кулаки сжал. Дружны были княжичи, держались всегда вместе, как повязанные, и когда обижали одного, боль обиды въедалась в сердце другому.
- Молчать, дупло дубовое! - гневно сказал Некрас, вплотную подступая к вещуну. Такими словами - "дупло" да еще "дубовое" - христиане всегда клеймили неверных, детей Перуна. Но Волосач как ни в чем не бывало смотрел на княжичей, сидел себе и даже успевал ловить в свой загорелый кулак мух, что назойливо вились над ним.
- Не дают, твари, покоя, - словно пожаловался. - А ты, княжич, не гневайся. Говорю так, потому что силу в тебе угадываю - кремневую, железную. Славная судьба тебе назначена. Через все ты пройдешь, все изведаешь. И радость , встретишь, и боль, и измену. Помни, что жизнь - постоянная измена. Вечер изменяет утру, старый человек изменяет самому себе, каким был в малолетстве. Эту мудрость я от Криве-Кривейты услышал. А ты ее запомни.
- Бог отнял у него разум, - приглушенно сказал Некрас Далибору. Но тот жадно внимал словам вещуна.
- Скажи, что мне суждено? - спросил, пристально глядя на Волосача.
- Голову твою в княжьей шапке зрю, - твердо ответил вещун. - Новогородок в великой силе и в великой славе зрю. Державу могучую зрю, которую из пепла и крови подымешь, выпестуешь вместе с твоими единомышленниками.
Глаза у вещуна вдохновенно горели, щеки налились жаром. Он сверлил княжичей взглядом, нагонял на них страх и одновременно притягивал к себе, словно на невидимом аркане.
В это время послышался скрип колес, и все трое увидели возок с лубяным верхом. Небольшой, но крепконогий меринок, взмахивая хвостом, резво трусил по зеленой лужайке. Мухи донимали его, припекало солнце. Возчик, подъехав к ним вплотную, снял плетеную из камыша и сосновых корешков круглую шапку, поклонился.
- А где Иван? - строго спросил у него Волосач.
- Иван велел передать, что хватает у него забот и без тебя, - не моргнув глазом, ответил возница, который оказался светловолосым мальчонкой с озорными глазами. - Иван приказал отвезти тебя на Темную гору. Давай-ка помогу сесть.
- Помоги, помоги, - охотно согласился Волосач и, уже восседая на возке, сказал княжичам: - Разными дорогами пойдете вы, братья. Дружите, не чурайтесь забав в золотом детстве вашем, пока не разведет вас навечно жизнь. Вы задумывались, почему реки текут в разные моря? Почему Неман правит путь к варягам, а Днепро - к грекам? Не знаете? То-то и оно. А ты, княжич Далибор, приходи ко мне на Темную гору. Слово хочу тебе сказать.
- Что за слово? - спросил Далибор.
- Слово из тех, что говорятся с глазу на глаз, при священном огне, под зеленым дубом. Только тебе и небу можно слышать его.
-У-у, вурдалак старый! - не выдержал Некрас. - Не жди, никто к тебе не пойдет. Будь я новогородокским князем, лежать бы тебе в Немане с каменюкой на шее.
- Золото плавится огнем, а человек - горем, - загадочно ответил ему вещун. - Потому ты и не князь, а только княжич. И всегда будешь им. Есть великие мужи, такие, как твой князь-отец, милосердный Изяслав, а есть мышья порода, что юлит, попискивает у мужей под ногами. Запомни это.
Волосач взял из рук у мальчика-возницы хворостину, показал ее меринку, и возок, скрипя и покачиваясь, покатил по зеленой лужайке. Разъяренный Некрас рванулся было вслед, но Далибор придержал его за плечо. Княжичи стояли и смотрели, как конские копыта сбивают с цветов желтую пыльцу, как подскакивает возок, как подскакивают вместе с ним две спины: одна узкая, мальчишечья, гибкая - ни дать ни взять молодой росток осокоря, вторая пошире, но уже согбенная старостью: солнцеворот-второй - и скрючится в три погибели.
На детинце княжичей и впрямь дожидался лях Костка. Его, этого ляха, привел с полоном из Мазовецкой земли Изяслав Новогородокский, когда вместе с галичанами и Миндовгом ходил на тамошнего князя Конрада. Добрым рыцарем слыл у себя на родине Костка. В той сече, которая стала для него последней, уложил четверых новогородокских воев, развалив их секирой от ключицы до бедра, однако и сам не ушел от расплаты: огрели его булавой по голове, пробили железный шлем, и упал храбрый лях, чтобы очухаться уже с дубовой колодкой на шее. До конца дней носить ему на смуглом лбу большую синеватую отметину - след того страшного удара. Князь Изяслав, которому пленник пришелся по душе, велел снять с него колодку, приблизил к себе и даже взял наставником к своим сыновьям. По истечении семи лет плена по христианскому обычаю хотел отпустить ляха восвояси, но Костка ответил, что никто его там не ждет и что он хотел бы до гробовой доски жить в Новогородке. И еще сказал, что ему не в тягость будет лежать в здешней земле, которой рано или поздно завладеют ляхи. Новогородокцы посмеялись над этими его словами, но Костка был упрям и все твердил, что-де услышал во сне такое пророчество от своего ляшского бога.
Под его присмотром княжичи сбросили рубахи, потом челядники натерли им спины и груди волчьим и барсучьим салом: скользкое тело отводит удары деревянного меча. Костка дал им небольшие круглые щиты, вручил каждому по мечу, заставил надеть на головы легкие, из медной проволоки шапки-колпаки. Челядники посыпали круг десять на десять сажен желтым речным песком, привезенным с Немана. Вокруг этого ристалища собрались княжеские бояре. Впереди всех занял место князь Изяслав.
Костка, объявив, что будет биться против княжичей, тоже разделся догола, вооружился деревянным мечом. Решили, что схватке длиться до красного рубца - какой вой станет обращать внимание на синяки? Немного в стороне ждали своего часа травники с примочками, натираниями и белыми полотенцами наготове.
Князь Изяслав хлопнул в ладоши, и бой начался. Далибор с Некрасом, как голодные волчата, ринулись на ляха. Замелькали мечи, захрустел песок, на глазах обращаясь в пыль. Костка со снисходительной усмешкой на лице отразил первый наскок княжичей, ловко уклонился от их мечей, а своим достал-таки, царапнул Некраса по плечу. Тот скрипнул зубами, но даже не поморщился, потому что все бояре и сам отец смотрели на него, а еще потому, что мужчина должен учиться сносить боль.
- Корень учения горек, зато плод сладок, - примирительно сказал лях Некрасу и едва успел увернуться от мощного удара, в который вложил всю свою силу Далибор.
- Бей латинянина! - выкрикнул кто-то из травников, наблюдавших за боем.
- У него уже поджилки трясутся, - с издевкой добавил второй.
Князь Изяслав метнул на травников гневный взгляд, и те сразу же прикусили языки.
- Покажите, сынки, на что вы способны, - тихо проговорил князь.
Княжичи услыхали обращенные к ним слова и утроили напор. Но Костка был верток, легко уносил из-под ударов свое смуглое тело, на котором синели старые шрамы от мечей. Прикрываясь щитом, проходил, просверливался, как ящерица сквозь песок, между княжичами. Отводил удары мечом, сам же бил явно жалеючи. Некрас, заметив это, крикнул:
-Ты что нас поглаживаешь, лях? Дай вот только добраться до тебя!
Очень уж нетерпелив во всех своих делах и порывах был младший княжич, и это не раз, как говорят смерды, выходило ему боком. "Часто будет, сынок, твой чуб трещать", - говорил Некрасу князь-отец, но и любил его за такую горячность.
В какой-то момент солнце прошило лучами лоскуток облака, висевший над Новогородком. Мягкий желтовато-серый свет залил песок ристалища, и Далибору почудилось, будто не на песке топчутся они, обмениваясь ударами, а вязнут по щиколотки в густом меду. Рассказывал давеча отец, нашли в пуще смерда: тот полез было драть дупло и по пояс ввалился в мед. Был бы ему карачун, не случись рядом медведя, который за шкирку вытащил бедолагу из сладкой западни. Врал хитрый смерд или так все и было - неведомо. Одно не подлежит сомнению: много, очень много меду в здешних лесах, а где мед, там и сила.
Улучив момент, Далибор со всего маху врезал Костке по проволочному колпаку и, похоже, слегка оглушил ляха. Потом еще и еще - с силой, с внезапно нахлынувшей злостью.
- Так его! - взвизгнул Некрас и своим мечом тоже достал наставника. Лях не на шутку обозлился.
- Обоих вас за пояс заткну, - недобро щурясь, сказал он Некрасу, но в это время князь Изяслав махнул рукой в кожаной перчатке: конец поединку. Все зашумели, стали поздравлять княжичей.
- Ловко я ляха мечом хватил, - хвастался Некрас.
Далибор же подошел к Костке, молча смотрел, как хлопочут вокруг него травники-зелейники.
-Ты хват, княжич, - улыбаясь, сказал Далибору Костка.
- А твой брат, прости меня грешного, ни пес ни выдра.
На последних словах он заговорщицки понизил голос.
Челядники смыли с княжичей и Костки грязь и пот, насухо вытерли их жесткими рушниками. Потом принесли из погреба березовика с медом в расписных глиняных братинах. Славно пилось, приятно было ощущать упругий, толчками бег крови по всему телу.
- Княжичей Глеба и Никодима князь Изяслав к себе зовет, - оповестил, низко кланяясь, дворовый мальчик-холоп.
Они поспешили на зов, ибо не любил новогородокский князь ни просить, ни приказывать дважды. Разгоряченные, с влажными еще волосами, остановились на пороге княжьей светлицы. Изяслав, как грузная птица в гнезде, сидел на дубовой скамье. На нем была только белая нательная рубаха, Серебряный крестик светился в полумраке на выпуклой груди. Со двора, где сияло солнце, княжичи не сразу разобрались, что сулит им лицо отца: доброе оно или окутано хмурью. Темными пятнами виделись на нем глаза.
- Рубились с ляхом не худо, - похвалил сыновей Изяслав. - Не жалейте сил, учитесь, ибо мечом князь силен. Гните свои молодые спины сегодня, чтобы завтра все перед вами гнулись. Будет у вас все: и серебро, и дружина, и женами Бог вас наградит, но будет все это, если не хиляками вырастете, а дюжими и храбрыми воями.
Изяслав поднялся со скамьи, подошел к сыновьям вплотную. Они увидели, какое у него усталое, словно подтаявшее по краям лицо. И всего-то минуту-другую назад во дворе, в окружении бояр и купцов, отец был так весел, подвижен, выглядел таким удальцом, что глаз не отвести. Значит, расслабился наедине с сыновьями, отпустил узел на душе, чтобы дышалось вольнее. Далибору сделалось жаль отца, но он не выдал себя ни единым движением, ни единым словом. Князей не жалеют. Это то же самое, что пожалеть небо или молнию на его полотне.
Изяслав трижды хлопнул в ладоши, и на пороге сразу возник казавшийся перепуганным рыжебородый челядин.
- Карту! - приказал князь.
Челядин поклонился, и в мгновение ока они с напарником внесли в светлицу большой щит из плотно сбитых белых дубовых досок, расцвеченный яркими красками. "Карту" водрузили на стол. Реки на ней были обозначены блестящей серебряной проволокой, озера и Варяжское море выложены синим стеклом. Далибор и Некрас жадными взглядами - так голодный смотрит на еду - впились в карту. Редко, может, раз в году, показывал кому-нибудь князь Изяслав Новогородокский свою красавицу, свою драгоценность, сработанную посадскими купцами и золотарями.
- Вот наш Новогородок! - восхищенно воскликнул Далибор. - А вот Неман!
- Если бы Богу было угодно создать вас птицами, сыны мои, - торжественно, улыбаясь в усы, начал Изяслав, - и если б вы могли взлететь над твердью земною, то оттуда, из-под облаков, вам открылось бы нечто подобное. Вот наша Новогородокская земля. Видите? Как круглый щит воя, опаленный в сечах, лежит она в окружении соседних земель и народов. Вот Нальшанская земля. Вот Дятлово. А вот край жемайтийцев - Коршува, Княтува... - Длинным смуглым пальцем, на котором сиял золотой перстень с густо-зеленым камнем-горошиной, он обвел изрядную территорию, после чего палец скользнул дальше. - А вот тут сидит Миндовгова литва. Клином врезается она между нами и Менским княжеством. Давным-давно, когда наши - светлая им память - пращуры, кривичи с дреговичами, пришли сюда, чтобы заложить Новогородок, они встретились с литвой, по-добрососедски расселились тут. Потом часть из них двинулась дальше, на Рубон, теперешнюю Двину, обтекая с обеих сторон литву. Так вешняя вода обтекает камень или остров. Я сам не видел, но воевода Хвал рассказывал, когда он с нашим посольством ездил к владимирско-суздальским князьям, повстречался им народ голядь, который вот таким же островом или клином сидит на реке Поротве, впадающей в Москву-реку. Так вот голядь и литва из одного корня выросли..
Князь Изяслав пытливо взглянул на сыновей; те слушали, затаив дыхание.
- А на запад от Новогородка лежат наши города: Услоним, Волковыйск, Здитов... Еще дальше в пущах живут ятвяги, за ятвягами - пруссы, многочисленный и воинственный народ. Прусские земли - Помазания, Вармия, Самбия ~ простерлась до Варяжского моря и до Вислы. Вот уж у кого не счесть своих богов! А самый могучий и почитаемый - лес. Они говорят; "Лес - это колыбель народа".
- Хорошо говорят, - не сдержался Далибор.
- Хорошо, - кивнул Изяслав. - А вот тут, на одном из рукавов Вислы под названием Нагат, стоит Мариенбург, город пресвятой девы Марии, столица тевтонских рыцарей.
Далибор с Некрасом низко склонились над картой, чтобы лучше разглядеть и страну и город, о котором в последнее время доходило много разных слухов. Они увидели красный кружок, прицепившийся к серебряной проволочке, обозначавшей реку.
- Рыцари-тевтоны недавно объединились с меченосцами, что осели в Риге и на землях эстов и ливов, - продолжал Изяслав. - О меченосцах вы, известное дело, слыхали, и даже не раз. В сече с ними, как бесстрашный лев, погиб князь полоцкого рода Вячка.
- Знаем, знаем Вячку! - в один голос воскликнули княжичи.
- Вячку все знают, - сказал Изяслав. - Такие люди живут вечно, как боги. Вот у кого, дети мои, надо учиться верности и мужеству. Будете такими, как он, - никогда враг не ступит на новогородокский детинец, на курганы, в которых лежат кости наших прадедов. Однако еще кое-что о рыцарях. В битве под Шяуляем чуть ли не до последнего вырубили меченосцев вои тамошних коренных племен. Те намазали пятки и айда просить Римского Папу, чтобы спасал: присоединил к Тевтонскому ордену. Папа внял просьбе - повелел им всегда и всюду носить белые плащи с черным крестом. Идут эти крестоносцы войною великой на пруссов, потому что пруссы, как и родичи их, жемайтийцы и литва, - язычники, по-ихнему, нехристи. А теперь гляньте сюда. К югу от пруссов живут мазуры с ляхами, плодовитый, справный народ. Молятся они Христу, платят десятину и святопетрик - сбор на поддержание огня в лампаде, что денно и нощно горит в храме святого Петра в Риме. За Берестейской землею лежит страна волынян и галичан, единоверцев наших. А еще дальше - угры, чехи... Сколько их, разных народов, живут рядом с нами, а не рядом, так под одним с нами небом! Народ синь, что населяет степи и горы в той стороне, где восходит солнце, говорит: "Нет большего несчастья, чем не знать границ своей страны". Вот поэтому я и приказал принести карту. Смотрите, сыны, запоминайте. - Он умолк, потёр лоб, решительно тряхнул головой. - Каждый несет свой крест. Мой крест - Новогородок, земля Новогородокская. Славы и силы хочу для Новогородка. Пусть черви заведутся в глазах у того, кто помыслит увидеть гибель и позор Новогородка, кто десницу вознесет над землею наших дедов и прадедов. Доверимся же во всем Богу, ибо Господь наш выше голов наших и Земля жива и красна Его промыслом.
Князь осенил себя крестом. Перекрестились и оба сына. Из широкогорлой ромейской амфоры, стоявшей в углу светлицы, князь достал пожелтевший, свернутый в трубку пергамент, развернул его, найдя нужное место, сказал Некрасу:
- Это писание мудреца Ефрема Сирина. Читай вот отсюда.
Некрас, преодолевая волнение, начал читать:
- "Проходит день, за ним наступает второй, и когда ждешь - не гадаешь, глядь - смерть уже стоит над головой твоей. Где мудрецы, написавшие книги и писаниями своими наполнившие мир? Где те, кто приводили в изумления мир своим словом и своими лицами, очаровывали своим глубокомыслием? Где те, которые кичились дорогим убранством, почивали на пурпурных ложах? Где руки, которые украшал жемчуг? Где те, перед приказами которых немели и которые подчиняли себе землю угрозой своей власти? Спроси землю, и она покажет тебе, где они; спроси у могил, и они тебе покажут, куда те положены. Вот все они вместе лежат в земле, все обратились в прах, и не отличишь, где останки богатого и где тлен убогого. Видел я, как жадная могила пожирает их плоть и не может насытиться: чем больше покойников в нее уходит, тем шире распахивается пасть. Несчетные тысячи лежат там и богатых и бедных, несчетные сонмы видел я лежащих там. Тихо почивают они в гробах..."
- Хватит, - сказал Изяслав, и Некрас тотчас умолк. Далибор словно окаменел от услышанного. Холодящий ужас сжимал его сердце. Сколько поколений ушло во мрак, а он, Далибор, который еще ни сечи доброй не видел, ни женщины не приласкал, хочет постигнуть непостижимое, хочет что-то понять в кратковременной земной жизни. Зачем отец велел Некрасу читать этого Сирина? С недоумением смотрел княжич на отца и видел суровое лицо, строгие прищуренные глаза, которые - он только сейчас отметил это - почти никогда не улыбаются. Темные, да-да, не знающие улыбки отцовские глаза помнятся с зеленых мальчишечьих лет. Какое-то бесконечное ожидание и какая-то сосредоточенность в них.
- Вот что такое жизнь, сыны, - молвил Изяслав. И сразу о другом: - А ты, Далибор, начинай собираться в путь. Через три дня к Миндовгу поедешь.
Тот послушно кивнул.
Ночью в небе над Новогородком тяжело громыхало, а потом обложной ливень обрушился на землю. Далибора разбудила молния - желтым тревожным светом брызнула вузкое окно опочивальни. Он резко сел, протер кулаками глаза. Показалось: кто-то зажег свечу перед самым лицом. А что за шум? За окном, за стеной шипела, захлебывалась, булькала, клекотала вода. Княжич поднялся с волчьих шкур, на которых вопреки материнскому запрету любил спать, подошел к окну, припал лбом к холодному стеклу, исхлестанному плетями дождя. Небо в желтом свете молний казалось аспидно-черным. Удары грома были настолько гулки, настолько раскатисты, что звенело в ушах. Когда молнии разливались вширь, княжич на миг успевал увидеть то истекающие водой, раскосмаченные ветром ветви березы, то крытую щепой крышу малой гридницы, где жили дворовые, то тусклый блеск камней недостроенной башни. Все это ярко, с поразительной четкостью выступало из мрака, потом опять исчезало, словно смывалось, стиралось черной рукою грозовой ночи. И тогда Далибор с облегчением думал, что летучий небесный огонь не сможет пожрать княжий терем и другие строения детинца, ибо он бессилен перед охранными знаками - кругами с перекрестием стрел - на щипцах и на крышах, на дверях и на окнах людского жилья. Как бы ни гневались Илья-пророк и Перун, они, эти священные знаки, отведут беду от Новогородка и огненное копье молнии вопьется в земную твердь где-нибудь в пуще или в болоте.
Княжич хотел было снова лечь, как вдруг в глаза ему бросилось нечто такое, отчего перехватило дыхание. Взмахнула крылом молния, осветилось черное, цвета сажи, небо, и во дворе детинца Далибор - как только он удержался, чтобы не вскрикнуть?! - увидел своего отца, князя Изяслава. В беснующейся ночи тот стоял с непокрытой головой, в расстегнутом корзне и держал в поводу коня, с которого слезал незнакомец в длинном плаще с капюшоном. Отец даже плечо подставил, незнакомец, видимо, обессиленный долгой дорогой, оперся на него, прежде чем покинуть седло и соскочить в грязь. Только это и удалось разглядеть Далибору, ибо в следующий миг все поглотила черная бездна ночи. Когда же снова полыхнула молния, уже нигде никого не было. Лишь жирно блестела грязь да хлестал по лужам густой, с шипением дождь. Но ошибиться Далибор не мог - считанные секунды назад он видел в углу ночного двора своего отца. Кого встречал отец? Почему ночью, а не при свете дня? Случайность это или заране было условлено, что человек прибудет в Новогородок тайком, избегая чужих глаз? Неужели отец, князь, чей род восходит к Глебовичам и Рогволодовичам и которого льстецы все чаще величают великим князем, - неужели он кого-то боится в своем детинце, в своем городе, боится настолько, что вынужден встречать гостя скрытно. Как тать нощной?
Далибор медленно отступил от окна, сел на свое ложе и обхватил голову руками. Тоска, внезапная и острая, вонзила когти в сердце, хоть ты криком кричи. Княжич знал, что не уснет уже до восхода солнца.
ІІІ
Утром Далибор, вспомнив обещание Волосача поведать ему нечто важное, собрался съездить к нему на Темную гору. Но перед этим осмотрел весь двор, побывал на конюшне, потоптался вблизи отцовой светелки - никаких следов ночного незнакомца или хотя бы его коня. Можно было подумать, что все это ему приснилось: осиянный сполохами молний и заливаемый дождем двор, отец с таинственным незнакомцем. Старший княжич пытался осторожно расспросить у брата: может, тот что-нибудь видел. Но Некрас без притворства удивился: "А что, разве ночью гроза была?"
Ближе к полудню Далибор в сопровождении дворового служки Найдена, который на неказистой, со сбитой холкой лошаденке почтительно держался позади, через главные ворота выехал из детинца. Леса и поля сохли под солнцем после ночного дождя. Густой пар устилал землю. Дождевые черви-рабаки повыползали из своих норок на белый свет. В ближних от Новогородка весях Городиловке, Черешле, Руде, Сулятичах, радуясь вёдру, споро трудились смерды. Над Рудой тянулись в небо столбы грязно-желтого дыма: там в ямах и глиняных домницах выплавляли железо. Слышался перестук молотков. Блеяли овцы. Лаяли собаки. В деревянные ведра лилось пахуче теплое молоко. Женщины - голова у каждой повязана белым платком - на коромыслах несли ведра с выгона домой. Разомлевшие от жары коровы, войдя по вымя в еще влажную после ночного дождя траву, смотрели им вслед. Попавшийся навстречу худощавый, с красным, точно ошпаренным лицом смерд, увидев княжича на коне, поспешил укрыться за кустом. Шла обычная жизнь на обихоженной человеком щедрой земле.
Въехали в лес, и солнце не замедлило затеряться в сплетении его зеленых вершин. Деревья стояли еще мокрые, землю устилал сбитый дождем лист, тут и там валялись обломленные ветви. Ручьи, проложившие себе путь сквозь траву и мох, несли мертвых лесных мышей.
За топкой ложбиной открылась большая прогалина, чтобы не сказать поляна. Слева от тропы увидели вековой, в добрые два охвата дуб. Ночной ветровал вывернул его из земли, положил набок. Поражало обилие желудей: иные еще держались на ветках, иные были рассыпаны по траве. На бугристой, в глубоких отметинах прожитых лет коре грелись, сушили крылья стрекозы. Необычайной длины корни еще недавно покоившиеся в земле, беспомощно топорщились в небо и под ветром и солнцем на глазах белели.
- Что ж ты так? - сочувственно осмотрел лежащего исполина холоп Найден, когда подъехали ближе. - Разве можно было тут селиться? Болото, земля совсем не держит. На сухом месте надо было пускать корни, дубе. Вон как твои братья. - Он показал на залитый солнцем взгорок, где стояла светлая дубрава.
Далибор спешился, провел ладонью по шершавой коре. Впервые в жизни видел он поверженный дуб. Да, попадались ему на глаза расколотые, опаленные молнией, с разорванной сверху донизу корою, с черными провалами дупел. Стояли, как скелеты. Но стояли! Этот же лежал, как покойник. Жутковато было видеть его бессилие. "Болото, земля совсем не держит", - припомнились слова холопа. Значит, и впрямь надо искать надежную землю. Только вот где она, надежная? Опять в воображении возник ночной, в сполохах молний двор детинца, отец, потаенно от всех встречавший неведомого гостя. Ох, надежна ли земля под тобою, отец?
Наконец добрались до Темной горы. На лесной опушке оставили лошадей. Далибор выждал, пока Найден их спутает. Потом по узкой тропке двинулись на синий столб дыма, неподвижно стоявший над щетиной деревьев. Бросалось в глаза обилие ящериц. Они беспрерывно мелькали в траве, грелись на камнях, на галечных осыпях. Их маленькие блестящие глазки-капельки пребывали в неустанном движении.
На сухом склоне, прочно вцепившись корнями в землю, рос комлистый, дававший густую тень дуб, увешанный рушниками с вышитыми изображениями солнца и молний, неведомых зверей и птиц. В кору дуба здесь и там были вбиты кабаньи и волчьи клыки. Подножье его опоясывал деревянный помост сажен по двадцать в длину и в ширину, усыпанный листьями. Точь-в-точь посередине помост был как бы продавлен исподнизу громадным сине-зеленым валуном. Рядом с валуном из небольших камней была выложена круглая, как чаша, площадка, на которой горел костер. Вещун Волосач сидел под навесом, лепившимся к комлю дуба. Мелкие лесные птахи сновали подле него. Вещун был во всем белом и, похоже, дремал. Заслышав шаги, шевельнул веками. Медленно, словно нехотя, приоткрылись узкие, как порезы от осоки, щелочки глаз.
- Пришел? - нисколько не удивился Волосач.
- Пришел, - сказал княжич. - Скудно ты живешь.
- А зачем жить богато? Думаешь, богатый да сытый всегда счастливый? Бывают дни, когда сытый рад бы поголодать. Однако отошли холопа. Не для его ушей наш с тобой разговор.
- Ступай к лошадям, - велел Найдену княжич.
- Не сытости ради живет человек, а ради любви, - продолжал Волосач, когда тот беззвучно исчез. - Надо сказать себе: "Я люблю несчастных, люблю калек, люблю брошенных с корабля в море, как некрасивых, так и велми пригожих, как слабых, так и отменно сильных".
- А какой я? Слабый или сильный? - перебил его Далибор.
- Ты слаб, но станешь силен.
- Когда это будет? - Далибор схватил вещуна за плечо.
Тот не спешил с ответом. Бросил в огонь сухую былинку, сказал:
- За каждый желудь с этого дуба мне женщины из окрестных деревень куриное яйцо дают. И еще... Приводят мне на заклание кто овцу, кто козу, а кто и корову. Так я кишки и другие отходы сжигаю на костре, а мясо ем...
- Не то говоришь! - осерчал Далибор. - Зачем звал меня?
От гнева у него заходили желваки на щеках, черные глаза, казалось, пронизывали вещуна насквозь.
- Ну что ж, - торжественно поднялся Волосач со своего "трона". - Слушай, священный зеленый дуб. Слушай, священный огонь. Слушай, небо. И ты слушай, княжич Далибор. Новогородокский князь Изяслав Василькович не отец тебе, а ты ему не сын.
Сказал он это громко, внятно, решительно, отчаянно-смело, словно бросился вниз с горы. И опять сел, уставился на костер, словно подшевеливал взглядом красные лепестки, плясавшие на черных, задымленных камнях. Далибор, оглушенный услышанным, тоже смотрел на огонь. И почему-то вспоминалось ему, как немчина, приезжавший минувшим летом из Риги, говорил, будто бы в огне, в пламени живут саламандры, наводящие ужас красноглазые существа. Ни в воде они не могут жить, ни в земле, ни в зеленой листве деревьев, а только в огне. Вот и сейчас жутко гримасничает, скалит на огне зубы отвратительная саламандра. Вот она показала Далибору длинный раздвоенный язык. На языке лежит, перекатывается горячий, брызжущий искрами уголек.
Княжич метнулся к вещуну, сгреб его за грудки, аж рубаха затрещала, встряхнул что было силы, прокричал:
- Что ты плетешь?! Да я тебя... я тебя убью!
По шалому взгляду Далибора Волосач догадался, что тот грозится не зря, но произнес со спокойным достоинством:
- Смерти я не боюсь, княжич. Всех живущих приберет к себе Перун. Убивай, но сперва выслушай до конца.
Далибор, скрежетнув зубами, оттолкнул его, и вещун летел бы далеко, не окажись у него на пути дуба. А княжич в ярости подцепил сапогом, разбросал головешки из костра. Схватил одну за холодный конец, ткнул ею чуть ли не лицо вещуну.
- Говори, не то глаза выжгу!
- Зачем бы мне было заводить речь о том, чего не знаю - начал Волосач. - У тебя одна жизнь, у меня - другая. Ты, княжич, высокого рода, я - жалкий калека. Ты летаешь под облаками, я ползаю по земле. Что нам делить? Так слушай; ты не сын Изяслава Васильковича. Ты - Миндовгов сын. А мать твоя, верно, княгиня Марья. Так оно и есть. Слушай. Семнадцать солнцеворотов назад я прислужником-вайделотом был у самого Криве-Кривейты в Жемайтии. Сбежал из Новогородка от попов и князя и прибился к ним.
- За каждое слово ты отвечаешь мне головой, - отшвыр. нул головешку в траву Далибор.
- Слушай. Раздрай великий шел тогда повсюду. Из Риги и Мариенбурга жали рыцари, поход за походом. Зола на листьях и на траве лежала в Жемайтии, аки снег. Пруссы бежали за Неман. Ятвязи искали спасения в пущах, живьем зарывались в землю. Аукштайты отсиживались с детьми и женами в своих болотных городах. В Литве резали друг дружку Миндовг и кунигасы Рушковичи. Князь Изяслав сбежал от новогородокских бояр и купцов в Здитов. И дошло тогда до разумных людей: надо, чтоб уцелеть, заодно держаться. Съехались Изяслав с Миндовгом, целовали крест христианский в новогородокской церкви на вечное согласие. А потом и к Криве-Кривейте поехали...
Волосач умолк: собирался с духом.
- Говори! - тряхнул его за плечо княжич.
- Приехали к Криве-Кривейте, и святой вещун, видя, что реки текут уже не синие, а красные, повелел им, Изяславу и Миндовгу, кровной цепью себя сковать, обменяться на три седмицы женами, чтобы те родили им сыновей. Они и поклялись под священным дубом, перед Пяркунасом: так, мол, и поступят. Своими ушами слышал я эту клятву, подкладывая дубовые поленья в костер. Своими глазами я видел, как шли княгини Марья и Поята к белым шатрам, чтобы выйти оттуда через три седмицы. И разъехались князья от святого Знича. И родился ты в Новогородке, а Войшелк - в Руте.
- Войшелк? - переспросил Далибор. - Войшелк.
Вещун сорвал пук травы и обтер взмокшее лицо. То ли от волнения пробил иссохшее тело пот, то ли со страху.
- Ешь землю из-под священного дуба на том, что сказал правду, - требовательно глядя Волосачу в глаза, приказал Далибор.
Не сморгнув, вещун набрал горсть серой лесной земли, единым духом проглотил ее. Съел бы и травинку, что налипла на нижней губе, да не заметил такой мелочи. Далибор смотрел на эту травинку, на лицо Волосача, темное от загара, и не знал, что ему делать. Поднял глаза вверх, увидел сквозь неподвижную листву дуба синие бездонные провалы неба. И надо всем - тишина. Хоть бы кто-нибудь подал голос, хоть бы проскрипел, тернув веткой о ветку, дуб, хоть бы прошелестел в листве ветерок. Но стояла мертвая тишина, а значит, вещун говорил правду. Княжич равнодушно, уже без злости, посмотрел на него и пошел прочь от священного дуба. Отпустив Найдена в Новогородок, сел на коня и тронул поводья. Куда ехал - и сам не знал. В какую-то осиновую чащобу, в еловый сумрак, где понизу все было заткано бледно-зеленой заячьей капустой. Здесь и там лежали громады истлевших деревьев. Иные, поваленные когда-то бурей, висели на плечах у своих соседей, не касаясь земли. Не один солнцеворот, сгибаясь, кряхтя от натуги, держат на себе живые деревья мертвецов. Конь, испуганно всхрапывая, провез Далибора под одной такой аркой, проложил тропу в чаще низкорослых березок, встал перед сочившимся водою болотцем. Княжич, как во сне, спешился, забрел по щиколотки в темно-рыжую, прохладную на глаз воду. В нескольких саженях от него на травяном гнезде сидела розовоклювая утка-кряква. Увидела человека, замерла, свела чуть дрогнувшие веки.
Он был не тем, кем числил себя всегда, вот до этой встречи с вещуном. Руки, ноги, глаза оставались прежними, а кровь... Миндовгова кровь текла в нем!
Заржал конь, окликая хозяина. Далибор, звучно хлюпая по грязи, пошел к нему. И тут же сорвалась с гнезда кряква.
Многое сделалось понятным княжичу, пока он в глубоком раздумье ехал домой. И несхожесть их с Некрасом, и то, отчего мать, обозлясь, называла его, любимого, казалось бы, сына, косоурой, и то, почему отец именно его посылал в Литву к Миндовгу.
Розовая хмарь облаков плыла над землей. Нарастал гул ветра в подступавших к проселку лесах. Далибор свернул в белый березняк, в разлив трав и цветов. Где покинул седло и сел прямо на землю. Конь пасся неподалеку, лениво отмахиваясь хвостом от мух и комарья.
Досадное воспоминание ожгло вдруг душу. Как солнцеворотов семь-восемь назад он, мальчонка, набегавшись за день, пришел в опочивальню к матери, приласкался к ней. Она расчесывала ему самшитовым гребнем волосы, целовала в макушку, и он уснул подле нее, и ему снилось что-то теплое, что-то золотое. А среди ночи тяжелая, жесткая рука разбудила его. Он хотел закричать, но в последний миг язык прилип к гортани: совсем рядом с собою он ощутил горячее отцовское дыхание. Князь Изяслав, приняв сына за жену, пьяновато шептал; "Марьечка, золотце, где ты тут?" И надвигался все ближе, ближе. Как стрела из лука, вылетел Далибор из материнской постели. Почему это вспомнилось? Почему ядовитым цветком всплыла давняя ночь из глубин памяти на поверхность юной одинокой души?
Княжич резко встал, подумал с обжигающей горечью: "Княгинь, когда это сочтут необходимым или хотя бы выгодным бояре да попы, ведут на случку, как коров, ведут к быкам из соседней страны". В три прыжка подбежал он к коню, с ходу вскочил в седло - бедный конь аж присел на хвост. Поднял его нагайкой. Вылетел на зеленую, поросшую мелким сосонником опушку и услыхал голоса, перекрикивание людей. Его искали. Он не отозвался, тихо поехал навстречу. Ехал и гладил конскую гриву, словно просил прощения за нагайку.
- Вот ты где ездишь, княжич, - обрадованно сказал Костка, осаживая своего коня. - А холопа Найдена уже секут лозой на княжьем дворе. Как вьюн, извивается холоп, кровавой пеной исходит. Дюже возлютовал князь Изяслав Василькович, что холоп воротился один, без тебя.
- А что со мною содеется, Костка? - властным голосом перебил наставника Далибор. - Или я для тебя по-прежнему сосунок?
Лях озадаченно посмотрел на княжича, усмехнулся уголками губ, низко поклонился. Подумал: "Орленок выпускает когти".
Подъезжая к Новогородку, встретили стайку девчат: венки на головах, одеты во все белое, оттеняющее загар. Волосы у одних как лен, у других цвета воронова крыла. Среди них Далибор заметил Лукерью, сказал:
- Скоро еду в Литву. Что тебе оттуда привезти?
Лукерья вспыхнула, закрыла лицо руками. Она, как и другие, шла босиком, и Далибору бросились в глаза ее маленькие, словно вырезанные из липы, ступни.
- Подвески привези, княжич! И еще у них там есть блестящие бубенчики - все женщины носят! - озорно защебетали девчата. Лишь одна Лукерья молчала. Лях Костка, перегнувшись в седле, погладил ее по голове своею тяжелой рукой, прищелкнул языком:
- Яке у цебе ясны влосы. Ты - красавица.
- А ты уже старикашка, - неожиданно смело отрезала Лукерья и показала Костке язык. Все рассмеялись, и, наверное, громче других Далибор.
- Вот ты какая, - не мог скрыть смущения Костка. - Не так я стар, как тебе кажется. А скажи-ка, - сменил тон, - куда это ты собралась? Неуж вместе с подружками будешь жечь на Темной горе поганский костер, услуживая вещуну? От него, от Волосача, смердит болотом. Все, кто поклоняется Перуну или там Пяркунасу, - пропащие люди. Протяни дьяволу пальчик, и он схватит тебя за волосы. А ты по молодости сама идешь к нему в лапы.
Костка смотрел на Лукерью с искренним сожалением, и девушка растерялась, не знала, что сказать.
- Я христианка, - тихо вымолвила наконец.
- Христианка? - сокрушенно усмехнулся Костка. - Душа твоя, как огонь на ветру, клонится то в одну, то в другую сторону. У нас, у ляхов и мазуров, христианки ходят в святой костел.
- Это у вас, - осерчал вдруг Далибор и направил своего коня так, чтобы оттеснить Костку от Лукерьи. - Это у вас. А у нас по-другому...
Лях с недоумением смотрел на княжича, а тот разгорячился, залился краской, глаза его так и метали гневные молнии. Еще чуть-чуть - и тряхнет наставника за ворот. "Это, похоже, любовь", - подумал проницательный лях, и снова его сердце зашлось от жалости. Теперь уже к Далибору, ибо любить язычницу - то же самое, что целовать гадюку, забыв про ядовитое жало.
- Пошли, Лукерья, - заговорили девчата. - Пошли.
Взбивая босыми пятками легкую пыль, они стали удаляться в сторону Темной горы. Опять послышался веселый смех, беззаботное ойканье. Далибор с тяжелым сердцем, которое будто сжали холодными клещами, прикусил губу. А венок у Лукерьи на голове васильково синел, таял, растворялся в зелени лесной дороги.
- Заждались мы тебя, Глебушка! - бросилась навстречу сыну княгиня Марья, едва тот въехал во двор. Он спокойно слез с коня, подошел, спокойно поцеловал ее белую прохладную руку. И княгиня своим материнским сердцем учуяла, что какая-то, может быть, незримая, малюсенькая трещинка пролегла сегодня между ними, отпечаталась на сыновней душе.
- Завтра же в путь, - было первым, что сказал сыну князь Изяслав. - Даю тебе с воеводой Хвалом три сотни воев. И Костка с холопом Найденом тоже поедут. Высылай вперед дозоры: опять неспокойно в Литве.
В сборах, в хлопотах пролетел остаток дня. Точили мечи и пики, под повязку набивали овсом походные сумы, чистили и кормили коней. Те в молоко перемалывали зубами овес, ели с жадностью в предчувствии дальнего, трудного пути. Некрас весь вечер приставал к отцу: отпусти его вместе с Далибором. Но князь в конце концов так цыкнул на него, так топнул ногой, что пришлось, проглотив обиду, отступиться. Пошел в светелку к матери и там, вдали от чужих глаз, пустил слезу.
Усталый, добрался Далибор до своей опочивальни, разделся с помощью дворового мальчика-холопа и камнем рухнул на кровать. Под подушкой, набитой тетеревиным и куриным пером, ощутил что-то твердое. Отбросив подушку и увидел небольшую фигурку Перуна, выточенную из медвяно-желтого янтаря, и темный, слегка удлиненный шарик. Приказал холопу зажечь свечу, долго вертел таинственный шарик в пальцах и вдруг сообразил, что это желудь, отлитый из железа. Какой искусник отлил и обработал его? Чья рука и с какой целью положила под подушку? Мать? Но она бы сказала. Да и не станет она, прирожденная христианка, придавать значение какому-то желудю, какой-то статуэтке, изображающей Перуна. Для нее это смертный грех. Кто же тогда додумался? Сам князь? Холопы? А желудь был как настоящий, особенно его крышечка-шапка. Каждую чешуйку, каждую черточку тщательно и с большим старанием положил на металл неизвестный мастер. Была на желуде и петелька, чтобы, продев нитку или жилу, носить на шее. Это, несомненно, был оберег. Но кто и от чего хотел оберечь, защитить Далибора? Долго не мог уснуть в эту ночь княжич, а когда уже начали было слипаться веки, тихо вошла в опочивальню мать, села рядом, осторожно стала гладить его голову. В темноте он не видел ее лица, хотел притвориться спящим, но нежные легкие пальцы ветерком пробегали по его волосам. Защемило сердце, И тогда он в молчании принялся целовать матери руки. Со жгучей остротой пришло понимание: впереди у него неизвестность, опасная дорога, возможно, даже страдания и кровь, и обо всем, что ему выпадет, материнскому сердцу болеть до последнего удара. Еще нежнее и горячее стал целовать ее руки. Она заплакана. Тихие теплые слезы капали ему на лицо. Мать молча поплакала, молча вышла. Легкий белый силуэт мелькнул в проеме двери. Все поглотила ночь. Долгие десятилетия спустя, перед лицом своей кончины сын будет проклинать себя за то, что не шепнул ей тогда: "Мамочка... мама".
Обновленным солнечным светом занялось небо, и Далибор с Хвалом повели дружину от Новогородка в направлении литовских лесов. Едва булыжник мостовой и камень городских строений сменился разливом трав и цветов, у Далибора отлегло от сердца, забылись ночные терзания. С жадностью смотрел княжич окрест. Все ему было интересно и мило: и ручьи, с веселым перезвоном спешащие влиться в Неман, и семьи дубов в поле, и зеленая стена леса, которая вскорости поглотила дружину. В последний раз оглянулся он на Новогородок, увидел блестящий купол церкви, крепостную башню, вал и на склоне его взлохмаченное ветром дерево. Вот оно облегченно уронило зеленые ветви - почудилось, будто кто-то прощально махнул рукой.
В одной-двух верстах впереди дружины шла чата на самых быстроногих конях. Если путь был свободен и ничто не настораживало чатников, они разжигали на лесистых взгорках большие костры с белым дымом, если же возникала нежданная преграда или угроза нападения - с черным.
На второй день похода повредил ногу холоп Найден. Повел поить коней к лесному озерцу и угодил в самолов - для таких у новогородокских охотников есть особое название: ступица. Самолов искусно замаскированный травой и свежими листьями, поджидал волка либо лису. А напоролся на него незадачливый холоп и со страху заверещал на весь лес. Подбежали Далибор с Косткой, княжич спросил, сжимая меч:
- Что с тобой?
- Леший за ногу схватил, - закатывая глаза, вяло ответил Найден. Он сидел на земле и старался не смотреть на свою защемленную между двух дубовых плах ногу: был уверен, что ее держат зубы нечистого. Далибор со смехом обрубил гибкие лозовые прутья, стягивавшие пасть ступицы. Холоп вырвался, запрыгал на одной ноге подальше от проклятого места. Все, кто наблюдал эту картину, захохотали, заулюлюкали: "Ату его! Ату"!" Воевода же Хвал распорядился усилить передовой дозор: коль есть в лесу самоловы, значит, и хозяева их недалеко. Найдену обложили лодыжку сухим чистым мхом, обмотали белой холстиной и посадили парня на коня: идти он не мог.
- Прости меня, дурня, княжич, - мямлил плаксиво, - я за тобою должен присматривать, а не торчать в седле, как еловая колода.
- Бросить бы тебя в пуще комарам на съедение, тогда бы разул глаза, смотрел бы, куда ногу ставишь, - вместо Далибора жестко оборвал его стенания Костка.
На сухом бугре среди леса наткнулись на множество камней - больших и поменьше, - образовавших некое подобие людского поселения.
- Боярские могилы, - прошел говорок среди воев.
Далибор и раньше видел такие нагромождения камней, когда ездил с отцом в Вевереск.
- Что за народ тут лежит? - спросил у Костки.
Лях только пожал плечами. Никто не знал ответа. Ясно было одно: самые большие камни стоят в головах и в ногах покойных.
- За грехи свои наказаны все эти люди, - уверенно заявил вой по имени Вель. - Гостил я в вотчине боярина Еремы. Так там озеро есть, глубокое, дна не видать. Сказывал боярин, что прежде на месте озера была велми богатая весь. Пришел туда Бог в обличье старого нищего и попросил, чтобы накормили его. Но никто не пожалел старика, крошки никто не подал. Разгневался Бог на люд тамошний, хотел всех до единого покарать. Да нашлась одна женщина, Пожалела нищего, дала ему поесть и еще каравай хлеба на дорогу. Бог и шепнул ей: "Собирайся и поскорее уходи отсюда. Только чур: не оглядываться". Пошла женщина, да уже за околицей вспомнила, что серп в хате забыла. Не выдержала, глянула назад через плечо. И сразу на месте веси вода разлилась, озеро забушевало, а сама женщина валуном обернулась. Всех же прочих Бог обратил в камни и разбросал по высокому берегу. И по сей день они там лежат, вот как эти. - Вель пнул носком кожаного сапога обомшелый камень.
- Как лев плотоядный карает шакалов, так и Христос покарал безбожников, - заключил Костка.
Все глуше становился лес. В иных местах приходилось мечами и секирами прокладывать путь в сплошной дикой чаще. Вои выбивались из сил. Кони тревожно храпели. Пот слепил глаза.
Но и в этих, казалось бы, вымерших дебрях угадывалось присутствие человека. Во всяком случае, люди бывали здесь, а возможно, и сейчас кто-нибудь следил за новогородокцами, прячась совсем рядом. Вот под лучом солнца невзначай пробившимся сквозь навись ветвей, вспыхнул, ожил до этого неприметный лист. А лист ли? А не устремлен ли на тебя настороженный человеческий взгляд? О том, что этот лес далеко не так безлюден, как кажется, свидетельствовал и самолов, в который угодил Найден, и тот камень над ручейком, из которого Далибор зачерпнул пригоршню воды. Он уже распрямился, когда увидел в траве у берега этот камень, на котором неведомой рукой были выбиты след босой ноги и подкова.
Совсем худо пришлось новогородокской дружине, когда расходилась непогодь. Какая там дорога была в лесу, но дождь доконал и ее. Подвязали коням хвосты, чтобы не тащили на себе грязь. Дождь набирал силу, лавиной обрушивался на лес. Глухой бесконечный шум пугал людей и коней.
На ночлег воевода Хвал остановил дружину в негустом березнике, что светлым окном врезался в хмурую стену старых елей. Зашипели, неохотно разгораясь, костры. В густеющих сумерках увидели,. как грузно прошествовал неподалеку громадина-зубр: три человека уместились бы промеж его рогов. Он сопел, крушил валежник, серчая на людей, нарушивших его одиночество, но подбежать к кострам, расшвырять, затоптать их не отважился и скрылся за деревьями - этакая живая гора.
Найден, прихрамывая, помог Далибору раздеться, принялся сушить над огнем одежду - сперва княжичеву, потом свою. Растянули под густой елью походный, из шкур, костер, застлали землю ветками, лапником, а поверх положили волчьи и медвежьи шкуры. Далибор, укрывшись толстым войлочным одеялом, ждал, когда холоп принесет жареную турью печень с молоком - любимое блюдо новогородокских князей. Потом вместе с Косткой прочли вечернюю молитву. Лях, погасив свечу, - она, воткнутая в звериный рог, скупо освещала вход в шатер, - пошел спать в отведенный им с Найденом шалашик. Далибор же устало растянулся на теплых шкурах и вдруг спиною ощутил что-то твердое, округлое. Дрогнуло сердце. Он вскочил было, но тут же опустился на колени, стал впотьмах осторожно ощупывать растопыренными ладонями свое ложе. И сразу нашел то, что искал. Еще не видя предмета, который держал в руке, княжич уже знал, что это желудь. Опять таинственный железный жедудь! Сначала хотел позвать Найдена чтобы тот зажег свечу, но передумал. Бесшумно подкрался к костру, подул на красные еще уголья, стал разглядывать находку. Этот желудь был как родной брат того, такая же искусная работа, так же венчает его чешуйчатая крышечка-шапка. Тускло поблескивал желудь в последнем свете костра и, казалось, холодил ладонь. Кто же подложил его? Найден? Костка? Зачем подложил? Во всем этом должен быть какой-то смысл. Почему загадочные желуди преследуют его, Далибора? Княжич с внезапной яростью размахнулся, хотел запустить желудем в сырой ночной лес, но уже на излете руки некая сила заставила его остыть, задуматься. Он вздохнул, тихо прошел в шатер, лег. Конечно же, этот желудь не что иное как оберег, талисман; кто-то хочет отвести от него, княжича, беду. В прошлый раз он не придал находке значения, что не осталось незамеченным: на-ка тебе второй желудь. Избавится от этого - получит третий... Обереги надо носить на груди, у сердца, но он, Далибор, не язычник, на груди у него христианский крест. Нашарил в темноте свой широкий походный пояс, украшенный золотыми и серебряными заклепками, расстегнул кисет для огнива, положил желудь туда.
Чуть свет снова пустились в путь. Через какое-то время Найден подозвал Далибора:
- Княжич, сюда!
Далибор подъехал, видит: холоп с просветленным лицом склонился над громадным муравейником.
- Чего тебе? - недовольно спросил Далибор.
- Смотри! - чуть ли не на шепот перешел Найден, кивая на верхушку рыжевато-бурого кургана. Диво-дивное предстало взору княжича: сотни муравьев выползали из дырочек-ходов, и у всех на спине были крылья. Немного погодя этот светлокрылый рой снялся с муравейника и полетел.
- Раз в солнцеворот и у муравьев отрастают крылья, - словно радуясь чему-то, сказал холоп, провожая взглядом на удивление беззвучный рой. Потом объяснил: - Это муравьиные князья и княгини. Теперь сядут где-нибудь, отгрызут ненужные больше крылья, выроют ямки и отложат туда первые яйца. Глядиш, новый муравейник, новый город вырос. Раз в году и муравьишка бывает крылат, - с каким-то умилением повторил он.
Далибор строго посмотрел на холопа ("Еще один наставник сыскался!") и вдруг представил себе, как увалистый, но крылатый Найден летит над лесом, над полями, над морем, летит, оставляя его, княжича, без своего холопьего попечения. "Улетел бы и даже не оглянулся", - подумал со злостью и приказал Найдену:
- Держись за мною и не суй нос куда не надо!
Остались позади отгорья Новогородокской возвышенности, пошла лесистая равнина. Дни стояли долгие, знойные. Ночи же с их прохладой были коротки, в две соловьиные песни. Вот-вот должна была показаться река Рута. Где-то тут, в городе с тем же названием, сидел Миндовг. Далибору не терпелось увидеть грозного литовского кунигаса: для этого, кроме всего прочего, у него были свои причины.
- Скорее! - время от времени подгонял он воеводу Хвала.
- Не надо бежать впереди своих коней, - строго и решительно отвечал воевода, покусывая свой выгоревший ус, что у него означало высшую степень недовольства.
- Костка говорит, что нам надо спешить, не то не застанем Миндовга в Руте.
- Костка? - переспрашивал Хвал и, недобро усмехнувшись, уходил от прямого ответа: - По чему распознают ляха? У него на пузе бляха.
Зол был воевода на Костку, ибо видел, что тот в большом почете и милости у князя Изяслава Новогородокского, обойдет, гляди-ка, и его, Хвала. Далибор хотел было в очередной раз осадить зарвавшегося воеводу гневным словом, но в это время несколько воев схватились за свои луки и с криком "Кукушка!" навели их на густолапую и в то же время высокую ель. Далибор еще ничего не успел сообразить, как с ели, ломая сучья, свалился и грохнулся наземь светловолосый юный крепыш. Он тут же вскочил на ноги, рванул дубину-мачугу, висевшую у него на кожаной петле через правое плечо. Но ему заломили руки, отняли мачугу, а он знай хватал ртом воздух. Само собой, это был литвин. Плотный, широкоплечий, с прямым, как почти у всех его сородичей, носом. На нем была белая льняная рубаха с длинными рукавами - по-литовски маршкиняй, - перепоясанная узким кожаным ремнем с бронзовыми бляшками. Стоял перед воями босой, кожаные же, с длинными голенищами сапоги - куда в таких лезть на дерево! - висели на перевязи через левое плечо.
- Кому служишь, "кукушка"? - спросил его воевода Хвал.
Воевода, как и большинство бывалых мужчин-новогородокцев, неплохо знал литовский язык, никогда не брал с собою толмача.
- Мой господин кунигас Миндовг, - ответил светловолосый юноша.
- Дым! - в один голос вскричали вдруг вои.
И верно: с самой верхушки ели, под которой шел допрос, врезался в небо изогнутый рог черного дыма.
- Твоя работа? - хмуро глянул на пленника воевода.
- Моя. Кунигас Миндовг должен знать, что к Руте приближаются чужие люди.
Далибор жадно вслушивался в речь литвина. Отдельные слова он понимал. Родным, знакомым светом вспыхнули они в потоке чужого языка. Так бывает в серый ветреный день, когда солнце то проглянет на небе, то снова спрячется в черноте туч. Видимо, не зря люди, постигшие мудрость старинных пергаментов, говорят, что когда-то, много веков тому назад, Литва, Новогородок и вся прусская славянщина были братьями по языку и по вере. Это было в те времена, когда одним и тем же голосом пел им свои песни вековечный лес, когда дикие кони и дикие коровы паслись на залитых солнцем сочных лугах, не зная принуждения со стороны человека. Это было, когда Перун и Пяркунас сидели в обнимку на высокой горе под священным дубом, а в порабощенной Римом Иудее еще не родился Христос.
- Меня зовут Гинтас. Я дружинник кунигаса Миндовга, который ведет сейчас большую войну против своего брата кунигаса Давспрунка, - говорил между тем воеводе Хвалу раздосадованный своей промашкой юноша. - Когда вернусь в Руту, кунигас жестоко накажет меня.
- За что? - не понял или сделал вид, что не понимает, Хвал.
- Я попал в полон к чужакам.
- Мы не чужие, - возразил Хвал. - Мы вои новогородокского князя Изяслава Васильковича. Не с мечом, а с медом, хлебом и солью идем мы в Литву к кунигасу Миндовгу, чтобы побрататься с ним, чтобы общим щитом прикрыться от татарских арканов и тевтонских арбалетов. Я дам тебе серебра, Гинтас. Я скажу кунигасу, что ты показал себя храбрым, как пущанский тур, и остроглазым, как ястреб. Ты ведь зажег сигнальный огонь.
- Не надо серебра, все равно оно пойдет нашему кунигасу. Отдайте мне мачугу, - попросил Гинтас.
Ему отдали боевую дубину, и он коснулся ее губами. Длинные волосы, стянутые на лбу и на висках кожаным ремешком, взметнуло ветром. Он резко тряхнул головою, отбрасывая их с лица, и в упор посмотрел на Далибора. Настолько синих глаз княжич еще не видел. У Лукерьи из новогородокского посада (Далибор невольно вспомнил о ней) глаза тоже были синие, так и лучились. Но то была мягкая теплая синева. У Гинтаса же во взгляде был синий лед, синяя стынь. "Не одну девичью душу взял он в полон этой синью", - подумал княжич. В остальном же, как отметил он, молодой литвин почти ничем не отличался от новогородокцев. Это не татарин из Алтын-Орды, от которого за десять верст пахнет степью. Одень его по-новогородокски, дай в руку копье, посади на коня - вполне сойдет за дружинника князя Изяслава. "Мы похожи, - обрадовался своему открытию Далибор, - похожи, как из одного леса медведи".
Черный дым от сигнального костра, зажженного Гинтасом, заметили в Руте. Дружине воеводы Хвала на подходе к городу путь преградили конные литвины. Всадников было сотни четыре, если не больше. Они размахивали мечами, мачугами и по своему обыкновению стали брать новогородокцев в кольцо, обтекать с обеих сторон.
- Сам Войшелк вывел дружину, - встревоженно сказал Гинтас, ехавший рядом с Далибором. - Значит, кунигас Миндовг в Руте. Без семьи, без сыновей он не трогается с места. Знает: попадись они в руки Давспрунку - быть беде.
Голос у молодого литвина дрожал. Далибор с недоумением смотрел на него: неужели этот богатырь, этот стипруёлис, как говорят на Литве, настолько боится своего кунигаса? Впрочем, не гоже ходить в чужой монастырь со своею свечкой. На всяком небе своя звезда светит.
Воевода Хвал между тем приказал трубить в трубы, бить в бубны. Сам же в знак мира и добрых намерений слез с коня, достал из ножен меч и воткнул его в землю. Войшелк с несколькими своими приближенными тоже спешился. Это был, если довериться первому взгляду, молодой человек одних с Далибором лет, высокий, темноволосый, со строгим загорелым лицом и неожиданной мягкостью в проницательных живых глазах. На голове у литовского княжича красиво сидела шерстяная зеленая шапочка, отделанная по краям бронзовым плетением в виде ромбов и треугольников. Грудь защищала железная, с коротким рукавом, кольчуга. Поверх нее был надет красный, подбитый легким белым мехом плащ, застегивавшийся фибулами на правом плече. Фибулы были богатые, крупные, с головками в форме маковых коробочек.
Далибор смотрел на ладную фигуру и красивое убранство Войшелка, и все или почти все, что видел, нравилось ему. Особенно же эта шапочка - мирная, домашняя. Чуть поодаль стеною стоят суровые вой в железных шлемах и кольчугах, а на голове у княжича, их вадаса, эта забавная шапочка. Как беззаботная ласковая пичуга в стае ворон.
- Откуда вы и к кому? - по-юношески высоким голосом обратился Войшелк к Хвалу и Далибору, уже стоявшему рядом с воеводой.
Хвал расправил кожаной перчаткой усы.
- Мы, как ты видишь, княжич, вои славного Новогородка, слуги храбрейшего князя Изяслава Васильковича. Вот это, - он положил руку на плечо Далибору, - наш княжич Глеб Изяславич.
Далибор с достоинством склонил голову. Войшелк поклонился в ответ.
- А идем мы в славный город Руту к славному кунигасу Миндовгу, - продолжал воевода. - Прими, княжич, дары Новогородокской земли.
По его знаку безусые подручные из младшей дружины принесли сундучки с драгоценными камнями и серебром, меха черных и обычных лис, богато отделанные чаши для меда и вина, ловчих соколов - каждый в клетке из медной проволоки с атласным колпачком на голове, привели двух боевых коней под красными с прогибом седлами и прошитыми золотой нитью попонами. Потом воевода Хвал на широком цветастом ручнике поднес Войшелку меч со словами:
- Прими этот меч, этот кардас, закаленный в трех огнях, купаный в черной, синей и красной крови. Пусть не согнется он до того часа, когда вайделоты разожгут погребальный костер, когда искры взовьются вместе с душою в небо, а смертное тело ляжет вместе с углем, золою и приносившим только победы мечом в землю.
У Войшелка радостно полыхнули глаза. Он поцеловал меч, потом Хвала и Далибора, растроганно произнес:
- Когда зазвонят в колокол ратный, встану я с этим мечом за Литву и Новогородок! Идемте же, побратимы, Рута ждет вас.
И тут же, словно услыхав каким-то чудом эти слова, за земляным валом и бревенчатым палисадом Руты ударили колотушками по дубовым доскам, подвешенным на веревках из звериных жил, короче - ударили в била. Их торжественно-тревожный голос полетел над рекою Рутой, над пущами, над болотными хлябями. Дружины Хвала и Войшелка уже вместе продолжили путь...
Город Миндовга и впрямь ждал их. Песчаная река дороги влилась в мощные дубовые ворота, врезанные в вал. Ворота щетинились угрожающими клыками кабанов и волков, вбитыми в темное от дождей и дыма дерево. Фигура Пяркунаса, выпиленная из толстого дубового комля, венчала все это сооружение. Бог-громовержец, сжимая в руке огненную небесную стрелу, пристально взирал на всех, кто въезжал и входил в принадлежащий ему и Миндовгу город. По обе стороны ворот горели негасимые костры, обращая в черную золу дубовые поленья. Над кострами были воздвигнуты навесы, чтобы ни дождь, ни ветер не смогли сбить священное очистительное пламя. Вайделоты и вайделотки в белых одеждах лили в костры смолу-живицу, бросали хворост. Знич, вечный огонь, не должен был погаснуть, исчезнуть, как не угасает солнце, как не угасают сестры его, падучие звезды-знички, над Новогородком и Литвой. Догорит одна, глядь - летит вслед за нею вторая, разбрызгивая золотистый свет в ночном бездонном небе. Из мрака могил виден сынам наднеманских пущ этот свет. Небо на восходе и небо на западе озарены им.
Неподалеку от ворот стояла дубовая башня-бакшта высотою в пять копий. На нее в торжественный, судьбоносный час восходил главный священник (а таковым в Руте был кунигас Миндовг), чтобы объявить народу волю богов. Помимо Пяркунаса, бога войны, властелина молний и верхних вод, тут почитали Калвелиса и Мянулиса, а также бога бурь и ветров Вейяса. Поклонялся здешний люд и Лауме - богине, которая славилась необычайной красотой, жила на облаке и после дождя распускала на себе пояс - яркую семицветную радугу.
Рядом с бакштой рос дуб - единственное дерево, которому было дозволено войти в город. В одну из гроз Пяркунас пустил с неба стрелу и опалил дубу голову. Считалось, что тем самым он указал на своего избранника. Дуб, холм, молния, огонь, меч, конь - таковы были испокон веку здешние святыни.
И лишь два человека в языческой Руте тайно молились Христу: Миндовгова жена Ганна-Поята, дочь тверского князя, и Войшелк. Была у них своя каморка, где висела икона и горели восковые свечи и о которой знал один Миндовг. Узнает о ней и Далибор, но это позже.
Посланцы Новогородка спешились, прошли вблизи священных костров. Далибор слышал, как один из вайделотов, обращаясь к костру, говорил: "Хвала тебе, Огонь, Сын неба, Отец всего сущего, разрушитель твердого, противник холодного".
Рута стояла на высоком речном мысу, отгородившись от поля валом из дубовых и сосновых клеток-горок, доверху набитых глиной и камнями. У подножья вала змеился глубокий ров, наполненный зеленоватой теплой водой. Там драли горло лягушки.
Улица, ведущая к двухъярусному княжескому терему, была выстлана широкими деревянными плахами. По обе стороны ее тесно стояли дома бояр и старших дружинников, мастерские ремесленников. Хибарки челяди лепились к терему, как моллюски-прилипалы - к корабельному днищу. Тут же была большая конюшня для войских коней.
Далибор с воеводой Хвалом и Косткой шли к Миндовгу. Вот-вот княжич увидит грозного кунигаса, от одного взгляда которого многие, если верить слухам, падали без чувств.
К его удивлению, Миндовг встретил новогородокцев не в своем роскошном тереме, а в простой хижине-нумасе, в каких от веку жили и живут те из его соплеменников, которые ходят за сохой. Скромный нумас, бревенчатый, с четырехскатной соломенной крышей, стоял впритык к стене богато изукрашенного терема. Посланцы переглянулись. Костка, хмыкнув в усы, прошептал:
- Медведь, чем его ни прельщай, все прется в свою берлогу.
"Незнакомому человеку смотрят сперва в глаза, а потом уж в уста", - вспомнил Далибор, очутившись перед Миндовгом. Глаза у кунигаса были редкого темно-зеленого цвета, с легким прищуром и такие острые, такие жгучие и цепкие, что и правда делалось жутковато. Они, как щупы, доставали до самого дна души. О людях с таким взглядом говорят, что мать после родов купала их в кипятке. Губы у кунигаса были яркие, пухлые, выступали вперед, посеченные сверху вниз бороздками-морщинами. Темная с рыжей подпалинкой борода обрамляла смуглое лицо. Когда новогородокцы вошли, Миндовг заколыхивал в люльке своего самого младшего сына Руклюса, которому шло еще только первое лето. Люлька была сделала из двух луков, обтянутых теплой мягкой овчиной, и подвешена к потолку нумаса на серебряном крюке. Руклюс хныкал, тоненьким голосом выводил что-то свое, младенческое. Откуда ему, сосунку, было знать, что колышет его, добивается, чтобы он затих, уснул, самый суровый из мужчин Литвы? Растерянные мамки-кормилицы безмолвной стайкой теснились за спиной у кунигаса. Как охотно бросились бы они успокаивать малютку-княжича и успокоили бы, развеселили, зацеловали, но, как скала, возвышался между ними и люлькой Миндовг. Они принялись было о чем-то тихонько шептаться, но одного взгляда кунигаса хватило, чтобы разговор оборвался.
"Неужели этот человек мой отец? - с волнением и какой-то мукой думал Далибор, ощупывая вопрошающим взглядом не очень-то видную фигуру кунигаса. - Неужели частица его крови течет во мне? Он подавляет волю людей не тяжестью руки, а жесткостью глаза. Как это о нем сказал Гинтас? "Ближе к князю - ближе к смерти".
Миндовг между тем в гневе оттолкнул от себя люльку, та поплыла, полетела, и из нее летел плач маленького Руклюса. Кормилицы сразу же, как спущенные со сворки, кинулись к люльке.
Вышли из нумаса во двор, стоя на крыльце терема, властитель Руты принял дары Новогородокской земли. Было видно, что те ему пришлись по душе. Он заулыбался, темно-зеленые глаза посветлели.
- Я щедро отдарю вас, достопочтенные, - пообещал кунигас и спросил у Далибора: - Как поживает мой брат князь Новогородка Изяслав?
- Князь Изяслав шлет тебе привет, храбрый из храбрых, - взволнованно ответил Далибор. - Он велел передать тебе, что Новогородок и Литва - два желудя с одного священного дуба, что против любых угров, против вражьей силы мы должны быть заодно, как самые близкие родичи.
Сказал так и с досадой заметил, что голос его внезапно дрогнул и на последних словах как бы вильнул в сторону. Так ранней весной на подтаявшем снегу теряют наезженную колею тяжело груженные сани. "Неправда, что он мой отец, - решил про себя Далибор. - Это все наплел, насочинял проклятый вещун. Ворочусь в Новогородок и сверну ему, как ошалевшему петуху, шею. Я ничуть не похож на Миндовга, ни капельки. Будь он моим отцом, он бы знал об этом, он бы как-то по-другому глянул на меня, сказал бы что-нибудь такое... особенное..."
- Отрадные для слуха слова передал ты мне, княжич, - молвил Миндовг. - От Немана до Рубона гремит слава Новогородка, все страшатся меча князя Изяслава. Ходил я с твоим отцом на Мазовию, знаю силу новогородокских дружин. А у меня на Литве ноне худо. Кровь течет, как болотная вода. Я, кунигас, в лесу, как мышь под веником, хоронюсь от своих недругов. - Он скрежетнул зубами. - Мой брат, гнойноглазый Давспрунк, с его сыновьями-недоносками Товтивилом и Эдивидом хочет меня, как лося, загнать в ловчую яму, хочет, чтоб я хрипел, извивался на заостренных кольях, которые пробьют мне грудь. Вместе с безухим Выконтом - а ухо Выконту, знаешь, конь сжевал, когда он, мертвецки пьяный, валялся на снегу, - хочет Давспрунк подмять под себя Литву. Всю Литву! - Миндовг потряс перед собою кулаками. - Скорее Неман потечет вспять, чем я покорюсь им. Так что хорошие слова ты принес мне, княжич Глеб. Меч Новогородка и мой меч сокрушат все! Дай я поцелую тебя за это.
Он в мгновение ока скатился с крыльца, облапил Далибора сильными цепкими руками. Тот прямо онемел от неожиданности. Шершавые губы Миндовга, его жесткая черно-рыжая борода теркой прошлись по щеке. И тут Далибор увидел нечто такое, от чего зашлось сердце, а в горло словно сыпанули раскаленным песком: на бугристой загорелой шее кунигаса на тонюсенькой серебряной цепочке висел железный желудь, точь-в-точь такой, как тот, что лежал в кисете у Далибора. Они были, как две пчелы из одной борти. У княжича пошла кругом голова, и он, чтобы не упасть, сел на крыльцо. "Напугал, литовский медведь, дитенка", - подумал, известное дело, Костка и, без лишних церемоний отстранив плечом Миндовга, бросился к княжичу. Но тот уже овладел собою, сухо бросил наставнику:
- Стой, где положено, когда разговаривают кунигас Литвы и новогородокский княжич.
IV
Миндовг не сегодня и не вчера надумал объединить под стропилами, под крышей единой державы всех, кто поклонялся Криве-Кривейте, связать в один сноп колосья, качавшиеся до этого каждый сам по себе. Литва, Жемайтия, Ятвязь, Земгалия, Пруссия с их густонаселенными землями давно не давали покоя кунигасу, который пока что сидел в своей маленькой деревянной Руте и едва успевал отбиваться от соседей-соплеменников. Они лезли со всех сторон, вытаптывали его нивы, убивали, уводили с полоном его людей, жгли веси - каймасы. Он скрипел зубами от ярости, как раненый, затравленный вепрь. В последнее время дело дошло до того, что по ночам ему снилась красная трава, красные деревья, увешенные человеческими черепами.
Задумывался ли он над тем, какое государство хочет иметь и чего это будет ему стоить? Незадолго до него гигантскую державу создали Чингисхан и Батый, залив кровью Азию, растоптав своею конницей половину Европы. Она была как перекати-поле, эта держава, - катилась с востока на запад, подминая под себя все живое, вовлекая в свое неудержимое движение многочисленные племена и народы. Стоном стонала израненная копытами земля, а сам Чингисхан, "сотрясатель Вселенной", как называли его, умирая, пожелал быть похороненным так, чтоб его могилу не могли отыскать потомки. "Сотрясателя" зарыли посреди широкой степи, а по тому месту, где он наконец обрел покой, пропустили тысячные табуны. Ни камня, ни кургана не осталось после него. Почти таким же способом ушел от объяснений с потомками после своей кончины завоеватель Рима Аларих: перекрыли плотиной реку, на осушенном дне вырыли могилу и снова пустили воду. Плещет река, катит волны, и поди догадайся, что на глубине, куда не достает взглядом солнце, спит вечным сном тот, кто с одинаковым упоением дробил камень крепостных стен и людские кости.
Островок земли, на котором обосновался Миндовг, со всех сторон окружали сильные, воинственные соседи: Полоцек, Менск, Новогородок, Нальшанская земля, которой правил Довмонт. Это было первое, самое тесное кольцо. Но кунигас Руты наметанным глазом воителя и дипломата видел и второе - более просторное, но не менее жесткое. На юге, за Пинскими болотами, - Галицко-Волынское княжество, земли которого объединил под своею державной рукой Даниил Галицкий. На западе, за Жемайтией, где в своих городах сидели в немалом числе кунигасы и кунигасики, стоял железной ногою Тевтонский орден. Не посчастливилось пруссам, этим "голубоглазым людям с румянцем на щеках и длинными волосами", как писал о них Адам Бременский. Наблюдательный немецкий хронист отмечал, что пруссы весьма доброжелательны, охотно помогают тем, кто терпит бедствие на море либо подвергается нападению пиратов. Они едят конину, кобылье же молоко и кровь употребляют в виде хмельного напитка. Серебру и золоту пруссы не знают цены. Вовсе не ценят великолепные меха, коими обладают в избытке, - с легкостью обменивают их на одежду из шерсти. Не повезло же пруссам в том, что к ним присоединился Тевтонский орден и, как рысь впивается и шею лосю, впился в прусские земли. Между ними идет нескончаемая война. Если пруссы не выстоят, Орден выйдет на Неман, и Криво-Кривейта лицом к лицу столкнется с латинским Христом. Уже столкнулся, ибо оставил священный дуб в Ромове и подался в жемайтийские прущи искать взамен другой.
С далекого юга слышится дыхание Золотой Орды. Степняки сломали хребет Киеву, содрали золоченые крыши и купола с русских церквей. В любой миг неудержимым беснующимся валом их тумены могут ринуться с Днепра на Неман. Есть такая ужасная смерть, такое наказание: человека расплющивают двумя толстыми дубовыми досками. У Миндовга не проходило ощущение, что он сам, его семья, его народ подвешены меж неумолимыми досками Ордена и Орды. Остановить их, сломать убийственный механизм можно только одним способом: собрав большую объединенную силу. Но откуда взяться этой силе, ежели в маленькой Литве, в этом красном Миндовговом яблочке, завелись ненасытные злые черви? Они точат яблоко, сердце Миндовгово точат, Давспрунк с Товтивилом и Эдивидом, Выконт, Рушковичи, Белевичи... Правда, Рушковичи уже не в счет, с ними Миндовг расправился, хотя и ездили когда-то вместе в Галич на переговоры с русскими князьями. Расправился с присущей ему жестокостью. Велел у каждого из мужчин их дома вырезать из живого тела по куску мяса. Вырезали, поджарили, и тогда последовал приказ: брату есть мясо брата. В страхе перед новыми, еще более жуткими мучениями братья не посмели отказаться и, как каннибалы, были забиты мачугами. Только богам и кунигасам дано высоким небом право даровать людям жизнь или смерть. Это Миндовг знал твердо, к этому был приучен сызмалу. Не выпадало оставаться добреньким, как дитя в колыбельке. Жизнь научила оглядке и жестокости. Выживал под солнцем сильнейший или тот, кто умел быстро-быстро бегать, не оставляя следов. Бегать - это не значило спасаться бегством, это был вопрос тактики. О трусах Миндовг думал с брезгливостью. Он любил сильных духом людей. Эти люди подобны огню, сокрушающему все живое на своем пути. Он сам хотел сделаться и сделался человеком-огнем, которого боятся враги и слушаются друзья. Жестокость была разлита в природе. Молния безжалостно расщепляла дубы. Волк резал овцу. Снег валил на теплые весенние цветы. Рысь - тигр здешних лесов - отнимала жизнь у косуль и лосих. Трехлетнему Миндовгову брату Монтвиле петух, привезенный от индусов, выклевал зрачок в глазу - решил, что это блестящий камешек. Нельзя было раскисать, как сыроежка под дождем, ждать, пока кто-то придет и прикончит тебя самого и всех твоих близких. Миндовг не однажды посылал в дар своим воинственным соседям медоносную борть. В Литве, когда ищут дружбы, всегда дарят пчел. Возможно, потому, что пчела трудолюбива, богата и никогда не даст себя в обиду. Соседи от пчел не отказывались, но все равно плели сети заговоров, вредили на каждом шагу. Как-то Миндовг послал к Товтивилу своего лучшего воеводу, человека исполинской силы Гедруса. Товтивил с Эдивидом щедро потчевали воеводу медом и жареной дичью, а потом кто-то из Товтивиловой охраны (даже имя его неизвестно) обнял захмелевшего Гедруса, спросил: "Где у тебя сердце?" - "Тут", - похлопал доверчивый великан себя по груди. И негодяй по самую рукоятку всадил длинный нож точнехонько в указанное место. Нелепая смерть воеводы потрясла Миндовга. "Сам себя проспал", - были первые слова кунигаса, когда он услыхал, что Гедруса нет в живых. И опять пламя войны покатилось по Литве. Искры же от нее долетали до Деволтвы, Дайнавы, Нальши, осыпали землю Зеленых Дубов и Черных Ужей. Миндовг начал лихорадочно укреплять Руту и свои многочисленные лесные городки-пилькальнисы, ибо уже разбежались по всем тропам вражеские людорезы и людоловы. До недавних пор свои укрепления литвины строили из дерева, песка и камня, но камни валили просто кучей, не зная, как скреплять их, связывать воедино. Новогородок открыл им секрет известкового раствора, цемянки. Товтивил с Эдивидом, обжегшись у таких стен, принялись жечь окрестные веси, хватать в полон Миндовговых койминцев. Рутский кунигас отвечал тем же и бессонными ночами думал, сгорая от гнева: "Погодите, скоро так ударю - черные искры посыплются из глаз!" Вот почему с такой радостью встретил он дружину, пришедшую из Новогородка. Теперь удача и власть не выскользнут у него из рук: крепкое плечо подставлял ему князь Изяслав.
Весело было в Руте наступившей ночью. На гигантских кострах жарились дикие кабаны и лоси. Миндовг с Войшелком и своими воеводами, Далибор с Хвалом и Косткой сидели за богатыми столами под открытым небом, пили мед, ромейское вино и светлое литовское пиво - алус. Миндовг со смаком ел лосиные губы в уксусе, бросал быстрые взгляды то на Далибора, то на Хвала, и в темно-зеленых глазах его вспыхивали жгучие искорки.
- Почему сам князь Изяслав не приехал? - положил он тяжелую руку Далибору на плечо.
- К князю Даниле Романовичу в Галич собирается, - ответил тот.
Пальцы Миндовга сжались, и уже кулаком он отсчитал дюжину позвонков у княжича на спине, словно пробуя на прочность его хребет. Потом вскочил из-за стола, велел Войшелку:
- Зови дружинников! Пусть гости послушают наши дайны.
Пришло десятка полтора молодцев, стали полукругом, запели. Под ночным небом, под дымчато-серебристыми облаками широко поплыло:
Сёння п’ём мы піва,
Ну, а заўтра выйдзем
На рубеж yropcкi.
Вінныя там рэкі,
Яблыкі на дрэвах
Чыста залатыя.
Миндовг подбежал к поющим, втиснулся между ними, положив им руки на плечи, пропел, вопрошая:
- Што ж рабіць мы будзем
На зямлі угорскай?
- Мы збудуем горад
3 камянёў каштоўных,
3 яркіх самацветаў, -
ответил хор.
- A Kaлi ж мы прыйдзем
3 той зямлі угорскай? -
снова вопросил кунигас.
- Kaлi у ciнім моры
Зашапочуць дрэвы,
Зацвітуць камённі, -
полетело в черную ночь, полетело к звездам. Расступился, раскололся мрак, и у каждого из слушавших со скоростью молнии промелькнула в памяти вся его жизнь с самого начала до вот этой песни, в которой слилось все, чем красно наше земное существование: таинственность леса, глубина вод, голоса матери-природы. Далибор увидел плакучую березу над песчаной туманной дорогой, капли росы на цветах, девичью фигуру во всем белом. Туман тек, окутывал девушку, вот уже тоненькая рука птичьим крылом взметнулась над сизой стынью и исчезла. Где это было? Чья рука?
Вернулись в застолье. Миндовг был весел, смешлив, много ел и пил. Челядь подавала жареных уток и гусей, копченых угрей, холодные телячьи языки.
- Не лезет уже, а глаза все бы ели, - похлопал себя по животу один из литовских воевод, чем вызвал общий смех. Но Миндовг вдруг потемнел лицом, схватил воеводу за длинные волосы, ткнул его лицом в жирные куски жаркого, прокричал хрипло:
- Распустил брюхо! Помнишь, как мы голодали над рекою Невежей? Как кору грызли? Как ливонцы бросали нам через вал дохлых кошек?
Он опрокинул стол (что явно было здесь не в новинку), подался в темноту, низко уронив голову. Внезапная перемена в настроении кунигаса удивила новогородокцев. Вызвавший же княжий гнев воевода, как будто ровно ничего не произошло, сидел на кленовой скамье и размазывал по лицу блестящую влагу. И были это не слезы, а гусиный жир.
- Поди сюда, княжич, - позвал Далибора Миндовг. Когда тот подошел, жарко схватил его за плечо, заговорил: - Я всех сильнее и всех богаче на Литве. У меня много рабов, много земли. Мои койминцы пашут на волах, а не на тощих клячах, как у Давспрунка. У меня тысячи серпов и сох, а кузнецы куют отменные боевые секиры, не уступающие ливонским. Мои люди везут за рубеж меха, над которыми млеют Рим и Бремен. Вы в Новогородке молитесь при свечах из моего воска. Ты веришь мне? - спросил внезапно.
- Верю, - не покривил душою Далибор.
- Литву хочу видеть мощной, как священный дуб, под которым восседает Криве, - продолжал кунигас, и темно-зеленые глаза его вдохновенно горели. - Всех, кто поклоняется Пяркунасу, хочу собрать под своим знаменем. И соберу! Веришь мне?
- Верю, - снова ответил новогородокский княжич, ибо ничего иного он и не мог сказать. Этот человек был как магнит, как берег, к которому, хотят они того или не хотят, непременно приплывут когда-нибудь все челны. Тот же, кто не приплывет, ляжет утопленником на дно.
- У меня вдосталь волов, однако я и сам работаю, как вол. Разве это худо, княжич? - в горячке говорил Миндовг. - Когда я предаю смерти врагов, изменников, отступников, когда я на свою зеленую землю лью их черную кровь, - я укрепляю Литву. Разве это худо?
“Он говорит со мною, как говорил бы со своим духовником, если б был христианином, - сообразил Далибор. - Он хочет излить душу, а тут, в Руте, это невозможно: его либо боятся и, как рабы, пресмыкаются перед ним, либо не хотят понять и лишь притворяются, что разделяют любое его суждение. Он несчастлив”. Это было первым открытием новогородокского княжича. Но он полжизни отдал бы за то, чтобы пролить свет на одну жгучую тайну: верно ли, что они родня по крови? Как тут подобраться к разгадке? Не спросишь же у кунигаса напрямик. Боевой сокол, он, поди, видел на своем веку немало светлых соколиц. Но ведь одна из этих соколиц, если верить проклятому колдуну с Темной горы, - княгиня Новогородокская, его, Далибора, мать. А зачем, спрашивается, Волосачу творить небылицы?
Ночью Далибору приснился какой-то пуганый, маловразумительный сон. Дремучая пуща; седой мох змеится по стволам вековых дерев - то ли взбегает на них, то ли сползает долу, кисло пахнет плесенью, на влажной земле под еловыми лапами лежат рваные пятна неяркого, мертвенного света, слышится густой тревожный гул, но не понять, откуда он исходит: ни листок, ни иголка, ни травинка вокруг не шелохнутся. В этой пуще он, Далибор, как в бездонном колодце. Кричи - не кричи, слабый голос возвращается назад, отраженный от гонких осклизлых стволов. Среди обглоданных старостью, оплетенных серебристо-серыми нитями мха пней тут и там высятся скелеты гигантских зубров, лосей, кабанов. В желтых костях - вот он откуда, этот гуд! - тоскливо свищет ветер. Почему они не рассыпаются, не падают? Какая сила удерживает их? Страшно Далибору. И вдруг откуда ни возьмись - яркая синекрылая сойка. Вьется прямо над головой и словно зовет за собою. Далибор, оступаясь, бежит за сойкой: только она спасет его, выведет из этой жуткой бескрайней пущи. И вот уже светлеет вокруг, оживает душа, как цветок под солнцем. Птаха вылетает на просторную поляну, где все залито жаркими лучами, где на невысоком травянистом бугре стоит дуб-исполин необычайной красы и мощи. Далибор догадывается, словно кто-то шепнул ему на ухо, что перед ним - князь дубов. Сойка с лету ударяется о железную дубовую кору, слышится треск, брызжет искрами ярко-белый клубок света - и перед княжичем встает Миндовг. “Видел звериные скелеты в пуще?” - спрашивает кунигас. “Видел”, - отвечает, еще не оправившись от страха, княжич. “Там есть и человеческие кости. Кости Рушковичей”, - Миндовг смеется взахлеб, задирая вверх темную с рыжей подпалиной бороду. Потом жилистой сильной рукой нагибает упругий дубовый сук. И Далибор видит на том суке железные желуди с медными чешуйчатыми шапочками. Они прямо горят на солнце, слепят глаза. Весь дуб усыпан ими. "В них моя сила" - с бесконечной нежностью произносит Миндовг и гладит желуди, как гладят по головкам малых детей. Вдруг в его взоре полыхает зловещая черная молния, лицо перекашивается, глаза, кажется, вот-вот вырвутся наружу из глазниц. "Одного не хватает" - кричит он, исходя гневом. - Каждый день я их пересчитываю. Не хватает одного желудя. Ты сорвал?!" - Он набрасывается на обмякшего со страху Далибора н начинает душить его. А над ним вьется синекрылая сойка, торжествующе смеется и говорит человеческим, по-детски тонким голоском: "Отдай мне его голову, я отнесу ее в свое гнездо.
Далибор вскочил со звериных шкур, служивших ему постелью. Сердце так и рвалось из груди. Над Рутой плыло мягкое утреннее солнце. Звонко били по железным наковальням кузнецы.
Миндовг с Войшелком, сосредоточенные, молчаливые, уже дожидались новогородокского княжича: было договорено, что они начнут день с осмотра города и крепости. Холоп Найден слил Далибору из серебряного рукомойника, поднес белый льняной рушник, и, даже не позавтракав, не взяв ничего на зуб, тот пошел смотреть, как литвины укрепляют стены своей Руты. Чтобы обезопасить себя от наездов-налетов Товтивила с Эдивидом, Миндовг приказал нарастить их, стены, в высоту и кое-где добавить толщины. Сотни койминцев под присмотром дружинников кунигаса катили с лугов и полей многопудовые валуны, валили деревья, рыли песок и глину. Работали почти без роздыха. Лишь когда полуденный зной станет невыносимым, их ненадолго отпустят в тенек, дадут по ломтю хлеба с пластинкой мяса и по кружке холодной воды.
Завидев кунигаса, койминцы сорвали с голов войлочные шапки и соломенные шляпы. Спины их были мокры от пота. Миндовг придирчиво осмотрел своих подданных, бросил:
- Без души работаете. - Обернулся к дружинникам, приказал: - Как пошабашите, отпустите каждому по десять горячих. Ленивые рабы мне не нужны. Шкуру спущу со всех, а Рута будет у меня стоять неприступной скалою.
Набычив голову, быстро зашагал вдоль стены. Койминцы робели даже глянуть ему вслед.
С этого началась жизнь Далибора в Руте. Памятуя отцовский наказ, он ко всему присматривался, все выведывал и выспрашивал. Едва солнце продерет глаза, шел к Войшелку, с которым успел сдружиться, и вместе с литовским княжичем они рыскали верхом по всей округе, удаляясь от Руты верст на двадцать-тридцать. Бывали в общинах вольных земледельцев, называвших себя полянами. Поляне не таились друг от друга, жили открыто. Луга и лес у них были общими, а что до пахотной земли, то она делилась между семьями. Еще на памяти дедов у одной из общин, в которую наведывались княжичи, был свой замок-укрытие с высоким земляным валом. Довмонт со своими нальшанцами сжег ворота, срыл вал. Когда же нальшанцам довелось убираться восвояси, община хотела было восстановить свое разрушенное укрепление, да Миндовг воспротивился, сказал: “Я - ваш замок! За моею спиной будете, как за стеной”. С тех пор платит община, как и другие ей подобные, дань рутскому кунигасу. Каждую осень Миндовг с дружиной пускается в полюдье, по-здешнему - наседис. Община обязана кормить кунигаса и его слуг, для чего поляне собирают по своим дворам складчину-мезляву. Если возникают какие-нибудь недоразумения между соседними общинами, все идут к Миндовгу и тот вершит суд. Внутри же общины право судить принадлежит местному боярину, всецело подвластному кунигасу. Никому не отдает Миндовг ни малейшей толики власти, ибо две лисы в одной норе не живут. Каждого (будь это даже родной сын), кто осмелился бы поднять руку на его достояние и властные права, он готов был стереть с лица земли. И стирал. Однако наступили и для его Руты трудные времена. Все чаще и чаще над ним стали заносить (да только ли заносить!) дубину. Великая смута пошла по Литве. Жгли веси, обращали в руины засеки-схроны, не разбирали, где стар, где млад, - всякого на кол сажали. Когда-то Миндовг совершал набеги на Менск и Слуцек, брал богатый полон в землях русинов. В ту пору повсюду говорили: “Русский раздрай - Литве сущий рай”. Но как возвращается в море из-под неба вода, возвратились кровавые распри на зеленые нивы литовские. В такое лихое время благодать была птицам да червям неприметным, человеку же с его тонкой кожей приходилось ох как туго. Когда ветер дул в сторону Руты, Товтивил с Эдивидом поджигали леса, и черный дым огромными, изрыгающими из себя жар тучами затягивал небо: невмоготу было дышать. Женщины, когда наступал их час, рожали мертвых младенцев. “Забудешь, откуда солнце всходит”, - через послов сулили недруги Миндовгу. Рутский кунигас рубил послам головы, а сам, сжав зубы, муштровал дружину и койминцев, укреплял свой город. А при случае наносил в ответ жестокие, сокрушительные удары.
Летели дни. Чуть не каждый вечер Миндовг щедро потчевал новогородокских гостей-соглядатаев, не жалел припасов, которых, сказать по совести, отнюдь не прибывало: все обозы, что шли в Руту, перехватывали Товтивил с Эдивидом.
Дважды Далибор тайно посылал в Новогородок дружинника Веля, докладывал князю Изяславу о литовских делах. Войне, на первый взгляд, не виделось конца. И все - Далибор, а вслед за ним и князь Изяслав, - твердо верили, что Миндовг возьмет верх. Как вой и стратег он на две головы был выше своих врагов. Кроме того, рутского кунигаса поддерживал сам Криве-Кривейта. Первый из слуг Пяркунаса, он искал человека, который смог бы защитить священный огонь-знич от крыжаков. Не знали покоя вайделоты, гадали по звездам, по крови жертвенных животных, поймали и сожгли рыжеволосого немца, ибо знали: очень по вкусу зничу эта редкая масть - в цвет искр и горячих угольев. Гадания все с большей очевидностью указывали на Миндовга: его хотел видеть Пяркунас верховным властителем своего народа. Не всем кунигасам это нравилось. Выконт в Жемайтии, в своем городе Цверимете, хвастал, что придет в Руту, обрежет Миндовгу бороду и тому ничего не останется, как пасти гусей. Его будущий преемник Тройната, как передавали верные вижи, тоже в ярости топал ногами, если кто-нибудь осмеливался сказать доброе слово о Миндовге.
“Нелегко тебе”, - думал Далибор, наблюдая за Миндовгом. Сложным было отношение новогородокского княжича к рутскому кунигасу. Восхищался, уважал безмерно за отчаянную смелость и неудержимость, за железную решимость и волю. Видел, как все в окружении кунигаса боятся его. Это был почти животный страх. О таком страхе хорошо писали иудейские мудрецы: “Приближаясь к властелину, падай на лик свой”. Все больше убеждаясь, что Миндовг не может быть его отцом, Далибор тем не менее чувствовал некую зависимость от него. И не только свою зависимость, но и всей Новогородокской земли, Этот железный человек, подвернись ему случай, не преминет схватить за глотку Новогородок, и поди знай, кто выйдет победителем - Изяслав или Миндовг.
А между тем война длилась. Далибор с воеводой Хвалом уже несколько раз плечо в плечо с Миндовгом и Войшелком рубились в лютых сечах, отбрасывали от Руты врага. Многих перебили, разогнали по лесам. Миндовг был неутомим в разных хитрых придумках. Как-то раз, проведав, что в пуще за рекою Рутой скопилось много людей Товтивила, обложил, окружил их со всех сторон, а перед тем, как вступить в битву, выпустил из ульев голодных пчел: не зря несколько дней кряду затыкали в ульях летки. Разъяренные пчелы, целые тучи пчел, целые гудящие медно-серые полчища устремились на пришельцев. Тщетно Товтивил размахивал мечом, гнал своих в сечу. Сломя голову разбегалось кто куда его воинство. Многие сдались в плен. Когда же, окрыленные победой, Миндовговы дружины возвращались в город, небо послало им навстречу небольшенький обозик: десять-пятнадцать подвод, груженных солью, изделиями из железа, волошским (читай - италийским) вином, продирались, скрипели в лесной глухомани.
- Почему Руту стороной обходите? - грозно спросил Миндовг.
Купцы, а это были два брата со своим седобородым отцом, испуганно таращились на кунигаса.
- Говори! - схватил Миндовг за бороду старика. Тот бухнулся сухими коленками на жесткие сосновые корни, выпиравшие из земли, хлипнул подозрительно сизым носом:
- Руту? Не слыхали про такую.
- Про Руту не слыхали?! - Миндовг отшатнулся от старика, как от пришельца с того света. Он был уверен, что его город, его славную Руту, знают все и повсюду, как знают Рим и Бремен, а этот седой слизняк несет какую-то чушь. Кунигас топнул ногой: - Кто вы и куда идете?
- Мы из Жемайтии. Идем с товаром в Менскую землю, - часто моргая красными веками, ответил купец. И все прятал, отводил в сторону взгляд.
- Врет, - уверенно определил Войшелк. - К Товтивилу с Эдивидом идут. Заехать ему промеж глаз - как пить дать сменит песню.
Литовский княжич жилистой загорелой рукой внезапно рванул старика за ворот. Затрещала, расползлась по живому белая, в темным разводах пота рубаха, и все увидели на заросшей колючим волосом груди латинский крест.
- В Риге крещение принимал? - недобро щурясь, спросил Миндовг.
- В Риге, - упавшим голосом ответил купец. - Но я жемайтиец. И они, сыны мои, - показал рукой на своих молодых спутников, - тоже жемайтийцы, одного с вами роду-племени. Смилуйся над ними, великий кунигас.
- И сыны, знамо дело, латинскому богу молятся, - словно не слыша его, с угрозой выдохнул Миндовг. Обесцвеченные старостью глаза купца, донелься усталые и опустошенные, в густом переплетении красных жилок, уже вызывали у него брезгливость. Он ступил шаг к молодым купчикам: - Как вас звать?
Те молчали. За спиной у Миндовга осиновым листом шелестело прерывистое дыхание их отца.
- Немые, что ли? - выкрикнул Войшелк.
И тут старый купец снова грохнулся на колени, принялся объяснять:
- Не знают они по-нашему. В Риге с малых лет жили. При мне, при моем торговом деле. Там, в Риге, все по-немецки. Не доводилось родным словом обогреть душу. Отпусти нас, великий Миндовг.
Старик плакал, развозил по щекам слезы мягкими мертвенно-белыми руками. Сыновья, понурясь, молчали.
- Не понимают по-нашему? - дивился Миндовг. - Нашей кости люди и - не понимают? Чем же ты кормил их, пес шелудивый? - Он в гневе осмотрелся, увидел вблизи тропки куст лозы, с хрустом выломал длинную розгу, потряс ею у молодых купцов под носом: - Что это? Как называется? Не знаете? - Через плечо приказал Войшелку: - Выпрягайте лошадей из трех купцовых бричек, спускайте папаше и сынкам порты, вяжите всю троицу к оглоблям. Буду учить их языку, на котором наш народ с Пяркунасом говорит.
Дружинники с непоказным рвением, со смехом и шуточками принялись вершить княжью волю. А у купцов, особенно у молодых, холодело, поди, нутро со страху. Их заставили лечь поперек оглобель, крепко-накрепко примотали веревками руки и ноги, и Миндовг, стоя над снопом лозовых, березовых и осиновых розог, нарубленных мечами дружинников, торжественно произнес:
- Да узрит происходящее из далекой пущи наш первосвятитель Криве, столп нашей веры. - Он взял березовую розгу, спросил у молодых купцов: - Что это? Как называется?
Те молчали.
- Это береза, - сказал Миндовг и - дружинникам: - Одну горячую - отцу, по три - сыновьям.
То же повторилось с лозой и осиной. На белой коже у купцов проступили красные письмена.
- Хватит, - поднял руку Миндовг, - развяжите их и отпустите с миром. Пусть едут в Менск. Если же узнаю, что были у Давспрунка или у Товтивила с Эдивидом, повешу на засохшей груше.
Купцы, подобострастно кланяясь кунигасу, через силу потащили свои расписанные зады к подводам.
- Запомните, - сурово проговорил им вслед Миндовг, - тот, кто продаст свой язык и свою веру, будет спать на голом льду под снежным одеялом.
- А как в подобных случаях поступают у вас в Новогородке, княжич Глеб? - спросил Войшелк у Далибора.
- Да так же, - ухмыльнулся Далибор. - Предателям мы тоже не даем спуску. Предатели, отступники всюду на одно лицо, потому как из-под одного хвоста выпали.
Миндовгу с Войшелком очень пришлись по душе эти слова. Они переглянулись, рассмеялись, и Далибор почувствовал: их расположение к нему еще более возросло. Это, конечно же, порадовало новогородокского княжича, но он еще раньше, памятуя цель своего приезда и отцовские наказы, решил, что не станет ни перед кем во всю ширь раскрывать душу. Среди чужих людей лучше помалкивать, держать язык за зубами. Именно поэтому, когда день-другой спустя Войшелк пригласил Далибора совместно навестить его мать, княгиню Ганну-Пояту, тот не сразу дал согласие. Он слышал, что литовская княгиня, дочь тверского князя, и в Руте, пребывая среди язычников и даже приняв местное имя, осталась христианкой и что она, как, пожалуй, всякая женщина, любит красивые наряды, убранство жилья, вообще роскошь. Ее раздражает одно упоминание о нумасе, в котором - словно не для него выстроен шикарный терем! - днюет и ночует кунигас. В тереме все стены обтянуты ромейскими и волошскими тканями, все полки уставлены дорогой серебряной посудой. Но Миндовг равнодушен ко всему этому. “Кубок, который я всегда ношу с собой, - мои ладони”, - говорит он сотрапезникам, будучи в хорошем расположении духа, и выставляет напоказ обветренные в походах тяжелые руки. Ходят шепотки, будто рутский кунигас очень суров в обращении с женой, будто она плачет тайком и, не будь ей щитом благословенная православная вера, давно бы умерла, легла бы в здешнюю подзолистую землю по своей доброй воле. Да мало ли о чем шепчутся по закоулкам грязные злопыхатели! Вслух и при свидетелях они никогда ничего подобного не скажут: кому охота кормить своими отрезанными языками дворовых псов? Вообще же княгиня Ганна-Поята едва ли могла рассчитывать на жалость и снисхождение. Во-первых, не местная, привезена из Твери, во-вторых, баба есть баба - облик человечий, а ум овечий. Кому же и поплакать, как не бабе, такова уж ее судьба. Хочет она любви, хочет ласки, да очень трудно ей все это дается, очень редко выпадает. Мало любви отпущено ей, ибо брат любит сестру богатую, муж - жену здоровую, дети - мать молодую. Пока та еще может не только взять, но и дать. Если же ты не богата, не здорова и не молода, то и не взыщи, пеняй на самое себя.
Поразмыслив (а как посмотрит на это грозный и непредсказуемый Миндовг?), Далибор все же принял приглашение Войшелка - пошел к княгине. Прислуга проводила его через весь терем в маленькую затемненную молельню. В киоте, возвышавшемся в красном углу за малинового свечения лампадой, он увидел множество икон и иконок в золотых и серебряных окладах. На стене висел триединый образ: посередине - Иисус Христос, по сторонам Богородица с Иоанном Предтечей.
У княгини было болезненно-бледное лицо. Густые темно-русые волосы она прятала под повойником, ибо негоже замужней женщине “светить волосами”. Белый в красную полоску повойник стекал вниз по плечам. На Ганне-Пояте поверх длинного расшитого платья-рубашки была еще одна одёжина, покороче, под золотым поясом, с широкими рукавами. На ногах - украшенные жемчугом изящные сапожки. Княгиня сидела на небольшом орехового дерева диванчике. Рядом стоял Войшелк.
Далибор с низким поклоном сказал:
- Мир тебе и твоему дому, достославная княгиня. Шлет тебе привет Новогородокская земля и сам Новогородок - брат вашей гостеприимной Руты. Много наслышаны мы о твоей щедрости, о твоем чистом сердце и голубиной душе. Прими вот эту золотую гривну, исполненную нашими мастерами.
Он еще раз поклонился, на сложенной белой скатерти протянул Ганне-Пояте массивную - для ношения на шее - гривну, которая, казалось, сама излучала свет. Щеки у княгини зарделись.
- Прими, Василь, - сказала она сыну. Войшелк взял драгоценную вещицу со скатерти, бережно держал ее в потемневших от летнего солнца руках. Только сейчас Далибор заметил, какие у него узкие ладони.
Княгиня пригласила Далибора сесть, и он опустился на низенький мягкий пуф. Она пристально и строго рассматривала юного гостя. Тот в свою очередь изучал ее. Усталое лицо с яркими синими глазами, казалось, было подсвечено изнутри. Предмет отчаянья всех женщин - морщины - тоненькими острыми лучиками сбегались к уголкам глаз. Как ни разглаживают их челядинки ножами из слоновой кости - все тщетно. Время берет свое.
С тех пор, как Ганна стала Поятой и женой кунигаса Миндовга, она жила словно на острове. Ни разу не отпустил ее кунигас съездить в Тверь, навестить родных и подружек. Она прозябала в суровой лесной столице, где неугасимо горят костры в честь Пяркунаса, где нашептывают что-то невразумительное длинноволосые вайделоты, где у всех на устах одно: война, война... Христианка, брошенная в шумное языческое море, она отходила душой только в своей молельне. Сразу после брачного обряда свекровь, молчаливая мать Миндовга, дала невестке спутанный клубок шерстяных ниток: та до рассвета должна была распутать их и перемотать. Ганна-Поята справилась тогда с нелегкой задачей, но и по сей день не избавилась от чувства, что все в ее жизни запутано, скомкано, что до конца дней она обречена нести свой тяжкий крест. Она искренне молилась за Миндовга и его соратников. Да, они были язычниками. А что язычники? Просто дети на этой грешной земле. И все равно, если они не обратят свои души к Христу, их ждут скудельницы - общие могилы, где грешников пожирает огонь. Единственным ее утешением оставался старший сын, любимый Войшелк, или Василь, как называла его она. У сына было два имени, но одна душа, и мать очень хотела, чтобы эта душа приняла ее, православную веру. Нелегко было залучить Войшелка в молельню: то поход, то Товтивил с Эдивидом норовят высадить тараном рутские ворота, то отец, кунигас Миндовг, держит сына при себе. Но когда он приходил - высокий, статный, черноволосый - Ганна-Поята вся вспыхивала от радости и ее бледные щеки заливал румянец умиления. Не зря говорят: “Мужчина краснеет, как рак, женщина краснеет, как мак”. Она усаживала сына рядом с собою, брала его руки в свои и принималась рассказывать про Тверь, про весеннюю Волгу, про величественные церкви над речной кручей. И еще про Афон - Священную гору, давшую приют двум десяткам православных монастырей. Это настоящая страна монахов, - говорила она. Когда-то туда и ногою не смело ступить ни одно существо женского пола. Только для пчел делалось исключение, чтобы не пропадали втуне дары Божьи - нектар и воск. Хвала византийскому императору Алексею Комнину: он открыл женщинам путь на Афон. “Я пошла бы туда, полетела, поползла”, - страстно шептала княгиня и испытующе смотрела на Войшелка. Сын молчал. Но его светлые глаза темнели, в их глубине загорался острый огонек. “Ступай. Пусть тебе снятся хорошие сны”, - отпускала Войшелка Ганна-Поята. В другой же раз она как бы между прочим заводила речь о литовских богах, которым несть числа. Подсмеивалась над верховным богом Дивериксом, над богом-кузнецом Кальвялисом, якобы выковавшим солнце, над хранителем леса и покровителем охотников Медейносом и над заячьим богом... “Подумать только: в Литве даже у зайцев есть свой бог! - пожимала она плечами и уже строго добавляла: - Христос - властелин всего сущего”.
Перед такой вот женщиной сидел новогородокский княжич Далибор и ломал голову, с чего бы начать беседу. Он был не из говорунов, тем более среди малознакомых людей. Выручила княгиня.
- У вас в Новогородке, я слышала, есть очень богатый храм, - молвила она и перевела взгляд на Войшелка.
- Храм мучеников Бориса и Глеба, - поспешил с ответом Далибор.
- Меня жизнь по рукам и по ногам связала, - горько вздохнула Ганна-Поята. - Сижу пень-пнем на одном месте. А так бы хотелось съездить в Новогородок на богомолье.
Далибор собрался было что-то сказать, да не успел: со двора послышались крики, хохот, режущее ухо лошадиное ржание.
- Что там такое, Василь? - забеспокоилась княгиня.
Войшелк вышел из молельни, и какое-то время Далибор с Ганной-Поятой сидели в молчании. Влетела невзрачная, как моль, мошка, метнулась на пламя свечи и с легким треском сгорела - повеяло паленым. Литовский княжич воротился с хмурым лицом. Мать вопросительно посмотрела на него.
- Дружинники связали трех коней хвостами и потешаются, - объяснил Войшелк. И добавил: - Я их отчитал: кончайте дурью маяться.
- А отца не видел? - поморщилась Ганна-Поята.
- Он тоже там был, смеялся, - неохотно ответил Войшелк.
В это время послышались гулкие, уверенные шаги, и в молельню вошел Миндовг. Княгиня и Далибор встали. Кунигас поцеловал жену в щеку, похлопал сына по плечу, озорно подмигнул Далибору. По всему, он был в настроении.
- Солнце на дворе, а вы от свечей греетесь, - заговорил оживленно. - Всё бы своему Христу кланялись. А что как спину в кочергу скрючит? - Поймав осуждающий взгляд Ганны-Пояты, замахал руками: молчу, дескать, молчу. Сел на пуф и, не пряча улыбки, признался: - А мне сегодня во сне видение было: отец покойный кунигас Рингольт приснился.
При этих его словах все затаили дыхание.
- Будто бы пришел я навестить его на том свете. Поужинали, как водится, Литву нашу вспомнили. Пора на покой. Уложил я старого в его вечное ложе, землицей мягкой присыпал. Наутро спрашиваю: “Как тебе спалось?” - “Ох, худо, - отвечает. - Черви и гады разные жрали меня”. Тогда я для него деревянное ложе, домовину, соорудил. Назавтра отец опять плачет, жалуется: “Не могу так лежать: от комаров да пчел спасу нет”. И решил я по обычаю дедов наших краду огненную сотворить, предать отцово тело огню. Утром опять спрашиваю: ”Ну, как на этот раз?”. Глаза у отца заблестели, обнял он меня, расцеловал и звонко так говорит: “Спасибо тебе, сыне. Сладко я спал. Как младенец в колыбели”.
Миндовг умолк, с веселым вызовом посмотрел на княгиню: конечно же, в первую очередь к ней, истовой христианке, был обращен его то ли порожденный сном, то ли просто выдуманный рассказ. Она сидела с окаменевшим лицом, тихая и бледная. И вдруг всхлипнула.
- Перестань, - примирительно сказал Миндовг. - Утри слезы.
Ганна-Поята послушно исполнила мужнину просьбу-приказ.
- Женщина утирает слезу пальчиком, мужчина - кулаком, - усмехнулся кунигас, прежде чем вернуться к разговору, в котором, как ему казалось, не была поставлена точка. - И все-таки на огонь обменивается все, как и все - на огонь. Это как золото и разные там товары. Так учил прославленный мудрец Гераклит. Так учил верховный жрец Вайдевутас. Вот почему мы в Литве поклоняемся огню и не зарываем своих умерших в землю. - Он повернулся к Далибору. - Соскучился у нас новогородокский княжич? - И, не дав тому ответить, положил ему руку на плечо. - Завтра на ловы поедем, на большую охоту. Знаю, что вы, новогородокские, любите это дело. Мы - тоже. Разве не правда, Войшелк?
- Правда, правда, - обрадованно затряс головой его сын.
- Собольи и горностаевые меха по сорок и по сто штук в кипе мы возим и в Полоцек, и в Менск, и к вам в Новогородок. А ведомо тебе, какие у нас медведи водятся? Муравейники, овсяники и стервятники. А волки? Конюхи - большие, серой шерсти, и свинятники - эти поменьше, бурые до желтизны.
Миндовг, как, поди, и всякий литовский кунигас, знал толк в охоте, сызмалу любил ее. Мужчины с жаром принялись обсуждать предстоящие ловы. И лишь Ганна-Поята отрешенно сидела на своем диванчике, делала вид, что прислушивается к разговору, а мыслями была далеко-далеко, в заоблачной выси. Не зря говорят, что от моли беда одежде, а от тоски - человеку. Стоял в глазах у рутской княгини залитый ярким полуденным светом Афон, безмятежное голубое море, белые стены монастырей, по которым буйно вьется, лезет вверх хмельная от солнца виноградная лоза. Там, в той солнечной тишине, живут, ведут беседы с Богом смуглые большеглазые люди, которые питаются медом диких пчел и акридами - молодью саранчи. Как ей хотелось туда, как хотелось вырваться из этой лесной глуши, от крови и страха, от нескончаемых войн. А там даже есть места, где запрещается пахать землю, поскольку она - живая и соха может причинить ей боль.
На ловы Далибор взял свой любимый лук. Литовцы больше слышали про это оружие, чем имели с ним дело, и Войшелк так и этак вертел его в руках, причмокивал языком. Лук бил на сто сажен и складывался на несколько частей. Главной была кибить - древко лука, каждая половина которого называлась плечом либо рогом. Костяные накладки назывались мадянами, а нижняя сторона рога - подзором. К концам рогов крепилась тетива из лосиных или воловьих сухожилий. Обычно тетива была расслаблена, и только перед самой битвой или охотой ее натягивали. На левое предплечье Далибор надел металлический браслет-наручку, чтобы защитить руку от ударов тетивы, а на большой палец той же руки - костяное кольцо. Стрелы были частью березовые, частью - из лесной яблони-дички.
Выехали большой пестрой кавалькадой. Впереди на белом коне - Миндовг. По сторонам от него гарцевали братья-кунигасы Висмонт и Спрудейка. Миндовг говорил им ласковые слова, улыбался, и они, как молодые жеребчики, показывали рутскому кунигасу свою ловкость и умение держаться в седле. То вырывались вперед, обгоняя друг друга, то подбрасывали высоко вверх шапку и, пустив коней в галоп, ловили эту шапку на копье.
- Шибко весел ноне кунигас. Не жди добра, - тихо сказал Далибору воевода Хвал, ехавший с ним рядом.
Далибор посмотрел на него с недоумением. О чем думает и говорит бывалый вой в такой радостный, такой солнечный день? Откуда такие черные мысли, когда небо расцвечено золотыми лучами, когда трепещет каждая жилка у быстроногого коня?
- Висмонт - таль у Миндовга. Да и брат его тоже, - объяснил Хвал. - Прошу тебя, княжич, на ловах держись подле меня. Велика пуща, много сетей-мереж в ней. - Он строго глянул на Далибора своими тронутыми желтизной глазами. - Мне князь Изяслав наказ дал присматривать за тобой. Лях-то твой дрыхнет. Как полено. Так что будь рядом. И от медведя, и от лихого человека вместе отобьемся.
У Костки, которого воевода недолюбливал, перед самыми ловами внезапно разболелся живот. Бедный лях стонал, посинел весь, и его, заснувшего под конец, оставили в городе под присмотром Найдена и рутских травников.
- Утроба ненасытная, - сказал о нем Хвал, имея в виду, что накануне вечером лях сверх меры налегал на разные литовские вкусности.
Въехали в густой лес. Видимо, совсем недавно тут прошел бурелом: много деревьев, толстых и потоньше, вповалку лежало на земле, беспомощно растопырив вывороченные корни. Миндовг властным жестом остановил кавалькаду, соскочил с коня, помолился богу леса и охоты Медейносу, потом заячьему богу, попросил у них дозвола пролить звериную кровь. Боги не возражали, потому что вдруг зашумели дубы на опушке, закивали светло-зелеными головами березы и липы, какие-то тени вперемежку с пятнами света радостно заскользили в лесном густотравье.
В пуще кунигасовы следопыты и койминцы загодя оборудовали длинную, почти в две версты, городьбу из кольев и жердей. Сажен через двести-триста в ней имелись проходы. На этих проходах зверя ждали ловчие ямы, замаскированные травой и хворостом, силки, самозатягивающиеся петли, самострелы.
Чувствовалось, что здешний лес прямо кишит зверьем. Три солнцеворота не приезжал сюда Миндовг на ловы, а без него, кунигаса, никто не смел в пуще даже чихнуть. Как-то объездчики поймали тут оголодавшего смерда-полянина - бил деревянной колотушкой тетеревов. Как ни каялся, бедолага, как ни целовал ноги, - с живого содрали кожу и, связав, бросили в самый большой муравейник.
Тонко повизгивали на сворках собаки. Перед ловами их не кормили, только дали попить, и мутящиеся от голода собачьи глаза жадно смотрели в зеленую лесную глушь, где, никого не страшась, ни о чем не догадываясь, мирно сопели, перемалывая зубами сочную сладкую траву, упитанные туры, важно паслись зубры, дремали на солнечных полянах косули и серны, в непроходимой гуще отлеживались лоси и кабаны.
Вот чернобородый егерь-следопыт, которому Миндовг. уверенный, что охота будет на славу, загодя отсыпал пригоршни серебряных и золотых монет, поднял костяной рог, протрубил. И словно шальной вихрь ворвался в безмолвную до этого пушу. Залились лаем собаки, ударили в бубны, засвистели, заулюлюкали лесники, вспыхнули десятки факелов, закричали, не жалея глоток, охотники от самого великого кунигаса до самого последнего коневода.
Стон прошел по пуще. Еще совсем недавно тут слышались разве что трубные голоса лесных великанов, возвещавших о том, что они встретили свою любовь и готовы выйти на бой за нее. И вот всему наступил конец. Человек поднял на зверя оружие, и от него не было никакого спасения. Даже если б у туров и косуль выросли крылья, им не удалось бы отдалить свой смертный час: над всеми тропами и просекам были развешены перетяги и сети.
Неисчислимая масса зверья, круша подлесок, ринулась прямо на городьбу, стала втягиваться в специально оставленные предательские проходы. Спасение и жизнь были, казалось, совсем рядом. Два-три прыжка - и останутся позади ненавистные, вошедшие в раж собаки, людские крики, огни факелов, такие зловещие средь бела дня, тревожащий запах губительного металла. Но человек коварен. Десятки, сотни зверей проваливались в ловчие ямы, напарывались на острые колья, попадали под самострелы, отчаянно бились в силках и петлях-удавках. Тех же, кому посчастливилось, кто миновал этот кровавый смертный рубеж, ждала стена копий, ждали топоры и безмены, дубины и луки. Металл входил, вонзался в живую звериную плоть, и подкашивались ноги, угасали глаза, такие блестящие и трепетные за считанные мгновения до гибели, такие красивые. Росла теплая гора мяса, гора рогов и меха. А на людей, запятнанных по-живому яркой кровью, все не было угомону. Надолго запомнит пуща этот день. Надолго останется она немотой - только и услышишь посвист ветра.
Далибор завалил трех или четырех косуль и был доволен собою. В его Новогородке ловы не знали такого размаха. Князь Изяслав щадил лесную живность, и не часто на зеленую траву проливалась звериная кровь.
Глубоко в лесу родилсь песня: собирались в табор загонщики и охотники.
Любят песню литвины. Поют в поле и на сенокосном лугу, на отдыхе и во время работы, поют молодые девчата и парни, ветхие старики и бабули, поют под серым дождем и под сияющим солнцем.
Подъехал на взмыленном коне воевода Хвал, шепнул Далибору:
- Ну, что я говорил, княжич? Волокут из пущи на турьей шкуре Висмонта и Спрудейку. Оба мертвы. В ловчую яму угодили. А в той яме их раненый тур затоптал.
- Как же они, такие молодцы, угораздили в яму попасть? - удивился Далибор.
Воевода ничего не ответил, лишь посмотрел на него долгим пристальным взглядом. Чувствовалось: очень ему хочется что-то сказать, чешется, ох как чешется у него кончик языка. Но сдержался старый вой.
Невесело завершились ловы. Висмонта и Спрудейку вместе с их конями, с оружием по стародавнему обряду предали огню. Миндовг был мрачен, искал, на ком бы сорвать злость. Нашел-таки:
- Где конюший кунигаса Спрудейки?!
Привели, а точнее - принесли: от страха у конюшего свело ноги. Он пытался что-то объяснить и тем самым отвести от себя неминучую беду, но из горла вырывалось только невнятное бульканье.
- В клещи его! - приказал Миндовг. - С первого захода признается, зачем завел своего господина в яму.
Бедолагу потащили в пыточную, где уже было наготове, поджидало его плоть раскаленное железо.
- Великий кунигас, нет на мне вины, - выговорил, наконец, несчастный. Но его никто не слушал. Тех, кому не повезло, кто прогневал земных владык, не слушают. Им дано единственное утешение: они знают, что все люди приходят на этот свет и уходят с этого света не по своей воле.
В тот вечер много пили, много ели запеченной и жареной свеженины. Лужайку над рекою Рутой устлали дорогими попонами, шкурами туров, медведей и лосей. Прислуга выкатывала прямо на попоны, на шкуры бочки с пивом, подносила вертелы с устрашающе большими кусками мяса. Тогда же увидел Далибор дочь Миндовга княжну Ромуне, с такими же темно-зелеными как у отца, глазами, но светлую - в отличие от него - волосами.
- Вот какая у меня дочушка, - хвастал Миндовг, - вот какая в моем небе аушра светит. - И требовал: - Кланяйтесь моей дочери! Все кланяйтесь литовской княжне!
Гости стали поочередно подниматься и - кто от чистого сердца, кто с затаенной злобой - отвешивать Ромуне поклоны, салютуя бокалами с вином и пивом. Кунигас подходил к каждому, каждого целовал, И опять же одним казалось, что само солнце приблизилось к ним, другие же с гадливостью думали, что Миндовг не столько целует, сколько норовит укусить. Разными глазами смотрели гости на кунигаса и видели разное. Одни - неутомимого воителя во благо Литвы, борца и дипломата, человека, которому суждено возвысить Литву над ее соседями, другие - тщеславного гордеца. Новогородокский княжич Далибор видел перед собою человека, в союзе с которым Новогородок может сосчитать зубы Орде и Ордену, собрать под одну твердую руку земли кривичей и дреговичей. Победный факел Полоцка уже отгорел, отпылал. Настал черед Новогородку возжигать свой факел, чтобы осветить им грядущие походы и грядущие дни. Не раз Литва вместе с Полоцкой и Понемонской (“по Неману”) Русью шла в сечи под одними и теми же знаменами, за одно и то же дело. Так повелось еще с тех пор, когда люд Кривого города взял к себе князем полоцкого Давида, которого великий князь Киевский Мстислав Владимирович выслал было со всеми его чадами в Византию. Две реки, текущие бок о бок, не могут не слиться в единый поток, чтобы сберечь и сохранить себя, свою глубину и чистоту своих вод.
- Княжич Глеб, кланяйся и ты моей дочери, - потеплевшим, но по-прежнему властным голосом произнес Миндовг.
Далибор поклонился Ромуне и краем глаза заметил, как насупился Войшелк. Неужели они, брат и сестра, враждуют между собой? Как можно не любить эту красавицу, чей мелодичный голос полнится счастьем, как спелая ягода соком? А может, Войшелк, будучи неравнодушен к сестре, ревнует ее ко всем остальным мужчинам? Ибо каждый из них (в этом у Далибора не было сомнений) мысленно, как пчела в медоносный цветок, впивался в пунцовые уста княжны.
Довольный, Миндовг крепко обнял, поцеловал Далибора. И снова у того перед глазами мелькнул железный желудь, свисавший на тоненькой серебряной цепочке с загорелой шеи кунигаса. Откроется ли ему когда-нибудь тайна этого желудя? Узнает ли он, Далибор, кем все-таки доводится ему рутский кунигас?
- Не облизывайся на Ромуне, - сжав Далибору плечо, пошутил Миндовг. - С галицким снязем она помолвлена. Через два лета поедет в Галич. Тебя же, я знаю, тоже дожидается княжна из Волковыйска. Не так ли?
- Верно. - кивнул Далибор.
- Еще больше прирастет земля Новогородокская, - словно бы пожаловался Миндовг. - А что ноне у меня есть? Клочок лесов да болот. И тот норовят вырвать из рук... - Он взмахнул кулаком, но вдруг, как бы что-то припомнив, спросил: - Твои, княжич, пути на ловах не пересекались с Висмонтом и Спрудейкой? - И остро-остро, каким-то хорьим взглядом зыркнул на Далибора. Такие настороженно-испуганные глаза Далибор видел на лице у кунигаса впервые.
- Я был со своим воеводой Хвалом, - спокойно ответил он. - Висмонта и Спрудейку повстречал, когда их уже везли на сожжение.
Про себя же подумал: “Не нравятся мне, кунигас, твои глаза”. Миндовг с заметным облегчением вздохнул и, как самому близкому другу, пообещал Далибору:
- Только начнет желудь с дуба осыпаться, поедем с тобой, княжич, еще на одну охоту. Эго будет не то, что сегодняшние ловы. Однако сам увидишь. Скажу одно: далеко не каждого гостя приглашаю я на эту охоту. А тебя вот уже, считай, пригласил.
V
Миндовг сдержал слово. Прошло-пролетело четыре или пять седмиц, несколько раз успели рутчане и новогородокцы скрестить оружие с Товтивилом и Эдивидом, тут оно и случилось: в окно светелки, где жил Далибор, постучал легкой костистой рукой этот малозаметный человечек:
- Кунигас княжича Глеба в своем нумане видеть хочет.
И исчез без следа. Может, и впрямь примерещился? Однако Найден, верный холоп, который непостижимым образом уже знал в Руте всё и всех, уверенно сказал:
- Это Козлейка, Миндовгов виж и наушник. Говорят, он при кунигасе словно тень - всегда и всюду при нем.
Подстегнув память, Далибор вспомнил это заостренное лисье личико с бесцветными глазами, глядевшими из глубоких глазниц, как из колодцев. На ловах в пуще этот Козлейка все время держался подле Миндовга и был как бы продолжением его левой руки.
Далибор накинул плащ, опоясался мечом и пошел в нумас. Во всем ощущалось дыхание осени. Завывал студеный ветер, обдавал мелким моросящим дождем. Еще день-другой назад радовали глаз зеленые купы деревьев на горизонте, а нынче они уже были наги, раздетые холодом и ветром. Сквозь проломы в тучах проступало низкое, наводящее тоску небо.
Кунигас ждал княжича. Был он в богатом собольем тулупе, в такой же шапке. Откровенно удивился, увидев, как легко одет Далибор.
- Куда это ты, княжич, собрался? Бабочек ловить? - И приказал Козлейке: - Принеси княжичу Глебу шубу с моего плеча.
Пока тот бегал в терем, Миндовг, лукаво прищурившись, спросил:
- Как полагаешь, княжич: растут ли ночью деревья и трава?
Вопрос был неожиданным, шел вразрез и с мыслями, занимавшими Далибора, и с тою унылой хмарью, что была разлита в округе. Осень... Слякоть... Разве в такую пору может хоть что-нибудь расти? В этом духе и ответил.
Видя растерянность новогородокского княжича, рассмеялся.
- Я не о том. Ну, пусть не осень. Растут ли, скажем, весенней ночью деревья и трава.
- Видно, растут,- обронил Далибор и добавил на всякий случай: - Если им не спится.
Он так и не понял, к чему был задан вопрос. Козлейка принес шубу, пособил Далибору влезть в нее. Поехали в легкой бричке с кожаным верхом, запряженной парой гнедых коней. Козлейка был за кучера.
- При нем можешь говорить все, - со значением указал кунигас взглядом на его спину. Спина ответила - показалось Далибору - неуловимой дрожью и опять словно окаменела, выражая только одно - ожидание. Так ждет своего часа натянутая тетива лука.
Ни Найдена, ни Веля, ни Костку на позволил взять с собою Миндовг. Буркнул в темно-рыжую негустую бороду:
- Не для их глаз это зрелище!
"Что же он хочет мне показать?" - ломал голову княжич и не находил ответа. Одно было ясно - речь шла об охоте.
Впереди и позади брички частили на резвых кониках сотни полторы Миндовговых дружинников, копытили хлябистую скользкую дорогу: чвяк... чвяк... чвяк... Иные из дружинников от холода натянули на лица шерстяные вязанные маски с прорезями для рта и глаз.
- Мелки в Литве кони, - оглядывая свой эскорт, сказал кунигас.
Кони и впрямь, что бросилось в глаза и Далибору, были мелковаты, причем самой разной масти. Такого новогородокский либо широкогрудый ливонский конь запросто может подмять под себя. Правда, это зависит от того, кто в седле.
- Кони мелки, а великих и славных мужей возят, - словно угадав, о чем думает новогородокский княжич, не без самодовольства закончил мысль кунигас.
Бежала навстречу поклеванная каплями дождя дорога. С ходу перемахнули по гребле какую-то речушку.
- В воде у нас гудёлки живут. Это вроде ваших русалок, - разъяснил Миндовг. - В полнолуние всплывают из глубин, поют, водят хороводы, заманивают к себе молодых хлопцев. А заманят - защекочут до смерти. Мно-о-ого мужской силы лежит на дне рек и озер.
- У нас, в Новогородокской земле, русалками оборачиваются новорожденные девочки, ежели их некрещеными возьмет смерть, - поддержал разговор Далибор. - Любят они раскачиваться на деревьях. Облепят ветки, которые потолще, и каждого, кого увидят, зовут: "Иди к нам на качели, потешь душу!" Попробуй-ка устоять. Одно спасение: если при тебе есть что-нибудь железное. Покажешь железо - тут же исчезают, только следы на песке остаются.
- Приехали, - сказал Козлейка, натягивая вожжи. До этого, как и надлежит слуге-кучеру, он сидел неподвижно и безмолвно, точно камень.
Перед Далибором, перед притихшими литвинами во всей своей величавой красе встала спелая, в расцвете сил дубрава. Сотни, тысячи дубов единой семьей простирали к небу мощные, внушительной толщины руки-ветви. Они, эти ветви, не помышляли о прямизне, изгибались, шли на излом: дуб должен был показать, подставить солнцу каждый свой листок. Под порывами ветра с высоты долетал металлический шорох потемневшей листвы. С гулким стуком падали к подножью деревьев мокрые, налившиеся яростной жизненной силой желуди. Каждый из них отвесно летел вниз, не отклоняясь ни на пядь, и ложился вблизи породившего его дерева. Вместе с желудями летело, опадало на землю множество мелких веточек, несущих по три-четыре пожелтевших листка: дуб очень любит свет и, чтобы не расходовать его понапрасну, как бы отряхивает, очищает от лишней поросли свою гордую, высоко поднятую голову. Это о нем говорят: любит расти в тулупе, но с непокрытой головой. Между тем листопад уже не только задел верхушки, но испятнал и кроны. Сквозь частокол могучих стволов прорывался ветер, закручивался вихрем в глубине дубравы, разбрасывая, разметая во все стороны мертвый лист.
- Алка, - взволнованно выдохнул Миндовг, снимая шапку.
Далибор уже слышал это слово, знал, что оно означает. Алка - священный дубовый лес, твердыня древней литовской веры. Дуб, а не какое-либо иное дерево избрали боги, чтобы в шуме его стойкой листвы посылать свое благословение и свои приказы всем, кто поклоняется Пяркунасу. Дуб не боится молний, он сам - сын молнии. С высоты отведенных ему веков жизни смотрит он на сменяющиеся поколения людей, видит, как младенцы, спавшие в колыбелях в его тени, растут, набираются сил, становятся воями, потом - старцами, обладателями белых, как снег, бород. Старцы умирают, ложатся легким пеплом на поминальных кострах, но, как те же желуди, приходят на эту зеленую землю новые люди, чтобы чтить и сберегать то, что вело по жизненным дорогам их дедов,
Литвины начали совершать свою молитву. Далибор стоял поодаль, тоже сняв шапку. В его христианском Новогородке священным древом, благословенным самою Богородицей, священнослужители объявили белую березу. Над дубом же язвительно надсмехались, ибо он был деревом старой, языческой веры. А что языческое (поганское, как они говорили) - то все дурь и блажь, а тот, кто верит в старых богов, тоже глуп и темен, проще сказать - дубовая голова. А еще проще - дубина стоеросовая. Но вот стоит рядом Миндовг, неугомонный, с жесткими глазами кунигас, и говорит, что дуб - щит его народа. И Далибор верит ему, потому что видит, как горят глаза у литвинов, какой любовью светятся их лица. Литвин никогда не срубит дуб, лучше даст на отсечение руку или ногу. А, скажем, в Рязанском православном княжестве дуб не в таком почете, но и там он - щит и страж. Спасаясь от татарской конницы, рязанцы вырубают целые дубравы, кладут их кронами к югу, и встает в голой степи, наводит страх на ошеломленных степняков непроходимая и непроезжая, ощетинившаяся рогами стена.
Далибор опустил глаза и в облетевшей дубовой листве увидел среди других желудь, успевший уже прорасти. Крепким белым корешком, этакой кривулькой, он нащупал землю, его розовые сочные семядоли разошлись, раскрылись, и на белый свет осторожно выглянула маленькая почечка. Желудю еще предстоит перезимовать, и если он не поддастся морозу, то будущей весной быстро пойдет в рост. Уже не желудь - дубок. Но сколько испытаний ждет его впереди!
- Видал наши священные дубы, княжич? - растроганно спросил Миндовг. - В них могущество литовской земли. Клянусь богам: я вознесу Литву на такую высоту, о какой мечтать не смеют мои враги. Учат мудрецы: ни во что особо не влюбляйся, чтобы потом не разлюбливать. Знаю, как тяжко это и больно - разлюбливать. Что нож в живую рану всадить. Но я люблю Литву и хочу, чтоб она была моею.
Рядом с возбужденным кунигасом смиренно стоял Козлейка, "самый верный из слуг", как говорил о нем Миндовг, будучи в хорошем расположении духа. Этого невзрачного человечка Далибор уже не то чтобы приметил - выделил из бояр и слуг, роем вившихся день-деньской вокруг рутского властителя. Было только не понять, чем именно занимался вездесущий Козлейка. В пути правил лошадьми, потом готовил с поварами обед, ловко поддержал под локоток Миндовга, когда тот поскользнулся на мокрой лесной траве. Захотел кунигас утолить жажду с дороги - Козлейка поднес ему синюю корчажку с каким-то питьем.
- Кто этот человек? - спросил Далибор у немолодого, с забавно обвисшими усами боярина, указав на Козлейку.
Тот сначала не понял, о чем идет речь.
- Ну, кто он? - добивался Далибор. - Боярин? Тиун? Или, может, устроитель княжьих ловов?
Вислоусый литвин наконец сообразил, чего от него хотят. Решительно качнул головой:
- Нет, не боярин и не тиун. Просто Козлейка.
Другой боярин, посмелее и побойчее на язык, сказал:
- Он из тех, кто и падая взлетает вверх. Кто, если хочет что-то разглядеть, заходит сразу с обеих сторон. Совет мой тебе, княжич: поостерегись иметь дело с Козлейкой. Приворотным зельем опоил он Миндовга, тот без него и шага не ступит. Гнида гнидой, а великую власть забрал. Хотели было придушить в лесу, да как-то пронюхал, и за него Миндовг пятерых смельчаков-бояр за ковтик взял.
Далибор в силу присущих ему по молодости лет любопытства и горячности стал как бы между прочим распутывать клубок жизни этого загадочного человека, осторожно выспрашивать о нем. Тот же боярин рассказал, что во время последней литовской свары Козлейка, чтобы показать свою верность Миндовгу, собственноручно убил родного брата и, похваляясь, забросил его отрубленную голову в болотное окно. "Алым пламенем взялось тогда все болото", - возмущенно говорил боярин и, хотя был не из робких, одергивал себя, понижая голос.
Да, видно, не за ту нитку в клубке потянул однажды новогородокский княжич, потому что сам Миндовг, скрывая раздражение, сказал ему:
- Княжич Глеб, меня не интересуют и никогда не интересовали седельничие или там постельничие твоего отца князя Изяслава Васильковича. Думаю, что и мои бедные слуги, которых я кормлю и учу уму-разуму, никого не должны интересовать. Зачем нам, князьям, марать руки в их рабской крови?
Далибор словно язык проглотил. Потом попрекал самого себя: "Глупцу наука. Приехал в гости, так гости, а то вздумал на кривых санях подъехать".
И вот наконец долгожданная охота. Только самых верных, самых близких людей взял с собою в то холодное ветреное утро Миндовг. Перед тем как покинуть табор, еще тщательнее утеплились, взяли оружие и двинулись в серый, набухший водою лес, сменивший священную дубраву-алку. Тут тоже изредка попадались выбравшие местечко посуше дубы, но это были тщедушные подобия тех великанов, что радовали глаз в алке.
На устах у всех, кто уже не впервой принимал участие в этой необычайной охоте (а что она будет необычайной, Далибор слышал из уст самого Миндовга), витало одно-единственное слово: "Жернас... Жернас..." Далибор вспомнил, что по-литовски так называется дикий кабан, вепрь. "Что ж, поохотимся на кабанов", - заключил он.
Козлейка шел впереди, вооруженный железным безменом с тремя острыми шипами. На лес, на болото наплыл туман, и люди казались в этом тумане серыми призраками. Внезапно под ногою у Далибора предательски хрустнул сучок.
- Т-с-с-с! - приложил палец к красной оттопыренной губе Миндовг.
Наконец в рассветных сумерках увидели огромное ловчее сооружение - по-новогородокски стенку. Из толстых еловых кряжей была срублена длинная, сходящая на клин ловушка. Широкий вход в нее в любой миг мог быть перекрыт толстыми дубовыми слегами. Чтобы по команде пустить слеги в ход, часть охотников, в том числе и Миндовг с Далибором, заняли места в тесных привратных клетушках-камерах. Оставалось ждать.
Миндовг, дыша Далибору в ухо, жарко шептал:
- Нигде нет такого обилия птиц, как в наших литовских лесах. Когда крыжаки, будь они прокляты, построили на нашей земле первый свой замок, они назвали его "Vogelsand", что означает "Птичий грай".
Далибор, внимая кунигасу, снова с удивлением отметил про себя, что тот имеет обыкновение заводить разговор без всякого внешнего повода. То его заинтересует вопрос, растет ли ночью трава, то, как вот сейчас, потянет высказаться по поводу птиц. Какие птичьи песни в глухом и холодном осеннем лесу? Впрочем, это отличает мужчину от женщин: те пускаются в рассуждения только о том, что в данный момент видит их глаз.
Все молчали, сдерживая дыхание. Только Миндовг, ничтоже сумняшеся, продолжал:
- На проклятых произвели впечатление наши леса, наши дубы. И замок они построили не на земле, не на скале, а в развилке гигантского дуба.
"И правда, странная охота, - думал тем временем Далибор, - Ни загонщиков не видно, ни собак не слышно".
Он наблюдал, как по всей длине ловушки-стенки безмолвные люди рассыпают из мешков желуди. Это была, конечно, приманка, любимое яство диких свиней. Но Далибор, с малых лет знакомый с охотой, знающий повадки разных лесных, речных и болотных обитателей, был уверен: звери в эту нехитрую ловушку не пойдут. У дикого кабана плохое зрение, но нюх и слух отменные, и человека он чует на большом расстоянии. Неужели кабаны в Литве настолько тупы, чтобы слепо переть к человеку на рожон, будь этим человеком даже сам кунигас Миндовг.
Стал накрапывать дождик.
- Неужто Жернас не придет? - тихо, словно про себя, произнес кто-то из бояр.
Миндовг резко обернулся на голос, сгреб в кулак бороду, принялся нервно наматывать ее, на сильные загорелые пальцы. Потом бросил долгий взгляд на Козлейку, стоявшего у входа. Тот мгновенно уловил этот взгляд, сорвался с места и, сжимая в бледной руке свой устрашающий безмен, быстро зашагал в лес, в туман. Миндовг разгневанно сопел.
"Дался им этот Жернас, - думал Далибор. - В пуще столько живности навалили - до весны с мясом будут. Кунигас сам жаловался: всю соль перевели".
Над стенкой висело молчание. Висело на тонкой паутинке, ибо, стоило вислоусому боярину, забывшись, кашлянуть в кулак, как Миндовг выплеснул на него свою злость и раздражение:
- Что раскашлялся? Хочешь босыми ногами на горячих угольях поплясать? Рад, поди, что кунигасу не пофартило. Говори: рад?
- Да как ты мог такое подумать? - залился мертвенной бледностью боярин.
- Все вы из одного гнезда яйца, - грозно обронил Миндовг.
Самовластителю-монарху, каковым в последние годы заделался некогда малоприметный рутский кунигас, принадлежало и подчинялось всё на его земле: железо и серебро, конная дружина и ополчение смердов, дравшихся в пешем строю, жизнь людей. Самый богатый и самый бедный из литвинов чувствовал себя перед ним, как подзаборный сорняк. И человек чужой крови, и ближайший родич мог уснуть в объятиях жены, а проснуться в путах. Нередко случалось, что из-за обильного хмельного стола, за которым только что пил из одной чаши с Миндовгом, горемыка, не успев удивиться, попадал в пыточную, где его уже дожидались люди Козлейки. Кунигас мог отнять у боярина землю и крышу над головой, мог разлучить мужа с женою, отца - с детьми.
Воротился из туманного леса Козлейка, снова, как врытый, замер у входа в ловушку. Бояре не дышали.
- Жернас! - вдруг прошептал Миндовг и побелевшими пальцами впился в еловую плаху тесного сруба. Нетерпеливый, какой-то лихорадочный взгляд его был прикован к кустам на опушке леса. Безграничная радость, ликование плескались в этом взгляде. Далибор посмотрел в ту же сторону и на травянистом возвышении-взлобке, с которого утренний ветерок уже смахнул сизый туман, увидел необыкновенных размеров и редкой красоты дикого кабана. Не увидь он его собственными глазами, никогда бы и никому не поверил, что такие бывают. "Вот он какой, Жернас!" - хотелось Далибору крикнуть от изумления и непонятной, внезапно обуявшей его радости. Глянул украдкой на Миндовга, на бояр и по блеску глаз, по краске возбуждения на лицах понял, что и с ними творится нечто необычное, не поддающееся объяснению. Горделивый красавец-вепрь, скалою стоявший в первых лучах несмелого осеннего солнца, возвышаясь, казалось, надо всем лесом, над всею округой, был, как начинал догадываться Далибор, не просто хряком, не просто сильным, уверенным в себе самцом, а чем-то куда более значительным, более загадочным и непостижимым, чем-то таким, от чего внезапно обрывается сердце и в висках начинает тоненько звенеть кровь.
- Жернас... Мой Жернас... Пришел... - растроганно говорил Миндовг, словно повстречав после долгой разлуки родного, самого любимого сына.
Остальные тоже радостно улыбались, посылая Жернасу теплые, умиленные слова. А вислоусый боярин так даже всхлипнул и рукавом бобрового тулупа с показным усердием смахнул с глаз слезу.
На лысом - трава не в счет - островке-взлобке, шагнув из глухого черного болота, стоял, пытливо и в то же время с достоинством озирая округу, чудо-кабан. Туловище у него было за две сажени в длину, вес, по первой прикидке, пудов тридцать. Жесткая бурая щетина с рыжеватым подшерстком прямо лоснилась на нем. Он походил если не на скалу, то на гигантский валун, заостренный спереди, там, где на длинном плоском, лишенном волоса лыче-рыле все время пребывали в движении, то сжимались, то расширялись чуткие ноздри. Уши у Жернаса были под стать всему остальному. Пожалуй, чуть-чуть портили общую картину коротковатые ноги, но они, мощные, массивные, надо полагать, исправно делали свое дело: легко носили огромную, налитую тяжестью тушу по самым непролазным болотам. Угрожающе белые, как соль, которую привозят из Галича, клыки дополняли впечатление.
Можно было только диву даваться, как скудная здешняя земля породила и взрастила такого великана. Конечно же, под ним проламывался лед, когда зимой шел он грызть сладкую от мороза осоку на лесные озера. Чтобы насытить такую гору сала и мяса, мало, пожалуй, одной пущи, тут требовалось их две, а то и три, потому что у Жернаса был, судя по всему, отменный аппетит.
С величайшим достоинством, даже с надменным вызовом стоял громадина-вепрь, открытый любому глазу, любому копью. Но вот он пошевелился, медленно повел крупной головой. Солнце еще только выплывало из тумана, ленивое, остывшее за ночь, и на какой-то миг почудилось, будто вепрь подцепил, подважил его рылом, чтобы поскорее вскатить на холодное осеннее небо.
"Неужели они убьют Жернаса? - с горечью и сожалением подумал Далибор. - Пусть бы жил такой. Разве мало других кабанов в пуще".
Новогородокский княжич еще не знал, не мог знать, что Жернас, который по праву мог бы зваться кунигасом всего кабаньего мира, рожден не для того, чтобы окороком лежать на дне солильного ушата или истекать жиром на чьем-то вертеле. Далибор не знал, что Жернас - бессмертен. То есть, разумеется, это не совсем так. Когда-нибудь откажут и его не знающие устали ноги, закроются навсегда сторожко-зоркие глаза, когда-нибудь ему приестся смотреть на пущу, на бескрайние болота и тучи над этими болотами. Когда-нибудь и его нутро отвергнет пищу. Но сегодня у Жернаса был зверский аппетит, он, всеядный, мог в любом количестве пожирать корешки, корневища, луковицы речных и болотных растений, желуди, грибы, мох, лишайники, насекомых и их личинки, дождевых червей и т. д. и т.д. Он, будь это возможно, съел бы самого себя - такой ненасытной прожорливостью наделило его небо.
Сколько отмерил он солнцеворотов? Сто? Триста? Тысячу? Он не знал. Казалось, он жил всегда и будет жить до тех пор, пока существует сама жизнь: пока кто-то кого-то пожирает, пока есть клыки, зубы, когти, копыта, клювы, ядовитые жала, пока есть желудки, куда кого-то можно запихать, пока есть аппетит.
А когда-то и он, Жернас, был всего лишь рябеньким, в полоску комочком жизни - таким родила его весной в теплом болоте мать. У него было целых двенадцать полосатых братиков и сестричек. Впрочем, это его особо не занимало. Он шастал по болотам и ел, ел. Даже во сне он ел. На скрипучих санях молчаливые люди с копьями в руках и сосульками в бородах увезли хмурой зимою из пущи его мать. Исчезали и исчезли один за другим братья и сестры. А он ел. Нет, это был не голод. Это была священная ненасытность. Это действовал Законов силу которого сменялись поколения диких кабанов, пересыхали одни болота и зарас-тали слепою травой, чтобы стать болотами, заброшенными в лесах озерами.
Жернас наливался жиром и силой, рос и... продолжал есть. Шкура на нем твердела, превращалась в броню.
В один прекрасный день он вдруг на всю жизнь понял, что нет более вкусной, более желанной пищи, чем желуди. Они падали на землю с дубов, сверху, Можно было подумать (да он так и думал), что их посылает ему само небо.
Жернас упорно стал искать дубовые леса. Он давно уже отбился от стада и добывал пропитание в одиночку. Зачем делить с кем-то еду? Даже подружками не обзаводился потому что те, когда готовятся привести поросят, слишком много едят.
Беспрестанные ухищрения в поисках пищи развили и отточили его мозг, он стал считать себя самым умным не только среди сородичей, но и людей. Хотя с людьми, конечно, тягаться было трудно. Давно-предавно (Жернас помнил те времена памятью предков) они начали поклоняться дубу, стали огораживать и охранять священные дубравы-алки. "Еще бы не объявить священным дерево с такими вкусными, прямо божественными плодами", - соглашался с ними Жернас, обегая городьбу вокруг, пытаясь подрыться под нее или сделать в ней пролом, Но всюду его встречали загодя, били кольями по рылу, метали в него камни, копья. Обломок копья он и поныне носит в левом боку.
Всего досаднее и невыносимее было то, что в дикой пуще тоже встречались дубы, и не так уж редко, но он, Жернас, во что бы то ни стало хотел вволю наесться желудей именно в священной дубраве, со священных деревьев. Он спал, отмокая всею тушей в трясине, и во сне сами катились ему в пасть желуди из недоступной алки, такие хрустящие, крупные, сладкие. Он аж давился ими, аж за ушами трещало, а когда просыпался, когда приходило сознание, что во рту у него пусто и желудок тоже пуст, принимался плаксиво повизгивать, крушить безжалостным рылом ольшаник. Ходуном ходило все болото.
Однажды он проломил все же городьбу и ворвался, влетел в алку. Но опять встретили его люди с дубинами, кольями, копьями. Посыпались удары. Он упал, обливаясь кровью. Его хотели уже прикончить, топор уже был занесен над ним, как вдруг некий малорослый человечек, которого называли Козлейкой, властным окриком остановил всех, без малейшей робости взял его, Жернаса, за ухо, потом легкими пальцами стал почесывать за этим самым ухом. Так они встретились, Жернас и Козлейка. Можно только удивляться, как быстро нашли общий язык дикий кабан с человеком. Кабан хотел потешить свою утробу, отведать такого, что не у каждого бывает на зубах, изысканного. Человек же всегда мечтал о власти, причем тоже особой, изысканной. Мелкий душою, как и ростом, он хотел возвыситься надо всеми, светить всем, но при этом быть для людей не солнцем, а ночным холодным месяцем. Только всегда быть на виду, только висеть у людей над головами! Сошлись на том, что человек научил кабана добывать требуемую пищу, а тот согласился по-своему служить ему.
Далибор с сочувствием и даже с какою-то нежностью смотрел на Жернаса. Хотелось крикнуть, замахать руками, подать лесному красавцу знак, что он в опасности.
Жернас поднял голову, фыркнул, стегнул закорючкой-хвостиком себя по ляжке, как бы подгоняя, и уверенно двинулся вперед, к открытому входу в стенку-ловушку. "Крышка тебе", - подумал Далибор.
Жернас шел решительно, величаво. В розовом солнечном свете он был несказанно красив, словно выкованный из меди или даже червонного золота.
И тут Далибор увидел такое, что заставило его податься вперед и протереть кулаками глаза. Из-за взлобка, из лощины, скрывавшейся за ним, в звенящей тишине вдруг показалось, вылилось огромное стадо диких свиней и, как на привязи, потянулось вслед за Жернасом. Их было сотни две, если не больше: громадные и совсем маленькие, самцы и самки, толстые и худые. Шли зеленовато-серые и бурые, в цвета грязи: перед тем как пуститься в этот путь, отлеживались в болоте. Взгляды всех были околдованно прикованы к Жернасу - красавцу и великану, их признанному, как понял Далибор, вожаку.
Безмолвная живая река с обеих сторон обтекала взлобок и снова сливалась. Она ближе, ближе... Уже можно было услышать дыхание этой массы, приглушенный травяным ковром топот копыт. Жернас, как и подобает самому сильному и самому мудрому, бодро ступал впереди, свив хвостик баранкой. Этот веселый, подвижный хвостик был знаком, сигналом для тех, кто следовал за вожаком: "Все хорошо, все спокойно.,. Скоро будем там, где ждет вас много отличной еды".
Охотники в засаде затаили дыхание, а иные даже втянули головы и зажали руками рты и носы. Каждый в мыслях умолял Пяркунаса, чтобы не наслал в такую ответственную минуту кашель или потребность чихнуть. Один-единственный звук - и после охоты ты можешь угодить не за пиршественный стол, а к Козлейке в пыточную, где все происходит просто: причинил ущерб кунигасу рукой - отдавай руку, навредил носом, чихнул, - отдавай нос.
Жернас безбоязненно вошел в ловушку и, не задерживаясь, подался в самый дальний ее угол. Разномастная болотная рать ввалилась следом за вожаком. Тишина враз сменилась визгом, хрюканьем, чавканьем. Все спешили урвать, напихать в свои утробы как можно больше еды - рассыпанных внутри сруба желудей. Тут и там сосед хватал соседа зубами, полагая, что тот опередил его, стащил лакомство у него из-под носа. Козлейка выждал, когда последний кабан войдет в ловушку, и махнул рукой. Заждавшиеся егеря и лесники с грохотом опустили слеги-засовы. Началось то, что скорее всего можно назвать бойней.
Все это время Далибор видел Жернаса - попробуй-ка потерять из виду такую громадину. Вот-вот и его прикончат дубиной или топором, и ляжет он рыло к рылу со своими болотными собратьями. Но, на удивление, смерть благополучно обходила вожака. Исполин, ступая по лужам крови, спокойно и бесстрастно прошествовал в самый угол ловушки, и там один из егерей проворно отворил перед ним хитро врезанные в стену воротца. Далибор и не заметил бы их, если бы те не распахнулись. Жернас, словно забыв про свою величавую осанку и непомерный вес, резво юркнул в них, и воротца тут же захлопнулись, едва не прищемив рыло кабанчику, который в доверчивой простоте своей хотел было вырваться на волю вслед за вожаком. Даже не оглянувшись на сруб-ловушку, где один за другим испускали дух его сородичи, исполин потрусил в сторону священной дубравы-алки, к которой у него уже давно была протоптана в густой траве одному ему известная тропка. И там перед ним распахнулись замаскированные в городьбе специальные воротца. Жернас, который с утра ничего не ел, терпеливо дожидаясь этой минуты, с поросячьим визгом ринулся к подножью священного дуба и стал жадно подбирать с земли и отправлять в рот такие вкусные, такие сладкие желуди. В спешке он вместе с желудями вырывал траву, кишевшую муравьями, и глотал, глотал. А рядом были другие дубы, много дубов, и под ними навалом лежали желуди. Даже он не в силах был съесть их все, и от сознания этого ему сделалось жаль самого себя, он визжал, ел и плакал бесцветными слезами. Потом, набив брюхо так, что оно волочилось по земле, тяжело заколыхался, пополз, как гора, из дубравы. Хотелось пить. Он прошел вблизи стенки-ловушки, где уже было тихо и лишь остро пахло свежей кровью. Там готовили к переноске туши, смеялись довольные люди. Козлейка увидел его, крикнул: "Проходи, Жернас, проходи! Ты у нас сегодня молодцом!" - и даже помахал ему, как человеку, рукой. Жернас перевалил через взлобок, спустился в ложбину, к болоту, побрел по холодной рыжеватой воде, ломая хрупкую осоку, счастливо сопя. Наконец, облюбовав удобное местечко, остановился, погрузил рыло, а за ним и всю свою тяжеленную голову в болотную тину и начал без спешки цедить из нее влагу. Утолив жажду, лег, сыто зажмурил глаза. Сколько ему солнцеворотов? Сто? Триста? Тысяча? Он не помнил, не знал и не хотел знать. Сегодня он вволю, всласть наелся желудей из-под священного дуба. Это - главное. Настанет час, и он опять побежит по пущам и болотам - сильный, красивый, мудрый. Из кустарников и тростника, с черных дотлевающих вырубок, из моря рыжей осоки он опять поднимет десятки, сотни собратьев, сколотит новое стадо, и новые бедолаги поверят ему, ибо нельзя не поверить Жернасу. Они настолько поверят ему, что пойдут за ним искать добычу при свете солнца, хотя обычно делают это по ночам. А он будет славить Козлейку, который так здорово надоумил его.
...К подводам шли нагруженные свиными окороками. Все, в том числе и Миндовг, были довольны. Счастливый Козлейка смотрел на кунигаса преданными глазами и не отставал ни на шаг.
- Понравились, княжич, ловы? - спросил у Далибора Миндовг.
- Понравились, - ответил тот и не покривил душой, ибо знал: нельзя добыть мяса, не пролив крови.
- Это все мой Козлейка, мой верный Козлейка постарался. - Миндовг пальцем поманил Козлейку к себе и, как малого мальчишку, погладил по голове.
Козлейка так и расцвел от долгожданной ласки кунигаса. Сказал с благодарной дрожью в голосе:
- Для тебя живу на этой земле.
- Ну, живи, живи, - еще раз погладил его Миндовг.
А перед глазами у Далибора все еще стоял Жернас. Где еще увидишь такие чудеса: дикий кабан заводит своих собратьев в ловушку, а сам спешит в священную дубраву объедаться желудями. Расскажи кому-нибудь - не поверят. Нужны человеческий ум и человеческое вероломство, чтобы проделать такое. А может, этот Жернас вовсе не кабан, а колдун-оборотень? Для порядка надо бы убить Жернаса да посмотреть, что за сердце у него в груди - звериное или человеческое. Да только кто на это пойдет? - Миндовг? Козлейка? У этого Козлейки, поди-ка, у самого вместо сердца глиняный горшок с остывшими угольями.
Сидя в бричке рядом с Миндовгом, Далибор, убаюканный дорогой, задремал...
Первое, что он увидел, открыв глаза, было перекошенное от гнева, темное лицо Миндовга. Какой-то всадник, молодой и растерянный, разворачивал перед бричкой кунигаса непослушного коня.
- Какую новость привез, Кинцибут? Похоже, беда? - резко спросил кунигас.
- Беда, - хрипло выдохнул всадник. - Пока ты был на ловах, подступил с большою силой Давспрунк и ударил по Руте. Город горит.
Словно подброшенный землетрясением или морской волной, Миндовг соскочил с брички, очутился рядом с черным вестником и выкрикнул:
- Что еще?
- Некоторые из твоих бояр, кунигас, переметнулись на сторону Давспрунка и со спины напали на дружинников, что стояли на стенах. Большая кровь в городе.
- Кто эти подлые псы? - схватил всадника за грудки Миндовг. Тот кубарем скатился с коня, чтобы (Боже упаси!) не оказаться выше кунигаса.
- Манивид, братья Кезгайлы, Юндил...
- Кто бьется за меня?
- Все мы бьемся за тебя, - низко поклонился всадник. - Новогородокская дружина - тоже. Стоят, как львы.
При этих словах Миндовг заблестевшими глазами взглянул на Далибора, подошедшего на возбужденные голоса, и крепко поцеловал его.
- Спасибо, спасибо Новогородку! - произнес взволнованно и снова приступил с расспросами к гонцу: - Где княгиня с моими близкими? Где Войшелк?
- Войшелка ранили в плечо. Он убил старшего Кезгайлу и еще многих...
- Воздал-таки псу по заслугам? Молодчина! - потер руки Миндовг. - Кто еще поднял на своего кунигаса меч?
- Родичи Висмонта и Спрудейки. Они на всех углах кричат, будто ты...
Но Миндовг не дал ему договорить:
- Им надо было пойти войной на пущанского тура, затоптавшего тех недотеп, - сказал с кривою усмешкой. - Чем еще порадуешь? - В голосе его звучал металл.
Всадник побелел, облизнул побелевшие губы.
- Кунигас, нас выбили, выкурили из Руты. Давспрунк привел очень большую рать.
Миндовг, показалось, так и присел от услышанной новости. Потом сбросил тулуп, сорвал с руки кожаную перчатку, хлестнул ею вестника по лицу.
- И ты до сих пор молчал, пес?! Коня мне! - И, уже сидя в седле, сдерживая коня, который вставал на дыбы, рыл копытами землю, крикнул: - И княжичу Глебу!
Оставив Козлейку с подводами и охотничьей добычей, они, нещадно нахлестывая коней, поскакали в сторону Руты. За ними поспешали сотни полторы Миндовговых дружинников.
Рута горела, как смоляной пень, - с ярким пламенем и густым черным дымом. Из города неслись удары била, крики, полные отчаянья. Сновали взад-вперед люди, металась скотина. Огненно-рыжий, в пятнах сажи петух взлетел на голову дубовому Пяркунасу, ошалело разевал клюв, хлопал крыльями, но не звонкое "Ку-ка-ре-ку!", а жалкий пшик вырывался из горла - потерял с перепугу голос.
Уцелевшие рутчане, из тех, кто не ждал пощады от Давспрунка, спасались как могли. Кто прыгал с обрыва в речку и бежал, борясь с течением, на тот берег, кто без оглядки драпал в лес и в поле.
Далибор вертел головой, тщетно силясь увидеть в этом пекле хоть кого-нибудь из своей дружины. Неужели воевода Хвал и Костка с Найденом пали в сече? Неужели весельчак Вель смотрит сейчас в задымленное небо мертвыми глазами? Мороз пробегал у княжича по коже.
Со свирепостью отчаянья обрушился Миндовг на вражеских конников, которые, будучи уверены в полной своей победе, гонялись на окраинных улицах Руты за его людьми, как за куропатками. Этого Миндовг не мог вынести и изрубил почти всех чужаков в куски. Даже тех, кто, бросая оружие, падал на колени, не пощадил.
Далибор грудь в грудь столкнулся с рослым темноволосым литовцем в накинутой на плечи звериной шкуре, который, размахивая мачугой, летел прямо на него. Мачуга просвистела в пяди от головы. Если б литовец был точен, если б задел, - только красные брызги полетели б. Тем более что у Далибора не было щита. Но он каким-то чудом увернулся от страшного удара. Приподнявшись в стременах, закусив тубу, новогородокский княжич уже вдогонку литовцу, когда их кони, тернувшись друг о дружку боками, разлетались, тяжело полоснул мечом. Темноволосый гигант выронил мачугу, схватился обеими руками за шею и вывалился из седла.
Миндовг, разгоряченный первой стычкой, ощутивший на губах вкус победы, хотел сразу же ворваться в крепость.
- Где Давспрунк? - размахивая окровавленным мечом, кричал в ярости кунигас. - Гнойноглазый, где ты? Не прячься! Выходи на поединок со мной!
Но, глухо проскрипев, закрылись крепостные ворота. Со стен полетели в Миндовга и его дружинникоь бревна, камни, горшки со смолой и печным жаром.
- Давспрунк, ты всегда допивал то, что оставалось у меня на дне чаши, - кричал, беснуясь, Миндовг. - Ты целовал женщин, которых я прогонял со своего ложа!
В это время поступило донесение, что к Руте с двух сторон подходят Товтивил с Эдивидом. Скрежетнув зубами, вытерев со щек черный пот, Миндовг приказал своим отходить к болотному городку, сооруженному верстах в десяти севернее Руты. Каждый литовский и жемайтийский кунигас, едва встав на ноги, расправив крылья, в первую очередь старался обзавестись таким городком-убежищем. Дороги туда не было. Вернее, она была, но на всем протяжении шла... под водой. Под водой лежали гати, мощенные камнем броды. Дорога была извилистой, с неожиданными поворотами, наподобие ужа-гивойтаса, которому испокон веков поклонялся здешний люд. Видно, тот первый мудрец, что додумался построить для себя и своих людей болотный городок и потайную дорогу к нему, все время держал в памяти быстрого верткого ужа.
Много труда и сил потребовала эта подводная дорога, имя которой - кальгринд. Сперва на самое дно трясины почти целый солнцеворот валили камни. Трясина глотала и глотала их, но в конце концов насытилась. Потом валили сосны и вперехлест клали бревна. Старательно мостили дорогу. Как было не стараться, если от нее зависела жизнь. В мирное время дорогу метили вешками из лозы. Едва же подавал о себе знать враг, едва в пуще на подходе к болоту загорались сигнальные костры, вешки вырывали и дорога исчезала с глаз. Знало ее первое лицо в болотном городке и его ближайшие слуги. Большинство же из тех, кто в пору опасности находил прибежище в городке, без проводника ни за что не смогли бы ее найти. Случалось, неожиданно умирал или погибал человек, хранивший тайну дороги. Его наследники и сородичи тонули тогда в трясине в поисках ходов-выходов и очень часто так и не добирались до суши.
Незадолго до того, как углубиться в болото, Далибор, к великой своей радости, увидел, наконец, воеводу Хвала, Костку, Веля, Найдена, почти всех дружинников-новогородокцев.
- Троим нашим не повезло. Лежат в Руте, - сказал Хвал, отечески обнимая княжича. - Думал я, грешным делом, что и тебя затерли где-нибудь нехристи, что больше мы не увидимся. Однако Бог милостив. И с того света скажу ему спасибо.
Воевода размашисто перекрестился.
Найден, увидев Далибора, так и присел от радости, всплеснул руками:
- Княжич, княжич, беды мне с тобой не обобраться. Где ты ездишь? Где ходишь? Меня же князь Изяслав по шею в землю вгонит, ежели без тебя в Новогородок ворочусь. А ты хоть поел на этих, будь они прокляты, ловах? Помнишь, как славно мы в Новогородке едали? По четыре утки-пташечки, по горшочку сытной кашечки...
Все рассмеялись.
Подошел Костка, сказал в четверть голоса:
- Зря мы с Миндовгом важдаемся. Давспрунк и Товтивил с Эдивидом в большую силу вошли. Можно сказать, вся Литва у них в кармане.
Далибор пристально посмотрел на ляха:
- Откуда тебе это известно?
- А ты не видишь, княжич? Целая выправа крыжова против Миндовга сплотилась, хотя тут, в Литве, своим богам молятся. Со всех сторон идут на рутского кунигаса. Не устоять ему.
- Свою судьбу и на коне не объедешь, - подумав, ответил Далибор. - Но сдается мне, Костка, что ты плохо знаешь кунигаса Миндовга.
- Кунигас как кунигас, - помрачнел Костка: не привык, чтобы ему перечили даже те, кто рожден в княжьих палатах.
- Все же он не совсем обычный кунигас, - вел свою линию Далибор - Не такой, как все. У него есть за что свою и чужую кровь проливать.
- А у Товтивила с Эдивидом... - начал было Костка.
- Товтивил и такие, как он, видят перед собою только стол, полный питья и яств. Миндовг видит перед собою державу, - решительно перебил его Далибор. - Если мы в Новогородке хотим взять под свою руку то, что когда-то обронил Полоцек, нам надо опереться на Миндовга и его людей. Пусть за нас, а не против нас поднимается их меч.
Последними словами княжич и лях обменивались, бредя уже по колено, а потом и по грудь в зеленой болотной воде. Впереди всех, высоко подняв горящий факел, шел проводник. Он то и дело останавливался, морщил лоб, припоминал одному ему известные повороты на этом изматывающем пути, брал то влево, то вправо - ни дать ни взять заяц, спасающийся от лисы. Вели на поводу коней, и несколько из них сломало ноги. Приказ Миндовга был: коней приканчивать, а окорока нести на себе. Осада могла длиться не один день, а вою, если приходится совсем круто, не привыкать есть конину.
Наконец дошли, доползли, ступили на твердую землю. Одежда у всех взялась жесткой коркой.
Болотный городок был обнесен бревенчатым тыном. На самом высоком месте острова, в специально вырытой яме, хранили оружие и зерно. Воду брали из колодца-студни, подле которого Миндовг сразу же выставил охрану. Было тесно и шумно. Разложили костры, обсушивались, сдирали с себя налипшую болотную тину.
- Мы как лягвы зеленые, - смеялся Найден, драя конской щеткой Далиборов кожух.
- Ты, может, и лягва, а я новогородокский вой, - в тон ему ответил дружинник Вель. - А коль ты лягва, так лезь назад в болото.
И с шутливой угрозой он схватил холопа за шкирку.
То-то было радости, когда Далибор встретил в болотном городке Войшелка. Тот тоже расцвел улыбкой. Сели на кучу камней, что была насыпана у подножья тына. Пользуясь случаем, травники обмотали Войшелку раненое плечо белым льняным полотнищем, тонкими звериными шкурками.
- На ловы ездил? - спросил Войшелк.
- Ездил, - кивнул Далибор.
- И Жернаса видел?
Далибор не успел ответить, как Войшелк, полыхая гневом, вскочил, заговорил с жаром:
- Как у меня руки чешутся его убить! Всадить копье на всю длину в его жирное мерзкое брюхо! Поверь, когда-нибудь я его убью. Вот подумаю, как он, подыхая, будет визжать, скулить, ерзать в грязи у моих ног, - и я счастлив!
- За что ты так не любишь какого-то кабана? - с живым интересом спросил Далибор.
- Ненавижу предателей, отступников, тех, кто несет гибель своим, - прищурился Войшелк и вдруг сокрушенно уронил голову на руки. - Это все Козлейка, все он... Не зря говорят, что мягкий червь твердое дерево точит. Таким вот червем проник он в душу моего отца, кунигаса. Стоит им самую малость побыть один на один, как отец становится зверем. Я убью и Жернаса, и Козлейку. - Ничуть не опасаясь малознакомого человека, каковым был для него Далибор, рутский княжич изливал перед ним свою горечь и обиду. Под конец сказал: - И еще одно несчастье на нас свалилось: нет нашей Ромуне.
- Как нет? Где же она? - вздрогнул Далибор.
- Никто не знает. Прошлой ночью, еще до нападения на Руту, понесла она жертву Пяркунасу. Она и раньше часто одевалась вайделоткой и вместе с другими вайделотками ходила поклониться священному огню. Наша Ромуне не такая, как иные девушки. Была...
- Какая же она? - не принимая душою слова "была", с затаенной дрожью в голосе спросил Далибор. Он поймал себя на том, что от услышанной новости у него болезненно перехватило дыхание. Красавица-литвинка с темно-зелеными глазами и светлым пеплом волос, оказывается, уже была по-особенному дорога ему.
- Ну, к примеру, другие княжьи да боярские дочери, палец покажи, хихикают, смехом давятся, а она - нет. По лесу любила бродить, по лугам. Венки красивые плела. Христу, правда, без охоты молилась. Разве что мать заставит. Она, как отец наш, к Криве-Кривейте ездила, к старой литовской вере тянулась. Нам с нею, скажу тебе правду, княжич, даже подраться случалось. Смешно: я, мужчина, брат, - и дрался со своею сестрой. А она гордая была: обид никогда и никому не спускала. Да что теперь говорить? - Войшелк удрученно махнул рукой. - Пойду. Там мать плачет.
Далибор остался один. Острая внезапная тоска холодным пламенем полыхнула в самой глубине души, и не было от этой тоски спасения. Сердце зашлось в обиде на жизнь, насылающую на людей беду за бедой. Лежит в головешках Рута... Теперь вот исчезла Ромуне... Доколе пребудет такая несправедливость на белом свете? Но тут трудно что-либо придумать. Сказано же в Священном писании: страх Божий несите превыше всего.
Снова вспомнились темно-зеленые глаза литовской княжны, словно выступили из тумана. Далибор вдруг понял: если окажется, что погибла или подверглась насилию Ромуне, безрадостной и ненужной, как трухлявый лесной гриб, станет его жизнь. Что же предпринять? Он сделал единственно правильное, что оставалось в его положении, - пошел к Миндовгу. Кунигас поможет распутать этот убийственный клубок. В мыслях он молился и Христу, и Огню-Ворожбитичу, чтобы не отступились от Ромуне и от него, Далибора.
Миндовг, показалось, ждал новогородокского княжича. Неизменный Козлейка натирал ему, голому по пояс, спину пахучей светло-коричневой мазью, которую зачерпывал серебряной ложечкой из граненого, красного стекла флакончика. Через всю заросшую черным волосом, полноватую грудь кунигаса шел длинный извилистый шрам.
- Это последняя их победа, - едва увидев Далибора, заговорил Миндовг. - Последний укус гадюки, болезненный, но не смертельный. Сюда уже идут верные мне войска. За меня Новогородок.
- Новогородок за тебя, кунигас, - без раздумий подтвердил Далибор.
Это еще больше распалило Миндовга:
- Под моими знаменами соберется вся Литва, и никто больше не посмеет поднять руку на священный дуб.
"Жернас, пока ты произносишь эти слова, поднимает на него не руку - рыло", - пришло вдруг Далибору в голову, и он долгим, испытующим взглядом посмотрел на Козлейку, продолжающего усердно мять и оглаживать спину кунигаса. Зачем, интересно, сдался Козлейке этот ненасытный кабан, этот Жернас? Чтобы испытывать блаженство от сознания, что даже со святыней он, такой, казалось бы, тщедушный и незаметный, может делать все, что ему заблагорассудится?
- Они не любят меня, а я не люблю их, - говорил между тем кунигас, имея в виду своих многочисленных недругов. - Да за что их любить? И разве можно любить крысу, паука? Разве можно любить вот этого мерзкого предателя, который хотел отравить меня с семьей и сбежать к Давспрунку? - Миндовг резко дернул за какой-то шнурок, и взглядам предстал дальний угол светелки, до этого завешенный плотным черным пологом. Далибор увидел еще не старого, не седого, а светловолосого человека в изорванной одежде, с разбитым в кровь лицом. Человек стоял на коленях, руки его были связаны за спиной сыромятным ремешком. Тяжелая даже на глаз сума висела у него на шее, тянула голову к земле. - Гедка, мой бывший боярин, - разъяснил Миндовг. - Хотел, собака, драпануть через болото. И побежал уже, да был схвачен. - Тут кунигас благодарно взглянул, на Козлейку. - А перед этим, как лиходей и последний тать, налил в княгинин кубок вина и сыпанул в вино горсть отравы.
- Клянусь богами, клянусь Пяркунасом: я не сыпал, - заговорил вдруг Гедка, и голос его был довольно дерзок, не в пример жалкому, униженному виду. - Не видел я никакого кубка, никогда не брал его в руки. Я взял только свое серебро.
- Вот это серебро и потянет тебя на дно болота, - сурово сказал Миндовг.
- Так уж мне на роду написано, - вздохнул Гедка и со смелостью отчаянья сверкнул глазами. - Это все твой Козлейка, твой шептун плетет свою паутину. Опомнись, пока не поздно, кунигас. Посмотри вокруг живым глазом. Попомнишь мои слова: кровь ударит из могил ключом и сам ты захлебнешься в ней.
Миндовг молчал: знал, что обвинительная речь пленника не останется без ответа.
- Ах, Гедка, Гедка, бедный Гедка, - тихим, сочувственным голосом начал Козлейка, закрывая изящной, в форме цветка крышкой красный флакончик. - Как ты посмел своим грязным языком честить того, на кого не вправе даже глянуть? Миндовг один, а вас что комаров на болоте. Ты мог умереть прямо сейчас, унося в целости свою шкуру. А умрешь только через три дня, и все эти три дня и три ночи тебя будут поджаривать на угольях. Ты сам выбрал свою судьбу.
Гедка, выслушав этот приговор, глухо застонал, в отчаянье встряхнул светловолосой головой...
- Кунигас, где твоя дочь? Где Ромуне?
- А ты что-то слышал о ней? - встрепенулся Миндовг. Когда же понял, что Далибор ничего не знает о судьбе княжны, горестно вздохнул, сцепил в тревожном раздумье тяжелые руки. Потом, через силу выговаривая слова, сказал, словно пожаловался самому себе: - Не прилетела моя пчелка.
И умолк, свел тяжелые веки.
Далибор смотрел на кунигаса, на этого сильного и в то же время слабого человека, на обветренную кожу щек, на темную с рыжиной бороду, на загорелые цепкие руки ("Видеть не могу мужей с белыми руками!" - воскликнул как-то Миндовг), и душа его пребывала во власти самых противоречивых чувств. Кунигас, сколько он, Далибор, помнит себя, борется за свои стены, свою вотчину, свою державу, но не упускает случая заполучить толику от чужого богатства. Живет по закону темных владык и рыб: большие пожирают маленьких.
- Не верю, чтоб она попала к ним в руки, - ожил вдруг Миндовг и чуть ли не забегал по светелке. - Она моя дочь: умная и хитрая, как лиса. Затаилась в пуще, забилась в какое-нибудь дупло и ждет, пока я приду на выручку. - Однако, поостыв, трезво и внимательно все взвесив, опять сел. - Прямо в сердце ранил меня Давспрунк. Гарпун, как в хребет рыбине, всадил. И этот гарпун - моя Ромуне, Что ж ты натворила, доченька? Как быть мне, отцу твоему и кунигасу?
- Надо послать гонцов в Руту, - предложил Далибор.
- Искать мира с Давспрунком? С Товтивилом и Эдивидом? Нет уж! Лучше съесть свои собственные волосы. - Миндовг снова вскочил, но тут же и сел со словами: - Пусть бы ты сейчас была мертва, дочка.
Он остановившимися, какими-то белесыми глазами посмотрел на Далибора, но, понял княжич, не увидел, не захотел увидеть его.
Так ни с чем и воротился Далибор к своей дружине. Всю ночь ему снилась заплаканная Ромуне и словно бы куда-то звала.
А утром прилетел в болотный городок голубь. Сел на конек Миндовгова нумаса. Все сразу догадались, что птица ручная, обученная. Кунигасов лесник Альгимонт узнал голубя: именно с ним он не раз посылал из пущи в Руту и в болотный городок свои отчеты-реляции. Красную нитку привязывал к лапке - все хорошо, много зверья развелось, можно собираться на ловы. Синюю - надо выждать. Обожженную, перепачканную сажей, - гуляет в пуще красный петух, горит пуща.
Альгимонт позвал голубя, и тот слетел с конька прямо к нему в руки. Побежали за кунигасом. К лапкам птицы были привязаны две легкие серебряные пластинки с головного убора Ромуне. Причем одна была в целости, без всяких повреждений - вайделоты увидели в этом знак, что княжна жива и здорова. Вторая же оказалась погнутой, с грубыми вмятинами, с тремя глубокими рваными царапинами - следами ножа или меча. Вайделоты, с опаской поглядывая на Миндовга, заявили, что через три дня с княжной может произойти непоправимое, вплоть до смерти.
- Кунигас Давспрунк извещает тебя, что твоя дочь Ромуне у него в руках и от твоей осмотрительности и мудрости зависит ее жизнь, - низко поклонившись, сказал старейший из вайделотов.
На Миндовга было страшно смотреть. Он сел на валун у входа в нумас, обхватил голову руками и словно оцепенел. Ни слова не услышали от него - кунигас только наливался краской и сопел, как кузнечный мех.
Прибежала княгиня Ганна-Поята. Упала перед мужем на колени, стала слезно просить:
- Спаси дочку. Она же у тебя одна. Одна соколица среди орлов.
Миндовг молчал. Потом глухим, как из-под земли, голосом обронил:
- Как же я ее спасу?
- Пошли гонцов к кунигасу Давспрунку.
Похоже, у Ганны-Пояты затеплилась надежда. Но Миндовг отрешенно и тяжело взглянул на нее. Холод звездного неба стыл в его глазах.
- С одного вола двух шкур не дерут, - не совсем понятно сказал он.
Княгиня поняла, что этот камень, эту скалу не пронять ничем. Литва как государство - все помыслы его об этом, это превыше всего. И княгиня запричитала. Запричитала так, как во все времена, испокон веков причитали ее сестры по телу и духу - женщины, кем бы они ни были: порфироносными государынями или бабами самых простых сословий.
Дочачка мая, зязюлечка мая,
Ягадка мая, недаспелая мая,
Без пары ты адкацілася ад мяне.
Люточак мой зялёненькі,
Цвяточак мой чырвоненькі,
Без пары ты ападаеш,
Мне тугу пакідаеш...
Все словно онемели. А Ганна-Поята обливалась слезами.
Я жывая лягу у калоду беладубовую...
Дочачка мая, зорачка мая,
Куды ж я цябе выправляю?
Не у царкву пад вянец,
А у магілу ў пясок.
Миндовг поморщился, молча прошел в нумас. Даже Козлейка не осмелился последовать за ним.
"Все-таки Ромуне взяли заложницей. Что же делать? Осталось неполных три дня", - в отчаянье думал Далибор. Да, литовская княжна уже всевластно жила у него в сердце, свила там, как белая соколушка, гнездо. Он сознавал, что с утратой, с гибелью Ромуне беспросветно черной станет его собственная жизнь. В глубоком раздумье стоял новогородокский княжич на краю болота, зорко вглядываясь в противоположный берег, А всего и видел-то исхлестанные ветром кусты, бурую осоку да широкий водный разлив. И вдруг лицо его озарилось. И хотя это была еще не радость, а всего лишь надежда, Далибор сразу повеселел, кликнул Найдена и велел ему разыскать Войшелка.
- Передай, что жду его у себя, - сказал холопу, решительно направляясь в свой шатер, Немного погодя Найден привел Войшелка. Новогородокский и литовский княжичи долго шушукались в шатре. Чтобы Найден не подслушал, о чем они гуторят, Далибор собственноручно залепил ему уши воском от свечи. Верного холопа это жестоко обидело, но кого заботит, о чем думает и что переживает холоп.
Уже ночью в шатер были званы воевода Хвал и лях Костка. НаЙдену пришлось расталкивать их, потом вести к княжичу, хотя Костка на чем свет стоит клял "дурного холопа".
А утром жуткий переполох был в болотном городке. Кричали в сотню глоток Миндовговы дружинники, гремело тревожное било. Черный столб дыма стоял над островом.
- Княжич Глеб сбежал со всею своей дружиной, - докладывал кунигасу бледный как полотно Козлейка, - И Войшелка увел с собой в путах.
- Войшелка?! - схватил его за горло Миндовг. - Как же ты проспал? А хвастал, что у тебя три глаза, что на земле и под землей все видишь. Неужто само небо против меня?
Сразу же разложили жертвенный костер. Собственноручно Миндовг лишил жизни козла и собаку. Конечно, это не самые почитаемые животные, а если по совести, то и вообще никчемные твари. Да не было под рукою быка или вола, а без свежей крови с богами не очень-то столкуешься.
Вайделоты сожгли на белом огне в черном дыму козлиные и собачьи кости, развеяли на все четыре стороны горячий пепел. Потом долго всматривались в облака, в деревья, слушали, припав ухом к земле, бормотание единственного в болотном городке ручья. Из облаков, как это часто бывает, если внимательно, не моргая и не отводя глаз, присмотреться, проступило некое суровое и отчужденное лицо. Но пробежал по граве, по зеленым шапкам деревьев ветер, взлетел к облакам, зашумел там, захлопал теплыми крыльями - и неземной, всюду узнаваемый лик того, кто вершит наши судьбы, смягчился, посветлел.
- Боги за тебя, кунигас Миндовг, - торжественно объявили вайделоты.
- Живущий не без дома, мертвый не без могилы, - глубокомысленно заключил самый старый и самый мудрый среди них. - Долго еще будешь ты жить и воевать, кунигас.
Потом они дали Миндовгу испить из обугленного козлиного рога какого-то зелья, отведав которого, человек не ощущает боли ни плотью, ни душой. Кунигас выпил несколько глотков и крепко, спокойно заснул. Святую правду вещал мудрец Гераклит: "Одно и то же у нас живое и мертвое, и путь вверх и вниз один и тот же". И еще он говорил нечто такое, что следует запомнить всем: "Людям не стало бы лучше, если б сбылись все их желания".
Наступила ночь. Спал Миндовг. Спала осенняя желтолистая пуща. Спал священный лес - каждой своею веточкой, каждым желудем.
А в Руте в это самое время было шумно и весело. Кунигас Давспрунк с сыновьями Товтивилом и Эдивидом щедро угощал новогородокского княжича Далибора, который привел свою дружину из болотного городка и, отрекшись от Миндовга, признал тем самым верховную власть Давспрунка над всею Литвой. Как было это не отпраздновать!
Давспрунк, старший брат Миндовга, с такими же черно-зелеными, как лесное озеро, глазами, выказывал свою радость осторожно. Больше кричали и бушевали в застолье его сыновья. Давспрунк же скромно сидел рядом с Далибором в простой белой рубахе. На ногах у него были обычные крестьянские клумпы. И никакого тебе золота или серебра.
Товтивил и Эдивид с молодой горячностью хвастались своею ловкостью и отвагой.
- Мы так быстро очутились в Руте, что Миндовг и кашлянуть не успел, - говорил, наливая себе и гостю очередную чарку вина, плечистый, с ярко-синими глазами и белесыми бровями Эдивид.
- Хвали день вечером, женщину после смерти, меч после битвы, а невесту назавтра после свадьбы, - посмеиваясь в рыжеватую бороду, тихо обронил Давспрунк. И, немного выждав, спросил: - Знаете, дети, кем это сказано?
- Тобой, - держа в руке золотую чашу, повел ею в сторону кунигаса-отца Товтивил.
- Это сказал мудрец Ишминтас. Тот, что научил нас стрелять из лука и сеять хлеб, - снова улыбнулся Давспрунк. И тут же встал, просветлевшим взглядом обвел всех сидящих, провозгласил: - Выпьем за Новогородок и Литву!
- За Новогородок и Литву! - в один голос поддержало застолье.
Далибор был весел, раздавал направо и налево улыбки, не отказывался от чарки, чувствуя, что голова остается ясной. Напротив него сидели Хвал и Костка. Лях с присущим ему азартом налегал на литовские яства, и воевода уже дважды наступил ему под столом на ногу.
- А у нас же гостят сродственники, - вспомнил вдруг Эдивид. - Комарье мы болотное, коль забыли об этом.
Давспрунк хлопнул в ладоши и приказал слуге:
- Пусть приведут сюда Войшелка. И княжна Ромуне пусть пожалует.
У Далибора невольно вздрогнули веки. Но никто в веселом и хмельном застолье этого не заметил, да и не хотел: ничего замечать. Был мед, было вино, было дымящееся мясо и была песня. Всего в избытке. Женщинам уже не терпелось одарить лаской отважных муженьков, едва те выйдут из-за стола, А что еще нужно человеку, особенно если впереди мрак тревожных дней, если не знаешь и не можешь знать, на каком шагу и на каком вдохе вопьется в твою плоть смертоносный металл?
Далибор почему-то вспомнил, как шли через холодное уже болото, как оскальзывались и словно повисали над бездной ноги: даже пот на лбу выступал и подкатывала тошнота, пока найдешь, нащупаешь под водою спасительную стлань. В какой-то момент из чахлого кустарника долетел громкий хруст - все увидели старого лося. Он тоже пробирался на сушу. Особенно опасные зыбучие места проползал на животе, далеко выбрасывая перед собою передние ноги.
- Чуть ляжет зима, схватится льдом болото, мы перейдем его и голыми руками возьмем Миндовга, - сказал Эдивид.
В это время дверь отворилась и в покой втолкнули Войшелка. Руки у него были связаны. Над левым глазом трёхрогой звездой густел синяк. Сквозь разорванный рукав рубахи светилось тело. Сын Миндовга с презрением оглядел присутствующих. Ему и в голову не пришло уставиться взглядом в пол, как обычно делают пленные, особенно зная, что их привели не для того, чтобы погладить по головке и попотчевать чем-нибудь вкусным. Попотчевать, известно, могут, швырнув, как собаке, обглоданные кости со стола.
- Ну, что скажешь, кунигас? - приняв напыщенную - руки в боки - позу, с издевкой спросил Эдивид. - Вас же там, на болоте, было уже два кунигаса: твой папаша и ты.
Эдивид, а вслед за ним и Товтивил захохотали. Давспрунк молчал, сверля племянника вопрошающим взглядом. Казалось, он испытывает некоторую неловкость.
- Развяжите меня, - не попросил, а потребовал Войшелк.
- А вы с отцом Рушковичей развязывали, когда резали их, как свиней? - вскочив из-за стола, подбежал к Войшелку Эдивид. Он, Эдивид, был широк в плечах, но сухопар. "Похотливый петух всегда в чреслах сух", - говорили о нем, имея в виду неумеренное пристрастие княжича к слабому полу.
Войшелк высокомерно молчал. Тут подал голос и Товтивил:
- Дошло до нас, что ты заодно с твоей маменькой, тверской княжною, к Христу душой обратился, а о Пяркунасе забыл. Говорят, молитвы день и ночь бубнишь-нашептываешь. Как бы и нам их послушать?
Товтивил, дурачась, скривил в усмешке большой рот, приложил к уху ладонь. И вдруг Войшелк, побелев лицом, тихо, но очень внятно заговорил:
- Обрати ухо Твое ко мне, Христа Бога моего Мать, от вершин многия славы Твоея, Благословенная, и услышь стенание конечне, и руку ми подаждь.
Далибор вздрогнул: рутский княжич творил молитву за упокой души.
- Не отврати от мене многия щедроты Твоя, не затвори утробу Твою человеколюбивую, но предстань ми ныне и в час судный помяни мя.
И христиане, и язычники притихли, словно онемели: такие слова произносятся единожды в жизни.
- Развяжите его, - нарушил тишину Давспрунк.
И тут вошла Ромуне. Увидев брата, просияла от радости, бросилась к нему, обняла:
- Братик ты мой! Соколик!
Войшелк метнулся ей навстречу:
- Сестричка! Кукушечка!
К этим горячим словам, вырвавшимся у них одновременно, остался бы глух разве что камень. Человеческое сердце, каким ни будь его обладатель, где-то в самой своей живой глубине всегда, пусть даже неосознанно, отзывается на боль, заключенную в них. И уж подавно тут не могло не встрепенуться литовское сердце, потому что испокон веков в литовских песнях-дайнах девушка именуется кукушкой, а юноша - соколом или ястребом.
Выхваченные злою рукой из теплого родительского гнезда, стоя в окружении врагов, они, брат и сестра, крепко обнялись да так на какой-то миг и застыли - явор и калина, дубок и березка. Что бушевало у них в душах? Что проносилось у них в памяти? Невозвратные дни детства, синие летние реки, белые пушистые облака, нестрашные дожди и безобидно-золотые молнии - весь тот громадный зеленый, солнечный мир, в котором когда-то жили они, доверчивые маленькие люди, вместе бегавшие по росе, по цветам, бегавшие босиком, голышом: чего стыдиться, если вы дети, если вы брат и сестра?
Вдруг Ромуне увидела за столом Далибора и, кажется, готова была упасть. В темно-зеленых глазах пробежали, сменяясь, удивление, недоумение, потом отчаянье и, наконец, горькая обида. А может, ледок, застекливший ее глаза, был уже знаком ненависти?
- Вот и увиделись, - с какой-то даже нежностью сказал Давспрунк. - Садись, Ромуне. Садись и ты, Войшелк.
Но те не сдвинулись с места. Давспрунк растерянно посмотрел на своих сыновей.
- Не так с ними надо разговаривать, - процедил сквозь зубы Эдивид. - Они наши пленники. А где это видано, чтобы пленник сидел с хозяином за одним столом? - Он повернулся к Ромуне. - Вчера мы послали твоему отцу письмо. С голубем. Осталось два дня. Если он проглотит язык и не даст никакого ответа, этого, - показал глазами на Войшелка, - зарежем, как по его, Миндовга, милости зарезали Рушковичей. А тебя... - Эдивид на миг умолк, холодно усмехнулся. - У нас немало молодых неженатых конюхов.
При этих словах кунигас Давспрунк виновато и чуть ли не испуганно вздрогнул, сгорбился, втянул голову в плечи и стал похож на свернувшегося в клубок ежа. Товтивил в знак согласия с младшим братом тряс короткой черной бородой. Далибор и воевода Хвал молчали. Костка же вдруг налился кровью, поднялся над столом и заговорил:
- У нас в Польше - а я, да будет вам известно, лях - млодых и пригожих девчат не обижают и в обиду не дают. А цурка кунигаса Миндовга, - он низко поклонился Ромуне - така ест: млода и пригожа. Это во-первых. А во-вторых, можно воевать кунигасу против кунигаса, у нас тоже князья воюют, но нельзя воевать против безоружных, тем более девушек и женщин.
Высказав все это и еще раз поклонившись Ромуне, лях с достоинством сел. Эдивид с изумлением, растеряв вдруг всю свою решимость, смотрел на него. Все в нем так и кричало, так и норовило вырваться вопросом: что за диковинная птаха залетела за наш стол? Однако он промолчал.
Ромуне с Войшелком вывели, и снова полилось вино.
- Не даст ответа Миндовг, я его знаю, - безнадежно вздохнул Давспрунк.
- Ждем еще два дня, - подбадривая себя, поднял чашу Эдивид.
- Я его знаю, - повторил Давспрунк. - Замухрышка замухрышкой был, когда мы, мальцами еще, без штанов в баню бегали, но упрямец, каких свет не видел. Однажды набрал целый подол грибов и, чтобы знали, что все это он один, чтобы никому из нас, братьев, ни толики от его славы не перепало, съел их сырыми, пока шел из лесу домой. Чуть не помер, бедолага.
- Пусть бы он тогда и окочурился! - подосадовал Эдивид.
Давспрунк, словно не расслышав сказанного, продолжал:
- Смалу вобрал в голову, что его не родили, как рожают всех и всякого, а нашли в бору на высоком дубе в орлином гнезде. Помню, семь седмиц втайне от матери ногти на руках и на ногах отращивал, чтоб были как когти у орла.
Он снова вздохнул, и стало понятно, что крепко переживает кунигас, что он, видно, давно проклял тот час, когда дерзнул поднять десницу на своего воинственного брата. Одна мать их родила, но не одинаковые дала им сердца. У Давспрунка сердце мягкое, открытое жалости, и если б не сыновья, особенно младший, Эдивид, он давно бы помирился с Миндовгом, выпив чашу согласия, давно признал бы его верховенство.
- Сколько зла причинил нам этот лысомордый, - намекая на скудноватую бороду Миндовга, напомнил Эдивид.
Недоброжелатели шептались по закоулкам, что Эдивидова нелюбовь к дядьке объясняется очень просто: однажды, когда Эдивид был еще зеленым мальчонкой с пузырями под носом, этот самый дядька собственноручно стащил с него штанишки и безжалостно отхлестал крапивой-жгучкой. За что наказал дядька племянника, чем тот его прогневал, в круговерти дней забылось, а вот оскорбительную крапиву все помнят. "У него и сейчас заднее место свербит, рука у Миндовга тяжелая", - говорили про Эдивида, злорадно посмеиваясь, все те же недоброжелатели.
- Скажи нам свое слово, княжич, - попросил вдруг, обращаясь к Далибору, Товтивил. В последнее время старший сын Давспрунка стал все чаще задумываться, не так рьяно, как прежде, поддерживал Эдивида, когда тот, верный застарелой привычке, прилюдно поносил Миндовга.
- Скажу, - встал с места Далибор. - Мы с вами побратимы, в одной воде купанные, одной пущей баюканные. Если недругам и случалось вложить меч раздора в наши руки, то это забудется. Но никогда ни мы, ни наши потомки не забудем битв за наш и ваш край, битв, в которых мы стояли вместе. Наша кровь, пролитая там, красно-маковым цветом прорастет. В суровый век дано было нам родиться. С Варяжского моря идут латиняне, ливонские и тевтонские рыцари. Вольный прусс, брат жемайтийца, ятвяга и литвина, уже стал их рабом...
С затаенным дыханием и чуть ли не изумлением слушали все взволнованные слова новогородокского княжича. С изумлением оттого, что говорил не отмеченный морщинами и не убеленный сединою достославный муж, а совсем еще юноша.
- С полудня, - продолжал княжич, - горьким дымом тянет. Горит Волынь, свищет над нею татарский аркан. Так неужто мы будем сидеть сложа руки и ждать, как лесной гриб, пока кто-то придет и срежет его под корень. Силу с силой надо нам слить, меч с мечом породнить. С этим пришли мы к вам в Литву из Новогородка. У нас в Новогородке говорят: лучше прожить день человеком, чем год - рабом.
Далибор сел. Давспрунк, а за ним - механически - и Эдивид расцеловали его. Медлительный Товтивил не сразу сообразил, как себя вести, промешкал, но было видно, что и до его сердца дошло пламенное слово. Костка и Хвал влюбленно смотрели на своего княжича.
Но это настроение длилось недолго. Эдивид быстро спохватился: очень уж сладко поет новгородокский соловейка. А еще не далее чем вчера целовался, поди, с Миндовгом. Давспрунк вспомнил, что ест и пьет в сожженной братовой Руте и что брат до конца дней своих не простит этого. Товтивил сидел с кислой миной: он никогда не любил людей, за которыми признавал превосходство над собою. Далибора вдруг охватила жуткая усталость, он прикрыл глаза ладонью. В упор смотрел на него воевода Хвал. Далибор почувствовал этот взгляд: он жег острым угольком, напоминал, что его, княжича, и всю дружину ждет предстоящей ночью весьма опасное дело.
- Надо ложиться спать, - решительно поднялся из-за стола Давспрунк. - Пей, ешь, целуй женщину, стой на голове, а спать все равно надо.
Далибора ждала постель из медвежьих шкур в Миндовговом нумасе. Тут еще висела люлька маленького Руклюса: второпях не успели, не смогли захватить ее с собой. Те же, кто сегодня правил бал в городе, еще, видно, не додумались, что с нею делать. Так и висела она на серебряном крюке, легонько покачиваясь. Далибор лежал, подложив руки под голову, и все почему-то ждал: вот сейчас в ночной тишине прозвучат решительные, уверенные шаги, войдет Миндовг и, строго прищурившись, спросит: "Кто трогал колыбельку моего сына?" Но тихо было в Руте. В пору было сказать: мертвая тишина. Между тем Далибор не знал и не мог знать, что этому городу, Миндовгову гнезду, осталось жить всего солнцеворотов десять-пятнадцать, а потом его навсегда покинут люди, он попадет во власть сыпучих песков, зарастет хвощом и лебедой, покроется лесом. Только грибы будут кучно сидеть там, где сиживали в засаде грозные вои.
Княжич словно плыл в густой тишине, хотя и не двигал ни единым пальцем. Черная бездна ночи смотрела на него через узкое окно нумаса. Гнела какая-то тревога, какой-то страх бередил душу. Чтобы прогнать это наваждение, он вспоминал Ромуне, ее темно-зеленые глаза. И впрямь приходило облегчение. "Почему я все время думаю о Ромуне?" - вопросил себя он и тихонько рассмеялся, ибо в самом потаенном уголке своей души нашел ответ.
Как она посмотрела на него сегодня! Гневно и растерянно вспыхнули глаза, словно увидела что-то ужасное, омерзительное, что-то такое, на чем людям, живым людям ни на миг нельзя останавливать взгляд. Далибору было знакомо это чувство. Однажды, когда он был еще настолько зелен, что трава на склоне новогородокского вала доставала ему до подбородка, дворовый холоп Анисим подозвал его и предложил: "Хочешь, княжич, я покажу тебе дырочку, откуда ночью домовичок вылазит?" - "Хочу, - радостно ответил Далибор. - А он страшный?" "Нет. Он похож на белого котенка, что всегда вьется подле кухарки Маланьи, когда та горшки в печь ставит". Котенка Далибор знал - маленький, пушистый, с хвостиком-завитушкой. Они пошли в терем, и в одной из каморок-боковушек Анисим, отодвинув от стены старый стол, показал дырку в дубовом полу: "Вот она. Если хочешь увидеть домовичка, сядь и сиди возле нее тихонько, не шевелись. Наберись терпения". Долго стерег домовичка Далибор, уже и веки начали слипаться. А когда, перед тем как уйти, захотел последний раз глянуть в таинственнуюю дырочку и склонился до самого пола, это и произошло: лицом к лицу, глаза в глаза, нос в нос столкнулись они с огромной старой крысищей. Какой-то миг оторопело смотрели друг на дружку: маленький Далибор и седая красноглазая крыса. Тот ужас в смеси с гадливостью запомнился на всю жизнь.
"Так и она на меня сегодня глянула" - терзался княжич, чувствуя, как колотится его сердце, норовя вырваться из груди.
Встал. Наткнувшись в темноте на люльку Руклюса, подошел к окну. Мертвая ночь камнем лежала на всей округе. И ни звука - княжич как бы растворился в этой тревожной липкой тишине.
В самый раз было заснуть после хлопотного, трудного дня. Днем голова человека, его мозг взбаламучены, как вода под ветром. Ночью они обретают покой, и, как яркие, с переливами камешки на дне спокойной реки, человеку видятся сны. Но Далибор не мог заснуть. Стоял чуть в стороне от темного окна. Ждал.
И вот послышалось тихое-тихое царапанье в дверь. Такой звук может издавать разве что мягкокрылый ночной мотылек или ветер, запутавшийся в густой траве. Но Далибор, с облегчением вздохнув, нащупав у пояса рукоять меча, бесшумно прокрался к двери, припал к ней ухом, прислушался.
- Кто? - тихонько спросил наконец.
- Я, Вель, - прошелестело снаружи.
Далибор, почти не дыша, снял тяжелый дубовый запор, вышел из нумаса, двинулся за своим дружинником. Было еще темно, однако чувствовалось приближение утра: на самом горизонте разливалась легкая розовость.
У сожженных городских ворот княжича уже ждала безмолвная дружина. Копыта у лошадей были обернуты пластами мха и полотняными лентами.
- Войшелк здесь? - негромко спросил Далибор.
- Здесь, - был ответ из темноты.
Чувствуя, как пересыхает в горле, он спросил еще тише:
- А княжна Ромуне?
- И княжна здесь.
Вель подвел княжичу коня. Далибор в порыве нахлынувшей легкости тут же очутился в седле. Конь, узнав хозяина, по которому успел соскучиться, хотел было заржать, но Далибор одной рукой натянул поводья, а второй ласково и в то же время требовательно зажал ему храп. Горячий воздух из трепетных конских ноздрей обдал ладонь.
Четверых воев-дозорных, охранявших ворота, связали, заткнули им рты и одной длинной просмоленной веревкой примотали к опаленному давешним пожаром священному дубу. Все это проделывали в полном молчании. Осторожно ступили в зябкий утренний туман кони. И все же, как ни старались, без шума не обошлось. Далиборов конь разбудил, сорвал с гнезда здоровенного глухаря. Тот с гулким хлопаньем крыльев пронесся устрашающей тенью низко над землей. Кони в испуге захрапели.
- Пошли! Пошли! - прокричал воевода Хвал, и все беглецы как один дали коням шпоры, дали волю их быстрым ногам. Тут уже было не до осторожности. Казалось, топот копыт, голоса дружинников летят под самые облака, что чистым перламутром занялись над темной землей. Одна мысль была у всех и каждого - только бы отъехать подальше от Руты, только бы не села на хвост погоня.
Путь держали в сторону Новогородка. Туго приходилось коням, но их не жалели. Потом, когда можно будет прервать этот безумный бег, когда расправит светлые крылья новый день, на своих родных лугах получишь роздых, верный друг и спаситель.
Вынеслись на поросший лесом холм. Всё внизу, как молоком, было залито туманом, дали же открылись для глаза.
- Погоня! - оглянувшись, выкрикнул Вель.
Далибор выхватил из ножен меч. Лезвие было в чистой утренней росе. "Как там Ромуне? - пришло вдруг беспокойство. - Только бы не отстала". Он еще не видел в эту ночь юную княжну и ее брата. Не отыскал их глазами и сейчас. Зато в какой-нибудь версте различил конную лаву преследователей. Они кричали, размахивали мечами, чадящими факелами.
- Не догонят. Кони у них недомерки, - уверенно сказал Вель.
Какое-то время спустя большая часть догонявших остановилась. Стали разворачивать коней. Лишь человек тридцать с возросшей яростью продолжали погоню. Это был разгоряченный Эдивид с его личной охраной. Эдивид поклялся, что умрет, но вернет обратно Ромуне. Он вне себя нахлестывал коня и кричал:
- Войшелк! Трусливый отпрыск Миндовга! Стой! Хочу, чтоб ты отведал, как сладок мой меч!
Далибор не переставал высматривать среди своих Войшелка с Ромуне и пока что не находил. Нелегко было на полном скаку в частом кустарнике разглядеть человеческое лицо. Мокрые ветки секли, хлестали по лицу, и он, как все, мчался с зажмуренными глазами, чтобы не воротиться в Новогородок кривым или слепым.
Наконец вырвались на травянистую луговину, сплошь усеянную скользкими от росы мелкими камнями. Копыта защелкали по этим камням. И тут один из коней, подломив ногу, грудью поехал по траве. Светловолосый сухощавый наездник кубарем скатился с него.
- Ромуне! - вскричал Далибор.
Он догадался, учуял сердцем, что именно с нею стряслась беда. Придержал, развернул своего коня, помчался к ней. И увидел Войшелка. Рутский княжич уже спрыгнул на землю, держал сестру на руках. Глаза у нее были закрыты. Но вот она через силу разлепила их, увидела брата с Далибором и виновато усмехнулась.
- Где мой конь? - спросила.
Конь ее лежал неподалеку. На знакомый голос жалобно заржал, сделал попытку подняться, но не смог.
На глаза у Ромуне навернулись слезы. Но она, устыдившись Далибора, смахнула их кулачком.
Погоня тем временем приближалась. Уже было видно красное от гнева и пота лицо Эдивида. Новогородокские дружинники, промчавшись с полсотни сажен, заметили, что Далибор и Войшелк с Ромуне отстали, стали осаживать коней.
- Войшелк! - по-турьи круша на своем пути кусты, кричал Эдивид. - Отведай моего сладкого меча!
Лицо у Войшелка передернулось, потемнело. Он был не из тех, кто пропускает оскорбления мимо ушей. В мгновение ока вскочил в седло, оставив Ромуне на попечение Далибора.
- А мой меч горек, поэтому обойдусь секирой, - прокричал он. - Кто меня ищет? Я - Миндовгович! Кто хочет увидеть, какого цвета у меня кровь?
Они сошлись, столкнулись грудь в грудь на сыпучем рыжем песке, поросшем жестким сивцом. Эдивид бросил своего коня навстречу противнику, со свистом рассек воздух широким мечом. Войшелк встретил его ударом секиры и с потягом чуть не выдернул, не выбил из руки меч.
- Хочешь мою сестру в наложницы? Возьми! - снова занося секиру, крикнул Войшелк. - Но сперва покажи то, что мужчина бережет пуще глаза и чем он отмыкает женщину. Говорят, у тебя тот ключ, как у годовалого младенца. Покажи свой ключик, Эдивид!
Рутский княжич глумливо захохотал. Эдивид прямо ошалел от нанесенной ему черной обиды - кроил и кроил воздух мечом.
Место поединка уже обступили новогородокцы и вои из охраны Эдивида. И те и другие угрожающе сжимали в руках оружие, готовые, казалось, вот-вот сойтись в бою. Но стародавний обычай требовал стоять в стороне и ждать, пока рубятся один на один вожи. У кого у первого брызнет из раны кровь, тот проиграл. Ну и, само собой, проиграл тот, у кого хрустнет, как орех, череп и душа, покинув мертвое тело, отлетит в заоблачную горнюю державу.
Между тем Далибор подсаживал Ромуне на своего коня. Нежно смотрел на нее и краем глаза наблюдал за поединком. Ромуне же неотрывно смотрела на брата. По ее глазам, даже стоя спиной к дерущимся, можно было прочесть, как идет схватка. Глаза темнели, делались совсем черными - значит, отступал под ударами Эдивида Войшелк. Светлели - значит, брат теснил врага.
Наконец Войшелк точным ударом оглушил, выбил Эдивида из седла. Тот, взмахнув руками, рухнул на взрытый копытами песок. Его охрана спешилась, несколько человек опустились на колени вокруг своего княжича. Это было признанием, что погоня не удалась. Эдивид кивком одобрил их поведение. Если он и дышал, то на одну неполную ноздрю.
Далибор со своими дружинниками, с Войшелком и Ромуне продолжили путь.
- А я думала, княжич, что ты изменил моему отцу и перекинулся к Давспрунку, - сказала Ромуне, не без лукавства глядя на Далибора. Она ехала на его коне, Далибору же отдал коня Найден. Сам холоп, держась за хозяйское стремя, трусил рядом. Горошины пота скатывались со щек, срывались с ушей. Что поделаешь: не жалеют людей, рожденных на старом тряпье под соломенной крышей те, кто вкушает свой хлеб земной на злате и серебре.
- Новогородок - союзник и побратим Миндовга. Мы одно целое. Как же я мог пойти против самого себя? - торжественно и в то же время с улыбкой проговорил Далибор. - Кунигас Миндовг - и Новогородок это знает - самый сильный и самый надежный человек на Литве.
Ромуне, по всему, было приятно слышать эти слова. Щеки у нее зарумянились, как прихваченное солнцем летнее яблочко. Она уже не скрывала своего расположения к Далибору. В цвете ее глаз зеленое брало верх над черным. А княжич, набравшись смелости, продолжал:
- Давспрунк, конечно, тоже не слабак и с головой на плечах. Но в одном он сильно проигрывает Миндовгу.
- В чем же? - быстро повернула головку, ни дать ни взять птаха в гнезде, Ромуне. Не зря мудрецы говорят, что длинноволосые дочери Евы, где бы они ни родились, в Литве ли, на Руси, очень легко впадают в грех любопытства.
- У него нет такой прелестной дочери.
Ромуне легко и весело рассмеялась. Наблюдательный человек заметил бы, что новогородокский княжич нравится ей все больше и больше.
Ехали без привалов целый день. Да и что такое осенний день - щепотка. Моросил тихий дождик. Тучи плыли над лесом, как серый текучий дым. Казалось, где-то далеко бушуют небесные пожары и всю золу, весь пепел гонит ветер сюда, в Принеманье. Лишь под вечер прорезалась на горизонте пронзительно-синяя щель. Прощальное летнее тепло было в этой синеве. Далибор видел, как жадно и взволнованно смотрит Ромуне на живую яркую полоску. И сам смотрел туда же.
Переночевали в лесу, а чуть свет снова тронулись в путь. Он уже был недолог. Далибор не поехал прямо домой - свернул на Темную гору. С Ромуне и Войшелком подошел к священному дубу.
Волосач сидел на прежнем месте - под легким навесом, как бы притертым к вековечному комлю. Костерок мигал, вился у его ног. Вещий старец, не отрывая глаз от розовых лепестков пламени, мелко ломал сухой хворост - кормил огонь. Он не скрывал, что рад гостям.
- Ты обманщик, враль, - напротив, разгневанно начал Далибор. - Могильный хлад чуешь, вот и льнешь к огню. Зачем соврал про Миндовга? Как посмел клясться, что мы с ним одной крови? Отвечай, пес!
Волосач спокойно поднял глаза, улыбнулся Ромуне и Войшелку, сказал, как всегда, пряча в простых словах некую загадку:
- Люди переменчивы, как облака. Ты был в Руте?
- Был. - Далибор не спешил сменить гнев на милость. - Зачем врал? Отвечай!
- Хотел, чтобы вы встретились с Миндовгом, потому что сильный равного ищет. Хотел и хочу, чтобы не посекли тевтонской секирой и татарской саблей наши корни. Хочу, чтобы Новогородок и Литва узлом связались, который никому никогда не развязать. Только так уцелеет наш род. Только это сулит надежду, что младенцы наши будут утолять голод материнским молоком, а не дымом и пеплом. Разве не того же хочешь ты, княжич?
Колдун, как хитрый угорь, выскальзывал из рук, а своими словами, горячечным блеском глаз брал прямо за сердце.
- Землю ел... Клялся... - начал оттаивать Далибор.
- Ежели я ем зерно и ягоду, растущие из земли, то почему мне не съесть щепотку ее самой? - усмехнулся Волосач. - Все было землей, и все снова станет землей, прахом. Ты говоришь, княжич, что я соврал тебе про Миндовга? Ну что ж, пусть накажет меня за это Перун. Но сдается мне, что ты и впрямь можешь породниться с прославленным кунигасом.
Произнося последние слова, вещун со значением посмотрел на Ромуне. Литовская княжна не все поняла из его речей и вопрошающе взглянула на Далибора. Тот вдруг рассмеялся:
- Опять плетешь невесть что. Не может твой язык и дня помокнуть за зубами. Все бы наводил тень на плетень.
Вроде ругался, но чувствовалось, что он доволен.
- Расскажу я вам, молодежь, про старца Кукшу, что до меня сидел под этим дубом, - не унимался Волосач. - Великой мудрости был человек. И все, что достославному мужу должно совершить на своем веку, совершил: родил сына, посадил дерево, построил дом, переписал на пергамен книгу. Оставалось убить змею. Пошел Кукша в те места, где змеи водятся. Где камень, песок сыпучий. Отыскал нору, отыскал змею. Взял в руки валун здоровущий, чтоб расплющить гадине голову. И не смог. Смикитил, что каждой твари жизнь дается небом и только небо, только Перун, владыка небесный, вправе отнять эту жизнь. Задумался Кукша, глубоко задумался и сел под священным зеленым дубом: есть, мол, тут над чем до конца земных дней думу думать. И знаете, как он умер?
Все молчали, слушали.
- Варил в пуще мед особой целебной силы - питье для Перуна. Много кадушек липовых наделал, расставил на поляне под солнцем. Числом двенадцать было тех кадушек. Сам в котле, в котором мед кипел, помешивал уполовником дубовым. Сварилось питье, и разлил его Кукша по кадушкам. А перед тем как Перуну жертву свою принести, дать пролиться меду на золотые его усы, решил сам отведать. Отпил из каждой кадушки по капле и... помер. Знаете, отчего? В каждую кадушку, перед тем как ему мед разливать, заползло по гадюке, а Кукша по старости глазами слабоват был, не разглядел. Вот и весь мой сказ, молодежь. Пожалел Куша змею - змея же его и убила.
- Ох, не спровадили тебя, Волосач, в омут с камнем, на шее, - напомнил на прощание старому давнишний разговор княжич, - да это еще успеется.
-Дай сперва повидать тебя в княжьей шапке, а потом можешь и в омут волочить, - рассмеялся Волосач.
VI
Как только подмолодил землю первый снежок, прибежал в Новогородок и Мивдовг со своими домашними и дружиной. Именно прибежал, ибо гнали его тоска и отчаянье. Тем не менее князь Изяслав Василькович с почестями встретил кунигаса. Гремели бубны, пели трубы. Златотканый ковер расстелили перед входом в княжеский терем дворовые холопы.
Изяслав вместе с княгиней Марьей, с Далибором, Некрасом, Войшелком и Ромуне стояли на высоком крыльце с балясинами, выточенными из мореного дуба в виде переплетенных человеческих рук. Изяслав был взволнован. Когда Мивдовг без колебаний ступил на ковер (потертые сапоги его были в болотной грязи и тине), новогородокский князь пошел ему навстречу, улыбаясь, широко распростерши руки для объятия. Они встретились аккурат на середине ковра, где была выткана рогатая турья голова, крепко обнялись. Оба сняли шапки, и холодный ветер играл волосами: русыми - Изяслава и темными, почти черными - Миндовга.
- Приветствую славного кунигаса Литвы, - звонким, на все подворье, голосом произнес Изяслав, хотя Миндовг был пока только кунигасом Руты, в которой, к тому же, сидел в это время Давспрунк с сыновьями.
- Приветствую славного новогородокского князя, приветствую могучий Новогородок, - отвечал Миндовг.
Как ведется исстари, гость поднес хозяину дары. Особенно хороши были золотые и серебряные литовские украшения, которые слуги кунигаса с поклоном вручили княгине Марье: тончайшей работы фибулы, бубенчики, какие-то листки-веточки - и все легкие, блестящие, издающие разные звуки. Любят красавицы-литвинки увешивать себя такими вещицами. Пройдется деваха гоголем, крутнется - и забренчит, зазвенит на ней вся эта красотища, и кажется, не женщина стоит перед тобой, а кокетничает с весенним ветром облитая серебряным дождем береза.
И все же дары были в сравнении с минувшими, совсем недавними временами скудноваты. Все видели это. Сам Миндовг, горько сокрушаясь, сказал Изяславу:
- Прости, брат мой новогородокский, что с пустыми, почитай, руками пришел я к тебе. Но клянусь Пяркунасом: вот ворочу себе Литву, разделаюсь с врагами, и мое богатство будет твоим, и мой хлеб будет твоим хлебом.
Совпало так, что после этих слов кунигаса на посаде в храме Бориса и Глеба ударили в колокол. Святой отец Анисим, тоже присутствовавший при встрече, недовольно поморщился. Выходило, что Христос, единый и всемогущий, приветствует Пяркунаса, приветствует как равного себе. Звонарю же было строго велено не спешить, но и не запаздывать, а бить в колокол именно тогда, когда будет говорить новогородокский князь-христианин. "Ну, погоди, - гневался святой отец, - завтра же наложу на тебя епитимью: тридцать дней и ночей будешь стоять на покаянной молитве".
После новогородокских князя и княгини Миндовг смог, наконец, обнять своих старших - Войшелка и Ромуне.
- Живы, - растроганно говорил он. - До чего же хорошо, что вы живы. Бегите скорей к матери, она по вам глаза уже выплакала.
Те поспешили в посад, где в обозе, остановившемся на торжище, ждала их мать с малолетними Руклюсом и Рупинасом, с челядью, с привезенной из Твери девкой-вековухой Варварой. Княжеские дети, что бы ни говорили о них кляузники и завистники, в большинстве своем тоже любят матерей, понимая, что родную душу ни за серебро, ни за меха собольи не купишь. Каждому от рождения самим небом дается такая душа-светоч.
Миндовг же не замедлил отдать должное Далибору:
- Спасибо тебе, княжич! И знай: до гробовой доски я твой должник. Думал: зачем Изяслав прислал ко мне зеленого юнца? А ты вел себя как зрелый муж...
Это "зрелый муж" напомнило Далибору их недавнюю встречу с Некрасом. Тот, соскучившись в долгой разлуке со старшим братом, набросился с расспросами:
- Ну как, много интересного видел? В литовской пуще ночевал? - Глаза у него прямо горели.
- Повидал разного, - улыбнулся брату Далибор. - И в самой Руте, и в пуще на ловах. Да что ловы. Я, братка ты мой, человека убил в сече.
- Человека?! - Некрас даже отступил на шаг.
- Литвина из Эдивидовой охраны. Не я его, так он бы мне голову мачугой размозжил.
- И как же ты его?..
- Мечом, по Косткиной науке, достал.
Некрас с завистью и восхищением смотрел на брата. Пока он тут, в Новогородке, заостренной тростниковой палочкой-каламом, привезенной из Византии, выводил под присмотром отца Анисима буквы-закорючки на пергамене, старший брат оттачивал меч о чужие шеи, видел такое, что позволено видеть только мужскому глазу.
Далибор же, заметив в братних глазах нетерпеливый, какой-то голодный блеск, вдруг понял, насколько повзрослел он за минувшие месяцы сам и каким зеленым дитенком остался брат. Это и обрадовало его, и огорчило. Он стал воем, он собственной рукой убил врага, на нем - живая человеческая кровь. Для этого и рождаются на свет князья. Карать, завоевывать, охранять - вот княжеский хлеб. Однако, в первый и, скорее всего, не в последний раз убив человека, он, Далибор, нарушил Божью заповедь, которая гласит: "Не убий". Насколько же сурова взрослая жизнь! Сколько в ней боли и утрат! А Некрас, младший, хорошенький, как девушка, брат, летит сломя голову в эту манящую и губительную, как паутина, жизнь, чтобы поскорее ввергнуть в ее пута свои крылья. И в то же время остается младенцем, про которых говорят: дитя горькое. Ему бы еще в жмурки играть, привязывать зеленых лягушек к кошачьим хвостам. Вот и тогда, чуть поостыв от радостной встречи, предложил: "Айда покатаемся с вала. Там такая трава выросла - как по льду летишь".
"Зрелый муж..." Далибор чувствовал перемену в себе. Уже совсем не хотелось играть с Некрасом. Тогда он обиделся, что старший брат отказался пойти на вал. Были и еще обиды, да что поделаешь...
Слова Миндовга как бы прибавили ему взрослости. Это пришло уже ночью, во сне. Проснувшись назавтра, он сразу же вспомнил Ромуне, ее мягкую улыбку, светлые волосы, необычные темно-зеленые глаза. Понял, что полюбил милую юную литвинку, и сердце зашлось в холодной и одновременно сладкой тоске: "А полюбит ли она меня? А что, если я вовсе ей не мил?" Это очень важно было узнать, причем узнать немедленно, сейчас же, ибо всякий мужчина дважды рождается на свет: первый раз - для Бога и для себя, второй - для женщины. Он, Далибор, пережил второе рождение. Хотел кликнуть Найдена, чтобы тот отнес в посад и передал Ромуне (она осталась там с матерью) красивый, синего стекла, браслет. Он знал, что мужчина должен делать подарки, а женщина должна с благодарностью их принимать, Но, подумав, решил поручить столь важное и деликатное дело дружиннику Велю, своему ровеснику, с которым он близко сошелся за время пребывания в Руте.
Вель понял Далибора с полуслова. Он взял браслет, повертел, любуясь, в руках, приложил к глазу, чтобы посмотреть сквозь него на солнце, наконец спрятал за пазуху и сказал:
- Мне не впервой идти по этому делу в посад. Сам делал подношения. И браслет дарил, только победнее, чем твой.
- И кому же? - заинтересовался Далибор.
- Живет там такая Лукерья, дочь золотаря Ивана.
- Которая к вещуну на Темную гору ходит?
- Она самая. - Вель был озадачен. - Ты, княжич, ее знаешь?
- Да уж знаю, - усмехнулся Далибор, видя растерянность у дружинника на лице. - В общем... неси браслет, отдай и скажи, что новогородокский княжич шлет. И непременно запомни, что она при этом скажет, как поглядит.
- Брат у нее сердитый. Не зря его шалым воем зовут, - почесал затылок Вель.
- А ты сделай так, чтобы Войшелк не увидел.
- Сделаю, княжич. Ни одна душа ничего не узнает...
Вечером князь Изяслав, проведя переговоры с Миндовгом, испив с ним меду и попрощавшись до завтра, под большим секретом собрал прямо у себя в опочивальне самых близких людей, заведомо верных ему, князю, думцев. Пришли воевода Хвал, святой отец Анисим, тысяцкий Радонег, посадник Изот, еще кое-кто из бояр, купцов, золотарей, и среди них такие знатные и богатые, как Сорока, Иван, Тугожил.
Густо горели свечи в изящных чашечках, напоминавших диковинные серебряные цветы. Райская птица Сирин с женской головой, вышитая тончайшей золотой нитью, красовалась на огромном ромейском ковре, висевшем над княжьим ложем. Изяслав был в легкой зеленой рубахе из камки, рукава которой на запястьях схватывались крупными запонками-жемчужинами.
Думцы сели полукругом на передвижные дубовые скамеечки. Челядники внесли в глиняных темных братинах квас, в котором плавали кусочки льда, светлое пиво.
- Сына своего, княжича новогородокского Глеба, я тоже пригласил на наш совет, - сказал Изяслав.
Далибор встал и, как учил Костка, поклонился всем и каждому.
- Он не какой-нибудь пришей-пристебай, а самый что ни есть, нашенский человек, - солидно произнес, двигая вверх-вниз седой лохматой бородищей, боярин Тугожил. - Пусть смотрит, слушает да ума набирается.
- Бояре и купцы, чадь старая и мною любимая, - начал Изяслав, - надо нам посоветоваться, мудрость и рассудительность свои призвав на подмогу. Все вы знаете, что в Новогородок пожаловал и уже получил знаки нашей милости и почтения высокий гость.
- А я, едучи из Турийска, ноне волка видел, - не очень учтиво вставил свое слово золотарь Иван. - Волк ну и волк. Да вспомнил дедовскую примету: увидишь волка - будет на пороге гость. Приезжаю в Новогородок, а тут уже Миндовг с дружиной.
Изяслав недовольно покосился на золотаря, но тот хоть бы усом повел. Знает, что за ним сила - серебро да золото. Новогородокские купцы-золотари аж в Рим и Бремен свой товар возят. Их Нёманское сто не только среди местных купцов-богатеев - в Полоцке и в Новгороде поддержкой пользуется.
- Как будем насчет Миндовга решать? Принимаем его домашних и дружину? - нахмурившись, спросил Изяслав.
- А что воевода Хвал скажет? Он же был в Литве, - послышались голоса.
Воевода Хвал, расправив усы, отливавшие медно-желтым блеском, сказал:
- Большая сумятица в Литве. Режутся промеж собой кунигасы. Вот даже и Миндовга выжили из Руты. Однако он силен. У него дружина, какие не часто увидишь, хоть и через много, как вам ведомо, войн прошла.
- Коль выгнали из Руты, пускай живет, как смерд, собственным трудом, - криво усмехнулся Тугожил.
Но с высокомерным боярином почти никто не согласился. Все знали, что за Миндовгом стоит сила и что силу эту надо использовать с умом. Не пороком-тараном должна бить она в новогородокские ворота, а стрелою, пущенной из могучего лука, лететь туда, откуда недруги угрожают Новогородку. Литовский меч надо вложить в новогородокские ножны.
- Думаю я, что с Миндовгом и его дружиной разумнее всего заключить ряд, сказал боярин Сорока. - Мы поможем ему вернуть стол в Руте и по всей Литве, а он вместе с нами встанет на Немане против татар и латинян.
- Миндовг - язычник, нехристь, - возразил отец Анисим. - Где это видано, чтобы христианская держава, благословенная Господом, садилась, как с ровнею, за один стол с погаными? Они сразу же предадут, ибо живут и ведут себя, яко звери.
- Ты не прав, святой отец, - невольно вырвалось у Далибора. - Язычники такие же люди, как и мы. Был я в Руте, долгое время жил среди них. Они не безбожники, у них есть свои боги, которым литвины всей душой поклоняются.
- Сын мой, - холодно оборвал его Анисим, - язычники - враги рода человеческого. Ужель ты этого не знаешь? Звери они и только.
Но Далибора непросто было сбить с пути. Он, если чувствовал свою правоту, мог пустить в ход резкие, даже злые слова.
- Не видел я на их лицах звериного пота, - вел свою линию княжич. - Видел пот человеческий и слезы человеческие видел. Они детей своих берегут и жалеют, как и мы, христиане. И плачут над детьми своими, когда кладут их мертвые маленькие тельца на погребальный костер.
- На костер! - чуть ли не возликовал Анисим. - Не в землю! Ибо не верят в воскрешение из мертвых.
Все с интересом следили за словесным поединком иерея и молодого княжича. Князь Изяслав хмыкал в усы, хмурился, но до поры молчал. В последнее время эта хмурь редко сходила с его лица.
- Рутская княгиня Ганна-Поята, дочь тверского князя, православная, как и все мы, - твердым голосом продолжал Далибор. - И сын ее Войшелк православный. Да и сам Миндовг, если понадобится для его народа, для Литвы, примет веру христианскую с востока - нашу веру.
- Мудрые слова говоришь, княжич, - вскочил со своего места Сорока. - Давайте порешим так: ряд с Миндовгом мы заключим только после того, как он поклонится Христу, станет христианином, как его жена и сын.
- Скорее дуб лесной поверит в Святую Троицу, чем рутский кунигас, - выдавил сквозь свою кривую усмешку Тугожил.
Но боярин с самого своего рождения был ворчуном, этаким подобием далекого грома. Братья Тугожила еще с малых лет ловко пользовались этой его слабостью: когда что-то было велено сделать всем четверым, они, сговорившись, принимались злить Тугожила. Тот, войдя в гнев, сопел, яростно стриг глазами, ворчал себе под нос и... один выполнял работу за четверых. Зная все это, думцы не очень-то считались с его мнением.
Назавтра послали к Миндовгу гонцов с предложением князя Изяслава и всех думцев, чтобы тот послужил своим мечом Новогородку. Княжество за это принимало литовскую дружину и кунигаса с его домашними и челядью на прокормление, сулило плату и серебром. И еще в ряде значилось: что добудет, завоюет Миндовг мечом своим яростным, та земля и тот народ переходят под его руку. За это кунигас и ближайшие его бояре должны принять православную веру, поклясться на святом кресте в верности Новогородку,
Вручить Миндовгу пергамен с висячими печатями князя Изяслава и епископа Анисима, предварительно зачитав его, было доверено Далибору, Миндовг вместе со своим окружением внимательно выслушал условия договора, задумался.
- Пусть Новогородок даст мне три дня. Я должен посоветоваться со своими богами, - сказал наконец.
Бояре его, Войшелк и Козлейка кивнули: одобряем, кунигас, твое решение.
- Мы будем ждать три дня, - согласился Далибор.
Он не сомневался, что Миндовг, не мешкая, пошлет верных людей к Криве-Кривейте. Что скажет верховный жрец? Скорее всего, запретит отступать от веры дедов-прадедов, от Пяркунаса. Но с другой стороны, обстоятельства взяли Миндовга за самый кадык. Давспрунк с сыновьями сидит в Руте, грозится подмять под себя всю Литву, примеряется к Новогородку и Менску. В Жемайтии Тройнат, краснобай и хитрец, подчинил себе всех и вся. В прусских весях и городах руки и ноги человечьи по улицам псы таскают: железным башмаком наступил Орден на грудь пруссам. Как ни прикидывай, одна дорога у Миндовга - в объятия к Новогородку, если хочет оставаться кунигасом, а не пасти коней, не взрыхлять сохой землю.
Исполняя столь важное, столь ответственное поручение, Далибор ни на миг не забывал о Ромуне. Где она сейчас? Что с нею? Многое отдал бы княжич, лишь бы увидеть жгучие темно-зеленые очи.
В центре посада он лицом к лицу столкнулся с Велем. Тот беззаботно шествовал куда-то, прижимая, как младенца, к груди вместительную корчагу. Разумеется, в корчаге была не вода.
- Где браслет? - схватил его за рукав Далибор.
- Какой браслет? - удивился сначала Вель, но, тут же спохватившись, бодренько ответил: - Прямо в руки отдал.
- Кому? - не отступал Далибор.
- Известно, кому - литовской княжне. О-о, какая она красавица! Верно говорят: золото и в пепле увидишь.
- Ты ее видел? - уже терял терпение Далибор.
- Как же я отдал бы браслет, если б не повидался с ней? - как на малого, взглянул на княжича Вель.
- И что она сказала?
- Что сказала? Ну, это...
И тут случилось непоправимое: злая осенняя муха, возможно, из последнего нынешнего выводка, всадила свой хоботок Велю ниже колена. А может, то и не муха была, а какая-то ссадина зачесалась, дружинник нагнулся, высвободил одну руку, хлопнул себя по ноге. И вдруг у него из-за пазухи выпал синего стекла браслет. Тот самый, Далиборов. Прокатился шаг-другой и смиренно лег на песок. Вель и княжич с разинутыми ртами смотрели на него.
- Что это? - поднял, наконец, голову Далибор.
- Это? - Вель пожал плечами. - Кажется, браслет.
- Ты же его отдал Ромуне.
- Отдал? - Вель на миг задумался, потом всплеснул руками. - Вот голова! Я же его несу отдавать.
И он, поставив на землю корчагу, хотел поднять браслет.
- Нет уж, брат. Я сам, - наступил ему сапогом на руку Далибор.
Но Вель резво подхватил браслет, не забыл и про корчагу и, выкрикнув: "Будь здоров, княжич, спасибо, что отпустил с миром, а браслет я уж передам по назначению, исполню твою волю", - припустил по улице. Далибор растерянно смотрел ему вслед. Только и подумал: "Ну, сорви-голова!"
Вель держал путь к усадьбе боярина Сороки, где, как он вызнал, нашла пристанище княгиня Ганна-Поята с Ромуне и младшими сыновьями. Войшелк же оставался при Миндовге. Кунигас пока что стоял в шатрах перед крепостным валом. Он знал: как только согласится осенить себя православным крестом и послужить Новогородку, ему с дружиной будут открыты ворота детинца.
Вель шел к литовской княгине, где рассчитывал, улучив момент, передать Ромуне браслет. Но путь ему преградил высокий светловолосый охранник в лисьей шапке и накидке из медвежьей шкуры, которая не застегивалась ни фибулами, ни на пуговицы - их заменял ремешок, охватывавший мощную загорелую шею. Это был Гинтас, тот самый, что в свое время сидел "кукушкой" на дереве и дал жителям Руты знать о возможной опасности. В руке у него был боевой топор.
- Куда и к кому идешь? - положил Гинтас тяжелую руку Велю на плечо.
- Иду к княгине Ганне-Пояте, - без раздумий ответил тот.
- Кто ты таков, чтоб идти к княгине?
- Я? - изобразил удивление Вель. - Я здешний. Дружинник княжича Далибора.
- С чем идешь к княгине?
- Снадобье ей несу, - решительно соврал Вель. - Вот в этой корчаге у меня зелье, которое даст облегчение княгининым ногам. Ты ж, поди, знаешь, что у твоей княгини шибко ноги болят?
Гинтас взял корчагу, повертел в руках, понюхал.
- Так это ж мед. Хмельной мед, - сказал наконец, подозрительно оглядывая Веля. - А ну-ка, вон со двора!
Но тот уперся, выхватил меч, и скрестились литовская секира с новогородокским мечом. На их возню и звон металла выглянула со двора Ромуне. Вель узнал ее, вскричал:
- Княжна! Что вытворяют твои люди? Я пришел к тебе с приветом от новогородокского княжича Далибора, а меня не пускают.
- Ты от княжича? - вся вспыхнула Ромуне. - Гинтас, пропусти его.
- Да он же только что сказал, будто принес зелье для княгини Ганны-Пояты, - замялся в нерешительности Гинтас.
- Пропусти! - топнула ножкой княжна.
- Да повесь свою секиру на крюк, - покровительственно похлопал литовского богатыря по плечу Вель и, поклонившись Ромуне, достал из-за пазухи злополучный браслет. - Это тебе, княжна, от нашего княжича. Глянулась ты ему, потому шлет тебе свой подарок. Сказал, чтоб приняла с чистым сердцем. И еще говорил и просил, чтоб не пряталась от него, потому как огневица-лихорадка напала на молодое княжичево тело от любови великой.
Если бы княжич Далибор услыхал эти слова, особенно про огневицу, он был бы донельзя удивлен, а возможно, и отвесил бы дружиннику крепкую затрещину. Да таков уж был Вель. Там, где обходились одним словом, он говорил два, а там, где срывали два цветка, он срывал три.
- На твоем месте, светлая княжна, я приказал бы зарезать бычка, варить похлебку и гороховый кулеш. А кроме того нацедить пива и поставить на стол добрые чаши.
- Этот браслет от княжича? - любуясь красивой вещицей, примеряя ее к светлокожей руке, переспросила Ромуне. - А что ж сам княжич не принес его? - Она пытливо посмотрела на Веля.
- Княжич принесет золотой или, может, серебряный браслет, - вывернулся тот. - А стеклянный он велел доставить мне, своему верному дружиннику.
- Не могу принять, - вздохнула Ромуне.
- Без грома небесного убьешь княжича, - сокрушенно вымолвил Вель, якобы смахивая с глаза слезу, а сам уже прятал браслет за пазуху.
- Передай княжичу, пускай завтра вечером сам сюда придет, - шепнула Ромуне, убегая.
Вель озорно кашлянул в кулак, подмигнул Гинтасу и зашагал прочь от дома боярина Сороки. Между тем сыпанул холодный хлесткий дождь. Уже не раз ложился на Новогородок снег, но ему пока недоставало сил закрепиться: налетавший с Варяжского моря ветер превращал его в кисель. Над усадьбами, богатыми и бедными, заструились пахучие сизые дымки. Их прибывало на глазах. Новогородокский люд растапливал печи-каменки, чтобы не пустить на порог надвигающуюся стужу, а заодно, чтобы не возиться с таганками, сготовить ужин.
Вель, водрузив корчагу на голову, как это делают заморские люди-эфиопы, и мало-мальски прикрывшись ею от дождя, бодро сигал по блестящим лужам. Своим, не сказать чтоб очень большим, но все же приметным носом он втягивал аппетитные запахи, которые то с одной, то с другой стороны улицы наплывали на него и заставляли сжиматься давно пустовавший желудок. "Кто живет, а кто поживает", -- размышлял Вель, но большая корчага, еще полная хмельного теплого меда, примиряла его с суровой действительностью. Да и не такой он был человек, чтобы долго предаваться печальным раздумьям. Шел и мурлыкал себе под нос песенку, услышанную еще от покойного отца:
Не даюць жыцця здагадкі,
Што чужыя жонкі гладкі.
Вскоре он был в самой богатой части посада, где жили купцы, имевшие дело с золотом и входившие в Неманское сто. Они сами лили-ковали из золота, а также серебра оправы для драгоценных камней, создавали великолепные украшения и сами же возили их продавать. Их знали Киев, Галич, Полоцек, Городня, Рига. Их речь слышали в Риме и Майнце, на Дунае и на неблизких Аглицких островах. На пуды вешали они серебро корное, то бишь в слитках. Усадьбы их были отделаны и изукрашены так, что Вель только языком чмокал. Возле одной из таких усадеб, двухъярусной, в добрые две дюжины окон, остановился. Нижний ярус усадьбы был из дикого камня, верхний - бревенчатый, обмазанный красной и синей глиной.
Снял с головы корчагу, отпил из нее, потом, прокравшись к дубовому частоколу, которым был обнесен двор, присел на корточки и кугукнул совой. Он так точно подделался под голос хищной лесной птицы, что, видно, не у одной горожанки упало сердце: услышать сову на ночь глядя - для женщины дурной знак. Немного выждав, дружинник прокукарекал по-петушиному, а напоследок выдал соловьиную трель.
Дверь в нижнем ярусе отворилась, и на крыльцо вышла Лукерья в белой льняной рубашке, в кожаном веночке со стеклянными подвесками. Отсчитав пару ступенек, сторожко прислушалась. Ни звука, ни шороха. Она печально вздохнула и только повернулась было, чтобы пойти в дом, как уже совсем рядом резко и звонко прокуковала кукушка.
- Вель, не прячься, я тебя вижу, - с радостью в голосе, но негромко сказала Лукерья, хотя видела только облака в небе, только лужицы-блюдца у забора.
Вель, широко улыбаясь, вышел из своего укрытия, привлек девушку к себе. Потом достал браслет, от которого так кстати отказалась - ловко он все подстроил! - Ромуне:
- Возьми, Луша. Это я специально для тебя аж из Менска привез.
Лукерья (короткое "Луша" было принято только между ними) не стала ждать уговоров, взяла подарок, надела на запястье, тут же сняла и, поднеся к губам, бережно поцеловала.
- Что ж ты браслет целуешь, а не меня? - лукаво спросил Вель.
- Тебя я уже вчера целовала.
Дружинник, не говоря ни слова, сгреб девушку в охапку и крепко поцеловал в свежие алые губы. Та испуганно оглянулась, но нигде никого не было. Тогда и она расщедрилась на поцелуй.
В это время за частоколом прозвучали твердые, уверенные шаги и во двор - это было полной неожиданностью для Лукерьи и Веля - вошел некий человек. Так резкий сноп света врывается в кромешную тьму. Велю, хотя нигде и никогда не дрожали у него колени, сделалось немного не по себе: даже самый прозорливый из людей не знает, где и в какую минуту упадет ему на голову камень.
- Алехна! Брат! - счастливо вскрикнула Лукерья и повисла у пришедшего на шее.
Тут и Вель вздохнул с облегчением, потому что давно знал Алехну - старшего сына золотаря Ивана.
- Откуда ты? - враз позабыв про Веля, чем жутко обидела его, спросила Лукерья.
- В Ригу к ливонцам обоз водил, - ответил Алехна,
Был он в черном дорожном плаще с собольим воротником и такой же оторочкой на полах. На голове, невзирая на холодную погоду, лихо сидела синяя шапочка с длинным журавлиным пером. Капли дождя блестели на мягких светло-русых усах.
- И ты, Вель, тут, - не столько спросил, сколько отметил Алехна, делая вид, что только сейчас увидел дружинника.
- Да хотел уже уходить, а твоя сестра не отпускает, - вроде как в шутку сказал Вель, но глаза его оставались холодными.
При этих словах Лукерья залилась краской, прикрыла руками лицо. Алехна же хмуро и испытующе посмотрел Велю в глаза. Не нравилась ему власть, которую, судя по всему, взял этот красивый, не лезущий в карман за словом нахал над его сестрой.
Вель спокойно выдержал его взгляд, спросил:
- Это правда, что в Риге на высоких строениях немцы понаделали каких-то площадок-насестов?
- Не видал, - качнул головой Алехна.
- Прилетит ведьма ночью, сядет на этот насест, на каменную плиту, и отпадает у нее охота лезть через трубу туда, где человек живет.
- Ты словно сам там был, - засмеялся Алехна.
- Не был, но еще побываю, - не без заносчивости заявил дружинник, сам же подумал: "Рано смеешься, купчик..." Хотел добавить что-то всклад, да не вышло.
- А пока не побывал, бери-ка свою корчагу и гуляй отсюда. Там еще меду на глоток осталось, - ехидно сказал Алехна и прошел в дом. Вель и Лукерья остались одни.
- Зол твой братец, - поморщился и покачал головой Вель. И вдруг взволнованно схватил Лукерью за руку. - Постой, постой, он сказал, что в Ригу обоз водил? Да?
- Сказал, - кивнула Лукерья, еще не догадываясь, куда клонит Вель.
- Но я же вчера его видел за валом, где Миндовговы шатры стоят. Что-то вился со своими дружками подле литвинов. А говорит, что в Риге был... - Глаза у Веля обрадованно заблестели. - Та-а-ак, обоз твоего отца вчера и впрямь в Ригу пошел. И Алехна с ним. А с полпути воротился. Почему? Зачем?
Дружинник так разволновался, что, не допив, отшвырнул от себя корчагу - та разлетелась вдребезги. Лукерья с недоумением и легким испугом смотрела на своего любимого.
- Что ты хочешь сказать, Вель? - мягко спросила она.
- Алехна вернулся с полпути... Да какое там с полпути - чуток отъехал и назад. Зачем он вернулся?
- Может, забыл чего, - пожала плечами Лукерья. - Может, приболел. Да тебе-то что до этого?
Она заглянула в его красивые серые глаза. Обрамленные темными ресницами, глубокие и такие влекущие, они полонили ее душу.
- Твой брат ненавидит меня, - сказал Вель.
- Окстись, - зажала ему рот рукой Лукерья. - Что ты несешь? Алехна, еще мальчонкой будучи, поймает жука с обломленным крылом, бежит к матери: "Пришей ему новое крылышко. Ему больно". Он человек беззлобный, с Богом в душе.
- Все вы с Богом в душе, - резко сказал Вель, - а сама к этому колдуну на Темную гору ходишь. - И, не дав Лукерье вставить слова, рассмеялся, повторил: - Он ненавидит меня. Но у каждого мужчины, я слышал, должно быть семь недоброжелателей. У меня их больше,
- Не наговаривай на себя. Ты - добрый, - нежно глядя на Веля, тихо произнесла девушка.
Она чувствовала, что очень-очень любит его и, скажи он только слово, побежит за ним, как маленькая волна за большою рекой. Но Вель, как бы что-то припомнив, торопливо поцеловал ее в щеку:
- Мне надо идти.
И, не оглядываясь, поспешил в сторону детинца. Девушка грустно вздохнула, долго смотрела ему вслед, потом сняла свой веночек, пошла в дом. Там, перед иконой, принялась молиться, просить Христа, чтобы не отвращал от нее сердце Веля. Назавтра же порешила сбегать с подружками на Темную гору: поклониться священному дубу и неугасимому огню тоже не повредит.
Вель, побродив по детинцу, постояв вблизи литовских шатров, от которых доносились поздние песни, вернулся в посад. Недалеко от усадьбы золотаря Ивана облюбовал местечко в тени глухого забора и стал наблюдать за окованными железом воротами, стерегущими Иванов двор. Расчет был верен: скоро он насчитал уже человек шесть или семь, которые, оглядевшись по сторонам, юркнули в калитку, врезанную в ворота. Все они были в плащах с капюшонами, и Вель не мог, как ни напрягал зрение, разглядеть их лиц. Что же заставляло его сидеть по-волчьи в засаде? На этот вопрос он, пожалуй, не мог бы ответить. Про-юсто сидел, просто смотрел, слушал и считал людей, что под покровом ночи шли и шли к золотарю. Зачем? "Возможно, собирается купеческая братчина, и толстомясые будут пить вино, хвастать друг перед дружкой своим серебром?" - думал он. Но на братчину идут открыто, разнаряженными, слуги тащат амфоры и корчаги, корзины с запеченной рыбой и белым хлебом, окорока, уже нанизанные на вертела и обжаренные. В маленьких, плетенных из тонюсенькой лозы корзиночках несут орехи, яблоки, груши, кислый угорский корень, от которого делается холодно во рту. Эти же шли все в черном, по одному и молча. У Веля аж в животе заурчало от любопытства. Он погладил, утихомирил живот, потом, пригнувшись, подбежал к воротам, юркнул в калитку и осторожно, сдерживая дыхание, стал красться вдоль глухой стены. Он хорошо знал этот просторный богатый двор: не раз приходил сюда к Лукерье. Желание проникнуть в тайный смысл происходящего обуревало его. Не испытывая ни малейшего страха, он приставил к стене суковатое бревно, которое приволок от забора, и полез по нему на верхний ярус. Там, он знал, в одном месте, между срубом и оконной рамой, есть еще не заделанная на зиму щель. По карнизу, где пригнувшись, а где и ползком, добрался до нужного окна. А что как хозяева спохватились и перекрыли все пути, по которым из дома уходит тепло? Нет, именно там, где он и ожидал, лежала неширокая полоска света. Вель припал к щели глазом и навострил ухо.
Первым он увидел лысого, хоть горох на голове молоти, золотаря Ивана. По правую руку от него сидел Алехна. Потом в поле зрения попали купцы Алхим, Панкрат, Авдей, тысяцкий Радонег, трое или четверо незнакомых мужчин. Огромная люстра-хорос, вроде тех, что висят в церквях, освещала горницу. С фрески на красном поле задней стены строго смотрел молодой безбородый человек в княжьей шапке с синим верхом. Вель узнал его: это был князь-мученик Глеб. Сходка только начиналась.
- Все? - оглядел собравшихся хозяин.
- Все, кроме Тимофея. У него дочка на седьмом дне от роду померла, - сказал Алехна.
- Помянем душу новопреставленной рабы Божьей, - встав, перекрестился Иван. То же проделали и остальные.
Но главным тут был, как начал догадываться Вель, не Иван, а его сын Алехна. Он вышел на середину горницы, снял с шеи серебряную мелкокованую цепочку, на которой что-то висело. "Ладанка", - подумал Вель.
- Поклянемся нашей святыней, поклянемся железным желудем, который каждый из нас носит на груди вместе с христианским крестом, что, собравшись днесь под этой крышей, мыслями будем только с Новогородком и Новогородокской землей, - торжественно произнес Алехна.
Все подняли над собою железные желуди:
- Меня воротил с дороги ваш гонец. Спасибо, что в такой момент не забыли обо мне. - Алехна трижды поклонился. - Наше Неманское сто, наше купеческое и золотарское братолюбство знают далеко отсюда. Был я в Бремене, доходил со своим товаром до самых Генуи и Венеции, где купцами созданы свои, купеческие, державы, и меня, новогородокца, встречали и принимали там как ровню. В тех далеких краях мужей ценят за купеческую сноровку и за деньги, которые она приносит. Перед купцами там открыты двери самых богатых дворцов, князья и правители не гнушаются сидеть рядом с ними за любым столом, даже потесниться на золотом троне.
Собравшиеся одобрительно загудели. "Гнездо гадючье", - со злобой подумал Вель. Он был твердо убежден, что настоящий муж, хозяин на земле тот, кто с малолетства носит на поясе меч. А все эти смерды, кузнецы, купцы - тлен, пыль под ногами у воев.
- Братолюбы, - громче заговорил Алехна, - пробил час великого выбора. Уже через силу поднимаются паруса наших кораблей на Варяжском море. Вы знаете почему. Ливонские и тевтонские рыцари встали у нас на пути. И хотя ливонский магистр в Риге Андрей Стирланд клянется, что зело любит новогородокских купцов, равно как полоцких и смоленских, нет ему от нас веры.
- Нет ему веры! - громогласно подтвердил купец Алхим.
- У нас есть деньги, много денег, но сегодня это не все. Надобно, чтоб у нас был свой меч, - продолжал Алехна.
"Да ты, недомерок, тот меч выше колен не подымешь", - подумал с ядовитой усмешкой Вель. До него вдруг дошло, из-за чего он торчит тут, на скользком карнизе, рискуя, возможно, собственной головой: он ненавидит Алехну, ненавидит давно, с того самого дня, когда узнал, что у Лукерьи, у Луши есть разудалый и очень толковый брат.
- Не сказать, чтоб у Новогородка не было меча, - вздохнул Алехна. - С нами князь Изяслав Василькович. Да вот беда: растерял он прежнюю удаль и силу.
- Затупился меч, - снова вставил свое слово Алхим, и некоторые из купцов отозвались смехом. Веля так и передернуло от негодования.
- Да, меч у Изяслава затупился, - кивнул, соглашаясь, Алехна, - а значит, нам, вящим людям Новогородка, купцам и боярству, надо искать меч, который заслонил бы от недругов нашу землю и паче того - расширил ее пределы. Из бояр к нам пришел сегодня тысяцкий Радонег. Скажи, братолюб Радонег, где бы нам найти такой меч?
Повисло молчание. Вель сжался, боясь дохнуть.
- Такой меч есть, - глухим голосом ответил боярин.
- Можешь его назвать?
- Могу. Это литовский кунигас Миндовг.
Все зашумели, послышались возмущенные выкрики:
- Отдать христианский город язычнику?
- Да он в храме Бориса и Глеба поставит своего деревянного истукана!
Но их перекрыл властный голос Алехны. "Этот мозолей на языке не боится - говорит, как репу грызет", - отметил про себя Вель.
- Миндовга уже и так взял с дружиной к себе на службу князь Изяслав. Остается поменять их местами, - как о решенном, сказал Алехна. - У литвина жена христианка и сын христианин. Избрав его своим князем, мы потребуем, чтоб он принял нашу веру. И он никуда не денется - примет.
- Мы забыли про княжича Далибора, - напомнил молчавший до этого Панкрат.
- Из княжича Глеба выйдет неплохой князь. Но завтра, а не сегодня. А пока что пусть походит в подручных у Миндовга, - рассудил Алехна. - Можно отдать ему на кормление Волковыйск, а князю Изяславу - Свислочь.
Вель, слыша такие речи, прямо задыхался от гнева, аж за руку себя укусил. Как у них все гладко и споро получается! А почему бы княжичу Далибору и вправду не стать князем Новогородка? Он, Вель, при нем с Божьей помощью мог бы выйти в воеводы. А эти хотят загнать княжича в Волковыйск.
- Братолюбы, все вы знаете, что достойным мужам, которые служат или могут послужить Новогородку, мы тайно посылаем через своих людей железный желудь, - говорил дальше Алехна. - Миндовгу мы послали такой желудь, и тот, как стало известно, не отказался от него. И княжичу Далибору послали. Как намек, что рады видеть его среди нас. Пусть же из этих желудей вырастут железные дубы, пусть секиры чужеземцев зазубрятся о них. Верю, что так и будет, братолюбы. А Миндовга бояться не след. Не мы первые приглашаем князя со стороны. Вспомните, как Новгород призвал Рюрика с братьями. Как хан волжских болгар Крум, придя из степей, захватил столицу южных славян, подчинил себе их державу, но со временем и сам обратился в славянина, и все его люди, хотя страна называется Болгарией. Переварили его славяне, перековали. А разве перевелись добрые кузнецы в Новогородке?
Дальше Вель уже не слушал. Как неслышная ласка, что в хлевах у смердов выдаивает по ночам коров, он прошмыгнул по карнизу, спустился на землю по дожидавшемуся его суковатому бревну и скорей на детинец искать княжича Далибора.
- Что с браслетом? - не дал ему Далибор и рта раскрыть.
- Передал. Уж так благодарила тебя литовская княжна. Говорила, что ты спас ее от Давспрунка, что любит тебя и завтра вечером ждет на усадьбе боярина Сороки, - единым духом выпалил Вель, мешая правду с бессовестным враньем.
Какой юноша не был бы рад получить такие известия? Далибор не стал исключением. Значит, Ромуне думает о нем, тоскует, хочет повидаться. Сразу словно поднялось и раздалось вширь небо над головой. Оставались, правда, кое-какие сомнения в достоверности услышанного, но Вель мигом развеял их, рассказав о ночной сходке на усадьбе золотаря Ивана.
- Завелись, княжич, в Новогородке какие-то братолюбы, что всем достославным мужам железные желуди рассылают, - подвел Вель черту под своим рассказом. - Заводилой у них купец Алехна, Иванов сын. Хотят они Миндовга поставить новогородокским князем, а твоего отца, князя Изяслава Васильковича, и тебя отдать ему в подчинение и заслать в дальние земли.
Не хотелось Далибору верить всему этому, да вспомнил про два железных желудя, что подбрасывала неведомая рука. Значит, что-то есть, есть какая-то сила в Новогородке, которая готовит предательский удар. Но что предпринять?
- Пусть не целят ногой в чужое стремя, - только и сказал княжич.
В тяжком раздумье стоял он посреди детинца. Каменщики достраивали башню, спешили и работали даже при свете факелов. Новогородок расправлял плечи, готовился к новым походам и новым осадам. Далибор вырос на этом детинце, под этим небом, и было нестерпимо обидно, что кто-то хочет вышвырнуть его отсюда, как ненужного щенка. Гневом полнилась душа. И все же он, тщательно все обмозговав, решил ничего пока не рассказывать отцу. У того, ясное дело, в каждом уголке города есть свои глаза и уши, и не может быть, чтоб отец ничего не знал о братолюбах. А вот встретиться с литовским княжичем Войшелком Далибору захотелось непременно. Он даже собрался пойти к нему среди ночи, но передумал.
Назавтра ветер слепил окна мокрым снегом и последней отмякшей листвой из окрестных лесов. Среди белых снеговых туч синели холодные ямищи неба. Ближе к полудню подморозило. Далибор велел перековать коня: уже не годились подковы без ледоходных шипов. Сам помогал кузнецам: успокаивал коня, испуганно косившего большими темными глазами. Потом поехал к Войшелку, никого не взяв с собой. За воротами огляделся по сторонам. Окостенело стоял вокруг города прореженный ветрами и морозом лес. Еще не скоро ляжет надежный, с жестким настом снег и станет изо дня в день наращивать толщу сугробов, но зима есть зима. Он не торопил коня, давая себе сполна ощутить, как мертвеют и леденеют земля и небо.
Войшелк встретил новогородокского княжича приветливо, но глаза его были печальны; он без расспросов сел на своего коня и пустил его рядом с Далиборовым.
Слово в слово передал Далибор Войшелку все, что услышал накануне вечером от Веля. Заглянул литовскому княжичу прямо в глаза:
- Твой отец встречался с этими братолюбами?
- Нет, - безразлично ответил Войшелк. - Я это заметил бы, а если б и не заметил, верные люди мне бы передали. - И вдруг добавил: - Я в монастырь хочу уйти.
- Княжич, Миндовгов сын, и - в монастырь? - Далибор был ошарашен.
- Вот потому, что Миндовгов сын, и хочу уйти, - сказал Войшелк и умолк.
Они ехали по чьему-то санному следу. В запорошенных снегом кустах при дороге шумел ветер. Далибор удрученно думал: надо же, его друг (а Войшелка он считал другом со дня первого знакомства в Руте) собирается постричься в монахи, уйти от живого мира в мир поста и молчания. Гул ветра между тем усиливался, перешел в свист. Казалось, кто-то невидимый и огромный дует что есть силы в порожний орех-свистульку. "Да пребудет с тобою Божий промысел, - с сожалением и любовью думал о Войшелке Далибор, - но не торопись, не торопись в монастырь. Ты же еще так молод".
- Отец хочет взять новую жену, - словно самому себе сказал Войшелк, еще раз повергнув Далибора в изумление.
- А Ганна-Поята, твоя мать, куда же она?.. - спросил Далибор.
- Ему взбрело взять молодую жену, Есть в Нальшанской земле Марта, сестра жены тамошнего кунигаса Довмонта. К ней отец тайно посылал сватов-разведчиков. А Ганну-Пояту отошлет обратно в Тверь.
- Неужели ваши бояре, ваши воеводы не могут заступиться за свою княгиню? Она же никому обид не чинила, - недоумевал Далибор. Войшелк с укором взглянул на него:
- Тот, кто посмеет хоть заикнуться об этом, будет кормить воронье своими глазами.
Опять наступило молчание. Только ветер ярился в кустах.
- Давай доедем до самого Немана, - предложил вдруг Далибор. - Мы с Некрасом, моим братом, и с ляхом Косткой два раза проделывали этот путь. Поспорим, кто скорей обернется, - и айда.
- Давай, - согласился Войшелк. Ему, как понял Далибор, было сейчас все равно, что делать и куда ехать.
Ехали седло в седло. Говорить не хотелось, да и встречный ветер был изрядной помехой. К середине пути кони выбились из сил. Приходилось, чтобы дать им роздых, слезать и идти пешком. Отчасти выручал санный след, за который они уцепились, как тонущий за веревку. Должно быть, купец с десятком саней проехал тут перед ними, держа путь за Неман и еще дальше, в Ливонию. Однако все эти трудности пошли на пользу Войшелку - он воспрянул духом, ожил, румянцем занялись щеки. С благодарностью посматривал на Далибора. Тот в свою очередь был рад, что друг повеселел и хоть на время забыл о своих заботах-напастях. К тому же и ветер поутих.
- Неман! - выдохнул наконец Далибор, и они остановили коней над безмолвной рекою.
Она и вообще-то была не так уж широка и глубока, а сейчас, под забережным льдом и снегом, и вовсе казалась хилой, тщедушной. Но она была колыбелью двух народов, и пока живы эти народы, в их песнях будет жить и она. Далибор и Войшелк с волнением озирались, словно чего-то ждали, словно вещий могучий голос вот-вот должен был прозвучать, прокатиться в бескрайнем снежном просторе.
- У тебя есть железный желудь? - спросил вдруг Далибор.
- Есть, - кивнул Войшелк.
- Давай обменяемся ими и нательными крестами, чтобы на всю жизнь стать побратимами.
Глаза у Войшелка заблестели: конечно, он согласен. Княжичи спешились, совершили торжественный обмен и пошли к реке. У дальнего берега, на глубине, она еще текла, а с этого уже взялась льдом. Выбрав место, они опустились на колени, принялись руками разгребать снег. Добравшись до чистехонького льда, мечами сделали в нем прорубь, зачерпнули Далиборовым шлемом и отпили по глотку студеной, аж зубы сводило, воды. До самой кончины будут помнить они этот день. И как бы ни довелось им умереть - в окружении родных или в седле во время битвы, за хмельным столом или в пыточной, - священная неманская вода никогда не даст им впасть в слепоту или глухоту, забыть про свою землю.
Короткий зимний день устало клонил голову на ледяное крыло - наступали сумерки. Княжичи не решились на ночь глядя отмеривать тридцать верст назад до Новогородка, Да и лошадей надо было пожалеть. Нарубили лапника, хвороста. Далибор достал из дорожной сумы-саквы звериную шкуру. Под густыми молодыми елками утоптали снег, выложили из лапника площадку, на ней разостлали шкуру. Далибор чиркнул кресалом, высек искру, и вскоре засветился в темноте небольшой костерок. Они протянули к нему руки, их пальцы соприкоснулись над огнем, и в этом тоже была своя значительность, свой тайный смысл.
Княжичам не впервой было ночевать в лесу, под открытым небом, но прежде они отходили ко сну в окружении своих слуг и дружинников, среди множества людей, сегодня же оставались один на один с безмолвием ночного неба. Наверное, их уже давно искали и в Новогородке, и в стане Миндовга. Они же, словно околдованные зимним лесом, сидели лицом к лицу, и казалось, не будет конца этой необыкновенной зимней ночи. Они видели, как устраивались на ночлег тетерева: с лету ныряли в сугроб, в теплую снежную постель. Потом, уже на исходе ночи, неподалеку раздался пронзительный, ни дать ни взять детский крик: это заяц, упав на спину, всеми четырьмя отбивался от большой белой птицы.
Кони спали стоя - сберегали тепло.
Далибор смотрел сквозь огонь на Войшелка, а вместо литовского княжича виделась ему Ромуне. Они, брат и сестра, лицами были схожи, только волос у Войшелка впитал больше темной краски. Так все же: кого он видит? Далибор тер кулаками глаза, серебряные блестки мелькали в воздухе, шли, казалось, кругом лес, костер. Еще чуть-чуть и голова упала на колени - он заснул.
Утром княжичей разбудили ауканье, крики. Несколько верховых пробивалось к ним по снежной целине. В переднем Войшелк, к своему удивлению и недовольству, узнал Козлейку.
- И тут он! - до боли сжал рукоять меча.
Миндовгов наушник слез-скатился с коня, отвесил княжичам глубокий земной поклон, с непокрытой головой вытянулся перед Войшелком.
- По следам нашел? - жестко спросил у него тот.
- По следам, - сказан Козлейка. - Беда великая, княжич, постигла всех нас.
- Что за беда? - схватил его за грудки Войшелк. - Говори! Что-нибудь с кунигасом?
- Нет больше светлой княгини литовской, а твоей матери мудросердой Ганны-Пояты.
- Мамы нет? - Войшелк побелел, смотрел на Козлейку, как на самое страшное, самое отвратительное существо, какие только бывают на свете. Приполз сквозь ночь, сквозь снег, чтоб и тут, в этом тихом, укромном лесу, причинить ему, Войшелку, боль. Спросил упавшим голосом: - Что с мамой?
- Конь копытом угодил точнехонько в висок, и княгиня скончалась на руках у кунигаса.
- Конь? Какой конь? - с недоумением и слезами в глазах смотрел Войшелк то на Козлейку, то на Далибора.
- Конь дружинника Гинтаса. Коня уже умертвили вместе с его мерзким хозяином.
"Кукушка", - сразу вспомнил Гинтаса Далибор. - Как он боялся тогда, в лесу, что кунигас его накажет".
- Конь... Гинтас... - бессвязно бормотал между тем Войшелк и вдруг в ярости метнулся к Козлейке. - Зачем ты приехал сюда, паук души моей?!
Тот виновато уронил голову. Войшелк замер в полушаге от него, в муке зажмурил глаза и тут же словно спохватился:
- А может, это Марта ударила копытом? Ты знаешь, паук, Марту? Видел ее? Она, конечно, молода, моложе твоей покойной княгини. - Он упал коленями в снег. - Боже, покарай всех, кто хоть одним пальцем тронул ее! Порази их своим гневом! Сделай так, чтоб их черную кровь высосали пьявки! Пусть бьются они головами о каждый пень в лесу! Пусть их поглотят глина и грязь!
Козлейка выжидательно смотрел на Войшелка, потом подал знак своим спутникам. Те бережно взяли княжича под руки, бережно посадили на коня. Он позволил им все это проделать, но потом опять пришел в ярость.
- Убейте Жернаса! - кричал. - Нашпигуйте ему брюхо железными желудями, чтоб лопнул, проклятый! Ты - Жернас! - отыскал среди других Козлейку. - Какое у тебя отвратительное рыло!
Далибор, сверкнув на Козлейку глазами, с помощью тех же литовцев стащил Войшелка с коня. Его уложили на медвежью шкуру. Далибор брал горстями снег и студил побратиму лоб. Вскоре Войшелк затих, уснул. Так его и повезли спящим в Новогородок, закрепив шкуру меж двух коней.
Далибор был подавлен: он очень боялся, как бы горячка-огневица не отняла у Войшелка разум. Однако на полпути литовский княжич проснулся, сел в своем передвижном ложе, приказал:
- Коня мне!
И едва коня подвели, легко вскочил в седло, молча поехал впереди всех. Даже Далибору не сказал ни слова.
И Миндовгов стан, и весь Новогородок были в глубокой скорби. Княгиню Ганну-Пояту отпевали по христианскому обряду. Иерей Анисим, весь в черном, вместе со всем своим клиром возносил к небу погребальные песнопения, ходил вокруг дубового гроба-корсты, взмахивая кадилом. Однако и на детинце, и в посаде шли разговоры, якобы ночью прибегали из пущи, из глухих урочищ какие-то люди, то ли мужчины, то ли женщины, заросшие шерстью, в убранстве из разноцветных перьев, и пытались водить хороводы вокруг покойной. Запахи воска и ладана, которых боится всякая нечисть, не очень-то подействовали на них. Спас положение иерей Анисим. Он отважно поднял золотой крест и трижды повторил:
- Изыди, сгинь, сатана!
И всю свору как метлой смело.
Правда это или небылица, никто так и не узнал. Сам иерей загадочно помалкивал, оглаживал костистой загорелой рукой свою пышную бороду.
Далибору никак не выпадало с глазу на глаз потолковать с Войшелком. Да он, собственно, и не искал встречи, видя, какое жестокое горе обрушилось на друга: люди умирают часто, а мать - всего один раз.
Настал час последнего прощания. Ганна-Поята лежала красивая, недосягаемая уже ни для кого, кроме Господа Бога.
- Свечу жизни избранные сжигают с обоих концов, - тихим голосом читал над нею с пожелтевшего от ветхости пергамена Анисим.
Голова у покойной княгини была обвязана тонкой византийской камкой - синие птицы на белом поле.
- Снимите! - вдруг потянулся к повязке Войшелк. Но его заботливо отвели от гроба, дали испить настоя из луговых и лесных трав. Он, приобняв Ромуне, плакал. Сестра тоже плакала. Всхлипывания шелестели и над плотной стеной литовских и новогородокских бояр, пришедших проситься с княгиней. Миндовг стоял мрачный, как зимняя скала. Черно-зеленые глаза его были словно прихвачены морозом.
Лишь однажды взгляды Войшелка и Далибора встретились. Литовский княжич подался было вперед - не иначе, хотел подбежать, встать рядом. Но внезапная искра погасла, лицо Войшелка снова окаменело, и Далибор не столько расслышал, сколько прочел по губам его слова:
- Пока мама еще здесь, даю обет: там, где я узнал о ее кончине, где мы с тобой испили воды из Немана, рано или поздно встанет монастырь.
Похоронили Ганну-Пояту, и князь Изяслав Василькович с думцами напомнили Миндовгу, что давно миновали три дня, взятые им на размышление. Его пригласили на детинец, и иерей Анисим от имени новогородокского князя, новогородокского боярства и купечества спросил:
- Согласен ли ты, славный кунигас литовский Миндовг Рингольтович, послужить своим непобедимым мечом Новогородку? Согласен ли со своею дружиной, своими боярами стать верным союзником Новогородокской земли? Согласен ли принять святую православную веру? Ежели ты согласен, если согласны твои бояре и дружина, то Новогородок берет тебя, твоих близких, твою дружину и челядь на полное обеспечение, обязуется платить за храбрость твою серебром, хлебом, медом и овсом для коней. Если ты согласен, то все земли и народы, которые ты повоюешь своим мечом и своею дружиной, станут твоим и твоих детей достоянием. Если ты согласен, Новогородок и князь Изяслав Василькович торжественно приветствуют тебя как единого государя Литвы и обещают тебе помощь и поддержку в богоугодном деле сбирания в сильную державу всех земель твоей отчины.
На все вопросы Миндовг без колебаний ответил "да", заминка вышла только с переменой веры. Тут он настаивал, чтоб его не торопили, не принуждали: он должен залечить рану, нанесенную ему смертью любимой жены княгини Ганны-Пояты. Для этого нужны время и душевное спокойствие, а смена дедовской веры - всегда насилие над душою. "Пройдет солнцеворот, и я со своими боярами готов буду принять крещение", - заверил кунигас. Князь Изяслав и его думцы сочли это условие справедливым, и лишь иерей Анисим да боярин Тугожил с жаром настаивали, чтобы Миндовг стал православным без промедления, ибо как можно держать в руках христианский меч, оставаясь язычником в душе.
- Тянешь, хитришь, - выговаривал кунигасу Анисим. - Погаси свои мерзостные костры. Предавай плоть умерших земле, а не огню. Памятуй, что все мы идем по жизни под бременем страданий.
- Хочешь множить страдания? - спокойно возразил Миндовг. - С помощью Христа и Пяркунаса мы совместно убьем тевтонскую свинью, пожирающую наши желуди. Разве не это главное?
- Христианская вера учит нас жить и учит умирать, - гневно доказывал Анисим. - Ощутишь перед кончиной жажду духовную и придешь в церковь, как конь к комяге, ан поздно будет.
- Душелом! - в сердцах выкрикнул Миндовг, представив, как иерей злобно ломает о колено людские души, и впереди своих бояр выскочил из княжеской светлицы.
- Не те цветы срезаешь, святой отче, - недовольно сказал Анисиму князь Изяслав. - Режь колючки, удаляй гниль, но не то, что растет и плодоносит.
- Сад Божий один для всех, кто несет в душе веру, - не мог смолчать Анисим. - И одно над этим вечным садом солнце - Христос.
Сам же он нес в душе не столько веру, сколько обиду. Пришел в церковь, пал на колени, молился и не отрывал вопрошающих глаз от образов князей-мучеников Бориса и Глеба, выложенных разноцветной смальтой на стене. Кто прав: он ли, Анисим, с его проницательностью, или князь в своей душевной простоте? Впрочем, Бог рассудит. И уже растроганно, со светлой слезою на глазах думалось иерею, что нет, не погасит быстротечное время краски фресок.
Когда зашли в тупик переговоры с Миндовгом, бросился князю Изяславу Васильковичу в ноги дружинник Вель и поведал, что нашлись среди купцов и части бояр люди, называющие себя братолюбами, которые хотят кунигаса Миндовга сделать полным властителем всей Новогородокской земли и Литвы.
- А меня куда? - От возмущения у Изяслава отвисла нижняя губа.
- Тебя, князь-батюшка, в Свислочь, - простодушно ответил Вель.
- Ах ты, гнида!..
И пошло-поехало. Доносчику, как водится, первый кнут: Вель сплевывал кровью, кричал, что был и по гроб жизни будет верен князю Изяславу. Тысяцкого Радонега нашли в теплой постели в объятиях пригожей челядницы. Просверлили ему, как быку, в носу дырку, продели в нее железное кольцо и повели на цепи, подгоняя плетьми, в княжий терем. Не всех братолюбов удалось схватить. Купцы легки на подъем, резвы на ногу, и многие успели сбежать в Галич, Ригу или в Нальшаны к кунигасу Довмонту. Алхим рискнул спрятаться дома. Забрался в громадную, стоведерную дежу о двух днищах. Сверху налита вода - убей, не догадаешься, что под водой, меж двумя днищами, сидит живой человек. Но возьми и чихни купец в своем хитром убежище: пыль в нос попала. Перерубили обручи, развалили дежу и взяли Алхима за шкирку. Алехну, главного заводилу и крикуна, тоже отловили. Сечь его плетьми или пытать каленым железом Изяслав не велел. Алехне просто не давали спать. День и ночь без устали допрашивают, чего-то требуют, угрожают; Алехна уже как в тумане, глаза слипаются, хоть ты их клещами раздирай, а чуть задремлет, свесит голову на грудь, ему княжеский человек легкой дубовой палочкой тюк по носу - сон и отлетел прочь. На третьи или четвертые сутки таких вот допросов у купца начались видения: мерещились красные мухи на лицах у истязателей, многоголовые черные пауки на стенах. Кончилось тем, что Алехна дико закричал и упал без чувств. Жги его - глазом не моргнет. Наведавшийся в пыточную князь Изяслав Василькович распорядился: "Пусть поспит", - и тоже (дело было под утро) пошел спать.
А назавтра чуть свет они снова встретились.
- Так что собирались сделать со мною и моею семьей твои братолюбы? - беззлобно спросил новогородокский князь. - Отвечай, купец. Говори, пока не поздно, сам, не то вскорости за тебя заговорит, криком закричит плеть. Тысяцкий Радонег, на что уж верзила, а визжал в пыточной, как порося.
- А я и не думаю молчать, князь. Это с твоими холуями мне не о чем было разговаривать. А тут другое дело, - сказал, бледнея, Алехна. - Бывал я на Готском берегу, в Риге, в Мариенбурге, в Мемеле. Такова уж купеческая доля - всегда в дороге, всегда на людях. Великую войскую силу видел я там и слышал одно: "Vae maledictis et infidelibus!" И самое страшное, князь, что проклятыми и неверными там числят не только язычников - ливов, эстов, жемайтийцев, литовцев, - а и нас, новогородокцев, полочан, пинян и всех как есть русинов, которым еще в незапамятные времена принес христианский крест апостол Андрей. Два черных крыла хищного коршуна видел я там. Одно крыло - Ливонский орден, второе - Тевтонский. Римский Папа их уже слил воедино, но земли объединяют в одну державу мечом, а не словом, пусть себе и папским. И вот идут крыжаки на Мемель с двух сторон, чтобы возвести стену между нами и остальным христианским миром. Все наши силы нам надо собрать в единый кулак, не то - пропадем...
- И ты, жалкий купец, думаешь, что такой кулак может собрать только Миндовг? - свирепо посмотрел на Алехну Изяслав.
- Не гневайся, князь, но так думаю не один я, - еще сильнее побледнел Алехна. - После Крутогорья народ видит в Миндовге спасителя от татарского рабства. Народ убежден, что первородные князья литовские такие же законные наследники святого князя Владимира, как полоцкие, новгородские или киевские. Не последний довод и то, что Миндовг был женат на тверской православной княжне.
Изяслав поймал себя на том, что внимательно слушает купца.
- Я верю, - продолжал Алехна, - что большая и мощная держава Новогородка и Литвы будет создана не кровавыми набегами, а миром, согласием, взаимными уступками, браками литовских и наших княжеских чад. А если и прольется кровь, то кровь отступников, оборотней. Такая держава будет создана терпимостью к чужим богам, к Пяркунасу и Христу, ибо мы не иудеи, не этот рассыпанный по свету народ, который говорит, что его бог самый лучший, самый мудрый из всех. - Алехна вдруг упал перед Изяславом на колени: - Князь, передай власть Миндовгу.
Изяслав долго и тяжело смотрел на купца. Потом встал, сказал сурово:
- Пока я князь в Новогородке, ты будешь сидеть в темнице. Тебя не будут пытать, как других. Умных людей я не пытаю. Ты будешь сидеть в темнице солнцеворот, второй, третий, и настанет миг, когда сам начнешь казнить себя. Я жалею тебя, купец, как человек, как христианин, но как новогородокский князь, как наследник Глебовичей и Всеславовичей, я засовываю тебя в вечные железа.
От Веля же Изяслав узнал, что княжич Далибор тоже слышал о существовании братолюбов. Тот сразу же был поставлен пред светлые очи отца.
- Мой гнусный раб Вель клянется на кресте, что тебе, сын, было известно имя христопродавца Алехны. Да или нет? - в упор глядя на Далибора, спросил князь.
- Да, - кивнул Далибор.
- Вель клянется, что тебе не только было известно имя Алехны, но ты знал и о черных делах псов, назвавших себя братолюбами. Да или нет?
Тут Далибор на какой-то миг растерялся.
- Да или нет? - наседал князь-отец. Глаза его горели недобрым огнем.
- Да, я знал. Мне рассказал Вель, - вынужден был признаться Далибор.
- Что же ты сразу не прибежал ко мне, своему отцу? Почему вместе со мною сразу не стал вить веревку, чтобы повязать врагов твоих и моих, врагов Новогородка? Отвечай, глядя мне в глаза. - Князь подскочил к сыну, они оказались лицом к лицу - не отвернешься. Взгляд князя был страшен, холоден, как смерть, о которой говорят, что она пройдет насквозь, переберет все войско, но найдет того, кого захочет. - Смотри мне в глаза! - повторил он.
- Я не поверил Велю. Мало ли чего наговорит этот пустобрех.
- Нет, другое у тебя на душе, другое, - почти шепотом произнес Изяслав, сверкая глазами. - Вижу тебя насквозь: хочешь отца с княжьего стола скинуть. Сам хочешь князем стать. Говори, хочешь?
Далибор молчал: ну что тут ответишь?
- У смердов песня есть, - все сильнее возбуждался, наливался ненавистью князь. - Знаешь, как там поется? "Пришли в мою хатку и бьют моего татку". А ты родного отца не пожалеешь. - Он, юродствуя, стал хвататься руками за голову, за грудь, за живот, словно его осыпали ударами.
- В мыслях у меня не было и нет ничего подобного, - скорее с жалостью, чем с раздражением сказал Далибор. Ему вспомнилось, что временами на отца находит неподвластный ему самому страх, мерещатся какие-то ужасы. Шелохнется в лесу куст, тронет ветер штору в горнице - он в ярости хватается за меч. Однажды зарубил любимого пса, который бросился к нему ласкаться, внезапно выскочив из-за открытой створки ворот.
- А ты не забыл, княжич, сын мой, что твоих сватов ждут в Волковыйске? - вдруг спросил Изяслав. Заметив, что Далибор вздрогнул, продолжал: - Слушай же волю мою, отцовскую и княжескую: три дня тебе на сборы и айда вместе с ляхом Косткой в Волковыеск. Там сгорает от нетерпения твой будущий тесть, а мой подручный князь Всеволодка. Хочет на тебя поглядеть, послушать твои разумные речи. И тебе приспело бросить свое мужское семя в женскую борозду.
Далибор слушал, а перед глазами у него стояла Ромуне.
- Ступай, - сказал сыну князь Изяслав и уже вслед добавил: - Когда ты только ходить начал, я тебя больше любил, колупайчиком своим называл. Пришлепаешь и пальчиком то шпоры мои трогаешь, то ножны. Как есть колупайчик. А вырос - и словно корою дубовой сердце твое взялось - не докричаться.
...Случилось то, что должно было случиться: Изяслав возненавидел Миндовга. Он готов был искать союза с Галичем, с Конрадом Мазовецким, с ятвяжскими старейшинами - только не с рутским кунигасом. Врага теперь чуя и видел в нем Изяслав. Но камень, лежавший на вершине горы и стронутый с места, не в силах удержать даже самое мощное плечо, Миндовг, вдрызг рассорившись с новогородокскими думцами и прежде всего с иереем Анисимом, хотел было в одиночку вернуть себе Литву. Да не вышло, не хватало сил. И он приполз снова в Новогородок, готовый исполнить все, чего от него потребуют. Разумеется, первым требованием было крещение его и близких ему бояр в православную веру, отказ от языческого идолопоклонства, и едва дохнуло весною, едва пригрело солнце и поползли с елей и сосен снежные шапки, все новогородокцы обоего пола собрались на склоне горы в восточной части посада. Миндовг с его боярами стоял на вершине, и отец Анисим с торжествующим блеском в глазах осенял их крестом. Ветер разносил по округе его взволнованные слова: "Рече Христос: Подай руку твою и смотри пробитие ребр моих и верь, что я сам тут". Клир не жалел голосов:
- Слава тебе, Иисусе, сын Божий!
- Слава тебе, Пресвятая Богородица!
Миндовг исполнял все, что приказывал Анисим: целовал крест, становился на колени и склонял голову, когда пономарь Илларион окроплял его святою водой. Потом было миропомазание: Анисим, творя молитву, смочил Миндовгу благоуханным маслом-миррой лоб, грудь, глаза, ноздри и уста, а также руки и ноги.
Спустя четыре или пять солнцеворотов на этой же самой горе Миндовг, отринув православие, будет креститься по католическому обряду, чтобы получить от Папы Римского королевскую корону. А еще через двенадцать солнцеворотов, вернувшийся снова к дедовской вере, к язычеству, он будет зарублен в своем шатре вместе с сыновьями. Его труп привезут сюда же, предадут очистительному огню, и народ назовет эту гору Миндовговой горой. Увы, не дано людям знать свою судьбу. Делаешь вдох, набираешь в грудь воздуха и не знаешь, выдохнешь ли его, ибо стрела смерти в любой миг может вонзиться в шею.
Когда вслед за Миндовгом приняли крещение его бояре, состоялся крестный ход: новообращенные и все, кто присутствовал при обряде, с крестами, хоругвями и иконами обошли церковь Бориса и Глеба, и на пороге ее князь Изяслав Новогородокский троекратно поцеловался с кунигасом. И всяк, кому довелось зреть сей торжественный момент - бояре и купцы, горожане и смерды из окрестных деревень, - понимал: это Литва лобызается с Новогородком.
- Слава-а-а! - кричал народ.
Изяслав, как отравленное питие, принимал поцелуи Миндовга. Но заставлял себя улыбаться, изображать радость. Он чувствовал, что мало-помалу утрачивает любовь народа особенно после того, как жестоко расправился с братолюбами, по преимуществу купцами. Новогородок в большей степени, чем Менск и даже Полоцек, был городом торговым, купеческим, а он словно позабыл об этом, за что мог дорого поплатиться.
Назавтра, же во все концы Новогородокской земли помчались конники, повезли устный призыв и берестяные грамоты, в которых объявлялся поход на Литву, где на этот час стояли у власти Товтивил с Эдивидом. Отец же их, Давспрунк, уже предусмотрительно сбежал в Жемайтию к своему племяннику кунигасу Тройнату.
Через седмицу, как было указано в грамотах, подошли рати из Услонима, Здитова, Турийска, Городни, Волковыйска, вокруг Новогородка задымили костры, заржали кони, встали сотни белых и красных шатров. Пешие вои и конные дружинники вместе с мастерами-оружейниками точили пики, мечи, секиры, нашивали на щиты толстые слои бычьей и турьей кожи, смазывали барсучьим жиром кольчуги, стягивали сыромятными ремнями нагрудные пластины-сустуги. Готовились к походу без спешки: все взвешивали, обдумывали. В окрестных лесах нарубили жердей, из которых вооруженные топорами плотники делали длинные гибкие лестницы: их будут класть под ноги пешим воям в литовских болотах. Вязали из хвороста и камыша безразмерные поршни-мокроступы: в таких пройдешь любую трясину. Ладили пороки и камнеметы, чтобы, идучи на штурм, бить бреши в стенах Руты. На ближних полях и лугах росли горы камней-булыжей.
Из-за похода Изяслав отложил поездку Далибора в Волковыйск, а назначил ему идти на Литву с новогородокским ополчением, тем более что Всеволодка Волковыйский сам заявился в Новогородок. Был он черноглаз, кругленек, весел нравом, но зело коротконог. "Неужели и дочка его, волковыйская княжна, такая же?" - в унынии подумал Далибор. Но Всеволодка очень скоро поднял ему настроение, оказавшись на удивление говорливым и забавным бахвалом.
- Глаз у меня остер, - было первое, что он заявил Далибору. - Пчелу в лицо узнаю и могу сказать, из какой она борти.
- Пчелу? - раскрыл рот Далибор.
- А ты что думал? По коню каждый определит, из чьей он конюшни, а пчела другое дело. - И Всеволодка хватски подкрутил темный ус. - Еще вот что тебе скажу: человек я набожный. Если с вечера забуду помолиться и перекрестить подушку, вижу дурные сны.
- Как же можно забыть о молитве? - уже подыграл ему Далибор. - Молитва, как голод, - непременно о себе напомнит.
- Верно говоришь, княжич, - не стал развивать тему Всеволодка и дальше хвастал уже всерьез: - Дочка у меня, княжна Евдокия, - чистое золото. Умница, каких свет не видел, рукодельница. Сама с девками-челядинками ткет, вышивает, кухарничает. Да и сыны ох какие головастые.
Но не посчастливилось говоруну-балагуру Всеволодке. В первой же стычке с дружиной Товтивила конь понес его в самую гущу врагов, и на глазах у волковыйских воев те изрубили горемыку на кусочки. Так в первый и последний раз встретился Далибор со своим несостоявшимся тестем.
Смерть Всеволодки, сказать по совести, порадовала князя Изяслава. Вместе со всеми пролил он слезу над соратником, а сыну сразу же после этого сказал:
- Как возьмем Руту, поедешь с дружиной и воеводой Хвалом не в Новогородок, а в Волковыйск. Даст Бог, станешь князем Глебом Волковыйским. И я, ежели что, помогу.
Чем больше Миндовг с Изяславом углублялись в Литву, тем яростнее нападали на них ее защитники. Пришлось, чтобы сохранить возможность маневра, бросить тяжелые котлы и пороки. Перед каждым боем Миндовговы дружинники спешивались, окружали криницу (благо, они попадались на каждом шагу) и пригоршнями или шлемами пили из нее воду; остальные же высоко поднимали хоругви с изображением Христа, били о щиты мечами, пели "Богородицу" ("Богородице, дево, радуйся"). А когда шли в бой, вои Новогородка, Услонима, Волковыйска, Здитова и Турийска кричали: "Слава!" И только у городенцев был свой клич: "Неман!" Это слово, ставшее именем славной реки, на старом-престаром кривичско-дреговичском языке означало "край", "конец": еще на памяти нынешних дедов их деды, умирая, говорили: "Неман моей жизни настал".
Войска шли на Руту, а вокруг была в самой своей силе, бушевала весна. Крот, чуя тепло и солнце, вывел свои ходы к поверхности земли, и все лужайки, все поляны были в светло-желтых бугорках. Спасаясь от паводка, устремились на суходолы и песчаные наносы мыши, зайцы, лисы. По вечерам в лесах заглушал голоса остальных птиц дрозд-рябинник.
Далибор, покачиваясь в седле впереди младшей новогородокской дружины, непрестанно думал о Ромуне. Она с маленькими Руклюсом и Рупинасом сидит сейчас в Новогородке, ждет войско из похода. Как хотелось ему хоть краем глаза глянуть на литовскую княжну! Помнит ли та о нем? Почему так повелось в жизни, что жениться в большинстве случаев надо не по своей воле и не на той, кого любишь? А тем, за кого сердце бы отдал, души не пожалел, уготована дорога в чужие палаты, в чужие ложа, в чужие руки.
Охваченный такими мыслями, Далибор и не заметил, что отстал от своей дружины и уже едет в окружении пеших новогородокских ратников. Это было ополчение кузнецов, оружейников, сыромятников, каменщиков и иного ремесленного люда. Вздрогнул, когда чужая рука схватила его коня за узду и веселый голос рокотнул, показалось, у самого уха:
- Княжич!
Перед ним стоял медник Бачила - в медной (сам выковал!) шапке-шлеме, в длинной, с прорехой на спине кольчуге, с длинным клювастым копьем в руке.
- А я гляжу: не княжич ли едет? - улыбчиво говорил Бачила и продолжал шагать, держась за Далиборово стремя. - А брат твой где?
- Некрас тоже сел на коня, - обрадовался знакомому Далибор. - Он вместе с Косткой в Миндовговой дружине.
- Великая сила идет, - сказал, обводя взглядом движущееся воинство, медник.
- И кровь великая будет, - в тон ему добавил Далибор.
- Кровь?
- А как же? Войны без крови не бывает. Не только Товтивил с Эдивидом против нас. Татарский хан Кульпа ведет конницу на Менск. Если не устоят меняне, может ударить по Новогородку.
При этих словах княжича Бачила глубже надвинул на голову свою медную шапку, вскинул на плечо копье.
Шли рать на рать, меч на меч. Столбы черного дыма вставали над землей. Рвали, кромсали холст неба над пущами и болотами грозы. Вспышки молний, казалось, хлестали по глазам. Стенала, ревела, ручьями обрушивалась на головы ратников холодная вода. Усталый вой снимал шлем, давал ему наполниться до краев, пил и не мог напиться. Однажды к вечеру воссияли на фоне темнеющего неба два гигантских огненно-красных креста. Кто-то вслух заметил, что они словно растут из одного корня. "Это Новогородок и Литва, - говорили, крестясь, бывалые люди. - Они должны быть вместе. Видите: у них один корень", - "Так Литва же поганский край, - возражали особо недоверчивые. - Мало ли что Миндовг с кучкой бояр принял крещение? Остальная-то Литва держится своей веры". - "Вся будет христианской", - отвечали им.
Шел в сечу Далибор с мыслями о Новогородке, о светлокосой Ромуне. В глухой темнице сидел Алехна, вспоминал друзей-братолюбов, живых и мертвых, пытался руками гнуть холодные прутья решетки и все чаще слышал во сне звонкий, необычайно внятный голос, вещавший ему и всему миру: "Человек должен жить не по закону голодного волка, а по закону ржаного поля". Миндовг, не остывая от ярости, гнал из Литвы своих недругов, пусть даже это были его племянники. Войшелк пестовал свои планы возвести монастырь над Неманом, чтобы оттуда шел свет учености, свет библейской мудрости. Жернас, отощавший к весне, неутомимо носился по пущам, подымал, сбивал в гурт болотную рать, чтобы потом по крови своих единородцев снова прошествовать под священный дуб и жрать, жрать, жрать желуди. На просторах Западной Европы гремела кровавая, не на жизнь, а на смерть, война между германскими императорами Гогенштауфенами и папством.
И было все это в лето 6754-е от сотворения мира, а если считать от Рождества Христова, - году.
Часть вторая
I
На просторах Западной Европы полыхала кровавая, с бесчетными жертвами война между германскими императорами Гогенштауфенами и папством. В тот момент, о котором идет речь, папы спасались от своих гонителей в городе Лионе, так что их с полным правом можно было считать и римскими, и лионскими.
Самые восточные епархии римской католической церкви были в Прибалтике - в Ливонии и Пруссии. И вот туда, в Пруссию, а затем, возможно, и в Литву весной 1249 года ехало из Лиона посольство от папы Иннокентия IV во главе с легатом Яковом. Этот Яков, человек решительный и неглупый, вскоре станет папой Урбаном IV, а пока что он ехал в далекую Пруссию, в отвоеванный у пруссов город Кирсбург (который вскорости будет назван Христбургом), чтобы примирить тевтонских рыцарей с коренным населением. При этом же посольстве состоял немногословный и вдумчивый человечек, широколицый и прихрамывающий по причине плоскостопия, монах" доминиканец Сиверт. Всего какой-то год назад Сиверт жил в Неаполе, во дворце самого Фридриха II Гогенштауфена, и числился его другом. Часто за мраморным обеденным столиком на двоих, уставленным изысканными винами, вазами с виноградом, персиками и орехами, они, монарх и монах, открыто и оживленно беседовали о философах минувших времен, о Риме Цезаря и Брута.
Как-то раз вблизи императорского дворца садовники, пересаживая дерево, наткнулись в земле на белоснежный саркофаг, в котором, как живая, лежала забальзамированная лет шестнадцати девушка необыкновенной красоты. Сбежались придворные, слуги. Пришли к саркофагу и Фридрих с Сивертом. "Какое совершенство! - шепотом произнес Фридрих. - А ведь этой девушке уже больше тысячи лет". Он даже побледнел и прикрыл рукою глаза. Потом приказал в дальнем конце сада тайно закопать мумию, которую народ назвал фанчулой.
Сиверт, признаться, любил императора. Ничего не было в нем от "дикого немецкого тигра", как прилюдно называл его папа. Фридрих открыл в Неаполе университет, где преподавали арабы и евреи, построил сильный флот, в котором служили мусульмане. Но удача все чаще отворачивалась от императора, отовсюду на его голову сыпались проклятия, и Сиверт, как человек осторожный и предусмотрительный, решил перебраться из Неаполя в Лион. Фридриху он сказал, что скоро вернется, только поищет чего-нибудь наподобие их саркофага в окрестностях Рима. Но возвращаться не собирался, ибо своевременно понял, что папа мало-помалу берет верх над императором. “Нет горшего горя, чем печаль”, - любил повторять он. Оставаться в Неаполе с Фридрихом означало печалиться до самой смерти, и не в своей домовой или монастырской молельне, а в папской тюрьме.
В Лионе Сиверта встретили благосклонно. Он рассказывал всем, как трудно жить, даже просто дышать рядом с Фридрихом, как часто он мечтал на простой рыбачьей лодке вырваться оттуда. Рассказывал, а сам вспоминал фонтан-водомет, который в полуденную жару бил в покое у Фридриха то подкрашенной холодной водой, то сладким вином. Тут, в Лионе, он по своему монашескому чину часто принимал последний вздох людей на этом свете, а когда вошел в доверие к клиру и папе, то и читал над умирающими отходную. Почти всякий раз среди последних слов отбывающих в лучший мир он слышал слово "Рим". Все они страстно хотели вернуться вместе с папой в апостольскую столицу.
Со временем Сиверт заметил, что отношение к нему стало меняться. "Фридрихов прихвостень", - снова и снова слышал он у себя за спиной. Ненависть к Гогенштауфенам была столь велика, что всякий, кто хоть когда-нибудь перемолвился с ними доброжелательным словом, объявлялся личным врагом папы. Доминиканец решил уехать из Лиона, но не исчезнуть навсегда, а, побывав там, где в битвах с язычеством и схизмой закаляется меч истинной веры, со славой вернуться. Так он прибился к посольству легата Якова. Посольству (вот удача!) в одну из последних в Европе языческих стран - в Пруссию.
Легат Яков из Люциха ехал впереди в красного дерева бричке на легких рессорах. Бричку тянул четверик лошадей под белыми попонами, на которых чернели папские кресты. Рядом с бричкой, ни на шаг не опережая ее, на гнедом тонконогом жеребчике мерил пыльные дороги юный герольд в красном плаще, с серебряным рогом в руках. На перекрестках торговых путей и в больших городах он трубил в рог и звонким голосом возвещал: "Дорогу папскому легату Якову!"
Люди падали на колени, крестились. Некоторые женщины целовали следы колес от брички, брали землю из-под них, насыпали ее в горшки, в которых выращивали кусты алых роз.
Сиверт в черном дорожном плаще с капюшоном ехал вслед за Яковом и герольдом на муле. А за ним правил громадной фурой, запряженной короткохвостым битюгом, его слуга Гуго.
Эскорт легата Якова составляли пятьдесят папских конных копейщиков. Одного из них, черноусого красавца Moрица, Сиверт выделил среди прочих и приблизил к себе. Расспрашивал о родителях, о любимой девушке, и Мориц, счастливый вниманием столь важной персоны, рассказывал обо всем как на исповеди. Сиверт любил молодых людей именно таких лет: не будь он монахом и не дай обета безбрачия, этот нежнощекий красавец мог бы быть его сыном.
- Святой отче, спросил однажды Мориц, - что везет в фуре твой слуга Гуго?
Сиверт мог не отвечать на этот нетактичный и не ко времени заданный вопрос. Но простодушие молодого человека обезоруживало.
- Сын мой, - в поучительном тоне заговорил он, - мы едем в край безбожников и гонителей веры. Там все не такое, как у нас, даже земля, твердь, созданная Богом, не такая. Там живут нечестивцы, которых почти не касался луч истинной веры. Они давно уже проиграли битву Христову воинству, но вместо того, чтобы покориться, принять на веру высшую суть святых таинств, утешают себя словами: "Побежденный вчера может победить завтра". Не стану скрывать от тебя, сын мой, что в свое время жил я при дворе императора Фридриха II Гогенштауфена. Этот император, не единожды проклятый папой, и впрямь исчадие ада. Он раскапывал старые могилы и собирал человеческие черепа. Он отнимал у несчастных матерей их бессловесных еще младенцев. С самого рождения, с первой секунды, когда дитя увидело мир, и до десяти лет его держали в глухой пещере. Таких детей кормили, поили, одевали, но прислуге, которой был поручен присмотр за ними, император под страхом самой лютой кары запретил произносить хотя бы слово. Все делалось молча, как если бы и прислуга, и дети родились в стране немых. А дети были чернокожие и с кожей белой, как снег, мальчики и девочки. Император хотел знать, на каком языке заговорят они, не слышавшие от рождения ни единого человеческого слова. В этой фуре мой слуга Гуго везет восьмилетнего мальчика, которого я называю Никто. Мне его подарил сам император. Я не сомневаюсь: Никто через два года заговорит на языке богов, на священной латыни.
- Но он ведь слышит звуки жизни? - спросил возбужденный Мориц.
- В пещере под Неаполем он ничего слышать не мог, а в фуре Гуго каждый день залепливает ему уши воском.
По ночам, когда под открытым небом отходили ко сну, когда сиял Арктур - самая яркая звезда полуночных краев, монаху делалось не по себе, что-то темное камнем ложилось на душу. Он лихорадочно крестился, шептал, обливаясь холодным потом: "Боже всевышний, избавь меня от воспоминаний!" Рядом в фуре постанывал во сне Никто. Иногда стон переходил в бормотание. Сиверт прислушивался: не прорежется ли в этом "бу-бу-бу" человеческое слово? Но слышал лишь нечто невнятное.
Шла по земле весна, рождались искры жизни под скорлупой птичьих яиц. Клювастые хитрые вороны в полутьме ловили заметных на белом фоне березовых рощ майских жуков - хрущей.
Четыре года назад не этой ли самой дорогой ехал в монгольские степи папский посол Иоанн Плана Карпини. Он хотел подговорить монголов на святое дело - отбить у турок гроб Господень в Иерусалиме. Ничего, как известно Сиверу, у Иоанна не получилось. Интересно, что получится у легата Якова и у него, Сиверта?
Проехали Чехию, где правил воинственный и решительный король Пшемысл II Атакар. Этот Пшемысл добился независимости Чехии и мечтал с помощью папы расширить пределы своей державы до теплого Адриатического моря.
Много повидал Сиверт на своем веку земных владык и хорошо помнил слова мудреца: "Правитель подобен челну, а народ - волне. Вода несет челн, но может и перевернуть его". Жизнь научила монаха вовремя пересаживаться из челна в челн. Был он цистерцианцем, но когда обнаружилось, что папа благоволит доминиканцам, перешел в орден святого Доминика.
В Галиче папское посольство весьма торжественно встретили братья-князья Даниил и Василька Романовичи. Они были в хорошем расположении духа, так как три года назад под городом Ярославом наголову разгромили войска ляхов, угров и дружину Черниговского князя Ростислава Михайловича. Избежать плена удалось только Ростиславу, а ляшского воеводу Флориана и угорского воеводу Фильния в цепях пригнали в Галич. Но заметил Сиверт и печать удрученности в глазах князей: хозяева-то они на своей земле хозяева, но за ярлыком, дающим право чувствовать себя таковыми, надо ехать в ставку татарского хана, кланяясь по пути татарским баскакам. От Даниила и Васильки впервые услышал монах про Новогородок и Литву. Прежде он был твердо уверен, что за Галицко-Волынским княжеством вплоть до самого моря живут пруссы, или эстии, как о них писали путешественники давно минувших дней. А Даниил Романович, рослый, широкоплечий, с волнистыми темными волосами, спадавшими чуть ли не до плеч, сказал:
- На полночь от нас, за Пинеском, лежит сильная молодая держава литовцев и новогородокцев. Князь Михаил Пинский, который еще недавно боялся при нас с братом глаза поднять, теперь с ними заодно. Нам уже становится неуютно от такого соседства. Думаю, недалек час, когда галицкий тур схватится с литовским зубром.
Монаху Сиверту сразу же загорелось собственными глазами увидеть не известную еще Европе державу. Он был человеком действия и поклялся, что после Пруссии непременно побывает в Новогородке.
Приехали в Краков. Дорога от Лиона до Кракова заняла семь недель. А Сиверту все вспоминались галицкие (или волынские?) князья. Их отца, князя Романа, когда-то подбивал принять католичество папа Иннокентий III и за это сулился отдать под его руку всю Русь. Уж так наседали папские послы на Романа! Тогда он вынул меч и сказал: "Таков ли меч святого Петра у папы? Если таков, то он вправе раздавать города и земли. Но я покамест ношу у бедра этот, свой, и не расстанусь с ним, как не расстанусь с привычкой брать города кровью - по примеру отцов и дедов наших".
В Кракове Якову и Сиверту дал аудиенцию герцог сандомирский и краковский Болеслав V Стеснительный. Были во дворце князь мазовецкий и куявский Конрад с сыном Болеславом и краковский епископ Ян Прандота. Говорили о жестокости татар, разгромивших за восемь лет до этого рыцарское войско всей Европы в кровавой битве при Лигнице, и о восстании в Пруссии.
- Бич Божий пал на нашу землю, - вздыхал Ян Прандота.
- Вас, ляхов, постигнет еще и не такая кара, если вы не уймете князя Святополка Поморского, - резко бросил папский легат. - Он помогает прусским язычникам, вместе с бунтовщиками режет рыцарей-христиан.
Яков, как заметил Сиверт, говорил нечасто, но слова его били в цель почти без промаха, как арбалетные стрелы. Худощавый и горбоносый, с металлическим блеском в темных глазах, он был воплощением праведного гнева.
- Святой отец, езжай к Святополку, - предложил Болеслав Стеснительный. - Я дам тебе отряд моих рыцарей. Скажешь: если он еще раз возьмет в руки меч, мы придем из Великой и Малой Польши и сбросим его вместе с мечом в море.
Легату понравилась столь решительная речь. Он усмехнулся уголками губ, почтительно склонил голову, сказал:
- Так и передам поморскому князю.
Усиленные ляшским отрядом, двинулись в глубь Пруссии. "Земля, залитая кровью", - не раз и не два слышал от своих спутников Сиверт.
- Неужели они, пруссы, не хотят возложить на себя столь приятное ярмо Христовой веры? - недоумевал красавчик Мориц.
Ответил ему сам легат:
- Тут погибли святые проповедники Христова учения Войцех-Адальберт и Брюнон. Когда Войцех-Адальберт впервые ступил на землю пруссов, те сказали ему: "Из-за таких людей, как ты, наше поле не станет приносить урожая, деревья не дадут плодов, не народятся на свет новые существа. Убирайся с нашей земли!" А потом их жрец и проклятый разбойник Сика нанес проповеднику первые раны... Брюнона же вместе с восемнадцатью товарищами сначала жгли огнем, чтоб они отреклись от своей веры. Тут, в Пруссии, сын мой, засевал апостольским семенем слепые души епископ Христиан. Но ему меньше посчастливилось на Висле, нежели Альберту, епископу Ливонии, на Двине. Христиан даже попал в плен к язычникам и целые пять лет оставался их униженным рабом. - Яков закрыл глаза, и все испытали такое ощущение, будто им передалась боль, испепелявшая душу легата. - Прусское восстание длится уже семь лет. Семь лет крови и страданий! Вместе с проклятым Святополком Поморским пруссы у берегов Рейзенского озера учинили полный разгром братьям-рыцарям. Погиб ландмаршал Берливин. Была утрачена святыня рыцарей - орденское знамя. Какой-нибудь нечестивец пустил его на юбку для своей грязной жены.
- В чем же сила пруссов, святой отец? - почтительно спросил у легата Сиверт.
Яков остудил его взглядом (чрезмерное любопытство, мол, та же гордыня), но ответил, как и всегда, мягко, не повышая голоса:
- Об этом, сын мой, хорошо говорил епископ Христиан, когда ему улыбнулось, наконец, счастье выйти из прусской темницы. Он клялся святейшему папе, что тевтонский орден сознательно чинил всяческие препоны крещению пруссов из страха, как бы вожди туземцев не набрали большой силы, чем христианские властители. И еще, полагаю, пруссы держатся своей старины потому, что берут пример с жемайтийцев и литвинов. Особенно с последних, которые вместе с русинами Новогородка сумели в короткое время объединиться под властью своего короля Миндовга. Но я не так опасаюсь Миндовга, как его сына схизматика Войшелка, который прозорливо видит опору в православной Новогородокской земле. Доносят верные люди о его необыкновенной способности к переменам, в чем вижу дар политика. То он жесток, как дикий зверь, то мягок и тих, как луговая трава. Он добровольно отрекается от власти, от трона, бежит в монастыри, а потом возвращается и с такой страстью продолжает строить свою державу, усиливать свое войско, что его не без оснований сравнивают даже с Карлом Великим.
- В этой глуши - и Карл Великий? - хмыкнул Сиверт.
- Под любой клеточкой неба, сын мой, могут рождаться полководцы и поэты, - назидательно сказал архиепископ Яков.
Легату с его железной настойчивостью и мудрой обстоятельностью удалось-таки отколоть от восставших пруссов князя Святополка Поморского. Святополк испугался анафемы и крестового похода, которым ему пригрозили германские и польские князья. Старейшины пруссов, в первую очередь западных областей - Померании, Вармии и Натангии, - подвергавшихся постоянным и ощутимым ударам со стороны Ордена, вынуждены были подписать в Кирсбурге мирный договор. Сиверту было оказано величайшее доверие - вместе с писцом из Мариенбурга Торвальдом он должен был написать текст договора на пергаменте, чтобы современники и даже еще не родившиеся потомки имели возможность убедиться в человеколюбии церкви. Сиверту досталась та часть текста, где излагались условия и обязательства прусской стороны, Торвальду - Ордена. Первым делом надо было изготовить пергамент. Сиверт ни на шаг не отходил от мастеров, работавших над ним. Самый тонкий пергамент получается из шкурок кроликов и белок. Однако остановились на шкурках обескровленных телят: лист выходил несколько грубее, но выигрывал в цвете - был белоснежным, приятным глазу. Потом Сиверт собственноручно делал циркулем наколы, разлиновывал графитным карандашом листы. Чернила изготовили из дубовых орешков и конопляного масла. С превеликим волнением и замиранием сердца вывел Сиверт первую букву. Писал лебединым - из левого крыла - пером. Работа была не из скорых, однако никто не подгонял, все понимали, что за этим пергаментом - судьба Ордена и судьба прусского народа. С каждым из прусских старейшин легат Яков говорил, случалось, до поздней ночи: убеждал, упрашивал, угрожал. Пруссы выходили из его шатра с горящими лицами и растерянностью в глазах. Все они в конце концов согласились стать христианами, и каждого неофита Яков горячо расцеловал.
Сиверт делал свое дело с величайшим старанием, но быстро уставал. Начинали болеть глаза, дрожала рука. Тогда он с позволения легата выпивал изрядную толику вина и ложился спать, принимая эту свою привилегию как должное. С людьми низшего ранга и происхождения вел себя дерзко, ибо doctoribus atgue poctis omnia licent. Если же кто-либо из них взглядом ли, жестом ли выказывал недовольство, Сиверт сочувственно говорил:
-Прости им, ибо не ведают, что творят.
Договор, который упоенно изо дня в день писал Сиверт, начинался так: "Всем, кто будет зреть эти листы, Яков, архиепископ из Люциха, капеллан святейшего папы и исполняющий обязанности его наместника в Польше, Пруссии и Померании, шлет привет во имя Творца. Всем вам должно быть ведомо, что между неофитами Пруссии, с одной стороны, и светлейшими мужами, магистром и братьями Тевтонского ордена в Пруссии - с другой, имели место жестокие разногласия. И вот мы, прибыв в соответствии с апостольским мандатом в здешние места, достигли с Божьей помощью единства, примирения".
Много пришлось потрудиться Сиверту, прежде чем ровными красивыми строчками легли на белехонький пергамент слова, которым жить в веках. Снова и снова перечитывая договор, монах с ликованием убеждался, что главный и самый жестокий удар, удар, после которого не остается надежды встать на ноги, получали языческие боги и их мерзостные прислужники. "Идолу, которого раз в год, собрав урожай, они себе придумывают и почитают за бога с именем Курхе, и иным богам, которые не создали ни неба, ни земли, они впредь не станут делать возлияний, но твердо и неизменно пребудут в вере в Господа Иисуса Христа и католическую церковь, а тако ж в послушании и покорности римской церкви. Обещали также, что не станут терпеть в своей среде тулисонов и лигашонов, лживых притворщиков, которые считаются у них потомственными жрецами, присутствуют на похоронах и заслуживают адовых мук за то, что зло называют добром и хвалят умерших за злодейства и грабежи, за грязь их жизни".
Духовное очищение несла римская церковь в этот дикий для христианского глаза и христианской души мир. "Жен не продавать и не покупать. А то отец покупал себе жену, и после смерти отца она, как вещь, переходила к его сыну. Не присваивать себе мачеху в качестве жены и жены брата не брать. Наследники - только законные дети. Обещали также, если родится у них дитя не позднее, чем на восьмой день они доставят его в церковь, чтобы священник окрестил, а если младенцу угрожает смерть, то пусть какой-нибудь христианин окрестит его, троекратно окунув в воду со словами: "Дитя, я крещу тебя во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа".
Особенно взволновали Сиверта поседние строки, которые вывела его рука:
"Подписали этот наисправедливейший договор и закрепили своими печатями в отсутствие магистра Ордена преосвященного брата Дитриха фон Грунингена вице-магистр Генрих фон Ганштейн, маршал Пруссии Генрик Ботель и легат папы Иннокентия IV архиепископ Яков из Люциха. Составлен же сей договор, записанный с трепетом душевным рукою брата-доминиканца Сиверта, в 1249 году от Рождества Христова, в седьмой день февральских ид".
Главным лицом, обеспечившим столь весомый успех святой церкви на ниве борьбы с язычеством, Сиверт считал легата Якова, о чем и сказал ему растроганно и страстно. И еще сказал, что когда-нибудь пруссы из чистого золота отольют его статую и поставят ее на самом высоком в Пруссии месте, ибо он, архиепископ Яков из Люциха, ввел их в семью христианских народов. История умалчивает, понравилась ли Якову такая беззастенчивая лесть. Он лишь скромно потупил глаза, молвил:
- Род человеческий как Божий луг, где все цветы одною землей вскормлены и вспоены.
А спустя несколько дней, прогуливаясь с красавчиком Морицем у городской стены, Сиверт услыхал доносящийся из каменной башни над воротами дикий вопль.
- Что это? - вздрогнул монах и безотчетно подался к Морицу.
- Не знаю, святой отец, - был приглушенный ответ. - Говорят, что тут, в Пруссии, братья-рыцари своих пленников из местных превращают в болванов, в которых, тренируя руку и глаз, копейщики бросают дротики, а лучники пускают стрелы. А еще говорят, - Мориц озирнулся и вообще перешел на шепот, - что они держат псов-волкодавов и кормят их мясом тех же пленников.
- Да ты в своем уме, сын мой?! - воскликнул возмущенный Сиверт. - Это же христианское воинство, а не банда людоедов.
Мориц пал перед ним на колени, простер вверх руки: он пропал, если до кого-нибудь дойдут его безумные речи.
- Успокойся, - легкой рукой погладил темные кудри своего любимца монах. - Я нем, как рыба подо льдом.
У первого же встреченного ландскнехта Сиверт спросил:
- Не скажешь ли ты, сын мой, что за голос исходит вон из той башни?
Ландскнехт в испуге осенил себя крестом.
- Там сидит рыцарь Бенедикт. Посажен на железную цепь, потому что спятил и объявил себя Христом.
- Я - Христос! - словно в подтверждение донеслось из башни.
- Сначала братья-рыцари хотели оттяпать ему язык. Но маршал Генрик Ботель решил по-своему: пусть бедолаге затыкают чем-нибудь рот. Стали затыкать, а он выталкивает языком кляп и все равно кричит. Ждут императорского лекаря - тот должен вскоре приехать с обозом.
- Христианский рыцарь в христианской стране сидит на цепи, яко пес смердящий?! - Сиверт был вне себя от возмущения. Пошел в поисках справедливости к легату Якову и маршалу Ботелю. Те позволили ему поговорить с Бенедиктом, но маршал посоветовал во время разговора держаться от безумца подальше, не то может укусить.
По винтовой лестнице поднялся Сиверт на самый верх башни, протиснулся в узкую железную дверцу. Холодок прошел по спине, когда увидел перед собой белое, как фландрское полотно, лицо. Бенедикт был альбиносом. Кроме того, он не выносил чужого взгляда в упор. Только на миг Сиверт увидел белые пятна глаз, и тут же больной рыцарь спрятал их. Аккурат перед его приходом Бенедикту приносил пищу и воду некий прислужник. Монах еще с лестницы услышал угрозы этого самого прислужника:
- Ешь, ешь, тебе говорят! А снова разольешь воду - сам живьем в землю полезешь!
Прислужник, догадавшись, что монах все слышал, виновато и испуганно стоял у каменной, поросшей зеленым мохом стены. Рыцарь Бенедикт сидел на дощатом ложе, застланном овсяной соломой. Железное кольцо охватывало его левую щиколотку, руки был скованы легкой, но прочной - ни разбить, ни перетереть - цепочкой.
- Он рот себе руками разрывал, - поспешил с объяснениями прислужник. - И братьям-рыцарям ничего не оставалось, как сковать его.
- Почему же не нашли для рыцаря места получше? - спросил Сиверт, окидывая взглядом убогую и не слишком чистую каморку.
- Капеллан Мартин сказал, что надобно спасать его душу, а плоть пусть страдает, ибо только через страдания плоти придем мы к жизни вечной.
Тут Бенедикт поднял голову, отсутствующим взглядом посмотрел на монаха и возгласил:
- Я - Христос!
- Вот опять, - сокрушенно вздохнул прислужник. - Молчит, молчит, а потом нечистый дернет за язык. Ты не думай, святой отец, что я бью его или уделяю ему мало внимания. Нет. Я же был его оруженосцем, когда Бенедикт под знаменем святого креста в Палестине с сарацинами бился. Но сейчас ему на пользу строгое слово: он сам-то кричит, а чужого крика как огня боится.
- Как же стряслось, что Бог отнял у него разум?
- Все началось, когда мы сюда, в Пруссию, прибыли, - охотно принялся объяснять прислужник. - Был рыцарь как рыцарь: отважный, справедливый. Тумаков мне от него, святой отец, вообще, считай, не перепадало, а у немецких рыцарей кулак тяжел. Когда замок Пестелин у пруссов взяли, вот тут-то мой Бенедикт впервые возьми и выкрикни, что он-де - Христос. А дальше пошло-поехало...
- Почему именно после Пестелина произошло? - не отступал Сиверт.
- Не знаю, - смутился прислужник, - Там много детишек прусских сгорело.
-Детей?
- Ага. И нам по обгоревшим детским косточкам пройти довелось. Идем, а они хруп-хруп под ногами... Но тогда еще рыцарь редко кричал да и своих слов боялся. А как железнорукого Макса увидел, у него в голове окончательно помутилось.
- Я что-то слышал про железнорукого Макса, - вспомнил Сиверт. - Говорят, он храбрец, каких свет не знал.
- Верно, - согласился прислужник. - Ему пруссы руку отрубили. Правую руку.
- Я - Христос! - снова вскричал Бенедикт.
- У каждого вола есть свой овод, который его кусает, а у каждого человека - своя печаль, - глубокомысленно заметил Сиверт.
- Воистину так, святой отец, - подхватил прислужник. - Так этот Макс, что смутил душу и повредил ум рыцаря Бенедикта, надумался удлинять свою культю железным прутом. Прикрутит его к культе, сунет в жар и сам аж визжит от боли. Завизжишь, если тебе надо, чтобы прут докрасна раскалился. К Максу подводили пленных пруссов, чаще из числа старейшин, ставили на колени, и вот этим прутом Макс выжигал у них на лбах святой крест. Зачем было ему, - прислужник кивнул на притихшего Бенедикта, - видеть все это? Так нет же, даже в крепость Бальгу съездил, чтобы посмотреть. И на следующую ночь закричал. И кричит с тех пор хоть днем, хоть ночью.
- Мягкое сердце у твоего рыцаря, - сказал, покидая башню, монах.
- У людей у всех сердце мягкое. Камня в груди ни у кого не находили, - поклонился на прощание бывший оруженосец.
Чем дольше Сиверт жил в Пруссии, тем больше утверждался во мнении, что вера, принятая под угрозой силы либо внедренная в душу коварством, недолговечна. Человек не может жить и дорожить такой верой. Это то же самое, что заставить дерево расцвести зимой, в самые лютые морозы.
"А зачем же тогда наша церковь и наш папа благословляют крестовые походы? - мучительно раздумывал он. - Может, это заблуждение? Нет, я всегда верил, верю и буду верить. Крестоносцы хотят завладеть гробом Господним, пребывающим в руках у неверных. А свой крест, точнее, свой полумесяц первыми понесли другим народам сарацины, оседлавшие боевых коней по призыву Магомета. И свое зеленое знамя - знамя священной войны - они подняли первыми. Кстати, почему их знамя зеленое? Видно, это пошло от первой весенней травы среди мертвых песков пустыни. От радости, которую испытал человек при виде робких зеленых ростков, суливших его коню, а значит, и ему самому жизнь".
Так размышлял доминиканский монах Сиверт, заброшенный судьбою в суровые просторы Пруссии, Где то вспыхивала война, то наступал хрупкий мир, где гибли в огне одни города и с неимоверной скоростью вставали другие, где папский легат архиепископ Яков во время беспримерного по жестокости нападения язычников, когда жизнь братьев-рыцарей висела на волоске, приказал снести все памятники на христианском кладбище и нарастить за их счет крепостную стену. Борьба шла не на живот, а на смерть. Орден, теряя лучших своих рыцарей, захватил прусские крепости Рогов, Пестелин, Бальгу, истребил их гарнизоны. На отвоеванной земле рыцари возвели замки Кульн, Торн, Мариенвердер. Все понимали, что мир, подписанный в Кирсбурге (будущем Христбурге), дает обеим сторонам только передышку. Правда, Сиверту показали прусского старейшину Матэ, который со своею семьей и дружиной, со всем своим добром перебежал в Христбург. Христбургский комтур вручил ему за это дарственную грамоту, где было написано, что Матэ за проявленную им верность христианству навечно получает от Ордена двадцать гакенов земли и десять крестьянских семей. Были и еще такие же перебежчики. Вместо того, чтобы ходить за сохой, они были обязаны нести в интересах Ордена воинскую службу. "А не ударят ли такие союзники при случае рыцарям в спину, как сделали это земгалы под Шяуляем?" - думал Сиверт.
Он служил писцом при христбургском комтуре и чувствовал себя анахоретом в окружавшем его суетном и жестоком мире. В 1250 году пришло известие о кончине его бывшего друга и опекуна Фридриха II Гогенштауфена. Все в высших католических кругах прямо захлебывались от радости: как и папа, они ненавидели усопшего. Сиверт же, ощутив холодок в сердце, легкую дрожь в пальцах, пошел к себе и почти целый день пролежал, не раздеваясь, в постели. В дверь к нему раза два робко заглядывал Мориц, ставший его помощником, хотел напомнить о недописанной (очень срочной!) грамоте, но монах был нем, как. камень. "Уж не умер ли он?" - холодел бедняга Мориц. Но сиплое дыхание патрона свидетельствовало против такой догадки.
"Я изменил Фридриху, - сжигал себя на угольях воспоминаний Стиверт. - Да, говорят, что старое заперто на семь замков. Но от этого не легче. Какой же я христианин, коль позволил себе поступить, как Иуда?" С острой неприязнью он смотрел на свое тело, тяжелое, ожиревшее вопреки всем его стараниям по части постов. Какие порывы могут быть доступны душе, пребывающей в таком теле! Это тюрьма для души, и стены ее пропитаны жиром. Сиверт не мог отделаться от ощущения, что душа его хочет стряхнуть, сбросить с себя телесную оболочку, высвободиться из нее, как высвобождается птенец из скорлупы яйца.
Узнав, что Сиверту нездоровится, к нему заглянул сам легат Яков. Осенил больного святым крестом, присел на скамеечку, почтительно придвинутую Морицем. Сиверт с непонятным ему самому упорством, граничащим с наглостью, смотрел не в лицо архиепископу, не в глаза, а на его красные до рези в висках башмаки. Монаху вспомнилась стычка двух священников - католика и православного, римлянина и грека. Римлянин похвалялся: "Мы, дети римской церкви, преемницы апостола Петра, получили в наследство по воле императора Константина не только пурпурные одеяния, издревле являющиеся символом императорского достоинства, но и красные императорские башмаки". Грек же, сняв с ноги башмак, показал присутствующим красной кожи подкладку и заявил: "Коль ты чванишься своими башмаками, которые якобы делают тебя ровней великим императорам, то ведь и мы, как видишь, приобщены к их величию. Только носим мы красную кожу не напоказ, а смиренно в духе Христа, прячем знаки нашей светской власти, как нечто зазорное, внутрь башмака". - "Греховные мысли", - одернул себя Сиверт. Но тщетно: они, эти мысли, не уходили, продолжали донимать - так лезут и лезут желто-серые кусачие осы из разоренного гнезда.
Легат посидел, недоумевая, отчего глаза монаха все время опущены долу, потом, придя к мысли, что у того просто не хватает сил их поднять, встал. Единственное, что он сказал, было:
- Да рассыплются в прах колесницы наших врагов.
Но, видно, не от этого заклинания затянулись душевные раны у нашего монаха, как на прусских соснах затягиваются, заплывают твердой янтарной смолой насечки от топора - просто время пришло. Поднявшись, он первым делом направился к заветной фуре, припал к ней ухом. Что-то бубнил, сопел и почмокивал губами Никто - скорее всего спал. Это успокоило. Сиверт давно уже чувствовал, что связан с мальчонкой неразрывными узами: жив Никто, значит, жив и он, Сиверт. Скоро, очень скоро наступит время (меньше года осталось!), когда Никто будет предъявлен священникам и богословам и заговорит на божественной латыни.
Отправляя должность писца, Сиверт каждый день имел дело с самыми разными людьми: рыцарями, священниками, монахами, купцами, ехавшими в Пруссию и в Ливонию со всей Европы. Он беседовал с немцами и датчанами, поляками и французами, пруссами и самбами, литовцами и ят- вягами. Часто бывал в крепостях и замках, в морских портах и на ристалищах, в усадьбах богатых туземцев, присягнувших Ордену, в тюрьмах и пыточных, где соплеменники этих туземцев обливались кровью и слезами. В одной из тюрем Сиверт повстречал человека по имени Панкрат. Этот Панкрат уже умирал. Поскольку под рукой не было православного священника, предсмертную исповедь принимал у него Сиверт. Из глухих слов умирающего монах узнал, что тот - купец из очень богатого города Новогородка, что прежний правитель города князь Изяслав жестоко наказал его с единомышленниками, называвшими себя братолюбами. Панкрату удалось бежать. Много скитался он по свету, ночевал, греясь от самой земли: сначала разжигал большой костер, а потом, когда он прогорал, зарывался в мягкую, хранящую тепло золу.
- А кто сейчас правитель Новогородка? - спросил монах.
- Слыхал я, что новогородокское боярство, изгнав Изяслава, пригласило на его место литовского князя Миндовга. Живут они, как и жили, по своему прадедовскому закону. Миндовг им сказал: "Мы старины не рушим, а новизны не вводим". Вместе с этим князем бояре в походы на соседние земли ходят. - Панкрат начал задыхаться. - Я в лесу с латрункулами встретился... Много мы немецких рыцарей на тот свет спровадили... А потом нас окружили, похватали...
Сиверт уже слышал о латрункулах. Это были небольшие, по десять-двадцать человек, отряды литовцев, жемайтийцев и русинов, которые со своих лесных баз проникали аж до стен Христбурга и нападали. Они были подвижны и хитры, как лисы.
- Не увижу больше Новогородка, - шептал Панкрат со слезами на глазах.
Потом он начал бредить. Опять говорить о братолюбах, о каком-то Алехне, о железных желудях.
- Железные дубы вырастут, стеною встанут, - хрипел он, и смертный пот заливал его щеки. Панкрат уже не видел Сиверта. Последнее, что теряет человек перед кончиной, это слух. Он еще слышит жизнь, но уже не видит ее.
Монах, как и надлежит в таких случаях, истово творил святую молитву, готовил душу умирающего к вечной жизни в загробном царстве. Он жалел эту душу, хотя и понимал, что не достучаться ей в ворота рая: тот, кто в земной жизни поднял руку на Христова избранника крестоносца, обречен гореть в адском пламени, вдыхая запахи смолы и серы. Но жалеть тем не менее мы должны всех.
На последнем вдохе, уже целуя крест, поднесенный к его устам монахом, Панкрат рванул у себя на шее истлевший шнурок, в дрожащем кулаке протянул Сиверту что-то округлое и темное:
- Железный желудь... Возьми...
И тут же испустил дух.
Панкрата и еще троих латрункулов предали земле там, где зарывали убитых в сечах рыцарских коней. Только сухая желтая трава будет шуметь над ними. Сиверт же, вернувшись к себе, долго при свете свечи вертел в руках, рассматривал железный желудь. Конечно же, это был, как ему сразу подумалось, некий талисман, оберег. Видимо, такие талисманы носили и носят братолюбы, о которых говорил на исповеди новогородокский купец. Братолюбы... Монах решил, что это некая новая ересь, новая секта, которых хоть отбавляй в здешнем греховном мире, начиная с фарисеев и саддукеев и кончая альбигойцами. Желудь он положил в походную, о трех замках, шкатулку, где хранил cвой молочный зуб, прядку своих же детских волос, щепотку земли с могилы матери - дорогие ему святыни. Не отпускала мысль, что предсмертный подарок новогородокского купца принесет ему счастье.
Монах с интересом присматривался к здешним людям. В чем-то они были наивны, как дети. За божества почитали не Христа и не святую троицу, а землю и небесные тела - солнце, луну, звезды. У них были священные леса, священные реки и озера. И еще - огонь. В своем отношении к огню они, по мнению Сиверта, стояли вровень с Прометеем и Гераклитом: считали его началом начал. В этом не было бы ничего плохого, если б их души принимали как высшую благодать сияние Христа. Но к христианскому Богу они относились с сомнением или, что еще хуже, слушали рассказы о деяниях Его с зеванием и хихиканьем.
Духовность и приобщенность народов к христианству Сиверт измерял отношением к женщине. Еще в Лионе ему говорили, что у пруссов в обычае многоженство, что жен там покупают и продают, как скотину. На деле же он с изумлением увидел обратное. И у князя, и у пахаря-смерда было по одной жене. Расторгнуть брак мог только мужчина, но он гарантировал свою верность жене, отдавая ее родным третью часть имущества. Замужняя женщина не теряла связи с родным домом. Она была под двойной опекой: и мужа, и отца-матери.
"Этот народ созрел для христианства, - бессонными ночами думал Сиверт. - Ему нужен всего лишь легонький толчок. Под покровительством святого Петра дикий лесной край в недалеком будущем превратится в цветущий сад".
Главной задачей орденов - и Тевтонского, и Ливонского, - как сразу смекнул наблюдательный монах, было избавление от жемайтийского клина. Пруссы не сегодня завтра станут данниками и примут христианство либо погибнут. Оставалась Жемайтия. Ее существование не позволяло владениям Риги и Мариенбурга слиться воедино. Это видели и немцы, и сами жемайтийцы. Купцы, пришедшие большим обозом с Двины, рассказали Сиверту весьма любопытную историю. Они собственными глазами видели, как в одном жемайтийском поселении обезумевший старый жрец бегал по улицам, по дворам, по полю и по лесу - собирал птичье перо. "Зачем оно тебе?" - недоумевали люди. Но жрец молчал и упорно продолжал свое. Он насобирал целую гору разноцветных перьев и оклеил ими многие хаты: свою, своих близких, а также особо заслуженных воинов. "Нашему народу не посчастливилось, - заговорил наконец он. - Прадеды и деды наши поселились там, где ноне пролегают дороги рыцарских коней. Мало сил у нас, не справиться c чужеземцами, потому что из Тюрингии, Саксонии, из Польши и Чехии идет и идет им подмога. А наш союзник и брат литовский кунигас Миндовг играет с нами, как с мышью: то отдаст в когти немецкой кошке, то выхватит, то отдаст, то выхватит. Но я спасу вас. Спокойно ложитесь спать, а я всю ночь буду жечь священный огонь, молиться за всех вас и за нашу землю. Когда же взойдет солнце, все мы вместе с нашими хатами, которые я одел в перо, вместе с родною землею перелетим далеко отсюда, перелетим в такое место, где нет проклятых рыцарей". Многие смеялись над ним, женщины плакали, детишки спорили, у кого перья красивее. Целую ночь жрец исступленно бегал вокруг костра, раз-другой попадал в жар ногами - красные угли брызгали по сторонам. Бегал и размахивал руками, как крыльями. Наконец выпил поднесенный ему настой на семи лесных и луговых травах, упал и уснул как убитый. Когда же проснулся, спросил, не открывая глаз: "Где мы? Над облаками?" - "В Жемайтии", - с горечью ответили ему. Тогда он с леденящим душу криком выбежал за околицу и с самой высокой кручи скатился в реку.
Сиверта потрясла эта история. "Почему нас так боятся? - думал он. - Никто, известное дело, не хочет отдавать свою веру и волю. Каждому из людей кажется, что его вера самая правильная. И братолюбы из Новогородка так думают, и жемайтийцы, и пруссы. Но ведь солнце - одно. И небо - одно. И когда-нибудь надо понять, что это неизбежно, - отбросить прочь своего божка и пойти за Христом, ибо только он поведет человека сквозь синюю бездну времени"
Холодной сырой осенью, когда над всей Пруссией зашумела, осыпаясь, желтая листва, Сиверт выехал в Ригу. По приказу самого папы Иннокентия IV он должен был встретиться с рижским епископом Николаем и объявить ему волю римского апостольского престола: отныне и навсегд Ливонию будут опекать монахи-доминиканцы, а не цистерианцы. Все цистерцианские монастыри, все молельни, священные сосуды должны быть переданы доминиканцам. Сиверта поначалу озадачил такой приказ: он считал себя слишком мелкой птахой, чтобы летать в столь высоких сферах. Но архиепископ Яков поручился за него перед Римом: монах понравился ему за время нелегкого пути от Лиона до Пруссии.
Вместе с Сивертом ехали в Ригу Мориц и Никто, а также эскорт из сотни конных копейщиков.
- Если удастся живыми проскочить Жемайтию, считайте, святой отец, что мы прошли по шелковой нити, натянутой над бездонным колодцем, - невесело пошутил Мориц.
Но Сиверт, прирожденный немец, был человеком решительным. К тому же приказ есть приказ. И он без лишних раздумий пустился в путь.
- Мы живем под охраной неба, - сказал Морицу, - Я верю, что все обойдется, сын мой, что нам будет сопутствовать удача, как ветер под крыло.
Исходило дождем небо, шумели мокрые леса, под колесами фур песок перемалывался в пыль, а та превращалась в густую липкую грязь. Сам Сиверт выходил под дождь, налегал щуплым плечом на холодную кожаную обшивку. Перед дорогой монах купил себе большого пятнистого пса с умными глазами, которого назвал Сарацином. В пути пес сидел, положив голову ему на колени, а на привалах, когда копейщики выбрасывали обглоданные кости, подхватывал их и зарывал в землю: сначала нагребает песок лапами, а потом разравнивает всею мордой. "Свою сладкую косточку надо всегда носить с собой, - думал Сиверт, наблюдая за собакой. - Хотя глаза у тебя и умные, но на деле ты дурак дураком. Вот сейчас уедем - и пропала твоя косточка".
До Риги доехали, считай, без приключений. Только раз, остановившись ночевать на берегу какой-то реки, чуть не попали в передрягу: утром увидели в обшивке фуры, в которой спал Сиверт, железный дротик. Видно, могучая рука бросала - так впился, что насилу выдернули. Да еще заболел Никто. Стал кашлять и жутко скрипеть зубами. Монах прогнал от фуры копейщиков и вместе с Морицем, знавшим тайну Никто, вливал ему в рот горячий отвар из сушеных трав и кореньев. Никто, который вскорости должен был удивить всех чистейшей латынью, успокоился, затих.
Сиверт был растроган вдвойне: Никто выздоровел, и вражеский дротик, пущенный дьявольской рукой, угодил в обшивку, а мог бы вонзиться ему, христианину Сиверту, в висок. Он долго и горячо молился, благодарил Всевышнего и, перед тем как снова тронуться в путь, осчастливил копейщиков и Морица проповедью, которую закончил словами:
- Христианство - вторая жизнь после смерти. Рай для добрых, преисподняя для злых.
Ригу Сиверт видел впервые, и эта твердыня апостольской веры на вчера еще диком, языческом берегу ошеломила его своим величием и красотой. Гордо вздымались под облака христианские храмы, от одного вида которых сладко замирало сердце и слеза благодарности подступала к глазам. Множество парусов - красных, синих, пестрых - наполнял свежий ветер. Как было не вспомнить епископа Альберта фон Буксвагена? Это его волей и терпением, его опытом и умом были созданы Рига и Ливония. Но давно спит в мраморном саркофаге хлопотун-епископ, а в доме, который построили по его чертежам каменщики из Готланда, живет новый рижский епископ Николай, бледная тень Альберта, как доносили о нем сведущие люди. "Шуму от меня будет не больше, чем от мыши", - заявил якобы он ближайшим своим друзьям, поднимая с ними хмельную чашу. Пределом его мечтаний было стать архиепископом, получить от Римского Папы палиум как символ полного священства. Говорили, что Николай спит и во сне видит палиум - белую, из шерсти священной овцы пелерину, которая украшается шестью черными крестами и надевается поверх ризы только во время особо торжественных богослужений и только в своей епархии. Палиум освещает и вручает сам папа в знак возведения в высокий сан архиепископа.
Николай встретил Сиверта с доброжелательной улыбкой и с холодными глазами. Но это не смутило монаха. У него за спиной как бы незримо стоял папа Иннокентий IV, уже переехавший со всеми церемониями из Лиона в Рим. Сиверт чеканным голосом изложил волю апостолького престола. С этого момента на первый план в Ливонии выходиии доминиканцы.
- Ваше католическое преосвященство, что мне передать высокой римской курии? - сурово и внятно, как и надлежит посланцу верховной власти, спросил Сиверт.
- Мы в Ригн исполним волю курии, - с кислой миной ответил епископ Николай. - Да славится Господь наш Иисус Христом и пресвятая Дева Мария.
Однако на зтом миссия Сиверта не завершилась. Только слепец не заметил бы враждебности между епископом Николаем и рижским ратом с одной стороны и магистром Ливонского ордена Андреем Стырландом - с другой. Они никак не могли поделить захваченные и еще ждущие своего часа земли, доходы от них. Великое и пустячное сплелось тут, как заметил Сиверт, в один клубок. Вместо того, чтобы железным бичом приводить к смирению язычников, христиане вгрызались друг другу в глотки.
Обо всем эом в присутствии местного клира и ратманов Сиверт сказал епископу Николаю, после чего отбыл из Риги в Венден, столицу ливонских рыцарей, и то же самое повторил магистру Андрею Стырланду. У магистра он повстречал человека, которого три дня назад видел в покоях епископа.
- Кто это? - поинтересовался монах.
- Нальшанский кунигас Суксе, - ответил Стырланд. - Просит у нас защиты. Кунигас Миндовг отнял у него замок, землю, а самого с семьей прогнал в чисто поле.
Стырланд был высок, с темными густыми волосами и узким ртом щелкой.
- Бегут кунигасы и бояре из Литвы, - охотно рассказывал магистр. - Незадолго до твоего приезда, святой отец, были у меня три брата-боярина: Туше, Милгерин и Гингейка. Их старший брат Лингевин, подученный все тем же Миндовгом, тоже спровадил младших в белый свет. И не просто спровадил, а подбил тамошнюю общину, и та своим судом постановила: провести гон по следу. Есть у литвинов такой обычай. Как за волками, гнались за боярами.
- Неужели этот Миндовг всесилен? - спросил Сиверт..
- Ну, он, конечно, не бог, - усмехнулся Стырланд, - но при нужде может поставить под свою руку тридцатитысячное войско. В его дружинах бьются плечо к плечу литвины и русины. А Русь умеет воевать. Тебе, надеюсь, известно, святой отец, как князь Александр, прозванный Невским, загнал под лед наших лучших рыцарей на Чудском озере?
- Известно, - вздохнул Сиверт.
- И все же недалек час, когда и Миндовгу придется несладко. Многие страны ополчаются против Новогородка и Литвы. Соседям не по душе, что они, войдя в силу, пытаются распространить свою власть на ближние и отдаленные земли. Особенно недовольны галицко-волынские князья Даниил и Василька. Отбились они от венгерского короля Бэлы и от поляков, почуяли, что способны постоять за себя, и рвутся в бой. Не могут простить Новогородку, что он вступил в союз с языческой Литвой, с их соперником Миндовгом.
- А что намерены делать братья-рыцари? - осторожно выпытывал монах.
- Долг рыцаря - нести святой крест туда, где процветает еще богомерзкое язычество, - твердо ответил магистр. - Мы выступим на стороне галицко-волынских князей уже потому, что недавно один из них, Даниил, принял католичество. Мы не можем допустить, чтобы под самым носом у Ордена набухал языческий гнойник.
Сиверт, слушая Андрея Стырланда, удовлетворенно кивал и без устали перебирал длинными белыми пальцами четки.
- Жемайтийские кунигасы Товтивил, Эдивид и их дядька по материнской линии Выконт уже стоят с войском на северных рубежах Новогородокской земли, - продолжал магистр. - Галицко-волынские князья ударят с юга и приведут с собою половцев. С запада подступят ятвяжские рати. Гнойник будет раздавлен.
- В Новогородке живут христиане, - вырвалось у Сиверта. - И Миндовг, насколько я слышал, принял христианство.
- В Константинополе тоже жили христиане, - сухо улыбнулся магистр.- Но какие? Схизматики! Одна римская роза, нетленный символ крови, пролитой за нас Христом, должна цвести под солнцем.
- Воистину так, - засветились глаза у монаха. Он порывисто схватил Стырланда за руку и как-то совсем по-детски попросил: - Достославный рыцарь, возьми меня с собой.
- Куда? - не понял магистр.
- В поход на Новогородокскую землю.
- Но не завтра же будет этот поход.
- Я подожду. Я готов ждать год, два, лишь бы увидеть, как Христово воинство понесет святой крест в непроходимые пущи.
- У литвинов мечи острые, - помрачнел магистр. - А новогородокские стрелки из лука не уступят английским. Могу засвидетельствовать лично.
- Я пойду капелланом при братьях-рыцарях либо твоим оруженосцем, - не отставал монах.
Андрей Стырланд смотрел на него с изумлением. Не ожидал он такой прыти от этого толстячка. "Сидеть бы тебе в монастыре, - думал магистр, - пить тайком вино, жрать мясо да греть брюхо у теплой печи. В поход ему захотелось! А в походе надо ножками перебирать, комаров собственной кровью кормить. Глупый жирный каплун!" Но все это осталось, естественно, в мыслях. Вслух же Стырланд с загадочной усмешкой сказал:
- Прошлой осенью ходили мы на жемайтийцев. Городки их болотные пожгли, много скота пригнали. Но двоих наших, Ротмара и Ингрида, язычникам удалось захватить: кони их в трясине увязли. Всего полдня пробыли они в плену, а потом их отбили...
Магистр видел, как напряглось у Сиверта лицо.
- Живыми? - не вытерпел тот.
- Живыми. Только Ингрид уже покрылся коркой, как печеная рыба, а у Ротмара не было левой ноги: оставил в том проклятом болоте.
- Христос тоже страдал, - бледнея, выговорил монах.
Начиналась война. Кружило воронье над Жемайтией и Литвой. Когда-то мудрец Гераклит высказался в том смысле, что война - отец всему. Но что это за отец, который умерщвляет и калечит своих детей?
II
Поводом для войны обернулся поход жемайтийских князей Выконта, Товтивила и Эдивида на Смоленск. Эти князья-кунигасы были, по сути, изгоями; Миндовг выдворил их сперва из Литвы, а потом добрался до них и в Жемайтии, лишив всех троих тамошних обширных владений. Вопреки своей воле, подчиняясь указке Миндовга, князья выступили в смоленский поход и под городом Зубцовом были наголову разбиты объединенной суздальско-московско- тверской ратью. Уцелел лишь тот, кто был легок на ногу. В числе спасшихся оказались и жемайтийские князья. Но на переправе через Днепр их уже поджидал Козлейка со своими людьми и с тремя большими, плотной ткани мешками, в которых беглецы должны были успокоиться на дне реки. Номер не прошел: хитрый Выконт избавил от смерти себя и своих племянников. Трое вайделогов переоделись в дорогие княжеские, плащи и такие же доспехи и добровольно отдались в руки Козлейке. Когда обман раскрылся, Выконт, Товтивил и Эдивид были уже далеко. Разъяренный Козлейка приказал бросить в реку вайделотов (перед смертью они запели победный языческий гимн) и одного из своих людей.
Дядька и племянники держали путь к князю Даниилу Романовичу. По дороге и уже на месте они нарассказывали встречным и поперечным столько ужасов про литовского кунигаса, что галицкие и волынские матери начали пугать им своих детей: "Закрывай глаза, спи, а не уснешь - Миндовг заберет". Дети детьми, а князь Даниил был рад нежданным гостям. Когда к нему вскорости примчались на взмыленных конях Миндовговы послы, он был сама любезность, щедро их угощал, но те отказывались есть и пить. Старший над ними, по имени Парнус, дерзко заявил Даниилу:
- Из-за троих жемайтийских князей, которых ты кормишь и поишь, весь наш край сделался ратным полем. Не расточай на них своей милости. Передай негодяев в мои руки, а я доставлю их на суд кунигасу.
- Зачем кунигасу побивать племя свое? - спокойно спросил Даниил.
Он мог бы - князь есть князь - разгневаться на дерзкого посла, заковать его в железы, но хорошо помнил, что рассудительное, мудрое слово идет впереди меча и больше, чем меч, пользы приносит.
Обтерся Парнус рукавом и ни с чем уехал в Новогородок. Выконт же с племянниками во время этого разговора сидели за пологом в княжьей светлице, слышали каждое слово и попеременно обливались то холодным, то горячим потом.
- Спасибо тебе, милосердный князь, от всех нас, - в пояс поклонился Даниилу Выконт. - За то, что не отдал на расправу кровопийце, мы твои верные слуги до конца наших дней.
- Какие же вы мне слуги! - воскликнул Даниил, состоявший в родстве с жемайтийскими князьями. - Вы князья и я князь. А князья одному только Богу служат. - Он хлопнул в ладоши, велел принести вина, орехов, груш. Поднимая тяжелый серебряный кубок, сказал: - Самое время обложить этого ненасытного медведя со всех сторон. Хочет Миндовг стать единовластным монархом за счет остальных княжеств. Ты, Выконт, без промедления собирайся в путь к ятвягам, потом в Жемайтию и Ригу. Ятвяжские князья должны понять: если они не поддержат нас, то придет Миндовг со своими литвинами и новогородокцами и растопчет их. Вези серебро, любые дары, ничего не жалей, но Ятвязь должна поднять свои отточенные дротики-сулицы и метнуть их в лицо Миндовгу. Вы же, Товтивил и Эдивид, поедете влед за Выконтом, за дядькой вашим, в Жемайтию и, пока он будет вести в Риге переговоры с ливонцами, спешно соберите войско. Выбьем вурдалаку ядовитый зуб!
- Выбьем! - еще раз поклонились ему кунигасы.
Начало было положено. А немного погодя оформилось и пришло в движение некое чудище о семи головах; волынско-жемайтийско-немецкая рать, подкрепленная половецкой конницей. Свет не видывал, чтобы шло, объединенное общей целью, такое пестрое воинство. На какое-то время забылись старые обиды, улеглась боль старых ран. У всех на устах было одно ненавистное слово: "Миндовг".
Волыняне ударили по Волковыйску, Услониму, Здитову, имея конечной целью Новогородок. Жемайтийские князья повели свои дружины, половецкую конницу и пешие отряды ятвягов, вооруженных сулицами, в глубь Литвы. Магистр Ливонского ордена Андрей Стырланд, предавая по пути огню крепости земгалов, державших сторону Миндовга, навалился с севера на Аукштайтию. Там, где проходили рыцари, все отдавалось на поток и разграбление. Отнимались хлеб, мед, хмель, сено, даже дрова.
- Братья, перед нами царство света. Не щадите же сынов мрака и безбожия! - вдохновенно вещал Сиверт в походной молельне-капелле, устроенной в небольшом шатре за веревочным ограждением.
В подмогу ливонцам Тевтонский орден прислал рыцарский отряд Мартина Голина, прославившегося в войне против пруссов. В этом отряде Сиверт и был капелланом.
Голин, суровый седоусый вояка, закованный в нормандский панцирь, говорил перед походом:
- Гнойник вырывают с мясом. Без сожаления истребляйте поганцев. И помните: для христианского рыцаря лучше умереть на боевом коне с мечом в руке, чем попасть в плен к дикарям. Будут мучить, будут поджаривать на костре. А кого сразу не убьют, тех поместят в свиной хлев и станут кормить из свиного корыта.
Речь Голина ошеломила рыцарей, особенно молодых. Со слезами на глазах они молились в капелле, целовали свои мечи, обнимались и клялись, что не оставят друг друга в беде даже перед лицом смерти. Сиверт, дабы окрылить христианские души, приказал верному Морицу подогнать фуру, в которой сидел Никто.
- Братья, сейчас вы увидите чудо, - чувствуя, как забурлила в его жилах, стала набирать разгон кровь, обратился к рыцарям монах. - Вот это дитя человеческое, никогда незнавшее ни отца, ни матери, не видевшее родных небес, с самого рождения слышавшее только гул ветра, удары грома и щебетанье птиц, произнесет свое первое слово. Я не сомневаюсь, что сейчас прозвучит имя небесного вседержителя и Спасителя - хвала ему и благодарность! - и что названо оно будет на языке языков - на священной латыни.
Он сделал знак Морицу. Тот отдернул кожаный полог фуры, взял Никто на руки, высоко поднял его над головой. Рыцари и оруженосцы увидели бледное, без единой кровинки, лицо. Такой, белой как смерть, бывает трава, некогда приваленная валуном и вдруг увидевшая солнечный свет.
Сиверт прочел-пропел молитву, простер к небу руки, крикнул:
- Говори!
Все перестали дышать. Но горькое разочарование ждало доминиканца: Никто растерянно хлопал глазами, щурился от яркого света и... молчал.
- Говори! - еще громче и требовательнее крикнул Сиверт, и щеки его залились краской.
Короткое бульканье, переходящее в какой-то змеиный свист, вырвалось из горла у Никто. И ничего больше. Он вертел головой, кусал пальцы, хотел заплакать - и не мог, не умел. Растерянный Мориц так и этак тискал его, шлепнул по мягкому месту. Благо, в этот самый момент над головами у всех проскрипела-каркнула огромная черная ворона. Рыцари и оруженосцы как один перевели взгляды на нее, и Мориц, воспользовавшись этим, сунул Никто назад в фуру и плотно задернул полог.
Сиверт был вне себя. Какой неслыханный позор! И сам Мартин Голин видел его поражение.
- Эта мерзкая земля отнимает речь у детей! - вскричал монах и с яростью принялся топтать землю у себя под ногами. Христианское воинство, как он и рассчитывал, последовало его примеру...
Позже, когда рыцари со своими оруженосцами, исполнив карательный ритуал, разошлись, некое оцепенение сковало Сиверту руки и ноги. Он не мог шевельнуть пальцем, сидел камень камнем, и мысли одна горестнее другой обуревали его, не давали дохнуть. Было жуткое ощущение, якобы кто-то пробил ему череп и норовит раскаленной на огне ложкой вычерпать мозг. В испуге ощупал потными ладонями голову. Это уже граничило с безумием. "Пресвятая Дева Мария, не дай мне лишиться ума", - страстно взывал он.
В последнее время дела у Сиверта вообще шли хуже некуда. Его опекуна легата Якова отозвали в Рим, и ходили упорные слухи, будто бы папа им весьма недоволен. Вместо Якова приехал Альберт Суербер, преуспевший в Ирландии и во Франции. Для Суербера доминиканский монах Сиверт был не более, чем вороной, случайно взлетевшей на насест к павлинам. Таких монахов тысячи, а папский легат Альберт Суербер один. Магистр Ливонии Стырланд тоже потерял к Сиверту интерес и не взял его в поход с собой, а подсунул горлопану Мартину Голину. А теперь еще эта неудача с Никто.
Монах сидел, обхватив голову руками. Вдруг до него донеслись какие-то тихие всхлипывания. Он обошел фуру и наткнулся на Морица. Черноволосый красавец поднял заплаканное лицо, и в каждом глазу у него монах увидел по крупной слезе.
- Что случилось, Мориц? - озабоченно спросил он, сразу позабыв обо всех своих неприятностях.
- Мне жаль тебя, святой отец, - сказал Мориц. - Ты так старался, так ждал... А этот Никто, этот ублюдок... Я убью его! - вдруг вскочил Мориц.
Сиверт обеими руками сильно надавил ему на плечи, удержал подле себя.
- Зачем проливать невинную кровь? Значит, это Христу угодно, чтобы Никто молчал. Любящий отец бьет свое чадо и снова одаривает его лаской. Вот что я решил, Мориц. Когда все уснут, бери Никто и вези его в Динамюндский монастырь, что под Ригой. Я напишу аббату, и тот примет его. И не забудь воск извлечь у него из ушей. Да я сам сейчас это сделаю. - Монах в спешке, словно его кто-то гнал, отдернул полог, вытащил испуганного Никто, зажал его голову меж колен, принялся выковыривать воск из бледных ушных раковин. И все говорил, говорил: - Слушай. Слушай, как лес шумит, как река плещет. Не нужно мне от тебя никакой латыни. Хоть петухом закукарекай. Только не молчи. Я проклинаю тот день, когда дьявол подбил меня посадить тебя в пещеру, а потом - в фуру. Это все Фридрих, это все он, высокомерный Гогенштауфен. Выше Бога хотел вознестись. А выше Бога быть нельзя, выше - пустота, смерть. - Он вдруг стал осыпать поцелуями руки Никто. Мориц не смог этого вынести.
- Что ты делаешь, святой отец, - воскликнул он. - Будь по-твоему, за два-три дня я отвезу этого свинтуса в монастырь, вернусь, и мы вместе двинем воевать Литву. А этот тип, - он легонько щелкнул Никто по носу, - пускай хоть мухой жужжит, хоть на муравьином языке говорит.
- Нет, на человеческом! - не согласился монах.
Отряд Мартина Голина - пятьдесят рыцарей, сто оруженосцев, четыреста ландскнехтов и три сотни крещеных земгалов - медленно, но упорно продвигался в глубь Аукштайтии. Верстах в десяти левее шли рыцари Андрея Стырланда. На небосклоне стояли столбы черного дыма.
- Магистр обгоняет нас, - проявил беспокойство Голин.
- Он будет у стен Новогородка раньше нас. Давайте-ка ударим покрепче, братья!
Но война есть война, и Сиверт вскоре убедился, что язычники умеют драться не хуже христиан. Почти на каждом шагу дорогу преграждали засеки из срубленных деревьев, земляные валы. Много встречалось пилькальнисов - небольших крепостей в виде укрепленного замка и пригорода, обнесенных мощным частоколом. А земгальские пилькальнисы Ранете, Сидрабе, Тервете вдобавок ко всему окружали глубокие рвы с подъемным мостом и воротами. По всему горизонту, как окинуть оком, горели сигнальные костры: языческие крепости извещали одна другую о приближении противника. Особенно поражало это зрелище в потемках: казалось, грозный, о тысяче глаз дьявол ведет наблюдение за рыцарями со всех сторон.
- Откуда у них берутся силы? - уже не раз раздраженно вопрошал Мартин Голин.
Поселения здесь, если не считать крепостей, были мелки: по пять, по восемь дворов. На несколько таких деревушек, расположенных по соседству, имелось где-нибудь в пуще одно общинное убежище, куда бежали их обитатели с женами и детьми. Коней же и коров загоняли в непроходимую чащобу, а то и в лесные озера - из воды торчали только гривы да рога.
Оружие и доспехи у жемайтийцев и литвинов были, на удивление рыцарям, лучше не надо. У княжеских дружинников - мечи, шлемы, панцири. Ополченцы-крестьяне дрались копьями и боевыми топорами. Союзники жемайтийцев и литвинов - земгалы - умели пользоваться самострелами. Когда рыцари атаковали с особой яростью, язычники садились в ряд на землю, плотно, друг к другу, составляли щиты - поди возьми их. Точно так же во время боя они укрывались за сцепленными, тяжело груженными повозками. Рыцарская конница разбивалась о такую стену, окрашивая кровью перси коней. Приходилось братьям-рыцарям спешиваться и вместе с оруженосцами и ландскнехтами секирами и мечами прокладывать себе путь.
Со временем все заметили, что язычники не любят драться на открытой местности, в чистом поле, а норовят, избегая потерь, ужами уползать в болота и леса.
- Христианская сила дает себя знать на просторе, - разъяснял собравшимся к мессе рыцарям Сиверт, - ибо святым Божьим лучам нужен размах, чтобы плавно и свободно литься по всей земле, а язычник, для которого не существует понятия чести, лезет под выворотни, в дупла, забивается в мох.
В дыме и звоне мечей, в крови и ранах неумолимо летело время. Многих сподвижников Мартина Голина уже не было на этом свете. Кто пал от топора или дубины, а иные сломали щею, вместе с конями провалившись в ловчие ямы, сокрытые от глаза под травой и листьями. Грозный рыцарь Голин, еще недавно наводивший ужас на пруссов, скрежетал от гнева зубами. Однажды ему донесли, что неподалеку в пуще обнаружен большой княжеский табун - добрых пятьсот голов. Привели в лагерь четверых коноводов, которые, препоручив уходящий в глубь болота табун своим помощникам, вернулись, чтобы запутать следы.
- Ну, дикарское отродье, где прячете коней для своего Миндовга? - спросил у них Мартин Голин, не скрывая радости. Коноводов со связанными руками поставили на колени. - Сдается, вы любите огонь, почитаете его как святыню, - ухмыльнулся. - Сейчас я подвергну испытанию вашу любовь. - И приказал оруженосцам: - Разведите четыре костра!
В считанные минуты приказ был выполнен. Коноводы смотрели на огонь, еще не понимая, что их ждет. Мартин Голин встал перед ними руки в боки, холодно сказал:
- Начинаем проверку, насколько вы любите святой огонь и насколько он любит вас. Ты! - показал пальцем на крайнего слева светлобородого литвина. - Говори, где табун, и я отпущу тебя. Молчишь? Ладно, начнем с того, что поджарим тебе пятки.
Оруженосцы привязали коновода к концам пик, подняли над костром и стали мало-помалу опускать. Едва языки пламени коснулись ног, тот взвыл.
- Говори, где табун, - получишь свободу и вдобавок самого лучшего коня, - подошел вплотную к нему Голин. - Поедешь домой верхом.
Коновод уже кричал, корчился от боли, но упрямо качал головой: нет, не скажу.
- Этого святой огонь не любит, - засмеялся Голин. - Эк он ногами дрыгает. Давайте следующего!
Еще один язычник огласил криками поляну. Так, по очереди, обработали, обжарили на огне всех четверых. Держались они достойно. Один, что с виду был постарше остальных, даже издевался над рыцарями, оскорблял их последними словами. Голин понял, что он пытается в свой смертный час поддержать младших, укрепить их дух. Говоруна заставили умолкнуть, набив ему рот лесным мхом. С еще большей яростью принялись за остальных. Над поляной стояли крики отчаянья, хриплые стоны. Сиверт не мог этого стерпеть: двинулся в глубь леса, творя на ходу святую молитву.
- Я вас доконаю! - скрежетал зубами Мартин Голин. - Такие, как вы, раздирали гвоздями Христову плоть. За его раны вы умоетесь у меня кровавыми слезами.
Пытки становились все более жестокими. Каждый из рыцарей, кто только хотел, вносил свою лепту: бил пленников древком пики, сыпал на грудь дышащие жаром угли, а на живые раны - соль. Уже даже забыли, с чего все началось, уже не из-за спрятанных лошадей тянули из несчастных жилы, а за то, что у них другая вера, другой язык.
- Прекратите! - вскричал наконец Сиверт, не в силах больше смотреть на жуткое красное месиво, в которое превращалась человеческая плоть. - Христос прощал своим врагам, простите же и вы, его рабы и дети. Эти люди язычники, и наш христианский долг вызволить их из оков дикой веры. Но чтобы снять с шеи ярмо, не обязательно рубить голову. Не бичи и не железа, а слово тут нужно, целительное слово. Дайте мне поговорить с ними.
Голин, который и сам уже был на пределе физических и духовных сил, молча кивнул. Сиверт напоил всех четверых водой. Отогнал жаждущих крови мух и комаров. Потом стал мягко поучать, уговаривать, увещевать их, как увещевают сердобольные матери малых детей. Коноводы, счастливые уже тем, что хоть на какое-то время их оставили в покое, внимательно слушали его. В глазах у некоторых стояли слезы. Монах видел это и все больше входил в раж, ему хотелось, чтоб от сочувственных, взывающих к всепрощению слов заплакали не только измученные пытками язычники, но и рыцари, деревья, птицы на деревьях. "Слово превыше всего, - растроганно думал он. - Оно и бальзам, и меч".
Но старший из пленников, часто моргая поврежденным глазом, который заливала кровь, сказал:
- Ты вот кончишь свою проповедь, и они опять примутся сдирать кожу с меня и моих товарищей. Ты хорошо говоришь, и бог твой, если верить тебе, добр. Но наш бог лучше. Слышишь? Наш бог лучше, - потому что это бог наших дедов и нашего народа. Почему твой бог, раз уж он так человеколюбив и всемогущ, не превратит вот этого зверя, - он взглянул на Голина, стоявшего рядом с Сивертом, - в камень или в трухлявый пень?
Толмач из ландскнехтов перевел слова пожилого коновода Мартину Голину. Тот, багровый от гнева, положил тяжелую руку Сиверту на плечо, злобно выдохнул:
- Хватит, святой отец. Ты же учишь нас, что есть рай, чистилище и ад. Да? Так вот я для них не на том, а на этом свете, в этом лесу, на этой поляне устрою ад. Отойди-ка!
Не передать словами того, что Мартин Голин имел в виду под адом. Человеческое тело разбрызгивалось красными клочьями. Стенания и крики стояли над землей. На голову старшему из язычников рыцари надели корону - венок из хвороста и подожгли его. Огненноглавый страдалец твердил:
- Наш бог лучше! Наш бог лучше!
Видимо, эти заклинания каким-то образом ослабляли боль.
"Боже, сделай так, чтобы мой язык прилип к гортани моей, - просил-молил Сиверт, боясь приближаться к страшной поляне. - Не дай мне произнести вслух то, что у меня на уме". Он зажимал уши руками, прятал голову в зеленую гущу кустов.
За всю ночь Мартин Голин не тронул отряд с места, ибо решил во что бы то ни стало вырвать у язычников признание. Снова разгорелись костры, возобновились стоны и крики.
Уже за полдень Голин, собственноручно пытавший пленников, заметил, что один из них, самый молчаливый и крупный телом, уже с трудом переносит мучения. Слезы градом лились у него из глаз. Голин подал знак рыцарям, и те взялись уже за одного крупнотелого, взялись так, что у бедолаги аж кости трещали. Наконец он не выдержал, прокричал:
- Не могу больше!
- Терпи, - прохрипел сквозь окровавленные губы старший из пленников. - Терпи, Гирстауме. Скоро всему конец. На том свете мы погрузимся в прохладную реку, поплывем по ней, и Лаума, распустив свой пояс, улыбнется нам...
- Не могу... Скажу... - горячечно прошептал Гирстауме и поднял на товарищей глаза, затуманенные болью. - Простите меня, если можете... Скажу, куда наши погнали коней...
- Но там же твоя жена, дети! - с горечью напомнил его старший товарищ по несчастью и мукам. - Там и наши семьи.
- Не могу, - уронил голову на грудь Гирстауме и зарыдал.
Тогда все трое собратьев стали плевать на него, осыпать проклятьями. А он знай повторял:
- Не могу... Не могу...
- Смотрите, боги, смотрите, предки, на отступника, - из последних сил приподнявшись на локтях, сказал старший из четверых. - Он спасает свою жалкую жизнь. Но пусть услышат меня небеса: с этой минуты нет на нашей земле Гирстауме. Нет и никогда не было.
- Нет и никогда не было, - эхом повторили за ним два других пленника.
Мартин Голин приказал добить всех троих, подарив жизнь одному Гирстауме, который лежал посреди притихшей поляны и вздрагивал от плача. Немного погодя оруженосцы пригнали весь табун и горстку женщин с детьми. Коней было решено продать рижским купцам, женщин и детей Голин отпустил. Жена Гирстауме подбежала к мужу, стала смывать с его тела кровь. Трое белоголовых мальчишек стояли поодаль, в страхе поглядывая на отца. Гирстауме что-то сказал жене, и та вместе с сыновьями торопливо подалась в лес, скорее всего, в свою деревню, чтобы пригнать подводу и забрать полуживого мужа. Тем временем хлынул ливень, загрохотал гром. Синие плети молний полосовали ночь. Рыцари, а с ними и Сиверт поспешили укрыться в походных шатрах. О пленнике, разумеется, никто не подумал. Сиверт видел, как он во всю ширь, словно выброшенная на берег рыбина, разевает рот и жадно глотает посланную свыше воду.
Когда же небо унялось и все вышли из шатра, Гирстауме на поляне не было.
- Куда он подевался? - спросил Сиверт у Морица.
- Жена забрала и увезла домой, - ничтоже сумняшеся ответил тот. - Хоть и покалеченный, а все живая душа.
Однако вскоре приехала на подводе жена Гирстауме и, заходясь в плаче, стала его искать. Сиверт походил около кострищ, зорко приглядываясь к выжженной траве, и в одном месте заметил как бы борозду, уходящую в лес. Догадался, что это полз Гирстауме. Вместе с его женой двинулся по следу, отмеченному здесь и там пятнами крови. Нетрудно было представить, как тяжело давался беглецу каждый шаг этого пути; всюду подмятая грузным, непослушным телом трава, поломанные кусты. Он взодрал, как оралом, серый песок на невысокой дюне, нависшей над лесным озерцом. Борозда привела к черной как деготь воде, на которой недвижимо лежали желтые листья берез и осин. Из воды торчали белые человеческие ноги.
- Гирстауме! - вскричала женщина.
Сиверт стоял и смотрел, как она ползает на коленях вокруг утопленника, как силится вытащить его на берег. Но того, кто по собственной воле отдался ей, вода неохотно отпускает назад и никогда - живым.
Смерть язычника потрясла монаха. Так умирали когда-то гордые греки и римляне: поступившись под давлением силы либо по слабости своим достоинством, они обрывали нить собственной жизни. "Тяжек крест души человеческой", - думал Сиверт, глядя, как женщина с малолетними детьми вытаскивает из воды тело своего мужа, а потом кладет его на повозку. Снова бросились в глаза босые ноги: пальцы на них посинели, со ступней скатывались крупные капли.
Отряд Мартина Голина двигался навстречу жемайтийским войскам кунигаса Выконта. Через три-четыре дня они соединятся, и тем решится судьба Миндовга: он будет отрезан от Литвы и Новогородка. Довершат дело галичане и ливонцы, которые ударят с юга и с севера.
Голин в своем просторном шатре собрал военный совет. Вопрос был один: как лучшим образом закончить столь удачный поход. Сам он сидел на захваченном в одном из литовских замков дубовом стуле с подлокотниками в виде зубастых рыб. Напротив Голина на легких переносных скамеечках расположились три его комтура, каждый из которых в пути возглавлял одну из трех походных колонн, а также граф Энгельберг из Майнца, польский граф Збышка Сулимчик и пятеро английских рыцарей. Имен этих рыцарей никто не знал: они лишь недавно догнали отряд, чтобы скрестить мечи с язычниками. Сиверт с рыцарским писцом Иммануилом скромно устроились у самого входа. В шатре было небольшое оконце, искусно исполненное из стеклянных шариков, заключенных в свинцовый переплет. Горели свечи. Только что отгремела очередная гроза, и за покрытием шатра слышался густой шум встревоженного леса.
- Слава Иисусу Христу! - возгласил Голин, открывая совет.
- Во веки веков! - отозвались присутствующие.
По вискам у Голина катился пот: несмотря на недавний дождь в шатре стояла тяжелая духота. Глаза же у сурового рыцаря молодо блестели. Все видели это и полнились радостью: скоро, вот-вот христианское воинство одержит еще одну славную победу. Пожалуй, один Сиверт был не в духе. Что-то не давало ему покоя, угнетало. Вспоминались стоны пленников на лесной поляне, пропитанная кровью борозда, ведущая к черной воде. Монах сидел спиной ко входу и видел, как и все, возбужденное лицо Голина. Тот благодарил подчиненных за мужество и терпение, обещал щедро вознаградить каждого по окончании похода. Особенно восхвалял он английских рыцарей, что, как видел Сиверт, не очень-то нравилось остальным: англичане же еще ни разу по-настоящему не доставали мечи из ножен.
И тут стряслось такое, что до самой кончины, до последнего вдоха будет помниться Сиверту. Он увидел, как внезапно у Мартина Голина побелело лицо, встали дыбом на голове короткие седые волосы, выкатились от ужаса и изумления глаза, а правая рука, которая до этого уверенно и властно покоилась на подлокотнике стула, потянулась к мечу, да так и повисла на половине пути. Никогда бы не поверил Сиверт, что настолько испуган может быть прославленный рыцарь, привыкший к смерти, к виду крови, который одним ударом меча разваливал безбожников от ключицы до бедра. Мартин Голин хотел подняться, вскочить, но неведомая сила словно приковала его к стулу, а глаза смотрели только в одном направлении - на вход в шатер.
Сиверт, еще ничего не понимая, обернулся и... замер. Он увидел нечто невероятное. Рядом с ним, в неполной сажени от его правого плеча, беззвучно проплывал изжелта-белый клубок или шар величиной с добрый мужской кулак. Мелкие, острые, как иглы, искры вырывались из него, слышался легкий треск и шипение. Этот клубок, этот шар, скорее всего, влетел в шатер со двора. Он плыл между рыцарями, и волосы у них на головах легонько шевелились. Хотя можно было поклясться на кресте, что ни малейшего ветерка в шатер не залетало. Все обмерли, перестали даже дышать, только вращали глазами, гадая, куда повернет столь нежданный и еще более необъяснимый гость. А он неспешно плыл от входа прямехонько к стулу с подлокотниками в виде зубастых рыб, на котором омертвело сидел Мартин Голин. Шар словно знал, куда ему надо двигаться. Кто направлял его? Дьявол? Христос?
Сиверт ощутил противную дрожь в коленках, обхватил их руками, втянул голову в плечи. Он понял, что огненный шар прилетел не просто так, а по чью-то душу. Тишина в шатре стояла неописуемая. Было даже слышно, как за кожаным пологом, саженях в десяти, льется в травянистый берег речная волна: ш-ш-шух, ш-ш-шух... Рыцари сидели как прикованные. Шар приближался к Мартину Голину, слегка покачиваясь в воздухе. Так плывет по весенней реке смытое паводком утиное гнездо.
- Дьявол! - во всю мощь своего голоса выкрикнул Мартин Голин, выхватил из ножен тяжелый меч. Но взмахнуть им не успел: огненный шар, словно разозленный этим криком, резко взмыл под самый свод шатра, метнулся оттуда вниз, как коршун, и вонзился прямо в лоб суровому рыцарю. Грянул взрыв, от которого все попадали наземь. Сиверт успел подумать, что с таким гулким хлопком взрывается, ударившись о палубу вражеского корабля, глиняный горшок с греческим огнем. Страшная сила срезала столб, на котором держался шатер. Падая, столб встретил на пути Сивертову спину. "Могила - последнее наше прибежище", - мелькнуло у монаха в голове, и он потерял сознание.
Его, как и всех остальных, извлекли из-под обгоревших ошметков шатра ландскнехты. Мориц доволок монаха до речного берега, напоил по-осеннему чистой водой.
- Что это было? - вяло спросил у него Сиверт.
- Небесный огонь, - с обычной своей уверенностью доложил Мориц. - Шатра как не бывало. Все рыцари живы, кроме Мартина Голина, который сделался черен лицом, как эфиоп, а носа и ушей лишился напрочь.
Столь жуткая и неожиданная смерть предводителя повергла в ужас рыцарей, не говоря уже о ландскнехтах и оруженосцах. Польский князь Збышка Сулимчик тотчас отбыл со своими людьми в Краков, ибо узрел в гибели Мартина Голина грозное предзнаменование. Следом за ним исчезли три английских рыцаря. Ландскнехты разбегались ватагами. Отряд возглавил граф Энгельберт из Майнца. Он сурово обошелся с трусами: приказал повесить двух оруженосцев. Но не столько его жестокость уберегла отряд отдальнейшего распада, сколько сознание того, что их окружают вооруженные язычники, которые, как известно, всех, кого берут в плен, сжигают на жертвенных кострах.
- Лучше быть похороненным по христианскому обряду в родной земле, чем развеяться пеплом в богопротивной Литве, - внушал тем, кто ослабевал духом, Сиверт.
- Как же добраться до родной христианской земли? - спрашивали его.
- Надо вот эту землю сделать христианской, - решительно тыкал ногой в то место, на котором стоял, монах. Но он заметил: хотя все в знак согласия кивали головами, далеко не все были согласны с ним в душе. Страх обессиливал людей.
Комтур Дитрих сказал как-то Сиверту, когда никого не было рядом:
- Все мы напоминаем сейчас мудреца Сократа.
- Чем же? - удивился монах.
- Сократ в темнице тридцать дней ждал исполнения смертного приговора. Он знал, что умрет непременно, но не раньше, чем вернется с Делоса священный корабль. Мы тоже тут умрем. Знать бы только, когда придет наш корабль.
- Сын мой, - пристально посмотрел на комтура Сиверт, - очень уж мрачны твои мысли. Молись, и Христос озарит душу твою светом покоя и радости.
А спустя два дня хмурым ветреным утром на узкой лесной дороге тысячи и тысячи язычников с двух сторон напали на отряд Энгельберта. Рыцари избегали лесных дорог, где их тяжелые кони чувствовали себя стесненно, но весь этот край был лесным, и иногда выбора не оставалось. Это был как раз такой случай. Короткие копья-сулицы и дротики густым дождем обрушились на христиан. С тяжелым стоном пошли вниз и легли поперек дороги старые, десятисаженной высоты ели. От яростных кликов содрогнулся лес. В звериных шкурах, с непомерно большими головами (они в целях маскировки были увиты плетями плауна и ветвями плакучих берез), ощетинившись копьями и рогатинами, ринулись язычники на рыцарей. С придорожных деревьев летели на них дымящиеся головни, увесистые чурки, камни. Десятка два рыцарей вместе со своими конями сорвались в ловчую яму. Оттуда слышались проклятия, предсмертное храпение коней.
Сиверт с Морицем прибились к ландскнехтам. Те с колена без устали лупили из арбалетов. Это получалось у них хорошо: целая гора убитых и раненых язычников выросла на дороге. Разгоряченный Сиверт - он изрядно намахался мечом - на миг прислонился спиною к березе, снял с головы шлем: пусть тело ощутит дуновение ветра. Рядом выбивал зубами дробь от страха Мориц.
- Что с нами будет, святой отец?
- На все воля Божья, - раздумчиво проговорил монах. - Бог направил против нас свой меч, хотя и вложил его в языческие руки.
В это время среди нападавших послышалось:
- Дорогу новогородокским лучникам!
- Пусть они покажут песьим головам, почем фунт лиха!
Ряды язычников расступились, и вперед вышло до полусотни молодцов, вооруженных луками. Были они в остроконечных шлемах, в длинных, мелкокованных кольчугах.
- Русины из Новогородка, - упавшим голосом произнес Сиверт. Он понял, что жить им с Морицем осталось всего ничего.
Мориц подумал о том же самом, когда увидел за спинами у новогородокских лучников полнехонькие колчаны стрел. Но внезапно у него зародилась надежда.
- Они же христиане! - вскричал он. - Почему граф Энгельберт не спускает свой штандарт? Такой ли уж грех нам, христианам, сдаться в плен христианскому войску?
Сиверт, морщась от истошных воплей Морица, с ожиданием вглядывался туда, где реял именной знак Энгельберта: на белом поле золотой иерусалимский крест поверх черного, тевтонского. Монаху и самому хотелось, чтобы некая сила встала на пути полета новогородокских стрел. И чего медлит этот тугодум? Язычников же втрое больше, чем христиан. И все пути к отступлению отрезаны.
- Ложись, святой отец! - крикнул Мориц и потянул Сиверта за рукав.
Они упали в грязь, в прелую слякоть и проделали это очень вовремя: над головами тонко просвистели десятки стрел. Пронзенные ими, валились наземь ландскнехты.
- Что делает граф Энгельберт? - уже верещал Мориц. - Не сдается и нас не думает выручать. Перебьют же всех, как куропаток.
- А что говорил Мартин Голин? - напомнил ему монах. - Не сдавайтесь поганым, если не хотите гореть живьем.
Эти слова доконали беднягу Морица. Он обхватил голову руками:
- Будь проклят тот день, когда я послушался безносого Франца и приехал в Ливонию! Я так славно жил в Вестфалии. У меня был свой домик, были гуси...
Он, видно, припомнил бы что-нибудь еще, но времени для этого не оставалось: стрелы летели все гуще, а победный клич врага гремел, казалось, над самым ухом.
- Но нам-то, нам почему не сдаться новогородокцам? Святой отец, они же христиане, они людей не сжигают, - заскулил Мориц. - Мы не рыцари. Мы слуги Божьи. Нас они обязаны отпустить в Ригу или в Венден.
- А я-то думал, Мориц, что ты рыцарь, что ты отважен, как Ричард Львиное Сердце, - нашел в себе силы пошутить Сиверт.
- У меня мое сердце, и другого мне не нужно, - обиделся Мориц и вдруг радостно прокричал: - Бог услышал наши молитвы! Энгельберт спустил свой штандарт! - Он упал на колени, благоговейно сцепив руки, зачастил: - Спасибо тебе, владыка небесный! Вернусь в Вестфалию и в святом храме в тот же день поставлю пудовую свечу за наше счастливое избавление.
Не много людей Энгельберта осталось в живых. Рыцарей уцелело всего четверо из пятидесяти. Сам Энгельберт был тяжело ранен и стонал, придавленный собственным конем.
К кучке ландскнехтов, среди которых были и Сиверт с Морицем, примчался на рыжем резвом жеребчике черноволосый широкоплечий детина в одеждах, изобличавших в нем отнюдь не рядового воина. На нем был полушубок из греческого алавира, украшеный золотым шитьем, сапоги зеленой кожи, тоже шитые золотом. Высокий железный шлем с наносником, с кольчужной сеткой-бармицей, защищавшей шею и плечи, сиял у него на голове. Он осадил жеребчика и зычным голосом произнес:
- Я князь Далибор-Глеб Волковыйский. Вы мои пленники.
Толмач перевел только последние слова.
- Твои, твои, наихристианнейший князь, - торопливо лепетал Мориц, видя, что рыцарей и их оруженосцев сгоняют в отдельный гурт какие-то суровые обличьем воины в звериных шкурах.
Их погнали на юг, в глубь Литвы.
- Смотри, Бачила, немецкий поп! - озорно крикнул русобородый вой из охраны своему напарнику и ткнул пальцем в Сиверта.
- Поп? - оживился зеленоглазый вой, которого назвали Бачилой. Он поправил на голове медную шапку и, сжимая в руке копье, подошел к Сиверту. - Ты правда поп?
Монах недоуменно смотрел на зеленоглазого: чего хочет от него этот схизматик?
- Скажи хоть что-нибудь, святой отец, - горячечно шептал ему на ухо Мориц. - Копье у него длинное: может нас обоих на него насадить.
Он словно нагнал страху на самого себя: стал заискивающе улыбаться Бачиле, прикладывая руки к груди и кланяясь.
- Не юли, как лиса под бороной, - прикрикнул на него Бачила и снова, уже более строго, спросил у Сиверта: - Так ты поп?
Монах снял с себя нашейный крест, высоко поднял его над головой и... затянул первый пришедший на ум псалом.
- Так бы сразу и сказал, - обрадовался Бачила и крикнул: - Князь! Князь Глеб Изяславич! Мы немецкого попа отловили!
Подъехал Далибор, оценивающе посмотрел на Сиверта. Что-то в монахе, видно, ему понравилось, ибо последовал приказ:
- Проводите его до брички. Поедет со мной в Волковыйск.
Сиверта отделили от гурта пленников. И тут к нему бросился Мориц, заверещал как резаный:
- Без меня святой отец пропадет!
- Что это он? - передернул плечами Далибор.
- Это мой слуга, - сказал Сиверт. - Позволь, король волковыйский, взять его с собой.
Далибор понял ситуацию по-своему: "Быстро немчины к неволе привыкают, - отметил он про себя. - Наш человек, если хочешь, помрет, а чужому немилому небу не улыбнется".
- Бери с собой своего холопа, - кивнул монаху.
Все оборачивалось далеко не худшим образом. Сиверт с Морицем могли бы уже кормить могильных червей либо, что еще хуже, гореть на языческом костре. Они же ехали в удобной, нетесной бричке-кибитке в город Волковыйск, где властвовал князь Далибор-Глеб. Не беда, что только сейчас Сиверт впервые услышал про этот город. Главное - там живут христиане, хотя их связь с владыкой небесным осуществляется не через Папу Римского, а через константинопольского патриарха.
"Все в нашей жизни противоречиво, как свет и тьма, - умиротворенно и с легкой грустинкой думал Сиверт, разглядывая пейзажи неведомой ему доселе страны. - Как стоят в Магдебургском соборе статуи пяти мудрых и пяти неразумных дев, так существуют на земле и в небе жизнь и смерть, цветение и тлен. Да, я раб схизматиков и неверных, но душа моя принадлежит только Христу".
В столице могучей державы литовцев и русинов Новогородке, который волею неба оказался у них на пути, судьба плененного монаха сделала резкий зигзаг. Глеб Волковыйский заехал отобедать к своему давнишнему другу и побратиму князю Войшелку, который от имени отца кунигаса Миндовга правил Новогородком. Сам же Миндовг отдавал предпочтение Руте и Кернаве и не любил покидать эти города. Но война вынудила кунигаса надолго сесть в седло и чаще ночевать под открытым небом, чем в своем любимом нумасе. Враги перли со всех сторон. Сначала кунигас даже посмеивался над волынско-немецко-жемайтийским союзом. "Сошлись медведь, свинья да осел", - говаривал он своим приближенным. Но эти животные при всей их несхожести больно кусались. А рядом с ними еще маячили ятвяги и пинские князья. Правда, пиняне шли на Новогородок не по своей воле - гнал Даниил Романович, которому они бездумно присягнули на верность. Словом, беспокойно было на душе у Миндовга. Надумал он собрать в Новогородке раду - совет из всех подручных князей и кунигасов, новогородокских и литовских бояр. Заглянул перед радой к сыну, Войшелку, и застал у него Глеба Волковыйского, при котором обретался странный человек, лопотавший что-то по-немецки.
- Кто это? - с кислой миной спросил Миндовг.
- Доминиканский монах Сиверт, - ответил Далибор. - Пленен моими воями. Большой учености человек.
- Большой учености? - засмеялся Миндовг. - А по-новогородокски или по-литовски он умеет говорить?
Толмач перевел Сиверту сказанное кунигасом. Монах скромно потупил глаза в землю, поклонился.
- Я научусь, великий король. Я очень скоро научусь вашим прекрасным языкам, ибо от рождения в меня заложены Христом особые способности к обучению.
Миндовгу, похоже, Сиверт не понравился.
- Немца отдашь мне, - сказал он Далибору. - Очень уж у него хитрые глазки и скользкий язык. Я за ним лучше пригляжу. - И строго спросил: - А что ж твой отец не приехал на раду?
- Отец сидит в Свислочи, а я - в Волковыйске. Как мне за него отвечать? К тому же еду не из дому, а из сечи, - нахмурил брови и закусил губу Далибор.
- Доносят мне верные люди, что он с тевтонами и ляхами перенюхивается, - начал закипать Миндовг.
Далибор Волковыйский словно онемел, не посмел перечить.
Так доминиканский монах Сиверт попал со своим не то слугой, не то оруженосцем Морицем в лесной город Руту к кунигасу Миндовгу, а точнее - к его новой жене черноглазой красавице Марте.
III
Руту, дотла сожженную Давспрунком с сыновьями, отстроили на прежнем месте, по черному следу. Мощнее, чем прежде, стали стены и надворотная башня. Княжеский терем подрос, раздался вширь, принарядился, покои заблестели новыми золотом и серебром, разве что не было уже там потайной затемненной молельни, в которой бывшая литовская княгиня Ганна-Поята и сын ее Войшелк любили вести беседы с Христом. Едва вступив по приезде из Нальшан в роль владелицы терема, Марта приказала разобрать молельню и выбросить вон все, что составляло ее убранство, за исключением, конечно, святых образов. Эти образа отвезли в Новогородок, в храм Бориса и Глеба.
С малых лет прозябая в безвестности, в унизительной бедности, так как отец ее был одним из тысяч малоимущих бояр, все богатство которых - тулуп да меч, красавица Марта мечтала о роскоши и славе, о всеобщем поклонении. А что мог дать ей отец? "С этого боярина вши дождем сыплются", - случайно подслушала она однажды, как проезжались по адресу отца гостившие у них рижские купцы. Всю ночь проплакала, кусая душившую ее перину. И вот, как солнце в небе, объявился Миндовг, воинственный и удачливый кунигас, мужчина-зубр с черно-зелеными упрямыми глазам. Все поначалу казалось Марте сном: и его сватанье, и богатые подарки, от которых разбегались глаза, и переезд в Руту, в новоотстроенный терем кунигаса. Она отлично понимала, что у женской красы недолог век. Не успеешь оглянуться - и упорхнет она, краса, вместе с молодостью, как облетает с осенних дерев крылатый желтый лист.
В тереме новоявленная княгиня завела очень строгие порядки. Прислужниц, молоденьких девчат, оставила тех же, что были при Ганне-Пояте, но каждый миг и на каждом шагу со злорадством мстила им за несуществующие грехи, за то, что прежнюю свою госпожу они - казалось ей - больше любили и почитали. За самую мелочную провинность, за недостаточно преданный или просто огорченный взгляд хлестала по щекам, рвала на них платья, таскала за волосы, приказывала сечь крапивой или лозой. Когда Сиверт впервые ступил на порог терема, своим зорким доминиканским глазом он заметил до десятка хорошеньких прислужниц, стоявших коленями на рассыпанной соли и грече. Некоторые из них были острижены наголо, платья им заменяли грубые мешки с прорезями для головы. Необыкновенной красоты синеглазка стояла в углу светелки на одной ноге, держась, правда, рукою за стену. Так расплачивалась она за неуклюжую, на взгляд княгини, походку. Уже в ходе аудиенции разгневанная чем-то Марта хлопнула в ладоши, и тут же из соседнего покоя выскочила, бухнулась перед нею на колени светлокосая горничная, спросила певучим голосом:
- Что прикажет наша повелительница?
- Подай зеркало, - высокомерно глянула на нее княгиня.
Та, чуть дыша от страха, принесла изящное зеркало в золотой оправе и, держа его на весу, снова опустилась на колени перед княгиней. Марта долго и тщательно разглядывала себя, потом ее губы злобно искривились:
- Как ты меня причесала сегодня, ленивая тварь?! Вот тут волосы торчат... и тут...
Ногой в позолоченной туфельке княгиня ткнула горничной в лицо и, кликнув дворовых холопов, приказала всыпать ее плетей.
Собеседницей княгиня Марта оказалась достаточно интересной. "У нее мужской ум", - почтительно думал монах, когда она расспрашивала про Лион и Рим, про народы, населяющие края, где заходит солнце, интересовалась их обычаями, предпочтениями в одежде, верой.
Монаху сразу оборудовали уютную домовую капеллу, в которой он мог славить Христа. Вместе с ним здесь жарко молился Мориц, заметно округлившийся в последнее время. Часто заглядывала в капеллу княгиня, внимала божественной латыни. В целом же город оставался языческим. Язычником был, как понимал монах, и сам кунигас, хотя и принял в Новогородке православную веру.
Огромная радость, которую до поры он старательно скрывал, поселилась в душе у Сиверта. Надежные люди (а их доминиканец умел находить повсюду) по секрету донесли, что хочет Миндовг с ближайшими своими боярами креститься в католичество. Вот почему и его, скромного монаха, сразу приметил среди пленников и приблизил к себе. Тяготы войны, поражения, неистощимость вражеских ратей, что шли и шли на Литву и Новогородок, заставляли кунигаса все чаще обращать взгляд в сторону апостольского римского престола. "Слава вам, Бог наш и пресвятая Дева Мария!" - растроганно повторял в своей капелле Сиверт в ожидании светлого дня.
Еще один весьма интересный человек повтречался монаху в рутском тереме. Это был Астафий Константинович, рязанский боярин, бежавший когда-то от своего князя и от татар, сровнявших с землею Рязань. У него, высокого, темноволосого, с крупным хрящеватым носом, был свой ключик к душе кунигаса. Не такой, каким обладал Козлейка, а свой собственный. Козлейке Сиверт сразу отдал должное, потому что почуял в нем силу, которой нельзя не подчиниться. Отношение же к Астафию Константиновичу у монаха было двойственное. Это был, если верить его словам, страдалец, человек без родни и без родины. Сиверт чувствовал расположение к таким людям, ибо сам жил их жизнью. В то же время он испытывал враждебность к бывшему рязанскому боярину как к православному схизматику, который в любой момент может подставить ножку в сокрытой от чужих глаз гонке за кунигасовой душой. Но Астафий пока что отмалчивался, загадочно ухмылялся и присматривался к монаху.
Миндовг между тем открыто начал поговаривать о крещении в католическую веру. Православие, низведенное в Киеве, Рязани и Москве татарами до положения приживалки, в данный момент было бессильно, кланялось каждому ханскому баскаку, а кунигас любил и уважал силу. За собственное крещение и за готовность привести под опекунскую руку Рима весь свой народ Миндовг рассчитывал получить от папы Иннокентия IV ни много ни мало - королевскую корону. Когда же он сделается королем, встанет вровень со всеми христианскими властителями Европы, враги спрячут свои мечи, ибо не может христианин воевать против христианина.
Войшелк с большинством новогородокского боярства и, конечно же, преподобный Анисим из храма Бориса и Глеба и слышать не хотели о переходе в католичество. Миндовг не особо был удивлен тем, что русины не хотят поклониться Риму. Испокон веков божественный свет шел к Ним из Константинополя и Киева. Но сын, родной сын - и вдруг против! Он вызвал Войшелка из Новогородка в Руту.
- Почему супротив меня, великого кунигаса и отца своего, Новогородок подбиваешь?
- Потому что негоже менять веру, - бледнея, ответил сын. - Ты православный, как твоя покойная жена Ганна- Поята, как я.
- Негоже менять? - угрожающе засопел Миндовг. - А ходить в рабах у никчемного Выконта гоже? А лишиться достояния дедов-прадедов гоже? - Он внезапно рванул на себе зеленую шелковую рубаху, обнажив бугристую, заросшую темным косматым волосом грудь. - Мать родила меня вот в этой коже. Видишь? Это первая вера моя, извечная вера прадедов. Потом я оделся по-летнему - это русская вера. Надену зимний кожух - будет римская вера. А перед смертью сброшу все чужие одежды и ворочусь голым в лоно огня своего и веры своей. Понял? - Миндовг подошел к сыну вплотную, положил руки ему на плечи, возбужденными, горящими глазами пронизывая насквозь. - Прощу тебя, не становись у меня на пути, - выдохнул глухо. - Возвращайся в Новогородок и успокой русинов: на их веру я не посягну. И ты оставайся в православии. А мне, чтобы сохранить нашу державу, надо протянуть руку Риму.
Так и не пришли к согласию, не столковались отец с сыном. Войшелк уехал в Новогородок, Миндовг остался в Руте. Сразу же позвал Сиверта, усадил рядом с собою, спросил:
- Поможешь ли мне в угодном Богу деле?
- Помогу. Приказывай, кунигас, - обрадовался монах.
- Хочу я вместе с близкими боярами принять католичество, - приглушил голос и почему-то вдруг озирнулся Миндовг. - Дай совет: как быстро и без особых ошибок это сделать?
- Великий кунигас, - растроганно опустился Сиверт перед Миндовгом на колени, - иные народы будут завидовать твоему народу, ибо его ведешь ты. Христос ждет тебя, а там, где Христос, и слава, и сила.
- Встань, - нетерпеливо дернул его за рукав кунигас. - Как думаешь: мне прямо к папе послов слать?
Сиверт резво вскочил с колен. Вот он, этот долгожданный день! Сказано же было в Священном писании: "И приползут под руку твою волосатые и косматые, слепые и бессердечные, и каждого из них ты наградишь как посохом, Божьим лучом".
- Надо начинать с Вендена, с магистра Андрея фон Стырланда, - твердо проговорил монах.
- А почему не с Риги, не с епископа Николая? - упрямо выгнул шею Миндовг.
- У Николая нет войска, а значит, нет и сил, - как младенцу, растолковал ему монах.
Кунигас кивнул, соглашаясь: да, сила нужна, без силы властитель не властитель. Сиверт, войдя в роль наставника, повел было речь о кондициях, на которых Литва примет крещение от Рима, но Миндовг так взглянул на него, что монах враз сник и умолк.
- Не лезь, вьюн, не в свой вентерь, - пряча усмешку, сказал Миндовг, и доминиканец снова почувствовал себя ничтожным червем-выползком, на какой-то миг показавшим голову из норки. Пришлось, чтобы не вводить кунигаса во гнев, опять валиться на колени.
Весь тот день Миндовг вел себя необычно: у каждого, кого ни встретит, выспрашивал, требовательно глядя в глаза, что человек думает насчет крещения в католическую веру. Заговаривал даже с княгиниными прислужницами, которые, будучи наказаны в очередной раз, перетирали белыми, глаз не оторвать, коленками горох и гречу. Чувствовалось, что кунигас не в себе. Он был почти уверен: Криве-Кривейта, прослышав о том, куда повернуло дело, проклянет его, а проклятие первосвященника - что тяжелый камень в висок. Вместе с Козлейкой тайком съездил в священную алку, в тревожном раздумье расхаживал среди безмолвных дубов, припадал то к одному, то к другому, гладил шершавую жесткую кору. Козлейке со стороны казалось: Миндовг слушает, что говорят ему угрюмые советчики.
Уже вечером, когда, вернувшись из алки, кунигас додумывал свою трудную думу, ему повстречался Астафий Константинович, или, как его все называли, Астафий Рязанец. И ему задал Миндовг мучивший его вопрос.
-- Вера как щит, - ответил Астафий Константинович. - Коль чувствуешь, что старый щит износился, плохо держит удары, - заказывай оружейнику новый.
Кунигасу пришлись по душе его слова. Он подумал: если удастся отбиться от врагов, если вернется мир на Литву, надо будет приблизить башковитого Рязанца к себе.
Торжественно отбыло посольство из Руты к ливонскому магистру Стырланду. Возглавлял его Миндовгов любимчик Парнус, знаток немецкого и латыни, уже не раз бывавший в соседних державах. С Парнусом ехал Лингевин, который с разрешения кунигаса хотел уговорить магистра, чтобы тот выдворил из своих владений и заставил воротиться в Литву трех его, Лингевина, братьев. Три брата сбежали от него, старшего, да еще с намерением завещать все свои земли, все имущество Ордену.
- Достояние нашего отца, всего нашего рода хотят отдать немцам, - не находил себе места Лингевин. - Не смогу уговорить Стырланда - с каждым из них поквитаюсь сам. Нож в спину, и дело с концом.
Миндовгу так и не удалось собрать в Новогородке боярскую раду. Войшелк, его союзник Глеб Волковыйский, иерей Анисим и многие другие не явились в назначенный день на детинец. Кунигас смирился с таким ослушанием. Само собой, если б не поджимала война, если б не полыхали по всему окоему пожары, он бы им не спустил - как миленькие прибежали бы на суд и расправу. Но сейчас Миндовг чувствовал свою слабость и решил не дразнить православное новогородокское боярство. Возложит ему на голову папа королевскую корону, вот тогда и настанет время считаться. Теперь же главное - пробить брешь во вражеском стане, вывести из войны Ливонский орден. Но это оказалось не так-то просто. Андрей Стырланд не принял его послов, но Парнусу дал понять, что весьма желателен визит в Венден самого кунигаса и что дары могли бы быть пощедрее. Как побитый щенок, вернулся в Ругу Парнус. Боялся смотреть Миндовгу в глаза. Однако тот встретил его любезно. Даже наградил и загадочно, как за ним водилось, сказал:
- Не хвали лед, пока по нему не пройдешь.
И без долгих сборов пустился в путь сам, взяв с собою Козлейку, Лингевина, малолетних сыновей и того же Парнуса, а также добрый воз серебряных и золотых сосудов. Следом гнали табун взращенных в пуще быстроногих коней, везли мед и воск, меха, новогородокские луки и литовские мечи. Не поскупился на дары кунигас, ибо знал: отдашь сегодня - возьмешь завтра.
Ливонский магистр встретил гостей честь по чести. Стеной стояли по обе стороны дороги рыцари в нарядных, до блеска начищенных доспехах, радостно приветствовали грозного Миндовга. Еще вчера каждый из них счел бы за счастье приволочь его в Венден на веревке, и коль уж такого не случилось, то рыцари винили в этом не себя, не свою робость в бою, а литовских лесных реган, взявших кунигаса под свою защиту.
- Брат мой, вот мы и встретились! - оказал Стырланд, крепко обнимая Миндовга. Дугообразные, чуть ли не желтые брови магистра подрагивали. Вообще он был темен волосом, и эта неожиданная желтизна в бровях навела кунигаса на недобрую мысль. "Поди, пламя от наших весей и замков тебя облизало", - подумал Миндовг, ощущая, как подступают враждебность и ненависть к магистру. Однако то, что привело кунигаса в Венден, пересилило, и он, широко улыбаясь, ответно обнял и облобызал Стырланда.
- Под покровительство твоего креста хочу отдать всю мою державу, - произнес торжественно.
- Святой крест в руках Господних, а я, как и все братья-рыцари, не более чем смиренный раб Христа, - скромно ответил магистр, не скрывая, однако, радостного блеска в глазах.
- С малых лет жил я там, где живут ветры, где вольно шумят леса, - проникновенно заговорил кунигас. - Как и мой народ, жил я под защитой громоносных небес. Вера дедов и прадедов давала нам силы...
- Ваша вера - бесплодная смоковница, - резко оборвал его Стырланд.
Нечасто случалось, чтобы кто-нибудь осмеливался вставить слово Миндовгу наперекор. Кунигас словно споткнулся, словно зацепил на полном ходу жесткий дубовый корень. Какое-то время ошеломленно смотрел на магистра. Из глубины черно-зеленых глаз остро проступали белые звездочки гнева. Казалось, сейчас Миндовг сорвется на крик, в ярости топнет ногой. Ливонский магистр со светлой улыбкой на устах ждал, что будет дальше. Разве что самая малость иронии была в этой улыбке.
- Увы, она и впрямь бесплодна, - глухо сказал кунигас. - Потому я и пришел к тебе с просьбой: хочу стать твоим крестником. - Он склонил голову.
- Христос все видит, и еще в этой жизни он щедро вознаградит тебя, великий король, - с пафосом воскликнул Стырланд. - А теперь пойдем в трапезную, чтобы сообща отведать хлеба, посланного нам свыше, совместно запустить руки в солонку.
Назавтра на ристалище в честь кунигаса венденские рыцари устроили турнир. Чтобы произвести впечатление на литвинов, дрались боевым оружием до первой крови. Светловолосый юноша-герольд вдохновенно протрубил в серебряный рог.
Миндовг любил хорошее оружие (а тут не выпускали на арену с чем придется), любил лихие схватки лицом к лицу и поэтому жадно следил за поединками. Когда бой принимал особенно жаркий оборот, он сжимал кулаки, лупил ими один о другой, кусал губы. Наконец не выдержал, тронул Стырланда за рукав:
- Хочу своего бойца выставить.
- Как великий король пожелает, - почтительно улыбнулся Стырланд и махнул перчаткой, чтобы рыцари остановили коней и опустили мечи.
Миндовг, возбужденно дыша, осмотрелся. По правую руку от него сидел Козлейка. Под взглядом кунигаса он вздрогнул, все увидели, как кровь ударила ему в лицо, словно кто-то плеснул в него вином. Миндовг недовольно хмыкнул, ткнул пальцем в грудь Лингевину, не сводившему с него преданных глаз:
- Ты!
Лингевин тотчас же надел доспехи, взял щит, копье и боевой топор, вскочил на подведенного ему коня. Гулко протрубил рог, и прерванный турнир возобновился. Теперь бились тройка на тройку. Миндовг да и все остальные смотрели только на Лингевина: как покажет себя этот пущанский медведь в стычке с прославленными европейскими рыцарями? Магистр Андрей Стырланд, сидевший рядом с кунигасом, едко посмеивался. Он был уверен, что ни один боец из Литвы ли, из Самагитии, как они называли Жемайтию, долго не удержится в седле, сойдясь лоб в лоб с хорошо вышколенным ливонцем. Литвины и жемайтийцы берут иногда верх потому, что нападают скопом, а в последнее время с ними заодно выступают новогородокцы, услонимцы и волковыйсцы, известные стойкостью своих пешцев и своими отменными лучниками.
- Андрей, я вышибу литвина из седла, как куропатку! - подняв забрало, крикнул магистру его любимчик граф Ингрид. Не так давно этого графа с женским именем захватили было жемайтийцы и ладно-таки поджарили на костре, прежде чем удалось его отбить. Между собою рыцари называли графа Ингрида Печеной Щекой. Магистр ободряюще улыбнулся Ингриду и послал вслед ему крестное знамение.
Миндовг же не видел никого, кроме Лингевина. Казалось, вся Литва с Новогородком, вся Ятвезь и Жемайтия слились сейчас в человеке по имени Лингевин. "Дай тебе небо тысячу рук и тысячу глаз!" - рвалось из самой души у кунигаса.
Андрей Стырланд отлично понимал его состояние. "Он из тех, кто ставит на карту все до последней нитки", - думал ливонский магистр. Ему припомнилось, как седмицу назад приезжали Миндовговы послы с обильными и дорогими подарками. (Он, магистр, конечно, не показал, что доволен, - наоборот, хмурился.) Тогда же передали они устно - и в этом была безрассудная смелость - просьбу кунигаса: "Если убьешь или хотя бы выживешь с подвластных тебе земель Товтивила, получишь еще больше". Хитрый Андрей Стырланд обратил услышанное в шутку, но счел разумным лично повидаться с Миндовгом.
Между тем Лингевин дрался совсем нехудо. Можно было подумать, что перед тобою ливонский рыцарь, - так искусно прикрывался он щитом, так умело управлял конем, то ослабляя, то натягивая поводья. Наконец, к удивлению всех ливонцев, и в первую очередь магистра, граф Ингрид получил сокрушительный удар топором, зашатался в седле и... упал на свежевзрытый песок ристалища. "Бедный Ингрид, - содрогнулся магистр. - Этот варвар, похоже, расколол ему голову". Зрители словно онемели. Оруженосцы проворно выбежали на арену, за руки и за ноги унесли Ингрида.
- Лингевин! - вскричал, завопил радостно Миндовг, в один прыжок очутился перед своим боярином, помог ему слезть с коня и прилюдно расцеловал.
Большинству рыцарей эта часть турнира не понравилась. Они скрипели зубами, хватались за мечи. Со всех сторон слышалось:
- Проклятые язычники!
- Смоем с песка благородную рыцарскую кровь их поганой кровью!
- Магистр, прикажи!
Но Андрей Стырланд поднялся во весь свой огромный рост, резким властным голосом оборвал шум, возвестил:
- Победил рыцарь Лингевин из Руты!
Тут-то Лингевин, видимо, подученный Миндовгом, и подбежал к Стырланду, пал ему в ноги:
- Великий магистр, я честно дрался против твоего рыцаря и, как видишь, одолел его. Знаю: за это положен приз. Мне не надо ни серебра, ни золота, ни боевого коня, ни заморского меча. Отдай мне моих братьев, жалких предателей Туше, Милгерина и Гингейку. Всему миру известно, что вы, немцы, - благородный и знающий себе цену народ и вы тоже ненавидите изменников. Отдай моих братьев, чтоб я, как старший в роду, решил, что с ними делать. Вон они, мерзавцы. - Рукою, все еще сжимавшей боевой топор, Лингевин указал туда, где, прячась за спинами ливонцев, дрожала от страха поименно названная им троица.
- Отдай, магистр, перебежчиков, - присоединился к его просьбе и Миндовг. - А я обещаю: если кто-нибудь из твоих людей изменит тебе и станет искать прибежища в моих землях, тут же будет отправлен обратно. Отдай.
Над ристалищем тяжеленным камнем повисла тишина. Стронуть этот камень с места одним своим словом мог только ливонский магистр. Он понимал лежащую на нем ответственность и долго молчал. Наконец произнес, как сигнетом припечатал:
- Живых людей я не даю в качестве призовых. Принесите литовскому рыцарю доспехи работы саксонских кузнецов.
На исходе того же дня Андрей Стырланд, оставшись с Миндовгом в трапезной с глазу на глаз, решительно заявил:
- Пока не примешь общую веру христианскую, а останешься в константинопольской схизме, пока не пошлешь Римскому Папе подношения и не выкажешь послушания, миру между нам не бывать, как и тебе не будет спасения в загробной жизни. Освяти крещением золото, которым ты ослепил Орден и меня, и наши мечи обратятся против общего врага.
- Я понял тебя, магистр, - со значением посмотрел на него Миндовг. - Завтра же посол мой Парнус едет в Рим.
На том и порешили. Обрадованный Стырланд лично вручил кунигасу нарядные, в красивых узорах, рыцарские доспехи. Такие же доспехи, только маленькие, детские, получили и Руклюс, и Рупинас. Даже маленькие железные мечи на малиновой опояске достались обоим сыновьям кунигаса. Это сильно подействовало на Миндовга. Он трогал пальцем лезвия мечей, причмокивал языком. И на радостях оставил Стырланду весь свой продовольственный обоз. А были в том обозе бочки с пресным, без хмеля, медом, мясо - несколько десятков полтей (полутуш), сало, сыры, масло в трех кадушках, две бочки мака, не счесть вязанок лука и чеснока.
Как на крыльях возвращался кунигас домой. От свежего ветра, хозяйничавшего в пуще, от сознания удачи было чисто и легко на душе. Магистр Андрей Стырланд, а там и рижский епископ Николай из непримиримых его врагов превратятся волею обстоятельств в верных союзников. Хотя бы в том смысле, что будут братьями по вере. Разве этого мало? Рухнет стена, как в петле сжимавшая его державу.
С ятвягами он совладает, а галицкого князя Даниила можно улестить, отдав Ромуне за его сына Шварна.
- Дайну! - прокричал Миндовг. - Запевайте дайну! - И, когда задушевная песнь разлилась по округе, добавил уже почти про себя: - У плохих людей нет песен.
В подаренных Стырландом саксонских (как и у Лингевина) доспехах он гордо ехал во главе отряда. Солнце прямо слепило, отражаясь от блестящих наборных пластин. И вдруг прошипела стрела, злобно тюкнула в спину. Кунигас кубарем полетел с коня. Грязью из-под копыт брызнуло в лицо. Он шевельнул плечами и, убедившись, что смертоносное железо лишь царапнуло его, ощутил, как благодатное тепло плеснулось у него внутри, как затопила сердце радость: "Я жив, саксонский панцирь спас меня!" Тут же вскочил на ноги, выхватил меч, резко обернулся, свирепо сверкнул глазами:
- Кто?!
Козлейка показал на небольшого ростом светловолосого юношу, видимо, возчика, который стоял подле ближней подводы, опустив лук, и растерянно, а больше - опустошенно улыбался. Его уже вязали, заломив руки за спину.
- Ты? - подскочил к юноше Миндовг. - За что? За что хотел убить меня, убить своего кунигаса?
- За поруганную веру, - тихо ответил тот, и густой смертный пот залил его лицо. Казалось, вечерняя роса легла на человека.
Миндовг страшным ударом развалил юношу надвое. Тут в пору было отпрянуть в ужасе, но нет - меч вздымался снова и снова, творил свою кровавую работу. Потом кунигас принялся в ярости топтать то, во что превратилось щуплое, почти мальчишеское тело. Едва успокоился. Тяжело дыша, сел тут же на землю, сжал лоб руками и словно окаменел. Когда же снова тронулись в путь, когда ночь опустила на все окрест свое черное крыло, плакал, обливался никем не видимыми, но обильными слезами. Между тем Козлейка приказал своим людям захватить голову зарубленного возчика. На нее надели высушенную овечью морду-личину и так повезли в Руту. По этой мертвой голове Козлейка высчитает всех близких и далеких родичей того, кто досмел поднять руку на кунигаса.
Но самая большая неожиданность подстерегала Миндовга в Новогородке: Войшелк по договоренности с местными боярами и купцами затворил перед кунигасом городские ворота. Когда Миндовгу сказали об этом, он сперва не поверил:
- Новогородокцы не хотят пускать меня в город? - растерянно переспросил у Козлейки.
Вскочил на коня, подъехал к окованным железом воротам, властно и грозно крикнул:
- Я - Миндовг! Где князь Войшелк?
Никто не ответил. Слышались гулкие удары камня о камень, лязг лопат: мастеровые достраивали башню. Работали в спешке, словно доживали последний отпущенный им Богом день.
У кунигаса занялась внезапной болью левая рука. Он, морщась, потер ее, приказал трубить в трубы. Но со стены иронично прозвучало:
- А на-ка выкуси!
И сразу же полетели стрелы. Кунигас в бешенстве бросил коня прямо на ворота, но чуть ли не под копыта ему плюхнулся в грязь пудовый, не меньше, камень. Пришлось поворачивать назад.
"И это мой сын, моя кровь! - разгораясь ненавистью, думал Миндовг о Войшелке. - Я, кунигас, как последний нищий, топчусь под воротами, и меня забрасывают камнями".
Он потерянно огляделся в поисках хоть какой-то опоры. Небосклон был затянут клубящимися тучами. Ветер гнал их над лесом, развешивал на верхушках деревьев. Рядом, как всегда, был Козлейка - сосредоточенно морщил лоб и во все глаза смотрел на кунигаса. "Вот кто не изменит и не продаст", - подумалось с облегчением.
- В Руту! - крикнул он и изо всей силы огрел коня плеткой.
Уже в своем нумасе, успокоившись, Миндовг начал думать над тем, как ему наказать Войшелка и строптивых новогородокцев. Прикидывал так и этак, ломал голову и все больше приходил к мысли, что он ничего не может сделать. Силой их не возьмешь. Новогородок - та же скала: и стены мощные, и воям, закаленным в кровавых сечах, несть числа, и боярство с купечеством при оружии, имя которому - серебро. Опять же, смерды-русины люд искони трудолюбивый, земля у них родит щедро. Одним словом, есть в Новогородке железо, есть серебро и есть хлеб. Кто-кто, а новогородокцы помнят, что впустили когда-то в свой город кунигаса с дружиной, когда тот был изгнан из Литвы, впустили как воеводу-наемника, взяв с него клятву верности. С тех пор набрал Миндовг большую силу, но сильнее Новогородка все равно не стал. И вот теперь, прознав, что кунигас намерен перекинуться в католичество, Новогородок запер у него перед носом ворота. Это все Войшелк с его православной верой! Принесла-таки плод потайная молельня в Руте, не сладкий, а горький плод. Скорей бы уж он постригся, что ли, в монахи. Передают вижи, что на Войшелка время от времени находит какая-то тоска, томление духа и гонит его пойти простым паломником в Афон на Святую гору. Этого Миндовг никак не мог понять. Пренебречь княжеским саном и княжеской властью, чтобы стать монахом? Отдать в чужие руки добытое собственной кровью?
Обо всем этом решил кунигас потолковать с Сивертом. Призвал того к себе. Монах вошел, поклонился. Смотрел выжидательно.
- Тебя не обижают в Руте? - спросил Миндовг.
- Я живу в твоем городе, великий король, как в райском саду.
- Не врешь? - прищурился Миндовг.
- Клянусь золотистыми волосами Девы Марии.
Ответ кунигасу понравился. Он понимал, что доминиканец хитрит, что клятва его не из тех, которые к чему-то обязывают, - у христиан принято клясться святым крестом - но пришлись по душе те легкость и доверительность, что были в его словах.
- А почему ты стал монахом?
Сиверт словно ждал этого вопроса. Долго и пылко говорил о том, что среди людей разбросил черную паутину дьявол, ловец человеческих душ, что надо неустанно сражаться против него, дабы обрести жизнь вечную, ибо с того света, из земной юдоли, время приберет всех и каждого. Признался, что ненавидит свое тело, свою греховную плоть. Задумаешься о Боге, о сонме святых мучеников, а тут - у-р-р-р - в животе. Так бы и разодрал себе когтями проклятый требух!
После этого разговора Миндовг уснул не сразу. Лежал в нумасе с открытыми глазами, вслушивался в трепетное дыхание ночи, вспоминал далекое уже детство своих сыновей. Как верили они ему тогда, как любили его! Каждое отцовское слово почтительно и бережно принимали в душу, как принимает серебряный грош шкатулка-копилка. "Пусть бы они так и оставались детьми", - бывало, думал он. Но выросли Руклюс с Рупинасом, но Войшелк давно уже мужчина, кунигас. Повзрослели сыновья, да нет от них радости отцу. Что до младших, то тут еще можно питать какие-то надежды, а вот Войшелк совсем стал чужим. Не скажешь ему: "Иди, сын, по моим стопам". Своя дорога, свои голова и глаза у него. Врагом становится старший сын, И это его намерение пойти в монастырь, постричься не столь безобидно и бессмысленно, как думалось раньше. Сиверт, мудрая ливонская лиса, за планами Войшелка видит жажду единовластия в Новогородке и Литве.
Черная глухая ночь смотрела на Миндовга из всех углов, а он, раззадоривая и распаляя себя, думал и думал о Войшелке. К власти рвется первенец. Хочет власть церковную и власть светскую забрать в один кулак, как Римский Папа, как сарацинский халиф. Хочет, чтобы все видели в нем праведника. Видел таких праведников он, кунигас. В лесном монастыре они всячески истязали себя: морили плоть голодом, перетаскивали с места на место громадные камни, кормили своим телом комаров и мошкару. И хвастались, что их монастырь, как море, - оно не терпит в своих берегах гнили, вышвыривает ее вон. А сами подслушивали, о чем говорится в соседних кельях, прикладывая к стенам тарелки из белой ромейской глины, а к тарелкам - уши.
Так и не придумал кунигас, чем отплатить Новогородку за полученную оплеуху. Идти войной не выпадало. Жемайтийцы, ятвяги, половцы с галичанами опять наступали со всех сторон. Никого не смущало, что Миндовг согласился принять католичество и что поехали к папе его послы. Не хотели слышать и о том, что рижские золотых дел мастера уже трудятся над королевской короной для него. При таких обстоятельствах нельзя было ссориться с гордым Новогородком. Наоборот - надо было как можно скорее протянуть руку примирения, забыть все свои обиды. И хотя это решение далось кунигасу нелегко - попробуй-ка безмятежно улыбаться, когда зуб у тебя разносит от боли, - он все же пошел на него. Для начала надумал послать в Новогородок Сиверта. Доминиканец к тому времени стал духовником княгини Марты, и та не могла им нахвалиться.
Сиверт охотно согласился. Он уже не чувствовал себя пленником: во-первых, кунигас вернулся из Ливонии слугой и чуть ли не ставленником Рима, во-вторых, неслыханными щедротами осыпала монаха Марта. "Я - крылатое христианское семечко, - вдохновенно размышлял Сиверт. - Ветер судьбы, который направляет Господь, занес меня в эту пустыню, в этот дикий край, чтобы тут со временем расцвел дивный сад Христовой веры".
С собой доминиканец взял Морица и десяток литовских конников, облаченных в звериные шкуры. Это очень льстило монаху. Он казался себе библейским пророком, выводящим слепые души из трясины, из мрака на свет Божий.
При выезде из Руты повстречали отряд ливонских рыцарей: магистр Андрей Стырланд слал Миндовгу подкрепление. И хотя отряд был невелик, а рыцари и ландскнехты выглядели изможденными, душа у Сиверта преисполнилась звонкой радости.
- Дети мои, - восторженно возгласил он, - вас направил сюда сам Христос!
Рыцари были удивлены, услышав в литовской глуши родную речь. Их предводитель, рыжеволосый саксонский граф Удо, преклонив перед монахом колена, участливо спросил, как святой отец очутился здесь и не обижают ли его туземцы. Сиверт на радостях, что говорит с земляками, подробно рассказал о себе, о своем пленении, не упомянув, однако, ни словом своего давнишнего друга и патрона Фридриха II Гогенштауфена. Со светлой слезою на глазу просил он рыцарей и ландскнехтов быть верными апостольскому престолу, не щадить сил и жизни в противостоянии с дьяволом. Кто же изменит, станет отступником, тому грозил голодом, живописал, как он в знойной пустыне будет пить кровь собственного тела.
- Умрем за папу! - кричали рыцари, гремя о щиты мечами.
- За папу и за короля Миндовга, - поправил их Сиверт. - Сей христолюбивый неофит сделался нашим верным союзником.
- Умрем за Миндовга! - и не подумали возражать рыцари.
Граф Удо, узнав, что монах едет в Новогородок, тут же отрядил для его охраны часть своих подчиненных: литовские конники в звериных шкурах не внушали ему доверия. Разве может звериная лесная шерсть сравниться с железом кованых доспехов?
Сиверт обрадовался. Да, душа его парила в поднебесье, но телом он пока еще пребывал на земле и отлично знал, какое множество напастей поджидает на каждом шагу бренную плоть.
- Дарую вам отпущение всех грехов, - прочувствованно сказал он рыцарям.
Однако в Новогородок ни литовцев, ни ливонцев не пустили. Лишь самому монаху с его слугой Морицем было дозволено проехать по улицам посада. О том же, чтобы попасть на детинец, и речи пока не шло.
- Князь Войшелк Миндовгович в отъезде, - объяснили Сиверту, хотя доминиканец достоверно знал, что тот в Новогородке. "Этот православный фанатик не хочет со мною разговаривать, - отметил про себя монах. - Ничего - я обожду. Крепости берут не только силой, но и терпением".
С жадным любопытством присматривался Сиверт к посадскому люду. В большинстве это был народ рослый, то с серыми, то с синими глазами. Волосы - цвета воронова крыла и светлого льна. Кроме этого самого льна они сеяли рожь и полбу - пшеницу с ломким колосом. Монах и раньше едал их хлеб - лепешки и караваи. Хлеб ему очень нравился, чувствовалось, что он дает силу. Выращивали также новогородокцы чечевицу, бобы, капусту, морковь, укроп, лук, чеснок, коноплю. За городским валом паслись огромные табуны коней, принадлежащие князю и боярам. Сиверт и раньше слышал, а теперь еще раз убедился, что здешние христиане с должным благоговением ходят в церковь, но это отнюдь не мешает им дома молиться "скотскому" богу Велесу.
Поселили Сиверта с Морицем в притворе храма Бориса и Глеба. Перед этим с доминиканцем имел беседу новогородокский иерей Анисим, "хитрый человек с холодными глазами", - так подумал на его счет Сиверт.
- С возвращением князя Войшелка вам отведут покой в княжьем тереме на детинце, - пообещал Анисим и принялся расспрашивать о Риме и Риге, об отношениях Миндовга с ливонцами. Сиверт отвечал на все вопросы с подробностями, а сам скользил оценивающим взглядом по богатому убранству ризницы, по серебряным и золотым окладам икон, по нарядным переплетам книг Ветхого и Нового Завета.
Выслушав Сиверта, Анисим вздохнул:
- В тяжких трудах проходит земная жизнь человека.
На что доминиканец, сурово сведя брови, заметил:
- Еще апостолом Павлом сказано: "Кто не работает, тот не ест".
Дня три или четыре, пока жили в церковном притворе, почти целиком ушли на то, чтобы как можно больше выведать о Войшелке. Особенно занимал Сиверта вопрос: какие силы возвели Миндовгова сына на новогородокский столец? Вот что удалось ему вызнать. Миндовг никогда не пускал в ход против Новогородка оружие, а будучи изгнанным из Литвы, стал наемным, или подручным, князем у местного боярства и купечества. Вернув себе с помощью новогородокцев Литву, рутский кунигас почуял силу и вознамерился поставить своих недавних заступников и благодетелей на колени. Для этого прежде всего нужно было сбросить здешнего князя Изяслава Ваеильковича из рода менских Глебовичей. Однако не Миндовг сбросил Изяслава. Поднялись против князя купечество и часть бояр, которые хотели сами "справоватися", хотели, чтобы торговый путь из русинов в немцы был "чист", "без рубежа". Ясное дело, примером им послужили Новгород и Полоцек, где головой всему было вече. Кто таков там князь? Наемник, человек пришлый. Сегодня его славят, восхваляют, а завтра, коли что не так, гонят вон с детинца и из посада. Князь со своею дружиной служит тем, кто громче других кричит на вече, за "прокорм", ибо сам беден, как церковная мышь. О таких говорят: "На ноге сафьян скрипит, а в котле шиш кипит". Изяслав прознал о заговоре против него, похватал зачинщиков и жестоко расправился с ними. Братолюбами называли себя те люди. Но тут созрел другой заговор: Изяслава прижали в его же тереме и вынудили ехать в Свислочь. Самое удивительное, что заговорщиков поддержал сын Изяслава княжич Далибор-Глеб. Сын поднял руку на отца. Что ж, для доминиканца такое не было в новинку. Там, где идет борьба за власть, молчит голос крови. Случалось подобное и в Риме, и в Лионе. Сыновья сажали отцов в железные клетки, морили голодом, кипящей смолой поили, как черти в пекле. Удивляло Сиверта другое: Далибор, когда убрали и сослали в Свислочь его отца, мог сам стать новогородокским князем, бояре и купцы отдавали ему княжескую шапкy, но он отказался. Причем отказался в пользу Миндовга, а потом Войшелка. Этого Сиверт не мог взять в толк. Что за белая ворона объявилась в Новогородке? Да за власть надо цепляться не то что руками - зубами. Жизнь на земле переменчива. На перстне высокомудрого царя Соломона было вырезано: "И это пройдет". Неизменна только жажда власти. Оставайся императором, королем, князем до тех пор, пока не подожгут твой дом, пока на хребте облезлой водовозной кобылы не вывезут тебя, осмеянного и оплеванного, из города. А этот княжич по собственной воле отдал власть. "Не верю, - сказал себе Сиверт. - То ли Бог отнял у него разум, то ли некая сила вынудила его отойти в сторону, в тень". Любопытному монаху уже мерещилась встреча с загадочным отпрыском Изяслава.
- Как мне повидать князя Глеба?-спросил 6н у Анисима.
- Для этого надо поехать в Волковыйск, - ответил иерей. - Но сейчас ты не проедешь, латинянин: на нас опять идет войною князь Даниил Галицкий с братом Василькой и сыновьями Шварном и Романом.
- Похоже, меня занесло на землю нескончаемых войн, - вздохнул Сиверт.
Он велел Морицу варить зайчатину с бобами. Надо было терпеливо дожидаться дня, когда князь Войшелк призовет на детинец. В том, что он будет зван, доминиканец не сомневался. Над Новогородокской землей нависла беда, и Войшелк хочет - не хочет вынужден будет пойти на примирение с кунигасом Миндовгом. Он, Сиверт, посланец Миндовга, и потому гордый православный князь Новогородка просто не сможет не дать ему аудиенцию. В ожидании этого события монах с аппетитом ел зайчатину и наблюдал за спешными приготовлениями новогородокцев к более чем возможной осаде. С семьями и скотиной сбегались в город смерды. День и ночь укреплялся вал. День и ночь горели по всему посаду костры. Слышались звон железа, конское ржание.
- Бежим отсюда, святой отец, бежим в Руту, - дрожа от страха, взмолился однажды Мориц.
"Послал мне Бог в слуги храбреца!" - с иронией подумал Сиверт, а вслух сказал:
- Князь Даниил догонит нас и под Рутой.
Это пророчество добило Морица. Лицо его пошло красными пятнами, нижняя губа мелко затряслась. Монаху почему-то показалось, что сейчас Мориц укусит его.
- Пошел прочь! - безжалостно приказал он.
Сам сел в кресло, вытянул ноги и зажмурил глаза. Как мутная вешняя вода, спадала с души усталость, уступая место чистой голубизне блаженного покоя. Две звезды прорезались в темноте и навели на мысли о двух философах-проповедниках - Альберте Великом и Фоме Аквинском. Мысли сменялись видениями: стрельчатые окна храма, красно-сине-желтые витражи, гранитные горельефы, лес остороконечных башен. Может, это Ланский собор, в котором так истово и вдохновенно, сквозь слезы, молился он, будучи еще юношей? На шестнадцати башнях стоят там шестнадцать быков. Когда возводили этот грандиозный собор, когда у строителей иссякли последние силы, откуда ни возьмись явился чудотворный белый бык и помог достроить священный храм. Вот почему его собратья удостоились чести быть вознесенными под облака.
Время в молодости было густым, плотным, приходилось прокладывать путь сквозь дни, как сквозь каменные стены. Время висло на руках, искусительно нашептывало прямо в ухо: "Посмотри, какая изящная белая шейка сокрыта под пологом капюшона, какие лучистые угли-глаза светят из зелени виноградника, послушай, как нежно звучит тамбурин в смуглых руках. Молитвы и пост придумали старые, иссушенные жизнью женщины. Взгляни на этих уродин с толстыми ногами и разбухшими животами, с переплетением морщин на оплывших красных лицах, с мясистыми бородавками на щеках и на губах. Как они молятся, с какой страстью целуют крест и взирают на небо! А когда-то же, черноволосые и черноглазые, тонкие, как тростинки, с шелковой нежной кожей, млели они в объятиях юных красавцев-рыцарей, пили поцелуи и вино. Когда-то с цветами в пышных прическах, ленивые и пьяноватые, расслабленно лежали они в беломраморных банях, а темнокожие, атлетически сложенные рабы, скромно потупив горящие глаза, растирали их воздушно-мягкими полотенцами, окропляли пряно пахнущими соками, овевали опахалами из яркого пера неведомых птиц. Но обессилела, стала разрушаться плоть, и сразу они вспомнили о душе, о Христе и его небесной обители. Теперь они объявляют святотатством, смертным грехом даже самый невинный поцелуй. Христианство - религия старых безобразных женщин, предававшихся когда-то безудержному распутству.
Разумеется, нашептывать такое мог только вечный искуситель - дьявол. Не зря Фома Аквинский в своей теологии отводил ему, главе всех демонов, особое место: дьявол обладал властью над погодой, мог чинить людям всяческое зло, мешать живущим в браке исполнять их семейные обязанности. Фома говорил, что неверно и даже преступно отрицать всемогущество дьявола. Вера в дьявола так же священна, как и все, чему учит католическая церковь. Тогда, в юности, гоня прочь омерзительное нашептывание, Сиверт до полного изнеможения читал молитвы, стоял на коленях и бил поклоны.
Время тогда было гуще, плотнее, словно вышло из-под пресса. Время ныне - как спокойное холодное небо с редкими-редкими облаками. Хватает места крылу, лети куда хочешь, да крыло-то слабое, неуверенное, боишься далекой земной тверди, и только верою в Христа держишься в воздухе.
Не спросившись, вбежал Мориц. Выкрикнул испуганно и радостно:
~ Святой отец, тебя зовет на детинец король Войшелк.
- Наконец-то! - прошуршав длинной черной сутаной, резко поднялся Сиверт. Взял в руки молитвенник, опустил, как и подобает, глаза и неспешно пошел к выходу.
- А мне что делать? - запричитал сзади Мориц.
- Иди за мной, - не оглядываясь, бросил монах.
Войшелк понравился Сиверту и одновременно поверг его в страх. Был у доминиканца нюх на людей, с первого взгляда мог прочесть, что сокрыто у человека в душе. Когда-то в лесу, в густом лещиннике, среди обилия крупных, подрумяненных солнцем орехов он, мальчишка, безошибочно находил орехи с прожженной молнией дырочкой. В пальцы не возьмет, а уже знает: внутри будет черно. Так же обстояло дело и с людьми, которых он проверял на жажду власти, похотливость и жестокость, сознавая при этом, что названные пороки обычно накладываются один на другой. Всякий рыцарь, всякий мужчина, если он не обездоленный евнух, неутомимо и твердо добивается плотских радостей, женской любви, а значит, и власти, ибо, получив свое, он чувствует себя властелином, а в женщине видит рабыню. Рабство, считал Сиверт, родилось в тот миг, когда Ева, вздохнув, уступила Адаму.
Недюжинную твердость почуял и увидел в новогородокском князе монах. Этот при надобности не побоится крови. Испугало же Сиверта то, что он не смог сразу, как было ему свойственно, ухватить глубинную суть не поспешившего раскрыться перед ним человека. Напрашивалось сравнение с множеством сот, наполненных и сладким, и горьким медом.
Войшелк сидел на княжеском троне, представляющим собою внушительных размеров стул, украшенный искусным набором золотых и серебряных пластин. На стене у него за спиной помещался исполненный с тем же искусством из кусочков смальты и металла, из птичьего пера и лоскутков меха клейнот Новогородокско-Литовской державы: воин на белом коне вздымал над головою обнаженный меч.
По правую руку от Войшелка на дубовом стуле, несколько уступавшем трону размерами, сидел князь Далибор-Глеб Волковыйский. Сиверт так и впился в него глазами. "Это и есть тот, что отказапся от великой власти, - подумал монах. - Здоровым телом наградил его Бог и, похоже, чувствительной душою, но он, насколько я вижу, не очень-то счастлив".
Новогородокские бояре, молчаливые и суровые, занимали места вдоль стены. Среди черных и сивых от седины бород было две или три огненно-рыжих.
- С чем пришел, латинянин? - спросил Войшелк.
- Князь Войшелк, сын Миндовга, - без робости ответил Сиверт, - прибыл я из Руты от твоего отца, великого кунигаса, дабы подтвердить, что принял он со своими боярами христианскую веру из Рима, из рук папы Иннокентия IV. Уже везут, как было договорено, люди папы королевскую корону в Литву.
- Ну и что? - свел на переносице брови Войшелк.
- В великом гневе был кунигас, что запер ты перед ним ворота Новогородка, не пустил отца даже руки обогреть. Хотел приказать, чтобы зарыли твой вал. но смилостивился - послал к тебе меня, монаха ордена Святого Доминика Сиверта.
- С чем же послал тебя кунигас? - еще сильнее нахмурился Войшелк.
- Великий кунигас передает тебе слова мира и отцовского расположения.
Такого заявления не ожидали. Новогородокскне бояре смахнули с лиц суровость, зашушукались, заговорили. Посветлели взгляды и у Войшелка с Далибором. Оба обменялись несколькими скупыми словами, и Сиверт понял, что новогородокский и волковыйскнй князья съели вместе не один пуд соли и, скорее всего, дружат по сей день. Это обстоятельство надо было запомнить на будущее.
- Миндовг теперь в союзе с Ливонским орденом, - продолжал монах. - и магистр Андрей Стырланд прислал в подмогу Руте рыцарский отряд.
- Ливонцы в Руте? - побледнел Войшелк.
- Да. - примирительно улыбнулся доминиканец. - Когда я выезжал к тебе, граф Удо принимал хлеб-соль от жителей Руты.
Он вдруг прикусил язык, сообразив, что сказал не то, чего ждали, и не так.
- Жернасы идут по нашей земле! - вскрикнул князь Глеб Волковыйскнй. Глаза его полыхали гневом. Он вскочил, подбежал к Сиверту с таким видом, словно собирался ударить его. Бояре и князь Войшелк тоже выглядели жестоко разочарованными.
"Чем я не угодил им? - в растерянности думал монах. - На этой земле, среди этих людей надо быть очень осмотрительным. Одно и то же слово тут могут истолковать по-разному. Мне лучше помолчать, чтобы не поплатиться головой. сказав что-нибудь невпопад. Мерзкие двоеверцы! Приняли христианство, а где-то по закоулкам молятся своему Перуну".
И тут же его опасения, похоже, начали сбываться.
- Чтоб тебе не уйти от руки палача! - кричал в его адрес полный негодования маленький рыжебородый боярин. Он вплотную подошел к монаху, с ненавистью смотрел на него снизу вверх.
Но большинство бояр было настроено миролюбиво. Не с руки было им ссориться с ливонцами, когда Новогородку угрожал более реальный враг и, возможно, в это самое время уже горели, обращались в руины их вотчины, попирались чужими копытами их земли.
- Каждый черт на свое колесо воду льет, - сказал боярин Белокур, чьи земли и усадьба омывались рекою Щарой. - Надо нам, князь Войшелк, поднимать дружину, скликать ополчение из горожан, слать гонцов к кунигасу Миндовгу и вместе с ним борониться от недругов.
И все же Сиверта, как он ни упирался, как ни доказывал, что привез важные и, может быть, спасительные для Новогородка вести, бросили в темницу. Взяли за шкирку и поволокли вниз по лестнице. Проклял он день, когда ему взбрело поехать из Рима в Пруссию и Ливонию, и другой, когда напросился в отряд Толина. Позади скулил, поспешая за своим хозяином, Мориц. Его гнали прочь, лупцевали древками копий. "Пропадет без меня, дурачина, - думал Сиверт.- Да что поделаешь? Побежденным и солнце не светит".
- Мориц! - крикнул он. - Ступай к королю Войшелку и проси, чтобы тебя отвезли в Руту.
- Святой отче, я хочу с тобой в темницу! - верещал, словно его резали, Мориц.
- В темнице успеешь насидеться, - добродушно сказал новогородокский дружинник, а когда Мориц завыл снова, влепил ему оплеуху.
Сиверт видел все это, но, как человек опытный и мудрый, промолчал. Память подсказала ему поучительную аналогию. При дворе порфироносных византийских императоров обычно пытают, допрашивают впавших в немилость евнухи. Император сидит себе на троне, а у его подножья полосуют нагую человеческую плоть бичи, в оконечья которых вплетены куски свинца. Аж сопят свирепые евнухи, брызжет на золото и на мрамор кровь, но тот, кого пытают, молчит - нельзя подавать голос, тем более кричать в присутствии императора.
Доминиканец очутился в темном подземном склепе, стены которого были сложены из холодных шершавых камней. Проскрежетал ключ в замке, что-то сказал охранник охраннику, оба рассмеялись и, громко топоча, пошли туда, где синело небо и светило солнце. Сиверт остался один.
- Предстал я перед тобою, Христе, как свеча перед иконой, - проговорил упавшим голосом. - Спаси меня. Не дай мокрицам и паукам поселиться у меня на голове.
Монах поискал глазами, где бы примоститься в этом чертовом - вот уж точно! - кармане, и вдруг обнаружил, что он в подземелье не один. У противоположной стены на полу то ли сидел, то ли лежал какой-то человек. Было темно, лишь сквозь щелочку над дверью пробивался скупой пучок света, и нельзя было разглядеть лица товарища по несчастью. А может, незнакомец спал, укрывшись с головой, как прячет голову под крыло лесная птаха.
- Кто ты? - тихо спросил Сиверт.
Ни звука в ответ. Тот, у стены, либо не слышал, либо не хотел вступать в разговор. Да нет, не то и не другое: просто вопрос сам собою вырвался у него на немецком языке. Тогда он переспросил по-русински:
- Кто здесь?
- Человек, - прозвучало в темноте. И столько опустошенности и бессилия было в этом слове, что Сиверт поежился. Неужели и он спустя какое-то время заговорит вот таким же замогильным голосом? "На все воля Божья, урезонил себя. - Я, если рассудить, еще счастливчик. Людей оскопляют, ослепляют, садят на цепь по шею в ледяной воде".
Монах опустился на колени подле того, кто назвал себя человеком, ибо только потерев дерево о дерево можно добыть огонь, только в общении с живым существом можно сохранить способность чувствовать и мыслить в безмолвии темницы. Возраст узника не поддавался определению, да Сиверт и не задумывался над этим.
- У тебя есть имя? - спросил он.
- Я Алехна, сын Иванов. Новогородокский купец, - ответил узник, через силу ворочая языком. Должно быть, в могильной тишине позабыл, как рождаются звуки. Был он худ, изможден, землист лицом - известно, какая кормежка в темнице.
- Я слышал о тебе, - положил ему руку на плечо Сиверт.
Глаза у Алехны удивленно вспыхнули и тут же погасли.
- Мы не могли встречаться с тобой, - холодно уронил он. Скорее всего, подумал, что Сиверта к нему подсадили, дабы выведать что-то сверх уже сказанного, вырванного из душии тела раскаленными клещами.
Доминиканец отвернул полу плаща, достал из потайного кармашка свою заветную шкатулочку, а из нее - железный желудь. На ладони поднес его к самым глазам купца. Спросил:
- У тебя есть такой?
Алехна не сразу сообразил, что ему показывают. Когда же всмотрелся, отпрянул от Сиверта, окинул его полным презрения и ненависти взглядом. Тут жить невмоготу, длить свои дни на этом свете, а кто-то сторонний, едва переступив порог, спешит сыпать соль на раны.
- Что тебе нужно от меня? - глухо процедил Алехна. - Если ты княжий соглядатай, если за дверью тебя ждут мои мучители, скажи им, что я хочу умереть. Руки на себя наложить я боюсь и не умею, но очень хочу, чтоб они пришли, хоть прямо сейчас, и - черный мешок мне на голову. Скажи, чтоб не медлили.
Сиверт, стараясь не причинить купцу боли, стал рассказывать о себе, о том, как повстречал в Ливонии братолюба Панкрата, как тот перед самой кончиной открыл ему тайну железных желудей и отдал свой желудь, чтоб не брать его с собою в могилу. Казалось, Алехна поверил: ненависть в глазах сменилась осторожным любопытством.
- Говорил мне Панкрат, - вел к концу свой рассказ Сиверт, - что ты был самым мудрым среди них, самым справедливым...
- Он преувеличивал, - перебил монаха Алехна, - Око не видит само себя.
- Не стал бы Панкрат хитрить перед лицом смерти. Другого не могу понять, купец. Ты и твои единомышленники хотели видеть князем в Новогородке Миндовга. Миндовг пришел и ушел. Теперь княжит сын его Войшелк, а ты как гнил в подземелье при Изяславе, так и по сей день гниешь.
- Не врешь, немчин? - Алехна аж вскочил на ноги.
- Клянусь Христом!
С глухим стоном Алехна осел на земляной пол.
- Миндовг и Войшелк забыли обо мне! Они в Новогородке, а я - в подземелье! - В отчаянье он впился зубами себе в руку. - А мы же проложили для них первую борозду. Мы все сделали для того, чтобы их посев взошел на новогородокской земле. И вот она, плата!
Алехна, втянув голову в плечи, замолотил кулаками по каменной стене. Камень пятнала кровь, а он не чувствовал боли. Сиверту стоило немалого труда его унять. Приходило даже в голову, что купец повредился умом.
- Я не должен был говорить тебе этого, - в сердцах попрекнул себя Сиверт, когда Алехна обессиленно вытянулся у стены. - Но я же думал, что ты все знаешь. Клянусь: как только выйду из темницы, выйдешь и ты. А мне сидеть тут от силы два-три дня. Остынет князь и сразу прикажет выпустить меня. Война у ворот. Как бы Войшелк ни задирал нос, без Миндовга ему не обойтись. А я ни много ни мало Миндовгов посол.
Монах как в воду глядел. Через день его выпустили из подземелья. Войшелк и Глеб Волковыйский на конях гарцевали у железной дверцы, наводившей страх на каждого, кто знал ее назначение. Когда Сиверт вышел, наконец, на свет Божий и, щурясь от солнца, остановился, новогородокский и волковыйский князья расстались с шитыми золотом красными седлами, подхватили его под руки. Это была неслыханная честь для простого монаха. Но испытанный в житейских бурях папский служка отлично понимал, что неспроста его так привечают, неспроста поступаются своею гордыней князья. "Значит, Даниил и Василька Романовичи на подходе", - подумал он не без злорадства, но, тут же преобразившись, в превеликом волнении воскликнул:
- Благословенны вы, князья! Только что я зрел в небе два солнца и аккурат над вашими головами. Два солнца - два золотых нимба. Вам шлет свою улыбку Христос.
Войшелк и Далибор переглянулись. А Сиверт так и сиял. Пришло на память, как непросто далась ему любовь императора Фридриха II Гогенштауфена. Суров был поначалу Фридрих, не допускал монаха даже до руки своей, не говоря уже о душе. И вот, направляясь как-то в замок к своему властелину, Сиверт взял с собой двух легконогих борзых. А в поле, на его счастье, мышковала беззаботная лиса. Сиверт незаметно спустил борзых со сворки, те погнались за лисой и схватили ее. Пока они между собой решали, у кого больше прав на добычу, монах подбежал, вырвал у них лису и торжественно понес, живую и невредимую, в дар императору: "Смотри, государь, какую красавицу я для тебя добыл". - "Как же это тебе удалось?" - удивился Фридрих, сам заядлый охотник. Сиверт склонил смиренно голову и, поклявшись здоровьем своего сеньора, что будет говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, начал рассказывать: "Ехал я к тебе полем, увидел эту лису и сразу подумал, как славно украсит она твой походный плащ. Дал коню шпоры и помчался за нею. Да где там! Она летела как ветер, и мой конь начал отставать. Тогда я воздел руки к небу и прокричал заклинание: "Во имя властелина моего императора Фридриха стой и не шевелись!" Она возьми и застынь как вкопанная. Я спешился, взвалил ее на плечо, как овцу, и принес вот тебе". С того дня Сиверт сделался любимцем прославленного императора, сидел с ним за одним столом, пил вино из одной чаши. Главное в скоротечной земной жизни - завоевать любовь сильных мира сего.
Вот и сейчас монах, молитвенно сложив руки, смотрел поверх княжеских голов и, ей-право, видел два ярких солнца. Может, из-за того, что вышел из кромешного мрака, замелькало, запестрило в глазах, может, ему страстно хотелось что-то такое увидеть, но солнца висели в небе перед ним, налитые ярой алостъю, искристые, горячие до звона.
- Христос шлет вам свою улыбку, - с чувством повторил Сиверт.
Его под руки повели в терем. На детинце и в посаде было людно. Монах видел тысячи дюжих, плечистых рыцарей, которых здесь называют воями. Они были в островерхих шлемах и блестящих кольчугах, с красными щитами, с пиками, секирами и мечами.
Все время подходили новые отряды - из Волковыйска, Здитова, Услонима, Вавереска, из других близких и отдаленных городов и весей.
- Пиняне пришли! - вдруг обрадованно вскричал Войшелк. - Князья Федор, Демид и Юрий!
Позабыв о Сиверте, он бросился к пинским князьям, каждого обнял и поцеловал. Далибор тоже расцеловался с пинянами. Все они были черноволосы, с поразительно синими на загорелых лицах глазами. Старший из них, Демид, разгладив тонкие черные усы, сказал:
- Хотел нас князь Данила Галицкий под свою руку прибрать, да не вышло у него, повели дружины сюда, как бывало встарь и во все времена.
Был Демид Пинский ростом мелковат, с маленькими руками и ногами. Злопыхатели говорили, что родиться бы ему девочкой. Да в тот самый час, когда он являлся на свет, прокукарекал петух. Это все и решило. Кстати, у этого недоростка были железные пальцы.
- Спасибо, спасибо вам, братья! - светился радостью Войшелк.
Сиверт понимал, что радость его была неподдельна. Не из Руты пришла подмога, не от отца, которого Войшелк (все знали это) не любил, а из лесной и болотистой Пинской земли, обитатели которой испокон веков тянутся к дреговичам и кривичам Новогородка. В последнее время, после того как под татарскими таранами и пороками рухнули стены Киева, не прекращается борьба между Галицко-Волынеким княжеством и Новогородокско-Литовской державой за влияние в землях, лежащих к западу и к северу от стольного Киева. И те и другие норовят утвердить свою власть над этими осколками некогда могучей Киевской Руси, изведавшими тяготы татарского нашествия. Пиняне и туровцы тяготеют к Новогородку и все чаще, по примеру новогородокцев, услонимцев и волковыйсцев, называют себя литовцами либо литвинами в отличие от летувисов - жителей Жемайтии и Аукштайтии. "Литвины - новый народ, - думал монах. - Надо записать это для памяти в мой пергамент". Он твердо решил, чуть ли не поклялся себе стать хронистом. Вот пусть улягутся страсти, наступит покой - и засядет. И каждую свободную минуту будет отдавать этому делу - писать, писать. Только вот где он, этот покой? И суждено ли его дождаться? Ведь, согласно "Новому Евангелию" францисканца Джерардино из Борга-Сан- Данино, в тот день, когда Христу будет тысяча, и двести, и шестьдесят лет, повсюду воцарится мерзость запустения. Уже сейчас бегут христиане в леса и пустыни либо кончают самоубийством вместе с детьми.
- Возвращайся в Руту к великому кунигасу и передай: мы разберемся тут с галичанами и придем ему на подмогу, - сказал Войшелк Сиверту, - а за темницу обиды не держи.
- Там, в темнице, сидит человек, - напомнил Сиверт.
- Ну и что? На свете много темниц и еще больше узников в них. Так что ж, каждого жалеть и о каждом помнить?
- Но человек, который сидит в твоей, князь, темнице, носит на шее рядом с христианским крестом вот это. - Монах показал Войшелку железный желудь. Новогородокский и волковыйский князья с живым интересом рассматривали его, крутили в руках.
- Купец Алехна, - догадался, наконец, Далибор.
- Он еще жив? - усомнился Войшелк.
- Выходит, жив, коли немчин о нем говорит.
- Купца Алехну я только что видел в темнице, - подтвердил Сиверт.
- Алехна... - задумчиво перебросил желудь с ладони на ладонь Войшелк. - Тот самый, который не хотел видеть новогородокским князем никого, кроме Миндовга. Ни тебя, князь Глеб, ни меня. Не так ли?
- Так, - ответил Далибор.
- А раз так, раз мы были ему неугодны, то с какой стати нам радеть о нем? Пускай сидит купец. Я только прикажу, чтоб его получше кормили и поили. А железный желудь отдадим нашему верному союзнику князю Демиду Пинскому.
Войшелк подошел к пинскому князю и надел ему на шею серебряную, тонкой работы цепочку с темным железным желудем.
IV
Далибор во главе волковыйской дружины ехал в Руту, чтобы пособить кунигасу Миндовгу отразить очередное нападение жемайтийских, ятвяжских и галицко-волынских войск. Вместе с ним шли пешие ратники из Услонима и небольшой отряд пруссов, которые, спасаясь от Тевтонского ордена, переселились не так давно в окрестности Городни. Войшелк остался в Новогородке и был готов выдержать там осаду князя Даниила Галицкого. Благо, вместе с ним встали на стенах Новогородка пиняне и туровцы.
Черные волосы волковыйского князя уже посеребрила ранняя седина. Лицо заострилось, кожа на щеках обрела почти бурый цвет - так потрудились над нею солнце и ветер. Глаза строго смотрели из-под припухших от частого недосыпания век. В Новогородке оставил Далибор своих домашних: жену - княгиню Евдокию, дочь покойного Всеволодки, и трехлетнего сына Збыслава. В Волковыйске же, где он княжил уже не один солнцеворот, сидел теперь галицкий княжич Лев Данилович. Жестокий бой дал Далибор галичанам, волынянам, поддержанным половцами и отчасти ятвягами, под Услонимом на реке Щаре. Дрались два дня. Из еловых лесин, работая под покровом ночи, дружинники Далибора соорудили тын в полторы сажени высотой, встали за ним. Тщетно Даниил Галицкий с братом Василькой, с сыном и сватом Тягаком, с послом князя Товтивила боярином Ревбой ходили на приступ - только горы убитых оставили. Тогда вышли вперед ятвяги с князем Анкадом, стали метать дротики-рогтицы и пускать стрелы, обмотанные горящей соломой. А тут возьми и подуй в лицо волковыйсцам и услонимцам сильный ветер. Еловый тын занялся огнем, пошел полыхать с гулом и треском. Ветер метал огненные головни в Далиборову дружину. Тем временем около тысячи конных половцев переправились через Щару и ударили им в спину. Переправа далась легко: не зря Щара на языке литовцев-пращуров означает Узкая. Однако в ней уже становился, цеплялся за травянистые берега первый ледок, блестящий и тонкий, как березовый лист. Кони степняков вырывались из воды, осыпанные от копыт до шеи ледяными блестками, в свете пожара казалось, что все они в сверкающих кольчугах. Далибор отступил в сторону Новогородка, потеряв сотни две людей. Особенно тяжело пережил он смерть своего старого наставника ляха Костки. Храбро дрался лях. Рухнул под ним конь, сраженный ятвяжскими рогтицами, придавил Костку. Но тот, собравшись с силами, встал на ноги, отбивался двумя мечами.
- Переходи к нам! - крикнул ему Лев Данилович. - Будешь у меня воеводой.
- Я служу Новогородку и князю Далибору, - ответил Костка.
Наконец половцы пустили в ход волосяной аркан - лях снова оказался на земле, но, уже лежа, успел выпустить кишки трем или четырем степнякам. Разъяренные половцы били его рукоятями плетей, острыми носками сапог, полуживого втащили в ханский шатер и там посадили на кол, смазанный бараньим жиром.
После сечи на Щаре Даниил Галицкий с сыном Львом задержались в Волковыйске, чтобы дать передышку своим потрепанным Далибором полкам. Еще одного своего сына, Романа, Даниил послал с половцами и ятвягами на Городню.
Далибор, переведя дух в Новогородке, перемолвившись с Войшелком, который заверил его, что выдержит любую осаду, выступил на подмогу Руте. Из числа самых близких людей шли с ним воевода Хвал и медник Бачила. Вместо холопа Найдена, отпросившегося в страхе перед войной конюхом в глухую наднеманскую весь, волковыйскнй князь сделал своим слугой-телохранителем молодого Курилу Валуна. Это был голубоглазый здоровяк высоченного роста, с темными вьющимися волосами. На восемнадцатом солнцевороте земной жизни его уже знали стар и мал на берегах Роси, Щары и Немана. Далибор впервые увидел Курилу, когда укрепляли волковыйскнй вал. Холопы, смерды и дружинники валили лес, копали глину, катили на стройку камни, облепив их, как муравьи, и вот поднимается на вал человек с огромным, многопудовым каменюкой на плече.
- Кто это? - озадаченно спросил Далибор, не сводя глаз с необычного незнакомца.
- Это наш Курила Валун, - сказал, подзывая великана, медник Бачила. - Сызмальства был просто Курила, а как подрос и пошел валить с ног своих ровесников и зрелых мужчин, стали звать Валуном. Откуда у тебя такая сила? - спросил, явно разыгрывал заученную сцену. - Что ты ел, когда в мальцах ходил?
- Репу и гречу, - светло улыбнулся Курила Валун.
- А говорили, ты медвежью кровь пил, - не унимался Бачила.
- Зачем? - снова улыбнулся тот. - Меня матуля своим молоком выпаивала.
- Эх, Курила, Курила, мне б твоя сила, - толкнул его в бок медник.
Но Курила Валун с камнем на плече стоял недвижимо, как скала. Казалось, веса в его ноше было не больше, чем в вязанке хвороста.
- Куда класть камень-то? - спросил спокойно.
- Неси на самый верх,- хитро щурясь, приказал Бачила.
Голубоглазый великан легко зашагал туда, где, возвышая кладку, орудовали молотами каменотесы.
Ближе к концу дня Далибор позвал Курилу в свой терем, на славу угостил, расспросил о его родовых корнях, о детстве. Был Курила Валун из волковыйских купцов, но рос сиротой: отца убили напавшие на обоз разбойники, а мать вскоре умерла от тоски по мужу. Остался Курила совсем один - Бог не дал ему ни братьев, ни сестер. Как всякий могучий телом человек, был он мягкосерд, чувствителен, однажды расстроился до слез, невзначай повредив крыло стрекозе. Рос на первых порах не шибко. Верно говорят, что сломя голову рвется к солнцу только сорняк, а хорошая яблоня набирает силу без спешки.
Да случилось так, что ввели в злость, в ярость молодого тихоню свои же люди, соседи. Их дети, дразнясь, обзывали его тупым купеческим выродком. Давно замечено, что дети-малолетки очень жестоки, им непременно нужно, чтобы рядом был кто-нибудь слабый, беззащитный, кто позволял бы издеваться над собой. Кроме того, с какого-то момента ровесники начали отставать от Курилы в росте, что тоже не оставляло их равнодушными. Весной они любили бросать в Курилу вороньи и воробьиные яйца. Но самый болезненный и жестокий удар ждал подраставшего богатыря, когда он пришел однажды на могилу матери. Горестно сел на траву в изголовье и вдруг увидел нечто такое, от чего потемнело в глазах: из холмика влажного желтого песка, под которым в каменном гробу лежала мать, торчал розовый, омерзительный именно этой своей яркой розовостью свиной пятачок. Курила прямо задохнулся от неожиданности, от не по-детски острой обиды. Упал на колени, начал лихорадочно, ломая ногти, разгребать песок и... вытащил из-под него пудового, уже засмердевшего подсвинка. Закрыв лицо руками, побежал прочь с кладбища. Очутившись на лугу, рухнул, зарылся лицом в густую спутанную траву, в которой тускло поблескивали затаившиеся мелкие, как горох, лягушата, и его вырвало. Потом еще и еще... Отлежавшись в траве, ополоснув лицо из лужи, - помнится, по берегам ее росла желтая с лопушистыми листьями калужница, - пошел на посад. Извечные недруги его уже ждали: стали корчить рожи, показывать языки. Он впервые в жизни запустил в них камнем. К счастью, промазал: иначе был бы в одном из соседских домов если не покойник, то уж во всяком случае калека, именно тогда и проснулась в Куриле его сверхъестественная сила. Все добро, оставшееся от отца, он пожертвовал на церковь. Себе только купил доброго коня, седло под стать ему и железную кольчугу. Волковыйские кузнецы выковали ему сподручный, в полпуда весом, кий. С этим кием Курила Валун объезжал на своем коне Новогородокскую землю, заглядывал в Менское княжество и даже в Полоцкое - искал случая принять участие в "поле". "Поле" - это поединок, бой один на один, в котором по решению суда сходились люди, смертельно враждовавшие между собой. Поскольку врагов у каждого хватало, "поле" не было редкостью, особенно осенней порой. Убирали люди дары земли, пили хмельной мед и, припомнив нанесенные им соседями и несоседями обиды, шли к местному князю или боярину, наделенному властью вершить суд и расправу. Старики, священнослужители и недозрелые юнцы нанимали обычно охотников за хорошую плату сразиться вместо них. Курила Валун и был одним из таких наемников. Слава о его страшном ударе и большой отваге катилась над Росью, Щарой и Неманом, достигая Вислы и Днепра. Такого вот человека встретил и пригрел Далибор.
Курила Валун ехал на своем гнедом след в след за князем. Темные, не прикрытые ни шлемом, ни какой ни есть шапкой волосы трепал ветер. Отполированный до зеркального блеска кий тяжело свисал вдоль левого бедра. За голенищем красного, изрядно уже разбитого сапога гордо торчала костяная ложка. Строго говоря, костяным у ложки было только черпало, ручка же металлическая, с отверстием, чтобы при нужде владелец мог повесить свою единственную мирную ценность на крюк или на гвоздь.
Рядом с Курилой держался медник Бачила, которого так и распирало от гордости - это же он, а не кто иной, нашел и привел в княжескую дружину прославленного силача. В походе медник как бы опекал Курилу Валуна; едва объявят привал, резво скатывался с коня, бежал в ближний лес, волочил оттуда сушняк и раскладывал костер.
- Ты, Валунок, сиди. Я сам, - заискивающе говорил он, доставая из-за пазухи кресало и высекая искру.
Кресало у медника было отменное, с фигурной бронзовой ручкой в виде двух когтистых хищных птиц, клюющих человеческую голову.
- Сам делал, - хвастал всякому встречному-поперечному медник.
Так и ехала эта троица: впереди молчаливый, озабоченный князь, за ним Курила Валун и Бачила. Очень разнились, очень несхожи были они внешне, но каждый, удайся ему хоть на миг проникнуть в их мысли, удивился бы: думали они об одном и том же - о женщине. Каждый, разумеется, о своей. Бачила вспоминал жену, оставшуюся с детьми в Новогородке. "Птенчики вы мои серенькие", - твердил про себя, как дома сказал бы вслух. Далибор с горечью думал о Ромуне. С тех пор, как женился он на волковыйской княжне, как родила она ему сына, все время силился он забыть светловолосую литвинку, ее дерзкие темно-зеленые глаза, гибкий, влекущий стан. Силился, но ничего не мог с собою поделать. Словно приросла к душе. Далибор понимал, что грех ему, человеку семейному, даже в мыслях что-то питать к чистой, не познавшей мужской ласки девушке, но снова и снова в грезах приходила к нему Ромуне. Не зря люди говорят: "Каюсь, да все за то же хватаюсь".
Курила Валун, ритмично покачиваясь в седле, вспоминал необыкновенной красоты незнакомку, которую повстречал вчера на детинце Новогородка. У нее были очень-очень печальные глаза и до синевы заплаканное лицо. Рядом с нею шел княжеский дружинник, тоже видный собой, время от времени наклонялся к узкому девичьему плечу, что-то нашептывал, плотоядно щурясь, в маленькое, розовое от студеного ветра, ушко. Курила Валун, сам не понимая отчего, сразу же невзлюбил дружинника. Захотелось чем-нибудь задеть его, вогнать в краску, разозлить. Зачем? Да чтобы получить повод и пустить в дело свой железный кий. Но улыбчивый дружинник даже не взглянул в его сторону.
- Кто он такой? - спросил уязвленный Курила у закутанной в черное бабки - явно из тех, которые знают и помнят все.
- Вель, княжеский дружинник, - прошамкала та беззубым сухим ртом. - А с ним Лукерья, Ивана-золотаря дочка.
- Что она так невесела?
- Сам у нее спроси, - с внезапной злостью ответила старуха, но тут же смягчилась, оттаяла, заметив растерянность и чуть ли не испуг на лице у молодого великана. - Брата ее в княжьей вязнице держат.
И, видимо, на радостях, что нашлись свежие уши, готовые долго и терпеливо слушать, повела рассказ о золотаре Иване, об Алехне и братолюбах, о муках, которые терпели и терпят они из-за чьей-то черной измены. Курила жадно ловил каждое слово. Обжигающими зернами падали они, эти слова, в его душу и прорастали невыносимой жалостью к девушке, для которой лучшие соки лучших плодов горьки из-за того, что уже не первый солнцеворот не видит в темнице солнца родной брат.
- Я помогу ей! - в возбуждении поклялся Курила.
- У нее уже есть помощник, - ушла от дальнейшего разговора старуха, метнув взгляд на дружинника Веля.
Припомнив эти слова, Курила Валун так тяжело вздохнул, что резким скрипом отозвалось седло.
- Что с тобой? - тут как тут оказался Бачила.
Он уже и сам привык и других приучил считать, что состоит в опекунах при молодом богатыре. Стоило Куриле кашлянуть, отъехать на лишний шаг в сторону, как Бачила, этот трехглазый змей, был уже рядом, пытливо заглядывал в лицо. Эта преувеличенная забота начала раздражать, и Курила Валун сухо ответил:
- Со мной все хорошо, котельщик.
Он назло назвал Бачилу не медником, а котельщиком: знал, что тому это не нравится. "Я - медник. И отец мой, и дед с прадедом были медники. Я не только котлы умею клепать. Хотите: самую малую птаху небесную из меди выкую", - втолковывал, бывало, несведущим.
Услышав обидное "котельщик", Бачила поджал губы и уже до самой Руты не проронил ни слова. Это стоило ему немалых усилий. Таким уж был зачат он отцом с матерью: хоть на язык наступи, не мог долго молчать.
Рута гудела, как потревоженная борть. Кунигасы и бояре из Летувы, Дялтувы, Дайнавы, Нальши сбежались под защиту ее стен. Кожухи и сермяги заполнили город. Людей было так много, что только кунигасы да самые видные из бояр ночевали в тепле под крышами. Остальные ложились спать под открытым небом. Повозки стояли впритык одна к другой.
Миндовг радостно встретил Далибора и воеводу Хвала с дружиной. В знак особого расположения волковыйскому князю постелили в кунигасовом нумасе. Тускло горела свеча. Ночные бабочки летели на ее свет, обжигали крылья. Далибор - руки под голову - лежал на звериных шкурах, а в глазах не прекращалось круговращение человеческих лиц. Скольких людей повидал он сегодня! Сорванные с места бедой, со всех концов новой державы пришли, приехали, прибежали они в Руту, чтобы встать под Миндовгово знамя. Возможно, уже завтра ударят в котлы и в сурмы, возвещая бой, и польется кровь на остывшую землю. И он, Далибор, и его дружинники, и Курила Валун с медником Бачилой, и воевода Хвал с новогородокцами встретят грудьми вражеское смертоносное железо. Широкой бурливой рекой влились они в это людское море. "Кто же мы? - вглядываясь в мельтешенье лиц, думал Далибор. - Русины? Русичи? Руснаки? Литвины? Кто мы? Как назовут нас потомки? Наша землч не занон для бесноватых ветров и не пристанище для стылых туч. Наша земля - города и веси над Неманом, Ясельдой и Щарой. Для чего родились и народятся наши внуки? Питать своей живой кровью другие народы, или, отдавая должное и плугу и мечу, жить на земле прадедов по прадедовским законам?"
Такие мысли были не в новость для Далибора. Все чаще вспоминался ему вещун Волосач, хитрый и необычного ума калека. Где он сейчас? Лежит черным пеплом в земле или сидит, как и сидел, под священным дубом? Давно подмывает съездить к нему, да все недосуг в этой каждодневной суете. Болью врезались в память его слова о жизни как череде измен: "Вечер изменяет утру, старый человек изменяет самому себе, тому, каким был и мальчишестве". Есть правда в этих словах, хотя поначалу и трудно смириться с нею. Но изменил ли он, Далибор, своей земле, когда вместе с дружиной, вместе с новогородокским и волковыйским боярством поддержал рутского кунигаса Миндовга, а потом отдал великокняжеский стол ему и его сыну Войшелку? Изменил ли он своей земле, когда промолчал, не взялся за меч, видя, как родного отца спроваживают из Новогородка удельным князем в глухую Свислочь? Изменил ли он своей земле, когда сам, хотя кое-кто и подстрекал, не замарал себя в кровавой грызне за отцовский стол? Нелегкие болезненные мысли...
Важно то, что сегодня он - волковыйскнй князь, правая рука князя Войшелка. Еще важнее, что из Немана, реки прапрадедов, не напился татарский конь, не смыл с копыт крови потоптанных и изрубленных киевских воев. Новогородок и Литва, крепко взявшись за руки, остановили обезумевшего коня. Люд Галицко-Волынской Руси по приказу надменных татарских баскаков начал уже собственными руками рушить в своих городах ворота и ровнять оборонительные валы. Валы же Новогородка, Волковыйска и других городов здешнего края стоят нерушимо.
Не спалось. Далибор вышел из нумаса под холодное ночное небо. Дул порывистый ветер, нес крупные хлопья снега. Рута, несмотря на глубокую ночь, не погасила костров. Возле одного из них Далибор расслышал знакомые голоса. Наставил ухо.
- Люблю Неман, - с чувством говорил Бачила. - Чудо, а не река...
- Больше, чем женку, любишь? - последовал вопрос.
- Ну что за язык у тебя, человече! - покачал головой медник. - Помело да и только. А я, смейся не смейся, люблю Неман. Красивенная река, богатая. Рыбу шапкой черпай. - Он собрался было помолчать, но это оказалось свыше его возможностей. - Эх, Курила, Курила, нерастраченная сила. Уступил бы мне малость по дружбе, а? Вон какой ты справный, гладкий да толстый.
- Пока толстый иссохнет, худой подохнет, - ответил Курила Валун, и оба расхохотались.
Эта легкая, беззаботная перепалка людей, которым, чего доброго, суждено завтра погибнуть в сече, подняла Далибору дух. Белил землю и строения снег, набирал силу ветер, а костры по всей Руте, а значит, и главный из них - священный Знич - не гасли. Далибор переходил от одного к другому, смотрел на гудящее пламя, и в извивах его то желтых, то багрово-красных языков, в золотом лете искр виделись ему таинственно-суровые лица людей - и тех, которые давно покинули ее, и тех, которые еще придут.
Вдруг чья-то легкая рука легла Далибору на плечо. Он вздрогнул: литовская вайделотка, вся в белом, стояла перед ним.
- Ступай за мной, князь, - сказала тихо.
Ни по виду, ни по голосу нельзя было определить, в каких она годах. Далибор, ни о чем не расспрашивая, двинулся по ее следам. Вот оно! Не зря он не спал, не зря вышел из теплого нумаса под холодное небо. Сейчас должно свершиться то, чего все последние дни жаждала его душа. Но что именно произойдет и как, он не знал.
Вайделотка привела Далибора к капищу Пяркунаса. В свое время, как и вся Рута, капище было уничтожено пожаром. Миндовг, воротившись в Руту и приняв католичество, не только отстроил заново священную обитель Пяркунаса и Знича, но и позаботился о том - и это сразу отметил волковыйский князь, - чтобы она была вместительнее и красивее, чем прежде. Этим он хотел снискать расположение литовских язычников. Капище теперь было около двадцати сажен в длину и десяти в ширину. Глухие стены почти в три человеческих роста с запада прерывались узкой дверью. Крыши не было. В самом центре капища под кряжистым дубом возвышалась деревянная фигура (болван, как говорили христиане) Пяркунаса. По левую руку от него стоял дубовый Атримрос в виде змея с человеческой головой, по правую - Поклюс, бог моря, воды и ада. У стены в крытой галерее находился каменный алтарь-жертвенник. К алтарю вело двенадцать ступенек. На каждой ступеньке была высечена соответствующая фаза луны. Неугасимый Знич горел в глубокой нише, вырубленной в стене. Ни ветер, ни снег, ни дождь не могли проникнуть в хранилище огня. Напротив входной двери у восточной стены была сооружена каплица, в которой хранились священные сосуды, одеяния жреца и вайделоток, трут, кресало и кадушки со смолой. Под каплицей в неглубоком погребе жили славящиеся долголетием и мудростью черные ужи. Рядом с обителью Пяркунаса стоял домик жреца с прислужником, а также небольшая, из камня и дерева, башня, с которой жрец объявлял людям волю богов.
Безмолвная вайделотка ввела Далибора в капище, а сама куда-то исчезла. Волковыйский князь остался стоять у порога. В густой тишине слышался один-единственный живой звук - он порождался неутомимым и не знающим перерывов полыханием Знича. Казалось, где-то рядом течет, трется о берега река. И еще чудилось Далибору, что это вздыхает и ворочается в своем гнезде бессмертная птица феникс.
Он поднял глаза на алтарь. Мерцающий свет от Знича скользил по верхним ступенькам каменной лестницы. В целом же капище было погружено во мрак, отчего делалось чуть-чуть жутковато.
Внезапно там, где встречались мрак и свет, возникла воздушная девичья фигурка. Сердце у Далибора обдало жаром: это была Ромуне. Она медленно направлялась к нему, неся на узких плечах теплые пятна света. Казалось, за спиной у юной княжны-вайделотки прорезаются крылья.
"Она позвала меня... Она помнила обо мне..." - взволнованно думал Далибор. Теперь уже сладкой, чуть ли не счастливой грустью полнилось сердце.
- Я знала, князь Далибор, что ты придешь. Спасибо, - сказала Ромуне, остановившись в двух шагах от него.
Далибор смотрел на бледное, изможденное лицо той, кого любил, о ком помнил и в ближней и в дальней дороге, и еще более родной и желанной становилась она. Не Глебом, а Далибором назвала его Ромуне, зная, что ему дорого полученное от рождения имя. И это еще больше растрогало волковыйского князя.
Юная литвинка была не в повседневном одеянии вайделоток, скромном и строгом, а в дорогом праздничном наряде. Слепила глаза белая льняная рубашка с высоким воротом и длинными рукавами. Подол зеленой шерстяной юбки густо обрамляли бронзовые пластинки, которые накладывались ряд на ряд и напоминали рыбью чешую. Сверху юбку обтягивал широкий тканый пояс, к нему крепилась круглая бронзовая подвеска, покрытая листовым серебром и украшенная пятью глазками из темно-синего стекла. Поверх рубашки было наброшено покрывало, литовцы называют его скяпята. На голове у княжны красиво сидела кожаная шапочка с мелкими бронзовыми колечками и большой пластиной обработанного янтаря.
Далибор крепко обнял Ромуне. Она податливо прильнула к нему. Своими губами он нашел ее уста, упругие и прохладные. Над ними гудел-полыхал Знич, на них смотрело затянутое тучами небо. Какое-то время стояли они так, словно слившись в единое существо, литовская княжна и волковыйский князь.
- Пиву без хмеля, хлебу без соли, коню без хвоста, женщине без доброго имени - одна цена, - сказала вдруг Ромуне, высвобождаясь из объятий Далибора. В голосе ее прозвучала неизбывная тоска.
- Ты о чем, Ромуне? - спросил Далибор и еще раз жадно поцеловал девушку, осторожно проводя пальцами по ее лбу, по бровям.
Ромуне вся как бы вспыхнула изнутри. Глаза ее увлажнились, пошли искрами. Огонь и утренняя роса, лунный блеск и серебро озерной волны - все это и многое еще читалось в их прозрачной глубине,
Далибор ощутил, как часто-часто забилось, затрепетало ее сердце. С болью и отчаяньем она стала целовать его, и теплые слезы катились по щекам.
- Не плачь, голубка моя, - шептал Далйбор.
Уходила из-под ног земля, сбивалось, пропадало дыхание, сквозь одежду и холод осенней ночи жег огонь ее молодой девичьей кожи.
- Иди за мной, - прошелестели, как в горячечном тумане, слова Ромуне.
В темном домике жреца на узкой дубовой скамье они отдались друг дружке, слились в любовном порыве, как сливаются звонкие весенние ручьи. Это был поднебесный взлет сердец, безоглядное согласие рук, глаз, губ...
- Отдают меня за галицкого князя Шварна, или, как его еще называют, Сваромира Даниловича, - лежа у Далибора на руке, с горечью вымолвила, Ромуне. - Приезжали уже сваты. Через седмицу-другую поеду с обозом.
- Но мы же воюем против галичан! - с жаром воскликнул Далибор. - Я отобью тебя в пути. Я нападу на обоз. Я же знаю, что ты не хочешь за Шварна. - Он вскочил, пробежался взад-вперед, склонился над нею. - Ты же не хочешь за галичанина, за Сваромира?
Ромуне ласково и в то же время непреклонно закрыла ему рот маленькой теплой ладошкой.
- Какая разница, хочу - не хочу, - тихо сказала после короткого молчания. - Ты-то женился на волковыйской княжне.
Она встала, начала одеваться. Даже не глянув на дорогой наряд, в котором выходила встретить Далибора, натягивала жесткое, из грубого полотна платье-рубаху вайделотки. Движения ее были вялы, безвольны.
- Я же знаю, что ты идешь против своей воли, - упавшим голосом проронил Далибор.
- Стране нужен мир, - сухо сказала Ромуне. - Так говорит отец, а я всегда верю ему. Если я выйду за Шварна, это будет конец войне, перестанут умирать в сечах вои. И ты тоже останешься жив. - Она провела рукой по волосам Далибора. - А еше я готова хоть в омут головой, только бы невидеть эту мразь Марту, мачеху. Не могу дышать одним воздухом с нею. О, была бы жива мама!
Далибор снова стал осыпать ее поцелуями.
- Знаешь, почему я тебя позвала, почему отдала тебе самое дорогое, что есть у девушки? - мягко отстранилась от волковыйского князя Ромуне. - Потому что любила и люблю тебя. Потому что хотела оставить зарубку на память. Как клятву, что и там, на чужой стороне, всегда буду помнить тебя. А ты?
Она вопрошающе заглянула Далибору в глаза. Тот лишь молча кивнул и уже потом, сглатывая вязкий комок в горле, сказал:
- И я. Клянусь! Ты для меня, Ромуне, как святая мученица Ирина.
- Расскажи про нее, - попросила Ромуне, кладя голову ему на плечо. - Я знаю, что ты любишь читать священные пергамены. Расскажи.
- Слушай, - привлек ее к себе Далибор. - У языческого короля Ликиния, правившего в граде Мегидском, родилась красавица-дочь Пенелопия. Король повелел своим каменщикам возвести высокий нарядный столп и поселил в нем дочь: будешь тут жить, пока не придет тебе время вступить в брак. Так и росла королевна, не видя никого, кроме птиц. Но однажды было ей необыкновенное видение, и небесный глас возвестил, что она должна принять крещение, а златокрылый ангел назвал на ухо ее крестное имя - Ирина. В тот день, когда король нашел дочери жениха, она разбила изваяния языческих идолов и отказалась принести им жертву. Разгневанный Ликиний приказал раздавить дочь колесницей. Но конь вырвался из упряжи и отгрыз королю руку. Тот умер. А конь заговорил по-человечески, стал славить Ирину. Она воскресила отца. Ликиний принял крещение и отрекся от королевской власти. Да вот беда - на их землю напал король Седзекий. Он бросил Ирину в яму с гадюками, но те не причинили мученице вреда, и тогда Седзекий приказал казнить ее лютой казнью.
Далибор почувствовал, как вздрогнула Ромуне, крепче сжал ее плечи и продолжил свой рассказ:
- Но пила, которой должны были перепилить Ирину, сломалась, вода потекла мимо колеса, к которому ее привязали. Люди забросали Седзекия камнями, и он испустил дух. Десять тысяч его воев погибли от ангельского меча. Тогда дело мести взял в свои руки Саваах, сын Седзекия. Каких только способов казни он не придумывал для Ирины! Но огонь не хотел прикасаться к ее телу, а раскаленный медный сосуд в виде быка, в который хотели затолкать Ирину, вдруг превратился в быка живого. Саваах помутился умом и приказал, чтоб убили его самого, что и было исполнено. А Ирина попросила людей отнести ее в поле и положить в мраморный гроб. Когда же через три дня пришли туда, гроб был пуст - Бог перенес Ирину в рай.
Ромуне дослушивала рассказ почти не дыша. Ветер бушевал над ночным капищем, его тяжелые удары сотрясали стены. Брызги дождя и хлопья снега врывались в махонькое окошко.
- А Знич горит, - сверкнула вдруг Ромуне счастливыми глазами. - Знаешь, почему я не побоялась на священном месте отдаться тебе? Потому что Пяркунас стоит на страже любви. "Дурное семя всходит и не будучи посеяно", - учил наш мудрец Ишминтас. А мы с тобой, князь Далибор, доброе семя хотели посеять. Разве не правда?
- Правда, - влюбленно глядя на нее, ответил Далибор и снова взмолился: - Не надо ехать к Шварну. Как подумаю, что взойдешь с ним на брачное ложе... - Он скрипнул зубами. - Не едь! Я сегодня же украду тебя. Я брошу все, чтобы остаться с тобой.
Ромуне молча покачала головой. Послышались легкие, осторожные шаги - шла вайделотка.
- Я ненавижу твоего отца! - вскричал Далибор. - Он ненасытный зверь. Ради власти он пожрет родных детей.
Ромуне молчала.
- Я ненавижу и Войшелка, брата твоего, - в ярости сузив глаза, уже не кричал, а шептал Далибор. - Святошу, который и во сне видит себя королем Новогородка, Литвы и Жемайтии.
Ромуне молчала. Вошла вайделотка...
V
Меч ярости, принесенный врагами Миндовга к стенам Руты, уже не мог сокрушить новую державу славян и литвинов, родившуюся в тяжких муках, в огне и крови. Ничто в истории не происходит случайно. Как ручьи и реки текут со своих водоразделов в свои моря, так и народы, совершая ошибки, принося неисчислимые жертвы, находят в конце концов тот путь, возможно, тот единственный путь, по которому нужно идти. Верно сказал когда-то мудрец: "Жизнь свою творить мы должны сами". Это касается и каждого отдельного человека, и каждого народа, большого или малого.
Перун, всесильный владыка небесный, которому Белбог вручил чудодейственный молот на вечную борьбу с Чернобогом и его дьявольской ратью, объединился с Пяркунасом. Это если говорить языком мифов и церковных проповедей. А в реальной земной жизни воинская сила литовских князей (прежде всего Миндовга и Войшелка), под рукой у которых была отличная по тем временам конница и огромные числом пешие ополчения крестьян, слилась с могуществом Белой Руси, значительно более развитой в экономическом и правовом отношении. Тут, в Новогородокской и Полоцкой землях, были неприступные крепости, богатые города, урожайные нивы, рукастые ремесленники и энергичные купцы, крепкий класс бояр-феодалов. Тут искони писались и переписывались книги, работали прославленные зодчие, собирали под свое крыло не только фанатиков и аскетов, но и пытливых, практичных мужей церкви в монастыри. Фанатики и аскеты истязали свою плоть и подавляли дух в глухих подземельях, коснели и дичали, называя даже вшей с клопами "жемчугом божьим". Те же, у кого был незамутненный цепкий ум, всматривались из тесных келий в будущее своей земли и своего народа. Они видели: чтобы не попасть под копыта татарского коня, чтобы не покориться тевтонскому мечу, есть единственный путь - объединить свои силы с соседней Литвой. Потому и произошло такое объединение.
На этот раз Рута не покорилась. Хотя у Миндовга от и хлынула носом кровь, когда жемайтийцы, ятвяги, галичане и половцы с душераздирающим криком пошли на приступ, город удалось отстоять. Ударили со стен литовцы и новогородокцы, услонимцы и волковыйсцы, им крепко помогли ливонские арбалеты.
Часа полтopa боя - и наступили тишина. Только раненые стонали по обе стороны вала.
Повторного штурма не было. Выехало на заливной луг с полсотни половцев и ятвягов, вооруженных сулицами, и столько же защитников Руты с Курилой Валуном и графом Удо. Турнир! Степняки пустили стрелы, ятвяги метнули сулицы и рогтицы, но урона никому не нанесли: защитники потому и защитники, что ловко владеют щитами. Потом все вместе образовали полукруг, а на середину выехали ятвяжский князь Борут и Курила Валун. Борут слыл у ятвягов кобником - умел заглянуть в будущее, в шуме ветра и леса слышал голос богов. Когда разгоряченные кони сблизились, Борут угрожающе завращал черными выпученными глазами, словно хотел просверлить ими Курилу, и издал нечеловеческий вопль. Но Курилу Валуна так просто на испуг не возьмешь. Молодой богатырь если кого и боялся, то разве что самого Бога. Во время же поединка он справедливо полагал, что Бог будет на его стороне, ибо не он, Курила, напал на ятвяжскую землю, не из-за него начала литься кровь.
Больше других волновался медник Бачила. Бедняга аж присел на корточки и весь дрожал, как осенняя паутина под ветром.
- Давай, Курила, - шептал он. - Давай, дружище! - И каждому, кто только мог его услышать, рассказывал: - Он же такой силач, такой здоровила! Пока ехали из Волковыйска в Новогородок, мосты сплошь под ним проваливались.
А Куриле Валуну приходилось туго. Борут все время то выкрикивал, то произносил шепотом какие-то непонятные слова, от которых Курилин конь принимался испуганно ржать, а раз-другой даже споткнулся на ровном месте. Хоть ты его по лбу огрей, этого коня.
- Давай, хлопче! - как заведенный повторял Бачила, умоляюще глядя на своего подопечного.
- Ах ты, кляча! - осерчал, наконец, Курила Валун на коня. Он понимал: если чего-то не придумать, то чары ятвяга-колдуна могут решить исход их поединка. Конечно, колдовская сила кобника исходила не из выкриков и бормотаний - тут действовал весь его зловещий облик. А что, если?.. Курила развернул своего коня и поставил так, чтобы солнце било ему в глаза. Хотя солнце было неяркое, осеннее, тем не менее конь сразу ожил, повеселел, на какое-то время остроносое лицо кобника растворилось в желтоватых лучах. Курила Валун не упустил момента: он гикнул, бросил коня вперед и одним ударом своего тяжеленного кия размозжил кобнику голову. Тот едва успел вяло ткнуть сулицей и оцарапать Куриле кожу на левом предплечье.
- Нашлась сила на кобниковы чары! Высунул язык колдун проклятый! - кричал медник Бачила, обнимая и целуя Курилу Валуна.
Вместе с поединком окончилась и война. Даниил и Василька повели свои рати восвояси. Ятвяги в глубокой скорби повезли на черных конях тело Борута в наднаревские (над Наревом) пущи, чтобы там предать его огню по обычаю предков.
Война, разумеется, кончилась не из-за того, что Курила Валун нанес свой знаменитый удар, хотя Бачила считал именно так и всем и всюду рассказывал об этом, не забывая при случае похвалить и самого себя. Так уж повелось на Руси: старцы-нищие песни играют, а краснобаи сказочки бают. Выдохлись обе стороны, вот и угасла война. А еще папа грозился из Рима лишить князей Даниила и Миндовга апостольского попечительства. И это было в его власти: именно от него, от папы, получили они королевские короны и статусы "их католических величеств". Кроме того, Даниил Галицкий очень хорошо помнил, как он, самый прославленный из русских князей, покорно приехал к хану Батыю, пил в его шатре тошнотворный кумыс - черное молоко из-под кобылы и, затая на самом донце души гнев и обиду, стоял на коленях. Татары, как лебеда или крапива, в несметном числе рассеялись с тех пор по всей русской земле, и единственное спасение от них на сегодняшний день - боевой союз Литвы и Белой Руси. В еще худшем положении был кунигас Миндовг. Снова подняли голову его соплеменники, готовы вот-вот отколоться. Пойдет трещинами, посыплется валунный подмурок державы, и опять - смута, кровь, бесконечные сечи... Нет, только не это. Он устал уже от злой, ухабистой жизни, когда спишь и не знаешь, проснешься ли. "Не оплакивай поросят, когда свинью смалят", - слышал он однажды. Слова запали в память. Вот и настало время, которое не терпит слез, а требует решительных безошибочных действий.
Первым делом кунигас объявил, что выдает свою дочь Ромуне за Шварна Даниловича. Объявил также, что Новогородком и всеми прилежащими землями будет править отныне его сын Войшелк, он же, Миндовг, сохраняет за собой власть в коренной Литве и восточной Жемайтии. Часть жемайтийцев, живущих по реке Дубихе, вместе с их нивами, женами и детьми отписал кунигас в качестве данников и конекормцев епископу Христиану, который должен был приехать из Пруссии. Жемайтийцы за верность архиепископу отвечали, как было условлено, рукой и шеей. Архиепископ получал также право суда за разбой на дорогах.
Все это очень не понравилось жемайтийцам. "Не решай за нас, - сказали их посланцы Миндовгу. - Коль голова у тебя такая разумная, то ступай в лес и засунь ее в пасть своему Жернасу. А то можно и не ходить в лес: пусть Козлейка ее тебе отгрызет. Это у него хорошо получается". А еще назвали жемайтийцы кунигаса, наслушавшись, поди, латинских святош, Иродом Иерусалимским и Нероном Римским. И хотя веяло им в лица смертным холодом, посланцы высказали все, что думали и что им было велено высказать.
Не лучшее выбрали они время, чтобы дать волю языкам: Миндовг был зол. Как раз тогда, в разгар зимы, полил дождь, после чего образовалась жуткая скользота. Человеческие трупы вытаивали из снега в окрестных лесах, издавали смрад. Много тогда в Руте собак взбесилось, кусали коней и людей, пока сами не передохли.
Словом, жемайтийских посланцев забили мачугами за их неслыханную дерзость, а кунигас крепко призадумался. Думал он о Козлейке, о его предложении. Приходит тот как-то в нумас, как всегда, тихий, покорный, по-собачьи преданный, и говорит, что беда, мол, смертная угрожает державе. А чтобы не впилась та беда в сердце зубами, надо из каждых двенадцати младенцев мужеска пола одного приносить в жертву богам. "Но мы же не дикари", - возразил кунигас. "На двенадцать мужчин непременно рождается один предатель, - твердо сказал Козлейка. - Оглядись, мой кунигас, и увидишь: предательство в каждом уголке плетет свои сети. Надо быть жестокими, ибо жизнь - жестокая штука". - "Но кто возьмется определить, который из младенцев станет предателем?" - "Я возьмусь. Доверь это мне, - потер рука об руку Козлейка. - Кого - в реку, кого - в корзинку и на верхушку дерева. Вода, птицы или молнии в два счета разберутся". - "А как с женщинами быть?" - растерянно спросил Миндовг. "Женщина державе не изменит. Она, как хвост, следует за мужчиной", - был ответ.
Не согласился тогда Миндовг ("Я не Ирод!"), но обещал подумать. Когда верный Козлейка ушел, кунигас велел принести кувшин меда и его любимую красно-фиолетовую, расписанную золотом чашку. Из Византии привезли чашку. На ней был изображен распростерший крылья орел с выпущенными когтями. Скупыми глотками пил кунигас мед и думал о Козлейке. Этот не предаст. Его, конечно, недолюбливают, но он вернейший из верных. Верность же - солнце, которое светит ослепительно ярко. Не всем нравится излишняя яркость.
А назавтра Лингевин с вооруженной стражей привел к Миндовгу Козлейку и монаха Сиверта, связанных одной веревкой. У Козлейки вдобавок был в кровь разбит нос. Миндовг не поверил своим глазам.
- Что это значит? - набросился он на Лингевина.
- Кунигас, - растягивая, смакуя слова, спокойно ответил тот. - Пусть эти псы, - он ткнул пальцем в Козлейку и Сиверта, с жалким видом стоявших на коленях, - скажут мне спасибо. Я спас им жизнь. Я вырвал их из рук жрецов и всего народа.
Миндовг недоуменно смотрел то на Лингевина, то на Козлейку и монаха.
- Ночью они хотели - страшно даже произнести! - погасить священный Знич, - сурово сказал Лингевин и пнул Козлейку ногой. Тот даже не поморщился, как будто его ударил сам кунигас.
- Погасить Знич? Ты подумал, что говоришь? - сжал кулаки Миндовг. - Погасить священный огонь, который зажгли наши пращуры, который должен гореть вечно! Ты ополоумел! Разве можно даже подумать о чем-то подобном?
- Козлейке можно, - со злорадным, как показалось кунигасу, блеском в глазах сказал Лингевин. - Да спроси его сам.
Миндовг и ярости прикусил губу, сузил черно-зеленые глаза и, топнув ногой, крикнул людям Лингевина:
- Вон отсюда! - Стрижу как ветром вымело. - Не сон ли это, мой верный Козлейка? - уже ровным и чуть ли не доброжелательным голосом спросил кунигас, испытующе глядя на своего выкормыша.
- То, что человек видел во сне, даже самое жуткое, такое, до чего не доступиться умом, непременно происходило или произойдет с кем-то в земной жизни, - смиренно ответил Козлейка. Он всегда, попав в затруднительное положение, нес какую-то невнятицу.
Между тем кровь из носу у него продолжала идти. Козлейка ее не вытирал, и небольшая теплая лужица скопилась на полу. "Вот какая у него кровь, - подумал Миндовг. - Густая, темная... Странно, что я никогда ее не видел".
~ Выйди, - вдруг приказал он Лингевину.
Тот растерянно сморгнул, хотел что-то возразить, но слова словно застряли в гортани. Когда за Лингевином затворилась дверь, кунигас присел перед Козлейкой на корточки, требовательно заглянул ему в глаза:
- Как же это ты додумался? Может, и впрямь спятил? Я позову лекаря.
Он встал, взял в руку серебряный колоколец.
- Не надо, великий кунигас, - тяжело вздохнул Козлейка. - Мой ум светел, как лесная криница.
- Тогда, значит, помешался я, - начал наливаться злостью Миндовг, - потому что ничего не понимаю. Зачем тебе было все это? Зачем ты пошел к святому Зничу с латинянином? - Он уже кричал, багровея лицом: - Отвечай, пес! Отвечай, не то сейчас палач все твои кости пересчитает!
- Для тебя все делалось, к вящей твоей силе и славе, - на долгом выдохе сказал Козлейка. - Мы повстречались с монахом Сивертом, духовником княгини Марты, и нам обоим был глас небесный. И вещал оный голос, что смерть угрожает и державе, и тебе, великий кунигас, и сынам твоим. А дабы отвести неминучую смерть и разорение, надо сделать нечто такое, чего еще никто не делал. Надо принести неслыханную на нашей земле жертву. "Какую? - задумались мы. - Предать огню человека или коня? Убить раба или рабыню? Срубить священное дерево?" Бывало все это прежде, видели подобное боги и небеса...
- Но при чем тут монах-немчин? - резко оборвал его Миндовг. - Он же не верит в могущество Пяркунаса.
- Я верю в Христа, как веришь в него и ты, великий король, - скромно заметил Сиверт. - Помню, как крестили тебя в Новогородке. Сошлось столько народа, что епископ со своим клиром вынужден был отправлять священный обряд в чистом поле за городским валом.
Миндовг злобно сверкнул на него черно-зелеными глазами, но сдержался, приказал Козлейке:
- Говори.
- Я решил было принести в жертву себя самого, - стоя на коленях, продолжал свою исповедь Козлейка. - Но что такое моя ничтожная жизнь? Кому она нужна? Богам? Что я взойду на жертвенный костер, что бросить туда засохшую прошлогоднюю былинку - одно и то же. Знай я, что моя смерть - еще один бриллиант в твою корону, я с радостью сгорал бы каждый день.
Он всхлипнул. По щеке покатилась слеза.
- Говори, - не сводил с него глаз Миндовг.
- Прикидывали мы с монахом Сивертом и так, и этак. А война уже стучалась в ворота. И хотя умишко у меня с комариный кулак, я ночами не спал, все думал, думал... Жертва должна была быть неслыханной, недоступной воображению. И меня осенило. Сразу же, хотя над Рутой висела глухая ночь, поспешил к монаху. Тот тоже не спал, и я, с содроганием понимая, что в любую минуту Пяркунас может заткнуть мой кощунственный рот небесной стрелой, поведал ему о своем замысле. Мы решили на миг, на один вот таку-у-усенький миг пригасить Знич. Я знал: подобного еще не случалось на нашей земле. Пока священный огонь не горел, монах трижды прочел молитву, увещевая христианского бога, чтобы тот даровал тебе полную и окончательную победу над врагами твоими.
Миндовг был потрясен и не сразу нашелся, что сказать, какой вынести приговор. Наконец собрался с духом:
- Спасибо тебе, мой верный Козлейка. Однако за неслыханное святотатство я вынужден взять обе ваши жизни - твою, и немчина.
- Верь, моя жизнь принадлежит тебе, - поспешно сказал Козлейка и уже как бы между прочим добавил: - Перо бы прослезилось у всякого, кто взялся бы описать, каких страхов натерпелись мы в эту ночь.
- А ты что молчишь? - подступил Миндовг к Сиверту. - Как тебя, иностранца, угораздило полезть в этот омут? Неужто невкусно было пиво у княгини Марты?
Монах посмотрел прямо в глаза кунигасу и с достоинством сказал:
- Папа, принимая тебя и твою державу под свою опеку, хотел, чтобы ты и твой народ, пройдя через купель крещения, жили свободно и безбоязненно. Он был уверен, что королевская корона возвысит Литву над соседями.
Столь бесхитростная прямота понравилась кунигасу, но он понимал, что монах пытается переложить на папу часть своей вины, и принял эту игру, гневно выдохнул:
- Мечи тевтонов и ливонцев, что пьют нашу кровь, так же, как и мою корону, освятил папа. Разве думают люди о мурашках и червях, о том, каково им живется? Мы для Рима - черви и мурашки.
- Нет! - смело возразил доминиканец.
Он хотел привести какие-то доводы в пользу своего "нет", но в это время в нумас ворвалась целая буря человеческих голосов - это Лингевин приоткрыл дверь снаружи.
- Что там? - недовольно спросил Миндовг.
- Вайделотки привели народ. Одного моего человека разорвали в клочья. Сам видел его оторванную руку... Требуют, чтобы ты им отдал Козлейку и монаха.
- Знич! - гремело снаружи. - Знич!
Козлейка, белый как смерть, в отчаянье смотрел на кунигаса. Сиверт с закрытыми глазами шептал молитву.
- Хотел пройти по лезвию меча, вот и пройдешь? - сухо бросил Козлейке Миндовг.
- За тебя принимаю смерть, великий кунигас, - покорно прошептал тот.
Крики и шум вокруг нумаса нарастали. Казалось, еще чуть-чуть - и рухнут стены. Миндовг стоял, упрямо, как навстречу ветру, набычив голову.
- Великий кунигас, дозволь с глазу на глаз сказать тебе одно слово, - тронул его за рукав Козлейка.
- Скажи.
Они отошли за огромную темно-рыжую турью шкуру, пологом свисавшую из-под самого потолка и еще лежавшую волнами на полу. "Экую зверюгу завалили!" - восхищенно думал доминиканец, который на время остался один. Но больше его занимало другое: дикие крики, оглашавшие ночь. По крупному, лошадиному лицу монаха пробегали пугливые тени. Было впечатление, что он одновременно и плачет, и смеется. Частое сиплое дыхание вырывалось из ноздрей, поросших жесткими волосами. Но правильно говорят люди: "Не наелся - не налижешься, перед смертью не надышишься". И Сиверт старался осадить дыхание, загнать его вглубь, а сам непрестанно клал на грудь кресты.
Миндовг и Козлейка вышли из-за полога. И тут же снова приотворил дверь, просунул в нумас голову Лингевин: что скажет кунигас?
- Объяви всем, что завтра Козлейка и немчин умрут на жертвенном костре, - твердым голосом сказал Миндовг.
Лингевин кивнул и не удержался, чтобы не бросить Козлейке:
- Налакался нашей крови и слез - отвечай!
Спустя минуту он уже бросал какие-то слова в разъяренную толпу.
- Вот и все, - тихо сказал самому себе Сиверт. - Я всегда помнил, что вершина - последний шаг перед спуском.
На ночь их заперли в холодной каморке, где отвратительно пахло мышами и паутиной. Сквозь свиной пузырь, которым было затянуто малюсенькое оконце, монах вдруг увидел полную луну, даже не луну, а пятно мертвого света от нее. Подумалось, что в этот момент она светит и над Лионом, и над Римом, но не такая, как здесь, а яркая, живая, настоящая. Сиверт горестно вздохнул. Очень не хотелось умирать. Он, само собой, был уверен, что прямо из дыма, из роящихся искр языческого костра попадет в рай, но не мог отделаться от какой-то непонятной, греховной жалости к своему телу, которого завтра не станет. Находил себе оправдание разве что в словах апостола Павла: "Не всякая плоть такая ж плоть, но розная плоть у человеков, розная у скотины".
На сон грядущий их накормили. Охранник принес хлеба с жареным мясом и по кружке холодной, до колотья в зубах, воды. Козлейка не притронулся ни к еде, ни к воде и не проронил за все время до этого ни единого слова. Свернувшись клубком, лежал на полу у стены и, казалось, спал. Сиверт же поел, испил воды, после чего проникновенно сказал, подбадривая Козлейку:
- Да, укрепится твой дух верою, брат мой по завтрашним мукам.
Он собрался было продолжать в том же стиле, как вдруг и впрямь услышал тихое похрапывание. "Дикарь! Одно слово - язычник! - так и взвилось все в душе у монаха. - Пред ликом смерти спит, как дубовая колода".
Холодные слезы застилали глаза. Дрожащими пальцами пробегал доминиканец по щекам, губам, лбу, прощаясь со своей плотью и одновременно давая себе зарок: как бы трудно и больно завтра ни пришлось, он станет творить молитву, терпеть, не даст воли слезам.
Утром солнце обильно хлынуло в их мрачную келью. "Христос помнит обо мне!" - сразу воспрянул духом Сиверт. Забыв о вчерашнем, он улыбнулся Козлейке. Тот прятал синее с прозеленью лицо, все время морщился и вздыхал. Было видно, что он очень боится костра. Пот ручьями стекал по вискам, руки и губы дрожали. Он без малейшей мысли в глазах смотрел на каменные, черные от сырости стены каморки, на Сиверта и, не говоря ни слова, возбужденно сопел. "Да он обезумел от страха, - сообразил вдруг монах. - Бог отнял у него разум и речь".
Сиверт, как в испуге, несколько раз осенил Козлейку святым крестом и потом всячески утешал горемыку, пока за ними не пришли. Радостный Лингевин, ввалившийся в каморку с десятком воев, схватил Козлейку за ворот и вышвырнул за дверь. Тот заверещал как резаный, и все, кроме Сиверта, захохотали.
Возле кунигасова терема было необычно людно: вся Рута сбежалась смотреть, как поведут на казнь тех, кто осмелился погасить Знич. Дети бросались в Козлейку и Сиверта комьями грязи, взрослые, по преимуществу женщины, плевали на них.
"Дался мне этот их огонь, - опустошенно думал доминиканец. - Не иначе, затмение нашло. Сидел бы сейчас в покоях королевы Марты и читал ей Священное писание. Но, видимо, так было угодно Христу, ибо он и только он, Отец наш небесный, руководит своими слугами и мудро наставляет их. Настанет час, когда во всем Божьем мире погаснет последний языческий костер. А меня ждет небесный венец, ибо я приложил к этому руку".
Укрепив дух такими рассуждениями, Сиверт повернул голову чтобы взглянуть на своего спутника по крестному пути, и... его словно обухом хватили по темечку, словно горящим факелом ткнули ему в глаза. Он вдруг сообразил: человек, идущий рядом с ним, не Козлейка! У него аж перехватило дыхание и язык прилип к небу от неожиданного открытия. Аж ноги подкосились, и он бы упал, не упрись ему в спину древко копья. Да, это был не Козлейка. Это был человек, невероятно похожий на него, двойник, только немой, возможно, даже безъязыкий. И лицо, и глаза, и кожа, и осанка - все было его, Козлейкино. А чего не было, так это двух почти незаметных родинок пониже левого уха. Эти родинки он не мог не запомнить, потому что, увидев их впервые, подумал: "Не иначе, дьявол пометил мерзавца железным клювом". Родинок не было.
"Что ж это такое? - захлебнулся отчаяньем доминиканец. - Меня волокут на костер, а Козлейка, который все затеял и сам же выполнил, вышел сухим из воды, подсунув вместо себя немого дуралея? Да, скорее всего, этому чудику вырвали язык в самый последний момент, чтобы не вздумал верещать и, раскрыв тайну, не ввел в ярость народ".
Теперь Сиверту стало понятно, о чем шушукались накануне Козлейка с Миндовгом за турьей шкурой. Стало понятно и то, почему Козлейка не выпил ни капли воды: в обеих кружках на всякий случай было сонное зелье. Он, Сиверт, опорожнил свою и заснул, а в это время в каморку привели лже-Козлейку.
- Хочу видеть Миндовга! Позовите великого кунигаса! - возопил Сиверт, физически ощущая, как охватывает душу омерзительный липкий страх. А когда-то же он внушал своим ученикам и всем, кто хотел его слушать: "Надо вырастить народ, который не боится смерти". И еще он говорил: "Мы на земле только гости. Лучше печаль, нежели радость, ибо сердце печалится и в радости". Все это мгновенно улетучилось из памяти, как только он увидел в отдалении две аккуратные клади дров, которые вскоре займутся забушуют жарким пламенем, превратятся в два больших костра - один для лже-Козлейки, второй для него, Сиверта.
- Позовите Миндовга! - кричал, молил монах.
Но никто его не слышал. Рутчане готовы были петь и плясать на радостях, заранее смакуя муки, которые приготовил Пяркунас для коварных врагов священного Знича. Особую ненависть вызывал у них Козлейка.
- Заткни ухо, не то туда влетит горячий уголек, - дразнили его сорванцы-малолетки, корча смешные рожи и показывая языки.
- Ты зашипишь на огне, как угорь на сковородке, - посулила беззубая старуха. - Тогда вспомнишь, как плакал в руках твоих палачей мой сын Пирагас.
Близился конец земного пути. Их поставили спинами ко врытым в землю столбам, привязали, начали сосредоточенно обкладывать дровами, шишками, мхом и сухой берестой. Сиверт уже смирился со смертью.
- Подобно овце, долго блуждавшей по пустыне и нашедшей, наконец, свою овчарню, возвращаюсь я, о светоносный Христе, с грешной земли на Твое священное небо, - шептал монах.
Рядом, в нескольких шагах от него, что-то бормотал, бился головой о столб лже-Козлейка.
- Язык со страху проглотил, - покатывались от хохота рутчане.
И тут Сиверт увидел последнюю свою надежду на этом свете - саксонского графа Удо. Рыжеволосая голова графа восходила в толпе среди черных и русых литовских голов, как солнце из туч.
- Граф Удо! Христианнейший рыцарь! - вскричал монах. - К тебе обращаю мою мольбу: вызволи из дьявольских рук! Попроси кунигаса, чтобы смилостивился надо мной, неразумным! Как соотечественника и как христианина именем пречистой Девы Марии заклинаю тебя!
Удо что-то крикнул в ответ, поднял руку в перчатке. В этот момент подожгли дрова, которыми по пояс был обложен лже-Козлейка. Бедолага взвыл, волосы его затрещали. Жар от костра был так силен, что добирался и до Сиверта.
- Это не Козлейка! - надрывался монах. - Безвинного губите!
- Погоди, сейчас мы и тебя пощекочем, - со смехом пообещали ему.
Доминиканец понял, что его принимают за сумасшедшего. Да и то: все видят, как корчится на костре ненавистный Козлейка, а латинянин кричит, что это вовсе не он. Ясно: помрачился умом.
- Отпусти им, Боже, грехи их, - прочувствованно вздохнул Сиверт, готовясь умереть.
И тут в толпе неподалеку он увидел Морица. Тот в ужасе смотрел на него и плакал. Это растрогало монаха. Нашлась-таки в языческом бедламе живая душа, нашелся человек, искренне сочувствующий ему. Сиверт уголками сухих губ улыбнулся верному слуге.
- Великий кунигас Миндовг дарует жизнь латинянину! - раскатился над толпой зычный голос Лингевина. Это произошло в тот самый момент, когда к Сиверту уже приближались с головешкой.
Новость была встречена криками возмущения и гнева.
"Неужели я буду жить?" - подумалось монаху. В следующую секунду он впал в беспамятство.
VI
Рута, как и вся Новогородокско-Литовская земля, отбила нападение. В свою очередь Миндовг, собрав большую силу, вместе с Войшелком и Далибором, с Изяславом Свислочским, признавшим, наконец, верховенсщтво кунигаса и короля, ворвался в Жемайтию и окружил главный город своего давнишнего врага Выконта Твиреметь. Но с наскока взять его не удалось. Помимо народного ополчения жемамайтийцев Твиреметь защищали половецкие и прусские отряды из тех, что были под началом у Даниила Галицкого. Половцы, наводившие когда-то ужас на Русь и считавшиеся хозяевами южной степи, разбежались, как сурки и дрофы, от грозной татарской конницы, развеялись по свету. Часть пошла на поклон к угорскому королю Бэле, часть прибилась к князю Даниилу.
Седмицу стояли войска Литвы и Новогородка под стенами Твиремети. Несколько раз то при свете дня, то ночью ходили на приступ, но выдыхались под градом стрел, лавинами камней, струями кипятка. Под Миндовгом огромным, чуть ли не пудовым камнем убило коня. Самого же его клюнула в левую руку половецкая стрела. Пустив дымом все живое, что находилось вне крепостных стен, согнав в два гурта полон и скотину, отступили от Твиремети, как ни скрежетал зубами кунигас.
Под Твиреметью, как, вообще-то, и под Рутой, во всей красе показал себя Курила Валун. Во время первой схватки, когда вывалились из городских ворот густые толпы пеших жемайтййцев, Курила отважно ринулся на них и сразу проложил, пробил дорогу в живой стене. Затрещали, покатились в разные стороны жемайтийские повески - большие деревянные щиты, обтянутые кожей. Ополченцы, спасаясь от Курилина кия и от копыт его коня, стали прыгать в ров. Много их захлебнулось в зловонной стоячей воде.
Медник Бачила старался все время держаться рядом с молодым богатырем. Мало-помалу он заделался как бы Курилиным оруженосцем, но завистники шутили: мол, во время боя трусоватый медник просто прячется за его широкой спиной. "Прилип к Куриле, как муха к волу", - язвили они, но невозмутимый Бачила пропускал эти шпильки мимо ушей.
- Вот и конец войне, - сказал Бачила Куриле Валуну, когда новогородокско-литовские рати покидали лагерь под Твиреметью. - Что теперь будешь делать, Курила? Ты же хвастал, что в законники хочешь податься.
- Хвастать-то хвастал, да другой бес заграбастал, - озорно отшутился Курила. - Есть у одного золотаря в Новогородке шибко пригожая дочка. Хочу на нее глянуть и кое-что шепнуть ей на ушко.
- А детки запищат, что будешь делать?
- Посажу в решето и понесу на торжище продавать.
Шутки шутками, а Курила Валун, которому почти каждую ночь стала сниться Лукерья, твердо решил отыскать ее, осыпать подарками, как делают все, когда хотят понравиться, и, конечно же, хорошенько накостылять княжескому дружиннику: не таскайся за девушкой, как хвост. Обо всем об этом Курила чистосердечно рассказал меднику.
- Прилипнешь ты, братка, к бабе и растеряешь всю свою силу, - вздохнул тот. - Но вообще-то это дело богоугодное. Коль начали девки сниться, надо ловить этих девок и брать в оборот. Я, правда, в молодости не бегал за своею будущей женой. Она сама за мной бегала.
- Да ну? - навострил уши Курила.
- Бегала. И даже след мой выкопала.
- След? А зачем?
- Чтобы меня приворотить. Подстерегла на дороге после дождя и выкопала. А потом след этот - в горшок и цветы там посадила. Много цветов. И синие, и розовые, и красные... Каждый денечек поливала цветы неманской водой, обо мне думала и святые молитвы творила.
- Ну, и влюбился ты в нее? - аж кончик языка прикусил от нетерпения Курила Валун.
- А то как же, - глубже прежнего вздохнул Бачила. - И девка, скажу тебе, не из видных. Таких у меня было - хоть от Новогородка до Немана под каждой сосенкой клади. А вот ведь как обернулось: только ее и вижу. Гляну на луг, или на речку, или на облако над головой - всюду она...
Только тут Курила Валун, сообразив, что ему морочат голову, весело во всю свою широченную грудь рассмеялся. Вместе с ним засмеялся, наконец, и Бачила.
Но недолго довелось им веселиться. Князь Далибор с воеводой Хвалом, не дав дружине передышки, повели ее на Новогородок, а оттуда на Волковыйск. Странные вести приносили из Новогородка Далибору надежные люди. Если верить им, то кунигас Войшелк, похоже, сошел с ума: отдает Новогородокскую землю сыну Даниила Галицкого Роману. В глубине души Далибор понимал, что никакое это не безумие. Сначала Войшелк отдал за Шварна свою сестру Ромуне, теперь хочет отдать Роману достояние. Да, ослабла держава после кровавых войн, ее спасать, надо заботиться о том, чтоб ее не вытоптали до последней травинки татарские кони. Если на человека в глухом лесу внезапно нападает волк, тот, спасая жизнь, засовывает в пасть хищнику руку: на тебе, подавись. Первой рукой, как рассуждал Далибор, была Ромуне, второй рукой - вся держава. "Но к чему жизнь безрукому? Меч ли, ложку ко рту поднести - нечем", - клокотало у Далибора внутри. Нахлестывал, подгонял коня, чтобы скорее заглянуть Войшелку в глаза. На рутском капище Пяркунаса во время последней встречи с Ромуне Далибор сгоряча сказал, что ненавидит Войшелка, лукавого святошу, который норовит положить себе в карман Новогородок, Литву и Жемайтию вместе взятые. Но так ли это? Исппытывал ли Далибор к нему ненависть? Едва ли. Ибо Войшелк, присягнувший на верность новогородокской земле, избранный ее князем, еще ни разу не отступил от клятвы-роты. Придя на новогородокский стол со стороны, из недр другого народа, он, не в пример многим местным князьям и боярам, заботился не о том, чтобы что-то урвать, а о процветании союзной державы, не серебром тешил взгляд, а старинными славянскими письменами, оберегал, как зеницу ока, язык и обычаи кривицко-дреговичской земли. "Он не Жернас, - торопя коня, думал Далибор. - Жернасы ради желудей из-под священного дуба, ради обильной и сытной жратвы продадут все, мать родную продадут. А если от вражеской руки упадет замертво брат, жернасы, будь они даже сыты до отвала, станут нюхать, а то и лизать его кровь. Все зло в мире - от жернасов".
Резвый бег коней Далиборовой дружины нарушила новость, которую поведал встреченный смерд. Стащив с головы шапку, поклонившись князю, он сказал:
- А у нас ноне вещун к прадедам отходит.
Далибор недоуменно посмотрел на него.
- Волосач с Темной горы сам себя сжечь собрался, - внес ясность смерд, и в его синих глазах плескалось удивление, чтобы не сказать радость. - Ходил я к нему на гору, послушал его речи, говорю: "Не спеши на виселицу, еще нависишься". Так он на меня даже не глянул, дюже весел был. Я и подался домой. А тут слышу - чудит Волосач. Девки и молодицы сбежались со всего Новогородка. А сам вещун залез в сруб, что зa ночь его помощники поставили, велел обложить его, сруб-то, сухим смольем и, едва солнце за лес упадет, поджечь.
Смерд поднял глаза на серое небо. Солнце еле-еле виднелось сквозь хмарь и уже невысоко стояло над лесом.
- Рехнулся Волосач, - только и сказал Далибор, поворачивая дружину в сторону Темной горы.
- Князек, возьми и меня, - взмолился смерд. - А то не поспею, не увижу, как вещун гореть будет.
Далибор искоса глянул на него, приказал:
- Спустите этому жуку навозному порты и на заднице напишите плетками мое княжеское слово: "Не радуйся чужой дури".
- За мое жито да мне же быть биту, - растерянно проговорил смерд, когда его уже обступили дружинники с плетками.
На Темной горе поодаль от священного дуба они увидели тот самый сруб - бревенчатую клетку две на две сажени, без окон и дверей. Только в верхней части был прорублен узкий ход-лаз. Высунувшись из этого лаза, вещун прощально оглядывал белый свет: дуб и лес, облака на небе, людей, которые во множестве сошлись из окрестных весей, из Новогородка. Лицо у вещуна было сосредоточенно, спокойно. Казалось, он внимает земным и небесным голосам, слышным только ему. Девчата и молодицы старались держаться поближе к срубу и плакали крупными просветленными слезами. Мужчины стояли своей ватагой. Иные посмеивались.
- Это ж его новогородокский поп Анисим с князем Войшелком со свету норовят сжить, - услышал Далибор.
- А зачем им понадобилось?
- Дак он же, Волосач, язычник, поганец, дубовому комлю молится.
- Ну и что? Литва - сплошь поганцы. И в Новогородке они есть. И никто им за это, за веру их, утеснений не чинит.
- А я тебе говорю: Анисим тут постарался. Твердой рукой могу побожиться, вот тобе крест.
Далибору не удалось услышать конца спора, потому что Волосач, в последний раз глянув на темное вечернее небо заговорил:
- Поджигайте сруб. Сейчас усну я, дети, в огненной колыбели. Давно я об этом подумывал и теперь рад, потому что сон мой будет сладок. Вдоволь испил я жизни, а пресыщение приносит одни муки.
Трое юношей в белом подожгли смоляное сушье и хворост, которыми был обложен сруб. Полыхнуло багрово-желтое пламя.
- Молодцы, - похвалил юношей Волосач. - Добрая работа две жизни живет. А теперь пусть девчата, как я их учил, посадят в землю железные желуди.
Стайка девчат рассыпалась по склону Темной горы. Они брали из корзин железные желуди и с превеликим старанием зарывали их в заранее намеченных местах.
- И твоя недотрога тут, - толкнул Курилу Валуна под бок Бачила, заметив среди девчат Лукерью. - Не красней, как маков цвет. Вот сгорит этот старый греховодник, сразу беги к ней и прижми где-нибудь в лесу.
Курила Валун не слушал медника. Он не сводил глаз с Лукерьи: до чего же она хороша, как легка и гибка в движениях!
- С западной стороны сажайте! Чтобы крыжак на нашу землю не пришел! - кричал между тем из объятого огнем сруба Волосач.
Девчата попадали на колени, с блеском в глазах лихорадочно раскладывали по ямкам и зарывали железные желуди.
- А теперь - с полудня! - слышался высокий прерывистый голос вещуна. - Чтобы татарский конь не пробежал!
Девчата потянулись на южный склон.
- Все! - крикнул Волосач. - Ухожу! Славно греет священный огонь! Славно горит сруб: две стены из новогородокской сосны, две - из литовского дуба. - Наверное, на этих словах муки его стали нестерпимыми: голос слабел, слова застревали в горле. - Ухожу... Берегите же державу нашу и священный огонь... Берегите...
Уже почти все стояли на коленях. Не стали спешиваться только Далибор, Бачила и часть волковыйской дружины - те, кто с молоком матери впитывал христианский дух. Плакали, преклонив колена, Лукерья и ее подружки. Чистые слезы катились по щеками Курилы Валуна, и он нисколько не стыдился их.
С треском осел сруб. Роем взвились искры.
- Берегите... - долетело в последний раз.
Женщины заголосили, бросились к пожарищу, обжигая руки, выхватывали из него угольки: каждая хотела унести с собой хоть частичку костра, на котором самопожертвенно умер Волосач. Мужчины вели себя более рассудительно, спокойно, но было видно, что и их происшедшее не оставило равнодушными.
У Далибора тоже мелко дрожали ноги в стременах. Не шла из головы первая встреча с вещуном на новогородокском детинце. Тогда Волосач сказал: "Как ни старайся, тебе не сменить цвета твоих глаз". Очень уж мудрено и непонятно было сказано. Но сегодня, когда отшелестело уже много солнцеворотов, когда вещун, жертвуя собой во имя державы, покончил самосожжением, вдруг пришла ясность. Да, невозможно сменить цвет глаз, невозможно сменить душу. Потому что душа не пар от воды, не дым от гнилой соломы. Душа дается каждому из нас вместе с улыбкой матери и с родною землей, они - душа, мать и земля - неделимы. Сменить по принуждению или по слепой дурости душу то же самое, что собственной рукой убить мать.
Далибор смотрел на огнедышащий курган, вокруг которого сновали люди, и вспоминал еще одну встречу с Волосачом: когда тот заявил, якобы он, Далибор, - сын Миндовга. Сегодня ясно - врал. И даже можно догадаться, какую цель преследовала его ложь: хотел породнить их, новогородокского княжича и рутского кунигаса, ибо в последнем видел фигуру, способную объединить Новогородокскую землю и Литву, защитить их народы от крыжацкого меча и татарской сабли. Да, сегодня не Миндовг, а Войшелк выступает в роли собирателя, последовательного творца единой новогородокско-литовской державы. Но это уже новый этап. А тогдашняя ложь Волосача была ложью во спасение: она открыла ему, Далибору, а потом и его дружине, его народу глаза на Литву как на естественную союзницу в борьбе против захватчиков, научила видеть в Миндовге не столько дикаря-язычника, кровожадного властолюбца, сколько вековечного соседа, собрата по оружию, человека, пьющего воду из тех же рек, что и новогородокцы.
Внезапно в людской толчее взгляд волковыйского князя выделил нечто такое, что показалось ему в высшей степени неуместным: несколько немцев-орденцев тесной кучкой стояли в отдалении и недоуменно наблюдали за происходящим. Одного из них Далибор узнал сразу - это был доминиканский монах Сиверт. Когда-то монаха гнали с полоном в Новогородок, но Миндовг увез его к себе в Руту. По слухам, доминиканец сделался там духовником княгини Марты, ее любимцем - в общем весьма значительной персоной. А потом, опять же по слухам, прогневал Сиверт всю Литву тем, что вместе с Козлейкой (ополоумел, что ли?) надумал погасить священный Знич. Козлейку, до этого имевшего при Миндовге большой вес и силу, ничто не спасло от жертвенного костра. Сиверта тоже хотели было предать огню, но в последний момент кунигас подарил ему, как христианину и как союзнику-иноземцу, жизнь, вызвав тем возмущение в народе. И вот монах здесь, на Темной горе. Стоит и во все глаза пялится в одну точку - туда, где только что превратился в пепел Волосач. Само собой, хитрющий немец делает вид, будто не узнает волковыйского князя, чьим пленником он был и который мог при желании мановением пальца оборвать его земную жизнь. Что же привело доминиканца на Темную гору? Ясно одно: неспроста он сюда явился. Тевтонские священнослужители семь раз прикинут в голове, прежде чем произнести одно-единственное слово или ступить один-единственный шаг. "Кажется, я понимаю, в чем тут дело, - решил Далибор, - не отрывая глаз от Сиверта. - В Руте он уже стоял на костре, уже попрощался с белым светом, и вдруг - ему возвращают, преподносят, как бесценный подарок, жизнь. Он не хотел умирать, считал, что заслуживает долгой жизни и красивой почетной смерти, и был несказанно рад своему внезапному спасению. Он как бы заново ступил на эту землю. И вот он узнает, что здешний жрец-священнослужитель, пусть себе и язычник, тоже должен сгореть, но сгореть не насильственно, а по собственной воле. И ему захотелось взглянуть в глаза этому жрецу и непременно увидеть страх, свой страх, который пережил он в Руте, стоя на костре. Но страха он не увидел, и это весьма озадачило его".
Далибор словно подслушал мысли Сиверта или (если существует оконце в человеческую душу) прочел их. Да, неслучайно очутился монах на Темной горе. Те несколько солнцеворотов, что прожил он среди туземцев, заставили его взглянуть на здешний край новыми глазами. Не дикость и не жажду крови увидел он, Хотя, конечно, крови хватало. Но древние храмы готов и свевов, о чем не раз читано" называли домами крови, ибо под их сводами приносили человеческие жертвы. Так что литвины и русины проливали крови не больше и не меньше, чем требовало время, и были божьими людьми подобно пилигримам, насаждавшим и расширившим в Пруссии и Ливонии сад Господен. Прежде доминиканец считал туземцев чуть ли не зверями, ибо не знал их. Теперь знает. Стрела же, о которой известно, что она в полете, не так ранит.
Еще в Лионе Сиверт наслушался о том, что якобы здешние люди донельзя развращены, что они могут совокупляться с женщинами где угодно, даже в огне и в мерзостном болоте, а если не хватает женщин, то предаются скотоложеству, благо, коз и свиней в их пущах не счесть. Но и этого не обнаружил доминиканец. Да, женщин здесь не чурались. Но кто и где, не считая, конечно, евнухов, чурается их? Плотские утехи были здесь, как ни странно, более чисты, нежели в самом святом Риме. Это же не в Новогородке и не в Литве, а в Риме при папе Григории Великом открылся христианскому глазу, чтобы остаться в веках, величайший срам. Срам и грех! Когда начали ремонтировать гигантский бассейн при главном монастыре, рабочие спустили воду и онемели: на дне водоема лежало несколько тысяч мертвых младенцев, рожденных в свое время, надо полагать, не святым духом, а монахинями-молельщицами. Настоящее подводное кладбище убиенных маленьких человечков!
Став свидетелем жертвенного самосожжения жреца во имя своей земли, своей державы, Сиверт лишний раз убедился в необычайной духовной чистоте и твердости здешнего народа. И опять же это не фанатики-флагелланты - на пути в Пруссию ему довелось повидать флагеллантов coбственными глазами. Они шли, а точнее, бежали громадной толпой - женщины, мужчины, дети, - все голые, хотя холодина была лютая, и нещадно хлестали сами себя плетками. Это называлось самобичеванием. Они самобичевались до тех пор, пока плетка не вываливалась из рук. Окровавленные, исполосованные чуть ли не до костей тела, обезумевшие, словно слепые, глаза... Жуть! Но люди любят видеть рядом с собою несчастных. Сестры в одной семье втайне хотят, чтобы среди них была такая, которая заслуживала бы жалости: некрасивая, неудачливая, вечно в слезах. Вот почему простолюдье обожает флагеллантов, прощает им вытоптанные нивы и загаженные дороги. Но здесь, на этой непонятной земле, все как бы становится вверх ногами. Флагеллантов здешний люд подверг бы осмеянию, проливаемую ими кровь назвал бы дурной кровью. Сиверт все отчетливее начал понимать, что никогда и никому не удастся мечом завоевать Новогородок или Литву. Возьмешь над ними верх в одном месте, они, как вода, проложат себе новые пути. Только союзом, только добровольной унией можно привести их в объятия апостольского Рима. "Все, что в моих силах, сделаю, чтобы это свершилось", - думал монах, глядя, как угли на месте сруба покрываются налетом серого, легкого, как пух, пепла.
Наконец взгляды Сиверта и Далибора встретились. Доминиканец поклонился волковыйскому князю - на черной сутане тускло блеснул крест.
- Это же тот немчинский поп, которого мы отдали кунигасу Миндовгу! - оживился Бачила, тоже заметивший доминиканца. - Что он тут вынюхивает?
- У святых отцов не ищи концов, - вскользь бросил Курила Валун, глядя отнюдь не на Сиверта, а на Лукерью, которая приближалась к ним в стайке девчат. - Здравствуй, красавица! - шагнул ей наперерез. Лукерья удивленно взметнула брови, узнала Валуна, хотя видела всего второй раз, и залилась краской.
- Хочешь, посажу в седло и довезу до самого Новогородка? - не отставал Курила, веселый, уверенный в себе.
Почти всю свою пока еще недолгую жизнь провел он в походах, в поединках и залечивании ран, потому что, как ты ни будь силен и ловок в бою, нет гарантии, что тебе не перепадет. Не было у Курилы, купеческого сына, ни бочки земли, но в мечтах он уже видел тот день, когда за геройство и силу великий князь возведет его в благородное, шляхетское звание.
- Сама дойду, - отказалась Лукерья.
Она, конечно, вспомнила, где встречала прежде этого пригожего богатыря, вспомнила и то, как влюбленно он смотрел на нее. Сладко заныло сердце, захотелось, чтоб он положил тяжелую, но нежную руку ей на плечо или даже ("Господи, прости!") подхватил ее и вскинул в седло. У него такие синие глаза! Старые люди говорят, что это от давних времен, - теперешний люд по большей части темноглаз - аж до аспидной черноты. С чего бы это? Может, черный дым от зачастивших пожаров въелся людям в глаза? Или половцы да татары принесли из степей гаревую черноту? А у этого парня глаза озерные, нашла Лукерья нужное слово. Но тут взгляд ее задержался на горестном пепелище, на том, что осталось от сруба и от Волосача. Дрожь прошла по телу. Не грех ли думать о каких-то там глазах, о каких-то любовных утехах, когда только что так страшно умер хороший человек? Но сразу же припомнились слова, которые вещун не раз повторял: "Любитесь, девчата".
Тут-то и произошло то, что должно было произойти: Курила Валун мягко обхватил Лукерью за стан, и не успела она ойкнуть, как уже сидела впереди него на коне.
- Отпусти, - попросилась, закрыв лицо ладонями. Но голос прозвучал предательски радостно.
- Не отпущу. Твои белые ножки щадить надо. Держись крепче за гриву. - И Курила Валун дал шпоры коню.
- Куда ты? - заверещал вслед Бачила. - Князь гневаться будет!
Однако упрямый озорник, даже не глянув на растерявшегося медника, подъехал к волковыйскому князю, поклонился ему в пояс, без малейшего стеснения сказал:
- Князь Глеб, дозволь отлучиться. Я служил тебе на совесть и еще послужу, но сегодня приспичило мне побывать в Новогородке.
Далибор между тем беседовал с монахом Сивертом. Доминиканец подошел сам, завел разговор о местных богах и местных обычаях. В пору было удивляться, как скоро обучился немчин здешнему языку. И тут, как медведь в камыши, вломился в их разговор Курила Валун. Далибор недовольно хмыкнул, угрожающе свел брови:
- Кто тут князь?
- Ты, - еще ниже поклонился Курила. - И все же дозволь мне заскочить в Новогородок. А через ночь я в Волковыйске буду.
Далибор в упор посмотрел на Лукерью. Вспомнилась давнишняя встреча на дороге. Он выделил ее тогда в стайке девчат не за красивый венок на голове. Вернее, не только за венок. Спросил:
- Хочешь с ним ехать?
- Хочет, - поспешил ответить Курила Валун.
Сама Лукерья молчала, но глаза ее выдали: они так и лучились.
- Езжай, что с тобой поделаешь, - махнул рукой князь и обернулся к Сиверту, чтобы продолжить разговор.
Поехали. Над ними глухо шумел лес, по обе стороны тропы стояли как воплощение здоровья и покоя величавые дубы.
- Откуда у тебя на руке этот рубец? - осмелела Лукерья.
- Дикий кабан клыками задел, - сказал Курила Валун и со смехом добавил: - И сам же мне послужил. Я у него, у убитого, полосу из спины выкроил, наложил на рану и перевязал. Зажила. У меня все раны быстро заживают.
- И много их у тебя? - вздрогнула легонько Лукерья.
- Не считал.
Небесный свод там, где солнце упало за лес, еще цвел, переливался сочными красками, но мало-помалу земля и небо переходили уже во власть прохладных сумерек. Пугливо фыркал конь, косясь на тени, что залегали меж деревьев. Лукерья успокаивала его, поглаживая по шее. Курила Валун молчал.
- Это к тебе ходит княжеский дружинник Вель? - подал вдруг голос.
- Ко мне, - тихо призналась Лукерья и добавила:
- Ходил...
- А тебе не говорили, что он твоего брата Алехну вместе с другими братолюбами княжьим людям выдал, руки в их крови замарал?
- Я не знала, - всхлипнула девушка. - Ей-богу, не знала. Хотя чуяла что-то такое...
- Он вижевое у князя взял, - с презрением вздохнул Курила Валун.
Теперь молчание затянулось надолго. Нескольких коротких, но пудовой тяжести слов оказалось достаточно для того, чтобы Лукерья сжалась в комочек и подалась вперед, как бы винясь перед Курилой. Сам же Валун испытывал жесточайшую досаду, гнев на себя, на свой дурацкий язык. Зачем он вспомнил про Веля? Ревность заговорила? Но почему тогда не хватило ума, чтобы не вязаться к Лукерье, не ходить к березе, от которой кто-то уже брал сок? Сладенького захотелось? Скверно было на сердце, хоть за колено себя укуси.
Темнеющий лес взмахивал бесчисленными тысячами своих ветвей, о чем-то пел, что-то проклинал, над чем-то смеялся. Птичье дупло и медвежья берлога, истлевший выворотень, напоминавший человека, камыш на черных болотах, жирный барсук в сухой песчаной норе, ручеек, что блестящей серебряной ниткой прошивал траву, - все засыпало под эту лесную песнь.
Курила Валун, держа поводья в левой руке, на ладони правой нежно приподнял, словно прикинул на вес, Лукерьину грудь. Потом начал целовать ее шею, волосы, щекотно пахнущие спелой земляникой. Лукерья повернулась к нему лицом, и он в густой уже ночной тьме на какой-то миг увидел (или это только показалось?), как сыпанули у девушки из глаз мелкие золотистые искорки. Уста их встретились, слились. Так сливается нагретая солнцем волна с мягким озерным берегом. Лукерья всем своим напрягшимся телом подалась, прильнула к Куриле Валуну, и он почувствовал, как в нем яростно закипает кровь, как взлетает вдруг обретшее крылья сердце.
Конь сразу уловил, что хозяйская рука сначала ослабела, а потом и вовсе как бы куда-то исчезла. Такое уже бывало, раз или два, когда в поединке хозяин получал тяжелую рану и с глухим стоном выпускал поводья. Но сейчас все было иначе. Сейчас вместе с хозяином ехала женщина. Они о чем-то говорили, потом шептались, а потом вздрогнула и безвольно уронила поводья тяжелая и безжалостная в сече рука. Умное животное сделало еще несколько шагов и остановилось. Шумел лес. Из подступившей вплотную тьмы остро просвечивали яркие капли и капельки. Когда он в бытность свою маленьким и глупым сосунком, впервые увидев такое, заржал и прижался к теплому материнскому боку, для этого был повод: показалось, что в ночи зловеще блестят чьи-то (волчьи, что ли?) глаза. Но сейчас, повзрослев и набравшись мудрости, он поступил иначе - принялся спокойно щипать траву, потому что глупо бояться щепочек-гнилушек, которые были когда-то живым деревом, а потом дерево упало то ли от ветра, то ли от старческой немощи, истлело, рассыпалось в прах, и этот прах почему-то засветился.
Хозяин и женщина легко и согласованно, словно были единым существом, соскользнули с его спины в траву, в мрак. Снова стали о чем-то шептаться, потом затихли, и только слышалось жаркое и частое дыхание.
Конь отошел от них на десяток шагов, потянулся. Крупные, бликующие звезды горели в черном небе. Тучи обильно бежали над лесом. Одна из них, белая и мягкая, показалась похожей на его мать, кобылу Снегурку: тот же длинный, султаном, хвост, расчесанный небесным ветром. Конь поднял голову, и свет звезд многократно отразился в его темных грустных глазах. Он слабо и жалостно проржал, словно на что-то жалуясь.
- Тихо ты! - цыкнул на него из темноты Курила Валун, и конь тотчас умолк.
- Славный он у тебя, - ласкаясь к Куриле, прошептала Лукерья.
Они снова отдались любви.
- Убей его... Не прощай... - вдруг страстно проговорила девушка.
- Кого убить? - не понял, не сообразил Курила Валун.
- Веля... Как удав с птенчиком, он игрался с моею душой...
Лукерья долгим жгучим поцелуем запечатала его уста и тут же безутешно заплакала.
VII
Назавтра в Новогородке Курила Валун, сам того не чая, оказался во главе толпы из трех-четырех сотен корабелов с Немана, лайбы и плоты которых превратили в щепки тевтоны в Гилии - одном из неманских устьев, а тако ж раздетых и разутых войною смердов и каких-то голодных, но с дюжими глотками бродяг. Они в ярости ворвались с посада на детинец, принялись крушить и жечь все, что попадалось под руку. Слуг князя Войшелка, которые пытались сопротивляться, перебили, привязали за ноги к коням и волоком отправили считать версты аж до Немана. Что уж там приняла неманская вода?..
- Князь Войшелк умом тронулся! - кричали в толпе. - Новогородок отдал галичанам, а сам подался на Афон, на Святую гору, - приспичило ему замуроваться там в пещере. Хотим князем Глеба Волковыйского!
В посаде тут и там занимались пожары. Вот уж где было чего посмотреть! Девчата и молодицы, спасая от огня свои жилища, голышом выскакивали во двор, с кринкой молока в руках трижды обегали дом и потом лили молоко в огнедышащие окна. Делалось это, чтобы умилостивить Бога огня Жижеля. Но то ли молока было мало, то ли не хотел Жижель принять жертву, это не помогло - выгорела, зияла черными провалами, как щербины во рту, добрая половина строений.
Из подземной темницы вызволил Курила Валун братолюба Алехну, на руках вынес под неяркое зимнее солнце.
- Снежок! - по-детски обрадовался Алехна при виде тонкого белого ковра, устилавшего землю, деревья и крыши. Дрожащей, почти прозрачной ладонью он провел по стене, соскреб щепотку влажного снега, понюхал его и с жадностью отправил в рот, словно какое-нибудь заморское лакомство.
Прибежала Лукерья, расцеловала брата. Приковылял из посада старый, совсем уже седой золотарь Иван. Увидел, как сдал за годы заточения его любимый сын, когда-то красавец и умница, и бессильно заплакал, мешал слезы печали и радости.
- Не плачь, батя, - улыбнулся старику Алехна. - вишь, я жив, И голову крысы в подземелье не отгрызли. - Он, пошатываясь, встал на ноги, заговорил ломким голосом: - Земляки! Братья! Уж и не чаял увидеть вас. Если б вы знали, какое это счастье для меня!
В руках у него появился чернолаковый канфар. Алехна маленькими глотками пил вино. Щеки у него брались румянцем, глаза искрились.
- Не идите под волынцев и галичан! Какая на них надежда, коли они сами - татарские рабы? - бросал он в толпу. - Оставайтесь с Литвою. Только так вы сохраните свои дома и свои души.
- Так Войшелк же сбежал в монастырь, - послышались голоса.
- Есть Миндовг.
- Есть князь Глеб Волковыйский! - выкрикнул Курила Валун и уже тише добавил: - Зря я тебя вытащил на белый свет.
Но Алехна не услышал или сделал вид, что не слышит Курилиных слов. Свобода, вино и белый слепящий снег сделали, казалось бы, невозможное: бывший вожак братолюбов воскрес прямо на глазах. Рядом были сестра и отец, перед ним был Новогородок, пострадавший от пожаров, но сильный и готовый постоять за себя, за спиной остались сырые и постылые стены темницы, и Алехна, расправляя плечи, словно вырастая над толпой, вдохновенно говорил:
- Хотите знать, каким я вижу наш завтрашний день? Могучую державу вижу. Своими щитами она заслонит вас и ваших детей от чужеземцев. Как волшебный кубок святой Ядвиги, держава эта превратит затхлую воду поражений в сладкое вино побед. Верю, что не усохнет наш корень и не переведется наш род. Люди! Братья! Помогите мне сесть на коня и все, кто хочет, идите за мной: я покажу вам нечто такое, что вы обязаны увидеть, если желаете жизни и процветания Новогородку.
Курила Валун в изумлении внимал пылким словам недавнего узника. В чем только душа держится, а смотри как заговорил.
Подвели коня, подбросили в седло Алехну, и в окружении большой шумной толпы он двинулся с детинца в посад.
"Князь да и только", - раздраженно думал Курила Валун, Но, ловя на себе счастливые взгляды Лукерьи, ощущая воинственное возбуждение народа, он осмотрительно молчал.
Вдруг в мельтешении людских лиц Курила Валун заметил того, о ком чуть было не позабыл, отдавшись бурному ходу событий, - княжеского дружинника Веля. Тот тянул голову из толпы, ел глазами Лукерью.
- Стой! - вскричал Курила. - Стой, песье племя!
От его громоподобного голоса вздрогнули все, кто оказался поблизости: так ревет медведь, раненный стрелою не куда-нибудь, а прямо в глаз.
- Стой! - снова крикнул Курила.
Один только Вель догадался, к кому обращены слова человека-башни, и, само собой, не стоял на месте - ринулся в толпу, локтями и кулаками прокладывая себе дорогу. Курила Валун сообразил, что на коне тут не очень-то разгонишься, скатился с седла и припустил за убегавшим. Ноги у Курилы были длиннее, воздуха в грудь он набирал больше, чем Вель, но того подстегивал страх. "Догонит - хана", - думал он и бежал, шпарил изо всех сил. Но вскоре почувствовал усталость. И тут на пути возникла только что построенная каменная башня, как бы усиливавшая с юга земляной вал. Долго не размышляя, Вель шмыгнул в башню, протопал по дубовым ступеньками на верхний ярус. Почему-то подумалось, что Курила Валун не станет карабкаться следом и искать его там. К тому же повсюду высились приготовленные на случай осады кучи камней, лежали массивные кругляши-катки, которые сбрасывают на головы атакующим. Вель взлетел на самый верх, затаился. Сердце билось, как перепелка в силках. А тут еще внизу забухали частые, уверенные шаги - Курила Валун бежал следом. Вель в смертной тоске выглянул через узкую бойницу. Земля, убеленная снегом, была далеко - не спрыгнешь, как кот с дерева. Тогда Вель схватил холодный камень-голыш, вжался спиною в шершавую стену башни, перестал дышать. Вот взопревший Курила Валун, сдувая с усов горошины пота, показался над перекрытием. Вель хватил его камнем по голове. Он целил в висок, вложил в удар всю силу, но в последний момент оступился сам. Это его и погубило. Курила устоял на ногах, лишь слепо замотал головой, орошая своей кровью дубовые доски.
- Ах ты, гадина смердючая! - прохрипел, сплюнул и схватил Веля за глотку. Тот в отчаяньи молотил его кулаками по голове, оцарапал щеки, но железные клещи Курилиных пальцев сжимались все сильнее, и наконец Вель испустил дух. Курила Валун о снежную бахрому изморози на стене обтер руки, потом - лицо. Подошел к бойнице: черная людская река уже втягивалась в посад.
Алехна привел толпу на отцовскую усадьбу. Легко соскочил с коня, по хрустящему снежку прошел вместе с Лукерьей к скрытой от улицы домом полуземлянке. Таких строений - врытых в землю небольших срубов с печками-каменками - в посаде было немало.
- Кондрат, отворяй! - громко произнес Алехна и ударил в приземистую дверь дубовой колотушкой, висевшей тут же на узком ремешке.
- Какой Кондрат? - заволновалась, загудела толпа. - Неужто Алехнин прадед? Говорили же, что он давным-давно на Афон ушел.
Какое-то время из полуземлянки не доносилось ни звука. Было похоже, что там все вымерли или вообще никто никогда не жил. Иные из толпы, едко посмеиваясь, начали уже расходиться.
- Выжил Алехна из ума, пока сидел в княжьей темнице, - говорили даже те, кто в свое время держал сторону братолюбов.
Тогда и Лукерья громыхнула в дверь колотушкой. На этот раз в полуземлянке как будто что-то прошуршало, скрежетнул засов, и на пороге встал высокий и широкоплечий старец с белой, пушистой, как сугроб, бородой. На нем был кожаный, прожженный местами фартук. Ярко-синими глазами он приязненно оглядывал людей.
- Куешь, дед Кондрат? - спросил Алехна, обнимая старика.
- А как же? Кую, - ответил Кондрат.
Увидев Лукерью, он еще больше посветлел лицом, радостно заулыбался, стал гладить ее по волосам длинными жесткими пальцами. Только теперь наиболее осведомленные и башковитые из новогородокцев смекнули, что на усадьбе золотаря Ивана все это время работала тайная кузенка, в которой старый Кондрат ("Бессмертный Кондрат!" - восхищенно выкрикнул кто-то) лил и любовно отделывал железные желуди.
- Пока Бог не потребует к себе мою душу, буду делать святое дело, - показывая целые пригоршни таких желудей и видя, что все горячо одобряют его работу, говорил старик. - Прежде у меня был помощник, пацаненок Гришка, да сбежал от гари и духоты. И теперь я тут один обретаюсь. Железо плавлю из крицы в дымарке, разливаю по каменным формочкам, а потом довожу на шпараке и точиле.
А по усадьбе, по всей улице уже катилось:
- Бессмертный Кондрат! Бессмертный Кондрат!
Белобородый старец слышал эти возгласы, усмехался, говорил как бы самому себе:
- Богу труд угоден, вот я и стараюсь. Однако знайте, люди: едва грядущей весной жито молодой колос выбросит, помру. Тело уже не хочет носить душу.
- Бессмертный Кондрат! - словно переча ему, выдохнули десятки грудей.
Растроганный старец трижды низко поклонился людям. Лукерья целовала его руки, в глазах у нее стояли слезы.
Вдруг из толпы выскользнул темноволосый юркий мальчонка, потупленно замер рядом с Лукерьей.
- Гришка, где ты был? - обрадовался Кондрат.
- За Неман ходил, к своим. Соскучился, - виновато сказал мальчонка и, словно уже получил прощение, добавил: - Не помирай, дед Кондрат. Я тебе снова помогать стану, учиться у тебя...
- Ладно, Гришка, ладно... Время покажет, - взволнованно проговорил старец, и в синих глазах его зажглось по солнышку. - Вместе будем ковать железные желуди.
Он взял Гришку за руку, прижал к себе. Так и стояли они, старый и малый, а народ все не унимался:
- Бессмертный Кондрат! Бессмертный Кондрат!
В этой череде событий разве что мельком кто-нибудь вспомнил о судьбе княжеских слуг, трупы которых спустили под лед на Немане. Случись такое в присутствии самого кнчзя, рекой полилась бы кровь, полетели бы с плеч головы. Но Войшелка в Новогородке не было. Тремя днями ранее, сменив свое обычное убранство на грубый дорожный плащ, он с горсткой верных людей выехал в Полонинский монастырь к святому отцу Григорию. В пути вчерашнего князя перенял Глеб Волковыйский. В походном шатре с глазу на глаз проговорили с вечерних сумерек до рассвета. Они давно были побратимами, еще с той далекой зимней ночи, когда поклялись во взаимной дружбе и верности и скрепили клятву неманской водою. А какие тайны между побратимами?
- Что тебе взбрело, князь? - взволнованно начал Далибор. - Монахом решил заделаться! Но зачем, зачем?
- Ради спасених нашей державы, - очень серьезно ответил Войшелк. - И ты, как истинный сын русинской земли, поможешь мне. Ты же твердо веришь, что только вместе, сообща Новогородокская земля и Литва смогут выжить?
- Твердо.
- Я так и думал. Спасибо тебе, князь, - Войшелк положил руку Далибору на плечо. - Но для того, чтобы наша держава жила и крепла, над нею и ее сынами должен воссиять единый бог. Союз языческой Литвы и православного Новогородка может, увы, дать трещину. Я рассчитываю найти в Полонинском и Афонском монастырях мудрых и грамотных монахов, привезти их и наш край и на Немане, между Новогородокской землей и Литвою, вознести святую обитель. Из нее пойдет по всей державе свет христианской веры, ибо там станут денно и нощно трудиться радетели о человеческой душе и летописцы.
- Летописцы? - загорелся Далибор.
- Именно! Нельзя народу жить без своих летописцев. Это - как весна без птичьих несен и ручьев,
Помолчали. Хлопал гонким полотном шатра ветер.
- Трудные времена ждут нас, - вздохнул наконец Далибор. - Купцы с юга приносят нести: Бурундай собирает бесчисленные рати, чтобы ударить по Литве и Новогородку. Татар в степях, что саранчи.
- Вот потому-то я и ищу союза с галицкими и волынскими князьями, потому и отдаю новогородокский стол Роману Даниловичу, - с горечью сказал Войшелк. - Народ кричит, будто я тронулся. Иной раз (поверь мне, князь) лучше тронуться, чем оставаться в норме. Но, как ты видишь, я в своем уме. Ради нашей державы, одной ее хлопочу и страдаю. Сегодня нам надо вывести из игры галичан, улестить их, обратить в своих союзников против татар, чтобы завтра снова крепко встать на ноги. Вот почему сестра моя любимая Ромуне поехала женой к Шварну Даниловичу в Холм.
- Как она там? - невольно вырвалось у Далибора.
Войшелк пристально посмотрел на него, уронил:
- Плачет.
Далибор скрипнул зубами, вскочил на ноги, выпалил почти с ненавистью:
- И это называется брат! Плачет сестра, тоскует, как птаха в клетке, а ты... ты торгуешь ею!
Ни одна жилка не дрогнула у Войшелка на лице. Разве что чуть-чуть потемнели глаза.
- Женские слезы быстро просыхают, - спокойно ответил он. - Кабы не так, нигде не осталось бы ни островка суши - захлебнулась бы земная твердь в женских слезах. И еще заметь, князь Далибор: тут плачет не просто женщина, тут плачет княгиня. - И еще раз повторил: - Княгиня. Тебе ли говорить, что крест власти ох как нелегок. Поверь, Ромуне поехала к Шварну по своей воле, хотя и в слезах. Она отлично понимала, какие цели преследовал этот брак. - Он испытующе глянул на Далибора, пытавшегося что-то возразить, и закончил: - Неужели и ты хочешь примкнуть к моим врагам? У меня их и без того три короба. Прошу тебя, князь Далибор: оставайся мне другом и единомышленником, как прежде. Без тебя мне будет очень тяжко и горестно.
Войшелк обнял Далибора, троекратно поцеловал. Тот сглотнул сухой комок в горле, запинаясь, сказал:
- Это я так... Ну, с досады, что ли... Одно помни, кунигас: я всегда был и буду верен нашему побратимству.
- Спасибо, - снова обнял его Войшелк. - За дружбу и верность не стану платить тебе сейчас же и наличными - серебром или золотом. За это платят всей жизнью. - Он упруго вскочил с походного стула. - Я предвижу завтрашнюю слабость галицко-волынской земли и потому отдаю Новогородок не Шварну, а Роману. Шварн, будучи женат на дочери Миндовга, имел бы законное право на все наше княжество. Роман же Данилович, незадачливый соискатель австрийской короны, пусть благодарит Бога за то, что его сделают правителем Новогородка. Причем правителем на время. Он не посмеет и заикнуться о праве на наследственное владение. Главное же, что сыновья князя Даниилы будут жить в вечной сваре между собою за наследие отчич и дедич. Между тем сила галичан и волынцев идет на спад. Близок час, когда их замки будут разрушены, зарастут травой и превратятся в зеленые холмы, ибо уже сегодня татары, угры и ляхи точат на них зубы. Знаешь, в чем наша сила, наше будущее, князь? В терпении, в умении выждать.
Они проговорили до первых солнечных лучей, потом обнялись, и Войшелк, пообещав, что каждую седмицу будет слать известия о себе, продолжил путь: сначала к князю Даниилу Галицкому и дальше - в Полонинский монастырь. Еще не простыли его следы, как примчался с малой свислочской дружиной Некрас.
- Где Войшелк?
- В пути на Галичину.
- Почему не приказал убить его?
Далибор укоризненно посмотрел в глаза младшему брату, сказал, сдерживая гнев:
- Ешь свой хлеб земной спокойно, не то впрок не пойдет.
Но Некрас, подученный, скорее всего, отцом, Изяславом Васильковичем, не слушал его, кричал:
- Войшелка надо догнать! Догнать и убить! Зачем ты выпустил его из рук?
- Затем, что он - правитель Новогородокской земли. Правитель волею новогородокского люда - бояр и смердов.
-А ты кто? - злобно прохрипел Некрас. - Подручный князек у пришлого торбохвата? Не теряй времени поехали, схватим Войшелка.
- Ты что, мало натрясся в седле за день? - примирительно улыбнулся Далибор.
Однако Некрас словно не слышал брата - разворачивал дружину.
Комья серого влажного снега брызгали из-под тяжелых копыт.
- Спутайте ему коня! - приказал Далибор и, когда волосяное путо решило все вопросы, произнес короткую речь: - Приглашаю тебя, мой любимый единоутробный брат, разделить со мною хлеб-соль. Хорошо, что я с дружиной оказался у тебя на пути, не то быть бы большой беде. Ты, извини, как тот смерд-лесовик, - дальше топора и колоды ничего не видишь.
Походный стол долго ли накрыть? Братья в молчании пили и ели. Но даже отменная еда колом становилась у старшего в горле. "Тот ли это Некрас? - краем глаза наблюдая за младшим, думал Далибор. - Куда девался ласковый красавчик-мальчуган с румяными щечками и синими доверчивыми глазами, с которым мы собирали землянику, рвали цветы!.. Как он жаждет власти, как рвется к ней! Он бы и меня, родного брата, без раздумий посадил на цепь в зловонной подземной клетке, лишь бы заделаться великим князем новогородокским. Я знаю имя таким людям. Жернасы они, ненасытные, алчные дикие кабаны. Такие никогда, ни при каких обстоятельствах не допустят мысли, что на земле может найтись кто-то более достойный, более умный, чем они. Более достойным и умным жернасы при первой возможности перегрызают глотку, а сами сыто хрюкают и обрастают жиром в сером болоте жизни".
Так и возвратился Некрас в Свислочь ни с чем. Скрипя зубами, пожаловался отцу, князю Изяславу, что был бы уже Войшелк у него в руках, но Далибор ни-ни не поспособствовал этому, а наоборот - спутал коня, насильно усадил его, Некраса, за стол, долго и неискренне угощал и все твердил, что Новогородокской земле, чтобы сохранить себя в бурях быстролетного времени, надо быть верной Войшелку Миндовговичу, уповать на него.
- Дурень! - зло сплюнул Изяслав Свислочский.
Не так-то и просто было догадаться, кого он имел в виду. Но Некрас легко и беззаботно подумал, что речь, конечно же, идет о Далиборе.
А тот после отъезда младшего брата без промедления повел свою дружину в Новогородок, где, как ему донесли, вспыхнул мятеж во главе с братолюбом Алехной и Курилой Валуном, и с ходу навалился на мятежников. Полилась кровь. Гудело промерзшее железо мечей и щитов, когда княжеская дружина ворвалась в посад. Бродяги и пьянчужки, примкнувшие к мятежу, сразу разбежались, позабивались кто куда - в ямы для зерна, в истопки, даже в собачьи будки. Их вытаскивали за ноги вязали. Курила же Валун с Алехной и преданными ему братолюбами разобрали несколько домов, перегородили бревенчатой стеной улицу и отбивались почти два дня с упорством отчаянья. Далибора особенно поразила ярость его недавнего слуги и телохранителя. Несколько раз он высылал вперед самых голосистых своих дружинников, и те, прикрываясь щитами, кричали, чтобы Курила Валун положил свой меч к ногам князя: будет, мол, ему за это высокая милость и прощение. Никто не отвечал, лишь однажды сам Курила высунулся из-за оборонительной стены и гаркнул:
- Поди прочь, князь! И знай: невмоготу нам было терпеть ваши с Войшелком проделки.
Но огонь и пороки-камнеметы, поставленные Далибором, взломали стену. Почти всех ее защитников, в том числе Алехну, искрошили, как капусту. Остались в живых Курила Валун, израненный, подпаленный огнем, да небольшая горстка его единомышленников. Связанного Курилу подвели к князю.
- Ну что, хорошо гульнул? - сурово щурясь, спросил Далибор.
- Славно, - ответил Курила Валун. - Да, видать, в последний раз.
- Неблагодарный пес! - вызверился Далибор.
- Псом никогда не был, даже твоим, - с достоинством возразил Курила,...
- Пролил кровь моих людей? Прольешь за это и свою, - успокаиваясь, проговорил Далибор и приказал: - Лишить его десницы, в которой он меч на князя поднял.
Куриле отсекли правую руку и отпустили: иди куда хочешь. Побелевший богатырь, обмотав культю чистой холстиной, подался на подворье золотаря Ивана, нашел там Лукерью, сказал, заметно волнуясь, неотрывно глядя ей в лицо:
- Полюбишь ли меня такого? Я и одной рукой смогу хлеб добывать и женушку крепко обнимать-миловать. Однако все в твоей воле.
- Ой, Курилушка! Ой, родненький! - запричитала Лукерья. - И кто ж это тебя обкорнал, как придорожную березу?
Она прижалась к нему, стала целовать в губы, в щеки, осторожно подула на его изувеченную руку: хоть как-то облегчить, приунять боль. Курила с радостным свечением в глазах опустился перед Лукерьей на колени, и, может, впервые в жизни скатилась у него по щеке слеза. Ледяное солнце светило им из-за туч, кружил в темном небе и медленно ложился на притихший Новогородок снег.
Далибор с воеводой Хвалом, установив мир и порядок во всем посаде, зашли в кузенку к Бессмертному Кондрату. Старец с Гришкой поклонились нежданным гостям и застыли как вкопанные там, где стояли.
- Железные желуди льешь-куешь? - почтительно спросил Далибор у старика.
- Кую, - был ответ.
- Куй, ибо в них сокровенная сила нашей земли. Я и сам всегда ношу твой желудь, - прочувствованно сказал князь и, оглядевшись, спросил: - Может, тебе чего не хватает? Хлеба, мяса. Может, угля не нажгли? Я прикажу, и все у тебя будет.
- Слава Богу, все у меня есть, - ответствовал Кондрат, потом осуждающе посмотрел на князя, и седые брови его взметнулись ввысь, как две бабочки. - Пошто безрукую силу на нашей земле плодишь? Пошто лишил десницы Курилу Валуна?
- Курила - безбожный тать, - ответил Далибор. - Он побил, лишил жизни лучших людей князя Войшелка.
- Этой самой руки однажды тебе не хватит, - проговорил Бессмертный Кондрат, склоняясь над своим шпараком.
VIII
В лето 1260-го года от рождества Христова братья-рыцари решили окончательно расправиться с непокорной Жемайтией, кровью туземцев залить пожар восстания, бушевавший там уже несколько лет. Жемайтийцы в расчете на поддержку Миндовга выбивали рыцарские гарнизоны из городов и замков. Каждый рыцарский замок был для них "гнездом ворона" и стирался с лица земли. На глазах Орден терял все завоеванное. То, что добыто одним махом, шло прахом. Мириться с таким положением вещей рыцари, разумеется, не хотели. Надо было высоко вознести знамя тевтонов: золотой иерусалимский крест на фоне креста черного. Золотой крест был сладким напоминанием о победоносных битвах с сарацинами в Палестине и Сирии. Обжив побережье балтийского (Варяжского) моря, тевтоны хранили в памяти Восток - колыбель своей боевой юности - и все замки в Пруссии и Ливонии украшали арабским орнаментом, отдавили предпочтение низким по-арабски порталам. Это называюсь "тоской по Востоку". Под шум холодных лесов, под шорох песка в поливаемых непрестанным дождем дюнах рыцари мечтали о черноглазых смуглых красавицах, о серных банях и серебряных чашах с вином, о турнирах. Земля, из края в край залитая щедрым солнечным светом, грезилась им в снах. Это был если не рай, то некая юдоль в нескольких шагах от рая. А проснувшись, тевтоны видели вокруг непокорный светлоглазый и светловолосый народ, вскакивали в седло - и снова в битву, продолжавшуюся, если вести счет от первых стычек, уже не одно десятилетие. Когда же наступит конец этой обессиливающей битве? Когда можно будет вложить меч в ножны и, надев на голову венок из душистых здешних цветов, послушать звонкоголосых вагантов, поющих не о войне, а о любви? Рыцари решили нанести последний и теперь уже сокрушительный удар. Готовя его, они построили на Немане крепость Георгенбург, чтобы отсечь Жемайтию и Пруссию от Литвы. Тем временем взбунтовались курши. Посланный против них рыцарский отряд был разбит. Это послужило сигналом для земгалов: их старейшина Шабис с ожесточением стал громить рыцарские замки, вешать комтуров. "Хватит!" - как выдох из одной груди, как стон самой Девы Марии, пронеслось среди ливонцев и тевтонов. Они съехались в Кенигсберге и постановили: безотлагательно трубить поход. Ливонских рыцарей вел магистр Бургхард фон Гарнгузен, прусских крестоносцев - орденский маршал Генрих Ботель, отряд датчан из Ревеля - герцог Карл. Это было ядро войска, сорвавшаяся с места скала, которая с грозовым гулом катилась по склону горы. Как налипает снег на камень, наращивая его массу, так обрастало рыцарское войско многочисленными отрядами крещеных ливов, эстов и куршей. Огромная сила пришла в движение, ничто уже не могло спасти Жемайтию. Даже если бы все ее мужчины, от плачущих в колыбелях младенцев до слепых дедов, взяли в руки оружие, ее все равно растоптал бы железный башмак.
В это самое время посланец от Криве-Кривейты, загнав двух коней, прискакал в Руту, пал на колета перед Миндовгом и выдохнул черными, потрескавшимися от зноя и усталости губами:
- Спасай, великий кунигас! Спасай не меня и не себя - землю нашу общую спасай!
Миндовг не спал перед этим две или три ночи, был как в лихорадке. Над левым глазом противно дрожало веко - так дрожит в голом лесу осиновый лист. Черные тени лежали на запавших щеках. Кунигас глухо кашлял, чуть ли не с ненавистью смотрел на посланца. А тот, не вставая с колен, говорил с отчаяньем в голосе:
- Клянусь Пяркунасом и кровью моей матери: я лучше умру в твоем нумасе, чем узнаю, что ты не поведешь войско на выручку братьям-жемайтийцам.
Кунигас стоял туча-тучей и молчал. Молчал и весь его дворец. Молчала Рута. Тогда посланец острой раковиной, выхваченной из-за пазухи, исполосовал до крови себе лицо, упал ниц и запричитал:
- Разожгите священный костер! Бросьте в тот костер меня! Мои глаза не хотят видеть отступника!
В пору было оцепенеть от этих слов. Впервые здесь, в рутском дворце, человеческие уста осмелились назвать великого кунигаса отступником, считай - предателем.
- Молчи, бенкард! Молчи, грязного ложа сын! - грозно выкрикнул Миндовг.
Но посланец Криве-Кривейты был, видимо, уже не в себе. Он, размазывая по лицу кровь, поднялся на ноги. Багровый от ярости, брызжа слюной, говорил прямо в глаза кунигасу:
- Мерзкий оборотень, за корону, за блестящую позолоченную игрушку, ты отдал нашим ворогам Литву, отдал прадедовскую веру. Беги скорей в Караляучус. Там уже собрались твои дружки-кровопийцы, чтобы вволю поплескаться в жемайтийской крови.
Миндовг, глухо простонав, ткнул его кулаком в раскрытый рот, выбил несколько зубов. Бесстрашный посланец хотел еще что-то сказать, еще шамкал окровавленными губами, но сзади налетел на него Астафий Рязанец, сбил с ног. Они покатились по снегу, сцепившись в мертвой хватке, как собака с гадюкой где-нибудь на лугу.
- Разожгите костер! - приказал Миндовг.
Ярко вспыхнули сухие поленья, словно были наготове, словно знали отведенный им час. В какой-то миг посланец Криве-Кривейты сдался, обмяк. Астафий Рязанец поспешил выпустить его из своих цепких рук, отпрянуть в сторону: коль тебе дано жить, ты не должен оставаться рядом с тем, над кем смерть уже занесла красное испепеляющее крыло.
Миндовг в мертвой звенящей тишине медленно прошел в нумас. Все оторопело смотрели ему в спину, не зная, что делать. В глазах у лежавшего на снегу посланца затлела надежда. Спустя несколько минут, показавшихся мучительно долгими, кунигас вернулся к костру, держа в руках искуснейшее изделие рижских золотарей - королевскую корону. Обеими руками он высоко поднял ее над головой (все думали: сейчас наденет), что-то прошептал и... швырнул корону в огонь. Это было так неожиданно, что у большинства присутствующих вырвался единый на всех звук - не то стон, не то всхлип. Некоторые (и среди них Астафий Рязанец) бросились к костру: сейчас станут голыми руками разгребать дышащие жаром угли и головешки, спасать корону. Но Миндовг властным жестом остановил их.
- Говорю тебе, Пяркунас: ты - бог моего народа и мой бог, - произнес чистым взволнованным голосом. - Говорю тебе, Пяркунас: католическую веру я принял не потому, что хотел получить заодно и королевскую корону, а потому, что меня обложили было со всех сторон, как обкладывают тура на ловах. Но сегодня я отрекаюсь от чужой веры и от короны, сегодня я возвращаюсь под твою могучую руку. И еще говорю тебе: ровно через три дня выступаю со всем своим войском в земли куршей и жемайтийцев, чтобы защитить их от крыжацкого меча.
Радостными кликами, одобрительным гулом встретили рутчане (не говоря уже о посланце Криве-Кривейты) слова кунигаса. Люди целовались, многие плакали. Дружинники взметывали вверх боевые топоры и мачуги.
- Веди нас! - гремело на площади перед дворцом.
-Веди, великий кунигас!
- Мы хоть сегодня готовы в поход на латинян!
Но Миндовг остудил горячие головы:
- Выступаем через три дня и все вместе. Того, кто ослушается, - в цепи.
Тогда возбужденный люд вспомнил, что латинян не надо далеко искать - имеются таковые в самой Руте. Скопом ринулись туда, где жили рыцарм и ландскнехты графа Удо. О доминиканце Сиверте в горячке забыли, а может, учли его особое положение при королеве Марте. Но монах объявился сам, прибежал к Миндовгу, Упал ему в ноги, часто дыша, залопотал:
- Тебя хотят убить. Граф Удо кричал перед рыцарями, что ты изменил святой римской церкви и папе Александру IV и что тебе надо проткнуть сердце стилетом. Где-то уже точат этот стилет. Остерегайся.
- А ты, что ж, за меня? - испытующе посмотрел на Сиверта Миндовг.
- Я за Бога, имя которому справедливость, - пылко ответил доминиканец, подымаясь с колен. - Сегодня же справедливость на твоей стороне, великий кунигас.
- Но я намерен изменить римской церкви. Я уже изменил ей.
- Церковь еще не Бог, - с прежней пылкостью заявил Сиверт. - Сегодня римская церковь не более чем богатый, в золотом убранстве, но холодный и неуютный дом. Сегодня в Риме считают, что лучший бог тот, во имя которого проливается больше крови. Святые отцы прямо от своих молитв бегут в лупанарий. Разве такой должна быть апостольская церковь?
Миндовг с недоумением смотрел на монаха. Странны эти речи в устах сына тевтонской земли, служителя римской церкви. Тут или какая-то хитрость, или безумие. Впрочем, человек, в последний миг избегнувший костра, вряд ли кого-нибудь удивит, если тронется умом.
- И давно ты так рассуждаешь? - полюбопытствовал Миндовг.
- Если б это я сам так рассуждал! - воскликнул Сиверт. - Христе Вседержитель засевает такими мыслями поле моего разума. Он же пришел на землю как бог бедных, бог пастухов и рыбаков, каменотесов и садовников. Троном святого Петра по высшему замыслу должны были владеть бессребреники, мужи с голубиной душой. А что мы видим в Риме? Сборище алчных и ненасытных, как морская губка, фигляров, бессовестных кривляк. Единственное их оружие - страх. Не святое Божье слово, не мудрость евангелистов, а страх перед тайной, перед неудачей, перед смертью. А страх же, как известно, родной отец жестокости.
- Хватит, - поднял руку Миндовг. - Мне тебя не понять. Не завидую твоим землякам-единоверцам, которых этот день застал в Руте и вообще в нашей стране. Не завидую графу Удо. Их кровь должен увидеть Пяркунас. Тебе же дарую жизнь и свободу.
- В третий раз даруешь, великий кунигас, - прошептал, бледнея, Сиверт. - Когда взяли меня в плен, когда возвели меня на костер и вот сегодня...
- Не люблю считать, - жестоко оборвал его Миндовг. - Сейчас же садись на коня и езжай куда хочешь - в Ригу, в Венден или к ляхам. До границы ты будешь под охраной. Но знай, что следы твоего коня мой народ засыплет солью и выжжет огнем, чтобы не уцелело ни единого ростка римской веры. Слишком долго мы терпели, слишком долго молчал на небесах Пяркунас. Но он не подает голос, уже надевает боевую кольчугу.
Миндовг приложил палец к губам, напряженно прислушиваясь. Прислушался и Сиверт. И правда: в небе над Рутой, над пущами, болотами и озерами погромыхивал, перекатывался молодой горячий гром.
Снова, в который уже раз, восстало против ливонцев и тевтонцев все, что еще жило и двигалось, все, что могло восстать. Жемайтия и Пруссия, курши и земгалы нашли общий язык, и полыхнуло суровое, истребительное пламя. В Жемайтии собирал силы кунигас Тройнат. В Пруссии вели отряды повстанцев на орденские замки, крушили башни и стены Геркус Мантас и Диване Медведь. Войско белорусско-литовской державы явилось тем стальным сокрушительным молотом, который тяжело и нежданно ударил в самое сердце Ордену. Под началом Миндовга пошли в бой Литва и Аукштайтия, Нальша и Деволта, дружины из Новогородка, Волковыйска, Городни и Услонима. Далибор ехал стремя в стремя с воеводой Хвалом, сжимая рукоять меча.
13 июля 1260 года над озером Дурбе тек молочно-белый туман. Потом разогревшееся солнце пронзило небесную синь огненными пиками утренних лучей. Но попрятались стрекозы и птицы, нырнули в темную глубь рыбы, онемели трава и камыши, потому что две яростные людские реки, скрежеща железом, раздирая в крике рты, столкнулись на берегу озера. Такой людской сечи еще не видела здешняя земля. Впереди войска Миндовг в три ряда поставил лучников и арбалетчиков. Тонко запели, вспарывая густой утренний воздух, стрелы, выточенные из яблони, березы, сделанные из отборного тростника. Их полет направляли защемленные в хвостах орлиные, глухариные и лебяжьи перья. Когда до наступавших ландскнехтов и рыцарей осталось триста-триста пятьдесят шагов, взялись за дело арбалетчики. Арбалет новогородокцы называли самострелом, ляхи - кушей. Он бил длинными тяжелыми стрелами с граненным железным наконечником-болтом на острие. Этот смертоносный болт проламывал, как яичную скорлупу, самой лучшей закалки броню.
Магистр Бургхард фон Гарнгузен, закрывая глаза на то, что его люди один за одним с воплями и хрипением падали на мокрую от росы и крови траву, разворачивал рыцарскую конницу так, чтобы ее мощный, закованный в броню клин ударил точно по центру языческой рати.
- Добудем победу, и я прикажу кастрировать всех пленных, - весело прокричал он герцогу Карлу. - Пусть в Литве и на Руси обитают не орлы, а каплуны!
Затрубили трубы. Взвились рыцарские знамена. Затрещали кости, и теперь уже рекой полилась кровь. У каждого в жизни бывает самый главный бой, когда и меч, и щит, и конь, и рука, наносящая и отбивающая удары, и глаз, который заливают пот и кровь, становятся единым целым, сплетаются в один железный клубок и лишь одна мысль управляет тобою: не убью я - убьют, повергнув наземь, меня.
Ах, как славно начинался бой! Звенели рыцарские мечи, подрезая, словно болотную осоку, туземцев, загоняя их по колено в трясину, в сыпучий прибрежный песок. Но едва солнце добралось до высшей точки летнего неба, к магистру Бургхарду фон Гарнгузену сзади подкрался незаметный (если не считать редкостной косолапости) старейшина coюзных, то есть крещеных, куршей и сплеча рубанул его топором-секирой по шее. "Измена... Курши предали", - успел подумать магистр, совершая полет под копыта тяжелых от доспехов и упоения боем коней.
Теперь крыжаков били и в лоб, и со спины. Земля сделалась для них сущим адом. Вчерашние союзники резали рыцарям глотки. Ненависть, которая до этого дня гнездилась в самых потаенных уголках души, выплеснулась и ударила железным смертоносным когтем тихонько в сердце кры-южацкому орлу.
Были убиты магистр Бургхард фон Гарнгузен, маршал Генрих Ботель, герцог Карл. Сто пятьдесят, если не больше, самых отважных рыцарей лежали изрубленные, исколотые, растоптанные, потчевали своим мясом лис и воронье. Высокий светловолосый литвин вошел по отмели в озеро, чтобы отмыться от крови, грязи и пота, а потом сел на зеленом лугу и старательно вытирал свои огромные, расплющенные в непрестанных походах ступни полотнищем рыцарского знамени. Раненый комтур, лежавший неподалеку, при виде этой картины подгреб ослабевшими руками под себя меч, поставил его рукоятью в землю и, глухо вскрикнув, бросился всем своим тяжелым телом на острие...
Кучки ландскнехтов, прячась днем в лесах и болотах, звездными ночами пробирались в сторону Риги и Мемельбурга. Горькую весть несли они в города и замки, иные под гнетом этой вести кончали самоубийством, лежали в глухих кочкарниках, заросших побуревшей острой осокой, и черные пьявки заползали им в глазницы.
В утреннем розовом тумане пятеро вконец обессилевших беглецов увидели всадника, направлявшегося в сторону Риги. Судя по одежде, это был монах ордена святого Доминика.
- Кто ты? - как лесные призраки, преградили ему дорогу оборванные и голодные ландскнехты.
- Сиверт, - с готовностью ответил всадник. - Иду от великого кунигаса Миндовга. Из Риги хочу добраться до Рима и там на коленях умолять папу Александра IV, чтобы не меч, а мир послал он на здешние земли, чтобы не объявлял крестового похода, чтобы сидели дома рыцари Майнца, Бремена, Кёльна и Трира.
Пока монах произносил эту прочувствованную речь, ландскнехты распотрошили его дорожные сумы-саквы, всхлипывая и подвывая, как звери, жадно пожирали хлеб и мясо, вырывали еду друг и дружки из рук, дрались из-за нее. Но вот голод мало-мальски был утолен, тепло разлилось по жилам, и они начали вслушиваться в то, что говорил монах.
- Он сумасшедший! - выкрикнул один из них.
- О каком мире ты болтаешь, когда братья-рыцари лежат на берегу Дурбе с перерезанными глотками? - схватил Сиверта за ногу второй. - Да всех этих дикарей-туземцев надо день и ночь варить в кипящей смоле, заживо варить!
Но Сиверт смотрел на них просветленным взглядом и гнул свое:
- Я поеду к папе, я скажу ему, что в Пруссии, Жемайтии и Ливонии мы пролили реки, озера невинной крови, что мы истребляем целые народы.
- Замолкни, ублюдок! - скаля дуплистые желтые зубы, так и взвыл ландскнехт по имени Франц, которому в битве чуть не по плечо отхватили левую руку. Он все норовил подпрыгнуть, чтобы ткнуть в лицо монаху своей окровавленной культей. Но на монаха нашло-наехало. Возможно, это было ниспосланное самим Небом вдохновенье. Казалось, он не видит и не слышит оборванных и злых, раздавленных черным позором поражения ландскнехтов, не видит леса и болота, пыли на щеках и губах, не видит мелких, но поразительно гудящих мух, которые роем вьются над культей Франца, чтобы испить хоть капельку крови. О вечном мире говорил, глядя на утреннее небо, Сиверт, о святой божеской справедливости, не знающей границ.
Тогда самый дюжий из ландскнехтов огляделся, увидел надломленную березку подходящей толщины, но доделывать чужую работу не стал, выдрал деревце с корнем. Сиверт с любопытством наблюдал за непонятными приготовлениями. Ландскнехт же оторвал и отбросил в сторону надломленную верхушку, попробовал оставшуюся дубину на вес и... обрушил ее доминиканцу на голову. Послышался резкий сухой звук, словно под ногой у кого-то треснул орех. Сиверт вывалился из седла.
Ландскнехты помолились и сели в кружок. Мертвый монах лежал поодаль. Уста его были полураскрыты: казалось, из груди у него еще рвется некое важное, подсказанное самим Небом слово, которое, увы, уже никому не дано услышать.
- А у него добрый конь, - заметил вдруг Фриц.
Все повернули головы, посмотрели на бессловесное животное, спокойно щиплющее траву.
- Нас пятеро, а конь один, - в раздумье сказал Фриц. - До Риги он нас не довезет. Так давайте зарежем его и будем в пути варить его мясо.
Обрадованные ландскнехты вскочили на ноги и, вооружившись веревками, ножами, камнями, стали осторожно подбираться к своей жертве.
IX
Как дерево под топором, рухнуло могущество Ордена, рухнуло в один день. Одновременно восстали все прусские земли: Самбия, Вармия, Натангия, Барция и Погезания. Курши захватили рыцарские замки Синцелпн, Вардах, Гамбин,, Грезен, Лазее, Меркес... От Ордена отпали Земгалия, остров Сааремаа.
Это был звездный час Миндовга. Умелой и сильной рукой направлял он ход событий. В Полоцеске с согласия тамошнего веча уже сидел князь Товтивил. Сходив на Чехию, он дальновидно помирился с Миндовгом, признав его верховенство. Теперь, чтобы взять верх в соперничестве с Орденом, со всею рыцарской Европой, нужно было заручиться поддержкоц прославленного князя Владимиро-Суздальской Руси Александра Невского. Спросив совет литовских и новогородокских бояр и князей, Миндовг принял решение просить согласия Александра Невского на брак его дочери с сыном Товтивила Константином, что механически означало бы заключение договора о совместных боевых действиях против Ордена.
Это был звездный час Миндовга. Но это было и начало его падения. Наступает день, когда под кожей огромного могучего дерева, подпирающего своею кудрявой головой облака, заводится крохотный, неуязвимый в своей непримиримости червячок. Шуми, красуйся, дерево, колыши на своих ветвях птичьи гнезда, лови метели и молнии, думай, что ты вечно, бессмертно... Но червячок уже точит тебя.
После того как Миндовг поснимал кресты с храмов и с шей своих подданных, как приказал всем христианам покинуть его державу, а иных убил, он сделался для язычников-огнепоклонников чуть ли не земным богом. Криве-Кривейта слал ему поздравления и каждый день молился за него. Однако в Новогородской земле, где княжил Роман Данилович и где в Лавришевском монастыре еще не столько корпел над летописью, сколько следил за событиями в мире Войшелк-Лавриш, все эти новости встретили настороженно, без радости. Язычество здесь было вчерашним днем. Никто не собирался закрывать церкви и снова приклеивать золотые усы Перуну.
В Жемайтии тоже не очень-то славили Миндовга. Кунигас Тройнат с боярами косо посматривал на Руту и Кернове, где попеременно жил со своим многочисленным двором Миндовг. Внешне Тройнат подчинялся Миндовгу и в 1263 году с тридцатитысячным войском напал на Мазовию и Хельминскую землю, убил князя Земовита Мазовецкого, а его сына Конрада пленил. Все это делалось по приказу Миндовга. Но жемайтийцы с нетерпением ждали дня, когда можно будет отомстить ему за обидные, пренебрежительные слова, сказанные им Тройнату. А сказал Миндовг вот что: "Еще ни разу кунигас из Жемайтии не володел Литвой. Все было наоборот". Тройнат, чья гордость была задета, будто бы пообещал своим боярам: "Ничего, когда-нибудь и я наступлю ему на кровавую мозоль". Как бы там ни было, между Литвой и Жемайтией пролегла первая трещина.
Очень сложные отношения были у Миндовга с Войшелком. Сын-христианин когда-то молился на своего отца пылко любил его, но пролетели детство, юность, прокралась седина в бороду - и все переменилось: не иначе как со скрежетом зубовным слышал и произносил Войшелк имя Миндовга. Себя он всегда и всюду называл литвином, подчеркивая этим, что в жилах у него течет не только литовская, но и славянская кровь, что он не язычник, а христианин, и что судьба его навсегда связана с Новогородком. По примеру своего господина стали звать себя литвинами многие бояре, купцы, ремесные люди и смерды как Литвы, так и Новогородка. Из уст Войшелка слышали только кривицко-дреговичскую речь. Все это отдаляло его от отца, а став православным монахом, он и вовсе порвал с Миндовгом, вернувшимся в лоно язычества.
Отец тоже невзлюбил сына. Не зря же с легкостью согласился, чтобы тот сидел в Лавришевском монастыре, а в Новогородке княжил Роман Данилович. Таким образом Миндовг рассчитывал сделать Галицко-Волынскую Русь своим щитом против татар. Но очень уж хлипким и ненадежным оказался щит.
Войшелк, поддерживая постоянную связь с Глебом-Далибором Волковыйским, с новогородокскими боярами и священнослужителями, ждал своего часа. Не просто ждал: через верных людей он неустанно следил за Романом. Галицкий князь чувствовал себя в Новогородке неуютно. Так бурливой, многоводной весной, сидя на клочке сухой земли величиною с телячий лоб, чувствует себя забытый Богом зайчишка. Он в панике: вокруг море воды, трещат, наползая одна на другую, льдины, в холодных водоворотах кувыркаются вырванные с корнем деревья... Сознавая, что почти никто в Новогородке не принимает его всерьез, Роман Данилович зело приохотился к вину и к игре в кости. Когда Войшелк и Далибор с дружинниками пришли глухой ночью на детинец, чтобы заковать князя-приблуду в цепи, тот азартно сражался в кости со своим телохранителем Алексой. Оба были под хмельком и в самом лучшем расположении духа.
Последствия не заставили себя ждать: как только Роман вопреки своей воле распрощался с новогородокским детинцем, с далеких Карпат послышалось рычание льва - князь Даниил Галицкий поклялся вызволить сына и отомстить за него. Со своими полками, с ятвягами и половцами он стремительно ворвался с юга в пределы Новогородокской земли. Под Волковыйском произошла жестокая ночная сеча. Удача сопутствовала князю Даниилу: на пределе сил он разбил волковыйскую дружину вкупе с новогородокским ополчением и даже захватил в плен раненого Глеба Волковыйского.
Глеба-Далибора привели в шатер к галицкому князю.
- Где мой сын? - спросил первым делом Даниил Романович.
- Не знаю. На земле много дорог, - ушел от ответа Далибор.
- Где Войшелк?
- Говорили люди, в Пинеск подался.
Даниил Галицкий и не рассчитывал получить от полоненного волковыйского князя какие-то полезные сведения. Он приказал везти Далибора в Холм, а из Холма в Византию - там, в монастырских кельях, искони влачили дни заточения русские князья, от которых отвернулась удача.
Далибор был как во сне. Везли его на обычной тряской арбе, на каких смерды возят снопы и дрова. Лил ли дождь, горели звезды или светило солнце, а лошади все трусили да трусили, взмахивая длинными гривами. "Бог, наверное, для того насылает на людей несчастье за несчастьем, чтоб они не грустили, не печалились по безвозвратно уплывающему времени, - думал князь. - Кому охота оплакивать то, что безжалостно терзало душу? Только вперед должен смотреть человек, только в завтрашний день, ибо этот день еще не наступил и может оказаться добрым. Только, разумеется, не для меня. Мне Даниил не простит многолетней дружбы с Литвой. Уснуть бы, забыть обо всем, да сознание мое сродни ночному ворону, которому не спится под свист ветра в руинах".
Приехали в Холм. Построил его Даниил Галицкий на красивом лесистом возвышении посреди ровного поля. Сюда сбежались, спасаясь от татар, седельники, лучники, колчанщики, кузнецы по железу, меди и серебру, расселились вокруг крепостной стены, наполнили новый город людскими голосами и трудовым гулом.
Одним из чудес Холма была церковь святого Иоанна. Пол ее, отлитый из меди и чистого олова, сиял, как венецианское зеркало. Четыре арки по углам стояли каждая на четырех каменных головах, высеченных из белого галицкого и зеленого холмского гранита. Образа и колокола князь Даниил доставил из Киева, а иконы Спаса и Пресвятой Богородицы подарила ему сестра Феодора из Феодоринского монастыря.
Посреди города соорудили высокую башню из тесаного белого дерева и вырыли у ее подножья колодец-студню глубиною в тридцать пять сажен, где в самую жару была холодная, как лед, вода. Вокруг башни успел вырасти красивый тенистый сад.
Еще одной достопримечательностью был каменный столп, стоявший в поприще от Холма. На его вершине гордо распростер крылья большой каменный орел. Плененного волковыйского князя подвезли к орлу, парившему над землей на высоте двенадцати локтей, заставили слезть с арбы и постоять у подножья монумента. Очевидно, хотели, чтобы Далибор почувствовал свою малость и одновременно был поражен величием и мощью фигуры, олицетворяющей Галицко-Волынскую Русь.
Княжеский дворец, как и весь город, чернел пятнами выгоревших стен, на подоконниках лежал налет сажи. Оказывается, совсем недавно в Холме бушевал пожар, да такой, что красная медь плавилась от огня, как смола. И виновниками пожара были не татары, не угры или ляхи - отличилась какая-то недалекого ума баба. В сильный ветер выгребла из печи-каменки горячую золу и с порога сыпанула ее под столярный верстак на сухие стружки. Не успела глазом моргнуть, как взревело, заполыхало пламя...
Далибора приняли во дворце как почетного гостя, кормили-поили с княжеского стола, развлекали пением и плясками, однако на двери его опочивальни неизменно висел тяжелый замок, регулярно сменялась стража. "Почему же меня не отправляют в Византию? - бессонными ночами думал Далибор и находил единственный ответ: - Наверное хотят схватить Войшелка с Товтивилом и уже вместе везти нас в монастырь. Зря стараются. Их время ушло. Галичина и Волынь пустили уже на ветер свою былую силу. Татарин становится господином в их доме".
А вскорости волковыйскому князю улыбнулась удача: он вообще вырвался из плена. И помогла ему в этом холмская княгиня, зеленоглазая Ромуне. В глухую ночь, когда барабанил по крышам дождь, когда серые тучи жались к самой земле, за дверью его опочивальни послышался какой-то легкий шум. Далибор вскочил, затаился у стены обочь двери. Подумалось, что это идут по его душу, идут убивать. Никакого оружия у него не было, и он схватил первое, что попалось под руку, - массивную глиняную лампаду. С тихим скрипом дверь отворилась. Далибор поднял руку, чтобы обрушить лампаду на голову тому, кто первым ступит за порог.
- Князь, не бойся, - прошелестело из темноты. - Иди за нами. За дворцом тебя ждут кони. Только осторожней иди, не споткнись об охранника.
Приглядевшись, Далибор увидел длинное тело, безжизненно лежащее на каменном полу и преграждающее ему выход. Доверившись Богу и своей звезде, он перешагнул через охранника, быстрым шагом двинулся за незнакомцами. Их было трое - все в длинных черных плащах с капюшонами, все почему-то босые.
Ветер чуть не сбил с ног. Яростно хлестал дождь. Привязанная к дереву, ждала пара коней под мокрыми седлами.
- Шибко не гони. Дорога от дождя размокла, - сказал прямо в ухо один из незнакомцев.
- Кто вы? - спросил Далибор, взлетая в седло.
Вместо ответа тот же незнакомец нашел на ощупь его руку, вложил в нее небольшую металлическую пластинку, похоже, с женского головного убора. "Ромуне! - забилось в мгновенной догадке сердце. - Любимая!"
- Береги тебя Бог, - тихо прозвучало из мрака. - Ворота не заперты. Как выедешь, оглянись: на верхнем ярусе дворца увидишь свет в крайнем левом окне. Это окно княгини.
Далибор бросил своего коня в стену дождя. Второй конь, сменный, привязанный на длинном поводу к его седлу, бежал сзади.
Миновав ворота, Далибор оглянулся: капелька света маячила в глухой и слепой ночи. Бесновался ветер, хлестал дождь, под их двойной тяжестью гнулись чуть ли не до земли деревья, а эта капелька жила, светилась, смотрела на него прощально и нежно.
Давая коням редкие и недолгие передышки, избегая людных торговых дорог, ухватывая считанные минуты сна на лесной траве, на охапках зеленых, из-под меча, веток, а то и в седле, Далибор день и ночь мчался на север. Он не сомневался, что Шварн пошлет за ним погоню, тех же половцев, а кони у них горячие, быстрые. Две мысли подгоняли, давали ему крылья: что он на свободе и что обязан этой свободой не кому-нибудь, а зеленоглазой Ромуне.
В это самое время в Руте в страшных муках умирала княгиня Марта. Смертельная хворь скрутила ее внезапно: так из-под высокого облака во мгновение ока падает коршун на беззаботную птаху. Еще два-три дня назад княгиня была весела, румяна, ездила с Миндовгом смотреть, как койминцы неводом ловят в озере рыбу. Вернулась в отличном расположении духа, но все испортила служанка: причесывая княгиню ко сну, повернулась неловко и разбила ее любимую вазу синего немецкого стекла. Марта приказала служанке встать на колени, взять в рот осколки вазы. Пришли с кожаными плетками конюхи и до крови расписали ей спину. А назавтра у Марты жутко схватило живот. От невыносимой боли она кричала, каталась по своей кровати, а потом и по застланному звериными шкурами полу. Миндовг не мог взять в толк, откуда пришла беда. Позвал к больной травников и жрецов из окружения Криве-Кривейты - те оказались бессильны. Тогда, поразмыслив, он обратился за помощью к святому отцу Анисиму из Новогородка. В душу занозой вошло и не отпускало ощущение, что это христианский бог наказывает его за отступничество. Но под покровом ночи проскользнул в опочивальню великого кунигаса Астафий Рязанец и разрешил его сомнения. Пару дней назад он случайно приметил, как одна из челядинок с заплаканным лицом и недобро блестевшими глазами, прячась в густой крапиве под забором, била камень о камень и что-то шептала. Астафий неслышно подкрался сзади и увидел, что челядинка дробит-растирает намелко, в песок, синее немецкое стекло.
- Толченого стекла подсыпали в питье княгине, - убежденно заключил Астафий Рязанец.
Взбешенный Миндовг приказал тут же схватить и без жалости допросить всех служанок, приставленных к княгине. Однако, когда смертельно перепуганных девчат собрали в гурт, Астафий не нашел среди них той, что дробила стекло в крапиве. Ее нашли позднее в холодильной клети - повесилась.
Марта, будучи уже при смерти, позвала к себе мужа и, с обожанием глядя на него, прошептали слабым, рвущимся, как осенняя паутина, голосом:
- Одного тебя любила.. Сокол мой... Кунигас мой - железная рука... Вот-вот помру... Сегодня же пошли гонцов в Нальшаны к кунигасу Довмонту... Пусть жену свою, а мою сестру Марфу отпустит на мои похороны... Сегодня же...
Она закрыла глаза, умолкла. Думая, что это конец, Миндовг поцеловал ее в лоб. Но княгиня зашептал снова:
- Пусть приедет Марфа... Мы с нею двойняшки, когда-то нас было не различить... Слышишь, кунигас? Она, конечно, приедет... Так вот: не отпускай ее назад... Сделай княгиней вместо меня... Я знаю: она не любит толстяка Довмонта... Она любит тебя... Мы с нею как две капли воды... Не отпускай ее... Будешь каждый день, глядя на Марфу, видеть меня...
Среди ночи Марта, испуганно вскрикнув, отошла. Миндовг прогнал всех из опочивальни, сел подле покойной, горько заплакал.
За Марфой послали, и та не замедлила приехать. Сожгли на погребальном костре Марту и все ее наряды, и веретено, и иголку с ниткой, и ручную белочку, с которой так любила играть княгиня. Отплакав свое, отгоревав, Миндовг старательно вымылся в бане, оделся по-княжески, пришел в светелку, где сидела жена Довмонта, нальшанская княгиня, крепко взял ее за плечи, прожег черно-зелеными глазами и сказал:
- Будешь жить у меня...
Марфа побелела, потом покраснело и молча кивнула: да, да, конечно.
Когда кунигасу Довмонту Нальшанскому принесли известие об этом, тот ножом с костяной рукояткой выстругивал палочку или, может, стрелу маленькому сыну.
- Доколе можно терпеть такого зверя! - в бешенстве, в отчаянье выкрикнул Донмонт и полоснул ножом себе по ладони. Брызнула теплая кровь Довмонт горячечным взглядом посмотрел на разрастающееся ярко-красное пятно на столешнице, глухо выдавил: - Этой кровью клянусь, что отомщу.
X
Далибор хотел было укрыться на какое-то время в Лавришевском монастыре, но медник Бачила, с горсткой верных людей прибившийся к князю в наднеманских лесах, отсоветовал:
- Не ходи туда: опять к князю Даниле в тенета попадешь. Да и что тебе сейчас в том монастыре? Всего две души обитают там: Курила Валун с женой Лукерьей.
- Валун? - переспросил Далибор, с недоверием глядя на Бачилу.
- Он самый. Поклялся Курила князю Войшелку, что, пока тот сбирает силы в Пинеске, сбережет, сохранит старинные книги и пергамены.
Для Далибора началась беспокойная, полная опасностей жизнь. Очень скоро сколотил он изрядную дружину и вместе с нею сновал по лесам и болотам между Волковыйском и Новогородком, держась левобережья Немана. Случалось, на несколько дней находили приют у какого-нибудь боярина, который, уповая на надежность дубового тына, отсиживался в своей исконной вотчине. Наведывались и в Литву. Однажды сделали привал на Темной горе, где под мерный гул священного дуба Далибору с горечью думалось, что они ступают по неостывшему пеплу Волосача. В ту ночь он не спал, вспоминал жену и сына, сгоревших во время осады Волковыйска, неотрывно смотрел на высокое, усеянное звездами небо. Оно было мудро и чисто, как материнская душа.
Со временем с согласия Миндовга и Романа Даниловича Далибор снова сел на княжение в Волковыйске. Да случилось так, что галицкие князья перехватили гонца, тайно ехавшего из Пинеска в Волковыйск с берестой от Войшелка. Хотел гонец сжечь бересту, но не успел. Из письма следовало, что вот-вот пожалует Войшелк с великой силой, чтобы восстановить свою власть в Новогородокской земле.
Даниил Галицкий опять бросил на Далибора галицкие, волынские и половецкие дружины...
Уходя от погони, примчался волковыйский князь с верными людьми под самую Руту в священную дубраву-алку. Аккурат желудь с дубов падал - тяжелый, налитой. Вместе с Бачилой шел Далибор по алке, слушая, как под ветром жестяно скрежещет дубовая листва. И вдруг перед ними предстало необычайное зрелище: на отлогом берегу болотистой речушки как бы беседовали человек и дикий кабан. Человек был небольшого росточка, хилый и невзрачный, а кабан - настоящий исполин. Живою горой возвышался он рядом с человеком, в то время как держались они, похоже, на равных.
- Козлейка, - потрясенно прошептал Бачила. - А говорили же, Миндовг его сжег.
У медника подкосились ноги, он как стоял, так и сел на землю. Далибор, чтобы не выдать себя, примостился с ним рядом, напряг слух. Ветер дул в их сторону, доносил добродушное сытое похрюкивание Жернаса, ласковый говорок Козлейки. Бывший Миндовгов любимец почесывал кабана за ухом, бубнил:
- Желудь с дубов валится, землю устилает. Начинай снова скликать своих братьев, Жернас. Много отменной еды ждет тебя в алке.
Он прищурил глаза, усмехнулся - вот-вот по-кошачьи выгнет спину, но вдруг тень тревоги легла на его лицо, он резко обернулся, прислушался. Далибор с Бачилой перестали дышать.
- Жду тебя, Жернас, - успокаиваясь, светлея лицом, снова заговорил Козлейка. - Мы с тобой счастливчики. Кто, кроме тебя, ел желуди из-под священного дуба? Никто! Я же - единственный среди людей! - погасил священный Знич. Знал бы ты, какое это счастье! Да ты знаешь, потому что ты умнее иного человека. Мы с тобою делали и будем делать то, что Пяркунас и все боги запретили остальным под страхом жесточайшей кары. Не это ли и есть счастье?
Он, упиваясь собою, закрыл глаза. А Далибора трясло от гнева и возмущения. До боли в пальцах он сжал кулаки, с отвращением смотрел на маленького человечка и на громадного кабана. "Такие жернасы и такие козлейки плодят и множат зло на свете, - думал он. - По крови, по костям собратьев рвутся они к своему корыту. Пусть горит песок и трещит по швам небо - им нужно только одно: жрать! Проклятые! Пусть ведут на смерть родного отца, пусть надругаются над родною землей, пусть слепым вражьим плугом перепахивают могилу матери - им нужно одно: жрать! Так нет же!"
Он рывком вскочил на ноги, побежал к своим дружинникам. Немного погодя большая ватага вооруженных людей вывалилась из дубравы и устремилась на Жернаса и Козлейку.
- Ату! - кричали дружинники.
- Бей их!
- Гони эту мразь в болото!
Жернас ринулся было на людскую стену, но был встречен пиками, топорами, дубинами. С окровавленным рылом, поджав хвост, он стал пятиться к речушке. Маленькие, глубоко сидящие глаза цепко отмечали все, что угрожало или могло угрожать ему.
В это время Козлейка, разбрызгивая затхлую черную воду, перебегал на другой берег. Едва ли он видел, как рассыпались перед ним, прятались кто куда многолапые серебристо-серые пауки, жуки-плавунцы. Ожиревшая водяная крыса не успела увернуться, взвизгнула под ногой. Стрела настигла Козлейку, когда он уже карабкался на вязкий, расквашенный дождями берег.
Жернас краем глаза увидел, как запнулся, а потом опустился на колени и пополз в ломкий тростник его приятель, самый лучший, самый умный из людей. Черная ярость ударила в голову, чуть ли не разорвала ее. Кабан ошалело бросился вперед. Могучее тело тараном вошло в толпу, и люди в ужасе расступились. Двух или трех дружинников Жернас оставил лежать на земле. Далибору оцарапал бок. Но снова взметнулись и с силой опустились на щетинистый загривок и на череп дубины с топорами. Жернас разинул пасть, и Бачила, вставший у него на пути, успел метнуть, вогнать в это ужасающее жерло свою кожаную торбу-суму. В торбе запасливый медник носил хлеб, кресало, трут. Там же нашлось место и железным желудям, на которые не поскупился в новогородокской кузенке Бессмертный Кондрат.
- Подавись! - крикнул Бачила,
Жернас обернулся было на него, но тут же вслед за Козлейкой бросился в речку. Волна ударила в берег, когда он уже нетвердо, клонясь то в одну, то в другую сторону, брел по воде.
- Не надо догонять, - махнул рукой Далибор. Все смотрели, как гора мяса и сала выползает на берег, как замедленно углубляется в камыши, оставляя за собою кровавый след. Через два дня над болотом закружило воронье...
В это же самое время отсчитывал свои последние дни Миндовг. Ему казалось, что в крае наконец наступили мир и покой, что его полюбили все: и смерды, и ремесные люди, и купцы, и бояре, и удельные князья. Что давно высохла и ушла без следа в землю кровь его противников, в том числе и близких убиенных им людей. Марфа по ночам дарила кунигасу свою женскую нежность. Мягко светились под рассветным солнцем августовские росы 1263 года...
Но покой был обманчив. Всяк, у кого была сила, захватывал и раздавал направо и налево общинные земли. Князья ненавидели друг друга, а все вместе ненавидели Миндовга. Римская курия денно и нощно ломала голову над тем, как бы сокрушить, уничтожить последнюю в Европе языческую державу. Упрямец Войшелк вернулся в Новогородок и был встречен радостными кликами народа. В Волковыйске сел на княжение Далибор-Глеб.
У кунигаса уже целую седмицу болела голова. "Боль - тоже жизнь", - сжимая зубы, думал он. И, чтобы утвердиться в этой мысли, объявил поход против князя Романа Брянского. Всех своих подручных князей и бояр погнал кунигас на восток - там ему мерещились новые земли. Сам с сыновьями, с двором ехал, немного поотстав от боевых дружин.
Утром 5 августа 1263 года в небе загромыхало. Гневные росчерки красных молний полосовали рассветную синь. Миндовг с Руклюсом и Рупинасом еще спали в походном шатре. Густо били по туго натянутому полотну дождевые капли.
Вдруг у входа отчаянно вскрикнул и тут же захрипел боярин-охранник. Миндовг вылетел из-под турьей шкуры, которой был укрыт, как стрела из лука. А на пороге уже стоял кунигас Довмонт с мечом в руке. Еще человек двадцать-тридцать, вооруженных, злых, топталось у него за спиной.
- Чего ты вернулся? - раздраженно спросил Миндовг.
Ни слова не говоря, Довмонт занес меч... Его сообщники стали рубить полусонных сыновей Миндовга. А сам он до последнего вдоха молчал, лишь ловил голыми руками, перехватывал красные от крови лезвия мечей, закрывая детей своим телом.
Великим князем стал жемайтийский кунигас Тройнат. Он позвал из Полоцка Товтивила "делить Миндовговы землю и имущество". Товтивил приехал с намерением убить Тройната, но тот первым нанес смертельный удар. Войшелк снова сбежал все в тот же Пинеск, Далибор - в пущу. А спустя какое-то время Миндовговы конюхи зарезали Тройната, когда тот шел в баню-мойницу. Тройнат умирал в муках, долго кричал страшным голосом.
Снова поднялась Новогородокская земля, забурлила Литва. Далибор с дружиной вышел из пущи. Тысячи людей встали под его хоругви. Надо было спасать державу, рожденную в огне и крови. Не мешкая, Войшелк с пинянами двинулся через леса и болота в сторону Новогородка. Где-то на Ясельде оба войска встретились.
- Слава великому князю! - прокричал Далибор и преклонил перед Войшелком колена. Войшелк обнял его, расцеловал. Дальше они пошли вместе.
Неумолимо и грозно катилась многотысячная рать на север. Где-то там, в вековечных пущах, в объятиях зеленых лугов искрился под солнцем, манил к себе Неман.
И в это же самое время у Лукерьи и Курилы Валуна родился сын - крепкий и пригожий. Счастливый Курила поднял первенца на своей огромной ладони, сказал:
- Расти, сынок. Расти, литвинок. Добрым воем будешь.
Лукерья смеялась. Сын заливисто плакал. Солнце заглядывало в окно.
Вместо послесловия
Все началось с того, что мне и моим коллегам-писателям нарезали в чистом поле по четыре сотки земли и предложили заделаться садоводами-любителями. Посоветовавшись с женой и сыновьями, я решился. Не то чтобы у меня был избыток времени. Просто вспомнилось, что я - крестьянский сын, ожил во мне своего рода патриотизм, который - не чудо ли? - ласточкиным гнездом неистребимо лепился где-то в уголке души. А мне-то уже лет двадцать, если не больше, казалось, что я стопроцентный горожанин. "И Париж когда-то был деревней", - отбросил я последние сомнения, купил новенькую острую лопату, оделся попроще и поехал электричкой на свой участок. Домой притащился поздно вечером. Болела спина, горели ладони. Жена участливо посматривала на меня. "У нас есть в родне или среди знакомых полярные летчики?" - с преувеличенной бодростью спросил у нее. "Зачем они тебе?" - не поняла, растерялась жена. "Да через год надо заказывать грузовой самолет. Завалим Норильск белорусскими огурцами и клубникой".
Шутки шутками, но хлопоты на небольшеньком участке захватили меня и всех моих домашних. Мы, как, впрочем, и наши соседи, мало-помалу начали ощущать себя антеями, которым дает силу уже одно только прикосновение к родной земле. А я же отдал участку целое лето, потому что решил собственноручно залить фундамент под свое летнее жилье.
Нужно заметить, что сыновья у меня не без фантазии. "Хорошо бы вот сейчас выкопать хоть небольшой горшочек с золотому, - мечтательно сказал как-то младший, вытирая со лба жарко-соленый пот. "Золото? На этом поле?" - иронично посмртрели на него средний и старший. Юные скептики были правы: история здешних мест не сулила столь радужных находок. Когда-то ледник, как неумолимый, исполинской силы бульдозер, приполз сюда из Скандинавии и, выдохшись, оставил после себя сплошной разлив моренных холмов. А где морена - там пески, иногда суглинки, густо нашпигованные валунами. Не одну лопату порвал я с моими помощниками о камни. "Ну, не горшочек с золотом, так почему бы нам не найти древнюю берестяную грамоту, - не сдавался младший. - До Заславля отсюда два километра, а Заславлю - тысяча лет". При этих словах его оппоненты приумолкли и усерднее налегли на лопаты. А я с неожиданным смущением поймал себя на том, что еще неделя-другая - и садовод нокаутирует во мне писателя, который, по заверениям всезнающих критиков, "разрабатывает историческую тематику". А я ведь и впрямь ковыряю лопатой священную землю! Без малого тысячу лет назад тут могла ходить Рогнеда! А почему бы и Изяславу не ехать вслед за матерью на спокойном, неспешно идущем конике? Тот, кому предстояло стать полоцким князем, был еще мальчонкой, и коня для него седлали сообразно с возрастом.
Назавтра в нашем семейном котловане, который мы рыли уже чуть ли не месяц, начали свершаться чудеса. "Нашел!" - вдруг воскликнул старший сын, упал на колени и голыми руками принялся разгребать рыжий сырой песок. "Какая-то желтая бумага! Какие-то древние письмена!" - взволнованно подхватили братья. Ах, врунишки! Ах, милые мои чертенята! Вот чего они накануне весь вечер кружили возле керосиновой лампы - доводили, красили у огня "под древность" лист бумаги, чтобы утром подбросить ее в котлован. Классический пример археологической фальсификации! Бывало уже такое, ребятки, бывало не раз. Недавно я узнал, например, что есть ученые, категорически отрицающие существование всей античности, то есть не верящие в Древние Грецию и Рим, во все эти великолепные сооружения, статуи, фрески. Они, мол, "подделаны" титанами Возрождения. Вот уж поистине "титанический" труд! Но что ни говори, а я был благодарен сыновьям: очень кстати они напомнили мне, что земля, на которой мы строили свою "хату", не могла быть и не была бесплодной в историческом плане. Историю и экзотику мы, белорусы, ищем обычно во Франции, читая Дюма, в Англии и Шотландии, читая Вальтера Скотта. Но ведь еще Сенека сказал: "Родину любят не за то, что она велика, а за то, что она - родина".
Так из садовода-любителя я снова превратился в беллетриста. И всеми моими мыслями завладел, властно позвал к себе северо-западный угол Беларуси. Почему северо-западный? Нам многое известно, мы много читали о Полоцке и Минске. А что мы знаем (прости, Заславль!) о Новогрудке? Только то, что там есть замок Миндовга и что в тех краях родился и ту прекрасную землю до самой своей кончины воспевал Адам Мицкевич, называя ее Литвою. В голове занозой засело: Новогрудок, Новогрудок... Я не раз бывал там, видел залитое лунным светом озеро Свитязь, трогал рукой холодные валуны Миндовгова замка. Издали руины замка напоминают зубы, клыки некоего доисторического животного, которое в драматическом напряжении силится выпростать из-под земли голову.
Меня заинтересовало само название города. Почему Новогрудок? Это след полонизации, толковали мне: слово "городок" под влиянием польского языка стало произноситься как "грудок". Я поначалу позволил себе не согласиться. А почему название не могло пойти от древнебелорусского "груд", "грудок", что означает возвышенное место, бугор? Пришли откуда-то люди, увидели красивое высокое место, груд, и заложили город со словами: "Пусть под Божьим солнцем будет новый град на новом груде". Но, когда перечитал белорусско-литовские летописи, пришлось отказаться от такого, на первый взгляд, обоснованного и смелого предположения. Все. летописцы называли город "Новогродком", а населяли его "новогорожаны", "новогорожане". Значит, все-таки не "груд", "грудок", а "город", "городок".
Очень волновало меня, подстегивало мою мысль и фантазию то обстоятельство, что в свое время Новогрудок был столицей Великого княжества Литовского. Кстати, в "Большом советском энциклопедическом словаре" об этом не было сказано. И - тоже кстати - нельзя пройти мимо такого факта: наша наука то белорусско-литовское государство, столицей которого был Новогрудок, упорно называет Великим княжеством Литовским, тогда как летописцы называли его Великим княжеством Литовским, Русским и Жемайтийским.
Короче говоря, я заболел Новогрудком. Это было как шифр как потайной сигнал - Новогрудок или Новаградок, как сегодня называет свой город тамошний люд. Стоило услышать, прочесть это слово - и перед глазами вставал Неман, батька Неман по-народному, как бы готовый заключить в объятия древний город-тородок, долетали гром яростных сеч, конское ржание, клики воев. Казалось, я слышу неумолчный шум бора, шорох льющего без устали дождя, вижу крестики птиц на небосклоне. Куда они, вольные, летят? Что их ждет? Может, их вот так же видит кто-то из оконца, прорезанного в мрачной каменной стене? Бледное девичье лицо светится в глубине оконца. Давно спит город. Мрак, ночная зябкость... Не знают сна только часовме да влюбленные. Чутко прислушивается девушка - вот-вот ухо уловит топот копыт. Седмицу назад младшая дружина пошла в поход за Неман, чтобы мечом и пикой перечесть ребра у рыцарей-крыжаков. Привези, приведи, конь, любого, а не залитое теплой кровью седло!
По доверчивости и неопытности я рассказал о своих "новогородокских видениях" одному известному, хотя и молодому еще, журналисту.
- Брось, старик, - хмыкнул владелец необъятного желтого портфеля. - Зачем тебе все это? Новогрудок, Литва, крестоносцы... Ты же не Адам Мицкевич. Пиши о современности. Хочешь, поедем в Солигорск? На радио очеркишко о шахтерах заказали, А история... - он махнул рукой. - Пустое все это, никакой перспективы.
Я тогда промолчал, но подумал, имея отчасти в виду вышеназванного рыцаря современной тематики: "Грош цена птице, которая гадит в собственном гнезде", И мне вспомнились слова мудрого человека: "Время и наша жизнь, как стрела, летят только в одном направлении - вперед. В движении назад мы можем опереться лишь на память".
Почему большинство из нас не знает имен собственных прадедов? Вы скажете, что мы-де не шляхта, не дворяне, что рабоче-крестьянская масса в силу социальной забитости и униженности была лишена возможности вдаваться в тонкости своего происхождения, видеть даже скелетные ветви своих генеалогических дерев. Что ж, в этом есть доля истины. Но китайские и вьетнамские крестьяне, если их спросить, уверенно назовут имя любого своего предка, жившего тысячу лет назад. Значит, надо воспитывать в себе историческую память. Иного пути нет, если мы хотим оставался народом.
PS.
С того дня, как я поставил последнюю точку в этом романе, прошло, пролетело, прогремело двенадцать лет. Рухнул Советский Союз. Рухнул, к удивлению многих и многих, как карточный домик. Коммунисты, к коим принадлежал и я, не вышли на баррикады. Не случайностью, а некой предопределенностью видится мне тот факт, что в последнем акте исторической драмы под названием "Закат СССР" ярко высвечены слова - Литва, Беловежская пуща... Литва первой из республик вышла из Союза, а в Беловежской пуще, как известно, было создано СНГ. Земля, на которой живут потомки Миндовга, Далибора, Курилы Валуна, Лукерьи, явила изумленным соседям пример жесткой, решительной и в то же время демократичной смены государственного строя и геополитической ориентации. А чему, собственно, удивляться? Здесь же, на этих нешироких полях, в этих зеленых лесах, над этими синими озерами крепло, набирало силу, дышало полной грудью, любило, боролось с врагами Великое Княжество, отчизна Франциска Скорины и Миколы Гусовского, Льва Сапеги и Константина Острожского, отчизна наших прадедов. Как бы кому ни хотелось, его не стереть из памяти. Оно было! Оно жило! Оно дает всем нам духовную устойчивость и защищенность.
Мы - не перекати-поле.
Ноябрь 2001 года.