Его заперли на ключ. Заперли из-за ерунды, из-за какого-то вредного старичка.

Сначала все было хорошо. Федя и его приятель Мишка шли по весенней улице. Ее мыли и красили к Первому мая, и она сверкала на солнце всеми цветами радуги. Федя уже успел свой правый рукав выкрасить синей краской, а левый — желтой. И на него уже успело свалиться ведро с известкой. И на парадной двери дома, которую так старательно покрасил дворник Варфоломей, Федя уже отпечатал всю свою пятерню, и она почти засохла и останется так до праздника Первого мая на тот год, когда Феде будет не семь лет, а восемь.

Федя и Мишка шли по улице. И все было интересно! Двое в комбинезонах поливали из шланга дом краской. Половина дома была еще серая, в пятнах, а половина уже желтая, почти золотая. Федя заметил, как под струей краски исчезла надпись «Катька-ябеда», которую он написал углем. Но это еще что!

Из-за угла выехала аварийная машина — удивительная, с площадкой на тонкой ножке. И какой-то долговязый дядя, стоя наверху, снимал с уличных проводов прошлогодние бумажные змеи и пожелтевшие голуби, сделанные из Катиной тетради по арифметике. Если так пойдет дальше, то скоро никто не будет знать, что Федя тут живет!

А внизу под полосатым зонтиком пыхтел каток, разглаживая полосы дымящегося асфальта. Федя сказал Мишке: хорошо бы подложить под каток папины карманные часы и посмотреть, как они сплющатся и превратятся в большие стенные часы! Но тут долговязый дядя с аварийной машины выронил змей; он упал на свежий асфальт, и каток наехал на змея, навсегда впечатав его в мостовую.

Федя подтолкнул Мишку локтем. Без слов поняв друг друга, мальчики подбежали к катку и с радостными криками стали прыгать вокруг змея, оставляя следы на мягком асфальте. Мастер возмущенно привстал под зонтом, а Мишка с Федей удрали. Они остановились еще у ведра с зеленой краской. Нагнувшись и сталкиваясь головами, мальчики гримасничали: на них смотрели из ведра зеленые страшилища. Это быстро надоело обоим, и они поглядели кругом — что бы еще предпринять. Федя придумал — нарисовал себе зеленые усы, а Мишка сунул палец в ведро с желтой краской и сделал себе веснушки. Некоторое время приятели опять чинно шли по улице. Вокруг суетились рабочие — везли в тачках известку, несли и подвешивали новенькие водосточные трубы неестественно белого цвета. Федя погудел в одну трубу, но повиснуть на ней не удалось. Мальчики шли… И вдруг остановились, как вкопанные.

Перед их забором — новеньким, только что покрашенным — важно стоял управдом с черной бородой, торчавшей вперед, и дворник Варфоломей с метлой и бляхой, сиявшей на груди. Их снимал фотограф из «Вечерней Москвы». Он то отскакивал и прищуривался, глядя в глазок аппарата, то поворачивал управдома и, наконец, замер, готовясь священнодействовать. Мальчики поняли, что не могут не сняться с управдомом и дворником, подбежали и встали впереди: один — с зелеными усами, другой — с нарисованными веснушками. Дворник Варфоломей погнал их метлой. Разочарованные, они побежали дальше.

Так они добрались до своей парадной двери — той самой, где сохла Федина пятерня, — и опять застыли на месте: перед ним стояло еще одно ведро с краской, и из него торчали две чудные малярные кисти, за которыми никто не смотрел. Вверх уходили веревки; мальчики задрали головы: на недосягаемой высоте качался в люльке хозяин кистей — маляр, но он красил лепной карниз под крышей и вниз не глядел.

Тут из парадной вышла девочка Люся; у нее было белое нарядное платье и на голове, будто бабочка, капроновый бант. Чтоб не измазаться краской, она шла так осторожно, как только могла. При виде девочки мальчиков охватила жажда подвигов. Выхватив кисти из ведра, они начали яростно фехтовать, оставляя на штанах и рубашках малиновые пятна. Брызги полетели во все стороны. Девочка со страхом отступила на шаг и сказала:

— Здравствуйте, мальчики!

Федя и Мишка картинно облокотились на кисти и поглядели на Люсю.

— Нарисовать ей усы? — спросил Федя у Мишки.

— Не надо… — дрожащим голосом сказала Люся.

— Надо, — сказал Федя.

Окунув кисти в ведро, мальчики обежали вокруг Люси, отрезав ей путь к отступлению.

— Тоби-Лоби-Кукунор! — почему-то закричали они и бросились к девочке.

Люся испуганно попятилась и села в ведро с краской. Мишка и Федя попадали от смеха. А Люся встала — ее платье было наполовину белым, наполовину малиновым, — заплакала и побежала домой.

— Бабушка Лида ее убьет, — сказал Мишка.

— Убьет, — согласился Федя.

— Пошли, поглядим, — деловито сказал Мишка; и мальчики помчались во двор.

По пожарной лестнице они ловко добрались до окна, где жили бабушка Лида и внучка Люся, высунули носы над подоконником и увидали, как Люся вошла в комнату, а бабушка всплеснула руками.

— Сейчас ка-ак даст! — прошептал Мишка.

Но бабушка сокрушенно рассматривала всхлипывающую Люсю, и Федя почувствовал нестерпимые угрызения совести.

Бабушка Лида, это мы! Мы виноваты! Это не она! крикнул он.

Бабушка Лида подошла к окну, надела очки и внимательно посмотрела на мальчиков.

— Это мы виноваты… — повторил Федя.

Порывшись в кармане, бабушка протянула Мишке и Феде по конфете.

— Не огорчайтесь, мальчики, — сказала она.

Жуя конфеты и не глядя друг на друга, пристыженные, приятели спустились вниз. Когда они вышли на улицу, у них, несмотря на нарисованные усы и веснушки, были просветленные лица.

— Давай сделаем доброе дело, — сказал Федя.

— Давай, — сказал Мишка.

Они посмотрели на маленький деревянный домик, чудом уцелевший между двух каменных великанов. Он весь покосился, и на нем можно было еще прочесть полустертые слова надписи с буквой ять: «Братья Суровы, Надгробные мѣталлическіе вѣнки, стѣнные часы и будильники».

Держа кисти в руках, мальчики перебежали через улицу к домику и по ступенькам, которые пищали под ногами, поднялись на второй этаж к обитой войлоком двери: на ней поблескивали гвозди с медными шляпками. Из-под ног метнулся черный кот и скрылся в окошке. Мальчики постучались. Дверь открыл старичок, недовольно моргая глазами.

— Дяденька, — с чувством сказал Мишка. — Мы вам покрасим крыльцо! К празднику. Покрасить?

— Бесплатно, — добавил Федя, откашлявшись.

— Что? — не понял старичок.

— Крыльцо… — сказал Мишка.

— Покрасим… — добавил Федя.

Старичок сначала внимательно на них посмотрел, потом с необычайным проворством схватил Федю за ухо:

— Вот я вам покажу хулиганить!

Он хотел схватить и Мишку, но тот увернулся. Федя пытался вырваться, однако старичок цепко держал его пальцами за ухо и повел вниз по лестнице, потом через улицу. Подобрав Федину кисть, Мишка шел сзади старичка, канюча:

— Дяденька, пусти его!.. Дяденька, он больше не будет!..

Это не действовало: тогда Мишка угрожающе заорал:

— Тоби-Лоби-Кукунор!

Но старичок не испугался, а только проворчал:

— Что еще за абракадабра!..

— Сам ты Абракадабр! — крикнул Мишка, отбежав на почтительное расстояние.

А старичок повел Федю домой; удивительно, — откуда он только знал, где Федя живет! Впрочем, как вы убедитесь дальше, он знал не только это. Он позвонил.

Катя, сестра Феди, как раз сидела дома и зубрила озера Африки: «Виктория, Ньяса, Танганьика…» Услышав звонок, Катя заложила книгу пальцем и пошла к двери, бормоча на ходу: «Бангвеоло, Мверу, Зван, Чад…» — открыла дверь и увидела старичка, который держал за ухо Федю — с зелеными усами, разрисованного с ног до головы. Федя жалостно моргал.

— Он испортил мое крыльцо! Хулиган! — злобно сказал старичок.

— А вы злой Абракадабр! — крикнул Федя. — Вот вы кто! Я ничего не портил…

Но Катя сказала «Большое спасибо! Извините…» — и втащила Федю в переднюю.

— Абракадабр! Абракадабр! — кричал Федя, извиваясь в ее руках и стараясь показать старичку язык. — Злой Абракадабр!..

— Вот за это самое будешь сидеть дома, пока не придет папа! — сказала Катя, захлопнула дверь и опять взялась за географию. — Танганьика, Бангвеоло, Мверу, Зван, Чад..

Подбежав к окну, Федя высунулся, увидел внизу старичка и завопил:

— Абракадабр!.. Проклятый Абракадабр!..

Катя сперва заткнула уши, потом закрыла географию, сказала:

— Пойду учить Африку к Люде Беловой…

Подняла нос выше своих голубых глаз, закрыла Федю ключом на два оборота и побежала вниз по лестнице.

Сперва Федя поплелся в ванную, — постоял перед зеркалом, гримасничая, потом тяжело вздохнул и смыл усы. Переодев штаны, он вошел в столовую, походил и от нечего делать включил радиолу «Мир». Зеленый глаз загорелся, и диктор сказал: «…Они хотят ядерной бомбой стереть с лица земли все живое, хотят уничтожить города и селения. Но человечество не допустит этого! Оно…» Федя повернул колесико управления — раздались такие свисты и хрипы, что Федя рассердился и выключил радиолу. «Злой Абракадабр…» — пробормотал он. Что бы еще предпринять? Федя вскочил на диван и пошел по пружинам, но за окном послышались знакомые голоса. Федя кинулся к окну и высунулся.

— Федька! — раздался снизу крик. — Давай сюда!

Это Мишка, сияя, нес резиновую кишку за дворником Варфоломеем. Сейчас они будут поливать улицу. Без него! Федя мрачно отвернулся и крикнул:

— Я занят!

На его счастье и на зависть Мишке, по карнизу этажом ниже шла кошка, отряхивая лапки от еще не высохшей краски. Федя сейчас же спустил ей на веревке бумажку. Но тут из окна выглянула тетя Липа. Бумажка хлопнула ее по носу. И тетя Липа, посмотрев наверх, подняла крик, перечисляя преступления Феди за неделю.

— Нет житья от этого мальчишки! — кричала она. — Вчера он высадил окно мячиком! А позавчера его химический карандаш упал в кастрюлю с окрошкой! А позапозавчера, — кричала она, — его мыльный пузырь влетел в рот мужу, спавшему на диване! А позапозапозавчера…

— Я не хотел… — сказал Федя и зевнул.

От крика тети Липы у него всегда стоял звон в ушах, его клонило ко сну. Будто сквозь туман, Федя слышал, как она кричала еще что-то. Он смотрел слипающимися глазами и видел, как в соседнем квартале развешивали красные флаги и на перекрестке укрепляли репродуктор, похожий на огромный колпак, и далеко-далеко на высотном доме поднимали какой-то пестрый плакат. И всюду, куда ни глянь, белели бумажки: «Осторожно — окрашено», и всюду стояли синие, желтые, лиловые ведра с краской…

Вдруг во всех домах в квартирах, на всех вокзалах и башнях часы начали бить двенадцать. И загудели фабричные гудки. И сразу же за окном сверху показались чьи-то ноги в тапочках. Это, покачиваясь в люльке, спускался маляр — тот самый, который красил лепной карниз под крышей. Спецовка маляра была вся в разноцветных пятнах. Он держал в руке золотую кисть, а в его ведре тяжелыми волнами ходила масляная золотая краска.

— Кто вы такой? — спросил Федя.

— Я? — усмехнулся маляр. — Странный вопрос. Волшебник.

— А вот и нет! — сказал Федя.

— А вот и да! — сказал маляр и посмотрел на Федю веселыми глазами.

Разве волшебники еще есть? — удивился Федя.

— Есть, — сказал маляр. — Во сне и в сказке.

— А сейчас что — сон или сказка?

— Сказка, — подумав, сказал маляр. — Но, на всякий случай, не просыпайся.

Он поднял золотую кисть. От нее, как молнии, забили лучи. И вся комната закружилась, поплыла в вихре солнечных бликов.

— Вот! — сказал маляр, протягивая кисть мальчику. — Оставляю ее тебе на целый час.

— До конца обеденного перерыва? — спросил Федя, не смея поверить.

— Да, — кивнул маляр и таинственно наклонился к мальчику. — Только имей в виду: эту кисть нельзя давать никому. Слышишь? Ее хочет украсть злой волшебник Абракадабр.

— Украсть? — прошептал Федя.

— Да. Это волшебная кисть! Если ты скажешь ей: «Кисть, а кисть, хочу то, хочу это», — она нарисует все, что скажешь. И то, что она нарисует, оживет, сделается настоящим.

— Честное слово? — спросил Федя.

— Честное слово, — сказал маляр.

Его деревянная люлька покачивалась на тросах между комнатой Феди и солнцем, и от этого комната то вспыхивала, как шкатулка с драгоценными камнями, то погружалась в полумрак.

— Слушай дальше, — сказал маляр. — Злые волшебники хотят стереть с лица земли всю нашу улицу, весь наш праздник.

— Чем стереть? — спросил Федя. — Резинкой?

— Ну, резинкой, — сказал маляр. — Только, понимаешь, особой резинкой, волшебной, которой можно стереть все, даже тебя.

Федя хотел спросить еще что-то, но маляр сказал:

— Больше я тебе не скажу ничего.

И его люлька словно провалилась. А кисть осталась в руках у Феди. Золотая, волшебная кисть! Никто этого не заметил. Только внизу, в слуховом окне старого деревянного домика, тот самый старичок не мигая смотрел вверх круглыми глазами, как у совы.

Там, внизу, рядом с крыльцом — как раз тем, которое Федя хотел покрасить, теперь висела вывеска: «Мастерская дырок». И под ней на стене было написано: «Могу в любом предмете проделать дыру любой величины».

С дьявольской улыбкой старичок скрылся в глубине своего чердака, где плавал какой-то неясный полумрак; в пыльных полосах слабого света поблескивала паутина, и на полу валялись дырявые ведра, кастрюли без ручек, погнутые велосипедные колеса и старое железо, рыжее и лохматое от ржавчины. А сверху из балки торчал серебряный позеленевший крюк. Если бы вы знали, для чего этот крюк, вы бы ахнули! Но об этом дальше.

Сев на низенькую скамеечку, старичок принялся за работу. Возле него шныряли мокрицы, похожие на маленькие платяные щетки. Огромной резинкой, на которой, очевидно для отвода глаз, был нарисован заяц, Абракадабр протирал дыры в железных болтах, садовых лейках и других предметах по желанию заказчиков. А его резинка зловеще гудела, как бормашина зубного врача.

На батарее центрального отопления сидел черный кот, следя за каждым движением Абракадабра. Вдруг кот подскочил, его шерсть поднялась дыбом, глаза загорелись — один красным, другой зеленым огнем, — а от взъерошенного хвоста полетели искры. Так случалось всегда, когда на улице раздавался гудок одного странного автомобиля. Это был гудок такой тонкий, что ухо человека не могло его уловить.

Абракадабр быстро опустил на слуховом окне жалюзи, потом штору, потом занавески. В мастерской стало темно. Тогда, схватив кота за шиворот и освещая им дорогу, как фонарем, старичок открыл дверь.

На пороге стоял тот, кого он ждал. На пришедшем был серый костюм, серые туфли, серая сорочка, серый галстук. У него были серые глаза и серые волосы. Он держал в руках серую трость. Это было удобно. Он мог легко исчезнуть в пыли, в сумерках или тумане. В будни он был незаметен. И только на этой улице, где все сверкало разноцветными красками, ему приходилось опасаться, что его увидят. Поэтому он не вошел, а вбежал.

Когда старичок закрыл дверь на крючки и засовы, гость заговорил.

— Ну-с? — спросил он.

В королевстве злых волшебников все знали: когда человек в сером говорит «ну-с», это значит, что их часы и даже минуты сочтены. Его звали Большой Ушан, и он был посланником великого короля. Самые могучие волшебники, услыхав его «ну-с», тряслись от ужаса и становились сморщенными, похожими на грибы. Но Абракадабр почему-то не испугался. Это удивило Большого Ушана, и он повторил немного громче:

— Ну-с?

А его глаза стали как две дробины. Он продолжал:

— Его величество король Вампир Дважды-два-пятый повелел: завтра, Первого мая, ровно в семь утра стереть волшебной резинкой вею эту улицу, весь этот праздник! Час назначен! Но мы не можем начать нашу великую миссию стирания, пока у них в руках волшебная кисть! Иначе то, что мы сотрем, они нарисуют опять. Из-за вас срывается все! Ну-с?

Вместо ответа Абракадабр молча открыл чулан и, держа кота в руке, поднял его как фонарь. Красный и зеленый лучи скользнули в глубь чулана, где по углам сидели пауки-крестовики и, вися вниз головами, спали маленькие летучие мыши — нетопыри. Посреди чулана Большой Ушан увидел кисти — целый склад кистей разных размеров: малярные, ученические, кисти для художников и даже кисточки для бритья. Все они были похищены Абракадабром в поисках волшебной.

Большой Ушан раздраженно сказал:

— Что толку? Столько кистей, и все не те…

— Есть и та, — сказал таинственно Абракадабр. — Я нашел ее. Она сейчас хранится на пятом этаже у одного мальчика.

— Вот как? — бесстрастно сказал Большой Ушан.

Он извлек из жилетного кармана крошечный радиопередатчик и начал передавать:

«Великому королю Вампиру Дважды-два-пятому! Особо секретно! Волшебная кисть обнаружена!»

Спрятав передатчик в кармашек, Большой Ушан деловито спросил:

— Кого нужно устранить? Папу? Маму? Дворника?

— Никого, — сказал Абракадабр. — Мальчишка дома один. К тому же он заперт. А дворник… Мой кот перебежит дорогу всякому, кто вздумает помешать. Его этому обучили маги еще четыреста лет назад.

— А он не забыл это искусство? — осведомился Большой Ушан.

Старичок молча открыл занавеску, штору, жалюзи и что-то шепнул коту, показывая на приближающуюся легковую машину. Черный кот выскочил в окно, перебежал машине дорогу, и у нее сразу лопнул баллон.

Увидев это, Большой Ушан удовлетворенно потянулся и зевнул, раскрыв свой громадный рот до ушей. Абракадабр любезным жестом указал на серебряный крюк. Гость подпрыгнул, перевернулся в воздухе, зацепился носками ботинок за крюк и повис. Теперь вам ясно, что крюк на самом деле был не крюк, а диван. С завистью поглядев на гостя, Абракадабр тоже подпрыгнул, перевернулся и уцепился за какой-то неудобный гвоздь в балке.

— Уф! — облегченно вздохнул Большой Ушан. — Приятно после этого дурацкого хождения среди верхоголовых вытянуться как следует!

«Молнии» на его сером плаще бесшумно раскрылись, обнаружив крылья с перепонками. А крылья Абракадабра выпали из его горба, словно из парашютного мешка. И оба волшебника, вися вверх ногами, окутали крыльями свои туловища и головы.

Пока они висят и отдыхают, а из репродуктора в углу несется приглушенный рок-н-ролл, мы расскажем про злое королевство.

Королевство рукокрылых волшебников, строго говоря, не имело границ. Его базы были рассыпаны по всему миру. Волшебники жили в развалинах разрушенных замков и крепостей, в остатках водонапорных башен и обсерваторий, взорванных во время столетних и четырехлетних войн. Те же, кому не хватало развалин, ютились под обшивкой окон и на чердаках.

Больше всего волшебники ненавидели свет. Если бы у них хватило умения, они погрузили бы весь мир в сумерки. Когда их королю приходилось вылетать днем по какому-нибудь неотложному делу, вокруг него поднимались в воздух тысячи подданных, закрывая крыльями солнце.

Вампир Дважды-два-пятый был самым мрачным из королей и все время ворчал, что его подданным не хватает удобных развалин. Он любил говорить: «Нужно иметь сто тысяч развалин, чтобы каждого обеспечить приличным темным углом». Но люди красили и строили чем дальше, тем быстрее; развалин становилось все меньше, и рукокрылые из-за тесноты кусались и грызлись.

Чаша терпения Вампира Дважды-два-пятого переполнилась, когда ему донесли, что какой-то радиолюбитель-коротковолновик с Фединой улицы поймал и записал на магнитофон его королевскую речь. И хотя радиолюбитель подумал, что это атмосферные разряды, король велел стереть Федину улицу волшебной резинкой.

Но прежде надо было украсть золотую кисть! Как раз в это время, благодаря усердию доносителя № 3476504, король узнал, что его подданный Абракадабр осмелился произнести вслух запрещенные в королевстве слова: «ремонт» и «олифа». И Вампир Дважды-два-пятый повелел наказать виновного: изгнать из развалин на солнечный свет и поселить на Фединой улице, где ему придется (невыносимое наказание!) ходить вверх головой до тех пор, пока найдется волшебная кисть. А на случай, если Абракадабр попадется, ему была вручена королевская отравленная игла. Стоило лишь уколоться иглой, и от Абракадабра осталась бы кучка пепла.

Живя среди людей целых два года, Абракадабр искал золотую кисть. И он возненавидел их. Он ненавидел их за то, что они не спят днем, а ночью зажигают огни, так что приходится прятать глаза за темными очками. Он ненавидел их детей за то, что они играли в шумные игры, и ему то и дело приходилось затыкать ушные перепонки. Он ненавидел всех жителей Фединой улицы за то, что у них все было наоборот, и даже великое слово «злой» они произносили так, как будто это не хорошо, а плохо.

По ночам, когда все спали, Абракадабр мстил людям. Много плохого и таинственного произошло за последние два года на Фединой улице. Все помнят, как однажды бесследно исчез гараж Ромашкина. Говорили, что его украли, и никто не мог даже представить себе, что его стерли резинкой. А киоск с прохладительными водами, который вдруг куда-то девался прошлым летом, в самое жаркое время года! А пропавшая рыжая кошка с Фединой лестницы, которую кормили на всех этажах!

Знай, читатель, что и киоск, и кошка, и даже то, что ты потерял неизвестно когда и где, — все это стер ночью Абракадабр волшебной резинкой.

Чем дальше, тем Абракадабр делался злее. Еще бы! Два года ходить вверх головой! Конечно, Абракадабр не выдержал бы такого страшного мучения, если бы не крюк, тот самый удобный, уютный крюк, на котором сейчас отдыхал посланник короля. Повисев немного, волшебники уже хотели перевернуться, как вдруг радиоприемник захрипел и послышался писклявый голос королевского диктора:

— Слушайте манифест великого короля Вампира Дважды-два-пятого…

А потом раздался голос самого короля, очень похожий на атмосферные разряды. Высунув головы из-под крыльев, Большой Ушан и Абракадабр ловили каждое слово повелителя.

— …Наступает исторический час! Волшебная кисть обнаружена!.. Конец великим бедствиям! Отныне развалины будут неприкосновенны!.. Можем ли мы забыть, как погиб наш королевский игорный дом без окон, куда мы летали играть в «свои козыри»?! Эта злодейская кисть превратила его в магазин игрушек!

Большой Ушан и Абракадабр многозначительно поглядели друг на друга.

— …Еще одно, последнее усилие, — и кисть будет в наших руках! Тогда мы сотрем волшебной резинкой дом, где обнаружена кисть! И сотрем улицу, на которой стоит этот дом! И сотрем даже память о ней! Вперед, к полному мраку!

Радиоприемник замолчал. Волшебники перевернулись на ноги. Большой Ушан сухо сказал:

— Не теряйте времени!

— Успею! — сказал Абракадабр. — Еще целых пятьдесят минут кисть будет у мальчика.

— Пятьдесят! — вскричал Большой Ушан. — Пока вы мне это сказали, осталось сорок девять! А пока я вам ответил, осталось сорок восемь.

— Вы не так считаете, — сказал Абракадабр. — Ведь во сне время считают не так: во сне можно в одну секунду прожить целую жизнь.

Натягивая на руку серую перчатку. Большой Ушан насмешливо улыбнулся.

— Вы думаете, что мы снимся? У меня совсем другая точка зрения.

Сказав это, он вдел в петлицу своего серого пиджака синюю ленточку, чтобы не слишком выделяться на улице, сбежал вниз по лестнице, сел в машину и захлопнул дверцу.

Его машина была точно такого же цвета, как и он сам. На сером радиаторе была укреплена головой вниз серая летучая мышь из стали. А сбоку развевался флажок королевства; на нем герб — два маленьких совершенно черных сердца, и между ними головой вверх, головой вниз дама пик. Король Вампир Дважды-два-пятый, как и все злые волшебники, любил играть в карты, — вот почему у него был такой герб.

Проводив Большого Ушана, Абракадабр торопливо повесил на двери мастерской табличку «Закрыто на обед», сунул кота в карман, надел темные очки, взял костыли и, прикинувшись инвалидом, вышел. Отчаянно хромая, он направился прямо к Фединому дому.

Возле парадной двери поливал улицу дворник Варфоломей. На его белом фартуке сияла бляха. Это был знаменитый дворник.

Каждый год он получал премии за то, что ни одна капля воды из его резиновой кишки не попадала ни на одну туфлю ни одного прохожего, даже в часы пик.

Варфоломей подозрительно покосился на старичка. Заметив это, старичок наклонился, будто у него развязался на ботинке шнурок: ему, чтобы подумать о чем-нибудь, всегда приходилось опускать голову вниз, а то у него затекали мозги. Подумав, волшебник незаметно выпустил из кармана кота.

Кот уже собрался распушить хвост и перебежать дорогу Варфоломею, как произошло новое событие. Ах, эти новые события! Как они меняют в жизни все то, что шло гладко, тихо, спокойно и никому не мешало! На этот раз таким событием оказался Тузик, выскочивший из подворотни.

Несмотря на заурядную внешность, Тузик обладал храбростью овчарки, хитростью таксы, стремительностью борзой, чутьем легавой, мертвой хваткой бульдога и добрым сердцем русской дворняжки. Он и был обыкновенной дворняжкой. И еще одним свойством обладал Тузик: он сразу отличал хорошего человека от плохого, и если уж лаял на кого-нибудь, можно было поспорить на порцию мороженого — этот человек задумал нехорошее дело.

Увидев Тузика, кот выгнул спину и зашипел, как сковорода. Это могло нагнать страх на кого угодно. Но Тузик не испугался. С громким лаем он бросился на кота.

Василий был волшебным котом, и ему, конечно, ничего не стоило бы надавать собаке таких острых пощечин, что она с визгом удрала бы в подворотню. Однако дело происходило на улице, где, как известно, неблагоразумно обнаруживать свою принадлежность к волшебному миру. Вот почему кот помчался от собаки, целиком доверившись быстроте своих ног. И мы можем вас заверить — он поступил правильно. Тузик был псом, который не побоялся бы и самого черта, если бы тот неожиданно выскочил из водосточной трубы.

Спасаясь от Тузика, черный Вася три раза обежал вокруг Абракадабра и прыгнул ему в карман. А Тузик, покосившись на костыли инвалида, что-то проворчал и удалился.

Подумать только! Кот перебежал дорогу самому Абракадабру! Хмурясь, старичок двинулся дальше, но сейчас же попятился, — перед ним был впечатан в асфальт воздушный змей.

«Еще дурной знак…» — подумал Абракадабр, осторожно обогнул змея, прошел мимо детской пятерни, отпечатанной на парадной двери (это тоже показалось ему дурным знаком), вошел в лифт и нажал кнопку.

Лифт Поднимался медленно, как ртуть в градуснике. Сквозь цветные стекла лестницы светило солнце, и Абракадабр недовольно морщился, когда по его лицу проплывали красные, синие и желтые треугольники света. Вдруг между четвертым и пятым этажами лифт застрял.

— О зловреднейший из котов! — прошипел Абракадабр себе в карман. — Разве я учил тебя перебегать дорогу мне?!

Нажав в лифте на все кнопки по очереди и не добившись ничего, Абракадабр решил прибегнуть к помощи магических заклинаний. Но лифт был выпущен заводом «Красная заря», и в технической инструкции к лифту волшебные заклинания не были предусмотрены. А лифтер ушел на обеденный перерыв.

Напрасно волшебник стучал, кричал и тряс решетку лифта, — никто его не слыхал.

Пока злой волшебник Абракадабр сидит в лифте, мы расскажем, что делал Федя с золотой кистью.

Взяв ее из рук доброго волшебника-маляра, мальчик затаив дыхание смотрел на кисть и не мог насмотреться. Каждый ее волосок горел золотым огнем! А какой от нее шел запах! Самый лучший на свете! Расхрабрившись, Федя попробовал даже сказать: «Кисть, а кисть, хочу…» — но дальше у него не хватило духу. Чего он боялся? Он не мог себе объяснить. Но мы-то знаем: если бы кисть на самом деле оказалась волшебной, Федя бы умер от страха. Ведь ему исполнилось только семь лет, и он был в квартире один! Ну, а если бы кисть его обманула, это было бы для него еще большим ударом. Вот почему, подержав кисть в руках, Федя поставил ее в угол. Но глаз с нее не спускал.

«Хоть бы кто-нибудь пришел… — думал Федя. — Пусть даже Катька! Я бы тогда…» А что бы тогда? Он представил себе перочинный ножик с двадцатью четырьмя предметами и от этой заманчивой мысли проглотил слюну.

Подойдя к кисти, мальчик зачем-то осторожно переставил ее в другой угол. Когда он ее нес, ему показалось, что кисть сама сделала какое-то движение. Все же Федя донес ее и только потом отдернул руку, будто обжегся. Ему захотелось плакать от страха. Но тут раздался звонок.

— Кто там?! — закричал Федя не своим голосом и побежал к дверям.

— Чего орешь? — раздался солидный голос Мишки. — Давай открывай!

— Мишка! — задыхаясь от радости, заорал Федя. — А что у меня есть! Отгадай!

— Лобзик, — сказал Мишка, который не обладал пылким воображением. — Только, наверное, без пилки. Ты откроешь или нет?!

Разве Федя мог сознаться кому-нибудь, а особенно Мишке, что его заперли? Конечно, нет! Он уже хотел соврать, что ключ утащила ворона, но тут его осенила блестящая мысль.

— Сейчас открою! — закричал он. — Только, смотри, не уходи! Не уйдешь?

Помчавшись в комнату, Федя схватил кисть, подбежал к входной двери, ткнул конец кисти, в замочную скважину, зажмурил глаза и прошептал:

— Кисть, а кисть… хочу… — у него от волнения перехватило горло, но он все же сумел договорить — …ключ!

И вдруг золотая кисть в его руке дрогнула, затрепетала и начала — поверите ли! — сама начала прямо на двери, около замочной скважины, рисовать ключ, выводя каждую бородку, каждую выемку, каждую загогулинку. И странное дело! Когда Федя смотрел на это, ему нисколько не было страшно. Наоборот, хотелось петь и плясать от радости, как будто это он сам был волшебник. Но вот кисть опять вздрогнула и остановилась. И тут случилось то, чего ни Федя, ни вы никогда не видали, а мы отказываемся объяснять. Нарисованный ключ стал пухнуть, сделался круглым и упал на пол с металлическим стуком.

Не помня себя от восторга, Федя схватил ключ и открыл дверь. Мишка, тоже уже умытый и переодевшийся, вошел и сказал скучным голосом (он ведь еще ничего не знал про волшебную кисть):

— Там кто-то застрял в лифте. Позвони управдому!

Встав на цыпочки и потянувшись вверх, Мишка нацепил на крюк новенькую школьную фуражку с гербом.

— Где достал кисть? — спросил он.

— Мишка! Что бы ты хотел иметь?! — сказал Федя, охрипнув от волнения.

— Тройку, — сказал тот, не задумавшись, — по арифметике.

Он был на год старше Феди и уже учился в первом классе…

— Я не про то, — сказал Федя, небрежно играя кистью. Мотоцикл хочешь?

— Из чего сделаем? — деловито спросил Мишка.

— Настоящий! — завопил Федя, сияя от счастья.

— Не ври, — сказал Мишка.

Федя направил конец золотой кисти на стену и начал торжественно:

— Кисть, а кисть…

Но сказать «хочу» уже не успел. Как назло, вошла его сестра Катя, вернувшаяся от Люды Беловой. Катя носила свой нос очень высоко. Иногда он поднимался выше ее голубых глаз. Она всегда все знала и, о чем бы ни зашла речь, говорила: «Отсюда вывод…»

Катя сразу подняла крик:

— Почему дверь открыта? Где ты достал ключ, скверный мальчишка?!

— Отстань, — сказал Федя и, показав кисть, добавил: — Я его нарисовал.

— Нарисовал? — сказала она злорадно. — Вот папа придет, я ему скажу — он тебе нарисует. Ты у кого взял кисть?

— Катя, — сказал Федя. — Эта кисть волшебная! — Он приложил руку к сердцу. — Честное слово!

Но Кате было уже десять, она холила в четвертый класс и не верила в сказки.

— Не говори глупости! — сказала она, сняла телефонную трубку и начала набирать номер домовой конторы. Она хотела сообщить, что застрял лифт с каким-то старичком.

«Ах, так! — подумал Федя. — Ну, хорошо же…»

Он направил конец золотой кисти на пол, вспомнил люби мое Катино пирожное и сказал звенящим от вдохновения голосом:

— Кисть, а кисть, хочу корзиночку с кремом!

Волшебная кисть, как и в тот раз, вздрогнула в его руке и начала рисовать прямо на паркете, между ножкой от стола и упавшим папиным галстуком, пирожное. Оно тоже, как и ключ, росло, росло, пухло, пока не превратилось в обыкновенную корзиночку с кремом, и от него запахло ванилью.

Федя испытывал настоящее счастье, увидев, что Мишка, который никогда ничему не удивлялся, разинул рот и так с открытым ртом и остался. А Катя, хотя в домовую контору еще не дозвонилась, будто зачарованная, положила трубку куда-то на стол и опустилась на коленки. Она сперва понюхала корзиночку, потом посмотрела на Федю, на кисть, деловито поправила пионерский галстук и лизнула крем. Федя ждал. Ему для полноты счастья нужно было, чтобы Катя испустила хоть крошечный крик восторга. Но она взяла пирожное, поднялась, стряхнула пыль с коленок и сказала, вздернув нос:

— Подумаешь! Вот у нас в школе, Серафима Алексеевна опустила в воду белую бумажку, а вытащила красную! — И, повертев пирожное, начала есть.

Федя хотел дернуть Катю за косу, но раздумал. А Мишка, глядя, как девочка уплетает пирожное, нерешительно сказал:

— Знаешь, Федя, я больше люблю «Мишку на севере».

— Кисть, а кисть, — сказал с готовностью Федя, — хочу «Мишку на севере»! Пять штук!

Кисть тотчас же исполнила приказание: на полу оказались конфеты в зеленых бумажках с картинками. Целых пять штук!

Развернув бумажку, Мишка вынул конфету и так осторожно положил ее в рот, будто она могла взорваться.

— Ерунда! — сказала Катя, доедая пирожное и забирая три конфеты. — В шестом классе Серафима Алексеевна электрическую машину показывала, так от головы у всех такие искры летели… Спросите у девочек, даже волосы вставали дыбом!

— Да что с ней разговаривать! — вдруг взорвался Мишка. — Уходи отсюда!

— Очень надо! — сказала Катя. — Только ничего не разбрасывать! Убирай за вами! — И, подняв нос, удалилась готовить уроки.

Когда приятели остались одни, Федя рассказал Мишке про злого волшебника, и про резинку, и про все, что знал сам. И мальчики решили действовать.

— Чур, первый! — сказал Мишка.

— Чур, второй! — сказал Федя.

Мишка внимательно осмотрел кисть, как бы желая вникнуть в ее устройство; но, не обнаружив ничего особенного, солидно откашлялся и сказал:

— Кисть, а кисть, хочу плотницкую пилу!

Кисть не заставила себя ждать: в руках Мишки она работала не хуже, чем у Феди. Подняв с пола пилу, Мишка провел пальцем по зубьям, удовлетворенно крякнул и остановил взгляд на ножке дубового кресла. Пила легко вошла в дерево.

— Ты что? Ты что?! — заорал Федя. — Мама тебе задаст!

Теперь взял в руки кисть он. Чего бы пожелать?

— А что, если мокасины, как у Монтигомо Ястребиного Когтя?

— Да ну их! — сказал Мишка.

Но, едва мокасины появились на свет, он с большим интересом их осмотрел, в особенности подметки.

Не прошло и пяти минут, как комнату было не узнать. На столе, стульях, диване, на полу лежали пушки, стреляющие горохом, лупа величиной с тарелку, мячи для всех игр, какие только есть на свете, тот самый перочинный ножик с двадцатью четырьмя предметами, полный головной убор вождя племени ирокезов, рубанок, шкура белого медведя, резиновая надувная лодка, оловянные солдатики тридцати шести армий мира, клетки для кроликов, фотоаппарат «Пионер», собрание сочинений Корнея Чуковского, гигантские рогатки, водолазный костюм и три банки с настоящим жемчужным порохом.

Все это было запутано удочками, лесками и крючками, которые вцепились во что можно было вцепиться. Сидя среди всего этого и многого другого, что было бы слишком долго перечислять, мальчики лениво жевали тянучки, с трудом разжимая челюсти, едва отрывая верхнюю от нижней. Их мутило оттого, что после арбуза они пили кокосовое молоко, заедая его жареными ласточкиными гнездами с квасом. Они думали, — чего бы еще пожелать? У Мишки на голове был надет набекрень водолазный скафандр.

— Правда, хорошо? — неуверенно сказал Федя.

— Угу, — кивнул Мишка, но счастья в его голосе не было. — Скучно… — вдруг сказал он и с грохотом сбросил скафандр на пол.

Федя хотел накинуться на неблагодарного друга, но неожиданно зевнул и сказал:

— Все время было так хорошо… и вдруг скучно… Отчего?

Мишка промолчал. Он бы и не мог на это ответить. Но мы-то знаем в чем дело. И, словно догадавшись, Мишка сказал:

— Почему всегда хочется чего нет? Почему это? А когда все есть… — и он снова зевнул.

Мальчики помолчали, стараясь не смотреть друг на друга.

— Вот что, — сказал Мишка. — Бери кисть, и пошли!

— Куда? — лениво спросил Федя.

— Во двор.

Но, прежде чем выйти во двор, нужно пройти лестницу, а на лестнице в лифте сидел злой волшебник. Что же делал в лифте Абракадабр?

Он проклинал себя, что не захватил с собой резинку. Ведь так просто было бы протереть дыру в лифте и сквозь нее выйти! А этой девчонке, которая ему обещала помочь, а потом позабыла про него, он стер бы косички! Да, да, стер бы вместе с головой! И того мальчишку стер бы с его гербом и фуражкой! В груди Абракадабра кипела ярость. И он даже не мог бегать из угла в угол, потому что углы лифта были рядом.

«Ну и королевство! — горестно думал Абракадабр. — Если верить сказкам, оно было когда-то могущественным и обладало многими тайнами: там были разные волшебные лампы, скатерти, палочки, кольца — и все это куда-то девалось! Разокрали, что ли? Осталась какая-то несчастная резинка, черный кот да два десятка заклинаний! И это называется королевством!..»

Не успел Абракадабр так подумать, как мимо пронеслись по перилам двое мальчиков, сверкнув золотой кистью.

— Стой!

Это крикнул Мишка, соскакивая с перил на четвертом этаже.

— Совсем забыл! — сказал он Феде.

Мальчики поднялись назад на пол-этажа, к старичку. Тот встал на коленки, чтобы видеть мальчиков, и, глядя на кисть, сказал, сладко улыбаясь:

— Здравствуйте, детки!

— Здравствуйте, — вежливо сказал Федя.

— Виделись, — сказал Мишка.

— Что же ты, мальчик, забыл про бедного старичка?

Абракадабр говорил с Мишей, но видел только золотую кисть, ее одну, и так вцепился в решетку лифта, что прищемил кота. Кот заорал дурным голосом и вылетел из кармана вверх, как черная ракета. Мальчики отшатнулись.

— Вась… Вась… Вась… — сказал старичок и взял кота в руки. — Хороший у меня котик?

— Хороший, — сказал Федя. — Сейчас мы вас выпустим. — Он обернулся к кисти. — Кисть, а кисть… Что надо захотеть? — спросил он Мишку. — Ключ?

Мишка покачал головой:

— Раз лифт застрял между этажами, ключ не откроет.

«Может быть, сделать новый лифт? — подумал Федя и ответил себе: — Но он-то сидит в старом!»

Жалобно моргая, Абракадабр захныкал:

— Я кушать хочу!.. Я проголодался…

Федя велел кисти сделать пончик с вареньем. Когда кисть заработала, старичок так затрясся, что слышно было, как каждая его косточка ударялась о другую. Но этот звук был такой же тонкий, как гудок автомобиля Большого Ушана. Поэтому мальчики не слыхали ничего. Зато собаки всего квартала услышали, как затрясся Абракадабр, и подняли такой лай, что сержант милиции, стоявший около домовой конторы, подумал: «Не забыть проверить, всем ли собакам сделаны прививки от чумы».

Федя просунул старичку сквозь решетку пончик. Абракадабр взял его и сказал, показывая умильно на кисть:

— Дай подержать!

Федя колебался.

— Да ты не бойся, отдам! — сказал старичок. — У меня таких кистей целый чулан!

Мишка толкнул Федю локтем:

— Пошли!

— Ну, давайте меняться! — закричал старичок. — Я вам кошечку, а вы мне кисточку!

— Нет, — сказал Мишка. — Кисточка не наша.

И мальчики стали спускаться по лестнице.

Сбежав на несколько ступенек ниже застрявшего лифта, Федя встал, как вкопанный: на двери квартиры № 12, около почтового ящика, белели написанные мелом корявые буквы: «Федя + Люся = Ха-ха-ха!»

Федя начал яростно стирать локтем надпись, сотрясая дверь. Дверь приоткрылась, высунулась Люся; теперь на ней был старый халатик. Увидев мальчиков с кистью, Люся ахнула, и захлопнула дверь.

Посмотрев на Мишку, Федя вздохнул:

— Все-таки нехорошо…

— Что нехорошо? — спросил Мишка.

— А платье… — сказал Федя и вдруг просиял. — Кисть, а кисть, — сказал он, — хочу платье! Красивое-прекрасивое!

Встав в лифте на четвереньки, чтоб лучше видеть, Абракадабр жадно смотрел, как действует кисть. Волшебная кисть рисовала на стене красивое-прекрасивое платье — с оборками, рюшками и перламутровыми пуговицами. И когда платье было готово, оно упало со стенки на каменный пол.

Абракадабр в лифте застонал от желания скорее завладеть кистью, а мальчики, отряхнув платье, повесили его на почтовый ящик и позвонили в квартиру.

— Бежим во двор! — сказал Мишка.

Мальчики скатились по перилам и исчезли, хлопнув парадной дверью.

— Кто там? — крикнула Люся из-за своей двери тоненьким голосом.

Никто не отвечал. Люся осторожно открыла; на площадке никого не было. Только на почтовом ящике висело платье удивительной красоты.

— Это кому? — спросила Люся замирающим голосом у самой себя.

Стоя в лифте на четвереньках, Абракадабр громко ответил:

— Тебе. За то что ты хорошая девочка!

— Вы кто? Добрый волшебник? — спросила Люся.

— Очень добрый, — прорычал. Абракадабр, скривись так, будто у него болели зубы. — А теперь беги, скажи дворнику, что я застрял в лифте.

— Сейчас, сейчас… — Люся засуетилась, прижала к себе платье и кинулась назад, в квартиру.

Абракадабр мрачно усмехнулся: «Они будут во дворе». Он сел в лифте на скамеечку и, для удобства свесив голову вниз почти до пола, обдумал план действий во всех подробностях.

Прежде всего он отберет у мальчиков кисть! А потом… Потом заманит к себе! О, он еще рассчитается с этими щенками! Они узнают, кто такой Абракадабр! Он их сотрет не сразу, нет! Он будет их стирать каждый день по кусочку! Он будет стирать их по ноготку, по волоску! А они будут кричать: «Дяденька, не стирай!..»

Представив себе эту картину, старичок громко засопел от предвкушения мести. В нем кипела такая злоба, что даже его черный кот, видавший виды и привыкший ко всему, вскочил на деревянный костыль и, склонив голову набок, начал смотреть на волшебника, будто видел его первый раз в жизни.

Дворник Варфоломей поливал двор, смывая разноцветную грязь, оставшуюся от праздничного ремонта. В водосточном люке с решеткой кипела и пенилась вода, в нее вливались синие и желтые струйки. Заметив, что воробьи, слетевшие с только что покрашенной крыши, оставляли на вымытом асфальте зеленые треугольники лапок, Варфоломей направил на птиц струю, и они с криком разлетелись, мокрые и взъерошенные.

— С легким паром! — сказал им добродушно Варфоломей.

К нему подбежали мальчики и сообщили, что кто-то застрял в лифте. И из окна про то же самое закричала Люся. Дворник недовольно положил брандспойт и ушел. А Федя и Миша, гордо подняв головы, двинулись дальше, будто настоящие волшебники, обдумывая, что бы такое необыкновенное сделать. Их все еще немножко мутило, и, наверное, потому в голову ничего путного не шло.

Вдруг Федя оживился. На втором дворе на веревке сушилось Люсино платье, а чуть в стороне, между урной для окурков и анютиными глазками, на скамейке дремала бабушка Лида. На ее коленях лежали спицы и недоконченное вязанье. Это была добрая бабушка. Она часто давала им конфеты просто за так, ничего не требуя взамен. А когда Мишка нечаянно разбил мячиком ее окно, бабушка Лида даже не пожаловалась управдому. Вот какая это была бабушка!

— Знаешь, — сказал растроганно Мишка, — давай закончим ее вязанье. Обрадуем старушку!

Мальчики подошли к бабушке, стараясь не разбудить.

— Давай рисуй чулок! — прошептал Федя, протягивая кисть Мишке.

— Какой же это чулок? Это шапочка!

— Сам ты шапочка! — сказал Федя.

И они начали спорить. Мы не будем перечислять все обидные слова, которыми обменивались приятели, решившие сделать доброе дело. Эти слова вы и сами знаете. Вернемся лучше к дворнику и волшебнику.

Варфоломею ничего не стоило починить лифт. Абракадабр скоро почувствовал, что лифт поплыл вверх и остановился на пятом этаже. Старичок вышел и постоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам дворника. Потом, подхватив под мышку костыли, он побежал вниз теми бесшумными шагами, какими умеют бегать волшебники. Выскочив на улицу, Абракадабр дал пинка своему коту; черный Вася помчался к мастерской дырок и исчез в форточке. А волшебник заковылял на костылях к воротам.

Он задыхался от нетерпения. Наконец волшебная кисть, та самая, которую он искал целых два года, наконец-то она в его руках! Остались сущие пустяки: войти во двор и отнять ее у маленьких мальчиков. Прыгая на костылях, Абракадабр подскочил к воротам. Но тут его встретило грозное рычание.

Посреди ворот лежал Тузик. Из его пасти, как раскаты далекого грома, лилось безостановочное «р-р-р»… Волшебник остановился в раздумье, потом, порывшись в кармане, вытащил бронзовый амулет с арабскими буквами, крошки нюхательного табака и завалявшуюся берцовую кость. Амулет и табак Абракадабр бросил обратно в карман, а кость показал Тузику.

— Дать собачке? — спросил он противным голосом.

«Р-р-р!» — сказал Тузик и приподнял с одной стороны губу, показав белый клык.

Волшебник пожал плечами, потряс рукав своего пиджака. И из рукава выпал кожаный ошейник с костяными украшениями.

— Не соблаговолит ли мудрейший из псов принять от нас скромный подарок? Ошейник из кошачьих зубов. Он предохраняет от всех бед: от ампутации хвоста, от стригущего лишая и от летящих камней.

«Р-р-р!» — сказал Тузик еще грознее.

Абракадабр удивился.

— Ты думаешь, что черный Вася все еще тут? — Он вывернул второй карман. — Его нет, — видишь?

«Р-р-р!» — сказал Тузик и вскочил на ноги.

Абракадабр попятился. Он был озадачен. Что бы это могло значить? Даже такие драгоценные реликвии, перечисленные в «Серой книге» злых волшебников, и те оказались бессильны! «Ну и королевство!.. — подумал Абракадабр. — Ну и времена!»

Мог ли он подозревать, что разгадка тайны находилась позади него? Это был невзрачный каменный столбик, косо торчавший у ворот на краю мостовой: для ваших глаз — простой столбик, но для Тузикиного носа — центральный собачий журнально-газетный киоск!

К этому столбику прибегали собаки всего района. Обнюхав столбик снизу вверх, можно было узнать, что произошло в мире. Не появились ли на свалке новые кости? И кто кого укусил? И кто загнал кошку на дерево? И целую кучу других, не менее важных известий. Много раз уже собаки сообщали друг другу и о злом волшебнике Абракадабре, передавая его запах — отпечатывая его на столбике, чтобы все запомнили. И если бы люди догадались нагнуться к столбику, они давно поняли бы, что над их улицей нависла страшная угроза. Теперь вам ясно, почему Тузика нельзя было подкупить ни берцовой костью, ни ошейником из кошачьих зубов?

Волшебник стоял и размышлял, но, увидев в глубине двора мальчиков с кистью, решился. Осторожно, бочком Абракадабр начал проходить в ворота, умильно говоря рычавшему Тузику:

— Хороший песик… Умный песик…

Но Тузик сделал вид, что не понимает человеческого языка, бросился вперед и вцепился зубами в икру злого волшебника. Абракадабр швырнул костыли и без оглядки помчался, домой. И это еще счастье для него, что все на улице — и маляры, и монтеры, и стекольщики — были на обеденном перерыве. Вот почему никто не увидел, что инвалид на самом деле не инвалид, а кто-то другой.

Вбежав в мастерскую, Абракадабр открыл семь замков сундука при помощи семи ключей и семи заклинаний.

— Сейчас я сотру тебя, мерзкий пес! Сотру с хвостом и ушами! — шипел он, доставая из сундука волшебную резинку.

Дрожа от ярости, он сунул резинку в карман, снял с двери табличку «Закрыто на обед», повесил табличку, предназначенную для более долгих отлучек, — «Закрыто на переучет», сбежал по лестнице, сел в свою инвалидную механическую коляску и выехал.

Переезжая через улицу, волшебник мимоходом проверил резинку — мазнул по воздуху и стер муху, жужжавшую у носа. Резинка действовала! Тогда волшебник нацелился в голубя, гулявшего по мостовой. Птицы на этой улице не боялись людей. Абракадабр взмахнул резинкой, голубь взлетел, но кончик его крыла был стерт, и голубь с писком упал за соседний забор.

«Не забыть прежде всего стереть зубы этому псу…» — думал Абракадабр, подъезжая к воротам.

Тузик с рычанием встал. Бедный Тузик! Откуда могла знать простая дворовая собака, что от резинки, на которой нарисован заяц, надо бежать без оглядки! Волшебник поднял резинку, прицелился. Тузик прижал уши, собрался в комок, как пружина, готовясь к прыжку. Но тут раздался голос:

— Тузик!

И из дворницкой вышел Варфоломей.

Конечно, волшебнику ничего не стоило бы стереть и дворняжку и дворника. Но на груди Варфоломея сияла бляха. А Абракадабр знал, что это за бляха!

Знайте и вы: эта бляха вырезана из того же куска железа, что и бляхи всех других дворников Фединой улицы. А железо это волшебное. Его сделал на Урале сам добрый великан Блюминг. Стоило кому-нибудь чужому дотронуться до одной бляхи, как все остальные бляхи начинали дрожать и звенеть, и все дворники сбегались на помощь с метлами и брандспойтами. И это всегда кончалось плохо.

Поэтому Абракадабр, пока дворник его не заметил, попятился и скрылся за забором. Но времени терять было нельзя. Абракадабр издал священный писк рукокрылых. Сейчас же примчался черный кот и сел, ожидая повелений.

На этот раз хитрость злого волшебника удалась. Он шепнул что-то коту. И черный Вася, играя кончиком хвоста, пошел к воротам.

Некоторое время Тузик и кот смотрели друг на друга, и в их глазах разгорался священный огонь ненависти. Тузик стоял как изваяние. Тогда Вася (непонятно, — почему черного кота с таким темным прошлым и вдруг звали Васей? Ну, да ладно!)… тогда Вася подошел к самому носу собаки и легко перепрыгнул через нее. Тузик не пошевелился. Кот посмотрел на Тузика, постоял, потом сорвался с места, и его хвост исчез за углом. Этого Тузик вынести не мог. Он кинулся со всех ног за котом.

Если бы мы были не людьми, а молниями, и могли угнаться за Васей и Тузиком, мы увидели бы, как кот и пес, завернув за угол, пронеслись через двенадцать проходных дворов, ныряя в подворотни, пролетая сквозь дырявые ведра, как они пробежали через общежитие студентов консерватории, как пересекли Орликов переулок между мчащимися колесами грузовиков, как провалились один за другим в чан для варки асфальта и выскочили из него дымящиеся. В них летели камни и проклятия.

Но камни их не настигали. А проклятий они не слышали, потому что звук отставал от них, как от реактивных самолетов. И если бы вам довелось видеть, как они пронеслись по перрону Каланчевского вокзала, вы бы сказали: нет, это не кот и собака, это чума и холера, и неизвестно, кто из них холера и кто чума, и кто за кем гонится.

Едва Тузик и Василий скрылись за углом, Абракадабр смело въехал на своей коляске в ворота.

В глубине двора он опять увидел мальчиков и золотую кисть. На дворника волшебник не глядел. Но дворник, у которого на ладони лежал голубь со стертым крылом, сам преградил ему путь.

— Зачем вы здесь? — мрачно спросил он.

— Мне захотелось понюхать анютины глазки, — ответил, не задумываясь, Абракадабр.

— Вы плохой человек, — сказал дворник. — Зачем вы срезали крыло у птицы?

— Что?!

— Я все видел, — внушительно сказал Варфоломей. — Я давно вас заметил. Воробьи не слетаются к вашему окну. Ласточки не вьют гнезда за вывеской вашей мастерской. Даже журавли, когда летят из Африки, долетев до вашего дома, сворачивают в сторону.

— Какая-то чушь! — сказал волшебник, с отвращением косясь на бляху.

О, эта бляха! Если бы не она, этого дворника давно уже не было бы в живых!.. А время шло! И великий король ждал! А кисть была рядом!.. И главное — обеденный перерыв не мог тянуться вечно…

— Уходите! — сказал дворник и грозно поднял метлу.

Если бы Варфоломей приподнял темные очки Абракадабра, он увидел бы, что глаза старичка закрыты. Глаза были ему не нужны. Как известно, у рукокрылых радиолокация давно стала шестым чувством. Но дворник об этом даже не подозревал. Он поправил рукой на груди бляху.

И Абракадабр понял — сейчас сюда сбегутся дворники. И пока будут разбираться, в чем дело, обеденный перерыв кончится. Поэтому волшебник решил не спорить. Тем более, что у него был в запасе способ № 333 из «Серой книги» злых волшебников. Выехав на улицу, Абракадабр направил свою коляску вдоль забора, тщательно осматривая его. Но здесь надо сказать несколько слов о заборе.

В отличие от других, этот забор был покрашен не только снаружи — для прохожих, но и внутри — для жильцов. Волшебник видел утром, как этот забор снимал фотограф из «Вечерней Москвы», а перед забором стояли дворник и управдом товарищ Папава, тот самый, которого все на Фединой улице так и называли «товарищ Папава», и никто не мог понять, что это: имя, отчество или фамилия?

Но зачем понадобилось волшебнику осматривать забор? Уж не хотел ли он перелезть через него? Нет, Абракадабр не собирался перелезать. Он вынул волшебную резинку, оглянулся — не следят ли за ним? — и одним движением протер в заборе дыру величиной с лошадиную голову. Увидев, что Варфоломея во дворе нет, волшебник быстро увеличил дыру. Оглянувшись еще раз и убедившись, что никто за ним не следит, волшебник слез с инвалидной коляски и уже просунул в дыру голову, чтобы пролезть, но…

«Вот заколдованный двор! — подумал волшебник. — Как только я пробую пролезть в него, обязательно случается какое-нибудь но!»

Из дворницкой опять появилась бляха, а за нею и сам Варфоломей. Волшебнику оставалось лишь переждать, пока дворник уйдет. И он стал пережидать.

Окинув довольным взглядом двор, который после ремонта казался совсем новым (если не считать недостроенного гаража), Варфоломей собирался уйти в дворницкую, но замер и протер глаза.

Нет, ему не снилось! В заборе зияла дыра! В их заборе! В знаменитом заборе! В заборе, покрашенном не только с улицы, но и со двора! Дыра! Это было неслыханно! И за дырой мелькнуло что-то знакомое и отвратительное. Правда, лица Абракадабра дворник различить не успел — волшебник с быстротой молнии откатился и въехал на своей коляске в парадную дверь, ту самую, где была отпечатана Федина пятерня.

И надо сказать, спрятался он как раз вовремя, так как спустя мгновение Варфоломей выбежал на улицу и помчался в домовую контору, помещавшуюся рядом с булочной. Волшебник при виде маленькой пятерни на двери поморщился, но, заметив спину удаляющегося дворника, облегченно вздохнул и двинулся к пролому. Теперь уже ничто не могло ему помешать: во дворе не было ни дворника, ни Тузика!

Подъехав на коляске к забору, волшебник замер, как вкопанный. В заборе дыры не было! Не было никакой дыры! Через эту тайну нельзя было так просто перешагнуть. Ее следовало разгадать.

«Кто это мог сделать? — думал Абракадабр. — Кто мне мог так навредить? Наверное, волшебник Сивцева Вражка! А может быть, это волшебник Спасоболвановского переулка? Но скорей всего… — от этой мысли он поежился, — все дело в маленькой пятерне! Вдруг это магический знак? — Он подумал еще немного и решил: — Надо попробовать ее стереть…»

Столько событий уже произошло из-за волшебной кисти! Кот и пес уже пронеслись через Центральный рынок, вызвав смятение среди молочниц. Уже лежала первая жертва Абракадабра — голубь с поврежденным крылом — в коробке с ватой на подоконнике дворницкой. Король злых волшебников, получив донесение Большого Ушана, уже готовился стереть Федину улицу. А Федя и Миша ни о чем не подозревали.

Спор о том, что хотела связать бабушка Лида — шапочку или чулок, — затянулся. И мальчики из-за этого чуть не подрались. Наконец они бросили монету, и выпала решка, решив дело в пользу чулка. Стоит ли рассказывать, как мальчики взмахнули волшебной кистью, и у бабушки, спящей в лучах солнца, появился на коленях довязанный чулок.

Когда мальчики увидели чулок и представили себе, как будет счастлива старушка, они запрыгали от радости. Они пошли дальше, рассуждая, что бы еще хорошее сделать. Надо ли удивляться, что, увидев в заборе дыру, они приказали своей кисти закрасить ее.

Это было за две, нет, за две и три четверти секунды до того, как к дыре с другой стороны подошел Абракадабр. И, если бы волшебник не задумался, стараясь разгадать тайну, а прямо тут же протер в заборе вторую дыру, мы бы навсегда распрощались с мальчиками и нам не о чем было бы дальше рассказывать. Злой волшебник стер бы их резинкой и завладел кистью. Но этого не произошло: вот что получается, когда люди задумываются не вовремя.

Мальчики пошли дальше. Светило полуденное солнце, и от стен шел горячий запах свежей краски. Федя все еще думал, как обрадуется старушка чулку.

— Слышь, Федя! — неожиданно сказал Мишка. — А вдруг бабушку хватит солнечный удар, и она чулка не увидит?!

Эта мысль встревожила мальчиков.

— Знаю, что сделать! — сказал Федя. — Идем!

Они вернулись. Старушка, пригревшись на солнышке, все так же сладко дремала, и на ее коленях все так же лежал чулок. Миша смотрел на Федю и никак не мог понять, что тот задумал. А Федя встал позади бабушки, поднял кисть и сказал:

— Кисть, а кисть, хочу… — он горделиво поглядел на приятеля, — хочу тенистое дерево!

Волшебная кисть в его руках опять вздрогнула и, почти вырываясь, запрыгала в разные стороны так, что Федя еле ее удерживал. А позади бабушки Лиды стала вырастать тенистая липа, с веток которой даже свисали сережки липового цвета. И по всему двору пошел запах. И откуда ни возьмись, загудели пчелы. Летая среди зеленой листвы, они казались золотыми брызгами, оторвавшимися от золотой кисти.

Федя сказал;

— Увидишь, с этой липы пчелы наберут сто пудов меда!

— Ну да, сто! — возразил Мишка. — Самое большое — девяносто пять!

С восхищением мальчики смотрели на дерево, хотя цели им достичь все же не удалось. Федя ошибся: тень упала не на бабушку, а на клумбу.

— Эх ты, волшебник! — сказал Мишка, отобрал кисть и нарисовал вторую липу, еще лучше, которая закрыла бабушку от солнца часов до трех дня.

Между тем злой волшебник Абракадабр стоял у парадной двери и внимательно рассматривал отпечаток маленькой пятерни. На вид в ней не было ничего угрожающего; вот если бы еще отпечатался острый коготь или шестой палец, следовало бы опасаться. Нет, не похоже, что пятерня — магический знак! Впрочем, это легко проверить! Если она магическая, волшебная резинка ее не возьмет…

Кончиком резинки Абракадабр осторожно прикоснулся к отпечатку. Он легко стерся. Волшебник облегченно вздохнул и решил сейчас же, не теряя времени, протереть в заборе вторую дыру. Он повернулся к забору и — проклятье! — опять увидел Варфоломея. Мало того, рядом с дворником шагал сам управдом товарищ Папава. Нечего делать, пришлось волшебнику снова скрыться в подъезде и пережидать.

Товарищ Папава был не на шутку встревожен. Надо же было, чтобы несчастье постигло тот самый забор, возле которого его фотографировали!

— Ну где? — спросил он нервно. Его черная борода торчала вперед.

— Здесь… — сказал неуверенно Варфоломей. — Или тут….

Дыры не было.

— Слушайте! — сказал товарищ Папава. — Я работаю с шести утра! И если каждый дворник или водопроводчик будет позволять себе такие шутки… — он не договорил и пошел обратно в домовую контору.

Варфоломей тупо глядел на забор. Из подъезда выглядывал волшебник, приплясывая от нетерпения.

— Ах, если бы не бляха!.. — стонал он.

А мальчики были во дворе и совершенно ни о чем не подозревали. Они держали золотую кисть и думали, какое доброе дело им еще сделать.

Возле недостроенного гаража сидел грустный человек, который уже сорок минут пытался завести свою легковую машину, и у него ничего не получалось. Это был автомобиль, взявший приз на Всемирной парижской выставке 1900 года. Его владелец, Ромашкин, служил в бюро погоды.

— Помочь? — с готовностью спросил Федя.

— Не надо, — сказал Ромашкин, думая о своем.

— Может, новый баллон? Сменить карбюратор? — спросил Миша.

— Нет, — сказал Ромашкин.

— Дядя Сеня, а дядя Сеня, почему вы такой грустный? — спросил Федя, подмигивая Мишке на Ромашкина и на кисть.

— Нипочему, — сказал Ромашкин.

Не мог же он сознаться, что его уволили со службы за то, что он предсказал на весь месяц дождь, а все время светило солнце.

— Дядя Сеня, а дядя Сеня… — продолжал приставать Федя.

Его прервал дворник Варфоломей. Он вошел во двор как потерянный.

— Разрешите обратиться, — сказал он Ромашкину. — Посмотрите на забор!

Ромашкин посмотрел.

— Ну и что?

— …Вы не видите случайно… дыру?

— Нет, — буркнул Ромашкин.

Мальчики переглянулись, но Варфоломей почему-то не обрадовался, что дыры нет.

— Спасибо, — дрожащим голосом сказал он и скрылся в дворницкой.

— Дядя Сеня, а дядя Сеня… — опять начал приставать Федя. — Может, вам новый сигнал, как у «Чайки»? Ну, пожалуйста.

Ромашкин молча полез под машину. Тогда и мальчики полезли туда же, готовые помочь, если надо. Вот почему они не видели, как позади, них в заборе снова появилась дыра. И в дыре — страшное лицо Абракадабра.

Теперь волшебник протер дыру и пролез в нее без всяких препятствий. Он сразу увидел мальчиков и Ромашкина — они лежали под машиной, их ноги торчали в разные стороны. А кисть лежала одна.

Абракадабр начал подкрадываться, и с каждым шагом лицо его становилось страшнее. Наконец он протянул руку к кисти, оглянулся и облегченно вздохнул. На этот раз за ним никто не следил.

О, как жестоко он ошибался! За ним все время следили четыре миллиарда пятьсот миллионов глаз. Это были пчелы, собиравшие мед на двух новых липах, а у каждой пчелы — это всем известно! — три циклопических глаза на темени и еще десять тысяч немигающих глаз по бокам. Дружным роем пчелы неожиданно накинулись на волшебника.

Защищаясь, Абракадабр попробовал их стереть и даже стер несколько десятков. Но разве под силу одному простому волшебнику бороться против целого роя разъяренных пчел! Хватаясь то за нос, то за глаз, Абракадабр пустился наутек. А кисть осталась лежать там, где лежала.

«Да, этот двор заколдован…» — думал Абракадабр. Теперь он в этом окончательно убедился. Он сидел у себя в мастерской и никак не мог отдышаться. Один глаз у него закрылся, а губа распухла. «Надо действовать иначе. Если не удастся самому проникнуть во двор, — значит, надо выманить оттуда мальчиков. Это ясно как ночь! И заманить их к себе! Как это сделать? Очень просто, через Федькину сестру!»

Приняв это решение, Абракадабр повеселел. И, как мы увидим дальше, повеселел не зря: новый план, хотя и не сразу, все же принес ему победу. Но об этом после. Пока же Абракадабр покинул свою мастерскую, опять на костылях вошел в подъезд и, покосившись на лифт, стал подниматься пешком.

«Интересно все-таки, в чем дело? — думал волшебник, взбираясь по лестнице. — Может быть, в черной бороде управдома? Может быть, она заколдована? А может быть, все дело в его фамилии?»

— Па-па-ва, — сказал он. — Очень похоже на заклинание! Но надо действовать!

А во дворе из-под машины все еще торчали шесть ног. Из этого можно заключить, что Варфоломей пробыл в дворницкой совсем недолго. Несколько успокоившись, дворник вышел из дому и всей грудью вдохнул в себя запах свежей краски, всегда доставлявший ему радость. «Где ремонт — там жизнь», — мог бы сказать Варфоломей, если бы был немного философом. «Значит, так… — озабоченно думал он. — Маляр обещал докрасить карниз под крышей к двум часам. В три тридцать придет машина за мусором. Ах, да, совсем забыл — надо побелить столбик у ворот».

Он собрался вернуться за ведерком с известкой, когда взгляд его упал на злосчастный забор. От неожиданности Варфоломей пошатнулся, прикрыл глаза рукой, потом опять посмотрел. В заборе зияла дыра. Побледнев, Варфоломей сделал два шага назад. Дыра не исчезла.

Не спуская с нее глаз, словно боясь, что она пропадет, Варфоломей вытянул шею и осторожно, не останавливаясь, пошел к дыре. Подойдя, он просунул в нее дрожащую руку. Рука проходила! Он просунул голову и увидел направо и налево улицу, столь знакомую, что сомнений, увы, быть не могло.

И все же Варфоломей не верил себе. Спотыкаясь, он побежал за метлой, принес ее, просунул метлу сквозь дыру, выбежал через ворота на улицу, убедился, что кончик метлы торчит. И помчался со всех ног в домовую контору.

Товарищ Папава был окружен посетителями.

Монтер требовал дополнительно семь красных лампочек — осветить флаги. Какая-то женщина из квартиры двадцать два кричала про кривое стекло, что ей вчера вставили. «Через твое стекло, — кричала она стекольщику, — вместо одной бочки у ларька я вижу две бочки!..» А стекольщик стоял тут же и делал вид, что это его не касается. Уполномоченный конторы «Заготживсырье» стучал кулаком по столу и требовал, чтобы под праздник на каждой лестнице поставили добавочные ведра для очистков. «Кормление свиней не роскошь, — гудел он, — а общественная необходимость!» Домовый активист, трудившийся над стенгазетой, уже пятый раз спрашивал товарища Папаву, как лучше написать: «Первомайский привет аккуратным плательщикам» или «С Первым мая, дорогие аккуратные плательщики!» Посетители кричали, размахивали руками.

Хлопнула дверь. Товарищ Папава поднял от стола страдальческие глаза и увидел дворника: на нем не было лица.

— Пожар?! — спросил управдом.

— Дыра! — сказал дворник чужим голосом.

— Если я вру… — начал дворник. Он уже собрался клясться самыми страшными клятвами, но неожиданно для себя еще раз сказал: — Дыра!

Управдом встал, раздвинул посетителей, пошел к выходу.

Первое, чего не увидел дворник, подходя к забору, — конца метлы, которая должна была торчать из дыры. А когда они вошли во двор, Варфоломей убедился, что и дыры не было. Ее, как не трудно догадаться, опять заделали мальчики волшебной кистью. Управдом безмолвно поглядел на дворника. Варфоломей заплакал, сказал:

— Увольте меня! — И, рыдая, ушел в дворницкую.

— Два года! — вдруг завизжал управдом. — Два года строите гараж и никак не достроите!..

Ромашкин высунулся из-под машины.

— Да, да! Это я вам, товарищ Ромашкин! Если сегодня до двенадцати ноль-ноль не достроите, мы его снесем!

Управдом показал кулак в сторону дворницкой и пошел к воротам.

— Нет того, чтобы самому помочь достроить, — проворчал вслед Ромашкин.

Управдом мрачно оглянулся и ушел.

Мальчики глядели на дядю Сеню. Они горячо ему сочувствовали. Хоть он и скрывал, они ведь знали, что его сегодня уволили со службы за то, что целый месяц не было дождя, а тут еще грозятся гараж разломать!

— Дядя Сеня! — сказал Федя. — Мы достроим гараж. Честное слово. Только скажите, — из чего?

— A-а, из чего угодно, — сказал Ромашкин, махнул безнадежно рукой и ушел домой.

Подняв с земли волшебную кисть, Федя звонко сказал:

— Кисть, а кисть, хочу гараж последней конструкции!

И кисть опять запрыгала в его руках, так запрыгала, что Мише пришлось прийти на помощь. Вдруг во двор вбежала Люся.

— Мальчики! — крикнула она. — Скорей!

Но для того чтобы знать, зачем она это крикнула, надо знать, — откуда она прибежала.

Вы помните, что злой волшебник пошел к Кате за помощью? Когда он поднимался по лестнице, Катя выбежала на площадку и стала спускаться: она опять шла к Люде Беловой, чтобы ответить друг другу все про Африку.

— Ой, извините! — сказала Катя, чуть не налетев на старичка.

— Ты не видела?.. — начал он.

— Вы не видели?.. — начала она.

— Тише! — сказал он. — Что ты хотела спросить?

— Сначала вы задайте вопрос, — вежливо сказала Катя. — Вы старше.

— Нет, уж спрашивай ты.

— Не видели ли вы двух мальчиков?

— С кистью? — спросил старичок, радуясь, что так быстро встретил ту девочку, которая была ему нужна.

— С кистью, — сказала она.

— Ой, девочка, — заплакал Абракадабр. — Ты одна меня можешь спасти. Ты и те два мальчика…

И он рассказал ей историю, услышав которую нельзя было не заплакать.

— Я очень бедный, — грустно начал старичок. — Однажды мне сшили шинель, и ее украли…

— Это по телевизору показывали, — сказала Катя.

— Показывали? — спросил он сквозь слезы. — Ну, ладно… Как-то раз в горах Кавказа я боролся с барсом!

— И убили его? — перебила Катя.

— А что? — сказал старичок подозрительно.

— Ничего, я это учила наизусть.

Волшебник был невежественен. Он не знал других литературных примеров и злобно смотрел на Катю, не находя слов. Он понял, что вызвать сочувствие у этой девочки труднее, чем вызвать гром и молнию. Поэтому Абракадабр перешел прямо к делу.

— Девочка! — сказал он тоном строгой учительницы. — Ты сейчас пойдешь во двор и приведешь ко мне в мастерскую тех двух мальчиков с кистью. А я тебе дам шоколадку.

— Благодарю вас, — вежливо сказала Катя. — Не могу. Я дала себе слово выучить все уроки, чтобы на праздники погулять. Правда, я молодец?

— Молодец, молодец, — сказал волшебник.

Катя чинно спускалась по лестнице. Абракадабр поглядел ей вслед и подумал: «Не стереть ли ее волшебной резинкой?» — и тоже начал спускаться.

Но в это самое время открылась дверь и на лестницу вышла нарядная Люся.

— Здравствуйте, добрый волшебник! — сказала она.

— Здрасте-здрасте, — сказал старичок.

— Правда, мне идет ваше платье? — и Люся повернулась на одной ножке.

— Идет-идет, — сказал старичок. — Слушай, Люся! Знаешь ли ты, что злые волшебники задумали нас всех погубить? Они решили стереть с лица земли все: твой дом, и твою улицу, и весь город.

— И бабушку?

— И бабушку, — сказал Абракадабр. — Ты одна можешь всех спасти. Ты и те два мальчика с кисточкой. Повтори!

— Я и те два мальчика с кисточкой, — поспешно повторила Люся.

— Так вот… Беги со всех ног и приведи мальчиков ко мне — вон туда! — Он показал через окно лестницы на мастерскую дырок.

— Сейчас! — сказала Люся и побежала вниз по лестнице.

Когда Люся вбежала во двор, перед мальчиками только что вырос гараж, сверкая изогнутой крышей, с водопроводным краном и широкой решетчатой дверью из дюралюминия.

— Мальчики! — крикнула Люся. — Скорей!

— Не мешай! — сказал Федя и начал с Мишкой обходить гараж кругом, осматривая. Люся бежала за ними.

— Знаете что… — говорила она. — Добрый волшеб…

Но они ее не слушали. Какой жалкой показалась им машина Ромашкина рядом с гаражом — этим чудом техники!

Федя и Мишка подумали и решили подарить дяде Сене новый автомобиль «Чайка».

— А вдруг кисть «Чайку» не знает? — спросил Миша.

— Ну да, — обиделся Федя. — Ты знаешь, а она нет!

Конечно, кисть знала все. Не прошло и минуты, как перед гаражом стояла новенькая машина. Люся открыла рот словно зачарованная. Чтобы дядя Сеня не перепутал, Миша перевесил номер с его старой машины на «Чайку». А старую машину мальчики закатили в пустой сарай для дров.

— Добрый волшебник велел… — начала опять Люся.

— Сказано: не мешай! — оборвал Мишка.

Рядом с сараем на подоконнике дворницкой лежала коробка с ватой, и в ней голубь, у которого не было конца крыла. Федя взял голубя в руки, а Мишка нацелился кистью и сказал:

— Кисть, а кисть, хочу целое крыло!

Волшебная кисть заработала, голубь испуганно затрепыхался в Фединых руках, стараясь вырваться. Но кисть ему не делала больно, и голубь успокоился.

Наконец кисть остановилась. Федя распрямил ладонь, голубь встал на лапки, распушил новое крыло так, что каждое перышко встало дыбом, и взлетел. Затаив дыхание мальчики смотрели, как голубь поднимался все выше и выше, и, наконец, исчез в небе.

Щурясь от солнца, Федя и Мишка долго еще глядели ввысь.

— А что, если… — сказал Мишка и осекся.

— Знаю, — сказал Федя замирающим голосом. — Что, если подарить дяде Сене дождь?

Они робко поглядели на чистое небо, на сверкающее солнце. И Федя решился. Подняв кисть к небу, он сказал тихо, почти шепотом:

— Кисть, а кисть, хочу тучу на небе!

Сперва кисть лежала в его руке неподвижно, словно не знала, как приняться за дело. Потом, плавно покачиваясь, тронулась. И за нею дымным хвостом, сливаясь в кольца и разрастаясь, заклубилась настоящая дождевая туча. Раздался удар грома. С неба упала первая дождевая капля. И по крышам весело застучал дождь, — тот самый дождь, который предсказал Ромашкин. Этот дождь падал на крыши всего района. Он разбудил бабушку Лиду, хотя густая листва оказалась лучше любого зонтика и на старушку не упала ни одна капля. Склонив голову набок, бабушка долго смотрела на совершенно довязанный чулок.

— Вы подумайте! — сказала она себе. — Я спала, а руки мои вязали?! Это надо немедленно рассказать Люсе…

Дождь разбудил и метеоролога Ромашкина. Мог ли он его не разбудить? Ромашкин выбежал во двор без шапки. Каким счастьем светились его глаза!

— Сеня! Дождь! — с радостным изумлением сообщила ему из окошка жена Липа.

Но Ромашкин не слышал ее. Он стоял около новенького гаража, около новенькой «Чайки» и не видел их. По его лицу текли струйки.

«Надо ехать в бюро погоды», — нервно подумал он и повернулся к своей машине, получившей приз на парижской выставке.

Мы не будем описывать, что подумал Ромашкин, увидев «Чайку» и новенький гараж, — это очень трудно. Скажем только, что счастье его было ни с чем не сравнимо. И что в результате своих размышлений он сказал: «Спасибо вам, товарищ Папава!»

Мальчики чуть не упали со смеху. Ромашкин забрался в машину; за ним гордо влез Мишка. Он деловито осматривал приборы, светящиеся стеклом и никелем, и солидно спросил, ткнув пальцем:

— Манометр?

— Часы, — сказал счастливый Ромашкин.

Тем временем дождик кончился и во двор вышел Варфоломей. На месте недостроенного гаража он увидел чудо техники, мокрое от дождя И возле него — подумать только! — Ромашкин, уволенный Ромашкин сидел в новой машине «Чайка».

— Откуда?! — только и мог спросить дворник.

— Такая черная борода и такое доброе сердце! — крикнул Ромашкин дворнику и дал газ.

Машина мягко тронулась.

— Ты куда? — крикнул Федя приятелю.

Но Мишка не ответил и вместе с Ромашкиным скрылся за воротами; Варфоломей, выпуча глаза, смотрел вслед.

— Ой, мальчик… мальчик! — сказала Люся. — Знаешь что? Злые волшебники хотят стереть резинкой мою бабушку…

Федя насторожился:

— Откуда ты знаешь?

— И еще они хотят стереть наш дом, тебя и дядю Варфоломея… — стала рассказывать Люся.

— Какая чепуха! Надо проснуться! — озабоченно сказал себе Варфоломей.

А Люся говорила Феде:

— Только ты и я можем всех спасти! Бежим!

— Что ж ты раньше не сказала! — возмутился Федя и они побежали со двора.

А Варфоломей, увидев позади скамьи два развесистых дерева, подошел, остановился на почтительном расстоянии и спросил бабушку Лиду:

— Откуда?

— Я связала, — общительно сказала бабушка. — Во сне связала, только подумать.

— Слава богу, значит, и верно, сон, — обрадовался дворник.

Он подставил голову под водопроводный кран, но ничего не исчезло. Тогда, недовольно ворча, что никак не удается проснуться, Варфоломей взял ведерко и короткую кисть, вышел за ворота и побелил каменный столбик. И, надо сказать, это было самой большой ошибкой Варфоломея.

Столбик играет далеко не последнюю роль в этой правдивой истории. Сейчас увидите почему. Не успел дворник покрасить его и уйти, как из-за угла показался Тузик, потерявший во время погони кота. Собака плелась опустив морду и высунув язык так, что его кончик то и дело задевал асфальт, вызывая ощущение чего-то жесткого и малопитательного. Собачий долг вел Тузика прямо к столбику.

Тузик знал, что соседские собаки должны были оставить сведения обо всем, что случилось, пока он отсутствовал. И действительно, собаки видели все и оставили все запахи: и как мальчики шли в мастерскую дырок и как девочка бежала под дождем. Они не видели только, как Варфоломей побелил столбик и как вернулся Тузик, потому что в это время по улице проехал крытый автомобиль с надписью «Мясо», и собаки решили пробежаться — подышать воздухом, который шел за машиной.

Итак, Тузик подбежал к столбику. Отвратительный запах мела и олифы ударил ему в нос. Тузик чихнул. Центральный собачий журнально-газетный киоск больше не существовал. Вот почему Тузик не знал, что мальчики попали в беду, и не мог сообщить об этом Варфоломею.

Притаившись за крыльцом своего домика, Абракадабр видел, как на улицу выбежали Федя с кистью и Люся, и его глаза загорелись хищным огнем.

— Куда? Туда? — Федя остановился. — Там ведь живет Абракадабр, злой волшебник!

— Нет, теперь там живет добрый волшебник! — сказала Люся. — Очень добрый! Он хочет спасти от злых волшебников тебя и меня, и мою бабушку, и всю нашу улицу. Идем, Федя! Чего ты боишься?

— Я ничего не боюсь! — гордо сказал Федя и побежал под дождем к домику.

Они поднялись по лестнице на чердак.

Федя постучал. Никто не отозвался. Тогда Люся толкнула дверь, она бесшумно открылась. И Федя с Люсей вошли.

Увидев это из-за крыльца своего домика, Абракадабр неслышными шагами взбежал за ними по лестнице, снял у себя с двери табличку «Закрыто на переучет» и, чтобы никто не мог ему помешать, повесил новую табличку; ее он специально приготовил на этот случай: «Закрыто на ремонт».

Потом Абракадабр вошел на свой чердак. Федя попятился. А старичок хищно прыгнул вперед — схватил кисть и, вырвав ее из рук Феди, отскочил в угол.

— Вы что?! Вы что?!

Люся запищала, а Федя ринулся на старичка. Но злой волшебник схватил огромную резинку:

— Еще один шаг, и я тебя… Вот так! — и он стер одним движением ржавое ведро.

— Волшебная резинка… — прошептал Федя.

— Что? — спросила Люся.

— Мы в лапах злых волшебников, — прошептал Федя.

Он схватил табурет и замахнулся, но Абракадабр мазнул резинкой, и табурет исчез, а в руках у Феди остался только кончик ножки.

Как молния, Абракадабр кинулся на мальчика и, перевернув его вниз головой, связал ноги и подвесил на крюк — тот самый серебряный крюк. Федя пытался отбиваться кулаками, но ничего не вышло. Связав Феде руки, Абракадабр повернулся к Люсе. Она ревела во весь голос. Злой волшебник ее тоже связал, перевернул и подвесил на неудобный гвоздь в балке.

Люся начала было просить:

— Зачем меня переворачивать? Вы же добрый волшебник…

Но Федя сказал:

— Молчи, Люська!

А старичок расхохотался дьявольским смехом и написал на стене мелом: «Федя + Люся = Ха-ха-ха!»

— Сотрите меня, а Федю пустите! Это я во всем виновата! — плакала Люся.

— Молчи! — сказал ей Федя.

Черный кот Василий сидел на батарее парового отопления и загадочно смотрел на ребят.

— Ой, дяденька, — пищала Люся. — У меня косичка вниз, бант испачкается…

— Не реви, — сказал ей Федя. — Я тебя спасу!

Люся жалобно сказала:

— Я знаю, что я не то говорю, но это потому, что я вверх ногами…

Федя повернул голову к старичку:

— А у тебя, подлый Абракадабр, все равно ничего не выйдет! Тебе не стереть нашу улицу и наш праздник! Кисть будет наша, вот увидишь!

— Замолчи! — сказал Абракадабр. — Мне сейчас не до вас! Мне еще надо сделать…

Он не сказал что. Но Федя увидел: злой волшебник сел посреди мастерской и, держа в руках золотую кисть, жадно зашептал:

— Кисть, а кисть, хочу золото чеканки нашего королевства.

И кисть начала рисовать монету за монетой. Таких монет не увидишь ни в одной коллекции. На них был герб: два маленьких сердца и дама пик. А торопился Абракадабр потому, что каждую секунду мог прибыть посланник Вампира Дважды-два-пятого.

Не успела кисть сделать семьсот седьмую монету, как у кота шерсть поднялась дыбом и от хвоста полетели искры. Абракадабр быстро сгреб золотые монеты в угол. В дверь стукнули. Абракадабр стал лихорадочно прикрывать золото старым железом.

В дверь еще постучали, и еще…

Когда волшебник, наконец, открыл дверь и, добродушно щурясь, зевая и потягиваясь, впустил Большого Ушана в мастерскую, его гость в сером посмотрел на Федю и Люсю.

— Я поймал их… — льстиво сказал Абракадабр. — Я их хранил для вас… для короля…

Большой Ушан сухо спросил:

— Где кисть?

— Вот она!

— Давно?

— Уже четыре минуты.

— Отдайте деньги, — сказал Большой Ушан, дьявольски усмехаясь.

— Какие деньги? — изумился Абракадабр.

— Которые вы успели нарисовать.

И Большой Ушан направился в угол, отодвигая ногой старое железо.

— Ах, эти! — простодушно улыбнулся Абракадабр. — А я не знал…

Большой Ушан сгреб золото и рассовал по карманам.

— Как действует кисть? — спросил он.

Абракадабр льстиво залепетал:

— Надо сказать: «Кисть, а кисть, хочу…» — Он взял кисть в руку. — Что прикажете сделать?

— Сигару.

Холодными глазами следил Большой Ушан за тем, как кисть рисовала.

Федя крикнул:

— Этой кистью надо делать добрые дела, а не папиросы!

— Замолчи! — сказал Абракадабр.

Большой Ушан, взяв сигару, понюхал ее, откусил кончик, подошел к коту, от шерсти которого посыпались искры, прикурил и сказал:

— Дайте сюда кисть!

Морщась от дыма, Большой Ушан смотрел в полумрак. Его тонкая рука в кольцах с камнями серой яшмы, на которых были вырезаны летучие мыши в семи позах, хищно держала кисть. Подумав, Большой Ушан сказал:

— Кисть, а кисть, хочу бриллиант в миллион каратов!

Кисть вздрогнула и прямо на стене начала рисовать.

Большой Ушан, всегда холодный и бесстрастный, улыбнулся: он подумал, какую награду потребует у великого короля. Но вдруг кисть, золотая волшебная кисть, начала скрипеть, темнеть, гаснуть и, вспыхнув, подобно перегорающей электрической лампочке, ослепительным прощальным огнем, погасла.

В мастерской дырок стало темно. Кисть безжизненно лежала в руках Большого Ушана. Схватив кота, Абракадабр поднял его и осветил половину бриллианта, еще не законченного и потому не ожившего, оставшегося рисунком на стене. Большой Ушан мрачно посмотрел на Абракадабра.

— Не знаю, — сказал тот. — Он взял кисть из рук Большого Ушана и повторил: — Кисть, а кисть, хочу бриллиант!

Но кисть не действовала.

Тогда Абракадабр решил переменить обращение с кистью.

— Уважаемая кисть, — сказал он, — хочу бриллиант!

Ничего не помогало.

— Может быть, мы много хотим? — спросил Большой Ушан.

Взглянув на него, Абракадабр попробовал согласиться на меньшее:

— Кисть, а кисть, хочу пирожок с капустой!

Но, как он ее ни тряс, кисть по-прежнему лежала в руке неподвижно.

— Ага! Ага! — захохотал Федя. — Вот вам!

— Здесь какая-то тайна, — сказал Большой Ушан. — И это очень плохо. У нас нет времени на разгадки. Вы же знаете, завтра в семь утра назначен час, когда по повелению великого короля должна быть стерта с лица земли вся эта улица и весь праздник. Король сказал, что через тысячу лет, когда все тут зарастет слоями высохшей паутины, сюда перенесут его царственную столицу. А вы…

— Тс… — зашипел и замахал руками Абракадабр, указывая на Люсю и Федю.

Посмотрев на них, Большой Ушан усмехнулся.

— Вот что, — сказал он Абракадабру, — надо узнать тайну кисти, надо ее оживить. А знает тайну кисти только один человек — маляр, главный враг короля. Надо узнать тайну. — Он пристально посмотрел на старичка. — И я знаю, кто это сделает.

— Я? — испуганно спросил Абракадабр.

Большой Ушан усмехнулся.

— Ни вы, ни я.

— А кто же?

— Мальчик.

— Какой мальчик?

Большой Ушан показал глазами на Федю.

Абракадабр изумленно глядел на посланника короля.

— Мальчишка все разболтает?! — пробормотал он робко.

— Мы оставим в залог девчонку, — сказал Большой Ушан. — Пошлем мальчишку. И предупредим: если он не принесет разгадку тайны или выдаст нас, мы сотрем Люсю!

Абракадабр хотел возразить, но Большой Ушан его остановил:

— Вы плохо знаете этих дикарей. Эти отсталые люди ради того, что они называют товариществом, способны на все. Этот щенок никогда никому ничего не скажет, пока его подружка здесь.

— Я умываю руки, — предупредил Абракадабр.

— Смотрите, — мрачно сказал Большой Ушан, — как бы вам не пришлось прибегнуть к отравленной игле! — Он вынул часы. — Делайте, что приказано. А я пока должен выполнить другое повеление. Король приказал раньше, чем мы сотрем эту улицу, собрать в домах все колоды карт. Он не простит, если вместе с улицей будет стерта хоть одна дама пик. — И Большой Ушан удалился в глубокой задумчивости.

Причина этой задумчивости была совсем не тайна кисти. Большой Ушан был убежден: тайна кисти будет разгадана! А задумался он вот над чем: собирать ли, обходя квартиры, одни только карты дамы пик, а может быть, брать еще флаконы духов «Пиковая дама» и ноты «Пиковой дамы» — оперы? Или это наивно?

Абракадабр перевернул Федю и разрезал веревки.

— На, — сказал он и протянул мальчику кисть.

Федя недоверчиво поглядел на него, затем выхватил кисть и лихорадочно зашептал:

— Кисть, а кисть, хочу пистолет и саблю!

Абракадабр мрачно усмехнулся:

— Ты все слышал?

Федя гордо молчал.

— …Если ты через тридцать минут не оживишь кисть и не принесешь ее сюда, я сотру Люську!

Выпустив Федю, Абракадабр закрыл чулан. И Федя со всех ног кинулся из мастерской.

Обеденный перерыв еще не кончился. На железных лесах не было ремонтных рабочих; люльки маляров висели неподвижно над самой землей, и на катке высокое круглое сиденье под полосатым зонтиком пустовало.

Федя искал маляра повсюду: в парикмахерской, заглядывая в лицо каждому намыленному клиенту; в сосисочной, где ели, стоя за мраморными столиками; и, от отчаяния, даже в мастерской, над которой висела вывеска «Выведение пятен», хотя каждому ясно, что маляру выводить пятна со своей спецовки совсем ни к чему.

И каждый раз, когда Федя выбегал на улицу, его подстегивали, подхлестывали, подгоняли прыгающие стрелки больших электрических часов, висевших на углу. Федя знал: волшебник выполнит свою угрозу. Вот почему Федя так спешил.

Прохожие оглядывались на странного мальчика, бежавшего по улице и бормотавшего бессвязные слова: «Кисть… Люся… Абракадабр…»

«А вдруг, — подумал Федя, останавливаясь, — маляр уже пообедал, залез ко мне через окно и ждет меня?»

Задыхаясь, он помчался домой. В комнате маляра не было. Зато на полу, на столе, на диване грудой лежало все то богатство, которое волшебной кистью они с Мишкой…

— Катя! — закричал вне себя от волнения Федя и ворвался в столовую.

— Тише, — сказала Катя. — Разве ты не видишь, что я учу географию?

— Катя! — сказал Федя, задыхаясь. — Поклянись мне жизнью папы, мамы, нет, поклянись жизнью твоей Серафимы Алексеевны, что ты не выдашь страшную тайну, которую я тебе сейчас скажу.

— Во-первых, — сказала Катя, — я не буду клясться никакими клятвами, потому что это нехорошо. Во-вторых, я не буду слушать никаких тайн, пока не выучу Африку. А в-третьих, если хочешь знать, уходи отсюда и не мешай!

Если бы даже было «в-четвертых», Федя не услышал бы: он уже бежал вниз по лестнице. Выскочив на улицу, мальчик увидал, как в ворота въезжает новенькая «Чайка» Ромашкина.

«Вот кто поможет!» — решил Федя и ринулся во двор.

— Как дела, старик? — весело спросил Ромашкин, вылезая из машины.

— Плохо, — сказал Федя.

— Что так? — спросил Ромашкин.

— Дядя Варфоломей! — закричал Федя, увидев дворника. — Маляр не у вас?

— Не у нас, — сказал Варфоломей басом. Он собирал по двору железным совком птичий помет и носил на клумбу.

— Тогда я погиб, — сказал Федя.

— Кто погиб, внучек? — любознательно спросила бабушка Лида, сидя на скамейке под липой. Уже десять минут, положив на колени едва начатое вязанье, старушка закрывала глаза и старалась заснуть, чтобы убедиться еще раз, как это удобно вязать во сне.

— Дядя Сеня, дядя Варфоломей, бабушка! Дайте мне страшную клятву, что вы не выдадите тайну, которую я вам сейчас скажу?

— Клянемся! — сказали все трое.

— Чем? — придирчиво спросил Федя.

— Пусть провалится моя метла… — сказал Варфоломей.

— Пусть лопнет мой барометр… — сказал Ромашкин.

— Пусть укатятся мои клубки… — сказала бабушка.

— …Если мы выдадим твою тайну! — сказали они хором.

И Федя поведал им обо всем. И вчетвером они придумали, как сделать, чтобы Люся не была стерта волшебной резинкой, пока Федя будет искать маляра и узнавать тайну кисти.

Федя побежал искать маляра.

— Ах, Люсенька!.. — сказала бабушка, всхлипывая.

А дворник Варфоломей взял метлу и направился к злому волшебнику.

Проходя мимо Фединого подъезда, дворник остановился: на двери не было отпечатка маленькой пятерни, которая так портила праздничный ремонт.

«Это хорошая примета», — радостно решил Варфоломей.

Заметьте, он даже не удивился и не подумал: «А куда пятерня девалась» — хотя всякому ясно, что пятерня не могла на засохшей краске просто взять и исчезнуть. Но за последние полчаса Варфоломей привык к чудесам и уже ничему не удивлялся. И это очень хорошо, если вспомнить, куда он сейчас шел.

Дворник помедлил у старого, покосившегося домика и поднялся по шаткой лестнице на чердак.

— Федя, ты? — спросил через дверь Абракадабр, когда Варфоломей к нему постучал.

— Я, — сказал басом дворник.

Голос показался старичку странным. Но он подумал — наверно, мальчик, ища маляра и лазая по этажам, простыл и охрип.

Открыв дверь и увидев белый фартук дворника. Абракадабр завизжал:

— Вы что, слепой? Мастерская закрыта на ремонт! Тут же написано!

Он хотел захлопнуть дверь, но она не захлопывалась: Варфоломей безмятежно поставил ногу на порог, а в щель просунул метлу.

— Виноват, — сказал он и, оттесняя старичка грудью, пошел вперед.

Абракадабр семенил за ним и шипел:

— Говорите скорей, что надо! И уходите!

Дворник оглядел ржавое железо, ища, где Люся. Но ее нигде не было видно. Волшебник, конечно, стер бы дворника — особенно теперь, когда на его груди не было опасной бляхи, — но его удерживала мысль: а вдруг бляха под фартуком?!

«Где же была бляха?» — спросите вы.

Когда Варфоломей сказал управдому «увольте меня», он снял бляху и пришпилил ее английской булавкой к заявлению об уходе с поста дворника. Поэтому-то бляхи и не было на его груди. После того как Варфоломей покрасил столбик, это за последние полчаса была вторая ошибка дворника, которая могла ему стоить жизни.

— Ну-с? — тоном Большого Ушана сказал Абракадабр.

Дворник не моргнул глазом.

— Мне нужна дыра, — сказал он.

— В чем?

— В метле.

Абракадабр внимательно посмотрел на Варфоломея. Нет, убедился он, дворник не шутит.

— Зачем? — злобно спросил волшебник.

Варфоломей охотно начал рассказывать:

— Когда метешь улицу, граждане чихают от пыли и ругают тебя, — верно?

— Ну? — спросил волшебник, сбитый с толку таким началом.

— Так вот, я и придумал, чтобы метла собирала пыль. А куда ей лететь, пыли-то?

— Куда? — повторил волшебник.

— В дыру! А к дыре я мешочек приделаю — пыль собирать.

Абракадабр побагровел от негодования.

— Я знаю, что такое пылесос! — сказал он. — Убирайтесь отсюда!

Абракадабр распахнул перед дворником дверь. И в нее с улыбкой вошел Ромашкин. Оглядываясь куда же девалась Люся, — он сказал:

— Прекрасная погода.

— Что надо?! — зарычал Абракадабр.

— Вот, — сказал Ромашкин, протягивая барометр, — не угодно ли?

— Что не угодно ли?

— Проделать дыру.

Абракадабр много видел на своем веку, но это превосходило все.

— В барометре?! Зачем?!

— Прошу извинения, — поклонился Ромашкин. — Служба погоды умеет хранить свои тайны и требует этого от своих сотрудников. Если бы вы меня спросили: какая сегодня погода? — я бы вам ответил. Большего я сказать не могу.

Пока Абракадабр старался разгадать тайный смысл этих слов, в мастерскую, шевеля спицами, вплыла бабушка Лида. Увидев старушку, волшебник заорал дворнику и Ромашкину:

— Убирайтесь вон!

Но бабушка сказала «здравствуйте, сударь!» — шаря глазами в поисках Люси. И все, кроме хозяина мастерской, чинно уселись на ржавые ведра. Протягивая волшебнику чулок, старушка сказала простодушно:

— Мне, сударь, нужна дырка в этом чулке!

Абракадабр посмотрел на бабушку, на Варфоломея, на Ромашкина и понял, что это — заговор. Он сразу сделался крайне любезным.

— Дыра в метле — полтинник, — сказал он. — Дыра в барометре — рубль, дыра в чулке — сорок копеек. Цены по прейскуранту.

И вытащил из кармана резинку. Он любезно взял метлу у дворника и вдруг, взмахнув резинкой, стер всю метлу.

Варфоломей вскочил. Волшебник торжествующе засмеялся. Однако смех застыл на его губах: перед ним, откуда ни возьмись, появилась новенькая метла. И тогда засмеялся Варфоломей: он понял, откуда она взялась! Ее сделал своей волшебной кистью Федя, притаившийся за дверью. Но расскажем, как Федя вернул кисти волшебные свойства.

Когда мальчик обежал все места, где мог быть маляр и даже где он не мог быть, и в отчаянии уселся на люльку маляра, висевшую над землей, он услышал за спиной знакомый голос:

— Ну что, мальчик?

Федя обернулся. Перед ним стоял маляр и улыбался.

— Ой! — закричал Федя. — Я вас искал-искал!

И спросил маляра про тайну кисти.

— Так это очень просто, — сказал маляр. — У тебя кончилась краска. Каждые полчаса кисть нужно обмакивать в ведро. Вот так.

Маляр взял из рук Феди кисть, обмакнул в ведро и отдал.

— Все дело в краске, — сказал он, передавая Феде еще и ведро.

— Вот спасибо! — радостно воскликнул Федя.

Он хотел сейчас же пуститься с кистью и ведром в мастерскую, но маляр его остановил. Ведь этот маляр был добрый волшебник и знал все, что случилось с Федей и Люсей и что будет дальше.

— От тебя зависит жизнь Люси, — сказал он.

— Значит, вы все знаете? — Федя был изумлен.

А маляр продолжал:

— Ты должен уничтожить резинку злых волшебников. И если тебе это удастся, ты спасешь нашу улицу и наш завтрашний праздник. А теперь беги!

Федя помчался по улице с ведром и кистью, роняя на мостовую золотые капли. К мастерской он подбежал как раз в то мгновение, когда — это мы уже знаем — Абракадабр стер волшебной резинкой метлу.

Увидев, что метла появилась опять, старичок в ярости взмахнул резинкой и стер барометр Ромашкина. Но и барометр появился таким же чудесным образом: Это Федя, притаившись за дверью, сказал: «Кисть, а кисть, хочу барометр!» Немеющими руками Абракадабр стер чулок, но в то же мгновение в руках бабушки Лиды появился новый чулок. И Федя вошел в мастерскую с кистью наперевес.

— Чур, я один! — крикнул он.

Злой волшебник бросился в битву. Он подбежал к окну, за которым виднелся Федин дом, взмахнул резинкой и стер половину дома. Все ахнули. Но Федя вскричал: «Кисть, а кисть…» — и стертая часть дома появилась опять такая же нарядная, с блистающими окнами.

Абракадабр не терял ни секунды. Подняв резинку, он бросился на Федю. Но и Федя не терял ни мгновения. Он поднял кисть. Волшебная резинка и волшебная кисть встретились, столкнулись, ударились друг о друга.

Загрохотал гром так, что все ржавое железо в мастерской подпрыгнуло и повалилось. Искры посыпались от кисти и резинки. Но Варфоломей теперь ничему не удивлялся и спокойно выметал искры метлой. Кот Василий, дико мяукая, метался по мастерской с такой скоростью, что в воздухе оставался черный чертеж его движений, не сразу исчезавший. Барометр Ромашкина показывал «бурю». Ища спасения, кот прыгнул в чулок бабушки. И когда старушка испуганно заглянула в чулок, она увидела горящие из глубины два огня — зеленый и красный.

А что делалось на улице! Вихри, вылетавшие из мастерской дырок, срывали шляпы с прохожих и уносили под облака. И хозяйки в домах, слыша раскаты грома, думали, что идет гроза, закрывали окна и выключали электрические чайники и утюги.

Вдруг раздался последний, самый страшный удар грома, и все стало тихо. Это Федя ловким ударом вышиб резинку из рук Абракадабра.

Резинка упала в волшебное ведро с краской. Раздалось такое шипение, будто выгнули спины тысячи котов или, по меньшей мере, продували котел паровоза. И Ромашкин увидел, что стрелка барометра пошла на «тихо».

А дворник Варфоломей, один сохранявший полное спокойствие, подошел к бабушке Лиде, взял из ее рук чулок и вытряхнул кота в ведро с краской. Над ведром поднялось облако. И все увидели, что краска в ведре сделалась черной, а из ведра, отряхиваясь, выскочил белоснежный кот и, нежно мурлыча, стал тереться о ноги Варфоломея.

И злой волшебник сразу стал добродушнейшим старичком. Он ласково улыбался всем и потирал ручки.

— Где Люся? — спросил его Федя.

— В сундуке; а что? — сказал Абракадабр.

Федя подошел к сундуку и сказал заклинание.

— Танганьика, Бангвсоло, Мверу, Зван, Чад!

При помощи этого заклинания можно ключиком от портфеля запереть сарай для дров, несгораемый шкаф и даже ворота Дорогомиловской пожарной команды.

Замки сразу открылись, из сундука выскочила Люся и кинулась на шею бабушке.

— Бабушка! — крикнула она. — Как хорошо, что ты пришла! Я кричала-кричала из сундука! Разве вы не слышали?

— Не слышали, — сказала бабушка, плача от радости.

А Ромашкин, осматривая сундук, деловито сказал:

— Это, наверно, волшебный сундук. Нельзя ли с его помощью предсказывать погоду?.. Да вы все равно не скажете! — махнул он рукой. — Вы нехороший!

— Кто вы такой? — сурово спросил дворник волшебника.

— Абракадабр, — сказал старичок.

— Такой фамилии нет, — сказал дворник.

Старичок, хныча, протянул удостоверение:

— Я инвалид тринадцатой группы.

— Такой группы нет, — сказал дворник.

— Спасибо тебе, Федя, — сказала Люся.

— Спасибо тебе, Феденька, — сказала бабушка.

— Ладно, чего там, — сказал Федя.

Тут он услышал, как далеко на башне пробили часы. Обеденный перерыв кончился. С кистью и волшебным ведром Федя помчался домой.

В мастерской дырок все еще трудно было дышать от запаха горелой краски и паленой резины Варфоломей и Ромашкин посадили Абракадабра в инвалидную коляску и повезли в домовую контору. Мимо по улице весело шли ремонтные рабочие.

Абракадабр злобно смотрел, как один из них надел шлем и взял в руки шланг, чтобы пустить последнюю струю краски на стену дома; как другой сел на каток под зонтик, чтоб прогладить последнюю полосу асфальта. На всех лицах было написано: завтра праздник! И на самой улице было написано: завтра праздник!

Праздник приближался. И вдруг на этой улице, которая наряжалась и прихорашивалась к празднику, Абракадабр увидел Большого Ушана. Ни о чем не подозревая, посланник короля вышел из какого-то подъезда, насвистывая и пряча в карман очередную даму пик. Волшебники встретились глазами. Большой Ушан отшатнулся, понял — все кончено, оглянулся, куда бежать, поискал глазами что-нибудь серое, чтобы скрыться. Но тумана не было в этот солнечный день. До сумерек было еще далеко. Внезапно в механической прачечной открыли окно, и оттуда вырвалось облако пара. Не раздумывая, Большой Ушан бросился в это облако, и, когда оно растаяло, посланник короля пропал неизвестно куда.

«Вот ловкач!» — подумал Абракадабр. Он почувствовал, что от злости перепонки крыльев в его горбе встали торчком.

Рядом раздалось знакомое «р-р-р»… Это Тузик, лежа в воротах, рычал на волшебника. Тузик знал уже все, что произошло, потому что золотые капли вели к мастерской, запах паленой резины не успел растаять, да мало ли еще сохранилось других следов, понятных с полувздоха собачьему носу. Поглядев вслед Варфоломею, катившему коляску с волшебником, Тузик подошел к столбику, и все запахи, которые скопились на кончике его влажного носа, отпечатал на подсохнувшей краске. Так у ворот снова открылся собачий журнально-газетный киоск.

Подбегая к дому, Федя увидел, что маляр поднимается на люльке вверх. Помахав Феде рукой, он что-то крикнул и показал на окно под крышей. Федя помчался домой.

Он вбежал в свою комнату как раз в ту секунду, когда снизу, за окном, выплыла кепка маляра в разноцветных пятнах. Маляр подмигнул Феде.

— Волшебная резинка уничтожена! — сияя, доложил мальчик.

— Что-о?! — не понял маляр.

— Абракадабр пойман.

— Какая еще абракадабра?

И люлька маляра поплыла вверх.

Федя выглянул за окно. Маляр уже красил своей кистью лепной карниз под крышей. Мальчик сполз с подоконника в комнату и открыл рот: ни скафандра, ни шкуры белого медведя, ни банок с жемчужным порохом — ничего этого не было.

В дверях щелкнул ключ, и вошла Катя.

— Ну, теперь можешь погулять, — благосклонно сказала она. — Только недолго.

Удивленный Федя выбежал во двор и увидел белого кота, который шел по забору. Кот вдруг посмотрел на Федю, будто хотел что-то сказать. Но раздумал и пошел дальше.

В углу двора счастливый Ромашкин протирал замшей новенькую «Чайку» возле гаража из дюралюминия.

— Прокатить? — спросил Ромашкин.

— Здорово нарисовано. — Федя по-хозяйски похлопал машину по радиатору.

— Что?

— Да ведь это я нарисовал!

— Кто нарисовал? Что нарисовал? — засмеялся Ромашкин. — Я ее купил! Я получил премию за отличную работу. И как раз подошла моя очередь на машину — один миллион четыреста пятьдесят тысяч седьмая.

— Но вас же уволили! — вскричал Федя.

— Кого уволили? Ты что? Варфоломей, облей Федю!

Федя уныло поплелся к клумбам. Там на скамейке сидела бабушка Лида, а тетя Липа ей говорила:

— Это еще что, вязать во сне! Я сейчас пасьянс раскладывала. Гадала для Сени, какая будет погода. Вышла на кухню крышку с кастрюли снять. Прихожу назад — карт нет!

Федя посмотрел на тетю Липу, ущипнул себя и вдруг увидел два дерева, те, что он нарисовал с Мишкой. Он осторожно пощупал кору — настоящие. Но рядом с ними чернела какая-то яма. В это время в ворота въехал грузовик. Из его кузова торчала большая липа.

— Третья, и последняя! — крикнул шофер Варфоломею. — Принимай!

И они начали выгружать дерево с огромными узловатыми корнями, облепленными землей.

— Федька! — раздался голос Мишки.

— Мишка! — закричал Федя. — Знаешь, я волшебной кистью уничтожил проклятую резинку!

— Какой волшебной кистью? — спросил Мишка.

— Ну, которой мы рисовали гараж, дождик…

— Ты что… спишь? — спросил Мишка.

Федя посмотрел на товарища, силясь понять, что все-таки было и чего не было.

— Я тебя искал… — сказал Мишка. — Идем к управдому. Он даст нам гвозди — будем вешать флаги!

Мальчики выбежали на улицу, которую украшали к празднику. Они прошли мимо парадного подъезда. И опять увидели маленькую пятерню — оказывается, ее никто не стирал, и она совсем засохла, и теперь можно было быть совершенно уверенным, что она останется так до Первого мая на тот год, когда Феде будет уже не семь лет, а восемь.

Есть ли на свете что-нибудь лучше утра 31 декабря! Когда все впереди: и новогодняя елка, горящая разноцветными огнями, и подарки, которые тебя уже ждут, но ты не знаешь какие, и новогодние пироги впереди — румяные, пышные, выпеченные из самой белой муки, купленной в городе Ярославле по сорок шесть копеек за килограмм!

Ты просыпаешься в еще не убранной к празднику деревенской избе, где против печи в зеркале — тусклом, с увядшими цветами за рамой — танцуют ржаво-красные языки пламени и из квашни, фыркая, все в пузырях, лезет тесто, а мать летает по избе, то скребет ложкой по дну кастрюли, то грохочет кочергой в русской печи, то в ступке сахар толчет, то держит над огнем ощипанного гуся, поворачивая его так, что кожа гуся дымится, потрескивая, и все это значит, что праздник приближается с каждым мгновением…

Как раз в такое утро, в такой избе и начались удивительные события, о которых мы расскажем. Они случились в деревне Неверково с учеником третьего класса Митей Бычковым.

Утро было как утро. Митя проснулся в своей постели, открыл один глаз, лежал и думал — вставать или не вставать, когда кто-то постучал в окошко.

Митя вскочил и в одной рубашке подбежал к окну, покрытому ледяными узорами, багровыми от солнца. Ничего не было видно, только снежные цветы на стекле! Положив голову на подоконник, Митя заглянул в оттаявший мутный уголок стекла и увидел улицу, снег и ребят своего класса.

Схватив шубейку, Митя стрелой бросился к двери. Но мать успела его перехватить:

— Ты куда?

Заскулив, Митя опять подбежал к окну и посмотрел в глазок: катают снежных баб! Не попадая в штанины и рукава, Митя стремглав стал одеваться. Нахлобучив ушанку, он кинулся к двери.

Держа в одной руке кочергу, мать снова ловко схватила его:

— А мыться?

Митя знал, — маму не переспоришь. В отчаянии он стащил шубу. Минуты полторы, не спуская глаз с матери, он гремел умывальником, делая вид, что моется. И, вытерев сухое лицо, опять бросился к шубе.

— А молоко? — неумолимо спросила мать и налила из крынки в граненый стакан теплое молоко с пухлой коричневой пенкой.

Митя тяжело вздохнул, уселся на скамью, двумя пальцами вытащил пенку, бросил котенку. Мальчик медленно пил и дышал в стакан. Взгляд его упал на календарь: остались два последних листочка! Отставив стакан, Митя подбежал к календарю, оторвал вчерашний день, прочел на последнем листочке:

31 ДЕКАБРЯ

Долгота дня — 7 часов 6 минут.

Солнце всх. — 9.00, зх — 16.06.

Тысячу лет назад умер известный средневековый часовой мастер Антонио СЕГЕДИ.

Молча Митя отдал мальчикам картофелины и морковки и мрачно стал катать голову своей маленькой бабе. Ему было так жалко часы, что он не видел, как с неба падали редкие звездочки снега. А когда Митя высунул язык и на его кончик упала снежинка, мальчик ее проглотил не заметив.

Из-за риг показались розвальни с большой елкой, но Мите и это было все равно. Макушка елки волочилась по снегу, оставляя кружевной след. Рядом шагал дядя Вася, держа вожжи в руке. Ребята побежали к елке; они уже вставили своим бабам картофелины вместо глаз и по морковке вместо носа. Всем было хорошо, только Мите было плохо. Прилепив голову своей маленькой бабе, он поплелся за мальчиками.

Дядя Вася взвалил елку на спину, ребята подхватили ее кто за что и шумно потащили в школу. Но Митя с ними не пошел. Он не мог забыть часиков.

— А вдруг там… — пробормотал он и повернул обратно к своей маленькой бабе.

От огорчения у него щипало сердце и, что было всего досадней: он сам выбирал эти часики в ларьке! Стоило выбирать, чтобы тут же потерять!

Митя начал разрывать ногой снег и шарить руками.

Позади него лошадь, запряженная в сани, мотала серебряной головой. В лучах низкого зимнего солнца снег искрился, как рассыпанные драгоценные камни.

— Что ты ищешь, мальчик? — спросил вдруг какой-то нежный голосок.

Митя поднял голову. Никого! Посмотрел на телеграфный столб — это не он. На обледеневший колодец — это не он. На лошадь, покрытую инеем, — это не она.

Раздался тихий смех. Перед Митей стояла ожившая снежная баба: девочка в песцовой шубке, белых ботиках, отороченных мехом, в белой меховой шапочке и в белых пушистых перчатках. Ее заснеженные глаза были широко открыты.

Митя отступил на шаг; у него перехватило дыхание.

— Я спрашиваю, что ты ищешь, мальчик?

— Часы… — пролепетал Митя.

— Они здесь, — девочка положила руку на сердце. — Слышишь?

И Митя, наклонив голову к шубке, услышал: «тик-так, тик так…».

— А ты кто? — прошептал Митя.

— Не знаю, — сказала девочка.

— Как не знаешь? — рассердился Митя. — Я же тебя слепил. Скажи спасибо!

— Спасибо, — сказала девочка.

Они помолчали. Митя от смущения раскатывал ногой снег. Он исподлобья поглядел на девочку и удивился: ее глаза делались синее и синее! Митя кашлянул и ни с того ни с сего сообщил:

— А завтра Новый год. Мамка печет пироги.

— А я люблю мороженое в стаканчиках, — сказала девочка.

Они опять постояли, не зная, о чем говорить.

— Тебя как зовут?

— Не знаю.

— А фамилия?

— Нету, — сказала девочка.

— Нету? — удивился Митя.

Он уже открыл рот, чтобы спросить еще что-то, но его окликнул с порога школы Саша Тимошкин:

— Митька-а! …

Митя сказал девочке:

— Айда в школу… Золотые кольца клеить…

И, схватив за руку, потащил за собой. Потом остановился, поглядел на девочку:

— Знаешь, лучше я скажу, что я тебя в лесу нашел. И пусть тебя зовут Лёля. А то ребята засмеют. Они мне всегда говорят: «Сказки рассказываешь!»

И Митя с Лёлей побежали в школу.

В школьном зале за длинным столом и на полу сидели мальчики и девочки. Они клеили разноцветные коробочки, красили орехи, вырезали бумажные цепи. Руки у всех были липкие, золотые, а у одной девочки был даже золотой нос.

Посреди комнаты в потолок упиралась елка. Дядя Вася, сельский электротехник, прибивал к потолку провода; его валенки сзади были обшиты кусочками кожи.

Скрипнула дверь, и вошел Митя с незнакомой девочкой в белой шубке. Дядя Вася спустил очки со лба на нос и поглядел сверху.

— Вот, в гости приехала, — буркнул Митя, снимая с нее шубку. — Звать Лёлей…

— Здравствуйте, — негромко сказала она.

— Здравствуй, — ответили ребята.

А Сашка Тимошкин взял стеклянный шарик, положил на кончик своего пальца и держал не меньше минуты. Но Лёля это не заметила.

Она смотрела на шкафы, где за стеклами пестрели коллекции бабочек, гербарии, чучела птиц, заспиртованные лягушки и камни под номерами. На табуретках и подоконниках грудами лежали шубы, ушанки и платки, а на полу валялись коньки с ботинками, калоши.

— Подвинься, — сказала подруге девочка с золотым носом и, освободив место, протянула Лёле кисточку. — Садись, крась орехи!

Митя сунулся справа, слева, но возле Лёли места не было. А напротив, как назло, сидел Тимошкин. Теперь он держал шарик на кончике носа. Этого Митя перенести не мог.

Он подошел к Лёле сзади и сказал на ухо:

— А что у меня есть!

— Что? — спросила шепотом Лёля.

— Уголек! Из трубки Кощея Бессмертного!

Лёля со страхом покосилась на него. Митя гордо взглянул на Сашку Тимошкина и нанес ему следующий удар. Он наклонился к самому уху Лёли:

— И еще есть волшебная копейка! На нее что хочешь покупаешь, а она у тебя в кармане.

— Не мешай, — сказала девочка с золотым носом.

Но Митя отодвинул ее локтем:

— И еще у меня волшебная сургучная печать…

Тимошкин ехидно заметил:

— Только он еще не разобрался — от какого волшебника!

Все захихикали. Но Лёля не рассмеялась, она посмотрела на Митю серьезно и доверчиво:

— А где они у тебя?

— Сейчас принесу! — обрадовался Митя и кинулся на улицу.

«Подумаешь, на кончике носа! Это кто угодно…» — бормотал он, открывая дверь.

Выскочил на крыльцо и разинул от удивления рот: только что светило солнце, а сейчас что! Выл ветер и мел снег. На крыше школы скрежетал и вертелся флюгер. Снежинки мчались no воздуху, от них шел шорох, и ничего нельзя было разобрать. А мороз вдруг ударил такой, что трещали деревья, из глаз текли слезы и тут же замерзали, превращаясь в звонкие льдинки.

Прикрыв голову руками от ветра, Митя помчался по улице и налетел с разгона на какого-то старичка, чуть не сбив его с ног.

— Здрасте! — сказал Митя. Он хотел сказать «извините», но сказал «здрасте», и снег сразу набился ему в рот.

Старичок поправил пыжиковую шайку, так замотанную башлыком, что из-под него торчал только пушистый хвостик.

— Отдавай волшебные часы! — пробурчал он.

— Какие волшебные?!

Митя почувствовал, что душа у него уходит в пятки, оглянулся. На улице с воем крутилась метель. В стороне, как три темные тени, стояли три снежные бабы.

— Не хитри! Те самые… — сказал старичок. — Сам говорил! Ну, от которых остановятся будильники… Давай, давай!

— Не могу, — упавшим голосом пробормотал Митя. — Я нечаянно закатал их в бабу, а она стала девочкой…

— Побожись! — сказал старичок.

— Честное слово, — сказал Митя.

— Этого еще не хватало! — Старичок чуть не заплакал. Разве ты не знал, что эти часы сделал сам Антонио Сегеди? Как же мне теперь быть?..

— А что? — спросил Митя.

Но старичок продолжал свое:

— Как же ты так… Ай-яй-яй… Волшебные часики, сделанные тысячу лет назад, и вдруг… Ай-яй-яй…

Митя в тоске переминался с ноги на ногу, не зная, что сказать. А старичок гудел:

— Главное, сам мне посоветовал…

Тут снег насыпался и старичку в рот. Он поморщился, выплюнул снег, недовольно махнул рукой. И ветер сразу прекратился, снежинки разлетелись в разные стороны и улеглись. Стало тихо. Только три снежные бабы по-прежнему молча стояли, будто ничего не было. А Митя боялся пошевелиться.

Старичок продолжал ворчать:

— Сам мне посоветовал не уходить… Без тебя я бы не догадался… А теперь, когда догадался и решил остаться, вдруг оказалось, что… Ай-яй-яй…

Митя вздрогнул — такая странная мысль пришла ему в голову.

— А вы кто? Неужели Старый год?

— А то кто же, — мирно сказал старичок. — Думал: приеду, возьму у тебя часики, остановлю их, время остановится, и все будет хорошо. А теперь… Вот беда! Ай-яй-яй… Придется у живой девочки останавливать сердце…

Митя со страхом поглядел на старичка, попятился и опрометью кинулся в школу.

Интересно, читатель, что бы сделал ты на Митином месте? Неужели бросил бы девочку на произвол судьбы? Нет, конечно, нет! Ты ее не дал бы в обиду! А если бы ты не стал девочку защищать, тогда дальше не читай нашу книжку: мы не для таких пишем! Мы пишем для таких, как Митя.

Когда Митя вбежал в школу, там все смеялись, и веселее всех Лёля. Она никак не могла перевязать орех ниточкой, он выскальзывал и падал то в клей, то в золотую краску. Лёля смеялась так звонко, что, глядя на нее, серебряные рыбки и зайцы на елке тоже незаметно рассмеялись, и от этого упало на пол несколько игл.

Митя крикнул Лёле:

— Не бойся!

Сашка Тимошкин открыл рот, чтобы посмеяться над Митей, и все уже приготовились фыркнуть. Но отворилась дверь, вошел, не здороваясь, странный старичок в башлыке с кисточкой и двинулся прямо к Лёле.

— Я за тобой, — сказал он.

Держа в зубах гвозди, дядя Вася посмотрел со стремянки. Лёля вскочила и забилась в угол, а Митя храбро ее заслонил.

— Это кто? — спросила девочка с золотым носом. — Твой дедушка?

— Не знаю, — сказала Лёля, дрожа от страха.

Дядя Вася вынул гвозди изо рта.

— Кто вы такой?

— Старый год, — важно сказал старичок и отстранил рукой Митю.

Ребята повскакали с мест.

— Что он сказал?.. Что сказал?.. Кто он?..

Старичок взял Лёлю за руку; она умоляюще прошептала:

— Не отдавайте меня…

Митя уже хотел броситься на старичка. Но со стремянки слез дядя Вася.

— Зачем вам девочка? — спросил он.

— Мне нужно остановить ее сердце.

Ребята попятились, со страхом поглядели друг на друга.

— Сумасшедший… — прошептала девочка с золотым носом и спряталась за Митю.

Дядя Вася внимательно разглядывал старичка. Старичок как старичок, даже на вид симпатичный, а так разговаривает!

— Зачем останавливать сердце? — спросил дядя Вася с недоумением.

— Остановить время.

Тут большие школьные часы будто догадались, что хочет ответить дядя Вася, захрипели, пробили одиннадцать раз и пошли дальше. И дядя Вася сказал:

— Время остановить нельзя.

— Я лучше знаю, что можно, а что нет, — сказал старичок и потащил Лёлю за руку к двери.

Митя кинулся на старичка, вырвал Лёлину руку, крикнул: «Не отдадим!» И ребята встали стеной, закрыв Лёлю.

— Это моя девочка, нехорошо, — сказал старичок.

— Вот что, — сказал дядя Вася. — Ваша девочка или не ваша, мы не знаем. Идите в сельсовет, там разберутся.

Старичок обиженно посмотрел на дядю Васю, потом на ребят, потом на Лёлю, скрипнул зубами и вышел.

— Психический, — сказал дядя Вася, покрутив головой. — Но ничего, тихий.

— Это не психический! — закричал Митя. — Ребята, я его знаю! Ему осталось жить тринадцать часов, он не хочет уходить! Он решил остановить Лёлино сердце! Он не врет! Это Старый год!..

— Зато ты врешь, — сказал Тимошкин. — Опять сказки рассказываешь!

— Я не сказки…

Но Митю отпихнули и повернулись к Лёле.

Она уронила голову на стол среди золотых орехов, по столу пошли золотые потеки. Ребята окружили ее, не зная, как утешить.

— Не плачь, — всхлипнула девочка с золотым носом.

Дядя Вася заглянул в синие заплаканные глаза Лёли.

— Откуда ты, девочка?

Лёля вздохнула два раза — коротко, как всегда после слез в детстве, и сказала:

— Не знаю.

— Ну как же не знаешь, — улыбнулся дядя Вася. — Где твои папа и мама?

— Нету.

— Сиротка, — тихо сказал дядя Вася.

Все пододвинулись к ней ближе. А Зоя, девочка с золотым носом, незаметно положила ей в карман горсть «сливочных коровок». Дядя Вася продолжал:

— Откуда ты приехала?

— Не помню.

Митя, который влез на скамейку, чтобы попасть в первый ряд, выпалил:

— Я ее слепил!

Но его снова оттиснули. Дядя Вася продолжал:

— Как же так не помнишь?

Стараясь что-то вспомнить, девочка негромко заговорила:

— Я помню зеленые волны… Море… Белую пену…

— Ты была на пароходе?

— Нет… Около парохода…

Ребята с изумлением глядели прямо в рот Лёле.

— … И помню еще… Вокруг облака… Небо…

— Ты летела на самолете?

— Нет… Рядом…

Митя подпрыгнул на скамейке:

— Дайте я объясню!

— Не мешай! Отстань! — крикнули ребята.

— Ладно, — сказала Зоя. — Пусть объяснит!

Митю пропустили вперед, и он пылко сказал:

— Она говорит правду! Она была, знаете, кем? Водой в море! Капелькой в облаке! Честное пионерское, я ее слепил из снега…

Но Митю вытеснили в последний ряд.

— Ребята, — сказал дядя Вася, взглянув на школьные часы. — Скоро полдень, а елка еще не готова…

И, взяв в зубы гвозди, полез обратно на стремянку.

Мимо изб, где пекли и жарили к празднику, шел старичок, жалобно бормоча под нос: «Вот сказал — не уйду, и не уйду! Не хочу уходить! Не хочу! Ни за что не уйду…»

Вдруг он увидел трех снежных баб.

Они стояли с морковками и картофелинами вместо носов и глаз. Ломающиеся тени падали от них на снег в красных лучах солнца.

Старичок остановился и тихо сказал бабам:

— Эй…

Бабы молчали.

— Ага, — сказал старичок и осмотрелся.

Он заметил на снегу жестяную коробку из-под монпансье.

— Угу, — кивнул он и поднял.

Открыв коробку, он обнаружил в ней уголек, монету и обрывок какого-то заявления с печатью на сургуче.

Старичок просиял. Уголек из трубки Кощея Бессмертного и неразменную копейку он узнал с полувзгляда. Но над старинной сургучной печатью с выпуклыми буквами задумался. Вертя ее между пальцев, он прочел: «Волшебная к-ія. столъ п. врѣмени».

— Ах, волшебная канцелярия! Стол потерянного времени!.. — вспомнил он. — Хм, попробовать, что ли…

Подойдя к бабам, старичок огляделся — никого не было. Только два воробья прыгали на школьной крыше. Да невдалеке за огородами синел лес.

Убедившись, что никто не смотрит, старичок быстро втиснул самой толстой бабе монету — туда, где должно быть сердце.

— Ты будешь душа продажная! — прошептал он.

Баба взглянула на него тусклыми картофельными глазами и кивнула.

— А ты будешь душа бумажная! — сказал старичок и сунул второй бабе вместо сердца обрывок старинного заявления с сургучной печатью.

Бумажная душа тоже кивнула. Старичок задумался.

— А ты будешь черная душа!

Он воткнул в грудь третьей бабе уголек. И эта баба кивнула.

Старичок отступил на несколько шагов и поманил баб.

Они подошли к нему и склонили головы. Старичок вздохнул:

— Ну и рожи!

— Что? — спросили бабы.

— Ничего, — сказал старичок. — Вот что, бабы. Надо остановить время!

— Приказывай! — хором сказали бабы. — И мы его остановим!

Старый год повернулся к школе:

— Там от меня прячут девочку. Ее зовут Лёля. В ее сердце — часы. Волшебные.

Бабы тупо глядели картофельными глазами, и старичок усомнился: понимают ли они, что он говорит.

— Знаете ли вы, что такое волшебство? — подозрительно спросил он.

— Неужели нет?! — сказала Продажная душа.

— Так вот, — продолжал старичок, — если эта девочка с волшебными часами в сердце поглядит на испорченные часы, они пойдут, даже нарисованные пойдут! А если остановить ее сердце, остановятся все часы в мире. И тогда время остановится!

— Ясно, — сказали бабы. — Надо остановить ее сердце.

Распахнулась дверь Митиной избы.

— Тшш… — прошипел старичок.

Бабы окаменели, а Старый год сделал вид, будто внимательно читает на деревянном столбе объявление о том, что продается коза.

В дверях появилась мать Мити с кастрюлей. Она выплеснула горячую воду, снег сразу стал рыжим, и пошел пар. Подозрительно поглядев на старичка, мать Мити скрылась и захлопнула дверь.

Бабы тотчас же ожили.

— Так о чем мы говорили? — спросил старичок.

— О том, как умертвить сердце девочки, — напомнили бабы.

— Легче всего умертвить сердце с помощью денег, — гнусаво сказала Продажная душа.

Старичок поморщился.

— Нет, — сказала Бумажная душа. — Сердце удобнее всего остановить с помощью волшебных чернил.

Черная душа мрачно усмехнулась и промолчала.

— А ты что скажешь, Черная душа? — спросил старичок.

— Это все не наверняка, — снисходительно сказала Черная душа. — Ложь убивает сердце наповал!

— Нехорошие вы бабы, — вздохнул старичок. — Но без вас не обойтись… Главное, я уже совсем собрался уходить, как и все до меня, и вдруг этот мальчишка меня надоумил… И мне так захотелось остаться…

Старичок мучился, вздыхал. Наконец мрачно махнул рукой: «Действуйте!» — и пошел к дороге.

Бумажная душа его окликнула:

— Начальник! А по какому адресу прикажете доставить вам сердце?

Старичок сказал:

— Мой адрес: город Ярославль, башня Знаменских ворот.

Из-за угла дома вылетела «Победа» с шахматными полосами по бокам и зеленым огоньком.

Бабы замерли. Старичок поднял руку. Машина остановилась.

Старичок сел рядом с шофером, сказал:

— В Ярославль!

Машина умчалась, и за нею пошла снежная поземка. А бабы двинулись к школе.

— Девочки, — остановилась Черная душа. — Вы тут постойте, пока я пойду выманю Лёлю.

— Почему ты?! — подняли крик бабы.

— Давайте считаться, девочки!

Снежные бабы встали в кружок. И Продажная душа начала бойко, тыча пальцем в грудь по очереди:

— Аты-баты, шлисол-даты. Аты-баты, на базар. Аты-баты, что ку-пили? Аты-баты, само-вар. Аты-баты, сколько да-ли? Аты-баты, три рубля!

На слоге «ля» она попала в грудь себе:

— Мне идти!

И помчалась к школе, откуда доносились веселые голоса.

Елка стояла нарядная, с мохнатыми ветками, покачивающимися под тяжестью игрушек и фонариков. Дядя Вася, все еще стоя на стремянке, развешивал гирлянды разноцветных лампочек. Митя бросал на елку золотой дождь. Лёля смотрела как зачарованная.

И вдруг под ее взглядом часы из серебряной бумаги, висевшие на ниточке, пошли, затикали и свалились, повиснув вверх ногами. Никто этого не заметил. А если бы даже кто и заметил — ну, хоть Сашка Тимошкин, все равно он сказал бы что-нибудь такое, от чего всем стало бы смешно и оказалось бы, что чудес нет.

Митя отбежал к окошку полюбоваться елкой издали, прищурился… Раздался тихий стук в окно. Кто это? Прижавшись лбом к стеклу, Митя увидел какую-то тень. Она сделала ему знак и скрылась.

Набросив на плечи шубейку и крикнув Лёле: «Я сейчас» — Митя выбежал из школы, выскочил на крыльцо и остолбенел: перед ним на нижней ступеньке стояла снежная баба. Она вытирала ледяные ноги о железку.

— Есть разговор, — сказала Продажная душа, подмигивая Мите.

— Чего тебе? — стуча зубами, спросил мальчик.

Баба поманила его и пошла за угол. Ни жив ни мертв, Митя поплелся за нею.

— На, — сказала снежная баба. — Задаток.

И сунула ему горсть мелочи.

— За что? — немеющими губами спросил Митя.

— За девчонку. Притащишь ее ко мне, получишь еще столько же.

— За какую девчонку? — прошептал Митя.

— Будто сам не знаешь… — хитро прищурилась баба.

Митя дико заорал. И баба кинулась от него в сторону.

На крики выскочили ребята. Они выбежали без шапок и окружили Митю. Его била дрожь.

— Ты что?!

— Снежная баба, — сказал Митя, не попадая зубом на зуб. — Разговаривает…

— Какая? Где?

Митя показал на бабу, которая рядом с двумя другими стояла как живая.

— Ты что? Очумел?

— Да-а, очумел! — рассердился Митя. — А это что?!

Он разжал кулак, где были монеты. Но там оказался только тающий комок снега. Митя с изумлением поднес ладонь к носу.

— Эх, ты! — сказал Тимошкин, нахлобучив Мите шапку на нос, и пошел с ребятами в школу.

Митя сконфуженно поплелся за ними и, не снимая шубы, забился в угол.

— Он растопырил пальцы, без конца вглядываясь в ладонь. Неужели причудилось?

А возле елки продолжалась веселая кутерьма. Смеясь, Лёля сняла с себя ожерелье, сверкающее необыкновенными разноцветными огнями, и, встав на цыпочки, повесила на елку.

— Тебе не жалко? — удивились ребята.

— Нет, — искренне сказала Лёля.

Зоя взяла ее за руку:

— Мы пойдем вместе кататься на коньках, ладно?

— Как это кататься? — спросила Лёля.

— Я тебе покажу. У меня есть еще коньки, снегурочки. Они мне малы, тебе будут как раз.

— Спасибо, — сказала Лёля.

Всего этого Митя не видел и не слышал потому, что сидел, забившись в угол, и размышлял.

— Не может быть… — сказал он, наконец, и, натянув ушанку, незаметно проскользнул в дверь.

Когда Митя вышел на крыльцо, ему показалось, что бабы, стоявшие кучкой, быстро разбежались.

«Это только кажется…» — подумал он и храбро пошел к ним.

Бабы были неподвижны. Они глядели на него, выпучив тусклые глаза из картофелин.

Митя обошел вокруг, заглядывая каждой в лицо. Наконец, весело насвистывая, он уже взялся рукой за морковный нос, как вдруг…

— Распишись… — негромко сказала баба.

Митя отдернул руку, будто его ужалили. А баба (это была Бумажная душа) протянула Мите какую-то бумажку с печатью.

ПРИКАЗ № 13/13…

Ученику З-го класса неполной средней школы деревни Неверково Бычкову Дмитрию Федоровичу.

Получением сего незамедлительно доставить девочку Лёлю.

За уклонение от выполнения настоящего приказа…

Не дочитав, Митя рванулся и со всех ног кинулся в школу. У двери он на мгновение остановился, взглянул на бумагу: она не растаяла. Тогда Митя ворвался с радостным криком:

— А вы говорите нет!.. Нате!.. Читайте!.. Приказ тринадцать-тринадцать!..

Дядя Вася посмотрел на него с потолка. Ребята с игрушками в руках окружили его. Лёля задумчиво глядела на Митю, склонив голову набок. Митя разжал руку: никакого приказа не было! В пальцах была тоненькая прозрачная пластинка льда; она таяла и становилась все меньше и меньше.

Митя заплакал и пошел на улицу.

Две снежные бабы издевались над третьей.

— Распишись! — передразнивали они. — Подействовала твоя волшебная бумага!.. Расписался!..

Бумажная душа оправдывалась:

— Просто он маленький. Был бы большой — бумага подействовала бы!

— Вот что, подружки, — сказала Черная душа. — Теперь мой черед. Я пойду за девчонкой.

И она пошла к школе, оставляя на снегу черные следы с подтеками.

Митя сидел на крыльце свесив голову. В школе звенели веселые голоса, смех. И чем веселее были голоса, тем печальнее делался мальчик.

— Митя, — совсем тихо позвал кто-то.

Мальчик поднял голову: перед ним опять стояла снежная баба.

— Чего вы хотите от меня? — угрюмо спросил мальчик.

— Не бойся меня, — сказала Черная душа. — Я тебе друг. Эти подлые души, — тут она показала на двух неподвижных баб, которые виднелись поодаль, — хотят утащить Лёлю и остановить ее сердце.

Митя смотрел на нее исподлобья.

— Можешь мне не верить, — баба вздохнула. — Но, если мы сейчас же не спрячем Лёлю, будет беда.

— Беда?!

— Я только что была в сельсовете… — Черная душа оглянулась и перешла на пронзительный шепот. — Этот мерзкий старикан Старый год уговорил председателя. Сейчас они придут за Лёлей с милицией!

— А ты не обманываешь? — спросил Митя.

— Погляди мне в глаза, — торжественно сказала баба. — Разве похоже, что я лгу?

Митя поглядел в картофельные глаза Черной души. Трудно было сказать, лгут они или нет, потому что в них не было никакого выражения.

— Что же делать? — доверчиво спросил Митя.

— Спрятать девочку.

— Где?

— Лучше всего у тебя.

— Хорошо, — сказал Митя. — Я спрячу ее на сеновале.

Черная душа захныкала.

— Что с тобой? — спросил Митя.

— Старый год убьет меня за то, что я тебе все рассказала.

— Как тебе помочь? — самоотверженно спросил мальчик.

— Спрячь и меня вместе с Лёлей.

— Ладно! Постой здесь, а я побегу за Лёлей.

Когда Митя вбежал в школьный зал, елка уже стояла украшенная, а дядя Вася слез со стремянки и вставил вилку в штепсель. Елка вспыхнула разноцветными огнями. Все игрушки засверкали, загорелся серебряный дождь, и от орехов начали бить маленькие золотые молнии.

Лёля зажмурилась, потом открыла глаза и сказала:

— Ах!

Вот почему она не заметила, что Митя дергал ее за рукав.

— Ну все, — сказал дядя Вася и выдернул вилку.

Елка погасла. Теперь она казалась совсем другой в неярком зимнем свете.

— Почему погасили? — разочарованно спросила Лёля.

— Мы зажжем ее на Новый год, — сказал дядя Вася.

— А когда это?

— Как когда? — мягко сказал дядя Вася. — Сегодня ночью. Когда пробьет двенадцать часов. Разве ты никогда не встречала Новый год?

— Нет, — грустно сказала Лёля.

— Ребята! — крикнул Сашка Тимошкин. — Кому сдавать БГТО — на каток!

— На каток! — закричали ребята, и сразу началась веселая сумятица. Все стали одеваться, толкаясь и хватая коньки.

— Э-эй! — крикнул дядя Вася. — А кто убирать будет?!

На столах, на полу валялись обрывки золотой и серебряной бумаги, ножницы, краски, кисточки.

Ребята неохотно стали стаскивать с себя шубы. Митя прошептал Лёле:

— Бежим… Надо спасаться… Старый год…

Посмотрев на него широко открытыми глазами, Лёля послушно накинула белую шубку.

— Лёля, ты куда? — крикнула Зоя, девочка с золотым носом.

— Мы сейчас! — и Митя вытащил Лёлю за руку из школы.

За углом, где снег был усеян следами вороньих лапок, их ждала Черная душа.

— Познакомься с этой тетей, — сказал Митя.

— Лёля, — вежливо сказала девочка.

— Варвара Петровна, — небрежно сказала баба и взяла Лёлю за руку. — Скорей!

Тут мы должны сказать, что Черную душу вовсе не звали Варварой Петровной. Это она соврала, сама не зная зачем… Просто привыкла врать.

Митя осторожно ввел Лёлю и Черную душу во двор; они прошли мимо дров, занесенных снегом, мимо теплого коровника, к лесенке, прислоненной к сеновалу.

— Осторожней, — сказал Митя. — Третья ступенька ломаная.

Держась за перекладины лестницы, снежная баба и Лёля поднялись и скрылись на сеновале.

Митя вытащил из-за шиворота соломинку, которая колола ему шею, крикнул наверх:

— Я посторожу! Я, как они пройдут, свистну! — И, выбежав на улицу, встал на углу, перескакивая с ноги на ногу и потирая уши. На его правой ноге замерз большой палец. Митя изо всех сил им шевелил.

Из школы высыпала ватага школьников. С шумом, со смехом, размахивая коньками, ребята побежали на каток. Сзади шагал дядя Вася.

— Ты что стоишь? Где Лёля? — крикнула Мите Зоя.

Нос ее уже не был золотым, остались только веснушки, будто нестертые кусочки золота.

— Сейчас мы придем! — крикнул Митя.

И ребята умчались.

Митя шагал вперед и назад и тер уши. Улица была пустынной, дым медленно поднимался из труб. Митя грел нос, оттопыривая нижнюю губу и дуя наверх. Теплый воздух замерзал на ресницах, делая их белыми, а нос красным. А когда и нос начал белеть, Митя пробормотал: «Побегу в сельсовет…» — и побежал.

В сельсовете печка смотрела сквозь чугунную дверцу четырьмя сверкающими глазами и гудела. Кончали годовой отчет.

— Одна тысяча триста два, — бубнил бухгалтер; он вел пальцем по приходо-расходной книге, — помножить на одну тысячу пять…

В комнате пахло пригоревшим железом. Девушка-счетовод трещала на арифмометре, как будто молола в кофейной мельнице серебряные монеты, и время от времени озабоченно поглядывала на свои ногти, покрытые к празднику малиновым лаком.

А председатель сельсовета дядя Андрей сидел в шапке и жалобно говорил:

— Каждый год берем обязательство кончить годовой отчет к двадцать пятому декабря и каждый год опаздываем на встречу…

На стульях висела авоська с бутылками и свертками; это еще больше бередило душу председателя.

Со скрипом отворилась дверь, раздался тоненький голос Мити:

— Дядя Андрей!

— Не мешай! — зашикали на него хором сотрудники.

Оглядев комнату, Митя в отчаянии закричал:

— Старый год уже ушел?!

Председатель поднял голову и тупо посмотрел на мальчика. Митя стал сбивчиво объяснять:

— Да старичок… который хотел забрать Лёлю… С милицией…

— Какую Лёлю? — спросила счетовод.

— Девочку… ну, которую я вылепил из снега…

Все оторвались от отчета и поглядели на Митю; даже печка с любопытством смотрела на него своими сверкающими глазами. Девушка-счетовод сокрушенно сказала:

— И чего матери смотрят… Я бы такого мальчишку…

Но Митя уже не слыхал. Он мчался по улице, не чуя под собой ног, и бормотал:

— Обманули…

Одним духом взобрался Митя по лестнице на сеновал.

— Лёля!

Никто ему не ответил.

— Лёля! — крикнул он второй раз.

В углу что-то зашевелилось: оказалось, это был воробей; он вспорхнул и исчез под застрехой.

Митя выскочил на улицу. Ни Черной души, ни двух других баб не было видно. В отчаянии Митя еще раз подбежал к сеновалу и увидел следы: большие следы — баб, и рядом маленькие — Лёлины. Следы вели в лес.

— Лёля! — завопил Митя не своим голосом.

На его крик выбежала мать. Ни слова не говоря, она схватила мальчика за руку и потащила в дверь. Митя громко кричал:

— Пусти!.. Я должен ее спасти!.. Ее убьют…

Но это не тронуло сердце матери. Она захлопнула дверь и посадила сына чистить картошку.

Доводилось ли вам когда-нибудь в большом городе, в самом центре, среди афишных тумб, троллейбусов и универмагов видеть старинную, башню с зубцами, к которой сходятся все главные улицы? Такая башня стоит посреди города Ярославля, и каждый может прочесть на дощечке: «Знаменская башня. Памятник старины. Охраняется законом».

Под ее сводами живут вороны, каркая, когда звонят телефоны напротив в номерах гостиницы «Медведь». А в сумерки, в тот час, когда зажигаются огни у подъезда театра имени Волкова, вороны засыпают, и башня погружается в мрак и тишину.

Как раз к этой башне 31 декабря ровно в час дня подкатило такси, из которого вылез Старый год, замотанный башлыком с кисточкой. Он юркнул под каменные ворота и исчез в какой-то незаметной двери.

Поднимаясь по крутой лестнице, где в каждом углу пряталось каменное эхо, старичок вытащил из кармана связку старинных ключей. И остановился пораженный: дверь открыта! Что это?

Старичок полез по лестнице еще более узкой: и вторая дверь оказалась открытой! Ахнув, Старый год побежал по третьей, винтовой, лестнице, быстро вращаясь вокруг себя, и через люк в полу попал, наконец, в свою комнату с бойницами вместо окон, где посреди потолка висел огромный неподвижный маятник и вверху торчали зубчатые колеса гигантского заржавленного механизма.

— Кто здесь? — закричал Старый год.

Сверху из колес высунулась лысая голова.

— Я… Часовой мастер!..

— Что вы тут делаете?

Часовой мастер сказал вежливо:

— Дело в том, что горсовет поручил мне к Новому году починить часы этой башни.

— Эти часы нельзя починить! — зашипел Старый год. — Знаете ли вы, что они стоят со времен царицы Анны Иоанновны?!

— Мне ли это не знать! — заносчиво сказал мастер.

Это был известный мастер Петушков из артели «Точное время». Он славился тем, что мог ответить абсолютно на все вопросы, которые ему задавали или могли задать. Он знал все… Как и чем на козырьке кепки свести чернильное пятно, и сколько перьев у воробья, который только что родился, и как солили огурцы во времена Ивана Калиты… И на все он отвечал без запинки.

Вот и сейчас, спустившись на каменный пол, Петушков сказал:

— Верно. Эти часы починить нельзя. Их чинили уже три раза: первый раз при царице Елизавете, когда их сломали пьяные стрельцы, качаясь на маятнике, второй раз…

Но Старый год его перебил:

— Прощайте! Мне некогда!

Петушков обидчиво поклонился и пошел к люку.

— Не оступитесь на лестнице, когда будете спускаться, — проворчал Старый год.

— Благодарю вас, — сказал Петушков, исчезая в полу. — Желаю приятно встретить Новый год!

— Дурак, — буркнул под нос Старый год и захлопнул за мастером крышку люка.

Он подошел к окошку-бойнице и посмотрел вниз.

В эту секунду сквозь серую щель в тучах на город брызнуло солнце. И засверкали сосульки, прицепившиеся ко всем крышам и водосточным трубам. И в доме напротив через двойные рамы солнце осветило, как в кинематографе, чью-то маму: она стояла на табуретке и украшала елку. А у перекрестка засиял металлический обруч уличных часов, и на блистающем циферблате стрелка подскочила еще дальше, еще ближе к концу года.

По улицам ехали машины; к некоторым были привязаны елки. Шли прохожие; они несли торты и игрушки. Серебряные горлышки шампанского торчали из корзин и карманов.

Неожиданный запах сдобного теста струйкой поднялся из какой-то булочной и коснулся носа Старого года. Старичок сердито чихнул.

— Дураки, — сказал он и скрестил руки на груди, как Мефистофель. — Они думают, что встретят Новый год! Они не знают, что я решил остаться! И двенадцать часов никогда не пробьет! И шампанское останется нераскрытым! И до конца времен будет 31 декабря!

Хохоча хриплыми голосами, снежные бабы играли с Лёлей в снежки. Они швыряли их по-девчоночьи — сверху вниз, не попадая друг в друга. Было это на берегу Щучьего озера, маленького покрытого льдом, заметенного снегом.

Вокруг озера лежал снег разных оттенков: высокие шапки снега на пнях, резной переплет снега на сучьях бурелома, кружевные зонты елей, серебристая снежная пыль, осыпающаяся с ветвей. И среди этого белого царства краснела темная гроздь рябины.

Наигравшись, снежные бабы сели на пни, а Лёля, смеясь, прислонилась к заиндевевшему стволу высокой сосны. Девочка запыхалась.

— Ах, сердце… — весело сказала она, держась рукой за грудь.

У баб сразу слетели улыбки, они алчно переглянулись.

— Продашь? — спросила, облизнувшись, Продажная душа.

Она вытащила толстую пачку замусоленных рублевок, плюнула на пальцы, отсчитала три бумажки.

— Хорошо даю, — сказала она, протянув Лёле деньги.

— За что? — спросила Лёля.

— Сердце твое покупаю.

— Сердце? — удивилась Лёля. — А как же я буду без сердца?

— Ну и что, — сказала баба. — На свете будет еще одна девчонка без сердца. Их сколько угодно!

И опять протянула деньги.

— Берешь?

Лёля спрятала руки за спину.

Баба фыркнула.

— Можно подумать, что у нее в груди бриллиант!.. Детские часики, красная цена — гривенник! А я, дура, даю тебе трешку! Бери, а то передумаю!

Лёля опять замотала головой.

— Ладно! — сказала Продажная душа. — Тогда давай так: ты мне — игрушечные, я тебе заводные — с музыкой!

— С музыкой? — оживилась Лёля.

— А как же! — И баба придвинулась ближе к девочке. — Я видала в городе часы — золотые, цифры горят и играют песенку… — И Продажная душа запела хриплым голосом: «Бродяга я…» — Хочешь такие часики?

У Лёли загорелись глаза.

— Хочу.

Продажная душа обрадовалась.

— Мигом слетаю в город и притащу!

Она победоносно подмигнула бабам — знай, мол, наших! — и помчалась, громко хрустя снегом и сучьями. Бабы поглядели ей вслед, переглянулись. Черная душа сказала сладким голосом:

— Давайте, девочки, играть в прятки! Чур, не вожу!

— Чур, не вожу! Чур, не вожу! — подхватила Бумажная душа.

— Тебе водить, — сказала Черная душа Лёле.

Лёля сунула руку в карман, вытащила «сливочные коровки», которые ей дала Зоя, раздала бабам по конфете, уткнулась в серебряное от снега дерево, честно зажмурила глаза и стала считать:

— Раз, два, три, четыре…

Неуклюже прыгая через сугробы, бабы спрятались за ближайший куст и, посасывая конфеты, шептались.

— Пока эта дура бегает за часами, мы сами остановим сердце девчонки, — сказала Черная душа.

Бумажная душа кивнула.

— Сейчас я его остановлю с помощью волшебных чернил…

И сунула руку за пазуху, где у нее хранился, как в портфеле, ворох каких-то пожелтевших бумаг.

— Иди-ка ты со своими чернилами! — сказала Черная душа, но, заметив, что Бумажная душа обидчиво поджала губы, добавила примирительно: — Ты, дура, не обижайся, твои чернила еще пригодятся… Я тебе сейчас покажу, как убивают сердце клеветой… Ау-у! — крикнула она фальшивым голосом. — Можно-о!

— Иду-у!.. — сказала тоненьким голоском Лёля и пошла прямо к кустам, где сидели бабы, глядевшие на нее сквозь сучья холодными глазами.

Увидев баб, Лёля захлопала в ладоши, засмеялась и побежала обратно к дереву.

— Раз-два-три! Всех застукала!

Бабы зашагали к ней.

— Ну, теперь вы водите, а я спрячусь, — сказала Лёля.

— Нет, — сказала Черная душа. — Садись!

Лёля села на пень, чинно сложила руки и поглядела на бабу чистыми глазами.

— Вот что, — тяжело вздохнула Черная душа. — Ты хорошая девочка, но с тобой поступили подло…

— Кто? — удивилась девочка.

— Митя.

— Митя? Со мной? — И Лёля звонко рассмеялась.

— Он продал нам твое сердце за три рубля.

Но Лёля продолжала смеяться.

— Ты, конечно, не веришь, — сказала Черная душа. — Ты, наверное, думаешь, что твой Митя царевич, который скакал на сером волке…

— Царевич, — кивнула Лёля.

— На самом деле он серый волк, а не царевич! Да, да, что ты на меня так смотришь!

— Спасибо, что вы со мной шутите, — сказала Лёля.

Бумажная душа покосилась на Черную, скривилась и махнула рукой.

Черная душа терпеливо продолжала:

— Я не шучу. Митя — тот самый волк, который съел Красную Шапочку…

Лёля насторожилась.

— Да, да. Он съел сначала бабушку, потом Красную Шапочку, потом трех поросят…

— Потом семерых козлят? — спросила Лёля.

— Вот видишь, девочка, ты немножко и поверила…

— Нет, нет! Не поверила! Не поверила! Он не волк! Это вам показалось!

— Все мы раньше думали, что он не волк, — продолжала Черная душа, — но однажды…

И она начала рассказывать про Митю одну историю хуже другой. Она знала, что, если Лёля даже не всему поверит, капелька клеветы в ее сердце останется. Капелька за капелькой, сердечко медленнее и медленнее, глядишь, и остановилось…

Черная душа врала вдохновенно. И действительно, отравленное сердце девочки билось все медленнее! А с часами во всем мире стало твориться такое, чего никогда еще не бывало.

Первым это заметил мастер Петушков в городе Ярославле. Он сидел в своей мастерской. На стенах качались маятники, тикали ходики, и круглые столовые часы, и старинные с фарфоровыми амурами, и корабельные хронометры, и электрические, и ручные часы разных форм. На стекле чернела надпись: «ямерв еончоТ» — «Точное время» — с обратной стороны.

Все было как обычно. Мимо окна, которое было заставлено часами и продувалось вентиляторами, шли прохожие; на них большими хлопьями падал снег. Перед мастером стояла баба, закутанная в платок. Из-под него торчал нос, похожий на морковку, но на улице был такой мороз, что это не удивило мастера.

Возле бабы на прилавке лежали золотые часики в форме сердца, с толстой цепочкой. Мастер скучающе смотрел на Продажную душу, а она орала, как на базаре:

— Даю тридцать два!

— Слушайте, — устало сказал мастер. Это не частная лавочка, у нас не торгуются!

И он присел за свой столик, где лежали пинцеты, стрелки, пружины и циферблаты с арабскими и римскими цифрами.

— Я бедная женщина! — вдруг всхлипнула баба. — Тридцать два рубля сорок копеек. И ни копейки больше!

Не успела она это сказать, как маятники на всех часах задрожали, качнулись в одну сторону, будто кто-то невидимый прошел мимо с огромным магнитом, потом отлетели назад и пошли медленнее.

В изумлении мастер привстал. Баба вытаращила глаза.

— Что такое? Что такое? Что такое? — встревожилась она.

— Что-то случилось со временем, — сказал мастер; у него затряслись руки.

Баба сразу сообразила, в чем дело, и взвизгнула:

— Эти подлые бабы сами останавливают ее сердце!

— Что?! — не понял мастер.

Продажная душа швырнула на стол пачку денег:

— Черт с тобой!.. Пользуйся!.. — схватила часы и умчалась.

Петушков как потерянный поглядел вслед бабе, подбежал к морскому хронометру, взял свой пульс, сосчитал и ахнул. Двести двадцать!

Это был единственный случай, когда мастер Петушков, который всегда все знал, не мог даже самому себе объяснить, что случилось.

Над Щучьим озером свистел ветер. Уткнувшись в варежки, Лёля горько плакала. А Черная душа стояла над девочкой, рассказывая про Митю плохое.

— Все равно не верю, — всхлипывая, говорила Лёля. — Это выдумали злые люди, они вас обманули…

— Выдумали, — горько усмехнулась Черная душа. — И я была счастливой матерью трех детей. И у меня был дом, и салфеточки на комоде, и телевизор… Так было хорошо! Дети играли в чижика, а Митя их съел!

Бумажная душа, писавшая что-то вороньим пером, поддержала Черную душу:

— Он и меня чуть не съел…

— И ее, — кивнула Черная душа. — Мы спаслись от Мити, притворившись снежными бабами, чтобы нас холодно было есть.

Такое количество подробностей подействовало на доверчивую душу девочки. Она грустно спросила:

— А где сейчас Митя?

— Наверное, где-нибудь сидит и кого-нибудь ест, — сказала Черная душа.

— Неужели? — прошептала Лёля.

Где же в это время на самом деле был Митя? Почему он не мчался на помощь девочке, сердце которой было в опасности? Очень просто: он все еще сидел в избе и, насупившись, чистил картошку.

Медленно шли на стене ходики, словно маятник цеплялся за что-то невидимое. И в трубе слышался вой: «У-у-у-у… Он хочет съесть бабу Ягу-у… Он уже вылетел за нею в трубу-у… У-у-у-у…»

Митя подозрительно посмотрел на вьюшку трубы.

Мать рогатым ухватом вытащила противень из печи: пирог был бледен и тонок, он не поднялся, не подрумянился.

— Не пекутся пироги! — воскликнула мать. — Что за напасть! — и с сердцем сунула противень в печь. Ей даже и в голову прийти не могло, что это время останавливается.

Митя очистил последнюю картошку и бросил нож.

В раздумье он подошел к окошку, покрытому ледяными узорами.

— Где искать ее?.. — пробормотал он с тоской.

Внезапно солнечный луч багровым огнем осветил снежные узоры, окно вспыхнуло и стало похоже на карту. Митя пальцем повел по снежным иероглифам, бормоча:

— По Волчьему логу до горелого пня…

— Что? — спросила мать.

— Не мешай! — сказал Митя. — От горелого пня до Лысого болота через Кузькин брод.

— Помешался… — сказала мать, вытаскивая ухватом второй пирог.

— …И овражком до Щучьего озера!

Стрелой Митя кинулся к шубе.

— Ты куда?

Митя сразу поднял дикий рев. Мать махнула на него рукой!

— Ладно, иди, — сказала она. — Это от твоего крика пироги не пекутся.

И Митя выбежал на улицу.

А время в мире останавливалось. Замедляли ход швейцарские часы с гарантией на пятнадцать лет, и те часы, которые продают в стакане с водой, и даже самые точные на свете, которые идут по звездам…

Лёля сидела на пеньке, с закрытыми глазами; ее сердце билось чуть слышно, и каждый удар будто уносил частицу ее жизни.

— Теперь веришь? — усмехнулась Черная душа.

— Нет, — прошептала Лёля.

— Еще что-нибудь расскажи, — буркнула Бумажная душа Черной.

Та кивнула.

— А ты знаешь, зачем Митя поступил в школу?

— Учиться… — едва слышно сказала Лёля.

— Ну да! Чтобы съесть двенадцать учеников из третьего класса и тринадцать из параллельного. А потом он хочет съесть учительницу и дядю Васю.

— Не хочет! — сказала Лёля.

— Хочет, хочет! — сказала Черная душа. — Он давно бы их съел, да ждет, когда зажгут елку…

Ах, если бы в это время двенадцать учеников из третьего класса и тринадцать из параллельного и все остальные мальчики и девочки вместо того, чтобы кататься на катке, пришли на помощь Лёле! Но они ничего не знали.

Каток был устроен на деревенском пруду и окружен сугробами. На старте и финише навалом лежали шубы и шапки. Трое мальчишек готовились к старту. А у финишной черты стоял дядя Вася с секундомером.

— Внимание! — скомандовал дядя Вася. — Приготовились! Пошел!

Он взмахнул рукой и нажал кнопку секундомера. Мальчишки помчались. Остальные вопили:

— Давай, Мишка!.. Сашка, давай!..

Честно говоря, мальчики бежали не очень бойко. Но дядя Вася с изумлением смотрел на часы.

Когда Тимошкин пересек линию финиша, дядя Вася остановил секундомер.

— Не может быть! — сказал он.

— А что? — окружили его конькобежцы.

— Всесоюзный рекорд! — сказал он и схватился за голову.

Потом с подозрением осмотрел секундомер, послушал, вынул из кармана часы-луковицу с секундной стрелкой.

— А ну, давай еще раз, — сказал он.

— Можно мне? — спросила Зоя.

— Можно, — кивнул дядя Вася.

Девочка встала на старт. Дядя Вася махнул рукой, и Зоя побежала. Она бежала совсем плохо. Ей даже не помогало «давай-давай», которое кричали мальчишки. В довершение всего она упала и пересекла линию финиша лежа.

— Мировой рекорд, — сказал дядя Вася как потерянный.

— Ура-а! — закричали ребята.

Зоя встала и, вспомнив, как вела себя чемпионка Москвы Римма Жукова, скромно улыбнулась и поклонилась.

Пробежал Митя.

— Митька! — крикнули ему ребята. — Иди мировой рекорд бить!

— Это не рекорд, это время останавливается!.. — закричал Митя отчаянным голосом. — Лёля… — его голос сорвался.

Ребята посмотрели друг на друга, потом на Митю. Но он уже бежал к лесной опушке.

Темнело. Из леса к Щучьему озеру крались тени. Над прорубью стоял дымный туман. Где-то в тучах каркнула ворона, и ветви деревьев будто сомкнулись, закрыв серое небо.

Девочка лежала на снегу. Ее ресницы дрожали. Над ней склонились две снежные бабы. Слушая Лёлино сердце, Бумажная душа прошептала Черной:

— Сейчас распишется, и сердце остановится…

Обмакнув воронье перо в банку с чернилами, она сунула его Лёле в руку. Девочка открыла глаза.

— Распишись, — сказала Бумажная душа и начала монотонно читать приготовленную расписку: — «Верю, что мальчик Митя не мальчик, а серый волк…»

Лёле было уже все равно. Она взяла дрожащей рукой расписку, чтобы подписать свое имя. Вдруг раздался отчаянный крик:

— Стой! Стой! — Это бежал Митя, проваливаясь в снег и размахивая руками. Он подскочил к Лёле, выхватил из ее рук расписку и разорвал на мелкие кусочки.

Лёля широко открыла глаза, улыбнулась. И в то же мгновение в мире произошло чудо. В городе Ярославле в часовой мастерской на всех часах маятники вздрогнули и пошли быстро и весело. Мастер Петушков будто очнулся, поглядел на часы, пробормотал: «Что это было со мной?» — и провел рукой по глазам.

А в Митиной избе случилось вот что. Мама, ворчавшая на пироги, которые ни за что не хотели печься, вытащила противень из печи и ахнула: «Только что смотрела!» Пирог сгорел. Она взглянула на ходики, но они шли так звонко, что ни ей и никому другому не могло бы и в голову прийти ничего плохого.

Всюду время пошло быстрее, даже поезда и самолеты во всем мире прибавили скорость! А у Щучьего озера Черная душа уже скрутила Мите руки; он старался вырваться.

— Ты что лезешь не в свое дело?! — сказала Черная душа. — Тебя трогали?!

— Да-а… — сказал Митя. — Вы же время останавливаете!

— А тебе какое дело?

— Как какое? Время остановится — жаворонки не прилетят! Не будет яблок! Купаться нельзя будет! За ягодами не пойти! Я никогда не перейду в четвертый класс! И никто никогда не полетит на Луну! Пусти! — вдруг взвизгнул Митя и укусил бабу в руку.

Черная душа схватила горсть снега и заткнула ему рот.

— Не трогайте! Оставьте его! — закричала Лёля.

Но Черная душа потащила Митю к проруби, края которой дымились.

— Не надо! Не надо! — крикнула Лёля, кинувшись вслед. — Не убивайте его! Хотите, я отдам вам сердце?

— Лёля, не отдавай им сердца! — отчаянно закричал Митя.

Черная душа подняла мальчика над прорубью, где крутилась темная вода, и сказала Лёле:

— Твое сердце или его жизнь?

— Возьмите, — сказала Лёля.

Она вынула из груди свое сердце-часики, протянула Черной душе и тут же застыла; лицо ее помертвело, синие глаза померкли. И она осталась стоять маленькой снежной девочкой с протянутой рукой, на которой лежали детские часики.

Привязав на всякий случай Митю к стволу ивы, торчавшему прямо из льда, бабы подбежали к Лёле и остановились пораженные: часики с нарисованными стрелками шли, тикали.

— Идут почему-то… — прошептала Черная душа.

— Да что ты?!ахнула Бумажная.

Черная душа взяла часики, потрясла, приложила к уху:

— Идут!

Бабы тупо глядели друг на друга картофельными глазами.

— Это все ты, — зашипела Бумажная душа. — Надо было сначала остановить сердце волшебными чернилами, как я хотела, а потом уже вынимать!

Швырнув с размаху часики об дерево, Черная душа подняла их и поднесла к уху: идут!

— Видишь, что ты натворила! — продолжала ворчать Бумажная душа, смотря злыми глазами на Черную.

Та бросила часики на пень, топнула по ним ногой, подняла, — идут! Тогда она окунула часики в прорубь, в темную ледяную воду, такую холодную, что, если туда опустить кончик пальца, он тут же превратится в сосульку.

— Ну как? — спросила Бумажная душа, когда Черная вынула из проруби часики.

Не отрывая часов от уха, Черная душа сказала:

— Ладно, старикан сам остановит!

И двинулась по сугробам, за нею Бумажная душа.

Мите удалось развязать зубами узел веревки; он освободился и подбежал к Лёле.

— Лёля, — тихо сказал он. Но она молчала.

— Лёля, скажи что-нибудь! — закричал он.

Но девочка была неподвижна, снежная, неживая. И Митя заплакал. Глядя на погасшие глаза девочки, он сказал:

— Клянусь! Я принесу тебе твое сердце!

И, стиснув зубы, пошел по следам снежных баб.

Оглянулся: маленькая снежная-девочка стояла под высокими темными елями, протянув вперед руку.

И Митя зашагал.

Гудели телеграфные столбы. Над шоссе курилась снежная пыль. Бабы бежали по краю дороги. Мимо мчались машины, обдавая баб гарью бензина.

Увидев издали грузовик с бидонами молока, Черная душа остановилась. Машина приближалась, грохоча бортами. Туго надутые баллоны, серые, тяжелые, будто каменные, стремительно надвигались. Черная душа присела на корточки, прицелилась и подбросила часики под колесо, как мальчишки подбрасывают пистоны. Грузовик с грохотом промчался, подпрыгнув на часиках. Бабы бросились к часикам. Черная душа поднесла их к уху.

— Ну? — спросила Бумажная душа.

— Идут, — мрачно сказала Черная.

И они побежали дальше к перекрестку, перед которым на столбе торчала табличка: «В Ярославль. В Углич».

Только хотели бабы побежать по направлению «В Ярославль», как увидели Продажную душу, мчавшуюся навстречу на дамском велосипеде с сеткой на заднем колесе. Бабы попробовали вдвоем спрятаться за табличку, но Продажная душа уже орала:

— Куда? Куда? Девочки!

— В город, — невозмутимо сказала Черная душа, выйдя на обочину дороги, и показала ей часики.

— Но это жульничество! — взвизгнула Продажная душа, соскочив с велосипеда. — Я же потратилась! Я купила взамен золотые часы!

— Ну и носи их! — сказала Черная душа.

Продажная душа завопила:

— Я пожалуюсь Старому году!

— Попробуй! — усмехнулась Черная душа. А я напишу на вас обеих донос, что вы кричали: «Да здравствует Новый год!»

Бабы от такого нахальства разинули рты. А Черная душа неожиданно вскочила на велосипед Продажной и помчалась к Ярославлю, крутя педали своими ледяными ногами. Бабы завопили и погнались за ней.

Но разве можно было ее догнать! Она так пригнулась к рулю, что из ее правого глаза чуть не вывалилась картофелина. Вот почему Черная душа не заметила, как ее обдала смерзшимися комьями снега и обогнала машина, в которой ехал Митя.

Впрочем, Митя тоже не заметил бабу. Сидя в кабине самосвала, он что-то доказывал шоферу. Он уже рассказал о Лёле, и о Старом годе, и о злых бабах…

Заглядывая шоферу в глаза, Митя говорил:

— …Они хотят остановить время! Понимаете?

— Как это? — солидно спросил шофер.

— А так. Вам к которому часу в гараж?

— Ну, к пяти…

— Пяти не будет, — сказал Митя. — Сегодня будет, завтра нет.

— А когда же в гараж? — спросил шофер, посмотрев на Митю.

— Никогда, — сказал Митя. — Так и будете всегда ездить.

— Здоров врать! — сказал шофер и покрутил головой.

Митя горестно замолчал.

Сидя в своей башне с бойницами вместо окон, где висел огромный неподвижный маятник и сверху торчали зубчатые колеса гигантского заржавленного механизма, Старый год писал тушью на листе ватманской бумаги:

«МАНИФЕСТ

Что есть — то есть, чего нет — не будет.

В мире ничего нового не случится.

Ничего не изменится.

Отныне 31 декабря будет длиться вечно!..»

Заскрипели ступени, распахнулся люк в полу, из него выскочила Черная душа и безмолвно положила на стол перед Старым годом волшебные часики — сердце Лёли. Старичок вскочил, вцепился в часики. И вдруг наверху захрипели башенные часы, заскрежетали колеса, взлетел столб пыли. И тяжелый маятник пронесся мимо голов Старого года и Черной души, которые отпрянули пораженные.

Дрожащей, рукой Старый год поднес часики к глазам:

— Да, это они.

Он знал: только одни часики в мире могли разбудить мертвый маятник башенных часов!

Черная душа объясняла старику, что старалась остановить эти часики и ничего не вышло, но Старый год не слышал ее. Он глубоко задумался. Через него пролетела гигантская тень маятника, где-то каркали вороны, и в порывах ветра глухо звенел лист железа на крыше… Вдруг наверху что-то Зашипело, захрипело, загремело, заскрежетало. Черная душа тревожно подняла голову. Раздался мощный бой часов, какого Ярославль не знал со времен царицы Анны Иоанновны. Над куполом взлетела туча ворон. Вся башня гудела, как колокол. Не веря своим ушам, прохожие останавливались и задирали головы. Мастер Петушков выбежал без шапки из часовой мастерской, не понимая, что случилось.

А в башне маятник мерно летал от одной стенки к другой. На губы Старого года легла жесткая складка.

— Все равно мы их остановим! Принеси-ка мне ту бутыль. — Черная душа бросилась в угол и осторожно принесла огромную бутыль с черепом и костями на наклейке.

— Азотная кислота, — сказал Старый год и горько усмехнулся.

Боязливо Черная душа налила кислоту в старинный фарфоровый сосуд с инициалом «А», ангелочками и царской короной.

О, если бы этот сосуд мог чувствовать и говорить! Он содрогнулся бы! Легкий аромат еще сохранился в нем; еще не выветрился за целых два столетия. А сейчас… Старый год бросил часики в кислоту, — раздалось шипение, из сосуда поднялось удушливое облачко. Старичок мрачно сказал:

— Мгновение, остановись!

Часики лежали словно на дне колдовского озера; от них поднимались пузырьки воздуха. Старый год и Черная душа наклонились над кислотой; очертания их лиц менялось среди паров.

— Этим пользовались еще в мрачные времена Антонио Сегеди, — сказал Старый год и закрыл сосуд фарфоровой крышкой. — В этом адском растворе они исчезнут без следа!

Держа в глазу черную лупу, мастер Петушков склонился над столиком. Он разглядывал дамские часики величиной с божью коровку, которые принесла чинить какая-то гражданка из Костромы. Увидев в механизме порванный волосок, мастер усмехнулся: такие волоски делал мастер Джозеф Склют, переселившийся в 1893 году из Женевы в Ростов-на-Дону. Петушкову было приятно думать, как он скажет это гражданке из Костромы, когда та придет, и удивит ее своими познаниями.

Вдруг Петушков поднял глаза, будто его позвали. Он увидел мальчика; прижав нос к стеклу, мальчик не мигая глядел на мастера. Петушков поманил его пальцем.

И, когда Митя вошел, спросил:

— Тебе кого, мальчик?

— Нет… Я ошибся… — сказал Митя, глядя во все глаза на лупу, торчавшую из глаза мастера.

— А что ты думал? — с интересом спросил Петушков. — Можешь задать мне какой хочешь вопрос и на все получишь ответ!

— Я ищу старичка… Старый год… Не знаете, где он живет?

Мастер улыбнулся.

— Как же я могу не знать? Старый год?.. Там же, где Новый! — И, не задумываясь, почему-то указал на детский универмаг через улицу, где зажигались и гасли буквы «Все для Нового года!» — А зачем тебе?

— Да так… — уклончиво сказал Митя. — Я ищу одни часики… «Артель „Игрушка“, 1-й сорт…»

И Митя выбежал из мастерской. Часовой мастер вынул из глаза лупу, многозначительно сказал себе:

— Это неспроста… Маленький мальчик ищет Старый год… На башне бьют куранты… Время останавливается…

Он поднял палец вверх и задумался. Он знал все! Но с тех пор, как часы сошли с ума, он понял, что есть на свете тайна, на которую он не смог бы ответить ни себе, ни своим друзьям, ни той самой гражданке из Костромы, если бы она ни с того, ни с сего его об этом спросила.

А Митя уже вбежал в вертящиеся двери универмага. Магазин сверкал и гремел. На прилавке стояла елка, на ней висели цветные фонарики, балерины, грибы, стрекозы, почтовые ящички, золотые бумажные рыбы, куколки и жуки, хлопушки и звезды, флажки всех стран и флотов мира. Со всех сторон неслись звуки патефонных пластинок, кричали «уйди-уйди», звенели бубенчики, верещали свистульки. Кассы так щелкали и рычали, что удивительно, как их не боялись кассирши.

Митя пробирался среди всего этого гама, шума, писка, звона и толкотни. Над ним качались воздушные шары и фонарики.

Какой-то толстяк в енотовой шубе бил молоточком по детскому ксилофону, но ничего не было слышно, потому что только что кончился «золотой дождь» и покупательницы громко спрашивали, будет он еще или не будет.

Митя подошел к толстяку:

— Скажите, пожалуйста…

Но его тут же оттерли, и он чуть не опрокинул какого-то маленького мальчика. Этот мальчик держал в руках розовую бумажную гармошку, которая только что порвалась в его руках, и плакал. Его утешала мама. Она прикладывала себе к лицу маски: то ведьму, то поросенка, то трубочиста.

— Хочешь, Мишенька? — спрашивала она.

Но мальчик пугался еще сильнее и ревел.

— Тетя, — спросил Митя у нее, — вы не знаете, где найти Старый год?

Женщина махнула на него рукой и надела на себя маску тигра.

Через магазин со страдальческим выражением лица пробиралась продавщица, у которой на голове стоял ящик с серпантином и конфетти. Митя подпрыгнул и крикнул ей в ухо:

— Где найти Старый год?

Она повернулась вместе с ящиком и указала головой в угол зала.

Митя побежал мимо тортов (на них кремом было написано: «С Новым годом!»), мимо игрушечных саней и сервизных чашек (к ним были привязаны целлулоидные мешочки с драже), мимо новогодних наборов с бонбоньерками, перевязанными бумажными бантами.

В углу Митя увидел не меньше сотни дедов-морозов — от самых маленьких до самых больших. У них были мешки за плечами, они опирались на посохи; у всех блестели слюдой бороды.

Митя нырнул в толпу. И вынырнул у прилавка.

— Тетя! Тетя! Тетя!.. — кричал он продавщице, но она снимала красно-синие мячики с верхней полки и не обращала внимания.

— Тетя! — заорал Митя не своим голосом.

— Ну, что тебе?

— Мне нужен Старый год! Там сказали, вы знаете…

— Что?

— Старый год! Он где-то здесь…

— Двугривенный, — сказала продавщица, наконец поняв, в чем дело. И сунула ему маленького деда-мороза.

— Мне не этого! — рассердился Митя. — Настоящего! — вернул ей деда-мороза и вышел на улицу.

Целых три часа бродил Митя по городу, заглядывая куда попало. Он побывал у стен древнего Ярославского кремля и у речки Которосли, где городские мальчишки катались на коньках, и сунул свой нос даже в планетарий. Но Старого года нигде не было.

На город уже опустились сумерки, в сером зимнем вечере зажглись огни праздничных витрин, над парадными замерцали лампочки, закрытые сетками, словно намордниками. Засветились на перекрестке электрические часы; стрелки на них то и дело подскакивали еще дальше, еще ближе к концу года. Вокруг продолжалась праздничная суматоха.

Митя остановился перед милиционером-регулировщиком, сидевшим в стеклянной будке, и уже открыл рот, чтобы спросить его, где Старый год, как вдруг увидел фигуры двух снежных баб — Продажной и Бумажной.

— Они, — прошептал Митя и, крадучись, пошел за ними.

Бабы спешили к Знаменским воротам, над которыми в вечернем небе вырисовывались зубцы древней башни.

Возле самой башни на тротуаре валялись кучи снега, сброшенного с крыши. Его сгребал лопатой дворник и швырял в машину-снеготопку, в которой горел огонь, а с другой стороны вытекала грязная вода, исчезая в решетке люка.

— Что это? — спросила со страхом одна снежная баба другую.

— Тсс… Только не показывай, что боишься.

И они юркнули под каменные своды ворот, оклеенных пестрыми новогодними афишами о елках и кукольных представлениях. Митя увидел, как бабы исчезли в низенькой незаметной двери, и нырнул за ними.

Они шагали по крутым каменным ступеням темной винтовой лестницы, окутанной ядовитой сыростью. Дыхание баб от пустоты лестницы сделалось громовым.

Задрав голову, Митя почти не дыша крался за ними. Вдруг раздались проклятия и грохот: это Продажная душа налетела в темноте на дамский велосипед; он упал на баб, и они с визгом покатились вниз, чуть не свалившись на Митю, который едва успел спрятаться за выступ.

Ощупав сначала себя, потом велосипед, бабы встали.

— Мой велосипед! — взвизгнула Продажная душа. — Значит, Черная тут! — И, поставив велосипед на заднее колесо, прислонив его к стенке, бабы ринулись наверх. Митя — за ними. Обе враз — своими двумя головами — бабы подняли люк и, увидев старичка, начали кричать:

— Она нас надула!.. Украла сердце!..

Они влезли в башню. Продажная душа орала:

— Видала воровок! Сама воровка! Но таких!..

Бумажная душа визжала:

— Я ей покажу! Я про нее напишу волшебными чернилами..

Митя слышал это сквозь щель люка. Но люк захлопнулся, и хотя вопли и крики продолжались, мальчик уже не разбирал слов. Он остался один на темной лестнице. Мите стало страшно. Ему захотелось домой к маме! Но Митя был храбрый мальчик. К тому же рядом с люком, чуть в стороне, он заметил совсем маленькую чугунную дверь, закрытую снаружи заржавленной задвижкой. А когда настоящие мальчики видят заржавленные задвижки, они непременно их открывают, чтобы узнать, что там.

Обеими руками Митя уцепился за задвижку и, налегая всем телом, открыл. Потом толкнул дверцу. Оказалось: еще выше вела совсем крутая, похожая на штопор, чугунная винтовая лестница. И откуда-то сверху слышалось мерное и хриплое дыхание какого-то чудовища. Митя собрался бежать, но вспомнил о Лёле и о ее сердце и полез наверх.

Он увидел перед собой огромные зубчатые колеса; некоторые двигались, а некоторые как будто стояли. Стало ясно: это хрипело не чудовище, а старинные башенные часы! Сквозь их громовое тиканье Митя опять услышал вопли снежных баб.

Мальчик осторожно пошел по колесам, стараясь не попадать на зубцы. Потом лег на самое толстое и самое неподвижное колесо и, обхватив его обеими руками, просунул голову вниз. Он увидел сверху картину, которую маятник то открывал, то закрывал.

Продажная душа и Бумажная душа кричали что-то невообразимое, захлебываясь в угрозах и жалобах. Наконец Старый год ударил рукой по столу, и все стихло.

— Черная душа, — спросил он, — чего они хотят?

Черная душа коварно улыбнулась:

— Они…

Но Бумажная и Продажная души испуганно заорали:

— Не мы, она сказала: «Да здравствует Новый год».

Старичок не расслышал:

— Да здравствует кто?!

Продажная и Бумажная души отступили, пытаясь спрятаться друг за друга, пока не ударились об стенку.

— Видите, с кем имеете дело, — сказала Черная душа.

— Вижу, — саркастически сказал Старый год. — Противно на вас всех смотреть…

Он снял с сосуда фарфоровую крышку. И Митя ахнул, увидев сердце Лёли в какой-то жидкости.

Бумажная и Продажная души вытянули головы и тоже заглянули в сосуд, где лежали часики.

Полюбовавшись, старичок опять прикрыл сосуд фарфоровой крышкой и стал рассказывать бабам:

— Эти часики тысячу лет назад, сделал Антонио Сегеди. Он делал их всю жизнь! Днем Антонио Сегеди был инквизитором и пытал поэтов, алхимиков и часовых дел мастеров. А по ночам, запершись в башне, Антонио выращивал белые лилии и делал вечные часы на семи философских камнях — вот эти самые! А чтобы не попасть за свои часы на костер инквизиции, он написал на них: «Артель „Игрушка“, 1-й сорт».

Продажная душа мечтательно вздохнула:

— Эх, если бы такие часы продать…

Старый год мрачно взглянул на нее.

— Да-а… Если бы твоя воля, ты бы распродала все на свете! Даже звезды в небе. Даже муравьев по штуке.

— Будьте спокойны, — самодовольно сказала Продажная душа. — Муравьев я бы дешево не отдала. У них спирт.

— Замолчи! — сказал Старый год.

Он уселся и удовлетворенно вздохнул.

— Да-а, сегодня, 31 декабря, эти часы исчезнут из мира и время остановится. Обсудим, какой будет мир, в котором время стоит. Ваши предложения?

Митя увидел, как Бумажная душа подняла руку:

— Можно мне?

Она встала и, мерно стуча карандашом по столу, начала:

— Предлагаю: а) уничтожить все календари на новый год, б) отпечатать 31 декабря 365 раз, чтобы, когда отрывают листок календаря, всегда было 31-е, в) образовать комиссию по ликвидации слов: «час, сейчас, тотчас, подчас», а также выражений: «который час», «не ровен час», «стоять на часах», «не по дням, а по часам», «час от часу не легче», «калиф на час», «в добрый час», «без году неделя» и тому подобных…

Старый год удовлетворенно кивнул.

— Начинается золотой век! — льстиво сказала Бумажная.

— Какой век! — крикнул Старый год. — Никакого века!

— Ах да, раз года не будет, то не будет и века, — сказала Бумажная душа. — Я позабыла.

— Странная забывчивость! — сказала Черная душа и многозначительно посмотрела на старичка.

Старый год продолжал:

— Ни века, ни года, ни месяца, ни дня, ни часа, ни минуты, ни секунды!..

Глядя сверху, Митя зевал. Ему было скучно, и, кроме того, он отсидел ногу. Митя переменил ногу и, потеряв терпение, спросил:

— А как же исправить двойку в четверти?

Внизу воцарилось молчание. Все поглядели друг на друга.

— Кто сказал «двойка в четверти»? — спросил Старый год.

Бабы оторопело молчали. Старичок сказал:

— На всякий случай разъясняю: двойка в четверти останется навсегда!

Черная душа захихикала, потирая руки:

— Значит, школьники останутся на второй год?

— Сколько раз вам повторять! — закричал старичок. — Никакого второго года не будет! Ни второго, ни третьего, ни сто двадцать третьего!

Со злостью он открыл фарфоровую крышку и, отвернув лицо, начал сливать в угол башни на старый мраморный пол адскую жидкость. И пол зашипел, бурый дым взлетел тучей, так что бабы шарахнулись и зачихали; но они не сказали друг другу «будьте здоровы» — вот какие они были злые! А мраморный пол в углу башни покоробился, пошел пузырями и стал похож не на мрамор, а на ржавое решето.

Когда дым рассеялся, Митя, свесив голову с потолка, увидел, как бабы нагнулись над часиками, чуть не столкнувшись ледяными лбами. Часы шли.

— Идут, будь они прокляты! — проворчал Старый год. — Но я знаю, что делать. Есть один часовой мастер…

Обтерев часики газетой, старичок завернул их в платок: «Ждать меня тут!» — открыл люк и скрылся. Увидев на лестнице, что чугунная дверца открыта, Старый год мимоходом запер ее на задвижку и стал спускаться дальше.

В это время Митя между колес башенных часов ползком пробирался к той же дверце. Он скатился вниз, по чугунной лестнице, упираясь ладонями в промерзшие стены, и толкнул чугунную дверцу. Она обжигала пальцы холодом, но не поддавалась. Митя понял: закрыта снаружи! Он попробовал ее сломать, тряс, дул на пальцы и снова тряс, — ничего не вышло. Тогда Митя в отчаянии опять полез наверх.

Ища разгадку, мучившей его тайны, мастер Петушков читал энциклопедию. Он начал читать ее с конца, чтобы скорее добраться до сути, и уже дошел до слова «Юпитер» — планета солнечной системы, бог в древнем Риме и осветительный прибор на киностудии, — когда в часовой мастерской задумчиво забили большие часы, им ответили поменьше — со всех стен и из всех углов, перекликаясь тоненькими, шипящими, хриплыми и звонкими голосами. И едва на всех часах замер самый последний — девятый удар, в мастерскую вошел старичок в пыжиковой ушанке, замотанной башлыком, и в шубе.

Отряхнувшись от снега, он подошел к мастеру и положил перед ним часики. Не глядя, мастер взял их и стал слушать. Они шли, звонко чеканя мгновения.

— Спешат! — определил мастер.

— Нет.

— Отстают?!

— Нет.

— Ага, вы хотите сменить циферблат, — догадался мастер.

— Нет.

— Вы пришли их чинить? — рассердился Петушков.

— Нет, остановить.

Петушков поднял глаза на клиента и узнал старичка из башни. Мастер пристально посмотрел на него: старичок не шутил! Тогда Петушков опять опустил глаза на часы и начал рассматривать их через лупу. «Артель „Игрушка“, 1-й сорт», — прочел он и обмер, почувствовав, что находится на волосок от какой-то ужасной тайны.

Клиент сказал доверительно:

— Я пробовал их остановить сам. Я опускал их даже в азотную кислоту. Но они не останавливаются.

Мастер еще раз посмотрел на старичка и, стараясь сохранить спокойный вид, сказал:

— Хорошо, я их остановлю. Приходите второго января.

— Поздно. Их надо остановить сегодня. Я не могу ждать.

Не решаясь поднять глаза на клиента, Петушков вынул квитанцию, где было написано: «Артель „Точное время“».

— Фамилия? — спросил он.

— Не имеет значения, — сказал старичок.

Петушков помолчал. Потом дрожащей рукой оторвал квитанцию.

— Семьдесят шесть копеек!

Старичок заплатил, аккуратно сложил квитанцию, спрятал ее и вышел.

Мастер вскочил и подбежал к окну, заставленному часами.

Шли прохожие, хлопьями падал снег. Старичок переходил улицу не торопясь, не обращая внимания на машины, которые, чуть не налетев на него, с визгом тормозили.

И Петушков вспомнил про мальчишку: он спрашивал как раз об этих часиках. Мало того, он искал старичка, которого называл «Старый год». «Неужели, — подумал мастер, — этот старичок и есть Старый год!» Первый раз в жизни часовой мастер Петушков так близко прикоснулся к тайне идущего времени!

«Надо найти мальчишку», — нервно подумал мастер и повернулся к прилавку. Он открыл игрушечные часики, вставил в глаз лупу и от изумления оцепенел. Он увидел то, чего не видал никогда ни один мастер на свете: часовой механизм на семи философских камнях!

Сидя на огромном зубчатом колесе, Митя смотрел вниз. Он видел, как Черная душа дружелюбно протянула руку Продажной и Бумажной.

— Ну, виновата… — сказала она. — Ну, мир… Ну, с кем не бывает…

— С нами не было, — проворчала Бумажная душа.

Продажная подхватила:

— Я понимаю — недоплатить, взять втрое дороже, но чтобы такую подлость…

Черная душа оглядела быстрым взглядом углы и поманила баб пальцем. Бабы недоверчиво приблизились.

— Девочки, — сказала Черная душа проникновенно. — Наш старикан выжил из ума. Но без него нам будет худо: придет весна, и солнце нас — хлюп, хлюп! — Она игриво ткнула в бок Бумажную душу, которая чопорно отодвинулась. — И потом — наш старикан слишком жалостливый. С таким пропадешь. Поэтому предлагаю: как только старикан остановит время, запрем его в эту развалину и будем сами править миром от его имени!

Митя слушал, боясь пропустить слово, и нечаянно уронил варежку. Варежка мазнула по носу Черную душу, бабы отскочили. А Митя спрятался ни жив ни мертв.

Бабы посмотрели друг на друга, потом наверх.

— Там кто-то сидит, — прошептала Бумажная душа.

Они помолчали.

— Кому там сидеть, — сказала Черная душа. — Наверно, свалилась из вороньего гнезда.

Продажная душа кивнула:

— Все вороны — воровки. Как-то раз они стащили у меня губную помаду.

И бабы успокоились.

— Значит, мир? — спросила Черная душа.

— Мир, — ответили бабы и подали ей руки.

— Сейчас бы музыку! — сказала сентиментально Черная душа. — Так все хорошо!

— Есть музыка, — сказала Продажная душа.

Она вынула золотые часы, завела и положила на стол. Часы заиграли старинную кадриль. Слегка подтанцовывая. Черная душа подошла к низкому оконному проему и выглянула на улицу.

Ярко горели уличные фонари, прохожие спешили под мягкими хлопьями снега. Поднимался легкий дымок над снеготопкой внизу. А через площадь к башне шел Старый год.

— Девочки! — закричала Черная душа. — Поглядите на старикана!

Бумажная и Продажная души подошли; она обняла их за плечи, и все трое они нагнулись над улицей.

— Какая замечательная вещь — дружба! — взволнованно сказала Черная душа и вдруг резким движением столкнула обеих баб на улицу. Митя с ужасом отшатнулся в глубь механизма.

Старый год как раз подходил к тротуару, когда ему на голову свалились два сугроба снега, развалившись на куски, обдав его с ног до головы снежной пылью.

— Э-эй! — закричал дворник, грозя метлой кому-то на крыше.

Старый год проворчал:

— Сбрасываете снег с крыш — надо предупреждать!

Тут он увидел в снежной пыли сердца баб — обрывок, старинного заявления с сургучной печатью и копейку, подобрал их, мрачно сунул в карман и ускорил шаг.

А дворник широкой деревянной лопатой стал сгребать упавший снег и швырять в снеготопку.

Услышав шаги старичка, Черная душа схватила со стола золотые часы с музыкой, спрятала в карман и приняла самый невинный вид, какой только можно при картофельных глазах и морковном носе. Старый год вылез из люка. Безмолвно он протянул на ладони обрывок старинного заявления, монетку и посмотрел бабе в глаза.

— Измена, — сказала Черная душа, не опуская глаз. — Они хотели тебя убить.

Митя никогда в жизни не слышал еще такой лжи. Он скатился с большого колеса на маленькое. Раздался треск, и часы остановились. Остановились громадные башенные часы! Наступила мертвая тишина.

Позабыв обо всем, Старый год бросил сердца своих баб.

— Кажется, остановилось время, — прошептал он.

— Неужели? — ахнула Черная душа.

— Остановилось! — сказал Старый год и со слезами на глазах обнялся с Черной душой.

Маятник качался все медленнее, потому что Митин валенок застрял между колесами. Но Старый год этого не знал.

— Молодец мастер, — сказал он, когда маятник совсем замер. — Он достойный наследник Антонио Сегеди. Я назначу его главным хранителем Мертвых маятников!

Черная душа была практичнее Старого года, она напомнила:

— Пока все-таки надо забрать у мастера часики. А то мало ли…

Старичок кивнул и вместе с Черной душой исчез в люке.

Митя рванулся за ними. Не тут-то было! Зубчатое колесо крепко вцепилось в валенок. Митя вынул из валенка ногу и изо всех сил начал тащить свой валенок из-под зубцов. Вырвав несколько кусков войлока, башенные часы, наконец, отпустили валенок и пошли. Тогда Митя по качающемуся маятнику скатился в башню и нырнул в люк.

Выбежав на улицу, Митя сразу увидел старичка и Черную душу. Они бежали к часовой мастерской, возле которой стоял мастер, вешая на дверь замок.

Мастер тоже заметил подбегающего старичка, а за ним какую-то странную фигуру, и пустился бежать.

— Стой! Стой! — закричал старичок и кинулся следом.

Митя помчался за ними. Пробегая мимо мастерской, он заметил объявление: «Мастерская закрыта до 2 января».

— Стой! — заорала Черная душа.

Митя несся позади, поправляя на ходу порванный валенок. Вдруг гулко ударили башенные часы. Старый год и Черная душа посмотрели изумленно наверх. И кинулись за мастером еще быстрее.

Но Петушков знал, куда бежал. Он юркнул в детский универмаг и скрылся в праздничной толпе. Покупатели с удивлением оглядывались, когда какой-то старичок и толстая ряженая дама, толкаясь, влетели в универмаг, а за ними — маленький мальчик.

Митю опять оглушили звуки патефонов, вокруг вопили свистульки «уйди-уйди», звенели бубенчики. Магазин сверкал и гремел. Подскакивая, мальчик следил за Старым годом. Он видел, как старичок и баба заглядывали во все углы. Баба наткнулась на елку, и на нее посыпался «серебряный дождь».

А Старый год, лихорадочно заглядывая в лица всем мужчинам, бежал быстрее, быстрее. И вдруг остановился, схватившись рукой за грудь, и облокотился о прилавок. У него звенело в ушах, в глазах плавали радужные круги, в бороде запуталось конфетти.

— Что вы стоите?! — шипела Черная душа. — Он уйдет, и все пропало!

Старый год стоял, странно улыбаясь. Он слышал обрывки разговоров:

— …Для меня старый год был неплох, особенно к концу, — сказал какой-то толстяк.

— …Я никогда не забуду этот год, — тихо сказал молодой человек девушке в фиолетовой шапочке. — В этом году я тебя встретил…

Черная душа бесновалась:

— Он уйдет, и все будет кончено! Остались считанные часы!

Старый год двинулся, прошел в толкотне несколько шагов и опять остановился.

Митя следил за ними. Когда Черная душа повернулась в его сторону, мальчик попятился и налетел на часового мастера, который притаился за елкой. Оба испугались.

— Ай! — вскрикнул Петушков.

Митя прошептал:

— Это вы?!

— Ты ищешь часы, — сказал Петушков. — Вот они «Артель „Игрушка“, 1-й сорт»! — И сунул Мите часики: — Беги!

Мастер уже знал все, что случилось. Ведь он целых пять минут рассматривал в часиках философские камни. А стоит посмотреть на них, и уже все знаешь — что было и что будет. Потому-то эти камни и называют не как-нибудь, а философскими! Так что удивляться нечего.

Зажав часики в кулаке, Митя нырнул в толпу и выскочил вон из универмага.

А Старый год все еще стоял у прилавка. Какой-то гражданин в высокой боярской шапке шел мимо животом вперед, прижимая к себе портфель, из которого торчало не меньше шестнадцати бутылок.

— Скорей! — крикнул он приятелю, который через плечи толпы спрашивал у продавщицы, не кончились ли хлопушки. — Ну, скорей же!

— Чего ты спешишь? — обернулся тот. — До Нового года еще вагон времени.

— Пока будут зажигать елку и всякое такое, нам надо успеть проводить старый год, — подмигнул человек в боярской шапке. — Чтоб старик на нас не обижался…

Старый год грустно улыбнулся. Около него появилась Черная душа.

— Нигде нет!

Она задыхалась.

Старый год побарабанил пальцами по прилавку, взял в руки калейдоскоп, который только что рассматривали другие, и поднес к глазу. Волшебные разноцветные сочетания загорелись в трубке: целое мироздание желтых, зеленых, синих, оранжевых огней. Они никогда не повторялись, и это чем-то было похоже на звездное небо из какой-то таинственной и еще не сочиненной сказки.

— Целый год живу, — восторженно сказал Старый год, — а не знал, что есть на свете такая прекрасная вещь!

— Что вы делаете?! — в отчаянии закричала Черная душа. — Мы же пропадаем!

Старый год меланхолически опустил калейдоскоп.

— Я останусь здесь до закрытия магазина.

— А потом?! — взвизгнула Черная душа.

— А потом все равно, — сказал Старый год и поднес калейдоскоп к глазам.

Черная душа плюнула:

— Ну и пропадай!

И помчалась к выходу. А Старый год смотрел в калейдоскоп, радовался разноцветной игре стеклышек и думал о течении времени.

Мы не станем рассказывать, как Митя нашел у Щучьего озера Лёлю, занесенную снегом, и как он вложил в ее грудь часики, которые всю дорогу бережно нес, зажав в окоченевшей руке. Расскажем только, что, когда снежное лицо Лёли потеплело и девочка открыла синие глаза и мечтательно улыбнулась, она прошептала: «Я знала, что ты придешь», — так нежно, что Митя будет помнить всю жизнь.

И все же Мите и Лёле в этот день еще раз пришлось встретиться с Черной душой. Было так.

Когда они прибежали в школу, играла такая веселая музыка, что нельзя было устоять на месте. Взявшись за руки, школьники мчались вокруг елки. Митя и Лёля вошли в хоровод, и все стало кружиться: и голова, и елка, и стеклянные шкафы с бабочками и лягушками… Не кружился только Дед Мороз, очень похожий на дядю Васю. Он то и дело поглядывал на школьные часы: стрелка подходила к двенадцати…

Тут-то в дверях и появилась Черная душа, улыбаясь во весь рот. Никто ее не заметил. Стоя у шкафа с наглядными пособиями «Змеи и ящерицы», Черная душа вынула золотые часы в форме сердца: на них было без одной минуты двенадцать. И на школьных часах было без одной минуты двенадцать. Дед Мороз воткнул вилку в штепсель. Елка вспыхнула тысячами огней, от игрушек забили маленькие молнии, загорелись бенгальские огни. И раздался первый удар часов, возвещающий рождение нового года. А за ним — еще одиннадцать таких же медленных и торжественных ударов.

— С Новым годом, ребята! — басом сказал Дед Мороз.

— Ура-а!.. — закричали школьники.

Черная душа подошла к елке.

— Да здравствует Новый год! — пламенно сказала она. — Поздравляю вас, деточки! — Но, увидев Митю и Лёлю, Черная душа шагнула назад, стушевалась и побежала к выходу. Дети удивленно глядели ей вслед.

— Чья это мама? — спросила Зоя.

— Это не мама, — сказал Митя.

— Черная душа… — прошептала Лёля.

Митя подошел к Деду Морозу и сказал ему на ухо:

— Это была Черная душа… Она убежала!

— Не бойся, — сказал дядя Вася, который все знал. — Она долго не проживет. Придет весна, и она растает. — По знаку дяди Васи Саша Тимошкин пустил на радиоле вальс «Снежинка» и стал швырять ленты серпантина и конфетти.

Стараясь не наступать валенками на туфельки Лёли, Митя кружился в вальсе и пыхтел.

— Мне пора, — в разгаре веселья вдруг сказала Лёля.

— Куда? — всполошился Митя.

Лёля пошла к выходу, Митя за ней. Он нашел ее белую шубку среди наваленной одежды. И они вышли на улицу, где горели звезды. Перед крыльцом стоял маленький серебряный самолет с косыми крыльями.

— Сказка кончилась, — грустно сказала Лёля. — И я уезжаю.

— Куда?

— Домой, в хрустальный дворец.

— И мы никогда не увидимся? — спросил Митя в отчаянии.

Лёля подошла к самолету, на хвосте которого висела связка бубенцов, оторвала один бубенчик и протянула Мите:

— Если очень захочешь меня увидеть, — найдешь!

Пропеллер завертелся. И самолет умчался, поднимая снежную пыль. А затем проплыл в темном небе, заслоняя звезды.

Митя постоял. Снег весело танцевал в освещенном квадрате окна школы. Там плясали, оттуда доносились музыка, смех. Митя пошел было к школе, но вспомнил, что Лёли там нет. И, понурив голову, повернул домой. Он открыл дверь своей избы. Навстречу ему рванулись звуки аккордеона. За праздничным столом хлопотала нарядная Митина мама. Посреди стола румяный гусь держал в клюве бумажный цветок, а вокруг лежали яблоки. Председатель сельсовета дядя Андрей играл на аккордеоне. И гости говорили все сразу.

— A-а, фантазер явился! — сказал бухгалтер.

— Приходит, понимаешь, и говорит, — сказал дядя Андрей: — «Я слепил Лёлю!»

— Какую Лёлю? — спросил кто-то из гостей. — А как он учится?

— Он у меня мечтатель, — любовно сказала Митина мама и положила сыну кусок пирога. Митя уселся на лавку, поднес кулак к уху, тихо позвенел бубенчиком и принялся за пирог.

Спорим, что нет! На что? На что угодно, что вы не знаете, из чего делаются куклы! Вы думаете, — из папье-маше, целлулоида или просто из тряпочек? Хм, как бы не так! Чего доброго, вы еще скажете, что некоторые куклы говорят «ма-ма», потому что внутри пищалки, а есть которые вообще ничего не говорят? И это ошибка! Впрочем, и мы думали про кукол, как вы, до тех пор, пока один очень странный случай не раскрыл нам глаза.

Дело было так. У Таты Корольковой — девочки из дома № 7 по Воротниковскому переулку — заболело горло, и ее уложили в постель. Она лежала; ее нос был едва виден среди двух огромных подушек, а из-под мышки торчал градусник. Сонно щурясь под лучом солнца, падающим из окна, Тата придумывала себе развлечения. Стоит, например, зажмуриться, и сразу начинают вертеться красные, зеленые, радужные круги. А если посмотреть на солнце сквозь ладонь, еще интереснее: между пальцами светятся красные линии.

Хотя глотать было больно, Тата, как всегда при ангине, то и дело глотала и морщилась. Вы спросите: какое это имеет отношение к тому, из чего делаются куклы? Самое прямое, и вы скоро в этом убедитесь. Итак, Тата глотала, морщилась, опять глотала, опять морщилась, потом вздохнула и повернула голову.

Перед ней на ночном столике, будто флот, плывущий под разноцветными парусами сигнатурок, искрились на солнце лекарства. Впереди всех плыл толстый коричневый пузырек, на котором не по-русски было написано «Ипеккакуана».

— Ипеккакуана… — прошептала Тата и поглядела наверх.

На потолке, отражаясь от форточки, вспыхивали и разлетались тени и зайчики. Тате захотелось чихнуть. Она долго собирала нос в складки — вот-вот чихнет, но так и не чихнула. А когда решила, что уже не чихнет, — вдруг чихнула, да так, что взлетели паруса сигнатурок.

— На здоровье! — сказала Татина мама — толстая, большая, с такой же челкой на лбу, как у дочки. Она только что вошла и открыла дверь ногой, потому что руки были заняты тазом с водой. В тазу плавала губка и качалась комната, отражаясь в воде.

— Спасибо, мамочка, — ответила Тата.

Поставив таз на стул, мама пощупала дочке голову, посадила и начала умывать губкой.

— Болит горло? — спросила она.

— Болит, — жалобно сказала Тата.

Мама схватила пузырек с ипеккакуаной, которую прописала вертлявая докторша из районной поликлиники, но, вспомнив, что у докторши коса, как у девчонки, и что она окончила институт всего три года назад, поставила пузырек на место. На другие лекарства мама даже не взглянула: их прописал доктор из квартиры № 13. Маме не понравилось все — и номер квартиры, и сам доктор: он слишком много говорил и не взял денег. Правда, на всякий случай она заказала его лекарства, но Тате дала каждое по одному разу.

«Возьму-ка я марганцовку», — подумала мама. Это было старое, испытанное средство всех мам и бабушек. Не удивляйтесь, что мы задерживаемся на таких подробностях, — они имеют прямое отношение к той удивительной истории, которую мы взялись вам рассказать.

Мама бросила зернышко марганцовки в стакан, и в воде стали расплываться лиловые нити; сперва они превратились в облако, потом в осьминога, наконец все смешалось и вода сделалась фиолетово-красной.

Тата полоскала горло, опуская воду в гортани то ниже, то выше: от этого звук становился то выше, то ниже. Это рассмешило Тату, она фыркнула и чуть не проглотила марганцовку.

— Перестань, — сказала мама.

Задребезжал звонок.

— Доктор…

— Опять доктор? — жалобно сказала Тата.

— Да, самый хороший.

Быстро поправив дочкину постель, мама убежала. Слышно было, как открылась и закрылась входная дверь. В коридоре раздались голос, мамы и самодовольный басок. Затем дверь отворилась, и появились сначала — дым, через некоторое время — живот, потом — трубка, а потом и сам доктор целиком.

Он вошел не спеша, покосился на лекарства, прописанные коллегами, небрежно отодвинул их, уселся в кресло, закинув ногу на ногу, и расстегнул пиджак, чтобы удобнее устроить живот. От металлической защелки его подтяжки на потолке заиграл еще один зайчик.

Татина мама остановилась у порога:

— Вчера утром у нее было 37 и 2, днем — 37 и 6…

Доктор невозмутимо выбил трубку в хрустальную вазу и, прищурясь, смотрел на маму. А она все говорила:

— … Вечером — 37 и 9, а ночью у нее было 38 и 3!

Щелкнув крышкой часов, доктор взял двумя пальцами руку Таты. Но едва он прощупал ее пульс, как за стенкой раздался гром рояля: кто-то изо всех сил забарабанил по клавишам.

Мама вздохнула. Доктор пытался сосредоточиться, но слышал только рояль. Холодно посмотрев на Татину маму, он спросил:

— Нельзя ли прекратить эти экзерсисы?

— Попробую… — сокрушенно сказала она. — Там живет такая девчонка… — и вышла в переднюю.

Оставшись наедине с Татой, доктор постучал пальцами по столу, скучающе посмотрел на девочку, потом на потолок.

— Покажи язык, — сказал он.

Тата с удовольствием показала ему язык.

За стеной музыка прекратилась, и вошла мама. Доктор снова взялся за пульс. Но за стеной опять загремел рояль.

Тогда доктор вынул трубку, на которой, как на носу разбойничьей шхуны, возлежала костяная наяда, раскурил табак, втянул в себя дым и выпустил на Тату целое облако, так что она закашлялась.

— Однажды я прощупывал пульс во время землетрясения в Стамбуле, — сказал он, поднялся, вышел в переднюю и открыл дверь в соседнюю комнату.

Там за роялем сидела Лиля — девочка лет десяти, с холодными голубыми глазами, льняными косичками — и стучала по клавишам.

Доктор остановился на пороге и уставился на Лилю, молча пыхтя трубкой.

Девочка продолжала барабанить по клавишам. А доктор все пыхтел трубкой.

— Ну, чего вам? — спросила Лиля.

— Когда я был врачом посольства на острове Святой Пасхи, — сказал толстяк, небрежно щурясь, — я застрелил из карабина слоненка, который трубил слишком громко возле моей хижины.

— Меня не посмеете застрелить, — ответила Лиля, тряхнула косичками и загремела еще громче.

— Это выяснится в дальнейшем, — сказал доктор и ушел.

Войдя в комнату к Тате, он сказал:

— Все-таки хорошо, что эта девочка не умеет играть в четыре руки.

Мама робко спросила:

— А вы не послушаете Таточку? Может быть, у нее что-нибудь в легких?

Доктор не ответил. Стряхнув «вечное» перо на одеяло, он вытащил из кармана блокнот, на котором было напечатано золотыми буквами: «Доктор Кракс. Профессор элоквенции».

— Мне стоит взглянуть на больного, — вдруг сказал доктор, — чтобы сразу определить, чем он болен — корью, свинкой или бубонной чумой.

— А чем больна моя дочка? — испугалась мама.

— Я выписал ей капли «тяп-тяп», — сказал доктор Кракс. — Их импортируют из Перу. Давать по десертной ложке семь раз в день.

Спускаясь по лестнице и пряча в бумажник десять рублей за визит, Кракс сразу же позабыл про Тату. Он подумал: «Почему лестницы пахнут котами, а коты котами не пахнут?.. Тьфу! Что за ерунда!.. Не об этом надо думать!» И, выйдя на улицу, подошел к своему «Москвичу».

За передним стеклом «Москвича» висела куколка, а над задним стеклом свешивалась бахрома; такой обыкновенно украшают гробы. Открыв дверцу, Кракс с трудом втиснулся и снял громадный замок с цепи, к которой был прикован руль, чтобы машину не украли.

Вставив ключ, Кракс включил зажигание и нажал на стартер. Машина затряслась мелкой дрожью. Внезапно какой-то человек с чемоданчиком открыл дверцу.

— Что такое? — недовольно спросил Кракс.

— Позвольте взглянуть на вашу куклу.

Не дожидаясь ответа, незнакомец протянул руку и, не снимая куклу с резинки, внимательно ее осмотрел.

— А что, нельзя? — опасливо спросил Кракс, приняв незнакомца за сотрудника автоинспекции.

— Валентина… — задумчиво сказал тот.

— Что?!

— Ничего, извините, — сказал человек с чемоданчиком и направился к парадному подъезду.

Высунувшись, Кракс поглядел ему вслед.

— Странная личность. A-а, да это, кажется, тот самый, про которого говорят, что он…

Профессор элоквенции на мгновение задумался. Если бы он пораздумал побольше и вспомнил все, что слышал про этого человека, — может быть, того, что потом произошло, не произошло бы, и мы никогда не узнали бы, кто такие куклы и из чего они делаются. Но Кракс легкомысленно сказал:

— А, ерунда! — махнул рукой и поехал.

Стоя в подъезде, человек с чемоданчиком внимательно смотрел ему вслед; позади на кузове «Москвича» долго еще виднелся восклицательный знак, как свидетельство того, что это начинающий водитель и его должны остерегаться все остальные автомобилисты.

Сунув рецепт в сумочку, Галина Ивановна (так звали Татину маму) сказала:

— Таточка, доктор выписал тебе новое лекарство… Такое хорошее… Сразу поправишься! Я — в аптеку.

Увидев, что дочка готова заплакать, она добавила:

— Ну, какая трусиха!.. Чего ты боишься? Ведь Лиля дома! Как тебе не стыдно! Я оставлю дверь открытой! Я скоро приду!

И уже в дверях сказала строго:

— Только, если кто позвонит, не открывай! Слышишь? Тебе нельзя вставать! Не встанешь? Даешь слово?

— Честное слово! — сказала Тата.

Проходя по коридору мимо Лилиной комнаты, мама сказала:

— Лилечка! Если кто придет, — открой! Хорошо, Лилечка?

Стоя на стуле перед буфетом, Лиля ела вишневое варенье столовой ложкой; не переставая жевать, она посмотрела на Галину Ивановну холодными глазами.

Мама ушла. И Тате сразу стало страшно. Она поежилась, вытянула голову, прислушалась.

Зловеще потрескивала мебель. Потом что-то забилось и зацарапалось в окне. Это была оса, похожая на тигра. Тата смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Страшно! И главное, никого нет! Только одна кукла! Она сидела на Татиной кровати, прислоненной к спинке, в ногах. Эта кукла была повар, в колпаке, с пришитой жестяной поварешкой. Боязливо поглядывая на окно, Тата взяла повара.

— Здравствуйте, Тата, — сказала она самым низким голосом, каким только могла, и наклонила голову повара.

— Здравствуйте, Петр Петрович, — ответила Тата тоненьким голосом.

И стала говорить то за себя, то за повара.

— Как ваше здоровье? — вежливо спросила она у себя.

— Спасибо, хорошо. Меня укусила оса. Тошнит, голова болит, все время чихаю…

Вдруг — с чего бы это — с потолка посыпалась штукатурка.

Тата испуганно втянула голову в плечи и поглядела сна чала на потолок, потом на куклу.

— Что? Боишься? — спросила повара Тата.

— Боюсь…

— Ха-ха-ха! Какой глупый! — неестественно бодрым голосом сказала Тата. — Чего ты боишься?

— А вдруг… из угла выскочит мышь?

Девочка опасливо скосила глаза под шкаф, откуда выглядывали мохнатые комочки пыли.

— Тогда ты… ка-ак хватишь ее поварешкой!

— А вдруг… дверь откроется, а там… — Тату даже затрясло, когда она об этом подумала. — А там… никого нет!

— А чего ж ты боишься, раз никого нет! Ха-ха-ха! Какой глупый!

— А вдруг… а вдруг… сейчас возьмет и придет… волшебник?!

— Ха-ха-ха! — сказала Тата. — Волшебников нету!

— Да-а, нету! Вот сейчас ты говоришь, а он сидит под кроватью и подслушивает!

Тата свесилась и заглянула под кровать, чуть не свалившись. Ее косичка коснулась пола. Под кроватью валялся мячик и стояли ночные туфли.

— Ха-ха-ха! — сказала она. — Там никого нету!

— Чшш! — сказала Тата пронзительным шепотом непонятно за кого — за себя или за повара. — Я знаю, где он! На лестнице… Сейчас ка-ак позвонит!

И вдруг на самом деле раздался звонок. Тата спряталась под одеяло. Никто не открывал.

А Лиля за стенкой, как ни в чем не бывало, забарабанила на рояле.

Позвонили еще раз. Одеяло зашевелилось, из-под него выглянули испуганные глаза Таты и нос. Но Лиля все так же гремела по клавишам. Опять позвонили — долго и настойчиво. Тогда только Лиля соскочила с круглого стула и подошла к двери.

— Кто там? — недовольно спросила она.

— Могэс, — сказал спокойный голос.

— Не можете пять минут подождать! — грубо сказала Лиля, открыла дверь и впустила того самого худощавого человека с чемоданчиком, что заглядывал в машину доктора Кракса.

Ткнув пальцем в счетчик, висящий в коридоре, Лиля убежала в комнату. И оттуда опять загремел рояль.

Могэс посмотрел в дверь напротив и увидел Тату. А Тата увидела Могэса: он глядел на нее так пристально, что потом, когда ее просили рассказать, она не могла вспомнить ничего, кроме глаз. И другие, которые видели Могэса, никогда ничего не могли вспомнить, кроме его глаз. Вот как пристально он смотрел! Улыбнувшись Тате, Могэс притворил дверь.

У Таты отчаянно заколотилось сердце. Сама не зная зачем, она спрыгнула с кровати и в одной рубашке прокралась к двери.

Переступая на холодном полу с ноги на ногу, она прижала глаза к замочной скважине, но ничего особенного в передней не увидела: Могэс открыл чемоданчик, вынул клеенчатую тетрадку, рядом с которой почему-то лежали две куклы, осветил фонариком счетчик, где, потрескивая, двигалось красное кольцо, и стал что-то записывать.

Сквозь замочную скважину Тате была видна открытая дверь в Лилину комнату. Лиля сидела за роялем и грохотала. Ей нравилось, когда гремело. Лучше всего она достигала этого, бросаясь на клавиши всей рукой от пальцев до локтя. При этом она держала ногу на педали, чтобы гром долго не уходил.

Тата увидела, как Могэс подошел к Лилиной двери.

— Девочка, — сказал он вежливо, — зачем ты так громко? Ты же знаешь, что у Таты температура!

— Я в своей комнате! — отрезала Лиля, тряхнула косичкой и снова принялась за рояль.

Могэс вздохнул, вынул странной формы очки с толстыми выпуклыми стеклами, надел их на нос, посмотрел на Лилю и… Ах! Что это?!

В очках вспыхнули синие огоньки; они так заплясали в разные стороны, будто по всей передней разлетелись синие светлячки.

Тата глядела, как зачарованная. И увидела… (Тут читайте как можно медленнее и внимательнее!) Увидела, что Лиля, которая сидела у рояля на вертящемся стуле, вдруг уменьшилась в десять раз и превратилась в обыкновенную куклу. Живая девочка — в куклу!!

У Таты сердце заколотилось еще отчаяннее. Со страхом ждала она у замочной скважины, что будет.

Могэс подошел к Лиле, поднял ее двумя пальцами за платье и сунул в свой чемоданчик. Потом подошел к наружной двери и вышел. Щелкнул замок.

Ни жива ни мертва, Тата кинулась к постели и нырнула под одеяло.

Прошла минута; все было тихо, даже оса не билась в окне. Тата выглянула — взять куклу повара, а то одной — страшно! На кровати повара не было. И не было нигде! Он словно провалился сквозь землю.

Вдруг из-за цветочного горшка на окне показался его колпак. Повар погрозил Тате жестяной поварешкой и, тоже трясясь от страха, сказал — на этот раз сказал сам, своим собственным кукольным голосом:

— Тшш! А то он вернется!

Тата жалобно сказала:

— У меня, наверно, температура сорок и мне все снится!

— Ничего тебе не снится, — сказал повар и постучал по цветочному горшку поварешкой.

— Ну конечно же, — сказала Тата. — Мне все снится. Мне все кажется.

— Хм, — сказал повар. — Ты рассудительная девочка.

Тата подозрительно посмотрела на повара.

Это сейчас я за тебя разговариваю или ты сам?

— Я сам.

Тата помолчала.

— Ну, хорошо: мне снится, и пусть! Только бы не проснуться на самом интересном месте!

— Дальше, имей в виду, будет еще интересней! — сказал повар.

Тата осторожно поглядела на него.

— Дай честное слово, что ты мне не снишься!

— Честное слово! — сказал повар и, в подтверждение, покрутил ногой в воздухе.

— Вот как?! — воскликнула Тата. — Значит, все — на самом деле! Лиля!! — закричала она, вскакивая с постели. — Ее надо спасти.

— Ее нельзя спасти, — сказал повар.

— Почему?

— Поклянись, что ты никому не расскажешь, и я открою тебе ужасную тайну.

— Клянусь, — сказала Тата, легла и натянула до носа одеяло.

Маленькими шажками повар взобрался на подушку к Татиному уху, наклонился и таинственно начал:

— Знай: еще месяц назад я был настоящим поваром и служил в кафе «Красный мак», на углу Столешникова и Петровки…

Дальше он рассказал такую жалостную историю, что Тата чуть не заплакала. Выходило так, что он был очень хороший и пострадал зря. А на самом деле он был совсем не хороший и пострадал совсем не зря. Слушайте, как было.

…В кафе сидели мамы, тети и дети. С потолка свешивались скрюченные полоски липкой бумаги от мух. Официантка с подносом бегала, разнося чашки с какао на глубоких тарелках вместо блюдец. Она подошла к столику, где сидели какие-то папа и мальчик.

Хлебнув какао, мальчик скорчил гримасу.

— Что? — спросил папа.

— Пойдем отсюда! — сказал мальчик.

Папа попробовал какао из чашки мальчика, и они поглядели друг на друга с отвращением. Поднявшись, папа подошел к двери на кухню:

— Будьте любезны повара!

Сонный Петр Петрович в грязном колпаке мешал поварешкой какао в огромном баке.

— Ну, что там еще? — спросил он недовольно.

— Разве это какао? — осведомился папа.

— Не нравится — варите сами, — сказал повар.

Тут-то папа и мальчик вздрогнули и посмотрели на дверь. Они увидели чьи-то пристальные глаза, одни глаза!.. Вы уже догадываетесь чьи.

Стоя на пороге, Могэс надел волшебные очки и глянул в окошечко, через которое подают блюда. В очках вспыхнули синие огоньки, они заплясали на всех тарелках в кухне.

И повар на глазах пораженных судомоек уменьшился в десять раз и превратился в куклу.

Могэс вошел в кухню.

— Вот таким образом, — сказал он обалдевшим судомойкам, сунул повара в чемоданчик и вышел.

Потом, уже у себя в мастерской, Могэс натянул на повара чистый колпак и вместе с другими такими же куклами снес в магазин игрушек на Малый Каретный переулок. Теперь вы знаете, как все было на самом деле…

Грустно свесив голову в колпаке, маленький Петр Петрович сидел на Татиной подушке и бубнил:

— И Лилю он тоже отдаст в магазин игрушек. Хорошо, если ее купят какой-нибудь девочке на день рожденья! Тогда еще ничего! Но если Лилю купят в детский сад… — повар свистнул, — каждый захочет играть первый, и ее разорвут по полам!

— Пополам?! — Этого Тата не выдержала и начала лихорадочно одеваться.

— Ты куда?

— Надо ее спасти!

— Спасти!.. — захихикал повар. — Где ж ты ее найдешь?

— В игрушечном магазине.

— Ну да! У нас, знаешь, сколько игрушечных магазинов? Наверно тысяча… или, наверно, сорок тысяч!

Не слушая его, Тата натягивала чулки.

— И охота тебе путаться в чужие дела, — продолжал повар. — И потом, тебе же нельзя на улицу… ты больна. У тебя знаешь что… У тебя подскочит температура!

Но Тата выбежала в переднюю, и за нею хлопнула дверь.

Среди вертящихся этажерок с лекарствами, среди банок с притертыми пробками и латинскими надписями, среди ядов и слабительных, грелок на живот и пузырей на голову, крошечных склянок и огромных бутылей с разноцветными жидкостями — сидел старый провизор Вахтерев-Лазумовский. На его носу сияли очки с золотым ободком. С быстротой и точностью фокусника он отпускал посетителей, подсчитывая что сколько стоит и когда что будет готово.

Дошла очередь и до Татиной мамы.

Завертев этажерку с лекарствами, Вахтерев-Лазумовский нашел склянку с розовой жидкостью; на ней было написано по-латыни «tiap-tiap» и белела наклейка «наружное».

Провизор протянул склянку Галине Ивановне:

— Будете втирать в больное место два раза в день!

— Втирать?! — От изумления она чуть не упустила воздушные шары. — Это же надо пить! Семь раз в день!

— Что-о!? Пить наружное лекарство?!

— Так прописал доктор.

Сорок пять лет сижу на этом месте, сказал Вахтерев-Лазумовский, — и первый раз слышу, чтобы пили капли тяп-тяп!

Он долго рассматривал печать и подпись:

— Слушайте, что это за рецепт?

— Это выписал доктор Кракс.

— Какой доктор Кракс?

Татина мама удивилась:

— Вы не знаете доктора Кракса?

Вахтерев-Лазумовский поднял брови.

— У нас в городе сто семнадцать поликлиник; в каждой поликлинике четыре детских врача, два консультанта и один профессор-педиатр. Но я не знаю доктора Кракса.

Он не в поликлинике, — сказала мама. — Он дома.

Провизор посмотрел на нее.

— Идите сперва к вашему доктору, узнайте, в чем дело! — И поставил лекарство обратно на этажерку.

Ахнув, мама выбежала из аптеки; за ней летели шары.

Не успела она сделать и нескольких шагов, как вдруг (она не поверила своим глазам!) увидела Тату, перебегавшую через улицу.

— Тата?! — Галина Ивановна кинулась к дочери.

— Мама! Знаешь что! — Тата задыхалась от бега. — Могэс превратил Лилю в куклу! Надо ее спасти!.. Бежим вместе!

— Бредит! — ахнула мама.

Она сунула под мышку картонку с куклой и корзину с цветной капустой, зацепила ниточки от воздушных шариков за пуговицу на жакетке и свободной рукой схватила дочку.

— Пусти! — крикнула Тата. Ну, пусти же!

На них оглядывались прохожие.

— Пойдем домой, Таточка… — чуть не плакала Галина Ивановна. — У тебя температура… Пойдем… И потащила за руку упирающуюся дочку домой.

Какая-то женщина на улице, показав на Тату, сказала своей худенькой девочке:

— Видишь, что бывает, когда по утрам отказываются от рыбьего жира!

А два мальчика, которые шли, поддавая ногами консервную банку, остановились.

— Какая глупая девчонка! сказал один. — Она, наверно, хочет смотреть кино «Большой вальс», а ей еще нет шестнадцати лет!

Вот так всегда: люди почему-то без конца ошибаются.

Да что люди! Даже кот ошибался — он смотрел из форточки первого этажа и думал, что эту девочку тащат за то, что она без спроса сунула нос в сметану.

А еще выше — из окна третьего этажа — на Тату смотрела маленькая голова в белом колпаке. Это был повар Петр Петрович. Только он один не ошибался, он знал точно, кто эта девочка и куда ее ведут.

Повар стоял на подоконнике кухни, держась кукольной рукой за край кастрюли, в которой дрожало желе, и с интересом смотрел вниз, во двор. Неожиданно рядом послышался насмешливый голос:

— Высовывайся, высовывайся! Как хлопнешься с третьего этажа, останутся от тебя рожки да ножки, пуговицы-черепки!

Кто бы это? Петр Петрович оглянулся и увидел на плите на чайнике краснощекую бабу в широкой юбке с цветочками.

— Ты кто?

— Управдомша с этого двора. А что?

— Ничего, — сказал повар.

Он открыл рот спросить еще что-то, но в дверях уже поворачивался ключ. Съехав по бельевой веревке с подоконника, повар бросился было в комнату, да споткнулся о веник и растянулся на пороге. Управдомша хихикнула и умолкла.

Мама с Татой быстро прошли по передней мимо куклы, валявшейся на пороге, и скрылись в комнате. Убедившись, что их нет, повар встал, отошел на цыпочках в глубину кухни, поглядел наверх на краснощекую бабу и мрачно сказал:

— Давай, спускайся!

— А зачем? — сказала управдомша. — Я на чайнике. Мне тут тепло, хорошо.

— Да как же ты попала на чайник?

— Так же, как ты, — флегматично сказала управдомша. — Стояла я как-то раз на нашем дворе и грызла орехи. Честно говоря, я работала не ахти как, вроде тебя. Гляжу на наш двор и думаю: лужи, мусор, кирпичи. Думать-то думала, а делать не делала, лень проклятая! Стою; вдруг девчонка с верхнего этажа: «Алла Павловна! — говорит. — Меня прислала бабушка. Она больная. Вода не доходит до нашего этажа!.. И течет потолок!» А я возьми и скажи: «Берите воду с потолка!» И, вот ведь не повезло — в этот самый миг черт принес Могэса. Он услышал мои слова. Ну и… Вот я и оказалась на чайнике!

— Почему же ты не чинила крышу? — осведомился повар.

Управдомша прищурилась:

— А ты всегда делал все хорошо?

— А тебе какое дело! — сказал повар.

— Ага, — торжествующе сказала управдомша. — Боишься правды!

Повар хотел ей ответить как следует, но, услышав шаги, брякнулся на пол. Ответить ему так и не пришлось, потому что управдомшу унесли: вбежала Татина мама, схватила чайник с Аллой Павловной и умчалась.

Эх, мамы, мамы! Вы, которые души не чаете в своих детях! Вы, которые кутаете их, как кочан капусты, чтобы им легче было простудиться! Вы, кормящие их из ложечки, чтобы у них пропал аппетит! Вы, которым в конце концов удается добиться, чтобы ваши дети не умели в десять лет зашнуровать себе ботинки! К чему вы готовите их — к жизни или к сказке?

И вы, Галина Ивановна, хороши! Не поверили настоящим врачам. Вспомните, какой у вас был разговор на улице — только что, когда вы шли в аптеку! Вы встретили соседку по лестнице.

«Как Таточка?» — спросила соседка. Вы ответили: «Спасибо вам за доктора Кракса! Он обещал, что утром она будет здорова!» «Еще бы! — сказала соседка. — Десять рублей за визит, милая моя, гарантия! Вот был еще один доктор… Так тот брал двадцать рублей! Ну, тот!» — И она махнула рукой: какой был тот доктор. «А где он сейчас?» — спросили вы. «Уехал за границу, давно-давно», — сказала соседка. «Жалко!» — Это сказали вы, Галина Ивановна!

И вы еще куда ни шло! А вот — Лилина мама… Но та уехала на два дня в командировку, и мы не будем о ней говорить. И хорошо, что уехала! А то бы сейчас искала дочку, всюду бегала и мешала нам. Ей даже в голову не могло бы прийти, что ее девочка Лиля лежит на кровати у Таты в кукольной коробке: вот куда приводит детей неправильное воспитание!

Когда Галина Ивановна принесла. Лилю, сняла крышку с коробки и поставила в ногах у дочки, Тата даже не заметила новую куклу, — так ей было плохо. Зря она выбежала на улицу! Совсем застудила горло! Она лежала теперь с закрытыми глазами и шептала: «Пить…»

Да и Лиля тоже чувствовала себя неважно: подумайте, когда ее несли, большую часть дороги она провела вверх ногами и, кроме того, стукалась о картонные стенки коробки то затылком, то туфельками с помпонами.

Стоя в коробке, Лиля сквозь новенькие шелковые ресницы видела, как Галина Ивановна напоила Тату из носика чайника и ушла, посмотрев еще раз на дочку с порога.

Потом Лиля услышала, как Татина мама закрыла наружную дверь на все замки. Когда шаги на лестнице затихли, Лиля приподнялась, облокотилась кукольными руками о края коробки, повертела головой и сказала:

— Тата!

Больная не ответила.

— Это я! Лиля! — захныкала кукла. — Погляди на меня!

— Не хнычь! — сказала с чайника управдомша.

Лиля терпеть не могла, когда ей делали замечания. Поэтому она даже не поглядела, кто говорит.

— Хочу — хнычу, не хочу — не хнычу! — сказала она и топнула своей шарнирной ножкой о картонное дно коробки.

Потом все-таки посмотрела и увидела управдомшу.

— Ты на чем сидишь? На чайнике?! Ха-ха-ха!..

— Не хохочи! — сказала Алла Павловна.

— Хочу — хохочу, не хочу — не хохочу! — сказала Лиля и показала игрушечный язык.

— Чего распищались? — раздался голос повара. Он перелез через порог и увидел Лилю. Фью! Тебя ищут там, а ты тут!..

Взобравшись по уголку одеяла на постель, повар продолжал:

— Мы тебя, Лиля, искали, искали…

Управдомша хмыкнула с чайника:

— Ты ее очень искал!

Но обратив внимания, повар весело говорил:

— Надо разбудить Тату, вот обрадуется! Хотя какое мне дело…

— Та-та! — заорала Лиля.

Все трое — Лиля, управдомша и повар — склонились над девочкой.

— А мы не заразимся? — опасливо спросила Лиля, и все сделали кукольный шаг назад.

— Дураки, — сказала управдомша. — Как мы можем заболеть? У нас же внутри ничего нет!

Куклы потерли маленькие ручки и приободрились. Повар сказал:

— Хорошо жить, когда внутри ничего нет!

И все опять придвинулись. Алла Павловна приложила свою тряпичную руку к Татиному лбу.

— Температура, как на чайнике!

У Могэса сегодня выдался трудный день. Уже два раза он отнес к себе в мастерскую полный чемодан кукол и снова вышел на поиски кукольных душ.

Ну разве можно было пройти мимо поливочной машины: представьте, только что прошел дождь, улица была мокрая, а шофер вовсю поливал мостовую, чтобы только вылить воду и выполнить план литро-километров. Пришлось шофера — в чемоданчик! Между прочим, пустая поливочная машина до сих пор стоит возле «Гастронома», и на нее никто не обращает внимания.

Потряхивая чемоданчиком, Могэс возвращался, обходя куски ломаного асфальта, сваленные на обочине мостовой. Было это возле Патриарших Прудов. Могэс вспомнил, что на этом месте уже три раза ломали асфальт, варили его с ужасным дымом и заливали опять, и все потому, что четыре учреждения — водопровод, канализация, электрокабель и телефонная станция — даже не пробовали договориться сделать ремонт сразу всем вместе. «Надо разобраться, кого в куклу», — озабоченно подумал Могэс.

У какого-то дома он наткнулся на доктора Кракса, который выходил из подъезда, пряча в бумажник очередную десятирублевку. Увидев Могэса, Кракс насмешливо улыбнулся и остановил его.

— Слушайте, — сказал он, иронически щурясь. — Я давно хотел спросить… Это про вас болтают, что вы превращаете людей в кукол и обратно?

— Да, я волшебник, скромно ответил Могэс.

— Я так и думал, — сказал Кракс. — Это такая распространенная профессия… Ну, превратите меня в куклу — ха-ха — я разрешаю.

Могэс грустно поглядел на Кракса.

— Я все-таки не понимаю… У нас столько хороших детских врачей. Лечат бесплатно. С дипломами. А вас выгнали из поликлиники за то, что вы давали от головной боли борный вазелин, и за то, что брали деньги. Почему же у вас столько пациентов?

Кракс смерил Могэса ироническим взглядом.

— За десятку, так и быть, открою вам эту тайну!

— Пожалуйста! — Могэс вручил ему деньги.

— Ну вот, поэтому ко мне и ходят. — Кракс подмигнул, спрятал десять рублей и влез в «Москвич». — На мои век хватит мам, которые дрожат за своих малюток!.. — высунулся и добавил: — Если бы я брал по рублю за визит, ко мне бы не обращались! — Он сделал Могэсу ручкой и уехал.

Мы понимаем, что у девяти читателей из десяти на этом месте появится недоверчивая улыбка: почему Могэс тут же — сейчас же — немедленно не превратил Кракса в куклу? А-а, милые мои! Вы еще не знаете главного. Могэс Не только превращал людей в кукол, но и… Впрочем, не будем забегать вперед. Скажем пока только, что Кракс уехал целым и невредимым. Подъезжая к своему дому, Кракс с неудовольствием заметил Галину Ивановну, которая нервно ходила, ожидая его. Наехав двумя колесами на край тротуара, «Москвич» остановился, и Кракс вылез спиной.

Татина мама забормотала:

— Извините… Это опять я…

Что-то проворчав, Кракс сунулся в машину, чтобы вынуть ключ зажигания. Галина Ивановна продолжала:

— В аптеке сказали, капли «тяп-тяп» втирать, а вы сказали — семь ложек в день…

— Ну и что? — безмятежно спросил Кракс, проверяя, хорошо ли закрыты дверцы машины.

— Так как же? — спросила она растерянно.

Переложив трубку из одного угла рта в другой, Кракс снисходительно сказал:

— Известны ли вам, милая моя, имена Гиппократа, Галена и Абу Али Ибн-Сины?

— Нет… виновато сказала Татина мама.

— Вот видите! — сказал Кракс и опять нырнул в машину за тортом «Сюрприз».

Он вынырнул и докончил:

— Когда мы играли в лапту с небезызвестным Полем де Крюи, он мне обычно говорил: «Сила не в том, чтобы быстро бегать, а в том, чтобы раньше выбежать». И, пршцурясь, Кракс посмотрел на Татину маму. Она вежливо кашлянула.

— А лекарство давать или не давать?

— Где рецепт? — спросил Кракс.

Галина Ивановна протянула рецепт, Кракс спрятал его в жилетный карман.

— Не надо лекарства. Завтра утром ваша девочка будет прыгать. У нее… Куда я девал ключ? — Он пошарил в кармане. — У нее… Ах, вот он!.. У нее сущие пустяки!

— Пустяки?!

Кракс устало поглядел на Галину Ивановну.

Если профессор элоквенции говорит вам, что пустяки, — значит, пустяки!

— Большое спасибо, профессор! А я так беспокоилась!

Галина Ивановна провожала его до подъезда. Кракс смотрел на нее, а сам думал совсем другое: «Не забыть положить в холодильник будильник… Тьфу, чайную колбасу!»

А Татина мама в это же время думала: «Ведь это не просто профессор, а профессор элоквенции!»

Впрочем, вы, читатель, наверно, не знаете, что такое «элоквенция». Признаться, мы недавно тоже понятия не имели об этом. Спросили одного, спросили другого; наконец пришлось обратиться к самому Краксу, как будто мы пациенты и интересуемся. Он объяснил, что элоквенция — наука о том, как при помощи слов убедить кого угодно в чем угодно. Первым профессором элоквенции, сообщил нам Кракс, был древний грек Демосфен, читавший лекции с камешком во рту, а он Кракс — последний профессор, и единственный. И когда он, Кракс, умрет, эта наука кончится на, земле. Теперь вам понятно, что такое элоквенция?

Итак, Кракс открыл свою дверь французским ключом, а Татина мама спросила еще раз:

— Значит, утром Таточка будет здорова?

Кракс кивнул, и Галина Ивановна просияла.

— Большое спасибо, доктор… профессор… Извините за беспокойство!

— До свиданья, милая… — небрежно сказал Кракс, закрывая за собой дверь.

И Татина мама радостная побежала домой.

Некоторое время улица была пуста. Потом, откуда ни возьмись, появился Могэс. Он подошел к «Москвичу» доктора Кракса и тихо позвал:

— Валентина!

Целлулоидная куколка, висевшая в машине, испуганно повернулась на резинке. Могэс ткнул пальцем в треугольное окошечко, и куколка, раскачавшись на своей резинке, открыла его.

— Ну, как тебе тут?

— Надоело, — вздохнула Валентина.

— Ах, надоело! — усмехнулся Могэс. — Раз у тебя кукольное сердце, — ну и будь куклой!

— Да! — обидчиво сказала Валентина. — Вы меня превратили в куклу, а доктора Кракса не превратили?! Что, он лучше меня?! У него нет не только сердца, но нет даже диплома, вы же знаете! А у меня — диплом двухгодичных шоферских курсов! Раз превращать, — так всех!

Могэс сказал:

— Всему свое время.

Валентина вздохнула.

— Как-то неожиданно все-таки… Была шофером первого класса, и вдруг — куклой… Уже три недели!

— А ты что-нибудь поняла за эти три недели?

Что сама виновата, — буркнула Валентина, глядя в сторону.

Могэс улыбнулся и протянул Валентине ключ зажигания на цепочке.

— Зачем? — удивилась Валентина.

— Это тайна, — сказал Могэс и закрыл окошечко.

В комнате стояли вечерние сумерки. Тата спала, все так же хрипло дыша. Ее бросало и в жар, и в холод. Она то скидывала одеяло, то натягивала его до ушей. А вокруг Таты шла веселая кутерьма.

Под потолком, прицепившись к ниточкам воздушных шариков, гонялись друг за другом развеселившиеся повар, управдомша и Лиля. С кукольными криками они пролетали мимо картины «Девятый вал» и мимо часов с качающимся маятником, и мимо географической карты обоих полушарий.

Когда куклы отталкивались от люстры, люстра качалась и звенели хрустальные подвески. Лиля визжала от восторга. «Ух ты!» — кричала Алла Павловна, будто окунаясь в холодную воду. А повар носился с молодецким посвистом.

«Полечу-ка я к себе», — решила Лиля и вылетела на шарике в коридор. Она пронеслась мимо счетчика, который потрескивал, отсчитывая электрические мгновения, и очутилась в своей комнате.

Держась пальчиками за ниточку шарика, Лиля пробежалась по клавишам рояля, затем взлетела на буфет и юркнула к банке с вареньем, из которой торчала ложка. Сперва она чуть не провалилась ногой в варенье. Потом ей удалось схватить ложку обеими руками, да вот беда — ложка не пролезала в рот, и Лиля только измазалась в варенье.

Рассердившись, она перелетела на туалет и увидела себя — маленькую, перепачканную куклу — с трех сторон отраженную в трельяже. Ее крашеные щеки были неподвижны, глаза только открывались и закрывались, а рот был словно у копилки. Разглядывая себя, Лиля ясно вспомнила, как это случилось.

Она сидела на вертящемся стуле и играла. Ну, громко играла, подумаешь! Потом ответила Могэсу: «Я в своей комнате» — а он посмотрел через очки. И Лиля увидела, как ее ноги и подбородок начали приближаться друг к другу с непостижимой быстротой, а рояль стал расти, расти, его черная крышка полезла вверх, будто черный парус корабля, заслонив все окошко.

Лиля оказалась на стуле так высоко, что никогда не решилась бы спрыгнуть. Только позже она поняла, что это не рояль вырос и не стул, а она сама превратилась в обыкновенную куклу; стоило взглянуть в зеркало, чтобы в этом убедиться.

Посмотрев на себя, Лиля захныкала, заревела «ма-ма-а…», соскочила с туалета и, волоча за собой воздушный шар, с ревом появилась у Таты в комнате. Отдыхая на люстре, повар спросил:

— Чего ревешь?

— Хочу — реву, не хочу не…

Но она была так расстроена, что не договорила, отмахнулась от повара и полезла к Тате на одеяло.

Как водится, пока лезла, Лиля молчала, но, едва добралась до Таты, — завопила во все горло. Она ревела и терла глаза тряпичными кулачками.

Тата открыла затуманенные глаза.

— Тата, это я — Лиля! — хныкала кукла. — Погляди, что со мной!

— Ты нас не узнаешь? — спросила управдомша, склонившись над Татой.

— Ты ипеккакуана? спросила Тата слабым голосом.

— Кто? Она ипеккакуана? — удивился повар, сидя на люстре.

— Она нас не узнает… — прошептала управдомша. — Бредит…

— Ах, как интересно! — Лиля захлопала в ладоши.

А повар перелетел на кровать и, отпустив свой шарик, печально сказал:

— Она умрет.

В комнате становилось все темнее, вещи теряли очертания. Куклы смотрели на Тату. Она металась по кровати и не могла найти себе места, потом сказала будто в полусне:

— Лекарства! Помогите мне…

И тут куклы увидели такое, что было удивительно даже для них: все перед глазами поплыло и закачалось; самый толстый, самый большой и самый коричневый пузырек, на котором было написано «Ипеккакуана», важно повернулся, и сигнатурка поднялась над его головой.

Куклы испуганно нырнули за подушку.

— Коллеги! — сказал пузырек стеклянным голосом. — Консилиум начинается!

И остальные пузырьки и баночки сдвинулись с места, откашлялись звенящими голосами и расположились, образовав круг и покачивая сигнатурками. Выглядывая из-за подушки, куклы смотрели во все глаза.

— Коллега градусник, — сказал Ипеккакуана, — приступите к своим обязанностям!

Градусник выскочил из футляра, встал на ртутную ножку, спрыгнул на постель и юркнул Тате под мышку. А профессор Ипеккакуана обратился к лекарствам:

— Эта девочка нас принимала, и мы должны ей помочь.

— Какие глупые лекарства!.. — захихикала Лиля.

Повар шлепнул ее, и она замолчала. Однако лекарства услышали. Они медленно повернулись в сторону кукол.

— Кто там мешает консилиуму? — спросил Ипеккакуана.

Куклы за подушкой замерли.

— Это куклы… — сказала Борная Кислота.

— Если они будут нам мешать, — мы им пропишем слабительное!

Касторовое Масло уже двинулось к куклам, но профессор Ипеккакуана сказал:

— Пока не надо…

Выскочив из-под мышки Таты, Градусник прыгнул на столик и пошел мимо лекарств, поворачиваясь, как манекен, чтобы каждый мог увидеть Татину температуру. Все заохали:

— Сорок и семь десятых… Сорок и семь десятых…

— Положение угрожающее, коллеги, — сказал профессор Ипеккакуана. — Ваше мнение, доктор Марганцовокислый Калий?

Марганцовокислый Калий взволнованно поплескался в стакане и сказал:

— Вчера еще я мог бы ей помочь, но сейчас я… бессилен.

— А вы, уважаемая микстура Ликвааммоника, и Нитробикарбоника, и…

— Не тратьте времени на титулы, коллега, — прервала его Микстура. — Если бы она еще утром принимала меня, — я сделала бы ее здоровой!

Профессор Ипеккакуана вздохнул.

— А что скажете вы, коллеги Пенициллин и Новокаин?

— Если бы нас смешали еще час назад и ввели больной, мы бы ее безусловно вылечили, но теперь — увы! — поздно.

— Поздно… Увы… — зашелестели сигнатурками лекарства.

— Итак, помочь мы не можем, — сказал Ипеккакуана. Ей нужно совсем новое лекарство! Волшебное! И его среди нас нет.

— Волшебное лекарство!.. Ей нужно волшебное лекарство! — пронеслись стеклянные голоса.

— Слышишь? — шепотом спросила повара управдомша.

А профессор печально заключил:

— Консилиум окончен! — И опустил свою сигнатурку, сложенную гармошкой. Все закачалось, поплыло, и лекарства оказались на своих местах, как будто ничего и не было.

Тата лежала с закрытыми глазами и бормотала что-то невнятное. Куклы снова ее окружили.

— Она умрет, — зловеще сказал повар. — А нас отправят в дезинфекцию, а потом… а потом не известно что…

Управдомша решительно заявила:

— Никто не умрет! Никого не отправят в дезинфекцию! Мы достанем волшебное лекарство и спасем девочку!

Заметив, что повар недоверчиво покачал головой, она сказала:

— Что, не веришь?! Гели я захочу, я могу достать даже новое кровельное железо, не то что лекарство!

Но тут в дверях щелкнул ключ, вошла мама, и куклы кто где был упали на кровать, как неживые. Галина Ивановна зажгла свет.

— Таточка! Доктор сказал, что утром ты будешь здорова! Слышишь, Таточка? Ты спишь?

Тата лежала с закрытыми глазами. «Спит…» — прошептала мама, склонилась над донкой и, приподняв челку, попробовала губами ее лоб.

Заметив шарики под потолком, мама поймала их за ниточки, привязала к спинке кровати, собрала кукол в коробку, а управдомшу напялила на чайник и ушла на цыпочках, погасив свет и притворив дверь.

Едва ее шаги затихли на кухне, куклы выбрались из коробки.

Управдомша слезла с чайника и стала отвязывать от спинки кровати зеленый шарик.

— Ты куда? — спросил повар.

— Лечу за волшебным лекарством! К доктору Краксу!

Повар свистнул, взобрался на подоконник и посмотрел вниз.

Где-то далеко-далеко через двор шла кошка.

— Тебе что, жизнь надоела?

Алла Павловна молча обвязывала ниточку шарика вокруг своей талии.

— Ну нет! — сказал Петр Петрович. — Я не полечу! Я не авиатор! Я повар!

— Я тоже не авиатор, но жалко девчонку.

Повар почесал в кукольном затылке и почему-то принялся отвязывать красный шарик.

— А ты куда? — спросила управдомша.

— А тебе какое дело! Может, ты думаешь, что мне ее жалко? Просто захотелось с тобой полетать. Захотелось и все!

Лиля завопила:

— И я с вами! И я!..

— Нам тебя не надо, сказал повар. Ты нам будешь мешать.

— Не буду! Я не буду мешать! Увидите, не буду!..

Управдомша махнула рукой:

— Ладно, пусть летит!

Повар сначала сказал: «Ни за что!» потом сказал:

«Я или она!» Наконец строго сказал Лиле: «Только гляди у меня!»

Но Лиля уже не слушала, она весело отвязывала желтый шарик.

На улице ярко горели фонари, когда из окна третьего этажа вылетели три куклы на разноцветных воздушных шарах. Они полетели над Москвой, перекликаясь кукольными голосами.

На каком-то балконе в луче света валялась кукла в матроске. Увидев пролетающих кукол, она в изумлении приподнялась, жалобно пробормотала «Братцы»… — но на балкон выбежала девочка, и кукла упала, как неживая.

На одном из подоконников, несмотря на сумерки, кишели голуби: толкаясь, они клевали хлебные крошки. Лиля крикнула во все кукольное горло «Кыш!» и, свернув к подоконнику, шлепнулась среди голубей. С треском разрывающегося парашюта, они взмыли вверх.

— Опять дурацкие шалости! — крикнул повар. — Нам некогда! — Дернул Лилю за платье, и они полетели дальше.

У какого-то раскрытого окна сидела старушка, чинно раскладывая пасьянс. На ее носу, отражая вечерние фонари, поблескивали очки. Повар и управдомша быстро пронеслись мимо, а Лиле в голову пришла блестящая мысль: на лету, прежде чем бабушка успела поднять голову, Лиля стащила с ее носа очки и умчалась, визжа от восторга.

Петр Петрович и Алла Павловна оглянулись. Они увидели, как Лиля подлетела к соседнему балкону, где дремала собака (это был известный в районе скоч-терьер, его звали Кузька), и надела очки на песий нос. Кузька оскорбленно вскочил и, стащив лапой очки, залился лаем. А очки полетели вниз.

С проклятьем повар кинулся за ними, поймал и, вернувшись к окну старушки, которая — ища очки — незлобиво шарила рукой по подоконнику, напялил их ей обратно на нос. Увидев улетающего повара-куклу, старушка всплеснула руками. А повар догнал Лилю и зарычал:

— Еще одна шалость — и мы тебя бросим на съедение волкам!

Куклы полетели дальше; повар шипел управдомше:

— Вот навязалась девчонка на нашу голову! Это все ты! Если бы не она, мы уже давно были бы вон где!

И показал поварешкой в конец улицы, где над крышей горели пестрые буквы: «ГАСТРОНОМ». Свирепо вращая глазами, Петр Петрович ворчал:

— Давай бросим ее на съедение волкам!

— Я больше не буду… — захныкала Лиля. — Не надо на съедение…

Читатель! Летали ли вы когда-нибудь на воздушных шарах? Неужели не летали?! Неужто не знаете, как захватывает дух от ветра и высоты, когда вы где-то там, наверху, а ваши ноги болтаются под вами, закрывая и открывая уличные фонари, и собак, перебегающих через улицу, и людей, которые ходят внизу, перебирая спичечками-ногами. Летать — это очень-очень интересно! И разные мысли приходят в голову!

«Ах, — думала Алла Павловна, летя мимо телевизионных антенн, — если бы я опять стала управдомшей, я осчастливила бы жильцов! Я даже починила бы крышу! И еще бы я…» Но что «еще бы», — так и осталось неизвестным…

Куклы как раз поравнялись с горящими буквами. Лиля что-то пробормотала про себя и, ринувшись к букве «Г», лихо забарабанила ножками по цветным лампочкам. Раздалось пять выстрелов, и буквы «Г» как не бывало.

Повар и управдомша оглянулись на выстрелы и остолбенели. Над крышей — горела загадочная надпись «АСТРОНОМ». А там, где раньше была буква «Г», на железной крыше стояла Лиля, задрав голову вверх. И ее желтый шар уносился к звездам.

— Вот там и останешься! — сказал повар и помахал ей рукой.

— Сама виновата, — сказала управдомша.

И они полетели дальше. Лиля забегала по желобу вдоль края крыши, завопила, заплакала:

— Куда же вы?! Стойте! Я здесь пропаду! Тут — дым! Ветер!..

Она ревела благим матом. Хотя Петр Петрович и Алла Павловна летели дальше, в сердце, как видно, у них что-то щипало. Смахнув с кукольной щеки слезу, управдомша сказала:

— Что мы, звери?! Бросать девочку одну на крыше…

Повар рассердился.

— Нам надо спасать Тату, а не возиться с этой…

— Но она же еще ребенок…

И, ни слова не говоря, они полетели обратно.

— Благодари ее, — хмуро сказал Петр Петрович, паря возле желоба и кивая на управдомшу. — Я бы тебя тут бросил!

Спустившись на крышу к Лиле, они придумали, как лететь втроем на двух шариках. У каждого была одна свободная рука! С обеих сторон они взяли Лилю за руки и, спрыгнув с крыши, медленно полетели втроем: Лиля висела посередине, подогнув ноги. А ее желтый шарик уносился в вечернее небо все выше и выше.

Так они летели, пока не увидели сверху ярко освещенное окно доктора Кракса и открытую форточку. Тогда они, как парашютисты, сначала сильно вытянули ноги, чтобы стать тяжелее, потом отпустили подлиннее ниточки — это тоже сделало их тяжелее, — и, кренясь набок, начали спускаться.

Доктор Кракс ждал беды откуда угодно, только не из форточки. Он мирно дремал в полосатой пижаме на кресле-качалке. Перед ним горел телевизор: под тихую музыку диктор рассказывал о приемах лечебной гимнастики, а маленькая фигурка приседала, вытягивала руки, делала вдохи и выдохи.

Звякнула форточка, и в окно (Кракс многое видывал на своем веку, но такого еще никогда!)… в окно на двух воздушных шарах влетели три куклы. Сделав круг, они опустились на стол.

— Из театра Образцова сбежали куклы… — пробормотал Кракс и хотел схватить Лилю.

— Ма-ма! — крикнула она, отскочив.

А повар и управдомша заговорили наперебой:

— Доктор Кракс! Пожалуйста! Поскорей! Дайте волшебное лекарство для Таты!

«Ага, — сообразил Кракс. — Понятно. Кио и Образцов работают вместе и решили меня разыграть».

— Нам волшебное лекарство… говорил повар. — А то Тата умрет!

Надо же было Лиле в этот момент опрокинуть чернильницу. И куда! Прямо на стол с выгнутыми ножками и завитками рококо. Кракс побагровел. — Я заплатил за этот стол в антикварной лавке пятьсот двадцать! — завопил он. — Это стол Голенищева-Кутузова!

Схватив пресс-папье с двух сторон, повар и управдомша шипели на Лилю и, качаясь, начали промокать пятно на столе.

— Она нечаянно! — сказала Алла Павловна.

Но Кракс взял полотенце и погнал кукол. «Кшш!..» — крикнул он на них, как на куриц. «Брысь!» — крикнул он, подумав, что «кшш» они не понимают.

Куклы не уходили.

— Спасите Тату! — умоляли они. — У нее температура сорок и семь десятых!

Тогда профессор элоквенции брезгливо взял кукол за ножки и одну за другой выбросил в окно. Потом закрыл оконную раму, задернул занавеску, проворчал:

— Завтра со мной будет разговаривать пресс-папье! Вот что значит — поесть гуся на ночь!

И опять повернулся к телевизору, где продолжалась лечебная гимнастика.

Услышав три удара о крышу «Москвича», Валентина нервно подпрыгнула на резинке. Потом она услышала тоненькие кукольные голоса.

— Кажется, нос цел… — сказал один голос.

— Если бы мы были не куклы, мы бы расшиблись, — сказал второй.

— Что ж теперь делать? — спросил первый.

— Пойдем в кино? — спросил совсем тоненький голосок.

Конечно же, это была Лиля. Повар даже не взглянул на нее и пошел к переднему стеклу, примериваясь, где бы слезть.

Покатившись по стеклу вниз прямо на «дворник» и придерживаясь за него, Петр Петрович соскочил на капот. Следом, перед носом у Валентины, скатились управдомша и Лиля. Они побежали по капоту, но вдруг заметили Могэса и упали, как неживые.

— Вставайте! — сказал Могэс. — Что вы тут делаете?

Куклы встали. Управдомша сказала, заикаясь:

— Мы пришли за волшебным лекарством…

— Для Таты… — добавил повар.

— А доктор Кракс нас выкинул из окна! — пожаловалась Лиля.

Могэс грозно спросил:

— Вы разговаривали с ним?!

Управдомша подбоченилась:

— А что мы, куклы, говорить только «мама да мама»?!

— А кто же вы?

— Может быть, кто и кукла, — расхрабрился повар. — А я не кукла! Нам надо спасать Тату, а не выполнять всякие дурацкие приказания!

— Ты сам до этого додумался? — спросил Могэс.

— Сам, — мрачно сказал повар.

— Вот как! — Могэс внимательно посмотрел на кукол. — Значит, вы хотите спасти Тату?

— Да, — ответили хором куклы.

— И до этого вы тоже сами додумались?

— Сами, — проворчал повар. — Хотя мне, собственно, и наплевать!

— Тебе не наплевать, — сказала Алла Павловна.

— Наплевать!

— Нет, не наплевать!

— Наплевать! — заорал повар.

— Ага, боишься правды!

Управдомша торжествующе засмеялась.

— Не ссорьтесь, куклы! — сказал Могэс. — Вы повторили ошибку Татиной мамы. Вы обратились не к тому доктору…

Он вынул из чемоданчика свою волшебную клеенчатую тетрадь, перелистал и начал что-то про себя читать.

Могэс знал, что положение с Татой было серьезное. Он-то видел, сколько раз к Тате приходила из районной поликлиники докторша с длинной косой и чуть не плакала у запертой двери, не заставая никого дома. И Могэс понимал, что это он теперь должен вылечить Тату. Правда, он не умел лечить по учебнику, — ему были известны только волшебные лекарства…

— Так. Значит, вам нужно волшебное лекарство? — спросил он.

Куклы кивнули.

— С моей точки зрения, — сказал Могэс, — лекарство должно быть не только полезным, но и приятным. И даже веселым. Что прописал бы Тате настоящий доктор? Аспирин. А что прописываю я? Тоже аспирин. Но, кроме того, еще… — Он поднял палец вверх, конфеттин-серпантин. Для веселья. Поэтому мое лекарство и называется волшебным.

Куклы просияли. Управдомша спросила:

— А где это все взять?

— Аспирин — в аптеке, а остальное — в игрушечном магазине. Только по ошибке не возьмите пистоны вместо конфетти… И поскорей! А то девочка в опасности.

Одну за другой Могэс просунул кукол в машину через треугольное оконце.

— Валентина! Вот тебе пассажиры!

Куклы уставились на Валентину, а Могэс сказал им на прощанье:

— Помните: если тайну волшебного лекарства узнает Кракс, — все пропало!

Валентина бросилась исполнять приказание. Раскачиваясь на резинке, она стащила с себя ключ, включила зажигание и устремилась куда-то вниз, к стартеру.

Машина затряслась мелкой дрожью.

— Сейчас, — сказала Валентина. — Пусть разогреется мотор..

Привалившись к сиденью, куклы дрожали, вытаращив глаза на Валентину. Повар, стуча зубами, спросил:

— А вас в куклу тоже он?

Валентина кивнула.

— Дело было так…

Но лучше мы сами расскажем, как было дело, а то, знаете, про себя редко рассказывают правильно, тем более куклы.

Недавно еще Валентина была шофером такси. Однажды она не захотела везти какую-то старушку, опаздывавшую на поезд: Валентина всегда отказывалась везти слишком близко. «Мне надо план выполнять, а не пассажиров катать! Я не извозчик!» — говорила она, считая, что это очень остроумно. «Доченька, — взмолилась старушка. — Я же на поезд… Вот билет» — и показала билет. «Ножками-ножками!» — сказала Валентина, считая, что это тоже остроумно. Вы, конечно, догадываетесь, что весь этот разговор — от слова до слова — слышал Могэс. Он стоял на тротуаре. Надо ли рассказывать остальное? Достаточно сказать, что спустя два дня Кракс купил Валентину в магазине и подвесил ее на резинку. (Между прочим, Могэс тогда сам довез старушку и донес ее чемодан до вагона).

Пока Валентина рассказывала про себя и мотор разогревался, Кракс, злобно стиравший чернильное пятно со своего стола, думал: «Надо все-таки раздобыть гараж, а то в конце концов украдут машину…»

Внезапно за окном раздался шум. Шум отъезжающей машины! Побледнев, Кракс подбежал к окну, распахнул его и увидел, как на кузове «Москвича» удалялся его собственный восклицательный знак.

— Украли! — завопил он не своим голосом и кинулся к телефону. — Ноль два? Милиция?!.

Скучающий милиционер с белобрысыми усиками сидел на мотоцикле у тротуара. Вдруг в деревянном ящике на стене дома у перекрестка загремел телефон.

Милиционер не спеша направился к стене, открыл ящик и взял трубку.

— Старшина Карасев слушает!

В трубке что-то заверещало.

— Так… так… — говорил милиционер с возрастающим интересом. — Номер ЭВ 22–33?

В то же мгновение он увидел, как мимо пронесся «Москвич» как раз с этим номером и, кроме того, с восклицательным знаком. Бросив трубку, милиционер засвистел и, расталкивая прохожих, кинулся к мотоциклу.

«Москвич» мчался по улице. Валентина висела на баранке, крутя ее то налево, то направо. А управдомшу и повара она поставила вниз — на газе и тормозе.

Валентина командовала:

— Подбавь газу! Притормози! Отпусти! Та-ак! Еще газу!..

Лиля сидела выше всех, — на спинке переднего сиденья, била в ладоши и в упоении кричала:

— Красный свет!.. Зеленый!.. Лошадь нарисована!..

Теперь вам ясно, каким образом куклы ездят на машинах?

Сзади заверещал свисток, Лиля оглянулась.

— Что там такое? — спросила Валентина.

— Милиция! — сказала Лиля. — На мотоцикле! За нами! Вот весело!

— Давай газу! — закричала не своим голосом Валентина.

Алла Павловна пыхтя надавила обеими руками на педаль газа.

На спидометре стрелка побежала к 70-ти. От скорости начали сливаться вывески и дома.

«Москвич» мчался, а следом — за большим целлулоидным щитом — мчался на мотоцикле старшина Карасев.

Внезапно из-за угла того дома, на крыше которого горела надпись «Астроном», выбежал мальчишка и бросился перебегать улицу прямо под «Москвич».

— Тормоз! — завопила Валентина.

Повар кинулся грудью на тормоз, «Москвич», взвизгнув, остановился, и Лиля полетела вверх тормашками со спинки сиденья.

Мальчишка удрал. Какой-то подвыпивший прохожий прижал нос к стеклу, пробормотал «Молодцы!», но, увидев пустую машину и кукол, отпрянул, горько усмехнулся и пошел прочь. А с другой стороны показался на мотоцикле старшина Карасев. Держа руку под козырек, он с ехидной улыбкой заглянул в машину.

— Гражданин… — начал было он, но, увидев кукол, обомлел. Затем оглянулся и заметил уходившего мужчину. Засвистев, старшина соскочил с мотоцикла, бросился за мужчиной и схватил его за рукав. — Гражданин! Следуйте за мной!

— Я ничего не делаю… — сказал тот.

— А кто угнал машину?! — старшина торжествующе усмехнулся.

— Эту?

Старшина Карасев кивнул. Прохожий захихикал и доверительно спросил:

— Вы тоже пьяный?

— Гражданин! — строго сказал милиционер.

— Это куклы… Я видел, как они вели машину… — и гражданин подмигнул.

От негодования старшина не нашелся что сказать; он схватил шутника обеими руками и, конечно, отвел бы его в милицию, если бы как раз в эту секунду «Москвич» не тронулся с места и не стал бы стремительно удаляться.

— Стой! — заорал Карасев и, засвистев, кинулся к своему мотоциклу.

И опять помчался «Москвич», и опять за ним — мотоцикл. Далеко позади осталась горящая надпись «Астроном». И вот, наконец, аптека!

«Москвич» подъехал. И сейчас же с грохотом подкатил мотоцикл.

— Все пропало, — сказала управдомша.

— Не бойтесь, — сказала Валентина. Как он откроет дверцу, — разбегайтесь в стороны!

— А ты? — спросил повар.

Она не успела ответить: старшина Карасев открыл дверцу и заглянул внутрь. Куклы валялись как неживые.

Милиционер заглянул в заднюю кабину, почесал в затылке. Неожиданно из-под его ног метнулись на тротуар три куклы.

— Стой! Стой! — заорал он, хватаясь за свисток.

Куклы кинулись во все стороны, а Валентина крикнула:

— Прощайте, братцы!

Нажала грудью на педаль газа, и машина (с открытой дверцей, и никого за рулем!) двинулась вперед.

— Стой! Стой! — Карасев кинулся за ней, прыгнул в машину, затормозил и схватил Валентину. Потом выглянул — остальных кукол нигде не было видно. Старшина мрачно сказал кукле:

— Вот составим на тебя протокол, — сразу разберемся: кто кукла, а кто не кукла!

И, захлопнув дверцу, повел машину, оставив свой мотоцикл у тротуара.

Некоторое время на улице никого не было. Затем из водосточной трубы осторожно вылез повар, из-за ступеньки аптечного подъезда показалась голова управдомши, а из-за колеса милицейского мотоцикла выскочила Лиля. Оглядываясь, они подбежали друг к другу.

— Бедная Валентина… — вздохнула Алла Павловна.

— Вы слышали, как она красиво закричала «Прощайте, братцы»? — сказала Лиля.

— Она пожертвовала собой, — сказал Петр Петрович.

— А ты могла бы пожертвовать собой? — спросила Лиля управдомшу.

И они побежали к подъезду со стеклянной дверью, над которой горели синие буквы: «Аптека».

Юркнув в дверь аптеки, куклы увидели старого провизора Вахтерева-Лазумовского. Он остался сегодня на ночное дежурство. Восседая среди гигантских вертящихся этажерок, бутылей с ядами и слабительными, он читал, шевеля губами, журнал «Вестник фармакологии». И на его носу красовались очки с золотым ободком.

Вахтерев-Лазумовский был очень опытный человек. Сорок пять лет он работал в аптеке. Это был провизор, который мог по одному запаху отличить не только валерьянку от нашатыря (это всякий сможет), но даже борную кислоту от салола. Найдите еще такого провизора! Мало того, он мог заткнуть нос и одними пальцами определить на ощупь, что у него в руке — таблетка витамина Б или Ц. Вот к какому провизору попали куклы. Но они этого не знали.

Они крались по полу вдоль нижней полки этажерки, разглядывая латинские этикетки. Услышав подозрительный шум, провизор поднял голову, прислушался, и куклы замерли, беззвучно грозя друг другу.

Когда провизор успокоился и углубился в фармакологию, повар поднес кулак к Лилиному носу и ткнул пальцем около большой банки — сиди здесь! Потом подпрыгнул, подтянулся на руках на вторую полку, влез, втащил за собой управдомшу, и они скрылись среди банок и этикеток.

Лиля осталась одна. Она зевнула и увидела свое отражение в синей банке: лицо было кривое, но Лиля себе понравилась и попробовала принять балетную позу — что-то вроде арабеска. Повернувшись к красной банке с кореньями, Лиля увидела себя как бы в аквариуме среди водорослей. Она представила себе, что она золотая рыбка, и сделала несколько изящных жестов, будто плавает.

Забили часы, Лиля взялась двумя пальцами за юбку, приподняла ее, как балерина, присела в реверансе и стала танцевать, отражаясь то в красной, то в синей, то в желтой банке. И свалилась! Раздался треск.

Вахтерев-Лазумовский нервно подскочил, слез со стула и пошел на шум. Лиля лежала не шевелясь. Увидев куклу, провизор глубокомысленно уставился на нее и поднял.

— И что за люди… — проворчал он, — то зонтик посеют, то пакет, то куклу…

Положив Лилю на стул у дверей, он не спеша пошел на место.

А Лиля лежала на стуле не шевелясь. Она увидела, как провизор уселся и как за его спиной — с одной этажерки на другую — перелезли, рискуя свалиться с огромной высоты, Алла Павловна и Петр Петрович. Они были уже почти рядом с провизором, за его спиной.

Заметив шкафчик с ящиками, управдомша показала повару: на одном из ящичков было написано «Аспирин». К счастью, ящик был приоткрыт. Но как попасть в него под самым носом провизора!

Алла Павловна и Петр Петрович поглядели друг на друга; повар развел руками. Управдомша подняла палец кверху, — она нашла выход! Она показала тряпичной рукой на себя и на лысую голову провизора. Повар ничего не понял. Тогда управдомша потрясла своей необъятной юбкой. Но повар оказался совсем бестолковым. Алла Павловна рассердилась, показала на ящик с аспирином, потом попрощалась с Петром Петровичем, прочувственно пожав ему руку. А он смотрел на нее, ничего не понимая.

Подкравшись к краю этажерки, Алла Павловна приготовилась к прыжку. Ах, вот что! Повар, наконец, догадался, кивнул и подполз ближе к ящичку.

Дальше все произошло с быстротою молнии. Управдомша спрыгнула на голову провизора, как на чайник, накрыв его до воротничка своей юбкой, и крикнула:

— Не поминайте лихом!

Повар нырнул в ящичек, набил карманы аспирином, скатился на пол и помчался к выходу, показывая Лиле: «давай-давай!». Та соскочила со стула. И оба исчезли в дверях.

А Вахтерев-Лазумовский, заверещав от ужаса, схватился за голову, стащил с себя Аллу Павловну и отшвырнул ее, будто змею, далеко в угол. Он обошел ассистентскую, сказал обидчиво:

— Дурацкие шутки!.. — Еще подумал и сказал. — Нет, это не дурацкие шутки. Она откуда-то свалилась…

Поглядев на потолок, провизор сокрушенно сказал:

— Нет, она ниоткуда не свалилась! Надо подавать на пенсию.

И так грустно вздохнул, что управдомше стало жалко старичка. Она уселась на полу и сказала:

— Не надо на пенсию… Вы такой хороший аптекарь…

— Что?! — спросил Вахтерев-Лазумовский.

— Не бойтесь меня… — сказала Алла Павловна. — Я не кукла. То есть кукла, но не совсем… Я была управдомшей… — и начала рассказывать свою горестную историю.

Над крышами поднимался серый рассвет без красок. Улица была пустынна. Из-за угла дома выглянула кукольная голова повара.

— Никого, — сказал он Лиле.

Выйдя из-за угла, они побежали вдоль стенки дома.

— Она пожертвовала собой! — восторженно сказала Лиля.

— Терпеть не могу телячьи нежности! — проворчал повар.

— Ай! — пискнула Лиля.

— Чего еще?

Лиля схватилась рукой за сердце.

— Вот тут кольнуло. Только что. Стало жалко Аллу Павловну!

— Ерунда! — буркнул повар.

Главное, сам говорил ерунда, а сам думал о Тате, как бы скорее ее вылечить.

Вот так люди всегда: говорят «Уходите», а это значит «Не уходите»; говорят: «Какая хорошая погода», а это значит: «Вы мне надоели». И вообще, люди… кто их разберет!

Когда Петр Петрович и Лиля добрались до игрушечного магазина, — витрина оказалась закрытой металлическим жалюзи, а на двери висел замок.

Как быть? Повар почесал в затылке и сразу понял что делать. Он поставил Лилю себе на плечи, она нажала кнопку на притолоке. Жалюзи, гремя, поднялось.

Куклы в магазине не ожидали этого. Как всегда по ночам, они играли в домино и, когда поднялось жалюзи, — окаменели кто где был. Но, увидев знакомых кукол, успокоились.

Одна из кукол сказала:

— Это Петр Петрович и Лиля. Ходи!

И игра пошла дальше.

Повар постучал в зеркальную витрину, в которой отражались тучи. Куклы только отмахнулись, с азартом стуча костяшками маленького дорожного домино.

— Глупая игра, — сказал повар и застучал в стекло кулаком, а Лиля — ногой.

Куклы не обращали внимания. Только мотоциклист поглядел на витрину, повернув жестяную голову. Повар мимически ему показал: «Открой!»

Тот равнодушно отвернулся.

— Черти, не открывают…

— А я знаю, что сделать, чтоб открыли! — И Лиля за прыгала на одной ножке.

— Ну да? — недоверчиво проворчал повар.

— Гляди!

Лиля подошла к самой витрине и показала мотоциклисту нос.

Мотоциклист подскочил и тоже показал нос. Тогда Лиля показала два носа, а повар сказал Лиле «молодец», показал куклам язык, нос и еще сделал что-то очень оскорбительное ушами.

Куклы бросили домино и свирепо замахали кулаками. Петр Петрович притворно захохотал и удачно изобразил, как он колотит кого-то и еще поддает под зад ногой.

Этого оскорбления куклы перенести не могли; они вскочили и с кукольными проклятиями помчались к витрине. Между тем повар показывал, как он всех «возьмет на одну руку».

С воплями куклы все сразу ухватились за защелку и стали открывать зеркальное стекло витрины.

— Скорей! Скорей! Пока не удрал!

Однако Петр Петрович и не думал удирать. Он протянул Лиле аспирин.

— Я начну драку… а ты… серпантин и конфетти, — знаешь где?

У Лили засверкали глаза.

Приоткрыв витрину, куклы сунули в щель кубик, чтобы не закрылась. И прямо через кубик Петр Петрович ринулся внутрь магазина на кукол, взмахнув поварешкой. Куклы бросились на него; началась драка.

А Лиля крикнула неизвестно кому: «Прощайте, братцы!» — юркнула в щель и исчезла в магазине.

Повар сражался, фехтуя поварешкой; в него летели домино, кубики, бочонки от лото. На ногах у Петра Петровича уже висел десяток врагов.

Тут на улице появились двое гуляющих студентов, и все куклы замерли — кто где был.

— Погляди, — сказала девушка. — Все-таки мы научились оформлять витрины!

— Париж! — кивнул молодой человек; они пошли дальше.

А драка возобновилась. Клубок дерущихся уже так запутался, что нельзя было разобрать — где нога, где барабан и кто кого колотит.

За окном снова появилась та же гуляющая пара, и опять все куклы замерли.

— Смотри, вот интересно, — сказала девушка. — Только что было другое оформление…

Молодой человек поглядел на витрину.

— Ну и что, — сказал он. — Это делают с помощью фотоэлемента.

— Как ты все знаешь! — с восхищением сказала девушка; они прошли.

И в витрине опять вспыхнула драка. За это время Лиля уже успела взобраться на полку и найти пакетик с серпантином и конфетти. Пролезая обратно сквозь щель на улицу, она крикнула:

— Петр Петрович! Бежим!

Он метнулся было за ней, но куклы схватили его за руки и за ноги. Повар закричал:

— Лиля! Скорей! Спасай Тату!..

Но куклы уже заталкивали его в коробку, связывая руки и ноги ленточками. Он успел только увидеть, как Лиля помчалась по улице, и пробормотал:

— Как приятно делать добро!.. Кто бы подумал…

Тут куклы захлопнули коробку и перевязали бечевкой.

Лиля на бегу оглянулась, и по ее кукольной щеке скатилась слеза.

Капал дождик. Во дворе милиции старшина Карасев возвращал машину владельцу. Отдуваясь, Кракс вылез из-под сотрясающегося «Москвича».

— Все в порядке? — спросил старшина.

— Не все, — сказал Кракс. — Не хватает куклы.

— Она задержана, — сказал Карасев.

— Вот как, — сощурился Кракс. — Хм… С одной стороны, я не сумасшедший и волшебства нет. С другой — вы утверждаете, что куклы угнали мою машину… — Кракс задумался. — Что бы там ни было, ясно одно: это кукольный заговор против меня! И я в этом разберусь!

Он дал газ, и машина задом выехала с мокрого двора милиции. Не успел Кракс перейти на вторую скорость, как заметил что-то на тротуаре, затормозил и распахнул дверцу. Вдоль дома, накинув свою юбку, на голову, бежала под дождем кукла Лиля.

— А-а! — ехидно сказал Кракс. — Старая знакомая! Ты куда?

— Обошлись без вас! — гордо пропищала Лиля, выглянув из-под юбки. — Мы достали волшебное лекарство! Сейчас дам Тате, и она будет здорова!

Услышав про волшебное лекарство, Кракс облокотился о руль и задумался. Он представил себе, что было бы, если б он обладал волшебным лекарством. Он брал бы за визит не десять рублей, а двадцать, и даже не двадцать, а…

Кракс выскочил из машины и погнался за Лилей. Она пищала и отбивалась, но он ее схватил, бросил в машину на сиденье и повез к себе домой.

Всю дорогу Лиля громко ревела.

— Петр Петрович пожертвовал собой! И Алла Павловна… А я — дура… Что, я не могла спрятаться за водосточную трубу?.. И кто меня дергал за язык — говорить про волшебное лекарство?! Неужели я не могла сказать, что это корм для рыбок?! Теперь Тата умрет, и я буду виновата…

Но Кракс не обращал на ее рев никакого внимания. Спешить ему было некуда, Лиля была в его руках. Поэтому, придя домой, он не торопясь надел халат и привычно включил телевизор. Шла утренняя детская передача из Дворца пионеров. Посадив Лилю на стол, Кракс потер руки и жадно начал копаться в ее пакетиках.

— Ну, аспирин — это каждый знает, это понятно, это — слабительное, — бормотал он. — Конфетти и серпантин — тоже ясно, этим мусорят на елках. А где же волшебное лекарство?

— Зачем вам волшебное лекарство? Разве вы заболели? — спросила Лиля. Ее слезы уже высохли.

Кракс презрительно поглядел белесыми глазами навыкате и вдруг узнал ее:

— Погоди, погоди! Это ты тогда барабанила на рояле?

Лиля гордо молчала.

— Вот и доигралась! А теперь: или ты мне немедленно отдашь волшебное лекарство, или… — он подумал и прорычал: — Или я тебе оторву голову!

— Отрывайте! — гордо сказала Лиля. — Но я ничего не скажу!

И поглядев на детей, качавшихся в телевизоре на качелях, крикнула им:

— Прощайте, братцы!

Схватив ножницы, Кракс кинулся на Лилю. Она храбро укусила его за палец. «Ай!» — замахал он рукой. А Лиля схватила пакетики с волшебным лекарством и побежала во весь дух по столу. Она давно заметила висевшие под потолком шарики — те самые, зеленый и красный, на которых они вечером прилетели. Ниточки от шариков свисали над столом.

Лиля подпрыгнула высоко, как только могла, но ниточку не достала.

У Кракса во рту показался золотой мостик — он захохотал, не спеша поднялся, прошелся вокруг стола, протянул руку, чтобы схватить Лилю, и — надо же! — поскользнулся и на ровном месте упал. Мало того, на свой знаменитый стол рококо он опрокинул графин, в котором плавал чайный гриб, скользкий и отвратительный.

Это окончательно вывело Кракса из равновесия. Вскочив, он с проклятием бросился к Лиле. В отчаянии она заметалась и вдруг услышала:

— Лиля!.. Сюда!..

Откуда это?! Ах, вот что! В телевизоре рядом с качелями стоял Могэс и делал ей знаки, а дети с качелей кричали:

— Лиля!.. К нам!..

Раздумывать было некогда. Увернувшись из-под руки Кракса, Лиля прыгнула прямо в телевизор. Правда, Кракс схватил ее на лету за ногу, но в его руках осталась только красная туфелька с помпоном. А Лиля уже уносилась на качелях в глубь изображения.

Кракс остолбенел. Он тупо глядел на маленького Могэса, который любезно поклонился ему и исчез. Над профессором элоквенции смеялись в телевизоре дети. Качаясь на качелях, Лиля показывала ему язык и дразнила пакетиком с волшебным лекарством.

— Сейчас я вам покажу! — прохрипел Кракс.

Дьявольски улыбаясь, он зашел за телевизор и вырвал вилку из штепселя. Изображение стало меркнуть. Кракс торжествующе захохотал. В то же мгновение качели вынесли из гаснущего телевизора Лилю вперед, она взлетела к потолку.

Не успел Кракс опомниться, как Лиля схватила ниточки обоих шариков и на двух шарах — зеленом и красном — вылетела в окно.

Хрюкнув от ярости, Кракс устремился к окну, высунулся; куда там! Лиля взлетала все выше, к ломаной линии крыш.

Тогда Кракс размахнулся и злобно швырнул ей вслед красную кукольную туфлю с помпоном; туфля упала на тротуар и осталась лежать под водосточной трубой.

Тата все так же металась по кровати. Глаза ее были открыты, но она ничего не видела. «Что делать?» — думала мама, которая тоже не видела ничего, кроме дочки. Она не замечала ни хмурого утра, ни даже того, что куда-то исчезли куклы и воздушные шарики.

У нее все падало из рук. Чтоб немножко успокоиться, она принялась стирать, налила воду в таз, бросила туда Татино платье и так и оставила. Взялась шить; сначала никак не могла попасть ниткой в иголку. Потом Тата сказала что-то неразборчивое, и Галина Ивановна бросилась к ней, куда-то воткнув иголку. Она не могла заняться ничем.

«Подожду еще час…» — тоскливо подумала она.

Но не выдержала, накинула платок, чтоб бежать за доктором Краксом.

— Подожду до восьми, — сказала она вслух.

Постояла, поколебалась, посмотрела на тяжело дышавшую Тату и все-таки помчалась за доктором. Хлопнула парадная дверь.

— Пить… — прошептала Тата.

Ей никто не ответил. В комнате было так тихо, что даже маленькие часики, лежавшие на комоде, стали слышны. Было так тихо, как только может быть тихо. Так тихо, что даже не объяснить.

Внезапно со звоном распахнулась форточка и влетела Лиля на двух воздушных шарах; одной рукой она держалась за ниточки, а другой прижимала к сердцу лекарства.

— Вставай! — весело кричала она. — Я принесла волшебное лекарство!

Тата улыбнулась самыми уголками губ и сказала: «Мамочка» — из чего видно, что она Лилю не узнала. Ничего, скоро узнает, лечение-то еще не началось!

Опустившись на кровать, Лиля разложила пакетики.

Самое трудное было притащить чайник, хотя он и стоял рядом на столике. Обняв его и прижав к животу, Лиля спрыгнула на подгибающихся ножках со столика, всунула Тате в рот таблетку аспирина и дала запить из носика чайника.

А потом… Потом началось лечение! Лиля взлетела на шарах к потолку, поболтала в воздухе ногами (заметьте, на одной из них не было красной туфельки) и горстями начала расшвыривать конфетти. Голубые, синие, розовые, зеленые кружочки осыпали Тату, и всю постель, и все лекарства, и всю комнату… Как будто здесь начинается бал!

Но это не все. Лиля привязала к ниточкам воздушных шаров ленты серпантина. Шары взвились под потолок, и по всей комнате разлетелся, развернулся, раскинулся пестрый шатер разноцветных нитей. И все стало совсем похоже на бал.

В это мгновение солнце прорвалось сквозь тучи и засверкало среди нитей серпантина.

Тата открыла глаза и увидала, или ей показалось, что перед нею, словно в блестящем тумане, закачались, поплыли и ожили на столике лекарства. Они высоко подняли сигнатурки и прозвенели стеклянными голосами:

— Да здравствует волшебное лекарство!

Профессор Ипеккакуана сказал дрогнувшим голосом:

— Коллеги! Мы больше не нужны! Тата здорова!

И все лекарства выстроились по ранжиру и сделали по столику прощальный круг. Профессор Ипеккакуана шествовал впереди. Он подошел к краю столика, мгновенье помедлил и бросился вниз головой, то есть вниз пробкой, в таз с водой, стоявший на полу. Раздалось мелодичное «блям!». И все лекарства — одно за другим — последовали за профессором. Раздалось тринадцать «блям», и все стихло. Столик возле кровати был пуст, как у здоровой девочки.

— Как весело! — прошептала Лиля и засмеялась.

Тата села на кровати, потянулась, потом зевнула, потом улыбнулась и сказала:

— Спасибо, Лиля!

— Ах, — сказала Лиля. — Что это со мной? Мне кажется, что у меня вот такое сердце! — И развела кукольными руками так широко, как могла.

В то же мгновенье ее ноги и подбородок стали отдаляться друг от друга с непостижимой быстротой. И она превратилась в обыкновенную девочку, сидевшую на кровати и смотревшую на Тату сияющими глазами.

— Лиля! — крикнула Тата.

И девочки бросились друг другу в объятия.

На этом можно было бы кончить наш рассказ об удивительных событиях, которые произошли в доме № 7 по Воротниковскому переулку.

— Как?! — воскликнете вы. — Тата выздоровела — и все?! А что же ее товарищи?! Неужели они так и остались куклами?! А доктор Кракс! Неужели он все еще разъезжает по городу и берет по десять рублей за визит? Нет и нет, конечно же нет! Сейчас все узнаете.

Аллу Павловну, как вы помните, мы оставили в аптеке. Сперва она сидела на столе возле аптечных весов, мирно беседуя с провизором. Поставив перед ней коробку с витаминным драже, Вахтерев-Лазумовский говорил:

— Почему же вы сразу не сказали мне, в чем дело? Я бы вам тут же дал аспирин! Я ведь достаточно старый человек, чтобы не верить в сказки. Кушайте драже!

Потом Вахтерев-Лазумовский сдал дежурство и, бережно держа Аллу Павловну, пошел в кафе «Красный мак».

Это кафе было теперь не узнать: всюду стояли вазы с цветами и сверкал мрамор. Три гипсовые танцовщицы танцевали на красной стене.

В кафе на стульях болтали ногами несколько ребят с мамами и папами. Ну, мамы и папы, те, конечно, ногами не болтали. Посадив Аллу Павловну на свободное место, провизор сел рядом и протер очки.

— Что для вас? — вежливо осведомилась официантка.

— Для меня кофе черное, с лимоном… И сосиски! — сказал Вахтерев-Лазумовский. — А для нее, — показал пальцем на куклу, — глазунью из трех яиц.

— Для кого?!

— Для нее. А что?

— Нет, ничего, — сказала официантка, покосилась на провизора и смахнула салфеткой пыль с чистого столика.

Она еще раз выглянула из кухни и поглядела на странную пару.

Старый провизор, перегнувшись через столик, тихо говорил кукле:

— При ангине самое лучшее средство — Кукарекуин. Собирают на заре крики петухов и потом полощут этим горло.

Из кухни выплыла официантка с подносом. Она поставила перед чудаковатым стариком кофе и сосиски, а перед куклой, хихикнув, — шипящую глазунью.

Вот тут-то все и произошло: из рук официантки с грохотом упал пустой поднос, папы и мамы, потрясенные, поднялись со своих мест, а на стуле сидела увеличившаяся в десять раз управдомша.

— Значит, Тата выздоровела! — воскликнула она и весело принялась за яичницу из трех яиц.

С Петром Петровичем было так. Он лежал в коробке, когда в игрушечный магазин впорхнула какая-то толстенькая покупательница.

— Покажите мне вон те «фокусы»! — сказала она.

Продавщица положила на прилавок коробку с надписью «Фокусы» и открыла крышку. Сверху лежало объяснение. Толстушка недоверчиво прочла вслух: «При производстве фокусов, предусмотренных настоящей игрой, следует большим и безымянным пальцами взять волшебную палочку и сказать: „Тоби-Лоби-Кукунор“».

Снисходительно улыбнувшись, покупательница взяла волшебную палочку, взмахнула ею и сказала:

— Тоби-Лоби-Кукунор!

В то же мгновенье на полке с игрушками раздался страшный треск. Лопнула какая-то коробка, с одной стороны показались ноги, с другой — колпак…

Продавщица кинулась в сторону, рыжая кассирша подскочила, как ужаленная, а толстушка попятилась к двери. Перед ними слезал с полки какой-то повар в колпаке, в полный человеческий рост.

— Виноват! — сказал он и, степенно откашлявшись, выбежал из магазина.

Толстушка проводила его глазами, помолчала и сказала:

— Довольно удачная игрушка! Заверните, пожалуйста! — и вытащила из сумочки деньги.

* * *

Что касается Валентины, — она долго валялась на столе начальника милиции. Он показывал ее всем, и все смеялись. Потом она пошла по другим столам, и там тоже смеялись. Но Валентина стойко держалась куклой, молчала и ни разу не сказала «неправда», хотя про нее выдумывали чепуху. В результате всей этой истории старшина Карасев получил путевку в дом отдыха на две недели — подлечить нервы. А куклу ему приказали вернуть владельцу.

Когда мотоцикл с бравым старшиной подлетел к подъезду Кракса, там, томясь в ожидании, ходила Татина мама. Подозрительно покосившись на нее, старшина с куклой в руке позвонил в дверь.

— Профессора нет, — нервно сказала Галина Ивановна. — Я сама его жду.

Карасев ничего не ответил, мрачно отодвинул сапогом валявшуюся у водосточной трубы кукольную красную туфельку и постучал кулаком в дверь. Из деликатности Татина мама отошла и отвернулась. И хорошо, что отвернулась! А то бы она решила, что сошла с ума.

Старшина отступил на тротуар и посмотрел на окно Кракса. Убедившись, что форточка не закрыта, он подошел поближе и подкинул куклу, желая забросить ее в форточку. Но тотчас же испуганно пригнулся: на него сверху падала Валентина в натуральную величину. Подхватив ее на руки, милиционер сел на тротуар.

Как раз в это время Татина мама повернулась и увидела, что на тротуаре сидят милиционер и какая-то девушка, уставившись друг на друга. Старшина открыл рот, чтобы сказать неизвестно что, а девушка весело спросила:

— Будете на меня составлять протокол? Или как?

Старшина Карасев встал, пробормотал что-то нечленораздельное, всхлипнул, сел на мотоцикл и уехал. Девушка поднялась и весело помахала ему вслед.

Ничего не понимая, Татина мама смотрела склонив голову набок. Странности продолжались: заметив у водосточной трубы какую-то красную туфлю с помпоном (кстати, она тоже увеличилась в десять раз), девушка радостно вскрикнула, прижала туфлю к сердцу и убежала.

Время шло. Солнце сверкало среди нитей серпантина. А Тата и Лиля отчаянно спорили: кого спасать раньше и куда раньше бежать? Тата говорила — сначала в милицию, а потом в игрушечный магазин; Лиля говорила — сначала в игрушечный, а потом в милицию. Наконец они помирились на том, что начнут с аптеки.

Но едва они бросились к двери и открыли ее, как увидели на пороге повара Петра Петровича, в белом хрустящем, накрахмаленном колпаке, и Аллу Павловну, в платье с цветочками. У обоих в руках были подарки.

Повар вынул из пакета пирог с яблоками, пахнущий миндалем, тмином и шафран-ранетом.

— Это тебе, Тата! Теперь я буду печь такие пироги! И в десять раз вкусней!

А управдомша дала ей расшитого петуха.

— На, Тата, — сказала она. — А то у вас теперь некому сидеть на чайнике!

Они степенно вошли в комнату, засыпанную конфетти и запутанную серпантином.

— Ах, мои милые, без вас бы я умерла! — сказала Тата, чихнув в последний раз.

— Ну, чего там… сказала управдомша и напялила на чайник петуха.

Но и это было еще не все. Пришли Татина мама с доктором Краксом.

Галина Ивановна открыла дверь и остолбенела.

В комнате, разноцветной от дрожащих нитей серпантина, солнечных зайчиков и конфетти, она увидела веселую, счастливую дочку. И около нее — Лилю, какого-то повара в колпаке и прошлогоднюю управдомшу.

— Тата здорова! — воскликнула Лиля, увидев Татину маму. — У нее тридцать шесть и шесть!

Галина Ивановна не находила слов. Кракс выпустил облако дыма и сказал ей:

— В таких случаях я получаю удвоенный гонорар.

Табачный дым тек, разбиваясь о нити серпантина, тая в солнечных лучах. Кракс расстегнул пиджак и — как когда-то — от металлической защелки его подтяжки на потолке опять заиграл зайчик.

— Доктор Кракс! — крикнула Лиля с пылающими щеками. — Вы плохой человек! У вас нет сердца!

— Когда Тате было плохо, — сказала управдомша Галине Ивановне, — он нас выбросил из окна!

— Шантаж… — невозмутимо сказал Кракс.

— Мама! — сказала Тата. — Это не доктор меня вылечил! Это они меня спасли!

Кракс повернулся к Татиной маме, которая как будто начинала что-то понимать.

— В общем, мне некогда! Платите деньги!..

В передней задребезжал звонок, Лиля кинулась открывать, и Галина Ивановна увидела, как в комнату вошли — та самая девушка, что сидела на тротуаре, и с нею худощавый человек с серыми проницательными глазами. Заметив, как все обрадовались, мама тихо спросила Тату:

— Кто это?

— Добрый волшебник Могэс, — прошептала Тата.

А девушка, которую мама видела на тротуаре, сказала:

— Лиля! Ты потеряла… — И протянула ей красную туфлю с помпоном.

В комнате на мгновенье стало тихо. В окне забилась вчерашняя оса. Где-то в стороне пролетел самолет. И чей-то голос во дворе крикнул: «Федя! Иди завтракать!»

Могэс вынул волшебные очки. Краксу стало не по себе, он весь съежился. А Могэс негромко сказал ему:

— Вы плохой человек. Вы бросили тень на добрую корпорацию врачей. Вам было все все равно…

— Не имеете права… — забормотал Кракс, пытаясь закрыться локтем и пятясь к дверям.

Но волшебник уже надел очки; в них вспыхнули синие огоньки, они заплясали, перепутавшись с конфетти и солнечными зайчиками. И голос Кракса — такой грубый — стал тоненьким. А сам Кракс уменьшился в десять раз, и трубка его уменьшилась в десять раз, и дым уменьшился в десять раз.

— Это нахальство! — крикнул он петрушечьим голосом.

Могэс двумя пальцами взял его за шиворот, спрятал в чемоданчик и сказал:

— Тата и Лиля, девочки, не бойтесь Кракса! И скажите другим девочкам и мальчикам: я превратил его в куклу раз и навсегда. Теперь, если кто-нибудь из вас заболеет, к вам придет добрый, хороший, настоящий доктор!

Могэс оглядел всех веселыми серыми глазами, любезно поклонился и ушел.

Так окончилась эта удивительная история, о которой слышали многие.