Роман Л.Лоренса "Старый шут закон" повествует о жизни и борьбе шахтеров в маленьком городке одного из южных штатов США в 30-е годы XX века.
1.0. [26.03.2020]
Ларс Лоренс предпосылает своему роману «Старый шут закон» эпиграф из Шекспира — слова дерзкого Фальстафа, обращенные к будущему королю Англии Генриху V. Для писателя мысль, заключенная в них, приобретает особое звучание: «старый шут закон», который душил ржавыми цепями всякое проявление мужества во времена Генриха IV, столь же послушно пляшет под дудку своих хозяев и сейчас, в XX веке, в стране Соединенные Штаты Америки. Сам писатель был лишен американским правосудием возможности работать в Голливуде и вынужден был выступать в конце 40-х и в 50-е годы не под своим подлинным именем Филип Стивенсон, а лишь укрывшись под псевдонимом Ларс Лоренс.
Знакомство с романом Лоренса убеждает, что обращение автора к Шекспиру отнюдь не ограничивается названием и эпиграфом. Автор стремится опереться на шекспировские традиции широкого, полнокровного и — это, пожалуй, главное — масштабного видения жизни. В этом смысле он следует совету К. Маркса, высказанному в известном письме к Ф. Лассалю, — «шекспиризировать», то есть учиться у Шекспира широте и глубине изображения жизни, умению создавать населенную реальными человеческими характерами историческую картину — знаменитый «фальстафовский фон», помогающий понять место главных героев в жизни и в истории.
В центре романа судьба томящихся в тюрьме рабочих: сюжет, достаточно полно разработанный в американской литературе в 30-е годы, особенно в пролетарском романе. Но в отличие от многих своих предшественников и единомышленников писатель-коммунист Ларс Лоренс расширяет сферу своего художественного кругозора и включает в него практически все стороны жизни. В романе действуют около двухсот героев, из которых сам Лоренс выделяет тридцать главных персонажей, но и каждый второстепенный герой выписан им чрезвычайно тщательно. Это помогает писателю создать свой тот поистине «фальстафовский» фон, на котором четче выявляются и ухищрения «старого шута закона», и мужество его жертв, и, главное, подлинная сущность того общественного конфликта, который неразрешим в рамках буржуазного государства.
С масштабностью видения жизни связана и эпичность повествования. Роман «Старый шут закон» составляет часть эпического цикла «Семена», первая книга которого («Утро, полдень и вечер») была издана на русском языке в 1968 г. Лоренс развивает традицию эпического повествования в американской литературе — традицию, связанную прежде всего с именами Теодора Драйзера, Джона Дос Пассоса и Уильяма Фолкнера. В отличие от Драйзера («Трилогия желания»), от Дос Пассоса (трилогия «США»), от Фолкнера (трилогия о Сноупсах), которые рассматривали жизнь своих героев на значительном историческом отрезке, Ларс Лоренс передает эпический размах событий, занимающих сравнительно небольшой отрезок времени, — он измеряется не годами и десятилетиями, а днями и неделями. Тем не менее здесь полностью сохранено чувство истории, свойственное выдающимся американским мастерам эпического повествования.
Важную особенность цикла «Семена», на которую обращали внимание американские и советские исследователи творчества Ларса Лоренса, составляет острая и динамичная фабула, вокруг которой строится развитие действия. Во время столкновения полиции с забастовщиками убиты шериф и двое рабочих. Власти арестовывают рабочих, предъявляя им обвинение в убийстве шерифа. Истинный убийца неизвестен. Скорее всего, в шерифа случайно выстрелил кто-то из полицейских, но власти и полиция, пользуясь грубыми подтасовками и угрозами, пытаются свалить все на вожаков рабочего движения. В ходе судебного разбирательства, вокруг которого сосредоточено все действие романа, защитники рабочих стремятся выявить ответственность полиции за кровопролитие. Поиски истинного убийцы затруднены не только действиями полиции и властей, но и общей запутанностью обстоятельств, связанных непосредственно с убийством шерифа. Это придает роману известные черты детективного повествования, которыми пользовались и пользуются многие выдающиеся мастера литературы — вспомним хотя бы Диккенса и Достоевского.
Многогранность творческой индивидуальности Ларса Лоренса во многом определяется его творческой биографией, его богатым и разносторонним жизненным и литературным опытом. Ларс Лоренс, как уже говорилось, — это псевдоним Филипа Стивенсона, который родился в 1896 году в семье преуспевающего адвоката в Нью-Йорке, окончил респектабельный Гарвардский университет, где в те же годы учились Джон Рид, Уолтер Липпман и Т. С. Элиот. После первой мировой войны, во время которой будущий писатель служил в военно-морском флоте, он заболел туберкулезом. Прикованный к постели, он занялся литературным трудом, опубликовал несколько рассказов и первый свой роман. В 1931 году вышел в свет его второй роман — «Евангелие от св. Луки».
Несколько оправившись от болезни, Филип Стивенсон уехал на Юго-Запад США, где участвовал в создании профсоюзов. Особенно активно он работал среди трудящихся мексиканского и индейского происхождения.
Во время второй мировой войны Филип Стивенсон обращается к кинодраматургии, пишет сценарии для фильмов и делается одним из ведущих сценаристов Голливуда.
Вскоре после второй мировой войны Филип Стивенсон вместе с другими прогрессивными деятелями Голливуда становится жертвой антикоммунистической истерии. Тогда-то он и начинает работу над своим эпическим циклом «Семена», вынужденно сменив свою фамилию на псевдоним Ларс Лоренс, под которым публиковались все романы этого цикла — «Утро, полдень и вечер» (1954) и «Из праха» (1956), составляющие первую часть трилогии; «Старый шут закон» (1961) и «Провокация» (1961), объединенные во вторую часть, и, наконец, заключительный том «Посев», законченный незадолго до смерти писателя в 1965 году.
Умер он в Алма-Ате во время поездки по Советскому Союзу.
Разносторонний опыт Ларса Лоренса — новеллиста и профсоюзного деятеля, романиста и киносценариста, — соединенный с несомненным писательским талантом и глубоким пониманием законов общественного развития, позволил писателю по-новому увидеть и изобразить не только события бурных 30-х годов, но и существенные стороны современной Америки и тех исторических процессов, которые она переживает.
Роман «Старый шут закон» органически впитал в себя художественный опыт литературы XX века, литературы социалистического реализма, и в том числе советской литературы. Но прежде всего, конечно, писатель опирался на опыт американской литературы. Он широко использует искусство монтажа, во многом близкое к кинематографу, и внутренний монолог, его повествованию присущи динамизм развития действия и множественность углов изображения одного и того же события. Все эти художественные приемы переплавлены творческой индивидуальностью писателя и переосмыслены с позиций творческого метода социалистического реализма. Избегая крайностей конструктивистского монтажа Дос Пассоса в романах трилогии «США», писатель стремится компановкой глав подчеркнуть остроту и динамизм развития ситуаций, развернуть панораму действия во всей широте, умело меняя фокусировку кадров частыми включениями крупного плана, скрупулезно выписанными внутренними монологами.
Обращение к внутреннему монологу помогает Лоренсу глубже и разностороннее показать внутренний мир героев. Внутренний монолог, к которому обращались все крупнейшие художники, начиная с «Севастопольских рассказов» Л. Н. Толстого, в американской литературе был взят на вооружение Драйзером и Хемингуэем, Фолкнером и Дос Пассосом, хотя каждый из этих выдающихся писателей использовал его по-своему. Ларс Лоренс впервые в американской литературе активно и успешно обращался к внутреннему монологу для раскрытия духовного богатства героев — коммунистов, рабочих, борцов за народное дело и этим внес ощутимый вклад в развитие романа социалистического реализма в США.
Новаторство Ларса Лоренса не сразу нашло понимание у его единомышленников в лагере передовых американских писателей. В декабрьском номере журнала «Массес энд мейнстрим» за 1954 г. известный американский писатель-коммунист Филип Боноски, в целом высоко оценивая первый роман Лоренса из этого цикла, «Утро, полдень и вечер», усомнился в правомерности использования внутреннего монолога для изображения героя-коммуниста. «Каждый признает этот метод внутреннего монолога, но пригоден ли он для описания мыслей коммуниста?» — писал Боноски и давал на этот вопрос отрицательный ответ. Можно было бы и не цитировать высказывание Боноски, если бы оно не отражало распространенную среди прогрессивных деятелей литературы США точку зрения. Рецензия Боноски вызвала дискуссию в журнале «Массес энд мейнстрим». Большинство ее участников не поддержали отрицательного отношения к внутреннему монологу и его использованию для обрисовки передовых людей Америки. Особенно четко высказался на этот счет видный прогрессивный писатель и сценарист Дальтон Трамбо. Тем не менее подобные упреки были повторены через восемь лет — в октябрьском номере того же журнала за 1962 г. Рецензировавшая роман «Старый шут закон» Аннет Рубинстайн в целом также высоко оценила его: она утверждала, что Лоренс создал «новый жанр в американской художественной литературе — быстро развивающийся, захватывающий роман-детектив с тщательно разработанной фабулой, действие которого убедительно базируется на решающих событиях в истории рабочего движения тридцатых годов», но вместе с тем упрекала писателя в злоупотреблении внутренним монологом. Правильно подметив динамизм действия в книге Ларса Лоренса, Аннет Рубинстайн переоценила значение острого развития сюжета романа, недооценив его эпическую широту и психологизм.
Споры, вызванные романами Лоренса, подтверждали прежде всего необычность и оригинальность художественных решений, благодаря которым роман стал незаурядным событием в передовой литературе США. Своим эпическим циклом Ларс Лоренс сделал новый шаг в развитии искусства социалистического реализма в Америке.
Одна из интересных особенностей романа «Старый шут закон» — его современность и злободневность, хотя действие происходит в 30-е годы, и с этой точки зрения роман — исторический. Дело здесь не только в том, что история, правдиво описанная и изученная, всегда поучительна для понимания современности. Выбранный Лоренсом эпизод из истории рабочего движения 30-х годов многими своими сторонами был особенно близок ситуации, сложившейся в рабочем движении и в интеллектуальной жизни страны в конце 40-х годов и в 50-е годы. Штат Нью-Мексико, куда поместил писатель вымышленный им наподобие фолкнеровской Йокнапатофы округ Рокки-Маунтин, как и другие штаты американского Юго-Запада, отличался в 30-е годы более низким уровнем развития рабочего движения по сравнению с промышленными штатами Востока, Среднего Запада и Запада и соответственно более низким уровнем политической активности масс, большим засильем правых сил. Докатившийся и сюда в 30-е годы подъем рабочего движения застал ситуацию, близкую той, в которой оказались политическая жизнь США и рабочее движение в эру маккартизма, когда издавал свой эпический цикл Ларс Лоренс. К этому нужно добавить и другие сложные социальные проблемы Юго-Запада США, и прежде всего национальный вопрос, связанный с судьбой индейских племен и поселившихся там мексиканцев, — вопрос, также весьма актуальный для современной Америки.
Поэтому проблемы, затронутые в романах Лоренса о 30-х годах, особенно живо интересовали американцев и в 50-е годы. Это прежде всего трудность создания боевых организаций рабочего класса в условиях, с одной стороны, террора предпринимателей и властей, не гнушающихся самых грубых нарушений законности и человеческих норм для подавления социальной активности масс (именно таким образом они расправляются с шахтерами и их семьями в городе Реата — центре округа Рокки-Маунтин), и, с другой стороны, засильем профбюрократов в уже созданных профсоюзах (представленных в романе профсоюзом плотников). Особенно полно эта тема была раскрыта в романе «Утро, полдень и вечер», где подробно повествовалось о столкновении полиции с рабочими и о последовавших за ним многочисленных арестах. Но и в романе «Старый шут закон» Лоренс неоднократно возвращается к ней, рассказывая о развернутой рабочими и их защитниками кампании против произвола и беззакония, творимого тамошними властями. Подобно Фолкнеру в трилогии о Сноупсах, Лоренс заставляет читателя вновь увидеть эти события сквозь призму сознания и через реминисценции их участников во время судебного разбирательства и подготовки к нему. Эта множественность углов изображения помогает не только постоянно держать в поле зрения главные события в борьбе рабочих Реаты, но и лучше осознать и всесторонне и многогранно проанализировать сложную ситуацию в развитии рабочего движения, создавшуюся в этом «медвежьем углу» Соединенных Штатов. Судебное разбирательство, описанное в романе «Старый шут закон», заставляет заново пережить события, которым был посвящен первый роман цикла, и глубже, на новом уровне осознать их суть.
Особенно злободневно для Америки эпохи маккартизма выглядела метко схваченная автором картина «охоты за ведьмами» и травли «красных», организованной в округе Рокки-Маунтин шахтовладельцами и прислуживающими им судейскими чиновниками. Образы главного прокурора штата Дьюи Соумса и его помощников, шерифа Бэрнса Боллинга, судей Трумэна Эверслива и Берни Бека живо напоминали и напоминают соответствующие персонажи маккартистской эры.
Интересны и очень содержательны наблюдения Ларса Лоренса над средой радикальной американской интеллигенции, которые занимают столь много места в романе «Старый шут закон». Интеллектуалы, описанные Лоренсом, не во всем типичны для 30-х годов — сказывается удаленность места действия от главных центров революционного движения США — и вместе с тем весьма типичны для послевоенной Америки, где выявилась не только непрочность радикальных взглядов многих представителей американской интеллигенции типа судьи Берни Бека, но и трудность привлечения их к участию в акциях против маккартизма и «охоты за ведьмами». Роман, во многом посвященный судьбам американской интеллигенции, позволяет увидеть широту возможностей и тем, попадающих в сферу интересов литературы социалистического реализма. Дело не в том, чтобы обязательно обращаться в каждом романе или поэме к образам рабочих, а в том, чтобы рассматривать и образы рабочих, и образы интеллигентов, и образы врагов рабочего класса через призму творческого метода социалистического реализма, с классовых позиций пролетариата, с точки зрения интересов общепролетарского дела, как рассматривает их Ларс Лоренс в своей эпопее.
Сложности и трудности процесса радикализации интеллигенции особенно наглядно проявляются в сценах званого вечера у доктора Пан Пармали, соединяющей интерес к рабочему движению с экстравагантностью поведения, настолько ярко выраженной, что и ее интерес к рабочему движению может также быть воспринят как некое оригинальное проявление все той же экстравагантности. Автор романа показал черты безыдейности и разложения, характерные для части американской интеллигенции, когда радикализм становится своего рода маской или позой.
В то же время автор создает интересные и запоминающиеся характеры интеллигентов, пришедших к рабочему классу. Это прежде всего центральная фигура романа — адвокат Фрэнк Хогарт и его жена, художница Миньон, адвокат Лео Сивиренс, а также пробивающийся к более глубокому пониманию интересов рабочего класса литературный критик Палмер Уайт и многие другие герои книги.
Важнейшее место в романе занимает процесс приобщения представителей различных слоев трудящихся к революционному движению. Речь идет не только о революционизации и радикализации интеллигенции, но и о росте классового самосознания рабочих, трудящихся женщин, представителей национальных меньшинств.
Особенно интересен с этой точки зрения образ Лидии Ковач — жены рабочего, брошенного в тюрьму. Она вырастает в пламенного оратора и приобретает качества подлинного борца за дело трудящихся. Тема горьковского романа «Мать» получает здесь новый поворот и новое звучание. Проблема участия женщин в революционном движении, столь злободневная для сегодняшней Америки, плодотворно решается и в образе самоотверженной коммунистки Консепсьон Канделарии, и в теплой, сочувственной и всесторонней обрисовке многих других женских образов, соединяющих в себе высокую самоотверженность с беззаветной преданностью рабочему классу.
В романе «Старый шут закон» Лоренс показывает своих героев во многих измерениях — и в сфере политической борьбы, и в семейной жизни, в бытовых ситуациях. Особое место занимает тема любви, которая дает автору возможность глубже раскрыть характеры его героев — это относится и к вожаку рабочих Хэму Тэрнеру, и к Консепсьон Канделарии, и к Лидии Ковач.
Автор помогает читателю глубже понять хитросплетения закулисных потасовок и соперничества в лагере правящих буржуазных партий, обнаруживая и здесь тонкость и нетрафаретность классового анализа внутренних противоречий в среде буржуазии, особенно обострившихся в связи с предстоящим судебным разбирательством дела арестованных в Реате рабочих.
Лоренс не идеализирует своих положительных героев — борющихся за свои права рабочих, в их описании он проявляет верность жизни, в отдельных сценах даже граничащую с приземленностью. Он не утаивает от читателей ни малой их образованности и просвещенности, ни других недостатков некоторых своих положительных героев — они прекрасны и без приукрашивания, прекрасны своей человечностью, жизнелюбием и верностью делу рабочего класса.
Лоренс включает своих главных героев во всю сложную гамму человеческих отношений — в мир классовых антагонизмов и социальных противоречий, охватывающих США и весь мир капитала, в местную среду взаимоотношений в столице штата Идальго и в Реате и в микромир личных отношений в семье и в быту. Эта многослойность видения мира и героев особенно отчетлива в сценах судебного разбирательства. В суде выступают представители обвинения, защитники, судья. За каждым выступлением внимательно следят друзья и враги, присутствующие здесь же в зале. Выступает адвокат Фрэнк Хогарт, он говорит о судьбе шахтеров Реаты и о роли коммунистов в жизни Америки, а за его выступлением напряженно следит его жена Миньон, ее тревожит кашель Фрэнка (у него был туберкулез), но еще больше она волнуется за то, чтобы Фрэнку удалось донести до сознания аудитории всю весомость своих аргументов в защиту рабочих, в защиту деятельности коммунистической партии. Возникает многоплановый и очень точный в своей неупрощенности портрет борца за коммунистические идеи и идеалы.
Тут же в зале суда допрашивается в качестве свидетеля обвинения Трумэн Эверслив, который выступал в качестве судьи на предыдущем разбирательстве. Он лжет, говоря о столкновении рабочих с полицией в Реате, вполне выявляя свое угодничество перед миром богатых, а из зала его слушает его дочь Эстелл, которая осознает лживость и фарисейство заявлений своего отца, но тем не менее говорит ему комплимент, когда, дав показания, он усаживается рядом с ней (за это она получит платье, шляпку или что-нибудь еще), однако сохраняет брезгливо-презрительное отношение к отцу. Как бы по контрасту с Хогартом мы видим его антипода во всей неприглядности и тем более убедительно разоблаченного. При этом автор ни словом от себя не квалифицирует его поведение, пользуясь иными, более тонкими приемами выявления своего отношения к этому персонажу.
Множественностью углов зрения на события, описываемые в романе, многослойностью повествования и убедительной стилистической индивидуализацией внутренних монологов героев, очень различных по своему социальному положению и культурному уровню — от рафинированного интеллигента Палмера Уайта до бездумного держиморды помощника шерифа Бэтта Боллинга, — автор добивается полифоничности звучания романа, не только не утрачивая классового подхода к действительности, но, напротив, выражая его многообразно, разносторонне и от этого еще более убедительно.
«Старый шут закон» Ларса Лоренса — добротный реалистический роман, рассматривающий сложные аспекты исторического процесса в США в революционной перспективе. Не принимая столь характерной для многих ранних представителей социалистической и пролетарской литературы США иллюстративности в манере построения сюжета и в обрисовке героев, которые служат в этом случае лишь рупорами авторских идей, Ларс Лоренс романом «Старый шут закон» и всем своим эпическим циклом «Семена» выявил широту идейно-эстетических возможностей метода социалистического реализма, способного вобрать в себя все жизнеспособные и помогающие отражению действительности приемы литературного искусства и правдиво раскрыть все стороны жизни человека и общества.
Роман Ларса Лоренса кончается на драматической ноте — из Реаты собирается уехать со своей дочерью выпущенный из тюрьмы негр Моби Дуглас; он покидает родной город, надеясь продолжить борьбу в рядах боевого рабочего движения где-нибудь на западном побережье: «старый шут закон» напугал его, но даже и здесь враги рабочего движения не добились полного успеха. Верный стремлению избегать выпрямления сложных и подчас противоречивых ситуаций, Ларс Лоренс заставляет читателя в конце романа задуматься над новой сложной проблемой, и при этом его вера в непобедимость дела, за которое бьются рабочие города Реаты из округа Рокки-Маунтин в штате Нью-Мексико, какие бы трудности и какие бы поражения ни ждали их, остается твердой и непоколебимой. Старому шуту закону не дадут разыграться не только адвокат-коммунист Фрэнк Хогарт и рабочий вожак Хэм Тэрнер, но и осознающие свое место в общей борьбе рабочие Реаты — мужчины и женщины.
Роман Ларса Лоренса «Старый шут закон» был и остается сегодня важным этапом развития литературы социалистического реализма в США.
Однажды Диогена спросили, когда человек должен ужинать. Он ответил: «Если ты богат, когда тебе хочется. Если беден, когда есть возможность».
Движения на шоссе уже почти не было, когда Фрэнк Хогарт свернул с него в узкие, извилистые улочки столицы штата — Идальго. Рядом с ним дремала его жена Миньон, утомившаяся за шесть долгих часов езды из Реаты. На заднем сиденье, обняв своего одиннадцатилетнего сына, спала Лидия Ковач; из-под плаща, которым был укутан Мики, торчали его острые коленки.
Как не похожа была столица штата на шахтерский городишко, из которого они приехали! Через нее не мчались с грохотом трансконтинентальные поезда — сюда была проложена от железнодорожной магистрали лишь ветка, — над куполом Капитолия не кружились самолеты, и не было заводов, которые отравляли бы своим дымом чистый, прозрачный воздух, стекающий по склонам гор с севера. Была безветренная весенняя ночь с большими, лениво мигающими звездами, а город спал безмятежно и сладко, точно зверь в своей теплой берлоге, где ему не страшны зимние вьюги и холода.
В старинном Идальго жизнь мирно текла по давно заведенному порядку, молодая Реата кипела и бурлила как котел. Прямые, будто проведенные по линейке улицы Реаты и наспех сколоченные деревянные дома говорили о том, что городок этот вырос сразу, в два-три года, и тех, кто его строил, интересовало лишь одно — получить поскорее денежки и убраться восвояси; Идальго же строился медленно, постепенно, улицы его тянулись вдоль дорог, проложенных когда-то повозками, которые везли волы и мулы, а дома из камня и кирпича, казалось, возникли сами собой несколько сотен лет тому назад.
Столь же сильно отличались друг от друга и обитатели этих двух городов. Четыре пятых жителей Реаты были переселенцы из южных и восточных штатов и эмигранты самых разных национальностей, и все они целиком и полностью зависели от своих неуловимых боссов и неотвязных, как нужда, квартирных хозяев. В Идальго же большинство населения были местные уроженцы испанского происхождения, многие жили в собственных домах, которые стояли на деленной и переделенной земле, принадлежащей им со времен конкистадоров, и не только знали в лицо своих боссов — включая тех, кто заседал в законодательном собрании штата, — но и частенько с ними беседовали.
Жителям Реаты волей-неволей приходилось возлагать все свои надежды на будущее, ибо ни в прошлом, ни в настоящем судьба не баловала их. Идальго же, наоборот, с грустью вздыхал о былом, о тех днях, когда благодаря торговцам, кочующим в своих фургонах по прериям, столица штата была крупным центром, где процветали коммерция и искусства; но потом проложенная в обход города Западная железная дорога отняла у него роль форпоста торговли и превратила в своеобразный музей, где бережно хранятся осколки прошлого. Большинство англоязычных жителей города были внуками и правнуками купцов из Новой Англии, канадских трапперов-французов, ирландских погонщиков мулов, солдат-захватчиков[1] из Техаса и Миссури и чиновников, присланных из Вашингтона управлять покоренной провинцией.
Когда Идальго перестал быть средоточием торговли края, изменилось и его население. Наиболее предприимчивые из пионеров покинули столицу, последовав за железной дорогой на запад. На протяжении века двух следующих поколений состав жителей оставался более или менее одинаковым. А потом старый, переживший свои лучшие времена городок открыли люди иного толка: беглецы больших городов, уставшие от их шума и суеты, больные, уехавшие на Запад искать край с целебным климатом для пораженных туберкулезом легких, бродяги, колесящие по свету в поисках живописных мест, где никто не мешал бы им жить, любить и развлекаться так, как им нравится, художники, поэты и музыканты с Востока — все они, наткнувшись на Идальго случайно, были поражены тем, что в закопченной, оглохшей от грохота и лязга Америке сохранился такой прелестный тихий уголок.
Многие из этих людей остались здесь жить, и их письма родным разнесли вести о красивом средневековом городе по всей стране. Когда в начале тридцатых годов разразился кризис, великосветские изгнанники, воротившиеся с берегов Ривьеры под теплое крылышко Уолл-стрита, решили, что в Идальго можно будет укрыться от охватившей страну тревоги. Патриархальный дух городка, неспешный уклад его жизни, колоритные религиозные процессии и народные обряды, женщины в шалях с длинными кистями, уличные торговцы-индейцы и звуки «иностранной» речи на улицах приятно успокаивали, напоминая Европу, ее древние столицы и покорных, услужливых крестьян. И часть этих людей тоже осталась здесь.
Живущие своим трудом художники и поэты сначала возмущались вторжением новых пришельцев, этих, как они считали, снобов, дилетантов и бездельников. Сами они бежали из крупных промышленных центров, где искусство все больше подчинялось законам торговли и наживы, надеясь найти вдали от цивилизации простую жизнь и неиспорченные нравы, но на их глазах деньги бездельников развратили тихие заповедные уголки и на Востоке, и на Западе, вздув цены и квартирную плату до неслыханных размеров. А теперь то же самое происходило в Идальго…
Разумеется, время от времени незваные гости покупали у художников картину-другую, потому что она напоминала им «ту прелестную вещицу» в Salon d’Automne, или потому что до них дошел слух, будто художником заинтересовались коллекционеры, или потому что покупка была выгодной и упустить картину было просто грех. А какие великолепные обеды устраивали эти пришлые…
Чем дальше углублялся кризис, тем в большую зависимость от вторгшихся в этот край чужаков попадали художники, и в конце концов все они — кто раньше, кто позже, кто покорно, кто негодуя — смирились с неизбежным.
Им не пришлось бы тратить столько крови, приспосабливаясь к новым условиям, знай они хоть в общих чертах об извечно существующих отношениях между художником и правящим классом. Но ясной исторической перспективы у этих людей не было. Не признавая реальных экономических сил, которые перекраивали сейчас их мир, они похвалялись своей независимостью и не желали видеть того, что оказались между двумя враждебными классами — точно между молотом и наковальней. Движущими силами истории они считали духовные и эстетические потребности человека. Поэтому, когда вскоре после провозглашения «нового курса» на шахтах соседнего городка, Реаты, началась небывалого размаха забастовка, они поняли только одно: их раю угрожает новый враг — индустриальный мир. Не примкнув ни к одной из сражающихся сторон, они проклинали и ту, и другую — «Чума возьми семейства ваши оба!»[2]. Ведь они приехали в Идальго заниматься искусством, и единственное, за что они стали бы сражаться, была свобода писать, танцевать, лепить горшки и чеканить металл так, как им нравилось.
Решив по возможности не замечать тревожных событий, они без особых придирок приняли версию владельцев угольной компании, которые кричали, что шахтеров-де втянули в забастовку обманным путем коммунисты, «а у коммунистов одна цель — создать в стране как можно больше трудностей»; поэтому, когда было объявлено, что борьба закончилась «победой закона и порядка», они с облегчением вернулись к своим мольбертам, пишущим машинкам и балетным станкам.
Большинство из них вряд ли сумело бы объяснить, что такое коммунизм. Каждый вкладывал в это понятие свое содержание в зависимости от эстетического кредо, которое он исповедовал. Художники академического направления путали коммунизм с анархизмом, крайним индивидуализмом и модернизмом в искусстве, модернистам же чудилось, что коммунизм означает ненависть к индивидуальному, курс на обывателя и торжество академизма. О классовой борьбе они знали мало и, как правило, из вторых рук. В молодости некоторые из них, не убоявшись всеобщих насмешек, требовали для женщин равноправия, другие возмущались несправедливым осуждением Сакко и Ванцетти, третьи — их было совсем мало — в давно прошедшие времена называли себя социалистами. Но даже они вздохнули с облегчением, когда забастовка кончилась, ибо, победи реатинские «коммунисты», они наверняка развернули бы агитационную деятельность в Идальго, и тогда прости-прощай их созерцательная творческая жизнь.
Увы, не прошло и двух лет, как в Реате снова разразилась трагедия, еще более страшная, чем прежде, — вспыхнул бунт, и в безобразном шахтерском городке начался настоящий ад. Сейчас уже никто не мог отмахнуться от того, что происходит, — слишком внушительны были цифры: четверо убито, больше десятка ранено, пятидесяти шахтерам предъявлено обвинение в предумышленном убийстве, на людей устраивали облавы, сгоняли их, как скот, и сотнями бросали в тюрьму, даже детей. Совершалось преступление столь чудовищное, что поэты и художники Идальго почувствовали это даже через свой защитный панцирь. Всю субботу и воскресенье они молча и в одиночестве изучали газеты, от души надеясь, что все уладится и что вообще положение не так серьезно, как показалось сначала. Но новые и новые подробности лишь подтверждали их худшие опасения. Они больше не сомневались: надо что-то делать — но что? И кто решится?
Вопросы эти мучили всех, но ответа никто не находил, хотя многие продолжали ломать себе голову даже в ночь с воскресенья на понедельник, не зная, что адвокат реатинских шахтеров приехал в Идальго, чтобы организовать здесь помощь своим подзащитным, которые томились в тюрьме штата всего в трех милях от города. Теперь уж им было никуда не уйти от ненавистного индустриального мира.
— Ал-ло-о! — Фрэнку Хогарту показалось, что женщина говорит раздраженно. Ну конечно, он звонит слишком поздно, наверное, разбудил ее. Он сокрушенно посмотрел на жену, а в трубку сказал: — Можно попросить доктора Панси Пармали?
— Ну наконец-то! Где вы пропадали? Джойя ждет не дождется.
— Простите, не понял?
— Боже мой, вечно я всех путаю по телефону. Это кто говорит? Брандт?
— Нет, это Фрэнк Хогарт. Адвокат из Лос-Анджелеса. Мне посоветовал связаться с вами наш общий друг Хэмилтон Тэрнер, руководитель шахтеров. Я только что приехал из Реаты. — Фрэнк умолк, дожидаясь, чтобы имена и факты проникли в ее сознание.
— Ах да! Ну конечно. — Голос в трубке сразу потеплел. — У вас еще жена русская, верно?
Фрэнк усмехнулся:
— Газетная утка! Моя жена француженка. Но мы…
— Значит, опять наврали. Как это я не догадалась. Отлично, приезжайте ко мне прямо сейчас. Я ужасно хочу с вами познакомиться. Где вы остановитесь? Надеюсь, у меня?
— Спасибо, вы очень добры, но мы уже сняли номер в отеле «Эспехо», с нами жена и сынишка моего подзащитного, и все мы здорово устали за дорогу и насквозь пропылились. Я позвонил вам просто узнать, не смогли бы вы встретиться со мной завтра утром.
— Утром! — вскрикнула женщина с ужасом. — Боже упаси, я не встаю раньше часу.
Лицо у Фрэнка вытянулось, он зажал трубку ладонью и прошептал жене:
— Она раньше часу дня не встает. А я надеялся к этому времени уже быть в тюрьме.
Миньон перестала снимать юбку и замерла. Доктор Пармали продолжала:
— А потом в дом набьется народ и поговорить нам просто не дадут. А вечером и того хуже — званый ужин. Так что приезжайте-ка лучше сейчас. Я всех, кто был, выставила, осталась одна Джойя, а ее с минуты на минуту заберет Брандт. Я думала, это он звонит — сказать, что сейчас будет. Так что давайте. Таксисты найдут сюда дорогу с завязанными глазами.
— Минутку. — Он снова прикрыл трубку ладонью. — Или сейчас, или только во вторник после часа.
— Ah, zut alors! — Миньон повернулась к зеркалу. — Quelle tete![3]
— Может быть, мне поехать одному?
— Non-non-non, mon ami[4]. Не взваливай на себя все. Комитет помощи — mon affaire[5], не забывай. Я еду с тобой.
Фрэнк улыбнулся и сложил губы для поцелуя. Она подошла к нему, поцеловала, пригладила волосы, которые весь их долгий путь из Реаты трепал ветер. Он убрал с трубки ладонь.
— Спасибо, мы сейчас слегка почистимся и приедем. Только расскажите, как добраться — у нас своя машина.
Через полчаса у входа в патио доктора Пармали столкнулись две пары — когда Хогарты подошли к калитке, она неожиданно распахнулась, и прямо на них с проворством молодого бычка ринулся невысокий худой мужчина с выставленной вперед острой черной бородкой; одной рукой он обнимал за плечи женщину с мягким, спокойным лицом и гладко зачесанными назад седыми волосами. Хогарты остановились и отступили в сторону, те тоже остановились и отступили в сторону.
— Прошу прощения.
— Виноват.
Обе пары одновременно шагнули в другую сторону.
— Извините, ради бога.
— Простите нас.
И те, и другие снова двинулись с места и снова загородили друг другу путь. Миньон засмеялась.
— Наверное, это нас судьба свела, — сказала она. — Мы — Хогарты.
Бородка дернулась вниз-вверх в поклоне.
— Брандт, — произнес мужчина тоном человека, который привык, что его имя производит сенсацию. — И Джойя.
— Надеюсь, мы не выжили вас, — начал Фрэнк. — Мы…
Брандт прервал его, в упор разглядывая Миньон, на которую падал яркий свет из патио.
— Никакая вы не русская, — капризно заявил он. — Вы очень красивы. И наделены способностью чувствовать.
— Если бы вы хоть немного знали Брандта, — спокойно сказала Джойя, — то поняли бы, что он сказал комплимент не только вам, но и вашему мужу.
Фрэнк засмеялся, остановившись у калитки:
— Вы совершенно правы, мистер Брандт. Не могу не подтвердить это, хоть и спешу.
Брандт бросил на него испепеляющий взгляд и снова повернулся к Миньон.
— Тут все такие умные, — сказал он с отвращением. — Вот вы не умная. Вы поймете индейцев. Прощайте.
И он с рассчитанной на эффект резкостью отвернулся и стал спускаться по дорожке вниз, туда, где рядом с запылившимся «седаном» Хогартов темнел пикап. Миньон взяла Фрэнка под руку. Стоя рядом, они глядели вслед удаляющимся Брандтам.
— Tu vois?[6] Она у них за шофера, — прошептала Миньон, когда Джойя села с левой стороны. — С’est interessant[7].
— А кто он такой? Художник, что ли?
— Эмлин Брандт! Ты же читал его романы.
— А, тот самый беллетрист-англичанин. Брандт — очень распространенная фамилия, мне и в голову не пришло. Неужели такой позер способен написать честную книгу?
— Я уверена, он ужасно страдает после подобных проявлений своего temperament[8]. Мне это понятно. Но посмотри, какая красота…
Между стволами сосен, покрывающих склон, мелькали на серпантине дороги огни Брандтова пикапа. Внизу лежал город — разбежавшаяся, точно нити паутины, сеть уличных фонарей, а дальше, до самого горизонта, тянулась черная плоская равнина. С запада и юго-востока равнину окаймляли смятые складки гор, все еще с шапками снега на вершинах, который, казалось, притягивал и впитывал свечение Млечного Пути.
Дом и патио доктора Пармали примостились на двух террасах, вырубленных в склоне горы, за которой ярусами поднимались более высокие горы. На нижней террасе был гараж и перед ним площадка, где машины разворачивались. И дом, и гараж были имитацией испанского колониального стиля с лепными украшениями и карнизами — издали казалось, что они сделаны из глины, хотя на самом деле это был красновато-коричневый цемент. С трех сторон вокруг патио шла ограда из ошкуренных сосновых чурок, внутри стояли стулья с сиденьями из сыромятной кожи, кушетки, покрытые индейскими одеялами, два или три шезлонга и переносной бар. Тихо позвякивали на ветру привязанные к перекладинам ограды маленькие стеклянные фигурки. Возле двери висел чудовищных размеров гонг.
— Ну что, разбудим мертвых? — спросил Фрэнк, снимая с крючка обитый кожей молоток. — Раз, два…
Тяжелая дверь отворилась, и перед смеющимися Хогартами возникла доктор Пармали.
— И ничуть вы, я вижу, не устали. В этих ваших плащах вы похожи на близнецов. Входите, все убрались восвояси, так что мы будем разговаривать и пить до рассвета. Рассвет — specialite de la maison[9].
— О, par exemple[10], мы не спим уже несколько ночей. — Миньон подала хозяйке руку, и та втянула ее в прихожую.
— Беру обратно свои слова о близнецах, — сказала доктор Пармали, когда Фрэнк снял шляпу и тряхнул густыми седыми волосами. — Но все равно вы на редкость приятная пара.
Фрэнк глядел на хозяйку дома с изумлением. Хэмилтон Тэрнер предупреждал его, что в Идальго он найдет одну богему, а перед ним стояла типичная дама из высшего общества — во всяком случае, с виду, — средних лет, статная и красивая. Она излучала спокойствие, свойственное матери большого семейства, и уверенность человека, привыкшего повелевать домочадцами и большим штатом прислуги, а непринужденность ее манер можно было приобрести лишь в гостиной. Агрессивный напор ее болтовни не вязался с теплотой и сердечностью тона.
— Киньте свои плащи где-нибудь тут, — приказала она. — И идемте, я познакомлю вас с нашим Шарл
Фрэнк оглянулся вокруг, ожидая, что сейчас к ним подбежит огромный выхоленный пудель. Обняв своих гостей за плечи, доктор Пармали спустилась с ними по лесенке из трех ступеней под тяжелой тесаной балкой в просторный салон. Метровые каменные стены, глубокие ниши окон и дверей, низкий потолок из толстых сосновых бревен — и роскошный интерьер, смягчающий суровость архитектуры. Кушетки по обе стороны колоссального, сложенного из камня камина, пушистые ковры на некрашеном полу, мягкий свет торшеров и ламп, сверкающий рояль, масса глубоких кресел и столиков, уютно сгруппированных в полумраке и на свету, — все было как в богатом доме где-нибудь на востоке Штатов.
— Недурно, правда? — сказала доктор Пармали в ответ на восклицания, вырвавшиеся у ее гостей. — Мы тут всеми силами стараемся лишить себя малейших удобств лишь по той причине, что испанцы семнадцатого века сидели на жестких деревянных стульях и спали на каменных лежанках. Но, конечно, нас с головой выдают ванные. На пороге сортира наша любовь к простой жизни кончается.
Она подвела их к камину, и в эту минуту в дальнем углу гостиной раздался треск и вой настраиваемого приемника.
— Это Шарло, — сказала она доверительно. — Вообще-то его зовут Чарлтон Пирс, но называть его иначе как Шарло категорически воспрещается. Я его много лет обхаживала, пока не убедила на мне жениться. Он все требовал, чтобы я взяла его фамилию, а я не соглашалась: мне столько пришлось трудиться, чтобы стать доктором Пармали, и теперь превратиться всего лишь в миссис Пирс? Он злился как не знаю кто, но я в конце концов сломила его сопротивление, и теперь мы живем в законном браке, как самые примерные и добропорядочные супруги, — да Тэрнер вам, наверное, рассказывал. — Тэрнер им ничего не рассказывал, но эту женщину, видимо, ничуть не интересовало, что о ней говорят, она была выше этого — так, во всяком случае, показалось Фрэнку.
— Шарло, дорогой, — крикнула она мужу, — это Хогарты, они пять ночей не спали, до смерти устали, и прямо к нам в лапы попали — надо их срочно напоить!
Только сейчас Фрэнк увидел Шарло, который сидел по ту сторону рояля, склонившись над путаницей проводов, ламп и батареек. Он выключил приемник и пошел к ним — невысокий, крепкого сложения мужчина лет тридцати, с могучими волосатыми руками, на полголовы ниже своей жены, в рубашке с закатанными рукавами. У него был кирпичный румянец, большая круглая голова и густейшая кудрявая шевелюра.
— Кажется, я поймал Гавайи, — сказал он высоким жидковатым голосом, слегка кривя губы. — Но там еще вечер. Попозже прием будет чище.
— Шарло у нас страстный радиолюбитель, — пояснила доктор Пармали. — Он ловит дальние станции ночью, когда почти все американские молчат. А какие у него сложные приемники, он их сам собирает — если с картиной не ладится. Шарло — симметрический динамист, вы, конечно, знаете, что это за направление. А впрочем, почему, собственно, вы должны знать? Безумно сложно: сплошная математика.
— Я слышала о симметрическом динамизме. Я сама немного занимаюсь живописью, — сказала Миньон.
— Правда? Очень приятно. Шарло вам потом покажет свои гравюры — но, конечно, в традиционной манере. Что вы будете пить? Выбирайте — шотландское виски, ирландское, водка, местная «Белая лошадь» — правда, на лошадь она не тянет, в лучшем случае мул, — даже абсент, если у вас слегка извращенный вкус. У меня он, кстати, именно такой.
— Пожалуй, шотландского с содовой, оно поможет гальванизировать мой труп, — ответил Фрэнк. — А ты, Миньон?
Доктор Пармали улыбнулась.
— Миньон — cа vois va bien[11]. Ну так как? Лично я пью только ирландское виски. Налить вам?
Миньон заколебалась.
— Я виски не пью, — наконец призналась она. — Но может быть… может быть, у вас есть porto blanc[12]?
— Есть, есть! — радостно вскричала доктор Пармали, но тут же огорчилась: — Ах боже мой, я совсем забыла. Во время последней попойки какой-то кретин выстрелил в бутылку из лука и разнес ее вдребезги. Боюсь, никаких французских вин, кроме шампанского, у меня нет. Я шампанское не выношу, а вы? Шарло без шампанского жить не может, он сейчас все равно откроет бутылку — может быть, выпьете?
— Спасибо, с удовольствием, — услышал Фрэнк слова жены и отвел глаза, боясь встретить ее взгляд. К такому Хэмилтон их не подготовил — что придется рассказывать о трагедии Реаты за бокалом шампанского!
Пирс ушел готовить выпивку, а Фрэнк опустился на тахту с таким удовольствием, что это его насторожило: э, нет, надо держать себя в руках, кругом сплошной соблазн. Рассказать как можно скорее, зачем он приехал, и давай бог ноги. Только удастся ли — вот вопрос. Женщины сразу же нашли общий язык. Миньон всегда восхищалась американками такого типа за их деловую хватку, а доктор Пармали, как интуитивно почувствовал Фрэнк, всю жизнь мечтала обрести присущий француженкам дар быть привлекательной без усилий и в любых обстоятельствах. Обе достаточно великодушны, и зависть их лишена недобрых чувств, поэтому их теперь вряд ли оторвешь друг от друга, они захотят познакомиться поближе.
— Не сочтите меня нахалом за то, что я сразу же приступаю к делу, — начал Фрэнк, — но мы уже так давно не спали, а разговор предстоит долгий…
— Ну, конечно, мистер Хогарт, — вас ведь Фрэнк зовут? Скажите, что может сделать для ваших шахтеров старый бесполезный трутень вроде меня?
Фрэнк улыбнулся.
— Кто посмеет назвать трутнем женщину, которая сокрушила крепость мужских предрассудков и стала врачом?
К его удивлению, доктор Пармали зарделась, как девочка.
— Многим это кажется извращением, — засмеялась она. — Вроде лесбиянства. Я сейчас почти не практикую, у меня осталась только поликлиника, которая существует на средства муниципалитета. Сколько я сил положила, чтобы ее открыть! Власти все тянули и тянули с разрешением, но в конце концов все-таки согласились, что бедняков, бродяг и сезонных рабочих мне можно доверить, и позволили лечить их бесплатно. Зато знали бы вы, какой славой пользуется моя поликлиника — пациенты идут с утра до вечера! — Она повернулась к Миньон: — Вы художница, обязательно загляните как-нибудь ко мне и набросайте портреты моих подопечных. Удивительно, до чего я к ним привязалась. Говорят, у меня полиматрит.
— Это что, новый термин в психоанализе?
— Он означает гипертрофию материнского инстинкта, а придумал его Шарло — остроумно, правда? Знаете, ведь у меня шестеро приемных детей.
Глаза Миньон широко раскрылись.
— Шестеро!
— Все они уже окончили колледж и живут самостоятельно, у большинства семьи.
— Да это просто подвиг, — сказал Фрэнк, надеясь, что реплика прозвучит не слишком скептически.
— О, у меня была масса помощников — няни, потом воспитатели и учителя в школах-интернатах. — Она опустила глаза, внимательно разглядывая свои пальцы. — Дело в том, что я потеряла сына, и врачи сказали, что больше детей у меня не будет…
— Ah, mon dieu![13]
Миньон прижала руки к груди.
Фрэнк нахмурился. Эта женщина разбередила рану Миньон! Желая любым способом отвлечь жену, он пошел напролом:
— Значит, мы нашли именно того, кто нам нужен, — человека, способного понять угнетенных и страждущих. С чего мне начать? Газеты перевернули все с ног на голову. Давайте прямо возьму быка за рога, согласны?
— Ну конечно, согласна. А вот и Шарло. Чудесно.
Пирс с ловкостью заправского официанта катил столик с батареей бутылок и бокалов, с кубиками льда в вазе и массивным серебряным ведерком, из которого торчала покрытая должным слоем пыли бутылка шампанского. Он молча, но с видимым удовольствием показал Миньон дату на этикетке и, завернув бутылку в салфетку, стал наливать вино.
Что он такое, этот мужчина? Один из тех, кто все на свете превращает в игрушку и забавляется, пока игрушка не надоест? Не здесь ли разгадка отношений этой странной пары? Трудно поверить, что доктор Пармали, умная, независимая женщина, которая в молодости потребовала для себя права жить насыщенной, содержательной жизнью, добилась этого права и осуществила его, теперь целиком посвятила себя молодому альфонсу. Фрэнк нутром понимал, в чем ее трагедия: она прожила жизнь, израсходовав лишь малую долю дарованных ей природой сил, и потому на склоне лет была вынуждена искать новый modus vivendi[14]. Она ошиблась в выборе спутника, но не хочет признаться в этом даже самой себе, потому что еще раз начинать все заново уже поздно.
А может быть, Фрэнк ее просто идеализирует. Может быть, она купила себе вторую жизнь, как купила первую. Разве без денег она могла бы усыновить шестерых детей, воспитать их и дать им образование?
Присутствие Пирса сковывало Фрэнка. Сидя напротив, молодой человек колдовал у столика с бутылками, и под взглядом его совиных глаз Фрэнк без конца путался и сбивался. Но вот Пирс потихоньку встал и, прихватив бокал с шампанским, пошел к своему приемнику. И сразу же все факты выстроились в уме Фрэнка в логической последовательности.
— Я неправильно взял старт, — извинился он. — Наверное, от печки будет лучше. Первым звеном в цепочке событий была реатинская забастовка два года назад. Забастовщики добились кое-каких улучшений, которые следовало произвести давным-давно. Однако после этого самых активных борцов занесли в черный список. Потеряв работу, они лишились возможности выплачивать взносы за свои дома — дома, которые они построили своими руками на земле, оказавшейся, как заявил в один прекрасный день сенатор Махони, его собственностью. Шахтерам сообщили, что они подлежат выселению, причем одного из них, Фернандеса, успели выселить, пожитки выбросили на улицу, а дом заперли. Вечером возмущенные шахтеры и их семьи собрались во дворе у Фернандеса и внесли вещи в дом. За это Фернандеса и шахтерского вожака Рамона Арсе, который пользуется в поселке всеобщим уважением, арестовали и бросили в тюрьму. Там их держали в одиночном заключении, дожидаясь, пока мировой судья разберет дело. Естественно, всех, чьи дома стояли на земле сенатора Махони, самым кровным образом интересовало, как будет проходить суд. Ведь выселение грозило всем, и всех рано или поздно должна была постигнуть участь Арсе и Фернандеса. Поэтому всем хотелось попасть в суд. Но у входа в здание суда путь им преградили вооруженные полицейские и помощники шерифа.
Доктор Пармали слушала, закрыв глаза, открывала она их только для того, чтобы взять со столика стакан и отхлебнуть.
— Людям не понравилось, что суд хотят провести при закрытых дверях. Они боялись, что Арсе и Фернандесу дадут слишком большой срок. И потому продолжали настаивать, чтобы их впустили, не делая, однако, ни малейшей попытки ворваться силой. Вдруг одна женщина, которая наблюдала в окно за тем, что происходит в зале, крикнула, что Арсе тащат к задней двери. Все решили, что это может означать только одно — сейчас их героя будут избивать в безлюдном переулке за зданием суда, может быть, даже убьют. Люди бросились ему на помощь. Полицейские гнали Арсе обратно в тюрьму. Зачем? Объяснить они отказались. А Арсе говорить не мог — его схватили за ворот и волокли с такой силой, что и вздохнуть-то было нельзя. Люди стали требовать, чтобы его отпустили. Кто-то из помощников шерифа испугался и бросил в толпу бомбу со слезоточивым газом. Что произошло потом, вы знаете: началась паника, и несколько человек были убиты.
Доктор Пармали кивнула, не открывая глаз.
— Что касается так называемого бунта, я хочу особо подчеркнуть два обстоятельства. Первое: ни у кого из рабочих — ни дома, ни при личном обыске — не нашли оружия, в то время как шериф и его помощники были вооружены до зубов — у них были не только гранаты со слезоточивым газом, но и револьверы. И второе: за убийство двух шахтеров никто не был призван к ответу, а вот за убийство шерифа в тюрьму брошены сотни людей, у них снимают отпечатки пальцев, будто это уголовные преступники, их допрашивают, избивают, совершают бандитские налеты на их дома, а пятидесяти с лишним предъявили обвинение в убийстве.
Доктор Пармали кивнула и допила виски до дна.
— Вы спросите, зачем я приехал сюда? Меня вызвала в Реату телеграммой жена одного из обвиненных в убийстве, миссис Ковач, прося взять на себя защиту ее мужа. Но я из другого штата, и вести дело у вас я могу только в паре с кем-нибудь из членов вашей адвокатской коллегии, а в Реате ни один адвокат не пустил меня даже на порог. И я по совету Тэрнера приехал в Идальго: может быть, среди ваших знакомых найдется юрист, который согласится принять участие в защите и поможет мне получить право практиковать в вашем штате. Кроме того, моя жена хотела бы, если возможно, организовать среди граждан вашего города комитет помощи шахтерам, и в этом отношении ваше содействие также было бы для нас неоценимо. Мы сознаем, что обращаемся к вам с просьбой, которую выполнить нелегко. Но Тэрнер сказал, что вы великодушно согласитесь нас выслушать — и вы действительно нас выслушали.
Доктор Пармали тяжело вздохнула и открыла глаза.
— В каких авгиевых конюшнях мы живем, — с горечью проговорила она. — Так с чего же нам начать? Шарло, милый, перестань ловить Ваикики и налей мне еще! — Муж покорно снял наушники. Она укоризненно посмотрела на Фрэнка. — Ваша печальная повесть надорвала мне душу. Не обратиться ли нам к Берни Беку?
— Это случайно не судья Бек?
— Да, а что? Вы с ним знакомы?
— Нет, но это дело должен рассматривать он. — Фрэнк пересел на самый краешек кушетки.
— Мы с ним старинные друзья, — сказала доктор Пармали. — Судьей он стал недавно, а раньше был адвокатом. Защищал меня, когда меня судили за убийство.
Фрэнк и Миньон вздрогнули.
— За что?!
— Значит, Тэрнер вам не рассказывал? Жуткая была история. Скорее, Шарло, а то я уже на пределе.
— Может быть, не стоит ее вспоминать? — сказал Фрэнк.
— Нет, стоит. Зачем вам питать на мой счет иллюзии? Так вот, произошла эта история в самый разгар предвыборной кампании, когда в погоне за голосами наши будущие законодатели всеми способами разжигают ненависть местного населения к нам, anglos[15]. — Она взяла у Шарло бокал и быстро выпила половину. — Бедняга, которого я убила, был мексиканец — нищий, забитый крестьянин. Он ездил в город с женой на встречу с депутатом, его там, конечно, напоили… Они возвращались домой на свой высохший, растрескавшийся клочок земли. Ехали без огней, даже керосинового фонаря на фургоне не зажгли, хоть толку от него не слишком много. Крестьянин сидел впереди с вожжами в руках и спал. Я догнала их, и тут, ослепленный светом моих фар, на дорогу выскочил заяц, лошади испугались и рванули влево, прямо мне под колеса. Я хотела свернуть направо — куда там… — Доктор Пармали крутанула воображаемый руль и закрыла лицо руками. — Мне предъявили обвинение в убийстве.
Она нашла ощупью виски, допила его залпом и протянула стакан Шарло, чтобы он налил еще.
— А вызволила меня из этой передряги жена погибшего, вот что было тяжелее всего. Женщина, которую я сделала вдовой. Она рассказала на суде правду. Вам, наверное, трудно даже представить, как ее обрабатывали, чтобы она солгала, — продажные politicos[16] пытались нажить на этом деле политический капитал, католики мечтали посрамить протестантку… Благослови ее бог. После выборов я поехала к ней, благодарила ее… — Доктор Пармали болезненно сморщилась, вспомнив эту сцену. — Я до сих пор помогаю ей и ее детям, хоть она и снова вышла замуж. Часть денег вытянули попы на поминальные службы, но кое-что осталось, дети смогут закончить колледж, если захотят. Тэрнер утверждает: это и в самом деле было убийство — один класс столкнул с дороги и растоптал другой. Кажется, я с ним согласна. Господи, как этот бедняга бедствовал всю жизнь, как нагло ему лгали, как бесстыдно его спаивали, охотясь за его голосом… в каком ветхом фургончике тащился он ночью по шоссе — где ж ему было уцелеть, когда и вдогонку, и навстречу мчатся с бешеной скоростью машины тех, кому принадлежат все дороги в стране…
Фрэнк и Миньон молчали, не зная, что сказать. Фрэнк и восхищался этой женщиной, и в то же время ему было противно.
— В общем, убийство сошло мне с рук, — сказала наконец доктор Пармали, разглядывая свои руки так, будто боялась увидеть на них кровь. — Мне дали условный срок. С тех пор я капли в рот не беру, когда сажусь за руль. Спасибо, Шарло, ты знаешь, чего мне сейчас надо.
Она залпом выпила больше половины стакана.
— Так что видите — я не гожусь на роль организатора вашего комитета. Но если вы хотите заручиться поддержкой закона в лице местных адвокатов, постараюсь завербовать для вас Пола Шермерхорна. Милейший Пол безумно ортодоксален — голландец хорошего старого рода со всеми вытекающими отсюда последствиями, переехал из Нью-Йорка, когда заболела Сибил, и особой храбрости от него ждать не следует. Член союза «Сыновья американской революции»…
— «Сыновья американской революции»? Этот союз чем-нибудь отличается от «Дочерей американской революции»?
— Отто Балзер утверждает, что ничем, только у «Дочерей» хоть волос долог при том, что ум короток, а у «Сыновей» волос еще короче ума. Вы знаете Отто? Он художник.
— Ah, oui, tu sais?[17]
— Да. Тэрнер сказал, он тоже будет нам помогать.
— Отто? — Доктор Пармали улыбнулась, уже совсем оправившись от волнения. — Отто бросится в огонь по первому вашему зову — только надо следить, чтобы масла в него не подлил. Однако вернемся к Полу. Это честнейшая душа. Он много лет ведет мои дела, и если у меня есть какие-то средства, то лишь благодаря ему. Но не отпугните его чрезмерным радикализмом. Взывайте лучше к его чувству справедливости, дескать, каковы бы ни были убеждения обвиняемых, дело должно вестись непредвзято. Он считает, что человек волен думать что ему угодно, лишь бы не совершал преступления. И не уставайте твердить ему, что печетесь о добром имени нашего штата, что мы не желаем опозориться на весь мир, как опозорился Массачусетс процессом над Сакко и Ванцетти. Он очень благодарен нашему городу, говорит, чудесный климат спас его Сибил жизнь. Если он захочет сначала подумать, не торопите его. Давить на него не стоит, пусть лучше он сам себя убедит. Зато уж если он согласится, то пойдет с вами до конца, и его участие в деле отведет от вас обвинение в радикализме. Тогда успех вам обеспечен.
Фрэнк улыбнулся ее наивности.
— Боюсь, все будет как раз наоборот: мы втравим его в очень неприятную авантюру. Но об этом я его честно предупрежу. И по-моему, его надо убедить, что поскольку я уже давно защищаю рабочих и у меня в этом отношении большой опыт, то некоторые узловые моменты в процессе он должен будет предоставить мне. Он согласится играть вторую скрипку?
— Может быть, и нет, если вы представите все именно в таком свете. А вы лучше зайдите с другой стороны. Скажите, пусть его не смущает, что он никогда раньше не защищал рабочих, потому что вашего опыта хватит на двоих.
— Разумеется. Это я только сейчас назвал вещи своими именами, — заверил ее Фрэнк. Как легко и быстро эта женщина находит ходы и выходы в лабиринте светской дипломатии, несмотря на три стаканчика неразбавленного виски. — Значит, он будет ждать меня?
— Я позвоню ему утром. А если вы захотите повидаться с Берни… то есть с судьей Беком, Пол вам это устроит.
— Наверно, я причиняю вам ужасно много хлопот. Ведь вы встаете только днем.
— А ложусь после завтрака. До завтрака я… читаю. Мой муж становится доступен только на рассвете, когда все радиостанции перестают работать. Так что никаких хлопот вы мне не причиняете. Пол будет ждать вашего звонка. Давайте подумаем, с кем еще вам стоит связаться. — Она в задумчивости закусила кончик длиннейшего резного мундштука слоновой кости и глубоко затянулась. Карандаш Миньон замер над раскрытым блокнотом, приготовившись записывать имена.
— Что-то застопорило. Честно говоря, не представляю, как взяться за этот ваш комитет содействия. Здешняя публика смертельно боится в чем бы то ни было участвовать — я имею в виду эмоциональное участие. Может быть, Невин Спид для вас сделает что-нибудь. Он журналист, пишет сейчас для «Демократа» — это наша местная газета. Уже несколько лет изучает систему выплаты пособий и условия труда и жизни рабочих. А жена его, Милли, такая рыжая и до того обаятельная, что способна одна покорить всю полицию Реаты. Брандт при виде ее так и взыгрывает. Однако, что касается их деловых качеств, вряд ли они способны организовать хотя бы крокетный матч. Могла бы попробовать я, да с моей-то подмоченной репутацией пьяницы и нарушителя закона боюсь, только наврежу вам.
Миньон протянула к ней руку.
— Боже упаси, доктор, разве вы можете сделать все, нам такое и в голову не приходило…
Доктор Пармали с благодарностью пожала ей руку.
— Прошу вас, душенька, не величайте меня доктором. Произнести «Панси» у вас, наверное, язык не повернется — ни у кого не поворачивается[18]. Большинство друзей зовут меня «Пан», tout court[19].
— «Пан» вам очень подходит, — сказала Миньон.
— Ну конечно, вы сразу представили себе рожки и прочие атрибуты. Только я-то Пан вовсе не в честь великого козлорогого бога. Те, кого шокировало это ужасное «Паней», перекрестили меня в Пандору. Когда же я стала называть свой дом «ящиком Пандоры», они вознегодовали и быстренько сократили мое имя до Пан — и возводят его к «панике».
Фрэнк улыбнулся.
— А почему не к «пантере»? Или «панацее»?
— Ну уж нет, мои друзья не настолько галантны. Они способны додуматься разве что до панихиды. Или до панталон. — Все засмеялись. — Однако кто же, дорогие вы мои Хогарты, возьмется за организацию этого вашего комитета, будь он неладен?
— Ничего, как-нибудь, — сказала Миньон. — Я начну, a Palmeur Уайт мне, надеюсь, поможет.
— Палмер Уайт — это литературный критик? — спросила Пан.
— Да, и профессор. Он собирался приехать в Идальго на все лето.
— Я знаю, они с Брандтом недавно смотрели какую-то тайную индейскую церемонию, — сказала Пан. — Вам повезло, что он сейчас здесь, а то ведь он на месте не сидит, ездит собирать материал для книги — кажется, об искусстве Соединенных Штатов. Мне до сих пор не удалось заманить его к себе. Вы с ним знакомы?
— Да, довольно хорошо. По Лос-Анджелесу. Когда у нас соберется группа сочувствующих и люди познакомятся друг с другом, они смогут избрать председателя. Пока нам нужны только их имена.
— И вероятно, деньги. Мне вот что пришло в голову: у нас тут есть один кошмарный тип, которому «новый курс» еще ненавистнее, чем профсоюзы. Ради возможности навредить Рузвельту он снимет с себя последнюю рубашку.
— Не вывелись еще на свете идеалисты, — тихо сказал Фрэнк. Но дамы уже больше не шутили. Они без него поняли, чт
Голос Пан продолжал перечислять имена ее приятелей:
— Жена Отто Балзера очень больна, ее с самого начала сбросим со счетов, на Сибил Шермерхорн, боюсь, тоже рассчитывать не приходится. Зато есть Хейла Рескин. Вдова одного левого профсоюзного деятеля, он умер здесь от туберкулеза. У нее трое детей, но уж если кто и откликнется на призыв о помощи, так это она… Господи, да что же это я! Совсем из головы вон — у меня ведь завтра званый вечер, и некоторые из тех, о ком мы говорили, придут к обеду. Остальных я приглашу попозже, слушать ваше выступление. Вы прямо на месте их и организуете.
— А придут ли они только ради того, чтобы слушать речи? — усомнился Фрэнк.
— Только ради того, чтобы слушать речи, — нет. Но все любят мои званые вечера. И коктейли, которые делает Шарло. Мы заманим их выпивкой, как манят осла подвешенной перед носом морковкой. А потом запрем все двери и забаррикадируем бар на все то время, что вы будете говорить.
Миньон засмеялась. Фрэнку было жаль спускать их с небес на землю.
— Я знаю, Пан, что вы предлагаете это от всей души, — сказал он, — но ради вас и ради ни в чем не повинных людей, которых я защищаю, мы должны действовать очень осторожно. Ведь нас могут упрекнуть в легкомыслии — речь идет о жизни и смерти людей, а мы развлекаемся. По-моему, наша миссия и званый вечер с коктейлями исключают друг друга.
Доктор Пармали обменялась взглядом с Миньон.
— Il est naif, n’est-ce pas, ce beau garcon?[20]
Миньон покачала головой:
— Il a raison[21]. Мы должны действовать очень осторожно, иначе лишь усугубим и без того тяжелое положение. Ведь вы и сама осторожный человек, Пан, правда?
Пан ничего не ответила, только тупо посмотрела сначала на нее, потом на него. Наконец сказала:
— Раз вы так — ладно. Шарло, иди к нам, я хочу, чтобы ты тоже слушал. Будем говорить начистоту.
Пирс снова занял свое место у столика с бутылками и принялся наполнять стаканы, точно готовясь к важному разговору с глазу на глаз.
Пан ласково им всем улыбнулась.
— Я не виню вас за вашу осмотрительность, — сказала она. — Когда-то я вышла замуж за человека, который пил горькую, и, не стану скрывать, я тоже пристрастилась к рюмке. Однако у моего мужа хватило такта умереть, а поскольку он оставил мне довольно много денег, я не только прошла курс лечения, но и увенчала его серией сеансов психоанализа. Пью я и сейчас больше, чем следовало бы, но я так хочу сама. Мне импонирует роль забулдыги soignee[22], — это выражение Шарло, удачное, правда? — но меру я знаю. И в таких делах, как ваше, я тоже не новичок. Семнадцатилетней девочкой я боролась за равноправие женщин, принимала участие в демонстрациях и пикетах и произносила речи…
— Что вы говорите! Я тоже, — сказал Фрэнк.
— Мы приняли на себя главный удар. Однажды в меня кинули тухлым яйцом, и оно затекло… ну, неважно куда. И все-таки я не ушла с трибуны и продолжала говорить. Так что уж мне-то понятно, с чем вы столкнулись. Мне-то известно, как точно вы должны рассчитывать каждый свой шаг, хотя вы и не производите впечатления человека расчетливого.
— Ah, non, par exemple![23]
— Так что не беспокойтесь. Если кто-то усмотрит в завтрашней встрече лишь повод напиться, его немедленно выставят за дверь, и сделает это не кто иной, как Шарло.
— Я был в Корнелле чемпионом по боксу, — сказал Пирс, небрежно кривя губы, чтобы скрыть, как он этим гордится. — Знаю даже приемы джиу-джитсу.
— Приходите оба к обеду, и сами за всем проследите. Перед тем как садиться за стол, подадим коктейли, но за время обеда гость протрезвеет. А после обеда Шарло выдаст всем по стакану виски со льдом и пока вы не кончите, никто больше не получит ни капли. Алкоголикам вроде меня придется смириться и страдать молча. Вы довольны?
Миньон засмеялась.
— Но неужели эти предосторожности и в самом деле нужны? Неужели иначе все сразу же напьются?
— Душенька, я, как всегда, преувеличиваю. Просто мне не хочется, чтобы вы волновались. Вы оба мне ужасно симпатичны — видите, как я вас обхаживаю? — Она зашлась смехом. — Ну ладно, а теперь вы раскройте мне свои карты.
— Мы… — Фрэнк быстро прикинул в уме, о чем следует говорить. — Насколько я понимаю, вы устраиваете завтра званый вечер главным образом для того, чтобы рассказать о нашем деле влиятельным людям и заручиться их поддержкой. Значит, сборище должно быть достаточно представительное. Не помню, говорил я вам или нет, что с нами приехала сюда из Реаты жена одного из арестованных, миссис Ковач, и их сынишка Мики. Она единственная среди нас видела все своими глазами, поэтому я считаю, что завтра нам без нее не обойтись. Не слишком большое нахальство, если я попрошу вас пригласить к обеду и ее?
Пан посчитала на пальцах и покачала головой:
— Получается тринадцать человек за столом. Плохо! Некоторые из моих самых близких друзей ужасно суеверны. — И вдруг просияла. — А давайте пригласим и мальчика. С ним будет четырнадцать.
Фрэнк сделал в блокноте пометку.
— Кроме того, мне кажется, должны быть представители испано-американской общины — скажем, два-три члена Совета безработных. К обеду звать их не надо, столько народу и за стол-то не усядется. Пусть придут с теми, кого вы пригласите позже.
— Даю вам карт-бланш. Дальше?
— Дальше — повестка дня. Наверное, сначала должен буду выступить я: расскажу в нескольких словах о том, что произошло, потом представлю очевидца событий, миссис Ковач, и передам слово ей, и в завершение на сцену выйдет Миньон и обратится с предложением организовать комитет и создать фонд помощи.
— Хм… выступления будут коротенькие, правда? Если цвет нашей интеллигенции заподозрит, что его собираются поучать, — не дай бог, сочтут это смертельной обидой.
— Да, я знаю, — сказала Миньон.
Пан слегка замялась, но все-таки спросила:
— А этот комитет будет коммунистический?
Фрэнк тяжело вздохнул. В который раз все повторяется сначала! В который раз славные, добрые люди доходят с ним до этого места и вдруг останавливаются как вкопанные перед словом, перед призраком и начинают пятиться, отступать, порыв великодушия гаснет, в душе просыпается осторожность, страх, и, бросив все, они бегут. Для них это удар, как его ни смягчай, Фрэнк знал это, увы, слишком хорошо. Им непереносима мысль, что их могут заподозрить в причастности к пресловутому «красному заговору». Впрочем, может быть, Пан задала этот вопрос не ради себя, но ради Пирса и ради тех, кто приглашен к ней на завтра. Ведь когда шахтеры бастовали, это она дала для них деньги коммунисту Тэрнеру!
И Фрэнк ответил ей так, чтобы по возможности успокоить и в то же время не исказить правду:
— Нет, это будет не коммунистический комитет. Но к нему приклеят этот ярлык. И ко всем тем, кто в него войдет. И ко мне тоже, хоть я не принадлежу ни к какой партии. Я член ассоциации «Защита американских рабочих», в которую входят и коммунисты, и некоммунисты и которая обеспечивает рабочим помощь квалифицированных адвокатов.
Он смотрел на Пан. Она глядела на своего мужа. А Пирс наблюдал, как в бокале, который он держал в руках, поднимаются пузырьки. Наконец он спросил, кривя губы:
— Значит, деньги пойдут адвокатам?
— Деньги пойдут на судебные издержки, а вовсе не мне. — Пирс поднял глаза и посмотрел на Фрэнка. Фрэнк продолжал: — За одни процессы мне платят, за другие нет, таковы условия договора, по которому я работаю. Но дело, которое я сейчас веду, очень сложное, сложнее десятка иных дел об убийстве, вместе взятых. Сообщения в газетах, судебные пошлины, стенограммы и прочие расходы составят весьма значительную сумму, да еще нужно обеспечить пособие заключенным и их семьям. Однако сбор средств — лишь часть нашей задачи. Главное — это донести до всех правду, опровергнуть ложь, которую печатают в газетах, рассказать о жертвах произвола и о том, в чем они сейчас нуждаются, организовать движение протеста против нарушения властями гражданских прав в Реате, добиться прекращения высылки свидетелей защиты, ну и так далее.
Пирс кивнул.
Пан, видимо, была довольна, что Шарло так легко согласился с Фрэнком.
— Как, только и всего? — спросила она. — А разве не надо привязывать себя к фонарным столбам? Не надо устраивать демонстрации перед Капитолием? Не надо шуметь и скандалить? Что случилось со старыми добрыми радикалами? Где их традиции? Унесены ветром вместе с «Индустриальными рабочими мира»?
— А что случилось с суфражистками? — Фрэнк одобрительно улыбнулся. Он понимал, что все это она говорит ради Шарло. — Пусть суфражистки и «Индустриальные рабочие мира» развеяны ветром, но дух их веет над нами и по сей день.
Миньон потянулась, выгнув спину, выставив вперед грудь.
— Не пора ли ветру унести и нас с тобой, mon ami?
— Да, конечно… но, может быть, вас интересует что-то еще? — Фрэнк посмотрел на Шарло.
Шарло решительно покачал головой и допил шампанское. Миньон встала.
— Пан, я сейчас смертельно хочу спать и не могу поблагодарить вас, как вы того заслуживаете. Попытаюсь сделать это завтра. Вы trop amiable[24].
— Но ведь сейчас всего начало третьего! Вы не допили шампанское. И я не успела как следует познакомиться с вами.
Фрэнку надо было еще о многом расспросить ее — о судье Беке, об адвокате Шермерхорне и других ее друзьях, но слишком уж ему хотелось спать. Ничего, завтра он приведет мысли в порядок. Дело, которое он согласился вести, очень и очень непростое, наверное, ни на одном этапе нельзя предусмотреть все заранее, обязательно будут упущения, точно прорехи в старом, изъеденном молью пальто. Он подошел вместе с женой к лесенке из трех ступенек.
— Дружба приходит, когда люди трудятся вместе. — Он протянул руку Пирсу, и тот сдавил ее, будто тисками. В прихожей Пан подставила ему губы, и он послушно поцеловал ее, заметив, что Пирс в это время сжал в мощном объятии Миньон. Его коробили эти автоматические жесты сердечности, на которые столь щедра интеллигенция. Мир, где так много делается напоказ, был ему чужд.
Наконец тяжелая дверь закрылась за ними. Фрэнк глубоко вдохнул сухой холодный воздух, нашел ощупью руку Миньон и спрятал в карман своего плаща.
— Спасибо тебе, — сказал он. — Кажется, мы на правильном пути. Ты у меня умница.
— Она мне в самом деле понравилась, — сказала Миньон. — Так жаль, что ей пришлось связаться с этим глупым мальчишкой…
— Я тебя понимаю. Ей было дано довольно сил, чтобы жить ярко и полнокровно, делать людям добро… и она пыталась…
— Parbleu![25] Вырастить шестерых детей!
— А теперь они разлетелись, и у нее не осталось ничего, кроме денег…
— И вечеров с коктейлями…
— И этого молодого животного.
— И чтобы лечь с ним в постель, она не спит до утра, ждет, когда он кончит забавляться со своим приемником. — Миньон залезла в машину. — Нет, он не может заполнить такую огромную пустоту. Она нуждается в нас, mon ami, и, по-моему, больше, чем мы нуждаемся в ней.
Он захлопнул дверцу со своей стороны и запустил двигатель.
— Как все перепуталось — в помощи нуждаются добрые, талантливые люди, у которых, казалось бы, есть все. Печально, правда? — Он негромко засмеялся и тут же подумал о себе: — Вот и я тоже не могу без тебя. — Он взял ее руку и поцеловал в ладонь.
Едва проснувшись и вспомнив, где она находится, Лидия Ковач почувствовала, что надо немедленно вставать и приниматься за дела. Часов у нее не было, но, судя по солнцу, которое заглядывало в окно номера, было уже поздно, наверное не меньше девяти. Первый раз с того страшного дня, после двух бессонных ночей, она почувствовала прилив энергии.
— Мики! — позвала Лидия.
Мики спал, с головой закутавшись в одеяло, — бедный малец, это он по привычке, дома-то у него одеялишко плохонькое, он под ним замерзает. Лидия отвела край одеяла и увидела, что он весь взмок; она стала будить его, но он даже глаз не открыл.
Лидии стало жалко сына, и она снова укрыла его. Пусть поспит, она сейчас примет душ — вчера так устала и хотела спать, что не могла даже вымыться, — а уж потом его поднимет.
Ванная была между ее номером и номером Хогартов. Она подошла к их двери и прислушалась. Ни звука. Ночью они ездили куда-то по делу, неужели уже встали? А может, еще не вернулись?
Она простояла под восхитительно теплой водой гораздо дольше, чем собиралась, а когда наконец заставила себя вылезти из ванны на мягкий коврик и завернулась в чистое полотенце, то подумала, что ведь есть же люди, которые каждый божий день наслаждаются такими удобствами. На миг ей стало понятно, почему правящий класс с таким упорством отстаивает свои привилегии. Но тут же она одернула себя: разве сама она смогла бы жить среди роскоши, которую рабочие создают своим трудом и которой они не имеют возможности пользоваться? Никогда! Эти мысли отравили ей все удовольствие, она быстро вытерлась и надела рубашку.
Но прежде чем вернуться к себе, она еще раз подошла к двери Хогартов и прислушалась. И не услышала ничего, кроме своего дыхания. Она тихонько постучала одним пальцем. Никто не отозвался.
Вот незадача, ведь если Хогартов нет, им с Мики придется уйти из дому голодными. В кошельке у нее ни цента. Деньги из фонда «Защиты американских рабочих», которые оставил ей Майк, она еще в Реате отдала Хэмилтону Тэрнеру. Вчера вечером, по дороге в Идальго, Фрэнк Хогарт предложил Лидии дать ей на расходы, а когда она соберет пожертвования с членов комитета помощи шахтерам, то вернет ему, но он в это время сидел за рулем, руки у него были заняты, а позже она постеснялась ему напомнить, ведь до утра ей деньги все равно не понадобятся. Что же теперь делать? Ждать, пока они проснутся? Нельзя, она может не застать Стива Сину дома, и тогда целый день придется искать его по городу.
Ей-то неважно, поест она или нет, но вот Мики… Он, бедняжка, почти три дня голодал.
А может, все-таки заглянуть к Хогартам? Просто посмотреть, там они или нет. Может, не такое уж это большое преступление?
Она осторожно приоткрыла дверь и вздрогнула, увидев их так близко. В испуге она неслышно закрыла дверь и покраснела до корней волос — они спали голые!
Лидия оделась. Сердце гулко стучало. Эх, если бы они с Майком могли когда-нибудь провести ночь — одну-единственную ночь — в таком вот месте! Но тут перед ней мелькнуло лицо Майка за решеткой, и она на миг почувствовала ненависть к этим людям за дверью…
Вспышка гнева отрезвила Лидию. Однако сидеть праздно и ждать она не могла, слишком сильна была ее тревога. Она решительно потрясла Мики за плечо, прошептала ему на ухо: «Сын, в школу пора!» — и засмеялась, когда он вскочил будто ужаленный и, сев на постели, начал протирать глаза.
Она помогла сыну принять душ и одеться. У него все еще слипались глаза, и, когда она стала причесывать его мокрые кудрявые волосы, он жалобно заныл:
— Ну зачем ты подняла меня в такую рань?
— Скорей, Мики, а то опоздаем.
— Мы сегодня увидим папу?
— Нет, родной, сегодня не увидим. Надо сначала получить разрешение.
— Есть хочется, — заявил Мики. — Ой, до чего есть хочется!
— Да что ты? Мы вчера перед отъездом съели такой обед в Реате! — сказала она, не отрываясь от записки, в которой сообщала Хогартам, что вернется к ленчу, а если не вернется, то позвонит. — Мы позавтракаем у Стива Сины. Пошли.
Лидия положила записку на полочку перед зеркалом в ванной. У Хогартов было по-прежнему тихо — видно, они еще спали. Она повернулась и на цыпочках вышла.
В холле, где она остановилась спросить клерка, как пройти на Аллею художников, ей пришлось силой оттаскивать Мики от двери кафетерия.
Их путь лежал через Пласа-де-лос-Кабальерос. На первый взгляд здесь было все то же, что и на главной площади Реаты, — эстрада для оркестра, высокие пирамидальные тополя, газоны и дорожки сквера, но на этом сходство и кончалось. В Реате сквер был точно сдавлен стенами зданий, в которых размещались правления крупных угольных компаний, а на скамейках сидели одни только anglos. Здесь же, видимо, площадь была центром, где сосредоточивалась жизнь коренного населения, сомбреро и шалей было гораздо больше, чем шляпок и шляп, а привычная формула «Мэри + Джон = любовь» чаще встречалась на стенах в испанском варианте: «Maria quiere a Juan». Вокруг площади располагались мелкие торговые предприятия — аптеки, мексиканские закусочные, галантерейные лавчонки, два антикварных магазинчика, сапожная мастерская, греческий ресторанчик, дешевая гостиница. Даже Юго-Восточный банк пожертвовал традиционным портиком с ионическими колоннами ради фасада, имитирующего испанский колониальный стиль. Что касается фешенебельного отеля «Эль Милагро»[26], он явно не осмелился встать лицом к лицу с площадью и лишь поглядывал из-за угла краешком глаза, как там живут и развлекаются местные жители.
Одну сторону площади целиком занимал Исторический музей — низкое длинное здание, возведенное, как утверждали местные жители, на развалинах древнего индейского поселения. В тени его портала сидели на корточках, разложив перед собой дешевые перстни с бирюзой и глиняные фигурки богов, круглолицые черноволосые индианки с челками, в просторных платьях и башмаках из оленьей кожи. Они перешептывались и пересмеивались, разглядывая выбиравших товар белых туристов в нелепых козырьках и пробковых шлемах. По площади расхаживали индейцы с длинными, связанными сзади шнурком волосами, в ярких ситцевых рубашках, хлопчатобумажных брюках и рыжих мокасинах. Они торговали одеялами, браслетами и бусами из бирюзы от двух антикварных магазинчиков, между которыми шла конкуренция не на жизнь, а на смерть. В плотном кольце машин, окружающих площадь, старые разбитые грузовики rancheros[27] и самодельные драндулеты рабочих стояли бок о бок с черными сверкающими «паккардами», в которых дамы со свежим перманентом и ухоженными лицами демонстрировали, точно в витрине модного магазина, свои новые весенние шляпки или восседали пожилые пары, приехавшие в Калифорнию с другого конца континента, чтобы кончить здесь свои дни.
Но Лидию больше поразило другое: на лицах белых она не увидела настороженности и страха, к которым привыкла в Реате, а мексиканцы глядели спокойно и открыто, без угрюмого вызова. То и дело раздавался их смех, они громко переговаривались через улицу, не смущаясь тем, что привлекают к себе внимание. Казалось, между ними и белыми не существует барьера, причем многие белые отлично говорили по-испански — не то, что в Реате.
Через несколько кварталов от главной площади Идальго перестал быть городом и превратился в деревню, какой был триста лет назад, — глинобитные стены, деревянные частоколы, камни, пыль. Асфальт уступил место булыжнику, мостовые перешли в узкие, размытые дождем и изрытые колесами дороги, по ним трусили со своей поклажей ослики и мчались, поднимая клубы пыли, грузовики и лимузины, а на обочинах рылись в грязи поросята и куры, спали собаки, играли дети.
Город в отличие от Реаты не имел строгого деления на американскую и мексиканскую части. На немощеных улочках рядом с голыми, грязными дворами мексиканских бедняков, с их глинобитными развалюхами и покосившимися будками уборных, высились, утопая в пышной зелени, красивые каменные особняки в испанском колониальном стиле, выкрашенные яркими красками, с пестрыми тентами и тщательно подстриженными газонами в патио — жилища богатых американцев; тут же ютились засиженные мухами бакалейные лавчонки, а за ними начинался пустырь с кучами мусора и старого хлама. Даже в самых скромных дворах находилось перед домом место для персикового или абрикосового дерева или для сливы, сейчас они уже почти отцвели и зеленели нежной весенней листвой. Кусты кастильских роз у дверей были покрыты бутонами. У стен домов и вдоль штакетника заборов цвели, торжествуя над уличной пылью, мальвы.
Лидия подумала, что теперь им уже недалеко. Мики здорово проголодался. Каждый раз, как они проходили мимо магазина, он умолял ее купить пачку печенья или хотя бы кока-колы. Ей не хотелось признаваться сыну, что у нее нет денег, чтобы он не злился на Хогартов, к тому же она надеялась, что Стив их покормит, как она обещала сыну.
До Аллеи художников оказалось больше мили. Она бы не заметила тропинки, круто поднимающейся вверх среди больших валунов, если бы Мики не увидел старую ржавую табличку, на которой было написано пастельным карандашом: «Аллея художников» и нарисована стрелка. Перед глинобитным домиком Стива Сины аккуратно причесанная женщина подметала метлой дворик. С террасы, спрятавшись за ветхую, косо висящую дверь, выглядывали трое детей в лохмотьях. «Какие красивые», — подумала Лидия. Женщина говорила по-английски очень плохо, но кое-как сумела объяснить, что она миссис Сина и что Стива нет дома. Рассказа Лидии она не поняла, однако, услышав слово «Реата», догадалась, что дело серьезное, и сказала, что Эстебан сейчас у Джейкобо Гальегоса — она кивнула головой в ту сторону, где был его дом, — пусть Лидия спустится вниз к acequia[28], потом повернет на юг и идет до маленького tienda[29], потом снова поднимется вверх и спросит. Мики чуть не заплакал.
— Мы что, так целый день и будем ходить голодные?
— Перестань! — прервала его Лидия, надеясь, что жена Стива не слышала последнего слова. — Сейчас же перестань, слышишь? Я ведь не ною. — Она поблагодарила женщину, стараясь не отстать от ее изысканной испанской учтивости, и поспешно увела Мики.
Чтобы отвлечь сына, она без умолку болтала обо всем, что попадалось им по дороге. К счастью, его заинтересовала оросительная система. Когда они снова спустились к каналу, в нем только что открыли воду, и она с журчанием побежала вниз, сворачивая по пути в трубы отводных канав, которые пересекали улицу под землей и за заборами дворов выныривали на поверхность, чтобы напоить маленькие фруктовые садики и крошечные до неправдоподобия поля люцерны и пшеницы за домами на склонах. Мики пускал кораблики из щепок или просто бросал в воду палочки и заключал с матерью пари, утянет их в трубу течением или нет, и Лидия не протестовала, что они задерживаются, потому что потом он бежал за корабликом, пока тот не исчезал в водовороте. Но последний кусок пути оказался очень трудным — им опять пришлось подниматься по крутому склону, только гораздо выше, чем к дому Стива Сины, и не было канала, который так развлекал Мики.
Она со страхом думала, а вдруг их снова ждет неудача. Но, увидев во дворе среди поломанных игрушек, автомобильных деталей, детей и поросят плотного мужчину, который сидел под цветущим кустом тамариска с зачитанным номером «Нью уорлд» в руках, она с облегчением вздохнула, потому что это мог быть только Джек Гальегос или Стив Сина.
Дети при ее приближении исчезли. Мужчина встал. Оказалось, что это Стив. Он очень бойко говорил по-английски и явно этим гордился.
— Жена мистера Ковача? Добро пожаловать к нам в Идальго! — Он потряс ее руку. — Как вам у нас нравится? Джек скоро вернется. Он пошел за пайком, сейчас принесет продуктов и будем завтракать. Это ваш сын? Ну что, молодец, как делишки?
— Он хочет пить, — сказала Лидия, опережая заявление Мики, что он хочет есть. — У вас найдется…
— Ну еще бы. Эй, Алисия!
Из-за угла дома вышла Алисия, босиком, вытирая мокрым ситцевым фартуком руки, — видно, стирала на заднем дворе. Наверное, когда-то она была хорошенькая, но сейчас лицо покрывала нездоровая бледность, во рту недоставало нескольких зубов, от этого она еще и пришепетывала. Следом за матерью высыпали дети и, сбившись в кучу, принялись рассматривать Мики.
Она с испанской учтивостью стала приглашать гостей в дом, но Стив отказался. Алисия нехотя вернулась к своей стирке. Старшему сыну было велено достать из колодца на заднем дворе воды, и Лидия послала Мики помочь ему.
Алисия родом из Чиуауа, объяснил ей Стив, и очень боится, как бы их не выслали, потому и не участвует в движении рабочих, не то что ее муж Джек. Если Лидия поклянется молчать, Стив раскроет ей тайну: Джек тоже мексиканец, но он живет здесь так давно, что все считают его гражданином Идальго и все преступления сходят ему с рук.
Лидия улыбнулась.
— Какие преступления? То, что он организовал безработных, которые живут на пособие?
— Это верно, однажды он действительно устроил забастовку на общественных работах. Но это что, это все мелочи, frijolitos, как мы здесь говорим. Главное, он создал ЛЕСИАР.
— Что он создал?
— Это совсем новая организация. Легион свободных испано-американских рабочих. Наши боссы здорово струхнули, когда он появился. Местные отделения ЛЕСИАР есть почти во всех соседних городах, даже на фермах, на ранчо, — словом, всюду. Мы требуем отменить дискриминацию при распределении пособий, расширить фронт общественных работ для безработных, повысить оплату труда, выдавать нам бесплатно семена, выделять больше воды для полива, ну и так далее. А видели бы вы, что тут творилось в пятницу! Нет, в субботу. Это ведь в пятницу у вас произошла заваруха, верно?
— Верно. Господи, неужто всего лишь в пятницу? Мне кажется, уже столько времени прошло.
— Когда мы узнали в пятницу про реатинские события, Джек сразу же собрал ребят из ЛЕСИАР. Спать он в ту ночь даже не ложился, а в субботу утром на площадь вышло пятьсот человек наших. Джек повел демонстрацию к особняку губернатора, чтобы выразить протест против террора в Реате, потребовать соблюдения гражданских прав, отмены военного положения и освобождения всех арестованных.
— Мы в Реате ни слова об этом не слышали, — сказала Лидия. — В нашу газету такого не пропустят.
— Представляете — в городе почти не осталось полиции штата, ее всю услали в Реату, так что остановить нас было некому: наши-то городские полицейские почти все испанцы.
— Неужели?
— Ага, кроме, кажется, их jefe[30] Понятное дело, anglos им не доверяют. Губернатор растерялся — что делать, как нас умиротворить? Пригласил к себе. Чего только не наобещал. Дескать, ни один невиновный не пострадает — ну, вам эта демагогия хорошо знакома. Он-де проведет в Реате расследование, добьется соблюдения закона, защитит невинных и прочее дерь… прошу прощения, прочая чушь. Струхнул он здорово, что и говорить.
— Вот бы посмотреть, как все было, тем более что за показ денег не брали!
— И теперь власти точат на Джека зубы. Может, сейчас как раз и зацапали его в Отделе пособий по безработице. Только если они что задумали против Джека, это дохлый номер, пусть сначала полицию обратно пригонят. С ребятами из нашего ЛЕСИАР шутки плохи.
Лидию наполнило ликование.
— Надо сейчас же дать телеграмму Хэму. Наши обязательно должны узнать, как вы их тут поддерживаете, они тогда просто воспрянут духом!
Стив остановил ее движением руки.
— Не хлопочите. Эспиди уже послал корреспонденцию в вашу газету. Вечером все ее прочтут.
— Ха! Вы думаете, ее там напечатают? Слишком вы хорошего мнения о «Лариат». А кто такой этот Спиди?
— Невин Спид. Джек называет его Эспиди, на испанский лад. Он пишет для нашего «Демократа».
Из-за дома выбежал Мики, теперь он помогал ребятам чинить сломанную тачку. Господи, какой он бледный, как осунулся! Нечего ей здесь долго задерживаться, решила Лидия. Тэрнер четко определил ее задачу: проследить за подготовкой конференции безработных штата, которая назначена на субботу. И она без перехода начала задавать Стиву вопросы.
К ее великому огорчению, выяснилось, что Стив и Джек собираются отменить конференцию. Почему? Да потому что самая представительная и самая боевая группа делегатов, имеющих наибольший опыт работы, должна была прибыть из Реаты, но сейчас у реатинских шахтеров хватает своих забот, это всем ясно, и в Идальго они вряд ли приедут.
— Пришлось бы проводить заседания в тюрьме, — заключил Стив.
Лидия возмутилась. Ну уж нет, она от имени Хэма Тэрнера категорически запрещает отменять конференцию! Конференция состоится в назначенный срок и в назначенном месте. Если делегатов прибудет мало, будем зазывать всех подряд. ЛЕСИАР тоже должен быть там в полном составе. Если Тэрнер не сможет приехать, главным докладчиком будет она, Лидия. Естественно, основным вопросом в повестке дня конференции будут события в Реате, не только потому, что они важны сами по себе, но и потому, что на примере Реаты можно показать истинное положение безработных, живущих на нищенское пособие. На обратном пути делегации станут останавливаться во всех городах, созывать митинги и рассказывать, рассказывать, рассказывать.
— Народ должен узнать правду, Стив, ведь речь идет о жизни пятидесяти шахтеров, — заключила Лидия, — и один из этих шахтеров — мой муж Майк. У вас есть зал?
— Есть. Испано-американский зал.
— Что за человек его владелец? Не пойдет на попятную, если на него нажмут?
— На попятную? Конечно, пойдет. Только ведь и мы тоже умеем нажать.
— А есть где разместить делегатов?
— Делегатов обещала пристроить доктор Панси. Этим вопросом занимается Джек, он знает… ага, вот и он. Видать, не больно щедро его там отоварили.
В калитку вошел сухощавый мужчина, желтовато-бледный, как и его жена, с висячими усами, и показал им маленький картонный ящик с продуктами.
— Вот, дали на две недели. Хотели арестовать меня, сукины дети. Здравствуйте. — Не выпуская из рук ящика, он протянул Лидии три опухших негнущихся пальца. — Я встретил его жену, Лурд, — продолжал он, указывая подбородком на Стива. — Она сказала, вы ищете меня. Вы ведь у нас будете жить? Мы сочтем это большой честью.
— Спасибо, я уже устроилась, — ответила Лидия. Ей было неловко признаться, что она сейчас живет в роскошном отеле. — Мне нужно только одно: рассказать людям о том, что произошло в Реате.
— Тогда хоть позавтракайте с нами.
— Нет, нет, благодарю, я завтракала. — Однако отказываться за сына она не имела права. — А вот Мики, наверное, с удовольствием съел бы тако или что-нибудь еще. Мальчишки ведь всегда голодные.
Джеку и Стиву спешить было некуда, зато у нее, Лидии, каждая минута на счету. Она уже мысленно сочиняла подробное письмо в Реату, которое пошлет на обратном пути в гостиницу Хэму или Конни. Когда Джейкобо отдал жене свою драгоценную ношу, Лидия стала выяснять, перед кем ей можно будет выступить в Идальго.
И сразу же ее постигло разочарование. Мужчины могли обеспечить ей аудиторию, которая понимала только по-испански. Надо было послать сюда не ее, а Конни! Конни-то знала и английский, и испанский. Лидия расстроилась. И рассердилась на Тэрнера — все он виноват! Дал такое поручение ей, и лишь потому, что она будто бы умеет расположить к себе влиятельных и богатых anglos. Тех обещали собрать для нее Хогарты и их друзья. А Стив и Джек, что могут сделать они?
— Интересно, как у вас в профсоюзах? — спросила она. — Там тоже одни испанцы?
Но в Идальго, как выяснилось, профсоюзов вообще не было, кроме одного-единственного местного отделения союза плотников, в котором состояло около двух десятков белых — индейцев и мексиканцев они к себе и близко не подпускали.
— Эти pendejos[31] битком набиты предрассудками, — сказал Джек, — даже жениться не хотят, потому что у женщин, видишь ли, нет того, что есть у мужчин.
Стив захохотал. Лидия покраснела и тоже засмеялась. Потом сказала:
— Зачем же заранее складывать оружие? Даже среди них наверняка есть честные, хорошие люди.
— Один мой приятель там состоит, — сказал Стив. — Поговорю с ним — пусть уломает своих, чтобы вам дали слово на первом же их собрании.
— Под лежачий камень и вода не течет, — сказала Лидия. — Надо нам было энергичней действовать и установить у себя в Реате связь с профсоюзами anglos. Тогда бы мы не попали в такую беду.
— У них, наверно, уже месяц, как собрания не было, — продолжал Джек. — Если вы хотите разговаривать с anglos, обратитесь к Эспиди.
— Или к доку Панси в бесплатную больницу при муниципалитете, — добавил Стив. — А может, у нас в Идальго не стоит и стараться? Может, вам лучше поехать в Льяно или в Компостеллу, там вагоноремонтные мастерские и много рабочих.
Настроение у Лидии упало. Ей тоже приходило в голову, что хорошо бы объехать несколько городов. Но как туда добраться, ведь до ближайшего города не меньше сотни миль. Голосовать на дорогах? Но тогда ее примут за бродягу и попрошайку, и богатые anglos, к которым она станет обращаться за помощью, соответственно к ней отнесутся. Да и Мики таскать с собой она не может, а оставить его не на кого. И главное — тогда она не увидит мужа.
Мужчины быстро говорили что-то по-испански. Она уловила знакомое имя — Джейк Махони.
— Это вы о сенаторе Махони?
— Я сказал, Бака его ненавидит, — пояснил Стив.
— Простите, я не знаю испанского. Кто такой Бака?
— Сансон Кабеса де Бака. Тоже заседает в сенате нашего штата, а с Махони у него старые счеты. Поэтому он, может быть, захочет вам помочь — скажем, предложит закон, который запретит Махони выселять шахтеров.
— Я с ним обязательно повидаюсь. Только разве он де Бака, а не де Вака?
— Это одно и то же, — ответил Джек. — Кто называет его Бака, кто — Вака. Он из очень старого рода — говорят, чуть не тысячу лет насчитывает.
— Да, верно. Мне Транк рассказывал. Вы знаете Транкилино де Вака? Наш руководитель, шахтеры его очень уважают. Сейчас он тоже в тюрьме. Как вы думаете, он не родственник этому сенатору?
— Конечно, родственник, — сказал Стив. — Все они родственники — Бака, де Вака, как ни назови — один черт.
— И он живет здесь, в городе?
— Конечно.
— Ладно, я его разыщу.
Из дома вышел Мики, дожевывая тако.
— Ма, ну может, мы уже пойдем? Я бы еще чего-нибудь…
На этот раз она успела пресечь его раньше, чем он произнес сакраментальное слово.
— Сейчас, сынок, идем! — воскликнула она. — Спасибо, что напомнил. Нас ведь Фрэнк ждет. А потом, Мики, мы, может быть, увидимся с папой — ты только подумай, увидимся с папой! Ну, мы пошли. Как мне связаться с вами? У кого-нибудь из вас есть телефон?
Телефон был в магазинчике на углу, если Лидия позвонит, Стиву передадут.
Они пошли с Мики вниз по переулку, и вдруг она услышала, как Стив сказал — с таким восхищением, что она поняла, хоть он и говорил по-испански: «Es una mujerl De veras, un lider! — Вот это женщина! Настоящий вожак!»
Обратный путь показался ей приятной прогулкой.
В холле гостиницы Мики бросился к бачку с охлажденной водой. На лестнице Лидия столкнулась с Хогартами, они вышли из своего номера и спускались вниз. Вид у них был озабоченный. Лидия засмеялась, вспомнив, как сладко и безмятежно они спали в объятиях друг друга.
— Вы только что встали?
— Мы уже договорились с адвокатом, — ответил Фрэнк, — он дал согласие участвовать в защите.
— Дал согласие! Слава богу, а то я так волновалась.
Миньон легко сбежала по ступенькам и подошла к столу администратора, а Фрэнк тем временем продолжал:
— Зовут адвоката Шермерхорн. Он пригласил вас с Мики и нас на ленч в «Эль Милагро». Благодаря ему я получил разрешение вести защиту в Идальго. Мы уже написали ходатайство об освобождении всех арестованных…
— Господи! Неужели…
— Нет. — Фрэнк сжал ее локоть и покачал головой. — Их освобождения нам придется добиваться в суде, и обвинение костьми ляжет, чтобы не выпустить наших из тюрьмы. После ленча мы пойдем к судье и попросим его назначить предварительное слушание как можно скорее, может быть, даже завтра, а во второй половине дня мы, возможно, сумеем добиться для вас свидания с вашим мужем. Ну как, устраивает вас такая программа?
Лидия хотела разыскать сегодня сенатора де Бака, но до него ли ей было теперь, ведь появилась надежда проникнуть в тюрьму и увидеть Майка!
Вернулась Миньон и протянула ей письмо.
— Что ж вы не взяли свою корреспонденцию, — сказала она. — Мы вам оставили это ночью.
— Ночью? — Лидия распечатала конверт: записка от Фрэнка и десятидолларовая бумажка.
— Мы решили, вам может понадобиться. Чтобы позавтракать, — объяснила Миньон.
У Лидии вырвался негромкий смешок. Бедняга Мики! Так мучился все утро от голода, а здесь, в гостинице, лежали деньги!
— Мы позавтракали у друзей, — сказала она.
— Вечером мы тоже приглашены на обед, — продолжал Фрэнк. — Народу будет очень много. После обеда нам с вами выступать, и тут уж надо не ударить в грязь лицом. Расшевелим их — будет у нас и комитет помощи, и деньги.
— Слава богу! — сказала Лидия. — Вроде сдвинулось с мертвой точки.
Барбара ушла в дом навести в гостиной порядок, а судья Бернардо Бек остался в патио допивать кофе. Прислушиваясь к неумолчным трелям и щебетанью влюбленных птиц, он убеждал себя, что визит этого радикала, адвоката Хогарта, пройдет спокойно и без всяких неожиданностей. Ведь то, что им предстоит, — чистейшая формальность, присутствие Хогарта вовсе и не обязательно, просто Шермерхорн с обычной своей дотошностью старается выполнить все правила вежливости. Но, несмотря на все доводы рассудка, Беку было неуютно. Он с трудом подавил желание почесать поясницу, которая нет-нет да и давала о себе знать после приступа опоясывающего лишая.
Конечно, доктор прав: надо перестать носить ремень и перейти на подтяжки, но при одной мысли об этом у Бека портилось настроение. Подтяжки в его сознании знаменовали переход из молодости в старость. Вот наденет он их, и все увидят, что он уже в годах, а так благодаря своей поджарости он мог бы еще сколько-то лет казаться молодым.
Допив чашку, Бек встал из-за стола, пересел на качалку с мягким сиденьем в тени цветущей акации и взял папку с делом о беспорядках в Реате, которое читал до ленча.
Однако тут же решил, что еще раз просматривать его не станет. Жалко вкусного завтрака, ведь может стошнить. В этом деле он столкнется со всеми своими заклятыми врагами — стоило бы посмеяться, не будь это чревато столь опасными последствиями. Бек пробежал в уме весь список своих политических противников.
1. Сенатор Джейк Махони — республиканский босс Реаты, в прошлом бутлегер, а ныне владелец публичных домов и притонов с марихуаной. Три года назад усилиями судьи Бека Джейка Махони вывели из состава реатинского муниципалитета, за что босс воспылал к судье лютой ненавистью.
2. Окружной прокурор Луис Кортес. Когда реатинского босса изгоняли из муниципалитета, он, вместо того чтобы разоблачать его, сказался — из дипломатических соображений — больным и поручил расхлебывать кашу своему помощнику.
3. Заместитель окружного прокурора Бен Мэллон. Он так откровенно не желал доказывать выдвинутые против Махони обвинения, что пришлось заменить его обвинителем по назначению.
4. Главный прокурор Дьюи Соумс. Четыре года назад, когда Бек тоже выдвинул свою кандидатуру на пост главного прокурора штата, Соумс взял над ним верх с помощью такой наглой и бесстыдной клеветы, что удивил даже местных политических деятелей, которые давно привыкли ко всему. Дьюи решил выступить в деле реатинских шахтеров явно для того, чтобы сделать из него жупел и использовать в наступлении против красных нынешней осенью, когда он выставит свою кандидатуру в губернаторы штата.
5. Джиг Сойер. Детектив-самоучка, числящийся в специалистах по выявлению «коммунистической опасности» и занимающий пост специального помощника главного прокурора. В прошлом году, во время этого безобразного процесса по делу об убийстве в округе Сан-Исидро он в погоне за сенсацией заявил, что здесь не обошлось без колдовства, и, сыграв на невежестве и предрассудках белых, разжег их вражду к индейцам и мексиканцам, в результате чего суд вынес, как считал Бек, в высшей степени необоснованный приговор.
6. Окружной судья Уэйд Мануэль, который допустил третьего дня этот скандал в Реате во время заседания суда и не дал подсудимым возможности посоветоваться с юристом.
Впрочем, нет. Мануэля нельзя ставить в один ряд с Махони и Сойером. Может быть, как судья он оставляет желать лучшего, но к своим врагам Бек причислил его зря. Ведь на заседании суда в Реате он оказался лишь потому, что выручал его, Бека, который совсем расхворался и не мог ехать так далеко…
Что касается остальных, то наименее виновным представлялся ему Луис Кортес. Бек и сам был в достаточной мере «туземец» и понимал, какому развращающему влиянию со стороны местных политических деятелей подвергается талантливый молодой юрист-полукровка, и потому был склонен прощать Луису слабости, которых никогда бы не простил чистопородному американцу. Политические боссы anglos вроде Джейка Махони, гордящиеся своим «знанием жизни», усматривали в этом проявление национального фаворитизма («А, что вы хотите? Все они заодно, эти вшивые испанцы и мексиканцы»). Поэтому-то реатинские politicos и решили, что передать судье стенограмму судебного заседания в Реате и лично попросить об одобрении процедуры должен не стопроцентный американец, а Луис Кортес.
Луису, очевидно, было дано задание умаслить судью, что он и выполнил с неподражаемым мастерством. «Мы так жалели, что не вы ведете это заседание, — говорил он, пронзая воздух кулаком. — Но мы, по-моему, делали все так, как сделали бы вы сами. — Он наполовину сполз со стула и тронул пол ногой, что, по здешним народным поверьям, подтверждало правдивость его слов. — Объяснили обвиняемым процедуру до мельчайших подробностей».
В этом его вранье была и доля истины, поскольку обвиняемые «добровольно» отказались от права посоветоваться с юристом. Луис обладал своеобразной честностью. Во время суда над Джейком Махони он даже и не пытался скрывать, что болезнь его — чистейшей воды симуляция. Друзьям он объяснил, что на Джейка ему наплевать, а вот на свою карьеру — нет. Если он выступит обвинителем Джейка, то в округе Реата его немедленно постигнет политическая смерть. И это, разумеется, была правда. Джейк раздавил бы его как козявку.
Бек через посредников убеждал Луиса согласиться на временную политическую смерть и заняться частной практикой. Помогая народу, который так нуждается в его помощи, он создаст себе популярность, приобретет опыт, работы в суде и спокойно дождется своего часа, когда Джейк и прочие гангстеры из реатинской банды окажутся там, где им рано или поздно суждено оказаться, то есть за решеткой. Но Луис, с его комплексом неполноценности на почве маленького роста и дипломом третьеразрядного техасского колледжа, который было как-то неловко принимать всерьез, не обладал достаточно твердыми принципами и не мог оценить мудрости и дальновидности такого курса. Отмахнувшись от советов Бека, он еще крепче вцепился в знамя реатинской клики республиканцев и теперь висел на нем, дергаясь в мучительных судорогах, точно марионетка, изображающая повешенного. Удастся ли когда-нибудь спустить его благополучно на землю или нет? Казалось бы, пример Бернардо Бека должен был научить Луиса. Бек прекрасно понимал, что в роли судьи он талантами не блещет. Терминологическая эквилибристика, приверженность букве закона, маска беспристрастия и невозмутимости, которую положено носить судье, — все это было не в его вкусе. По натуре он был партизан и анархист. Окружным судьей он согласился стать лишь потому, что надеялся таким образом восстановить свой престиж, которому нанесло урон поражение в борьбе с Соумсом. В этой должности он будет на виду, решили они с женой, а когда придет срок, он выставит свою кандидатуру на пост губернатора штата — конечно, не в этом году, сейчас шансы Арта Хьюи слишком высоки и тягаться с ним бессмысленно, а вот на следующих выборах уже можно рискнуть. Республиканцы, бог даст, выдвинут Соумса, и тогда Бек схватится с ним не на жизнь, а на смерть. И дело реатинских шахтеров сыграет в их борьбе не последнюю роль. Судя по тому, как оно началось, апелляции в вышестоящие инстанции неизбежны вне зависимости от решения, которое вынесет окружной суд. Ведь нарушено слишком много положений конституции, и за два года страсти вряд ли улягутся.
Но как раз тут-то и таилась опасность. Бек должен отнестись к обвинению — то есть к Соумсу, Кортесу и Мэллону — со всей возможной непредвзятостью, не то они поднимут крик, что судья-де пристрастен, выгораживает подсудимых-мексиканцев, потворствует коммунистам и пытается дискредитировать своих политических противников. Заманить себя в эту ловушку Бек не позволит. Он должен быть осторожен, как койот, стоять на своем, как осел, и превзойти в мудрости царя Соломона, иначе…
Через затянутую москитной сеткой дверь его негромко окликнула Барбара:
— Берни, пришли!
Судья Бек забылся и поскреб поясницу, но тут же ругнулся сквозь зубы и сел в качалке прямо. Из холла доносились голоса. Он узнал голос Пола Шермерхорна и с облегчением вздохнул. Пол — человек умный и трезвый, он выполнит в этом деле роль якоря и не позволит Хогарту повернуть корабль.
Гости вошли в гостиную. Барбара рассказывала им о письме Линкольна, которое висело в рамке возле портрета abuelito[32] Берни, Сезара.
— В нем Авраам Линкольн благодарит деда судьи Бека, — говорила Барбара ясно и отчетливо, будто объясняла в классе урок, — за героизм, который он проявил в войне Юга против Запада.
— Полковник Сезар Бек! — воскликнул певучий нежный голос. — Он был француз?
— Нет. Но эту историю пусть расскажет сам судья. Он обожает хвастаться своими предками, — добавила Барбара смеясь.
— А я и не знал, что Юг и Запад воевали, — произнес глубокий, звучный баритон — надо полагать, Хогарта.
— Воевали, и еще как жестоко. Юг хотел распространить рабство на всю территорию Запада вплоть до Тихого океана и главное — захватить калифорнийское золото. Если бы им это удалось, они получили бы неограниченный кредит за границей и война длилась бы бог знает как долго. Но полковник Бек выиграл решающее сражение неподалеку от Идальго и остановил рабовладельцев.
— Его внуку сейчас предоставляется возможность остановить современных рабовладельцев, — сказал Хогарт.
Судья Бек нахмурился. Значит, этот тип из тех, кто готов вывернуть любое твое слово наизнанку в пропагандистских целях? Надо с самого начала поставить его на место.
Поэтому когда компания вышла в патио, он встретил их более сурово, чем собирался. Гости смотрели на него с удивлением, будто ожидали увидеть загоревшего до черноты первопроходца или бородатого траппера, а не рядового, стандартного американца. Он сдержанно улыбнулся на представление Пола и жестом пригласил всех сесть.
— Постарайтесь не очень утомлять его, ладно? — попросила Пола Барбара, взяв поднос с ленчем и направляясь к двери. — Ему и так пришлось несладко.
— Да уж, не позавидуешь, — сказал Пол. Он устроился в плетеном кресле. — Слушайте, а отчего бывает опоясывающий лишай?
— Говорят, от нервов, — ответил Бек и заставил себя улыбнуться: пусть видят, что чувство юмора у него есть. — На прошлой неделе верховный суд штата отменил мое решение и, между прочим, напрасно — но это не для протокола. Вы-то знаете, Пол, какое дело слушалось.
— Дело Армендариса? Да, отменять ваше решение не стоило.
— Если ты всего лишь окружной судья, слово верховного суда для тебя — закон, поэтому я подавил свои чувства, а они возьми да и вылези наружу в виде зловредной сыпи.
Обстановка разрядилась. У миссис Хогарт был удивительно певучий голос, особенно в сравнении с глуховатым голосом Барбары, и она так приятно смеялась, а духи ее пахли так тонко, что было непонятно — то ли аромат исходит от нее, то ли от какого-то неведомого цветка, который растет у них в саду.
Бек нехотя переключил внимание на ее мужа.
— Насколько я понимаю, мистер Хогарт, вы получили официальное разрешение вести у нас дело. Затруднений не было, так ведь?
Хогарт усмехнулся.
— В вашем цивилизованном городе это оказалось до смешного просто. Секретарь в суде был сама любезность.
Бек взвесил на руке папку с делом о беспорядках в Реате.
— Вы уже успели ознакомиться?
— Секретарь обещал нам экземпляр. Когда мы писали ходатайства, он дал нам свой.
— Обязательно просмотрите. Садитесь-ка вы оба на качалку и читайте, а я встану.
Он пустил их и пересел на стул возле миссис Хогарт.
— Я слышал от мистера Шермерхорна, вы француженка, — обратился он к ней.
— Как я рада, что вам это известно. Все считают меня русской, и мне надоело объяснять, кто я. Но вы ведь тоже француз, мистер Бек?
— Я помесь. Больше всего во мне испанской крови, но есть ирландская, индейская, английская и французская.
— Миссис Бек сказала, может быть, вы согласитесь рассказать, откуда у вас такая фамилия.
— Она сказала вам, что я обожаю об этом рассказывать, и она права. Вы, вероятно, слышали о Ла Салле — он тоже был француз.
— Это социалист?
— Нет, путешественник, он жил в семнадцатом веке.
— Ah, celui-la![33] Вы — его потомок?
— Нет, его убийцы.
— Comment![34]
Бек всегда наслаждался реакцией собеседника.
— В 1687 году Ла Салль повел экспедицию из Луизианы к западным поселениям испанцев — видимо, для того, чтобы выяснить, смогут ли они себя защитить. В те дни каждый норовил присвоить все, что плохо лежит.
— А сейчас-то! — Миньон засмеялась.
— Долго ли, коротко ли, только бандиты перессорились между собой, и Ла Салля убили. Среди подозреваемых в убийстве был молодой парень по имени Жан Л’Архевек.
— Убийца с таким именем? Ведь Л’Архевек по-французски значит «архиепископ».
— В скором времени его вместе с остальной шайкой взяли в плен индейцы. А через несколько лет отряд испанцев, который продвигался на восток…
— В надежде присвоить то, что плохо лежало у французов?
— Естественно… наткнулся на этих белых, выкупил их и привез в Идальго. Жан Архевек здесь и остался, женился на испанке и стал именовать себя Хуаном Архибеком.
— Значит, он стал праведником?
— Сомневаюсь. Индейцев он знал отлично и теперь, начав с ними торговать, очень быстро разбогател — видать, был мошенник высокого класса. Когда его жена умерла, он женился на дочери губернатора-испанца и стал есть тук земли. Но в конце концов справедливость, как говорят поэты, восторжествовала, и он был убит во время экспедиции против французов — его заманили в засаду, как он в свое время заманил Ла Салля.
— По-моему, прошлое куда благородней настоящего. Сейчас негодяи спокойно едят тук земли и торжествует несправедливость. И вы ведете ваш род от этого злодея?
— Так гласит семейное предание. Вас удивляет, что я им хвастаюсь? Это потому, что наши местные аристократы так чванятся своими предками-конкистадорами. Послушать их, так все эти взломщики и карманники были святые.
Ему снова удалось рассмешить ее, и он с восхищением слушал ее смех.
— Но как же из Архибека получился Бек — ведь ваше имя пишется «Becque», с этим французским «с» в середине?
— В этом-то и заключается загадка.
Она улыбнулась.
— Давайте я попробую ее разгадать. «Вес» — это, конечно, клюв, a «becquee» — полный клюв, или полный рот. Если он был так богат, наверное, он любил поесть и всегда что-нибудь жевал, поэтому его и называли «Becquee», а с течением времени «е» на конце отбросили. По-моему, сам Шерлок Холмс позавидовал бы успеху моих детективно-филологических изысканий, правда?
— Действительно, очень остроумно. — Как он разговорился с этой очаровательной женщиной, не надо бы так! — Только вы вывели это от французского корня, а ведь дети Жана Архевека и дети его детей были испанцы и писались «Archibeques» без «с» до времен великого переселения на Запад по дороге из Канзас-Сити в Санта-Фе.
— Ну конечно! По ней пришли канадские трапперы-французы, они женились на девушках из рода Архибек, взяли их имя и прибавили это загадочное «с»!
Настал черед Бека засмеяться.
— Какой интересный поворот. Я до этого не додумался. У меня другая теория. По-испански «beque» тоже значит нос, только не тот, что на лице, а нос корабля. Возможно, у Жана Архевека был длинный нос. Вы не обратили внимания, какой нос у деда Сезара на портрете, — вот уж истинно бог семерым нес, а одному достался. Говорят, мой — точный слепок, только размером слегка не дотянул.
— Ну, что вы, у вас красивый нос. Орлиный, как у моего мужа.
Она хотела польстить ему сравнением, а он почувствовал досаду, но тут же упрекнул себя.
Появилась Барбара с чашками охлажденного чая на подносе — она безошибочным чутьем знала, когда ей следует появиться.
— Будете пить сейчас или подождем, пока судья объявит перерыв в заседании? Мне хочется показать вам наши кактусы — обратилась она к миссис Хогарт. — Из нашего сада видно вершину, которая находится за сто миль.
— О, я обожаю, как цветут кактусы. Чай будем пить потом.
Адвокаты уже кончили листать страницы в папке и теперь что-то обсуждали вполголоса.
— Ну что, составили представление?
— Невероятно! — сказал Пол.
— В кои-то веки газеты дали на удивление точную картину, — сказал Хогарт.
— Ну что ж, господа, — предложил Бек, — давайте покончим с формальностями. Насколько я понимаю, вы написали ходатайство об освобождении арестованных до рассмотрения дела в суде, так ведь?
— Да, ваша честь. Все бумажки у меня здесь, — ответил Пол, отпирая портфель. Употребив официальное обращение, он подчеркнул, что разговор перешел на деловые рельсы, и Бек оценил его такт. — Надеюсь, суд сочтет, что все сделано по форме.
Бек наметанным глазом пробежал бумаги.
— И вы хотите, чтобы я по возможности ускорил процедуру, не так ли?
— Совершенно верно, ваша честь. Вы найдете здесь копии всех документов для прокурора округа и для главного прокурора Соумса, если вам покажется необходимым вручить их им.
— Мы надеялись, что, учитывая количество обвиняемых, — продолжал Хогарт, — и необычные обстоятельства, при которых они были арестованы и заключены в тюрьму, вы сочтете возможным назначить слушание на завтра.
Бек вскинул голову.
— На завтра?! — Ну и напористый тип, на ходу подметки режет.
— Если, конечно, вы, ваша честь, достаточно оправились от болезни, — поспешно добавил Пол.
— Я уверен, что буду вполне здоров. И кстати, должен сказать, что вам повезло: и мистер Соумс, и мистер Мэллон сейчас в городе. Так что я не вижу причин, почему бы им не принять судебное извещение сегодня днем. Скажем, на завтра я назначу обсуждение. Оно займет не больше часа.
— Мы… — Хогарт кашлянул… — мы подготовили три ходатайства.
— Три! — Бек судорожно глотнул.
— Мистер Хогарт старается предусмотреть все до мелочи, ваша честь, — дипломатично заявил Пол. — На самом деле вашему суду адресованы только два ходатайства. Одно — об освобождении людей, заключенных в здешнюю тюрьму…
— По обвинению в убийстве, — напомнил Бек.
— Второе — об освобождении лиц, арестованных вчера в Реате по обвинению в убийстве, о чем сообщалось в утреннем номере компостельской «Таймс». Цель третьего — не допустить высылки из Реаты в срочном порядке нескольких возможных свидетелей — граждан, задержанных в Реате по обвинению в незаконном въезде. Это ходатайство будет представлено в федеральный суд. Конечно, ваша честь может выразить несогласие с процедурой, стенограмма которой имеется в этой папке, и назначить новое предварительное слушание… Я, однако, не хотел бы, чтобы у вашей чести создалось впечатление, будто я советую вам поступить подобным образом…
— Я понимаю. — Судья Бек прекрасно понимал, что именно так поступить и советует ему Пол. Заманчивое предложение. В обстановке такого страха и истерии обвинение вряд ли сможет защищать то, что произошло в Реате. Но сейчас Беку не хотелось это обсуждать.
Он размашисто подписал распоряжение.
— Что-нибудь еще? Ну как, может быть, выпьем чаю, не дожидаясь дам?
— Еще одно, — сказал Хогарт и, улыбнувшись, будто что-то вспомнил, добавил: — с разрешения суда. Я звонил сегодня начальнику тюрьмы Десмонду, сообщил, что во второй половине дня мы приедем поговорить с нашим клиентом, мистером Ковачем, но он отказал на том основании, что он несет особую ответственность за реатинских заключенных и не может позволить нам свидание с ними без письменного разрешения.
— Я подумал, что просто он не знает мистера Хогарта и потому так ответил, и сам взял трубку. Но он сказал мне, что получил от окружного прокурора предписание требовать письменного разрешения за подписью прокурора или судьи. Ради бога, простите, что мы беспокоим вас по этому поводу, но…
— Отчего же, пожалуйста, — холодно ответил Бек.
Но Хогарту и этого оказалось не довольно.
— С мистером Ковачем хотят повидаться его жена и сынишка. Они тоже поедут с нами… если, конечно, против этого нет возражений.
Судья Бек открыл свой блокнот и с мрачным видом начал писать на чистой странице. Ну и дельце ему досталось: с одной стороны этот одержимый тип, Хогарт, которому что ни сделай — все мало, с другой — дубины-бюрократы, которые на каждом шагу будут чинить препятствия. Да, испытание предстояло пострашнее опоясывающего лишая.
Возвращаясь в машине Хогартов к себе в контору, Пол с тоской почувствовал, что у него начинается приступ депрессии. Хогарты обсуждали Берни Бека, ожидая, чтобы Пол дополнил его портрет деталями. Но Пол лишь повторял время от времени, что судья — человек порядочный и поэтому все будет хорошо, — большего он позволить себе не мог.
При других обстоятельствах Пол не стал бы скрывать, как относится к Берни Беку, и рассказал бы о его импульсивном характере и о его карьере, о том, что главная его страсть — политика и он предается ей с азартом игрока, что он без зазрения совести использует свои военные заслуги, пробиваясь к руководящим постам в местных отделениях Американского легиона и демократической партии, и участвует в сомнительных махинациях архиепископа и высших церковных чинов из епархии. Берни инстинктивно тяготеет к людям влиятельным, с положением, которые могут помочь ему выдвинуться на политической арене, а не к избранному меньшинству, чье мнение единственно важно и за чье доверие и поддержку только и стоит бороться.
Все знакомые Пола недооценивали роль Барбары, которая помогала Берни выпутываться из самых подозрительных его альянсов и защищала его политическую независимость — или видимость таковой. Если бы не она, Берни, вероятно, уже давно скатился бы до положения прислужника при горстке власть имущих, которые в благодарность за его услуги продвигали бы его все выше и выше по общественной лестнице, пока он не окажется на самом ее верху — или не поймет всю тщету своих усилий… или пока всесильные владыки не выставят его вон и не заменят другим слугой, более молодым и покладистым, как… как, например, Луис Кортес. Берни питал слабость к Луису, возможно, потому, что видел в Луисе себя — только без денег, без положения в обществе, без диплома Колумбийского университета… и без Барбары, определявшей его шкалу ценностей.
Лишь благодаря Барбаре он не опустился до уровня этого политического подонка Дьюи Соумса четыре года назад, во время омерзительной предвыборной кампании. Дьюи публично обвинил Берни в безнравственности, распространив слух, что он и Барбара провели в гостинице ночь, не будучи еще женаты, и в качестве «доказательства» пустил по рукам фотографию записи в гостиничной книге, на которой трудно было что-нибудь разобрать. Чтобы не остаться в долгу, Берни решил напечатать в газете данные под присягой показания некой слабоумной девицы из Компостеллы о том, что Соумс — отец ее незаконнорожденного ребенка. Барбара этому решительно воспротивилась, заявив, что, черня Соумса, Берни не защитит доброго имени жены, что же касается женщин, они ее не осудят, а многие даже позавидуют такой романтической прелюдии к законному браку.
Та же самая Барбара через год убедила Берни принять должность окружного судьи и отказаться от намерения купить газету, с помощью которой он хотел повести наступление на противника.
Она не раз и не два спасала его честь, которой он готов был пожертвовать ради мести.
Она не преграждала ему путь наверх — о нет! Но ради нее он соглашался не спешить с выполнением своего желания — пробиться туда любой ценой. И тем не менее он всегда старался выжать из своего положения как можно больше. Он столько лет был всего лишь подающим надежды молодым демократом из округа Вирри, что неожиданно свалившиеся почести произвели в нем странную перемену. Он жаждал бесконечных напоминаний, что он уже не просто Берни Бек — славный парень, как говорится, свой в доску, а «его честь», в чьем присутствии вольности допускаются только «с разрешения суда».
Сначала Пол хотел объяснить Хогартам, почему он разговаривал с Берни так официально, но потом понял, что, рассказывая им о Берни, вынужден будет рассказать слишком много о себе самом. И о Сибил. И… о Барбаре. Выдать им тайну, о которой не знала ни одна живая душа. И никогда не узнает — во всяком случае, от него.
Чтобы спасти жизнь Сибил, он отдал много лет своей жизни, и остаток его дней тоже будет принесен ей в жертву. Хорошенькая, честолюбивая девушка, на которой он когда-то женился, подруга и помощница, чьи светские таланты и семейные связи должны были обеспечить ему блестящую карьеру, под натиском болезни превратилась в чахнущую, капризную страдалицу. Человек, приговоренный болеть до самого своего смертного часа, ничего не может дать другим — он способен только брать, а для мужчины без конца отдавать, ничего не получая взамен, так же тяжело, как для женщины все время только брать, брать, брать.
Пол понимал, что он больше чем кто-нибудь другой нуждается в ласковой тирании умной, уравновешенной женщины, которую он уважал бы за честолюбие и энергию. Когда-то Сибил была такой женщиной. Он не винил ее в том, что произошло. Когда болезнь с такой яростью набросилась на нее и чуть не столкнула в могилу, она просто смертельно испугалась — испугалась смерти. От болезни она в конце концов оправилась, хоть на это ушло много лет, а вот оправиться от страха ей уже никогда не суждено. Она жила и до последнего дня будет жить среди термометров и электрических грелок, среди врачей и лекарств, соблюдая строжайшую диету и строжайший режим, панически боясь простудиться, устать, съесть лишнюю ложку, переволноваться, слишком громко рассмеяться, слишком сильно обрадоваться… Даже самые простые свои потребности она не могла удовлетворить без мучительных сомнений и страха перед последствиями. В самую светлую минуту она вдруг спохватывалась и начинала корить себя: «Ах, я слишком развеселилась, мне это даром не пройдет, я буду наказана, я знаю». Разубедить ее, успокоить было невозможно. Сколько раз они уходили со званых вечеров, не пробыв там и часа, сколько раз ему приходилось просить своих гостей, чтобы они не засиживались, сколько раз он, вместо того чтобы идти на работу, оставался с ней дома, потому что ей померещилось, будто начинается обострение — да и как не начаться, ведь она слишком долго пробыла на солнце, слишком увлеченно играла на рояле, или споткнулась на лестнице, или слишком пылко отдалась любви.
Постепенно он утвердился в мысли, что с другим мужем Сибил, наверное, обрела бы прежнее жизнелюбие и уверенность в своих силах. Он слишком ее избаловал, а ей нужен был человек, который не позволял бы ей распускаться. Как только болезнь немного отступила и Сибил оказалась в состоянии вынести переезд, Пол бросил Восток, порвав все свои деловые связи, переехал сюда, поселился в этом странном городке и начал все с нуля, будто был не адвокат с опытом и связями, а только что закончивший курс юнец. Здесь вся его жизнь была подчинена жизни Сибил, ее существованию, и потому он тоже не жил, а существовал. Человек с другим характером разорвал бы этот порочный круг. Например, Берни Бек. Его природная напористость или убила бы ее, или возродила для полноценной жизни. Он мог бы понести потери, даже поражение, но не стал бы мириться с этой безысходностью изо дня в день, из года в год, до последнего вздоха.
А сам Пол — он иногда мечтал об этом по ночам, — сам он тоже стоял бы на ногах увереннее и достиг бы в жизни большего с другой женщиной. С такой, как Барбара. Спокойной, твердой, уравновешенной. И жизнерадостной. До замужества она была учительницей и проявила удивительный талант извлекать из людей лучшее, что в них заложено. Пол имел возможность в этом убедиться. Его сын, Пол-младший, два года учился у нее. Под ее благотворным влиянием мальчик избавился от заиканья, догнал своих товарищей, блестяще закончил школу и поступил в университет. Уже тогда — теперь Пол это понимал — он завидовал сыну, что тот каждый день видит ее и разговаривает с нею. И теперь ему оставалось лишь запоздало жалеть, что из-за своей нерешительности он потерял женщину, с которой был бы счастлив, и позволил ей выйти замуж за человека… какого? Недостойного? Нет, даже сейчас он не взял бы на себя смелость это сказать. Берни обладал качествами, которые могли помочь ему стать достойным ее благородных устремлений. Ведь Пол все равно не мог бы бросить больную жену, женщину, которая до такой степени зависела от него — нет, не зависела от него, а паразитировала на нем, — что без него она просто перестала бы сопротивляться болезни и умерла. Он смирился с тем, что все именно так, а не иначе, и даже не желал, чтобы Сибил была более самостоятельной. Они любили друг друга — в богатстве и в бедности, в горе и в радости, пока не придет смерть и не разлучит их.
От этой беспросветности Пол впадал в тоску, и тогда у него опускались руки, он ничего не мог делать. Причиной его сегодняшней хандры была буря в стакане воды, которая разразилась у них с Сибил за завтраком. Утром позвонила Пан Пармали и попросила помочь ее друзьям Хогартам, выступив созащитником в этом пресловутом реатниском деле. Пол был многим обязан Пан. Но еще важнее было другое обстоятельство: в первый раз за все время, что он прожил в этом крошечном замкнутом мирке, ему предоставлялась возможность выступить в процессе таких же масштабов, к каким он привык на Востоке. Он не менее ясно, чем Сибил, понимал, что участие в нем связано с большими опасностями. Понимал и то, что в материальном отношении дело не слишком заманчивое. Скорее всего, он вообще ничего не получит. Но не может же специалист столь высокого класса, гордящийся к тому же своим ремеслом, всю жизнь подсчитывать чужие доходы, выискивать с лупой в руках, точно детектив из комикса, лазейки в законах о налогах, добиваться у местных законодателей льгот для разных фирм и корпораций, вызволять из разных передряг богатых клиентов, которые наделают глупостей, а потом стараются избежать возмещения убытков или хотят развестись без шума и скандала, заметя весь сор и блевотину под кровать. Время от времени Пол испытывал потребность вгрызться зубами в какое-то настоящее дело, помериться силами с равным противником, встретить опасность лицом к лицу, как бы ни сходила с ума Сибил.
Сегодня он спасовал и не смог сразу же отмести ее возражения. Он обещал ей ничего пока не решать, как следует подумать, а потом еще раз обсудить с ней все дома во время ленча, хотя в глубине души он с самого начала знал, что уже принял решение, и решение это окончательное. Разговаривая с Хогартом, он ухватился за соломинку, которую тот ему протянул: Хогарт берет главную тяжесть защиты на себя, так как у него большой опыт в рабочих процессах.
Поэтому домой Пол решил не ездить. Он позвонил и попросил передать Сибил, что все идет хорошо, пусть она не беспокоится. Чувствуя необыкновенный подъем духа, он предложил Хогартам встретиться с ним за ленчем в отеле «Эль Милагро» и привести своих спутников — миссис Ковач, которая неожиданно оказалась вполне интеллигентной женщиной, и ее одиннадцатилетнего сына.
Все это время Пол испытывал воодушевление, но, когда он увидел Барбару, оно почему-то исчезло, и ему потребовались все его дипломатические способности, чтобы преувеличенной вежливостью смягчить впечатление от горячности Хогарта, как он привык смягчать впечатление от вялости и капризов больной Сибил.
Интуитивно он знал, что за решение взять это чуждое дело он должен будет дорого заплатить. Сибил все-таки заразила его — хоть и в легкой форме — своей кальвинистской убежденностью, что малейшая радость, самое робкое посягательство на свободу — все имеет свою цену. Но зато теперь, когда расплата наступила — в виде мрачного настроения, — он уже был уверен, что скоро это его настроение пройдет.
Хогарт поехал к себе в гостиницу отвезти жену и забрать миссис Ковач с сыном, а Пол тем временем занялся текущими делами, чтобы не думать — и не звонить Сибил. Он без труда нашел Дьюи Соумса и Луиса Кортеса, оба оказались в кабинете главного прокурора Соумса в здании законодательного собрания штата, где у них шло какое-то совещание, и оба охотно согласились принять уведомление судьи. Дьюи выразил удовлетворение, что Пол принимает участие в защите, — «слава богу, в этой оголтелой своре красных будет хоть один разумный и порядочный человек».
— Благодарю за комплимент, — сухо ответил Пол. — Вы уверены, что после завтрашней встречи не объявите оголтелым красным и меня? Я не собираюсь щадить вас.
Вернулся Хогарт, чтобы забрать Пола. Сибил он так и не позвонил.
Формальности, которым подвергли миссис Ковач и ее сына перед тем, как допустить в тюрьму, произвели на них очень тягостное впечатление. По дороге Пол перечислял ей все, чем данное заведение выгодно отличалось от остальных, рассказал о недавних реформах, положивших конец варварским нравам, какие до сих пор процветали в тюрьмах на юге штата, но это им мало помогло. В руках у мальчика была рогатка, и, когда они подъезжали к воротам, он беспрерывно дергал за резинки.
— Ни разу в жизни не была в такой большой тюрьме, — сказала миссис Ковач и коротко засмеялась.
Часовой пробежал глазами разрешение, подписанное судьей Беком, оглядел четырех пассажиров и поднял руку, пропуская машину.
— Благодарю вас, сэр, — сказал Хогарт.
В лице женщины не было ни кровинки. Лоб мальчика покрылся испариной. Он дергал за резинки все с большим и большим ожесточением, и вдруг одна из них порвалась. Он расплакался так горько и безудержно, что было ясно — сломанная игрушка тут ни при чем.
Все бросились утешать Мики, это их отвлекло, и в кабинет начальника тюрьмы они вошли, уже немного успокоившись. Пэт Десмонд встретил их с напускным радушием, усадил всех и предложил кока-колы — скоротать время, пока приведут Ковача. И вдруг заметил рогатку.
— Что это у тебя, мальчик? — сказал он. — Ты пронес оружие на территорию тюрьмы? Закон это запрещает.
Пол засмеялся было из вежливости, приняв слова Десмонда за неудачную шутку, но увидел, что тот уже взял игрушку и тянет к себе, а Мики не отпускает.
— Отдай рогатку, мальчик.
— Не отдам.
Все замерли в напряжении.
— Он шутит, Мики, — сказал Пол. — Он просто хочет посмотреть.
— Мики! — Лидия слегка повысила голос.
— Это моя рогатка, — сказал Мики. — Мне ее сделал папа. — И неожиданно выпустил игрушку из рук.
Пэт бросил ее на свой стол.
— Если у заключенных найдут такую штучку, — сказал он, — будет не до шуток.
— Да неужто вы всерьез… — начал Хогарт, но Пол перебил его:
— Господь с вами, Пэт, где ваше чувство юмора? Мальчик вез рогатку из самой Реаты, чтобы… Чтобы отец ее починил. Я лично за все это отвечаю.
Десмонд задумался.
— Ну что ж, ладно, — решил он наконец и протянул Мики рогатку. — Но если вы когда-нибудь проговоритесь, что я разрешил такое… Ведь это не рядовые заключенные, а опаснейшие преступ… — Все сдавленно ахнули. — Ну, то есть они… случай особый. Вы-то понимаете, Пол: пока они здесь, я, так сказать, в центре всеобщего внимания.
— Понимаю. Я тоже в центре всеобщего внимания. И все мы.
Наступило неловкое молчание. Мики судорожно прижимал к груди рогатку. Наконец вошел надзиратель и доложил, что заключенный Ковач находится в помещении для свиданий.
Миссис Ковач вскочила и устремилась к двери, точно боялась потерять секунду драгоценного времени, но тут же вспомнила о сыне, обняла его рукой за плечи и повела впереди себя.
Пол пытался представить себе, что почувствует такой впечатлительный мальчик, увидев отца в тюремной одежде, за решеткой, запертой огромным замком. Наверное, закричит, бросится к отцу, станет трясти прутья решетки… Но мать и сын выдержали испытание с честью. Он догадался, что они улыбнулись, потому что, когда загремел отпираемый замок, на лице отца тоже появилась несмелая улыбка.
Они молча смотрели друг на друга, точно решетка мешала им говорить. Но вот дверь откатилась, и мальчик быстро сказал:
— Здравствуй, па! А я два раза ел мороженое — вчера вечером и сегодня за ленчем.
Пол отвернулся, не желая мешать им в эту минуту встречи. Когда он снова посмотрел на них, то увидел маленького, беззащитного человека, который нечеловеческим напряжением воли старался показаться жене и сыну сильным и твердым, как скала. Он прижимал их к себе и гладил, и рук его не хватало, чтобы обнять сразу обоих, но любви в нем было столько, что хватило бы обнять весь мир. Он пытался скрыть ее, хотел говорить и не мог, его душили слезы, и он лишь повторял имя, которое он так и не научился выговаривать без акцента: «Лидия! Моя Лидия!.. Мики!»
И этот человек кого-то убил? Да большей нелепости и придумать было нельзя! Пол почувствовал, что тоска его отпустила. Он никогда не забудет эту минуту. А Сибил скажет, если придется с ней объясняться, что в эту минуту он понял, как правильно поступил, согласившись защищать реатинских рабочих.
Мысль о предстоящем вечере не доставляла Лидии Ковач никакого удовольствия. Она очень расстроилась, увидев Майка в тюрьме; когда же он сказал ей — так, чтоб не слышал Мики, — что его и всех остальных шахтеров из Реаты содержат в камерах смертников, она совсем пала духом и ни о чем другом не могла думать. Разве может она идти на званый вечер, когда Майк лежит сейчас на нарах без сна, в нескольких шагах от электрического стула?
К тому же она ужасно трусила выступать перед разряженной публикой, которая соберется там. Хогарты говорили, что эти люди настроены сочувственно и заранее готовы помочь — хотя бы деньгами. Ну и что из того? Все равно они — капиталисты и живут за счет рабочих. Однако говорить с ними надо осторожно, чтобы не обидеть и не отпугнуть. Фрэнк уверяет, что они даже не слышали о такой вещи, как классовая борьба. Им кажется, что достаточно пожертвовать немного денег, потребовать строгого соблюдения «демократии» и тщательного разбора дела в суде, — и все проблемы Реаты будут решены, «справедливость» восторжествует, «хороших» оправдают, а «дурных» пристыдят. Ну можно ли ждать чего-нибудь путного от таких темных людей?
Нет, все-таки она неблагодарная. Только утром она лихорадочно соображала, где найти богатых anglos, к которым можно было бы обратиться за помощью, и вот теперь Хогарты собрали ей такую аудиторию, а она недовольна. Но самое скверное, Миньон заметила подавленное состояние Лидии, решила, что она огорчается из-за того, что ей нечего надеть, — ха, стала бы она огорчаться из-за такой ерунды! — и принесла ей очень красивое платье, шелковые чулки и замечательное ожерелье из бирюзы. Лидия растерялась. Миньон подумала, что это она от радости, обняла ее и ушла. Видно, это была последняя капля, и Лидия заплакала, но после слез ей стало легче.
Они с Мики собрались и оделись задолго до выхода. Миньон сказала ей, что у богатых принято опаздывать к обеду, так что раньше восьми они за стол вряд ли сядут, но Лидия спешила освободить ванную для Миньон, и к половине седьмого и она, и Мики были уже совсем готовы. Дожидаясь Миньон, Лидия несколько раз подходила к зеркалу, поправляла на себе платье и ожерелье и удивлялась, какими стройными кажутся ее ноги в тонких, прозрачных чулках Миньон. Если бы она была так одета сегодня днем, когда они ездили к Майку! Лодочки Миньон оказались ей малы, и она надела свои собственные выходные туфли. Туфли были грубоваты и не слишком подходили к ее наряду, ну да ничего. Кому не нравится, пусть не глядит. Зато волосы ее завились от влажного воздуха ванной, и это ей очень шло.
Бедный Мики боялся пошевелиться в чистой рубашке. Он изнывал от безделья и голода и без конца приставал к матери.
— Мам, ну можно я куплю конфету?
— Потерпи, сыпок, обед будет шикарный. Не порть аппетит. Наверное, подадут бифштекс!
Но он продолжал ныть. Лидия уже взяла сумочку, чтобы дать ему монетку, но тут в дверь постучали, и вошла Миньон.
— Ой, какая вы хорошенькая! — Она остановилась полюбоваться. — Платье чуть-чуть узко, но у вас такая чудесная фигура, и вам очень идет в обтяжку. — Она поправила на Лидии воротничок, отступила на шаг и тряхнула головой. — Мужчины придут в восторг, а женщины в ярость. — Она засмеялась.
На самой Миньон было простое черное платье, но она выглядела очень элегантно. Лидия хотела сказать ей об этом, но не решилась: а вдруг Миньон подумает, что она отвечает комплиментом на комплимент?
— У вас тоже очень красивое платье, — смущенно проговорила она.
Фрэнк опоздает, сообщила ей Миньон. Он снова поехал в тюрьму поговорить с другими заключенными: Майк сказал ему, что они тоже хотят, чтобы он был их защитником. Фрэнк звонил ей и просил ехать к доктору Пармали на такси и передать его извинения. Он примчится сразу же, как освободится.
— Ну что же, тогда едем? Я видела такси под окном.
Хотя Миньон и рассказывала, чт
— Но canapes[35] уже дожидаются, — сказал он, указывая на низкий столик, где были разложены тысячи крошечных бутербродиков, в которые были воткнуты палочки вроде зубочисток, и печенье, и на нем тоже какая-то еда.
— Ой, а можно мне один? — спросил Мики.
Пирс сунул себе в рот сразу два бутерброда и двинулся к своим коктейлям.
— Икры черной хотите? — предложил он. — Настоящая, из России.
— В мою честь? — спросила Миньон, смеясь, но он уже был далеко. Лидия тоже засмеялась. Ей было очень приятно здесь с Миньон и Мики, хорошо бы никто больше не приходил. Она взяла бутербродик с икрой, откусила с опаской — черная какая-то, липкая, а оказалось — язык проглотишь. Мики выбрал самый большой бутерброд, похожий на клумбу из сыра и сельдерея. Миньон заставила и его попробовать икру — «в честь республики рабочих» — и, когда на лице его выразилось изумление и восторг, засмеялась своим удивительным смехом.
У парадной двери раздался удар гонга, и их уединению настал конец.
Лучше всего было в начале вечера, когда голова у Лидии еще не пошла кругом от того, что так много стало в доме незнакомых лиц и разговоров, так много вилок, ложек и рюмок самых причудливых форм и размеров, так много еды и вина. Жаль только, что Джек Гальегос и Стив Сина должны были прийти лишь после обеда. Больше всего ей понравились самые первые гости — конечно, если не считать Джека со Стивом и Фрэнка. Док Панси подвела их к Лидии, представила и сказала, стараясь ее ободрить:
— Телефон звонил целый день, все просились послушать вас. Настоящий сумасшедший дом. Если после обеда явятся все, кто звонил, мы просто задохнемся.
Эти первые гости были миссис Рескин — маленькая, энергичная женщина в очень скромном платье, с большими черными глазами и удивительно нежной оливкового цвета кожей, она сразу велела Лидии называть ее по имени, Хейлой, — и мистер Спид с женой: он — высокий, болезненного вида и бледный, когда говорит, слегка заикается, она — тоже высокая, с тонкой талией, маленькими руками и длинными, стройными ногами, с буйной гривой медно-рыжих волос, рассыпавшихся по плечам, с задорным веснушчатым носиком и пухлым алым ртом.
— Очень рада познакомиться с вами, — сказала Лидия, когда доктор Пармали ушла. — Вы, наверное, и есть Эспиди, — обратилась она к мужчине. — Стив с Джеком сказали, чтобы я обязательно вас разыскала. Вы ведь в газете работаете?
— С-с-стив? A-а, ну к-конечно — Стив Сина. Я обязательно за-запишу ваше выступление и передам в газету. И мне бы также хотелось побеседовать с вами. Напечатано это интервью не будет, разве что вы сами этого захотите — п-просто введете меня в курс.
Доктор Пармали подвела к ним Миньон, и Спид с женой заговорили с ней. Лидия, Мики и Хейла сели на диван, Пирс сейчас же принес им коктейли и стакан лимонада для Мики. Хейла отпила несколько глотков, Лидия тоже попробовала, и коктейль ей не поправился — обжег рот, как горький перец.
— Слушайте, у меня к вам предложение, — начала Хейла, — и сейчас для него самое подходящее время. Я здесь уже давно живу и ко всем этим людям привыкла, но вначале они меня поразили. Представляю, что должна думать о нас нормальная разумная женщина вроде вас, которая попала сюда из самой гущи классовой борьбы. Наверно, вам кажется, что все мы мешугине… Это по-еврейски «сумасшедшие»… ну не совсем сумасшедшие, а так, слегка чокнутые, что называется, с приветом. — Она громко расхохоталась.
Лидия хотела возразить, дескать «нет, что вы, нисколько», но заколебалась, а потом махнула рукой, потому что вставить хоть слово в поток Хейлиной болтовни все равно было невозможно. Лидия с восхищением глядела на нее: как быстро и легко журчит ее речь, какой у нее выразительный рот, по нему можно прочесть все, что она чувствует, — волнение и гнев, радость и печаль, презрение, тревога и насмешка, лукавое оживление мелькают на ее лице в ошеломляюще быстрой смене. Не надо было даже вслушиваться в ее слова, и так все было понятно до тончайших оттенков. К тому же в ней было столько искренности, казалось, она вся растворилась в этом порыве и для нее сейчас не существует никого, кроме собеседника, и это, конечно, было очень приятно. Мики глядел на нее как завороженный.
— На самом деле большинство из них вполне нормальные люди. Только чересчур умные, обидчивые и вздорные. Друг с другом они умудряются ладить, но вас могут довести до белого каления. Например, сделают вид, что не верят ни одному вашему слову, даже оскорбят в лицо, — представляете? — а через минуту начнут превозносить вас до небес: ах, вы раскрыли им глаза, они получили такое удовольствие, в вас столько прямоты и самобытности, и так далее, и тому подобное. Нет чтобы просто и от души приветить человека. Ну как, сможете вы такое выдержать?
— Ничего, выдержу, — ответила Лидия. Она рассматривала Эспиди, который был в другом конце гостиной, и слушала Хейлу не слишком внимательно. — Пусть говорит что хочет, какая мне разница, лишь бы напечатал в своей газете правду.
— Вы подумали, это я о Спиди? — И без того большие глаза Хейлы сделались огромными. — Нет, он среди них приятное исключение. Я просто пыталась подготовить вас к тому, что с минуты на минуту в этой комнате появится целый букет чудаков и снобов, педерастов и лесбиянок, шлюх и бабников, а вместе с ними придут просто талантливые люди, без всяких вывертов. Уж очень вы нормальны, они давно ничего подобного не видели, и вы им покажетесь верхом оригинальности, на вас так и набросятся в надежде «раскусить» и убедиться, что на самом деле вы такая же порочная, как они. Вам кажется, я преувеличиваю? И правильно, я всегда преувеличиваю. Просто мне хотелось остеречь вас и облегчить вам жизнь, чтобы вы не тратили время, стараясь их понять. А теперь вы, надеюсь, не попадетесь на их удочку… Да, я ведь собиралась сделать вам предложение и никак до него не дойду. Зато теперь вы знаете, куда попали. Переезжайте с сыном ко мне. А в светском обществе пусть вращаются Хогарты, они, видать, к этому привычные. Я тоже, но с меня хватит — сыта по горло. Хотя сначала-то было очень занятно приобщиться к роскошной жизни. Но сейчас все, я возвращаюсь к рабочему классу.
И вдруг Лидию осенило, что ведь Хейла — та самая вдова профсоюзного лидера! Ну конечно, Лидия к ней переедет, она бы сразу же согласилась, но как быть с Хогартами, вдруг они обидятся?
— Особых удобств я вам не обещаю, — продолжала Хейла. — Полдня я занята на работе, и у меня трое детей, а домишко маленький, нам будет тесновато. Зато Мики сможет играть с Милтом, когда тот приходит из школы, да и вам найдутся дела по хозяйству — если вы, конечно, не белоручка.
Лидия — белоручка? Вот смех-то!
— Я у себя в Реате работаю прислугой… Только вот… не знаю…
Лидия посмотрела в сторону Миньон. Хейла это заметила.
— Может, лучше поговорить с миссис Хогарт мне? Ну что ж, поговорю. При всем своем парижском шике она, по-моему, женщина разумная. Я живу по соседству с Джеком Гальегосом и недалеко от зала, где будет проходить конференция безработных. Так что вам у меня будет гораздо удобнее.
Как раз в это время доктор Пармали знакомила с Миньон вновь прибывшую пару — очень светлого блондина в черном свитере, обтягивающем его могучую грудь, и в индейском ожерелье из серебра и бирюзы, и стриженную под мальчика миниатюрную брюнетку с белым, будто обсыпанным мукой, личиком и кроваво-красным от губной помады ртом, в длинной юбке, похожей на балетную, крошечных туфельках и узком корсаже, под которым едва обозначалась ее детская грудь.
— Это Островы, — сказала Хейла, скривив губы. — Танцоры. Русской крови в них не больше, чем в вас. Но поскольку русский балет считается лучшим в мире, они и взяли себе такую фамилию. В афишах именуют себя Айвор и Вероника Островы. Одно время были в большой моде. Они брат и сестра. Вероятно, к тому же еще муж и жена. Я понимаю — вы шокированы. Но от них хоть нет вреда другим, как, например, от гомосексуалистов. Пан с ними дружит. Они, наверно, дадут благотворительный концерт в вашу пользу и получат какую-то часть сбора. Готовы на что угодно, лишь бы выступить. Да оно и понятно. Пожалуй, лучше поговорить с миссис Хогарт сейчас, — если, конечно, вы принимаете мое приглашение.
— Еще бы! Как раз то, что нам надо, верно, Мики?
Мики кивнул. Хейла отошла от них. В дверях появились еще несколько человек и окружили дока Панси. Эх, были бы с ней здесь Конни Канделария или Альтаграсия Арсе, подумала Лидия, можно было бы обсудить этих чудных людей, и вдвоем им легче было бы поддерживать с ними светскую беседу. А то ее даже в пот бросило от напряжения. Не успела она порадоваться, что ее хоть на минуту оставили в покое и ей не нужно разговаривать, как за ее спиной высокий мужской голос произнес:
— Здесь вы не получите никакой помощи. Бегите отсюда как можно скорее.
Лидия с любопытством обернулась и только тут сообразила, что мужчина-то обращается к ней. Был он невысок, худощав, видать, нервный, лоб высокий, чистый, карие глаза с поволокой и острая черная бородка, которая так не вязалась со всем его обликом.
— Кому бежать отсюда — мне? Вы шутите? — спросила она.
— Я — Брандт, — сказал он и слегка наклонил голову.
Она подумала, что это имя, а не фамилия, ведь все здесь звали друг друга по имени, и сказала:
— А я — Лидия.
— Знаю, — ответил он. — Я понял это с первого взгляда. — Он нагнулся к ней, уперев локти в высокую спинку дивана. Может быть, надо пригласить его сесть? Ее смущал его взгляд в упор. — Вы полны жизни. Вам не нужна помощь. Бегите, пока вас не вырвали с корнями из родной почвы и не бросили одну умирать. Мы все здесь — мертвецы. Ступайте домой. Или в тюрьму, к вашему мужу. Там настоящая жизнь. Там обстановка здоровее.
Это что же, один из чокнутых, о которых ее предупреждала Хейла? Не зная, что делать, она засмеялась. Он оскорбился.
— Светский смех, оружие самозащиты, — презрительно фыркнул он и выпрямился. — Вы уже развращены. И обречены. Мы все обречены. Наберитесь мужества, пошлите всех нас на… и возвращайтесь к своим. Так будет честнее. А светский смех — признак духовного ботулизма.
Лидия не смела взглянуть на сына. Когда этот самый Брандт произнес нехорошее ругательство, Мики вздрогнул. Господи, хоть бы кто-нибудь подошел к ней — Пан, или Миньон, или на худой конец танцоры. Но когда она снова подняла глаза, Брандт уже исчез.
Она решила встать с дивана и найти Миньон, но тут увидела, что к ней подходит женщина с приятным, мягким лицом и стянутыми сзади в узел седыми волосами.
— Можно мне посидеть с вами? — спросила она. — По-моему, мой муж испугал вас. Я — Джойя Брандт. Он уже получил нагоняй. Не знаю, что он вам сказал, но видела, как вы побледнели. Не принимайте его всерьез, душенька. Те, кого Брандт обхамил, должны гордиться: значит, он говорит с ними на равных. Я в таких случаях посылаю его еще дальше, чем он меня.
Лидия хотела засмеяться, но подавила это желание, вспомнив, каким презрением облил ее за это Брандт.
— И сейчас послали?
Миссис Брандт потрепала ее по руке.
— Пока что нет, я это обычно проделываю дома, потому что в гневе Брандт начинает крушить все подряд, а у Пан столько красивых вещиц.
— Бог с ним, — сказала Лидия. — Я и не такого наслушалась — знаете, как ругаются наши бандиты от закона!
— Кто-кто?
— Так у нас называют помощников шерифа.
— Понятно. А Брандт — бандит от литературы. Скажите ему это, он придет в восторг. Это ваш сын Мики? Ты, наверное, хочешь еще лимонаду, поди к мистеру Пирсу, пусть он тебе нальет. И возьми бутербродов, они такие вкусные.
— Я уже съел один, — сказал Мики.
— Тебе не понравилось?
— Даже два, — поправился Мики. — Еще как понравилось!
— Ну так возьми еще. И принеси нам с мамой.
Мики нерешительно посмотрел на Лидию.
— Иди, сынок, иди.
Мики быстро зашагал на своих длинных голенастых ногах, еле удерживаясь, чтобы не пуститься бегом. И несколько раз чуть не столкнулся с гостями. Только когда он дошел до Пирса, Лидия с облегченном перевела дух.
— За ваш сегодняшний успех, — сказала миссис Брандт, поднимая бокал. Лидия тоже подняла свой. Она забыла, что коктейль очень крепкий, сделала большой глоток и задохнулась, однако справилась с собой и не закашлялась.
— Мартини надо пить сразу, — сказала миссис Брандт. — Теплый он такая гадость.
Лидия послушно допила коктейль, и на лбу у нее выступили капельки пота. Но маслину она съела с удовольствием. И в ту же самую минуту перед ними возник мистер Пирс с огромным шейкером в руках и снова наполнил их бокалы. Лидию охватил ужас.
— Палмер Уайт! — пропела миссис Брандт. — Куда это вы несетесь, будто меня тут и нет?
Красивый, строго одетый молодой человек остановился.
— Джойя!
Она бросилась к нему, поцеловала, потом взяла под руку и повела куда-то.
Мики к Лидии не вернулся. Ему было очень весело, он оказался в центре внимания, женщины кормили его всякими вкусными вещами, мужчины шутили, показывали фокусы с монеткой, предлагали бороться — кто чью руку согнет — и поддавались. Но и Лидию не оставляли в одиночестве. Гости Пан неожиданно подходили к ней и, не дав опомниться, так же неожиданно уходили. Это что ж, думала она, так в светском обществе заведено — столкнулись друг с другом лбами и тут же разбежались в разные стороны? Сначала выпитый коктейль подействовал на нее благотворно. Ей стало легко, язык развязался. Не отдавая себе отчета в том, что делает, она выпила второй бокал и через несколько минут поняла, что смеется слишком уж громко и пронзительно, а комната кружится и плывет перед ее глазами, то удаляясь, то приближаясь. Лидия похолодела. Господи боже мой, неужели она напилась? Позор-то какой! Лидии даже показалось, что она, как говорят испанцы, vacilando[36]. Она усилием воли сосредоточила взгляд на ком-то из гостей, потом на каком-то предмете, пока они не перестали вертеться. Хоть бы еще не сейчас вставать и идти! Она съела два бутербродика и почувствовала себя лучше. Наверное, это с ней просто от голода.
В последний раз она была на званом вечере у anglos, когда училась в школе, да и разве можно сравнить те вечера с этим! Казалось бы, все держатся так просто, а до чего с ними трудно, наверное, с вежливыми, неприступными дамами и господами в вечерних туалетах, каких показывают на шикарных балах в кино, и то легче. Может, прав этот мистер Брандт и ей действительно надо бежать отсюда? А как же Миньон и Фрэнк? Она подведет их. И Майка подведет, ведь без денег ему не выйти на свободу. К тому же Мики с таким нетерпением ждет обеда, где будет бифштекс. Она чувствовала себя точно рыба, которую вынули из воды. Здесь все веселые, находчивые, так и сыплют остротами, где же ей тягаться с ними! И все кажутся очень красивыми, хоть и одеты чудно, держатся так уверенно, а она — она рядом с ними такая скучная, старомодная. Конечно, они все стараются ободрить ее, сочувствуют горю, которое приключилось с мужем, расхваливают Мики — такой славный мальчик! Но с людьми вроде этих, будь они хоть в десять раз внимательнее, ты все равно чувствуешь, что это они не от сердца, а просто из вежливости, из желания сказать приятное, помочь освоиться в непривычной обстановке.
Когда наконец пригласили к столу и Лидия встала, оказалось, что голова у нее кружится вовсе не так сильно. Это ее обрадовало. К тому же она была голодна как волк!
Фрэнк еще не приехал, и за столом оказалось тринадцать человек, поэтому Пан решила наказать его и посадила на его место, то есть рядом с собой, Лидию. Справа от Лидии сидел Мики, а следующий стул был свободный. Брандт сел по левую руку от Пан, дальше шли Милли Спид и Айвор Остров. Миньон была на другом конце стола, рядом с мистером Пирсом — так далеко!
Лидия не переставала удивляться, как громко они говорят, один старается перекричать другого, будто дети, смеются каким-то своим шуткам. Пан сначала пыталась объяснять Лидии, в чем соль этих шуток, надеясь приобщить ее к общему веселью, но все это были скабрезные сплетни, касающиеся их узкого круга — у кого с кем роман, кто позировал Отто Балзеру для его последней «ню», — так что Лидия пришла в полное замешательство, и Пан оставила свои старания.
Смущало Лидию и то, что гостям прислуживали — как ей казалось, ужасно угодливо — две хорошенькие девушки-испанки в черных обтягивающих платьях с белыми кружевными воротничками и манжетами и в белых кружевных фартучках и наколках. Каждый раз, как они что-нибудь предлагали ей или убирали тарелку, она говорила им «спасибо», на минуту все вокруг замолкали, с изумлением уставясь на нее, и в конце концов она перестала благодарить девушек. Мики, бедняжка, ничего не умел за столом, и ей приходилось накладывать не только себе, но и ему. Она все надеялась, что уж следующее-то блюдо будет обязательно бифштекс, но каждый раз это оказывалось что-нибудь другое, и к тому времени, как принесли главное блюдо — не бифштекс, а, к великому разочарованию Мики, огромный кусок запеченного в духовке мяса — и мистер Пирс встал и принялся его резать, она была уже совсем сыта.
Боже мой, какое здесь царило расточительство! Сколько еды оставалось на тринадцати тарелках после каждого блюда, и сколько их было, этих блюд, — не сосчитать! Чья-нибудь многодетная семья, например Хесуса Хуареса, могла бы питаться остатками целую неделю. Лидия старательно доедала со своей тарелки все до крошки, и скоро ей начало казаться, что платье Миньон вот-вот на ней лопнет. Когда подали десерт — мороженое, политое густым шоколадным сиропом, — она уже не могла проглотить ни ложки и отдала свою вазочку сыну.
И тут все гости стали уговаривать Мики съесть еще и третью порцию. Кто-то из мужчин предложил пари, что он не съест все мороженое, которое оставалось на блюде, но Мики решил показать им, на что он способен. Лидия заметила, что он покрылся испариной, и встревожилась, стала отговаривать — он ее не слушал. Вдруг он побледнел, и случилось самое страшное: его стало рвать — на стол, на его белую рубашку, на платье Лидии — вечернее платье Миньон.
То, что началось дальше, было похоже на кошмарный сон.
До сознания Палмера Уайта дошло, что он делает сейчас именно то, в чем обвиняют его собратья критики, то есть ходит вокруг своей жертвы, подкрадывается к ней то с одного бока, то с другого, и, хотя не бросается, у читателя или зрителя создается ощущение обреченности, он чувствует, что убийство рано или поздно совершится, удар будет нанесен метко и красиво. Остановившись на минуту в дверях под массивной балкой, на верхней из трех ступеней лесенки, что вела в гостиную, он увидел — или ему только показалось, что он увидел, — Миньон. Он отвернулся, будто от слишком яркого света, и снова увидел ее, теперь уже в другом конце комнаты. Неужели это его судьба — видеть в каждой женщине Миньон, всегда лишь Миньон?
Он протер очки, снова надел их и, скосив глаза, осторожно посмотрел в сторону той, первой женщины, которую он сначала принял за Миньон. Установив с помощью такого маневра, что это не она, а просто похожа на Миньон осанкой, а может быть, одета в ее стиле, он осмелился посмотреть на нее прямо. Он обознался так нелепо потому, что на ней было в точности такое платье, в каком пять месяцев одиннадцать дней и двадцать один час тому назад была Миньон, в их последнюю встречу на симпозиуме художников-монументалистов, собранных в Лос-Анджелесе для выполнения общественных работ. После симпозиума она завезла его на своей машине в гостиницу, где он снял номер, и, остановившись под знаком, запрещающим стоянку, протянула ему руку и обещала не забывать, а потом он поднимался по лестнице, спотыкаясь как пьяный, и душа его переворачивалась при мысли, что он когда-нибудь забудет ощущение ее руки в своей.
Чутье подсказало ему, что платье на женщине не в точности такое, а то самое, и принадлежит оно Миньон, просто она дала его на сегодняшний вечер другой женщине и эта женщина — ее спутница, жена того самого шахтера. А раз так, то сама Миньон тоже здесь и именно ее он увидел в черном с верхней ступеньки лестницы. Он заставил себя разыскать доктора Пармали и заговорил с ней — не только для того, чтобы выполнить долг вежливости, и не только для того, чтобы овладеть собой, прежде чем он подойдет к Миньон, но и для того, чтобы побороть страх перед толпой и склонность наблюдать за ближними издали, с безопасного расстояния. Миньон не раз журила его за пристрастие к безудержному самобичеванию, ведь оно в любую минуту может выродиться в свою противоположность — в страсть столь же безудержно бичевать других, а когда человек бичует других, он исполняется презрением ко всему роду человеческому и утрачивает лучшее, чем наделила его природа, — дар ощущать себя в кровном родстве со всеми, кто живет на земле. Она разгадала, что причина замкнутости Палмера в двойственном отношении к людям: он хотел во что бы то ни стало оградить свой мир от посторонних и в то же время всем своим существом жаждал слияния со своими ближними. Она одна разглядела, что этот человек способен на большое чувство, хотя и знала, что ярко выраженного тяготения к противоположному полу у него нет. В отличие от многих она не преувеличивала значения этого обстоятельства и не считала Палмера гомосексуалистом, однако и не отмахивалась от него — дескать, подумаешь, какой пустяк, — как отмахивались женщины легкомысленные, движимые любопытством или честолюбивым желанием выйти замуж за представителя интеллектуальной элиты. Миньон смотрела на эту его особенность объективно: да, в ней одна из причин его душевного разлада, не решающая и не главная, но в совокупности с другими способная искалечить всю его жизнь, и в то же время легко и просто устранимая. Однажды она сказала ему, что он должен как можно скорее жениться, иначе беспощадная работа ума, которой требует его профессия, очерствит и иссушит его душу. И он всем сердцем надеялся, что Миньон никогда не узнает правду, не узнает, что это она навеки лишила его возможности раскрепостить себя, женившись, и обрекла его на муки Тантала.
Раньше он тешил себя иллюзией, что поскольку он признает за обществом право определять для своих членов нормы морали и карать за отклонение от этих норм и поскольку его в равной мере отталкивают и отношения, не умещающиеся в рамки общественной морали, и нарциссическая любовь к самому себе, то, значит, он человек в основе своей здоровый — и как индивидуум, и как член общества, а то обстоятельство, что в тридцать два года он все еще холост, он объяснял той самой требовательностью, благодаря которой он и смог стать таким тонким и глубоким знатоком литературы: просто-напросто ему не довелось встретить женщину, которая соответствовала бы его идеалу — или хотя бы отдаленно его напоминала. И вот прошлой зимой эта его иллюзия развеялась как дым. Он такую женщину встретил, в этом не было ни малейших сомнений, и, к собственному своему изумлению, в панике отступил. Не потому, что испугался соперничества с ее мужем, а потому, что понял: игра должна быть честной и ему придется рассказать о себе все, как на исповеди. Лукавить и хитрить нельзя, ведь речь идет о судьбе трех человек, и он не имел права затягивать еще один узел в путанице человеческих отношений. Но показать ей себя со всеми слабостями значило сознательно выбрать поражение — настал бы ее черед отступить, если не в панике, то в комическом ужасе. Узнав его таким, как он есть, она не приняла бы его; не раскрывшись перед ней до конца, не принял бы ее он. И погибли бы самые дорогие ему отношения в его одинокой жизни.
Он вспомнил — и не случайно — одну из самых горестных любовных историй, известных человечеству: трагикомедию, бесконечно длившуюся между Уолтом Уитменом и Энн Гилкрист. И вдруг в первый раз подумал, что ведь в несчастном исходе этого романа виноват не столько Уолт, сколько обожавшая его Энн. Ведь сдержанность в любви — это не причуда, но и не узда, которой, как утверждали его просвещенные друзья, рассудок пытается укротить природу: нет, сдержанность — необходимое условие любви, она дает человеку возможность перевести дух в порыве страсти или, если воспользоваться другим образом, отводит ему место за кулисами театра Эроса, где он, прежде чем выйти на сцену, может прорепетировать предстоящее действие вполголоса, чтобы не опозориться перед зрителями. Бедная Энн! Чуждая сомнений, она опрометчиво вытолкнула неподготовленного Уолта на середину сцены, и он начал что-то бормотать, заикаясь и запинаясь, — в лучшем случае комический персонаж, в худшем — неотесанный мужлан.
Нет, пусть помешанные на сексе авангардисты говорят что угодно, но любви свойственна не безудержность, а осторожность.
Палмер много раз твердил себе, что его терзания — плод незрелости и глупости, но все было напрасно. Разве не казалось всем влюбленным с сотворения мира, что они недостойны своей избранницы? И все-таки он не мог убедить себя, что в прозе повседневной жизни она будет с ним так же счастлива, как с Фрэнком.
И вдруг сейчас его пронзила мысль, от которой ему стало жарко: а ведь он любит в Миньон счастливую женщину! Женщину, которая получила от жизни все, что ей нужно. И неужели ее обаяние, ее спокойная уверенность и живость исчезнут, если рядом с ней будет другой? Например, он, Палмер?
Он тряхнул головой и, сделав над собой усилие, стал вслушиваться в то, что говорила ему доверительным тоном Пан Пармали:
— Если бы вы знали, какой лицемеркой я кажусь сама себе. Ведь я тоже принадлежу к числу шахтовладельцев — если не прямо, то косвенно. Дело в том, что у меня есть акции «Американской меди», а шахты Реаты принадлежат одному из ее филиалов. Как по-вашему, у меня раздвоение личности?
— Конечно. У всех у нас раздвоение личности, — ответил он. — То есть в большей или меньшей степени. Я хочу сказать, что в каком-то смысле корпорации есть инструмент обесчеловечения людей, или, точнее, знамя, под которым люди объединяются, чтобы отречься от своих человеческих обязанностей. Корпорации дают им возможность посвятить себя без остатка делу получения прибылей, ради которых они готовы принести в жертву любые человеческие ценности. Поэтому все мы, в той мере, в какой мы способствуем, потворствуем или попустительствуем существованию корпораций, разрываемся между нашим безнравственным «я», которое причастно к корпорациям и ради прибыли порабощает ближних, и нашим нравственными, гуманным «я», которое ощущает себя виноватым и протестует против наших поступков. Эти два наших «я» постоянно хватают друг друга за руки, и потому нас как бы поражает нравственный паралич.
Доктор засмеялась.
— Ненавижу ученых! Рядом с ними я кажусь себе малограмотной. Но серьезно: что же мне делать? Продать акции?
Он улыбнулся.
— Может быть, это избавит вас от угрызений совести, но реатинским шахтерам вы вряд ли поможете. А почему бы не начать борьбу изнутри — в роли акционера? Ведь у вас же есть голос, подкрепленный священным правом собственности.
— Вы шутите? Сразу видно, что вам никогда не приходилось бывать на собраниях акционеров. И это прекрасно, потому что сейчас я смогу рассказать вам то, чего вы не знаете.
— За пределами моей профессии я и в самом деле очень невежествен, — сказал он искренне, надеясь, что она поверит ему и не упрекнет в кокетстве. — Минуту назад я пытался измерить глубину моего невежества.
— Ну так слушайте и благоговейте. Я была на собраниях держателей акций всего несколько раз — да и то до двадцать девятого года — исключительно из праздного любопытства. Но я неизменно видела там горстку мелких буржуа, у каждого было самое большее десяток акций, и все они были одержимы одним желанием: вытрясти из правления душу.
— Из правления?
— Вот именно, мой дорогой невежда. Страсти, как правило, разгораются, когда начинают голосовать за колоссальные премии верхушке, потому что эти премии отражаются на микроскопических дивидендах держателей акций. И вы правы: в них нет ровным счетом ничего человеческого, все их помыслы свелись к одному — не потерять ни цента из тех двух или трех долларов, которые дает им каждая акция в год. Карикатуры, настоящие карикатуры! Вы бы ушам своим не поверили. Обличают директоров с таким пафосом, с таким праведным гневом, будто те собрались распять Христа.
— Неужели? И никто из них никогда не выступит, ну, скажем, в защиту более либеральной политики в отношении заработной платы, с требованием прекратить репрессии во время забастовок?
— Святая простота! Если такие темы и всплывают, то совсем в другом контексте — рабочим-де платят чересчур много, куда смотрит правление? Или: на шахте забастовка, почему администрация вызвала так мало полиции и вооруженных охранников?! И без конца упрекают ее, что она идет на поводу у «этого сброда», то есть у рабочих. И невероятно, и страшно. Побывайте-ка на таком собрании сами, увидите, как прямо на ваших глазах вполне приличные люди превращаются в зверей. Поневоле начнете думать, что капиталисты не так уж плохи — ведь они как будто борются с этими маньяками.
— Борются? Насколько мне известно, у этой гипотезы есть противники.
Она улыбнулась.
— Я сказала — «как будто», потому что на самом-то деле капиталисты блюдут свой интерес. Начни они морить рабочих голодом, они, выражаясь фигурально, собственными руками зарезали бы курицу, которая несет им золотые яйца. Вот они и «идут на поводу у этого сброда» — насколько это необходимо, чтобы предприятия продолжали работать и давать прибыль… Но позвольте мне досказать вам о собраниях пайщиков.
— Прошу вас.
— Так вот, когда все накричатся до хрипоты, переходят к формальному голосованию — скажем, за предоставление тех же самых премий администрации. Мелкие буржуа вскакивают один за другим и, пылая от возмущения, на весь зал заявляют, что их пять или там десять акций против. Последним встает председатель правления — спокойный, величавый старец, — и голосует от имени тех, кто передал ему свой голос. И вот торжественно объявляют результат подсчета голосов: «53 617 288 акций за, 72 акции — против». Разражается смех, мелюзга приходит от него в бешенство и продолжает свои обличения даже в лифте…
— Который и спускает их на твердую землю! — засмеялся Палмер.
— Если только есть что-то твердое на Уолл-стрит сейчас, в годы тревоги нашей. Но будь у меня даже не жалкая сотня акций, а сто тысяч, вы думаете, я смогла бы хоть что-то изменить? Да меня бы просто-напросто сочли за большевистского агента, который проник в «Американскую медь» с помощью московского золота, и поручили бы расследовать дело члену конгресса Фишу. Нет, мне кажется, отсюда я смогу сделать больше, чем изнутри.
— Снимаю свое предложение, — сказал Палмер. — Видите, как важно людям обмениваться мыслями. Вы меня убедили.
И он повернулся к Островым, которые ждали своей очереди поздороваться с ним.
Айвор по обыкновению сразу же вытеснил всех со сцены и воцарился на ней сам, охорашиваясь с самодовольной улыбкой.
— Боже мой, Палмер, до чего же вы строги и элегантны, я просто ослеплен! — захлебываясь, восклицал он и вдруг испуганно ахнул: — Но что с вашим галстуком? Вы только взгляните! Я непременно должен подарить вам булавку для галстука. Примете ее от меня? Я видел совершенно восхитительную булавку в магазине Джейми. Настоящая индейская работа. — Он все поправлял и приглаживал галстук, и вдруг Палмер почувствовал, что тот гладит его по груди, и отшатнулся. — Ну вот, — сказал Айвор. — Великолепно. Просто великолепно.
Палмер повернулся к Веронике, однако Айвор не дал ему открыть рта:
— Ах, расскажите, ради бога, о той таинственной церемонии, на которой вы присутствовали с Брандтом, а то вас сейчас кто-нибудь похитит…
Но Палмер, точно не слыша его, говорил что-то Веронике, и Айвор, оскорбленно дернув плечом, зашагал прочь.
— Душенька, вы похожи на птенчика-перепелку, которого иволга нарядила ради торжественного случая в свои перья, — сказал ей с нежностью Палмер.
Вероника встала на цыпочки, притянула его к себе и поцеловала своими накрашенными губами в губы.
— Голубчик, я вас ужасно люблю. — Она с обожанием поглядела на него снизу вверх, точно маленькая девочка, и улыбнулась грустной улыбкой роковой женщины. — Когда вы наконец сдадитесь и перестанете скрывать, что тоже любите меня?
— Моя дорогая Вероника, я питаю к вам безграничное уважение, — с иронией ответил он, демонстративно вытирая губы носовым платком. — Его заслужить куда труднее, чем любовь.
Она шутливо подхватила:
— Это ужасно: вы отталкиваете меня, а меня все равно к вам тянет. Любовь переворачивает все с ног на голову.
Палмер уже давно научился естественно и непринужденно подыгрывать Веронике, это был приятный отдых после напряженных трудов, когда он старался как можно точнее и не кривя душой выразить себя. Он с удовольствием болтал с этой девушкой, если возле нее не было брата, и не только потому, что ему льстило ее поклонение. В отличие от большинства собравшихся здесь женщин Вероника была великая труженица и упорно шла к своей цели. Пятнадцатилетней девочкой-вундеркиндом она, чтобы выгоднее «продать» их с братом дуэт концертным импресарио, взялась учить русский язык и стала говорить по-английски с акцентом. В союзе Айвор — Вероника она всегда воплощала начало разумное, дисциплинирующее, трезвое, Айвор же играл роль художника, так сказать, вдохновенного творца, который не признает никаких канонов и которого надо силой загонять в студию, чтобы отрабатывать технику.
Бесстыдно рекламируя себя, простодушно-тщеславная Вероника танцевала с таким же упоением, с каким ребенок качается на качелях — опьяняясь чистой радостью, взлетая все выше и выше, но никогда не отдаваясь полету до полного забвения себя, всегда точно зная, где нужно остановиться. «Роковая женщина» была маской, сквозь которую просвечивало очаровательное простодушие Вероники. Если она и «любила» Палмера, в чем она с такой легкостью ему признавалась, то как маленькая девочка любит старшего брата — не видя его недостатков, восхищаясь им, потому что возле него она чувствует себя старше и умнее. Так она, несомненно, любила в детстве Айвора. Так, возможно, любит его и по сей день — впрочем, Палмер не придавал значения слухам, которые ходили в Идальго.
Предлагая ей вместо любви то, что «заслужить куда труднее», то есть уважение, он вовсе ее не отталкивал. В уважении-то, насколько он понимал, она нуждалась больше, чем в чем-либо другом, а его уважение было ей, по-видимому, особенно дорого и ценно.
С Миньон все обстояло совсем не так. Ему бы и в голову не пришло предложить Миньон уважение, потому что ей было нужно неизмеримо больше. Если говорить на языке штампов, ей была нужна сердечная теплота. А в том, что она у него есть, он как раз и сомневался. В присутствии Миньон сомнения исчезали, но когда он потом начинал размышлять и анализировать, то приходил к выводу, что этой теплотой одарила его на время она. Вся история их отношений — видит бог, достаточно короткая — представлялась ему чем-то вроде неравноценной мены. Миньон увидела, какие в нем таятся возможности, и указала путь, на котором он может эти возможности осуществить. При этом она проявила к нему такое участие, что он невольно поднялся в собственных глазах и стал чувствовать себя уверенно в тех сферах, где раньше казался себе неудачником. И за все это он заплатил ей лишь благодарностью, лишь тайным поклонением, которое ей было совсем не нужно.
Но сегодня, кажется, он сможет что-то сделать для нее. Весь день она пыталась связаться с ним. Звонила ему утром, но он работал; часа в два он позвонил ей — она куда-то вышла; перед обедом она снова набрала его номер, но он в это время принимал душ; когда же он сам стал звонить ей, она уже уехала к Пан. И вот наконец оба они в гостиной у Пан. Его как магнит притягивала грациозная фигурка в черном, мелькавшая среди гостей. Почему она не подходит к нему? Он хотел сам подойти к ней и просто сказать: «Здравствуйте, Миньон», но не мог. Эта встреча значила для него слишком много, он считал, что притворяться было бы грешно.
Какой нелепый парадокс: он любил Миньон, благодаря ей его книга выйдет гораздо ярче и интересней, чем он задумал, но представить Миньон своей женой он не мог. А вот в Веронику он не был влюблен, она не оказывала никакого влияния на его творчество, и тем не менее мысль о женитьбе на ней не раз приходила ему в голову. Брак этот будет не совсем обычный, он женится не по страстной любви, однако ж и не по расчету, между ними будет дружба, понимание, но души его это чувство не перевернет.
Взяв Палмера под руку, Вероника водила его от одной группы гостей к другой, а «неожиданной» встречи с Миньон, на которую он так надеялся, все не получалось, и он в конце концов ушел, оставив Веронику прельщать Эмлина Брандта чарами вечно ускользающей жар-птицы.
Но его сейчас же перехватила Джойя. Он восхищался непоколебимым спокойствием этой женщины, которая уже много лет вела борьбу за выживание с бородатым эгоцентриком. Джойе очень понравилась жена шахтера, она сказала, что Палмер обязательно должен с ней познакомиться, и повела его к Лидии.
Он растерялся — что нужно говорить, когда тебя представляют жене шахтера? А у нее, бедняжки, к тому же такое горе! Он молча стоял перед ней, хлопая близорукими глазами за стеклами своих круглых, в толстой оправе очков, и вдруг сзади раздался любимый голос:
— Palmeur Уайт, неужели это вы?
Он с ужасом почувствовал, что сделает сейчас какую-нибудь глупость, например опустится на колени и поцелует подол ее платья. Сдержав себя, он не спеша обернулся и с преувеличенным удивлением сказал:
— Как, Миньон?
Рука у нее была теплая, не то что во время прощания в лос-анджелесском тумане. Но он поспешил выпустить руку Миньон, испугавшись, что сжал ее слишком горячо.
Она посмотрела ему в глаза.
— Вы удивлены, что я здесь? Voyons![37] — Она явно не верила ему.
— Нет, не очень, — услышал он свой голос, который говорил независимо от него. — То есть совсем нет. Наоборот, я ужасно рад, что… что наконец нашел вас. Весь сегодняшний день — сплошная комедия ошибок.
— Да, и потому нам надо как можно скорее наверстать упущенное. Вы знакомы с моим другом миссис Ковач?
— Да, знаком. Я как раз хотел сказать ей… хотел выразить… вернее, поздравить ее с благополучным избавлением от петли.
— «La Reata» по-испански «веревка», — пояснила Миньон своей приятельнице. — Palmeur всегда острит, вы, Лидия, его, пожалуйста, простите.
— Так и в газете было написано, — сказала миссис Ковач. — Вы, наверное, читали ту передовую в «Лариате»?
— Нет, к сожалению… то есть на самом деле, к счастью, — не читал. Представляю, какая это была гнусность.
— «Reata» значит веревка, писали они. И на ней надо повесить нас, шахтеров.
Пан Пармали подвела к Лидии Острова, и он вцепился в ее нитку бирюзы:
— Боже, какая прелесть!
Миньон поманила Палмера в сторонку.
— Помогите нам, Palmeur, я очень на вас рассчитываю, — сказала она. — Не уклоняйтесь, ладно? — Великий боже, да разве он когда-нибудь уклонялся?! — Это очень важно для вашей книги. В американском искусстве начался новый процесс, он развивается независимо от нашей интеллигенции, она над ним не властна. До сих пор молодой Америке были неведомы беды Старого Света. А сейчас она открыла, что в ней действуют те же социальные силы, что и в Европе, это ясно даже на примере такой крошечной, изолированной колонии, как Идальго. Вы должны изнутри наблюдать за переменами, которые сейчас происходят, то есть принимая в них участие. Я видела не так уж много, но, мне кажется, об одном искусстве Реаты можно написать целую книгу.
— Второй «Городок»?[38] — Теперь, когда разговор коснулся посторонних предметов, его волнение немного улеглось.
— Нет, Palmeur, «Городок» пытался показать жизнь обыкновенного американского городка. Но обыкновенный, по-моему, не значит типичный. У него нет лица. Картина получилась смазанная, в ней не выявлен характер. Ведь что типично — пожалуй, даже универсально — для сегодняшней Америки? Индустриализм. Вы согласны?
— Еще бы не согласен.
— Америкой владеют крупные корпорации и, стало быть, для нее сейчас в высшей степени типичен маленький городок, в котором промышленная компания распоряжается как полновластный хозяин. В этом смысле Реата — Америка в миниатюре. Америка обнаженная. Портрет, может быть, сделан грубо, но в нем схвачен характер. Ах, я так плохо объясняю!
— Вовсе нет. Вы, если я вас правильно понял, хотите, чтобы я поехал в Реату и стал изучать ее жизнь.
— C’est un parti pris[39].
— A parti pris, point de conseil[40]. — Он улыбнулся. — Когда? Завтра?
Она засмеялась — уж очень легко он сдался!
— Non, mon ami[41]. Сейчас у нас много дел и здесь. Но смотрите — приглашают к столу. Надеюсь, Пан позволит нам сесть рядом, и мы наметим план действий. Конечно, потом выступит Фрэнк и все объяснит.
Как случилось, что они, ничего не рассказав друг другу о себе, углубились в обсуждение темы, которая не касалась их лично? Точно виделись всего лишь вчера! Может быть, Миньон почувствовала смятение Палмера и просто щадит его?
Палмер почти ничего не ел. Пустой стул Фрэнка стоял против него как недремлющий страж. Будь Фрэнк с ними за столом, Палмер не чувствовал бы себя так стесненно и скованно. Он расспрашивал Миньон о ее жизни в Лос-Анджелесе, о занятиях живописью, о симпозиуме, на котором он выступал в качестве почетного гостя в тот вечер, когда они встретились, — он надеялся, что она расскажет что-то о себе, — и у него все время было ощущение, будто кто-то внимательно за ним наблюдает. Видимо, работа заполняла всю ее жизнь — только может ли работа заполнить жизнь женщины?
Но вот с Миньон заговорил Пирс, и Палмер теперь мог без помех любоваться изящным очерком ее ноздрей, бархатистой кожей щеки, завитками волос на затылке. Джойя похвалила его эссе о Бронсоне Олкотте — он лишь рассеянно улыбнулся ей. Он никак не мог избавиться от мучительной напряженности. Наоборот, чем дольше он рассматривал лицо Миньон, тем острее эту напряженность ощущал. К концу обеда он стал бояться, что скажет или сделает что-нибудь неподобающее, но несчастье с Мики Ковачем разрядило всеобщее напряжение — и ему тоже стало легче.
Обеденное происшествие поразило Палмера своей несомненной аллегоричностью: он усмотрел в нем стихийный бунт природы против всей этой лжи и расточительства, «бесстыдного обжорства среди умирающих с голоду», как писал Уитмен. Охваченный неожиданным порывом, он вскочил со стула, растолкал смущенных гостей и подбежал к миссис Ковач. Мики было так плохо и так стыдно, что он едва мог стоять. Палмер подхватил его, испачканного с головы до ног, на руки и властно сказал:
— Мистер Пирс, проводите меня в ванную!
Позже он подумал, что, пожалуй, впервые за всю свою жизнь он кому-то приказал.
Когда, приняв душ и облачившись в широкий и короткий для него костюм Шарло, он вернулся к гостям, столовая уже была убрана, вымыта и проветрена. Фрэнк приехал и теперь доедал разогретый обед в обществе Пан, которая сидела возле него с чашечкой кофе. В гостиной начали собираться «послеобеденные» гости, и Пирс, опасаясь, что народ чересчур развеселится и не станет слушать выступления, героически пытался запереть бар. Лидии не было, она уложила Мики в постель и осталась с ним, успокаивая и уговаривая уснуть. Ей тоже пришлось переодеться.
Палмер направился к Фрэнку, с которым еще не успел поздороваться, но Миньон его перехватила.
— Спасибо, Palmeur, вы такой молодец, — сказала она и коснулась его щеки губами.
Палмера охватил ужас, — вдруг он сейчас покраснеет? — и, чтобы отвлечь внимание Миньон, он поспешно сказал, что считает происшествие с Мики актом протеста. Он мог бы догадаться, что она не отнесется с сочувствием к подобному умствованию.
— Вы — интеллигентская зануда, Palmeur. Совершили хороший поступок и хотите его испортить, говорите гадости. Все было совсем не так. Мальчик голодал, а эти глупые люди заставили его съесть слишком много — voila[42].
К великому удивлению Палмера, ее насмешка его не обезоружила.
— Вы сказали то же самое, только другими словами. Наше излишество не только не помогло ему утолить голод, но вызвало рвоту, и желудок его стал еще более пуст, чем был раньше. А нуждаемся в очистительной процедуре мы, те, кто пресыщен. Я, мне кажется, в каком-то смысле ей подвергся. — Он и в самом деле чувствовал, что освободился от прежней поглощенности собой. — Но не буду отстаивать мои занудные наблюдения. Пойду поздороваюсь с Фрэнком.
К десяти часам настроение у Чарлтона Пирса окончательно испортилось. Вечер Пан не удался — редкий случай, но он ей это предсказывал. И дело было не только в переполохе, который устроил Мики, потому что Шарло, как никто другой, умел ликвидировать последствия такого рода происшествий: здесь нужны распорядительность и вещи, как можно больше вещей — полотенца, вода, ванная и душ, чистая одежда и скатерти, тряпки и щетки для мытья пола…
Все это Шарло мгновенно принес, но вот дипломатических талантов, чтобы справиться с этой пестрой, разношерстной публикой, у него не хватало. Если бы он только мог напоить всех как следует, вечер еще с грехом пополам удалось бы спасти. Но он обещал Пан не давать гостям до начала этой говорильни больше одного стаканчика виски со льдом. Кончилось тем, что гости стали нагло воровать друг у друга спиртное, а ограбленные толпились вокруг него, умоляя налить еще, сердились, возмущались, и ему хотелось послать всех их к черту и уйти.
Не то чтобы все как один были пьяницы. Некоторые не пили совсем, взять хотя бы Эмлина Брандта. Другие пили умеренно, и у каждого была своя норма — у кого три стаканчика шотландского виски, у кого два, у кого один, как, например, у Элси Варней и Джойи Брандт, — после которой во всем этом переплетении зависти, ненависти, тщеславия, похоти и алчности они начинали чувствовать себя как рыба в воде. А сегодняшним сборищем было еще труднее управлять, чем обычно.
Шарло был против смешения классов. Хочется Пан заниматься благотворительностью среди пролетариата — пожалуйста, но зачем втягивать в это своих друзей? Шарло вспомнилось, как в детстве на рождество его родители приглашали прислугу в гостиную, где ей были приготовлены подарки вместе с подарками для членов семьи. Его всегда поражал контраст между дешевыми, практичными вещами, которые дарились горничным, кухаркам, лакею, и непомерно дорогими предметами роскоши, которыми обменивались между собой члены семьи, но потом контраст этот смазывался, потому что устраивалась игра в демократию: все хором пели рождественские гимны, а дворецкий садился по просьбе мамы за рояль и аккомпанировал. Позже, когда прислуга расходилась по своим каморкам, отец вытирал клавиши носовым платком, будто на них осталась зараза…
Наверное, он, Шарло, несправедлив к Пан, ее нельзя сравнивать с его родителями, но уж очень далеко она заходит в своей экстроверсии. Чужие беды и заботы для нее важнее собственных. Особенно его заботы. Стоит ему похвалить в ее присутствии какую-нибудь техническую новинку, прибор или краску — готово, завтра же он становится ее обладателем, а он к тому времени и думать о ней забыл.
Вспомнив о своем самодельном радиоприемнике, Шарло направился в уголок за роялем. Сейчас он сядет, поймает какую-нибудь станцию и будет слушать, пока не начнутся речи и выступления. А жаждущие пусть вопят, здесь они ему не помешают.
За роялем Миллисент Спид терзала прелюдию Дебюсси. Отто Балзер примостился рядом с ней на табурете и что-то шептал, уткнувшись носом в ее рыжие волосы.
— Убирайтесь от меня, непотребный старикашка, — говорила она, не прерывая игры. — Я отозвалась о вашем натюрморте добрым словом, а вы забрали себе в голову невесть что.
— Прелесть моя, вы не просто отозвались о нем добрым словом. Вы сказали, что мой натюрморт соблазняет, как искусный обольститель. Вы сказали, что фактура драпировок напоминает трепещущую от желания плоть. Вы сказали…
— Все эти эпитеты вы придумали сами!
— …что моя кисть торжествующе фаллична.
— Ну уж нет, никакого торжества! Нужно очень богатое воображение, чтобы увидеть в кисти фаллический символ.
— Понимаю, в этом смысле вас больше устраивает вечное перо Брандта.
Она захихикала.
— О, на бумаге-то он любовник изумительный, но я его совершенно не занимаю. По-моему, для него женщина — всего лишь героиня его следующего романа, во всяком случае потенциальная героиня.
— Да, и чтобы этот роман написать, он должен изучить и ее тело, и ее душу.
— Зачем ему душа? Душу своих героинь он знает вдоль и поперек: все они одинаковые и все как одна — Джойя. Представляете, он презирает мои…
— Не может быть! Как он смеет?
— …мои новеллы, непотребный вы старикашка! Называет их «умными», а это в его устах смертный приговор.
— Знаете, почему? Потому, что ваши герои не похожи на него. Если бы все они были писатели с черной бородкой, он провозгласил бы вас ведущим новеллистом Америки. И не вздумайте повторить еще раз, что я непотребный старикашка, дрянь вы эдакая.
— Отто, стервец, вы сегодня само обаяние и любезность.
— Положение обязывает: ведь я разговариваю с такой обаятельной стервой. Так вы принимаете мое пари?
— А зачем, собственно? У него самое раздутое «ego» после Муссолини, я это прекрасно понимаю. Он искренне убежден, что все женщины в мире должны быть влюблены в него. А все мужчины — и за это я его уважаю, ничего не могу с собой поделать — в Джойю. — Миллисент отдернула плечо от губ Отто. — Никогда не видела, чтобы он лапал других женщин, не то что некоторые распутники из числа моих знакомых. Он просто раздевает их глазами, это не очень приятно, но вполне безобидно. Его книги куда более сексуальны, чем он сам. Так же, как ваш натюрморт…
Лампы нагрелись и загудели, и Шарло надел наушники. В такие безоблачные ночи, как сегодня, слышимость была почти идеальная. Если бы эти типы не орали так громко, он, наверное, наконец-то поймал бы Гонконг.
Он машинально протянул руку к своему виски. Стаканчик исчез. Из него пил Отто и поил Милли.
Шарло понадобилась вся его воля, чтобы сдержаться и не вырвать из рук Отто стакан. Ну погодите, придет и его терпению конец! Он представил себе, как кинется в ярости на этих презирающих его людей, расшвыряет их в разные стороны…
Он снял наушники и бросил на стол.
— Чтобы потрафить высокообразованному интеллектуалу, надо быть актрисой, — говорила Милли. — Что бы ты ни делала и что бы ни говорила, он тебя и слушать не станет, если ты его не ублажишь первоклассной игрой.
— Ай-ай-ай, кто бы мог подумать! И вы ублажаете?
— Боже мой, какой нахал! Да я не о Спиди говорю. Тем более что он и не интеллектуал вовсе, он натура эмоциональная.
Шарло встал и, проходя, нарочно толкнул их табурет — они даже не заметили. Он для них пустое место… Нет, черт возьми, хватит с него! Острят и изощряются в словесной игре, ему это не дано, он на их языке говорить не умеет, а спрятаться от их болтовни некуда. Она так и лезла ему в уши со всех сторон, пока он шел по гостиной, разыскивая Пан.
— …О, я ее почти не знаю. Мы как-то раз согрешили в Каннах, но я особого удовольствия не получил, она была не в настроении.
— …Можете называть меня рыбопоклонником. На мой взгляд, форель гораздо более совершенна с точки зрения форм, чем Анна Павлова. Греки знали толк в красоте, недаром они создали русалок.
— …Пластическое искусство — забава для детей. Я пишу романы.
— …Мейми Ларго, мой дорогой, скорее умрет, чем явится сюда. Пан переманила к себе весь ее салон в полном составе, и теперь она исходит злобой в одиночестве.
— …Она меня просто оплевала в магазине Вуазена. Пришлось выбросить совершенно новый костюм.
— …До чего вы мне надоели с вашей коммунистической пропагандой!
Шарло громко расхохотался. Сам он побаивался острого язычка Марии Уинтер, но с удовольствием слушал, как она разделывается с другими, в особенности если этот другой была Хейла Рескин, которая вечно поучала его, как мальчишку, будто одна она знает все на свете.
Он рассказал Пан, как обхамила Марии Хейлу. Пан рассеянно улыбнулась, будто не слышала, и зашептала:
— Шарло, милый, помираю! Хочу пить.
— Все хотят пить, — отрезал он, и губы его искривились еще больше обычного. — Хватит тянуть, чем скорее начнем, тем скорее все кончится.
— Да-да, вот только Фрэнк докурит сигарету и выпьет кофе. Ты ведь припрятал для меня те полбутылки ирландского, правда, милый? Я налью сама, ты только…
— Нету бутылки, украли. Я ее поставил в духовку. Решил: уж в духовке-то никто не станет искать виски. Выпей еще чашечку кофе.
Он и не думал шутить, но она приняла его совет за насмешку.
— Злодей, и тебе не жалко исстрадавшуюся старую алкоголичку? — Она погладила его по щеке. — Даже улыбнуться не хочешь? Тебе тяжелее всех, Шарло, я знаю, но… Шарло, милый, прошу тебя!
Он с каменным лицом повернулся и ушел… Ну чего он сейчас так надулся? Потому что Пан догадалась, как ему обидно всеобщее пренебрежение? Неужели он до такой степени прозрачен? Да, он комнатная собачка, ну и что? Он давно пришел к убеждению, что все художники — комнатные собачки, их держат на привязи деньги, или любовь, или деньги и любовь вместе. «Независимых» ничтожно мало, это те, кому удалось попасть в моду, но через год-другой они безнадежно устареют и им снова придется искать патрона или любовницу, которые бы их приютили. Шарло хоть не лебезил и не пресмыкался, как другие. У него был дом, и он исправно нес службу. И возле бара комнатная собачка превращалась в цербера. Шарло не только подчинялся, но и повелевал.
Пан подобрала его в тридцатом году на Монпарнасе, куда судьба выбросила его вместе с другими эмигрантами, которых кризис лишил средств к существованию. Восхищенный рубенсовской пышностью ее форм, он написал целую серию Венер — грубоватых, очаровательно демократичных и земных богинь, каких любой молодой человек без гроша в кармане мог, не робея, пригласить в свою мансарду. Пан была в восторге. Пустив в ход свои светские таланты, она организовала творцу «Новой Венеры» шумный успех в среде снобов, которым надоело восхищаться модной тогда безгрудой жердью и которые не желали больше считать ее идеалом женской красоты и обаяния. Не дожидаясь, пока слава Шарло померкнет, Пан увезла его обратно на родину. В Нью-Йорке о нем тоже заговорили, «Ярмарка тщеславия» даже посвятила ему статью, однако хвалили его уже более сдержанно.
Где-то в Латинском квартале Пан что-то слышала о симметрическом динамизме, который провозглашался последним словом искусства; понять, что это такое, было трудно, но, когда Шарло исчерпал свою прежнюю тематику, она убедила его попробовать свои силы, пользуясь этим методом; может быть, его возможности вдохновят Шарло, и к тому же он поддержит свою репутацию «неутомимого искателя новых путей». Шарло взялся за это предприятие, цинично посмеиваясь, ибо понимал, что язык, на котором изъясняются симметрические динамисты и который легко освоить, прочтя одну-две их брошюры, есть самая настоящая абракадабра, цель которой заключается в том, чтобы помочь художнику охмурить покупателя. Однако такие сочетания слов, как «принцип самовоссоздания прямоугольника вращением квадратов»» или «коническая спираль-раковина равномерного развития», не только интриговали покупателей, но и производили сильнейшее впечатление на него самого. Смутные мистические идеи действовали на него как сложные образы поэзии. Шарло казалось, что он впервые начал постигать, что такое композиция, и ему вот-вот удастся решить проблему передачи движения посредством статичных форм, вдохнуть жизнь в неодушевленную материю. Он приходил в экстаз при мысли, что листья растений строятся и располагаются на стебле в строгом соответствии с законами, которые вычислил для некоторых геометрических фигур Евклид: тождество было слишком полное, о случайном совпадении и говорить не приходилось. Шарло пытался проникнуть в тайну этого поразительного тождества, понять, не есть ли оно выражение еще не познанной связи между природой и разумом, абстрактной геометрией и живой материей, между математикой и искусством, и очень скоро сочные краски и щедрые формы Венеры-Пан исчезли с его полотен, и на них воцарились пространственные изображения геометрических фигур, восходящих к совершенному прямоугольнику и его проекциям.
Оперируя набором простых геометрических тел, созданных самой природой — раковина, еловая шишка, яйцо, морской еж, — он разрабатывал композиции, которые не только нравились Пан, но и совращали других художников в веру симметрического динамизма. Его картины охотно вешали в своих захламленных boites[43] обитатели Гринич-Вилледж, иногда покупали как образец узора для тканей или кафельных плиток какие-нибудь фирмы. Удовлетворись Шарло этим, он мог бы сделать себе карьеру в прикладном искусстве. Но упорство исследователя толкало его дальше, он пытался воплотить свою теорию в более сложных, изощренных формах, и тут все начинало трещать по швам и расползаться, он бросал кисть и отступался, и дело обычно кончалось хандрой, в какой он как раз пребывал и теперь.
Тогда он убеждал себя, что всякое теоретизирование в искусстве порочно, теории измышляют бездарности с одной-единственной целью — замаскировать отсутствие таланта, и, чтобы забыться, он возвращался к своему детскому увлечению механикой, которой, по счастью, нет никакого дела до принципов возрождения, самовоссоздания и одушевления неодушевленной материи. Он изобретал разные приспособления, на которые ему выдавали патенты, собирал все более и более сложные приемники и ночью совершал с их помощью кругосветные путешествия. Это занятие отвлекало его на время от мрачных мыслей, давало возможность иной раз спрятаться от Пан с ее ненасытной потребностью общения, наполняло, хоть и ненадолго, удовлетворением, помогало самоутвердиться.
Шарло вовсе не был лентяем. Наоборот, он любил физический труд, считал его лучшим лекарством от всяких душевных невзгод. Он не раз задумывался, а не бросить ли ему живопись и не заняться ли другим ремеслом, которое дало бы нагрузку его мускулам, — например, скульптурой, или строительством, или парковой архитектурой. И потому сейчас, когда Пан подала ему знак начинать перестановку мебели, как у них было договорено, он с радостью взялся за дело.
Вступив в единоборство с тяжелыми креслами и кушетками, он через несколько минут составил их более или менее правильным полукругом против лесенки в дверях гостиной. До чего же приятно было размяться и разогнать гостей, а то он измаялся от долгого безделья, когда единственными действиями, требующими физического усилия, были рукопожатия и смешивание коктейлей.
Передвинув и переставив все, что было можно, он расправил плечи, согнул руки в локтях, словно борец перед поединком, громко хлопнул в ладоши и потребовал тишины. Пан с благодарностью ему улыбнулась, отпуская его душу на покаяние. Шарло напоследок обвел собравшихся суровым взглядом — дескать, посмейте только пикнуть, я живо наведу порядок — и двинулся к своему приемнику.
Пан встала на верхней ступеньке и сложила руки рупором.
— Друзья, моими гравюрами вы все любовались. Тетерь посмотрите моего Хогарта[44]!
Шутка была встречена одобрительным смехом и восклицаниями. Пан протянула руку Фрэнку, втащила его наверх, к себе, а потом представила так сердечно и непринужденно, как умела делать только она. После первых же ее слов гости забыли, что вечер не удался, и притихли, будто готовясь услышать что-то очень интересное.
— Красивая пара, правда? — прошептал Отто Балзер на ушко Милли Спид и кивнул в сторону Пан и Фрэнка. — Жаль, что сынок пошел не в них. — Он обернулся с комическим ужасом: — Ой, Шарло, вы здесь! Не сердитесь, я пошутил.
Краска гнева бросилась в лицо Шарло, но в ту же минуту он понял, что это была одна из самых неудачных потуг Отто на остроумие. Он сдвинул брови и махнул рукой, чтобы они замолчали. На самом-то деле жертва этой шутки — сам Отто. Смеяться над молодостью и считать свои насмешки оскорблением мог лишь истаскавшийся старый roue[45], который истратил весь свой запал и в любовники такой женщине, как Пан, не годится.
Невин Спид выстоял под излияниями Айвора Острова, как подобает мужчине. Танцор был явно влюблен в Палмера Уайта. «Это один из самых глубоких и блестящих умов современности, вы ведь согласны? Я совершенно в этом убежден. Кто еще из наших критиков имеет право говорить об архитектуре как архитектор? А о балете как хореограф? Моя сестра боготворит его, просто боготворит. Что касается меня — небо, у меня нет слов, я могу только благоговеть. И мне все равно, знает он, как я к нему отношусь, или нет».
— А вы скажите.
Айвор опешил, но тут же справился с замешательством.
— О нет, зачем? Он так тонок и проницателен, ему понятны наши мысли задолго до того, как мы сами их осознали!
Спиди испытывал к Айвору физическое отвращение, и не только потому, что знал о его сексуальной аномалии. Он считал, что если какие-то твои черты раздражают людей, как, например, его, Спиди, хронический кашель и заикание, то нужно от этих черт избавиться или хотя бы по возможности смягчить, не для того, чтобы ввести ближних в заблуждение, будто у тебя этих недостатков нет, а чтобы не слишком испытывать их терпение. Айвор же точно хвастался своей аномалией, он выставлял ее напоказ и как бы провоцировал тебя дать ему отпор — или сдаться.
Не будь Айвор так оскорбительно агрессивен, Спиди, наверное, пожалел бы его, как он жалел многих гомосексуалистов, которые всю жизнь живут в страхе перед скандалом, позором и наказанием за преступление, в котором они чаще всего не виноваты. Он догадывался, что сексуальное отклонение Айвора было одним из следствий его кровосмесительной любви к Веронике, а любовь эту в свою очередь породило нищее, одинокое детство в распавшейся семье. Наверное, только фанатическая преданность друг другу и помогла брату и сестре выбиться наверх. Но теперь их дуэт начал выходить из моды, и они чувствовали, что их положение в обществе пошатнулось. Возможно, Айвор пытался положить конец недозволенным отношениям между ними и вместо них установить другие, которые осуждаются не так сурово, — во всяком случае, в богемных кругах средней буржуазии. Однако его поведение никак не подтверждало, что те, прежние, отношения порваны. Скорей, все было наоборот — пыталась с ним порвать Вероника, но, если она хотела добиться этого, кокетничая с Палмером Уайтом, ее попытка была обречена на неудачу и могла привести лишь к осложнениям, не столько печальным, сколько смешным.
Господи, какой отвратительный сброд, с горечью думал Спиди. Да, поистине класс, к которому он принадлежит, доживает последние дни, и, чем скорее агонии будет положен конец, тем лучше. Страдают не только честолюбивые выскочки вроде Островых. Из его однокашников, даже если взять самых благополучных, лишь единицы вступили в пору зрелости, не пережив драм и мучений. Ценя превыше всего благополучие, они приняли правила игры и приспособились. Они сидели за массивными письменными столами в конторах солидных, респектабельных фирм и, выполняя минимум работы, получали солидное жалованье, жили в солидных домах среди зелени респектабельных пригородов, покупали своим хорошеньким, воспитанным в пансионах женам банально-изысканные и банально-сногсшибательные туалеты, знались с такими же солидными, респектабельными господами, как они сами, и чурались всех, кто был не «как все», ездили по утрам в многоместных «универсалах» до электрички и вечером обратно, все как один выезжали с семьей на побережье, и все как один были членами загородных клубов, играли в гольф по десять долларов за лунку и в бридж по десять центов за очко, танцевали и флиртовали на вечеринках друг у друга и напивались во время традиционных встреч и торжеств, в положенное время рожали положенное количество детей и, как положено, избавлялись от них, сдавая в детские сады и интернаты, дружно изменяли женам, ссорились и разводились, потом женились во второй и третий раз и разводились снова, и все в один голос жаловались и негодовали, что их положение и карьера так заурядны.
Ибо от традиционных доходов этого класса был неотделим традиционный набор забот: долги, курс акций на бирже, продвижение по службе, престиж, адюльтер, алименты, завещания и приписки к завещаниям, астигматизм, аллергия, облысение, мигрень, тучность, алкоголизм, цирроз печени, гипертония, язва, неврозы, рак, камни в почках и желчном пузыре, атеросклероз, ангина, тромбоз, астма и упорно возвращающееся желание послать все к черту и застрелиться.
Меньшинство, то есть те, кто отрекся от традиционной буржуазной морали, обычно не находили своего места в жизни, они пробовали заниматься то одним делом, то другим, но не видели такого, которое могло бы обеспечить им средства к безбедному существованию и одновременно стать достойной целью в жизни; возможности, которые предлагал им американский образ жизни — служить ради денег или паразитировать, — они отвергали, и, однако, не известно по какой причине, отказывались задуматься над возможностями социализма, который предлагает единственную систему нравственных ценностей, соотносимую с современным уровнем развития промышленности и обещающую (удастся ей выполнить свое обещание или нет, покажет будущее) разумно упорядочить неразумный мир. Среди этой категории людей тоже было положенное количество ипохондриков и пьяниц, распутников и невропатов, возможно, здесь их было даже больше, потому что эти люди пожертвовали благополучием ради свободы. Оторвавшись от одного класса, но не пристав к другому, они хвастались своей независимостью от обоих. Сидя в своих челнах без руля и ветрил и гребя вместо весел руками, они так гордились энергией, которую при этом проявляли, что им даже казалось, будто они плывут к цели, а на самом-то деле их просто носило по воле волн. Они с презрением отталкивали ближних ради сомнительного преимущества продолжать борьбу в одиночку.
Что касается Эспиди, его случай усугублялся еще и физическими недостатками — заиканием, которое закрыло перед ним двери в юриспруденцию и в торговлю, и больными легкими, из-за которых малейшая простуда надолго укладывала его в постель, еще больше суживая сферу применения его способностей.
Он сознавал, что ему повезло с работой в газете, ибо при необходимости он мог работать дома, и тем не менее считал газету временным прибежищем. Получал он мало, и, чтобы свести концы с концами, им с Милли приходилось искать дополнительных заработков: он писал заметки для отдела новостей и очерки, а Милли перед рождеством поступала в магазин продавщицей, к тому же время от времени ей удавалось пристроить в какой-нибудь журнал одну из своих новелл.
Спиди был благодарен судьбе за свое заикание, ибо в детстве оно заставило его пройти школу беспощадной борьбы и закалило. Из-за этого же недостатка он никогда не ждал для себя «счастья», к какому стремилось большинство его школьных друзей, а всеми силами старался уменьшить свои мучения, добиться того, чтобы на хилого, неуклюжего заику обращали как можно меньше внимания, старался стать незаметным, таким, как все. Спиди и по сей день оценивал себя гораздо более критично, чем другие. Во всех его помыслах, и тем более в отношениях с людьми, его сдерживал жестокий тормоз — речь. Она не позволяла развернуться его честолюбию. Слава не прельщала Спиди. Выше всего он ценил общество людей, которых не раздражал его недостаток, как раздражал когда-то его мать, и которые обращались с ним в точности как со всеми другими. Такие люди встречались не часто, поэтому настоящих друзей у него всегда было мало. Однако ему повезло: одним из таких друзей была его жена, другим — шурин. Оба знали Спиди с детства и восхищались, с каким упорством он преодолевал свой недостаток, а то, что Спиди до сих пор огорчается из-за него, казалось им непостижимым.
Наверное, он так всю жизнь и прожил бы один, если бы не влюбился именно в Милли — единственную девушку, которая не смеялась над ним и не передразнивала его, хотя совсем забыть о его заикании не могла даже она. Когда во время оживленного разговора он вдруг застревал на каком-то слове, она не раздумывая бросалась на помощь и заканчивала фразу. Он в таких случаях пугался. Ему до тошноты, до зелени в глазах надоели собственные попытки выразить себя, так неужели Милли не устала от них еще больше, чем он? Однажды он решился заговорить с ней об этом. Она беззаботно рассмеялась.
— Глупенький, да может ли быть иначе, когда люди прожили вместе столько лет! Если, конечно, эти люди понимают друг друга. И заикание твое тут ни при чем. Между прочим, ты гораздо чаще помогаешь мне высказать мои бессмертные мысли. Они куда более предсказуемы, чем твои.
Порой он соглашался с ее словами: да, сейчас его заикание почти совсем незаметно, а он ведет себя как выпущенный из тюрьмы узник, который старается сделать свою комнату как можно больше похожей на камеру. Застенчивость сковывала его. Вот и сейчас ему очень хотелось подойти к трем рабочим — Стиву Сине, Джеку Гальегосу и миссис Ковач, которые забились в угол и молча сидели рядышком, оглушенные всем этим шумом, хотелось ободрить их какой-нибудь шуткой, доказать, что они попали не в сумасшедший дом, но его бросало в дрожь при мысли, а вдруг он застрянет посреди фразы, весь покраснеет от натуги, будет мучиться и совсем смутит их. Надо сделать вид, будто он оказался возле них случайно, шел к кому-то из гостей и остановился. К кому бы пойти? К Милли? Милли сидела за роялем, со смехом отбиваясь от наглых заигрываний Отто, и Спиди не хотел вести себя точно ревнивый муж. Может быть, пойти к Марии? Стройная, спортивная, с медным от загара лицом и тонкими классическими чертами, злюка и умница Марии Уинтер была ему очень симпатична, но сейчас она схватилась в яростном споре с Хейлой Рескин, а когда Марии сердится, от нее лучше держаться подальше.
Пока он раздумывал, кого из гостей выбрать, к нему подошла миссис Хогарт.
— Мистер Спид, меня заинтриговало ваше имя — Невин. Наверное, вам дали его в честь композитора[46]?
— Вы цените его не… незаслуженно высоко. Кроме вас, его считал композитором только один человек — моя м-м-мать. У нее он занимал место между Б-бетховеном и б-богом. Да, я с прискорбием вынужден признать, что меня назвали в его честь — Эт…Этель… берт Невин. — Вспоминая мать и свое многострадальное имя, он начинал жестоко заикаться. И все-таки он продолжал: — В дет-т-т-стве меня з-з-звали Эт… Эт-т-т-тель[47]. Это был мой к-крест, — наконец договорил он.
— О, я вас так понимаю. Я тоже страдала из-за своего имени. Но не в детстве, тогда-то оно мне нравилось. Ведь Миньон значит «хорошенькая».
— Да, я знаю.
— С каждой морщинкой у меня все меньше и меньше прав так называться.
— Ну, вам еще рано об этом беспокоиться.
— Нет, не рано, — возразила она серьезно. — Но расскажите, как вам удалось избавиться от «Этели»?
— Мне это очень долго не удавалось, удалось только тогда, когда я приехал сюда, где меня никто не знал. Милли всегда звала меня С…спиди. Поэтому я начал подписываться «Невин Спид» вместо… — Он махнул рукой, отказавшись от попытки еще раз произнести свое имя.
— Невин мне нравится. Немножко похоже на «neu-vaine» — как это по-английски? Обет?
— Девятидневный молитвенный обет.
— Вы производите впечатление человека, который свято выполняет обеты. Значит, вы с вашей женой росли вместе?
— Я даже помню, когда она родилась.
— О, это замечательно! — Глаза у нее заблестели. — Я бы очень хотела знать Фрэнка с детства. Мне кажется, самая прочная любовь у людей, которые сначала были друзьями, а потом полюбили.
Он покраснел от удовольствия, но выразил сомнение.
— Вы так думаете? Не знаю. Мне было очень трудно убедить себя, что она способна полюбить меня. Слишком уж хорошо она меня знала. И была так… так красива, что я просто боялся. Я болел и не мог обеспечить ей приличное существование. А у нее был такой богатый выбор.
— Но выбрала она вас. И я уверена, не ошиблась.
Шарло Пирс захлопал в ладоши, требуя тишины.
— Ну вот, к…кажется, начинают.
— Слава богу, — сказала миссис Хогарт. — Только бы не заставили говорить меня. А то с моим акцентом…
— Ну, уж меня-то выступать никто не заставит! — Спиди засмеялся. — Будьте уверены.
Миньон ушла к своему мужу, и, глядя ей вслед, Спиди подумал: «Интересно, правду говорят, что она коммунистка?» Если правду, ему будет не так страшно принять участие в этом деле, где замешаны коммунисты. Да, пожалуй, пора решаться, хватит стоять в стороне.
Он уже несколько лет назад пришел к убеждению, что нельзя считать себя образованным человеком, не зная марксизма — не только в теории, но и на практике. Книжное знакомство с марксизмом казалось ему слишком поверхностным и облегченным, поэтому Спиди не позволил себе просто читать, он изучал экономические отношения и условия жизни рабочих в Идальго и на нескольких промышленных предприятиях в его окрестностях, а потом сравнивал то, что видел, с прочитанным.
Пока что он делал лишь первые шаги. Книги дала ему Хейла Рескин, и он пришел в отдел по улучшению быта неимущего населения — тот самый, при котором была открыта поликлиника Пан; отдел умудрялся работать, несмотря на притеснения, хроническое отсутствие средств и недостаток людей, — и предложил свои услуги на несколько часов в неделю для изучения условий жизни неблагополучных семей. Результат этой его деятельности сказался мгновенно и больше всех удивил его самого. Первая же его статья «на пролетарскую тему» вызвала бурю. Он написал о фонде культурно-бытового обеспечения рабочих небольшой шахты Аламо, она находилась в горах, в пятнадцати милях к западу от Идальго, и там не было профсоюза. Описывая условия отдыха и развлечения рабочих в поселке, Спиди как бы вскользь заметил, что, хотя компания прославилась своим гуманным отношением к шахтерам, она не внесла в фонд культурно-бытового обеспечения рабочих ни цента — фонд складывается из отчислений от заработной платы самих рабочих, а ведь работают они самое большее четыре дня в неделю. Он привел слова одного из шахтеров, не называя его имени, что на средства, которые пошли на оборудование бейсбольной площадки и покупку спортивных костюмов, рабочие предпочли бы создать местное отделение профсоюза и построить новую школу.
Кто бы мог подумать, что вокруг столь безобидного expose[48] разгорятся такие страсти! Управляющий шахты Аламо немедленно прислал редакции «Демократа» гневное письмо, обвиняя журналиста Спида в извращении фактов. Рабочим, утверждал он, нужен не профсоюз, который только ограничит их свободу в выборе работы и будет разорять бесконечными поборами, — нет, рабочим, и в особенности шахтерам, которые живут на отшибе в далеком горном селении, нужны развлечения и отдых. Компания внесла в фонд поистине неоценимый вклад, взяв на себя бухгалтерский учет и управление делами — самим рабочим это было бы не под силу. Что касается школы, она не хуже остальных школ района.
Спиди, наверное, выгнали бы из газеты, если бы несколько возмущенных граждан не откликнулись на письмо управляющего и не подтвердили фактов, о которых рассказал Спиди.
Выступив чуть ли не по чистой случайности в роли агитатора, Спиди сделался в глазах нескольких радикалов из коренных испано-американских жителей Идальго героическим защитником рабочего класса. Его стали считать авторитетом в вопросах профсоюзов и организации рабочих, с ним советовались, создавая ЛЕСИАР, уговаривали принять участие в составлении текста листовок и обращений, просили подбросить куда-нибудь на машине и под этим предлогом возили по окрестным поселкам на организационные собрания рабочих. Позавчера он написал для «Демократа» о демонстрации протеста, которую провел ЛЕСИАР перед зданием законодательного собрания штата, и участники демонстрации потом говорили ему, что впервые об их организации рассказали по-человечески. Агентство Ассошиэйтед Пресс купило эту статью как материал, освещающий события в Реате. Стив Сина и Джек Гальегос в знак доверия и благодарности сразу же произвели его из мистера Спида в Спиди, а Спиди стали произносить на испанский лад — Эспиди.
Ему же все это было не по плечу. Он казался себе самозванцем — ведь он ровным счетом ничего не знает о рабочих и их нуждах! Не знает даже, как с ними разговаривать. Несколько минут назад у него не хватило храбрости подойти к Стиву с Джеком и миссис Ковач. И не только потому, что он стеснялся своего заикания, нет, он просто боялся завязнуть в этом деле еще глубже. Если он решил помогать рабочим, то должен делать это как журналист, как писатель, а не как организатор. Лишившись своей работы, он станет для них бесполезен.
Но глядя на Хогартов, таких спокойных и уверенных, он говорил себе, что окончательного решения принимать не следует. «Вы производите впечатление человека, который свято выполняет обеты…» Что ж, может быть, она права. Может быть, он обкрадывает себя, выбирая более безопасный путь и оставляя в стороне этот грозный, но манящий берег и пристань, которую он ищет всю жизнь…
Фрэнк начал говорить. Надо его послушать. Слушать и учиться — единственное, что остается Спиди.
Пан Пармали беспокойно ерзала на стуле. Она уже слышала предысторию реатинских событий, возможно, поэтому ей и показалось, что Фрэнк начал свой рассказ слишком обстоятельно и неторопливо, будто собирался говорить часа два, не меньше. Разве это легкомысленное сборище столько высидит?! Да, все сегодня идет вкривь и вкось.
Шарло это предрекал. Ночью, когда Хогарты ушли, он долго ее пилил, доказывая, что нельзя во время званого вечера устраивать политический митинг, ничего из этого не выйдет — и как же он был прав! А она недооценивает здравый смысл Шарло, поступает ему наперекор и садится в лужу…
— …Чтобы не платить непомерно высокую плату за квартиру, которую установила компания, шахтеры поселились на земле, которая считалась общественной, построили себе лачуги и прожили в них несколько лет. Но в один прекрасный день некое лицо заявило им, что земля эта принадлежит ему, и потребовало уплаты за право пользоваться ею. Лицо это — сенатор штата Джейк Махони. Большинство шахтеров имели тогда работу, и потому они согласились заплатить за землю. Они подписали бумаги, обязавшись периодически вносить определенные суммы. Так вот, я в данный момент не поднимаю вопроса о том, насколько законно действовал сенатор Махони, выселяя шахтеров, не имеющих возможности заплатить взносы. Это дело его совести — и нашей.
Пан с ужасом заметила, что один из приглашенных на вечер рабочих, Джейкобо Гальегос, клюет носом в уголке дивана, а Лидия Ковач и Стив Сина толкают его локтями, чтобы не дать заснуть. Бедняга, он, наверное, целый день работал, а диван, на котором он сидит, уж конечно, куда мягче его постели. Пусть он хоть сегодня отдохнет. В темпе, Фрэнк, в темпе!
— Вселив Фернандеса с семьей обратно в их дом, шахтеры решили обратиться по поводу выселения к властям. Назавтра они весь день пытались найти мэра. Много раз приходили к нему в муниципалитет. Наконец уже почти вечером им сообщили, что мэра в городе нет, он вызван куда-то «по делу». А утром разнеслась страшная весть, что мистер Фернандес арестован…
Наконец-то собравшиеся стали вслушиваться со вниманием в то, что говорил Фрэнк, но тут вдруг распахнулась входная дверь, раздался зычный мужской голос, взрывы смеха.
Это пришел всегда и всюду опаздывающий Уортингтон Шорт и привел гостей, которые у него обедали, — Анну Форрест, Стэнтона Уоллса, mere et fille[49] Блай, Ангелочка Райена и незнакомого Пан меланхолического молодого человека, причем все как один были сильно навеселе. Фрэнк понял, что говорить в таком балагане бесполезно, и с добродушной улыбкой обернулся к вновь прибывшим.
Пан кинулась в холл, прижав палец к губам и громко шикая. Конечно, нечего было и надеяться унять Уорти Шорта, такого любителя покрасоваться перед публикой сам черт не уймет, но хоть пусть Фрэнк видит, что она пыталась. Как она и ожидала, ввалившиеся гости тоже зашикали, да так оглушительно, что впору заткнуть уши, а потом стали шепотом орать друг на друга, запрещая шуметь. Они так усердствовали, что при других обстоятельствах Пан не выдержала бы и расхохоталась.
Начались извинения за прерванное «богослужение», которые еще больше развлекли аудиторию, громкие неискренние мольбы, чтобы Фрэнк ради всего святого простил их, потом они начали окликать своих приятелей в гостиной и грозить им пальцем, но наконец все-таки спустились со сцены в зал.
Рассаживаясь, они подняли с места всех остальных. Наступали сидящим на ноги, опрокидывали им на колени пепельницы, примащивались на краешке стула или кушетки и начинали уговаривать соседей: «Может быть, вы чуть-чуть подвинетесь? Совсем немножко, один миллиметр? А то я упаду. Ну вот, чудесно, благодарю вас!» Даже усевшись, они никак не могли угомониться, просили друг у друга сигареты и спички, красили губы, причесывались и вообще всеми силами старались удержать внимание публики, а истощив свои возможности, обреченно вздыхали — ну-ну, посмотрим, чем вы нас собираетесь удивить.
Когда наконец все успокоились, Ангелочек Райен воспользовался наступившей тишиной и пронзительно свистнул, подмигивая в сторону хорошенькой, аппетитной Анджелики Блаи: только что выпорхнувшая из парижского монастыря девица сидела, положив пухленькие ножки одна на другую, будто не замечая, что юбка задралась выше колен. Услышав свист, она очень мило покраснела, потупилась под градом упреков chere maman и быстро опустила занавес над живой картиной.
Фрэнк хотел было продолжать, но тут Уорти Шорт наклонился к уху Стэнтона Уоллса и пропищал на всю комнату: «Папочка, а когда же дядя Шарло будет поливать цветочки? Они хочут пить!» — и загоготал.
— Шорт! — Пан возвысила голос над шумом. — Прояви раз в жизни мужество и заткнись!
Но каждый хотел во что бы то ни стало развить и углубить тему, и Фрэнк, подождав минуту, спросил с улыбкой, которая уже стала напряженной:
— Я могу продолжать? Благодарю вас.
Ну вот, теперь они придут в чувство, подумала Пан, если только реплика Фрэнка не восстановила их против него.
Фрэнк рассказывал все уверенней, все увлеченней, и вот наконец развязка — «беспорядки», террор, аресты, обыски, весь город отдан во власть жаждущих мести маньяков. Пан уже не сомневалась в способности Фрэнка увлечь аудиторию. Шарло вон от внимания рот приоткрыл. Даже круглая розовая физиономия Уорти Шорта сделалась непривычно серьезной. Только Джейкобо Гальегос спал, перестав противиться сну, и никто больше не толкал его в бок.
— Я сейчас рассказал вам, что жертвами террора стали сотни граждан Реаты, а достаточно ли ясно вы представляете себе, что значит террор? Здесь, в этой комнате, собралось меньше пятидесяти человек. Но вообразите, что
Пан знала, что не только в ее душе зашевелился безотчетный страх, хотя многие, пытаясь скрыть его, нервно засмеялись.
Но Фрэнк улыбнулся всем широко и открыто.
— Не бойтесь, здесь такое не может случиться. Идальго — не Реата… пока. Но если мы бросим наших ближних в беде и не сделаем ничего, чтобы помочь им, то же самое начнется и у нас, это несомненно, как дважды два четыре.
Потом Фрэнк стал рассказывать, почему он не остался в Реате, а поехал в Идальго, и интерес слушателей, естественно, упал, но Пан надеялась, что минуты две-три они еще продержатся.
— В Реате передо мной закрыли все двери. Мне не позволили поговорить со свидетелями. Если хотите знать правду, меня заставили уехать оттуда, угрожая оружием… Но вас сейчас, вероятно, интересует другое. Вероятно, вы спрашиваете себя, почему я приехал именно к вам, в Идальго, а не куда-нибудь еще? Друзья мои, я приехал сюда, потому что знал: здесь я найду людей, чистых сердцем…
Фрэнк ожидал чего угодно, только не взрыва хохота, которым были встречены его слова. Он несколько раз порывался что-то сказать, но, пока гости Пан не отсмеялись, об этом нечего было и думать.
— Вы слишком скромны, — продолжал он, подняв палец. — Я сказал правду. Ибо во все времена те, кто служит искусству, отстаивали права Человека и его достоинство и утверждали гуманистические принципы, это долг и привилегия художников. И вы должны этим гордиться.
Пан едва не захихикала, такой у ее гостей был ошарашенный вид: уж кто-кто, а она-то понимала, почему. Они всегда считали, что искусство должно поражать, шокировать, epater[50] буржуа, а вовсе не защищать жертвы этих самых буржуа. Вымарывая куски из их пьес, глумясь над их картинами и осуждая их личную жизнь, облеченные властью обыватели давно внушали художникам, что они — нравственные уроды, потому-то утверждение Фрэнка будто они отстаивают нравственные ценности, и показалось им столь смехотворным. Если они и задумывались о значении понятия «человеческое достоинство», то лишь затем, чтобы отмахнуться от него, как от обветшалого анахронизма. Сколько раз Пан слышала от них, что, после того как Коперник опроверг учение об антропоцентричности вселенной, и в особенности после того, как Фрейд свел человека к совокупности слепых, неосознанных инстинктов, человек утратил человеческое достоинство и опять занял место среди червей как в жизни, так и после смерти.
Пан тоже засмеялась, когда Фрэнк сказал, что художники — это люди, «чистые сердцем». Она тоже считала, что, каким бы гением ни признали художника потомки, для современников он всегда будет неудачником, не нашедшим своего места в жизни. Сколько калек и психопатов было в ее галерее великих мастеров! Сколько пьяниц и развратников, наркоманов и извращенцев…
И вдруг мир, в котором до сих пор жила Пан, перевернулся. Она снова услышала смех разряженной толпы, которой она доказывала, что женщинам нужно дать такие же права, какие есть у мужчин, услышала свой голос, говоривший: «Если женщины умнее мужчин, это потому, что им не позволяли сравняться с мужчинами в глупости». Вспомнив сейчас эти слова, она прозрела в них глубочайшую истину. В Хогарте, который раньше казался ей прямолинейным агитатором, она увидела тонкого, мудрого художника, те же, кого привела в замешательство его «сентиментальность», из художников превратились в тупых равнодушных буржуа, шокированных до потери дара речи непреходящими истинами искусства, в скопище бездарностей, которые пыжатся, чтобы скрыть отсутствие таланта, и потому оригинальничают — в своих остротах, стихах и картинах, в душевных вывертах. Пан хотелось поглубже осознать эту мысль, связать ее с выводами, к которым она пришла, борясь в рядах суфражисток, но она не смогла сосредоточиться и через минуту снова оказалась в привычном мире, и все в нем стало на свои места, а Фрэнк что ж, он или слишком наивен, или просто глуп, раз взялся объяснять интеллектуальной элите зачем ей дан интеллект.
— …И городом своим вы тоже можете гордиться: первый же адвокат, которого я попросил взять вместе со мной защиту, с готовностью откликнулся на мою просьбу и дал согласие…
Пан первая крикнула «браво» и стала аплодировать. Слава богу, Фрэнк вернулся к реальной действительности.
— Благодаря Полу Шермерхорну у беззащитных теперь есть защитник. Обвиняемые наконец-то получили возможность посоветоваться с адвокатом, хотя им следовало предоставить эту возможность еще несколько дней назад. А каждый потерянный день — большая потеря для нас. Но, несмотря на это, я готов повторить слова генерала Фоша, которые он произнес во время битвы на Марне: «Враг теснит меня с правого фланга, мой центр отступает, считаю положение великолепным — иду в атаку!»
Аплодисменты еще не успели смолкнуть, а компания, которую привел Уорти, начала продвигаться по направлению к бару. Пан вскочила на ноги и захлопала в ладоши.
— Подождите минутку, amigos, мне ведь тоже хочется выпить! Но я терплю, потерпите и вы! — Увидев, что все их осуждают, Уорти и его приятели остановились. А Пан наполнил боевой задор, как в дни молодости, когда она выступала перед уличной толпой и даже радовалась, если ее перебивали выкриками, — спор привлекал новых слушателей. — Прошу вас, сядьте, — властно приказала она. — Сейчас миссис Ковач — мужественнейшая из женщин, мать мужественного мальчика и жена трудолюбивого шахтера, который не совершил никакого дурного поступка, окажет нам честь и выступит перед нами.
Сейчас Лидия встанет перед этими странными, незнакомыми ей людьми. Она чуть не плакала от страха, а после сердечных слов Пан вытерла платком слезы. Если бы хоть на ней было платье Миньон, она чувствовала бы себя уверенней. Но Мики его все испачкал, и Лидии пришлось переодеться с головы до ног. Вещи Пан были ей широки, и они взяли простое домашнее платье у одной из горничных. Платье было Лидии узко и коротковато, и она мучилась — а вдруг подумают, что она нарочно выставила ноги напоказ?
Поднявшись со стула, она с усилием улыбнулась и сказала:
— Сколько хорошего обо мне наговорили! Хотела бы я и в самом деле быть такой.
Ей одобрительно похлопали, и она направилась к лесенке, лавируя между сидящими. Жалко, что нельзя взять с собой для поддержки Стива и Джека, с ними было бы не так страшно. Пока они не пришли к Пан, она чувствовала себя здесь точно в чужой стране. А пришли, сели рядом, и ей стало гораздо легче. Со всеми другими надо было обязательно разговаривать, хотя сказать тебе и нечего. Наверно, молчание обижает этих людей, вот они и боятся закрыть рот, все время отпускают шутки, а ты им подыгрывай. Конечно, ужасно стыдно, что Джек заснул, но она его не винит. Его просто доконали все эти разговоры! Он целый день работал, дома наверняка не поел, нечего было, а тут ему дали такой крепкий коктейль. Но хуже всего — разговоры, они кого угодно свалят с ног. Лидия за сегодняшний день устала больше, чем за все время реатинского террора. Устала от всей этой бестолочи.
На верхней ступеньке она перевела дух и приказала себе повернуться лицом к гостям. И вдруг страх ее улетучился. Она подняла голову, нашла взглядом бра на противоположной стене и стала смотреть на него. Люди внизу слились в пеструю зыбкую массу. Теперь она не видела их изучающих глаз.
— Я не мастер говорить речи, — начала она, но кто-то крикнул: «Громче!» — Я сказала, что оратор из меня никудышный, — повторила она, и на этот раз получилось слишком громко, будто она рассердилась. Надо найти золотую середину. — Но если твой муж в камере смертников и чуть ли не за стенкой электрический стул, а ты знаешь, что ничего дурного он не совершил, то сделаешь что угодно, лишь бы ему помочь. Даже речи говорить станешь.
В гостиной вежливо засмеялись.
— Я хочу рассказать вам о моем сыне, о Мики. Нелегко ему пришлось. В тот день двое помощников шерифа забрали его на перемене из школы, посадили в машину и повезли. Полиция только что привела к присяге двести пятьдесят помощников, и у всех у них были пистолеты. Так вот, эти вооруженные бандиты хотели заставить его сказать, что Майк и я — коммунисты, что мы участвовали в заговоре, готовили убийства, бунт, и так далее, и тому подобное. Они повезли его к шахтам и пригрозили, что, если он не будет говорить, они его сбросят в шурф. Но Мики молчал, они так от него ничего и не добились и в конце концов вынуждены были отпустить.
Раздались аплодисменты, правда не слишком дружные. Однако слушали ее как будто со вниманием. Лидия набралась храбрости и посмотрела на этих людей — глаза их стали добрее.
— В это время мы с Майком уже были в тюрьме, накормить Мики было некому, а сам он едва на ногах держался, до готовки ли ему было, и он лег голодный, но так беспокоился о нас с Майком, что не мог спать. Утром он тоже ничего не ел. Мы все не возвращались, он решил — значит, мы в тюрьме, и пошел в город нас разыскивать. Девочка, с которой он дружит, нашла на дороге десять центов и купила ему мороженое. Мики решил, что самая вкусная еда на свете — мороженое. И как раз когда он его ел, случилось вот что.
Гости замерли. Хорошо! Лидия выдержала паузу.
— Наискосок от аптеки находится окружная тюрьма. И Мики вдруг видит, что полицейские выводят оттуда арестованных и гонят к вокзалу, чтобы везти в Идальго. И среди арестованных его отец. В наручниках и скован цепью еще с одним шахтером. Мики не знал, куда ведут отца, и очень испугался. Он подбежал к Майку и схватил его за руку. Майк стал успокаивать сына — дескать, это недоразумение, его скоро отпустят. Но один из вооруженных бандитов отшвырнул мальчика, и тот упал. Наверное, у многих у вас есть дети, и вы поймете, как Мики испугался. Он потом сказал мне, что в тот вечер что-то поел, — наверное, соседи покормили, только, думаю, немного у них нашлось еды, ведь полиция устроила в их доме погром. У меня было алиби, поэтому меня в конце концов отпустили, но, когда я прибежала домой, Мики не было, а мне сразу же пришлось снова уйти, и вернулась я только на другой день утром. Неужели это было только вчера, а не год назад, даже не верится. Еще до того, как попасть домой, я узнала, что один из шахтеров, который лежал в больнице, — его ранили в спину, — пришел в сознание и пытается говорить, и мы решили записать его показания. И вот несколько наших побежали к больнице, добились, чтобы нас впустили, но… он уже умер. Нас это как громом поразило. Он был смелый и мужественный человек, один из организаторов забастовки. Мы думаем, его отравили, чтобы он не смог рассказать правду о том, что произошло в переулке.
Гости Пан зашептались, начали качать головой, видно, не поверили ей, но Лидия решила не задерживаться на этом, а досказать им о Мики.
— Так вот, домой я вернулась только в полдень, а может, и позже и на этот раз застала Мики — знаете, что он делал? Чистил мелкокалиберное ружье, которое отец подарил ему в прошлом году. Хотел идти охотиться с ним на зайца. Можете представить, каково мне было все это узнать. Мики совсем изголодался. Фрэнк, то есть мистер Хогарт, пригласил нас ужинать, и, когда мы пришли в ресторан гостиницы, Мики в первый раз за все это время по-человечески поел. Было воскресенье, вечер — если считать с утра пятницы, он почти три дня ходил голодный…
Лидия перевела дух. Пока они думают над тем, что она им рассказала, надо сообразить, как ей лучше закончить. Мики лишь пример, потому что страдают все дети… да-да, именно так! Но сначала о том, как они сегодня были в тюрьме. А потом пусть задают ей вопросы.
— Сегодня днем Мики ездил к отцу в тюрьму. Судите сами, легко ли мальчику видеть своего отца за решеткой. И знаете, что он первым делом сказал ему? Он сказал: «Я на завтрак ел мороженое!» Наверное, с той порции, которую он съел в субботу утром, мороженое стало у него чем-то вроде пунктика. Наверное, он решил, что если он будет есть мороженое, то не умрет с голоду. Потому, наверно, столько и съел сегодня. Он не знал, что так получится. Вы, наверное, думаете: «Что это она все о своем сыне да о своем сыне?» Просто он — один из многих. Поверьте мне, сотням детей, если не тысячам, пришлось ничуть не легче, чем Мики. Взять хотя бы ребенка Долорес Гарсиа. Долорес хотела уехать с девочкой, но речка разлилась, машина заехала в воду и бандиты ее догнали. Они арестовали по обвинению в убийстве почти совсем слепую женщину. А дочка Дугласа, которую они хотели… сказать страшно, что они хотели с ней сделать. Или дети Хесуса Хуареса, у него их одиннадцать. Они жили на пособие, а теперь отца посадили в тюрьму. Нативидад Лара всего тринадцать лет, ну, может, четырнадцать, но и ее арестовали за убийство. В ту первую ночь она была вместе с нами в камере — представляете, крошечная камера, всего три койки, а в ней двенадцать женщин и четверо детей. Нативидад очень красивая, поэтому она натерпелась такого, что не приведи бог. Эти бандиты кричали девочке такие гадости, язык не поворачивается повторить, и она боялась, вдруг они ее выведут и… ну, вы сами понимаете, что она пережила. Наконец нас отвели в здание суда, но там было еще хуже, чем в участке.
Лидия умолкла, собираясь с мыслями. Она все время перескакивает, так нельзя. Ее рассказ кажется им все более и более неправдоподобным. Надо скорее закругляться.
— Это так трудно объяснить… — Она провела рукой по глазам. — Может, я слишком привыкла к тому, как они там с нами обращаются, и вам трудно по моим словам все это представить, но вы уж постарайтесь. В маленьком зале было человек семьсот-восемьсот арестованных, все грязные, голодные, и их стерегли пьяные бандиты с пистолетами. Люди лежали прямо на грязном, заплеванном полу, хотя спать никто не спал — какой уж тут сон. А один бандит — говорят, он был в дым пьян — взял да и выстрелил из пистолета, и что тут началось! Паника, давка, крик. Если не верите мне, могу показать вам след от пули на потолке… Ну что еще?.. Вроде все. Может быть, у вас есть какие-нибудь вопросы? Или, может быть, лучше миссис Хогарт расскажет вам о комитете помощи и объяснит, что можно для нас сделать. Большое спасибо.
Лидия хотела спуститься, но Пан Пармали выступила вперед и пожала ей руку. Все захлопали. На этот раз никто не рвался к бару. Лидия с облегчением улыбнулась. Слава богу, все позади. Теперь она может пойти к Мики и сказать, что сейчас они поедут домой, в гостиницу.
Но Пан ее задержала.
— У миссис Форрест вопрос, — сказала она. — Что, Анна?
— Миссис Ковачки сказала…
— Ковач, — поправила Пан.
— Пожалуйста, пусть Ковач, — согласилась миссис Форрест — высокая, недовольного вида дама из компании запоздалых гостей, приход которых прервал выступление Фрэнка. — Она говорит, что у нее было алиби. И тем не менее она утверждает, что якобы была арестована. Как она объяснит такое противоречие?
— Вы что же, думаете, мне кто-нибудь предъявил ордер? — Лидия с горечью рассмеялась. — Станут они утруждать себя ордерами. Я пошла в тюрьму заявить, что мой муж незаконно арестован, а меня там задержали, сказали, что хотят взять показания. Но никаких показаний никто у меня брать не стал, а заперли в камеру, и я просидела там целые сутки. Только утром мое алиби проверили, уж не знаю, как они это сделали, но меня освободили. Да там почти никого из задержанных не допрашивали, просто хватали людей без всяких ордеров и бросали в тюрьму ни за что ни про что. Как бросили моего мужа. Майк — председатель нашего профсоюза, вот они и решили свести с ним счеты.
Пан снова выступила вперед, но Лидия услышала, как миссис Форрест сказала своему соседу:
— Видите, все это одни слова! На самом деле никто ее и не думал арестовывать.
У Лидии против воли вырвалось с возмущением:
— Вам бы посидеть в этой камере! И пусть бы потом кто-нибудь сказал вам, что вы не были арестованы!
В гостиной засмеялись, а женщина уставилась с раскрытым ртом на Лидию.
Пан поспешила представить следующего оратора — Миньон.
— Чтобы начать действовать немедленно, нам нужны деньги — вот одно из важнейших условий. Станете вы членами нашего комитета или нет, вы решите этот вопрос сами, когда комитет соберется, и надеюсь, это будет завтра или послезавтра.
Миньон ужасно страдала от невоспитанности гостей во время выступления Фрэнка, чуть не провалилась сквозь землю от стыда, когда они не поверили неоспоримым фактам, о которых рассказывала Лидия, и сейчас ей было очень тяжело обращаться к этим людям. Она чувствовала, что запас их терпения иссяк, и постаралась закончить как можно скорее.
— Всех, кому хочется узнать о комитете помощи подробнее, я прошу написать на этом листке бумаги свои имена и номера телефонов, чтобы мы могли известить вас, где и когда комитет соберется. Ваша подпись вовсе не означает, что вы стали членом комитета. Она означает лишь то, что вас заинтересовало происходящее, и ничего больше. Мы должны знать, сколько человек хотят присутствовать на заседании комитета, и все заранее подготовить. Мы, конечно, надеемся, что вы приведете с собой друзей, которые не присутствуют здесь сегодня. И пожалуйста, постарайтесь дать мне сейчас или записать против своего имени как можно большую сумму.
Она не стала никому говорить, что уже получила десять долларов от Пан — пусть не думают, что им удастся отделаться так дешево. Ведь Пан истратила в десять, в пятнадцать раз больше, чтобы собрать этих людей в своем доме. А они все ели и пили бесплатно…
— Прошу вас, передавайте друг другу этот листок, а я, если вы пожелаете узнать подробнее об организации «Защита американских рабочих», охотно расскажу вам.
Раздались громкие стоны, а художник с большой головой — это был Балзер — вскочил на ноги и крикнул:
— Предлагаю создать фонд для покупки мороженого Мики Ковачу!
Шутка была хороша, все приняли ее как команду «разойдись!».
— Нет, нет, подождите! Прошу вас! — взывала Миньон. Но удержать гостей Пан уже было невозможно. К бару устремились все. Даже Пан лишь делала вид, что пытается остановить их, наверное, и она была сыта митингом по горло.
Миньон не могла скрыть досаду. Ох, попадись ей в руки этот Балзер! Они столько старались, а он все погубил. Ведь и затеяли-то вечер прежде всего ради комитета и сбора средств, а теперь ей, вместо того чтобы сделать все быстро и организованно, придется потерять массу времени. Надо будет убеждать каждого в отдельности, борясь за внимание гостей с виски, эпиграммами, сплетнями, флиртом. Это отнимет не один час, и половина гостей разъедется, пока она до них доберется.
Не один час… Да, печальная перспектива. Фрэнку надо лечь спать пораньше, она не имеет права держать его здесь так долго, завтра предстоит заседание суда. Да и Лидия, бедняжка, чуть не падает от усталости. И все-таки Миньон не может уйти, не может бросить дело на полдороге. Надо попросить Фрэнка и Лидию подождать, но сколько это продлится?
— Ah, non! — воскликнула она, увидев Лидию, которая входила в гостиную из холла, впереди нее шел бледный, как привидение, Мики, завернутый в красное одеяло, а Пан и Фрэнк замыкали шествие.
Боже мой, она совсем забыла про Мики! Миньон подбежала к нему, опустилась на колени, откинула у него со лба влажные волосы и поцеловала в щеку.
— Mon p’tit chou-chou[51] — заворковала она. — Он же совсем спит! Фрэнк, надо скорее отвезти их домой.
— А ты успеешь все закончить к тому времени, как я вернусь?
— Нет, нет, ты за мной не возвращайся. Тебе надо выспаться. Меня кто-нибудь отвезет. Или я приеду на такси.
— С точки зрения транспортных возможностей моя ценность равна нулю, — произнес за ее спиной Палмер Уайт. Она обернулась к нему, включая его в круг беседующих. — Я хотел сказать, что у меня нет машины. Но вашу жену я доставлю домой, Фрэнк, можете на меня положиться. — Он улыбнулся Миньон: — Если, конечно, вы позволите.
Фрэнк так церемонно благодарил Пан и Пирса, с таким воодушевлением махал и кричал «спокойной ночи!» гостям, которые смеялись и шумели, не обращая на него внимания, что Миньон поняла: вечер был для него настоящей пыткой. Она проводила мужа и в патио поцеловала на прощанье.
Миньон с детства ненавидела просить деньги, потому что отец ее был скуп. Но, занимаясь общественной деятельностью, она овладела искусством обращаться к людям за помощью, так сказать, обезличенно, то есть к толпе, от которой ее отделяла трибуна. Взяв какой-нибудь трогательный эпизод — например, голодный мальчик чистит игрушечное ружье, чтобы идти на охоту за зайцем, — она заставила бы их сердца содрогнуться от жалости, и, движимые состраданием, они все с радостью выложили бы ей презренный металл, чтобы можно было призреть обездоленных. Но, сталкиваясь лицом к лицу с человеком, которого страдания других оставляют равнодушным, она приходила в отчаяние, граничащее с яростью, и при сборе средств эта ярость была плохим помощником, зато как успешно подрывала ее веру в людей! Сейчас ей был нужен напарник, человек, с которым она чувствовала бы себя уверенней. Пан надо сразу же сбросить со счетов, Пан все еще пытается выполнять роль хозяйки дома по отношению к своим гостям. А вот Палмер охотно согласился помочь ей в ее миссии.
— Хочу освоить методы, которые применяют радикалы гуверовской выучки, — заявил он. — Давно мечтал посмотреть, как это делается.
— Я тоже! — засмеялась она. — Давайте осваивать эти методы вместе. — Она нашла в сумочке двадцатидолларовую бумажку, развернула ее и подняла — пусть все видят, каких примерно сумм она от них ожидает.
— La[52] Пусть только посмеют дать меньше. Может быть, у вас есть пятьдесят долларов? Хотя нет, это их может отпугнуть. Двадцать лучше всего. Allons[53].
— Боюсь, ваш первый блин выйдет комом, — сказал Палмер. — Видите ли, у меня сейчас творческий отпуск, и мой нынешний бюджет вряд ли позволит мне…
Она дотронулась до его руки.
— Ну что вы, Palmeur, мы делаем ставку вовсе не на вас. Таких, как мы с вами — нищих художников и университетских профессоров, — я буду обходить во вторую очередь. Сначала давайте попытаем счастья с богатыми. Но вот беда — я никого тут не знаю, поэтому вы должны быть моим… как это называется у бандитов — наводчиком, да?
— Прошу вас, позвольте мне внести мое имя в ваш список. Я хотел сказать, в список членов комитета. Сразу же после вас. Вы распишитесь первая, — попросил он с несвойственной ему настойчивостью.
Он протянул ей свою ручку и потом тоже поставил свою подпись, тщательно выводя каждую букву и с неожиданной силой нажимая на бумагу.
— В первый раз за всю свою жизнь вступаю в организацию. То есть, конечно, после студенческой скамьи, — сказал он с легким вызовом.
Однако он должен предупредить ее, продолжал Палмер, что знает этих людей довольно плохо и будет вынужден описывать их с чужих слов. Ему кажется, лучше всего начать с миссис Блай и ее дочери, особенно если учесть, что Миньон — француженка. Миссис Блай недавно овдовела, она чуть ли не всю жизнь прожила в Париже и обожает все французское. Муж оставил ей очень и очень приличное состояние, нажитое на импорте и экспорте чего-то, и сейчас она ждет завершения формальностей по вводу в наследство. У дочери, Angelique, тоже, по слухам, есть деньги, сейчас ими распоряжается на правах опекунши мамаша, но, как только девушка достигнет совершеннолетия, она их получит. Обе женщины говорят с франко-лондонским акцентом и уверяют, что почти забыли родной язык.
Миссис Блай восторженно приветствовала Миньон по-французски, Angelique улыбнулась ей с ангельской наивностью и пролепетала несколько любезных фраз, какие положено говорить в таких случаях хорошо воспитанной jeune fille[54]. Боже, восклицала миссис Блай, как приятно встретить в этой пустыне chic Parisienne![55] Она просто etourdie[56] от радости! И ее дряблые, нарумяненные щеки тряслись, как желе.
Признание Миньон, что она вовсе не Parisienne, а всего лишь petite provinciate[57], если и обескуражило ее, то не больше, чем на секунду. Ну и что, с жаром возразила она, все равно у Миньон чисто парижский chic, столько cachet![58] — словом, она ravissante[59]. Впрочем, первой сказала это Angelique. «Mere, — сказала Angelique, — Madame ’Ogarte est absolument ravissante, n’est-ce pas?»[60]
— Но скажите мне, chere madame[61], — ведь вы, вероятно, прожили в Америке много лет — трудно иностранцу привыкнуть к американским moeurs[62]? Я, например, чувствую себя здесь совсем чужой. Грубость нравов меня просто ужасает. Взять хотя бы… — она прикрыла рот рукой и доверительно понизила голос, — взять хотя бы эту soiree[63].— Она возвела глаза к потолку. — Можно ли вообразить что-нибудь подобное в Париже? Soiree, где обсуждают беспорядки среди рабочего сброда? Insense[64], вы согласны?
— Если бы меня не волновала судьба этого самого сброда, — сухо сказала Миньон, — поверьте, мадам, я бы не…
— Evidemment[65], — пролепетала Angelique и провела руками по своей груди и бедрам, чтобы Миньон обратила внимание, какая у нее миленькая фигура. — Mere, voyons![66]
Миссис Блай была само отчаяние.
— Ах, ради бога, вы ни в коем случае не должны думать… Ну конечно же, madame искренне убеждена… Что ж, с волками жить — по-волчьи выть, и я с большим рвением окажу содействие моим соотечественникам. Единственное, чего я хочу, — это понять их, и поскольку вы, madame ’Ogarte, поддерживаете это charitable[67] начинание, я согласна последовать вашему примеру. Поэтому с вашей стороны будет чрезвычайно gentille[68] принять этот скромный billet[69] от женщины, которая тоже видела много горя на своем веку и молится за облегчение участи бедняков и за спасение их душ. — И царственно-небрежным жестом она протянула Миньон десять долларов.
— Angelique тоже пожертвует сколько-нибудь, n’est-ce pas, ma petite?[70]
Angelique послушно открыла свою изящную сумочку и стала в ней рыться. Хитрые глаза матери зорко следили за каждым ее движением.
— Ah, mais non-non-non-non, cherie[71], для тебя это слишком много, ты же останешься без гроша. Ну вот, так будет лучше. A jeune fille, par exemple[72], должна во всем соблюдать умеренность.
Миньон холодно поблагодарила. Но миссис Блай защебетала так, будто Миньон рассыпалась перед ней в изъявлениях признательности.
— О мадам, не стоит благодарности. Поверьте, нам так приятно! Это пустяки, du tout, du tout[73]. Мне так приятно делать людям приятное.
Миньон не сумела сдержаться.
— Мне будет приятно, если вы поставите здесь свое имя и придете на заседание комитета, — сказала она.
— О! — воскликнула миссис Блай, и на ее увядшем лице выразилось сожаление, — quant a ca[74], мадам, вы должны меня извинить. Комитеты не по моей части. Признаюсь вам — только, ради бога, не говорите вашему мужу, — что от речей и выступлений у меня болит голова. У меня бывают ужасные головные боли, и мне надо щадить голову. A Angelique — Angelique для таких вещей слишком молода. Знаете, за jeune fille сейчас нужен глаз да глаз, особенно в Америке, ведь здесь moeurs такие… в общем, не такие, а молодежи все позволяют. Она может встретить людей peu convenables[75]. Но умоляю вас, мадам, доставьте нам радость видеть вас у себя. Мы принимаем в воскресенье, и если мадам посетит нас и выпьет чашку чаю в маленьком кругу друзей, ce serait bien gentil[76].
— Merci bien, madame[77], с удовольствием.
Миньон двинулась дальше. Ее подташнивало. Встреча с дамами Блай оживила в ней воспоминание о праздных ордах подражателей парижского света, которые безошибочным чутьем выбирают для подражания все самое вульгарное, что в нем есть. Она поборола желание бросить в лицо этой женщине ее «пожертвование», но от внутренней борьбы манера ее резко изменилась, а эта снобка миссис Блай, конечно же, приняла угрюмую нелюбезность Миньон за чопорность аристократки.
Да, дорого достались Миньон эти пятнадцать долларов! Следующим Палмер предложил обработать Уортингтона Шорта, того самого запоздалого гостя, чей шумный приход помешал Фрэнку. Когда-то Шорт писал весьма острые комедии, сообщил ей Палмер, которые приносили ему массу денег, и он содержал на них начинающих драматургов. Но в последнее время Шорт исчерпал себя в этом жанре и перешел на драмы для чтения, в стихах, которые один из критиков-недоброжелателей назвал «драмами для чтения в сортире». Миньон, сама не вполне понимая почему, решила оставить Шорта на потом.
— Давайте сначала попытаем счастья с теми, кто победней, — возразила она Палмеру. — По-моему, Шорт избегает меня. А мне сейчас хочется на ком-нибудь отыграться. Давайте отыграемся на мистере Балзере за его бестактные шутки и саботаж.
Дальше у них пошло гораздо лучше. Отто Балзер, предчувствуя нахлобучку, стал просить прощения — довольно, впрочем, нагло хвастаясь, что он всегда был ниспровергателем идолов, однако во искупление своей наглости пожертвовал в два раза больше, чем намеревался дать сначала, и заставил еще человек пять раскошелиться и поставить на листке свои подписи. Некоторые подходили к Миньон сами, в их числе была Хейла Рескин, которая спешила домой, потому что ее ждали дети, и этот симпатичнейший Эспиди, он торопился в редакцию, чтобы написать о сегодняшнем митинге под свежим впечатлением. Его положение в газете таково, объяснил Эспиди, что вступать в комитет ему было бы нежелательно. Однако он предложил три доллара «анонимно» и помощь в освещении процесса, тоже анонимную.
Кое-кто из гостей уже совсем упился, и среди упившихся Миньон с огорчением увидела Стива Сина и Джека Гальегоса, которых Эспиди уговаривал уйти, соблазняя тем, что подбросит домой в своей машине. Стив с Джеком торопливо расписались как представители ЛЕСИАР и обещали провести сбор средств среди его членов. «Долларов пятнадцать соберем, я думаю, а может, даже двадцать», — с гордостью сказал Джек.
Некоторым хотелось поболтать с Миньон и освежить свой полузабытый французский, но эти люди щедро платили за предоставленную им возможность, как, например, очаровательная миссис Спид. Другие, вручая ей свои символические взносы в три, два и даже один доллар, отказывались стать членами комитета, но пускались в пространные объяснения причин — многочисленных, разнообразных и часто противоречащих друг другу: они-де принципиальные противники каких бы то ни было организаций; собрания и митинги нагоняют на них скуку; политика-де отнимает у них духовную свободу и мешает их творчеству; они совершенно не приспособлены к «практической» деятельности; комитеты, кто бы и для каких бы целей их ни создавал, — это пустая трата времени и денег, все израсходует сам комитет, а шахтерам не достанется ни цента; если Миньон хочет, чтобы от комитета был какой-то прок, пусть его создадут шахтеры и сами же в него войдут, потому что, когда за все это берутся другие, собственная инициатива рабочих глохнет и они начинают надеяться на чужую помощь, и вообще, поскольку суд взял сейчас дело в свои руки, «вмешиваться» было бы ошибкой. Они с гордостью перечисляли особенности, из-за которых считали себя непригодными для коллективных действий: они боятся толпы, не могут находиться в накуренных помещениях, органически не переносят речей, их память не удерживает имен и цифр, они раздражительны и вспыльчивы, и вообще работа не оставляет им на это времени. Однако двое или трое все-таки обещали позвонить Миньон из дому, собрать для заключенных передачу, помочь в разных организационных делах, оформить листовки.
Но вот перед ней предстало странное существо в рабочих брюках и мокасинах, с лицом аскета и густейшей гривой седых волос, и его жена — демоническая женщина в оленьих шкурах. Хен Пендлтон, которого все называли Хенни-Пенни, видимо, задался целью доказать, что в Америке и сейчас еще можно жить в согласии с идеалами Торо[78] и что Идальго — это и есть современный Уолден. Он рассказал Миньон, что приехал сюда, руководствуясь экономическими соображениями. Этот край как нельзя лучше подходит для его больных легких, тощего кошелька и таланта, которым он, по его собственному признанию, был одарен не слишком щедро.
— Меня называют плакатным художником, — говорил он, бодро улыбаясь печальной улыбкой. — Осеннюю осину я пишу желтой. Небо у меня голубое, а не черное, как чугунная сковородка. Мои лошади похожи на лошадей, а не на гиппопотамов, и в моих портретах можно узнать людей, которых я писал. Но не думайте, что я противник современного искусства — отнюдь нет. Мне кажется, они замахнулись на что-то значительное. А я нет, я совсем другое дело. Я просто люблю писать маслом и рисовать, хоть получается у меня не слишком хорошо. Но ведь это не преступление, правда? Людей с голосом мало, а петь любят почти все, хотя бы в ванной, и никто на них особенно не сердится — пусть поют, раз нравится. А вот моя живопись действует на окружающих — во всяком случае, на художников, — как красная тряпка на быка.
Он негромко засмеялся все тем же меланхолическим смехом, и сердце Миньон кольнула жалость. Как могла она подумать, увидев его жену, что та ему изменяет? Разве можно обманывать человека, который так страстно ненавидит самообман? Никогда! Что касается Вайолет Пендлтон — что ж, она так и будет гореть, пока годы не охладят ее порывов, но предать своего ребенка не способна ни одна женщина.
Миньон задала Хену банальный вопрос — как случилось, что он стал художником? Ей было интересно, почему человек с таким небольшим запасом жизненных сил выбрал себе профессию, требующую здоровья и воли титана.
Хен был польщен и с удовольствием принялся рассказывать.
— Когда я заболел туберкулезом, я, чтобы не сидеть без дела, начал заниматься живописью. Читать мне надоело, а руки тянулись к работе. И скоро у меня появилась привычка: соскучившись, я выбирал какой-нибудь предмет и начинал рисовать. Потом мне стало лучше, и я оставил живопись. Но меня все равно ужасно тянуло к кистям и краскам.
— Зачем же вы бросили живопись?
— Да понимаете, я переехал сюда, и мне было просто некогда. Я ведь сам строил дом — лепил кирпичи из глины, которую брал прямо на своем участке, клал стены, возил балки из старой, развалившейся усадьбы, тесал доски и сколачивал дверные и оконные рамы, даже колодец сам вырыл, но вода в нем оказалась грязная, и пришлось провести водопровод. — Видно, эта неудача до сих пор его огорчала. Он снова улыбнулся печально и мягко. — Сначала работал не больше часа в день, но постепенно довел свой рабочий день до семи-восьми часов. А потом уловил в свои сети Вайолет, и у меня снова появилось время писать. Знаете, почему художники так ненавидят мои опусы? Потому что я вполне зарабатываю ими на жизнь. Вместе с Вайолет, конечно. Она шьет одежду из оленьей кожи, я делаю рисунки для рождественских открыток и сувениров, которые раскупают туристы. Мы даже сможем учить сына в университете, представляете? Он в этом году кончает школу.
Ходить на заседания комитета ему некогда, сказал Хенни-Пенни, но он хочет дать Миньон столько, сколько стоит сувенир с его рисунком, то есть один доллар, потому что она признала за ним право писать, не имея диплома, удостоверяющего его гениальность.
Ну нет, решила Миньон, больше она не может тратить время на такие затяжные интервью и получать в результате всего доллар. Не надо слишком интересоваться людьми, тогда ей легче будет выполнить свою миссию. И все-таки этот художник произвел на нее сильное впечатление, хоть сам ценил себя не слишком высоко, и она подумала, что, пока она здесь, надо будет обязательно побывать в его студии.
Вместе с Палмером они сосчитали деньги и подписи. Палмеру сумма показалась внушительной, и он стал восхищаться, с каким искусством Миньон умеет подойти к самым, казалось бы, безнадежным кандидатам в жертвователи, но она-то понимала, что эти сто с чем-то долларов — капля в море, ведь расходы предстоят огромные. И все же начало положено, у них есть тыл, хотя и не слишком надежный, где они смогут собрать силы и подготовиться к следующим вылазкам. Ведь в конце-то концов в этой гостиной каких-нибудь пятьдесят человек, а в городе живет несколько тысяч. Ах, если бы Уортингтон Шорт удвоил собранную сумму, как бы убедить его…
Тщательно продумав и спланировав встречу с Шортом, Миньон подошла к нему как раз в ту минуту, когда он выстрелил в своих собеседников последней эпиграммой и двинулся от них прочь. Он налетел прямо на Миньон, она чуть не упала, но он удержал ее за плечи.
— О, какое дивное ощущение! — воскликнул он и заухал на всю гостиную, как сова. — Давайте повторим. — Он прижался к ней своим рыхлым животом и игриво подтолкнул. — С вами так и тянет столкнуться.
Подавив отвращение, она попробовала ему подыграть.
— Если бы я с кем-то и хотела столкнуться на необитаемом острове, то только с вами, — сказала она.
Он снова разразился уханьем.
— Вы слышали, что она сказала? Слышали? А вы? — обращался он то к одному, то к другому, собирая аудиторию для очередной демонстрации интеллектуальной пиротехники. — Повторите им, что вы сказали, — попросил он ее.
Но Миньон не попалась в ловушку. Она чувствовала, что мужество вот-вот изменит ей, и если она сейчас же не объявит, что ей нужно, то потом будет просто-напросто поздно.
— Мистер Шорт, друзья называют вас Уорти[79]. Просьба, с которой я к вам обращаюсь, вполне достойна вас. Здесь у меня сто долларов. Удвойте эту сумму. Если вы скажете «да», меня выберут королевой фестиваля фаршированного перца, и вы получите право поцеловать меня перед объективами репортеров. Я рассчитываю на вашу поддержку.
Нет, не для того собрал Шорт зрителей! И чтобы скрыть замешательство, он закричал на всю комнату:
— Эта женщина великолепна! Почему ее прятали от меня весь вечер? — Он взял Миньон за голову большими, пухлыми руками и заглянул ей в глаза.
— Лапочка моя, Уорти я стал недавно, но всю жизнь был Шортом[80].
— Но ведь не настолько же вы скупы… — начала она, но он покачал головой:
— Увы.
— Можно не так много, — стала торговаться она. — Можно даже не давать деньги сейчас. Ваше слово…
Но он упорно качал головой.
— Увы. — Видно, он решил не сдаваться, невзирая на присутствие стольких свидетелей. Миньон в растерянности молчала, и он счел необходимым объяснить ей свой отказ.
Он изуверился в пользе таких начинаний, сказал Шорт. Он — разочаровавшийся радикал, из тех самых, многозначительно подчеркнул он. Он был в авангарде защитников Сакко и Ванцетти (в авангарде? Миньон никогда не слышала его имени!), и чем все кончилось? Несмотря на все протесты, их казнили.
— На моих глазах миллионы долларов летели на ветер, — продолжал он. Заметив ее недоверие, он запылал еще большим негодованием. — Да-да, миллионы! Не меньше трех. Я видел это собственными глазами, слышите? — Нелепость его заявления была до такой степени очевидна, что Миньон онемела. Это был излюбленный прием фашистской пропаганды: с жаром повторять заведомую ложь до тех пор, пока она не начинает казаться почти правдой. — А ведь нас тогда поддерживало столько выдающихся людей. Феликс Франкфуртер![81] Эдна Винсент Миллей![82] Знаменитости первого ранга! У вас есть кто-нибудь, равный Миллей?
— Пока нет, но…
Он прервал ее, воинственно звеня монетами в кармане:
— А сами жертвы? Это же были герои! Ванцетти, величайший писатель Америки, и Сакко почти такой же великий, как он… Титаны, настоящие титаны!
— Да, они стали титанами…
— И рядом с ними — ваши шахтеры! — Взгляд Шорта выразил всю меру его презрения к этим ничтожествам. — Я их видел.
— Да?
— Конечно. Два года назад, когда они бастовали. Я ездил смотреть танец со змеями, и мне встретились их пикетчики. Скажу вам честно: я ужаснулся. Передо мной была тупая, злобная чернь. Ни проблеска мысли в лицах, ни тени доброты. Только невежество и ненависть. Я ни на секунду не сомневаюсь, что шерифа убили они, ни на…
— Как, все пятьдесят человек? — Щекам Миньон стало жарко, по груди поползла капелька пота. Par exemple, c’est un pen bizarre, ca?[83] — голос ее зазвенел, она чувствовала, что уже не владеет собой.
Он, наверное, тоже это почувствовал. На его пухлом лице мелькнула виноватая улыбка, и он стал отступать.
— Ну что вы, какая чепуха. Полиция просто ударилась в панику, потому что прямо на ее глазах убили шерифа. Ну конечно, никто не будет судить пятьдесят человек оптом за одно убийство. Для такого массового процесса у них и денег-то не хватит. Типичная мания величия. Но это временное помрачение. Через несколько дней страсти улягутся, вы увидите, — если только вы сами не будете их подогревать. Всех выпустят, оставят двоих или троих виновников, из-за которых…
— Превосходно! — вскричала она. — Так помогите же нам освободить невиновных и расскажите людям правду, пусть они знают, что полиция ударилась в панику. Это все, чего мы хотим — уладить неприятности, а не разжигать их. Мы не защищаем виноватых…
— Как не защищаете? Вы их именно защищаете!
— Мы добиваемся того, чтобы этих людей выслушали непредубежденно…
— Так выслушайте непредубежденно и меня. Докажите мне, что эти люди невиновны, и я заложу свой дом, чтобы…
— То есть как, по-вашему, они должны доказывать свою невиновность? Но в американской конституции черным по белому написано, что человек считается невиновным, если…
— Ну уж нет, дорогуша, порядочные люди не станут давать вам деньги для преступников, которые хотят избежать наказания, не надейтесь. Ведь кто-то же убил шерифа, и я…
— Да, но кто был вооружен? Помощники шерифа, все до…
— Главный помощник говорит, что из толпы стреляли!
Миньон пожала плечами. Зрителей было много, они стояли полукругом и слушали с рюмками и стаканами в руках.
— От таких событий все теряют чувство юмора, — со скукой в голосе сказала миссис Форрест, — даже Уорти.
— Так называемым рабочим на этот ваш процесс наплевать, — проворчал рыжебородый художник. — Единственный рабочий, который здесь сегодня присутствовал, спал сном праведника и даже храпел.
— Ступайте к ним, сударыня, ступайте, — сказал писклявым голосом какой-то молодой человек, — но меня с собой не зовите: я нейтрален.
Миньон чувствовала себя точно гладиатор на арене среди жаждущей крови черни. Надежды на победу у нее не было, но она не могла бежать.
— Из толпы стреляли! — с торжеством повторил Шорт, понимая, что более серьезного обвинения и придумать нельзя. И, воспользовавшись впечатлением, которое оно произвело, нанес следующий удар. — Об этом ваш муж не упомянул, вам не кажется это странным? Он очень мило опустил в своем изложении этот далеко не маловажный факт…
— Потому что это вовсе не факт! — гневно прервала его Миньон. — Это версия лишь одного-единственного человека, который придумал ее, скорее всего, потому, что боялся, как бы не разоблачили его самого. Оружия нигде не нашли — ни в переулке, ни в домах шахтеров, нигде. Только в руках у помощников шерифа!
Вот теперь ей надо уходить. Затягивая бой, она лишь причинит вред себе, и Фрэнку, и их делу. Но ноги ее точно приросли к полу.
— А то, что арестованный бежал, — факт?
Она уже не могла сдержать себя и крикнула:
— Да! И мой муж рассказал вам об этом факте. Я очень сожалею, что вступила с вами в спор, мистер Уорти Шорт, столь недостойный своего имени, зато вполне оправдавший фамилию, которую вы носите! — Миньон спохватилась, но было поздно. Сказанного не воротишь. Все, это конец. — Я ни у кого не прошу помощи для банды преступников. Когда вы будете готовы заложить свой дом ради оправдания невиновных, дайте нам знать.
Она вздернула подбородок и пошла через толпу гостей, думая, что вот сейчас она закроется в какой-нибудь комнате, даст себе волю и выплачется. Кто-то тронул ее за локоть, она услышала виноватый голос Палмера:
— Боюсь, я ничем не помог вам.
Она покачала головой.
— Мне никто не мог помочь. — Вид у него был такой удрученный, что она заставила себя улыбнуться. — Vous etes bien gentil[84]. Но пожалуйста…
Путь ей преградил этот англичанин, Брандт. Как, еще один? Ну нет, с нее хватит!
— У меня сильное искушение дать ему коленкой в пах, — сказал Брандт. — Только у него ничего там нет. А вы — вы не только красивы, у вас к тому же есть темперамент. Вы должны отдаться чему-то, что было бы достойно вас. Отдайтесь вся, без остатка. Этим шахтерам вы отдаете свой ум, и это плохо. Все равно вам не оживить их, ибо они мертвы. А вы — живая. Вы должны отдать свою кровь. Отдайте ее из центра, где сосредоточена жизнь вашего тела, а не из головы. Учитесь жить у индейцев — центром, где сосредоточена жизнь вашего тела.
Миньон сделала ужасную вещь. Она расхохоталась прямо ему в лицо. Потом из глаз ее хлынули слезы, но тут возле нее оказалась Пан и увела из гостиной.
Миньон хотела сразу же уехать домой, но, пока она умывалась, пудрилась и душилась французскими духами Пан, она передумала и решила остаться: пусть мистер Уортингтон Шорт не радуется, что выгнал ее, она не доставит ему такого удовольствия. Нельзя так болезненно отзываться на грубые выпады против «красных», иначе ей придется поставить крест на едва начатой работе.
Миньон удивилась, что, когда она снова вошла в гостиную, на нее почти не обратили внимания, но потом вспомнила, что ведь эти люди не придают значения ссорам. Веря во «врожденную», «подсознательную» враждебность человеческих особей друг к другу, они видели в ссоре не следствие серьезных разногласий, как считали борцы за всеобщее братство, а всего лишь проявление темперамента, вспышку, которая дает выход накопившемуся раздражению, щекочет нервы и подстегивает оскудевшее остроумие. Ссора давала им иллюзию, будто они испытывают сильные чувства — любят, ненавидят, борются, кого-то или что-то защищают, хотя умом они с насмешкой отвергали сильные чувства, отрицали, что способны любить, и осуждали тех, кто за что-то борется и кого-то защищает. И потому их ссоры редко длились больше одного вечера.
Миньон все это знала и все-таки поссорилась с Шортом, а сейчас не могла избавиться от тягостного чувства, которое осталось у нее после ссоры. Она рассказала об этом Пан и Палмеру Уайту. Оба в один голос признали, что во всем виноват Уорти, но объяснили его отвратительное поведение муками ревности: этот молодой человек, Ангелочек Райен, начал все больше и больше интересоваться женщинами, причем одна из них, а именно рыжекудрая миссис Спид, по словам Шорта, обращает Ангелочка в коммунистическую веру.
На самом же деле Милли исповедует вовсе не марксизм, а взгляды Паррингтона[85], объяснил Палмер. Ратуя за широкий утилитаризм искусства, она не понимает важности диалектического, или, выражаясь иначе, классового, подхода. Но для Уорти это все едино, он слышит в речах Милли не только призыв к штурму его башни из слоновой кости, но и песню соблазнительницы-сирены, заманивающей его Ангелочка в чуждое ему, Шорту, царство гетеросексуальной любви. Видимо, желая припугнуть Ангелочка и положить конец его интеллектуальному донжуанству, Уорти пригласил Ливингстона Перси — того самого меланхолического молодого человека — провести в Идальго весну и лето и под руководством мэтра завершить пьесу, которую он писал. И что же сделал Райен? Вместо того чтобы внять предостережению, он вдруг закусил удила, будто добиваясь, чтобы драматург его выставил. Он с утра до вечера изводил Уорти, разглагольствуя об эстетических принципах, которые, он знал, приводили Уорти в исступление. Мало того, он защищал левую интеллигенцию, которая эти принципы проповедовала.
— Вот в какую драму вы ввязались, — заключил Палмер, — даже не предупредив ее участников. Ergo[86] когда вы опровергли его сведения «из первых рук» в деле Сакко и Ванцетти, не говоря уже о реатинских шахтерах…
— Даже если бы она поддакивала каждому его слову, все равно кончилось бы тем же, — перебила его Пан. — Он видит в ней двойную угрозу.
— Совершенно верно. — Заметив недоумение Миньон, Палмер пояснил: — Ну как же. Во-первых, вы, судя по всему, коммунистка, и во-вторых, вы… ну, скажем — на редкость привлекательная женщина. Вы не только склоняете Ангелочка к политической ереси, но и неизбежно должны стать его любовницей.
Миньон от души расхохоталась.
— Ah, non, alors, ca![87]
— Палмер прав, — сказала Пан. — Следует признать, что наш Уорти уже не молод, а старые влюбленные бешено ревнуют своих возлюбленных.
— Все это, разумеется, чистейший бред, — сказал Палмер, — для всех, кроме него самого.
— Я тоже испытала такую ревность, — заметила Пан, — и очень рада, что никто тогда не понимал, что со мной. Все были безумно заинтригованы… Ничего, он скоро остынет. И может быть, даже даст вам в знак примирения деньги, но тайком, чтобы другие не видели. Уорти непременно нужно, чтобы все были от него без ума.
Миньон решила, что Пан с Палмером просто утешают ее, чтобы она не огорчалась из-за своего глупого промаха. Но немного погодя до нее дошло, что ведь, пожалуй, они правы, так все на самом деле и есть.
Вернулся Эспиди, чтобы забрать жену, и предложил Палмеру и Миньон подвезти их домой. Миньон расцеловалась с Пан и вдруг увидела Уорти Шорта, который стоял в дверях, загораживая ей дорогу.
— Нет, вы не уйдете! — возопил он с дурашливым пафосом. — Мы же с вами только начали сражаться. Вы не представляете, какое я получил удовольствие. Чем больше вы разъярялись, тем явственней источали секс, прямо как черная пантера перед прыжком. Я весь дрожал от страха, а вдруг вы прыгнете на меня?! — Он воспользовался случаем и снова ухнул, как сова. Потом взял ее под руку, отвел в сторону и вдруг сказал тихо и серьезно: — Я ведь действительно заинтересовался этим делом, поверьте мне. Свои ошибки я никогда не стыжусь признать. Так что впишите меня в ваш список и дайте знать, когда комитет соберется. Если вы сможете убедить меня, что ваши шахтеры правы, я докажу вам, что вовсе не такой жмот, как вам кажется. Рах?[88]
Дешево же он хочет отделаться, подумала Миньон. Однако сказала «pax» и протянула ему руку.
— Мы не на необитаемом острове, мистер Шорт, но нам не миновать столкновения. Спокойной ночи.
Восторженное уханье проводило ее до самой двери.
— Изумительная женщина! У меня нет слов!
В начале третьего Пан Пармали проводила последних гостей из числа трезвенников — Спиди с Милли, Миньон и Палмера Уайта. Теперь в доме остались лишь матерые забулдыги и выпивохи, и она наконец-то исполнит желание которое терзало ее весь вечер с самого обеда, и напьется в стельку.
Подойдя к бару, она залпом осушила два стаканчика неразбавленного ирландского виски, потом налила еще, со льдом и содовой. За этим и застал ее Шарло. Он остановился и молча смотрел, как она готовит себе выпивку. Вот случай, которого она давно ждала!
— Ой, Шарло, как ты был прав, и зачем я только затеяла эту карусель! Весь сегодняшний вечер — ошибка, сплошная ошибка. Но уж теперь все, я ее никогда не повторю.
Он холодно кивнул и процедил сквозь зубы, что пора бы ей начать прислушиваться к его советам, когда он их высказывает, а не задним числом. Гости весь вечер жаловались ему, что их заманили сюда обманным путем и вымогают деньги для коммунистов.
Пан хотела было напомнить ему, что всех гостей до единого она предупредила, зачем их созывают, и что все как один «жаждали» узнать о реатинских событиях от очевидцев, но потом решила не прерывать его, пусть он выскажет ей свою обиду, и тогда злость его пройдет. Однако самый жестокий удар он нанес ей напоследок.
— Напейся как следует, чтобы память отшибло, и выкинь все это из головы. — И, долив в два стакана содовой, крикнул в открытую дверь гостиной: — Готово, Элси, пошли! — Коротенькая, толстенькая Элси Варни послушно просеменила за ним в его студию.
— Желаю приятных ощущений! — крикнула вслед им Пан, надеясь, что это прозвучит грязно, и вернулась в гостиную. Там наконец-то начало разгораться веселье, и от выпитого виски по телу ее разлилась приятная теплота. Вероника Острова учила Анну Форрест танцевать танец живота, женщины извивались посреди комнаты, а Отто напевал что-то разудалое и с залихватским видом прихлопывал в такт ладонями. Наморщив лоб от напряжения, Анна истово крутила бедрами и при этом доказывала с пьяной серьезностью, что, если женщина умеет так работать диафрагмой, ей можно не опасаться туберкулеза крестцово-подвздошного сочленения.
— И как это муж до сих пор ее не бросил? — засмеялась Пан. Если не считать миссис Блай с дочерью и унылого молодого драматурга из компании Уорти, все собравшиеся в гостиной были ее старые, добрые друзья, ближе друзей у нее не было в Идальго, и она любила их — не за порядочность, благородство или прочие добродетели, поскольку сама она ими отнюдь не блистала, а за то, что все они знали недостатки друг друга, понимали их и прощали.
— Друзья мои! — закричала она, вскинув над головой стакан и выплеснув на пол виски. — Дорогие вы мои друзья! До чего я вас всех люблю!
Тут в ее сознании наступил провал, а когда она вынырнула из провала, то оказалось, что она стоит возле Мика Райена и Марии Уинтер, которые громко спорят о радикализме и искусстве. Поэт утратил всякое сходство с ангелочком, а Марии свою ледяную иронию, оба остервенело орали что-то, не слушая друг друга. Хватит художникам прозревать тайны мироздания в лонном треугольнике и гниющих фруктах на мятой скатерти, вопил Ангелочек Райен на весь дом, пусть они наконец обратятся к настоящей жизни. А Марии — она специализировалась на изображении тощих, заморенных кляч и койотов, которые этих кляч пожирают, и считала, что обличает этими символами современную жизнь с ее паразитизмом и выхолощенностью, — кричала Мику, что он коммунист и варвар, видящий жизнь только в ее самых грубых, низменных проявлениях. Пан, опасаясь вспыльчивости непредсказуемого Мика, успокаивала спорящих, стараясь выдворить их в патио, чтобы они там поостыли. «Послушай, послушай, Марии, — говорила она, — ты хочешь узнать, из какого теста сделаны ангелочки? Посиди с ним на скамейке под звездами, са-а-мое лучшее место для такой цели».
Наверное, они последовали ее совету, потому что, когда в гостиной опять начался шум, в нем уже были виновны сама Пан, Отто и Уорти — они втроем распевали под аккомпанемент Отто непристойные куплеты.
Потом вдруг она, сама не понимая как, очутилась в другом конце гостиной, где Айвор Остров и унылый Ливингстон Перси беседовали, а она пыталась встрять в их разговор. Перси глядел уже не столь уныло, потому что Айвор завел с ним безудержный флирт, рассказывая о каком-то знаменитом танцоре, которого Перси ему якобы напоминает. «Он божествен, просто божествен, иначе его не назовешь, ему нет равных, он слепит, ошеломляет! Конечно, вы не танцор, но в вас есть что-то неуловимо похожее…»
Пан решила, что этот entretien[89] длится слишком уж долго, надо их развести, иначе будет поздно, но они понимающе переглядывались, терпеливо дожидаясь, когда же этой пьяной старой грымзе надоест болтать и она от них отстанет…
После очередного провала в памяти она обнаружила, что подслушивает разговор Стэнтона Уоллса и миссис Блай, которую все уже давно называли la mere Blah, la mere l’Oie[90] или просто «матушка Гусыня». Стэн был близок к своей заветной цели: он давно мечтал найти богатую вдовушку, которая стала бы его содержать, а он бы занимался живописью в свое удовольствие. Миссис Блай и Стэн сделали открытие, что оба они родом из «американской Сибири», то есть из Северной Дакоты, и теперь перелистывали друг перед другом страницы своих биографий, дивясь, какими извилистыми путями судьба привела их в мир искусства Парижа, Нью-Йорка и Идальго. Оба были безнадежно пьяны. Стэн до такой степени обезоружил миссис Блай своим обаянием, что она перестала утруждать себя тщательно отработанным трассированным «р» и заговорила с интонациями истинной уроженки Среднего Запада, когда же Стэн принялся живописать — с явно вымышленными подробностями, — как он потерял невинность с дочерью поденщика на сеновале, она всплеснула руками совсем уже по-деревенски: «Ой, не могу! Да неужто правда?»
— Ничто в жизни не доставило мне такого удовольствия, как эта потеря, — заявил он.
Миссис Блай потрепала его по щеке:
— Вот врет-то, вот врет! Если вы начали грешить с малолетства, почему же до сих пор не женаты?
— Искал вас, а женщины отвлекали от поисков, — ответил он. — Шутка ли — прежде чем попасть сюда, я исколесил чуть не полсвета.
Он положил свою медвежью лапу с жесткими рыжими волосами ей на колено, и она тут же накрыла ее своей рукой в перстнях и кольцах на каждом пальце, склонила голову к нему на плечо и подставила губы.
— Но теперь вы наконец-то нашли свое счастье, да?
Он взял ее руку и стал целовать перстни.
— Миссис Бриллиант, вам нет цены! Я могу поцеловать вас прямо сейчас или сначала сбрить бороду?
Она захихикала.
— У нас во Франции говорят: поцелуй без бороды — все равно что хлеб без соли.
— Mere, j’t’en prie![91] — вскричала Анжелика: видно, ей было хорошо известно, что должно последовать дальше.
Маман разразилась гневной тирадой по-французски, потом перешла на диалект Северной Дакоты:
— Не можешь найти себе кавалера, танцуй одна. Хула-хулу[92]. — Она повернулась к Пан. — Angelique изумительно танцует хула-хулу, совершенно изумительно.
Пан отвела глаза и увидела, что Отто Балзер массирует Анне Форрест спину. Анна лежала ничком на кушетке и стонала, что у нее оторвался придаток, потому что эта ужасная женщина Вероника заставила ее извиваться змеей, а теперь еще Отто пытается оторвать другой придаток.
— Отто, хватит мучить бедную женщину, — сказала Пан. — Пойди поухаживай за Анжеликой, девочка умирает хочет танцевать. Если ты не в настроении, она спляшет тебе соло, ее и просить не придется.
Отто бодро вскочил с кушетки.
— Разве бывший солдат бросит юную девицу в беде? Никогда! Мамзель! — завопил он. — Вули ву куше авек… пардон[93], оговорился, я хотел сказать: дансэ авек муа. Мерси боку![94] Эй, музыка! У-а-а-а-а!!!
Но почему-то эти проделки и выходки сегодня не веселили Пан. Говорить ей ни с кем не хотелось, только с Шарло, и когда она в следующий раз вынырнула из тумана, то услышала, что спрашивает у всех, где он. Уорти сказал, что Шарло с Элси давно не видно, и тогда она наконец вспомнила.
— Ах да, они у Шарло в мастерской — сказала она, надеясь, что это прозвучит достаточно sang-froid[95], и добавила мстительно: — А Марии с Ангелочком в патио. Надо бы посмотреть, чем эти парочки занимаются. — Уорти, наверное, здорово расстроился, что Ангелочек сейчас сидит наедине с женщиной, в темноте.
Потом оказалось, что она идет в кухню, и в обеих руках у нее по нескольку грязных бокалов с окурками и скомканными бумажными салфетками в пятнах губной помады, которые насовали туда эти свиньи. Пан от отвращения затошнило, и она едва удержалась на ногах, но все-таки благополучно донесла свой груз до раковины, и тошнота прошла, она вдруг почувствовала себя совсем трезвой. Ее сразу охватила жажда деятельности. Она поставила на плиту огромный кофейник и решила, что нужно выпить еще.
Возле бара она услышала из-за закрытой двери хриплый смех Элси. Пан на минуту замерла. А, глупости, уж кого-кого, а Элси она не боится. Джойя как-то сказала, что если Элси не стала лесбиянкой, то лишь потому, что ее никто не соблазнил. Она внушала физическое отвращение и женщинам, и мужчинам — в том числе и Шарло. И конечно, дальше слов дело в студии не пойдет, подумала Пан и осушила залпом стаканчик неразбавленного виски. Наговорятся всласть о правиле золотого сечения в архитектуре, потом Шарло вспомнит, как он обидел свою Пан, начнет корить себя, придумывать, как бы с ней помириться — хорошо бы сделать это невзначай, не поступаясь самолюбием, — но потом его станет одолевать страх, а вдруг он только хуже все испортит, и он будет тянуть — час, другой, третий, и наконец все уйдут, и они останутся одни со своими обидами, смущенные, робкие, все еще разгоряченные весельем, которое кипит в крови, но уставшие, и разве хватит у них духу бросить друг другу слова упрека, их обступят воспоминания о других ночах, веселых, или нежных, или страстных, и они помирятся, как с сотворения мира мирятся все любовники…
— Ай! Пьяная скотина! — Пан схватила себя рукой пониже спины, потом размахнулась, чтобы влепить пощечину в жирную физиономию Отто, но он успел увернуться.
— В каких нескромных далях витают твои мысли, детка? — спросил Отто. — Судя по выражению твоего лица, ты готовилась вкусить райское блаженство.
— Где хотят, там и витают, не твое собачье дело! — Но долго сердиться на Отто было невозможно: ругань отскакивала от него как от стенки горох. — Почему это мужчинам кажется, что женщинам приятно, когда их щиплют за зад? Лично у меня это убивает всякое влечение… Погоди, а где Анжелика? Надеюсь, ее-то ты не щипал?
— Боже упаси! У меня, конечно, чесались руки, когда мы танцевали, но я же знал — ты будешь ревновать…
— Отто! Что ты сделал с девочкой?
— Ничего не сделал, клянусь. Она сама мне предложила.
— Матерь божия! Что она тебе предложила?
— Она умеет танцевать хула-хулу. Научилась на Гавайских островах у туземцев. Сейчас спляшет ее перед нами по всем правилам.
Пан застонала.
— Да ведь «по всем правилам» значит обнаженной до пояса, ты что, не соображаешь?!
Свиные глазки Отто загорелись.
— Ах ты моя конфеточка! Об этом девочка ничего не сказала. А мамаша ей позволила плясать.
— Мамаша! Мамаша вдрызг пьяна, как она может чего-нибудь не позволить.
— По-моему, мамаша рассуждает очень разумно. Она говорит, что потратила целое состояние на уроки танцев, а Анжи все никак не воспользуется случаем показать свою фигурку и подцепить мужа.
— Ну, нет, дорогой мой, мужа она в этом доме не подцепит. Дурную болезнь — да, подцепит, будьте благонадежны. И ребеночка ей тут сделают. А если обрюхатишь ее ты, родит кретина!
Пан пришла в такой восторг от собственного остроумия, что сразу же стало ясно: а ведь она совсем пьяна. Она крепко схватилась за край стойки.
— Не допущу, — отрезала она и двинулась прочь.
Отто схватил ее за локоть.
— Пандора, сердце мое, ты ли это? Ты же никогда не была ханжой. Пусть девочка порезвится, зачем ей мешать? Вспомни себя.
Что ж, Отто прав. Она и сама себя сегодня не узнает. А ему она, наверное, кажется похожей на шлюху, которая на старости лет вдруг ударилась в благочестие. В каком-то смысле так оно, пожалуй, и есть. В первый раз за всю свою жизнь она посмотрела со стороны на себя, на свой дом, своих гостей, услышала их речи, увидела их выходки, одежду, манеры… Да, она увидела их со стороны… глазами Лидии Ковач или… или Миньон.
Наверно, Лидия с Миньон были в ужасе…
Ну и пусть, ей-то что? Такие, как Лидия с Миньон, не только не знают жизни, но и не желают ее знать. Требуют, чтобы было не то, что есть, а то, чего им хочется. И все же…
— Не вешай нос, золотко! Твое здоровье! — Отто чокнулся с ней, так что стаканчики зазвенели. Они выпили, в голове у нее снова приятно зашумело, и она улыбнулась. Отто с благодарностью поцеловал ее в уголок рта. — Ну как, полегчало? — Она кивнула. — Вот и чудненько, пошли встряхнемся.
Он легким шлепком подтолкнул ее к двери гостиной.
Элси и Шарло еще не вернулись. Стэнтон Уоллс рылся в пластинках, ища что-нибудь подходящее для хула-хулы. Придаток Анны Форрест, видимо, уже зажил, потому что она приняла сидячее положение и недовольно хмурилась, почему так долго не начинают. К Пан подлетел Уорти Шорт и сообщил, что Веронике нужна шаль с длинными кистями, она хочет приспособить ее вместо плетенной из травы юбочки — не поможет ли Пан Веронике?
Пан, конечно, могла ей помочь, но решила: ну уж нет, черта с два. Страшно довольная тем, что она только сейчас придумала, она прошествовала через спальню к двери мастерской и, громко постучав, объявила для сведения Элси и Шарло, что сейчас Анжелика будет танцевать хула-хулу голая — «если, конечно, вас это интересует».
Они выскочили из мастерской как ошпаренные. Пан захихикала — ай да я! Подходя к ванной, они увидели la mere L’Oie, которая стояла в дверном проеме, вцепившись мертвой хваткой в косяк и не решаясь пуститься в путешествие по скользкому паркету холла. Втроем они кое-как дотащили миссис Блай до кушетки, где она раньше сидела. Плюхнувшись, она оглядела комнату диким взглядом и завизжала:
— Анжелика! Эй, Анжелика! Куда девалась эта потаскушка? — Она попыталась встать, но тут же упала обратно. — Небось с Балзером где-нибудь обжимается. Ну, задам я ей сейчас! — Наконец ей-таки удалось принять стоячее положение, однако подоспел Отто и снова водрузил ее на место.
— Анжи вьен ту прелесть, не девушка — цветок, — стал уверять он ее. — Переодевай престо ля роб, фэр ля костюм, ви понимать — юбочка из солёма, са ва? Солёма — шуршит, шуршит: шуры-муры! Ком си, ком са, оля-ля, тру-ля-ля, а Пари, и-го-го! И-го-го! И-го-го!
У Пан даже живот заболел от смеха, но раздалось шипенье закипевшего кофейника, и она бросилась в кухню. Кофе скоро понадобится, это ясно как день. Даже она, при ее феноменальной способности поглощать виски не пьянея, вынуждена держаться при ходьбе за мебель.
Нет, поднос с чашками она в гостиную не понесет, пусть приходят за кофе сюда, решила Пан. Послышалась музыка, и через минуту дружные крики и свист возвестили, что Анжелика появилась.
Пан, нетвердо ступая, поспешила в гостиную и села у стенки.
Анжелика уже танцевала. Вероника нарядила ее с большой изобретательностью, хотя и не пытаясь воспроизвести костюм гаитянки — Ваикики а-ля Минский, подумала Пан, — однако одежда удачно подчеркивала юные формы девушки. Концы шали взлетали, открывая крепкие, полные бедра и попку в туго обтягивающих штанишках. На голове был венок из ярких цветов, к ожерелью из бирюзы тоже были привязаны цветы. Нити бирюзовых бус с цветами, обвитые вокруг щиколоток и запястий, звенели в такт ее движениям. Грудь была стянута шарфом в тщетной попытке сделать ее плоской, как детская грудь Вероники. Но какое все это имело значение: девушка танцевала превосходно. Как сквозь пелену тумана, Пан видела плавное плесканье рук, колыханье бедер, вихрь волос, и ей казалось, что это простодушная дикарка танцует пленительный танец рождения Венеры из пены морской — танец рождения добра и красоты из мрака варварства…
Но остальных танец Анжелики взволновал отнюдь не эстетически. «Раздевайся! — кричали они. — Долой эту тряпку!» Девушка, не прерывая танца, качала головой.
— Давай, детка, давай, мамаша не будет возражать! — вопил Стэнтон Уоллс. — Верно я говорю, мамаша?
— Верно, милый, верно! Какой толк от красивых грудок, если их никто не видит? — философски изрекла достойная дама заплетающимся языком. — В ее годы у меня была такая красивая грудь! — похвасталась она, но тут же ее охватила жалость к себе: — И никто ее не видел. Никто никогда ее не видел, — всхлипнула она, и слезы побежали по напудренным щекам.
Пан хотела прервать выступление, но на нее закричали:
— Не учи нас жить, мы не маленькие!
— Мы смотрим на нее, как художники, а не как мужчины!
— Эй, Анжи, брось стесняться! Или они у тебя разные?
— Мы тут все совершеннолетние!
— Как вам не стыдно! — крикнула Пан, сознавая, что бессильна обуздать эту распоясавшуюся публику. — Она же еще ребенок!
Отто, спрятав за спину правую руку, в которой он что-то держал, широко взмахнул левой в сторону Анжелики и зычно возгласил, точно торговец на аукционе:
— Итак, дамы и господа, сколько вы дадите за эту прелестную юную грудь? За два золотых яблока из сада Гесперид? Двадцать пять, я не ослышался? — Он презрительно фыркнул на Уорти Шорта: — Вы ошиблись, сударь, сегодня дарового угощения не будет, — и улюлюкнул. Итак, уважаемые любители искусства, я жду! Сколько вы предлагаете, пятьдесят?
— Отто! Прекрати! — Пан с трудом поднялась на ноги, не зная, что делать.
— Пятьдесят! — подтвердил Уорти.
— Подумаешь — пятьдесят. Да у нее грудь — первый класс! — оскорбилась миссис Блай и начала рыться в сумочке. — Уж я-то знаю. Я предлагаю сто!
Пан тихо охнула, сообразив, что ведь Анжелике этот аукцион нравится.
— Прошу вас! Ради бога! — Она хотела схватить скомканные бумажки, которые мать протягивала Шарло, но Стэнтон Уоллс опередил ее, и Пан пошла от них прочь. Теперь их уж не остановишь, они не помнят себя. Пан упала на стул и заплакала.
— Итак, сто долларов! Выручка пойдет жертвам реатинского террора!
— Отто, Отто, умоляю, так нельзя! — Но никто ее мольбы не слышал. Она тупо глядела, как Отто, вытащив из-за спины огромные ножницы и подняв их высоко в воздух, подкрадывается к девушке сзади.
— Сто долларов — раз! Сто долларов — два! Сто долларов — три! Продано! Продано! Продано!
Анжелика вскрикнула и схватилась за шарф, которым была стянута грудь, — поздно: кусок материи с приколотыми к нему цветами упал на пол. Все смолкли, точно не ожидали, что это может случиться.
В тишине дурацкая тренькающая мелодия показалась оглушительно громкой. Анжелика, опустив ресницы, продолжала танцевать.
Миссис Блай не замечала всеобщего замешательства.
— Ну что, говорила я вам: грудь у нее первый класс!
Пан вскочила и закричала как безумная:
— Вон! Вон из моего дома сейчас же! — Она подбежала к патефону и захлопнула крышку. Пластинка с подвывом остановилась. — Шарло, вышвырни их всех до одного! В шею!
Тут дверь патио со скрипом отворилась и на пороге встал бледный как смерть, с трясущимися губами Ангелочек Райен. Он держал под мышки бесчувственную Марии Уинтер, голова ее свесилась, ноги волочились по полу. Из уголка рта текла струйка крови, в спутавшихся волосах тоже была кровь.
— Я не хотел, — прошептал он. — Она упала и ударилась об угол стола. Я стукнул ее совсем не больно, чуть-чуть… Пан… доктор…
Это слово подействовало на Пан, как холодный душ, ум прояснился, по телу будто пробежал электрический ток. Сколько бы она ни выпила, она всегда в нужную минуту делала то, что нужно. С твердостью, удивившей даже ее самое, она стала отдавать распоряжения. Положила Марии на диван, проверила ее пульс и дыхание, установила, откуда идет кровь. И тут подоспел Шарло с ее врачебным чемоданчиком.
Помогали ей только Шарло и Элси, они стащили к дивану торшеры и лампы, разожгли погасший огонь в камине, напоили ее черным кофе, подавали инструменты. От остальных никакого проку не было, они бестолково суетились вокруг нее, ломали руки, метались по комнате, давали идиотские советы, стонали, что им надо выпить, сию же минуту выпить, а то им будет плохо, потому что они не могут видеть крови, и все-таки смотрели на кровь как зачарованные, а когда взгляд Марии стал осмысленным, обрадовались до истерики.
Пан справилась со всем за полчаса. Марии перенесла операцию стоически. По черепу ее от уха к затылку шел шов, нижняя губа безобразно распухла, но она утверждала что чувствует себя прекрасно. Однако Пан, опасаясь сотрясения мозга, велела ей немедленно ехать домой. Шарло отвезет Марии в ее «паккарде», а Элси поможет раздеться и останется с ней до утра. Ангелочек со слезами умолял, чтобы ему позволили отвезти Марии домой, и Пан согласилась — не столько ради Марии, сколько ради него самого. Отмахнувшись от их притворных восторгов и похвал, она ушла в угол и рухнула в глубокое кресло.
И сейчас же комната поплыла и накренилась. Она закрыла глаза.
— Оставьте ее, — услышала она голос Отто.
Шарло тронул ее за плечо — он шел провожать гостей.
— Я сейчас вернусь, — сказал он, стараясь не показать, что встревожен. — Ты как, ничего?
Она кивнула.
— Вот, возьми. — Но она не могла расплести сложенных на груди рук. Он все стоял над ней. — Ну, тогда… — И он засунул за вырез ее платья сложенную бумажку.
«Не буду читать его записку, — вяло подумала Пан. — Если это записка».
Слава богу, парадная дверь захлопнулась. Но несколько человек еще остались, попросить бы их уйти, да нет сил… Впрочем, они держались на почтительном расстоянии и, стоя тесным кольцом у камина, вполголоса обсуждали происшествие, точно на похоронах.
Когда Пан зашивала рану Марии, она по обрывочным репликам и замечаниям, которыми обменивались гости, поняла в общих чертах, чт
Марии, если верить тем, кто шептался у камина, нарочно провоцировала Мика. Ночная прохлада, вместо того чтобы охладить пыл спорщиков, лишь подзадорила их, и они с яростью принялись обличать пороки друг друга, а в этом жанре Марии было трудно превзойти, ее скорпионий язычок быстро пресек дилетантские трепыхания Мика. Ведь он — коммунист, язвила она, почему он не хочет в этом признаться? Трус он, пятится от жизни задом, как рак, вместо того чтобы идти ей навстречу, как подобает мужчине. Услышав намек на свою аномалию, которой он противился и от которой страдал всю жизнь, Ангелочек потерял последние остатки кротости. В детстве, когда его дразнили слюнтяем и девчонкой, он бросался с кулаками на обидчика, будь тот хоть вдвое старше и сильнее, — сейчас он в таком же ожесточении бросился на Марии.
Уорти отчитывал его с преувеличенным негодованием, хотя по голосу его было ясно, что делает он это лишь для проформы, а в глубине души страшно доволен. Что же, может быть, ударив Марии, Мик сознательно или неосознанно отверг искушавшую его Женщину, может быть, своим мелодраматическим жестом он подтвердил верность Мужчине, и теперь хочет вернуть расположение Уорти. А может, все гораздо проще, может, Уорти, увидев, что Перси вдруг страстно увлекся Айвором, решил порвать с новой любовью и под видом выговора призывает в свои объятия старую… Господи, разве во всем этом разберешься? Да и ни к чему ей разбираться. Марии не первая, кого Ангелочек Райен, озлясь, избил. В ее, Пан, доме первая… И последняя!
Это не было оформленным решением, просто мелькнуло, как множество других образов и впечатлений, которые породил сегодняшний вечер. Уорти Шорт. Матушка Гусыня и ее дочь… Вероника… Отто Балзер, сложный, непонятный, гротескный образ. И самый страшный, самый нелепый образ — она сама.
Похоронное настроение в гостиной как-то странно гармонировало с ее состоянием. Какая-то частица ее существа умирала — частица, роднившая ее с ними. Когда с груди Анжелики упал стягивавший ее шарф, Пан прозрела. До ее сознания дошло, что матушка Гусыня дала за юную, цветущую грудь своей дочери именно ту сумму, в которой Уорти Шорт отказал Миньон для спасения человеческих жизней. Она прозрела… но ценой какой боли! Сколько же она напутала в своей жизни, как много в ней постыдных страниц, и вот теперь надо посмотреть в глаза своему прошлому, осудить, вынести приговор…
Говорят, что среди слепых и кривой — король, но увы — Герберт Уэллс доказал: это совсем не так. Одноглазый среди слепых — чужак, его будут оскорблять, преследовать и в конце концов уничтожат. А зрячий на оба глаза? Возможно ли спасенье для него?
То есть для нее?
Она потрясла головой и от безысходности застонала. Она стара, а свет прозрения слишком ярок. Глаза не могут его вынести. Нужно время, чтобы они привыкли. Нужно время… Сколько? И сколько у нее вообще-то его осталось, времени? Услышав горестный стон Пан, к ней подбежали.
— Это я во сне, — солгала она. — Устала я смертельно. Очень прошу вас, идите домой.
— Что ты, малыш, как мы можем тебя оставить? — Когда Уорти был взволнован, он умел говорить с покоряющей нежностью, точно влюбленный. Видно, она здорово напугала его. — Давай лучше выпьем — тихо, мирно, в кругу друзей…
— Нет, нет! Не хочу! — Она удивилась горячности своего протеста. У них от всех бед одно средство — выпить. — Шарло скоро вернется. Пожалуйста! Я хочу побыть одна.
Наступило молчание. Она мысленно видела, как они в смятении переглядываются, поднимают брови, беспомощно разводят руками.
— Ну что ж… раз так…
Они засуетились, начали будить матушку Гусыню, повели ее к выходу, стали разбирать пальто, обсуждали шепотом, кто из них трезвее и кто кого повезет, договаривались ехать к Уорти опохмеляться. И наконец:
— Спокойной ночи, Пан! Спокойной ночи, малыш! Спокойной ночи!
Дверь тихо затворилась. Комнату заволокла тяжкая мертвая тишина.
Пан боялась открыть глаза — а вдруг кто-то из них еще здесь, стоит и смотрит на нее с раскаяньем и жалостью.
Нет, слава богу, комната пуста. Она улыбнулась и села прямо. Кожу царапнула засунутая в вырез платья записка. Она вынула ее…
Деньги!
Пан вскрикнула и, вскочив на ноги, с омерзением отшвырнула их от себя, будто это был ядовитый паук. Пять двадцатидолларовых бумажек разлетелись по ковру и остались лежать, как бы глумясь над ней.
Этого она перенести не могла. Прочь! Не видеть, уничтожить, забыть! Не отдавая себе отчета, что делает, она подобрала бумажки, подбежала к камину и бросила их на тлеющие угли.
Они сразу же вспыхнули желтым огнем, обесцветив теплое пламя головешек, и стало видно, как дрожат ее руки. Бумажки извивались и корчились, точно в непристойной пляске смерти, потом свернулись черными струпьями и застыли, и по ним, точно испуганные муравьи, забегали искры, выедая их плоть и оставляя лишь серые невесомые хлопья пепла, которые трепетали в жару камина и, отрываясь, летели в ночь, к звездам.
Огонь погас, снова налилось оранжевой теплотой пламя головешек, бросая кровавые отблески на ее руки. Из пустоты сознания вспыли слова и заполнили его гигантскими буквами рекламного щита:
ДЕНЬГИ — В ОГОНЬ?..
Так вот оно что, вот почему ужас леденит ее сердце, вот чем был страшен сегодняшний вечер! Деньги — в огонь! Я кидаю деньги в огонь, и убиваю время, и гублю свою жизнь, и мечу бисер перед свиньями, и бросаю семена в бесплодную землю…
Деньги в огонь — ради шутки, для смеха, от скуки.
Деньги в огонь — из чистоплюйства?
Она должна понять, должна увидеть. Но чем отчаянней она билась, тем безнадежней запутывалась, точно птица, попавшая в сети.
Деньги — в огонь… ради самоутверждения? Из тщеславия?
Она содрогнулась. Серые снежинки пепла, кружась, скользили вверх, в небытие.
Деньги — в огонь! Те самые деньги, ради которых порядочные, благородные люди становятся ворами, дерутся, идут в тюрьму. Те самые деньги, без которых умирают, не зная детства, дети…
Услышав на дорожке шум подъехавшего автомобиля, она вздрогнула, точно убийца, застигнутый на месте преступления, кинулась к себе в комнату, захлопнула дверь и повернула ключ в замке.
С облегчением переведя дух в темноте, где все ей было знакомо, она подошла к окну — огромному зеркальному стеклу, в котором из вязи огней и огоньков сплетался город. Ущербный серп луны уже начал бледнеть в предрассветном небе, и видно было лишь самые яркие звезды. Вправо от города мерцал крошечный островок огней — они горели на сторожевых вышках тюрьмы штата. Пан опустила глаза. Раздался далекий свисток тюремной побудки, будто горестно заплакал кто-то, прося о помощи.
Она с такой силой сжала кулаки, что ногти впились ей в ладони.
Майкл Ковач проснулся часа за полтора до свистка и лежал с открытыми глазами, завидуя мирно спящему против него на нарах Хесусу Хуаресу и прислушиваясь к звукам, которые наполняли сейчас тюрьму, — храпу, кашлю, скрипу нар, глухим вскрикам и стонам спящих, к тяжелым шагам часового. Майкл поймал себя на том, что ему хочется поговорить с этим человеком, хоть он и часовой, хоть он и полицейский.
Как же он, оказывается, одинок. Вчерашнее свидание с Лидией и Мики лишь разбередило душу, всю ночь его грызла тревога, не давая сомкнуть глаз.
В этот ранний предутренний час в тюрьме любовь терзает узника, как самый жестокий палач. Если бы Майк умел любить жену и сына более спокойно, как любят друзей, отца и мать, учителей, вожаков, всем троим было бы легче. Вчера, в комнате для свиданий, Лидия и Мики поняли, что он не в силах выразить всей меры любви к ним, и это причинило им боль. Но Майк не мог притворяться. Если бы он постарался скрыть от них, как оглушен горем и радостью, он предал бы все самое лучшее и самое чистое, что в нем есть.
Конечно, бывают случаи, когда человек просто обязан притворяться. Например, ты стоишь в пикете и на тебя мчатся грузовики со штрейкбрехерами — тут нельзя показать людям, что тебя охватывает животный страх. Мужчина не должен демонстрировать всему свету свои слабости, как не должен кичиться достоинствами. В мелочах все мужчины одинаковы. А вот в важных вопросах — нет. Например, в любви. В любви все разные.
Некоторые мужчины любят своих жен и детей, но умеют сдерживать себя, скрывают нежность за шутками и насмешками. Майк другой породы. Он вроде дурачка, который выставляет свою глупость напоказ, мало того — гордится ею.
Нет, он не похож на дурачка. И его любовь — не глупость. Дороже у него нет ничего в жизни, и любит он Лидию и Мики вовсе не слепой любовью, они заслуживают, чтобы их любили еще больше, он даже не может выразить, как сильно их надо любить.
Они поженились с Лидией двенадцать лет назад, и через год она родила ему сына. Если за это время его чувство к ней и изменилось, то лишь тем, что возросло и окрепло. Она стала ему еще милее, еще желанней, ее тихая, заботливая нежность согревала его и Мики, давала им надежду и силу, была залогом жизни, источником веры и радости. Он не знал, где кончается любовь к жене и начинается любовь к сыну, его чувство обнимало их обоих нераздельно, связывая прошедшее и будущее: Лидия воплощала верность, постоянство, неизменность, Мики — бесконечные перемены, новое, неизвестное, неожиданное… Счастье от вчерашней встречи с Лидией множилось воспоминаниями о счастье, которое он испытывал от каждой встречи с ней, начиная чуть ли не с детства, а чувство к Мики обострялось надеждами, которые он возлагал на сына, и уверенностью в том, что эти надежды сбудутся. Он не сомневался, что его мальчику, достойному сыну своей матери, суждено стать одним из самых замечательных вождей класса, из которого он вышел, суждено стать героем. Что же касается Лидии, то ему казалось кощунством даже сравнивать ее с другими женщинами, настолько она была умнее, добрее, тверже и… да, и красивее их всех, хотя при ней он не осмеливался произносить эти слова, потому что сама она считала себя обыкновенной и не верила, что муж искренне восхищается ее красотой.
Бывали минуты, как, например, сейчас, когда Майк видел, что его безграничная любовь к жене и сыну есть оборотная сторона «пессимистического», как это называла Лидия, отношения ко всем остальным людям, включая и его самого. Оборотная сторона той безысходности, которая захлестнула его еще в субботу, во время унизительной сцены, когда его вели в наручниках и помощник шерифа — тоже рабочий, хотя и anglo! — отшвырнул от него Мики, a он не мог защитить сына. Вместо того чтобы размахнуться и ударить помощника наручниками в переносицу, Майк предался мстительным размышлениям о том, что рабочие angles — продажные души, рабы, во всем подражающие хозяевам, что они довольны своими цепями, что им одно надо — зрелища и тотализаторы, которыми хозяева пичкают их, как сладкой микстурой, специально чтобы отвлечь от борьбы за свободу.
Хэм не раз объяснял Майку, что корни его предрассудка уходят в его отроческие годы, которые он провел в Пенсильвании, где среди горняков не было ни одного американца anglo с белой кожей и протестанта по вероисповеданию. Рабочими были словенцы, как он, поляки, итальянцы, греки, черногорцы, чехи, валлийцы, хорваты, литовцы, и между ними и местными уроженцами anglos лежала пропасть, потому что они плохо говорили по-английски и едва умели писать, никогда не ели досыта, были плохо одеты и жили в жалких лачугах; их представителей не было ни в одном органе самоуправления, а в своем собственном профсоюзе им принадлежал лишь символический голос, и терять им было нечего — кроме своих лачуг, жизни впроголодь да нищенской зарплаты.
Майк на своему веку не видел, чтобы anglos занимались на шахтах черной работой, слишком они были умны и не желали пачкать руки — ведь всегда можно найти тепленькое местечко! Перед ним замелькали знакомые лица: ласковые, хлопотливые квартирные хозяйки, которые ни на день не позволят тебе задержать плату, шумные весельчаки-трактирщики, бодрые, жизнерадостные врачи и политические деятели, щедрые владельцы ссудных касс, дающие деньги из двадцати процентов, свои в доску содержатели игорных домов, кладущие себе в карман десять процентов от выигрышей, добродушные букмекеры, обходительные агенты страховых компаний с их пунктами мелким шрифтом в полисах, коммивояжеры, навязывающие в рассрочку (и потом отбирающие обратно) патефоны, старые автомобили и детские велосипеды, деловитые поверенные хозяев, которые подбивают рабочих на забастовки, а потом уговаривают возобновить работу, берут на себя переговоры о прибавке и хвастаются, что вот, мол, сколько они для шахтеров сделали, когда же шахтерам урезают зарплату, обвиняют их в недостатке твердости, обговаривают с компанией, сколько часов в неделю им работать, как им жить и даже как их будут хоронить…
Майк не настаивал, что он прав в отношении anglos, хотя и знал, что почти все иммигранты думают так же, как он. Став взрослым, он узнал, что таких anglos, как Хэм Тэрнер и Рис Уильямс, в Америке тысячи, и что у тысяч неанглоязычных американцев вроде Лидии, Транка и Конни нет в жизни иных интересов, кроме интересов рабочего класса, и они неустанно борются за равноправие американцев иностранного происхождения. Не мог он отрицать и того, что многие иммигранты продались и эксплуатируют своих братьев. Сейчас он понимал, что главное — не национальность, а верность интересам своего класса. Но все равно он продолжал связывать свои чаяния не с бойкими и речистыми доброхотами отечественного производства, а с обиженными иммигрантами. Разницу между ними он видел не в теории, а в жизни. Видели ее и реатинские капиталисты и с выгодой для себя использовали. Кому предназначался их самый жестокий удар? Кого они бросали в тюрьму? Разве был среди пятидесяти с лишним арестованных по обвинению в убийстве хоть один белый anglo?
Строго говоря, Майк не был иммигрантом — он родился в Соединенных Штатах и говорил по-английски, а на своем родном языке не умел ни читать, ни писать. Но из-за сильного акцента ни сам он, ни все остальные не могли причислить его к «истинным anglos». Все, среди чего он провел свое детство, принадлежало другой стране: речь, характеры, обычаи, праздники. И горняцкому делу обучил его не американец, а его собственный старый неграмотный дед. Поэтому Майк отказывался считать своими братьями стопроцентных чистопородных мерзавцев, которые состояли членами Легиона и распоряжались в городе как хозяева. Он ставил себя неизмеримо выше их. Он яснее, чем они, понимал, что движет ими в их поступках и почему он сражается и будет сражаться с ними до тех пор, пока в нем бьется сердце. Он был мудрее их, хотя они учились в школах и даже в колледжах, а он пополнял свое образование, читая макулатурные журнальчики, которые продавались в магазине компании, и передовицы херстовских газет.
Как ни тоскливо было сейчас Майку, он улыбнулся, вспомнив, что ведь интерес к социализму пробудил в нем не кто иной, как мистер Херст, который в те времена был страстным защитником большевистского строя! Конечно, он очень скоро переменил убеждения и стал ярым врагом республики рабочих, которой он пророчил близкий и неминуемый конец, а вот Майк ни на минуту не усомнился в торжестве этой республики. И прав оказался не лжепророк Херст, а он, Майк Ковач.
В Реате его социалистические взгляды укрепились. Когда Майк переехал на Запад, куда его перетянул Джо Старов, соблазнив постоянной работой и здоровым климатом, он увидел, что от боевых традиций Западной федерации горняков почти не осталось следа — так подействовал на рабочих разгром послевоенной забастовки. У горстки тех, кто продолжал бороться, не было руководителя. Тэрнера прислали в Реату только через несколько лет, и добился этого Майк — в самый тяжелый период кризиса он написал в штаб-квартиру партии в Денвере и попросил помочь им.
Как ни молод и неопытен был тогда Тэрнер (Майк это сейчас понимал), в глазах шахтеров, мечтавших о настоящем вожде, о мессии, он стал поистине воплощением силы и мудрости. И сразу же все переменилось. Люди поднимали головы, расправляли плечи. В некоторых вдруг проснулись титаны. Даже самые забитые и отсталые, вроде Хесуса Хуареса, начали ходить на собрания, вносили в фонд организации деньги из своих нищенских заработков, участвовали в пикетах, распространяли листовки, в них забрезжило понимание того, как несправедлива к ним судьба.
Себя Майк тоже причислял к забитым и отсталым, особенно рядом с мужественной, бесстрашной Лидией, а поглядите, что сделал с ним Тэрнер! Не прошло и двух лет, как Майка избрали председателем независимого профсоюза, и этот профсоюз объявил забастовку и добился выполнения своих требований. Потом Майк встал во главе местного отделения «Индустриальных рабочих мира». Он не обольщался на свой счет и понимал, что как руководитель профсоюза он оставляет желать лучшего, однако дело свое делал не так уж плохо, и никто, кроме самых близких ему людей — Хэмилтона, Транка, Лидии, — не догадывался, как страшно ему и тяжело, как искалечили его душу в детстве непосильный труд, лишения и голод, убив в нем мужество.
А может, зря он винит в своем малодушии суровое детство? Многие из его товарищей выросли в такой же нужде, но вот не сломились же. Взять того же Хесуса Хуареса, который восьми лет начал работать в поле, в семнадцать женился, в двадцать два чуть не умер от ущемления грыжи и на всю жизнь остался инвалидом, а сейчас, в тридцать шесть или тридцать восемь, обремененный огромной семьей, спит в камере смертников и тихо улыбается во сне — он не сдался, не отступил…
Как только раздался сигнал тюремной побудки, Хесус открыл глаза и, не выразив ни огорчения, ни злобы, быстро опустился на колени, чтобы возблагодарить деву Марию за… за что? За то, что его жена ждет пятнадцатого ребенка, о чем он вчера с радостью признался Майку? За то, что электрический стул положит конец его страданиям и пошлет его душу на небо, к ангелам, в которых он все еще верит? При всем своем невежестве и суевериях Хесус не был слабак. Бремя, которое он нес, могло бы раздавить гиганта, а он шел себе и шел своим путем. В отличие от Майка, который все чаще и чаще обращался за поддержкой к Лидии, Хесус, хоть и медленно, обретал все большую уверенность в своих силах. Каких же высот достигнет такой человек при социализме, когда болезни будут излечивать без следа, а дети, сколько бы их ни рождалось, все до одного будут желанны?
Майк с удовольствием занялся мелкими делами, которых требовала побудка, — умылся ледяной водой, причесался (пальцами, расчески у него не было), убрал постель (она состояла из одного одеяла, подушки арестантам не полагалось), подмел камеру (облезлой метлой) и оделся (то есть натянул поверх белья длинные, не по росту, тюремные штаны и широченную рубаху). Он был уже готов к утренней поверке, а Хесус все еще плескался над умывальником об один кран с клапаном-пружинкой, усердно намыливаясь и поливая себе на спину и шею из жестяной кружки — его фанатическая приверженность чистоте, равно как и его набожность, уже давно стала предметом шуток среди товарищей. Они со смехом уверяли, что во всем виновата жена Хесуса, грозная Хосефина, которая держала его под башмаком: уж очень он был мал ростом, вот она и путала его со своими детишками и заодно терла мочалкой дочиста.
Хесус принимал подтрунивания добродушно. Хотя он говорил по-английски еще хуже, чем Майк по-испански, Майку было легко переносить заточение в его обществе, потому что Хесус был всегда ровен, приветлив и удивительно ненавязчив. При всей своей индейской сдержанности Хесус отзывался на самую слабую попытку завязать дружеский разговор открытой улыбкой или горячим «Si, si, de veras»[96] Когда Майк вернулся в камеру после надорвавшего его душу свидания с Лидией и Мики, Хесус прямо-таки с женской чуткостью угадал состояние товарища. Не называя ничего своими именами, он дал понять Майку, что чувствует, как тяжело мужчине предстать перед женой и сыном в тюремной одежде, за решеткой, в присутствии чужих, что он восхищается стойкостью и мужеством Майка. Если бы не Хесус, Майку вчера вечером пришлось бы совсем лихо. Вид маленького, щупленького человечка на коленях, который молился в темноте за своих campaneros[97], обреченных в этой земной юдоли на заточение, почему-то подействовал на него успокаивающе, и он даже ненадолго заснул. Утром Майк почувствовал, что кризис миновал.
Казалось бы, жизнь в тюрьме, где заключенные совершают одни и те же действия, причем совершают их в одно и то же время, должна всех обезличить, а жизнь эта, как ни странно, подчеркивает их индивидуальность. Невежественный Хесус превратился в святого — так велика была его доброта и любовь к людям. Особенно заметно проявилась разница между братьями Хулианом и Телесфоро Виджилами: Телесфоро впал в буйную тоску, отказывался от еды, не отвечал на вопросы, ни с кем не заговаривал, весь пожелтел и высох; а Хулиан остался тем же веселым, бесшабашным Хулианом, каким он был на воле, по-прежнему всех подначивал и отпускал смачные шуточки.
Транкилино де Вака отнесся к заключению, как к проверке его готовности и мужества. Так как посадили его за политическую деятельность, он думал лишь об одном: организовать политическую работу прямо под носом у тюремщиков — вопреки замкам и надзору — и посрамить своих врагов. Вчера вечером, во время беседы с адвокатом Хогартом, он дал защите список всех заключенных и их ближайших родственников в Реате, пометив одной звездочкой тех, у кого есть бесспорное алиби, двумя звездочками тех, кто надеется его представить, но еще не имел возможности снестись со свидетелями, и тремя — тех, кто может дать важные показания, но согласен сделать это лишь в присутствии прокурора.
Кроме того, Транк собирал подписи под приветственным письмом, которое они посылали жертвам расизма в Скотсборо[98]. Когда Майк спросил его, как он собирается передать письмо на волю, Транк ответил: «Есть у меня кое-какие мысли на этот счет. Я рассказал о письме Хогарту, так что, даже если у нас ничего не выйдет, все будут знать, что мы его написали и что реатинские шахтеры поставили свои подписи. Ведь главная наша цель — выразить им свою солидарность».
Моби Дуглас тоже не сидел сложа руки, он точно соревновался с Транком, который был его товарищем по камере. Объектом деятельности Моби были заключенные-негры. В Реате почти не было негров среди рабочих, и он чувствовал себя оторванным от своих. Здесь, в тюрьме, он встретил негров из расистских городков на границе с Техасом и рьяно взялся возделывать эту целину, писал для них письма, давал советы по поводу их личных и семейных дел, а они в ответ просвещали его относительно тюремных обычаев и нравов.
Вуди Лусеро все еще лежал в изоляторе, и, хотя температура у него упала, повязку с ноги ему не сняли. Судя по тому, что рассказывал адвокат Хогарт, побывавший у него вчера вечером, Вуди уже полон энергии и даже обыграл всех больных в шахматы. Одно плохо — он написал жене, чтобы она переехала к своей сестре в город, но от Джейни почему-то до сих пор нет ответа. Но, может, еще просто рано, ответ не успел прийти. Майк понимал, что Вуди не находит себе места от тревоги за Джейни, которая осталась среди этих зверей с тремя маленькими детьми. Майк и сам потерял покой из-за Лидии и Мики и сейчас чувствовал к Вуди особенную теплоту…
Когда отперли дверь камеры, чтобы вести арестованных строем в столовую, Хесус еще не успел одеться, и Майк не стал его ждать. В нем шевельнулись смутные угрызения совести — Хесус бы его обязательно подождал, но он так рвался поскорее вон из клетки, что не мог остаться здесь лишнюю минуту, и движущийся по коридору поток арестантов поглотил его. Он был весь разбит после бессонной ночи и в то же время возбужден, ему страстно хотелось, как во времена безработицы, взяться за самый тяжелый труд, хотя бы грузить уголь за нищенскую плату во славу и процветание Реатинской угольной компании. Проработай он день до полного изнеможения, он крепко спал бы всю ночь даже на тюремных нарах.
Впрочем, тут важна была не только физическая усталость. Важно было сознание, что ты делаешь дело, которое у тебя спорится. Когда человек унижен, он обязательно должен чем-то гордиться — неважно чем. Например, старик Хосе Амадо гордился шрамами от ударов цепью, ибо они доказывают, что в юности он был чист душою и силен телом и прошел через ритуальное бичевание и муки умерщвления плоти, а он, Майк, гордился стигмами шахтера — навеки въевшейся в кожу угольной пылью. Гордость же его своим мастерством была так велика, что однажды он, рискуя быть уволенным, тайком взял маленького Мики в шахту, чтобы сынишка поглядел, где его отец добывает хлеб и как легко и красиво он работает.
Мики в то время было девять лет. Майк никогда не забудет, с каким вниманием в широко раскрытых глазах глядел на него малец (потом на его вспотевшем личике осела угольная пыль, и глаза стали казаться огромными), слушая рассказ о том, как располагаются штольни в шахте, зачем нужно устанавливать крепь, как устроена шахтерская лампа, как взрывают породу: бурят шурфы, закладывают в них взрывчатку и забивают глиной, а потом все бегут и штольню сотрясает подземный гул и кажется, что ты погребен заживо… Во время перерыва он поведал мальчику шахтерские легенды, которые слышал еще от деда. В них прошлое переплеталось с будущим, были давно минувших лет, когда жизнь шахтера была так коротка, — с мечтами о тех днях, когда рабочие добьются, чтобы работа на шахте стала такой же чистой и безопасной, как на ферме. Потом Майк водил сына по шахте, останавливался поболтать с друзьями — дядей Транком, Рисом, Моби, и лица у них были такие черные, что Мики всех их путал… А ведь Майк, оказывается, соскучился по шахте — вот тебе и на! Скажи ему кто раньше, что он способен на такое, разве бы он поверил? А с другой стороны, до чего ж приятно сознавать, что ты хорошо потрудился; мало что на свете с этой радостью сравнится. Майк, наверно, перекидывал за смену больше угля, чем любой другой углекоп в Реате, не считая Моби… перекидывал, когда ему позволяли работать. Да, в этом-то все и дело — когда позволяли. Ведь им нужны не самые лучшие работники, а самые тупые и безропотные, те, кто никогда не выражает недовольства, не вступает в профсоюз, ни о чем не задумывается и не стремится переделать мир. За глупость они платят надбавку, если не звонкой монетой, то постоянной работой, назначением на должность мастера, контрольного весовщика, механика на движке шахты или охранника. В девяти случаях из десяти они выбирают anglos, а десятым — индейца или мексиканца-доносчика…
— Эх, поработать бы денек-другой! — произнес вслух Майк, идя по нескончаемому коридору в столовую. — Согласен даже на шахте, будь она трижды проклята.
Впереди Майка шагал Хосе Амадо Контрерас, сзади — Поло Гарсиа. Хосе Амадо хмыкнул.
— Ну уж нет, с меня хватит, — сказал он Поло по-испански. — Теперь я буду отдыхать, отсыпаться и отъедаться за казенный счет в казенном доме.
Поло захохотал, но не рискнул ничего ответить, потому что они приближались к часовому-испанцу. Все трое привычно сложили руки за спиной и молча прошли мимо под его зорким взглядом. Через несколько шагов Поло обратился к Майку:
— Тут у них шахты нет. Есть кирпичный завод — пыль, жарища, раскаленные печи. Тьфу!
— Про завод я знаю, — ответил Майк. — Да мне все равно, где работать. Как ты думаешь, пустят меня, если я попрошусь?
— Не пустят, — ответил Поло.
— Почему? Боятся саботажа, что ли?
Чтобы ответить на вопрос Майка, Поло потребовалось все его знание английского языка, а Майку — испанского. Всем известно, начал Поло, что шахтеров из Реаты ни за какое преступление не осуждали, verdad?[99]
Майк не понял.
— Тогда зачем же нас держат здесь?
Поло обожал объяснять, особенно если собеседник знал меньше, чем он. Claro[100], продолжал он, всех их держат в тюрьме только до суда. Пока суд не осудил их, они не осужденные. Поэтому их нельзя наказывать, принуждая к работе.
Майк возразил, что не считает работу наказанием, он сам
Вопрос Майка озадачил Поло. Он решил посоветоваться с Алькадио. Хотя Алькадио едва исполнилось тридцать лет, в тюрьме он просидел тринадцать. Раньше он был пастух, и, когда какой-то anglo, покупавший у него овец, хотел надуть его, Алькадио этого anglo убил. Он давно уже пользовался здесь поблажками, которые предоставляют узникам за образцовое поведение: работал не на тюремном дворе, а в поле, ездил в город с шофером, который доставлял продукты для арестантов, ходил вместе с ним в бордель, первым узнавал новости, был в курсе всего, что творится в тюрьме и на воле, и уже успел свести знакомство с Поло.
Поло с таким важным видом отправился разыскивать Алькадио среди стоявших в очереди, что, глядя на него, трудно было удержаться от улыбки.
Майк и не удержался. Поло был так озабочен, что, казалось, ничего другого для него не существует и он почти… почти счастлив. Видно, попал в свою стихию. За те три дня, что реатинцы провели здесь, Поло собрал поразительный запас сведений о тюремной жизни — о здешних нравах и порядках, о том, как тут наказывают и как развлекаются, узнал, кого из надзирателей надо опасаться по причине зверской жестокости, кто из арестантов педераст, кто принадлежит к тюремной элите, а кто к подонкам тюремного общества. С двумя-тремя арестантами из числа привилегированных он уже был на дружеской ноге. Сидя в камере через стенку от Майка и Хесуса, он посвящал своего соседа по камере Пита Гранадоса, а также всех, кто желал его слушать, в грязные тюремные сплетни и жуткие тюремные легенды. Он, видимо, совсем освоился в тюрьме, будто провел тут годы, и больше не тревожился о судьбе Долорес и ребенка. Он был уверен, что мисс Эверслив из отдела пособий позаботится о них. Люди никогда не оставят в беде слепую женщину с грудным ребенком, заявил он и, судя по всему, вообще перестал о них думать.
Как ни чудовищно вел себя Поло, Майк его понимал. Беспечному, безалаберному парню, вынесшему в детстве столько побоев и издевательств со стороны anglos, которые вывернули наизнанку его понятия о добре и зле и окончательно загнали и затравили его, когда он стал взрослым и остался без работы и в черном списке, со слепой женой и маленькой дочерью на руках, а теперь еще пришили обвинение в убийстве, — такому парню тюрьма могла показаться местом, где легче найти применение своим способностям, чем на воле, во всяком случае на первый взгляд.
Поло никогда не боролся с судьбой, не отстаивал своих взглядов и принципов, он смирялся и приспосабливался, пытаясь забиться в щель и переждать беду. Но, возможно, сейчас от приспособленчества Поло будет больше проку, чем от нескончаемых мечтаний и тревог Майка, который вообще не умел приспосабливаться. Если реатинцы получат разрешение работать и снова обретут уверенность в своих силах и в своем мастерстве, если они снова почувствуют себя полезными членами общества, завяжут связи и, может быть, даже дружбу с рабочими, которые им сочувствуют, тогда можно будет простить Поло его былое легкомыслие и нежелание участвовать в их борьбе.
Майк, конечно, понимал, что установить связи, а тем более дружбу с обитателями тюрьмы не так-то просто. Когда реатинцев привезли сюда, их окружила толпа любопытных и забросала вопросами о «бунте». На Майка насели двое хамоватых anglos, причем говорили они такое, что у него глаза полезли на лоб от изумления. Они никогда в жизни не видели «красных» и сразу же поверили газетам, что бунт в Реате устроили «иностранцы-террористы, одержимые жаждой убийства». Майк стал уверять их, что он американец и родился в Соединенных Штатах, хоть и говорит по-английски с сильным акцентом, но anglos лишь ухмыльнулись в ответ. Они не сомневались в существовании заговора, и Майк почувствовал, как они рады, что «эту сволочь шерифа» прикончили.
Они не признавали никаких организаций, даже профсоюзов, в которых видели лишь способ вымогать из людей деньги. Их гораздо больше устраивали капитализм и эксплуатация, в джунглях которой все друг другу враги. Пусть каждый дерется только за себя, а слабые пусть гибнут, туда им и дорога, хотя слабыми-то были они сами и теперь расплачивались за это, сидя в тюрьме.
Майк был ошеломлен. Он убеждал себя, что эти двое — исключение среди обитателей тюрьмы, к тому же они не рабочие. Один служил в какой-то конторе, но кризис отнял у него работу и швырнул на дно жизни, и тогда он, мстя своей судьбе, стал воровать и грабить; другой был сначала рабочим, но «выбился в люди», занявшись нелегальной торговлей спиртными напитками, однако возомнил, что теперь ему все нипочем, и перестал подкупать кого надо, за что и был выдан полиции.
Впрочем, по зрелом размышлении Майк решил, что удивляться тут нечего, мелким мошенникам и положено защищать хозяев. Не пойдет же вор-неудачник войной на воров богатых и везучих! Завидовать им он будет и на брюхе перед ними ползать будет, а как только сам войдет в силу, схватит их за горло. Иных отношений между людьми они не знают, для них и то и другое в порядке вещей. И потому они, естественно, решили, что реатинцы борются с обществом теми же методами, что и они сами, хотя, конечно, эти «красные» умеют заморочить тебе голову красивыми словами, сразу и не догадаешься, что цели-то у них корыстные — побольше урвать.
Эти люди ненавидели корпорации и считали их вымогателями высшего класса, которым надо всячески мешать и пакостить, если сами они хотят хоть сколько-нибудь преуспеть. Но боролись они с корпорациями в одиночку, разрозненно и бестолково — о такой «борьбе» капиталисты как раз и мечтали. Перед насилием они не останавливались. Но, нашкодив неудачно, эти циничные, неунывающие прохвосты, чуждые какой бы то ни было дисциплины, спешили улепетнуть в кусты и потом долго сетовали, точно собравшиеся в ночлежке бродяги, что «дело сорвалось». Однако, в общем, все они принимали правила игры краплеными картами и старались держаться от полиции подальше. Получив во время забастовки повышенную плату за штрейкбрехерство, они радовались, что вот обвели хозяина, хотя на самом-то деле хозяин обвел их.
Но придет время, и люди эти поймут, что в дураках остались они, и тогда с ними можно будет по-дружески побеседовать.
На своем опыте забастовщика Майк убедился, что ни одного штрейкбрехера, ни одного люмпен-пролетария не следует заранее заносить в список безнадежных. Он мечтал, что, когда получше познакомится с обитателями тюрьмы, многие из них окажутся славными ребятами, просто семена добра еще не дали ростков в их душах. Рано или поздно он отыщет хоть нескольких молодых парней, которые тянутся к знанию, а может, это будут люди постарше, бывшие члены «Индустриальных рабочих мира», или социалисты старой формации, или на худой конец просто христиане, верующие, что все люди — братья. А пока Майк таких людей не нашел, его товарищи будут возвышаться над общей массой, как великаны, будут выделяться среди них, точно пришельцы из будущего, своей силой, прямотой, честностью, дисциплиной и знаниями — только сейчас, в тюрьме, он их разглядел по-настоящему.
А что, подумал он, на самом деле мы и есть провозвестники будущего, мы далеко обогнали всех других, кто добивается торжества истинной человечности…
Майк гордо вскинул голову. И увидел Поло, который спешил к своему месту в очереди — как раз вовремя, потому что дверь через минуту открылась.
— No jabon[101], — прошептал Поло. — Алькадио говорит, дохлый номер. Говорит, работать нам никто не разрешит, но все равно, говорит, попроситесь. Надо просить как можно больше, тогда хоть что-нибудь да позволят.
Очередь медленно двигалась.
— Ну что ж, — сказал Майк, — в таком разе изберем комитет и обратимся к начальнику тюрьмы. Только сначала, наверное, с адвокатами надо посоветоваться. Они обещали прийти после разговора с судьей и все нам рассказать.
Майк запретил себе надеяться, что адвокаты принесут приказ об освобождении их всех из тюрьмы. Такого никто и не ждал. Но, думая о встрече с мистером Хогартом в комнате для свиданий, он осмелился представить себе там и Лидию. Вместе с Мики. И сердце его, точно удавка, сдавила боль.
Но через минуту он вспомнил, что посещения родственников разрешаются только раз в неделю. Облегчения ему эта мысль не принесла, только боль стала другой.
После смерти Сирило Сандобаля Лус не осушала глаз. Она всегда считала отца своей опорой, даже когда вышла замуж за Просперо, и теперь ей казалось, что пуля, оборвавшая его жизнь, парализовала и ее тело, и душу.
Лишь одно давало ей силы жить: она надеялась, что народ почтит светлую память ее papacito[102] и что его похороны станут таким же событием, как похороны Кресенсио Армихо.
Чтобы все подготовить, надо было знать, когда врачи произведут вскрытие и она сможет взять отца. Но власти ничего ей не говорили, и, ложась спать в понедельник вечером, она еще не знала, когда состоятся похороны.
Не могла она знать и того, что власти нарочно держат это от нее в тайне. Они твердо решили не допустить бесчинств, как на прошлых похоронах, когда собрался этот сброд и тетка дока Дель Бондио начала подстрекать толпу. К счастью, старуха-то чокнутая, никто на ее агитацию не клюнул и все обошлось, однако больше полицию не застанут врасплох, она заранее примет меры.
И вот во вторник на рассвете Лус, а также все члены семьи Сандобалей и Лара, включая грудных детей, были взяты под «превентивный арест» и доставлены в полицейских машинах в испанское похоронное бюро, которое организовало похороны за счет муниципалитета, причем никому не сообщили, куда и зачем их везут, и не позволили предупредить соседей. Из похоронного бюро их быстро отвезли на кладбище, и через полчаса все было кончено; отец Шустер завел: «Из земли ты вышел, в землю отыдешь…», и на сосновую крышку гроба посыпались комья земли.
Потом оглушенных, раздавленных горем людей снова загнали в машины и у порога их дома выпустили. Лус молча вошла в комнату, легла и отвернулась к стене. Ей казалось, что вместе с отцом зарыли и ее, она лежит рядом с ним в гробу и ей никогда не воскреснуть…
Господи, в какие идиотские положения, попадает иной раз адвокат, думал Пол Шермерхорн. Несмотря на разногласия между ним и Фрэнком Хогартом по тактическим вопросам, сегодняшнее заседание дало гораздо более обнадеживающие результаты, чем можно было ожидать. И вот на тебе — его клиентка, миссис Ковач, решила, что все потеряно, и ему приходится бог знает сколько времени успокаивать ее.
После того как судья подписал свой приказ, повернув все так, что обвинение не смогло бы к нему придраться, Пол с Фрэнком взяли назад свой протест в связи с нарушением конституции. Правда, Бек не дал распоряжения освободить арестованных, однако и не ответил на ходатайство защитников отказом. Он просто объявил недействительным предварительное слушание, которое состоялось на прошлой неделе в Реате, и назначил новый предварительный разбор, который будет проводить он сам и на котором должны будут присутствовать все их подзащитные, причем во время этого предварительного разбора все жалобы и показания будут должным образом высказаны и выслушаны при гарантированном соблюдении конституционных прав подзащитных.
Тогда-то Пол с Фрэнком и взяли назад свое ходатайство об освобождении заключенных.
Дабы умаслить обвинение, Берни пояснил, что это решение ни в коем случае не вызвано его несогласием с процедурой ведения предварительного заседания в Реате — по его мнению, должностные лица приняли меры, сообразуясь с «чрезвычайными обстоятельствами» и руководствуясь желанием «исключить возможность дальнейших вспышек насилия», и, вероятно, «поступили мудро» Удалив при первой же возможности арестованных из Реаты, где обстановка и без того сильно накалилась.
Главный прокурор заверил его честь от имени обвинения, что они приветствуют назначение нового предварительного слушания и надеются воспользоваться им, чтобы доказать свою непредвзятость тем, кто подозревает их в желании засадить людей в тюрьму по ложному обвинению. Он «охотно» согласился заново сформулировать обвинительный акт в данном деле и заново подготовить показания.
Вечерние газеты поместили материал Ассошиэйтед Пресс. Сообщив в заголовке, что планы защиты сорвались, ибо судья наотрез отказался освободить из тюрьмы подозреваемых в убийстве, автор статьи представил дело так, будто защитники выразили недовольство решением суда, причем особенно возмущался Фрэнк Хогарт, который с самого начала и до самого конца вел себя недопустимо грубо. Когда же суд предложил официально утвердить мистера Хогарта и мистера Шермерхорна адвокатами всех обвиняемых, Фрэнк якобы «начал пререкаться» с судьей и согласился принять назначение лишь при условии, что ему позволят беседовать со своими подзащитными конфиденциально, а не в присутствии тюремных властей, как это было до сих пор. Судья «с улыбкой» согласился на это условие и объявил, что новое предварительное слушание дела состоится в конце этой недели или в начале следующей.
Можно ли было надеяться на большее? — убеждал Лидию Пол. Конечно, они не вызволили Майка из тюрьмы — пока. Но сколького они добились! Признав, что во время слушания дела в Реате закон был нарушен, суд нанес обвинению сокрушительный удар и самым серьезным образом предупредил, что впредь не допустит ущемления гражданских прав подзащитных. А назначение повторного разбора в Идальго — не в охваченной террором Реате, а в Идальго! — неслыханная удача, тем более что вместо предубежденного против шахтеров Эверслива вести разбор будет либеральный Берни. Словом, вполне вероятно, что через неделю на свободе будет не только Майк, но и все до одного заключенные. Вчера надежда на это показалась бы верхом нелепости, сегодня она превратилась в реальность. Судья Бек может решить, что шерифа убили те двое рабочих, которые умерли. Он может представить дело в таком свете, что сама мысль о заговоре покажется нелепостью, и отпустит всех арестованных домой, хотя, конечно, рассчитывать на это не следует.
Лидия неуверенно кивнула — «Да, понимаю» — и посмотрела вопросительно на Фрэнка.
Пол отдавал себе отчет, что расписал картину слишком уж розовыми красками, они не совсем соответствовали действительности. Но к счастью, Фрэнк его поддержал.
— Он прав, Лидия. Произошли качественные изменения. Вчера мы пытались перекричать бурю. Сегодня… что ж, буря еще свирепствует, но гром гремит уже глуше и наш голос можно расслышать. Когда мы рассказали последние новости Майку, он ничуть не расстроился.
Лидия невесело засмеялась.
— А, Майк всегда ищет худшего, и, когда оно случается, ему не так тяжело. Да нет, мистер Шермерхорн, я знаю — сегодня все получилось вовсе не плохо, и вы, пожалуйста, не считайте меня неблагодарной, я даже не представляю, что бы мы без вас и мистера Хогарта делали. Наверно, я просто наслушалась всяких рассказов про этого судью и ждала от него слишком многого. Когда начальство на моих глазах начинает лебезить друг перед другом и рассыпаться в любезностях, вроде как ваш судья с теми типами в суде, рабочим от этого добра не будет. Тут уж жди предательства: сначала заговорят тебе зубы, дескать, все хорошо, все прекрасно, тревожиться и волноваться не о чем, а сами тебе нож в спину — раз! — или схватят да в тюрьму. Вы не думайте, что это я о вас, боже упаси! Я ведь вообще говорю, просто так… — сказала она, спохватившись, и в ее усталых глазах блеснули лукавые искорки. — Уж очень мне хочется, чтобы мужа поскорее выпустили. Не обращайте на меня внимания. Неделя ведь не год, потерпеть можно.
Приехала Хейла Рескин забрать Лидию к себе со всеми вещами. Мики она уже перевезла, и он успел освоиться, чувствует себя как дома. Когда она уходила, он принимал душ — наверное, решил проверить, где лучше: в отеле «Эспехо» или у них, — а ее Милти колотил кулаками в дверь и требовал, чтобы Мики скорее выходил играть с ним в мяч. «Прямо как Дамон и Пифия», — заключила она, сияя своими огромными глазами и улыбкой от радости, что ее затея так хорошо удалась.
Когда за Лидией и Хейлой закрылась дверь, Пол пытливо посмотрел на Фрэнка:
— Вы ведь согласны с Лидией, верно?
— Н-нет… — протянул Фрэнк.
Пол нутром чувствовал, что за этим «нет» последует «но».
— Прошу вас, попытайтесь взглянуть на сегодняшнее заседание глазами судьи Бека. Собрались все его злейшие враги и затаив дыхание ждут малейшего промаха с его стороны, чтобы обрушиться с обвинениями в потакании «красным», во враждебных выпадах против обвинения, в нарушении закона или на худой конец в пристрастности! По-моему, он сделал максимум, если принять во внимание, как общественное мнение относится к радикалам, а ведь вы сами, Фрэнк, твердите, что в конечном итоге исход этого дела зависит от общественного мнения. И вот представьте себе, что людям померещилось, будто судья пристрастен к коммунистам, которые, как им кажется — неважно, правда это или нет, — ратуют за насилие, убийства и гражданскую войну. Вам известно, что в нашем штате есть закон, согласно которому обе стороны имеют право отвести участвующего в рассмотрении судью лишь на том основании, что он их не устраивает, и в таком случае верховный суд штата назначает нового судью?
— Не требуя доказательств его пристрастности?
— Даже не спрашивая, почему судья вас не устраивает.
Фрэнк улыбнулся.
— Либеральный закон. Не опасно ли для хозяев вашего штата было принимать его?
— Да нет, на деле никакой опасности для них нет. Действительно либеральный судья у нас тут только один, и этот судья — Берни. Его люто ненавидит Джейк Махони, ибо благодаря Берни Джейка вывели из реатинского муниципалитета. Так что Берни вполне могут отстранить. А если его отстранят…
Договаривать Пол не стал, и без того все было ясно. Фрэнк ничего не ответил, лишь покачал головой.
— Не знаю, как вы, Фрэнк, но, если бы мне поручили выбирать судью, я выбрал бы Берни — не потому, что мы друзья, а потому, что он честный человек, знающий юрист — по местным стандартам — и у него есть мужество без ненужной бравады. Если Берни отведут, на его место могут назначить Уэйда Мануэля, из-за которого в реате и началось все это непотребство, а то навяжут нам какого-нибудь выходца из Техаса, который ни негров, ни мексиканцев не считает за людей и про себя думает, что реатинская полиция еще слишком миндальничала с ними во время облавы.
Фрэнк быстро прижал к губам руку, точно желая удержаться от резкого замечания. Потом опустил руку и грустно усмехнулся.
— Вы хотите сказать, что Бек — наименьшее зло. Он будет держать наших подзащитных в камерах смертников не потому, что Транкилино де Вака — вонючий мексиканец, а Дуглас — черномазый, а потому что он, судья Бек, боится, как бы его не обвинили в потворстве «красным», хотя то обстоятельство, что они, скажем, «красные» или, наоборот, не «красные», никоим образом не связано с их виной или невиновностью, равно как и с законом, согласно которому их следует или не следует выпускать на свободу. Поверьте мне, я знаю, как ведут себя такого рода судьи во время такого рода процессов. С подонками проще, с подонками знаешь, чего от них ждать. А либерал вдруг начинает уступать давлению, его надо постоянно подкачивать, иначе бедняга совсем выдохнется. Видите, обвинение уже сейчас занесло над ним свое оружие — отвод, грозя ему, а стало быть, и нам. Что мы можем противопоставить их давлению? Ничего. Или почти ничего. Разумеется, вы можете мне возразить, что правда на нашей стороне, что мы вместе с ним хотим добиться справедливости и, если мы не будем восстанавливать его против себя, если будем вести себя чинно и благородно и будем уважать закон, он, несомненно, всеми силами постарается нам помочь. Что ж, все это так. Но уверяю вас, чтобы уравновесить мощное давление противной стороны, этого слишком мало. Он будет без конца им уступать, боясь упреков в отсутствии гибкости по отношению к своим политическим противникам. А этих уступок мы и не должны допустить. Как? У нас только одно оружие. Вы сами его назвали — общественное мнение. Наша сторона должна защищать себя непрерывным заградительным огнем гласности. Вести его, естественно, должны не вы и не я, а партизанские отряды защиты, каждый раз, как Бек будет склоняться к капитуляции, ему надо будет угрожать разоблачением его либерализма, под маской которого он ведет двойную игру, стараясь засадить рабочих в тюрьму по ложному обвинению. Другого выхода у нас нет, Пол. Он должен согласиться во имя справедливости подставить себя под удар и твердо стоять до конца, даже если его станут травить как «красного». Скажу больше: когда мы будем разоблачать истинную подоплеку прекраснодушных либеральных жестов, он должен
На душе у Пола было погано. Говоря сейчас так беспощадно о Берни, Фрэнк говорил и о нем — ведь и он не хочет подставлять себя под удар и склонен к компромиссам, если на него хорошенько надавить, и он боится быть опозоренным в глазах общества. И хотя Пол никогда не считал себя героем, слышать о своих негероических чертах из уст человека, который в доказательство собственного мужества может предъявить рубцы и шрамы, было тяжело.
Пол ничего не ответил Фрэнку. Он достал бутылку виски и два стаканчика и вопросительно посмотрел на Фрэнка. Тот кивнул. Пол начал наливать виски. И, как это часто бывает, когда человек не получает от собеседника ответа, Фрэнк решил, что Пол обиделся или не согласен с ним и потому молчит. Он перестроился.
— Я знаю, Пол, о чем вы думаете. Вы думаете, что порой моя агрессивность заводит меня чересчур далеко. Но по мне, уж лучше жалеть об излишней жестокости в драке, чем упрекать себя за мягкотелость. Это уж у кого какой характер. Однако, кажется, я начинаю понимать, как нам следует распределить роли, чтобы работа пошла успешно: я буду шпоры, вы — узда. — Он поднял стакан и улыбнулся широко и открыто. — Лошадка и будет трусить бодрой рысцой не надрываясь. Надеюсь, вы не приняли всерьез моего заявления, что я предпочту судье Беку расиста из Техаса. А вы, я уверен, пошутили, сказав, что Бек всеми силами постарается нам помочь без какого бы то ни было принуждения с нашей стороны.
Пол сказал не совсем так, однако уточнять он не стал. Кажется, он теперь знает, как нужно вести себя с Фрэнком Хогартом. Пусть он говорит, что хочет — не надо ему решать, — пока не договорится бог знает до чего. А потом одним лишь словом или даже молчанием дать Фрэнку понять, что его занесло слишком уж далеко, и тогда он сам даст задний ход, а ты ему только «поможешь».
Такое открытие стоило потраченного вечера.
— Сибил ждет меня ужинать, — сказал Пол. — Может быть, вы все-таки поужинаете с нами?
— Спасибо, меня ждет Миньон. Но после ужина мы снова встретимся здесь же, так ведь? И посмотрим, какими свидетельскими показаниями мы располагаем на тот случай, если надо будет представить их на предварительное слушание. А понадобится что от Лидии — ей можно позвонить. — Они допили виски и встали. — Завтра едем в Реату, — сказал Фрэнк. — Вы по-прежнему полны боевого задора?
— Я не раз там бывал.
— Миссис Шермерхорн не очень расстроится?
Пол с вызовом усмехнулся.
— И каждый раз возвращался.
— Ну что ж, отлично. — Фрэнк взял руку Пола и крепко стиснул.
Свет горел и в кабинете главного прокурора в здании законодательного собрания штата. Главный прокурор Дьюи Соумс сидел во вращающемся кресле, положив ноги на выдвинутый ящик стола, и медленно поворачивался то вправо, то влево. Пружины кресла жалобно скрипели, и этот скрип давал ему возможность отключиться от того, о чем возбужденно спорили Луис Кортес, Бен Мэллон и Джиг Сойер, и сосредоточиться на своих собственных мыслях.
Вмешаться в их перебранку еще не настало время. Много лет назад Дьюи пришел к выводу, что настоящий лидер не должен проявлять свою власть по любому поводу. Он, как хороший солдат, подпустит противника на близкое расстояние и лишь тогда откроет огонь в упор. Впрочем, сейчас самого Дьюи никто не обстреливал, во всяком случае прямой наводкой. Разумеется, Луис и Бен будут держать главного прокурора под прицелом все то время, что идет процесс, но это и понятно. Дело об убийстве Гилли было величайшей из удач, какую только мог послать им Господь Босс, оно поможет им восстановить свои подмоченные репутации, равно как и репутацию всей реатинской клики, и предстать перед обществом в тоге защитников «народа» от «коммунистической опасности». Или хотя бы примерить эту тогу — впору она им или нет.
Пусть не обольщаются — не впору, в этом Дьюи был уверен. Что же касается самого дела, ему меньше всего хотелось брать ответственность за его исход на себя. Опасно это, ох как опасно. В любом варианте оно может ударить по нему. Пошлет суд на электрический стул слишком много бунтовщиков — красные всех мастей и званий, все эти еврейские прихвостни «нового курса» поднимут хай и опозорят его на весь мир. А если красные отделаются слишком дешево, то прости-прощай его политическая карьера, ибо человеку, не сумевшему добиться смертного приговора для убийц представителя власти, никогда не стать губернатором этого штата. Какое там стать губернатором — он даже кандидатуру свою на этот пост выставить не сможет. Так что если их ждет провал, нужно, чтобы его в этом провале никто не обвинил.
Конечно, не будь Америка в этих вопросах такой отсталой страной, идеально было бы провести дело в стиле адмирала Хорти и Муссолини, то есть применяя политику кнута и пряника. Арестовав столько красных, сколько тебе надо, рассаживаешь их всех по одиночкам, а потом по своему усмотрению чередуешь жестокие методы обращения с «мягкими» допросами в форме «дружеской» беседы. Запугаешь их до того, что они собственную мать-отца узнавать перестанут и поверят, будто тебе известно больше, чем ты знаешь на самом деле. Дальше все пойдет как по-писаному: они начнут валить вину друг на друга, чтобы спасти собственную шкуру, а тебе останется только выбрать, кто кого будет обвинять своими показаниями, и положить перед судьей ясное как день дело. Только при таких условиях Соумс согласился бы взять на себя ведущую роль в обвинении.
Он много раз говорил об этом Луису и Бену, но в таких выражениях, что они не знали, верить ему или нет, и потому пребывали в неослабном напряжении. А этого-то ему и было надо.
Сейчас они, покончив с разбором сегодняшнего заседания, обсуждали, следует ли принять меры для отвода Берни Бека немедленно или подождать. Они насмерть стояли на своем: Берни это дело вести не будет. Дьюи был склонен с ними согласиться — да, скорее всего, Берни действительно это дело вести не будет. Однако это вовсе не означало, что надо требовать его отвода, и тем более прямо сейчас. Дьюи не исключал возможности, что Берни сам отведет себя. Он уже увильнул от ответственности один раз — сказался больным в прошлую субботу и послал в реатинское пекло Уэйда Мануэля, а сам, выиграв таким образом время и сориентировавшись, начал потом спасать положение и поражать всех своей мудростью, как, например, сегодня.
Кроме того, если демократы выдвинут Берни на пост губернатора, ему из этических соображений нельзя будет вести столь серьезное и столь широко освещаемое прессой дело, в котором принимают участие его политические противники. Либо Берни, либо ему, Соумсу, придется выйти из игры, а, поскольку процесс этот без участия главного прокурора вестись не может, тогда как судья может выступать любой, выйти придется Берни.
Впрочем, очень может быть, что кандидатура Берни выдвигаться не будет. Очень может быть, что в последнюю минуту Арта Хьюи «уговорят» баллотироваться на второй срок и у Берни развяжутся руки для участия в этом деле. А уж если Берни захочет нажить себе на нем политический капитал к следующей предвыборной кампании, которая состоится через два года, если он начнет выступать в роли защитника коммунистов и интеллигентской сволочи, — что ж, отвести его кандидатуру они всегда успеют. Спешить некуда, зачем предвосхищать события?
И вот, все взвесив и обдумав, Соумс решил, что пора пресечь грызню между Луисом, Беном и Джигом и показать им свою власть — показать власть, сложив с себя ее бремя.
— Ребята, дело ведете вы, — сказал он. — Я говорил вам не раз и не два, что моя роль сводится к роли наблюдателя, ну, если хотите, к роли советчика, который защищает интересы нашего штата в целом. Реата это или любой другой округ, рабочие или любые другие слои населения, данные конкретные граждане или любые другие — мне, как политическому деятелю, безразлично. Но мне не безразлично, каким образом будет вестись это дело, ибо оно затрагивает интересы всего штата. И я считаю, что, отводя судью Бека сейчас, мы в самом начале процесса рискуем вызвать некоторую предубежденность против обвинения. Сейчас я поясню свою мысль.
Разглядывая их физиономии, он втайне забавлялся. Бен, самый умный из троицы, видимо, в общих чертах знал, что им собирается сказать Соумс. На лице Луиса было наивное любопытство, Джиг радовался — раньше времени, — что его мнение нашло поддержку, и уже, наверное, поздравлял себя с повышением, которое рассчитывал получить на этом деле. Соумс начал говорить, обращаясь к Бену, но глядя то на Луиса, то на Джига:
— В нашем штате закон об отводе судьи никогда не пользовался особой популярностью. И прошлой весной, когда судили этого убийцу-навахо, пользы он никакой не принес. Люди убеждены, что судью следует отводить только в одном случае — если он пристрастен. Если же его отводят без объяснения причин, в глазах общества это будет лишь доказательством того, что он беспристрастен и что вы хотите заменить его судьей, который будет стоять на вашей стороне.
— Святая правда, именно такого судью нам и надо, — вполголоса проговорил Луис. Все рассмеялись, и обстановка разрядилась.
— Ладно, Дьюи, — сказал Бен. — Дадим ему время, пусть доказывает свою пристрастность. Ведь в конце концов нам все равно его придется отвести. Вопрос только в том — когда.
— А собственно, зачем нам его отводить? — Дьюи улыбнулся и потрогал пальцами кончики усов. Бен на секунду умолк, но Дьюи, не дав ему опомниться, продолжал: — Что лучше, — лучше для вас, hombres[105], и для нашего штата, — выиграть процесс с держимордой в судейском кресле, который стоит за вас горой и не дает защите рта раскрыть, чтобы потом верховный суд штата отменил его решение, или выиграть тот же самый процесс с судьей-либералом, который всегда берет сторону подсудимого, если нет доказательств его вины, лезет из кожи вон, стараясь быть «беспристрастным» и «справедливым», и лишает обвиняемых какой бы то ни было возможности подать апелляцию?
— Ваши доводы убедительны… — начал было Бен, Дьюи продолжал:
— Позвольте мне прочесть вам несколько строк сегодняшней передовой «Демократа».
— Я читал ее, — возразил Бен.
— Но, видимо, не заметили главного, — оборвал его Дьюи. — Слушайте… вот: «Наш долг — подойти к этому делу с величайшим вниманием и осторожностью, ибо в нем замешаны голодные невежественные люди, люди, которых подстрекают продажные агитаторы, эксплуатируют продажные политические деятели и которые живут в краю, славящемся своей коррупцией и презрением к закону». И дальше: «Быстрые и решительные действия следует приветствовать лишь в том случае, если они будут сочетаться с вдумчивостью и сознанием ответственности, иначе может совершиться несправедливость и профсоюзные деятели пригвоздят нас к позорному столбу. Если мы не хотим превращать обвиняемых в мучеников — на самом деле или в чьих-то глазах, — мы должны отнестись к ним ко всем без исключения как минимум с тем же уважением, с каким отнеслись, например, к сенатору Махони во время суда над ним».
Соумс поднял глаза от газеты и наконец-то посмотрел на Бена в упор.
— Это только первая ласточка, — сказал он. — Дальше будет хуже, учтите. Гораздо хуже.
— Вы не дочитали, есть еще одно интересное место, — сказал Бен, и краска медленно начала заливать его лицо и шею. — Там, где говорится о применении «чудовищного по своей нелепости древнего закона о наказании за участие в бунте…».
— Не надо горячиться, Бен. — Дьюи Соумс очень любил говорить своим противникам, чтобы они не выходили из себя — на него самого это всегда действовало успокаивающе и неизменно разъяряло противников. — Это место я тоже читал и снимаю перед собой шляпу за то, что откопал этот древний закон, вам же воздаю должное, ибо с самого начала углядели его уязвимые стороны. Однако кое-что ускользнуло от вашего внимания, а именно то, что этот древний закон дал нам юридические основания провести облаву на преступников, вывезти из города более пятидесяти красных лидеров и водворить их в тюрьму штата, где они уже не смогут заниматься своей агитацией. Массовый характер арестов сразу определил масштабы всего процесса: люди неизбежно должны прийти к выводу, что мы не зря размахнулись так широко, дыма без огня не бывает. Публика уже и сейчас не сомневается, что шерифа Маккелвея убили красные, один убил, или двое, или целая толпа, неважно: убийцы должны понести наказание, а уж применили мы этот закон или нет, нашли пистолет, из которого стреляли в шерифа, или не нашли — дело десятое. Не вытащи я на свет божий этот закон, заварилась бы такая каша, что вам ее вовек не расхлебать, и потому, господа, извольте прислушиваться к моим суждениям. Так вот, чем позднее мы отведем судью Бека — а я надеюсь, что этого вообще делать не придется, — тем лучше для нас. Давайте воздержимся от опрометчивых поступков, последствия которых очевидны даже непосвященному. Договорились?
Последние слова прозвучали не столько просьбой, сколько весьма прозрачным намеком, что разговор окончен. Троица кивнула, признавая свое поражение.
— Теперь вот еще что. Как я слышал, завтра защитники едут в Реату, чтобы поговорить со свидетелями и подготовить их показания к предварительному слушанию. Возможно, с кем-то из свидетелей вам захочется поговорить до них. Если вы выедете сейчас, то сможете отлично выспаться в Реате, а утром успеете побеседовать с кем надо до приезда Хогарта. Да, кстати, губернатор просил меня распорядиться, чтобы Хогарта сопровождали полицейские штата. Он жаловался, что ему там будто бы угрожали оружием и силой принудили уехать. Я надеюсь, вы доведете до сведения Бэрнса, Бэтта и их ребят, что сейчас Хогарт выступает в роли официального защитника, его утвердил судья Бек, и губернатор оказывает ему покровительство. Это, конечно, не означает, что он имеет право агитировать и устраивать незаконные сходки, но вообще-то власти должны соображать сами. Если они на это способны.
Главный прокурор небрежно провел рукой по блестящим черным волосам, встал и улыбнулся — сплошной шарм и светская непринужденность.
— Кланяйтесь супруге, Луис. И вы тоже, Бен. — Он знал, что Бену нож острый, когда при нем отдают предпочтение «туземцу», но сам Дьюи ни на минуту не забывал, что большинство избирателей этого штата — «туземцы». — Привет нашим приятелям из Реаты и в особенности Бэрнсу. А вы, Джиг, постарайтесь раздобыть какой-нибудь убойный материал о «красном заговоре». Но никому ни звука, первому принесете его мне. Что ж, друзья, по коням!
Консепсьон Канделария была под домашним арестом, и, пока было светло, она не отваживалась выйти на улицу. Но когда совсем стемнело, она тихонько отвела маленького Томасито к соседям, уложила его там спать, подоткнула со всех сторон одеяло и, торопливо поцеловав мальчика на прощанье, незаметно выскользнула из двери и стала пробираться задними дворами к дому Ковачей.
Майк Ковач сидел в тюрьме, Лидия с Мики были в Идальго, поэтому в доме обосновались Хэм Тэрнер с Лео Сивиренсом и устроили там штаб-квартиру их организации. Сегодня они предприняли первую попытку перегруппировать силы после поражения.
Конни полыхала гневом против Хогарта, о котором прочитала в реатинской «Лариат»:
Как заявил вчера в Идальго адвокат Хогарт, виновным в нарушении закона во время предварительного слушания, которое состоялось в субботу в Реате, он считает лидера рабочих коммуниста Хэмилтона Тэрнера. Тэрнер, по мнению Хогарта, не имел права «пренебречь записанным в конституции правом шахтеров на квалифицированную юридическую помощь». Поэтому он требует, чтобы шахтеров освободили до проведения над ними законного суда.
А ведь она так распалилась лишь потому, что кто-то посмел обвинить Хэма. Глупости, нельзя давать волю чувствам, убеждала себя Конни. Однако оставить так это заявление тоже невозможно. А то что получается? Взялся этот самый Хогарт невесть откуда, ровным счетом ничего не знает о жизни в Реате, а смеет критиковать руководителя, который… человека, который… Она чувствовала, что ей нанесли golpe[106] она была estupefacta[107] и решила обязательно обсудить это на собрании. Заявление защитника явно попахивало оппортунизмом.
Интересно спросить, а что бы на месте Хэма стал делать в то субботнее утро уважаемый мистер Хогарт, попади он в битком набитый больными и голодными людьми зал, в духоту и вонь, под охрану к пьяным бандитам, у которых «случайно» выстреливают пистолеты? Если бы он оказался перед выбором: оставить gente[108] на двое, трое суток под арестом в ожидании «квалифицированной юридической помощи», в условиях, когда каждую минуту может вспыхнуть паника или эпидемия и людей начнет косить смерть, или вызволить их оттуда любой ценой, любой ценой спасти им жизнь, — неужели бы он поступил иначе? Упрекать «лидера рабочих и коммуниста» за то, что сделал бы в таких же обстоятельствах сам — да это настоящая травля «красных»! Что за адвоката навязала им Лидия?!
Конни пришла на собрание последняя. Запрещение мэра собираться в количестве более пяти человек все еще действовало, поэтому Хэмилтон сократил число участников до минимума и назначил собрание вечером, после наступления темноты, чтобы на него могли прийти женщины, сидящие под домашним арестом. От каждой семьи в боевую группу разрешалось войти только кому-нибудь одному. Это означало, что за ее пределами останутся очень нужные для их работы люди, как, например, Джо Старов, хотя через его магазин, телефон и почтовый ящик осуществлялась их связь друг с другом и с внешним миром. Вместо Джо в группу вошла его жена Елена. А из семьи Лара Хэм выбрал не Лус, которая после смерти отца оцепенела от горя, а Нативидад — пусть у них будет и представитель молодежи.
Не включили в боевую группу и Лео Сивиренса. Он был слишком нужен им как юрист, и, арестуй его полиция во время налета за «участие в противозаконном сборище», что они станут делать? Пусть уж лучше он продолжает накапливать материалы для процесса, добывая их из самых неожиданных источников. Хэм был убежден, что они сослужат хорошую службу тем двум защитникам, которые не так хорошо знают Реату, как Лео.
Итак, Хэм был единственный мужчина среди собравшихся, остальные пятеро были женщины: Конни, Елена, Альтаграсия Арсе, старая Марта Виджил и четырнадцатилетняя Нативидад.
Елена привела с собой восьмилетнюю дочь Соню и ее подружку Лолиту Хуарес и выставила их во дворе часовыми. Девочки будут играть на крыльце и предупреждать их о приближении легковых и грузовых машин и пешеходов.
— Нас здесь на одного больше положенного, — напомнил Хэм, — так что, если услышим, что кто-то идет или едет, пошлем Нативидад играть на крыльцо. Надо думать, к молодежи до восемнадцати приказ о сборищах не относится, иначе больше половины семей автоматически попали бы в число нарушителей, а у нашей дорогой Марты дома столько Виджилов[109], что их можно арестовать за превышение нормы в несколько раз.
Громче всех рассмеялась Марта. Смех в эти дни был такой редкостью, что всем хотелось продлить удовольствие как можно дольше. И потом все время, пока шло собрание, Марта вспоминала шутку и посмеивалась, прикрыв рот ладонью.
Хэм призвал присутствующих к порядку, и Конни так и не удалось рассказать им о той заметке в газете.
— Вы, товарищи, конечно, знаете — весь наш комитет арестован, кроме меня и товарища Конни, да и то ей велено сидеть дома, начищать до блеска кастрюли и сковородки, в политику не вмешиваться и вообще быть тише воды, ниже травы. Поэтому мы создали временный комитет, и в него вошли вы. Похороны Кресенсио показали, что народ снова готов подняться, надо только позвать его за собой. Это же была настоящая демонстрация, и главными ее организаторами я считаю двух женщин — Бернардину Ландавасо, хоть она и не состоит в партии, и нашу Конни, а также Бернала Армихо: парнишка прошел Сьенегиту из конца в конец, стуча во все двери и сзывая народ на похороны отца. И теперь, имея такую боевую группу, как наша, мы можем надеяться, что массовые выступления примут более широкий размах.
Для начала Хэм предложил обменяться новостями — все должны быть в курсе того, что происходит. Он прочел статью из субботней «Компостелла таймс» о демонстрации протеста, которую устроил перед особняком губернатора в Идальго ЛЕСИАР (об этой организации никто из них не слышал раньше).
— Видите, товарищи, — заключил он, — реатинских шахтеров поддерживают наши братья из северных округов.
Аплодисментов не было, но усталые глаза женщин как бы осветились изнутри.
Потом Хэм рассказал об успехах, которых добились сегодня их защитники в Идальго. Джо Старов только что получил от мистера Хогарта телеграмму. Тот сообщает, что к делу подключен еще один адвокат, что они требуют освобождения заключенных из тюрьмы до суда, что судья назначил новое предварительное слушание и что, готовя к этому слушанию материал, оба защитника приезжают завтра в Реату расследовать обстоятельства, при которых произошли волнения, будут беседовать со свидетелями и так далее.
— В прошлый раз, когда вы пытались встретиться с мистером Хогартом, вам не повезло, я это знаю, товарищи, — его заставили уехать из города, угрожая оружием, но сейчас он приедет как официально утвержденный защитник, губернатор обещал ему охрану, и теперь уж у нас осечки быть не должно.
На лицах женщин Конни увидела то же сомнение, что шевельнулось в ней: ох, что-то тут не так, защитнику простых рабочих губернаторы из капиталистов охрану давать не станут, однако смолчала.
— Это не все, есть еще хорошие новости. В сегодняшней вечерней газете напечатано, что из тюрьмы выпустили несколько человек, потому что в то утро их не было в Реате, они гостили у родственников…
— Да, и один из них — Эспиридон Хомес, — подхватила Марта по-испански. — Я видела его, когда шла сюда. Он только что приехал из Идальго на автобусе. Рассказал про моих мальчиков — ничего, говорит, держатся молодцом, и остальные тоже, даже Вуди Лусеро, нога у него заживает, а Мигеля Ковача навещают жена и сын — вот кому повезло!
Женщины набросились на Марту с расспросами, и Хэм решил им не мешать. Он понимал, как им хочется поскорее сообщить своим подругам, что их мужья здоровы и не унывают, сразу же после собрания они побегут к ним. Добрые вести были у них такой же редкостью, как золотой самородок у старателей, и потому все спешили порадоваться удаче вместе с друзьями.
Наконец Марта рассказала все, что знала, и тогда Консепсьон достала заметку о заявлении Хогарта, прочла ее вслух и потом перевела на испанский, чтобы каждый понял все до последнего слова.
— Так вот, camaradas[110], я вас спрашиваю, зачем этот самый мистер Хогарт обвиняет товарища Хэмона? У нас, испанцев, есть dicho[111]: «Buen abogado, mal vecino», то есть «Хороший юрист — плохой сосед». Да как этот Хогарт смел…
— Товарищ Канделария, вы нарушаете повестку дня. — Хэм обратился к ней официально, но видно было, что ему приятно ее возмущение, и она решила продолжать.
— Хэмон нам ничего не навязывал, мы сами на это согласились, все до одного. Приняли решение сообща. Как только мистеру Хогарту не стыдно!
Женщины кивали — да, верно, Консепсьон правильно говорит, — но Хэм начал ей возражать, и они подумали, что ведь и он тоже прав.
— Во-первых, откуда ты знаешь, что Фрэнк действительно это сказал? Неужели ты так доверяешь «Лариат»?
Она откинула назад волосы, чтобы отвлечь этим движением внимание от своей улыбки, которой она не могла прогнать. Ей нравилось вести с Хэмом такой спор — она его изо всех сил защищает, а он ее осаживает.
— А во-вторых… — На миг взгляд Хэма сделался пустым, будто он не имел ни малейшего представления, что сказать. — Во-вторых… — Однако он тут же собрался с мыслями. — Формально он прав: я не имел права советовать вам соглашаться на условия Бэрнса. Но это обстоятельство дало Фрэнку формальное право требовать нового предварительного слушания. И его требование было выполнено! Так что мой промах сослужил нам службу. Поэтому, товарищи, когда вам в следующий раз захочется рассердиться на юриста, сначала хорошенько…
— Подумаешь, какая нам разница? — Конни посмотрела ему прямо в глаза. — Все равно это называется травля «красных!» — Она не понимала, что случилось с Хэмом. Его ударили по правой щеке, а он подставляет левую — зачем? — Решение Хэма спасло многим жизнь, и я предлагаю принять резолюцию в поддержку товарища Хэма. Давайте проголосуем!
— Я за, — сказала Елена. — И катись они все к чертовой матери!
Хэм не мог скрыть, как он им благодарен. С нежностью глядя на Конни своими серыми глазами, он сказал:
— Это — другое дело, это — пожалуйста. А то взялись поносить Фрэнка за слова, которых он, может, никогда и не говорил. А если и сказал, то с полным основанием. Обсуждать резолюцию будем?
— Никакого обсуждения, голосуем!
Все сказали: «Я — за», не дожидаясь его вопроса.
— Председатель не голосует. Есть кто-нибудь против?
Все засмеялись.
— Единогласно, — сказала Конни и что-то быстро записала на клочке бумаги.
— Спасибо, товарищи. Если бы вы только знали, как дорого мне ваше доверие. — Он все еще смотрел на Конни, и она почувствовала, что щекам ее становится жарко. Наконец Хэм отвел от нее глаза. — А теперь о главном. Наша группа хоть временный орган, но очень важный, это все должны понять. Сейчас, товарищи, вы возглавляете партию коммунистов в Реате и будете возглавлять так долго, как потребуется, в труднейших обстоятельствах, каких раньше мы, возможно, и представить себе не могли. Из восьмидесяти с лишним человек нас осталось всего десять или двенадцать, да и то кто здесь, а кто до сих пор в больнице. Я называю цифры приблизительно, потому что все списки уничтожены. Так вот, людей у нас стало меньше, а дел-то — больше. Во много раз больше. Почти сорок семей лишились кормильцев, в десяти из них мать находится под домашним арестом, и с минуты на минуту этих женщин могут бросить в тюрьму, тогда дети останутся совсем одни. Надо их и накормить, и присмотреть за ними, выкупить паек, сходить за лекарством, принести уголь, постирать пеленки, словом, работы — непочатый край. А как только мы наведем порядок, эти сволочи, скорее всего, опять устроят погром — ведь пистолета-то, который был у Фоунера, они не нашли, да и вообще никакого оружия не нашли, так что поиски они будут продолжать, ну и, значит, жди новых налетов и арестов, а нам соответственно — новых дел. Но это не все. Это только начало.
Мы должны подготовить свидетелей от нашей стороны, выяснить, кто продался и собирается сотрудничать с обвинением, ну и так далее. Не надо забывать и о конференции безработных в Идальго — всего и не перечислишь. — Он поглядел на Марту и улыбнулся: — Вы, кажется, приуныли, товарищ Марта? Да в сравнении с тем, что вам приходится делать каждый божий день дома, где у вас пятеро детей и девятнадцать внуков, это сущие пустяки! Вы просто барыней себя почувствуете.
Viejita[112] польщенно хихикнула.
— Через неделю у меня еще один внук прибавится, будет двадцать, — с гордостью сообщила она.
В комнате было полутемно, они зажгли только одну свечу. Вдруг сквозь оконные занавески в комнату ворвался яркий луч света, в ту же минуту распахнулась дверь и Соня Старова и Лолита Хуарес закричали, перебивая друг друга, что из города едет грузовик.
Нативидад зашикала на девочек, вытолкала их на крыльцо, села с ними, и они втроем стали достраивать домик. А в комнате Елена подбрасывала чурки в печь, Марта заваривала чай, Альтаграсия чинила детскую рубашку, а Хэм стоял у кухонной двери, готовясь бежать к речушке, прыгнуть с высокого берега вниз и там спрятаться. Конни, смяв свой клочок бумаги, сунула его в рот, решив проглотить, если понадобится, и принялась перекладывать на блюде высохшее печенье. Машина остановилась перед домом. Все замерли. Голос водителя оглушил их даже через стены:
— Эй, девочка, где тут живет Рамон Арсе?
Альтаграсия вздрогнула. Конни предостерегающе схватила ее за руку. Альтаграсия так извелась от тревоги за жизнь мужа, который где-то прятался от полиции, что едва помнила, как зовут ее собственных детей. С того дня, как к ней пришел Бэрнс Боллинг с рубашкой и ремнем Рамона, она все время ждала сообщения о его смерти.
— Quien sabe[113], senor, — услышали они нежный, совсем еще детский голосок Нативидад, и Конни представила себе, как девочка пожимает плечами. — Я не знаю. — Она старалась говорить с мексиканским акцентом. — Может, там? Спросите лучше кого-нибудь другого.
Бандиты, как всегда, принялись заигрывать с красивой девочкой, назначали ей свидание, потом машина, взревев мотором, уехала. Альтаграсия задами понеслась к дому, чтобы успеть увести детей до полиции. Бедняжка, эти гады обыскивали ее жилище чуть не каждый день, считая, что рано или поздно Рамон должен вернуться. Несколько дней она прожила с детишками в пустующем доме Джона Домбровски, а сегодня утром решила, что уже можно переселиться обратно. И вот пожалуйста… Конни вздохнула. Господи, да будет ли конец?
— Ну что же, товарищи, продолжаем. — Женщины перестали шептаться. Хэм позвал в комнату Нативидад. — Теперь мы часто будем встречаться в такой обстановке, надо привыкать, и неожиданный уход товарища не должен расстраивать собрание. А сейчас товарищ Конни расскажет, какие нам следует создать комиссии и кого в них назначить.
Конни вытащила изо рта скомканный клочок бумаги.
— Если бы они вошли, я бы его проглотила. Будем надеяться, что разобрать еще можно.
— Погоди, сначала я объясню, — сказал Хэм. — Из всего партийного комитета остались только мы с Конни, поэтому нам пришлось взять инициативу в свои руки и начать действовать.
— Первым делом, — продолжала Конни, — мы выбрали нашу боевую группу. — Ей нравилось говорить вот так наперерыв с Хэмом, будто они два руководителя на равных или муж и жена, рассказывающие о чем-то вместе. — Потом наметили членов комиссий, чтобы они выполнили работу, которую, как товарищ Хэм считает, мы должны закончить к завтрашнему утру.
Все засмеялись, она тоже присоединилась к ним.
— И вот, значит, этот список. Конечно, руководить всем будет боевая группа, она будет решать организационные вопросы и финансовые — если финансы найдутся, а уж как надо-то, чтоб нашлись. Теперь второе. Социально-бытовая комиссия будет следить за тем, чтобы хозяева не воспользовались сложившимся положением и не урезали нам пособия; чтобы женщины, которые приходят за пайками, получали их, а не голодали, как старая Лугардита Дестремадура; чтобы при выдаче пособий не ущемляли права семей арестованных. Председатель этой комиссии — я, а члены — товарищи Елена, Альтаграсия, Джейни Лусеро и Лус Лара. Видите, здесь уже не те товарищи, что в боевой группе, а некоторые даже вообще не коммунисты.
Третье — помощь на дому. Не совсем обычная комиссия, согласна, но сейчас у нас остались в основном одни старики, а они, если их организовать, могут здорово помочь нуждающимся. Тут главной поставим товарища Марту, ей будет помогать Бернардина Ландавасо, а насчет остальных мы решили посоветоваться с вами. Мы, товарищи, мало привлекаем к работе стариков, а потом спохватимся, в такие времена, как вот сейчас.
Теперь… четвертое. Четвертое — работа с молодежью. Почти всех наших комсомольцев арестовали, а не арестовали, так здорово запугали, поэтому мы решили ответственной за эту работу назначить Нативидад, и пусть они с Анджело Баттистини подбирают себе помощников. Ребятам легче выходить из дому, чем нам, они будут выполнять всякую подручную работу, нести сторожевую службу, ну и так далее… С ними опять же буду заниматься я, ребята еще со школы ко мне привыкли.
Пятое — юридическая комиссия. Председатель, само собой, товарищ Лео. Эта комиссия будет держать нас в курсе всего, что происходит, и объяснять, что к чему. Помогать товарищу Лео должны мы все, я пока не знаю — как именно, но Лео скоро придет и расскажет.
Шестое — просвещение и пропаганда. Члены этой комиссии будут ездить по городам, организовывать помощь и собирать средства, но сейчас народу у нас маловато, придется подождать, пока кого-нибудь выпустят из тюрьмы, комиссия должна также выпустить бюллетень — ну, как мы выпускали во время забастовки, — чтобы рассказать людям правду и разоблачить ложь, которую печатают в газетах. Сами понимаете, дело это очень важное, и председателем мы решили назначить Джо Старова, а членами — Хэмонсито и Джейни Лусеро.
Седьмое и последнее — профсоюзная работа. Это тоже очень важное дело, поэтому руководить ею будет Хэм, и работать, он говорит, придется главным образом с беспартийными, так что пусть он сам себе подбирает народ, а нам и знать не надо, кого он выберет. Ну что, Хэмон, все как будто?
— Да вроде все, — согласился Хэм. — А теперь, как сказал Ленин, когда революция победила, засучим рукава и начнем строить социализм. Вопросы есть?
Вопросов оказалось очень много. Почему одного не включили в эту комиссию, а другого — в ту? Что надо сделать в первую очередь, готовясь к завтрашнему приезду защитников? Как боевая группа будет следить за работой комиссий? Сможет ли она вообще собираться в полном составе, ведь у всех ее членов столько обязанностей по комиссиям?
На одни вопросы ответил Хэм, на другие — Конни, будто она была его сопредседателем, но итог подвел, конечно, он.
Самое главное, сказал он, — это как можно скорее наметить свидетелей, с которыми защитники смогут побеседовать. Этим они займутся, как только вернется Лео, он уехал в город — хотел побывать в тюрьме и поговорить с теми, кого собираются выслать. Не менее важно выпустить бюллетень о реатинском деле и доставить его в Идальго к началу конференции безработных, иначе ее участники будут знать лишь газетную версию реатинских событий. Бюллетень тоже надо готовить немедленно. Комитет по вопросам просвещения и пропаганды встретится сразу после этого собрания в магазине Джо Старова, в задней комнате, где у них стоит пишущая машинка… нет, лучше у Джейни Лусеро, там мимеограф, а машинку Джо принесет…
Хэм не успел договорить — в дверь постучали. Конни сделала движение открыть, но Хэм предостерегающе поднял руку.
— Ты же под домашним арестом, — прошептал он и спросил громко: — Кто там?
Вошла Лолита Хуарес и сказала, что какой-то senor Hispano-Americano — она его не знает — просит сеньору Арсе выйти к нему на минуту. Сеньор очень вежливый, добавила девочка и поглядела на Конни.
Конни поднялась. Но Хэм опять ее остановил:
— Может, это из иммиграционной полиции? Помощник судебного исполнителя, как его?
Конни фыркнула.
— Руди Гонсалес? Это он-то вежливый! Дождешься от него человеческого слова! Давайте посмотрим, кто там.
— Задуйте свечу, — распорядился Хэм.
Лолита подвела к крыльцу ночного гостя. В темноте он не мог разглядеть Конни, зато она видела его хорошо.
— Кто-то незнакомый, — прошептала она. — Но с виду вроде безобидный — наверное, какой-нибудь campesino[114]-бедняк. — Она проскользнула мимо Хэма на крыльцо и подошла к мужчине. — Mande, senor?[115]
«Так, понятно, — подумала Конни, когда он почтительно снял сомбреро, церемонно раскланялся и в самых изысканных выражениях приветствовал ее, — осколок феодальных времен, теперь изведет своей галантностью». Его зовут Хуан Геррера, представился незнакомец, он мелкий ranchero[116], его jacal[117] находится там, на западе; в городе он больше известен как Хуанито-дровосек, и это он имел честь сопровождать в прошлую пятницу сеньору Долорес Гарсиа, arroyo[118] в ту ночь как раз разлилась и ее carro[119] заехала в воду. Он только что опять заходил к сеньоре Гарсия, и она сказала ему, что, возможно, сеньора Альтаграсия Арсе находится сейчас в этом доме…
— Никакой Альтаграсии здесь нет! — возмущенно перебила его Конни. Чем эта Долорес думает? Для чего сообщать незнакомым людям, что женщины, которая находится под домашним арестом, нет дома? — Зачем вам нужна сеньора Арсе?
Pues[120] у него есть для нее очень хорошие новости о сеньоре Арсе, ее муже, ответил он.
Конни поглядела на Хэма. Он кивнул.
— Мы — друзья сеньоры Арсе, — сказала она Хуану Герерра. — Входите.
Теперь она его узнала. Он был все в том же черном костюме, в котором его арестовали, только теперь костюм выглядел совсем не парадно — весь в глине, измятый, на колене прореха. Но, невзирая на это, гость отвесил каждой едва различимой тени в комнате по низкому поклону, точно кабальеро старинных времен.
— Свечу не зажигайте, — сказал Хэм. — Нас опять шестеро. Нативидад, если кто появится, ты сейчас же наутек. Ну так что там у него за новости, пусть выкладывает.
Хуанито повел свой рассказ столь неспешно и обстоятельно, что уложиться он, наверно, успел бы только к утру, причем начал опять все с той же поездки в машине Долорес, однако Конни, заметив, что Хэм нервничает, попросила Хуанито быть покороче.
— Tenemos negocios aqui[121], — объяснила она.
Старик извинился, что прервал такой важный разговор. Он перейдет к делу ahoritata[122].
Консепсьон усомнилась, что ему это удастся без ее помощи.
— Вы видели сеньора Арсе? — спросила она.
— Precisamente no[123], — отвечал Хуанито. — Он посетил мой jacalito, но — lastima![124] — меня в это время не было дома.
— Он оставил вам письмо?
— Письмо? Нет, сеньора…
— Откуда же вы знаете, что он был у вас?
— Потому что он взял на время вещи, необходимые для его путешествия.
— Какого путешествия?
Старик посмотрел на нее умоляющим взглядом — дескать, не надо меня отвлекать.
— Momentito[125], — мягко попросил он, — к этому мы еще вернемся. Я знаю, что он был в моем доме, потому что он взял некоторые вещи, — нет, нет, я вовсе не говорю, что он их украл, вернее было бы сказать, он поменялся со мной одеждой. Свою-то ведь он оставил, и потом сеньор шериф нашел ее и забрал…
Хэм вскочил, не дослушав, пока Конни переведет все до конца.
— Он шел мимо по mas[126] и попросил у меня холодной воды напиться. Я пригласил его войти — я тогда еще не знал, что сеньор Арсе посетил меня, поменялся со мной одеждой и взял ненадолго моего осла. Только утром я пошел по следам ослика и узнал, где находится сеньор Арсе…
Конни больше не прерывала старика. Пусть рассказывает как умеет. В конце концов все, о чем он рассказывает, очень важно. Альтаграсия столько времени ломала себе голову над тем, как попали к Боллингу рубашка и ремень Рамона, а теперь все разъяснилось. Пробираясь на запад, Рамон увидел лачугу Хуанито, зашел в нее, переоделся, поел и взял осла.
Следы осла вели через границу штата в Камизу. Животное Хуанито нашел, gracias a Dios[127], возле трактира Грека, и ослик укусил его за руку. Не думайте, пожалуйста, что ослик у него злой, ничего подобного, просто он, когда соскучится по хозяину и радуется встрече, обязательно кусает его за руку…
Конни пришлось вернуть старика к Рамону.
Ah, si, сеньор Арсе. Нет, лично он его не видел, но от сеньора Лары слыхал…
— От папы! — вскричала Нативидад.
…слыхал, что два дня назад сеньор Арсе был у Грека. Ему удалось провести иммиграционную полицию, и он уехал на carritos, который ходит по рельсам железной дороги с помощью какого-то особого насоса, и Грек уверен, что он благополучно пробрался в Мексику. Эти-то вести Хуанито и желал сообщить сеньоре Арсе.
Однако он очень рад, что видит здесь дочь уважаемого сеньора Лары, он хочет у нее спросить, не обиделся ли на него сеньор.
Нативидад изумилась.
— Откуда же мне знать? — сказала она, обводя всех взглядом. — Ведь я не видела папу с того самого злосчастного дня.
Видно, старик понял ее, хоть она говорила по-английски, и с тревогой спросил:
— Как, сеньор ваш папа не приходил сегодня домой?
— Pues, no[128]. А что?
— Ay de mi![129]
Это тоже оказалась долгая история. Вчера они с Просперо Ларой вышли из cantina[130] Грека вместе и отправились домой. По очереди ехали на ослике, а ночевать устроились в овраге.
Перед самой Реатой, там, где дорога сворачивает к Ла-Сьенегите, Хуанито зашел в кабачок утолить жажду, а сеньор Лара остался ждать его с ослом на улице. Когда он вышел, осел стоял на месте, но сеньора Лары нигде не было.
В кабачке ему сказали, что сеньор Лара арестован: подъехал carro шерифа, сеньор сел, и машина уехала.
Хуанито подумал, что люди шутят, что сеньору Ларе просто надоело ждать его, ибо он, конечно, спешил к жене и красавице дочери…
Тут Марта ахнула и, хлопнув себя по лбу, повернулась к Нативидад:
— Слушай, твой отец такой невысокий, плотный, да? Нос как у ястреба, усы и большой рот, да? Ходит в коричневом сомбреро и черной кожаной куртке, уже сильно потрепанной, да? — После каждого «да?» Нативидад испуганно кивала. — Так я же его видела! Иду я сегодня в магазин за пайком и вижу: едет машина шерифа, а он в ней сидит, отец-то твой, вроде знакомое лицо, а кто — вспомнить не могу, только сейчас вспомнила.
Нативидад побледнела как мел.
— Извините меня, пожалуйста, camaradas. Мама уже пережила столько горя. Об этом я должна рассказать ей сама.
Марта тоже попросила позволения уйти, она хотела отвести Хуанито к Альтаграсии, пусть он обрадует ее вестями о Рамоне.
Маленькие часовые заснули на посту, и Елена решила отвести их домой спать.
Попрощавшись со всеми и всех проводив, Конни снова села на краешек кровати и приготовилась ждать Лео. Хэм сел верхом на стул. Они посмотрели друг на друга и грустно усмехнулись.
— Какое-то время мне казалось, что мы вернули нашу организацию к жизни, — сказал он.
Нельзя, чтобы он падал духом, решила Конни. Надо отвлечь его, развеселить.
— Я живая. И ты живой. Нас двое, а двое — это уже ячейка общества… — Она вдруг сообразила, что он мог понять ее слова иначе, и быстро исправилась: — Как там говорится в Библии? Когда собираются двое или трое — это религия, я точно не помню.
Он покачал головой.
— Третий всегда лишний, — сказал он. — Когда появляется третий…
— Когда появляется третий, это уже семья! — Она засмеялась. Душу ей захлестнула бесшабашная отвага. А вдруг Хэм подумал, что семья — это он, она и Томасито? Ну и пусть думает! Почему она должна скрывать, что он ей нравится?
Хэм ничего не ответил, лишь улыбнулся. Она легла и закрыла глаза. А что, если бы они в самом деле были муж и жена, жили бы в этом доме, спали на этой кровати…
Хватит играть с собой в прятки, Консепсьон, сказала она себе. Ты любишь его. Ты хочешь стать его женой. Почему не признаться ему? Ведь ты уже не девочка… Но если ему все это не нужно, что тогда?
Ее охватило смятение. Надо вырвать эту любовь из сердца — или, наоборот, отдать ей всю себя до конца… Так, как Хэма, она еще никого не любила — ни отца, ни Пако, ни Томасито, ни бога. Любовью не слепой, но преданной, любовью к равному, к другу. Как много она может ему дать! Но знает ли он это?
Она услышала, что он встал, будто она позвала его, и подошел к ней. Конни перестала дышать.
— Ты спишь? — спросил он шепотом.
Она хотела притвориться, что спит, но удержалась от этого искушения, хотя что, собственно, мешало ей притвориться? Она покачала головой и сказала, сама не узнав своего голоса, потому что никогда раньше у нее такого голоса не было:
— Ты хочешь лечь? Я подвинусь.
— Спасибо. — Он сел, снял ботинки и забросил ноги на постель. Минуту помедлил, потом лег, слегка придавив ее плечом. — В тесноте, да не в обиде, верно? Приподнимись-ка.
Она повиновалась. Он просунул ей за спину руку и положил ее голову себе на плечо. Потом рука Хэма опустилась ей на грудь. Она показалась Конни такой тяжелой, что у нее прервалось дыхание.
Он лежал тихо, не шевелясь, иногда ей казалось, что он хочет что-то сказать, но слова не шли, как и у нее. Он несмело погладил ей грудь.
Конни вздрогнула.
Его рука замерла — наверное, он подумал, что ей неприятно, решила она и прошептала:
— Ты… ты хочешь меня, Хэмонсито? Я твоя.
И в тот же миг поняла, что совершила ошибку. Он ничего не сказал, но вдруг как будто ушел от нее безвозвратно далеко. Рука его все так же лежала у нее на груди, но стала как мертвая.
Конни похолодела. Какое унижение! Ей было так горько, что она не могла даже плакать. No hay que llorar?[131] Он не виноват — насильно мил не будешь. Размечталась о любви, а у самой морщины…
Эта мысль причинила ей почти физическую боль. Конни быстро встала и отошла к окну.
— Что ж это мы? — Она старалась говорить как ни в чем не бывало, хотя голос ее слегка дрожал. — Теряем здесь время, а у нас столько дел.
Хэм тоже встал.
— Кто-то кричал только что, ты слышала?
Это душа моя кричала, подумала она, но вслух ответила:
— Нет, не слышала. А ты?
Он кивнул и стал надевать башмаки.
— Почему Лео так долго нет, ума не приложу, — пробормотал он.
— Придет, — сказала она. Ей нужно было как можно скорее чем-то заняться. — Не стоит его больше ждать. Надо зайти за Джо, захватить машинку и потом — к Джейни печатать бюллетень, que no?[132]
— Да, — рассеянно согласился он. — Только мне бы все-таки хотелось поговорить сначала с Лео. Он… может, у него есть новости.
— Как ты думаешь, где он? — Конни сейчас было все равно, где Лео и что с ним, но она спросила это, чтобы не молчать. — Опять напился?
— Вот это бы ни к чему. Мне сейчас только с пьяным возиться не хватало…
На этот раз она тоже услышала — надсадный и в то же время глухой крик где-то за домом.
— Никуда не выходи, товарищ, — приказал ей Хэм. — Я посмотрю, что там такое.
С той ночи, как Лео Сивиренс приехал в Реату в товарном вагоне и увидел на улицах толпы вооруженных бандитов, причем эти бандиты едва не арестовали его вместе с батраками, сошедшими на вокзале вместе с ним, он стойко держался. Выпить ему в ту ночь хотелось невыносимо — это желание особенно мучило его во время приступов страха. Ему даже показалось, что начинается белая горячка. Хэм тоже так подумал. Утром они с Хэмом заключили договор: если Хэм когда-нибудь увидит, что Лео поддался слабости, он первым же автобусом отправит его в Коппер-Сити. Лео даже дал ему деньги, чтобы купить билет.
Два дня все шло великолепно. Конечно, руки у него тряслись и по ночам ему снилось, что его все время кто-то угощает виски, но он без отдыха работал, ездил в городскую и в окружную тюрьму беседовать с лицами, подлежащими высылке, и с «участниками бунта», исписывал своими размашистыми закорюками страницу за страницей, тщательно собирал материал, касающийся деятельности обвинения, вплоть до слухов, пытался выяснить, кто будет свидетельствовать в суде против шахтеров. Он посылал заявления в «Лариат», разоблачая намерения властей выслать из города важнейших свидетелей защиты и таким образом избавиться от них, рассказывал всем о юридических шагах, которые намерен предпринять — в частности, потребовать от судьи распоряжения освободить арестованных, наложить ряд запретов, внести залог для освобождения арестованных, хотя средств и юридических прав для подобных действий у него не было.
Формально для участия Лео в деле не было препятствий, ведь он уже много лет практиковал в этом штате. Поэтому те, кто сидел в местных тюрьмах, и женщины, находящиеся под домашним арестом, просили его быть их адвокатом, и это помогло Лео вернуть значительную часть веры в себя.
Он принял доверие этих людей как награду за все, что он сделал для них в прошлом, в особенности когда пытался отстоять их жилища от посягательств Джейка Махони. Уж если на то пошло, Лео знал больше кого бы то ни было о земельных махинациях Джейка, в связи с которыми и началось выселение шахтеров. Поэтому, вернувшись в Реату, он сначала хотел кратко изложить эту сторону дела для сведения двух других защитников. Потом по настоянию Хэма предложил материал Элмеру Парсонсу для «Лариат» — как объяснение истинной подоплеки событий, если она интересует газету.
И хотя факты однозначно подтверждали невиновность арестованных, старая лиса Элмер, к великому изумлению Лео, согласился взять материал.
Однако напечатать его в «Лариат» он не обещал.
— Вы ведь знаете, как трудно у нас что-нибудь втиснуть, — оправдывался он, — места-то совсем нет. Все равно что верблюда через игольное ушко протащить! Но я передам ваш материал в Ассошиэйтед Пресс, и, когда в Идальго будет назначено предварительное слушание, они разошлют его по всему Юго-Западу. Естественно, каждая газета будет решать сама, печатать ей его или нет, но кое-кто поместит обязательно. Ваше имя фигурировать не будет, но ведь вы не для славы старались, верно? И не ради денег. Это у нашего брата газетчика все на корысти держится, а вам важен принцип, идея, так ведь? Стало быть, договорились: вы подаете тему, ориентируясь на Ассошиэйтед Пресс, а материал адресуете лично мне.
И Лео отстукал статью на машинке Джо Старова с пробитой до дыр лентой и сегодня утром отправил по почте Парсонсу.
Да, он много успел провернуть за три дня. А сколько он вообще успел бы, если б не бутылка… Себе-то Лео мог признаться: он был гениальный юрист. В Гарварде, да и не только в Гарварде, ему предсказывали блестящее будущее.
Карьера Лео началась ошеломляюще. Еще до того как он кончил курс, его пригласил к себе секретарем судья округа Гарви Випебл. Знаменитые решения судьи почти все писал Лео. Через несколько лет окружной судья возвысился до звания верховного, но Лео к тому времени уже вырвался из-под его опеки, защищал рабочих и увлеченно штудировал классиков марксизма. Будущее его уже не казалось таким завидным, пророки качали головами, крутили у виска пальцем и спрашивали друг друга, почему такие казусы всегда случаются с самыми умными и самыми талантливыми?
Впрочем, жалели они его искренне. Еретическая идея справедливости, которой он был одержим, оказалась недоступной их пониманию, и они всерьез считали, что лишь душевнобольной будет снова и снова подставлять свою голову под дубинки полицейских, пока им не овладеет страх и он не начнет с криками просыпаться по ночам, а днем прикладываться тайком к бутылке, чтобы прогнать страшные видения. Они не упрекали его за то, что он все больше и больше пристращается к виски, ибо такое случалось и с самыми лучшими из них и многие их близкие друзья пили горькую. Но если они видели, что человек начисто лишен инстинкта самосохранения, его считали явно ненормальным…
Лео не заблуждался относительно самого себя и отлично понимал, почему пьет. Для того пути, который он избрал, у него не хватило сил, к смерти он был еще не готов, еще не хотел оставить борьбу и сдаться…
Опыт показал, что некоторая доза спиртного оказывает ему две услуги: оттачивает его мысль до остроты бритвы и притупляет страх, который теперь преследовал его неотступно. А время от времени Лео испытывал потребность — столь сильную, что удовлетворить ее надо было во что бы то ни стало, иначе жизнь обращалась в пытку, — освободиться от страха полностью. Хотя бы на время. Забыть, перечеркнуть и прошлое, и настоящее, умереть, оставаясь живым, уснуть и спать, не ведая кошмаров.
Почти всегда ему удавалось оттянуть удовлетворение этой потребности до той минуты, как он завершит дело, которое вел. Какой-то врач сравнил Лео с бегуном, который падает бездыханным, выиграв дистанцию, и очень польстил ему этим сравнением. Будь у него друзья, которые следили бы за ним во время таких срывов и не позволяли им длиться слишком долго, возможно, посторонние так и не узнали бы о его слабости.
До реатинской стачки, которая произошла два года назад и оказалась самым тяжким испытанием из всех, какие уготовала ему жизнь, его запои еще как-то удавалось скрыть. В Реате штрейкбрехеры — а может, это были не штрейкбрехеры, а помощники шерифа, поди разбери их, — дважды избили его до полусмерти и заставили уехать из города как раз накануне переговоров. После этого он запил и пил три недели, показав окружающим всю глубину своего падения: валялся в бесчувственном состоянии под заборами, скандалил в борделях, сидел несколько раз в каталажке, и все эти три недели, что прошли за пределами жизни, его преследовали уродливые бредовые видения, все три недели его терзал страх. Из партии Лео исключили, считая его случай безнадежным.
Ссылку в Коппер-Сити, где его, если он проявит себя с хорошей стороны, возможно, восстановят в партии — так по крайней мере намекали ему Хэм и другие руководители из округа Рокки-Маунтин, — Лео принял как испытание одиночеством. Там не было старых друзей, которые из уважения к его прошлым заслугам стали бы прощать ему его порок. Профсоюз там был боевой, крепкий, существовал он с 1917 года и закалился в жестоких схватках с владельцами медных рудников, и какой его членам был толк от юриста, которого приходится разыскивать по кабакам и приводить в чувство, когда надо срочно вызволять из тюрьмы братьев рабочих или объявить действия хозяев незаконными? Даже члены партии относились к Лео настороженно и пользовались его услугами лишь в тех случаях, когда все остальные юристы были заняты. И вот тут-то он нередко поражал рабочих — да и судью тоже — неоспоримостью своих доводов и в особенности безупречной подготовкой дела, так что, хотя доверить процесс одному ему люди не решались, созащитником приглашали постоянно, и он расследовал обстоятельства дела и составлял его краткое изложение для барристера[133].
К счастью, когда Лео приехал в Коппер-Сити, ведущаяся в этом городе испокон веков борьба была в состоянии временного затишья. Лео ни разу не избили, не посылали в его адрес сколько-нибудь серьезных угроз. И некоторое время спустя он почувствовал, что начинает потихоньку приходить в себя. О, срывы, конечно, были, но он ухитрялся прятать свой позор от людских глаз. Питался он в этот год более или менее регулярно, не давал квартирной хозяйке повода выставить его за бесчинства, следил за своей внешностью настолько, чтобы по виду его не приняли за бродягу или опустившегося неудачника, каким он себя и считал.
Получив неожиданно телеграмму от Хэма, Лео воспрянул духом. Ведь Хэм был один из тех, кто исключал его, и естественно было предположить, что он следил издали за Лео, видел, как тот старается переделать себя, и вот теперь, вызывая в Реату, он протягивает ему руку, приглашает сделать первый шаг к возвращению в партию.
Неужели наступил час, которого Лео ждал так долго? Трудно поверить. Зажав в трясущейся руке телеграмму, он подошел к мутному, в черных пятнах зеркалу над комодом и стал всматриваться в свое отражение — может быть, оно укрепит его надежды и опровергнет сомнения? Но зеркало не сделало ни того, ни другого, и он с омерзением отвернулся, не желая видеть свое обрюзгшее лицо и худую, впалую грудь. Он выглядел и лучше, чем прежде, — наверно, потому, что жизнь его в этот год шла без особых потрясений, — и в то же время хуже, но тут уж, видимо, был виноват возраст: пьяницы и бродяги стареют рано.
Однако не отозваться на телеграмму было нельзя. Он, не раздумывая, бросил в свой старенький портфель две рубашки и несколько пар носков и первым же товарным поездом, который шел на восток, поехал в Реату, не имея ни малейшего представления о том, что его там ждет, ибо местная газета подготовить его к этому, естественно, не могла.
Лишь пробыв в Реате несколько часов, он начал понимать, почему Хэм позвал его сюда. Хэм нуждался в немедленной помощи, нельзя было терять ни минуты, дожидаясь, пока ее окажет «Защита американских рабочих». Он знал, что Лео досконально известна обстановка в Реате и сейчас он разберется во всем гораздо быстрее, чем любой другой адвокат со стороны. Лео позвали не потому, что он «исправился», тут его надежды не сбылись, но все-таки приглашение было признанием его профессионального мастерства и хоть это порадовало Лео. Хэм попросил его приехать, невзирая на «моральное падение и деградацию личности», за которые его выгнали из партии, и Лео поклялся не подвести Хэма.
До сегодняшнего дня он ни разу не нарушил клятву. В окружной тюрьме он пробыл до вечера. Последний из арестованных, с кем он беседовал, был Альбенисио Мирабаль. Альбенисио арестовали в понедельник сразу же после похорон Кресенсио, когда он выходил из ворот кладбища, и теперь его собирались выслать. Альбенисио намекал, будто знает, что именно произошло в переулке и где сейчас находится пистолет Фоунера, но упорно отказывался сообщить что-нибудь определенное. Лео приступал к нему и с одной стороны, и с другой, но добиться ничего не мог — то ли Альбенисио не доверял ему, то ли боялся, что в соседней камере сидит провокатор и подслушивает, то ли понимал, что не может сообщить известные ему факты, не сознавшись, что он был в самом пекле, и тогда ему предъявят обвинение в убийстве, а от этого судьба его пока уберегла.
Незаметно страх Альбенисио передался и Лео. Он начал прислушиваться к звукам, доносящимся со стороны полицейского участка, ему мерещилось, что там собираются бандиты и, как только он выйдет, его схватят и будут бить, пока он не признается во всем, в чем они ему велят признаться. Дрожь в руках усилилась до того, что он уже почти не мог писать. Он попробовал старый, испытанный способ — писать, не отрывая карандаша от бумаги, без промежутков между словами, но и это не помогло: рука неудержимо плясала и подпрыгивала, будто ее кто-то дергал, и карандаш выскакивал за края бумаги. Он весь сосредоточился на звуках, доносящихся с улицы, слова старика скользили мимо его сознания — какой был смысл продолжать разговор?
Лео посмотрел на Альбенисио, сердито нахмурившись, убрал блокнот и карандаш и, хотя губы его дрожали, упрекнул старика за то, что он играет с ним в прятки: зачем было приглашать адвоката, раз ты ему не доверяешь, и, если Альбенисио хочет, чтобы Лео ему помог, он должен говорить с ним откровенно, ничего не утаивая. Пусть Альбенисио хорошенько над всем поразмыслит, у них еще будет разговор, но не сейчас, сейчас уже поздно, Лео придет к нему завтра.
Альбенисио бросил на него странный взгляд, будто ему показалось, что Лео пьян. Ну и наплевать, Лео ничего не мог с собой поделать, ему надо было как можно скорее вырваться из этой камеры.
И конечно, все его страхи оказались напрасны. Никакой толпы помощников шерифа на улице не было. Лео перевел дух и вытер пот с лица. Просто он устал, вот и все. Устал и голоден. Сейчас он забежит в прачечную к племяннику Гарри Уинга за рубашкой, той самой, в которой он добирался сюда на товарном поезде, и сразу же в Сьенегиту, там его кто-нибудь покормит, у кого осталась еда…
Лео завернул за угол и столкнулся нос к носу с Томми Фелтоном.
После обычных «Ба, Лео, дружище, вот так встреча! Откуда ты? Сколько лет, сколько зим!» Томми как бы невзначай втолкнул его в нишу между двумя витринами уже закрывшегося на ночь магазина и стал взволнованно шептать, чтобы Лео ради всего святого вел себя осторожно, потому что до него, Томми, дошли слухи, будто на Лео готовится покушение, и на этот раз его не просто вышлют из города, на этот раз его собираются убить.
Во времена сухого закона Томми был одним из Джейковых бутлегеров, и никто в Реате кроме него не знал точно, какое количество спиртного потреблял Лео. Томми так привык исполнять роль ширмы, за которой разные люди (не только Джейк, хотя в первую очередь именно он) обделывают свои делишки, что ему не приходило в голову шантажировать Лео, угрожая доносом в партию о его тайном пьянстве. Как Лео ни презирал Томми, за это он испытывал к нему что-то вроде благодарности, и при всем несходстве их политических убеждений они друг с другом ладили. Сейчас у Томми была собственная винная лавка с лицензией и целый штат агентов, продававших из-под полы спиртное школьникам старших классов и индейцам — эту клиентуру уступил ему за ненадобностью Джейк Махони.
Лео понимал, что Томми пугает его нарочно, ибо, когда на него нападет страх, он начинает пить, и уж кому-кому, а Томми это известно. Сейчас Томми рассчитывал, что запой продлится недели две, не меньше. Покупать виски Лео, естественно, будет у него. И хотя Лео видел Томми насквозь, все равно поддался страху. Нет, не страху — ужасу. Лео уже плохо понимал, что говорит ему Томми, колени у него стали ватные, он покрылся холодным потом, зубы выбивали дробь, веки горели, будто в глаза насыпали песку, тысячи иголок буравили череп, и он уже чувствовал, как громадный каменный кулак наемного убийцы обрушивается на его переносицу, как от удара прикладом отнимаются ноги, как чье-то колено разбивает ему пах, слышал свой захлебнувшийся крик, видел, как он падает, пытаясь защитить себя от боли, но его поднимают и снова бьют, и он уже хочет лишь одного — скорее потерять сознание, но пощады нет,
Возле последних домов города Лео вдруг охватило такое беспокойство, что он не выдержал и оглянулся. Так и есть, ярдах в пятидесяти от него по пыльной немощеной дороге двое мужчин быстро шагали в сторону Сьенегиты, а чуть поодаль по тротуару шел третий. Судя по одежде, все трое были anglos. Anglos идут в Сьенегиту? Или на шахты? В такой поздний час, когда уже почти стемнело? Зачем? А очень просто: они идут следом за Лео. Возле католического кладбища, где сейчас безлюдно и глухо, они на него бросятся.
Господи, какой он дурак, что пошел этой дорогой. Надо было идти по тропе вдоль речки, там дальше, зато безопасней. Сейчас он попробует отделаться от этих типов — и к речке. Лео резко свернул за угол, побежал, потом снова завернул, не дав своим преследователям времени дойти до того, первого угла. Он возвращался в город — ну и ладно, что же теперь делать? В городе ему не так страшно. В животе у Лео урчало, но ему была нужна не еда.
Сдерживая шаг и делая вид, будто гуляет, Лео шел к центру, туда, где улицы были освещены… ага, несколько магазинов еще открыты… и магазин Томми Фелтона тоже… Он посидит у Томми, дождется, пока совсем стемнеет, и снова попытает счастья. И уж на этот раз пойдет берегом…
Но сначала выпьет! Увидев Лео, Томми улыбнулся, и Лео по этой улыбке понял, что тот его ждал.
Первую бутылку Томми дал ему в кредит. Он всегда давал первую бутылку в кредит — для затравки, зато потом, когда ты войдешь во вкус и начнешь пить по-настоящему, он требовал за каждую каплю наличными…
Но сейчас такого не будет, клялся себе Лео. Сейчас он допьет эту бутылку — и сразу же домой, к Хэму, Хэм его поймет. Они часто говорили с Лео о страхе. О том животном страхе, который напал на Лео час назад. Хэму он тоже был знаком — так, во всяком случае, он говорил, — только действовал на него этот страх по-другому: он гнал Хэма не от них, а к ним, ему хотелось не забиться в щель, как Лео, не потерять сознание, а успеть наподдать им, пока они еще не вышибли из него дух. Однако он говорил, что это не храбрость, а самое шкурное чувство — просто ему так легче. Если ты первым успел наподдать им, их побои причиняют тебе уже не такую боль. Надо разозлиться как следует, и тогда вообще не чувствуешь страха. На жизнь Хэма покушались часто, и потому он знает, каково сейчас Лео. Хуже всего в самом начале, пока ты еще не можешь на них кинуться, потому что угроза — пока всего лишь угроза, она висит над тобой, но ты ее не видишь, хотя ощущаешь всюду, зато, когда эта угроза материализовалась в бандитов с пудовыми кулаками, считай, что самое страшное позади, но теперь важно не сыграть труса: если бандиты почувствуют, что ты их не боишься, они сами могут тебя испугаться, и тут самое время на них кинуться, есть шанс, что они не выдержат и дадут деру, ну а нет — тогда тебе все едино, бежал ты от них или не бежал, дрался с ними или не дрался, так что уж лучше начинать бой первому.
Хэму хорошо, он ничего не боится, а вот у него, Лео, так не получается, он трус. Он даже в детстве никого не мог ударить. Много раз заставлял себя драться с мальчишками, но страдал от собственных ударов куда сильнее, чем противник, и долго этого выдержать не мог, зато противник приходил в ярость и тут уж пощады от него ждать не приходилось, так что лучше бы Лео и не лез в драку, а просто удрал. Совет Хэма оставался всего лишь советом, но все равно Лео был рад, что кто-то его понимает, что есть человек, который еще не махнул на него рукой как на безнадежно опустившегося пьяницу, который считает его достойным помощи, потому что видит в нем… видит в нем блестящего юриста. Да, сложись жизнь Лео иначе, он мог бы достичь многого. Перти была бы с ним. У них росло бы трое или даже четверо детей. Он по-прежнему работал бы с Гарви Винеблом, писал решения Верховного суда, принимая или отвергая законы, правил бы страной, стоя за троном. В Вашингтоне он был бы одной из самых видных фигур на политической арене, вокруг него всегда толпились бы журналисты, вились сенаторы, а их надменные жены добивались бы приглашения на вечера к Перти, «очаровательной хозяйке изысканного светского салона», как писали бы о ней газеты…
О Перти, Перти, почему ты не пошла со мной? Неужели тебе были нужны лишь заголовки в отделе светской хроники? Неужели тебя прельщало лишь положение? Лишь мишурный блеск? Лишь иллюзия власти? Или все дело во мне, и ты не осталась бы со мной, даже если бы я выбрал другой путь? О Перти, Перти, скажи мне, ты счастлива с ним там, в Боливии, где ты помогаешь ему выжимать соки из горняков во славу американских концернов и прибылей?
В темном переулке на самой окраине Лео допил бутылку и двинулся по берегу к Сьенегите. Возле брода долго осматривался, потому что это было очень опасное место. Дальше русло речушки суживалось и берега поднимались, так что сверху, с той стороны, куда выходили задние дворы шахтерских домов, его не было видно. И здесь, в этом узком, глубоком ущелье, он вдруг почувствовал себя в безопасности, ужас отпустил, и ему стали смешны его страхи. Слава богу, теперь все отлично, только ноги не слушаются и вязнут в песке. Что для Лео одна бутылка? Просто он выпил ее слишком быстро и на голодный желудок, поэтому виски и ударило ему в голову. Лео шел, шатаясь, зигзагами, больно стукаясь головой о глинистые стены ущелья, спотыкаясь о камни и корни, падал, вставал, отряхивал с костюма грязь и брел дальше.
Наконец он понял, что заблудился. Полтора года назад ему достаточно было поглядеть на сосны, что росли на берегу, и на кусты можжевельника, и он сразу определил бы, возле чьего дома находится, но сейчас он тут все перезабыл. Недавние дожди смыли мусор, который обычно сваливали в речку. Ржавые консервные банки, попадавшиеся ему то и дело под ноги, могло принести дождевыми потоками от самой шахты.
Лео в растерянности остановился, упершись в отвесную стену рукой, и стал вслушиваться. Тишина навалилась на него свинцовой тяжестью. Может быть, он уже прошел Сьенегиту? Он совсем не помнил этих мест, ущелье было такое извилистое и узкое, совсем как траншея на Сомме, где его чуть не засыпало заживо землей, когда они вели заградительный огонь, только здесь не было стрелковой ступени и он не мог подняться и выглянуть из-за бруствера. Да, наверное, поселок остался позади. Наверное, он идет по притоку, текущему от подстанции, которая снабжает электроэнергией шахту. Часовой, наверное, уже давно слышит его шаги, вскинул винтовку и, как только нарушитель вылезет наверх, выстрелит в него. Все может быть… Если бы рядом была Сьенегита, до него доносились бы звуки испанской речи, пение, детский плач, лай собак, мяуканье; если бы он оказался возле шахты, там, где живут служащие, то шумел бы движок, рычали моторами новые автомобили, орало пущенное на полную громкость радио.
А что, если все-таки выглянуть, подумал Лео неожиданно для себя. Он ловкий, взберется по глиняной стене повыше, спрячется за кустом и выглянет, часовой его не увидит. Он прошел несколько шагов вперед, туда, где наверху рос большой куст можжевельника. Ветки были высоко, до них он достать не мог и схватился за выступающий из земли корень, силясь подтянуться на руках, но хрупкий корень сломался. Лео прыгнул, ловя ветку, промахнулся, снова прыгнул и лишь на третий раз поймал ее одной рукой. Теперь еще чуть-чуть подняться, и он вцепится в нее другой рукой, но ноги скользили по отвесному склону, срывались. Вдруг смутная тень мелькнула перед его глазами, раздался глухой шум крыльев — прямо над ним пролетел козодой, низко, точно самолет на бреющем полете, и на миг память швырнула его в залитые кровью окопы Западного фронта, в ушах снова раздался крик: «Ложись!» Он выпустил ветку и свалился вниз, увлекая за собой осыпь камней и комьев глины. Камень величиной с бейсбольный мяч стукнул его по голове возле уха, и ему показалось, что разорвалась шрапнель. Лео закричал.
Он слышит звук своего голоса — значит, он жив! Лео снова закричал, чтобы окончательно удостовериться в этом, но тут же струсил и умолк. «Господи, сделай так, чтобы меня никто не слышал!» — молился он про себя. Волной накатила слабость, отняла волю, желание идти, двигаться. Ничего, уговаривал он себя, это все глупости, стоит только собраться с силами, и тогда он встанет, вылезет наверх, осмотрится и найдет дом Ковачей. И Хэма. Но не сейчас, сейчас его совсем развезло, надо посидеть тут, успокоиться, прийти в себя. Выпил он не так уж много, хмель быстро пройдет. А в таком виде Хэму на глаза показываться нельзя, Хэм его в порошок сотрет. Может быть, даже сообщит в комитет партии, что Лео окончательно спился, и тогда о восстановлении не может быть и речи. От полного бессилия на глазах у него выступили слезы. Только одно и давало ему силы жить все эти годы — надежда, что он опять вернется в партию, к товарищам, равный к равным. Если у него отнимут эту надежду, тогда все, конец. Он знал, что будет дальше, уже чувствовал, как сердце его останавливается, дыхание замирает, сознание меркнет…
Еще миг — и он провалится в сон, точно в пропасть… но что это? Шаги!
Часовой!
Скорее бежать!
Лео с трудом поднялся на ноги. Мир закружился вокруг него. Он бросился бежать, упал, пополз на четвереньках и со всего размаху врезался лбом в глиняную стену откоса. Он застонал и рухнул на песок.
— Кто там есть?
Господи, голос Хэма! Минуту назад Лео обливался потом, сейчас ему стало холодно. И он в мгновение ока протрезвел.
— Это я, Лео! — отозвался он. — Помоги мне вылезти.
Хэм велел Конни оставаться дома, а сам пошел посмотреть, кто кричит, не только потому, что беспокоился о ней. Прежде всего ему просто хотелось сбежать, он отдавал себе в этом отчет.
Весь последний месяц он не раз спрашивал себя, почему он все-таки не женится на Конни?
Сегодня, когда она так горячо защищала его, он почувствовал к ней особую теплоту и после собрания хотел сказать ей, как важна была ему ее поддержка. Но было неловко снова напоминать о своих заслугах, и потому Хэм молчал. И все-таки она уловила, что в нем проснулась нежность, которой он не чувствовал к ней раньше… и в которой был готов ей признаться. Потом… потом, сам плохо понимая как, он оказался с ней рядом, и слова уже были не нужны, и он стал успокаивать себя мыслью, что, если у них сейчас все случится — а он страстно желал, чтобы все случилось, — они станут мужем и женой, официально или неофициально — неважно, и для обоих это будет идеальный выход: оба они одиноки и обоим опостылело их противное естеству одиночество…
Идеальный выход… это-то все и погубило, решил он уже потом. Ни жизнь, ни природа не дают идеальных решений и не терпят, когда их навязывают насильно. А Конни как раз и хотела навязать, произнеся слова согласия. Она назвала все своими именами, и слова перечеркнули великодушие ее порыва, и, думая о неуместности ее слов, Хэм невольно вспомнил Джейни Лусеро — она просто сняла очки, но сделала это так доверчиво и искренне, так смешно и бесконечно трогательно, что у него перевернулась душа…
Контраст был слишком велик. Хэм понял: ничего у них с Конни не выйдет. И она это поняла.
Чтобы не думать о том, что произошло, и не мучиться, лучше всего было и ему, и ей как можно скорее заняться делом. Но для этого надо было идти к Джейни, потому что мимеограф стоял в ее доме, а Хэм сейчас просто не мог видеть Джейни и Конни рядом, в одной комнате…
Крик на улице избавил его от необходимости принимать решение.
Когда он наконец нашел в речном ущелье Лео, вытащить его наверх один он не смог и пришлось позвать на помощь Конни.
По дороге домой Лео стал объяснять, что над ним обвалился откос. Он прихрамывал, и костюм его был весь в глине, но вообще Хэму показалось, что он выпил не слишком много. Говорил Лео неторопливо и очень отчетливо, как теперь говорил всегда, пьян он был или трезв.
— Нет, вы представляете? — Он простодушно улыбнулся. — Я полтора года помнил, что против дома Ковачей растет этот куст можжевельника. Каков, а?
Хэм решил не спрашивать, почему от Лео разит спиртным и почему губы у него дрожат, а руки трясутся.
В дом Лео вошел с самым деловым видом, будто ничего особенного не случилось, вытащил блокнот и объявил, что сейчас даст им отчет о том, как прошел у него сегодняшний день.
Хэм и Конни старались не смотреть друг на друга.
Лео начал свой рассказ. В тюрьме он виделся с Рисом Уильямсом, Рис махнул на все рукой и не собирается протестовать против высылки в Уэльс. Говорит, хуже, чем здесь, все равно не будет, там хоть пособие по безработице дают. Лео убеждал Риса, что его долг — остаться здесь и добиваться страхования по безработице для американских рабочих. Но Рис сказал, нет, хватит с него, все эти разговоры он слышал. Тем не менее он дал Лео довольно большой список профсоюзных активистов с шахт и рудников Юго-Запада, которые с радостью помогут им собрать средства для семей арестованных и для ведения процесса. Лео завтра перепечатает этот список на машинке Джо Старова, и, как только будет готов бюллетень о реатинском деле, надо будет послать всем, кто в нем значится, по экземпляру.
Что касается Анджело Батистини, продолжал Лео, он держится молодцом, говорит, пусть власти и не мечтают отправить его к этому выродку Муссолини — руки коротки.
Потом Лео рассказал им об увертках и намеках Альбенисио — то ли он хочет денег, то ли ручательства, что ему ничего плохого не сделают, если он скажет правду. Может быть, с ним стоит поговорить кому-нибудь другому — Конни или… во всяком случае, кому-то из своих, испанцев, видно, Альбенисио не слишком доверяет Лео.
Все это было очень дельно и разумно, и потому Конни даже не догадалась, что Лео пьян.
— Ну что ж, конечно, я поговорю с ним, — согласилась она, — если… если меня к нему пустят.
— Нет, нет, вам этого совсем не нужно делать, — возразил Лео. — Вы же должны сидеть дома, и, если пойдете, вас арестуют. Альбенисио тоже могут в любую минуту выслать, вот в чем беда, и как этому помешать — я ума не приложу. Уж очень он странный тип. Не зная, что он собирается говорить, я бы не рискнул вызывать его в суд свидетелем. Если его показания повредят нам, пусть уж лучше обвинение не знает, что у нас есть подозрения, будто он знает что-то, о чем им, возможно, тоже хотелось бы узнать.
— Как, как, повтори? — переспросил Хэм.
Лео укоризненно посмотрел на Хэма, поняв его вопрос как обвинение — дескать, что же ты брат, напился и несешь околесицу.
— Как же ты не понимаешь? Если мы покажем
— Понятно. — Хэм вынужден был признать, что Лео и рассуждает, и говорит на редкость логично и последовательно. Он в очередной раз доказал то, чем всегда гордился: как бы он ни был пьян, дело свое он делает безупречно. Но сейчас бедняга держался лишь сверхчеловеческим напряжением воли. Надо отпустить его с миром, пусть проспится. — Слушай, дружище, — продолжал Хэм, — у тебя, я вижу, был сегодня трудный день, ты здорово устал. Ложись-ка, отдохни… да, кстати, говорят, днем арестовали Просперо Лару. Ты его в тюрьме не видел?
— В окружной тюрьме его нет, — ответил Лео. — Наверное, он в городской или уже в Идальго.
Чтобы они не уходили, Лео стал рассказывать им слухи, которые слышал сегодня, хотя за достоверность этих слухов не ручался: кто-то видел в то утро, как Бэтт Боллинг стрелял в переулок; сторож Хесус Ландавасо будет выступать свидетелем обвинения; помощник шерифа Ли Эстабрук, тот самый, который промышляет сводничеством, лежит в больнице, не поделил с кем-то из Джейковой своры проституткин заработок, и тот пырнул его ножом; пистолет Фоунера бросили в люк канализации; какой-то турист снял кинокамерой всю сцену у здания суда с той же крыши, на которой находились две женщины-свидетельницы…
Впрочем, версию о туристе с камерой Лео считает заведомой ложью. Наивная попытка запугать рабочих тем, что у обвинения якобы имеются неоспоримые доказательства их вины — «Признайтесь лучше сразу, кто убил шерифа Маккелвея, ведь у нас есть фильм, и, даже если вы не скажете правду, мы ее все равно узнаем, а вы сядете в тюрьму за дачу ложных показаний». Лео был уверен, что никакого фильма у них нет, надо предупредить всех потенциальных свидетелей, чтобы они не позволяли себя запугивать и никого не оговаривали…
Лео уже больше не мог притворяться, что не замечает, с каким нетерпением переминается у двери Конни, делая знаки Хэму, и с деланным изумлением сказал:
— А, вам надо идти? Я тоже пойду с вами. — Он быстро встал. Его качнуло, однако он устоял на ногах.
И тогда Хэм догадался, что бедняге страшно остаться один на один с привидениями. Может, Хэму побыть пока с ним? Тогда можно не идти к Джейни вместе с Конни…
— Знаешь что, товарищ, — обратился он к ней, — давай сделаем так: ты иди прямо сейчас, обрадуй Джейни вестями о Вуди, а я приду немного погодя и сразу же займусь бюллетенем. Мне надо сказать два слова Лео.
Конни улыбнулась, словно все поняла… Уж не поняла ли она больше, чем нужно?
Как только за ней закрылась дверь, Лео повалился на кровать, не сняв даже башмаков. Точно решил, что, уж раз Хэм остается, он будет спать спокойно, теперь с ним ничего не случится.
На языке у Хэма уже давно вертелся вопрос. Наконец он отважился.
— Лео, ведь ты сейчас работаешь с нами официально. Прятаться тебе ни от кого не нужно. Зачем же ты шел сюда кружным путем, по берегу?
Лео не ответил. Глаза его были закрыты, но Хэму показалось, что его оплывшее, нездоровое лицо покраснело. Впрочем, дышал он ровно и через несколько минут захрапел.
Хэм осторожно расшнуровал ему ботинки, снял, вытряхнул песок, ослабил ремень. Не за всяким бы он стал так ухаживать! Пьян Лео или трезв, лучшего адвоката, чем он, рабочим не найти, а уж более преданного своей партии коммуниста и не бывает.
Жизнь и Лу давно убедили Эллен Доннеджер, что она не семи пядей во лбу и ставку ей следует делать на свое похвальное благочестие или, скорее, пожалуй, на свою внешность, а еще лучше — на то и другое вместе. Поэтому, когда ее свекровь, старшая медсестра единственной в Реате больницы, сказала, что сегодня можно навестить Ли Эстабрука, Эллен тщательно продумала свой наряд.
К счастью, она всего лишь два дня назад вымыла голову, и шелковые волосы искрились и сияли не хуже, чем у рекламной красотки. Лу говорил, что у нее есть свой стиль, и метко определил этот стиль — «пылкая монахиня». Свободное, падающее мягкими складками платье укрывало ее столь надежно, что мужчины, утверждал Лу, должны прилагать особые усилия, дабы обнаружить, что же она старается спрятать от их глаз, и тут-то им и открываются ее истинные прелести. Только уродки, говорил Лу, вынуждены «выставлять напоказ грудищи», чтобы привлечь к себе внимание. Эллен соглашалась с ним, хоть язык его шокировал ее, и, чтобы защитить себя, поспешно смыкала кончики средних пальцев в молитве.
Этот магический жест вел свое начало с детства, когда она, старшая дочь в бедном и многодетном семействе, всем своим существом ощущала, как она слаба и беспомощна и неспособна нести возложенное на нее бремя. «Эта бедная маленькая Геленка Невич», — говорили о ней в ту пору люди, а на самом деле думали, что у нее, наверное, малокровие и что уж очень медленно она развивается.
В седьмом классе, еще девчонкой, она пережила свою первую и единственную в жизни настоящую любовь — «трагическую страсть» к мальчику с Юга, нежному красавцу Ли Эстабруку, который в свою очередь был безнадежно влюблен в Лидию Тарас (теперь Лидию Ковач). Разумеется, соперничать с ней Геленка не могла. Лидия рано созрела и была очень хорошенькая, что называется, с изюминкой, — тягаться с ней не имело смысла, даже если бы у Геленки были на то данные. Но данных у нее не было, и долговязая, тощая, застенчивая белобрысая Геленка обожала Ли тайно. Любая попытка приблизиться к нему оканчивалась унижением и для нее, и для мальчика, которого она любила. Дерзкая независимость Лидии приводила его в бешеную ярость, и, когда Геленка пыталась утешить его, приняв на себя роль обожающей рабыни, он помыкал ею как хотел, готовясь к новой атаке на Лидию.
Маленькая Геленка в конце концов возненавидела Лидию с такой силой, что даже теперь, по прошествии стольких лет, получала удовольствие от того, что Лидия выглядит старше своего возраста, в то время как сама она находится в расцвете молодости и красоты.
В пору несчастной детской любви Геленка обнаружила, что стоит ей сложить ладони в молитве, и боль унижения не только смягчается, но и обращается в гордость — гордость христианки, умеющей переносить страдания, гордость верности вопреки унижениям. Со временем она упростила ритуал и быстро смыкала кончики средних пальцев, это был едва заметный жест, о значении которого знал лишь бог да она сама. Совершать этот ритуал можно было почти в любых обстоятельствах, если ей требовалась божья помощь, даже в разгар жаркой баскетбольной схватки, когда последний мяч решал — победа или поражение. И в конце концов жест этот обрел волшебную силу: он как бы отодвигал в сторону жестокую реальность, неся с собой приятные мечты.
По правде говоря, ее мечты не отличались особой смелостью — очевидно, благодаря ее замедленному развитию. Никогда не приходило ей в голову вызывать картины страстной любви. Даже поцелуй казался ей слишком откровенным проявлением чувств и не укладывался в рамки благочестия. Она и Ли рядом, но не касаются друг друга, он принял на себя какую-то ее ношу, может быть, несет ее книжки — такой картины было достаточно, чтобы Геленку охватила дрожь: ей уже казалось, что каким-то мистическим образом он обладает ею. И хотя в помыслах своих она была праведницей, ее обуревали еретические чувства. Ей чудилось, что она Христова невеста, но только в образе Суламифи из «Песни песней». Святая храмина, источающая сладкий аромат ладана, и венценосный Ли царствует в ней. Такие видения резко контрастировали с действительностью, где она, сжавшись, покорно ждала насмешек и оскорблений.
Затем, на протяжении всего лишь одного года, три события совершенно преобразили ее жизнь. Первое: отцу наконец-то повезло, он нашел постоянную работу в Компостелле — его взяли подручным водопроводчика. Семья переселилась туда, но Геленку оставили в Реате заканчивать школу, а кормить ее должен был старший брат Эмброуз и его невеста-католичка, не очень красивая, зато ужасно славная девушка. Второе: Ли окончил школу, Лидия бросила учебу и пошла работать, и страдания Геленки несколько утихли, отзываясь лишь болью воспоминаний. Третье — куда более важное: не успели уехать ее родители, плохо говорившие по-английски, как Геленка поменяла свое имя на Эллен и стала красавицей. В считанные дни она так расцвела, что знакомые не узнавали ее; она округлилась именно в тех местах, где полагалось, и только щеки остались по-прежнему худыми, что, как утверждали все, переводило ее из разряда банальных красоток в разряд «интересных женщин».
Красота, обнаружила она, как и уродство, чревата своими неприятностями, и прибегать к магическому жесту ей приходилось теперь ничуть не реже, если не чаще. После трехлетней осады, выдержав множество атак на свою девственность, даже таких, которые льстили ее самолюбию, она настолько боялась того, к чему была так близка во время веселых поездок в машине, что сказала «да» первому парню, который более или менее серьезно произнес слово «жениться».
Этот парень был Лу Доннеджер. У Лу было еще одно преимущество: он был закадычный друг Ли Эстабрука, хотя, конечно же, уверяла себя она, к ее согласию это не имело никакого отношения.
Коль скоро она избавилась от своей невинности, думала Эллен наивно, в замужестве ей не грозят тяжкие проблемы, а возможности искушения и греха сводятся почти к нулю. Она не предполагала, что Лу будет так упорно уклоняться от исполнения религиозных обязанностей и тянуть ее за собой. Положение еще более ухудшилось, когда Лу открыто порвал с церковью. Он попытался заставить и ее стать отступницей, а потерпев фиаско, стал изводить ее насмешками над такими религиозными установлениями, как воздержание и епитимья, и требовал, чтобы она сняла золотой крестик, который всегда носила на груди. И она с огорчением вернулась к своему спасительному магическому жесту — на сей раз чтобы защититься от собственного мужа.
Страшно подумать, во что превратилась бы ее жизнь, не будь у нее этого магического жеста. Он не только служил индульгенцией против греховно легких уступок языческим домогательствам Лу, он обладал силой убеждения: благодаря ему она верила, что отступничество Лу всего лишь временное заблуждение, что в душе он по-прежнему добрый католик и непременно вернется в лоно церкви. Но когда? Увы, если бы у нее была надежда, что это случится скоро, она не направлялась бы в данный момент за советом к Ли Эстабруку.
В больничном вестибюле Эллен провела языком по пересохшим губам, чтобы они блестели, и улыбнулась своему отражению в зеркале. Ли оценит, что она в такой прекрасной форме; после всех неприятностей с таинственной женщиной, которая пыталась убить его, визит очаровательной Эллен наверняка пойдет ему на пользу. Дамский угодник Ли не откажет в помощи и совете хорошенькой женщине, а вот уродливой и даже просто неинтересной к нему и обращаться не стоит.
Свекровь застигла ее врасплох, когда она, надув губки, рассматривала свое отражение в зеркале.
— Здравствуй, Эллен, дорогая, ты давно ждешь? Он был на перевязке. Но сейчас он уже в палате, можешь идти к нему.
Эллен втайне надеялась не попасться на глаза миссис Доннеджер, хотя и приготовила заранее ответ на любой каверзный вопрос относительно Лу или цели своего визита.
— Спасибо, мамочка Доннеджер, — сказала она, целуя жесткую старую щеку. — Я нисколько не тороплюсь. Просто решила принести ему баночку джема. От меня и от Лу, конечно. — Она наполовину вытащила банку из сумки в качестве вещественного доказательства. — Как он сегодня?
— По-моему, лучше. Хотя что я говорю — это одному богу известно. Доктор боится, что на той неделе опять придется оперировать. Да уж, ничего не скажешь! — Она возвела глаза к небу и воздела вверх руки, потом оглянулась вокруг и шепотом продолжала: — С женщинами они не церемонятся, раз — и груди нет, а глядишь — и матки как не бывало. Даже не задумываются. А вот если коснется их брата, все сделают, лишь бы спасти его мужскую силу.
Эллен словно громом поразило. Так вот на что намекал вчера Лу, когда сказал с мрачным смехом, что Ли, может случиться, потеряет «все, ради чего стоит жить».
Змей-искуситель… Однако она не хотела показать, что понятия ни о чем не имела.
— Лу мне сказал — больше всего пострадала правая рука, — поспешила заметить она.
— Интересно, на что такому бездельнику, как Ли, правая рука? — спросила миссис Доннеджер. — Да он за всю свою жизнь дня честно не проработал!
Эллен вовсе не хотелось, чтобы свекровь села на своего любимого конька — всех друзей Лу она обвиняла в том, что они подбили его на разрыв с церковью. С другой стороны, раз старуха так яростно осуждает Ли, может быть, она ответит на вопрос, который сейчас занимал Эллен больше всего на свете.
— А что это за женщина на него напала, мамочка Доннеджер? Вы случайно не знаете?
Старуха подозрительно уставилась на Эллен:
— А ты сама разве не знаешь?
— Да понимаете ли… — Эллен судорожно искала, за что бы ей зацепиться. Значит, Лу знает — это свекровь имеет в виду? Да, очень странно, что он ничего не сказал ей… Пришлось притвориться, что она что-то слышала. — В общем… поговаривают, что он все еще влюблен в Лидию Тарас.
— В кого?
— В Лидию Тарас. Теперь она миссис Ковач.
— В замужнюю! А сам-то ведь не женат. Ну и дела! Нет, он получил по заслугам. Да что говорить, все мужчины одинаковые.
Мамашу Доннеджер позвали к телефону, и дальше Эллен пошла одна. Она не верила себе: неужели она разволновалась только из-за того, что узнала сейчас от свекрови? Сколько лет замужем — и вдруг она снова Геленка Невич, только прекрасная, цветущая, сияющая роскошными волосами Геленка, Геленка-женщина и в то же время Геленка — девочка, какой она была в минуты экзальтации, святой мистической одержимости. Геленка — Аристова невеста. Ева в раю, в раю без змия, а на дереве растут лишь плоды познания добра. Ева — невинная, обнаженная, с одним лишь маленьким крестиком меж грудей. И с ней Адам, невинный, нагой, и крест между чресел его. Рай любви, а не похоти…
— Ну, входи же, куколка! — крикнул он из-за двери. Геленка отогнала сладкие видения, средние пальцы ее быстро соприкоснулись, и она повернула ручку двери.
Глаза, нос, губы, кусочки и клочки лица Ли светились между бинтов, как тлеющие угольки в потухшей золе. На левой руке не было повязки, зато на правой был намотан большой ком, точно боксерская перчатка. Бинты влажные, подумала Эллен; чем ближе она подходила к его постели, тем сильнее пахло лекарством.
Боль смягчилась в глазах Ли, едва он поймал ее в поле своего зрения. Он присвистнул.
— Вот это да! Классно выглядишь, девочка! Поцеловала бы раз в жизни братца Ли!
Комплимент заставил ее покраснеть от удовольствия.
— Так и быть, — сказала она, удивляясь собственной бесшабашности. — Сейчас ты не опасен. — Она бережно взяла в ладони его забинтованную голову и прильнула губами к его губам. Это был целомудреннейший из поцелуев, но она почувствовала, как Ли вдруг напрягся, и в глазах его, когда она отстранилась, был туман. Потом он сжал левой рукой ее запястье и заставил посмотреть ему в глаза. И она снова увидела его таким, каким он был в школе: прекрасным и нежным, как юный Христос, и почувствовала, что она чиста, что отдается ему всей душой и что она счастлива.
Наконец он хмыкнул:
— Святой отец разрешает тебе целовать так всех мужчин?
— Я сделала только то, о чем ты меня попросил. — Она хихикнула. — Не относись к этому так серьезно.
Она была сама не своя и, сознавая это, силилась вновь принять личину благочестия, в которой обычно представала миру.
Ли лежал в палате для троих, но две другие койки были пусты, и Эллен присела на одну из них, несмотря на все усилия воли продолжая ощущать горячую мягкость его губ. Она тайком свела пальцы, чтобы забыть это ощущение. Лучше поскорее сказать ему все и уйти, подумала она, а то еще немного, и она окончательно превратится в прежнюю Геленку.
— Меня тревожит Лу, — объявила она напрямик. — Он хочет убить тебя, Ли… или шерифа Бэтта…
— Постой, детка, постой. — Ласковые, немного навыкате глаза Ли моргнули. — Меня уже чуть не кокнули пару дней назад. Это что же значит? Опять? Без всякой передышки? Не-ет, этак я не потяну. Или ты шутишь?
— Он говорил об этом во сне, — объяснила Эллен.
Ли вдруг расхохотался и тут же сморщился от боли.
— Ты что, никогда не слышала про сны, детка? Да все мы во сне убиваем своих лучших друзей.
— Я не шучу, Ли. Он твердит об этом все время, с тех пор как вернулся из этой поездки с арестованными. Я правда боюсь.
— Может, с ним случилось что-нибудь нехорошее во время этой поездки?
— Не знаю. Разве что шериф Бэтт обыграл его в карты.
— Всего-то?
— Больше он ни о чем не рассказывал.
— Та-та-та… Нет, видно, что-то есть… ты мне не все говоришь. А не мог он приревновать тебя ко мне, детка? Не думает, что это ты меня так отделала, а?
Такая мысль не приходила Эллен в голову. Однако это не столь уж невероятно, если вспомнить… Но повернется ли у нее язык сказать об этом Ли?
— Боже, — прошептала она, — так, значит, вот почему… — Она прикусила губу.
— Что «почему», детка?
— Понимаешь… — Она на мгновение сомкнула пальцы. — Понимаешь, он… он не прикасается ко мне… ну, то есть… с тех пор, как вернулся… обычно-то он, когда возвращается… Ну, ты же понимаешь… — Решив, что глаза Ли как-то уж слишком весело блеснули среди бинтов, она поспешила добавить: — Нет, нет, я вовсе не хотела, чтобы он…
Она смолкла на полуслове, щеки ее пылали. Чем больше она говорила, тем больше выдавала себя. Однако в его тоне, к ее удивлению, не было и намека на насмешку.
— Ну и ну! Видно, он и впрямь рехнулся, — галантно оказал Ли. — Что именно он говорит во сне?
Она обрадовалась, что он переключился на другое.
— Про тебя — не помню, а вот что касается шерифа Бэтта, однажды ночью он заорал во все горло: «Бэтт меня заставил, клянусь, это он! Убью…» и дальше неприличное слово. А потом про мистера Махони. Что-то вроде «Джейк — подлюга». И захохотал. Потом заплакал.
Ли присвистнул.
— В другой раз он сказал что-то про тебя, я не могла разобрать, а потом вдруг очень отчетливо: «Грешен, святой отец…» Знаешь, прямо как на исповеди. Я так испугалась! Ах, Ли, я так боюсь, он и вправду кого-нибудь убьет… или наговорит на себя бог знает чего… Ты должен меня понять…
Незабинтованная полоска его лба собралась в морщины.
— Да, дела… Слушай, детка, скажи-ка ты ему, чтобы он пришел навестить меня. Ведь, бывает, мужчина расскажет приятелю то, чего жене рассказать не может.
Она покачала головой.
— Я пыталась. Сказала ему, что ты… что на тебя напали, пока он был в отъезде, и что ему надо бы пойти подбодрить тебя, но, честное слово, никакого впечатления — как об стенку горох.
— Похоже, это по части дока Дель Бондио. — В голосе Ли как будто зазвучала обида. Хотя Эллен не могла бы поручиться — у Ли никогда ничего толком не разберешь. — Нет, это же надо — не прикасаться к тебе! Видно, он здорово встревожен!..
Эллен вспыхнула.
— Так я и знала, что ты не удержишься от своих шуточек! Лучше бы я тебе вообще ничего не говорила! Теперь ты начнешь изощряться!
Еще немного, и она расплачется! Чтоб спасти себя от унижения, она склонила золотоволосую голову и закрыла лицо руками, сомкнув свои пальчики. Ну почему, почему он не хочет понять? Неужели он думает, что истинной католичке нужны все эти глупости? Чего доброго, он еще начнет всем рассказывать, что собственный муж не уделяет Эллен достаточно внимания, вот она и явилась к нему. Или вообразит, что поэтому-то она и поцеловала его в первый раз в жизни. Решит, что она испытывает к нему вожделение…
О господи, неужели он не может понять, что все как раз наоборот? Именно потому, что теперь… впервые за всю свою жизнь… он вообще не сможет… иметь никаких дел с женщинами (даже с Лидией!)… что теперь наконец-то… впервые за все время их знакомства… она может позволить себе быть с ним собой… истинной католичкой… целовать и принимать поцелуи целомудренно… благоговейно, как целуют крест… маленький золотой крестик…
Адам в раю без змия-искусителя…
В отчаянии она еще раз сомкнула пальцы и очнулась от райского сна. Не надо отвлекаться! Лу тревожится не потому, что перестал испытывать к ней влечение, как раз наоборот: что-то мучит его, хотя он и скрывает это, поэтому он вдруг перестал замечать даже ее. В девятом классе, когда они проходили «Макбета», она узнала: если кто-то начинает говорить во сне, значит, он повинен в смертном грехе, быть может, даже в убийстве. Неужели Лу убил кого-то? По приказу Бэтта… И теперь боится, не погубил ли он свою бессмертную душу? Что-то он затаил против Бэтта. В чем же дело? Она должна узнать. Вот почему она здесь. Если она сумеет помочь мужу, о, тогда он, конечно, поймет, что совершил ошибку, порвав с церковью, исповедается, покается и вернется в лоно святой церкви.
Откинув назад волосы, Эллен подняла голову и улыбнулась.
— Прости, пожалуйста, — сказала она и, чтобы он снова не принялся за свое, поспешно продолжала: — Ведь если бы Лу убил кого-то, ты бы, конечно, знал, да, Ли? То есть если бы шериф Бэтт приказал ему убить. Ты ведь, кажется, все время при шерифе Бэтте?.. Ну да-да, он больше не шериф, но все равно он у нас всем заправляет. Во всяком случае, ты его правая рука, вот я и подумала…
Криво усмехнувшись, Ли показал на свою белую боксерскую перчатку.
— Была правая рука, да сплыла, — прогнусавил он на манер комика, изображающего деревенского простачка. — И ни про какие там убийства я знать ничего не знаю.
— Да нет, я вовсе не о том… Но ведь, случается, власти вынуждены убивать, на это даже закон есть.
— Угу, — медленно произнес он. — Понимаю, детка. Только я тебе точно сказал: не знаю ни про какие убийства. — Однако тут его улыбка смягчилась. — Предоставь-ка ты это дело братцу Ли и не ломай больше над ним свою хорошенькую головку, я потолкую с Бэттом и разберусь, что к чему. Хочешь знать мое мнение?
— Конечно, хочу.
— По-моему, Лу слишком заработался и ему полезно немного взбодриться. Надо его как-то поощрить — допустим, небольшое повышение по работе, на что-то серьезное сейчас, в разгар депрессии, рассчитывать, конечно, не приходится. Надо, чтоб его немножко погладили по головке. Человеку время от времени это просто необходимо, даже мне.
Она вскочила с кровати, на которой сидела, — юная и легкая. Так бывало всегда: одно его доброе слово, и она чувствует себя счастливой.
— Я так тебе благодарна! Не представляю, к кому еще я могла бы обратиться.
— Умница девочка, — сказал он, не сводя глаз с ее губ. — Умница, что пришла к разумнику.
Он протянул к ней свою незабинтованную руку, и она приблизилась, намереваясь в награду еще раз поцеловать его. Но по тому, как вдруг стеснило в груди, она заподозрила, что чувство, которое ее охватило, вовсе не благодарность: похоже, она вновь погружается в душевный хаос маленькой Геленки. Скорее, скорее соединить пальцы! Она сунула руки в сумку и наткнулась на банку с джемом.
— Ой, чуть не забыла, это я принесла тебе, — сказала она дрогнувшим голосом и поставила банку на столик возле кровати. — Я помолюсь за тебя, Ли, чтобы ты поскорее выздоравливал, — добавила она, теперь уже более уверенно разыгрывая роль доброй католички. — Если бы я могла сделать еще что-то для тебя…
— Можешь! — Его взгляд был по-прежнему прикован к ее губам. — Можешь прийти еще раз, чтобы я посмотрел на тебя. Тебе ведь, конечно, известно, что ты самая красивая белая женщина в этом городе? Известно?
Эллен побледнела. Значит, эта женщина — не Лидия. И она не белая! Эллен невольно попятилась к двери.
— Ты не хочешь меня еще раз поцеловать?
Ухватившись за дверную ручку, Эллен качнула головой.
— Не-ет, ты прав, святой отец этого не одобрит.
В коридоре она приложила ладони к пылающим щекам, потом руки скользнули вниз и пальчики сомкнулись у нее под подбородком.
Она покинула больницу в полном смятении — совсем как в те далекие дни, когда она была еще Геленкой.
На обратном пути в отель «Нуэва Эспанья», где ждал Фрэнк, Пола Шермерхорна словно вдруг что-то ударило: он вспомнил, что все еще не позвонил Сибил, хотя и обещал. Можно представить, как она беспокоится!
Он собирался позвонить ей, как только они приедут в Реату. Однако они так выбились из намеченного графика, что его планы смешались.
Началось с того, что они на целый час задержались в Идальго. Сибил проспала, и Пол, боясь ее разбудить, не решался поцеловать ее на прощанье. Затем его секретарша миссис Вулф заявила, что, прежде чем уехать, она обязательно должна перемыть все тарелки, поскольку ее муж — бухгалтер из автодорожного управления — сам с этим ни за что не справится. А потом им пришлось ждать, пока Эллсберг — полицейский, выделенный им в качестве провожатого, — исправит неверно проставленную дату на документе, который ему выдали.
В Компостелле Фрэнк еще час тщетно пытался разыскать председателя местного отделения Американской федерации труда, поддержкой которого он надеялся заручиться. Наконец, сам въезд в Реату оказался делом весьма нелегким: пришлось долго кружить по боковым улицам, поскольку через все главные, блокируя подъезд к центральной площади, тянулись перепутавшиеся ленты пожарных шлангов. Позднее они выяснили, что эту сеть раскинули в полдень, присоединив шланги к водопроводным кранам. Объяснения властей сводились к тому, что они, мол, опасались, как бы прибытие адвокатов не послужило сигналом к новым беспорядкам. Оказывается, они еще трусливее, чем можно было предположить, подумал Пол.
В отеле он зарегистрировался лишь в третьем часу дня. Звонить Сибил в это время значило посягнуть на ее неприкосновенную двухчасовую послеобеденную сиесту. Поэтому он отложил звонок.
А потом у него уже не было ни одной свободной минуты. От взволнованной круглолицей славянки — жены шахтера — они узнали, что во второй половине дня их ожидают в Ла-Сьенегите, в доме, где живет Майкл Ковач. Там они должны встретиться с местным коммунистическим вожаком Тэрнером, а также с Лео Сивиренсом — юристом из Коппер-Сити, который, как говорили, прекрасно осведомлен обо всех земельных махинациях Джейка Махони. Уж там-то, сказала женщина, «товарищи адвокаты узнают как есть всю правду про то, что случилось в переулке — придут свидетели, которые все видели собственными глазами».
Времени было в обрез, поэтому Пол и Фрэнк решили работать порознь. Каждый должен был побеседовать с одной из тех двух женщин, которые, как считалось, наблюдали сцену в переулке с крыши своего дома. Фрэнку надо было познакомиться с представителями властей, вовлеченными в это дело — чтобы оценить их силы, а заодно опровергнуть их предвзятое мнение о нем самом, — поэтому он взял на себя неприятную задачу позвонить шерифу под тем предлогом, что ему нужно проверить список арестованных в первый раз (и тех, кого, как сообщалось, освободили), далее, он должен был предупредить иммиграционный отдел, чтобы они не высылали свидетелей-очевидцев, изучить материалы экспертизы по вскрытию и ранениям, нанять фотографа сделать крупным планом снимки переулка для демонстрации их во время процесса, а также дать материал редактору «Лариат». Миссис Вулф останется в отеле на случай, если кому-либо из них двоих понадобится ее помощь. Сержант Эллсберг будет сопровождать Фрэнка, а не Пола, поскольку защита от местных хулиганов может скорее потребоваться «красному чужаку». Пол пока что не был мечен и мог позволить себе выполнить собственное особое задание: установить алиби шахтера-негра Моби Дугласа.
Из всех арестованных, с которыми Пол беседовал в тюрьме, Моби Дуглас произвел на него особенно благоприятное впечатление — своей открытостью и спокойным достоинством. Пол чувствовал, что, если он сможет, так сказать, наглядно показать явный умысел «свидетеля», который якобы «опознал» в Моби Дугласе участника схватки, хотя он в эту минуту лежа на спине копался в машине за милю от места событий, тогда ему легче будет доказать Берни Беку, кто на самом деле был подстрекателем беспорядков.
Он преуспел больше, чем ожидал. Старшие Элвуды подтвердили правило, которое вывел для себя Пол: большинство людей ведут себя достойно, если ты апеллируешь к их достоинству. Миссис Элвуд, похоже, от всей души хотела помочь «этому бедняге». Сам Элвуд поначалу был не очень-то разговорчив, пришлось искать к нему подход.
— Я очень ценю вашу щепетильность, мистер Элвуд, — одобрительно сказал Пол. — Вы не хотите ни сказать лишнее, ни что-либо утаить, потому что знаете, что тем самым можете отправить на электрический стул невиновного. Но вы не хотите и того, чтобы жестокий убийца ушел от кары. Вы не хотите представлять как факты то, в чем вы не уверены абсолютно. Правильно я говорю?
При упоминании об электрическом стуле старого Элвуда бросило в пот. Пол сделал паузу. Элвуд нахмурился и кивнул.
— Правильно. Тогда, в первый день, я отказался сказать под присягой, что у него это самое алиби, потому что я не так чтоб уж совсем точно знал, когда он начал чинить машину. Зачем мне надо, чтобы красные выворачивали мои слова наизнанку. Ну, а с вами, мистер, дело другое. Мне сказали, что вы в наших краях человек уважаемый. Чувствую, вы мои слова выворачивать наизнанку не станете.
— Папаша Билл просто хочет быть справедливым, — вмешалась миссис Элвуд. — Вы, пожалуйста, не думайте, что он бессердечный.
Элвуд старательно прокашлялся, сплюнул в платок, с минуту разглядывал его и только потом, с явным облегчением, продолжал:
— Конечно, с точностью до минуты я не помню, когда Дуглас пришел, знаю только, что около девяти. Вот и она тоже так считает. В общем, непохоже, чтобы Дуглас мог очутиться в городе во время заварухи в половине десятого. Да он, по моему разумению, и не из таких. Ну, конечно, он там якшается с красными и со всякой шантрапой — этих я защищать не хочу, но только он не убийца, этого я про него никак не скажу. Ну да, он сломал как-то одному парню ключицу, когда они состязались в индейской борьбе, да ведь сломал-то нечаянно, он же не думал, что так получится. Я сам там был и все своими глазами видел. Дело было Четвертого июля — кажется, три года тому назад, так что ли, старушка? Мы тогда с ней вместе пришли в парк. А негр был прямо сам не свой, когда у того парня ключица хрупнула. Он и не собирался ему ничего ломать. Просто уж больно он сильный, только и всего. Да, так вот, — мистер Элвуд вернулся к главному, — могу присягнуть, что он даже ни о чем не знал. Мне позвонили и сказали, а я вышел и спросил его, был он в то утро в городе или нет. Он говорит: «Нет, а что?» — будто и понятия ни о чем не имеет. И вид самый обыкновенный, никак не скажешь, что он в чем-то виноват. И вел себя как всегда, работал себе спокойно — и все.
Старики не заметили, когда Моби ушел, и не могли понять, почему он не закончил работу. Пол объяснил им, что Моби спешил встретить у школы свою дочь, потому что он купил «Экстренный выпуск» у мальчишки-газетчика, когда тот пробегал мимо дома Элвудов, и таким образом ему стало известно о столкновении и облаве.
Пол сумел получить подтверждение и этому факту. Он заехал в редакцию «Лариат» в тот час, когда мальчишки-разносчики сворачивали пачки газет и засовывали их в сумки. Не успел он спросить, кто доставляет почту на улицу, где живут Элвуды, как перед ним уже стоял рыжий веснушчатый паренек — Том Смит, впрочем, все называли его просто Рыжий, — который тут же припомнил, что продал в пятницу «Экстренный выпуск» высоченному негру. Он знал, как его зовут.
— Ты уверен, что это был мистер Дуглас? — спросил Пол.
Мальчишка усмехнулся:
— Будьте спокойны, уж я-то его знаю, он чуть было не убил на празднике моего стар… я хотел сказать, моего отца.
Пол почувствовал, что бледнеет. Более неудачного совпадения не придумаешь!
— Это ведь случилось на матче, не так ли?
— Ну да, — небрежно бросил Рыжий.
— Но ты же не считаешь, что они дрались всерьез?
Паренек посмотрел на него озадаченно. Пол не хотел, чтобы тот от смущения ответил коротко: «Да». Поэтому он продолжал:
— Ты не считаешь, что мистер Дуглас хотел убить твоего отца? Просто он слишком сильный… вот случайно и повредил ему ключицу.
— А я что сказал? Разве не так?
У Пола отлегло от сердца.
— Ну ладно, сынок, а теперь скажи мне, ты о чем-нибудь разговаривал с мистером Дугласом, когда продавал газету?
— А чего нам разговаривать?
Пол улыбнулся.
— Да нет, в общем-то, нечего. Может, он сказал тебе «доброе утро» или что-нибудь про погоду… Ну вообще сказал что-нибудь?
— A-а… — Рыжий сморщил свой веснушчатый нос и поглядел на потолок, словно боялся, что сейчас с него польется дождь. — Не-е, — сказал он наконец. — Он только сказал: «Что случилось? Мне послышалось, ты кричал «шерифа убили»?» Тогда я засмеялся и показал ему заголовок огромными буквами: «Убит шериф». Тогда он вот так присвистнул, — Рыжий показал, как Моби свистнул, — что-то сказал — вроде бы «Ну и ну!» — и купил газету.
— Ты хочешь сказать, что он удивился?
— Еще как! Прямо рот разинул.
— Как будто он ничего и не знал о случившемся в городе? Так?
— А я что сказал? Про то и сказал.
Теперь к Моби Дугласу вообще невозможно предъявлять какие бы то ни было обвинения, решил Пол, если только свидетели под нажимом не станут потом рассказывать что-то другое. Начиная «примерно с девяти», то есть за полчаса до начала событий, все передвижения Дугласа были точно прослежены: от его прибытия к Элвудам, за милю от переулка, до его ареста в полдень у здания школы. Показания Рыжего свидетельствовали о том, что до выхода «Экстренного выпуска» Моби даже не знал о случившемся. Имея такого беспристрастного судью, как Берни Бек, можно считать, что Моби уже на свободе.
Визит к миссис Гестлер также прошел успешно. Даже со своей выгодной позиции на крыше женщина не видела оружия ни у кого, кроме шерифа и его помощников. Когда раздались роковые выстрелы, она уже ничего не видела из-за слезоточивого газа, и приятельница, миссис Крам, оттащила ее от края крыши. Очевидно, решил Пол, прокурор намерен использовать ее просто для опознания тех обвиняемых, которые находились в переулке непосредственно перед выстрелами.
Пол поставил машину перед редакцией «Лариат». Возвращаясь к ней, он перешел через переулок и вдруг решил сделать все промеры этой трагической улочки: точно определить ее длину, ширину и некоторые важные расстояния, к примеру от задней двери суда до того места, где упал сраженный пулей Маккелвей. Пол старался не поддаться обычному искушению всех, кто попадает на место преступления, и не дать воли воображению и чувствам, забыв про факты и реальные мотивы, как вдруг в его сознание ворвался хриплый голос:
— Эй, шеф! Я к тебе обращаюсь!
Над Полом, шатаясь и тесня его к двери суда, нависло чье-то грузное тело. Пол сообразил, что это молодчик из полиции: на верзиле был пояс с патронами, а значит, под полой пиджака и пистолет в кобуре, а под лацканом полицейский жетон. Молодой, тридцати еще нет, но рожа распухшая, красная и пьян в стельку. Под воинственно торчащими вихрами, близко сходясь к длинному кривоватому носу, таращились в узеньких щелочках голубые глазки, от угла толстых губ стекала на крутую челюсть струйка слюны.
— Ты слышишь меня, шеф? — повторил он. — Катись-ка, откуда пожаловал! Слышишь, что я говорю?
Пол почувствовал, как дрогнули его колени и как бешеным молотком заколотилось сердце о пластмассовый очешник, и только тут до него дошло, как сильно он испуган.
Он хотел что-то сказать, но, кроме глупейшего «послушайте, уважаемый…», ничего придумать не мог. Однако мысль работала четко, в голове промелькнуло: 1) парень так пьян, что, если потянется за пистолетом, ничего не стоит сбить его с ног, ударить или просто толкнуть, и, пока он будет подниматься, я успею завернуть за угол; 2) он явно принял меня за Фрэнка, значит, я могу объяснить ему, кто я, и выпутаться из этой истории; 3) мы всего в пятидесяти шагах от полицейского управления, я могу предложить ему вместе зайти туда (Боллинг не посмеет отказаться защитить меня от пьяницы) или я просто сейчас заору и буду звать на помощь; 4) он не один, я уверен, что видел его на перекрестке Десятой улицы, там с ним был еще какой-то парень…
— Эй, Фарли! — позвал кто-то из-за невысокой ограды на углу Десятой улицы. — Иди сюда, пьяная харя!
Фарли не обратил на этот призыв ни малейшего внимания. Он схватил Пола за локоть, под которым был крепко зажат портфель.
— Ты меня понял, шеф, или нет? Вали отсюда! Садись-ка в свою машину и езжай подобру-поздорову.
— Черт тебя дери, Фарли, пойди сюда, скотина! — повторил другой. — Пали в него или отпусти, а сам давай сюда!
— Погоди ты! — крикнул Фарли. — Я еще с ним потолкую! Я ему скажу, этой красной сволочи…
— Может, ты мне скажешь по пути к твоему другу? — вдруг нашелся Пол. — Может, сделаем так?
Он взял верзилу под руку и принудил его сделать несколько шагов. Тем временем до Фарли дошло, что его перехитрили. Он решил, что Пол подбирается к его пистолету.
— Ах ты красная сволочь! Хочешь сцапать мой пистолет?
Верзила остановился, будто его ноги вросли в землю, и выхватил из-за пояса пистолет. У Пола перехватило дыхание.
Этот Фарли так пьян, что выстрелить ему ничего не стоит, одна надежда, что пистолет не заряжен… Впрочем, в пистолетах Пол ничего не смыслил. Он замер. Неверное решение будет стоить ему жизни — это он понял с ужасающей четкостью. Словно загипнотизированный, он смотрел на пистолет, не в силах отвести от него глаз, и даже не заметил, как подошел второй парень.
— Опусти игрушку, болван, не то ты и вправду пальнешь в кого-нибудь!
Пьянчуга ухмыльнулся и повернулся к своему дружку.
— Вот в тебя и пальну, Арт, падло ты гнусное. Люблю я тебя, мерзавца, да и все тут! — ласково сказал он и опустил пистолет. — И потому прямо сейчас и отправлю на тот свет — собирайся.
Пол перевел дыхание.
— Лучше вам отвести его домой, пока оба вы не нажили себе неприятностей, — произнес он как можно спокойнее. — Как видно, он принял меня за кого-то другого. Могло для всех нас кончиться плохо.
Арт, несмотря на страх, выдавил из себя смешок.
— Уж вы, пожалуйста, не сердитесь на него, мистер, — сказал он. Видно было, как он тщится угадать, кто же этот солидный господин, которого он принял за красного адвоката. — Забудем, что было, ладно?
— При том условии, что вы немедленно отведете его домой.
Только в машине, на пути к отелю, Пол наконец вздохнул полной грудью. Теперь он мог обдумать все трезво и заключил, что происшествие это должно пойти ему на пользу. Оно напомнило ему то, о чем он совсем забыл: как опасно участвовать в таких вот делах. Это ему предупреждение, надо быть менее наивным и более осторожным. Впрочем, если он собирается идти до конца, надо постараться не обращать внимания на подобные происшествия. При полнейшем безделье в Идальго, с банальными процессами, которые он здесь ведет, можно совсем расслабиться, да и к тому же это сибаритство в теплице у Сибил, где она лелеет свою болезнь… Пол позабыл, что у жизни есть другая сторона, что мужчины могут угрожать друг другу пистолетами… заряженными пистолетами, которые, случается, выстреливают.
Фрэнк и полицейский Эллсберг ждали его перед отелем. Фрэнк уговорил Пола не заходить в номер и не диктовать сейчас свои записи.
— Мы опаздываем на встречу с рабочими, — объяснил он, влезая следом за Полом в машину. — Я не могу подвести их еще раз, как в прошлый мой приезд, когда полиция выгнала меня из города. Продиктуете ваши записи вечером, пока что я дал миссис Вулф работу. Ну как успехи, Пол?
Пол рассказал ему о Фарли, стараясь представить все в юмористическом свете, потому что Фрэнк, надо думать, привык к таким инцидентам и не обращает на них внимания. Однако Фрэнк возмутился до глубины души.
— И вы, конечно, отправились прямо к шерифу? — спросил он, когда Пол кончил.
— Знаете, я не решился, — ответил Пол. — Я думал, как бы это нам не повредило. Тут мне нужен ваш совет.
— В таких случаях я вынуждаю их переходить в оборону и не даю спуска, это мое правило. Происшествие надо предать широчайшей огласке. Пусть как можно большее число людей выразит шерифу свое недовольство по поводу того, что город приобретает дурную репутацию и так далее. Я считаю, что вы должны позвонить в газету… или лучше позвонить домой тому лысому репортеру Парсонсу. Я его опять видел сегодня и могу поклясться, что он ненавидит своего хозяина, а следовательно, на этой здоровой почве должна возрасти его симпатия к нам.
Пол вежливо засмеялся. Грубые пропагандистские приемы Фрэнка ему претили. Через несколько минут он даже пожалел, что не ответил Фрэнку насмешливо: «Будет сделано, хозяин!», но они в это время уже обсуждали, что каждый успел провернуть за утро.
Фрэнк опоздал в «Лариат» со своим призывом к патриотам города Реаты помочь правосудию разобраться в этих трагических событиях, которые уже стоили жизни троим и которые могут привести на электрический стул десятки невинных жертв.
— Итак, в сегодняшней вечерней газете наше заявление не появится, зато завтра, на фоне истории с этим Фарли, оно прозвучит значительно сильнее.
Фрэнк согласился с Полом, что важность показаний, которые могли дать женщины, находившиеся на крыше, сильно преувеличена — равно как и роль мистического туриста с кинокамерой. Миссис Крам тоже утверждает, что она ничего особенного не видела, только множество людей в переулке, но знакомых лиц она не заметила. По мнению Фрэнка, Хесус Ландавасо более опасен, он раб до мозга костей и ответит: «Да, сеньор» — на любой вопрос прокурора и назовет любое имя, которое ему подскажут. На перекрестном допросе он будет являть собой жалкое зрелище.
И Фрэнк, и Пол сознавали, как ничтожно мало они сегодня сделали: чтобы чувствовать себя уверенно хотя бы на предварительном слушании, им предстоит своротить гору. И чем глубже они вникают в дело, тем более грандиозные масштабы оно приобретает, внушая им все больший страх: «Кажется, ты нащупал ногой что-то твердое, делаешь шаг — и снова проваливаешься в трясину» — так сформулировал это Фрэнк. К примеру, Альбенисио Мирабаль, которого кое-кто из рабочих считал главным свидетелем (хотя и неясно почему), вдруг оказался вне досягаемости. Этим утром иммиграционные власти вывезли Мирабаля, очевидно, в какой-то пункт, где содержались подлежащие высылке. Теперь будет очень трудно вернуть его оттуда, чтобы расспросить, тем более что Лео Сивиренс выражал сомнение в целесообразности его вызова в суд повесткой как свидетеля.
Видимо, рабочие полностью доверяют этому Сивиренсу. Он столько сделал для них в прошлом, и теперь многие просили его взять их защиту — если двое других адвокатов не будут возражать.
Пол склонен был принять его услуги, даже еще не познакомившись с ним — «Нам дорога любая помощь, Фрэнк, да и вряд ли мы найдем еще кого-то, кто так хорошо знал бы Реату. Большинство юристов совершенно не годится для такой работы. Я, например… хотя я и очень мудр. Как Сократ: знаю, что я ничего не знаю. Но возьмите хотя бы мою секретаршу, миссис Вулф. Она очень толковый и четкий работник, и на нее вполне можно положиться, но только дома, в моей конторе. Едва мы выехали за пределы Идальго, как я уже понял, что совершил ошибку — ее не следовало брать сюда. Она убеждена, что участие в этом деле погубит ее репутацию, а ее муж лишится работы в автодорожном управлении. Кажется, сюда переехали их друзья — приятеля ее мужа перевели в реатинское отделение, — и миссис Вулф боится, как бы эта ее приятельница — как видно, ужасная сплетница — не встретила ее возле отеля и не разузнала, зачем она здесь. Глупые страхи, но, что поделаешь, объяснять ей что-либо бесполезно. А Сивиренс, по-моему, не просто готов помочь нам — он жаждет кинуться в драку. Так что не стоит нам привередничать, тем более что большинство наших подзащитных сами его хотят».
Однако личное знакомство с Лео Сивиренсом несколько поколебало уверенность Пола. Он живо напомнил ему младшего брата Сибил, Спенсера, которого Пол до бесконечности уговаривал лечиться то от алкоголизма, то от наркомании, спасал от сомнительных увлечений, вызволял из сомнительных историй. На его глазах умный, талантливый человек опускался все ниже и ниже и в тридцать пять лет умер — якобы от болезни сердца. Неужели теперь ему придется работать с двойником Спенсера?
В доме Ковачей их встретили очень сердечно. Хэмилтон Тэрнер стал представлять всех по имени.
— Ну а если не запомните, как кого зовут, говорите просто «товарищ». Никто не обидится.
Собравшиеся вежливо пожимали Полу руку и тут же устремлялись к Фрэнку, возле которого образовалась целая толпа. А Пол остался один — и в прямом, и в переносном смысле «вне игры». Однако он был рад возможности осмотреться и подумать.
Сплоченность этих людей произвела на него большое впечатление, как и позавчера, когда он беседовал в тюрьме с арестованными: у всех у них была общая цель.
Фрэнк рассказал им о нападении на Пола в переулке, и они сразу догадались, кто был пьяный громила, и начали строить планы, как лучше «использовать» этот инцидент. Оказалось, что Фарли — имя этого молодчика, а не фамилия. Фарли О’Брайен пользовался в Реате печальной известностью — он собирал с шахтеров арендную плату для Джейка Махони и обделывал всякие грязные делишки Бэтта Боллинга.
Из тех, кто собрался в доме Ковачей, Пола больше всего интересовал Хэмилтон Тэрнер — первый, так сказать, живой коммунист, которого он видел своими глазами. Он, пожалуй, ожидал, что Тэрпер похож на Фарли О’Брайена — эдакий мрачный, злобный тип, на всех рявкает, будто подзатыльники раздает, а его товарищи в ответ поспешно салютуют сжатыми кулаками и со всех ног бросаются выполнять его указания. Такая картина всегда появлялась перед его мысленным взором, когда он слышал слова «коммунистическая дисциплина». Что ж, может быть, где-нибудь так и есть, но здесь, в Реате, «красная дисциплина» оказалась не более чем солидарностью чувств: общей ненавистью к деспотичной власти и симпатией к ее жертвам, к которым они теперь причислили и его, Пола. Зато другая сторона с ее отрядами вооруженных полицейских и заграждениями из пожарных шлангов сразу наводит на мысль о военной диктатуре. Тревожный вывод, и все-таки… все-таки, наверное, это неизбежно. Наверное, для просвещенного меньшинства нет другого пути удержать с трудом завоеванные рубежи прогресса, пока отставшее большинство не нагонит его. Стремясь удержаться у власти, они борются против любой реформы, которая может ослабить их влияние, но, укрепляя свою власть, они увековечивают жесточайшую несправедливость и лишения, которые в свою очередь вызывают социальные катаклизмы.
К счастью, этой войне между имущими и неимущими не позволяют дойти до ее логического завершения. Пол благодарил бога за то, что он один из тех, кто волею судьбы оказался среди множества простых людей, отстаивающих идею организованного прогресса: ограничение власти, но не ненависть к ней, помощь и внимание к неимущим, и не отождествление себя с ними, как у Хогарта, позицию которого Пол мог бы определить так: «Мое место рядом с этими людьми, правы они или нет». По мнению Пола, эта слепая приверженность Фрэнка отдавала шовинизмом и была так же безнравственна, как лозунг: «Это моя страна, права она или нет».
Они с Фрэнком обсудили (по настоянию Фрэнка) свои политические разногласия в первую же встречу, в понедельник, перед визитом к судье Беку. Фрэнк представился как «гуманист, марксист и демократ — просто демократ, а не член демократической партии», а Пол как «республиканец — не просто республиканец, но еще и член республиканской партии, — линкольн-джефферсоновского толка». Пол только потом понял, как забавен был весь тот разговор — стремясь точнее определить точку своих расхождений, они выбрали вопрос более чем семидесятилетней давности: отношение Линкольна к рабству и его отмене. Пол защищал решения Эба как единственно верные в той обстановке, колебания, нерешительность тут ни при чем, настаивал он, Линкольн крепко оседлал подвижную, беспрестанно изменяющуюся реальность, которая сбрасывала куда более искусных ездоков. Фрэнк, напротив, причислял себя к одержимым приверженцам аболиционизма, опередившим свое время мечтателям, с которыми Линкольн пришел к согласию (как придут в конце концов и члены республиканской партии). Пол рассмеялся.
— Я готов согласиться хоть сейчас, мистер Хогарт, если вы объясните мне, как на практике материализовать ваши мечты об идеальном устройстве общества. Другими словами, главное различие между нами — не в конечных целях, а в средствах их достижения. Однако я смею надеяться, что в жестокой реальности судебного заседания вы не позволите себе руководствоваться призрачными видениями.
В плане теории к согласию они так и не пришли. Тем не менее выработали, как определил это Фрэнк, «платформу единого фронта», Пол выразился проще — «достигли компромисса», а уточненная совместными усилиями формулировка гласила: «компромисса в тактике, но не в принципах».
Пол будет считаться авторитетом во всем, что касается законов, суда и судопроизводства, а вот вне стен суда и в особенности на предсудебной стадии — в организации общественного мнения, в определении генеральной линии действий, в связях с прессой — значительный опыт Фрэнка обеспечивал решающий голос ему, «хотя, разумеется, мы будем консультироваться на каждом этапе».
— Разумеется!
Однако это «разумеется» наверняка трудно будет проводить в жизнь, и особенно в вопросах гласности и пропаганды. Так, к примеру, минуту назад Фрэнк объявил собравшимся, что Фарли О’Брайен «приставил пистолет к животу мистера Шермерхорна» — ничего подобного О’Брайен не делал. Ну да, фраза прозвучала очень живо и подчеркнула явное несоблюдение законности в Реате. К тому же, если сравнивать с теми искажениями фактов, к которым, освещая события, прибегала другая сторона, Фрэнк был сама достоверность. И все же…
В общем-то, совершенно очевидно, что в этом деле, на всех его стадиях, будет трудно соблюсти джентльменский кодекс. Некоторые джентльмены уже отреагировали на их совместную работу с отнюдь не джентльменской резкостью. Самый свежий пример — его сегодняшний разговор с реатинским адвокатом Херли Робертсоном.
Пол знал, что Робертсон — один из тех юристов, кто на прошлой неделе отверг просьбу Фрэнка о помощи. Тем не менее в данном случае можно было найти смягчающие обстоятельства: Херли был твердолобый консерватор старой школы. С тех пор как несколько лет назад Херли выдвинул Пола на пост председателя адвокатской коллегии штата, они стали довольно близкими друзьями. Пол отклонил тогда высокую честь по причине слабого здоровья Сибил (председателю приходится постоянно разъезжать по штату), но не было случая, чтобы, приехав в столицу, Херли обедал не у них. Однако сегодня, когда Пол позвонил ему установить, который из двух Элвудов, значащихся в адресной книге, наниматель Моби Дугласа, ответы Херли звучали очень сдержанно, он опустил обычные любезности и на сей раз не говорил, как повезло подзащитным, что он их защищает. Вместо этого он позволил себе весьма тяжеловесную шутку — дескать, смотри не наберись насекомых от своих теперешних клиентов. А когда избавишься от всей этой нечисти, обязательно приходи. Рад буду повидать тебя, старина.
Все ясно: когда избавишься от этого «красного» дела…
Пол, однако, решил сделать вид, что не понял намека. «К сожалению, мы страшно заняты, — сказал он, — завтра надо возвращаться, очевидно, зайду уже в следующий приезд. А знаешь, Хогарт обаятельнейший человек, — продолжал он, — и, кстати, у вас общее хобби — борьба с эрозией почвы. Так что не верь всему, что читаешь в газетах. Между прочим, жена у него француженка — надеюсь, ты все понял?»
Про жену он упомянул намеренно, чтобы опровергнуть басню, будто Миньон — русская. Но смягчить Херли было невозможно, и Полу послышался голос Сибил: «Я тебе говорила…»
Сибил! Он так и не позвонил ей. Как он мог забыть?
Забыл Сибил! А ведь это даже забавно. Он никогда не забывал о ней, ни на миг, ни днем, ни ночью, это была у него дурная привычка. И сейчас, в общем-то, тоже не забыл. Просто так уж сплелась цепь событий и обстоятельств (вот вам и звучный набор слов, который он обычно приберегает для присяжных). Однако обстоятельства, уважаемые господа присяжные, не могут служить доказательством вины. Равно как и оправдать презумпцию виновности — о нет, господа. И я прошу вас представить себе: обвиняемый сознательно пошел на риск, что его действия могут быть неправильно истолкованы, ибо его побуждали более высокие мотивы. Именно это мы и собираемся доказать вам, господа, доказать со всей убедительностью…
Фрэнк рассказывал анекдот, связанный с забастовкой на карьерах в Вермонте, и Пол, извинившись, прервал его: ему необходимо вернуться в отель и позвонить в Идальго. Тут же несколько голосов хором сообщили ему, что ради этого вовсе не обязательно ехать в город. В лавке Джо Старова есть автомат, а в кассе у Джо полно разменной монеты. Между прочим, сам Джо как раз собирается к себе в лавку — Фрэнк только что выдал несколько долларов на сандвичи, чтобы собравшиеся подкрепились. Так что, если мистер Шермерхорн будет так добр и подвезет Джо к его лавке на машине…
Перед домом, покусывая соломинку, расхаживал сержант Эллсберг. Он вызвался сопровождать их — то ли это он так истово исполняет долг, то ли просто студеный весенний ветер забрался за меховой воротник полицейской кожанки? Пол хотел было взять его с собой, поскольку в доме Ковачей Фрэнк был под надежной защитой рабочих, однако Джо отказался наотрез — он скорее сдохнет, чем призовет на помощь фараона.
Тем не менее, решил Пол, когда они вернутся, он предложит Эллсбергу посидеть в машине, погреться. И проследит, чтобы его тоже покормили. Поддерживать дружеские отношения со своей охраной никогда не лишнее.
Маленькая лавчонка с керосиновой лампой напомнила Полу детство, лето, которое он проводил в штате Мэн, когда был мальчишкой. Он даже подумал, что аппарат у Джо должен быть старинный, без диска, и, когда он снимет трубку, голос телефонистки ответит ему: «Центральная слушает».
Монет в кассе у Джо оказалось совсем не так много, и Пол перевел оплату на свой домашний номер. В ожидании, когда его соединят с Идальго, Пол позвонил Элмеру Парсонсу и сообщил о происшествии в переулке, не назвав, однако, имени Фарли О’Брайена.
— Без имени эта история не прозвучит, мистер Шермерхорн, — с сожалением заметил Парсонс.
— Почему же? Разве нельзя написать, например, так: «неопознанный помощник шерифа»?
— Откуда вам известно, что он помощник? У него был жетон? Какой номер?
— Жетон был под лацканом. Но вот револьвер-то был в руках. И кобура была тоже, и патронташ.
— Почему вы не хотите назвать его имя?
— Понимаете… я обещал молодому человеку, который с ним был, что если он немедленно отведет его домой…
— …то вы никому не расскажете. Зачем же рассказываете мне?
— Понимаете, мы обсудили и…
— С кем обсудили?
Пола начали раздражать вопросы Парсонса.
— Важен не именно этот человек, мистер Парсонс, а то, что такое вообще могло произойти, что у вас тут это позволяется. Я хочу, чтобы по этому поводу было что-то сделано, чтобы пьяным не давали в руки заряженное оружие и не разрешали разгуливать по улицам и приставать к мирным гражданам. Я не склонен предъявлять обвинение кому-то одному. На самом деле назвать кого-то одного — значит отвлечь внимание от главного: ответственности властей.
— Могу я вас процитировать, мистер Шермерхорн?
— Безусловно, если только вы будете цитировать точно.
— Я прочту вам. И все же об имени: я могу взять его из документа. Вы ведь подали жалобу?
— Нет, не подал.
— Другими словами, я ничем не могу подтвердить это происшествие. Хорошенькая история! И ни одного свидетеля?
— Ни единого, только парень, который был с ним, а имени его я не знаю.
Парсонс тихонько присвистнул.
— Хотите знать, что скажет на это босс? Что он скажет о посторонних личностях, которые являются сюда и клевещут на наш прекрасный город и обвиняют наших граждан в преступлениях, от которых никто не пострадал и которых никто не видел? Вы думаете, вам принесет пользу, если…
— Этот молодчик откликался на имя Фарли, — прервал его Пол, отирая со лба испарину. — И, судя по моему описанию, все сошлись на том, что это Фарли О’Брайен. Я сожалею, что вы считаете необходимым назвать его имя, но я вас понимаю. И наверное, мне следует подать официальную жалобу…
Их прервала телефонистка: сейчас она соединит его с Идальго. Пол сказал Парсонсу, что через несколько минут позвонит ему снова.
Сибил совсем потеряла голову. Не дождавшись звонка от Пола сразу же по прибытии, она попыталась — и тщетно! — дозвониться ему сама, послала телеграмму, чтобы он немедленно позвонил ей, но все напрасно. Тем временем миссис Вулф переговорила со своим мужем и рассказала ему о пожарных шлангах на улицах, об ожидающихся беспорядках и о том, что она трясется от страха, сидя одна в отеле (она была в таком испуге, что никак не могла прочитать стенограмму, записанную за мистером Хогартом — он к тому же так быстро говорит). Мистер Вулф немедленно позвонил Сибил и сообщил ей, что мистер Хогарт и мистер Шермерхорн, едва прибыв в Реату, немедленно куда-то уехали, потом мистер Хогарт вернулся один и продиктовал текст, а от мистера Шермерхорна — ни слуху ни духу. В результате температура у Сибил подскочила до 38°, а пульс — до 104 (хотя она лежит в постели!), за обедом она не могла съесть ни кусочка и, конечно же, не сомкнет глаз всю ночь.
Пол охал и ахал, восклицал: «Черт побери!», «Ну и ну!» и «Бедняжка ты моя!», пока она наконец не иссякла, и тогда он откашлялся и сказал ей, что она молодец, он ею гордится, что беспокоиться не о чем, а телеграмму ее он еще не получил — он до сих пор не был в отеле, потому что дел слишком много, но все в полном порядке и им ничего не грозит, просто Фрэнк работает как зверь и сегодня они будут заняты до поздней ночи, пусть она не тревожится, она, вероятно, уже знает, что по распоряжению мэра их сопровождает сержант полиции, так что случиться с ними ничего не может, а ей следует спокойно пообедать, пораньше лечь в постель и крепко спать до утра, а проснувшись, начать думать о вечере, потому что вечером он уже будет дома.
Краем глаза он видел Джо Старова — тот складывал продукты в два больших бумажных пакета. На лице у Джо было написано нескрываемое отвращение, словно он ненароком подслушал, как Пол улещает врага. И вместо того чтобы закончить ласковыми словами, Пол сказал Сибил, что ее следует хорошенько отругать за то, что она довела себя до такого состояния, он не делает этого только потому, что звонит из лавки и не хочет бранить ее при посторонних. Потрясенная тем, что посторонние слышали ее жалобы и, может быть, смеялись, Сибил положила трубку, даже не поцеловав мембрану.
Парсонс ждал продолжения разговора и ответил Полу с первого звонка. За это время он успел поговорить с шерифом, сообщил он. Бэтт Боллинг уже получил кое-какие сведения об этой истории из других источников и распорядился проверить их. Если факты подтвердятся, Бэтт пообещал, что виновникам не сносить головы. У Бэрнса «железный закон»: пить во время исполнения служебных обязанностей он запрещает. До окончания расследования О’Брайен отстранен от работы.
Подтверждения Бэрнса для Парсонса вполне достаточно. Он успеет передать статью в компостельское отделение Ассошиэйтед Пресс, и она появится в утренней газете.
И Сибил подадут ее на подносе вместе с завтраком…
— Послушайте, старина, — сказал Пол, помолчав, — не можете ли вы оказать мне услугу? Когда будете все это описывать, пожалуйста, подчеркните, что я цел и невредим… и что вообще мне никакая опасность не угрожает. А то моя жена просто с ума сойдет со страху. Она у меня не совсем здорова, и ей нельзя волноваться.
На другом конце провода наступила тишина. Слышно было, как Парсонс уныло вздохнул. Наконец он произнес:
— Вот что, мистер Шермерхорн. Вы хотите дать этой истории огласку, не так ли, в противном случае не стали бы звонить репортеру. Если я вас правильно понял, суть в том, что пьяный, расхаживающий по улицам с заряженным револьвером, представляет опасность для общества. Включая и вас, мистер Шермерхорн. Вас в первую очередь. Верно?
Пол поморщился. Нет, уловки и трюки газетчиков — не его стихия. Совсем он запутался.
— Почему же меня в первую очередь? — возразил он, чувствуя, что почва ускользает у него из-под ног.
— Да, именно вас! Вам он угрожал, а не мне. Вам, и никому другому.
— Понимаю. Это, конечно, верно…
— Ну и давайте уличим виновных. Или вы бьете отбой?
— Упаси боже, вовсе нет, — не слишком уверенно возразил Пол. — У меня и в мыслях не было…
— Тогда почему бы вам самому не позвонить жене и не объяснить ей?
— Да, конечно. Безусловно…
— Или пусть все идет своим чередом. Может, жене это будет даже на пользу, и так бывает. Во всяком случае, если что, звоните мне в любое время.
Джо Старов, все с тем же настороженно-брезгливым выражением на лице, ждал, держа в руках большие пакеты с едой. Пол повесил трубку. О том, чтобы еще раз звонить Сибил, не могло быть и речи.
В какое-то мгновение Пол подумал, не бросить ли ему все это дело, пока он окончательно в него не втянулся. По характеру, по натуре, по своему социальному положению он был чужд этому миру… миру борьбы, убийств, неожиданных смертей.
Но едва эта мысль сформировалась в его мозгу, как он возмущенно отбросил ее. Не далее, как в понедельник, обдумывая, браться ли ему за это дело, он твердо решил перестать нянчиться с Сибил. И не только ради себя, но и ради нее самой — это главное. Ему необходимо начать более деятельную жизнь, а ей обрести хоть подобие уверенности в себе, которую излучает такая женщина, как… Барбара. Что из этого выйдет, он не знал. Пусть это будет пробой. Быть может — кто знает, — и в Сибил забьет источник силы и мужества…
Пол повернулся к Джо.
— Чего мы ждем? — спросил он.
Джо загородил ладонью край стекла и задул лампу.
Вышагивая взад и вперед перед домишком Ковачей, Оливер Эллсберг вдруг подумал, что его задание напоминает старую детскую игру «не отставай от ведущего». Если типу, которого ты охраняешь, взбредет в голову спуститься в бочке по Ниагарскому водопаду, то хочешь не хочешь, а лезь за ним. Он не спит, так и ты круглые сутки глаз не смыкай. А прошлой ночью Оливеру не удалось выспаться — до утра хлопотал с Джен около девочки. Доктор, лежебока чертов — ноги бы у него, что ли, отвалились подняться и прийти к ребенку, — объяснил по телефону, что это круп, но Олли не очень поверил. Джен когда-то болела туберкулезом, и он жил в постоянном страхе, как бы не проглядеть болезнь у девочки. Вообще-то, коли в роду чахоточные, лучше детей вовсе не заводить; Олли с самого начала так и решил, но Джен, хитрюге этакой, приспичило доказать, что она может родить не хуже всякой здоровой, и в одну прекрасную ночь она так заморочила ему голову, что не успел он, как говорится, глазом моргнуть, а на свет уже появилась Джен-младшая (только не Дженевив, как мать, а Дженифер, потому что Джен-старшая терпеть не могла свое имя). Но главное, Дженни оказалась такой милашкой, что он с легким сердцем простил жене надувательство.
Простить-то простил, а все же страх перед чахоткой не давал покоя; порой он даже подумывал, что все-таки не стоило заводить дочку. Впрочем, взять хоть того же мистера Шермерхона: болела же туберкулезом его жена, а сын у них уже взрослый, и с легкими все в порядке.
Этот Шермерхорн — парень что надо, настоящий джентльмен; пока они сюда ехали, он то и дело угощал Олли сигаретой или кока-колой и при этом нисколечко не важничал, а за ленчем они болтали о своих старушенциях, как все люди, хотя и не совсем так — ведь мистер Шермерхорн ни разу не сказал «старушенции», а все только «миссис Эллсберг» да «миссис Шермерхорн». Человек университет кончил и не стыдится это показывать: разговаривает культурно, безо всяких там «будь спок» да «наше вам», не чертыхается и к тому же нос в чужие дела не сует, не то что Хогарт, который сначала все допытывался у Оливера, сколько тот получает у себя в участке, а потом так зацокал языком — дескать, хоть тут же заваривай забастовку.
С мистером Шермерхорном как-то забываешь, что не обучался вроде него в университетах, и сам чувствуешь себя джентльменом. Провел с ним всего день, а уже хочется верить, что и ты когда-нибудь выбьешься в люди, заведешь и шикарный «бьюик», и большой дом на вершине холма, откуда весь город видать. Вот только диву даешься, с чего бы такому человеку впутываться в это паршивое дело — с убийством шерифа, бунтами и заговорами. Поговаривали, правда, будто он ввязался по доброте душевной; красные, мол, заговорили ему зубы, что раз у них ни гроша за душой, так и не видать им справедливости… да какого черта! Тоже, нищие нашлись… Крыша-то у каждого над головой есть… Конечно, такая вот хибарка, вся в щелях, что даже свет сквозь стены просвечивает, — это не бог весть какое шикарное жилье, а все же получше тех развалюх, каких Оливер насмотрелся в трущобах да в поселках безработных. Сопли пораспускали, а им тут, видите ли, и продукты задаром раздают, и общественные работы для них завели, улицы там подметать, или парки, или еще что; да сравнить с тем, как его старик в двадцатом году маялся, так эти просто с жиру бесятся. Отец, тот часто рассказывал, как вернулся с войны домой, и ни тебе работы, ни пособия, и всем на тебя плевать. С тем времечком сравнить, так у этих не житуха, а чистый праздник, да что там, почти у каждого своя машина есть, правда, все больше старые колымаги — на ходу разваливаются, а все ж ездить можно. Взять хоть ту слепую мексиканку, которую он в пятницу вечером еле вытащил из разлившегося ручья, — уж на что кажется бедной, а ведь и у нее собственная машина. Да если она и впрямь помирает с голоду, так чего бы ей, спрашивается, не продать свой автомобиль?
Эллсберг услышал, как в хижине громко рассмеялись. Интересно, с чего это они так развеселились, когда не сегодня-завтра всю их шайку будут судить за убийство. Что-то они затевают, эти красные. Вот бы узнать! Ребят из участка частенько посылали на митинги, чтобы, значит, разнюхать, что к чему, да вот Оливеру ни разу как-то не довелось. А интересно бы. Да, сколько вот прожил, и не то что про коммунизм, слова-то такого не слыхивал (в первый раз Олли решил, что оно означает коммунальные работы). И вдруг все только его и долдонят, и в газетах оно чуть не через строчку; в их захудалом штате, и там вдруг завелись коммунисты; даже в этой богом забытой Реате все их смерть как боятся — только и разговоров что про бомбы да заговоры. Но надо же быть такому невезенью, вечно самое интересное происходит где-то в другом месте, а ты только читаешь об этом в газете или по радио слышишь, а чтобы самому там быть, так не выходит. Его, конечно, тоже посылали патрулировать «опасные районы», но всякий раз дело выеденного яйца не стоило, ни тебе бунта, ни бомб, а всех беспорядков только и есть что пьяная заварушка в баре, или помощник шерифа излупит бродягу, или в трущобах полицейский кого-то пристрелит при облаве, а то попросту рабочие беспорядки, как вот здесь, в Реате; но на рабочих все валить нельзя: у себя дома, в Канзасе, видывал он эти забастовки — и без единого мексикашки, без единого иностранца, коммунистов на сто миль в округе и духу не было, а разве там не избивали людей, а бывало, что и убьют.
Еще когда Олли ходил на молитвенные собрания, священник Барксли говаривал, что ежели кто взялся за меч, так от меча ему и крышка, и что это не только про меч сказано. Уж коли человек таскает на боку пистолет, так в один прекрасный день пустит его в ход, и глядишь — дошло до смертоубийства; и тогда, добавлял священник, не знать бедной душе покоя — пусть даже хоть сто раз назовут это убийство «оправданным», или «необходимой обороной», или там «при исполнении служебных обязанностей», а только прощение у господа вымолить будет трудненько.
Когда Оливер был еще совсем пацаном, из всех своих дружков он, верно, единственный не мечтал стать полицейским, носить портупею, размахивать дубинкой да покрикивать на простых людишек; хотелось лишь получить работу и жениться на Джен, чтобы спать с ней и не чувствовать себя грешником. Но тут как раз кризис, и на работу устроиться оказалось не так-то просто: кому нужен работник без опыта, а откуда же взяться опыту, коли человек не работает. Словом, времечко было такое, что ни от какой работы носа воротить не будешь, и что бы ты ни думал про полицию, но когда папашин дружок говорит, что со следующего месяца будут набирать и что, мол, твой рост и возраст как раз подходят, а платят хоть не бог весть как, все же семью прокормить можно, так тут уж не до того, чтобы кочевряжиться да вопросы задавать, кроме одного — куда бежать да к кому обращаться.
Воистину человек предполагает, а бог располагает; не успел опомниться, как ты уже полицейский и водишься с такими матерщинниками и срамниками, каких свет не видывал, даром что сам ни разу в жизни рук не поганил ни картами, ни костями, да и на танцульку-то в первый раз попал, когда на Джен женился. А нынче — нет-нет, да и слетит с твоего языка грязное словечко, на людей волком смотришь, боишься к ним спиной повернуться, как бы тебе кто нож не всадил, если первый не пугнешь. И мысли твои уже совсем как газетные заголовки, на каждом шагу всякая уголовщина мерещится, и сам уже веришь, что все люди — жулики, а что не все воруют или убивают, так это оттого, что закона боятся, полиции боятся, тебя боятся… Ну а женщины — так те сплошь шлюхи… Да что там, понаслушаешься всяких историй в участке, и самому кажется, что против мундира ни одной бабе не устоять — стоит лишь моргнуть, как она тут же юбку задерет, будь хоть порядочная, богобоязненная жена, хоть старуха. Нет, все они, говорят, одним миром мазаны, что в шестнадцать лет, что в шестьдесят.
Разумеется, многое тут — чистые выдумки, ну, может, где и есть капелька правды, так вокруг нее столько вранья нагорожено… Вот ведь его самого бог внешностью не обидел, рост шесть футов два дюйма, волосы вьются, плечи что надо — послушать Джен, так писаный красавец, и форма на нем точно такая же — пистолет, сапоги и портупея, а только почему-то ни одна перед ним юбок не задирала, а вспомнить, как он сам начинал цепляться или рукам волю давать, так ведь ничем, кроме скандала, не кончалось, а один раз и по роже схлопотал от одной пьяной дамочки — а всего-то и шлепнул ее по заду, когда спать отправлял домой…
Может, только разок и могло выгореть с той шикарной блондинкой из айс-ревю. Она гнала свой «мерседес» миль девяносто в час, а он шпарил за ней и никак не мог догнать, пока не выстрелил пару раз по задним шинам. Тут уж она затормозила и оказалась такой штучкой, ну совсем Кэрол Ломбард в шикарном фильме. Выдала ему, значит, соблазнительную, чуть застенчивую улыбку, мол, попалась — так сдаюсь, а на язык острая, сразу же прямо и спросила, чем ей расплачиваться — только ли презренной монетой или еще своим прекрасным белым телом? А сама обращается с ним, точно с деревенским увальнем, называет «красавчиком», и ноги, говорит, у него длинные и прямые, как стебли у лилий. Словом, до того вогнала в краску, что он и не знал, куда деваться; так и отпустил, пригрозив, что если еще хоть раз попадется, то уж он ей тогда задаст, на что она ответила: «Смотри, потом не отпирайся» — да как газанет. Пока он влез на мотоцикл, ее и след простыл. Ну, он и плюнул на это дело, пусть кто другой тарахтит за ней по таким дорогам, где камешки из-под колес в рожу летят, словно пули…
В первую минуту он тогда было пожалел, что свалял дурака, а потом даже обрадовался. Никогда бы не простил себе, если бы изменил Джен на большой дороге с беспутной девкой, будь она хоть сто раз шикарной блондинкой и примой из айс-ревю.
Само собой, ребятам в участке он все изложил, как надо, — пора уже было становиться среди них своим, они ведь только и делали, что травили про всяких дамочек, которые втюривались в них до потери сознания; ну и, конечно, он малость приукрасил, сделал из нее кинозвезду и намекал на разные подробности в кустах за обочиной, до которых, мол, никому нет дела, да столько раз потом повторял эту историю, что сам в нее поверил. И все же это было самое интересное приключение за его службу, а прочие свои дежурства он с радостью променял бы на одну воскресную рыбалку на речке с ледяной водой где-нибудь повыше в горах, и чтобы Джен готовила на берегу завтрак, а Дженни барахталась в пеленках на мягком мху… Да, чем дальше, тем труднее ему строить из себя твердолобого полицейского, запугивать людей или следить, чтобы не затеяли чего противозаконного…
Тут он вспомнил, что не мешало бы подслушать, о чем сговариваются в хижине эти красные — если затевают какой заговор, то, чего доброго, он еще сумеет заработать прибавку, а то и побыстрее продвинется по службе…
Все звуки в шахтерском поселке почти затихли, заря погасла, и звездное небо стало похожим на большой, переливающийся миллионами огней город, когда смотришь на него из окна самолета. С высоты спускались струйки холода и смешивались с теплым воздухом, еще цеплявшимся за стены да крыши домов и за пыльную дорогу, по которой он расхаживал взад и вперед. Свет сквозь щели лачуги Ковачей сделался ярче, и Эллсберг решил подойти поближе и заглянуть.
Надо только придумать, что сказать, если вдруг кто пройдет мимо или неожиданно вернется из лавки мистер Шермерхорн — не хочется, чтобы такой джентльмен думал, будто он, Эллсберг, за ним шпионит. Можно сказать, к примеру, что он укрылся за домом от холодного ночного ветра. Или зашел сюда закурить. На такой работе курить можно, это не возбраняется.
Потешно все-таки, что еще вчера ему приходилось выслеживать и бросать красных в каталажку, а сегодня его послали их охранять. Грязная штука эта политика, и ничего в ней не разберешь, порой даже не поймешь, кто на какой стороне, вот как сейчас, когда на той стороне, где закон, — всякие скользкие типы вроде сенатора Махони, а на другой — такие уважаемые люди, как мистер Шермерхорн. Хогарт, тот уж точно красный; говорят, будто он в Лос-Анджелесе устроил целую заварушку, взбаламутил безработных и защищал разных смутьянов, собравшихся перестрелять полицейских и устроить анархию. Нет уж, за красными нужен глаз да глаз, как бы они там ни рядились под порядочных; даже за такого джентльмена, как мистер Шермерхорн, и то нельзя поручиться, так что не грех и подслушать, чего они затевают. Чем черт не шутит?
Эллсберг зубами вытащил из пачки сигарету и, держа наготове зажигалку, чтобы в случае чего сразу же ею щелкнуть, придвинулся к щели, которая была как раз на уровне глаз.
Голоса из лачуги доносились так отчетливо, что вначале он даже решил не подходить к стене вплотную — боялся, что услышат; поэтому на переднем плане он видел только смутные силуэты, мелькавшие вдоль узкой освещенной полоски. Но в глубине Олли разглядел седого старика, сидевшего на стуле рядом с двумя женщинами. Одна из них — в ней он узнал слепую мексиканку, которую вытащил из ручья, — молчала. У другой — по виду явной учительницы — рот не закрывался, а глаза так и бегали со старика на какого-то типа, который маячил у ближней стены, то и дело закрывая спиной щель.
Чтобы лучше видеть, Эллсберг подался влево и тут уж разобрался, что к чему. Спина у самой стены принадлежала Хогарту, который расспрашивал старика по имени Галиндо о том, что произошло в переулке. Ого, сейчас он кое-что услышит! Может, красные сговариваются, как лучше наврать в суде?
Галиндо в это время начал говорить, что о самом бунте ничего не знает, потому что в переулке его не было, он был только у входа в здание суда, где стоял и наблюдал за толпой начальник полиции.
— Все это происходило еще до выстрелов, не так ли? — спросил Хогарт. — А начальник полиции вас не узнал? Он вам прямо в лицо не смотрел?
Учительница перевела вопрос на испанский, но Галиндо отвечал то по-испански, то по-английски, а то сбивался на смесь.
— Si, senor, до выстрелов.
— Вы в то время видели арестованного Рамона Арсе?
— Нет, женщины в окне видел и говорил, что Рамона потащить сзади дома, чтобы бить.
— Нет, я не спрашиваю вас, что говорили женщины. Об этом после. Я хочу знать, видели ли вы его сами в тот момент?
— Я не видеть, но они говорил…
— Забудьте о них. Мне нужно знать, что видели и делали вы сами.
— Я ничего не делать, нет. Я ждать.
— Хорошо, значит, в то время вы не видели мистера Арсе, но слышали, как женщина сказала, будто полицейские уводят его через черный ход. Верно?
— Si, senor.
— Но сами вы видели, как его уводили?
— Нет, senor.
— Очень хорошо. Что же произошло потом?
— Потом я видеть, люди бежать кругом в переулок. Одни бежать отсюда вот так, а другие отсюда.
— И что же тогда сделали вы?
Тыльной стороной руки старик разгладил седые усы. Он весь взмок. Вид у него был такой, словно он изо всех сил старался припомнить. Наконец он уставился на колени и еле слышно ответил:
— Я ничего не делать, нет.
Эллсберг почти забыл, где и зачем находится. Оттого, что он подслушивал, эта сцена захватила и увлекла его гораздо сильнее, чем если бы он наблюдал ее в переполненном зале суда.
— Вы просто остались стоять на месте? — продолжал Хогарт.
— Si, senor.
— А что было потом?
— Рамон упираться вот так, — Галиндо откинул голову назад и выгнул спину, — а полицейские хотеть его стрелять.
— Постойте-ка, мистер Галиндо. Только что вы сказали нам, что остались перед зданием суда. А где же находился мистер Арсе, когда вы видели, как он упирается?
Лицо старика стало совсем мокрым от пота, и он вытер его красным носовым платком.
— Вы сами все это видели или вам рассказали позднее?
— Я не видеть, мне рассказать после, — ответил старик.
— Прекрасно, продолжайте.
— После я слышать выстрелы.
— Сколько выстрелов?
— Pues… много выстрелов. Десять выстрелов. Двадцать выстрелов. Бомбы, совсем как выстрелы. Quien sabe[134], сколько?
— Много выстрелов, прекрасно. Где же вы находились в тот момент, когда услыхали выстрелы? Все еще перед зданием суда?
— Si, senor.
— В переулок вы не ходили?
— No, senor.
— Очень хорошо. И что же вы сделали, услышав выстрелы?
— Я уходить оттуда бегом.
— Куда же вы убежали?
— Afuera… подальше.
— А почему?
— Pues, quien sabe? Страшно.
Слушатели захихикали, но Хогарт сразу же остановил их.
— Дело это серьезное, друзья. И пожалуйста, относитесь к нему серьезно. — Учительница переводила слова Хогарта фразу за фразой. — Свидетель искренне признал, что испугался, и это делает ему честь. Уверен, что и мне стало бы страшно, услышь я эти выстрелы.
Он снова повернулся к старику:
— А теперь, мистер Галиндо, видели ли вы тех, кто стрелял?
— No, senor.
— Вам неизвестно, кто убил шерифа?
— No, senor.
— И вас не было в переулке ни до того, как раздались выстрелы, ни во время стрельбы?
— No, senor, только после выстрелов.
— И вы нам сказали сейчас правду, всю правду и ничего, кроме правды?
— Si, senor, — почти шепотом произнес старик.
— Благодарю вас, мистер Галиндо. Выпейте стакан воды и покурите, вы это заслужили, а я тем временем объясню, чем мы займемся дальше. До сих пор я задавал вопросы, как защитник. Но те из вас, кому доводилось бывать в суде, знают, что, когда заканчивает ваш адвокат, начинается так называемый перекрестный допрос, когда вопросы задает представитель противной стороны — в нашем случае это может быть окружной прокурор или его помощник, скажем мистер Мэллон. Он постарается бросить тень на ваши показания. Попробует выставить вас перед присяжными лжецами, чтобы те не поверили ни единому вашему слову. А если ему удастся доказать, что вы намеренно солгали под присягой, то он может привлечь вас к ответственности за лжесвидетельство и засадить в тюрьму.
Галиндо сконфуженно ухмыльнулся, несколько слушателей прыснули со смеху.
— Есть люди, которые считают, будто перекрестный допрос назван перекрестным потому, что представитель другой стороны так грубо запугивает свидетеля, что тому от страха хочется перекреститься. Это неверно. Более того, вначале он может говорить с вами очень ласково, чтобы вы поверили в его дружеские чувства. Но стоит ему добиться от вас нужного признания, и он в одно мгновение сделается грубым, резким и постарается вас раздавить. К этому надо быть готовым.
Так вот что такое накачка свидетелей, подумал Оливер. Вначале их учат врать, а потом показывают, как не попасться.
Накачка — верное слово. Точь-в-точь, как накачивают футболистов перед матчем. Оливер вспомнил те дни, когда играл в регби за свой класс, и мысленно усмехнулся — здорово он тогда подслушал, как старшеклассники сговаривались об условных сигналах на поле. В результате его команда могла заранее разгадывать любую комбинацию противника и, получив большое преимущество, выиграла со счетом 27:0. Поначалу Олли ходил в героях. Но когда правда выплыла наружу, пришлось поплатиться. Старшеклассники подняли вой про мошенничество. От Олли отвернулись лучшие друзья. И он сразу же превратился в «гада, ворюгу, змею и предателя высоких спортивных идеалов».
Оливеру стало не по себе от этих воспоминаний. Похоже, что и теперь он ведет себя ничуть не лучше. Подслушать заговор красных и сообщить о нем окружному прокурору сперва казалось Оливеру правильным. А сейчас он как-то потерял уверенность. Эти красные пока что не сказали и не сделали ничего противозаконного, а в подслушивании, как ни верти, есть что-то унизительное. Надо бы ему убраться от этой щелки и заняться своим настоящим делом — уж коли на то пошло, его послали охранять этих типов, а не шпионить за ними.
Но уйти не было сил. Очень уж хотелось досмотреть, чем все кончится. Незажженная сигарета раскисла у него во рту. Он выплюнул ее и вытащил зубами свежую.
— Представьте теперь, будто я — это не я, а мистер Мэллон, — продолжал Хогарт. И он заговорил таким масляным тоном, что слушатели просто полегли с хохоту, даже Оливер вынужден был закрыть рот ладонью, чтобы не рассмеяться.
— Мистер Галиндо, позвольте мне поблагодарить вас за ваши искренние и откровенные показания, которые помогли нам установить истину. И раз уж вы так безгранично любезны, то, может быть, не откажетесь помочь нам еще немного. Согласны?
— Si, senor.
— Весьма вам признателен, сэр. А теперь, мистер Галиндо, отвечая на вопросы защитника, вы, если я не ошибаюсь, сказали, что решили присутствовать на слушании дела Рамона Арсе, потому что были с ним дружны, испытывали к нему благодарность и в глубине души были совершенно уверены в его невиновности. Это верно?
— Si, senor.
— Я прошу вас рассказать чуть подробнее и о вашей дружбе с мистером Арсе, и о том, за что вы испытывали к нему благодарность. Прошу вас, будьте так любезны.
Старик собрался с мыслями.
— Рамон Арсе — наша вождь. Он делать хороший забастовка, чтобы мы выиграть свой требования. Босс его бояться и подстроить, будто он виноват. Потому я идти на суд.
Для Галиндо это была очень длинная речь, и он снова вытер лицо.
— Благодарю вас, мистер Галиндо. Но мне хочется знать, не был ли мистер Арсе вашим личным другом и не оказывал ли он вам каких-нибудь услуг, за которые вы могли быть ему благодарны?
— Мы соседи, вот мой дом, вот его дом, потому мы друзья, а моя жена дружить его жена. В эта забастовка я раскладывать листовки почтовый ящик. Это против закон. Рамон сажать тюрьму, он про меня слова не сказать.
— Иными словами, у вас были все основания желать, чтобы Рамон Арсе не пострадал несправедливо. Он был вашим близким другом, привел вас всех к победе в борьбе за справедливую оплату, при которой ваши дети могут не голодать, даже сел из-за вас в тюрьму. Поэтому вы стремились отплатить ему, если можно, по совести. Именно это, мистер Галиндо, вы хотели сказать здесь — под присягой и перед лицом господа? Не так ли?
— Si, senor, — с гордостью отвечал Галиндо.
— Так. Насколько я припоминаю, вы показали, что незадолго до выстрелов слышали разговор женщин, будто полицейские тащат Рамона Арсе через черный ход в переулок, чтобы избить. Это верно?
— Si, senor.
— И люди побежали туда вокруг здания?
— Si, senor.
— Вы показали также, что не пошли вместе с толпой, а остались перед зданием суда. И если не ошибаюсь, вы еще утверждали, что ни до стрельбы, ни во время стрельбы вас в переулке не было. Говорили вы это, мистер Галиндо?
— Si, senor.
— Итак, хотя у вас были все основания полагать, что вашего друга, героического вождя, возглавившего забастовку и спасшего детей от голода, полицейские тащат в пустынный переулок, чтобы жестоко избить, может быть, даже убить, вы тем не менее не тронулись с места и продолжали стоять у входа в здание суда. Это так?
— Si, senor.
— А ведь туда бросились многие из тех, кто называл Рамона Арсе своим вождем, но не был с ним в дружеских отношениях, как вы. Они побежали спасать его, а вы, мистер Галиндо, остались. Это так?
Старик вновь опустил глаза. Тихим голосом он повторял все тот же ответ:
— Si, senor.
— Не соблаговолите ли вы, сэр, в таком случае объяснить присяжным, почему вы ничего, ровным счетом ничего не сделали, чтобы помочь мистеру Арсе? Другие пытались помочь, а вы — нет. Неужели вам было наплевать, что полицейские избивают, может быть, даже убивают вашего друга?
Галиндо не отвечал, не поднимал глаз, казалось, ему было трудно дышать. Он облизнул пересохшие губы.
— Уж не считали ли вы, что мистер Арсе заслужил, чтобы его избили? Может быть, вы знали, что он и в самом деле виновен?
— No, senor! — Глаза старика негодующе блеснули, но он тут же их потупил.
— Ведь вы были уверены в его невиновности, не так ли? Именно это вы и сказали нам здесь. Именно это побудило вас, по вашим словам, прийти в суд — вы хотели добиться для Арсе справедливости. Вы сказали здесь это? Да или нет?
— Si, senor.
— Вы хотели убедиться, что ему не угрожает опасность?
— Si!
— И все же именно в тот момент, когда у вас были все основания полагать, что она в самом деле ему угрожает, вы и пальцем не шевельнули?
Старик поднял голову; его морщинистое лицо было искажено гневом.
— Я сам не видеть это, нет.
— Тем не менее вы знали, что его избивают.
Старик негодующе сжал губы. Казалось, они намертво склеились.
— Как же могло получиться, что вы пошли в суд с единственной целью хоть чем-нибудь помочь своему другу, и как раз тогда, когда он нуждался в вашей помощи, не тронулись с места?
— Quien sabe, я… я не знать, что делать.
— Вот как! Но ведь другие пытались что-то предпринять, не правда ли? Они бросились в переулок, они хотели убедиться, действительно ли мистеру Арсе угрожает опасность. Так это или не так? Говорили вы здесь об этом или нет?
— Si, senor. — Гнев старика быстро убывал. В его голосе послышались нотки безнадежной обреченности.
— Хотели они помочь мистеру Арсе?
— Si, senor.
— Так почему же вы не пошли с ними?
Эллсберг затаил дыхание. Старик весь напрягся. Он грыз пальцы, судорожно соображая. В голосе Хогарта появились резкие металлические нотки:
— Итак, четверо вооруженных громил, как вам сказали люди, избивают в пустом переулке вашего друга, человека, которого вы любите, которым восхищаетесь. Может быть, они даже хотят его убить. А вы и пальцем не шевельнули, не двинулись с места? Выходит, что вам наплевать, если убьют вашего лучшего друга? В чем тут дело, мистер Галиндо? Неужели вы в самом деле такой презренный трус?
— No, senor! — Голос свидетеля прозвучал так надрывно, что Олли показалось, старик вот-вот расплачется.
— Что значит это «нет»? — не унимался Хогарт. — Вы хотите сказать, что на самом-то деле помогли ему? Побежали в переулок его спасать? Вы это хотите сказать? Да или нет?
— Нет! — В голосе было больше страха, чем негодования.
— Мистер Галиндо, одно из двух: или вы лгали раньше, или лжете сейчас. Чему же нам верить?
— Я не лгать. Я идти с людьми кусочек. Чуть-чуть.
— Понятно.
Последовала пауза. Оливер уже было думал, что Хогарт кончил, но тот заговорил снова:
— Еще один вопрос, мистер Галиндо. Что вы сделали, услышав выстрелы? Трусливо убежали прочь? Или остановились кому-нибудь помочь? Ребенку или, может быть, женщине?
— Я не бежать. Женщина вся в крови, я ей помочь…
— Вы можете доказать это?
— Si, senor, она…
— Кто же она?
— Сеньора Чавес. Ее ранить нога…
Старик внезапно побледнел от страха. Оливер ждал взрыва хохота. Но никто даже не улыбнулся.
— Но вы ведь понимаете, что миссис Чавес могли ранить только в переулке, не так ли? Поэтому, если вы ей помогли, мистер Галиндо, то и вы тоже находились в переулке.
Только тут слушатели начали поворачиваться друг к другу и переглядываться. Старик сидел бледнее смерти.
— Мистер Галиндо, — произнес Хогарт неожиданно добрым голосом, — простите меня за такую жестокость. Приношу вам свои глубочайшие извинения. — Учительница торопливо переводила. — Вы оказали нам огромную услугу, согласившись на этот безжалостный допрос. Мне было крайне необходимо показать вам — всем до одного, — к чему приводят попытки уклониться от истины. Ложь не спасет ни подсудимых, ни вас, напротив, она может все погубить. Не забывайте ни на секунду, что за наши ошибки кто-то может попасть на электрический стул.
Эллсберг просто ушам не верил. Это какая-то уловка; должно быть, позже Хогарт примется репетировать с ними показания. На всякий случай надо послушать еще минутку-другую.
— А теперь, друзья, — продолжал Хогарт, — прошу вас забыть все, что сказал сейчас мистер Галиндо. Запомните: это я заставил его лгать. И сделал это нарочно. Я хотел показать, как обвинение будет стараться, чтобы вы солгали, чтобы присяжные потом не поверили ни единому вашему слову — даже когда вы будете говорить чистую правду. Что же касается мистера Галиндо, то сейчас я и сам не знаю, где правда. Возможно, он и в самом деле ходил в переулок, но солгал, потому что на всех, кто там был, падает подозрение, а может быть, он там не был, но солгал, чтобы не показаться трусом. А может, все было совсем иначе. У него еще есть возможность рассказать мне правду наедине, когда нас никто не будет слушать. Такая возможность представится и вам. Поэтому забудьте все, что было сказано сегодня, и помните только одно — необходимо говорить лишь правду.
Слепая женщина рядом с Галиндо кивнула головой. Старик тем временем взял поданную ему жестяную кружку и принялся жадно пить.
— А почему я прошу вас говорить одну правду? Только ли потому, что в Библии сказано «не солги», или, как говорил Линкольн, «честность — лучшая политика»? Нет, не только. Есть куда более важные причины. Во-первых, если вы будете говорить правду, то вас не смогут вдобавок ко всему прочему посадить за лжесвидетельство. Во-вторых, легче сказать правду, чем запомнить все, в чем вы солгали, и не запутаться. В-третьих — и это самая важная причина из всех, — ложь может погубить обвиняемых, ваших друзей, и испортить все дело защиты. Сейчас объясню.
— Предположим, к примеру, что мистер Галиндо действительно находился в переулке, и предположим далее, что он видел, как другой обвиняемый, скажем Поло Гарсиа, поднял маленькую девочку, сбитую в давке после первых выстрелов — тех самых выстрелов, которыми, по свидетельству Бэрнса Боллинга, был убит шериф. Если мистер Галиндо покажет, что Поло Гарсиа никак не мог застрелить шерифа, потому что в этот самый момент поднимал с земли маленькую девочку, то его показания могут изменить судьбу обвиняемого. Но, положим, вместо того чтобы сказать правду, мистер Галиндо побоится признать, что находился в переулке (помните, что это только придуманный мною пример). Итак, мистер Галиндо лжет. Он утверждает, что не был в переулке, а поэтому не мог видеть, как Поло поднял девочку. И вот показаниям Поло никто не верит, и он осужден. Объясните, пожалуйста, миссис Гарсиа, что я говорю все это только для примера — я вовсе не утверждаю, будто ее муж действительно был в переулке.
Переводчица стала объяснять все это по-испански, а миссис Гарсиа — она оказалась той самой слепой, которую Олли вытащил из ручья, — закивала в ответ головой.
— Иными словами, друзья, надо думать не только о себе, не только, как спасти свою шкуру или репутацию. Мы должны помогать друг другу — один за всех, все за одного, точно так же, как и во время забастовки. Что скрывать, дело это опасное. Но ведь в пикете тоже опасно, потому что подосланные бандиты могут избить тебя или даже убить. Но ты все-таки идешь, потому что единственный способ победить — это держаться всем вместе. Так и здесь. К тому же правда на нашей стороне. Поэтому надо говорить правду и отстаивать ее в борьбе против лживых измышлений. Конечно, как и во время забастовки, кто-то может пострадать, но…
Резкий свет фар ослепил Эллсберга прежде, чем он услышал шум машины. Судорожно и как-то виновато он закурил сигарету, которую держал наготове, и направился к остановившемуся автомобилю.
— Не серчайте на меня, мистер Шермерхорн, — проговорил он. — Маленький перекур. Больно уж ветром продувает. Пришлось зайти за дом, а то и не закурить никак.
— Курите, сколько душе угодно, — ответил Шермерхорн, вылезая из машины. — С полицейским эскортом надо обращаться бережно. Хотите зайти и немного погреться?
Однако Эллсберг почувствовал, что приглашение было сделано не от души; Шермерхорн, надо думать, разгадал уловку и понял, что он подслушивал. Эти крючкотворы ухо держат востро.
— Ничего, перебьюсь, — ответил Эллсберг, — не хочу мешать вашим разговорам.
Он надеялся, что Шермерхорн будет настаивать, и тогда ему удастся дослушать до конца. Но уж не везет — так не везет.
— Что ж, тогда посидите в машине. Там не дует. Я вас позову, когда мы устроим перерыв на ужин. Полагаю, ржаной хлеб с сыром вам не помешает.
Оливер был разочарован. Судя по подслушанному разговору, именно сейчас-то и начнется самое главное. Похоже, это дело может обернуться самым важным за всю его полицейскую службу — даже более интересным, чем приключение с блондинкой. И к тому же такую историю не стыдно рассказать Джен.
Бэтт Боллинг швырнул газету на пол.
— Налить еще кофе? — спросила мужа Эгги. Она мыла у раковины посуду. Вытерев помятую алюминиевую кастрюльку, Эгги подняла руки, чтобы повесить ее на стену, и стала похожа на измочаленного боксера, цепляющегося в нокдауне за канаты; затем подошла, подобрала газету и аккуратно сложила.
Бэтт словно не слышал вопроса.
— Ко мне зайдут, — проворчал он вставая, — скажешь, что я внизу. Жду.
Эгги побледнела. Ему было приятно услышать ее сдавленный возглас: «Боже! Не надо!» Он зубами передвинул сигару в другой угол рта и направился к лестнице в подвал.
Спускаясь, он криво усмехнулся. Чего же не подождать? Чем он хуже смазливой бабенки: знай себе жди — парни сами явятся. Давно, сразу же после свадьбы, когда он еще подшучивал над своей внешностью — что ни говори, а ведь Эгги он правился, — Бэтт частенько повторял: «Коли не уродился красавчиком, так лучше иметь харю, как у Квазимодо — уж тогда, черт возьми, тебя не проглядят. А как глаз положили, так стоит рукой вот так показать или задом взбрыкнуть — и дело в шляпе». Следуя этому правилу, он приучил себя никогда не махать кулаками до драки.
Он был огромен, уродлив и терпелив — вот в чем был секрет его силы. Была у него и четвертая особенность, но о ней знали очень немногие, — навязчивая мысль о смерти. Даже в те минуты, когда он чувствовал себя неуязвимым, его не покидала боязнь, что противник — дай ему чуть больше времени или удачи — сумеет раскусить какую-то его роковую слабость, его потаенную ахиллесову пяту. Тогда и крышка.
Все несчастье Бэтта, как заметил когда-то его школьный учитель, было в том, что он опоздал родиться на четыре столетия. В шестнадцатом веке он бы не казался таким монстром. В те времена ему не мешали бы ни суеверный фатализм, ни беспрерывные размышления о потусторонних силах, ни болезненный интерес к страданиям и смерти. Он носил бы горностаевую мантию или власяницу, бархат или вериги, упивался бы чужой болью или наслаждался умерщвлением своей плоти, он был бы одним из достопочтенных рыцарей застенка и гарроты, кнута и плахи. Но у Бэтта не было ни шелка, ни бархата, ни горностаев, ни власяницы; носил он высокие сапоги со шпорами, ковбойские джинсы, клетчатую рубашку и черное сомбреро, его незатейливый обед состоял из говядины с картофелем; дешевая сигара да опрокинутый наспех стаканчик виски — вот и все возбуждающие средства, а атрибутами избранника народа были скромная шерифская звезда, молчаливая дубинка да неприметный револьвер. При всем том муки уничижения он переживал ничуть не менее сильные, чем если бы одевался в дерюгу, посыпал голову пеплом и питался акридами.
Подобное унижение он испытывал и сейчас, вышагивая с заложенными за спину руками по вместительному подвалу и жуя сигару коричневыми от табачного сока зубами.
В сотый раз он спрашивал себя, что же это тут творится, мать их так, — уж не светопреставление ли? Днем он зашел в больницу к Ли Эстабруку и услышал, что Лу Доннеджер ведет себя как-то странно, болтает во сне да еще угрожает заговорить наяву. Черт! Того, что знает Доннеджер, хватит, чтобы двадцать человек повесили по двадцать раз. И словно мало Бэтту одной заботы — не успел он вернуться к себе, звонит из газеты Элмер Парсонс и сообщает, что Фарли О’Брайен возомнил о себе черт знает что и решил самолично спровадить из города адвоката защиты. С Фарли был, правда, Арт Зал, но он и не подумал остановить сопляка, а когда вмешался, было поздно. Шермерхорн, само собой, тут же нажаловался, и история докатилась до репортера. Пойдет теперь гулять от одного конца страны до другого…
Зал, О’Брайен и Доннеджер! Каждая собака знает, что это его ребята, — вот она, власяница. Правда, они в то же время и ребята Джейка — прямо находка для всяких святош и либералов. Ведь эта троица у него на жалованье еще с тех пор, как он заплатил за их первых девок на Дайемонд-стрит; он вертел ими как заблагорассудится, словно купил с потрохами, объяснил, что к чему, научил уму-разуму, людьми их сделал. Да у них в кармане без Бэтта и гроша ломаного не было бы.
Само собой, Лу постарше. Этот еще одумается. Ему же лучше будет. Не стоит доводить Лу до точки, опасно. Самому-то Бэтту плевать, что одна религия, что другая, но, как ни крути, а коли парень из своей веры переметнулся, как Лу это сделал, он и тебя продаст, если припрет. Так что не маши зря кулаками, Бэтт. Пусть он малость поостынет.
А те двое — не проблема. Зелены еще, необъезженны, но преданны. Проучить их хорошенько, и все тут. Зла на тебя держать не станут. Сами понимают, каких дров наломали. Добро бы еще не знали, как Бэрнс смотрит на пьянство в служебные часы. После смерти Гилли, не успел еще Бэрнс влезть в шерифские сапоги, а Бэтт уже специально предупредил — никаких фокусов! Заварите кашу, а кто расхлебывать будет? Бэрнс? Черта с два! Ваш дядюшка Бэтт — вот кто!
Неужто трудно понять? Так нет, наплевали они на твои слова, мимо ушей пропустили. Вот и выдери их, словно родных сынов. Да так, чтобы по гроб запомнили.
Сыновей Бэтт всегда наказывал сам. Эгги, та их и пальцем не трогала. Боялась, что любить перестанут. Начнут, мол, ненавидеть. Ну и что с того? На здоровье! На хрена ему их любовь? А вот уважать будут.
Хорошо еще, что у него дочерей нет. С девчонками тяжелей. Моргнуть не успеешь — а уже сам стал бабой. Любовь им подавай! Сколько раз он из-за этого цапался с Эгги. Да и с другими женщинами тоже. Любовь? Пожалуйста! Сколько угодно! Ему от них одно надо, а там пусть кто другой заговаривает им зубы, всякие там птиченьки-рыбоньки, дусики-пусики, кисаньки-шмисаньки, ладушки-задушки. Все это сюсюканье — не для него. Женщина должна знать свое место. Понимать, кто хозяин. Эгги, та понимает, что ему надо. Или воображает, что понимает. Бэтт потому стал таким, говорит она, что детство было трудное. Никто его не любил, вот и он никого не любит. Большинство мальчишек, мол, пробивают себе дорогу обоими кулачками, в одном кулачке — любовь, в другом — страх. Не угрозами, так лаской, а свое выклянчат. А ему, мол, пришлось прокладывать себе путь одной рукой, другая за спиной была привязана — да-да, та самая растреклятая — ладушки-задушки — рученька, которой клянчат.
Мура, конечно, а с другой стороны, так оно и есть, и он всегда этим гордился. В жизни ни у кого не выпрашивал любви, хотя, в общем-то — если не считать Эгги с ребятишками, — и не у кого было выпрашивать. А все же он добился, чего хотел. Он — мужчина, а не тряпка, черт их подери! И если кто еще этого не знает, так узнает — когда он умрет.
Бэтт искренне верил, что только в свой смертный час человек способен доказать, что был настоящим мужчиной. Ему и думать было противно, какой жалкой смертью подыхает большинство мужчин — в ночных рубашках, в постелях, трясутся, скулят, блюют, слюни пускают, корчатся, цепляются ослабевшими пальцами за простыню — сущие бабы. Даже когда они перед смертью на ногах стоят, тоже ничуть не лучше — шмякнется такой без борьбы на землю, словно студень, и готов — одна слякоть без костей! Не люди, а призраки: чуть солнце взошло — и растаяли… Нет чтобы землю зубами грызть, куда там… Взять, к примеру, Гилли Маккелвея в том переулке. Жалкий такой, даже не пикнул, пальцем не шевельнул, околел как бродячий пес, а ведь под рукой был заряженный пистолет…
Гилли! На его, Бэтта, исконном месте! Вот уж действительно от телеги пятое колесо, дырка от бублика. Такой был тихоня, никто его и не замечал. Слизняк, простого приказа толком отдать не умел. Ну, скажи, как человек: «Бэтт, бери двух ребят и валяй туда-то», так нет, сначала будет откашливаться — чисто гусыня гогочет, — затем улыбнется так жалостливо, словно боится в душе, что ты ему сейчас пинка в зад влепишь и он вылетит к чертовой матери за границу своего округа, и, наконец, просюсюкает, будто бабешку замуж уламывает: «Я хочу попросить вас, Бэтт, сделать то-то и то-то, ладно?» Хочет попросить — со смеху подохнуть можно!
А ведь с тех пор, как Гилли выбрали вместо тебя, все кругом так и ждали, когда ты его прикончишь. Дудки! Гилли со всеми потрохами не стоил тех денег, что надо потратить на пулю. Презирал ты его, это верно, но не больше… разве что кроме того случая в прошлом году, когда толпа смуглорылых голодранцев затеяла поход на продовольственный склад. Заводилой у них был этот трепач Вудро Вильсон Лусеро, который воображает себя ничуть не хуже белого, потому, видите ли, что вышел из протестантского приюта и умеет отпускать шуточки на американский манер.
В организации помощи безработным случилась как раз заминка с мясными пайками, и Лусеро отправился с бандой таких же, как он, дармоедов громить склад, а мисс Эверслив в панике позвонила шерифу. Гилли примчался к складу как на пожар и что же, по-вашему, сделал? Ткнул Лусеро пушкой в живот? Огрел подонка рукояткой по башке и спросил, кого еще угостить? И вообще хоть что-нибудь сделал? Сделал, это уж точно: распахнул перед ними чертов склад, чтоб ему сгореть! Пригласил красных ублюдков внутрь — пусть сами убедятся, как плохо с продуктами, — да еще уговаривал их — сдохнуть можно! — уговаривал, что с мясом надо дотянуть до конца месяца.
А ты стой в самой гуще этих мерзавцев, которые пихают тебя со всех сторон, и с пистолетом наготове присматривай за Лусеро — так, на всякий пожарный. Лусеро балагурит вовсю, что, мол, хорошо бы на пустые крюки развесить помощников шерифа, вот и выйдет пополнение мясным запасам; ну тут, конечно, ты вскипаешь — не так на Лусеро, как на Гилли, что он позволяет себе в глаза плевать. Делаешь шаг вперед и упираешься стволом прямо Лусеро в спину, а тот строит из себя дурочку — подпрыгивает на месте и пищит: «Ой, кто это ткнул меня своим длинным носом прямо в задницу?» А кому не известно, у кого длинный нос? Ну, всех их прямо-таки корежит со смеху, и добро бы, смеялась одна смуглая шваль, так нет, и Бэрнс с ними… Бэрнс первый, за ним Фоунер и под конец Гилли… Ха-ха-ха, здорово же над тобой пошутили!
Ладно, сейчас он, Бэтт, заткнет им глотки; и вот он разворачивает Лусеро к себе, упирает ему дуло в пупок и просит повторить еще раз… и хе-хе-хе, этим подонкам уже не до смеха; вся эта сволочная публика, набившаяся в этот сволочной сарай, сразу делается тише воды, ниже травы, а на Бэрнсе со страху лица нет. Но тут Гилли трюхает к Бэтту и говорит, спокойно так говорит: «Ладно, Бэтт, хватит» — и отводит рукой ствол в потолок. «Спокойно», — говорит Гилли, а Лусеро тут же делает вид, что смерть как перепугался, и спрашивает: «Шериф, а дышать теперь можно?» Но Гилли как рявкнет на него: «Заткнись! Хватит — пошутил уже». Тот и заткнулся. Но что ни говори, а обсмеяли-то его, Бэтта. А стоит этим мерзавцам почувствовать, будто нашлась управа на Бэтта Боллинга, так они уже воображают, что им и убийство с рук сойдет.
И что же? Месяца не прошло, и пожалуйста! Убийство! И кто, думаете, жертва? Тот самый тип, что пытался с ними либеральничать. Гилли!
Вот чем кончается слюнтяйство с красными.
Впрочем, что толку валить сейчас на Гилли. Его уже нет. Да и не в нем, по существу, дело. Виноват Бэрнс. Разве Гилли можно было делать шерифом? Это ведь исконное место Бэтта. Он и занимал его из года в год, и лишь иногда — для приличия — его сменял Бэрнс. Но случилась забастовка, а затем еще ветераны войны устроили заварушку, и, чтобы их ублаготворить, пришлось повысить налоги, и тут-то началось это чертово движение за реформы, а нацелено-то оно было аккурат в тебя да еще в начальника полиции О’Доула. И вдруг, н
А стоило красным только разок увидать, как настоящего шерифа Бэтта Боллинга выставили на посмешище, сделали шутом гороховым, и они уже решают, что все дозволено — устраивать демонстрации и забастовки, грабить склады, сбивать замки, врываться в суд и нападать на полицейских, чтобы вызволить своего любимчика Арсе.
Как ни крути, а выходит одно — Бэрнс собирается сжить Бэтта со свету, как собирался еще с той самой минуты, когда папаша сыграл в ящик, оставив Бэтта сиротой, и пришлось ему поселиться у дядюшки Плю и тетушки Джули вместе с их ненаглядным сыночком Бэрни и его малолетними сестричками.
Лучше бы ему сдохнуть. Нужен он им был, как пинок в зад. Пинков, впрочем, хватало. Их пинков. А зад был его.
Раз уж ты был старше Бэрни и выше его ростом, то как бы он над тобой ни измывался, а ты его и пальцем не тронь, и не дай бог было фонарь ему засветить. Дядюшка Плю свято веровал в библейскую заповедь — око за око, зуб за зуб, — а лупцевать он был мастак. Стоило вам обоим влипнуть в историю, так всякий раз выходило, что это ты сбил их невинного ангелочка с пути истинного. Вроде того раза, когда тетя Джули застукала, как вы играли с сестричками в больницу, и дядя Плю выдрал тебя по сравнению со своим сыночком ровно вдвое. Как ты ни старался, он всегда находил, за что с тебя шкуру спустить, да так, что ты потом и сидеть не мог. Виноват — не виноват, все едино, просто они твоего духу терпеть не могли, что Плю, что Джули — жалко им было, что ты хлеб их ешь. На такое пугало порядочным людям и смотреть противно, приговаривала тетя Джули, один сатана тебя любит.
А сатана и впрямь был ему единственным другом. Бэтт помнил, с какой симпатией он относился к дьяволу и как приятно было сознавать, что тот на его стороне. Он пугал Бэрни рассказами, что дьявол, мол, всегда прячется у него за спиной и чуть что готов прийти на выручку; от страха у Бэрни или у ребят из школы душа в пятки уходила; а потом он так насобачился, что любого мог запугать, заставить скулить и умолять о пощаде.
В школе поговаривали, что Бэтт оттого так и дерется, что в нем черт сидит, а на самом деле это папаша, перед тем как загнуться, обучил его кулачному бою. Когда-то, еще во времена Джемми Мейса и Джона Л., папаша был боксером, а тогда на ринге стояли в открытой стойке и лупили друг друга что есть мочи; папаша слышать не мог про Джентльмена Джима Корбетта с его финтами, уходами и беготней по рингу; он обзывал Корбетта и всю его шайку «плясунчиками» и божился, что Джимми Мейс сделал бы из них котлету. По этой методе «стой и лупи» он и выучил Бэтта, и этой выучки с лихвой хватало, чтобы измордовать Бэрни да и других ребят; они не умели перемещаться, не умели они уходить из-под ударов, и он пробивал их защиту, загонял в угол и обрабатывал за милую душу. Вот тогда Бэрнс и возненавидел его пуще отравы. С тем он вырос. Да и другие тоже. Все они его ненавидели, все, кроме Эгги, но и она порой волком смотрит, а остальное время просто дрейфит. И три сыночка туда же, даром что уже вон какие вымахали и женами обзавелись, а по-прежнему лебезят, ищут поддержки, выпрашивают советов, вечно чего-то клянчат — то им деньжат ссуди, то похлопочи за них, а откуда у него деньги или влияние, так им и дела нет. Папочка, мол, выручит. Думают, он душу дьяволу заложил, и небось рады: воображают, что пока они со стариком ладят, так и им от рогатого перепадет. Хе-хе-хе.
Бэтт кисло, невесело усмехнулся при мысли, что он и сейчас любого из них сделает из белого краснорожим, и не только сыночков, но и тех ребяток, что у него под началом. Да, он еще в состоянии задать им перцу.
Только вряд ли его хватит надолго. Реакция уже не та. Того и гляди, кто-нибудь из них раскусит его и решится дать отпор — и все, крышка.
Ну и пусть. Случись это хоть завтра — он готов. Он будет драться до конца; подыхать — так с музыкой! Не в постели, не в заблеванной ночной рубашке, нет, это не для Бэтта Боллинга, а сражаясь до последнего вздоха…
Может, сегодня так оно и произойдет. Фарли О’Брайен молод, силенок ему не занимать, хоть он уже порастратил их на баб и на выпивку; у них, у этих молокососов, всегда открывается второе дыхание, и как раз тогда, когда сам ты уже дошел почти до точки. Держись, Бэтт, придется тебе показать все, что ты умеешь, и даже чуточку больше.
Он услышал голос Эгги, шаги над головой и понял, что его помощники пришли. Неторопливо подойдя к выключателю, Бэтт зажег верхний свет. Складные стулья все еще стояли рядами после собрания Сынов Легиона. Повернувшись спиной к лестнице, Бэтт принялся составлять их у стены, и, когда молодые люди вошли, он оставил их робкие приветствия — «Здравствуйте, мистер Боллинг» и «Вы нас звали, мистер Боллинг?» — без ответа.
Они притихли и принялись помогать. Бэтт представил, как у них душа ушла в пятки, едва они раскусили смысл этих приготовлений. Он оставил их складывать стулья в кучу, а сам неторопливо направился к дальней стене, где между водопроводной раковиной и пистолетной мишенью висел шкафчик. Вынув из жилетного кармана ключ, он отпер замок и со скрытой угрозой произнес:
— Я все знаю, Фарли. Так что не будем терять время зря. Я знаю, что ты натворил, ты знаешь, что тебя за это ждет. А ты, Арт, сиди. Ты не остановил его, а мог, так вот и посмотри, к чему это привело.
— Да, но… — умоляюще заныл было Арт, но Бэтт только рявкнул в ответ:
— Заткнись! А ты, Фарли, раздевайся до пояса.
Бэтт открыл дверцу; внутри висели две пары легких боксерских перчаток, в каких работают профессионалы. Одна пара была сравнительно чистая, с глянцевитой поверхностью. На второй кожа была жесткая, потрескавшаяся и почти черная от запекшейся крови. По городу ходили легенды об этих перчатках, и ребята, конечно, понаслышаны о них, хотя видят впервые; приятно сознавать, что у них сейчас поджилки затряслись.
Бэтт снял обе пары с крючков и направился с ними к Фарли; тот, словно увидев покойника, оцепенело стоял в углу с рубашкой в руках, не в силах отвести глаз от запекшейся крови.
Бэтт швырнул ему чистую пару. Фарли неуклюже нагнулся, поднял перчатки и чуть ли не благоговейно сдул с них пыль. Бэтт повесил жилет на спинку стула и вытащил из брюк полы рубашки. Фарли тоже раскрыл стул и принялся суетливо складывать вещи.
Сигара Бэтта погасла. Он откусил от нее кусок вместо жвачки, засунул за щеку и, положив остаток на краешек стула, принялся натягивать окровавленную пару на свои огромные ручищи. Затем он остановился и раздраженно посмотрел на Фарли; до парня наконец дошло, и он тоже стал торопливо надевать перчатки.
Внезапно Фарли прорвало.
— Мистер Боллинг, вы небось думаете, что я этому адвокату пушкой грозил, так у меня и в мыслях не было… он сам начал у меня пушку отнимать. Не мог же я взять и отдать ему пушку, верно?
Он говорил так, словно заучил эту речь наизусть.
Бэтт перестал возиться с перчатками и молча ждал, пока Фарли кончит; наконец тот выдохся и сглотнул слюну; Бэтт зловеще хохотнул и хлопнул правой перчаткой по раскрытой левой — в тишине хлопок прозвучал, как выстрел. Это уж как пить дать отобьет у парня охоту пререкаться.
Арт поежился и вытер ладонями взмокшее лицо. Бэтт, кончив прилаживать перчатки, протянул их Арту, чтобы завязать тесемки, а затем уступил место Фарли.
Едва Бэтт оказался у него за спиной, как О’Брайен вновь обрел дар речи.
— Вообще я не очень-то боксирую, — проговорил он более молодым и звонким голосом, чем обычно. — А вас, мистер Боллинг, я и ударить-то не смогу. Вы ведь почти такой же старый, как мой па. Да у меня и злости на вас нет… мне, чтоб драться, злость нужна…
Дребезжащий смешок заставил его обернуться (на что Бэтт и рассчитывал), и в следующее мгновенье голова Фарли резко мотнулась от короткого прямого удара в лицо. Пусть знает, сопляк, кто здесь старый! Фарли пошатнулся и, если бы не Арт, грохнулся бы на пол. Арт кончил завязывать тесемки.
— Становись сюда! — Бэтт ткнул носком ботинка в черту на полу. Фарли со страхом поглядел вниз, словно только сейчас уразумел, что значит врезаться лицом в ноздреватый цемент.
— На кулачках, по старинке, — продолжал Бэтт, — без всяких там раундов. Бой до нокдауна, потом лежи, пока не очухаешься. Но смотри не вздумай отлеживаться, а то хуже будет. Хе-хе. А ну, начинай.
Фарли машинально, без особой уверенности повиновался приказу. Уйти от удара не составило труда. В ответ — чтобы показать, что они тут не шуточки шутить собрались, — Бэтт провел джеб в солнечное сплетение, от которого Фарли согнулся в три погибели, затем выпрямил мальчишку апперкотом и кончил сокрушительным ударом правой. Фарли, шатаясь, отлетел к стене, задел ногой за сложенные стулья и рухнул вместе с ними на пол.
На мгновенье Бэтт и сам удивился — с какой стати он так наказывает мальчишку? Если на то пошло, чей приказ он нарушил? Не Бэтта — это уж точно! Дай Бэтту волю, так он всех этих адвокатишек, что берутся защищать красных, вывалял бы в перьях и прокатил на шесте вон из города. Уж если чей приказ и нарушен, так Бэрнса. Пусть сам Бэрнс и наводит порядок. Так нет же, все уверены, что раз Бэтт раньше занимался этим делом, то и впредь не бросит. Все знают, что хоть его понизили в должности, а на нем одном все и держится, эти сопляки только его и боятся.
Было бы здорово, если бы не Фарли, а Бэрнс выкарабкивался сейчас из кучи металлических реек. Взгляните только на эту рожу. Тупой испуг. Изумление. Почтительность.
И наконец, ярость.
Наступил тот самый миг, когда зеленые, но здоровые юнцы вроде Фарли особенно опасны. Разумеется, Бэтт сам хотел довести его до бешенства. Теперь можно не бояться, что он поднимет лапки без боя. Теперь он будет драться, пока не сдохнет. И кроме того, чем сильнее таких вот взбесить, тем больше они теряют голову. Раскрываются так, что бей их, куда хочешь.
Фарли сейчас страдает не так от боли, как от стыда. Он убить готов. Держись, старина, приказал себе Бэтт, когда Фарли пошел на него, реакция у тебя уже не та, что в былые годы.
Внезапно все происходящее показалось ему сном — тем самым сном, который он часто видел: отчетливо понимаешь, что сейчас произойдет, но не в силах даже пальцем шевельнуть, точно тебя околдовали. Фарли сделал наивный любительский финт левой, но Бэтт понимал, что опасность грозит справа. И не смог уйти из-под удара. Он двигался точно в замедленном фильме. Удар Фарли, скользнув по перчатке, пришелся в левое ухо — его ожгло пламенем, в голове раздался такой свист и гул, как будто на всю катушку включили радиоприемник. Мелькнула мысль: вот она — та минута, которой он боялся и жаждал долгие годы; сейчас Бэтт Боллинг покажет миру, как умирает настоящий мужчина.
Но пока что он только сильнее прикусил зубами жвачку, помотал головой и сжал в перчатках обмякшие кулаки. Фарли неуклюже пытался нанести решающий удар, но Бэтт набычил шею, сблизился, связал Фарли руки и затем на выходе из клинча нанес такой удар в затылок, что еще немного, и с Фарли было бы покончено. Мальчишка бессильно повис на нем, и Бэтт мысленно предостерег себя: бой кончать рано. Парень еще не получил свою трепку. Дай его голове проясниться. Поработай пока по туловищу.
Чтобы связать Бэтту руки, у Фарли не хватало веса. Два, три, четыре крепких джеба с близкой дистанции заставили парня согнуться. Его руки бессильно разжались, и он стал опускаться перед Бэттом на колени. Но пока он падал, Бэтт нанес ему удар, от которого Фарли врезался щекой в цементный пол и замер.
Не трогай его минутку. Самому не мешает отдышаться. С мальчишкой еще не кончено. Он избит, но опасен.
Не выпускай его из рук. Нельзя, чтобы он снова набрался сил.
— А ну, вставай, трусливый ублюдок!
Бэтт пнул его ногой в ребра. Фарли зарычал как пес, поднялся на четвереньки, помотал головой и с затуманенным взором, шатаясь, выпрямился.
Существовал один верный способ проверить, не темнит ли он. Бэтт опустил перчатки.
— Получил и хватит, — произнес он, поворачиваясь спиной.
Мальчишка попался на удочку. Ничего не соображая от бешенства, он взмахнул рукой, метя сзади в горящее левое ухо Бэтта. Но краешком глаза Бэтт уловил движение, развернулся и, парировав удар, принялся планомерно обрабатывать обманщика.
Эту тактику он применял еще в пору мальчишеских стычек с Бэрни. Ненавидя Бэтта, тот тоже не мог устоять от искушения нанести предательский удар в спину. Правда, его попытки удавались редко; Бэтт почти всегда их предвидел и жестоко за них наказывал, но уроки не шли впрок. Снова и снова Бэрни пытался ударить исподтишка и каждый раз сурово расплачивался.
Постепенно Бэтту начало казаться, что перед ним не Фарли, а Бэрнс. Он начал входить во вкус. Короткие прямые джебы в живот, от которых у Фарли лязгали зубы, следовали один за другим; мальчишка корчился от боли, а его искаженное лицо напоминало гримасу Бэрни, когда, получив заключительный удар ногой в пах, тот бежал ябедничать дядюшке Плю.
Бэтт вновь напомнил себе об осторожности: не прикончить бы мальчишку. Охота была садиться на скамью подсудимых. А с другой стороны, надо измолотить его так, чтобы по гроб не забыл. Простой трепки мало. Здоровый парень оправится от нее быстро, оглянуться не успеешь; и тогда он возомнит, что ему все нипочем, и вернется, надеясь, что на этот раз ему повезет — вдруг одним удачным ударом он выиграет бой.
А такого позволять нельзя. Обработай его, Бэтт, отделай без жалости, пусть почувствует, что у него против тебя нет ни шанса, что в тебе действительно сидит сам дьявол со всей преисподней. Чтобы от одной памяти его в дрожь бросало. Разукрась его синяками и ссадинами — хороший наглядный урок и ему, и всем прочим, кто вздумает нарушать приказы.
Бэтт перестал работать по корпусу и нанес удар правой, от которого из рассеченной щеки брызнула кровь; перевернувшись, Фарли грохнулся лицом вниз. Было слышно, как его голова стукнулась о цемент.
Теперь отучится от ударов в спину.
Тупо раскрыв рот, парень корчился на боку, под щекой натекла красная лужица, но сознания он не потерял. Бэрни вот тоже любил разыгрывать из себя покойника, чтобы напугать. А дыхание уже стало ровнее. Ну и выносливость у этого ублюдка! Такому здоровому жеребцу опасно давать разлеживаться. Чего доброго, оклемается.
— А ну, подъем, — скомандовал Бэтт, занося для пинка ногу.
Он успел попридержать ее как раз вовремя. Резким движением Фарли ухватил его за лодыжку, но не крепко. Потеряв равновесие, Бэтт отшатнулся назад. И тогда с диким воплем парень вскочил и бросился в атаку, опустив, как таран, голову и размахивая руками.
Уйти не было возможности. Бэтт пропустил сильный удар в сердце. Руки и ноги пронзила резкая боль. В то же мгновенье Фарли достал его скользящим в подбородок. Из глаз посыпались искры. Инстинктивно Бэтт провел захват за голову. Это спасло его от падения назад, которое значило бы одно — конец. Фарли вывернулся и размашисто ударил свингом, опять лишь скользнув перчаткой по челюсти. Бэтт вошел в клинч, где вес и сила давали ему преимущество. В такой грязной трактирной драке он чувствовал себя неуязвимым, словно в него и впрямь вселялся черт, подсказывая запрещенные приемы, джебы ниже пояса, удары в почки…
Фарли вырвался и ударил. На этот раз он попал в самую точку. Если бы Бэтт в тот миг не уходил назад, тут бы ему и крышка. Но удар оказался недостаточно сильным, Бэтт только пошатнулся, помотал головой и взялся за работу всерьез. Фарли отступил. Бэтт мастерски зацепил его ногой и подсек.
Но, падая, Фарли успел выкинуть руки назад и спружинить. И тут же, собирая отсыревшими от пота перчатками цементную пыль, стал готовиться к прыжку.
Вскочив, он все, что оставалось — всю силу рук, ног, корпуса, — вложил в один размашистый удар.
Хе-хе-хе! Да ведь такие приготовления видны за целую милю. Парировать их не труднее, чем у ребенка конфетку отнять. Бэтт, не торопясь, изготовился, ушел под руку и врезал этому младенчику, этому пусику Бэрни, сокрушительный удар, который припечатал ему ухмылку к зубам и усадил задом на пол, где он и остался сидеть, мотая головой и пуская кровавые пузыри.
Бэтт повернулся, зная, что атаки сзади на этот раз не будет. Осталось лишь вдолбить урок покрепче. Хватит нокдаунов. Держи его на ногах. Измотай. Бей всякий раз, как он опустит руки. Парочку синяков под глаза не забудь. И в разодранную щеку вмажь. Скоро перчатка станет липкой от крови. Раскрывай рану тут же, как кровь остановится. Обработай субчика, пока его впору будет повесить на крюк в мясной лавке… или в складе продовольствия для безработных, хе-хе-хе.
— В чем дело? Порох весь вышел? — поддразнил Бэтт. — Такого сопливого фраера я еще здесь не видал. А ну, вставай, хватит в собственном дерьме рассиживаться.
Парень поднялся; несмотря на кровоподтеки и закрывшийся глаз, он глядел на Бэтта с неукротимой злобой. Но двигался он, словно марионетка. Липкими от крови перчатками Бэтт обрабатывал его как хотел и большей частью бил по туловищу — туда, где больнее. От града ударов живот парня распух и покраснел; он стонал от боли, то и дело пытаясь уйти в глухую защиту или повиснуть на Бэтте, но безжалостным апперкотом Бэтт каждый раз заставлял его раскрыться. И все же парень не сдавался, а временами даже неуклюже пытался атаковать, и всякий раз, когда Бэтт угощал его жесткими прямыми ударами по корпусу, его глаза заволакивало отчаянье, точно как у Бэрни.
Бэтт начал уставать. Какого черта этот сопляк сопротивляется? Раскрашивание белого человека в красный цвет уже не доставляло удовольствия. Свою задачу он выполнил на совесть. Сделал из парня отбивную, фарш, кровавое месиво, мишень для ударов. Так какого черта он продолжает барахтаться?
Внезапно Бэтт понял, в чем дело, и взбеленился. Этот подонок пытается украсть у него ту роль, которую он, Бэтт, приберегал для собственного конца. Роль настоящего мужчины, не знающего, что значит сдаться. Мужчины, сражающегося до последнего. Умирающего стоя… Но ведь он зовет своих ребят сюда, в подвал, вовсе не для того, чтобы учить мужеству и стойкости, а напротив — чтобы выбить из них мужское достоинство, заставить скулить и пресмыкаться, словно побитых собачонок, ползать на животе, униженно молить о пощаде, о жизни…
Бэтт уже решил завершить урок и последним ударом распластать Фарли без чувств на полу, как вдруг заметил, что по лицу парня, чертя бороздки в запекшейся крови, катятся слезы. Больше не слышалось стонов, узкие щелочки, оставшиеся вместо глаз, потеряли всякое выражение, распухшие губы не шевелились. Лицо Фарли было просто не в состоянии молить о пощаде. Но его руки бессильно обвисли, словно вместо четырехунциевых перчаток к ним были привешены свинцовые гири, а слезы выражали немую мольбу. Пощаду выпрашивало все его избитое тело…
Бэтт был удовлетворен. Он по очереди похлопал по перчаткам Фарли, а затем знаком велел Арту позаботиться о нем. Фарли тут же беззвучно разрыдался. Арт был похож на иллюстрацию из книжки о привидениях.
Зубами развязав тесемки на перчатках, Бэтт подошел к раковине и подставил голову под струю. Он смертельно устал — той опустошающей душу усталостью, которая наступает после жестокого, изнурительного боя. Правда, к усталости примешивалась еще и радость победы. Ну и что с того, что сердце глухо стучит в груди, подбородок весь в ссадинах, а левое ухо завтра будет бесформенно распухшим? Он снова пустит в ход свою старую шуточку: «Ухо? Это все моя Эгги, тарахтит в него, что твоя молотилка».
Свои перчатки Бэтт повесил в шкаф, как есть — липкими от крови, но, когда Арт принес ему перчатки Фарли, он аккуратно их вымыл. Половина успеха — в одном лишь контрасте между чистой и окровавленной парами. Стоит этим соплякам увидеть обе пары перчаток, как они уже готовы. Вначале их берет испуг, потом они приходят в ярость, затем теряют способность соображать, тут им и крышка.
Черт бы побрал этого мальчишку О’Брайена: он-таки заставил тебя призадуматься — а сможешь ли ты сам, когда придет время, держаться так же хорошо. Неужели и тебе придется столько мучиться? А может, раз ты вдвое старее, так и загнешься скорее? И кто он будет, тот тип, что совладает с тобой? Нетерпеливый мальчишка с милосердным молниеносным ударом? Или мстительный прожженный ублюдок, который примется нарочно оттягивать твой неотвратимый конец, чтобы подольше насладиться твоими муками и унижением, пока последние минуты не станут вечной пыткой? Или мясник, который сделает из тебя отбивную и изуродует до неузнаваемости?
Бэтт давно подготовил Эгги к подобной возможности. Он не раз повторял ей, что шерифа или помощника шерифа на каждом шагу подстерегает насильственная смерть, и уж если с ним такое случится, то чтобы никому, кроме гробовщика, не позволяла смотреть на его тело. И даже чтобы на похоронах крышка гроба была заколочена. «От моей рожи и при жизни люди шарахались», — сказал он ей, но истинная причина была не в этом. Просто он не хотел доставлять никому удовольствия увидеть себя мертвым, беспомощным, изуродованным — пусть уж запомнят его бойцом…
Черт бы взял этого Фарли! Не успел ты кончить с ним, а в голову уже лезут мысли о смерти, о торжестве врагов. Мысли побежденного…
Чтобы поскорее отделаться от проклятого мальчишки, Бэтт помог Арту кое-как вытереть губкой кровь и влил Фарли в глотку порцию кукурузного виски; тот немного ожил, теперь можно отправить его домой, не привлекая ничьего внимания. Все это делалось молча, без лишних слов. Наконец Фарли обрел способность двигаться. Бэтт выпустил обоих на улицу через другой выход — незачем Эгги их видеть.
Оставшись один, он умылся, причесал волосы и отряхнул одежду; жена, верно, уже ждет на кухне с горячим кофе и домашним печеньем, а на физиономии у нее — покорность судьбе и решимость не подавать виду; ни хвалить, не удивляться, ни расспрашивать, ни ругать, в каком бы настроении Бэтт ни пришел. А ну ее ко всем чертям! И всех остальных тоже! Жизнь — это румяное яблочко, только насквозь гнилое внутри.
Делегаты конференции безработных в Идальго устроили Хэму такой теплый прием, что это с лихвой вознаградило его за все испытания, выпавшие ему в пути. Начать с того, что выбрался он из Реаты с опозданием; все этот чертов мимеограф — его вдруг заело, пока Хэм печатал бюллетень о процессе. Набралось всего около сотни приличных оттисков, да и те со смазанным рисунком на обложке (на которой изображен полисмен, стреляющий в спину рабочему). Затем, уже на окраине города, где он рассчитывал поймать попутку, ему встретился Уоттерсон — школьник, которому он недавно дал почитать брошюру Ленина «Карл Маркс»; юноша поблагодарил за книгу и сказал, что задавать вопросы он не готов — вещь оказалась трудная, и ему хочется перечитать ее еще раз, но все непонятные места он отмечает и, как только кончит, сразу же напишет Хэму на адрес лавки Старова.
За разговором Хэм упустил две верные возможности уехать, но работа с молодежью, пусть даже из мелкобуржуазных семей, — дело сугубо важное, особенно в Реате, где все они с предрассудками. А юнец явно стоил того, чтобы им заняться. Уже в прошлую их встречу Хэм это почувствовал.
Наконец Хэма подобрал грузовой пикап. Меднолицый, еще не старый фермер за рулем принадлежал к тем anglos, кому пришлось конкурировать в этих краях с местными жителями испанского происхождения. Конкуренция эта велась на самой грани нищеты, но, поскольку англосаксы пришли сюда позже испанцев и не умели толком заставить пустыню родить, им приходилось довольствоваться еще более жалкими крохами, и одного этого уже было достаточно, чтобы винить местных во всех смертных грехах — и глаза, мол, у них вороватые, и на руку нечисты, сплошь лодыри да насильники, и ко всему трусы — нет чтоб сойтись как мужчины на кулаках или пистолетах, все норовят в темноте ножом в спину пырнуть. Дернуло же Хэма ввязаться в спор! Фермер жил в крохотной мормонской деревушке в нескольких милях к югу от Реаты и много чего наслышался о недавних событиях — парней из их деревни набирали в помощники шерифа, парни шли с охотой, и не из-за денег (платят-то сущие гроши), а ради интересу — куда забавней, чем голубей стрелять: врывайся сколько хочешь в дома этих мексикашек, выкидывай их целыми семьями на улицу — кто кричит, кто плачет, кто без штанов, а уж девки — девки смачные и сразу готовы, это ему точно рассказывали… А что думает про это дело Хэм? Ему не довелось побывать в помощниках?
Хэм по опыту знал, что стоит людям такого сорта выложить, кто ты, как от растерянности они миль пятьдесят так и едут с раскрытым ртом, а затем любопытство берет верх, и тогда начинаются расспросы про коммунизм. Фермер, однако, сперва решил, что его разыгрывают — слишком уж Хэм походил на американца, чтоб быть красным. Но когда поверил, тут же остановил свой грузовичок — черт-те где, прямо посередке пустыни, — вытащил из-под сиденья монтировку и велел Хэму убираться.
— Дай бог, чтоб всякий в господа нашего Иисуса Христа веровал, как я верую, — произнес он с расстановкой. — А только нигде во всей Библии и слова не сказано, что христианин должен помогать убийце от суда сбегать. Так что я на душу греха брать не буду.
Хэм от неожиданности даже оторопел. Если бы не тысячи причин, по которым ему нельзя было опаздывать, он бы и слова не проронил в свою защиту.
— Никто и не сбегает, — сказал он. — Во время беспорядков меня не было в городе. Шериф Боллинг это знает. Он сам неделю назад выпустил меня из тюрьмы. Хотите, остановимся у ближайшего полицейского участка, и пусть позвонят мистеру Боллингу. Он подтвердит, что против меня нет никаких обвинений.
Губы фермера медленно зашевелились. Тяжкая мыслительная работа отражалась на тупой медной физиономии. Поразмыслив, он решил не поддаваться на уловки нечистой силы.
— А ну, вылазь! — повторил он.
До индейской деревушки оставалось добрых пять миль. Придется там и заночевать: уже начало смеркаться, и из низин тянуло промозглым холодом. Но фермер не соглашался подвезти даже эти пять миль, так что ничего не оставалось, как проглотить обиду и вылезти из кабины.
К тому времени, как Хэм наконец доплелся до поселения, пачка бюллетеней так оттянула руку, будто их отпечатали на свинцовых листах. Никто за всю дорогу не остановился, хотя он и голосовал. То ли водители с наступлением темноты боялись одиноких пешеходов, то ли думали, что ему недалеко, и не хотели терять времени; так или иначе, машины, оглушая его лязгом металла и ревом клаксонов, проносились мимо со скоростью шестьдесят миль в час.
В поселке он долго разыскивал какого-нибудь индейца, который говорил бы по-английски (ночью и эти с подозрением смотрели на белого). Наконец одна толстая босоногая индианка окликнула его гортанным возгласом: «Эй, Джон!» — точь-в-точь как белые окликают индейцев в водевилях. Он поужинал вместе с индейцами густо наперченным варевом из козлятины, вытаскивая руками из общего котла обжигающие куски, а потом женщина бросила на глиняный пол пару овечьих шкур и показала знаками, что это его постель. Под взглядами всего семейства — смышлено-серьезными у круглолицых ребятишек и лукавыми у морщинистых стариков — Хэм завалился на шкуры. Он успел подумать, как странно лежать вот так, среди людей эпохи неолита, и одновременно составлять речь к жертвам самой высокоразвитой промышленной цивилизации, но тут усталость взяла свое, и он крепко заснул.
На рассвете ему набили карман кукурузным хлебом, похожим на скомканную туалетную бумагу, но упругим, сытным и приятным на вкус. Хэм не знал, как и отблагодарить. Ясно было одно: расплачиваться деньгами нельзя. Хорошо бы им что-нибудь подарить, но что? У него даже перочинного ножа нет. Наконец он отыскал в кармане автомобильчик, приготовленный в подарок детишкам Хейлы Рескин. Игрушка имела огромный успех, и не только у маленькой девочки, но и у стариков — впервые настороженное выражение сменилось у них приветливой улыбкой.
Утренний холод пробирал до костей, а северный ветер, все еще дувший вдоль шоссе, рвал изо рта белые струйки пара. Чтобы согреться, Хэм решил пройтись пешком.
Его подобрал первый же грузовик, но довез только до поворота на бирюзовый рудник. Не везло ему с попутками — каждый раз подвозили лишь часть пути, но вообще-то сажали охотно, и, сменив три грузовика (легковушки не останавливались), он наконец добрался до Пласа-де-лос Кабальерос в Идальго.
Выудив из урны на углу площади утренний выпуск компостельской «Таймс» и сэкономив таким образом пятак, Хэм направился к Греку чего-нибудь съесть и выпить чашку кофе. Уже складывая газету перед тем, как тащиться наверх, к Испано-американскому залу, он вдруг обратил внимание на крохотную заметку, датированную вчерашним числом. Заголовок был такой:
ПОЛИЦЕЙСКИЕ РАБОТАЮТ —
РАЗГОНЯЮТ БЕЗРАБОТНЫХ.
В заметке говорилось, что «городские власти» решили арестовать всех «иногородних делегатов», прибывающих в столицу на «так называемую конференцию безработных». Конференция должна открыться завтра (то есть сегодня), но уже имеются сведения, будто делегаты «отказываются в ней участвовать» и «возвращаются восвояси». Хэм вновь оторопел — второй раз за сутки.
— Это что, правда? — спросил он Грека. Но Гэс, как всегда, был настроен радужно.
— Брось. Тут не Реата. Не дрейфь, будет тебе конференция. Кой-кто уже ко мне заглядывал, я ведь их за милю узнаю — ходят, точно у них на заду плакат пришлепан: «Дай пинка — я безработный».
Его раскатистый хохот слегка успокоил охватившую Хэма тревогу. Во вчерашнем вечернем выпуске идальговского «Демократа» об арестах не было ни слова — напротив, Спиди в своей колонке лаконично извещал, что конференция состоится. И все же, пока Хэм, тяжело дыша, взбирался со своей пачкой всю эту милю вверх, на душе у него скребли кошки. Не мешало бы плотнее подзакусить, подумал он, ведь придется сидеть в председательском кресле часов двенадцать.
Булыжная мостовая перед зданием была забита старыми автомашинами, пикапами и крытыми фургонами, в которых валялись кульки с провизией и рваные бумажные одеяла — приехали, видно, целыми семьями. Но впечатление, будто собралось много народа, оказалось обманчивым, стоило только открыть дверь. Иногородних на первый взгляд было от силы человек пятнадцать-двадцать. В основном в зале сидели местные: члены ЛЕСИАР да богема дока Панси, пришедшая потолкаться среди пролетариата, — хорошо, если сотня наберется. Видно, заметка в компостельской «Таймс» — и бог знает, сколько подобных заметок в других провинциальных газетах, — сделала свое дело: многие делегаты остались дома.
Вскипев, Хэм подтянул джинсы и решительно зашагал по проходу.
Лидия что-то говорила с трибуны. Она остановилась на полуслове и радостно объявила:
— А вот и товарищ Хэм!
Тогда-то собравшиеся и устроили ему такую овацию, что он сразу забыл о всех невзгодах в пути. Так себя почувствовал, будто только что вышел из спального вагона.
Легко вспрыгнув на сцену, он пожал Лидии руку и повернулся лицом к публике.
Старый зал, как и большинство залов в этих краях, был ужасно неказист и мрачен — оформительская группа Лурд Сины ничего не смогла тут поделать. Ни свежая побелка, ни потрепанный американский флаг за трибуной не могут скрыть унылых глинобитных стен. Потолочные балки — все равно сухие потрескавшиеся бревна, сколько ни цепляй к ним цветных бумажных лент. Над проходом болтаются голые лампочки на толстых витых шнурах. А как неудобны скамейки, Хэм знал по личному опыту.
Опуская на пол потрепанные в дороге бюллетени, Хэм вдруг с досадой обнаружил аккуратненькую стопку прекрасно отпечатанных брошюрок под названием «Обзор событий в Реате». В них было по четыре страницы, а профессионально сделанный цветной рисунок изображал ковбоя с надписью ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ, который набрасывал лассо на теленка с надписью ФАКТ и одновременно давал пинка уродливой собаке, на которой было написано ЛОЖЬ. Брошюрки, надо думать, выпущены новым комитетом защиты, созданным Хогартом.
С досады Хэм даже покраснел. Милая шутка, ничего не скажешь. Хоть бы догадались сообщить. Какого же черта он столько времени гнул спину над мимеографом да от самой Реаты тащил на себе тяжелую пачку…
Посмотрим еще, с чем его едят, этот «Обзор».
— Потерпите минутку, — обратилась Лидия к слушателям, — товарищ Тэрнер добирался из Реаты двести миль — дайте ему отдышаться.
Она взяла Хэма за руку и отвела в глубь сцены.
— До чего же я рада, что ты наконец приехал, — шепнула она. — Я уже начала бояться, что мне одной придется все расхлебывать.
— Сколько зарегистрировалось? — спросил Хэм.
— Сорок пять. Но иногородних только четырнадцать.
— А правда, что кого-то арестовали?
— Остановили у въезда в город один крытый фургон, не бродяги ли, — усмехнулась Лидия. — Спросили, куда едут, зачем, да с тем и отпустили. Это все местная Торговая палата распускает слухи, чтобы отпугнуть делегатов. Только здесь-то эту утку напечатать не посмели — боятся, как бы ЛЕСИАР не задал им жару.
— Какая повестка?
— Та, что предложил ты. Вначале твое вступительное слово. Затем сообщения делегатов о положении на местах. Третий пункт — обсуждение наших требований. Четвертый — поход к Капитолию, чтобы передать их губернатору…
— А захочет он нас принять?
— Согласился, примет делегацию сегодня в пять вечера. Сансон де Бака с ним договорился.
— Вы разговаривали с сенатором де Бака?
Лидия поморщилась.
— В комитет по защите он войти не захотел. И денег не дал. Зато сказал, что собирается расследовать, как соблюдаются в Реате законы… правда, только будущей зимой, когда соберется конгресс. Не робейте, говорит, если что надо, обращайтесь без всякого стеснения!
— Думаешь, он покажет нам губернатора?
— А я почем знаю? — лукаво улыбнулась Лидия. — Ты же сам мне когда-то объяснил, что власти — это лишь исполнительный орган вражеского класса.
— Если и примет, то это будет чистой воды демагогия, — кисло ответил Хэм и не удержался от вопроса: — Слушай, а этот «Обзор», как он?
— Да так… более или менее. Малость слабоват по части классовой борьбы. Больше всяких абстрактных рассуждений.
— Так я и думал. Сплошь форма и никакого содержания.
— Я толком и не читала, он только сегодня вышел. А в чем дело, Хэм? Может, ревнуешь?
Поделом, сам напросился. А все-таки приятно, что комитет снял с его плеч хоть эту заботу.
Лидия подошла к трибуне, чтобы представить Хэма перед тем, как дать ему слово, а он тем временем смог набросать план выступления. Основная цель конференции — подчеркнуть связь между безработицей в штате и необходимостью встать на защиту шахтеров Реаты. Идея тут такая: сплотившись, реатинские рабочие добились повышения пособий по безработице и расширения общественных работ, тогда хозяева решили расправиться с их организациями и снова урезать пособия — выкинули шахтеров из их домов, расстреливали и пытались запугать террором. Рабочие не бросили борьбу, но им нужна помощь, и помочь им — наш долг, поскольку сокращение пособий в Реате повлечет за собой сокращения по всему штату. Поэтому всем безработным необходимо выступить в поддержку своих собратьев из Реаты, потребовать справедливого суда и освобождения обвиняемых, чтобы они могли продолжить борьбу, ну и так далее.
Да, не забыть до перерыва избрать постоянный комитет, который зимой, во время сессии конгресса, созовет следующую конференцию.
А как насчет пожертвований? Сбор лучше всего провести после выступлений делегатов с мест: голод, дети ходят в школу босиком, женщины пытаются прокормить семью на 15–20 центов… Хэм так наслушался этих трагических рассказов, что они уже не умещались в голове, но каждый раз, объезжая свой район на попутках, он узнавал все новые и настолько ужасные истории, что их не могла бы изобрести даже самая мрачная фантазия — например, про умершего с голоду старика, которого наполовину съела его собственная оголодавшая собака… или про беременную женщину, которой из-за какой-то формальности отказали в пособии и которая прямо в продовольственном складе потеряла сознание и на мешках с благотворительной мукой родила, а затем умерла от кровотечения, испортив при этом больше муки, чем могла бы съесть вся ее семья в течение года…
Так. Лучшего перед сбором пожертвований и не придумаешь… «Те деньги, что мы здесь соберем, никого от голода не спасут, но они сделают другое: покажут людям, как надо объединяться в общей борьбе, как сражаться и побеждать. Вот когда вы этому научитесь, товарищи, вам будет принадлежать эта благословенная земля и ее богатства. А их хватит на всех…»
И маскироваться сейчас ни к чему. Наоборот. Пусть каждый, уходя отсюда вечером, знает, что коммунистическая партия — это единственная партия, которая защищает безработных, требует создания рабочего правительства, выступает против войн и кризисов, за победу социализма. Такой случай упускать нельзя. Хэм твердо верил, что, как только американские рабочие воспримут теорию социализма, их уже не остановишь на полпути. Да во всем социалистическом мире, черт возьми, не будет тогда более практичных, деловых и надежных социалистов! Хэм надеялся дожить до этого времени.
В его размышления ворвались аплодисменты. Лидия кончила говорить и стояла, протянув к нему руку.
Подняться со стула и разогнуть поясницу оказалось неожиданно тяжело, и, направляясь к трибуне, Хэм загадал желание — пусть Панси пригласит его на обед и вновь, как год назад, щедро угостит копченой селедкой с яйцами — незабываемое блюдо…
В четвертом ряду сидел Отто Балзер и что есть силы лупил в ладоши, пытаясь устроить дурацкую «овацию», какую можно услышать по радио, когда транслируют съезды республиканской партии. Хэм поднял руку. Оставшись в одиночестве, Отто сдался.
— Товарищи, друзья. Разрешите мне как уполномоченному Коммунистической партии США по округу Рокки-Маунтин приветствовать всех собравшихся на первую в нашем штате конференцию безработных. Мы всем здесь рады, включая республиканцев. Но организовала и финансировала эту конференцию Коммунистическая партия, поэтому я и выступаю в качестве временного председателя. Позднее мы создадим Совет безработных, и тогда вы сможете выбрать постоянным председателем кого пожелаете.
Пока я хочу задать всего один-единственный вопрос: зачем мы здесь собрались? Почему среди нас так много безработных? Что нам делать? И можно ли вообще надеяться что-то сделать?.. Что вы сказали, товарищ?
Чтобы привлечь внимание, Хэм пустил в ход один из своих любимых приемов — притворился, будто кто-то из слушателей его перебил.
— Вам кажется, будто это не один вопрос, а целых пять? И вы совершенно правы — вам это только кажется.
Все рассмеялись. Он овладел аудиторией.
— На первый взгляд вопросов действительно много, но на самом деле — только один. Один-единственный, — повторил он, — и на одну тему. Эта тема — капитализм. Капитализм — вот что заставило нас с вами собраться сегодня в этом зале. Капитализм — вот виновник того, что среди изобилия и богатства на нашу долю достаются лишь нищета и безработица. Капитализм — вот причина, из-за которой нам совершенно необходимо изменить мир…
Только спустя тринадцать часов, когда уже прозвучала тридцать одна речь, Хэм признался себе в том, как сильна была его тревога за успех конференции, как сильно он боялся, что вся затея прогорит и станет той последней каплей, которая переполнит чашу его выдержки; да разве в нем дело, когда может рухнуть вся организация — горстка усталых тружеников, надрывающихся из года в год в попытке всколыхнуть этот штат размером с Италию. Неужели придется начинать опять с самого начала? Но мог ли он предвидеть, когда перед отъездом на денверский пленум рассылал приглашения на конференцию, что борьба в Реате разгорится таким ярким пламенем, перед которым все прочее потускнеет?
Планируя конференцию, Хэм собирался привлечь внимание к ужасающим условиям жизни, не так заметным из-за внешней пассивности масс, и тем самым (вот она — диалектика) нарушить эту пассивность. Беспорядки в Реате сделали это лучше него, зато конференция, лишившись цели, как бы повисла в воздухе. И Хэму предстояло создать эту цель, связав ее с защитой рабочих, судьба которых волновала всех. Нужно на примере реатинских событий раскрыть делегатам глаза, и тогда, возвращаясь по домам, они разнесут зерна правды по всем уголкам штата. Но для этого необходимо, чтобы пребывание в Идальго произвело на участников сильное впечатление, надолго врезалось в память. Только в этом случае зерна дадут ростки и появятся новые Советы безработных, которые включатся в борьбу и за освобождение рабочих Реаты, и за повышение пособий.
Самым памятным событием может оказаться встреча с губернатором, если ее соответствующим образом обставить. Хорошо, если бы в Капитолии произошло что-нибудь вроде открытой стычки между рабочими и властью. Следует позаботиться об этом. Но вышло так, что Хэму даже не пришлось ввязываться в спор. Услыхав требование обеспечить всех участников конференции бензином на обратную дорогу, губернатор Хьюи пришел в ярость, а Джек Гальегос с ребятами из ЛЕСИАР пригрозил устроить сидячую забастовку прямо в шикарном губернаторском кабинете. Холуи было бросились за полицией, и в воздухе запахло грозой, как вдруг в последний момент прилизанный секретаришка шепотом напомнил губернатору о каком-то неиспользованном фонде, и глядишь — откуда ни возьмись появились талоны на бензин. Более памятное и впечатляющее происшествие трудно и придумать — решительность масс принесла плоды!
После всего этого вечернее заседание грозило стать смертельной скучищей. Помешали, к счастью, два незапланированных эпизода.
Как раз посередине рассказа Лидии о реатинских событиях какой-то психованный однорукий легионер принялся вопить, что все это лживая пропаганда, а на самом деле «красные» пытались учинить в Реате «вооруженный бунт», «свергнуть законные городские власти и завести Советы» — короче говоря, чуть ли не слово в слово шпарил по передовице из «Лариат».
Хэм подумал, уж не подослали ли его из Реаты, чтобы заварить кашу. Ухо в таком случае надо держать востро. Чем больше провоцируют, тем меньше поддавайся. Положение щекотливое.
Джек Гальегос, избранный постоянным председателем, по неопытности позволил крикуну разойтись вовсю, на что члены ЛЕСИАР ответили свистом. Призывы Джека к порядку тонули в общем гаме, а тут и Отто подбавил, завопив: «Да вышвырните вы эту скотину за дверь!» (Можно представить реакцию газет на такое обращение с ветераном войны, к тому же инвалидом!) Половина делегатов повскакала с мест и столпилась вокруг дебошира, и тут уж Хэму пришлось прыгнуть на сцену и напомнить собравшимся, что «джентльмен» имеет полное право быть выслушанным, если, разумеется, ему есть что сообщить, и пусть-ка все займут свои места.
Такой жест шел вразрез со всеми представлениями провокатора о коммунистах, и он сознался, что во время беспорядков не то что в переулке, а и в самой Реате не был.
— Понимаете, товарищ, — обратился к нему Хэм, — мы пытаемся узнать здесь факты, именно о них рассказывала сейчас миссис Ковач — ведь она видела события своими глазами. Но у нас здесь не суд — мы готовы выслушать даже показания из вторых рук, лишь бы они были честными. И хотя вы не делегат, мы готовы предоставить вам слово. Как, товарищи, не возражаете?
Может, и не стоило называть этого типа
Под свист и улюлюканье он вышел из зала. Хэм успокоился: типичный приемчик этих зубров — боднуть и уносить ноги. Можно представить себе завтрашнюю компостельскую «Таймс» — «ИНВАЛИД ВОЙНЫ ГЕРОЙСКИ ЗАЩИЩАЕТ ОТ КРАСНЫХ ЧЕСТЬ ФЛАГА». Но зато вместо двух-трех строчек на последней странице конференция попадет на первую полосу. А на делегатов обвинения не подействуют — сами все видели, скорее они возмутятся и примутся отстаивать правду. Да и интеллектуалы из салона Панси тоже, считай, напишут парочку писем в «Таймс», чтобы опровергнуть «ложную информацию». Так что провокация, решил Хэм, принесет больше пользы, чем вреда.
А вот второе происшествие, под самый конец заседания, было совсем неожиданным. Хэм уже приготовился внести предложение о перерыве до завтра, как вдруг в последнем ряду поднялся пожилой ранчеро и на испанском языке попросил позволения сказать несколько слов. Сегодня днем, заявил он, на него произвело глубокое впечатление…
Кто-то из делегатов, словно вторя мыслям Хэма, отозвался громким стонущим вздохом.
— Простите, товарищ, — прервал Хэм, — но сейчас не время возвращаться к тому, что было днем. Скоро полночь…
Ранчеро — он был высокого роста, с брюшком, с седой бородкой клинышком — продолжал говорить, словно ничего и не слышал. Хэм попросил Стива Сину переводить.
— Он просит извинить его, — объяснил Стив. — Но это, говорит он, очень важно всем, потому что…
— Пусть назовет себя. Кто он, делегат? Из какого округа или города? Чем занимается?
Стив повторил вопросы и перевел ответы.
— Я не делегат. Я только приехал навестить внука, он живет в этом пуэбло[135] (дружный смех). Я приехал несколько дней назад, из деревни приехал, моя деревня далеко отсюда, в округе Сан-Исидро, называется Plaza de los Cuatro Ritos — Четыре ручейка. Зовут меня Непомусено Инохос. Я фермер, а также Mayordomo de la Acequia Madre — смотритель оросительного канала Пресвятой Девы. Кроме того, я Hermano Mayor de los Hermanos Penitentes — старейшина тамошней общины Кающихся Братьев. А еще член комитета демократической партии нашего округа.
От такого обилия титулов брови слушателей полезли вверх.
— Простите, что я выставляюсь перед вами таким важным человеком. Просто хочу показать, что я не новичок в политике. Всю жизнь я имею дело с политикой и всю жизнь слышу — мы то сделаем для народа, мы это сделаем для народа… Ну а потом, когда народ выберет этих людей, они забывают про него, они и то делают, и это делают — но для самих себя. Однако сегодня я такой лжи не слышал. Ни одного раза. Нет. Все, что я слышал от сеньора, длинного, как стручок перца…
— Он еще и красный, как перец, — вставил Стив под общий хохот и, повернувшись к Хэму, сказал: — Это он о тебе, Хэмон.
Старейшина Кающихся Братьев серьезно кивнул и продолжал:
— И от сеньоры его жены, которая красива, как цветок Никарагуа…
— Ничего подобного, — не согласилась с переводом Стива женщина из ЛЕСИАР. — La flor nicaragua — это вовсе не цветок Никарагуа, это бальзамин, он и в наших краях растет.
— Ладно, пусть бальзамин, — ворчливо согласился Стив, — что я, садовник?
Хэм воспользовался паузой:
— Объясни ему, что муж миссис Ковач сидит в тюрьме, он один из тех арестованных шахтеров, которым мы хотим помочь.
Выслушав Стива, ранчеро серьезно кивнул.
— Он говорит, — продолжал переводить Стив, — вы так хорошо работаете вместе и так подходите друг другу, что он, понятно, решил, будто вы esposos, супруги. И вот что он еще говорит: всю мою жизнь — а мне уже семьдесят шесть — я имею дело с политикой, но первый раз в жизни я вижу, чтобы люди так объединялись. Много раз я слышал раньше слова «братья» и «сестры» и даже companeros, компаньоны, или compadre, — не знаю, как это перевести…
— Кум, — подсказал кто-то из мужчин.
— Задушевный друг, — поправила женщина.
— Пусть так, — согласился Стив, — и вот я слышал эти слова, говорит он, но разве люди были вместе… никогда, почти никогда. На собраниях по поводу орошения всегда говорят: чтобы была вода, надо бороться… бороться против другой деревни… против других фермеров, против наших parientes, наших родичей… против наших соседей. На собраниях демократов я слышу, что мы должны бороться против республиканцев, победить их и отобрать у них их места в Капитолии. А на собрании ветеранов мне всегда говорят, надо бороться против «красных», бить их или даже убивать, и пусть убираются туда, откуда пришли. И даже когда я прихожу к себе в церковь (он имеет в виду свою Penitente morada), мне говорят, чтобы я остерегался этих язычников, этих протестантских anglos — гнать их, мол, надо, камнями их побить и даже перестрелять. Всегда одно и то же: бороться, бороться, бороться… против, против, против… ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть!..
Речь старика производила впечатление; Хэм мог судить об этом и по растущему пафосу, с каким ее переводил искушенный в публичных выступлениях Стив, и по раздавшимся аплодисментам.
Но оратор словно и не заметил оваций; такие невидящие и мечтательные глаза могли быть у вдохновенного библейского пророка, глашатая святой истины. Несколько фраз пропали в шуме аплодисментов.
— …но сегодня я слышу здесь слово «союз», и на самом деле имеется в виду junion; я слышу слова hermano и hermana, и вы действительно — братья и сестры. И еще я слышу новое слово camarada, товарищ. Я еще в жизни не слышал, как люди говорят такое слово друг другу, и оно наполняет меня великой радостью, ибо я вижу и слышу людей, ставших словно один человек. В первый раз за всю жизнь я чувствую, что все стоят за меня, а не против меня. Будто в каждом здесь частица меня самого, и каждый из нас — от чресел господних. И я верю, красная религия — это правильная религия. Я вот всегда думал — мир больной, но сейчас я думаю, что он выздоровеет через этот союз, через это братство… через эту великодушную любовь к невинным узникам, к беднякам, ко всем голодным, к несчастным старикам, оставшимся одинокими, потому что умерли все, кто был дорог их сердцу.
В прежние дни (так он говорит) я всегда работал один, потому что не было этого junion, не было этого союза, и я сделал мало для своего народа. Но теперь я вижу этот союз, я знаю про него и радуюсь, что на закате жизни смогу больше помочь моим братьям, чем на заре, когда я был молод и силен.
Поэтому, говорит он, позвольте поблагодарить вас за это, а также за то, что ему позволили высказать, что было на душе; он от всего сердца готов сделать все, о чем бы вы ни попросили, и еще раз благодарит, спасибо.
Аплодисменты прозвучали приглушенно и робко, слушатели, казалось, не были уверены в их уместности. И в самом деле, подумал Хэм, самоуверенным городским сорвиголовам из ЛЕСИАР старик должен показаться средневековым испанцем, их предком, воскресшим, чтобы напомнить о вековых традициях простодушного и почтительного благочестия…
— Ну что тут можно добавить? — сказал Хэм, когда Джек наконец заметил его поднятую руку и предоставил ему слово. — Разве только то, что теперь всем нам понятнее смысл нашего великого лозунга: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
Воскресный заголовок компостельской «Таймс» вопреки ожиданиям Хэма оказался вовсе не избитым штампом о герое-инвалиде, защитившем честь флага. Хэм все еще боролся с искушением понежиться на шелковых простынях, когда муж Панси принес ему в комнату для гостей газету и чашечку очень крепкого кофе. Панси так и не ложилась, сказал Пирс. Она и сейчас на ногах, ухаживает за ночевавшими здесь делегатками, снабжает их бумажными полотенцами, мылом, губной помадой, зубной пастой, аспирином и салфетками…
Воскресенье Хэм всегда посвящал всяким мелочам, до которых в повседневной горячке не доходили руки, и, еще лежа в постели, он составил в уме список дел на сегодня: поинтересоваться, чем, кроме «Обзора», занимался комитет по защите (кстати, надо бы прочесть эту брошюру повнимательней, небось полным-полно всяких уклонов и искажений); затем познакомиться с юридическими аспектами процесса, особенно с угрозой высылки людей из страны — похоже, никто, кроме Лео Сивиренса, не придает ей значения; да еще надо потолковать с Лидией — насчет сенатора де Бака, ее выступлений и прочих планов, которые могли у нее появиться со времени последнего разговора в Реате. Но только он увидел в газете кричащий заголовок, как все эти мелочи выскочили из головы.
ОРУДИЕ УБИЙСТВА НАЙДЕНО!
— Вы ведь, кажется, останавливались в этом доме? — спросил Пирс, показывая на подзаголовок:
Хэма прошиб холодный пот. Вот она, фальшивка, угроза которой вечно маячила над его головой. После событий в Реате он ожидал ее чуть ли не со дня на день.
Хэм быстро пробежал бьющую на эффект заметку, а затем и опровержение, сделанное для печати Лео Сивиренсом (опровержение перенесли на седьмую страницу, где оно, как иголка в стоге сена, затерялось среди бесчисленных объявлений). Лео заявлял репортерам, что считает обыск «неуклюжим фарсом, разыгранным, чтобы подпереть пошатнувшееся обвинение». Об этом «красноречиво свидетельствует» следующий факт — так называемое «орудие убийства» оказалось на самом деле ружьем двадцать второго калибра, — «детской игрушкой, из которой только по воробьям стрелять», тогда как всем известно, что пули, извлеченные из убитых и раненых во время «нападения полиции», были сорок пятого калибра.
Хэм почувствовал, что снова может дышать. Грубая работа. Явно перестарались.
Он встретил взгляд Пирса и усмехнулся:
— Недурно, а? Ухлопать из паршивой мелкокалиберки шерифа да еще ранить в придачу помощника? Бьюсь об заклад, вы и не подозревали за мной таких способностей?
— Когда решите позавтракать, милости просим. Плебс уже за столом. А газету я вам оставлю.
Хэм неприязненно глянул ему вслед. Дело было не только в подковырке про плебс. Просто этот тип терпеть его не может; нашел себе тепленькое местечко с куском хлеба и теперь боится, как бы Хэм, эдакий коварный искуситель, не сагитировал дока Панси отдать свои деньги рабочим, а его, Пирса, вышвырнуть к чертовой матери на улицу; впрочем, будь у Хэма надежда, что такое возможно, он бы и минуты не колебался.
Он прочел заметку во второй раз, уже более внимательно. «Получив сведения о тайнике с оружием (из неназванного источника), — сообщало Юнайтед Пресс, — специальная группа под руководством помощника шерифа Клайда Фоунера «с ошеломляющей внезапностью» появилась у домика Ковачей. Хотя в доме не было ни души, группа все же сумела «проникнуть внутрь» (отворив незапертую дверь, усмехнулся Хэм) и «быстро разыскала оружие, хитроумно запрятанное на чердаке под стропилами». Кроме того, была обнаружена наполовину пустая коробка патронов, но «у полиции пока нет данных о том, как недостающие патроны были использованы».
Поднять такой шум и кончить таким пшиком! Просто с ума посходили — так хочется отыскать у рабочих хоть какое-нибудь оружие.
Но о папке Хэма, спрятанной в золе под очагом, не говорилось ни слова. В ней лежали заметки с денверского пленума, о котором, кстати, он так и не успел сделать доклад. В основном речь шла о новой линии партии на создание единого фронта с социал-демократами и «лидерами» АФТ — ничего такого, что бы он, как говорится, постеснялся показать своей бабушке. Вот записи Лео — другое дело. Попади они в руки обвинения…
Внезапно Хэм понял. Вот она, истинная цель обыска: хотели выяснить, что именно известно защите об убийстве Гилли, хотели захватить конспекты бесед Лео со свидетелями, — словом, любой ценой разузнать тактику защиты на предварительном слушании.
А нашли они то, что искали?
По зрелом размышлении Хэм решил, что вряд ли. Судя по газете, во время обыска Лео дома не было. А Лео со своим портфелем не расстается ни на минуту; он как-то объяснил Хэму, что портфель свидетельствует об его профессии и спасает от грубого обращения, а то ведь в своей грязной рубашке и засаленном костюме он выглядит сущим бродягой. К тому же портфель заменял Лео контору, и он всегда запирал его маленьким медным ключиком — если кто откроет, то можно возбудить дело о краже со взломом или что-нибудь в этом духе.
Впрочем, была и другая причина радоваться, что Лео во время обыска отсутствовал. Попадись он им под руку, его могли бы избить или просто припугнуть, и тогда он бы, чего доброго, со страху запил — недельки так на две. Но по заявлению для печати видно, что Лео был трезв как стеклышко. Даже хорохорился. Он, видно, тоже считал, что обыск свидетельствует о полном отчаянии Кортеса, Мэллона и Соумса.
Хэм залпом допил кофе. Какого черта он тут разлеживается до девяти утра? Новость важная. Надо обсудить ее с Хогартом. И особенно с Лидией — ведь обыскали-то ее дом, а ружье принадлежит ее сыну. А ну, кончай валяться, Хэмилтон!
Сейчас надо на скорую руку позавтракать с делегатами, посюсюкать с Панси — за то, что так для них старается, — и в путь.
Кто сказал, что это скверная новость? Если обвинению приспичило сесть в лужу, так прикажете слезы лить? Да, но, пока он просматривал статью, что-то еще зацепило его… А ну-ка поглядим еще раз.
Он нашел это сообщение не сразу; оно оказалось рядом, в колонке местной хроники, — всего две строчки о том, что мисс Присцилла Армор заболела и лежит дома в тяжелом состоянии.
Tia[136] Присцилла! Хэм почувствовал укоры совести. Он так и не нашел времени поблагодарить ее за все, что она сделала на похоронах Кресенсио. Только бы он приехал туда не слишком поздно. Что ж, вот и еще причина возвратиться на свой пост поскорее. Док Дель Бондио, надо думать, не пустит его к ней, но старая няня никогда еще не отказывалась передать весточку. Надо будет попробовать…
Никогда еще, с тех пор как Лидия была девчонкой, время не летело для нее настолько стремительно. К концу недели они с Хейлой подружились так, как дружат только в юности — всем сердцем, без оговорок, без секретов.
До Хейлы у нее не было среди евреев хороших знакомых (она, конечно, знала в Реате маленького портняжку, но ровно настолько, чтобы сказать «здравствуйте» или «как поживаете?»), и теперь Лидия поняла, что много потеряла. Такую чуткость, такое душевное богатство и жизнерадостность не то что среди anglos, даже среди испанцев не каждый день встретишь. А послушаешь рассказы про семью Хейлы и их соседей по еврейскому гетто в белорусском городишке — и сразу веришь, что и все они были наделены таким же живым умом, такой же тягой к знаниям и таким же умением… умением уживаться с людьми? Нет, тут что-то большее… скорее умение раскрывать свою душу. Это вроде такой любви, которая, несмотря на ссоры, остается страстной и никогда не переходит в равнодушие.
Хейла не была стопроцентной американкой, и это только усиливало ее обаяние. Она так и не научилась скрывать или сдерживать чувства. Свою речь она подчеркивала жестами, но в отличие от других европейцев, которых знала Лидия (француженки Миньон или своей покойной матери — славянки), у Хейлы в разговоре принимали участие не только выразительные руки, но и все тело, даже волосы, которые она то с вызовом откидывала назад, то в притворном смущении стряхивала на лицо. Речь ее была пересыпана еврейскими словечками, и она всегда с удовольствием их растолковывала. Вся она была искренней, темпераментной, бесцеремонной, и это сочетание служило полезным противовесом всегдашнему суровому самоконтролю Лидии. Нет, такая женщина, как бы ни любила она покойного мужа, просто не имеет права оставаться вдовой.
За эти несколько дней Лидия убедилась в том, что раньше понимала лишь теоретически, — у всех рас и народов есть какие-то свои особые черты, без которых братство людей было бы беднее.
Их дети стали такими же неразлучными. Мики каждое утро провожал Милта целую милю до школы, а после уроков встречал у школьных дверей — лишь бы провести еще час вдвоем. Лидии не хотелось и думать, что, если Майка после предварительного слушанья выпустят, ей на этой же неделе придется увезти сына назад в Реату. Хорошо еще, что отец скрасит ему горечь возвращения в «Содом и Гоморру на реке Пуэрко» — так назвала их городок Хейла.
После того как в Реате обнаружили «орудие убийства» — мелкокалиберку Мики, — там, по словам газет, начались новые облавы, позволившие «выловить» (словно речь шла о сардинах) еще семнадцать подозреваемых. Из тех же, кто был задержан ранее, шесть человек выпустили, зато внезапно арестовали и отправили в тюрьму женщин и стариков, которых прежде оставили на свободе, запретив им выходить из дому. Лидия ни капли не сомневалась, что и Конни, и Елена ослушались приказа «сидеть дома и воспитывать собственных детей». Особенно Конни — изо всего бюро в Реате осталась только она, и к тому же именно ей было поручено следить за помощью безработным. Уж кто-кто, а Конни в такую минуту не станет отсиживаться у домашнего очага. Ее арест был предрешен с самого начала.
Одних арестовывали, других выпускали, и после всех этих перетасовок никто уже не мог сказать, сколько человек задержано, где они сидят и какие обвинения им предъявлены. Репортеры сознавались, что вконец запутались, и намекали, что даже прокуратура не располагает точными данными. Поэтому, когда судья Бек предложил перенести слушание с понедельника на среду, обе стороны с готовностью согласились.
Хотя освобождение Майка откладывалось еще на два дня, Лидия смирилась с отсрочкой. Она задалась целью уговорить хотя бы один из местных профсоюзов послать в суд своих представителей. Ведь стоит рабочим самим побывать в суде, как им сразу станет ясно, что это не просто уголовное дело, а покушение на их права: не так уж важно, в конце концов, кто именно убил шерифа, важно, кто попрал конституцию и сделал убийство неизбежным.
Но попасть на заседание в обуржуазившийся профсоюз, чтобы просто изложить там факты, оказалось ничуть не легче, чем вскрыть банковский сейф, а уж времени требовалось куда больше. Профсоюзы в Льяно и Компостелле отказали ей наотрез. Оставалась последняя надежда — профсоюз плотников в Идальго, да и то лишь потому, что у Хейлы там был приятель — застенчивый долговязый парень по имени Лесли Уизерс; среди рабочих-anglos он выделялся тем, что ближайшим его дружком был испанец Стив Сина.
Когда Хейла спросила его, нельзя ли Лидии выступить собрании — десять минут, только факты и никакой пропаганды, — Лесли ответил, что предвидит трудности. Он должен для этого придумать какой-то повод.
— Да неужто? А как же свобода слова, «Билль о правах» и всякое такое? — язвительно спросила Хейла.
Бедняга был ужасно обескуражен, и Лидия догадалась, что ему очень не хочется выглядеть в глазах Хейлы простофилей. Дело в том, объяснил он, что выступление должно быть увязано с интересами профсоюзов…
— Интересами? — У парня аж дух захватило, так накинулась на него Хейла. — Это же чистый заговор против профсоюзов. Удастся в Реате — примутся за вас! Чего уж интереснее?!
— Знала бы ты, как упрямы «братья»…
Лидия поняла, что при желании Лесли мог сказать многое — не такой уж он простачок, каким его выставляет Хейла, — да, видать, боится снова попасть к ней на язычок. Ладно, заявил он, сделав вид, что нисколько не сомневается в успехе, он все устроит. Следующее собрание будет в понедельник вечером. Он немедленно переговорит с председателем и секретарем, а утром даст Хейле знать.
Наутро Лесли сказал, что официального согласия еще нет, но можно считать, что дело улажено. На следующий день «братья», по его словам, уже почти сказали «да». В субботу Лесли ждал ответа с минуты на минуту — к тому же он только что придумал прекрасный повод. И только в понедельник он признался, что окончательное решение будет принято лишь на самом собрании, то есть сегодня вечером.
Все же ему удалось одержать крупную победу — вопрос включен в повестку дня, и прения по нему начнутся в самом начале. Хейле и Лидии придется подойти к Дому плотников и подождать результатов голосования. Потом, чтобы проводить их в зал, будет послана делегация из одного человека с ним, Лесли, во главе. Было видно, что последняя роль ему особенно по душе.
— А мы тем временем подождем в соседней комнате? — с надеждой спросила Лидия. Если так, то дело в шляпе. Хотела бы она посмотреть, как у этих бюрократишек хватит духу их выставить.
Лесли вытянул длинную шею, откашлялся, извинился, еще раз кашлянул и только после этого сказал:
— На этот счет я не очень уверен. Видите ли, во всем Доме только и есть, что зал заседаний. Боюсь, они не позволят, чтобы вы там ждали… Словом, вам придется посидеть на ступеньках… совсем недолго, всего несколько минут, пока проголосуют, а затем я мигом спущусь и провожу вас, идет?
Едва застенчивый молодой человек ушел, как обе женщины, которым стоило больших трудов сохранять серьезную мину, принялись так хохотать, что у них потекли слезы.
— Ох, уж эта мне рабочая аристократия, на что только ради нее не пойдешь! — восклицала Хейла. — Словно к царю в гости набиваемся. Здесь пригнись, тут поклонись, сюда поцелуй…
— А я не обижаюсь, он симпатяга, — отозвалась Лидия, утирая слезы, — и очень старается. Разве его вина, что эти братья — просто выжившие из ума старые ослы?
— Ну, меня-то им не выжить, — фыркнула Хейла, и глаза ее заплясали от смеха.
Лидия вдруг поняла, что Хейле было приятно услышать слова в защиту Лесли. Вон что! Выходит, парень старается, чтобы ей угодить, а совсем не ради идеи… а она подкалывает его, чтобы скрыть свои чувства?
— Бьюсь об заклад, у них в зале живой женщины сроду и не было, — продолжала Хейла. — Мы с тобой — «опасный прецедент».
— Хорошо хоть Лесли нас не боится, — начала Лидия, но Хейла умышленно сменила тему.
— Скажи, а правда, будто у шахтеров есть примета насчет женщин? Стоит, мол, женщине спуститься в шахту — и жди беды?
— Кто потемнее, те верят, — весело отвечала Лидия; она уже не сомневалась насчет Хейлы и Лесли. — Майк говорит, что эта примета зародилась давно, еще в Европе, когда под землей работали и мужчины, и женщины… сама понимаешь, что у них там творилось. Тут уж не до техники безопасности, про всякую осторожность забывали, а чуть обвал или взрыв, так, вместо того чтобы винить компанию, все валили на женщин.
— На кого ж еще?! — развела руками Хейла.
Вечером, в указанное время, они постелили газеты на ступеньках лестницы, ведущей в зал — «небось коврик нам положить не догадались», — и сели рядышком в тусклом свете, падающем через стеклянную дверь с улицы, прислушиваясь к шуму голосов наверху.
По обрывочным словам они поняли, что речь шла не о них. Ждать, видно, придется долго, подумала Лидия.
— Поневоле вспомнишь молодость, — сказала она, — мы с Майком вот так же сиживали на ступеньках, на заднем крылечке, подальше от родительского глаза.
Лидия нарочно завела разговор на эту тему — ей хотелось убедиться, что Хейла неравнодушна к Лесли Уизерсу. Но у Хейлы мысли текли совсем в другом направлении. Их, словно бродяг, заставили ждать на лестнице, и это напомнило ей, как ее семья — Хейле было всего одиннадцать — бежала из терзаемой разрухой и тифом России; вспомнились тряские, то и дело останавливающиеся поезда, застревающие в грязи телеги, тяжкие мили пешком через польскую границу… унылые, бедные похороны — в пути умерла мать, за ней отец и сестренка… их зарывали в размякшую от талого снега землю сразу же за деревенской околицей… нескончаемое ожидание на забитых беженцами станциях, на обочинах дорог… и очереди, очереди, очереди… за всем на свете, даже в уборную.
— Папа умер в Лодзи… мамы тогда уже не было… и мы остались вчетвером — я, братик Мойше, брат Беня и его невеста… ай, да чего там крутить… тоже мне жених и невеста. — Хейла фыркнула. — Они каждую ночь такое вытворяли, что я всю дорогу через Белоруссию и Польшу глаз не сомкнула. У Мирочки была астма, и она так хрюкала от страсти, что я боялась, как бы бедняжка не задохнулась. Я тебя шокирую?
— Да нет… — выдавила Лидия. И соврала.
— Уж эта мне правда жизни… Да мне после этого и думать о любви тошно было, пока я не встретила Милта. Но одному меня научили — хуже нет так себя распускать, чтобы заниматься любовью где попало, у всех на виду. Нельзя превращать любовь в дешевку, в будничное занятие… Для близости страсть нужна, уединение… и нежность…
Хейла растроганно умолкла, вспомнив, должно быть, своего покойного мужа. Лидия не решалась нарушить молчание.
Неожиданно Хейла заговорила вновь:
— Но распущенность — это еще не самое скверное преступление против любви. Когда наоборот — еще хуже. Жмотничать тоже нельзя.
— Чего? — не поняла Лидия.
— Чересчур упрямиться. Скупиться на чувство… отмерять его по капельке, словно это редкий товар вроде радия. В общем, я имею в виду все эти капиталистические замашки.
Лидия только хлопала глазами.
— Посуди сама, ведь при капитализме все превращается в товар, разве не так? А чем реже товар, тем и цена выше. Согласна?
— Да, но…
— Вот они и придерживают любовь, как товар, чтобы набить цену. Дают на грош, а захапать хотят на миллион.
— Да кто они-то?
— Крохоборки. Любовь для них только средство наживы. Те, кто наживается на любви, приносят в мир больше зла, чем те, кто наживается на эксплуатации голодных, и так было во все времена, еще с тех пор, как мои иудейские предки обжигали для мистера фараона кирпичи…
Внезапно Хейла умолкла и характерным учительским жестом подняла палец, требуя тишины: Лидия услышала визгливый голос, приглушенный закрытой дверью.
— А я не позволю, чтобы меня учила какая-то баба…
— Похоже, нас еще не скоро позовут, — кисло заметила Хейла.
— Угу. А почему ты считаешь, что крохоборки получают больше всех? Мне сдается, таких никто и не любит.
— Тогда ты, кисонька, жизни не знаешь. Что делает капиталиста богатым? Жадность, стремление дать поменьше, а взять побольше. Ну а как, по-твоему, богатые сучки умудряются заполучить яхты, меха, «роллс-ройсы»? Выставляют напоказ все, что у них есть, а чего нет — прикупают у косметички, и только какой-нибудь богатый подонок пристроится урвать кусочек, а глядишь, его уже и самого слопали.
— Ах, ты вон про что. Но ведь это только среди капиталистов…
— Как сказать. В рабочей среде женщины вместо яхт и бриллиантов ждут от мужчины приличного заработка, чтобы он мог прокормить семью. Кстати, спасибо, что напомнила. Я ведь сама десять лет была женой неимущего работяги… Вернее, семь лет он был работягой и три — профсоюзным чинушей… Нет, зря я его обижаю, Милт был замечательным вожаком. Так ишачил на свой союз, что за три года вконец себя угробил. А я сейчас якшаюсь с публикой вроде Пан Пармали и Уорти Шорта, поэтому и бог весть что теперь несу. Думаешь, можно жить в роскоши и сохранить убеждения? Дудки, середины тут нет. И хватит с меня. Помяни мое слово — вернусь я к рабочим. Вот дети подрастут, и устроюсь на полный день. Тогда уж не до того будет, чтобы языком молоть. А то растрещалась как сорока!
— А мне очень интересно, — поспешно отозвалась Лидия. Она собиралась спросить у Хейлы совета, и ей хотелось продлить разговор.
— Милт вот любил объяснять — по-моему, он вычитал это у Энгельса, — что сила совершает работу только тогда, когда встречает сопротивление. Чайник хоть до дна может выкипеть, а если пар не встречает сопротивления, так и работы никакой не будет, одно шипенье. А если его наглухо запаять, то сопротивление будет чересчур велико, и — бах! — все вдребезги, а работы опять нет. Чтобы была работа, нужно управлять и силой, и сопротивлением, как в паровой машине. Милт доказывал, что сопротивление не менее важно, чем сила пара. В любви то же самое. Если чересчур сопротивляться, дуться да ссориться, превращать жизнь в сплошную сексуальную борьбу, то — бах! — все кончается взрывом, а любовь гибнет. А совсем нет сопротивления, глядишь, любовь побулькала-побулькала и испарилась. Нет труда — нет и любви. Нам заморочили голову всей этой болтовней про любовь, — мол, это ne plus ultra pluribus unum[137], — и нас приводит в изумление сама мысль, что любовь создается трудом. Но иначе от любви одни лишь страдания… все равно как умирать с голоду посреди изобилия. Милочка моя, — вдруг рассмеялась Хейла, — да на тебе лица нет от смущения.
— И неправда! Просто я вдруг кое-что начала понимать про свою жизнь… — Лидия замялась. Она еще ни одной живой душе не открывала свою тайну.
Тем временем страсти наверху разбушевались вовсю, было слышно, как Лесли в отчаянии крикнул: «Да вы просто фактов боитесь!» Затем его, видно, утихомирили. Лидия даже забыла, о чем хотела поговорить, и спросила совсем о другом.
— А почему ты говоришь, будто любовь — это труд? Что она производит?
Хейла явно обрадовалась возможности продолжить свой гимн покойному мужу.
— То есть как — что производит? Радость она производит, голубушка, радость и понимание — для обоих. А еще — маленьких человечков, хотя, к сожалению, они и по старинке получаются ничуть не хуже.
Лидия не знала, правильно ли поняла, но вопросы задавать не решалась. Она чувствовала себя ужасной дурехой.
— Не знаю… если ты про то, что в постели… может, я не настоящая женщина, но…
— Уж чего-чего, а этого тебе бояться нечего, — фыркнула Хейла.
— Я ведь что хочу сказать… что секс вовсе не так уж важен, как расписывают в кино. Конечно, если к вечеру не валишься от усталости… и к тому же удалось хорошо поужинать… а завтра воскресенье, и не надо вставать чуть свет, и вы оба в настроении… ну, тогда… в общем, сама понимаешь… иногда это случается, а иногда — нет, бывает, что выходит здорово, а бывает, что так себе… ну и что с того? Ведь это же не единственное, ради чего выходишь замуж, хотя про это только от всех и слышишь. Уж если на то пошло, в семейной жизни полно и других радостей. Ребенка носить — радость, лишь бы при этом не надрываться от непосильной работы, как в тот раз, когда у меня был выкидыш. А до чего здорово, когда чуть разживешься деньжатами, устроить хороший обед — чтобы была белая скатерть и все как полагается. А то еще отправиться всем семейством на выходной день в заповедник, охотиться или рыбу удить. Даже заниматься вдвоем с мужем самообразованием — и то удовольствие, если, конечно, не намаешься за день так, что и читать невмоготу.
В полумраке глаза Хейлы светились, словно два ласковых огонька.
— Вот это я и называю пониманием. Все мои разговоры про силу и сопротивление означают, что в любви один не должен только отдавать, а другой только получать. Оба что-то отдают и что-то получают взамен. Только так два человека и могут приладиться друг к другу, найти свое место в жизни, обрести силу и счастье. А если муж с женой ни разу не цапались, так от них и в классовой борьбе проку не будет.
Лидия промолчала. Она думала о Хэме, о том, как ему, должно быть, одиноко. Но к чему спорить с Хейлой? Разве не ясно, что все рассуждения о любви нужны ей, чтобы воскресить покойного мужа и его мысли… воскресить счастье, которое они вместе «производили». Лидия знала еще одну женщину с марксистскими воззрениями на любовь, Конни, но и та была вдовой… Ни Хейла, ни Конни не поймут ее проблем.
Лидия вздохнула, и Хейла приняла этот вздох за несогласие.
— Думаешь, Лидушка, я не знаю, что у тебя в голове? «Мол, два человека лишь тем и заняты, что хотят сделать друг друга счастливыми. Тоже мне! Разве этим рабочему классу поможешь?» Да, отвечаю я. Счастливые люди и окружающих делают счастливыми. Это вовсе не моя выдумка — об этом уже миллионы раз было сказано. Маркс учил, что в социализм надо взять из прошлого все лучшее, но мы, «марксисты», ведем себя так, будто все старое — плохо, а новое — хорошо. Чепуха! Счастье как корь — оно прилипчиво. Поэтому и романы о любви — если они хорошо написаны — полезны. Хорошая книга несет людям добрый совет — и про то, как стать счастливым, и про то, как избежать горьких ошибок.
— Угу, — отозвалась Лидия. Ее самолюбие было слегка задето: можно подумать, что Хейла нарочно старается выставить напоказ ее невежество. — Вообще-то я романы не очень читала. Только те, что проходили в школе. Меня куда больше интересовали…
— Люди? — подсказала Хейла.
У Лидии екнуло сердце. Вот она, долгожданная возможность задать измучивший душу вопрос, задать сейчас, в полумраке, который не даст Хейле разглядеть, как жарко вспыхнут ее щеки. Но как спросить, если сперва надо так много рассказать… С чего начать…
Пока она колебалась, сверху донесся негодующий возглас Лесли:
— Ведь там ждут женщины! Сколько можно тянуть?
Лидия и Хейла растерянно переглянулись.
— Видно, номер не прошел, — произнесла Хейла, поднимаясь со ступенек и расправляя юбку.
— Столько ждали, подождем уж до конца, — отозвалась Лидия.
— Хорошо. — Хейла уселась вновь. — Ну и лекцию же я тебе закатила. Но я всегда бешусь, когда слышу от марксистов, будто их интересуют только «практические» вещи вроде экономики. А что в жизни важнее любви? Любить-то все любят, а вот изучить любовь или хотя бы задуматься над ней никто не хочет. Только и умеют, что переживать. И хныкать. Ладно. Есть вопросы? Нет вопросов! Лекция окончена. И прости ты меня за нее, Лидушка. Уж ты-то нисколько в ней не нуждаешься — ни ты, ни Майк.
— Да нет, совсем напротив! — воскликнула Лидия и очертя голову ринулась вперед. — У меня самой такая история, просто ужас. Я как раз собиралась тебе рассказать…
— Если я разоткровенничалась, это не значит, что теперь обязательно твой черед, — деликатно возразила Хейла. — Я ведь как тот ученик чародея, начну языком молоть, так сама уж не могу остановиться. Ша, Хейла! Стоп!
Лидия рассмеялась. Она была благодарна Хейле, что та не дала ей договорить.
Наступило молчание. Город постепенно отходил ко сну. Изредка мимо двери проходили из кино запоздалые парочки. Даже наверху голоса зазвучали приглушенно. Надо же влипнуть в такую дурацкую историю, подумала вдруг Лидия, — сидят две благонравные девочки и послушно ждут решения старших.
— Слушай, Хейла, а не вломиться ли нам наверх? Пусть попробуют выставить!
— Вот было бы здорово, — рассмеялась Хейла. — Но этим бюрократам того лишь и надо. Только и ждут, под каким бы предлогом нас вышвырнуть. Еще и в газеты заявят, будто мы насильно занимались пропагандой.
Неужели Великая Ложь так прочно одурачила большинство, что у меньшинства нет никакой защиты против его предрассудков? Нет и нет, хоть плачь…
Всю свою жизнь она отдает борьбе, а шансов на победу так мало. Вот если бы хоть раз побывать в Советском Союзе, хоть краем глаза увидеть, как строят социализм, она бы сохранила это впечатление на всю жизнь и никаким потоком лжи не удалось бы его смыть…
— Хейла, а ты не жалеешь, что тебя увезли из Советского Союза?
Хейла чуть отвернулась и пожала плечами.
— Она еще спрашивает! Но там был голод. А мне было одиннадцать лет. Впрочем, будь я взрослой, все равно бы, наверно, уехала. Кто же в Европе не мечтал тогда уехать в Америку? Вдобавок здесь уже жил мой старший брат. А может, мы были просто мешугине, ненормальные… Разве я не рассказывала тебе, как я сюда приехала?
— Нет, не рассказывала.
— Америка представлялась мне раем небесным. Моих иллюзий не развеял даже старый пароход с вонючим трюмом. В Америке, мол, все будет по-другому. Как же, земля обетованная! Ну, ладно. Как-то утром один матрос позвал меня на палубу, увидишь, говорит, Америку. Я пулей вылетела. Как бы это объяснить? Я и сама толком не знаю, чего ждала. Цветущих садов? Дворцов? Нарядных людей, машущих с берега? Что б мне так жить! А Америка — вот она — грязный пустырь… черный от копоти снег… кучи мусора… разбитые деревянные причалы, а на них ржавые машины… деревья без единого листочка… Знаешь, что со мной было? Я разревелась. Слишком уж все оказалось не так. Расхотелось мне в эту Америку. Меня утешают, а я реву. Обещают купить в Америке пирожное. А я все равно реву. И знаешь, что я сделала? Юркнула вниз, схватила в трюме перочинный ножик брата и пырнула себя в ногу.
Лидия ахнула. У нее даже мурашки по коже поползли.
— Не пугайся, я не померла. Но на Эллис-Айленд наотрез отказалась сойти с парохода. Устроила им хорошенькую истерику. Все говорят: смотри, вон статуя Свободы. Я отворачиваюсь. А чиновнику сказала, что американский братец меня ненавидит и бьет смертным боем — так что пусть меня везут обратно в Россию. Ужас, а не ребенок! Представляешь? Как я оказалась на берегу — не помню. Должно быть, на руках снесли. Но чиновники боялись отдавать меня брату — вдруг я говорю правду?
— Бедный братец, — сказала Лидия, еле сдерживая смех.
— Не волнуйся за него, — тряхнула головой Хейла, — сегодня он богатый братец, но в ту пору он был захудалым портняжкой, и, надо думать, я влетела ему в копеечку. Пришлось им с женой раскошелиться на адвоката и доказывать, что раз родители померли, то теперь они мои законные опекуны. Но чиновники продолжают сомневаться — а вдруг бедную Хейлочку будут морить голодом? Тогда моя невестушка мчится обратно в Бронкс, одалживает у кого шубу, у кого драгоценности и возвращается такая расфуфыренная, точно она не порядочная еврейская жена, а последняя шлюха. Когда чиновники на нее вылупились, я поняла — дело мое швах, и пошла с родственничками на берег… Давай смейся! Так мне и надо. Ну и ребеночек я была! И знаешь, нам после этого целый год от еврейской общины покоя не было. Благотворители заявлялись врасплох, прямо к обеду — удостовериться, хорошо ли меня кормят…
Наверху отворилась дверь, и они услышали голос председателя:
— Итак, братья, переходим к следующему вопросу…
Тяжело ступая, Лесли спустился вниз. Лидия сразу догадалась, что он потерпел неудачу.
Женщины встали. Лесли молча поманил их за собой, а когда они вышли на улицу, стал откашливаться.
— No jabon? — то ли спросила, то ли ответила сама себе Хейла. — Не выгорело?!
— Не выгорело, — повторил Лесли. — Я сделал все, что мог, но они испугались, что это их скомпрометирует. Как бы кто не сказал, что они помогают «красным». Мне ужасно жаль.
Вид у него был унылый, и Лидии захотелось, чтобы Хейла его пожалела… по руке, что ли, похлопала… Но Хейла смотрела куда-то мимо, в сторону отеля «Эль-Милагро».
— Ладно, Лес, — сказала она наконец, — вечер не пропал зря. Компания у меня была первый сорт. А тебе, уж так и быть, ставлю тройку — за то, что старался. Когда вернешься на собрание, будь добр, расскажи им старинную притчу про мышей, которые жили в вечном страхе, потому что не могли отважиться нацепить на кошку колокольчик…
— Нет уж, постой, — прервал ее Лесли, и Лидию порадовало, что он умеет сердиться. — Согласись, я старался честно… битый час…
— Хейла, он, правда, старался, — подала голос Лидия. Хейла закрыла им рты ладонями.
— Тихо, детки, учительница еще не кончила. Вот что скажи им, Лес, — есть на свете люди, которые не боятся нацепить колокольчик, и они просят своих братьев лишь об одном — не связывать им руки.
Лесли сконфуженно улыбнулся.
— Я тебе позвоню попозже, — сказал он. Даже пристыженный, он держался с достоинством.
Лидии захотелось упрекнуть Хейлу за суровость. Но пока она искала подходящие слова, Хейла захлопнула дверцу машины и громко расхохоталась.
— В чем дело? — не поняла Лидия.
Хейла отъехала от тротуара.
— Как, по-твоему, у него когда-нибудь хватит храбрости сделать женщине предложение? Или его вечно придется подталкивать?
Чудн
— Вот уж нет! Он малость робеет, но ты не переживай. Он не из тех, кто в любви стремится дать поменьше, а взять побольше.
— Да я больше в себе сомневаюсь, — пояснила Хейла. — Он ужасно милый… а перед его застенчивостью у меня просто нет сил устоять. И все же… не знаю…
— Послушай, а он для тебя не слишком молод? — как бы между прочим спросила Лидия, словно они давно уже обсуждали вопрос о замужестве.
— По моим детям ты не суди. Когда мы с Милтом поженились, мне и пятнадцати не было. Нам пришлось хлопотать о специальном разрешении — я пригрозила, что уйду и буду жить с ним во грехе. Родственнички перепугались, что с меня все станет — помнили еще, как я пырнула себя ножом. Ну и сорвиголова я была! Но только пока не вышла за Милта. А там пришлось заочно учиться, да и дети пошли; теперь я пай-девочка, мухи не обижу, разве только легионеров и шпиков. А с Лесом мы почти одних лет — обоим двадцать восемь с хвостиком.
— Вот здорово! Я уверена, что ты будешь счастлива! — воскликнула Лидия, переполненная затопившей сердце нежностью.
— А я вот боюсь… за него боюсь, — отозвалась Хейла.
Так вот, оказывается, чем вызваны все ее рассуждения о любви. Хейла сомневается не в том, любит ли ее Лесли, а в том, сумеет ли она ему ответить тем же — настолько сильна в ней память о Милте. Всю обратную дорогу Лидия пыталась представить, как поступила бы на месте Хейлы. Но для этого надо было вообразить, что она потеряла Майка, а это даже сейчас, когда их разлучила тюрьма, оказалось свыше ее сил. Слово «замужество» имело для нее смысл только по отношению к Майку.
А ведь было время, когда… внезапно Лидия вновь ощутила себя девчонкой, старшеклассницей… уже созревшей, но пока еще слишком молодой, чтобы выйти замуж — сплошной клубок противоречий. Та девочка была на волосок от того, чтобы променять тихоню Майка на… да-а, того головореза при всем желании тихоней не назовешь… а сейчас он стал настоящим бандитом… говорят даже, живет на содержании проститутки, посылает ее на панель, а деньги отбирает. Хэм сказал, что пару дней назад Ли ввязался из-за своей шлюхи в драку, и его пырнули ножом, чуть не убили…
Они вошли в дом, и Хейла, решив, очевидно, что они с Лидией думают об одном, снова завела прежний разговор.
— Дело не в его возрасте. Иногда мне кажется, что он еще мальчик, а не взрослый мужчина. Дело вовсе не во мне, — торопливо пояснила она, — а в детях. Отца они буквально боготворили, по крайнее мере Милти и Эстер… Рашель вряд ли хорошо его помнит. Милт был парень что надо — у него все ходили по струнке и от этого только сильней любили. Все, кроме меня. Меня-то даже он не мог приструнить. Думаешь, мы с ним ни разу не цапались?.. — По ее лицу было видно, сколько счастья доставляют ей воспоминания. — А Лесли — чего скрывать — просто прелесть. Мне-то с ним будет хорошо, а вот детям?.. Слушай, разве я не понимаю, что у меня появилась возможность прекрасно устроить свою жизнь с молодым здоровым парнем, который уже сейчас прилично зарабатывает и перед которым открывается прекрасное будущее… и нечего на меня так смотреть, будто я только того и хочу… беда в том, что я не знаю, что делать… и не хочу в этом признаться. Ненавижу эту ложь, что, мол, женщина ничего сама решить не в состоянии…
— А знаешь, и у меня было время, когда я тоже не знала…
— Погоди! Секундочку — только взгляну на детей. Я очень хочу тебя послушать.
Хейла выбежала из гостиной, и Лидия глубоко вздохнула. Пути назад уже нет — ну и прекрасно. Не каждый день выпадает случай поговорить по душам, да еще с такой подругой, как Хейла, — и поймет тебя, и рассказать можно все без утайки…
Скинув туфли, Лидия словно кошечка свернулась в кресле. Уютная гостиная была в обычном для Идальго стиле — толстые глинобитные стены, в углу подковой — очаг, полуиндейская, полумексиканская обстановка плюс американский комфорт. Как обычно, здесь царил полный ералаш. На окнах после субботнего дождя подтеки грязи. Часть лампочек перегорела. По стульям и креслам раскиданы детские вещи.
Хейла была никудышная хозяйка и даже похвалялась этим; аккуратистка Лидия не выносила беспорядка, но с утра у нее минуты свободной не было. За две монетки по десять центов Эстер и Милти вымыли после ужина посуду, но, поскольку о пролитом молоке и крошках хлеба уговору не было, им и в голову не пришло вытереть со стола.
Грязный стол — это уж слишком. Лидия вылезла из кресла, и, расхаживая по комнате в одних чулках, принялась убирать накиданные вещи, вытирать пыль, взбивать подушки, и при этом мысленно продолжала прерванную исповедь.
…так вот, Хейла, есть у нас в Реате один тип, зовут его Ли Эстабрук… в ту пору он был еще мальчишкой, чуть постарше меня. Девчонки в школе считали его красавчиком получше Валентино — все, кроме меня. Так надо же — именно мне он и признался в любви, и сказал это так, что у меня мурашки по коже забегали. Я, по правде говоря, была дурнушкой, да к тому же бедной… а такой девушке всегда нужно, чтобы кто-то обратил на нее внимание, особенно если она уже налилась, точно яблочко, и на вид старше и взрослее, чем на самом деле. Да она любому будет рада, даже последнему мерзавцу… а он мерзавцем и был, да только я тогда этого не понимала. Я его иногда страх как боялась, но вообще-то он умел сделать так, что я чувствовала себя, словно королева, и будто он — мой рыцарь и лежит в пыли у моих ног. Мне нравилось, что он был не из тех, кто чуть что — дают рукам волю; скорее можно было подумать, будто он ждет, пока девушка сама его обнимет. Таких девушек у нас было сколько хочешь. Хорош он был собой — просто загляденье, лицо тонкое, пальцы узкие, длинные. А какой нежный! Но было в нем что-то скользкое, да он и сам говорил, что, кроме любви ко мне, ничего в нем стоящего нет и лучше бы ему со мной расстаться, да только не хватает сил, потому что он слаб и испорчен…
Раздался телефонный звонок. Это был Лесли. Приняв Лидию за Хейлу, он спросил, можно ли ему прийти.
— Я сейчас позову ее, — торопливо, пока он по ошибке не сказал чего-нибудь интимного, прервала его Лидия. Но и Лесли не растерялся и быстро проговорил:
— Передайте ей, у меня есть новости… насчет того, что было на собрании.
— А вот и Хейла, — сказала Лидия.
Что ж, если придет Лесли, она не будет им мешать и отправится спать. Поздно уже, а завтра куча дел — ей предстоит выступать в рабочих организациях шести штатов, и надо составить маршрут. Все же в глубине души она надеялась, что Лесли не придет. Если Хейла готова слушать, она бы с радостью посидела с ней еще часок.
…даже теперь, когда я уже столько лет замужем за Майком, он не оставляет меня в покое. При каждом удобном случае старается намекнуть, что это из-за меня он сгубил свою жизнь и, мол, только моя любовь может его спасти. И весь ужас в том, что я боюсь не совладать с искушением. Так боюсь, что аж во рту пересыхает и всю трясет от злости, готова что угодно с ним сделать — прямо вот убила бы и на мелкие кусочки разорвала… Даже говорить с ним нормально не могу… до смерти трушу, а чего трушу — и сама не знаю… говорят вот про наваждение… может, это оно самое и есть? Клянусь, ни капельки его не люблю и никогда не любила. Правда, вначале он казался… эх, нехорошо такие вещи про Майка за глаза говорить, ну да ладно… он казался мне более интересным, чем Майк, понимаешь, — не таким робким. А больше ничего — ни вот столечко не было, да и нравился он мне только вначале… я еще в школе была… а потом я полюбила Майка, мне даже по душе стало, что он такой тихий и робкий… и до сих пор его люблю — чем дальше, тем больше. Так в чем же дело, Хейла? Рехнулась я, что ли?..
На том обычно все ее попытки разобраться в себе и кончались. Но сегодня она не остановится на полпути. Хейла ей поможет. Сегодня или никогда — так больше жить нельзя.
Хейла вполголоса разговаривала по телефону, тихо посмеиваясь. Лидия снова мысленно вернулась к тому, с чего тогда все началось… Ли первым разглядел в длинноногой неумытой девчонке ту, какой она была на самом деле, первым объявил ее красавицей. Это была неправда, но, может, оттого-то она и пришла в такой восторг и одновременно, не зная почему, почувствовала себя замаранной. Поначалу она даже подумала, а не морочит ли он ей голову, может, хочет просто охмурить, воспользоваться ее невинностью. Но она ошибалась. Он и не покушался. И тогда, и потом, когда она уже твердо выбрала Майка, Ли ограничивался любовными песнопениями.
Уж не добивался ли он, чтобы она сделала первый шаг? Чтобы в случае чего можно было свалить всю вину на нее. Нет, не то. Ли никогда не боялся прослыть развратником, скорее даже хвастал своими подвигами…
Внезапно, словно при вспышке молнии, Лидия увидела, в чем состояла все эти годы ее ошибка. Какая-то фраза из Хейлиной лекции о любви послужила ей ключом, но замок щелкнул и открылся только сейчас. Она боялась Ли вовсе не потому, что он был так испорчен. Нет, ее страшило то, что ей виделись в нем и совсем другие черты: если не врожденная чуткость, то отвращение к грубости, если не душевная теплота, то интуитивное понимание ее жажды жизни, если не истинное уважение, то какое-то неуклюжее благоговение. Как ни называй эту сторону его души, но сейчас она казалась Лидии алмазом в пустыне, ростком добра, чудом уцелевшим среди тлена и гибели…
Вот тебе и на! Хейлу теперь и спрашивать незачем!
Поразительно! Столько лет он твердил, что в нем только и есть хорошего, что эта любовь к ней, а она его речи ни в грош не ставила. И вдруг поняла — он говорил чистую правду. Как бы там жизнь среди правящей верхушки Реаты ни растлевала и ни коверкала его душу, он продолжал искренне любить ее. В нем только и оставалось человеческого, что эта любовь.
Конец многолетним терзаниям. Уж коли в Ли Эстабруке сохранилась капля добра, так, значит, и на всей земле нет ни одного вконец испорченного человека.
Теперь ей все ясно. И, незачем больше думать о нем и о его любви.
Лидия гордилась, что смогла обойтись без советов Хейлы. Она решила эту проблему сама, как решают свои проблемы мудрые люди вроде Конни, Хэма или Транка. Нет, она ничем их не хуже.
Хейла повесила трубку и скорчила, гримаску.
— Сейчас заявится — придумал новый довод. Я пыталась его отговорить — больно уж славными были эти наши разговоры про любовь. Мне перед звонком даже показалось, что ты вот-вот начнешь исповедоваться. Но разве его удержишь? Уж если он что вбил в свою башку…
Впрочем, было видно, что она не слишком расстроена его настойчивостью.
Лидия встала и со вкусом потянулась.
— Пора и на боковую, — сказала она, ничем не выдавая переполнявшую ее радость, — ноги прямо отваливаются.
— Слушай, брось ты эти прабабушкины замашки. Подружка ждет ухажера — эка невидаль! Лучше посиди с нами и дай потом совет — замуж за него выходить или так переспать?
Лидия прекрасно видела, что напускным легкомыслием Хейла пытается замаскировать свою озабоченность, но ответила в тон.
— А почему бы не совместить и то, и другое?
Хейла покатилась со смеху. Лидия подобрала туфли и направилась к двери:
— Скажи ты своему Лесли, пусть бросает плотницкое дело и идет в шахтеры. В Реате его ждет прекрасное будущее, да и познакомится он с куда более толковыми людьми, чем эти его «братья». А я буду чаще с вами видеться.
— Ну, я еще про него ничего не решила, — ответила Хейла с напускным равнодушием. — Выспись как следует. Помяни мое слово, мы выручим Майка из клетки еще на этой неделе.
— Хорошо бы, — отозвалась Лидия. — Спокойной ночи!
Хейла вдруг подскочила к дверям и стиснула Лидию в объятиях.
— Спокойной ночи, Лидушка. Ты и сама не знаешь, как сегодня мне помогла.
— Да ну? — искренне удивилась Лидия. — А я то же самое хотела сказать тебе.
L’injure se grave en metal; et le bien fait s’escrit en l’onde
Если остались еще граждане, которых волнует защита человеческих прав, пусть они изучат законы Соединенных Штатов о заговорах… [Обвинения в заговорах] использовались, чтобы заставить навеки замолчать лучших, величайших людей Англии. И то, что эта обветшавшая форма произвола укоренилась в нашей стране, заставляет задуматься о многом.
Скупо и неторопливо приходит весна на холодные высоты Идальго. Давно уж минует весеннее равноденствие, а местные растения будто и не замечают, что солнце с каждым днем поднимается все выше. Лишь переселенцы из теплых краев, персики и сирень, соблазнившись обилием света, попадаются на удочку и покрываются пышным цветом, который вскоре неминуемо погибнет от ночных заморозков или запоздалого снегопада.
Дикая слива, погрузив корни в бегущую с гор талую воду, терпеливо пережидает это ежегодное коварство и лишь затем осторожно распускает цветы, которые на ее корявых ветках кажутся нежными клочками тумана.
Последними от зимней спячки пробуждаются тополя. Дождавшись первых жарких дней, они раскрывают серебристые дрожащие листочки и наполняют воздух легким пухом. Но и этих толстокожих ленивцев непогода порой застигает врасплох, и на их листву, ломая ветви, обрушиваются массы снега.
В этом году зима еще не огрызалась, и день, на который было назначено предварительное слушание, выдался на славу. Гора к северу от Идальго — созданное самой природой колоссальное изваяние индейского духа-хранителя Циц-Хацы — с грубо наложенными темными мазками леса и белыми мазками снежных пятен, уже начала терять свои резкие очертания под жаркими лучами. И только у здания суда два высоченных пирамидальных тополя с черными ветвями и еще не распустившимися бледно-зелеными почками нарушали иллюзию лета. В оживающей траве желтели цветочки форсайтии. Деловито жужжали в сирени пчелы. Розовый алтей выбросил фонтаны мясистых листьев, каждый размером с хороший веер. Жалобнее обычного кряхтели ослики, нагруженные вязанками хвороста. На задворках, дрожа от возбуждения, кобели обнюхивали сучек. А дети, с закатанными рукавами, а кто уже и босиком, лениво брели в школу, неся в руках ненужные свитера и шапки.
Транкилино де Вака, в общем-то, понимал, что сегодняшний день может оказаться для него решающим, но — хоть убей — его мысли были заняты совсем другим. Его пьянили призывная песнь весны, разлитая в прозрачном горном воздухе, любовное щебетанье птиц, запах возрождающейся земли. Он весь был переполнен неукротимой радостью бытия, охватившей все живое.
Перед посадкой в грузовик, который должен был отвезти арестованных рабочих в суд, их выстроили для проверки в тюремном дворе, и Транк заметил в углу у стены чудом не затоптанный клочок травы. Рискуя получить пулю в спину за нарушение тюремных правил, он быстро пригнулся, сорвал два зеленых стебелька и сунул в рот.
— Эй, ты, мать твою… Куда полез?
Не успел еще охранник закончить тираду, а Транк уже выпрямился и, как положено, завел руки за спину; он разжевал травинку, и горьковатый привкус сока перенес его на десятилетия назад в детские годы, прошедшие в индейской резервации. До чего же здорово, что здесь оказалась та самая трава, которую он любил лениво жевать, когда пас овец. А еще он припомнил (просто удивительно, почему он не вспомнил этого раньше), как во время реатинской забастовки он сидел под жгучим солнцем в лагере для заключенных — собственно, это был и не лагерь, а огороженный клочок голой земли — и один партийный руководитель из восточных штатов прочитал ему на память гимн траве, сложенный одним великим поэтом: поэт воспевал траву как символ всего простого и скромного, символ братства, демократии и человечности. Транк тогда выучил целый отрывок, но в памяти сохранились лишь отдельные строчки, смешавшиеся теперь с воспоминаниями детства: «…флаг моих чувств, сотканный из зеленой материи — цвета надежды»… «душистый дар на память о разлуке»… с кем? С матерью? Горький вкус любви, утраты? «Младенец, только что оторванный от материнского лона» — не о нем ли написал эти слова поэт?
— Что? Что вы сказали? — Транк не мог поверить, что охранник не шутит.
— Не придуривайся! Чего спрятал в рот? Открой!
— Да просто травинку жую…
— Открой пасть!
Транк умело скатал из высосанных травинок жвачку и показал ее на кончике языка.
— Держите!
Заключенные расхохотались, но охранник и бровью не повел.
— Кому сказано — раскрой пасть!
Транкилино пошире разинул рот и произнес, как на приеме у врача: «А-а-а-а».
Охранник провел грязным пальцем между языком и зубами. Сплюнув от отвращения, Транкилино извлек из-под языка остаток травы, и рот вновь наполнила восхитительная горечь; он даже не обратил внимания на ругань охранника, перечислявшего, что он сделает из Транкилино, если тот позволит себе еще одну шуточку.
До чего ж глубоко заложено в человеке стремление к свободе! Еще ребенком Транк узнал, что, попав в плен, индейцы навахо умеют лишать себя жизни одним лишь усилием воли. Лет семьдесят назад, когда его племя было изгнано в Боск-Редондо, очень многие умерли, большинство, конечно, от явных причин — от голода и чахотки, но были и такие, что умирали в расцвете сил и здоровья. Сейчас он понял — они умерли, потому что не хотели жить в неволе. Когда Транк был ребенком, род его матери отложил совершение одного важного обряда, потому что в этот самый день собирался умереть индеец навахо, приговоренный в Реате к пожизненному заключению. Они решили, что смерть их брата будет несчастливым предзнаменованием… Сейчас Транк надеялся, что и он наделен этой способностью людей своего племени — в случае необходимости он сумеет оставить палача с носом…
Тюремный грузовик пересек улицу Камино Реал, куда выходило здание суда, и Транк мельком увидел перед входом толпу с лозунгами и плакатами. Его сердце наполнилось теплом, а кровь донесла это тепло до каждой клеточки. Увидев толпу, заключенные оживленно зашумели. Майк Ковач, заикаясь и глотая слова, уверял, что разглядел Лидию.
— Camaradas! — закричал Транкилино по-испански. — Нас встречают друзья, рабочие… может быть, товарищи по партии. Забудьте, что вы арестанты! Выше головы! Мы отстаиваем свои права, сражаемся не только за себя, но и за них, за тех, кто на свободе! Мы боремся за правое дело!..
Он успел прокричать даже больше, чем рассчитывал, а потом задохнулся от удара прикладом под ребра и уже молча выслушал отрывистый приказ заткнуться.
Лидия тоже увидела заключенных. Не успел грузовик остановиться, а она уже подбегала к служебному входу. Дождавшись, когда настанет черед Майка прыгать вниз, она крикнула стражникам: «Это мой муж!» — и бросилась ему на шею; растерявшаяся охрана даже не успела ее задержать.
Но Лидия не доставила стражникам удовольствия силой вырвать ее из объятий мужа; сказав: «А это тебе от Мики», она еще раз поцеловала его и тут же отпустила. Охране было не до нее, и Лидия быстрыми шагами вернулась к главному входу.
Сконфуженный Майк густо покраснел, заложил руки за спину и ухмыльнулся.
— Жаль, не дали утром побриться, — сказал он с сильным славянским акцентом, — а то Лидия ругается, когда я небритый.
Заключенных построили и ввели в зал суда — совершенно безлюдный, если не считать нескольких чиновников и адвокатов.
Транк почувствовал, как у подсудимых упало настроение. Неужели повторяется реатинская история? Еще один процесс при закрытых дверях?
Когда Элмер Парсонс приезжал в Идальго, им сразу же овладевало драчливое настроение. Обычно он посещал столицу только во время сессии Законодательного собрания; тогда под купол Капитолия из всех закоулков штата сползались полчища паразитов — железнодорожных паразитов, нефтяных паразитов, медных паразитов, алчущих урвать себе кусок побольше. И вся эта нечисть полагала, что паршивый репортеришка должен прыгать от счастья, раз ему позволено поставлять к их столу ежедневную жвачку новостей, напиваться за их счет до положения риз и водить их в разные злачные местечки.
Да и здешняя богема ничуть не лучше: эта длинноволосая публика вбила себе в голову, что коли ты — репортер, так непременно продажный писака и невежда. Им и в голову не приходит, что у газетчика может быть вкус к серьезной литературе, и он совсем не прочь поболтать о ней за стаканчиком виски или наспех собранным ужином — нет, скорее удавятся, чем пригласят. Воображают, что другим шрифтом набраны! Ничего, в один прекрасный день он еще вернется к своему неоконченному роману о жизни Запада, и тогда…
А тут еще всякие зажравшиеся стервы — сами только и делают, что шляются по модным магазинам и распродажам, мужья у них ходят по струнке и пикнуть не смеют, на местных испанцев эти мерзавки смотрят, как на слуг или рабов, и вообще прибрали к рукам все и вся в этой поганой глинобитной столице (тоже мне Афины западных штатов!)…
Когда Элмер пробился через толпу у входа в суд, его брюзгливое настроение немного улучшилось; по пути ему удалось наступить на ноги нескольким из этих зажравшихся мерзавок, и теперь он упивался негодующими возгласами. Он показал полисмену у двери свою репортерскую карточку, и его тотчас пропустили.
Швырнув папку на стол для представителей прессы, Элмер сморщил нос и вдохнул тот особый запах, который ничем не выветрить из судов — запах прогнивших слов «справедливость», «истина», «невиновность», смешанный с затхлым запахом мочи и пота в такой нестерпимый букет, что ждешь не дождешься, пока в зал ввалится людская толпа и перешибет старые запахи новыми — точно такими же, но более свежими.
Внушительная толпа у входа произвела на него впечатление. Похоже, заваривается каша. Где это слыхано, чтобы судебное следствие проводили вторично?.. Да еще переносили за двести миль, меняли судью и ко всему обыскивали у входа всех мужчин?
Элмер лет двенадцать занимался «сочинительством новостей» (этим словечком он дразнил Маккарти, своего редактора), но с таким оборотом дела сталкивался впервые — обе стороны перепугались накала страстей и дружно делают вид, что это обычное судебное расследование. Не выйдет! Дело давно переросло рамки местного инцидента. Оно отражает положение вещей во всей стране. Рузвельтовская «программа восстановления» не такая уж химера — глядишь, чего и получится, так что и радикалы, и консерваторы уже принялись строить планы на будущее. Ежели угроза революции и впрямь миновала, ежели хозяева снова крепко держат вожжи, то сейчас самое время вернуться к старым порядкам — хватит слушать бредовые требования работяг. Пора ставить всех этих полячишек, мексикашек и итальяшек на их исконное место — носом в грязь.
Капитал внимательно присматривается к тому, что здесь происходит. Удастся обезглавить в Реате «красную» верхушку и вбить в рядовых рабочих страх перед богом и полицией, значит, пришло время сделать следующий шаг — ликвидировать пособия безработным: нечего всяким лодырям отлынивать от работы на том лишь основании, что им не нравится жалованье. Затем мистер Капитал вновь становится хозяином в лавочке, разрывает мешающие ему путы «нового курса», вышибает Розового типа из Белого дома и без особых затрат (что ему какие-то десять миллиардов) «свободно» избирает на его место Деловое Здравомыслящее Правительство.
Защита (как сказал ему Хогарт после интервью для «Лариат») рассматривает процесс как конкретную проверку справедливости конституционных принципов по отношению к людям труда. Да, эти либералы готовы душу прозакладывать, что спасти страну от кризиса может только улучшение жизни рабочих, а не астрономические прибыли хозяев. Возможно, они и правы.
Эх, что за очерк можно сварганить из этой истории, подумал Элмер, но этот чертов Маккарти, кроме сырых новостей, ничего не признает. Он небрежно набросал несколько строк:
«Ни участники процесса, ни многочисленные зрители, заполнившие до отказа зал суда в Идальго, видимо, до конца не понимают все значение этого дела о бунте в Реате, пишет наш известный вашингтонский обозреватель Элмер Парсонс».
Он скомкал лист и засунул его в карман — старая профессиональная привычка держать черновики подальше от конкурентов. Его разобрал смех: это надо же, вашингтонский обозреватель с такой идиотской фамилией — Элмер Парсонс! Нет, те ребята другим шрифтом набраны! У серьезных обозревателей даже фамилия звучит солидно — Линкольн Стеффенс, Уолтер Липпман, Хейвуд Браун — сразу чувствуешь, что это — Мыслитель. А разве «Элмер Парсонс» звучит? Смех — и только.
— Доброе утро. Интересно, над чем это вы смеетесь?
Элмер посмотрел в голубые глаза худого — кожа да кости — типа, на которого обратил внимание еще у входа. По новехонькой ковбойской шляпе он было принял его за пижона.
— Меня зовут Спид, — сказал тот, — я из здешней газеты.
— Элмер Парсонс. — Произнести свою фамилию стоило ему немалых усилий, потому что внезапно он вспомнил своего литературного тезку — Элмера Гентри[139]. Из-за этой гнусной ассоциации он даже свою газету не назвал. Оно, впрочем, к лучшему. Было б чем гордиться!
Разговор прервался, так как в зал ввалились другие охотники за новостями: Стэн Урвитс из льянской «Сан», Арни Фэруизер из местного бюро Юнайтед Пресс, Ники Веблен из компостелльской «Таймс» и с ними еще какие-то незнакомые мужчина и женщина — должно быть, из Эль-Пасо, Денвера или Финикса, а то и из Лос-Анджелеса, если судить по тому, как, распихав остальных, они устроились на лучших местах. Началась суматоха приветствий и рукопожатий.
Зал суда оживал. Заняли свои места судебный пристав и стенограф, появились первые адвокаты, расставлял своих полицейских лейтенант.
Спид, сидящий рядом с Элмером, принялся раскладывать газетные вырезки о процессе. Элмер заметил среди них две или три, которые ему весьма бы пригодились.
— Вы не из «Демократа»? — спросил он.
— Вот именно.
— Ну, конечно же! И где была моя голова? Значит, «Спидометр» — это ваша колонка? Толковая штука. Бойкое у вас перо. Поздравляю. — Элмер и сам удивился своему покровительственному тону.
— Благодарю.
— Кстати, — небрежно вставил Элмер, словно эта мысль только сейчас пришла ему в голову, — просветите меня насчет местных деятелей. Взять хотя бы адвоката Шермерхорна или заместителя главного прокурора Артура Левицки. Вот чего я в толк не возьму — ведь Дьюи Соумс ненавидит евреев почище Гитлера, так как же вышло, что он выбрал себе в заместители Левицки? А заодно нет ли какого «компрометажа» на судью Бека? Он что, действительно был болен, когда увильнул от слушания в Реате?
— Видите ли, я с-с-считаюсь не очень надежным источником информации. Но насколько я знаю, Левицки б-б-был адвокатом Ассоциации скотоводов. Должно быть, на нем настоял г-губернатор Хьюи: голоса скотоводов — у нас не шутка. Я не расслышал — из какой вы газеты?
— Из «Лариат».
Спиди моргнул. В его голосе появилась настороженность.
— Так это вы написали тот репортаж с места событий?
— Липа это была, а не репортаж, — буркнул Элмер, — сплошная редакторская правка. От моего текста двух слов не осталось. Статья на другой день была чуточку приличнее.
— Не читал, — отозвался Спиди. — Вот данные по Шермерхорну — все очень б-благопристойно. А вот досье на Левицки. Что еще? Ах да, нас-с-чет судьи… боюсь, н-ничем помочь не могу. Насколько я знаю, он д-д-действительно был болен.
Лео Сивиренс собирался немного опоздать, но все же пришел в суд первым из адвокатов. Не успел он положить на стол кипу потрепанных томов, взятых в юридической библиотеке штата, и отпереть свой еще более потрепанный портфель, как появился заместитель прокурора Артур Левицки — в пенсне, безукоризненно одетый — и через весь зал любезно раскланялся с Лео.
От растерянности Лео даже не сразу ответил. А когда решил исправить свою оплошность, в зал, скользнув по нему невидящим взглядом, вошли главный прокурор Соумс и помощник прокурора Бен Мэллон. Лео густо покраснел. Ему захотелось убежать отсюда, пока его не подвергли новым издевательствам, и поискать утешения в хорошем глотке спиртного. Но усилием воли, от которого даже задрожали руки, он заставил себя остаться и, пока к нему не присоединились Хогарт и Шермерхорн, рылся в юридических справочниках, отмечая нужные места закладками.
Когда ввели арестованных, Пол Шермерхорн беседовал с Артуром Левицки. Назначение Левицки (которого Пол в свое время собирался пригласить в компаньоны) приятно его обрадовало: выходит, Соумс собирается держаться в тени. Точнее, подумал Пол, это означает, что Дьюи боится процесса, который в предстоящей избирательной кампании скорее подорвет, чем повысит его шансы на губернаторское кресло. Так-так. Раз обвинение считает свою позицию шаткой, защите надо держаться как можно увереннее, избегать препирательств и оставлять мелкие выпады без ответа. Надо поговорить об этом с Фрэнком.
Арестованных рассадили, женщин — на пустующие скамьи присяжных, мужчин — в первые два ряда зала. Заметив потрепанную и помятую одежду подсудимых — в чем их арестовали, в том они и спали в реатинской тюрьме, — Пол нахмурился. Мужчины обросли бородами всех мастей и оттенков — от огненно-рыжей щетины Поло Гарсиа до белого жиденького пушка у Хосе Амадо Контрераса. Выглядели они от этого, как настоящие уголовники, и стыдливо прятали глаза.
— Вы полагаете, их намеренно прислали в суд небритыми? — спросил Шермерхорн у Левицки, пытаясь прощупать, как тот настроен.
— Не думаю. Просто появление такого количества людей создало для надзирателей массу проблем. Побрить всех пятьдесят не было, видимо, возможности, а одних брить, других отправлять небритыми, побоялись — чего доброго, обвинят в пристрастности. Да и какая им разница, они и дома-то бреются раз в неделю, по субботам после бани, — попытался отшутиться Левицки.
Пол даже не улыбнулся, но подумал, что всего неделю назад счел бы это замечание остроумным.
Вернувшись к столу защиты, он обнаружил, что Фрэнк, призвав на помощь судебного переводчика, разговаривает с подзащитными.
— Я хочу каждому из вас по-братски пожать руку, — говорил Хогарт, — мы еще плохо знакомы друг с другом, так что не стоит упускать этой возможности. Да и приятно еще раз убедиться, — добавил он, широко улыбаясь, — какой мы все чудесный народ.
Пожимая руки и пытаясь удержать в памяти имена, Пол двинулся вслед за Фрэнком и Лео. Рукопожатия мужчин были крепкими, но сдержанными. У женщин задора оказалось больше — может, потому, что им как-то удалось придать себе более или менее опрятный вид. Волосы у всех аккуратно причесаны, платья приведены в порядок. Лица, избавленные природой от щетины, тщательно умыты. Пожимая адвокатам руки, женщины жадно ловили в их глазах малейшие признаки одобрения.
Внезапно со стороны главного входа раздался рев и топот множества ног. Двери распахнулись, и публика устремилась в зал.
Увидев в толпе мужчину со светлыми вьющимися волосами, Консепсьон Канделария привстала, и тут же, чтобы пресечь «нарушение», к ней кинулись трое полицейских. Но она уже разглядела, что это не Хэм, и уселась снова. Видно, сразу же после конференции он вернулся в Реату. А то бы уж как-нибудь ухитрился пробраться вперед и сказать заключенным несколько слов.
За те дни и ночи, что Конни провела в тюрьме, ей удалось одержать над собой труднейшую победу. Она раз и навсегда распрощалась со всеми своими надеждами на Хэма. Конечно, они, как и прежде, останутся друзьями, их дружба и взаимное доверие будут по-прежнему скреплены общностью убеждений, но вот радости больше не будет — по крайней мере для нее, он-то и не заметит перемены.
Все же ей не давала покоя мысль, почему он не пришел. Может, это Хогарт подстроил? Боится, как бы присутствие коммунистического вожака не напомнило, что большинство обвиняемых — «красные»? Опять оппортунизм?
Но, вспомнив, как неделю назад Хэм защищал Хогарта, она решила не торопиться с выводами. И все-таки, какие же неотложные дела в такой важный час способны удержать Хэма в Реате? Забот-то у него, конечно, хватает, например Хосефина Хуарес: бедняжка на сносях, живет на одно пособие, а Хесус в тюрьме. Но при чем тут Хэм? Хосефине родить все равно что сходить в excusa’o[140].
Слово «excusa’o» оборвало ход ее мыслей. Оно напомнило, почему ей так необходимо поговорить с Хэмом.
Незадолго до второго ареста и отправки в Идальго Конни получила очень странное сообщение — передал его Хулио Паредес, девятнадцатилетний дурачок, которого она иногда встречала вместе с матерью в организации помощи безработным. Жили они где-то на восточной окраине в прохудившейся, поставленной на кирпичи теплушке. Обжулив мать с компенсацией за гибель мужа, путевого обходчика, железнодорожная компания сделала «благородный жест» — за десятку в неделю наняла сына убирать с путей мусор. В одну из первых массовых облав Хулио арестовали и несколько дней продержали в окружной тюрьме. Сразу после освобождения парень явился в организацию помощи безработным и стал терпеливо ждать, пока Конни закончит очередную стычку с Эстелл Эверслив.
На улицу Конни вышла до предела раздраженная, а тут еще этот дурачок торопливо семенит за ней и что-то бормочет на ухо.
— С вашего соизволения, сеньора, — шептал парень, хотя на полсотни ярдов вокруг не было ни души, — один кабальеро поручил передать вам два слова.
Из-за этого «кабальеро» Конни поначалу решила, что парень подослан каким-то галантным воздыхателем и сдуру ошибся адресом.
— В другой раз, сеньорито, сегодня мне некогда, — отрезала она.
Но Хулио даже не заметил резкости.
— Он говорит, — с улыбкой продолжал парень, — чтобы спасти невиновных, надо поискать в… — тут он сконфузился, — да простит мне сеньора, но так сказал сам кабальеро… чтобы спасти всех невиновных, пусть поищут в сортире.
Парень вытер рот рукой, но довольной ухмылки — как здорово ему удалось выполнить поручение! — так и не стер.
Сначала Конни хотела вежливо отмахнуться и идти своей дорогой. Но вдруг, сама не зная почему, принялась расспрашивать. Какой кабальеро? Где? Когда? Что он хотел всем этим сказать?
Тут-то и выяснилось, что кабальеро, как и Хулио, сидел в тюрьме, но в соседней камере. Нет. Хулио не знает имени кабальеро, того вскоре увезли в какую-то далекую carcel[141]. Но до этого кабальеро заставил его повторить эти слова много раз и объяснил, где найти сеньору. Они говорили поздно ночью через стенку. Нет, Хулио не может описать внешность кабальеро, разве что тот очень высокий, говорит басом, а усы у него, как коровьи рога, только загнуты вниз.
Этот словесный портрет, сопоставленный с рассказами Лео о посещениях тюрем, навел ее на мысль, что таинственный кабальеро был не кто иной, как плотник Альбенисио Мирабаль: именно его подозревали в том, что он принес в переулок молоток и в тот миг, когда убили шерифа Гилли и оглушили Фоунера, был в самой гуще событий. Его арестовали, но потом отпустили (как-то так вышло, что ни один из помощников шерифа не мог его опознать — говорили, будто он выщипал себе усы и это очень изменило его внешность). Затем Мирабаль был снова арестован, но уже иммиграционными властями, и приговорен к высылке из страны; насколько удалось выяснить Лео, его то ли уже выслали, то ли держат где-то в заключении.
Догадку Конни подтверждало и то, что вместо общепринятого слова «excusa’o» (уборная), Хулио употребил «letrina» (сортир). Словечко-то армейское, а Альбенисио был одним из немногих испанцев в Реате, которые служили в армии.
Поначалу Конни это сообщение показалось непристойной шуткой. И только в тюрьме, где было вдоволь времени для размышлений, она решила, что неплохо бы посоветоваться с Хэмом. Но те два дня, что она находилась в Реате, Хэм был на конференции безработных в Идальго, а теперь, когда она здесь, он, надо думать, вернулся в Реату.
Раз уж нельзя посоветоваться с Хэмом, она охотно переговорила бы с Транкилино, но и тут дело было ничуть не проще. В тюрьме женщины и мужчины были строжайшим образом разделены. Даже в суд женщин привезли в легковых автомобилях, а мужчин — на грузовике.
Прибегать же к конспиративным средствам связи ей не хотелось — зачем подвергать Транка риску из-за какой-то чуши.
А вдруг это не чушь? Ее грызло сомнение. Предположим, сразу после стычки Альбенисио в панике прибежал домой и с перепугу… из-за того что, скажем, дал Фоунеру по башке… спрятал молоток в excusa’o?
Но как понимать слова «спасти всех невиновных»? Кого «всех»? Все, кто набросился на Фоунера?
Нет, что-то здесь не так. И после долгих колебаний она решила до встречи с Хэмом никому об этом не рассказывать. Коли на то пошло, она уже сегодня может оказаться на свободе.
Эта приятная перспектива заслонила все остальное.
Несмотря на давку у входа, зал суда быстро заполнялся; обыскивая мужчин, полицейские нашли у какого-то красноносого легионера револьвер, и при виде оружия несколько женщин в панике завизжали. Как ни доказывал нарушитель, что «пушка» ему нужна для защиты от «энтих террористов с бонбами», его увели в участок.
«Стоячих мест» в зале не было. Всех лишних посетителей выпроводили за дверь — они стояли там в надежде, что кто-нибудь уйдет.
Миллисент Спид чуть было не попала в их число. К счастью, ее внимание привлек резкий свист. Она оглянулась: Отто Балзер указывал рукой на занятое для нее место. Едва она успела пробраться к нему, как судебный пристав приказал всем встать.
В наступившей тишине из кабинета судьи показался ястребиный нос, а за ним и сам судья Бек. На фоне старомодно-торжественных возгласов пристава: «Суд идет! Суд идет!» — пиджачная пара судьи выглядела непристойно современной.
Не садясь, он сразу же начал говорить, и толстяку-переводчику пришлось припустить рысцой, чтобы не отстать.
— Я хочу объяснить всем, кто находится в зале, что наше заседание не является судебным процессом, а я не выступаю на нем окружным судьей. Это только предварительное слушание, которое я возглавляю в качестве государственного чиновника. Сейчас я попробую показать, в чем состоит различие.
— Это не судебный процесс, потому что мы не устанавливаем тут вину или невиновность обвиняемых. Наша цель такая же, как у большого жюри. Мы должны определить, было ли совершено преступление, и если да, то можно ли считать улики против кого-то из обвиняемых достаточно вескими, чтобы передать дело в суд. Если кто-нибудь из этих людей и будет отдан под суд, это еще не значит, что он виновен, просто существующие улики оправдывают передачу дела в суд. Приговорить их здесь к наказанию мы не имеем права.
— Да неужто? А они уже две недели как в тюрьме! — громко воскликнул Отто, и Милли подумала, что его сейчас выведут. Но на этот раз Отто был одет вполне прилично, и полицейский в проходе только нахмурился.
Хогарт уже был на ногах и, потрясая пышной гривой, придававшей ему сходство со Стоковским, протестовал против заявления о том, что кто-то из обвиняемых будет отдан под суд, поскольку такое заявление свидетельствует о предвзятом и предубежденном отношении судьи к одному или нескольким из его подзащитных…
— Мистер Хогарт, — с улыбкой прервал его судья, — стенограмма подтвердит, что я сказал «если будет отдан под суд», а не «будет отдан под суд». Ваше возражение отклоняется.
У Хогарта был такой вид, будто он собирается продолжить спор, но Пол Шермерхорн силой заставил его сесть, что-то шепнул, и Хогарт кивнул головой.
— Хотя подобные протесты вполне уместны и законны, — продолжал судья, — я надеюсь, мы сумеем без них обойтись. На предварительном слушании процедурные формальности необязательны. Будь это судебный процесс, от исхода которого зависела бы жизнь обвиняемых, я не допустил бы ни малейшего нарушения процедуры. Но здесь я готов проявить максимальную терпимость… и терпение.
— Ах ты, дутый либералишка, — пробормотал Отто.
Милли сделала вид, что не расслышала. Неужели Отто весь день будет допекать ее своим левым занудством?
— Содействовать торжеству справедливости можете и вы, представители народа, — обратился судья Бек к зрителям. — Ваша помощь выразится в соблюдении тишины и порядка. Никаких реплик и никаких демонстраций. Поверьте, у меня нет ни малейшего желания кого-либо удалять из зала. Народ должен знать, что происходит в суде, — это основа правосудия. На таких условиях я искренне рад видеть вас здесь.
На мгновенье вспыхнули аплодисменты и так же мгновенно угасли. Судья улыбкой выразил одобрение. На ряд впереди Милли, склонив голову, прилежно вязала что-то большое Барбара Бек, — должно быть платье.
— Прошу представителей обвинения и защиты подойти к судейскому столу.
Пока судья и юристы вполголоса совещались, Милли позволила себе немного расслабиться. Все хорошо. Да. Судья Бек будет справедлив. Обвиняемым ничего не грозит. Все в порядке. Но сколько она себя ни успокаивала, ее сердце возбужденно колотилось. И вдруг она поняла, что ее волнение совсем не связано с драматизмом судебного разбирательства. Сердцебиение началось еще посреди ночи, когда она вдруг проснулась от радостного пьянящего ощущения, что забеременела.
Сколько же она ждала? Целых четырнадцать лет!
До чего же странным было это ощущение полной уверенности, возникшее у нее в самый миг зачатия. Точно собственными глазами — наяву ли, во сне ли? — она видела, как крохотный отважный головастик, опередив всех остальных, последним отчаянным рывком прорвался к таинству творения. Мгновение было так мучительно переполнено радостью и болью, что она громко застонала и разбудила Спиди, уже успевшего крепко уснуть. О, какое острое ощущение — даже сейчас о нем больно вспоминать.
Тогда, ночью, почти сразу же, в ее душе закопошились сомнения, рассудок твердил, что ощущению доверять нельзя, что это самообман, порожденный страстною жаждой иметь ребенка, и от боязни ошибиться ее охватила горькая тоска. Она приняла две таблетки аспирина и уснула в грустной уверенности, что к утру от ее галлюцинаций не останется и следа.
Не тут-то было! Ни сон, ни аспирин не заглушили радости свершения, звучавшей в ней, точно песня. За завтраком Спиди удивленно посмотрел на нее и спросил:
— Уж не забыл ли я, чего доброго, какую-нибудь г-г-годовщину?
Но она не решилась открыть ему свою хрупкую тайну, суеверно опасаясь, что насмешливое критическое замечание способно убить плод, подобно тому как оно убивает еще не созревший литературный замысел.
Великолепное солнечное утро заглушило последние сомнения, и теперь она с трудом сдерживалась — очень уж хотелось подбежать к столу прессы и на глазах всех «представителей народа» повиснуть у Спиди на шее. Она была так уверена в себе, что ее удивляло, почему это женщины не объявляют о своей беременности на следующее же утро. Неужели еще не знают? Неужели она — исключение из правила? Может, секрет в том, что она — писательница… и больна, и потому более чутко прислушивается к тому, что происходит у нее внутри? Или дело в том, что ей тридцать четыре года и давно уже пора иметь ребенка? А может быть, совпало все вместе?
Только ее радостное ощущение и подтверждало, что это правда. Рассудком она понимала, что нелепо надеяться, будто после четырнадцати лет у нее и Спиди… нет, это невозможно. Слишком уж много препятствий. Они давным-давно все обсудили, когда еще только стали любовниками: легкие у них больные, можно заразить ребенка… не говоря уж обо всем прочем. Она была согласна с резковатым мнением Спиди: «Две плевательницы — как бы они ни любили друг друга — не имеют морального права порождать на свет новые п-п-плевательницы».
И все эти годы он стоял на своем. А затем, словно почувствовав ее мучительное желание иметь ребенка, изменил взгляды (или галантно притворился?) и вдруг сделал открытие, что вследствие новейших успехов медицины отпрыски туберкулезников в Идальго рождаются такими же здоровыми, как и обыкновенные дети… и почему бы им тоже не обзавестись ребенком? Говорят, это не так уж плохо, сказал он.
— А ты знаешь, как это делают? — спросила она.
— Попробуем вдвоем — авось и получится.
Они бросили предохраняться, но прошли месяцы, и выяснилось, что одного только желания иметь ребенка еще недостаточно. Это ее чуть не сломило. Чтобы утешить ее, Спиди взял вину на себя… но последовала клиническая проверка, и все оказалось наоборот.
Вот тогда-то она сжала зубы и решила доказать, что она не хуже других. Снова и снова по прихоти то одного, то другого мнимого целителя она подвергала себя всевозможным унижениям: ощупываниям и осмотрам, прижиганиям и соскобам, вливаниям и уколам, диетам и клизмам, глотала капсулы и пилюли, голодала, делала упражнения и терпеливо выслушивала больничных сестер-монахинь, которые с похотливыми улыбочками ханжески уговаривали ее «отдаться в руки господа», словно намекая, что Он — как раз тот парень, от которого она может понести, племенной жеребец с подходящими статями и правильным ритмом… в конце концов у нее появилось непреодолимое отвращение ко всему, что связано с продолжением рода, и ей стало казаться, что не существует разницы между физической близостью и искусственным осеменением или вивисекционными штуками, которые садисты проделывают над коровами и свиньями. Она становилась все фригиднее, а ее творчество — все бледнее и беспомощнее.
И вот в один прекрасный день она взяла и покончила со всем этим. Хватит с нее. Хватит этих целителей и невест Христовых. Она никому больше не позволит прикоснуться к себе. Даже Спиди. И так месяц за месяцем.
Спиди ничего не понял, только дулся, а она так и не смогла объяснить. Даже прошлой ночью. Прошлой ночью все получилось само собой — без слов. Да и к чему слова? Что они могли сказать? А сейчас у нее уже есть замечательная новость… но когда ее рассказать? Сегодня? Нет, только после суда. Когда он закончит свой репортаж. А если сегодня ночью? Да он ее просто высмеет — «голодной курице просо снится». Он потребует доказательств, и она будет выглядеть дурочкой. Да и какие могут быть доказательства? Срок у нее только через две недели, и, даже совершенно точно зная, что она права, разве она сможет целых две недели выносить его скептицизм?.. А настанет срок, что тогда?.. У нее и раньше случались задержки. Спиди «отложит приговор», и вновь жди целый месяц. А всего вместе — шесть недель.
Хранить такой секрет целых шесть недель? Это нечестно! Разве она выдержит? Если Спиди не захочет поверить, она найдет кому рассказать. Может, сказать Отто?
Она искоса глянула на старого циника. Как он мил в своей бесстыдной и неизменной страсти к ней! Хотя сейчас Отто целиком погружен в судебные перипетии, но его рука, как бы обнимая ее, лежит на спинке кресла, а пальцы играют ее волосами. Бедненький одинокий Квазимодо! Словно ему ни разу в жизни не довелось заснуть в женских объятиях — будь даже эта женщина его матерью. Так и остался ребенком и всю жизнь стремится к тому, чего был лишен в детстве. Любитель рискованных ситуаций. Несчастный — ни любви, ни подлинной близости. Не будет ли слишком жестоко поведать тайну ему? Он и глазом не моргнет — можете не сомневаться. Издавна приучил себя не подавать виду. Уж кто-кто, а она его хорошо знает, могла бы заранее написать реплики: «Мой? — скажет он, — или его? А может, от духа святого? Чума на всех моих соперников!»
Нет, сегодня она не в настроении выносить его шутовство.
Значит, Спиди. И никто больше. У него есть право первым узнать обо всем, а у нее — право открыться ему. Может, он не будет настаивать на доказательствах? Вдруг ему захочется поверить? Ведь это же его крохотный головастик сотворил чудо. Нет, разве можно требовать, чтобы она хранила в тайне такое великое событие? Ну и что с того, что она уже не первой молодости! Что время от времени ей приходится выдирать из рыжих волос седину. Что она ведет себя как девчонка! Сегодня она имеет право веселиться, а не хныкать — и прежде, чем день подойдет к концу… «Спиди, радость моя, а ведь в плевательнице-то шанель номер пять!»
Она нежила свою радость, забыв о развертывающихся в зале событиях, она предвкушала, как выскажет Спиди заготовленную фразу, забавляясь собственной преувеличенной глупостью, наслаждаясь, как в юности, ничем не затуманенной радостью; и впервые — со времен девичества — она любила себя…
Джейкобо Гальегос (ему больше нравилось «Джек») хорошо знал свои недостатки, потому что Хэм Тэрнер никогда не упускал случая напомнить ему: «Мозгами шевелить ты не умеешь — умеешь только действовать». И хотя Хэм говорил без зла, Джеку всякий раз становилось больно. «Ну, посуди, что такое твой ЛЕСИАР? Ты сам, и больше ничего. Партия одного человека. Толпа, вся программа которой — идти за тобой. А разве ты вождь? Ты еще толком зад от башки не отличаешь. Слепая верность своему народу и рабочему классу — это еще не все. У нас в Реате таких хоть пруд пруди. Разве это коммунисты? Это народники. Анархисты. Бей боссов, и все тут — точь-в-точь как бедняга Кресенсио Армихо. Само по себе это неплохо, ну а если завтра ни одного хозяина не останется — что ты будешь делать? Займешь их место. Ладно! А дальше? Ты знаешь, кому какую работу поручить? Если развалится прежняя государственная машина, как ты ее соберешь? По-старому? Пусть служит капиталистам? Ах, по-новому! Заставишь ее служить рабочим. Прекрасно, но как? Никогда не задумывался? Пора учиться думать, дорогой товарищ».
Увы! Увы! Что верно — то верно. Беда, что он не знает как следует английский. О простых, повседневных вещах он умеет говорить только по-испански. А вот умные и сложные марксистские слова, слова классовой борьбы, он выучил от anglos и знает только по-английски. Вот если бы гринго вели классовую борьбу, как в Чиуауа, где он сражался вместо с Панчо Вильей. Там-то он прекрасно обходился простыми словами. Хватало же дедовских слов старому падре Мартинесу, деревенскому священнику, свыше века назад отлученному от церкви за то, что выступал за pobres[142] и против ricos[143]. И его инсургентам вполне хватило простых слов, чтобы захватить власть и много недель удерживать ее против армии богачей, показав всем, что с народом шутки плохи.
Два года назад, когда в Реате и других городах из-за кризиса начались забастовки, во всем штате не было широкой организации, способной объединить говорящий по-испански люд и помочь бастующим. Коммунистическая партия существовала лишь в Реате, к тому же американцы испанского происхождения, как правило, люди малограмотные, до партии они не доросли; простым людям нужно было что-нибудь попроще. Вот тогда на свой страх и риск Джек и создал ЛЕСИАР, организацию простых людей, — ну, разумеется, Стив Сина ему помог, и другие товарищи.
Он хорошо потрудился, а когда две недели назад в Реате случились беспорядки, ЛЕСИАР был уже силен и нагнал на богатеев страху. Всех politicos штата, начиная с губернатора, в дрожь бросило — никто и слыхом не слыхивал про эту организацию, а она вдруг сотни человек выводит на демонстрацию протеста.
«Получилось совсем неплохо», — сказал Хэм во время конференции безработных. Но теперь, предупредил он, ЛЕСИАР обратил на себя внимание и боссы ни перед чем не остановятся — лишь бы задушить его в колыбели. А чего уж проще — схватить вожака-одиночку и выслать из страны как «нежелательного иностранца». Такой возможности они не упустят. А разве Стив Сина сможет заменить Джека? (Вот ловкач! Льстит под видом ругани). Ведь Стив, прежде чем уразуметь что к чему, был мелким politico в республиканской партии, да и сейчас он лучше разбирается в политических трюках, чем в организации масс.
Если Джека вышлют, ЛЕСИАР крышка, предсказывал Хэм. Есть только одно средство — не откладывая, найти среди членов организации потенциальных вожаков, вовлечь их в партию и обучить. Только профессиональные вожаки в случае высылки Джека сумеют сохранить ЛЕСИАР. А пока Джеку надо пореже появляться на людях, не мозолить зря глаза.
Легко ему говорить! — думал Джек после отъезда Хэма в Реату. Дал указания — и был таков. А кто подберет кадры? Вожак-одиночка без царя в голове! Тьфу, до чего противно звучит! Как он гордился ЛЕСИАР, а сейчас, черт возьми, у него такое чувство, будто Хэм оплевал его с головы до ног и припудрил лестью. Не мозоль зря глаза! — хорошо ему командовать. Да так ни одной проблемы не решишь, только создашь тысячу новых.
Взять хоть сегодняшнее утро. Ведь совершенно необходимо, чтобы члены ЛЕСИАР пришли сюда — и не только для того, чтобы на деле увидеть, как фальшиво буржуазное правосудие, но и для того, чтобы не допустить закрытого разбирательства, как это было в Реате. А кто, кроме Джека, способен уговорить людей бросить плуг или мотыгу и проторчать целый рабочий день в суде? Кто, как не Джек, поведет их, подскажет им нужный лозунг? А если он сейчас смоется, чтобы избежать ареста, они тоже встревожатся и разбегутся.
Джек не мог допустить, чтобы его считали трусом или дезертиром. Вот почему он беспокойно ерзал, пока богатей судья и богатеи адвокаты обменивались любезностями. От всех этих размышлений у человека, который умеет «только» действовать, такое чувство, будто он связан по рукам и ногам. Он выразил свою мысль совсем простыми словами — будто говорил речь или беседовал со своими лесиаровцами.
— Значит, такие дела, компаньерос. Они хотят меня арестовать. Byeno, хорошо, пусть попробуют. Вот, к примеру, идут — судебный исполнитель и полицейские. Но они меня еще не видят, так что у меня есть чуть-чуть времени. Тогда я иду к Стиву Сине и говорю ему на ухо: меня ищут альгвазилы. Хотят меня арестовать. Давай, говорю, бери человек десять и загороди им дорогу, чтоб не могли до меня добраться. А дальше, говорю, уж мое дело. И вот, компаньерос, я тоже беру десять человек, и что дальше? А дальше я хватаю судью, хватаю чиновников и освобождаю заключенных! Еще десять человек я посылаю против охранников, что стоят в проходах. Отбираю у них pistolas и дубинки, а самих отправляю в каталажку, в jusga’o. Затем захватываю муниципалитет. Затем Капитолий…
Он пришел в себя, так как ему послышался язвительный смех Хэмона и обидные прозвища, которыми тот его награждал, — «анархист», «народник» и самое противное — «люмпен».
Byeno, пусть приходят, раз так. Пускай арестовывают. Разве что изменится? Все равно от него никакого проку.
Но тут он пришел в такую ярость, что даже затрясся. Сволочи! Не дам я себя арестовать! Не дам погубить ЛЕСИАР! Придет время — ЛЕСИАР сам вас всех погубит, сукины дети!
Овладев собой, он нагнулся и шепнул по-испански Стиву Сине.
— Меня ищет судебный исполнитель. При первой возможности я отсюда мотаю. ЛЕСИАР поручаю тебе.
Стив начал задавать вопросы, но Джек сделал ему знак, чтобы замолчал. Затем выпрямился и стал глядеть вперед, где после совещания с судьей адвокаты расходились по местам.
— Окружной прокурор может приступить к допросу свидетелей.
Как ни воротило Палмера Уайта от судебного многословия, которое, казалось, было специально создано, чтобы черное выставлять белым, а государство — поборником справедливости и правосудия, но еще сильнее он боялся красочных описаний процесса, которые ему придется выслушивать от своих увлекающихся друзей. Лучше уж он сам явится в суд и сам будет анализировать и комментировать события. Он захватил с собой стенографический блокнот, альбом для рисования и полдюжины карандашей, намереваясь устроиться подальше от знакомых и внимательно следить за происходящим — ведь нынешнее судебное дело можно, в сущности, назвать историей болезни капитализма, дошедшего до последней стадии белой горячки; кто знает, может быть, этот процесс займет видное место в той книге, которую он собирается написать в конце своего годичного академического отпуска. Хотя художник из него, мягко говоря, неважный, но все же он попробует сам зарисовать главных участников этой драмы — он предпочитает свой неумелый карандаш намеренному уродованию действительности, ставшему модным у знакомых ему профессионалов. Мир и без того уродлив, как на карикатурах Домье. По пути сюда он мельком увидел одного из подсудимых: туловище как пузырь, рот кривой, глаза злые — наглядный пример того, как бесчеловечное обращение способно физически и духовно изуродовать человека; должно быть, всю жизнь на него сыпались всяческие кары за то, что он говорит по-испански, а не по-английски, поклоняется женственному католическому идолу вместо мужественного протестантского и хочет счастья для всех людей не менее сильно, чем для себя самого.
Но планы Палмера вдребезги разбила Вероника Острова, вынырнувшая невесть откуда; она нежно ухватила его под руку и, подняв к нему перепудренное, размалеванное личико, потребовала, чтобы он спас ее крохотные ножки. «Вот мое единственное богатство, — сказала она, демонстрируя ему свою ножку, обутую в тоненькую балетную туфельку. — Но мне не по средствам застраховать их, как Чарли Чаплин, на миллион долларов». Потом она затеяла идиотскую игру: стала ему на ботинки и цеплялась за него, пока он тяжело ковылял к двум свободным стульям в углу — ничего похожего на удобное местечко, которое он собирался занять в первом ряду против скамьи свидетелей: отсюда увидишь только профили. Да бог с ним, с рисованием. Сейчас у него другая проблема — как остановить щебетанье Вероники, ведь ни слова не даст услышать.
Пока ему удалось ее утихомирить, с несколькими судебными формальностями было покончено — судья спешил, а защита и обвинение всячески шли ему навстречу. Договорились обойтись без оглашения обвинительного акта, коллективное заявление о невиновности было сделано сразу от имени всех подсудимых, а свидетелей обвинения удалили в специальную комнату.
Пока первый свидетель, муниципальный инженер из Реаты, детально и нудно описывал место происшествия и показывал на плане, как расположены переулок и другие ориентиры, Палмер сделал карандашный портрет окружного прокурора Кортеса — его приземистая фигура была достаточно уродлива, чтобы удовлетворить самым строгим требованиям современной эстетики. Палмер принижал свои таланты, зная, что Вероника станет их превозносить, и она, конечно, похвалила рисунок, как «ужасающе наивный и ужасающе искренний». Следующим свидетелем был доктор Дель Бондио, врач реатинской угольной компании, и публика притихла, слушая его описания ран шерифа.
Из двух пуль, свидетельствовал доктор, одна пробила покойному щеку у основания челюсти и, по всей видимости, вышла через раскрытый рот. Насколько он знает, ее так и не удалось отыскать. Но смертельной оказалась не эта, а вторая пуля.
В зале суда стало тихо и торжественно, словно в церкви; публика смотрела, как вскрывают маленький запечатанный конверт и извлекают сплющенный кусочек металла. Доктор Дель Бондио подтвердил, что это «та самая пуля сорок пятого калибра, которую извлекли из мозжечка при вскрытии, произведенном в день смерти».
Отвечая на вопрос о пути, пройденном пулей в теле покойного, доктор выдал свое пристрастие к чтению дешевых вестернов. «Роковая пуля», сказал он, вошла в левый бок пониже локтя, задела третье ребро, затем «взрезала снизу вверх» левое легкое, «продырявила» шею и, «пробив» два верхних позвонка, застряла в основании черепа. Нет, пуля не пробила сердце, даже не задела его. Но можно не сомневаться, что именно рана, нанесенная вот этой пулей (он ее показал), и стала причиной смерти.
К удивлению Палмера, защита не устроила доктору перекрестного допроса. Фрэнк ограничился тем, что попросил приобщить пулю к вещественным доказательствам.
Далее Хогарт попросил судью распорядиться, чтобы вся одежда, которая была на пострадавших в момент их гибели, а сейчас находилась в распоряжении обвинения, была «без каких-либо отлагательств» представлена в суд.
Судья сделал это распоряжение.
Еще одна загадка. А их накопилось у Палмера уже немало. Что Фрэнк затевает? Может быть, надеется найти на одежде шерифа следы пороха, указывающие, что выстрел был сделан с близкого расстояния? Боже милосердный, неужто он хочет бросить подозрение на главного свидетеля обвинения Бэрнса Боллинга до того, как тот начнет давать показания?
Пульс Палмера бился, как в мальчишеские годы, когда он ненадолго увлекся детективными романами и ему постоянно казалось, что он вот-вот разгадает, кто преступник. В те годы он вечно ошибался, возможно, он неправ и сейчас, но как прекрасно это опьяняющее возбуждение. А не вернуться ли ему — умеренно, конечно — к этому непритязательному американскому развлечению, не использовать ли его в качестве противоядия от привычного, слишком философского и интеллектуального подхода к действительности? Он полностью забыл про свои творческие планы и научный анализ. Его критический внутренний голос умолк. Впервые за много лет Палмер страстно увлекся делом куда более земным, чем каноны риторики, игра интеллекта и литературные вкусы.
«Вызывается свидетель Трумэн Эверслив».
Судья Эверслив был костляв, но не лишен изящества. Пока он шел к свидетельскому месту и звучным уверенным голосом приносил присягу, Эстелл Эверслив, не переставая, молилась и судорожно теребила кружевной платочек, подаренный отцом еще двадцать лет назад, на окончание начальной школы.
Она молила бога о справедливости, об отмщении; сделай так, просила она, чтобы отца разоблачили, чтобы все увидели, какой он негодяй, гроб повапленный, лицемер в одеждах праведных — ведь именно из-за него мама преждевременно сошла в могилу.
Мать она помнила смутно — бледная хрупкая женщина, которую слишком поздно привезли из питтсбургского чада под южное солнце. Спасти ее целебный воздух уже не сумел — он только продлил ее мучения. Мама, как и Эстелл, поседела, когда ей не было и тридцати, а все из-за отца. Он так и не простил им обеим, что у него родилась дочь, а не сын.
Пока отец отвечал на вопросы прокурора, Эстелл все комкала и комкала платочек, словно хотела заткнуть отцу рот — только бы не слышать вкрадчивое, без запинки, повествование: пришлось, мол, человеку утонченному, деликатному взяться по долгу службы за грязную работу, и не надо ему никаких наград — пусть только публика поймет, что он сделал все, что в его силах, дабы спасти злополучных нарушителей от гнева господнего.
Когда мистер Хогарт приступил к перекрестному допросу, отец все еще продолжал козырять своим благородством, профессиональный сарказм адвоката, казалось, нисколько его не задевал. Он с готовностью признался, что дружен с сенатором Махони (в то утро, когда произошли беспорядки, он как раз разбирал иск Махони против Арсе и Фернандеса), но тут же заявил, что «во имя справедливости не посчитается ни с какой дружбой». Среди опознанных им «опасных бунтовщиков» судья назвал Хесуситу Замору и Нативидад Лару, но, когда Хогарт высмеял его, указав, что первая из них мать четырех детей и к тому же беременна, а вторая — еще девочка, отец и глазом не моргнул. Даже когда Хогарт вынудил его признать, что он не уведомил обвиняемого Арсе о его праве быть освобожденным под залог, отец и тут сумел выкрутиться.
«Никто не обращался с просьбой об освобождении под залог, — объяснил он, — а я считаю, что в таких вопросах судье неуместно проявлять инициативу. Одно скажу: в моем суде еще ни разу не было отказано в такой просьбе — разумеется, если она обоснованна. К тому же я предоставил обвиняемому отсрочку, чтобы он нашел защитника».
Повернув дело в свою пользу, отец так и просиял. Но радость его была недолгой. Неожиданно Хогарт сказал:
— Судья Эверслив, вы признали, что близко знакомы с Джейком Махони и даже зовете его по имени. В таком случае вам, несомненно, известно, что несколько лет назад Махони был выведен из муниципального совета…
Отец побледнел, будто у него под ногами взорвалась мина. Эстелл затаила дыхание. Окружной прокурор Кортес вскочил на ноги.
Кортес. Ваша честь, мы возражаем…
Хогарт. …так как покровительствовал проституции!..
Кортес. …мы возражаем против этого вопроса, поскольку он не относится к делу, оскорбителен и…
Хогарт. (
Помощник прокурора Мэллон (
Хогарт. Простите, ваша честь, я полагаю, что в свете трагических событий, последовавших за разбирательством судьей Эверсливом дела Арсе, мы вправе допросить свидетеля обо всем, что привело к…
Мэллон. Я еще не кончил! Мы протестуем также против попыток внушить суду, что слушание было связано с выселением шахтеров. Слушалось дело о взломе и покушении на собственность — а это уголовное преступление!
Хогарт. Которое явилось следствием выселения…
Мэллон. Это попытка очернить свидетеля и заставить суд с предубеждением отнестись к его показаниям.
Судья Бек. Не волнуйтесь, мистер Мэллон. Я предоставил обеим сторонам максимальную свободу. Если во время допроса всплывут неуместные или не относящиеся к делу детали, то позднее я сам отделю зерна от плевел.
Хогарт (
Эверслив. Что-то в этом духе я слышал.
С досады Эстелл прищелкнула языком. Вот они, его штучки — вечно увиливает от прямого ответа. Она была недовольна, что Хогарт не заставил отца ясно сказать «да» или «нет».
Хогарт. Значит, вы понимали, что дело Арсе — Фернандеса представляло интерес и для других квартиросъемщиков, которым грозило выселение, не так ли?
Эверслив. Я слышал, что были и другие. Сколько — я не знаю.
Хогарт. А о том, что большинство жителей города возмущались этими выселениями — об этом вы знали?
Эверслив. Нет, не знал.
Хогарт. Ах, не знали. И вы даже не поинтересовались, чего хотят люди, барабанящие в окна и двери суда?
Эверслив. Нет.
Хогарт. Даже не было любопытно?
Эверслив. Не особенно.
От нетерпения Эстелл чувствовала себя, словно жокей, понукающий заупрямившуюся лошадь. Но Хогарт продолжал двигаться шажком.
Хогарт. Вам не приходило в голову, что люди хотели присутствовать в суде по вполне обоснованной причине? Ведь им тоже грозило выселение.
Эверслив. Откровенно говоря, не приходило.
Хогарт. В таком случае, судья Эверслив, скажите нам столь же откровенно — разве вам неизвестно, что публика имеет полное право присутствовать на открытом заседании суда?
Эверслив. Я им и не запрещал.
Эстелл чуть не задохнулась. До чего наглая ложь! Он же сам ей хвалился, что велел полиции «стрелять в упор» — лишь бы не допустить толпу в суд. Ах, если бы она могла все рассказать! Надо же кому-то сорвать с него личину!
Пока Хогарт, тряся седой гривой, ходил к столу защиты, чтобы выпить стакан воды, она теребила платочек.
Отец, пользуясь передышкой, добродушно улыбнулся публике.
Хогарт (
Эверслив (
Хогарт. Но вы, должно быть, приказали шерифу впустить их?
Эверслив. Нет, не приказывал.
Хогарт. Вот как? А почему?
Эверслив. Потому что знал, что у них на уме.
Хогарт. Погодите, судья Эверслив, вы же минуту назад заявили, что не знали, чего хочет толпа и почему она стучит в двери? Помнится, вы также сказали, что не чувствовали даже любопытства…
Эверслив. Совершенно верно. Какие там предлоги они выдумали — этого я не знал и не хотел знать, но насчет их подлинных целей у меня не было никаких сомнений.
Хогарт. Понимаю. Но…
Эверслив (
В публике раздались жиденькие аплодисменты. Сторонники шахтеров ответили возмущенным гулом, и судья Бек предупреждающе постучал молотком. Сердце Эстелл стучало гулко, как дятел о пустую колоду. Неужели отец сумеет обвести Хогарта вокруг пальца?
Хогарт (
Эверслив. Двух мнений быть не могло.
Хогарт. И поэтому вы отдали шерифу приказ не впускать их?
Эверслив. Такого приказа я не отдавал.
Хогарт. Ну, не шерифу, так начальнику полиции?
Эверслив. Нет.
Хогарт. Ну, кому-нибудь еще? Помощнику шерифа, например.
Эверслив. Нет.
Хогарт. Ладно. Но вы хотя бы уведомили толпу, что слушание отложено?
Эверслив. Нет.
Хогарт. Вам не приходило в голову, что, узнав о переносе дела, толпа разойдется по домам?
Эверслив. Сомневаюсь, чтобы они ушли.
Хогарт. Следует ли это понимать так, что ни вы, ни полиция абсолютно ничего не предпринимали, чтобы толпа разошлась?
Эверслив. Мне об этом неизвестно.
Хогарт. И никто не приказывал толпе разойтись «именем закона»?
Эверслив. Насколько я знаю — нет.
Хогарт. И вы положительно утверждаете, что не предпринимали ровным счетом ничего, чтобы не пустить людей в суд…
Эверслив. Ничего!
Хогарт. …хотя были совершенно уверены, что толпа жаждет освободить заключенных, помешать правосудию и устроить бунт, который может привести к человеческим жертвам? Несмотря на все это, вы и пальцем не шевельнули?
Эверслив. Нет, но, видите ли…
Хогарт. У меня — все!
И мистер Хогарт отвернулся от свидетеля, словно кошка от опустевшей клетки, где только что прыгала канарейка.
Напоследок Эстелл так скрутила платочек, что разорвала его чуть не пополам. Треск материи раздался в тот самый момент, когда отец в последний раз силился добродушно улыбнуться «дорогим друзьям», специально приехавшим из Реаты поглядеть на его выступление или — как он сам выразился — оказать ему «моральную поддержку» в тяжких испытаниях, уготованных ему «этой бандой немытых и непуганых» (так он называл сторонников «нового курса»).
При мысли, что отца беспощадно выставили лицемером и лжецом, щеки Эстелл жарко вспыхнули. Нет, ей нисколько, ну ни капельки не жаль этого тирана, сгубившего все ее надежды на счастье, лишь бы не лишиться ее услуг. С каждым годом она все сильнее сочувствует бедным, угнетенным шахтерам, хотя Конни Канделария, да и другие жены и вдовы рабочих чуть не ежедневно бранят ее почем зря. Только она услышала о трагедии около суда, как сразу же подумала, что виноват отец — это, должно быть, он сделал этим несчастным какую-то гадость и довел их до отчаяния. А сейчас, выслушав его показания, она прекрасно поняла, что он сделал. Да он просто был самим собой — этакий представительный джентльмен с волнистыми седыми волосами, добрыми голубыми глазами и коронками от самого дорогого дантиста, — словом, прекрасно одетый, прекрасно воспитанный, прекрасно сохранившийся, элегантный… насквозь продажный, лицемерный, лживый джентльмен!..
Платочек еще раз угрожающе затрещал. Но почему, рвалось из глубины ее души, почему она все-таки страдает из-за того, что с отца сорвали маску? Почему же ее чуть не до слез трогает его наигранная довольная улыбка — словно он хочет показать, что ничего страшного не произошло и он вышел из этого испытания с честью? Вот видите, говорит милая, благодушная улыбка, ничего у них не получилось: я невозмутим, непогрешим, неуязвим, а знаете почему? Да потому что я — господин и хозяин, король и премьер-министр этой величайшей страны на свете! От души благодарю тебя, моя верная Корделия, за поддержку; благодарю и вас, дорогие друзья, — ведь это ваши проигрыши в бридж составляют четверть моих доходов, ваше влияние обеспечивает мне половину голосов избирателей, моя страховая компания только на вас и держится, без ваших поручительств перед Торговой палатой стала б невозможна моя коммерческая деятельность. И наконец, это вы заботливо окружаете меня пышными матронами и созревшими для брака девицами, так что я и на склоне лет остаюсь «завидной партией» и «красивым мужчиной»…
Какая-то женщина (до чего ж это характерно!) уступила судье место рядом с дочерью, и он тяжело плюхнулся на сиденье, словно ему вдруг стало невмоготу притворяться.
— Ну как? — мягко и одновременно требовательно спросил он.
— Ты был превосходен, отец, — презирая себя за трусость, ответила Эстелл. (Трусость храброй женщины — чьи это слова? Боже милостивый, ведь это сказала Мэй Маккелвей, вдова шерифа, которая как-то призналась Эстелл, что у нее тоже бывают минуты, когда становится невмоготу и трусость берет верх). А сколько таких минут пришлось пережить из-за отца самой Эстелл, минут, когда логика теряла смысл, а верность себе оборачивалась абсурдом; и всякий раз она позволяла крохам детской привязанности снова овладеть ее сердцем и побудить ее на слова и поступки, от которых потом самой становилось противно.
— Мне кажется, ты произвел большое впечатление, — продолжала Эстелл, разглядывая украдкой пострадавшее кружево (бедный платочек стал похож на разодранную вуаль, обнажившую то, что так долго скрывалось от глаз, или на прорванную сеть, из которой ускользнула добыча). — Не говоря уж о том, что ты был чертовски красив, — добавила она, и радостный недоверчивый блеск его глаз был для нее точно тридцать сребреников.
Боже милосердный, думала она, он ведь купит мне в подарок вульгарное платьице, дурацкую шляпку или кружевную комбинацию. Боже, неужели мне так уж необходима его благодарность? Неужели я до такой степени меркантильна? Это я-то, кого весь город упрекает за чрезмерный альтруизм и слишком чувствительную совесть? Прости меня, отец небесный, ибо я не ведаю, что творю!
…не прощай меня, отец, ибо я презираю тебя, презираю до мозга костей…
Бэрнс Боллинг прекрасно понимал, чего добивается обвинение. Им надо положить последние мазки на его портрет, портрет героя в духе вестернов, каким его расписала в том репортаже «Лариат» — не ведающим страха и бьющим без промаха шерифом времен почтовых дилижансов. Прямо с души воротит! Его подмывало испортить им музыку, выложить всему миру (а заодно и своему братцу), как он тогда чертовски сдрейфил и как невероятно ему повезло. Но Бэрнс был не из тех, кто готов выбить себе глаз, лишь бы насолить теще. Его дело — очистить город от вооруженного сброда, раз и навсегда упрятать красных за решетку. Вот и надо держаться этой цели. Разве может он признаться, что от страха у него отшибло память? От него ждут заранее известных ответов на заранее известные вопросы — и поменьше отсебятины.
Дело непростое. Этим юристам болтовня — что свинье лужа. Стоит упустить какую-нибудь мелочь, как Луис Кортес сразу же привяжется, и — изволь возвращаться и подбирать всякую крошку. Даже на секунду не расслабишься.
То, что Луис взялся вести допрос — только лишняя трепка нервов. Он так плохо говорит по-английски, что не знаешь, чего и ждать — того и гляди, ляпнет ненароком грязное словечко или спросит совсем не то, что имел в виду. Вот и ворочай мозгами за двоих. Но лучше уж Луис, чем Бен Мэллон; с самого начала Бэрнс дал им понять, что не желает, чтоб его допрашивал Мэллон; и Бен надо отдать ему должное, сидит тихо и не лезет. А будь его воля, он бы им всем предпочел главного прокурора Соумса, хотя и поговаривают, что Соумс готов его в порошок стереть — боится, как бы республиканцы не выдвинули Бэрнса вместо него кандидатом в губернаторы. Смех — да и только! На черта Бэрнсу это губернаторство — хоть бы его даже поднесли на золотом блюдечке; он бы и от шерифской звезды с радостью отказался…
Сукин ты сын! Снова отвлекся… забыл объяснить, почему Гилли повел Арсе через черный ход. Черт, ни одного слова не дадут выпустить. Не успокоятся, пока душу не вытрясут.
Кортес. Секундочку, мистер Боллинг. Вы сказали, что шериф Маккелвей решил увести арестованного переулком через черный ход. Почему через черный ход — вы не знаете?
Боллинг. Потому что у главного столпился народ, а мы хотели избежать осложнений.
Кортес. Хотели избежать осложнений? Я понял. Продолжайте.
Боллинг. Но только заключенный услышал, куда его ведут, как подал сигнал…
Кортес. Секундочку. Вы сказали — подал сигнал. Какой сигнал? Может быть, покажете?
Боллинг. Вот такой. Шериф Маккелвей держал его за левую руку, поэтому он махнул правой.
Кортес. Я понял. Запишите в протокол: свидетель поднял правую руку и сделал знак «идите сюда»…
Защитники, протестуя, немедленно встали. Судья Бек не стал дожидаться, пока они изложат свои основания.
Судья. Возражение принимается. Мистер Кортес, не интерпретируйте, пожалуйста, жесты свидетеля. Просто опишите их.
Кортес. Хорошо, ваша честь. Свидетель поднял правую руку и махнул ею назад… показал ею назад. Вы согласны, мистер Боллинг?
Боллинг. Совершенно верно — указал на заднюю дверь.
Кортес. Что случилось потом?
Боллинг. Потом толпа побежала. Кругом здания, в переулок.
Кортес. А что делали вы?
Боллинг. Когда я увидел, что Арсе машет, я заставил его опустить руку. Затем шериф Маккелвей, Фоунер и Паттерсон повели его к запасному выходу, а я задержался в зале — надо было сказать начальнику полиции Ларсену и полицейскому Сешенсу, чтобы загородили окно и входную дверь. А затем пошел вслед за шерифом.
Кортес. Пошли к черному ходу — я правильно понял?
Боллинг. Совершенно правильно. Когда я к ним подошел, они стояли у двери и, похоже, не знали, на что решиться. Сторож Ландавасо смотрел в это время в дверной глазок. Я тоже заглянул и увидел бегущую к нам толпу — большинство бежало со стороны Десятой улицы, но кое-кто — и от Девятой. Столпились перед дверью и стоят полукругом.
Кортес. А потом что?
Боллинг. Потом шериф Маккелвей смотрит на меня и спрашивает: «Что будем делать?» А Паттерсон говорит: «Выведем его на улицу». Тогда шериф сказал: «Ладно, пошли». Сторож отпер дверь, и мы вышли в переулок.
Отто Балзер впервые начисто забыл о Милли Спид, настолько его внимание было поглощено этим седеющим мужчиной в свидетельском кресле. Когда повествование подошло к кульминации, зрители замерли и только тянули шеи; тишину нарушали лишь редкие покашливания. Боллинг умолк, склонил голову и пальцами правой руки погладил лоб, как будто хотел унять страшную головную боль, затем потер мешки под глазами. Казалось, он силится не упустить ни одной подробности трагической гибели старого друга, а эти показания — самое тяжелое испытание за всю его жизнь.
Впечатление он производил неплохое — честного человека, который собирается с духом, чтобы рассказать правду, какой бы горькой и неприглядной она ни была. Одно из двух — либо он и впрямь честный малый, либо настолько отпетый мерзавец, что и сам уже не замечает собственной подлости. Есть ли способ раскусить такого человека?
Отто прижал губы к волосам Миллисент и прошептал:
— Как, по-твоему, жена его любит?
Милли вздрогнула, словно очнувшись от глубокого раздумья. Ответила она, правда, без всякого промедления:
— А как же. Жена ведь — его лучшая половина. Вот она и убедила его, что он всегда прав.
Отто вытянул губы трубочкой и кивнул. Девочка смотрит в корень. Может, как раз потому из него, из Отто, и вышел беспутный шалопай. Не нашел женщины, для которой он всегда бы был прав. Для Либби, черт ее дери, что бы он ни делал — все казалось плохим. Не столько жила с ним, сколько играла в семью, а стоило ему заявить о своих правах мужа, как сразу оказывалось, что он «испорченный тип» и нарочно делает все наперекор. Сам себе начинал казаться похотливым козлом.
Бедняжечка Либби! Раньше или позже это должно было случиться: вдруг у нее объявилась какая-то хроническая болезнь — чистейшее притворство, он сразу же догадался, едва услышал, что доктор прописал ей воздержание. Вот он и махнул на все рукой. Она тогда принялась разыгрывать роль заброшенной больной жены, а он — роль городского волокиты.
Доказала все-таки, что была права.
Это была уже его третья неудачная попытка создать семью, и он совсем потерял в себя веру. Потому и развода не стал добиваться. Принялся крутить любовь со всякими залетными пташками — женами, приезжающими на курорт, чтобы отомстить согрешившим мужьям, интеллектуальными старыми девами, рассчитывающими избавиться и от невинности, и от стыдливости, начинающими художницами, которые мечтали заполучить лауреата премии Карнеги. Порой Отто бесила снисходительность, с которой Либби относилась к его «галантным похождениям». Она прекрасно знала, что он от них первый и страдает. Ей вон весь город сочувствует, а с ним ни одна собака знаться не хочет, только злобно косятся и презирают. И друзей никого — один как перст.
Может быть, только и есть исключение, что Милли, да и в ней он не слишком-то уверен. Когда Отто еще только начинал за ней волочиться, она ему и скажи — дразнила, разумеется, а все же правды в этой шутке было много: «Спиди говорит, что вы мне вроде лекарства для поднятия духа, а то у него туго с комплиментами — только соберется польстить, как начинает заикаться». Такого сокрушительного noli me tangere[144] он еще ни разу не получал; и не успел опомниться, как низменное влечение сменилось в его душе самым почтительным обожанием.
Поскольку открыться в своем чувстве мужества не хватало, он решил его скрыть, воспользовавшись приемом из «Похищенного письма» Эдгара По — то есть принялся утрировать свою страсть, всячески выставлял ее напоказ, не отходил от Милли ни на шаг и громко делал ей непристойные предложения, — словом, разыгрывал того самого ловеласа и бабника, каким его считали. И хоть убей, он не мог бы сказать — принимала Милли это гаерство за чистую монету или раскусила хитрость и, не имея возможности ответить на любовь, дарила его в благодарность своей дружбой. Ему и не хотелось знать правду. Что может быть смешнее пятидесятилетнего мужчины, влюбившегося, как мальчишка! Все же в душе он верил, что, обладая двойной интуицией — женщины и писательницы, — Милли распознает под этим напускным цинизмом его природную застенчивость.
Выпадали и такие минуты, когда эта игра претила ему; тогда он ненавидел Милли, называл ее самовлюбленной кокеткой, которой только и нужно потешить свое самолюбие; что она, что Либби — не стоят эти куклы настоящей, страстной любви…
Ну почему, удивлялся он, его всегда — еще с той поры, как он был начинающим монпарнасским художником — влекло к хрупким болезненным женщинам с ярким интеллектом, но еле тлеющим темпераментом? И почему подобные женщины охотно общаются с ним, мужиком, у которого темперамента больше, чем мозгов? Что-то не то с этими интеллектуалками. Игра ума начисто убивает в них вкус к радостям плоти. Из людей искусства они становятся искусственными людьми. Стоит им сбросить покровы фраз и одежд, как они тут же теряются при виде обнаженной человеческой натуры.
Сколько он себя помнит, ему никогда не удавалось примирить жизнь и искусство. Чем сильнее он старался, тем хуже это у него получалось, и в конце концов он перестал различать, где кончается одно и начинается другое. Он стал циником, и цинизм сковал его кисть. Его полотна сделались безжизненными, как геометрические фигуры.
Чтобы его встряхнуть, понадобился экономический кризис, потрясший небо и землю. Тогда-то его и прорвало. Не отходя от мольберта, он за тридцать два часа написал монументальное полотно — Генри Форд в лютую стужу разгоняет пикетчиков струей из брандсбойта. Эта задиристая картина получила широкую известность и больно царапнула самодовольных мещан, заставив членов комитета по премиям Карнеги горько пожалеть, что они когда-то присудили ему деньги и славу.
После скандального успеха музеи отказались иметь с ним дело, кроме разве что левых выставок да идальговской картинной галереи, где верховодили сами художники.
Прекрасно, решил он, значит, его признали настоящим мастером. До конца своих дней он так и останется паяцем и нахалом, норовящим заглянуть даме за корсаж или ущипнуть пониже талии. До последнего часа его будет преследовать ощущение неприкаянности. Но это неважно. Главное — быть непогрешимым как художник.
Он вновь прижался губами к поблескивающим волосам Миллисент.
— Это верно. От ее убеждений он и свихнулся вправо.
Милли беззвучно расхохоталась, и этот смех придал Отто уверенность. Нет, она не догадывается о его любви. Никогда не догадается. Все предосторожности излишни.
Окружной прокурор почтительно ждал, пока Бэрнс Боллинг отведет руку от глаз и поднимет голову. Затем снова стал мягко задавать вопросы.
Кортес. Итак, мистер Боллинг, вы сказали, что двинулись по переулку. Расскажите, как вы шли, кто был впереди, кто сзади, что делала толпа, — словом, все подробности — понимаете?
Боллинг. Хорошо. Шериф на этот раз взял заключенного за правую руку, я — за левую, двое полицейских встали позади, и мы пошли сквозь толпу в сторону тюрьмы.
Кортес. Вы лично или кто-нибудь из полицейских не вытаскивали пистолеты? Толпе вы никак не угрожали?
Боллинг. Нет, я не вытаскивал. И не видел, чтобы кто другой хватался за оружие или угрожал.
Кортес. А что делала толпа?
Боллинг. Галдела и вопила. Кричала, что мы, мол, не имеем права вести его в тюрьму и должны отпустить, ну и все такое.
Кортес. Под словом «его» вы подразумеваете арестованного?
Боллинг. Да.
Кортес. В это время вы видели у кого-нибудь в толпе оружие?
Боллинг. Нет, не видел. Правда, кто-то попытался ударить меня молотком. Но промахнулся.
Кортес. А кто это был? Вы его не узнали?
Боллинг. Транкилино де Вака, один из обвиняемых.
Кортес. Позднее, если сможете, вы его опознаете. А теперь, скажите, толпа не пыталась отбить арестованного?
Боллинг. Вряд ли бы им удалось — мы его крепко держали. Но сам он пытался вырваться.
Хогарт (
Кортес. Ваша честь, догадка обоснованна, поскольку арестованному в конце концов удалось бежать.
Судья. Хорошо. Возражение отклоняется. Продолжайте.
Кортес. А каким образом он пытался вырваться? Покажите нам.
Боллинг. Упирался и рвался назад. Вот так.
Кортес. Он кричал? Просил толпу спасти его?
Хогарт. Возражаем. Прокурор подсказывает свидетелю.
Судья. Возражение принято.
Кортес. Арестованный говорил что-нибудь, когда вырывался?
Боллинг. Вроде бы сказал «пустите» или еще что. Точно не помню. Там кричали со всех сторон.
Кортес. Прекрасно. Продолжайте, пожалуйста.
Бэрнс замолчал и вновь потер лоб, словно собираясь с мыслями. Казалось, он говорит себе: «Держись, старина. Хоть и трудно, но скоро наступит конец». Затем он поднял глаза и, глядя мимо прокурора в публику, продолжал:
— Расталкивая толпу, мы прошли двадцать или тридцать шагов в сторону тюрьмы и канцелярии шерифа. Потом я вдруг услышал два выстрела и увидел, как Гилли пошатнулся и осел; его как раз крутануло ко мне лицом — рот широко открыт, а оттуда и из дыры в щеке хлещет кровь. Я сразу догадался, что ему конец, подхватил его и опустил на землю.
Лицо Боллинга оставалось бесстрастным, но он, казалось, не мог продолжать. Прокурор не торопил его.
Кортес. Что же вы сделали потом?
Боллинг. Выхватил пистолет — в десяти шагах от себя я увидел Кресенсио Армихо, он целился в меня. Я успел первым, он и упал; я выстрелил еще раз — чтоб уж наверняка. Тут слышу еще выстрел, уже за спиной. Обернулся, гляжу — второй в меня целится, Сирило Сандобаль. Я спустил курок, и он упал на четвереньки. Смотрю, он вроде бы пытается встать, тогда я выстрелил еще раз — больше он не шевелился. Потом толпа повалила Фоунера и начала избивать. Я бросился к ним, и они разбежались. Только тогда я увидел, как арестованный Арсе бежит вдоль переулка, и дал несколько выстрелов ему вдогонку, но, должно быть, промахнулся. Во всяком случае, ему удалось скрыться. Патроны кончились, и я… можно мне воды?
От стремления услужить за столом обвинения поднялась настоящая суматоха. Бен Мэллон собственной персоной подал свидетелю стакан воды. Тот осушил его одним глотком. Бен вызвался принести еще стакан, но Боллинг отказался.
Кортес. Мистер Боллинг, вернемся на секундочку к арестованному. По вашим словам, вы и шериф держали его за руки. Как же ему удалось вырваться?
Боллинг. Когда в шерифа попала пуля, он, понятно, выпустил Арсе. А я его отпустил, пока вытаскивал пистолет. Что он убежал, я заметил только позднее.
Кортес. Прекрасно. Потом вы стреляли в арестованного. А что дальше?
Боллинг. Фоунеру удалось встать, но его шатало. Тут подходит Паттерсон и говорит, что ранен. Рубашка у него вся в крови. Я взял у Паттерсона пистолет и велел Фоунеру тут же вести его в больницу. Потом выстрелил несколько раз, чтобы очистить переулок — само собой, в воздух — и перезарядил свой пистолет.
Кортес. Выходит, вы остались со всей этой оравой один на один?
Боллинг. Нет, тут к нам подоспели начальник полиции Ларсен и Сешенс. Я оставил их в переулке, а сам отправился в канцелярию шерифа, взял ручной пулемет и вернулся вместе с моим двоюродным братом Бэттом. Бэтт осмотрел тело шерифа и показал мне, что его пистолет все еще был в кобуре. Он даже выхватить его не успел.
Было видно, как сильно переживает Боллинг смерть друга, и публика притихла из уважения к его горю. Поэтому зрители были вдвойне шокированы, когда из первого ряда раздался хриплый яростный выкрик:
— Ay! Que mentiroso![145]
Повинуясь автоматическому рефлексу, Транкилино де Вака, сидевший сзади Агапито, стремительно нагнулся вперед, чтобы зажать ему рот. В следующее мгновение Транк был готов отрубить себе руку, потому что, хотя он и успел вовремя остановиться, резкое движение привлекло внимание Бена Мэллона к истинному нарушителю.
Театрально тыча в Агапито пальцем и нанизывая друг на друга зловещие обвинения, Мэллон требовал «покарать нарушителя за оскорбление суда».
Половина зрителей, обмениваясь громкими замечаниями, вскочила на ноги, чтобы получше разглядеть виновника.
— Quien grito?[146]
— Все они такие, эти красные!
— Pues, un de los presos, que no?[147]
— Вон тот толстяк с кривым ртом.
— Нет, тот, что сзади. Я сам видел, как он дернулся.
— Прекратить шум!
Судье Беку пришлось немало поработать молотком, прежде чем наступила тишина. Затем он пальцем подозвал переводчика.
— Я хочу, чтобы нарушитель ясно понял меня, — произнес он, — поэтому буду говорить по-испански. В нашем суде, как вы знаете, и испанский, и английский в равной мере являются официальными языками. Агапито Ортега, levantese usted. Встаньте.
Агапито ждал этого приказа и проворно вскочил на ноги; обеими руками он подтянул вверх живот и расправил комбинезон. Потом, повернувшись вполоборота к зрителям, сердито огрызнулся.
— Я не есть красный смутьян, я есть республиканец. — Из уголка его изуродованного рта побежала струйка слюны, он шумно всосал ее обратно и вытер подбородок рукавом. Затем заложил руки за спину, как его приучили в тюрьме, и принялся ждать.
Судья Бек бегло заговорил по-испански; переводчик повторял фразу за фразой.
Переводчик. Агапито Ортега, вы нарушили порядок в суде. За это вы должны быть наказаны. Если бы вы позволили себе такое во время суда присяжных, я сурово наказал бы вас. Но сейчас не стану. Поблагодарите за это товарищей по несчастью. Здесь решается их судьба, точно так же как и ваша. Так же как и вы, они принимают близко к сердцу каждое сказанное здесь слово. Но соблюдают при этом порядок. Пусть их поведение станет для вас примером. В следующий раз я уже не буду снисходителен. (
Судья (
Хогарт (
Судья. Суд разрешает защитнику сделать соответствующее разъяснение.
По знаку Хогарта Транкилино поднялся, чтобы переводить, и на мгновенье почувствовал себя дома. Совсем как на собрании Совета безработных, там, под высокими тополями Ла-Сьенегиты, когда они посылали делегацию во главе с Майком Ковачем выяснить у шерифа Гилли, за что арестовали Рамона и Артуро. Кажется, с тех пор прошла целая вечность, а ведь собрание было всего за два дня до беспорядков. До чего ж за решеткой медленно тянется время…
В тюрьме поговаривали, будто обвинение собирается состряпать из того собрания «заговор» и выставить дело так, будто именно тогда было принято решение убить Гилли. А по чести говоря, Транкилино и не припомнит более скучного и тихого собрания. Назначили делегацию к Гилли да выбрали, кому ехать на конференцию безработных. И все. Впервые Кресенсио Армихо и Поло Гарсиа не выступили с пламенными речами, а про то, чтобы кокнуть шерифа, и слова сказано не было. Обычно тюремные слухи оказываются удивительно верными, но этот — явная чушь. Впрочем, следует при первой же возможности поговорить об этом с Фрэнком Хогартом.
Он кончил переводить и нехотя сел. Бэрнс Боллинг в свидетельском кресле ждал продолжения допроса.
Кортес. А теперь, мистер Боллинг, вернемся к слушанию дела Арсе судьей Эверсливом. После того как арестованный подал толпе знак, вы, по вашим словам, велели полицейским закрыть окна и запереть дверь…
Боллинг (
Кортес. Я рад, что вы разъяснили нам эту деталь. Потом, мистер Боллинг, вы заявили, что видели, как в вас целился Армихо. Значит ли это, что в его руке был пистолет?
Боллинг. Это… да, конечно.
Кортес. А у Сандобаля вы тоже видели пистолет?
Боллинг. Да.
Теперь, когда необходимость сидеть вытянувшись и сложив руки за спиной отпала, Аполлонио Гарсиа наклонился вперед и, облокотившись на широко расставленные колени, уставился в пол. Он чувствовал себя обманутым и разбитым: теперь он efectivamente chinga’o[148]. Про таких, как Боллинг, индейцы говорят, что у них два языка. Может, Боллинг где и видел пистолет — коли на то пошло, так Поло тоже видел, и даже не один, но только не у Сирило Сандобаля. Кому и знать, как не Поло, — он ведь не отходил от Сирило ни на шаг.
Убегая от полиции, Рамон упал. Он упал, потому что ослеп от газа, а другие люди — их тоже ослепило — метались из стороны в сторону и сбили его с ног. Поло и Сирило помогли Рамону подняться, но глаза у Рамона были еще полны слез, и тогда Сирило взял его за руку и побежал к выходу из переулка. А этот Боллинг — правильно ему Агапито прямо в лицо сказал «mentiroso» — этот лжец с двумя языками выстрелил Сирило в спину. Видно, целился в Рамона, но промахнулся и попал в Сирило. Боллинг еще два раза стрелял, но ранил Маркоса де Риваса и Эулалию Чавес — Рамон-то уже убежал.
Вам надо правду? Боллинг убил Сирило выстрелом в спину, вот и вся правда. Не такой это подвиг, чтобы можно потом хвалиться в cantinas — какой я храбрый, застрелил сзади безоружного рабочего. Тогда этот бандит пускает в ход свой лживый язык, и presto — никто не успел глазом моргнуть, а у Сирило уже появился пистолет, и они стоят лицом к лицу — совсем как в старину на duelo, все очень красиво и по-благородному; вот как, мол, было дело, когда он убил Сирило.
Прав Агапито! Mentiroso — вот он кто!
Может, пистолет и вправду был и даже кто-нибудь и стрелял в Боллинга, но только не Сирило. Claro, ясно одно — этот бандит не знает, кто стрелял, вот и говорит, что стрелял Сирило — сам убил человека выстрелом в спину, а выставляется героем. Хорошо, что Боллинг не знает, кто в него стрелял, пусть валит на Сирило — тот уже на небесах, — и за чужой грех его там не накажут. Бог, он все видит, бог знает, что Сирило не стрелял. Только плохо, очень плохо, что этот Боллинг такой mentiroso, вдруг он заметил, как Поло подобрал еще теплый пистолет? (Поло думал, что это пистолет Фоунера, исчезнувший потом неведомо куда — во всяком случае, никто из арестованных ничего о нем не знал). И еще — вдруг Боллинг заметил, как Агапито вырвал пистолет и бросил на землю, а кто-то подобрал и пустился бежать, но вот кто это был, Поло не знает — он видел человека только в спину (и Боллинг мог его видеть только в спину), а догадываться Поло боится, чтобы случайно не сболтнуть во сне лишнего.
Поло охватил панический страх — тот страх, от которого мешаются мысли и хочется бежать куда глаза глядят, но усилием воли он взял себя в руки. Нужно быть готовым к любому обороту дела. Один polizonte уже видел его с пистолетом или просто подозревал, что у него был пистолет; ведь когда толстый jefe de policia арестовал его у входа в cine[149], то тут же обыскал и спросил, где пистолет, а потом обозвал убийцей. Плохо, что jefe подозревает Поло, но если еще и Боллинг видел, как он поднял пистолет, так его лживому языку не долго заявить, будто Поло в него стрелял, в чем Поло — видит бог — не виновен, а если Боллинг скажет такую штуку в суде, так тут Поло и крышка, он и вправду efectivamente chinga’o.
Поло слабо разбирался в законах, но слышал, что если против тебя один свидетель, так это еще куда ни шло, тут оправдаться еще можно, но с двумя — твоя песенка спета: так что если на него навалятся и jefe, и Боллинг, то он chinga’o por cierto[150]. Тут уж одно остается — выкладывай все как есть, не скрывай мелкого грешка, потому что, если скроешь грешок да потом попадешься, так решат, что про большой, про смертный грех ты тоже соврал, а за смертный грех карают смертью; но если сознаться, что поднял пистолет, а вот стрелять не стрелял, — и видит бог, это правда! — так могут подумать, что раз про маленький грешок говоришь правду, так и про смертный грех тоже не врешь. За маленький грешок, конечно, взгреют, но не сильно, no mas. До смерти, как за большой, не поджарят…
Пол Шермерхорн понимал, что в попытке протащить версию о «бунте и заговоре» обвинение постарается причислить к бунтовщикам не только тех, кого видели в переулке, но и тех, кого заметили у входа в суд. Старинный закон возлагал «равную ответственность» на всех, кто находился «непосредственно на месте бунта или поблизости от него»; и Дьюи с Луисом явно примутся доказывать, что черный ход находился «поблизости» от главного входа, хотя от одного до другого толпе пришлось бежать полтора квартала. Вряд ли это у них пройдет, но набить цену, чтобы потом легче торговаться, — это они попробуют.
Успех или неудача их дела, несомненно, зависела от свидетельских показаний Боллинга и от того, насколько Берни Бек им поверит. Процедура опознания Боллингом обвиняемых оказалась трудной и долгой. Боллинг ходил взад и вперед вдоль скамеек, останавливался, тыкал пальцем в опознанного, называл его по имени и прибавлял, где его видел — у входа в суд или в переулке. Каждый раз прокурор расспрашивал его, откуда и насколько хорошо он знает этого человека. Чаще всего Бэрнс вспоминал, что видел его или ее среди пикетчиков, демонстрантов или же в составе делегации к шерифу. Но Пол обратил внимание, что, говоря о вожаках, о таких, как Транкилино де Вака, Майк Ковач или Консепсьон Канделария, — Бэрнс неуклонно подчеркивал, что всегда видел их в первых рядах пикетчиков или делегатов.
Пол записал все имена. Список получился внушительный — двадцать девять человек. Отдать под суд такое количество народа, да еще по обвинению в убийстве, Берни Бек, конечно, не решится. Придется ему выбирать — но по какому принципу?
Шермерхорн попробовал представить себя на месте судьи. Можно выбрать тех, кого видели с оружием в руках, и тех, кто нападал на полицию — замахивался молотком или бил Фоунера. Пол воспрянул духом, увидев, что в списке остается только пять имен. Но пять — это нижний предел. Истинная цифра будет лежать где-то между пятью и двадцатью девятью.
Затем Пол прибавил к этой пятерке тех, кого Боллинг видел и перед зданием суда, и в переулке — выходило шестнадцать. Число вполне вероятное, но, проанализировав этот список, Пол был немало удивлен. Взять, например, миссис Поло Гарсиа: говорят, она почти слепа, а разве слепая способна обежать во весь дух целый квартал?
По циничной версии Фрэнка Хогарта, Бэрнс попросту выбрал среди обвиняемых самых активных забастовщиков и вожаков — именно тех, кто был «всегда в первых рядах». Почему же тогда он пропустил такого активиста, как Моби Дуглас? И почему включил Агапито Ортегу, про которого шла молва, будто во время забастовки он был осведомителем? И зачем понадобилось впутывать двух стариков? Одного из них, Хосе Амадо Контрераса, Боллинг обвинил в том, что, когда полицейские пробирались по переулку, он «шел за ними и кричал», а потом «прикрывал Арсе», когда Боллинг в него стрелял. Про другого, про старого Авилу, Боллинг сказал, что у черного хода он «стоял в первых рядах».
Если верить Боллингу — а он производит впечатление человека честного, — то по меньшей мере двое рабочих, а именно Армихо и Сандобаль, стреляли в него из пистолетов. Пол с самого начала был склонен принять эту версию. Ни того ни другого уже не было в живых, а поскольку они стреляли с разных сторон и никто не видел, чтобы они стояли рядом или переговаривались, это позволяло поставить под сомнение версию о заговоре. Если бы Фрэнк и Лео согласились признать, что Армихо и Сандобаль действительно могли принести с собой оружие — конечно же, по собственной инициативе и так, что никто об этом не знал (а возможно, они и сами не знали друг про друга), — то задача защиты существенно упростилась бы. Пол верил, что тогда — и только тогда — удастся добиться освобождения всех арестованных. В противном случае пятеро из них — а может быть, и все шестнадцать — предстанут перед судом…
Когда Луис небрежным тоном предложил защите приступить к перекрестному допросу, Пол заставил себя подняться с самым решительным видом.
Но не успел он подойти к Боллингу, как судья объявил десятиминутный перерыв.
— Передай дальше: кому в сортир — пусть шагают за конвоиром.
Вуди Лусеро вскочил… и тут же скривился от боли. Ступни еще не зажили. И все-таки он захромал вдоль кресел за остальными. В уборную ему, правда, не очень хотелось, но посидишь на одном месте — и даже такая прогулка покажется в удовольствие. Прямо вроде туристической поездки.
Почти все зрители остались в зале — боялись, что займут их места. Вуди с интересом глядел, как публика вставала и потягивалась, будто в перерыве между таймами. После тюрьмы приятно видеть новые лица! И до чего же красивы женщины — все, без исключения. Молодчина этот бородач Саваоф, здорово он их придумал.
Заметив в толпе девушку с такими же льняными волосами, как у Джейни, Вуди до самых дверей не спускал с нее глаз. Он явно идет на поправку. В первые дни, лежа с высокой температурой в тюремном лазарете, он мечтал только о воде со льдом или о карьерах Мраморного Каньона, где можно купаться голышом; теперь же он все чаще думает о Джейни и детишках. Этой ночью он с волнением представлял, как снимает с нее очки…
Моби заметил, что он разглядывает толпу в вестибюле, и засмеялся.
— Брось это дело, Вуди, — сказал он густым басом. — Ее здесь нету. Я знаю — тоже хотел дочку отыскать. Их тут никого нет. Слишком много работы дома — вот в чем дело. Я волнуюсь не меньше.
Он тихонько подтолкнул Вуди к дверям мужского туалета.
— Вчера получил от Зайчонка открытку. Она там присматривает за целой оравой ребятишек. А помогает ей Аделита Виджил. Так что вроде все в порядке. А все же на сердце кошки скребут — не одному же мне она кажется такой хорошенькой, всегда найдется какой-нибудь мерзавец — помнишь, как тогда, в первый день облавы… А через год она станет совсем взрослая. Да-а. Страшно будет даже на работу уйти. Хоть беги из этого города куда глаза глядят.
— Эй, верзила, прикрути свой кран! — сказал конвоир. — Судья ждать не будет.
— У больших и накапливается больше, — сказал Вуди. Даже конвоир хихикнул — среди «красных» из Реаты только Вуди и считался приличным парнем.
Вообще-то Вуди было не до шуток. У Моби, например, есть алиби, и он может твердо надеяться, что уже сегодня его освободят, а вот Вуди… Его обвиняют, будто он бил Фоунера ногами. Дело не шуточное. Правда, о пистолете пока не сказали ни слова. Так что, может, он никакого пистолета и не хватал? Если уж Бэрнс, который, видно, умудрился рассмотреть почти все в этой давке, не видел у него пистолета, значит, никакого пистолета и не было. Тогда они смогут пришить ему только драку, но уж никак не убийство. Вот он и отделается условным приговором. А может, его и совсем оправдают… и тогда… тогда завтра он уже сможет снять с Джейни очки. А еще лучше, если она снимет их сама…
Джек Гальегос рассчитывал, что в перерыве он легко затеряется в толпе. Но из зала почти никто не ушел, и, пробираясь вдоль ряда к проходу, он чувствовал, что слишком заметен. Потом он стал искать черный ход и налетел на полицейского.
Джек испуганно извинился и спросил, где туалет. Полицейский показал, и он прямиком отправился туда — боялся, что, если пройдет мимо, то вызовет подозрение.
В мужской комнате толпились тюремные стражники; форма у них была совсем как полицейская. Джек постоял у писсуара, но без всякого толку. Затем, притворившись, что все в порядке, застегнул ширинку и вышел.
В этой стороне вестибюля была только окружная канцелярия да кабинеты судей. Джек пересек длинный коридор и увидел наконец черный ход… но и там у двери маячил полицейский.
Он обескураженно повернулся и хотел уйти, но тут дверь дамской комнаты открылась и вышла Панси.
— Здравствуйте, мистер Гальегос, — обрадованно сказала она, да так громко, что Джек даже вздрогнул, ожидая, что сбегутся полицейские. Панси за рукав потянула его в зал.
— Идемте побыстрее, а то наши места займут. Судья Бек просто великолепен. Правда?
— Угу, — ответил Джек. — Само собой.
Ответил он, правда, довольно рассеянно, потому что из туалета как раз выходил Лео Сивиренс. Уж Лео-то наверняка знает, что делать. Но Панси, видно, решила, что обидела его.
— Ваши ребята тоже прекрасно держатся. А сегодня утром, когда ЛЕСИАР вышел на улицу с транспарантами, я чуть не умерла от волнения. Прямо Петроград в семнадцатом году.
— Извините, пожалуйста, мне надо переговорить вон с тем адвокатом. До скорого! — сказал Джек и отошел.
Может, до перерыва на обед ему посидеть со своими, а когда все начнут расходиться, он спокойно уйдет вместе с толпой?
Лео он догнал у самого входа в зал.
— Лео, постой, у меня к тебе дело.
— Не сейчас, Джек. Уже начинают.
Джек схватил его за руку.
— Oye. Послушай, — настойчиво зашептал он. — Говорят, меня вот-вот арестуют. Прямо здесь. Не знаю, что и делать.
— Кто арестует? Иммиграционные власти?
— Si, федеральный судебный исполнитель.
— Давай-ка войдем, — сказал Лео и уже в зале добавил: — Федеральная полиция сюда вряд ли полезет: суд подлежит юрисдикции штата. А в остальном — положись на меня.
За перекрестным допросом Бэрнса Лидия Ковач следила с особым вниманием. Чутье подсказывало ей, что если показания Бэрнса будут опровергнуты — скажем, его поймают на явном вранье, как Эверслива, — то Майк, считай, свободен. Поэтому она с нетерпением ждала, когда Пол покончит с предварительными вопросами и перейдет к сути дела.
Шермерхорн. Насколько я помню, мистер Боллинг, вы показали, что в то утро, когда судья Эверслив слушал дело Арсе, при вас был револьвер сорок пятого калибра. Другого оружия при вас не было?
Боллинг. Нет, сэр. Другого не ношу.
Шермерхорн. Понятно. Выходит, газеты преувеличили, когда расписали вас как шерифа старой школы, вооруженного двумя пистолетами?
Боллинг. Да.
Шермерхорн. А вы случайно не помните, что за пистолет был в тот день у шерифа Маккелвея?
Боллинг (
Шермерхорн. Так скажите, если не трудно.
Боллинг. У него был автоматический пистолет.
Шермерхорн. Сорок пятого калибра?
Боллинг. Да.
Шермерхорн. А помощник шерифа Паттерсон? Что было у него?
Боллинг. Точно такой же пистолет.
Шермерхорн (
Боллинг. Револьвер. Самовзводный револьвер сорок пятого калибра.
Шермерхорн. Иными словами, у всех четверых полицейских был сорок пятый калибр?
Боллинг. Да.
Шермерхорн. А вы знаете, что «роковая пуля», убившая шерифа Маккелвея, тоже была сорок пятого калибра?
Лидия Ковач подалась вперед: от возбуждения у нее пересохло во рту. Не важно, что последний вопрос был опротестован и вызвал спор. Этот спор лишь убедил всех присутствующих, что та «роковая пуля» — как назвал ее доктор Дель Бондио — действительно была сорок пятого калибра. Когда судья наконец разрешил свидетелю отвечать, тот сказал:
— Нет, не знаю. Лично я ее не проверял. А стоило бы.
Казалось, что он просит разрешения прямо сейчас осмотреть эту пулю и засвидетельствовать, что она вовсе не сорок пятого калибра. Но адвокат не дал ему такой возможности.
А он не дурак, этот Шермерхорн, подумала Лидия, приободрившись.
Шермерхорн. Хорошо. Теперь о другом. Кроме пистолетов, у вас еще были слезоточивые бомбы, не так ли?
Боллинг. Да, у всех.
Шермерхорн. У всех четверых?
Боллинг. Да.
Шермерхорн. И вы пустили их в ход?
Боллинг. Лично я — нет. За других ручаться не могу.
Шермерхорн. Может быть, вы слышали или видели взрывы?
Боллинг. Нет, сэр.
Шермерхорн. И запаха газа не почувствовали?
Боллинг. Нет.
Шермерхорн. А газ никак на вас не подействовал? Слезы у вас, к примеру, не потекли?
Боллинг. Нет, сэр.
Шермерхорн (
Боллинг. Да, правильно.
Шермерхорн. Вы держали его одной рукой или обеими?
Боллинг. Сначала одной. За левый локоть. Но он здорово упирался, и я побоялся, что ему удастся вырваться. Еще я подумал, что толпа тоже может ему помочь. Тогда уж я схватил его обеими руками.
Шермерхорн. Обеими руками за локоть?
Боллинг. Нет, сэр. Я решил, что за шиворот будет сподручнее. Правой рукой я ухватил его за шиворот, а левой крепкой держал за кисть.
Шермерхорн. И что же, перестал он упираться?
Боллинг. Нет, не перестал.
Шермерхорн. Кстати, он был в наручниках?
Боллинг. Нет.
Шермерхорн. А как вы заставляли его идти? Пинками или кулаками?
Боллинг. Нет, сэр, ни тем, ни другим.
Шермерхорн. Может быть, выкрутили руку, чтобы не упирался?
Боллинг (
Шермерхорн. Но ваш долг обязывал вас доставить его в тюрьму. Как же все-таки вы принудили его идти?
Боллинг. Мы его тащили. Он упирается, а мы — тащим.
Шермерхорн. И все это время вы держали его за шиворот — держали «довольно крепко». Так вы, кажется, сказали?
Боллинг. Не так уж и крепко.
Шермерхорн. Вы уверены, что не душили его?
Боллинг. Уверен.
Шермерхорн. Значит, время от времени вы давали ему глотнуть воздуха?
Боллинг. Ему приходилось куда легче, чем мне.
Ну и скользкий же тип, думала с досадой Лидия. Шермерхорну так и не удалось сбить его. Теперь настал черед Лео Сивиренса. «Задай ему, Лео, — шептала она. — Покажи ему, где раки зимуют».
Когда Лео подошел к свидетелю, его глаза слезились, он шмыгал носом, а по красной шее прямо на взмокший воротничок градом катился пот. Но во рту у него до того пересохло, что голос звучал хрипло, скрипуче, и он тщетно водил языком по спекшимся губам. Лидии было просто больно смотреть на него, а на Майка, зная, что и он страдает, она даже не решалась взглянуть.
Когда Лео задавал первые вопросы, ее подмывало крикнуть, что на столе защиты стоит полный графин. Только ведь ему не вода нужна…
Сначала Лео так мямлил, что соседи Лидии обменивались удивленными улыбками, но как только он взялся за Боллинга по-настоящему, то сразу же перестал казаться смешным.
Сивиренс. Мистер Боллинг, когда вы опознавали… когда вы называли имена… людей, которых вы, по вашим словам, видели в переулке, вы начали с… Транкилино де Вака. Была ли на это какая-либо… особая причина?
Боллинг. Я уже говорил, что, когда мы вышли из здания, он замахнулся на меня молотком.
Сивиренс. Только за это вы на него и в обиде? (
Боллинг. Друзьями? Я бы не сказал. Нет, не были.
Сивиренс. Но отношения у вас были хорошие?
Боллинг. Никаких отношений у нас не было.
Сивиренс. А вы давно знакомы с мистером де Вака?
Боллинг. Несколько лет.
Сивиренс. При каких же обстоятельствах, где и когда вы с ним познакомились?
Боллинг. Во время забастовки на шахте. Он всегда в первых рядах пикетчиков — и в то утро явился первым.
Сивиренс. Когда еще вы его видели?
Боллинг. Когда шла забастовка из-за пособий для безработных. И потом, он вечно приводит всякие делегации и по всякому поводу сканда… протестует.
Сивиренс. А вы сами когда-нибудь бастовали, мистер Боллинг? (
Боллинг (
Сивиренс. По вашему тону я заключаю, что забастовки не вызывают у вас особой симпатии. Не так ли?
Боллинг. Как я понимаю, законом это не запрещено. Но сам бы я бастовать не стал.
Сивиренс. Хорошо, а стали бы вы… Нет, вычеркните… После этого так называемого… бунта вам не приходилось обсуждать с мистером де Вака, что именно он должен показать в суде?
Боллинг (
Сивиренс. Не пытались ли вы… как бы это сказать?.. предложить мистеру де Вака сделку…
Боллинг (
Сивиренс. Ладно, а после смерти шерифа Маккелвея вы с мистером де Вака о чем-нибудь говорили?
Боллинг. Только допрашивал, как и многих других.
Сивиренс. Понятно.
После того как Лео увидел графин с водой, напряжение в зале ослабло. Он налил себе целый стакан и вернулся к свидетелю, даже не обратив внимания на Фрэнка Хогарта, который пытался дать ему шепотом какой-то совет.
Сивиренс (
Боллинг. Ничего подобного!
Сивиренс. Я имею в виду Кресенсио Армихо и Сирило Сандобаля…
Боллинг. Нет.
Сивиренс. И вы отрицаете, что Транкилино де Вака отверг ваше предложение?
Боллинг. Я никому никаких предложений не делаю. И ему не делал. Так что и отвергать ему было нечего.
Сивиренс. Хорошо. Следующим в вашем списке стоит Агапито Ортега. Давно вы его знаете?
Боллинг. Лет десять, может, двенадцать.
Там, где сидел Агапито, раздались приглушенные голоса — соседи предостерегали его и просили вести себя на этот раз спокойнее.
Сивиренс. Разве не правда, что во время забастовки вы заставляли Агапито Ортегу доносить на членов Коммунистической партии?
Боллинг. Нет. Само собой, мы его допрашивали, но все, что он нам сообщил, он сообщил по доброй воле.
Сивиренс. Я не говорю, мистер Боллинг, что вы прибегали к пыткам. Меня даже не интересует, что вы ему обещали.
Боллинг. Ничего я не обещал.
Сивиренс. Но разве не правда, что позднее мистер Ортега пожалел о сделанном и подвел вас? И не предупреждали ли вы его, что теперь всем соглашениям между вами конец и если он попадется, то пусть пеняет на себя?
Боллинг. Нет, ничего такого я не помню.
Шум вокруг Агапито стал громче, и судья резко опустил молоток. Весь зал понимал, что подсудимый Ортега был вне себя от ярости — из-за того, надо думать, что показания свидетеля далеки от истины. Добившись нужного впечатления, Сивиренс заглянул в свои заметки и перешел к следующему вопросу.
Сивиренс. Под номером три в вашем списке значится мистер Ковач. А его вы давно знаете?
Боллинг. Порядком. Но до последнего времени Ковач ни во что не лез. Он один из руководителей Ассоциации защиты рабочих и часто околачивается возле окружной тюрьмы — хлопочет за арестованных или возглавляет какую-нибудь делегацию.
Сивиренс. Такую же делегацию он возглавлял накануне беспорядков. Хотел узнать, какие обвинения предъявлены Рамону Арсе и другим. Не так ли?
Боллинг. Не знаю. Я в тот день ездил по делам в Компостеллу.
Лео пошел к столу, где сидели защитники, но совсем не за водой, как думала Лидия. Покопавшись в книгах и документах, он нашел пресловутый экстренный выпуск «Лариат» с репортажем о беспорядках и показал свидетелю. Бэрнс признал, что читал про делегацию рабочих, которая приходила к шерифу Маккелвею.
Сивиренс. Выходит, вы знали, что мистер Ковач возглавлял делегацию?
Боллинг. Узнал уже после, когда прочел.
Сивиренс. Тем не менее до того, как дали распоряжение об аресте?
Боллинг. Да. Но арестован он был за другое.
Сивиренс. Мистер Боллинг, я хотел бы обратить ваше внимание на первую страницу выпуска, на статью под заголовком «Срочные меры против красных». В ней, в частности, говорится следующее — я буду цитировать: «Исполняющий обязанности шерифа Бэрнс Боллинг обещал немедленно принять самые энергичные меры, чтобы выловить в городе всех, кто связан с коммунистами, независимо от их положения». (
Боллинг. Нет, не точно. Я таких заявлений не делал.
Сивиренс (
Боллинг (
Сивиренс (
Боллинг. Да.
Судья (
Сбитый вмешательством судьи, Лео выпил еще стакан воды и вытер платком шею. Уверенности он уже не чувствовал. Тем не менее снова кинулся в бой.
Сивиренс. Скажите, мистер Боллинг, не вам ли подчинялись полицейские, охранявшие после беспорядков больницу?
Боллинг. Нет, не мне. Но организовала охрану канцелярия шерифа.
Сивиренс. Готовы ли вы поклясться… Нет, вычеркните… Могли бы вы утверждать под присягой, что… что никто, кроме облеченных полномочиями лиц, не имел возможности получить доступ к раненому Сирило Сандобалю и…
Боллинг. Нет, я не…
Сивиренс. …и дать ему яд.
Боллинг (
Едва Бэрнс выговорил эти слова, как Мэллон вскочил и закричал, что обвинение протестует. Он начал было приводить обоснования, но тут крикнул сам Лео.
— Мы не обвиняем вас, мистер Боллинг, что вы отравили его. Хватит и того, что, по вашему же признанию, вы его застрелили. У меня все!
Он шел к своему месту под стук судейского молотка, аплодисменты Лидии и членов ЛЕСИАР, под требования вычеркнуть эти слова из протокола и протесты против оскорбительного поведения адвокатов. Судья восстановил тишину.
Когда покрасневший до корней волос Лео сел, к свидетелю направился Фрэнк.
Чтобы страсти поутихли, он начал допрос очень осторожно. Сначала он заставил Боллинга повторить кое-что из прежних показаний — ему хотелось найти расхождения в ответах, выявить противоречия и доказать, что у свидетеля не такая уж хорошая память. Но, не обнаружив ничего, что заслуживало бы внимания, Фрэнк в конце концов вернулся к вопросам, затронутым Лео.
Хогарт. Вы, кажется, утверждали, мистер Боллинг, что на протяжении пяти лет были близким другом шерифа Маккелвея. Это верно?
Боллинг. Да.
Хогарт. И после того как его убили на ваших глазах, вы, конечно, решили, что виновные должны понести наказание.
Боллинг. Я и сейчас так считаю.
Хогарт. И наказаны должны быть не только стрелявшие, но и те, кто был с ними связан? Так вы считаете?
Боллинг. Да. Все, кто участвовал в заговоре.
Хогарт. Я мог бы выразить протест против вашего ответа, мистер Боллинг, и потребовать, чтобы его вычеркнули из стенограммы, поскольку существование заговора никем пока не доказано. Вы знаете об этом?
Боллинг. Нет, не знаю.
Хогарт. Ладно. Поскольку судья смягчил процедурные требования, я не буду настаивать на своем праве. Следующий вопрос. Из ваших показаний явствует, что названных вами обвиняемых вы знали в основном в связи с забастовками и борьбой рабочих за свои права — скажем, за увеличение пособий по безработице, за освобождение забастовщиков из тюрьмы и тому подобное. Это верно, что вы не сочувствуете подобной борьбе? Как вы относились, например, к забастовке шахтеров?
Ответить Боллингу не пришлось — вопрос опротестовали как не относящийся к делу, а споры обвинения и защиты были в свою очередь прерваны судьей, который заявил, что, несмотря на смягчение процедуры, все же не намерен выслушивать речи, анализирующие цели или методы забастовщиков Реаты. Право рабочих на забастовки и пикетирование уже неоднократно подтверждалось судами. Поэтому в рамках данного слушания забастовку в Реате и деятельность АЗР по защите забастовщиков, поручительству и так далее суд будет считать законной. Фрэнк одобрительно закивал.
Хогарт. Хорошо. Не вдаваясь в историю рабочих волнений в Реате, можете ли вы подтвердить, мистер Боллинг, что в целом не сочувствуете деятельности тех людей, которых опознали? Я имею в виду их участие в забастовках, борьбу за увеличение пособий, защиту арестованных и тому подобное.
Боллинг (
Хогарт. Вы правы, мистер Боллинг. Вопрос получился слишком общим. Возьмем, например, Транкилино де Вака. Вы сказали, что он руководил пикетчиками, возглавлял борьбу безработных — то есть всегда находится в первых рядах. Считаете ли вы, что его деятельность идет на благо обществу?
Боллинг. Нет, мне она не по вкусу — ни под каким соусом.
Хогарт. Или возьмем мистера Ковача. Вы говорили, что в АЗР он человек заметный. Как, по-вашему, его работа приносит обществу пользу или не приносит?
Боллинг. Нет, по-моему, не приносит.
Хогарт. Можете ли вы назвать хоть что-то в деятельности этих людей, что пошло бы на пользу Реате или какой-то значительной части ее населения?
Боллинг. Нет, пожалуй, не могу.
Хогарт. Вы категорически против их деятельности?
Боллинг. Да.
Судья Бек неодобрительно покачал головой, и жиденькие аплодисменты умолкли. Затем он повернулся к свидетелю:
— Короче, мистер Боллинг, так ли тяжело вы переживаете смерть своего друга, шерифа Маккелвея, что готовы дать заведомо ложные показания — лишь бы послать тех, кого вы полагаете виновными, на электрический стул?
Публика замерла. Вслух электрический стул был упомянут в этом зале впервые.
— Нет, ваша честь. Я только хочу, чтобы виновные не ушли от наказания.
Некоторым зрителям хотелось захлопать, но решимости явно не хватало.
— Продолжайте, мистер Хогарт, — кивнул судья.
Ложные показания! Видно, судья тоже сомневался. У Фрэнка крепла мысль не выставлять свидетелей защиты. Можно обойтись и перекрестным допросом.
Хогарт. Мистер Боллинг, вы утверждаете, что видели в руках Кресенсио Армихо и Сирило Сандобаля пистолеты. Можете ли вы их описать?
Боллинг. Нет, сэр. Не могу (
Хогарт. Укажите хотя бы калибр.
Боллинг. Мне не хотелось бы гадать.
Хогарт. В этом наши желания полностью совпадают. Но какое же оружие вы имели в виду, когда посылали помощников шерифа обыскивать жилища рабочих?
Боллинг. Мы хотели восстановить порядок, поэтому искали любое оружие, которым можно натворить бед.
Хогарт. Даже детские мелкокалиберки?
В зале послышались смешки. Чтобы заглушить их, Боллинг повысил голос.
— Мы искали любое оружие, — сказал он. — Из ружья двадцать второго калибра тоже можно убить человека.
— Мистер Боллинг, — голос Фрэнка звучал так, будто он обращался к десятилетнему школьнику, — вы полицейский и стоите на страже закона. Неужели вы не знаете, что закон запрещает проводить поголовные обыски? Четвертая поправка…
Боллинг. Мы и не проводили…
Хогарт. Извините, я еще не кончил. Закон требует, чтобы в ордере на обыск было точно указано, что именно вы ищете; если, к примеру, это оружие, то какое — пистолет сорок пятого калибра или ружье двадцать второго. Указывается и точное место, где вы предполагаете его найти…
Боллинг. Мы выписывали…
Хогарт. И на каждый предмет, а также на каждое из предполагаемых мест необходим отдельный ордер. Вы, значит, выписали несколько сот ордеров?
Боллинг. Да, немало, но в основном мы их выдавали не на обыск, а на арест лиц, которые подозревались в убийстве.
Хогарт. И какое же оружие, кроме мелкокалиберки, вы обнаружили по этим ордерам?
Боллинг. Никакого, только это ружье.
Хогарт. Вы хотите сказать, что в результате десятков обысков вами обнаружено одно игрушечное ружье?
Боллинг. Да, только ружье двадцать второго калибра.
Хогарт. А пистолеты, которые, по вашему утверждению, вы видели у Кресенсио Армихо и Сирило Сандобаля, — про них вам совсем нечего сказать?
Боллинг. Нет, описать их я не могу.
Хогарт. Не можете? Меня это и не удивляет! Сначала вы подстрелили Кресенсио Армихо и Сирило Сандобаля, а уже потом стали считать, что видели у них пистолеты и стреляли в целях самозащиты. Разве не так?
Боллинг (
Фрэнк бросил взгляд на своих коллег. Те подали знак, что вопросов у них нет.
— У меня все, — сказал Фрэнк.
— Свидетель свободен, — объявил окружной прокурор.
Садясь на свое место, Фрэнк уже не сомневался, что никаких пистолетов у рабочих не было. А если и были, обвинение пока боялось их описывать — не хотело ошибиться. Непродуманное заявление, будто убийство совершено из ружья Мики Ковача, лопнуло как мыльный пузырь, и они стали осторожнее. Все же им совершенно необходимо найти у рабочих эти два пистолета — настолько необходимо, что они могут их и подкинуть. Тогда новый свидетель, не дававший показаний на предварительном следствии, скорее всего какой-нибудь платный провокатор, заявит на суде, что видел у Армихо и Сандобаля пистолеты, и опишет их во всех подробностях. Но пока не проведут баллистической экспертизы пули, убившей шерифа, пока не установят, из какого пистолета она выпущена, они не рискнут давать описания. А уж после экспертизы в дома рабочих будет подброшено и победно «найдено» именно то, что надо.
Перед перерывом на обед обвинение и защита сделали неожиданные тактические ходы. Хогарт представил в качестве вещественного доказательства заверенную справку из больницы св. Луки, что пуля попала Сирило Сандобалю в спину. А главный прокурор Дьюи Соумс со всей возможной учтивостью внес предложение «не тратить зря драгоценного времени» и считать, что все остальные показания их свидетелей просто подтверждают показания исполняющего обязанности шерифа Бэрнса Боллинга.
После краткого совещания с коллегами Шермерхорн заявил, что защита тщательно обдумает предложение и даст ответ сразу же, как только суд возобновит работу.
Заседание возобновится через полтора часа, объявил судья Бек. Представители и представительницы печати уже бросились к телефонам и на почту, судья Бек уже стоял, ища взглядом жену, когда Лео Сивиренс пробился сквозь толпу и закричал прямо из середины прохода:
— Ваша честь, обождите!
Толпа на секунду остановилась, а затем снова потекла к дверям. Тяжело дыша, Лео добрался до стола судьи.
— Ваша честь, — сказал он задыхаясь, — мне стало известно, что в зале находится федеральный судебный исполнитель; он собирается арестовать и выслать из страны человека, который может понадобиться защите в качестве свидетеля.
— Что? — Хогарт и Шермерхорн тоже протиснулись к столу.
— Джека Гальегоса, — сказал им Лео.
Судья Бек нахмурился.
— Его уже вызвали в суд?
— Еще нет, ваша честь.
— Я сейчас же напишу повестку, — вмешался Хогарт. — Но пока бумаги будут готовы, свидетель может оказаться вне досягаемости.
— У меня есть предложение, — сказал Лео. — Судья имеет право вызвать свидетелем любого человека в зале. Не могли бы вы вызвать мистера Гальегоса прямо сейчас?
Бек посмотрел в дальний конец зала.
— Хорошо. Пусть будет по-вашему. Но имейте в виду, господа, я не несу ответственности за действия федеральный властей, если они нарушат мой приказ.
Судья Бек стукнул молотком.
— Спасибо, ваша честь.
Лео кинулся по проходу, настойчиво, словно заклинание, повторяя про себя: «Они не осмелятся нарушить его приказ, не осмелятся наложить арест в суде, не осмелятся…», но тут он собственными глазами увидел, что уже осмелились. Судебный исполнитель вел Гальегоса за локоть к дверям. Лео яростно прорвался сквозь толпу и схватил Джека за другую руку.
— Остановитесь! — завопил Лео. — Я протестую! Это незаконно! Он вызван судьей в качестве свидетеля!
Судебный исполнитель, огромный квадратный детина, так крепко сжал кисть Лео, что тому пришлось выпустить Джека.
— Вы арестованы, — сказал он, — за чинение препятствий федеральному служащему при исполнении обязанностей.
Лео застыл точно парализованный. Он не мог выговорить ни слова. Потом детина отпустил его руку и, повернувшись к Джеку, толкнул его в сторону машины.
— Арест условный, — бросил он через плечо и то ли еще что-то добавил, то ли просто язвительно хихикнул.
Лео медленно приходил в себя. Зрители, ухмыляясь, поглядывали на него.
Условный арест ровным счетом ничего не значит. Но Джек! Ведь Джек прожил в этой стране двадцать лет. Здесь родилась его жена, здесь родились все его дети. Придется бороться. Еще один акт произвола! Еще одно грубейшее нарушение прав…
Если он сейчас же не выпьет, то просто-напросто взвоет. Будет стоять здесь и выть.
Пока адвокаты совещались в кабинете Пола, Миньон сидела в приемной с Лидией и миссис Вулф — вдруг понадобится выполнить какое-нибудь поручение.
Миссис Вулф радовалась обществу. Лицо у нее было взволнованное.
— Господи, спаси и помилуй, — говорила она театральным шепотом, — ну и дела! Мало я, что ли, натерпелась на прошлой неделе, когда торчала одна в реатинской гостинице, а к мистеру Полу (это я потом узнала) как раз пристал пьяный с пистолетом? От бандитского города чего и ждать; но если вам угрожают в собственном кабинете, всего за полмили от Капитолия — это уже, знаете, слишком!
Миньон и Лидия переглянулись. Что с ней, мания преследования?
Первой нарушила молчание Лидия.
— Говорите, угрожали?
Миссис Вулф кивнула и закусила губу, словно боялась расплакаться.
— Я расскажу, но только вы никому ни слова. Пока утром вы были в суде, вдруг звонит телефон, и какой-то человек — себя он так и не назвал — просит мистера Пола; потом, значит, спрашивает, кто я, я отвечаю: секретарша и могу ему, что нужно, передать. Он и говорит: «Передай-ка своему боссу, чтоб убирался из города. Здесь белая страна и всякие вонючие красные нам ни к чему». Так и сказал — представляете?
Но реакции на свой рассказ она ожидала совсем иной.
— Конечно, представляю, — совершенно спокойно ответила ей Миньон. — Мне тоже звонят в гостиницу с такими угрозами Фрэнку.
— Да что там, — добавила Лидия. — Старые фокусы, можете не бояться.
— Я и не боюсь! — воскликнула миссис Вулф, позабыв, что минуту назад утверждала обратное. — По-моему, все это даже смешно. Вообразите — назвать мистера Пола «красным»! Я, конечно, попыталась тому типу все объяснить, но он только и сказал: «Смотри, не забудь передать, а то и тебе не поздоровится». Да пускай пугают сколько влезет, — добавила она, и ее голос стал точь-в-точь как у кинозвезды в приключенческом фильме. — Будь я проклята, если передам хоть слово. Во всяком случае, не раньше, чем мистер Пол кончит на сегодня работать. Не хочется его расстраивать. Вот только не знаю — стоит ли мне оставаться тут одной.
— Пойдемте с нами в суд, — предложила Миньон. — Уверена, что мистер Шермерхорн не будет возражать, когда узнает, в чем дело.
— А если позвонят еще раз, дайте-ка поговорю я, — сказала Лидия. — Нам такие штучки не впервой.
— Господи помилуй, что же вы ему скажете?
— Скажу, что я из полиции, номер их телефона уже засекли, и полицейские выехали с ордером на арест. Еще посмотрим, кто скорее из города уберется.
Когда зазвонил телефон, миссис Вулф подумала, что это опять угрозы, и подошла не сразу. Но звонил всего лишь мистер Пол. Он просил ее заказать по телефону бутерброды и молочные коктейли.
— Давайте я сама схожу, — предложила Миньон. — Мне все равно надо кое-что купить, да и быстрей будет.
Сделав заказ, она зашла в телефонную будку, позвонила в «Демократ» Эспиди и рассказала, что Пола запугивают.
— Сначала в Реате, — напомнила она, — а теперь вот здесь.
— Я не забыл, — ответил Спиди. — Д-думаю, что и на этот раз звонил к-к-кто-нибудь из Реаты. Мы могли бы дать передовицу — город, мол, наводнили хулиганы, которые пытаются запугать служителей п-правосудия. Надо будет узнать, что скажет мое начальство.
Когда Миньон с полным кульком бутербродов и молочными коктейлями в вощеных пакетах уже собиралась выйти из аптеки, туда вошла Пан Пармали.
— Какой succes fou[151], дорогая, — обрушилась на нее Пан. — В зале почти весь город — все, кто хоть что-то собой представляет. Даже твердолобые вроде Марии Уинтер и Стэптона Уоллса. И la p’tite[152] Анжелика Блай со мной пришла, а Мейми Ларго приехала из самого Уайтуотера. Подумать только: Джеми Лант сказал, что после перерыва придет Сибил Шермерхорн — она ведь вообще никуда не ходит. Будет и вся компания Уорти, кроме самого Уорти и Анны Форрест. Я так обрадовалась, что выпила за обедом два двойных мартини. Да, чуть не забыла — уже несколько дней таскаю с собой. Вот. Пять бумажек по двадцать долларов.
Она вынула из кошелька деньги и сунула их Миньон в свободную руку.
— Никогда не догадаетесь, от кого. Умерли бы, если б узнали. — Она подвинулась поближе, словно для того, чтобы шепнуть имя, но потом замотала головой. — Нет, я ведь обещала. А знаете, что я решила? Хочу пожертвовать на борьбу половину моих акций «Американской меди». Но остальные попридержу, чтобы иметь право задать им перцу из-за условий в Реате. Насчет второй половины — это Палмер Уайт придумал. Разве не здорово?
— Я бы очень хотела сказать больше, чем просто «спасибо», — поблагодарила Миньон, — но я, простите, теку.
— Что-о? — взвизгнула Пан, но тут же подавила смех.
— То есть не я, а обед. Молочные коктейли всегда протекают. Может быть, встретимся в суде?
— Кто придет первым, пусть займет места.
Миньон поспешила назад, обдумывая дорогой, кто же мог дать эти деньги. Может быть, Уорти Шорт — вдруг ему стало стыдно за жадность на той неделе? А может, Анжелика Блай? Миньон вчера встретила девчушку на улице, и та дала ей десять долларов. Не исключай никого, подумала она уже в сотый раз. Даже самый гнусный дармоед, и тот хочет казаться человеком.
Едва они вышли из зала суда, как Лео попросил у Пола что-нибудь выпить, но Фрэнк был против.
— Только не на пустой желудок. Сначала надо поесть.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем из аптеки принесли еду; Лео молча давился липким коктейлем, а когда наконец получил рюмку виски, ему сразу потребовалась вторая; он потянулся за бутылкой, и никто его не остановил.
Но не успел он и подумать о третьей рюмке, как Фрэнк уже протягивал бутылку Полу; она исчезла в нижнем ящике стола, как в фамильном склепе, и в душе у Лео что-то оборвалось от горького ощущения невозвратной потери.
— Вот телеграмма на имя мадам Перкинс[153] с протестом против высылки свидетеля. — Фрэнк протянул Полу густо исписанный желтый бланк. — Надеюсь, она не покажется слишком резкой?
— В самый раз, — сказал Пол. — А я позвонил федеральному прокурору. Он обещал, что Джека Гальегоса не увезут из Идальго без нашего ведома. Ну а теперь, раз с мелочами покончено, давайте подумаем, что делать с предложением Соумса.
Сам Пол настойчиво советовал это предложение принять и выдвигал два главных довода:
— Первый — это судья Бек. Очень плохо, если он вдруг решит, будто мы хотим превратить простое предварительное слушание в репетицию настоящего судебного процесса или раздуть из него громкое дело вроде дела Сакко и Ванцетти или Скотсборо. Он посчитает, что мы хотим отвести ему роль судьи Тайера. Такая идея вряд ли придется ему по вкусу, и тогда нам крепко достанется. Во-вторых, стоит ли напоминать, что на основе показаний Боллинга суду могут быть преданы лишь обвиняемые, которых он назвал. На этом этапе их вину доказывать не обязательно. Но поскольку в показаниях Боллинга упомянуто меньше половины арестованных, то остальных судья обязан освободить, а освободит, вероятно, еще больше. Он, конечно, может выпустить и всех, но рассчитывать на это не стоит. Главное тут вот что: согласимся мы с их предложением — и на свободу выйдут больше тридцати человек, а дадим выступать свидетелям — они впутают и множество других наших подзащитных.
— Если разобраться, — продолжал Пол, — так в показаниях Боллинга нет ни одного нового факта — все уже и так появлялось в газетах. Даже подтвердись каждое его слово, вина за убийство падет на Армихо, или Сандобаля, или на обоих. Пусть еще обвинение докажет, что наши подзащитные имели хоть какое-то отношение к убийству. Кричать и стрелять — это не одно и то же. Избить Клайда Фоунера — еще не значит убить шерифа Маккелвея или даже содействовать побегу арестованного.
Пол отпил глоток коктейля и подготовился к возражениям Фрэнка и Лео.
Фрэнк начал вполне дипломатично. Если Пол убежден, что Армихо и Сандобаль виновны — это одно дело; но если не убежден, то надо обязательно изменить создавшееся у всех опасное впечатление, будто двое коммунистов явились на слушание дела Арсе — Фернандеса с оружием, да еще убили полицейского при исполнении служебных обязанностей. Лично он, сказал Фрэнк, не верит в их вину и думает, что Пол тоже не верит.
Пол улыбнулся.
— Даже Боллинг не знает, кто стрелял в Маккелвея, хотя он стоял рядом.
— Вот именно, но не изменить создавшееся впечатление — значит как бы подтвердить, что для своих целей коммунисты прибегают к оружию и насилию, а ведь многие и без того так считают. Зачем же лить воду на мельницу обвинения? Им до смерти необходима какая-нибудь зацепка, чтобы убедить суд, будто действительно существовал заговор с целью убийства; а тогда уж они впутают в него и тех, чью принадлежность к коммунистической партии можно доказать, и тех, кто был «на месте преступления» рядом с Армихо или Сандобалем в переулке или просто в толпе перед зданием суда. Нет, хоть Армихо и Сандобаль мертвы, нам придется защищать их как живых — если, конечно, их вина не будет доказана точно. Нельзя допустить, чтобы показания Боллинга выглядели как доказательства.
— Знаю я этих реатинских блюстителей, — вмешался Лео. — Как облупленных знаю! Все они брехуны, а Боллинг — самый отъявленный, какими бы правдивыми ни казались его слова. Брехун высшего класса, чемпион.
Пол выдавил из себя улыбку, и Лео повернулся к Фрэнку:
— Можно мне, Фрэнк? — После виски он оживился, стал энергичнее. — Вы сами говорите, мистер Шермерхорн, что Бек и без новых свидетелей может отдать под суд около половины обвиняемых. Так оно, конечно, и есть. Ну а вдруг при перекрестном допросе этих свидетелей нам удастся поставить показания Боллинга под сомнение? Попробовать-то мы должны. Я не успокоюсь, пока мы не вытащим всех, всех до одного. И плевать мне, обидится или не обидится судья Бек. Хорошо бы его так припереть, чтобы он не выглядел ангелочком, если отдаст под суд хоть одного человека. Прошу прощения, если он вам друг, мистер Шермерхорн, но…
— Зовите меня, пожалуйста, Пол.
— Простите, Пол, но вот так я все и понимаю. Если мы согласимся с этим предложением, то многих поставим под угрозу.
Снова наступила очередь Фрэнка.
— Да и в чем сейчас главная цель, Пол? Получше разузнать, на каких уликах строится обвинение. Выслушать как можно больше свидетелей. Пусть они противоречат друг другу — легче будет поймать их на вранье. Только так мы и сможем подготовить хорошую защиту.
Пол тактично согласился, но предупредил коллег, что задирать Берни не стоит.
— Мы не имеем права проглядеть ни одну мелочь, которая может потом обернуться против нас — будь то характер судьи или его политические планы. И кстати, Фрэнк, — добавил он, — раз мы вернулись к мелочам, то ведь слушание сегодня не кончается, надо бы попросить судью, чтобы отдал распоряжение побрить арестованных перед завтрашним заседанием. Тогда они произведут куда лучшее впечатление.
— Молодчина вы, Пол, — сказал Фрэнк. — Дотошность — это девяносто девять целых и девять десятых нашей профессии.
— Защита, по всей вероятности, отклонит предложение, — сказал Дьюи Соумс и, скользнув взглядом по столикам во внутреннем дворе отеля «Эль Милагро», вновь уставился на хорошенькую девушку в дальнем конце. — Ради пропаганды они будут затягивать процесс, пока хватит сил.
Но думал Дьюи совсем о другом. Город, размышлял он, превращается в какой-то огромный загородный клуб. Где еще на всем Юго-Западе увидишь такую картину — под полосатыми пляжными зонтами, защищающими от жгучего солнца, сидят несколько государственных чиновников, потягивают коктейли и болтают о процессе рабочих из Реаты, точно обмениваются светскими новостями. Он вспомнил своего отца, одного из Бесстрашных Всадников Тедди Рузвельта, а впоследствии помощника губернатора — ух как бы старик заворчал, увидав, во что превратился его любимый Дикий Запад всего через поколение. Жвачку бы свою от злости проглотил! Сам-то Дьюи не возражает. У этих художниц в брючках явно есть на что посмотреть, притом они куда бойчее обычных провинциалок, а их радикализм — не так уж он и глубок, в этом Дьюи уверен. Стоит пустить слух, что его люди расследуют, откуда берутся деньги на защиту рабочих, — и они тут же разбегутся кто куда…
Артур Левицки не курил, но Бен Мэллон и Луис Кортес не отказались взять по сигаре, когда он протянул им кожаный мексиканский портсигар. Дьюи обрезал кончик и передал золотую машинку дальше.
— Если вы согласны… — прикурив, он выпустил густое облако поверх головы Левицки, — …если вы согласны, что показания Бэрнса вряд ли можно улучшить, тогда надо постараться, чтобы их хотя бы не опровергли. Оставшихся свидетелей я предлагаю отпустить по домам — кроме тех, конечно, без кого не обойтись, кто расскажет то, чего не мог знать Бэрнс. Вы как, не против?
Все трое кивнули. Правда, рассеянный взгляд Левицки был устремлен куда-то вдаль, будто он размышлял не о тактических ходах, а о сложных юридических абстракциях.
— Если я правильно понимаю, — продолжал Соумс, ставя на стол чашечку с кофе, — без тех женщин на крыше нам не обойтись. Одна засвидетельствует, что газ поднялся вверх, а не стлался по земле. Кстати, я хочу это особо отметить в заключительном слове. Другая — та, тронутая, — единственная, кроме Бэрнса, видела в толпе пистолеты. А она не откажется давать показания? Как по-вашему, Бен? Вы говорили, что, когда упрашивали ее первый раз, дело шло туго. Муж, кажется, не хотел, чтобы она впутывалась в это дело?
— Сейчас вроде все в порядке, — сказал Бен. — С ее мужем я говорил. Он не против.
— А ей вы об этом сказали?
— Черт! Дьюи, это как раз одно из тысячи дел, до которых у меня не дошли руки. Но муж, должно быть, сам скажет. Думаю, она не подведет.
— Хорошо. А кого еще? Деваться некуда — показания Бэрнса придется подтверждать или Клайду, или Курку. Будет подозрительно, если мы не выставим хоть одного из двух полицейских, которые находились с Бэрнсом в переулке. Но кого выбрать — вот вопрос.
— Клайд почти все время был без сознания, — сказал Луис. — Даже не видел, как Билли упал.
— Курок тоже не видел, — сказал Бен. — К тому же Борис за него боится — сами знаете эту историю: Курок считает, что мог случайно убить Билли, и хочет пойти сознаться.
— Я думал, Бэрнс его отговорил, — сказал Луис.
— Ну и свидетель из него получится, — заметил Дьюи.
Знать-то они знают, размышлял Бен, но никто до конца не понимает, как опасен этот Курок; взять хотя бы сплетни, будто у них с Мэй Маккелвей что-то было и Курок ревновал ее к Билли.
— Очень уж Клайд завирается, — сказал Луис. — Никогда не расскажет одну и ту же историю одинаково.
— Ничего. Возьмите на себя Ландавасо, а с Клайдом я управлюсь, — предложил Бен. — При перекрестном допросе он не будет врать в их пользу, а если его начнет заносить, когда вопросы будем задавать мы, то я уж его как-нибудь придержу. По-моему, можно его выпустить.
— Я не против, — сказал Дьюи, — а вы, Артур?
Левицки уткнул глаза в стол.
— Вы практики, вам и решать. Я тут всего лишь мозговой трест.
— Тогда решено — выпускаем Клайда, а Курок пусть отправляется домой. Хотелось бы обойтись и без Ландавасо, но по ряду пунктов он главный свидетель. Как, впрочем, и начальник полиции Ларсен, но этот-то хоть надежный. А как быть с Сойером? Лично я выпустил бы его вместе с той железякой, которую он подобрал.
Луис и Бен обменялись взглядами, как бы уступая друг другу очередь отвечать. Джиг Сойер был громила, трепливый болван, только и умеющий, что вербовать осведомителей. Но по какой-то причине он стал любимчиком главного прокурора — может быть, даже кандидатом в начальники полиции штата.
— Отлично, — сказал Бен.
— Конечно, — сказал Луис.
— Что с Бласом будем делать?
— А он уже здесь? — спросил Бен.
— Нет. Я подумал, мы до него все равно сегодня не дойдем.
— Давайте его пока отложим, — сказал Луис. — Посмотрим сперва, что получится с обвинением в заговоре. Если пройдет, то выставим его как эксперта по коммунизму.
— Все согласны? — спросил Дьюи и, когда его собеседники кивнули, продолжал: — Отлично. Значит, отсылаем Джейка и Курка домой, а Бэтту даем знать, чтобы не приезжал. Так?
Он в последний раз взглянул на девушку в конце дворика и отодвинул стул.
— Ну что? Пошли?
Отвечая на вопросы обвинения, Клайд Фоунер включил Моби Дугласа в список тех, кого он видел в «толпе» перед зданием суда, а затем в переулке. Пол Шермерхорн разозлился. Еще один подзащитный под угрозой! А все потому, что Фрэнк и Лео отклонили предложение прекратить допрос свидетелей. Его так и подмывало упрекнуть Фрэнка.
Позже он был рад, что сдержался: показания Фоунера оказались для защиты просто бесценными.
Вместо того чтобы подтвердить версию Боллинга, Фоунер по многим пунктам с ней разошелся. Конечно, он не мог знать, что произошло, когда он лежал без сознания и когда застрелили шерифа Маккелвея. Правда, придя в себя, он «вроде бы слышал несколько выстрелов», но вот как рвались бомбы, включая его собственную, как Армихо с Сандобалем стреляли в Бэрнса, как падали Паттерсон и Маккелвей — этого он не видел, не знает он и кто в них стрелял или в кого стрелял Паттерсон, сам-то Фоунер «определенно» ни в кого не стрелял, а когда «очухался, пистолет куда-то исчез», — это уж он знает точно.
Невероятно, чтобы столько важных событий произошло за те несколько секунд (вряд ли больше), пока Фоунер был без сознания. Свидетель, по мнению Пола, что-то скрывал. От умелого перекрестного допроса ему явно не поздоровится, и Пол не отказался бы провести его сам — если, конечно, Фрэнк не захочет сохранить эту привилегию за собой.
Он уже решил предоставить право выбора Фрэнку, но внезапно заметил в зале Сибил.
Пол знал, что значило для нее пожертвовать драгоценным послеобеденным сном. И эту жертву она, несомненно, принесла ради него; ему захотелось отблагодарить ее, сделать что-то незаурядное, выдающееся — пусть она наконец поймет, что его решение взяться за процесс — это не только донкихотский порыв выступить в «защиту беззащитных» и опорочить себя симпатией к «красным». Было бы неплохо доказать, что его участие в деле не повредит ни ему, ни ей, а, наоборот, даже укрепит его профессиональную репутацию и обеспечит его (а значит, и ее) будущее.
Не дождавшись, пока Мэллон окончит допрос, он прямо через стол зашептал Фрэнку:
— Отдайте-ка этого жулика Фоунера мне. У меня предчувствие, что я задам ему неплохую трепку.
Фрэнк ухмыльнулся:
— Уголовные дела, как я погляжу, начинают вас увлекать. Конечно. Берите на здоровье.
Сибил Шермерхорн казалось, что Пол так и не посмотрит в ее сторону. Уж не избегает ли он ее взгляда? Она даже чуточку разозлилась, но тут он встал, чтобы допросить бедняжку, которого стукнули молотком по голове, и, поймав наконец ее взгляд, с любовью и благодарностью улыбнулся. «Как ты хороша сегодня, — говорила его улыбка. — И как чудесно, что ты пришла. Спасибо, родная, спасибо».
Она и на самом деле неплохо сегодня выглядит. Конча, ее горничная, тоже сказала ей об этом, когда она уходила из дому. Сеньора сегодня muy bonita[154], уверяла Конча. Правда, Конча не прочь и польстить. «Элегантная» — было бы вернее. Одета она не вызывающе, но и не простенько, а именно так, как любит Пол, — строго, чтобы скрыть полноту… А может, все это одно тщеславие? И она будет наказана за гордыню? Завтра же и сляжет.
Ну и пусть. Разве нельзя ей хоть разок рискнуть здоровьем? Да и какой тут риск по сравнению с той опасностью, что угрожает Полу, с тех пор как он ввязался в этот ужасный процесс? Если его… и она заставила себя мысленно произнести страшное слово… если Пола убьют, то… то пусть уж он запомнит ее именно такой, как сейчас, — не прикованной к постели калекой, беспомощной и отталкивающей, несмотря на самые соблазнительные ночные рубашки и кофточки, а красивой, благородной женщиной, за которой он когда-то ухаживал, которую завоевал и взял в жены на горе и радость, бедность и достаток, болезнь и… Если она не переживет эту неблагоразумную вылазку, то пусть уж ее последний выход в свет запомнят как приношение на алтарь любви, как доказательство преданности мужу, которому она так мало дала и которому стольким обязана… В этой мысли было одновременно что-то сладостное и трагическое…
Тем временем, расспрашивая свидетеля относительно уже затронутых обвинением пунктов, Пол вынудил его еще раз сделать позорное признание, что в поисках одного-единственного револьвера (его же собственного) им было выписано «больше пятидесяти» ордеров на обыск. Потом он заставил Фоунера дважды разойтись с судьей Эверсливом, который утверждал, будто на слушание дела Арсе — Фернандеса вход был свободный: во-первых, Фоунер признался, что Эверслив поставил его у дверей «отгонять толпу», а во-вторых, сказал, что и шериф дал ему «приказ» никого не впускать. В руках Пола свидетель казался просто воском, и Сибил знала, что в конце концов Пол проведет его как последнего дурачка. Уж что-что, а это он умеет.
Она вспомнила тот ужасный вечер, когда он объявил ей о своем решении защищать рабочих Реаты. Как униженно она молила его не навлекать на себя такую опасность. «С нами перестанут здороваться. Подвергнут остракизму». Но он не захотел прислушаться к мольбам, его не тронули ни ее любовь, ни ее страх. «Давай посмотрим на вещи спокойно», — повторял Пол, хотя о каком спокойствии тут могла идти речь? Выстроив свои доводы рядами, словно готовый к бою легион, он безжалостно бросил их в атаку, смяв все ее протесты. А она ведь плакала, говорила, что он ее не любит — разве можно любить и так поступать? Да он попросту ее убивает, хладнокровно убивает, а зачем? Ведь и так ясно, что терпеть ему осталось не долго. Что ему стоит подождать, пока она сама не умрет? Вот он и станет свободным. Тогда пусть что хочет, то и делает — портит себе карьеру, защищает самых гнусных преступников и предателей, принимает любые муки… но зачем же мучить ее, она ведь и без того больна?..
Нет, он никогда не принимал ее болезнь всерьез, вот в чем дело. Всегда дразнил, подшучивал, говорил, что она куда крепче, чем кажется, его самого еще переживет, — а она ведь как раз и боялась его пережить. «Реата — это сущий ад, Пол, пристрелят и глазом не моргнут». Но он не слушал. Он говорил и говорил, выстоял, настоял на своем, а она измучилась, устала, сделалась покорной. И он убедил ее, что никакой опасности нет, что в Реате он будет под защитой полиции штата, да и звонить постарается чаще, чтобы она не беспокоилась.
Оставалось только призвать на помощь свою прежнюю веру в мужа и, сдержав слезы, подавив все страхи и сомнения, отпустить его.
А затем… Какой удар, какое жестокое отрезвление! С каким ужасом прочла она в утренней газете о происшествии в Реате… происшествии страшном и нереальном, словно оно из старой мелодрамы, где героя вот-вот перепилят круглой пилой. Полу грозила смерть от руки какого-то гангстера, ткнувшего ему в ребра заряженный пистолет. Еще секунда, и его нет в живых, а она — вдова…
Нет, страхи ее были оправданны! Хоть раз в жизни она оказалась права! А он — неправ, неправ, неправ! Но разве он признается? Конечно же, нет! Продолжает доказывать, что ничего серьезного ему не грозило. «Сибил, дорогая, тот тип был просто пьян — я мог его свалить одним ударом». Будто в руках пьяного пистолет менее опасен!
Нет, ей не выдержать… это уж слишком! Если он не откажется от процесса, то она… она…
Сибил помотала головой. Ничего она не сделает. Она ведь обязана Полу жизнью. Когда ее внезапно свалила болезнь — а случилось это в самый разгар ослепительного светского сезона, в благословенные для Америки времена президента Кулиджа — Пол, не колеблясь, принес в жертву все, что любил и чего добивался: доходную практику, высокопоставленных друзей, привилегированные клубы, прекрасный дом; все бросил, чтобы уехать сюда и спасти ей жизнь…
Жизнь?
Здесь?
Внезапно ей показалось, что он не спас ей жизнь, а изолировал от жизни — увез сюда, в этот стилизованный под глиняную хижину дом, в эту пустыню, где у нее нет друзей, а у него — практики, где его таланты пропадают — приходится связываться со всякими подонками (только посмотрите на грязные, небритые рожи этих уголовников). И ради чего? Ради гонорара? Да такие гроши любая уважающая себя прислуга швырнет вам в лицо!
Зря она приплелась в этот ужасный суд. И поймет ли он, что она хочет доказать ему свою преданность? Может быть, подумает, что она переменила взгляды и теперь одобряет его связь с коммунистами? О боже! А не проскользнуло ли в той его улыбке торжество, будто он наконец одержал победу в споре?..
Сибил часто дышала, пульс — сто десять в минуту, температура — не меньше 37,7. Она знала эти симптомы досконально. Приступ будет тяжелый. Пройдут недели, прежде чем она оправится от волнений этого дня, если вообще оправится. Тогда-то он, возможно, и поймет, но будет поздно.
А каким спокойным и собранным выглядит Пол, как вежливо, в своей обычной джентльменской манере, нападает он на мистера Фоунера, заставляя уточнить, что тот имел в виду под «несколькими выстрелами», которые услышал, когда пришел в себя, — их было четыре или сорок; она даже почувствовала жалость к взмокшему свидетелю.
(Сибил, дорогая моя, зачем ты становишься рабой термометра? Сколько раз ты мерила сегодня температуру? Несколько? Что значит — несколько? Может быть, скажешь определеннее? Четыре раза? Сорок?)
Но свидетель не дает загнать себя в угол. Полу удалось вытянуть лишь признание, что «один или два» выстрела Фоунер мог спутать с разрывами бомб — в суматохе определить было нелегко.
Затем, с хорошо знакомой ей напускной мягкостью, Пол начал завлекать Фоунера в ловушку.
Шермерхорн. Мистер Фоунер, давайте вернемся чуточку назад, к тому времени, когда вы еще были в сознании и сохраняли полную ясность рассудка. Вы ведь показали, что кинули бомбу до того, как раздались выстрелы. Правильно?
Фоунер. Да.
Шермерхорн. Зачем же вы ее кинули, если все было спокойно?
Фоунер. Хотел предотвратить беспорядки. Надо было разогнать толпу, чтоб не взбунтовалась.
Шермерхорн. И удалось?
Фоунер. Полагаю, что нет, если судить по последствиям.
Шермерхорн. Пожалуйста, не надо никаких «полагаю», мистер Фоунер. Да или нет?
(Сибил, дорогая, пожалуйста, не надо никаких «полагаю». Я же задал простейший вопрос — гуляла ты сегодня или нет? Выпила молоко или нет? Лежала до моего прихода или нет? Да или нет?)
Фоунер. Тогда придется сказать — нет!
Шермерхорн. Так-то лучше. Вы видели, как взорвалась эта бомба?
Фоунер. Нет, сэр, не видел.
Шермерхорн. Почему?
Фоунер. В то время меня как раз сбили с ног.
Шермерхорн. А куда вы метили?
Фоунер. Я хотел, чтобы бомба упала подальше, позади самой густой части толпы.
Шермерхорн (
Фоунер. Да, сказал позади, позади самой густой части толпы.
Шермерхорн. Почему же позади? Ведь тогда вместо того, чтобы отогнать толпу, газ должен был бросить ее на вас!
Фоунер. Другого выхода не было.
Шермерхорн. Возможно, я чего-то не понимаю, не могли бы вы объяснить?
(Может быть, я чего-то не понимаю, дорогая? Каким образом ты наберешься сил, если не будешь выполнять предписаний врача? Разве ты не хочешь выздороветь? Я просто стараюсь тебя понять. Не могла бы ты объяснить?)
Фоунер. Дело тут вот в чем. Если бы бомба взорвалась между нами и толпой, то не оказала бы на толпу никакого действия. Газ, естественно, погнало бы на нас…
Фоунер умолк и закусил губу, будто сказал больше, чем хотел. Но Пол делал вид, что ничего не замечает. Осторожнее, мистер Фоунер!
Шермерхорн. «Естественно», мистер Фоунер? Почему же «естественно»?
Фоунер. Естественно, а то как же? А про ветер вы забыли?
Шермерхорн (
Фоунер. Конечно. Он бы и погнал, не брось я эту жестянку подальше за толпу. А так газ понесло на них.
Шермерхорн. На людей? Ясно. И далеко вы бросили бомбу?
Фоунер. Футов за сорок или около того.
Шермерхорн. Значит, толпа — или, как вы говорили, самая густая ее часть — находилась от вас в сорока футах?
Фоунер. Нет, я этого не говорил.
Шермерхорн (
Фоунер. Я сказал, что мне хотелось кинуть бомбу футов за сорок, только тогда она упала бы совсем позади толпы. Гуще всего, по-моему, они толпились футах в тридцати. Но рядом их тоже хватало. Меня-то, например, кто сбил?
Шермерхорн. Понятно. А ветер? Дул, наверное, легкий западный ветерок?
Фоунер. Нет, ветер был довольно сильный.
Шермерхорн. Почему же он не погнал газ на вас, на полицейских?
Фоунер (
Шермерхорн. Вы совершенно уверены?
Фоунер. Конечно, уверен.
Шермерхорн. Но разве чуть раньше вы не утверждали, что, когда бомба разорвалась, вы уже были без сознания? Откуда же вам знать, почувствовали вы что-нибудь или нет?
Ну зачем быть таким мелочным? Ведь бедняга так старался! Его долг в том и состоял, чтобы не дать подонкам разбушеваться и разнести всю округу. Пол же об этом знает. Не он ли уверял ее, что не сочувствует радикалам, что всей душой стоит за сохранение закона и порядка. Зачем же тогда смешивать с грязью человека, который как раз и пострадал, защищая закон и порядок? Разве Пол не понимает, что, нападая сейчас на свидетеля, он добивается вовсе не «беспристрастного суда над несчастными подсудимыми», а сам подрывает закон и порядок. Надо не забыть сказать ему про это…
Прежде чем ответить, мистер Фоунер натянуто улыбнулся.
Фоунер. Я-то думал вы спрашиваете, что было до того, как я пришел в норму. После-то я вроде почувствовал запах, но совсем слабенький.
Шермерхорн (
Фоунер. Ну да… не могу. Если вопрос стоит так, то я должен ответить — не могу. Я валялся без сознания.
…О, вооруженный логикой, глухой к мольбам, равнодушный к любви, жестокий тиран! Ты прав, ты всегда прав. К чему сопротивляться, мистер Фоунер? Уступите ему и вы, судья Бек, — хлопните молотком и выпустите преступников. А ты, Сибил, ты — умри… (Нет, Сибил, живи! Живи до глубокой старости!)
Пол шепотом советовался с коллегами. Потом выпрямился, но, перед тем как вернуться к свидетелю, нашел ее глазами и снова улыбнулся.
Теперь он застал ее врасплох — с каменным лицом, и она тут же поспешила улыбнуться в ответ — улыбнуться мягко, с гордостью за него. Ее сопротивление слабело, стало страшно собственных жестоких мыслей. Да, она явно будет наказана, будет…
Прежде чем обратиться к свидетелю, Пол заглянул в бумагу, которую держал в руке.
Шермерхорн. Теперь, мистер Фоунер, я хочу перейти к списку людей, которых вы видели в толпе перед зданием суда или в переулке. Список, насколько я помню, был длинный. Вы уверены, что не допустили в нем ошибок?
Фоунер. Да, уверен.
Шермерхорн. Вы знаете по имени или внешнему виду каждого, кого назвали?
Фоунер. Конечно.
Шермерхорн. А после событий в переулке у вас был случай снова проверить свою память?
Фоунер. Да. В тот вечер, после беспорядков, мы выстроили всех подозреваемых и под лучами прожекторов выбрали тех, кого видели возле суда или в переулке.
Шермерхорн. На следующее утро вы их увидели еще раз. Правильно? (
Фоунер. А-a! Да, увидел.
Шермерхорн. Затем всех, кто был опознан вами и другими очевидцами, включили в список, не так ли? С тем чтобы предъявить им обвинение в убийстве без смягчающих вину обстоятельств и отдать под суд…
Мэллон (
Шермерхорн. Если суд позволит, это слушание я и не упоминал. Я лишь пытаюсь разобраться, как был составлен список обвиняемых.
Судья. Возражение отклоняется. Продолжайте, мистер Шермерхорн.
Шермерхорн. Спасибо, ваша честь.
(Спасибо, ваша честь. Вы признали, что я всегда прав. Спасибо, моя дорогая, маленькая, глупенькая жена, — ты признала наконец, что мое участие в процессе не угрожает ни нашей жизни, ни нашему положению).
Шермерхорн (
Фоунер (
Шермерхорн. И среди тех, кто был опознан лично вами, вы видите имена Кануто Абейта, Карлоса Кастаньона и Альфредо Заморы?
Фоунер (
Шермерхорн. К этому вопросу мы еще вернемся. Но в тот день после тройного опознания эти три человека были арестованы за убийство, не так ли?
Фоунер. В тот день — да, но после…
Шермерхорн. Сначала вы видели их перед зданием суда, потом вечером, в свете прожекторов, и, наконец, вы их видели в зале суда. Когда список составлялся, вы были уверены, что не допустили ошибки?
Фоунер. Конечно, но…
Шермерхорн. Очень хорошо. А теперь, мистер Фоунер (протягивая свидетелю другую бумагу)… я передаю вам еще один документ — заверенную копию табеля, взятого в конторе угольной компании. Перед вами список, не так ли? Список тех, кто в день беспорядков работал на шахте с семи тридцати утра. Правильно?
Фоунер (
Шермерхорн. Попрошу вас просмотреть список и сказать суду, не включены ли в него имена Кануто Абейта, Карлоса Кастаньона и Альфредо Заморы.
Фоунер. Включены, но поэтому-то…
Шермерхорн. Не будете же вы под присягой отрицать, мистер Фоунер, что три раза с уверенностью опознали этих людей как участников беспорядков, тогда как на самом деле они работали в шахте за несколько миль от места преступления?
Этот вопрос Шермерхорна стал на суде первой настоящей сенсацией. Многие зрители забылись и стали аплодировать. И, к удивлению Сибил, они совсем не возмущались Полом за помощь коммунистам, даже наоборот — хлопали ему за то, что он так здорово отделал Фоунера.
Теперь она беспокоилась совсем по другому поводу. Нужно ли аплодировать ей самой? Вдруг кто-нибудь потом скажет Полу: «Все хлопали, только ваша жена сидела нахохлившись, словно сыч…»
Аплодисменты уже стали стихать, а она так и не шевельнулась; ее сердце снова бешено колотилось.
Фоунер воспользовался шумом и не ответил.
Шермерхорн. Будьте добры. Я жду.
Фоунер (
Шермерхорн. О трех ошибках, мистер Фоунер, не так ли? Три раза вы ложно показали на невинных людей…
Мэллон (
Судья. Суд принял к сведению все эти факты. Продолжайте, господа.
Шермерхорн. Очень хорошо. А теперь, мистер Фоунер, что вы можете сказать о тех подсудимых, которых вы опознали уже здесь…
Мэллон. Возражаем!
Судья. Возражение отклоняется.
Шермерхорн. Можете ли вы быть уверены, мистер Фоунер, что здесь вы не допустили ошибок?
Фоунер. Ну, кто из нас не ошибается, как говорит мистер Мэллон. Люди иногда…
Шермерхорн. У меня все, ваша честь. Эти два документа мы хотели бы приложить к делу в качестве вещественных доказательств.
Свидетель встал. Коллеги пожимали Полу руку. Допрос кончился. И когда по залу уже покатился шумок, глаза Сибил заволокли долго сдерживаемые слезы.
Человек, сидевший с ней рядом, заметил, что она плачет.
— Что-нибудь случилось, сударыня? — заботливо спросил он. — Может, я могу чем помочь?
От мысли, что она устраивает сцену при посторонних людях, слезы потекли еще сильнее.
— Я — миссис Шермерхорн, — сказала она ни с того ни с сего. И тут же, стараясь придумать хоть какое-то объяснение, добавила: — У меня такой чудесный муж, что временами я не могу сдержать слез…
Пытаясь улыбнуться, она полезла за носовым платком.
— Да-а, адвокат он что надо, это уж точно, — сказал сосед, — не пойму только, зачем выгонять его из города? Он же не…
— Что? Слезы прекратились как по волшебству. — Что вы сказали?
— Черт! А вы не знали? Нате глядите. — Он показал ей номер «Демократа», который только что купил у мальчика в проходе. Газета была сложена, и виднелась только половина жирного заголовка:
Сибил чуть не закричала. Вырвала у него газету и перевернула.
Она закрыла рот рукой. Нет! Нет! Неужели опять?.. Потом пробежала глазами первый абзац:
Пола Шермерхорна, адвоката, практикующего в столице нашего штата и одного из защитников по делу о беспорядках в Реате, сегодня утром предупредили по телефону, чтобы «он убирался из города, а не то…». Неизвестный, отказавшийся себя назвать, заявил его секретарше, что ее хозяин — «красный», хотя на самом деле он республиканец консервативного толка. Поскольку сам Шермерхорн находился в то время в суде,
Сибил почувствовала, что пульс у нее замедлился до нормального, а затем стал биться редкими сильными толчками. Она спокойно поблагодарила соседа и извинилась за то, что вырвала газету. Затем, увидев, как Пол направился с сигаретой к дверям, встала и пошла к выходу.
Сибил не спешила. Она чувствовала себя совершенно спокойной. Вот события и доказали ее правоту. Спорить им больше не о чем. Наконец-то он поймет свою ошибку.
Она нашла его у дверей, на ступеньках. Он тоже купил газету и теперь просматривал ее. Заметив Сибил, Пол постарался спрятать листы за спиной.
Она беспечно рассмеялась и взяла его под руку.
— Не суетись, Пол. Я уже прочла.
— Я… я не знал… не имел ни малейшего представления, — начал он заикаясь. — Почему миссис Вулф или кто другой… почему никто мне не сказал?
Притворяется, будто ничего не знал. Но теперь не время уличать его во лжи. Пора нанести удар. Куй железо, пока горячо!
— Ну вот, — сказала она мягко, — теперь ты и сам видишь, как я была права. Пол, дорогой, если уж не ради меня, то ради себя самого брось процесс, пока тебя не убили.
Она с трудом подавила желание сорваться на истерический визг.
Но именно в его голосе вдруг зазвучали визгливые нотки.
— Кто-то… кто-то просто пошутил. Зачем же так расстраиваться?
Ну уж нет, подумала она. Теперь тебе не вывернуться.
— Но ведь это уже второй раз. Больше они предупреждать не станут.
Он смотрел ошеломленно, словно она вдруг заговорила с ним на иностранном языке.
— В конце концов, — продолжала она, — я оказалась не такой уж дурой. У меня действительно были причины для беспокойства.
— А может быть… — Он не договорил, будто его мысли вдруг приняли другое направление.
— Послушай, Пол! Пол! Да посмотри же на меня! Я больше так не могу. Сил у меня мало. Еще немножко, и я свалюсь. Приступ, видимо, будет тяжелый. Поэтому я хочу, чтобы ты прямо здесь поклялся мне бросить процесс. Как только это слушание закончится, тебе надо сложить с себя все обязанности.
— Опять за старое? — Глаза Пола сузились, и в них мелькнуло подозрение. — Возможно ли? — Его голос был так суров, что она вздрогнула. — Может быть, ты сама подстроила этот звонок, чтобы вырвать у меня согласие?
Она в ужасе застыла, не веря своим ушам.
Глаза Пола сразу смягчились.
— Прости меня. Не следовало так говорить. Я… я очень расстроен.
Поздно! Назад такие слова уже не возьмешь. И она их не простит. Он, видно, считает ее сумасшедшей. Не просто истеричкой, а помешанной.
— Сибил, да не смотри же так. Я беру свои слова назад. Прости меня. — Он протянул к ней руку.
Слишком поздно. Все ее надежды рухнули. Опять она неправа, опять вынуждена защищаться, а он — он прав или считает, что прав.
Она отвела глаза от его взволнованного лица и украдкой злорадно улыбнулась. Нет, она не сумасшедшая. — Это он сумасшедший.
Сибил внезапно забилась в рыданиях — таких сильных, что Полу пришлось поддержать ее, чтобы не упала. Она прижалась к нему.
— Отвези меня домой! — Ей показалось, что крик раздался откуда-то со стороны, издалека, как вопль потерянной, испуганной души. — Я больна, Пол! Я умираю! Отвези меня домой!
Когда Пол не оставил от показаний Фоунера камня на камне, Фрэнк Хогарт почувствовал полную уверенность в успехе. Ему стало окончательно ясно, что обвинение основано не на реальных доказательствах, а на одних лишь подозрениях и предубеждениях. Выставлять в таких обстоятельствах свидетелей защиты не стоило — много будет чести! Хватит и перекрестного допроса.
Фоунер не только свел на нет собственные показания и показания судьи Эверслива. Проницательные слушатели (и среди них, конечно, судья Бек) не могли не обратить внимания, что, по странному совпадению, Фоунер оказался без сознания, а непогрешимый Бэрнс Боллинг проявил удивительную ненаблюдательность как раз в то время, когда происходили главные события, а именно: 1. взорвалась бомба, и ветер понес слезоточивый газ назад, на полицейских; 2. убили Маккелвея; 3. ранили Паттерсона; 4. неизвестным (или пока не опознанным) лицом был сбит с ног Фоунер и, наконец, 5. Фоунер потерял пистолет. Интересно послушать, сказал Фрэнк Полу и Лео, что расскажет об этом злосчастном периоде Курок Паттерсон. Откуда взялись «неопознанные лица»? Можно ли поверить, будто ни один из трех опытных и зорких полицейских не видел, кто оглушил Фоунера? Гораздо правдоподобнее, что его ударил кто-то из своих — то ли боялся, что Фоунер сделает какую-то глупость или совершит непоправимую ошибку, то ли хотел наказать его за что-то уже сделанное, например за то, что, глотнув газа, Фоунер в панике застрелил Маккелвея.
Не исключено, что Фоунера, как утверждает обвинение, действительно сбил с ног какой-нибудь рабочий, но только не Транк де Вака, хотя вину пытаются свалить именно на него. Дело разъяснится после допроса Курка Паттерсона. Если и этот «не знает», кто оглушил Фоунера, то, значит, виноват он сам или другой полицейский. Если же он назовет Транка, то ложь будет нетрудно разоблачить.
Но следующим свидетелем, к удивлению Хогарта, вызвали не Паттерсона, а миссис Огасту Гестлер — одну из женщин на крыше. Неужто красивого светловолосого Паттерсона они придерживают, чтобы его «неожиданные» и важные показания наделали сенсаций в утренних газетах? А может, решили приберечь его до суда присяжных?
К предыдущим показаниям миссис Гестлер добавила лишь несколько новых неподтвержденных подробностей. Она, например, слышала «звон стекла», как если бы толпа разбила окно, хотя было известно, что ни одно окно по соседству не пострадало. Она единственная из всех утверждала, что толпу у входа в суд подстрекала «пожилая женщина маленького роста в черной шали с длинной бахромой»; кстати, в переулке эта женщина тоже появилась одной из первых. Заключенные тут же узнали в ней (как рассказывали Фрэнку позднее) старую Марту — энергичную и обычно невозмутимую мать Хулиана и Телесфоро Виджилов.
Но в ту решающую минуту, когда шла стрельба, с миссис Гестлер, как и со всеми другими свидетелями, что-то произошло. Правда, одно важное обстоятельство она удостоверила: по меньшей мере одна — а если припомнить, то две, если не три бомбы взорвались еще до выстрелов, но, кто бросил эту бомбу (или бомбы), она сказать не могла. Газ понесло не по земле, а вверх, прямо на нее — убийство поэтому она тоже не видела. Из глаз потекли слезы, начался кашель — миссис Крам даже пришлось оттащить ее от края крыши, так что никаких выстрелов она уже не услышала.
Во время нескончаемо долгого пути из комнаты свидетелей у Дафны Крам подгибались колени, а когда она протянула руку, чтобы дать присягу, — закружилась голова; и вся публика глазела на нее и, видно, шепталась про ее огромный зад. Но пока мистер Мэллон вел допрос, она не сводила с него глаз, полностью подчинилась ему, словно Трильби, загипнотизированная Свенгали[155], и постепенно ей стало казаться, что это не она, а он в ответе за те слова, которые срываются с ее губ.
В отличие от Гасси Гестлер она не приметила во главе толпы никакой старухи в черной шали, зато — к немалому удовольствию Мэллона — видела «здоровенного испанца со здоровенным пистолетом» (произнося эту фразу, Дафна ни с того ни с сего хихикнула). Очень жаль, что она не заметила, как тот человек стрелял, однако, оттаскивая миссис Гестлер от края крыши («газ на меня, видно, не действует — я даже не заплакала»), она все-таки услышала выстрелы и видела, как мистер Маккелвей упал. Потом раздались еще выстрелы и свалился тот здоровенный испанец. Но кто стрелял, она не знает.
— Спасибо, миссис Крам, — поблагодарил ее Мэллон, и Дафна мысленно взмолилась, чтобы бог не слишком жестоко покарал ее за ложь, произнесенную после того, как она поклялась говорить одну правду.
Когда свирепого вида адвокат с копной густых волос подошел, чтобы начать перекрестный допрос, миссис Крам прошиб пот. Казалось, он вот-вот бросится на нее, и она непроизвольно сжала колени.
Даже не попытавшись ни успокоить ее, ни завоевать доверие, Хогарт сразу же перешел к сути дела. Пронзив ее сердитым взглядом, он спросил, помнит ли свидетельница их разговор в Реате неделю назад. Тогда она говорила, что видела лишь «много незнакомых людей, которые толкались да бегали взад-вперед». По ее словам, она увела миссис Гестлер в дом еще до того, как начали стрелять, и ничего важного не видела.
— Зачем вы мне солгали? — вдруг закричал он, и Дафна сразу успокоилась. Предвидя этот вопрос, Мэллон отрепетировал с ней ответ, а кроме того, сказал, что запугивания адвоката дают женщине в свидетельском кресле огромное преимущество. На ее сторону тут же переходят симпатии присяжных, а если присяжных нет, то судьи и публики. Так что свою реплику она произнесла с напыщенной твердостью:
— Меня с детства учили не обсуждать свои дела с незнакомыми людьми.
Эти слова произвели магическое действие. В публике послышались смешки, а волосатый так удивился, что ему пришлось отступить к своему столу и выпить воды.
После этого он сделался куда вежливее, и Дафна разжала колени. Но спокойствие оказалось губительным — расслабившись, Дафна принялась думать, как она выглядит со стороны и как звучат ее ответы. Идею про благовоспитанных девиц, которые не доверяют незнакомым мужчинам, подал Карл — ему будет приятно услышать, какой она имела успех. Может, благодаря этому он посмотрит сквозь пальцы на то, как она неприлично захихикала, говоря про испанца со здоровенным пистолетом.
На самом-то деле она не видала никакого пистолета — так что, может, он был и совсем крохотный. Но мистер Мэллон заставил ее сказать про пистолет; да и человек тот умер, напомнил мистер Мэллон — никому никакого вреда не будет. Но уж если пистолет нужен, пусть будет огромным-преогромным; и Дафна невольно ежилась и хихикала.
Но теперь Волосатый завладел ею, зачаровал глубокими, как у Свенгали, глазами, а она запуталась, стала беспомощной. Она пыталась смотреть на пухлое, словно булка, лицо Гасси Гестлер, уже сидевшей в зале, но ее все время мучило сумасшедшее желание погладить Волосатого, который держал ее в своей власти, делал из нее полную дуру; да она и сама чувствовала себя полной дурой и только молилась, чтобы Карл не вышиб из нее последние мозги, когда она вернется домой. Да, отвечала она, сперва появился газ… нет, она не видела, как тот детина стрелял, не видела, и все. Газ попал ей в глаза, к тому же она тащила миссис Гестлер. Что? А, вот вы о чем… нет, нельзя сказать, будто газ вовсе не подействовал, а просто подействовал не так, как на миссис Гестлер, да-да, почти не подействовал. Как упал Маккелвей, она видела, но потом снова заплакала и, кто стрелял в здоровенного испанца, не знает, просто он упал. Да, выстрелов было много, ужас сколько — она не знает, как объяснить, что не видела никого, кто стрелял, — люди падали, и все… нет, второго испанца она не заметила, он, верно, стоял близко к стене дома, а она была на крыше и… наконец-то, слава тебе, господи, спасибо тебе, Карл — «свидетель свободен».
Вот и я, Карл, думала она, неуверенно пробираясь по проходу, и, выходя на улицу, под яркое весеннее солнышко, я возвращаюсь к тебе, Карл, можешь гордиться своей женушкой, своей дурочкой; она тебя не подвела и заслужила то самое лучшее, что ты можешь дать, и в любое время, когда бы ни захотелось.
Дафне так и не представился случай вставить вторую фразу Карла: «Я сразу бросилась к телефону, чтобы позвонить мужу, я всегда ему все рассказываю», — и тут она подумала, что надо бы действительно позвонить ему по междугородному и рассказать, как она выставила Волосатого полным дураком… да, она стойко все выдержала, а теперь на первом же автобусе помчится домой, а он, пока не закрылись винные лавки, пусть купит у Томми Фелтона бутылку, надо же отпраздновать успех — ведь как она отбивалась от Волосатого, защищая свою честь, — точно в кинофильме… нет, она не даст Карлу даже рта раскрыть, не даст спросить, как же это она ухитрилась не увидеть никого, кто стрелял, и не сказать ничего такого, что могло бы отправить человека на электрический стул.
Все равно смуглый и страстный испанец мертв, он мертв, бедняга, а где-то плачет женщина… и она сама плачет, бог весть отчего, спускается чуть не ощупью по ступенькам суда, чтобы найти кабинку телефона, и плачет.
Задача начальника полиции Эллиса Ларсена состояла, по-видимому, в том, чтобы уличить маленького Хесуса Хуареса и подкрепить обвинение против Поло Гарсиа.
Сразу же после беспорядков, тягуче рассказывал Ларсен, он увидел, как, держа в руке «что-то вроде пистолета», из переулка выскочил «маленький светлолицый» Аполлонио Гарсиа и сразу передал этот предмет другому человеку, личность которого не установлена. Вслед за ним выбежал «еще один низкорослый мексиканец» с дубинкой в руке. Ларсен вырвал дубинку и кинул ее за ограду пустыря на углу улицы. Гарсиа он арестовал через несколько минут возле кинотеатра на площади, второго же маленького мексиканца увидел только вечером, когда полиция выстроила арестованных для опознания. Тогда он и узнал, что этого человека зовут Хесус Хуарес. Дубинку же он разыскал только на следующее утро.
Отвечая затем на вопросы Фрэнка Хогарта, Ларсен прямо исходил потом — такого нельзя было объяснить даже его полнотой или безжалостностью адвоката. Стараясь облегчить свою задачу, он с готовностью признал, что не может описать ни размер (калибр) оружия в руке Поло, ни тип (револьвер это был или автоматический пистолет), ни цвет (никелированный или вороненый); не видел он также, чтобы Хуарес пустил дубинку в ход или хотя бы ею размахивал. Но, признаваясь в полном неведении, Ларсен производил впечатление безукоризненно честного человека, а это было не менее опасно, чем если бы он описал оружие до мельчайших подробностей.
Фрэнк решил сконцентрировать огонь на дубинке, которая фигурировала в деле как вещественное доказательство. Это не дубинка, настаивал он, а обычная тросточка, не тяжелее вот этого письма в его кармане, которое он получил сегодня утром. По маркам видно, что вес письма не превышает трех унций. Мы, сказал он, протестуем против того, чтобы трость приобщали к делу, — можно послать за почтовыми весами и доказать, что ее нельзя считать опасным оружием, но мы боимся задержать работу суда. Поскольку здесь нет присяжных, этот вопрос остается на усмотрение судьи.
Но обвинение не уступало. Даже прутик, заявил Мэллон, может стать опасным оружием, если ткнуть им в глаз противника, а уж подобную дубинку в руках преступно настроенного человека вполне позволительно рассматривать как потенциально смертельное оружие. Тот факт, что шериф Маккелвей был сражен пулей, еще не оправдывает другого, пусть и не такого опасного преступника, если он содействовал убийству.
Судья кивнул.
— С другой стороны, мистер Мэллон, — сказал он, — одно лишь наличие трости или дубинки еще не служит доказательством преступных намерений. Суд тем не менее принимает вашу точку зрения, и протест защиты против приобщения трости к вещественным доказательствам будет отклонен.
Хотя к Хесусу Хуаресу спор имел самое непосредственное отношение, он был совершенно не в состоянии серьезно размышлять о разнице между тросточкой и дубинкой. Ни того, ни другого у него не было, ни до каких палок он вообще не дотрагивался, a jefe de policia ничего у него не отнимал — так не все ли равно, какое слово они выберут?
Жизнью Хесуса сегодня распоряжалась некая неподвластная ему сила. Проснувшись задолго до рассвета, он почувствовал, что в камере кто-то есть — нет, не товарищ по заключению Мигель Ковач, а кто-то или что-то более и в то же время менее реальное. Это была та же таинственная сила, какую он ощущал в самые святые минуты мессы, когда дароносицу поднимают, и кажется, будто алая кровь Иисуса Христа начинает сверкать, радуя и укрепляя душу… Еще маленьким chamaco Хесус надеялся, что дева Мария проявит к нему милость и ниспошлет видение. Видение так и не явилось, но какая-то сокровенная сила не раз снисходила на него, и всегда в такие дни, когда он, как сейчас, особенно нуждался в помощи. Первый раз это случилось в Тепике; он был еще совсем молодым и лежал с переломами в больнице, но мучила его не физическая боль, а тревога за молодую жену, за его цветочек Хосефину, которая в двадцать лет должна была родить пятого ребенка, родить одна — ay de mi vida![156] — муж далеко, застрял в больнице, а в доме ни крошки хлеба… И сила не обманула его. Один Бог знает как, но все устроилось — кости быстро срослись, шахты снова открылись, и его — несмотря на бледность и изможденный вид — взяли на работу; невинного младенца Бог вскорости прибрал, а затем краснорожий агент из Штатов предложил им всей семьей поехать в товарняке на Север, в Реату, где платили в три раза больше, чем в Халиско.
Потом, в забастовку, когда он не работал, а деньги из забастовочного фонда через неделю все вышли, и у них с Хосефиной осталось на руках десять голодных детишек, сила эта снова пришла на помощь. На сей раз в образе Ча-Ча — сбившейся с пути, пропащей дочери. Ча-Ча вдруг приехала погостить и привезла в подарок деньги (деньги! Хосефина от радости даже всплакнула) — деньги для семьи и деньги для забастовки. И он молился за Ча-Ча, чтобы Господь простил ей грехи, о которых Хесус никогда не спрашивал и ничего не знал. Но он поверил дочери, когда та сказала, что готова гореть в адском пламени, только бы помочь querido[157] папочке, маме, братишкам, сестрам и бедняжке Даниелю, который попал под машину и помер прежде, чем священник успел отпустить ему крохотные детские грехи (хотя деньги все равно потребовал).
И прошлой ночью, стоя в холодной камере на коленях, Хесус молился за душу Ча-Ча, молился долго, пока вдруг не почувствовал, что та сила — вот она, здесь, наполнила собой камеру и уже переливается через решетку в другие камеры, льется по этажам и коридорам тюрьмы, окутывая его товарищей всемогущей любовью. За них он тоже молился — сохрани их, Господи, от боссов и от убивающей электричеством машины. Да будет им даровано спасение! Ведь все знают, кто поразил шерифа. Сам Бог покарал его за грехи, и он откроет эту истину людям, дайте только срок… а раз так, то не все ли равно, как они назовут палку — дубинкой или револьвером, стоит ли их слушать?
Лучше помолиться. Помолиться за душу Ча-Ча и за чрево Хосефины, откуда скоро появится на свет ребеночек — может, завтра появится или через неделю, а может, сегодня. Пятнадцатые роды, и он всегда принимал их сам, а сейчас — lastima, увы! — его с ней не будет. Прежде всего ребенок должен узнать своего отца, говорила Хосефина, да и матери легче отдать драгоценное сокровище своего чрева в руки отца, а не доктора или curandera[158]. Бывало, проходило несколько часов, пока Хесусу глубоко в шахте сообщали, что у жены начались схватки, и никогда — если он вообще мог прийти — она до его прихода не рожала. А явившись, Хесус отгонял знахарок с отварами и амулетами в сторонку, потом дотрагивался жилистой, наспех вымытой рукой до ее живота — пусть почувствует, что он готов, — и происходило чудо, к нему приходила сила, и он делал все, чему Хосефина его учила и что она сама переняла от отца, знаменитого врачевателя племени, который и ей, и ее сестрам помог выйти на свет из материнского чрева; и опять чудо — Хосефина рожала так легко, что ей почти не нужна была помощь.
А сейчас его рядом с ней не будет. Когда он лежал в больнице и ребенок родился без него, Бог вскорости взял его к себе, и Хосефина тогда сказала, что, раз отец его не встретил, ребенок почувствовал себя нежеланным и улетел на небо. Неужто это снова повторится? Сам-то он считает, что хорошо, если душа рано покидает эту юдоль скорби — горевать тут нечего. Но Хосефина думает иначе, ведь она тяжело вынашивала ребенка в чреве, отдавала ему плоть и кровь, кости и молоко тела своего, и, если он умрет, она станет винить Хесуса и около месяца будет совсем сумасшедшая.
Да, жить с Хосефиной — штука нелегкая. Если человек не вышел ростом, так ему и без того трудно на тяжелой работе, ну а если он к тому же смирный нравом, а жена крупная и сварливая — то еще труднее. Временами Хесусу хотелось, чтобы не Хосефина, а другая женщина пекла ему маисовые лепешки или лежала рядом на petate, да, другая, которая бы не так боялась забеременеть и не беременела бы так легко (от одного вида мужниных подштанников — сплетничали соседи); чтобы к желанию у нее не примешивался страх и она бы не вопила так громко в предчувствии наслаждения или боли.
Хесус никак не мог взять в толк, когда это жизнь успела превратить его хрупкий цветочек в толстую каргу, которая без конца кричит, а покладистой становится только во время родов. Казалось, она ненавидит его сильнее всего тогда, когда другие женщины чувствуют самую глубокую нежность, а любит лишь в те минуты, когда другие проклинают мужей, считая их виновниками своих страданий. Будто злость ей приятнее радости, а удовольствий она боится больше боли. Верно говорят умные товарищи из партии — тяжелая жизнь да непосильная работа больше разрушают, чем созидают. Женщины вроде Хосефины чем-то похожи на сильных мужчин: те тоже думают, что все могут выдержать, все на свете им нипочем, а если их ноша оказывается слишком тяжела — ее и поднять трудно, не то что нести до могилы, — тогда они приходят в ярость и ревут, словно раненые быки на арене. Уже прожив жизнь и став стариком (тридцать семь лет — не шутка!), Хесус начал кое-что понимать.
Эту слабость сильных, ее можно встретить и у умных людей, у марксистов, вроде его товарища по камере Мигеля Ковача, и у очень умных, как Транкилино де Вака, даже у самого умного из всех — companero Тэрнера; они считают, что все могут понять и одолеть, даже божью волю. Не нужен им бог, говорят они. Вот поведут они за собой людей, и те станут сильнее Бога. Невдомек им, что и они не свободны, не могут избежать даже суда, jusga’o, — не знают как. Пусть они и умные, и сильные, а все же уступают маленькому Хесусу Хуаресу, которому всю жизнь приходилось тянуть непосильную ношу — и как шахтеру, и как мужу, и как отцу. Он всегда совершал невозможное. Та могущественная сила делала для него все возможным.
Хосефина-то поняла это еще совсем молоденькой и поэтому вышла за Хесуса замуж. Хрупкий цветочек раскрылся перед ним, раскрылся ему одному — первому и единственному, до самой смерти; и не было такого случая — с горечью и гордостью размышлял он, — чтобы его семя не взошло в ее чреве плодами. Она прямо как могучая мать-земля индейцев племени Пима, когда отец-солнце согревает ее недра. Эта мать-земля, рассказывают индейцы, заснула однажды под кустом, широко раскинув сильные длинные ноги и улыбаясь всем телом, а отец-солнце согрел ее лоно, и сок куста нагрел, и прямо в нее кинул с ветки маленькое семечко; от этого семени она и понесла Старшего Брата — героя племени Пима.
Боже, иже еси на небеси, не дай чужим рукам принять младенца. Возьми его к себе, Господи, возьми его, рожденного в муках, ведь спаситель был распят и за него тоже…
…распят не на дереве, не на дубинке, а всего лишь на тросточке…
В его уши ворвался гул. Хесус поднял голову. Публика вставала, чтобы разойтись, уже поднялись и судья, и адвокаты. Неужто перепалка и вранье закончились? Неужто его уже осудили?
— Vamanos, дон Хесус, пошли; на сегодня все. — Старый веселый Хосе Амадо Контрерас стоял над ним и улыбался. — Нам пора назад, во дворец с электрическим троном.
Хесус понял шутку. Он печально улыбнулся и занял свое место в строю.
Хосе Амадо не мог не сравнивать утреннюю поездку в суд с возвращением обратно в тюрьму. Впервые за много дней, очутившись утром за воротами тюрьмы, companeros почувствовали себя почти счастливыми — их взбодрила теплынь и яркая весенняя зелень, вид деревьев, травы, дорогих машин, детей и особенно женщин. Теперь же они казались побитыми бездомными собаками, боязливо ждущими новых пинков и тычков.
Особенно тяжело подействовал на них арест Джейкобо Гальегоса, которого забрали прямо в зале, несмотря на распоряжение судьи. О Джейкобо и его ЛЕСИАР они услышали всего несколько дней назад. Но организация уже успела встать на их защиту — отряд бесстрашных pobres, бедняков, пришел к Капитолию богачей, и сердца капиталистов забились от страха перед народом. А теперь выходит, что даже судья не может защитить храброго вождя Гальегоса от тех, кому он мешает, у кого шерифские бляхи и пистолеты…
Хосе Амадо не мог винить своих товарищей — ни Транка, ни Поло, ни Хесуса — за мрачное настроение или за то, что они злы на ложь, которую услышали в зале суда… Но злее всех был el Negrito. Адвокат Пол имел доказательства, что во время zafarrancho Моби не было в переулке, и все же, когда Фоунер заявил, будто видел его, адвокат промолчал. Так стоит ли удивляться, что el Negrito взбешен. Хосе Амадо слышал, как, выходя из суда, он бормотал: «Доверился белому крючкотвору — так еще не то будет».
В грузовике Хосе Амадо оказался рядом с Моби, и ему захотелось пошутить, сказать что-нибудь такое, от чего бы el Negrito улыбнулся. Но он не нашел нужных слов и решил, что шутить, видно, не время. Ведь слова рождаются в голове и не могут помочь, когда болит душа. А у el Negrito, как у многострадальной девы Марии, кровоточит именно сердце.
Лучше спеть песню. Хорошая песня соединяет голоса в один, люди чувствуют себя сильнее, храбрее, ближе друг к другу. И Хосе Амадо затянул походную песню повстанцев Панчо Вильи, ту, где поется о saldadera Adelita:
Ему так хотелось перекричать шум мотора, что он взял слишком высоко, словно в покаянной молитве, — и голос его сорвался. Грубовато пошутив, так что некоторые companeros даже рассмеялись, он начал с более низкой ноты.
После первых строк к нему присоединилось несколько мексиканцев, потом вступили и другие, запели почти все. Но el Negrito молчал.
Хосе Амадо не отчаивался, он пел куплет за куплетом, все, какие знал, и, наконец, могучий бас Моби загудел у него над ухом.
По тому, с каким решительным видом судья Бек вошел на следующее утро в зал, можно было предположить, что он уже знает о резкой оценке его процедурной политики — на разбирательство, мол, не жалеют ни средств, ни времени, и все лишь для того, чтобы какие-то pancho[160] удостоверились в беспристрастности суда. В зале явно чувствовалась новая деловая атмосфера — и не только из-за чисто выбритых подбородков подсудимых или серого в крапинку костюма главного прокурора.
После того как основной свидетель обвинения Бэрнс Боллинг закончил показания и вернулся в Реату, словно Цинциннат к своему плугу, половина мест в зале оставалась пустой. Ни толчея рассаживающихся зрителей, ни ходатайства и предварительные переговоры адвокатов не помешали судье тут же вызвать следующего свидетеля.
Когда Хесус Ландавасо, привратник реатинского суда, шаркающей походкой двигался к свидетельскому креслу, со скамьи подсудимых и с мест, где сидели члены ЛЕСИАР, вдогонку ему неслось презрительное улюлюканье и крики: «Иуда!», «Предатель!». Но судья поднял молоток, и все стихло.
Поскольку Ландавасо был испанец, допрашивать его выпало Луису Кортесу, и Бен Мэллон даже пожалел коллегу. Глуповатый от рождения, Ландавасо совсем отупел от религиозного чувства вины и страха божьего. Враждебность своих его пугала, а американским чиновникам он не доверял. И не слишком-то он надеялся получить когда-нибудь те чудесные блага, которые Джиг Сойер посулил ему за показания. Из него приходилось вытягивать даже тщательно отрепетированные ответы, и Луис боялся, что этот болван вот-вот примется нести отсебятину. Ландавасо мог разразиться цветистой испанской импровизацией вроде: «Такие, что к мессе не ходят и священнику не исповедуются, они и толпятся возле суда, а потом в переулке, это вот и есть те самые, кто против бога и властей, и они стараются уклониться от покаяния в грехах своих, возносят мольбы к пресвятой деве, поелику бог их уже покарал». Что это могло означать? Вероятно, и сам переводчик не знал.
К вящему удивлению Бена, несмотря на свою тупость, а может, как раз и благодаря ей — ведь все считали, что врать у него не хватит ума, — Ландавасо оказался для обвинения очень полезным свидетелем. Тщеславие неожиданно пробудило в нем скрытый актерский талант. Убедительно и с явным удовольствием он разыграл три драматические сценки — да так живо, что у видавших виды адвокатов защиты от удивления открылись рты. Когда он описывал «женщину впереди толпы», в его голосе зазвучала подлинная истерика. «Спасите Рамона! — прокричал он тонким голосом. — Все в переулок! Его убивают!»
Потом он заговорил хрипло и зловеще, как заговорщик: «Оставьте-ка их нам, compadre» — это Сирило Сандобаль скользнул к черному ходу, воровато сунул руку во внутренний карман пиджака за пистолетом. Он, Ландавасо, так испугался, что отпрянул за дверь, и, когда Арсе вывели, уже оттуда видел, как Агапито Ортега грозил полицейским кулаком. Скривив губы, Ландавасо прекрасно изобразил голос Ортеги:
— Посмотрите, что теперь будет, собаки!
Тут друзьям пришлось удерживать Ортегу, чтобы он не бросился на свидетеля.
Хогарт начал перекрестный допрос как раз с отношений Ортеги и Ландавасо, стремясь доказать их взаимную ненависть. Оказывается, сразу же после беспорядков Ландавасо выгнал из своего дома жену Ортеги, крича, что она подбивает его умолчать про грехи ее мужа в переулке, но только он, Ландавасо, не хочет неприятностей и никого покрывать не станет. С женщиной случился припадок, и все винили привратника. Впрочем, неважно, кто там чего кричал. Главное, что два подонка терпеть не могут друг друга. Бен решил, что такой свидетель не подведет…
В начале допроса Ландавасо был вынужден признаться, что не одолел в школе даже второго класса, и до того сконфузился, что следующий вопрос — уверен ли он, что истерические крики в толпе принадлежали женщине, а не ребенку, — совсем сбил его с толку. Не успел бедняга прийти в себя, как Хогарт уже расспрашивал его про Ортегу. Знал ли он Ортегу лично? Были ли они друзьями? Нет? Значит, враждовали? А жена Ортеги? Правда ли, что он вышвырнул ее на улицу и вызвал «серьезный эпилептический припадок»? И так далее и тому подобное, пока у свидетеля голова не пошла кругом.
Чтобы дать ему время прийти в себя, Бен то и дело вскакивал с протестами. Он знал, что судья их отклонит, поскольку защита имеет полное право выяснять пристрастность свидетеля. Да и паузы не помогали Ландавасо ни успокоиться, ни продумать ответы. И все же, к удивлению Бена, он упорно стоял на своем и не давал себя сбить.
Тогда Хогарт сменил тактику. Он заговорил доверительно:
— Не приходило ли вам в голову, мистер Ландавасо, что слова, сказанные Ортегой в переулке, можно понять по-разному?
Привратник поглазел на потолок:
— Нет, сеньор, не приходило.
— Они могли означать, например, следующее: «Посмотрите, что теперь будет с шерифом». Как вы думаете?
Он замолк, явно надеясь, что свидетель машинально повторит: «Нет, сеньор». Но туповатый привратник перехитрил его:
— Да, могли, — сказал он.
Хогарт смущенно откашлялся.
— Это всего лишь ваше личное мнение. Слова могли означать, например: «Посмотрите, что теперь будет с Рамоном», — то есть Ортега хотел сказать, что со стороны властей Рамону грозила опасность. Разве такое значение исключается? Или, например: «Посмотрите, что теперь будет со мной», то есть лично с ним, мистером Ортегой. Откуда вы знаете, что именно он имел в виду?
Между обвинением и защитой разгорелся спор — понял ли свидетель вопрос, точен ли был перевод и имел ли Хогарт право вообще задавать такой вопрос. Бен заявлял протест за протестом, пока наконец не вмешался судья и не спросил, есть ли у свидетеля хоть какие-нибудь сомнения в смысле слов Ортеги.
— Нет, сеньор, — ответил Ландавасо.
Потерпев поражение, Хогарт невозмутимо перешел к очень серьезным показаниям Ландавасо против Сандобаля. Поскольку угрожающую фразу шахтера слышал только привратник, уличить его во лжи мог лишь сам Сандобаль, но он был мертв. И тогда Хогарт сделал такое, чего Бен в суде еще не видал: публично признался, что допустил серьезный промах.
— Нужно было с самого начала опротестовать эти показания. Но поскольку я их вовремя не опротестовал, придется подробнее разобраться в них сейчас, не забывая при этом, что их не может подтвердить ни один живой человек. Вы же, ваша честь, получите все необходимые факты, чтобы учесть или отвергнуть данные показания при принятии окончательного решения.
Давай, давай, разбирайся, думал Бен ухмыляясь. Ничего у тебя с этим пентюхом не выйдет. Крепкий орешек! Куда крепче, чем кажется. Чтобы топить своих, нужна смелость…
Да что это с ним? Из придурковатого мексиканца он делает героя?
Пока Фрэнк упрямо старался подорвать показания Ландавасо против Сирило, у Лео Сивиренса вдруг мелькнула интересная мысль. Во всех его пиджаках внутренний карман был справа, а залезть в него правой рукой — дело почти невозможное. Раз пистолет лежал у Сирило во внутреннем кармане, то, значит, доставать его он был вынужден левой рукой.
Опасаясь, что допрос привратника скоро кончится, Лео в спешке перерыл корзину, где держали отобранную для следствия одежду, и нашел потрепанный пиджак с биркой, на которой стояло имя Сирило.
Догадка подтвердилась. Внутренний карман был справа!
Лео представил, что в кармане его пиджака лежит пистолет, и попробовал достать его правой рукой. Не только неудобно, попросту исключено. А ведь в Реате царят нравы Дикого Запада, пока успеешь вытащить оружие — тебя нафаршируют свинцом.
Зрители стали на него поглядывать. Фрэнк, наверно, разозлится, что его отвлекают. Или судья накричит. Плевать! Дело-то не пустячное.
Он постарался припомнить Сирило — живого, во время забастовки, вспомнить, как тот что-нибудь делает, пишет, например. И не смог.
Кого бы спросить? Есть тут его родственники?.. Просперо — вот кого!
Зять-то уж должен знать.
Сделав вид, что идет в уборную, Лео на цыпочках заскользил мимо арестованных к проходу. Просперо сидел во втором ряду — шепот туда не долетит. Тогда Лео быстро наклонился к Вуди Лусеро.
— Слушай. Ты не помнишь, Сирило был левша? Только побыстрей.
Вуди пожал плечами:
— Не знаю. А зачем тебе?
— Нужно. Срочно нужно. Какой рукой он писал?
От возбуждения Лео заговорил слишком громко. Некоторые арестованные услышали и передали его вопрос. Просперо поднял левую руку и похлопал по ней.
Разочарование было убийственным.
— Левша? — переспросил он, все еще на что-то надеясь.
— Точно! — внезапно воскликнул Вуди. — Он же с левой подавал, когда играл в бейсбол за шахту «Маргарет». Помнишь?
Лео вспомнил.
Да, левша без труда достанет пистолет из внутреннего кармана.
Прямо на глазах остроумная теория развалилась как карточный домик — ничего не осталось.
— Бог с ним, — сказал он Вуди, — неважно. Скажи ребятам, что это так, пустяки.
Закончив допрос, Фрэнк повернулся и вопросительно посмотрел на Лео.
Лео покачал головой: «Вопросов нет». Он кинул пиджак назад в корзину и сел на свое место.
— У нас все, — сказал Фрэнк.
— Свидетель свободен.
Палмер Уайт кончил растушевывать пальцем портрет привратника (еще один деформированный от природы типаж, не требующий намеренного искажения) и сделал беглую запись:
«Версия о заговоре, выдвинутая обвинением, основана на трех «фактах»: призыв какой-то неопознанной женщины спасти Рамона, подозрительное движение Сандобаля рукой и его с Ортегой двусмысленные реплики. Пока что ни один из этих «фактов» не подтвержден; правда, еще не давал показаний Курок Паттерсон и не уточнял подробностей «красного заговора» детектив Сойер. И на таких вот тоненьких ниточках вздернут жертв беззакония, и они задохнутся… задохнутся, задохнутся».
Он снова глянул на рисунок. Так хорошо у него еще не выходило. Человек беспомощно улыбается, точно попал в капкан собственного невежества.
Но, сравнив рисунок с оригиналом, Палмер заметил в улыбке привратника злорадство, которого раньше не было и которое совершенно не вязалось с его характером. Вот и еще один пример, когда искусство более правдиво, чем сама жизнь.
Когда давать показания вызвали Джейсона Сойера, специального помощника главного прокурора, Пол Шермерхорн и его коллеги заметно встревожились. Ведь это он хвалился, что раскрыл какой-то «красный заговор».
Допрос шел довольно спокойно, пока суду не был предъявлен оцинкованный железный костыль, подобранный, по словам Сойера, во время «предварительного осмотра места преступления». Такие костыли обычно вкручивают в телеграфные столбы, чтобы было удобнее влезать. С одного конца, где проходит резьба, он был заострен. Но так как свидетель приехал в Реату только во второй половине дня и не мог побывать в переулке раньше четырех часов, Фрэнк немедленно заявил протест.
— Ваша честь, поскольку данное вещественное доказательство найдено больше чем через семь часов после беспорядков и поскольку никакой связи его с кем-либо из подсудимых пока не установлено, мы считаем, что оно не может быть приобщено к делу.
Судья Бек отклонил протест на том основании, что, по его мнению, попытка установить эту связь еще будет предпринята.
— Тогда я подожду, — сказал Фрэнк.
Затем Сойер заявил, что передал костыль мистеру Маллону вчера, перед началом слушания, и на этом, к удивлению Шермерхорна, закончил свои показания. Пол уверенно встал со своего места.
— Обвинение, ваша честь, даже не попыталось доказать, что этот костыль находился во время беспорядков в переулке. Как же он может служить вещественным доказательством?
Судья Бек подался вперед, постукивая по столу ластиком на конце карандаша.
— Мистер Шермерхорн, я уже не раз говорил и, судя по всему, еще не раз повторю, что это всего лишь предварительное слушание. Если бы уже шел судебный процесс, перед началом которого у сторон было достаточно времени для тщательной подготовки, я понял бы ваши возражения. Но в данных обстоятельствах защита, по-моему, придает чрезмерное значение мелочам.
Пол замялся, опасаясь разозлить Берни. Но тут встал Фрэнк.
— Тем не менее, ваша честь, эта «мелочь» способна в той или иной степени повлиять на решение суда; а поскольку дело идет о свободе, благосостоянии и жизни большого числа людей, мы обязаны протестовать против всего, что, по нашему мнению, способно повредить их защите.
По губам Берни скользнула улыбка, и Пол решил вмешаться еще раз — вреда не будет.
— С позволения суда мы снова заявляем, что данный предмет — не знаю, уж, под каким номером он числится, — не может служить вещественным доказательством.
Судья быстро переговорил с секретарем.
— Мне сообщили, — сказал он, — что эта улика еще не приложена обвинением к делу.
Огорошенный Пол не сел, а скорее упал на стул. Фрэнк нашелся первым.
— В таком случае, ваша честь, мы ходатайствуем, чтобы все показания, относящиеся к этому предмету, были вычеркнуты из протокола.
— Хорошо, — сказал судья, — их вычеркнут. Продолжайте, мистер Мэллон.
— У меня все, — ответил Бен.
От изумления у Пола отвисла челюсть. Широко разрекламированный «красный заговор» Сойера даже не был упомянут.
С плохо скрытым нетерпением Фрэнк начал перекрестный допрос.
Хогарт. Насколько я припоминаю, мистер Сойер, вы сказали, что выехали в Реату по указанию главного прокурора для расследования «убийства» шерифа Маккелвея. И только после протеста защиты вы заменили слово «убийство» словом «смерть». Не так ли?
Сойер. Я просто оговорился.
Хогарт. Неужели вы настолько плохо знакомы с судопроизводством, что не знаете: обвинение в убийстве должно быть сначала доказано.
Мэллон. Мы возражаем, ваша честь…
Судья. Возражение принято.
Хогарт. А известно ли вам, мистер Сойер, что все предметы, которые могут быть использованы в деле как вещественные доказательства, вы обязаны тут же передать в соответствующую инстанцию, а не держать у себя две недели?
Мэллон. Мы возражаем. Как специальный помощник прокурора свидетель имеет полное право хранить до суда любую улику. И в его показаниях говорится, что он передал ее до того, как началось данное слушание.
Судья. Возражение принято.
Хогарт. Хорошо. Вы показали, мистер Сойер, что главный прокурор направил вас расследовать смерть шерифа Маккелвея. Входило ли в вашу задачу расследование обстоятельств смерти двух погибших тогда же рабочих?
Сойер. Да, входило. Мне поручили заняться как происшествием в целом, так и всеми, кто в нем замешан.
Хогарт. И вы провели расследование?
Сойер. Вне всякого сомнения.
Хогарт. У вас есть результаты?
Сойер. Да, есть.
Сыщик застыл в ожидании, думая, что его сейчас начнут расспрашивать о заговоре, объявление о котором в день беспорядков наделало столько шуму и о котором он теперь даже не упомянул.
Иронически улыбаясь, Фрэнк ждал, пока свидетель сам начнет рассказывать об этих «результатах». Но Сойер лишь с несчастным видом молчал, и тогда Фрэнк задал следующий вопрос, на первый взгляд до того невинный, что сыщик сразу же заподозрил в нем ловушку.
Хогарт. Мистер Сойер, вы когда-нибудь были полицейским?
Сойер. Нет, сэр.
Хогарт. А охранником на заводе, шахте или у какого-либо частного лица?
Сойер. Нет.
Хогарт. И в угольной компании Реаты не служили?
Сойер. Нет, не служил.
Хогарт. А в корпорации «Американская медь»? Это она, если не ошибаюсь, то ли владеет шахтами в Реате, то ли контролирует их.
Сойер. Нет, не приходилось.
Хогарт. Может быть, вы работали в суде? Судебным приставом, например, или кем-нибудь в этом роде?
Сойер (
Хогарт. А в адвокатской конторе?
Сойер. Нет, никогда.
Хогарт. А в армейской разведке во время войны не служили?
Сойер (
Хогарт. Где же вы приобрели знания по юриспруденции?
Сойер (
Хогарт. Вот я и пытаюсь выяснить, где и когда вы изучали право.
Сойер. Понимаете ли, чтобы расследовать преступления, надо уметь шевелить мозгами, — словом, иметь здравый смысл.
Хогарт. Вы хотите сказать, что нигде не учились, хотя работа детектива требует специальных научных и юридических знаний?
Сойер. Только кончил среднюю школу.
Хогарт. Может быть, вы прошли хотя бы заочный курс, как стать Шерлоком Холмсом?
Сойер (
Хогарт. У меня все.
Пол даже позавидовал ловкости Фрэнка. Если Сойер заикнется теперь о «красном заговоре», его просто засмеют.
Обвинение, заявил Луис Кортес, собирается выставить еще одного свидетеля, который должен прибыть из Реаты. Но поскольку автобус опаздывает, он просит суд о получасовом перерыве.
Защита не возражала против перерыва — надо было обсудить стратегию. Фрэнк считал, что таинственный свидетель из Реаты попытается связать тот сойеровский костыль с кем-то из их подзащитных. Пол был уверен, что приедет либо Курок Паттерсон, либо Бэтт Боллинг, скорее всего — Курок, поскольку Бэтт во время беспорядков не вылезал из канцелярии шерифа. Лео же предполагал, что эта липовая «маска» начнет заделывать дыры в деле обвинения. Ведь показания Бэрнса о пистолетах у рабочих еще не подтверждены ни одним надежным свидетелем. Женщина с крыши явно врала. Начальник полиции Ларсен заметил лишь «что-то вроде» пистолетов. А привратник Ландавасо не только не видел пистолета, но даже не упомянул, что карман Сирило оттопыривался. Бэрнс и тот не смог описать оружие, которое он якобы «видел».
Публика, не знакомая с процессуальными тонкостями, но достаточно начитавшаяся судебных отчетов в газетах, принялась гадать, кем же окажется таинственный свидетель. Несколько звонков родным и знакомым о предстоящем сюрпризе — и число зрителей заметно увеличилось. Когда судья Бек вышел из кабинета, в зале было куда больше народу, чем за все время с тех пор, как давал показания Бэрнс Боллинг.
— Свидетель прибыл? — спросил судья у окружного прокурора.
— Да, ваша честь.
— Очень хорошо. Вызывайте.
К всеобщему удивлению, таинственным незнакомцем оказался не Курок и не Бэтт, а толстый печатник Блас Морено, работающий в реатинской «Лариат».
— Его выгнали из компартии. Был провокатором, — шепнул Лео коллегам. — Он пытался выдать Хэма Тэрнера в ту ночь, когда зверствовали погромщики. А типография, где он работает, выходит прямо в переулок, всего в квартале от места происшествия.
Пока Морено отвечал на предварительные вопросы, защитники сидели, напряженно выпрямившись, а Фрэнк, чтобы лучше слышать, приставил к ушам ладони. Наконец прозвучал вопрос, показавший, что все их догадки были ошибочны.
— Мистер Морено, — спросил Луис Кортес, — вы состояли членом коммунистической партии?
Фрэнк немедленно встал и заявил протест на том основании, что членство в коммунистической партии имеет такое же отношение к данному разбирательству, как и членство в республиканской или демократической партии, о чем, кстати, ни одного свидетеля до сих пор не спрашивали. Да и вопрос этот — явное посягательство на право граждан вступать в любую угодную им партию. Обвинение ответило, что никаких посягательств на упомянутые права тут нет, просто они еще не покончили с вопросами, касающимися личности свидетеля. Судья разрешил Морено ответить.
— Да, состоял, — сказал Морено, — но теперь не состою.
— Не могли бы вы нам рассказать, при каких обстоятельствах вы вступили в партию?
Глаза Морено забегали по сторонам, словно он боялся нападения с тылу.
— Вступил, потому как… я… меня ввели в заблуждение.
Он запнулся, и Лео отметил про себя явно отрепетированные слова — «ввели в заблуждение».
— Но потом, — продолжал Морено, — вышел.
— Кто уговорил вас вступить?
Молчание свидетеля так затянулось, что Луису пришлось его подтолкнуть:
— Вы не помните?
— Не помню.
Луис захлопал глазами — такого ответа он явно не ждал. Потом взглянул в свои записи и спросил:
— Мистер Морено, знакомы ли вы с Мигелем Трастеро?
Пока Фрэнк по подсказке Лео поднимался, свидетель успел кивнуть.
— С позволения суда, — начал Фрэнк, — мы против этого вопроса на том основании, что в данном разбирательстве не должны фигурировать те, кто находится пока в реатинской больнице и не имеет возможности здесь присутствовать.
— Возражение принято.
— Хорошо. А что вы скажете, мистер Морено, о Маркосе де Ривасе? Вы его знаете?
— Возражаем, ваша честь, на том же основании.
— Принято.
Луис пришел в полное замешательство. Пробормотав «извините», он пошептался с Мэллоном и главным прокурором и только потом вернулся к свидетелю.
— Скажите, мистер Морено, а не знакомы ли вы с lа viuda… с вдовой Консепсьон Канделарией?
У Морено отшибло память.
— Нет, сеньор, — ответил он.
— Ну а с Альтаграсией Арсе? С ней вы знакомы?
— Нет.
Луис сердито всплеснул коротенькими ручками, и публика покатилась со смеху. Ухмыляясь, Фрэнк повернулся к Лео:
— Видно, не хватило времени поднатаскать.
Лео покачал головой.
— Тут другое. Они, видно, хотели, чтобы он назвал членов реатинской ячейки и рассказал, как готовился заговор против властей. Но, увидев полсотни арестованных, Блас просто струсил. Понимает, что в Реате ему тогда не жить. А может, испугался, что так отделают — своих не узнаешь.
Луис снова совещался со своими коллегами, и тем зрителям, кто сидел поближе к столу обвинения, послышалось, как один из них проворчал:
— Пора бы знать, что на стукачей надежды мало.
Пол ждал, что после переговоров Луис начнет угрожать Морено обвинением в лжесвидетельстве. Но Луис заявил, что вопросов у него больше нет, и зрители снова захохотали.
— У нас их тоже нет, — улыбнулся Фрэнк.
Низкорослый Луис, казалось, совсем съежился.
— Допрос свидетелей обвинения закончен, — уныло выдавил он, чем вызвал в зале еще одну вспышку веселья.
Фрэнк стоя ждал, пока восстановится тишина.
— С позволения суда, — объявил он, — защита в данный момент не считает нужным выставлять свидетелей. Поскольку обвинение не представило веских доказательств вины наших подзащитных в инкриминируемых им преступлениях, мы почтительно ходатайствуем о полном снятии с них обвинений — как с каждого в отдельности, так и со всех вместе.
Для юристов это было обычное ходатайство, которое вовсе не предполагало прекращения дела, но зрителей оно взволновало. Они притихли, ожидая, что обвинение выступит с яростными протестами. Но увидеть им пришлось только небрежный кивок судьи.
— Первым аргументировать наше ходатайство, — продолжал Фрэнк, — будет мистер Шермерхорн. И мы просим суд объявить перерыв, чтобы дать ему возможность собраться с мыслями.
— Хорошо, — сказал судья. — Мы продолжим слушание ровно в два часа, нет, лучше — в час сорок пять. Прошу адвокатов не забывать, что тюремный распорядок вынуждает нас заканчивать заседания не позже четырех часов. К этому времени я хотел бы выслушать все выступления обвинения и защиты, чтобы завтра утром вынести решение.
— Мы заверяем вашу честь, — сказал Фрэнк, пока Бек поднимал молоток, — что с величайшим уважением относимся к вашим пожеланиям, но вместе с тем, если возникнет надобность в более продолжительной дискуссии, нам не хотелось бы связывать себя жестким регламентом. В остальном мы полностью разделяем пожелания суда.
Молоток опустился.
В перерыве защитники разделились — Пол и Фрэнк пошли готовить свои речи, а Лео засел в комнатушку при библиотеке подбирать для них ссылки на прецеденты.
Список потихоньку рос, и Лео вновь почувствовал, что незаменим, что обладает незримой, но реальной властью — точно вернулись те времена, когда он работал с судьей Винеблом. Прошлое вспомнилось очень ярко, Лео даже представил, как старик, мягко ступая по толстому ковру, подходит к нему и отечески кладет на плечо руку…
Толстый, мягкий ковер… а голые доски не хочешь? Контраст резанул Лео по сердцу. Тут его всего лишь терпят, и попробуй дождись чего большего. Хотя он лучший адвокат из всех троих, выступать ему все-таки не дают. Трясущиеся руки, видите ли, производят плохое впечатление. Пусть посидит в сторонке и послюнявит книги — так оно спокойнее. Вот-вот, одним веселье — другим в чужом пиру похмелье.
Случайная рифма вызвала у него улыбку. Спокойно, не психуй, сказал он себе, ведь о большем ты и не мечтал. На той неделе было неясно, допустят ли тебя вообще к процессу. Хэм с трудом вырвал у них согласие, да и то при условии, что ты займешься черной работой и не будешь выступать. А теперь они чуть отмякли, разрешили участвовать в перекрестных допросах и в газетах твое имя уже упомянули…
Ну и кончай брюзжать, приказал он себе. Все бы хорошо, если бы не так хотелось пропустить рюмочку. Но, зная Пола (этому явно не впервой возиться с пьянчугами), Лео решил, что чем меньше будет тянуть с работой, тем быстрее получит выпивку.
Вытерев лоб рукавом рубахи, он опять накинулся на книги. Работенка была не из легких.
Когда слушание возобновилось и Шермерхорн поднялся, чтобы начать свою речь, Лео, несмотря на приятную теплоту в желудке, не смог подавить зависть. Он, а не Пол должен был выступать от имени защиты. Пол даже не адвокат по уголовным делам, а уж об опыте в рабочих процессах и говорить не приходится. Лео обещал записать основные положения его речи, чтобы Фрэнк, когда настанет его черед, не повторялся. Он с хрустом размял пальцы, положил перед собой желтый судейский блокнот и вывел заголовок.
Пол был вереи себе — начал со всяких джентльменских штучек. Всех до одного, от губернатора и судьи до переводчика и полицейских, он поблагодарил за «неизменную предупредительность» по отношению к нему и его коллегам. От такой учтивости с души воротит. А ведь вчера на перекрестном допросе Фоунера он здорово задал им перцу. Но потом, видно, что-то стряслось и парня как подменили. Может, всему виной тот идиотский звонок когда ему посоветовали бросить процесс и убираться из города?
Лео вздохнул, помотал головой и принялся конспектировать:
1. Задачи обвинения в предварительном слушании:
а) показать, что преступление было совершено;
б) показать возможность участия в преступлении одного или более подсудимых.
2. Обвинению не удалось ни то ни другое:
а) судя по показаниям их же свидетелей, смерть шерифа последовала в результате несчастного случая во время паники, вызванной взрывом бомбы Фоунера, а не в результате злого умысла;
б) участие подсудимых в преступлении не установлено. Доказательств, что они стреляли, — нет. Полицейские же палили целыми обоймами.
3. Отсутствуют и мотивы преступления. Рабочие любили Маккелвея.
Лео сморщил нос. Конечно, если уж выбирать между Боллингом и Гилли Маккелвеем, то рабочие предпочитали Гилли. Но говорить тут о любви или предполагать, что шериф в Реате хоть раз поступил с рабочими справедливо, — значит расписываться в полном невежестве.
4. О заговоре:
а) собираться у входа в суд не воспрещается. Право граждан на гласность судопроизводства записано еще в Великой хартии вольностей;
б) не была предпринята попытка заставить толпу разойтись. «Закон о мятежах» не был оглашен;
в) поведение судьи Эверслива взбудоражило людей. Он не впустил их в зал суда, действовал скрытно, не позаботился предупредить Арсе, что тот имеет право быть освобожденным под залог или поручительство, не объявил толпе о переносе слушания.
Лео приятно удивился, что у Пола хватило смелости замахнуться, пусть и не сильно, на судью Эверслива. «Его поведение, — обвинял Пол, — нельзя объяснить простым недосмотром».
А затем он затронул опасную тему.
— Газеты, ваша честь, не раз сравнивали это дело с печально известным процессом в Хеймаркете. Но на самом деле сходство между ними чисто поверхностное. Правда, и там и здесь беспорядки спровоцировали власти, а гражданские права были нарушены. И там и здесь не было установлено, кто именно виновен в роковых событиях, приведших к гибели и телесным повреждениям людей. И там и тут ответственность за трагедию свалили на заговорщиков, среди которых мы видим известных своим радикализмом рабочих лидеров. Но на этом сходство кончается.
— Еще до хеймаркетского митинга анархисты публично заявили о своем намерении применить против чикагской полиции оружие. Стало известно также, что ими были заготовлены бомбы. А когда полиция убила рабочего с завода Маккормика, анархисты распространили листовку под заголовком «Месть», в которой призывали рабочих «к оружию».
Лео понимал, что Пол хочет предупредить попытку обвинения подогнать дело под закон о заговорах. Но даже упоминать эти процессы в одном контексте было опасно, поскольку по хеймаркетскому делу повесили четырех ни в чем не повинных рабочих. Защиту можно строить и без рискованных аналогий.
— В нашем случае вы не найдете никаких анархистов, никто не изготовлял бомб, не кричал о мести, не призывал браться за оружие и не сговаривался о противозаконных акциях; рабочие всего лишь пытались пройти на открытое слушание — они лишь стучали и требовали, чтобы их впустили в зал, и протестовали, получив отказ. И если тут рвались бомбы, то кидали их полицейские. Намеренно или ненамеренно, но именно власти, а не наши подзащитные спровоцировали беспорядки, а затем перешли к террору.
Здорово же его разобрало, думал Лео, а все-таки своей чертовой вежливости и беспристрастности не теряет…
— Это мой первый рабочий процесс, ваша честь. Меня, признаюсь, глубоко огорчили нарушения законности, допущенные блюстителями порядка. О подобном произволе даже читать неприятно, но увидеть его собственными глазами — настоящее потрясение… нет, вернее, стало бы потрясением, если бы не моя вера в наш демократический суд, который может и должен восстановить справедливость.
Неплохо, но зачем все смягчать? Одной рукой бьет — другой гладит.
— Самое серьезное обвинение против рабочих — да и оно основано на показаниях только одного свидетеля — состоит в том, что шериф Маккелвей был убит Армихо или Сандобалем, но эти люди мертвы и не могут себя защитить. Если даже допустить их вину (хотя я уверен, что они невиновны), все равно из свидетельских показаний явствует, что они действовали индивидуально, не были связаны ни друг с другом, ни с остальными подзащитными. И оба заплатили уже за свои действия самой дорогой ценой. Так зачем же обвинять еще и тех, кто невиновен?
Лео передернуло. Пол все же протащил свою любимую теорию, но так, будто не имеет к ней никакого отношения.
— Мы просим вас, ваша честь, положить конец преследованию невинных. Верните нам веру в здравый смысл. Напомните всем честным гражданам штата, что кричать — не значит стрелять, избить полицейского — еще не значит убить шерифа, а замахнуться молотком — это совсем не одно и то же, что отбить арестованного. Наши подзащитные уже и так достаточно наказаны, куда сильнее, чем заслуживают. Освободите их, и вы получите как признательность всех добропорядочных американцев, так и благословение высшего судьи.
Лео чуть не стошнило, едва он представил всевышнего в облике судьи Винебла. А вообще неплохо, могло быть куда хуже. В самом деле, неплохо. Уже одна критика беззакония властей чего стоит! Прозвучи она из уст Лео или даже Фрэнка, от нее бы просто-напросто отмахнулись, как от обычной «пропаганды». А в устах консервативного республиканца она, как сразу же выяснилось, жалила, и жалила больно.
Вопреки всем ожиданиям с первой речью со стороны обвинения выступил не профессиональный гонитель «красных» Соумс, не скользкий протеже Джейка Махони Бен Мэллон, а ученый заместитель главного прокурора Артур Левицки.
Хейла Рескин, сидевшая за столом прессы, сразу насторожилась. В политических кругах штата Левицки был почти новичком. Некоторые профессиональные политики встречались с ним в кулуарах Законодательного собрания и знали его как способного лоббиста и адвоката Ассоциации скотопромышленников. Кое-кому из художников Идальго он был известен как небогатый, но с хорошим вкусом коллекционер, не жалеющий денег на интересные картины. С книгами и бумагами, в черепаховом пенсне на шнурке, Левицки был действительно похож на ученого и пока что держался в тени: не допрашивал свидетелей, не заявлял протестов, только иногда вполголоса подавал коллегам советы. Хейла оценила ловкость обвинения: не так глупо выставить на своей стороне еврея — ведь представителя угнетенного меньшинства трудно обвинить в предубеждении против заключенных, большинство которых тоже принадлежит к притесняемому меньшинству. Но, как еврейку, Хейлу возмущало, что Левицки вроде Луиса Кортеса позволил сделать из себя ширму, прикрывающую откровенную предвзятость Соумса и Мэллона. Правда, Луис выставлял предательство напоказ, а Левицки играл свою двусмысленную роль настолько сдержанно, что Хейла невольно чувствовала к нему благодарность и уважение.
Теперь же, когда его участие в процессе должно было стать более активным, Хейлу одолели сомнения и беспокойство. Во-первых, как мог Левицки работать под началом такого расиста, как Дьюи Соумс? Неужто этот неглупый человек, подобно многим другим евреям в истории, надеется одолеть зло, вступив в союз с силами зла, взяв их как бы под контроль? Неужели в миллионный раз повторится старая-престарая история — история еврея, приспосабливающегося к худшим нравам «христианского» правящего класса?
Левицки не стал терять времени на пустые формальности. Хейла едва успела заточить карандаши. Заговорил он просто, не повышая голоса и не считаясь с теми, кто, подобно Фрэнку, плохо слышал.
С первых же слов его речь отличалась сдержанной ироничностью.
— Теперь, ваша честь, после того как защитник обвинил нас и вынес нам приговор, настала, вероятно, пора обсудить и юридические аспекты рассматриваемого дела.
По залу прокатился веселый гул, но Левицки не стал его пережидать.
— К счастью, законы об ответственности за групповые правонарушения хорошо разработаны, существуют с давних пор, часто пересматриваются и утверждаются верховными судами. В нашей стране сорок восемь штатов и сорок восемь сводов законов, разработанных на основе различных источников: английского общего права, наполеоновской переработки римских сводов, церковного права, пришедшего к нам на Юго-Запад из Испании, и так далее. Тем не менее все наши законы с редким единодушием предусматривают следующее: если группа людей собирается с целью нарушения общественного порядка и хотя бы один человек из этой группы совершает преступление, ответственность за него несут все члены группы.
Хейла воспрянула духом. Слова Левицки «собираются с целью нарушения общественного порядка» сразу же выявили ахиллесову пяту обвинительного заключения. Неужели он не понимает, что это решающее обстоятельство не доказано? А если понимает?.. Значит, специально стучит по дереву, чтобы показать, какое оно трухлявое?
Сославшись на кеннингтонские мятежи в Англии середины XIX века, Левицки продолжал:
— Нельзя не согласиться, ваша честь, что обвинение не может — или пока не может — доказать, что Гилберт Маккелвей был убит одним из подсудимых. Но такой вопрос перед нами и не стоит. Главная проблема заключается совсем в другом — можно ли считать, что толпа собралась с целью нарушения общественного порядка? Если ответ утвердительный, то обвинению нет нужды доказывать, что убийство совершено тем или иным подсудимым. Все они ответственны в равной мере.
Хейла опять пришла в замешательство. Все это или какая-то хитрость, или бред. Однако сейчас некогда анализировать — надо, не останавливаясь, писать.
Левицки тем временем уже ссылался на другой прецедент — «Британское содружество против Твейтов», но судья перебил его:
— Извините, мистер Левицки. Вы вот сказали «ответственны». Но обвинение нужно будет доказать.
— Разумеется, — небрежно согласился Левицки и перешел к следующему пункту своего выступления. — Защитник был совершенно прав, предполагая, что мы не обойдем стороной хеймаркетский процесс. Конечно же, он нас интересует, и по вполне определенной причине — ведь принятое по нему решение стало чем-то вроде закона не только в штате Иллинойс, но и во всей стране. С 1887 года, когда верховный суд Иллинойса утвердил приговор, на это решение ссылались уже более двухсот раз, и я ни разу не слышал, чтобы в каком-либо суде его не признали. Процессы эти очень схожи, ваша честь. Здесь, как и в Чикаго, коммунистическая партия агитировала за насильственное ниспровержение законных властей и…
— С позволения суда, — Фрэнк уже стоял, напряженный, мрачный, — я дам заместителю прокурора небольшую справку: коммунистическая партия основана только в 1919 году.
Хейла нервно грызла карандаш. Ей не понравился сарказм Фрэнка. Даже заместитель главного прокурора может оговориться.
Но Левицки отвесил Фрэнку насмешливый поклон.
— Я весьма признателен коллеге за заботу о моем образовании. Но все-таки должен сообщить, что коммунистическая партия, так же как социалистическая или анархистская, упоминается в протоколах хеймаркетского дела как партия, входящая в созданный Карлом Марксом I Интернационал.
Левицки взял со стола обвинения книгу и протянул ее Фрэнку.
— Не хочет ли уважаемый коллега убедиться в этом лично?
Чтобы скрыть удивление, Фрэнк шепотом посоветовался с Лео, и, когда тот подтвердил слова Левицки, Фрэнк кивнул.
Хейла теперь поняла роль Левицки. Скорее всего, он был потомок эмигрантов из России, уехавших в США во время революции 1905 года, и вот теперь его используют как эксперта по «красным». Хейла злилась и на Фрэнка; она вспомнила, как рассвирепел однажды ее Милт, когда они смотрели короткометражку о боксерском матче между негром и евреем. «Два второсортных гражданина, — заметил он тогда, — убивают друг друга на потеху хозяевам».
Поскольку Фрэнк даже не взглянул на книгу, Левицки положил ее обратно на стол, а Соумс, Кортес и Мэллон засмеялись.
— Я повторяю, ваша честь, что здесь, как и в Чикаго, коммунисты призывали к насилию в борьбе с властями. Здесь…
Фрэнк встал снова.
— Ваша честь, мы протестуем против клеветы на коммунистическую партию. Известно, что Коммунистическая партия Соединенных Штатов открыто выступает против актов индивидуального насилия, в какой бы форме и с какими бы целями они ни совершались, кроме случаев обороны. А право на самооборону является неотъемлемым правом каждого американца. К тому же здесь судят вовсе не коммунистическую партию, и обсуждать лозунги, которые она выдвигала или не выдвигала в 1886 году, — значит причинять нашим подзащитным явный вред. Поэтому все, что обвинением сказано о политике коммунистической партии, мы требуем вычеркнуть из протокола.
Судья Бек нахмурил брови, но не сердито, а так, будто давно предвидел, что раньше или позже он попадет в такое положение, из которого без ущерба ему не выбраться.
— Господа! Еще в самом начале слушания мы договорились, что суд будет рассматривать только поступки, а не взгляды или убеждения подсудимых. И хотя я понимаю, что помощник прокурора заговорил о политических лозунгах, чтобы доказать сходство двух процессов, а не вину подсудимых, я тем не менее считаю возражение защиты обоснованным. Упоминания о призывах к насилию будут из протокола вычеркнуты. Продолжайте, мистер Левицки.
— Здесь, как и в Хеймаркете, был организован митинг протеста, а полиция хотела рассеять толпу. Действительно, пока еще нет доказательств, что кто-то из подсудимых…
— Мы возражаем!
Хейлу передернуло. Чего Фрэнк добивается? Чтобы у Левицки лопнуло терпение? Ведь Шермерхорна никто не перебивал, даже когда он открыто нападал на обвинение. И тут Хейла подумала, что, не будь Левицки евреем, Фрэнк, возможно, действовал бы иначе. Может, он рассчитывает, что Левицки выйдет из себя? Вспылит, начнет брызгать слюной, размахивать руками… «как и все эти евреи»… Хм, уж не рассуждает ли она сама, как антисемитка?
— Ваша честь, мы возражаем против беспрерывного употребления слова «пока еще», так как они причиняют нашим подзащитным вред. Если обвинение в состоянии доказать причастность кого-то из наших подзащитных к смерти шерифа Маккелвея, то пусть представит соответствующие факты. В противном случае это всего лишь несбыточная мечта, которой не место в обвинительной речи, предназначенной для вашей чести. Раз уж после сотен обысков в домах рабочих власти не смогли найти оружие, которым совершено убийство, то у нас есть все основания считать, что мечта обвинения доказать вину наших подзащитных так и останется лишь мечтой.
— Не беспокойтесь, мистер Хогарт, — сказал судья, и Хейла поразилась, какой искренней получилась у него улыбка. — Суд прекрасно понимает разницу между мечтой и фактом. И потом, у вас еще будет возможность выступить и опровергнуть все, что вы находите неправильным в доводах обвинения.
Намек был более чем прозрачный: хватит перебивать.
Невозмутимость Левицки восхитила Хейлу.
— В хеймаркетском деле, — продолжал он, — не было доказано, что убийство совершил именно тот или иной подсудимый. Тем не менее десяти подсудимым предъявили обвинение, восемь человек были отданы под суд, семеро приговорены, трое помилованы губернатором Алтгелдом, а четверо… четверо были повешены.
Левицки замолчал и ждал, пока зал не охватила благоговейная тишина; сотни глаз впились в лица обвиняемых, пытаясь увидеть на них признаки страха. Но на скамье подсудимых никто и бровью не повел, и Левицки заговорил снова.
— Как и следовало ожидать, приговор был утвержден верховным судом штата Иллинойс, поскольку, как сказал мой коллега со стороны защиты, толпа собралась со злонамеренными целями и выкрикивала призывы взяться за оружие и отомстить полицейским.
Не мытьем, так катаньем, а протащил эти «призывы», да еще впутал Пола Шермерхорна — словно нарочно провоцирует Фрэнка вмешаться еще раз…
Чтобы они сдохли, все эти крючкотворы. Глаза б на них не глядели.
— Ваша честь, обычно меня не считают кровожадным человеком. Но долг вынуждает меня утверждать, что толпа, собравшаяся в то трагическое утро у здания суда, толпа орущая, барабанящая в двери и окна, не была, судя по всему, настроена мирно. И состояла она совсем не из случайных прохожих. Люди собрались с заранее обдуманной целью и ждали не менее получаса. При этом многие пришли задолго до начала заседания. И как видно из свидетельских показаний, в переулок за зданием суда они тоже попали не случайно. Они побежали… бросились туда по сигналу своего предводителя, подсудимого Рамона Арсе.
Лео Сивиренс не сдержал негодующего возгласа. На мгновение зал напряженно замер. Лео покраснел и пробормотал извинения, а Левицки кивком головы показал, что их принял. Хейла облегченно вздохнула.
— Причем бросились не поодиночке, а сообща, все вместе, и находились там, пока не было совершено преступление. Нет, их присутствие в переулке никак нельзя считать случайным, ваша честь. Они побежали туда — это еще предположение, но его вероятность достаточно велика — по заранее согласованному сигналу, чтобы в нарушение закона отбить своего героя. Среди них находились многие из подсудимых. У них было при себе различное оружие, они выкрикивали угрозы, а некоторые действительно не удержались от насилия. Это уже не предположение, это доказанный факт.
Сняв пенсне в тяжелой оправе с черным шнурком, которое делало его похожим на Джорджа Арлисса в фильме «Дизраэли», Левицки продолжал:
— Теперь, ваша честь, я позволил бы себе не согласиться с утверждением защиты, будто показания Бэрнса Боллинга о пистолетах никем не подтверждены. Я прошу суд обратить внимание на показания миссис Крам, которая видела у одного из испанцев большой пистолет…
— Разумеется, мистер Левицки, — Бек склонился над краем высокого судейского стола, словно капитан, отдающий приказы с капитанского мостика, — я уже принял этот факт к сведению.
— Возможно, ваша честь, одного лишь присутствия обвиняемых на месте преступления еще не достаточно, чтобы суд признал их виновными, тем не менее мы заявляем — и это основной тезис моей речи, — что их необъясненное появление там и является тем обстоятельством, которое подлежит рассмотрению суда присяжных. Именно на суде присяжных, а не на сегодняшнем слушании должен решаться вопрос — доказывают ли действия толпы существование тайного сговора или нет, вызывает или не вызывает его возможность «разумных сомнений». Я просто пытаюсь показать, ваша честь, что на данном разбирательстве достаточна лишь определенная степень вероятности вины подсудимых, чтобы отдать их дело на рассмотрение суда присяжных.
Подкрепляя свое заявление, Левицки сослался на целый ряд прецедентов, и на какое-то время Хейла потеряла нить его рассуждений.
— И наконец, ваша честь, при определении виновности толпы, а также групповой ответственности за действия отдельных людей нам поможет еще один прецедент — я имею в виду известное дело «штат Техас против Дайкса». Там толпа собралась у тюрьмы, чтобы освободить заключенного негера…
Хейлу покоробило это слово, но все же не так, как громкий, резкий голос Фрэнка.
— Помощник прокурора сказал «ниггер»? Я не ошибся?
За столом, где сидело обвинение, а затем и в зале раздался ропот негодования.
— Думаю, ошиблись, мистер Хогарт, — с досадой ответил судья, поворачиваясь к Фрэнку, — он произнес слово «негер», на юге нашего штата так говорят многие.
Фрэнк закусил губу.
— Рад это слышать, ваша честь. Благодарю вас.
— Продолжайте, мистер Левицки.
— Так, гм… на чем же я остановился?
Спокойная ирония Левицки вызвала одобрение зрителей. И не удивительно, злясь, думала Хейла. Ничего хорошего такие выходки защите не принесут. Негодование негодованием, как сказал бы Милт, но мебель-то зачем ломать?
— Дело, которое я привел, ваша честь, касалось группы солдат-негеров, один из которых был арестован за мелкое хулиганство. Восемь или девять его дружков требовали у надзирателя освободить арестованного. В пылу спора кто-то спустил курок. Надзиратель был убит. По вердикту Верховного суда Соединенных Штатов обвинению не пришлось доказывать, что стрелял именно подсудимый. Он был осужден на том основании, что принял участие в заговоре, результатом которого явилось убийство.
Чтобы подкрепить свои доводы, ученый прокурор привел еще не меньше дюжины прецедентов — как из хеймаркетского дела, так и из дел, разбиравшихся в Калифорнии, Нью-Мексико, Техасе и Алабаме.
— Суть всего сказанного, ваша честь, заключается в следующем: люди, присутствовавшие при совершении преступления, но ничего не предпринявшие, чтобы его предотвратить, противодействовать или препятствовать ему, считаются соучастниками, помогающими, одобря…
— Я возражаю! — Это был снова Фрэнк, злой, с всклокоченными волосами. — Такие выводы категорически противоречат источникам…
Но тут заорал главный прокурор.
— Ваша честь, я…
Затем он заговорил уже потише, но глаза его угрожающе сверкали.
— Я протестую. Адвокат ведет себя оскорбительно, он беспрерывно…
Внезапно Соумс повернулся, ткнул дрожащим пальцем в сторону Лео Сивиренса и вне себя от ярости закричал:
— Заткнитесь! Это я вам говорю, ВАМ! Помолчите!
От удивления и обиды Лео широко раскрыл глаза.
— Я только попросил мистера Хогарта передать мне книгу, чтобы посмотреть…
— Молчать! — снова завопил Соумс.
На этот раз в толпе засмеялись, и смех подействовал на прокурора, как отрезвляющий душ.
Судья Бек тоже улыбнулся залу, но никаких постановлений выносить не стал. Сев, Дьюи Соумс принялся поправлять манжеты. Впервые за все время этот самый высокопоставленный человек из всех сидящих в зале открыл рот — да еще как открыл! Публика недоумевала.
Судья кивнул Левицки, чтобы тот продолжал.
— Итак, ваша честь, я прошу, чтобы суд, исходя из событий, предшествовавших смерти шерифа Маккелвея и последовавших непосредственно за ней, решил, насколько тут вероятно существование заговора, приведшего к убийству. Факты, на которых может основываться это решение, таковы: шериф Маккелвей умер от пулевого ранения; два человека стреляли из толпы в блюстителей порядка; один из подсудимых ударил полицейского молотком; в распоряжении другого подсудимого находилась дубинка; помощник шерифа был избит до потери сознания; и наконец, толпа кинулась на место преступления по сигналу арестанта, который пытался бежать и действительно бежал в результате убийства. Разве всего этого недостаточно, чтобы допустить вероятность заговора?
— Мне хотелось бы заверить присутствующих, что обвинение не ставит своей целью притеснять бедняков. Напротив, мы хотим дать им возможность доказать свою невиновность на суде, где их участь будут решать их же сограждане, а права будут находиться под охраной всей нашей демократической системы судопроизводства. Как и все американцы, они имеют право на эту привилегию, но она должна быть предоставлена и народу нашего родного штата, от имени которого выступает обвинение. Вот в чем суть и смысл нашего обращения к суду.
Левицки сел, снял пенсне и, словно в молитве, склонил голову.
Хейла чувствовала себя как усталая, побитая собака. Нет ни малейшего сомнения, что речь Левицки поставила под угрозу жизнь невинных людей, людей того класса, с которым (она верила всей душой) связаны надежды человечества — в том числе и евреев. И все же, работая на подонков, Левицки ухитрился остаться в стороне. Он не раболепствовал, не требовал крови. Ему удалось выйти из двусмысленного положения с большим достоинством. Будучи на самом деле пособником правящего класса, он всего лишь «призывал к соблюдению закона».
Сам Левицки, казалось, и не слышал, как судья Бек, кивнув в его сторону, сказал:
— Суд благодарит заместителя главного прокурора за вдумчивое и беспристрастное изложение юридических аспектов дела, как он их понимает. Он выполнил свой долг в лучших правовых традициях.
Хейле стало жарко. Слова судьи точно соответствовали ее мыслям… но в том-то и весь ужас! Подумать только, минуту назад она чуть ли не гордилась Левицки. Теперь же она поняла совершенно отчетливо — еще один еврей унизился, вывалялся в грязи.
Судья объявил десятиминутный перерыв.
Фрэнку лучше побыть это время наедине с собой, думала Миньон. Он и без подсказок понимает, что свалял дурака, успел настроить судью против себя, а может быть, и против подзащитных; разве он не видит, как удовлетворенно перешептываются его недоброжелатели? В перерыве ему надо бы взять себя в руки, причем без посторонней помощи. Начни его утешать она, Лео или Пол, он, чего доброго, заподозрит, что вел себя еще глупее, чем на самом деле.
Да и ей не мешает успокоить нервы, решила Миньон; так что, пока Пан будет курить и выяснять, кто из ее друзей все еще «предан общему делу», она посидит в зале одна.
Не известно, достанет ли ей выдержки довести работу до конца. Она оказалась куда труднее, чем они с Фрэнком по неведению решили там, дома, когда она с радостью приняла его предложение поехать сюда вместе. Со своей долей она бы уж как-нибудь справилась, лишь бы Фрэнк вытянул ношу без ее помощи. Он вымотался и поэтому порой забывает, что всему свое время — и драчливости, и дипломатии. Чем сильнее он устает, тем сильнее проявляется его задиристость — и тем меньше от нее пользы. А сегодня утром у него сел голос; у актеров, к примеру, такое часто бывает, когда они боятся провала. Да, если его хандра затянется, у нее просто не хватит сил на то, чтобы поддерживать его и одновременно тащить комитет.
К тому же еще вопрос, долго ли она сможет терпеть этот прогнивший мир богемы, иногда привлекательный, чаще просто жалкий и всегда чуждый — мир, который порой так гнусно искушает возблагодарить бога за то, что ты непохожа на других, а то и закрутить роман с Палмером Уайтом или Невином Спидом. Нет, ей тоже нужна моральная поддержка Фрэнка — не меньше, чем ему.
Миньон расстроилась, увидев, что он не пошел на улицу хоть немного размяться под теплыми лучами солнца, а остался в зале; сидит и что-то серьезно обсуждает с Лео, Полом и Лидией, причем сам говорит меньше обычного, а кивает часто — видно, только делает вид, что соглашается (так ей, во всяком случае, показалось).
Наконец он поднялся и вышел, скользнув по залу отсутствующим, рассеянным взглядом и не заметив ее ласковой улыбки.
Когда молоток судьи призвал зал к порядку, встал помощник главного прокурора, тот, у которого были злые глаза.
— Ваша честь, — с нескрываемым удовлетворением сказал Мэллон, — обвинение не намерено ничего добавлять к доводам мистера Левицки.
Заявление возымело предполагаемый эффект. Фрэнк явно испугался. Миньон видела, как, откашлявшись, он наклонился к Лео и Полу, чтобы посоветоваться об ответном заявлении. Она знала, что усталость, чувство собственной вины и боязнь еще больше ожесточить судью побуждают его отказаться от выступления, объявить, что защита решила ограничиться речью Шермерхорна.
Но Пол и Лео, судя по всему, принялись усиленно разубеждать его, и Миньон почувствовала к ним глубокую признательность. Устал он или нет, сейчас не время уходить в кусты, даже не попытавшись сгладить дурное впечатление, которое он произвел во время речи Левицки. Да и зачем давать судье повод думать, будто коллеги ему не доверяют? Уж кто-кто, а она знает, какой ее Фрэнк превосходный адвокат. И не потому, что умеет блеснуть яркой, но не слишком глубокой импровизацией, нет, как раз наоборот — потому что умеет не жалеть себя, умеет тщательно готовиться, вникать во все мелочи, размышлять и снова готовиться и только потом обрушивать на противников все свои доводы, подкрепленные энциклопедическими знаниями. А сейчас-то он подготовлен.
Теперь она раскаивалась, что не поговорила с Фрэнком в перерыве; не мешало бы напомнить ему, что сегодня всего лишь предварительное слушание, а не суд. Вчера вечером он и сам все это понимал, говорил, что глупо ждать, как ждет Лео, будто они сразу же добьются освобождения всех заключенных. Но теперь он, должно быть, считает, что если отдадут под суд хотя бы одного человека, то только по его вине. Поэтому он так и придирался к словам Левицки, да и в своем выступлении, видимо, попытается добиться невозможного.
Перед началом судья Бек сделал заявление.
— Внимание суда привлекло то обстоятельство, — сказал он, — что в списке арестованных по данному делу числится некий Артуро Фернандес. Но, как признало само обвинение, во время разбираемых событий мистер Фернандес находился в здании суда, а два предшествовавших дня провел в окружной тюрьме, следовательно, он не мог участвовать ни в предполагаемом заговоре, ни в противозаконных действиях в переулке. Поэтому суд снимает с него все обвинения и объявляет свободным. Для отправки мистера Фернандеса домой будут приняты срочные меры.
…А из дома его выбросили, с болью подумала Миньон.
Зал взорвался аплодисментами, Фрэнк с протянутой рукой направился к Фернандесу, чтобы поздравить и вывести из-под стражи, но Артуро, ухмыляясь, покачал головой и остался с товарищами — Миньон даже прослезилась.
Тут же вскочил главный прокурор Соумс и как истый демагог принялся сердечно восхвалять действия суда, «с которыми обвинение полностью согласно. Ведь в таком запутанном и сложном деле, связанном с огромным количеством документов, канцелярские ошибки неизбежны, и обвинение благодарно суду за бесценную помощь в их обнаружении и исправлении».
Не отстал и Пол Шермерхорн:
— Наши подзащитные высоко оценивают стремление вашей чести охранять граждан от злоупотреблений полиции и защищать свободу тех, чья вина вызывает сомнение. Я говорю это и от лица моих коллег, и от лица всех американцев, верящих в справедливость и закон.
На Фрэнке заявление судьи сказалось самым чудесным образом: успокоило и одновременно взбодрило. В начале своей речи он решил использовать его как можно полнее.
— С позволения суда я хотел бы заявить, что подобные действия вашей чести являются лучшей гарантией того, что в данном деле не будут повторены грубые судебные ошибки, допущенные на печально известных процессах в Хеймаркете, Гастонии и Скотсборо. А ведь при менее благоприятных обстоятельствах ошибки были бы не исключены, хотя никогда раньше на карту не ставилась судьба такого количества людей. В Хеймаркете перед судом предстало десять человек. В Скотсборо — девять. В Гастонии на скамью подсудимых село двенадцать человек, но само обвинение предложило инкриминировать им лишь соучастие в непреднамеренном преступлении. Размах нашего процесса возлагает на город, штат и всю нацию тяжелейшую ответственность. Я знаю, что обеспечить обвиняемым хорошую защиту — это геркулесова задача, и боюсь оказаться недостойным ее. Однако я верю, что мои усилия встретят сочувственное понимание и помощь не только суда, но и всех честных граждан Америки. И я хочу попросить их о поддержке.
— Браво! — негромко воскликнула Пан и, наклонившись, сжала руку Миньон.
— Минуту назад я было с радостью подумал, что ваш пример побудит прокуроров изменить свое отношение к подсудимым, но все-таки не решаюсь возлагать на это чрезмерные надежды. Разве кто-нибудь из них предложил, как это было сделано в Гастонии, предъявить подсудимым менее серьезное обвинение? Разве они проявили высокую ответственность, требуемую в таком важном судебном процессе? Почему не были вызваны для дачи показаний те десять-пятнадцать человек, которых уже два дня держат в комнате для свидетелей? А ведь среди них такие важные участники событий, как сенатор Джейк Махони, чей приказ о выселении рабочих и стал причиной беспорядков. Среди них юрист Махони и юрист Угольной компании Реаты мистер Йост, внесший стольких обвиняемых в черные списки. Среди них помощник шерифа Паттерсон, который присутствовал при убийстве Маккелвея, но все же не получил возможности рассказать о собственных действиях и о действиях других лиц. А так называемый «красный заговор», о котором один из свидетелей бесстыдно заявил прессе, но потом даже не упомянул в показаниях? И наконец, что прикажете думать о важном, прибывшем в последнюю минуту свидетеле, который, словно Поль Ривир[161], мчался не переводя духа из Реаты, но суду так ничего и не сообщил?
«Много шума из ничего» — вот как бы мне хотелось охарактеризовать всю эту суматоху, но, увы, для наших подзащитных все это далеко не комедия. Несомненно только одно — перед нами самая крупная в американской истории провокация против рабочих. В зале находятся сейчас десятки, да, ваша честь, десятки обвиняемых, чье участие в трагических событиях совершенно не доказано и чьи имена на этом слушании даже не упоминались. Тем не менее им и их семьям были нанесены оскорбления, их домам и собственности причинен ущерб, а многие из них две недели провели в тюрьме, бок о бок с уголовниками. На каком же основании, позвольте спросить? Почему из-за смерти одного человека почти тысяча жителей Реаты была подвергнута арестам, обыскам и допросам? Почему полицейские решили, что пистолет Фоунера находится сразу в сорока или пятидесяти различных местах? Почему иностранцы, мирно жившие тут годами — иные более тридцати лет, — вдруг арестованы и ожидают высылки из страны? Почему Артуро Фернандес, который до окончания «беспорядков» даже не выходил из здания реатинского суда, был арестован, обвинен в убийстве и освобожден только сейчас, по инициативе вашей чести?
Всему этому есть только одно объяснение. Обвинители забыли о своем долге — охранять невиновных. Они пытаются переложить ответственность на плечи вашей чести, отказываются исправлять допущенные ими служебные ошибки. Они — и это самый снисходительный вывод — потеряли головы, не ведают, что творят.
Фрэнк громко, резко кашлянул. Потом достав платок, вытер губы и украдкой, так что никто, кроме Миньон, не заметил, быстро глянул, нет ли следов крови. Значит, ко всему прочему он волнуется еще и за легкие… Однако голос его зазвучал увереннее.
— Я предлагаю оставить пока области, где не найти логики, и обратиться к здравому смыслу, на котором основано общее право. Надо сказать, что трудности в нашем деле связаны совсем не со здравыми принципами законов, а только с их применением. Существует, например, глубоко разумное положение, что перед тем как разогнать толпу силой, власти обязаны предупредить ее о необходимости разойтись. Это положение преследует двойную цель: во-первых, удержать от необдуманных и непоправимых действий толпу, во-вторых… удержать от необдуманных и непоправимых действий
Миньон наконец вздохнула свободно. У Фрэнка, видно, открылось второе дыхание.
— Как правильно отметил мой ученый коллега, суть нашего дела заключается в том, собралась ли толпа с заранее обдуманным намерением, вероятным результатом которого и должны были явиться трагические события. Помощник главного прокурора пытался убедить вашу честь, что толпа вступила в сговор с целью освободить арестованного, убив охранявших его полицейских. Но мыслимо ли это? Правдоподобно ли? Я уж не спрашиваю — вероятно ли?
Если бы толпа задалась целью освободить Арсе, то, скорее всего, она пришла бы к тюрьме, куда его посадили. Но как раз там никто и не появлялся. Еще задолго до начала слушания рабочие собрались и терпеливо ждали у здания суда. Одно это неопровержимо доказывает их мирные намерения — просто попасть на открытое разбирательство, назначенное на то утро. Если бы они хотели убить или запугать шерифа и его помощников, почему же они ничего не предприняли, пока арестованного вели в суд, хотя путь из тюрьмы не близкий? Возможностей для этого было сколько угодно, тем более что полицейские выбрали не короткий маршрут через переулок, а повели заключенных по Девятой улице к площади, а потом прямо через толпу к главному входу. Более удобный случай для нападения и придумать трудно. Но никто не тронул ни заключенного, ни полицейских, никто не вытаскивал пистолетов, не размахивал молотками или хотя бы прутиками. Только после того, как заключенного ввели в зал суда, люди попытались пройти следом, но дорогу им преградила вооруженная полиция.
Так неужели, ваша честь, нужно доказывать их истинные намерения? Ведь ясно как божий день, что им хотелось лишь присутствовать на суде. К тому же они соблюдали порядок, вели себя мирно. Когда их законные требования не были удовлетворены, они все-таки сохранили спокойствие. Можно было ожидать, что, возмущенная произволом властей, толпа попробует ворваться в здание, но нет, ни один не поддался на провокацию, ни один не ответил оскорблением на оскорбление. Никто не бросил даже камня. Рабочие только кричали: «Впустите нас!» — но ведь это их право. Они лишь стучали в закрытую дверь. Лишь пытались заглянуть в окно. Надо отдать должное их выдержке!
Фрэнк охрип и откашлялся. У Миньон от жалости заломило в груди. «Doucement»[162], — прошептала она, увидев, что он снова приложил к губам платок.
— Что же, позвольте теперь спросить, вызвало беспорядки? В ответе на этот вопрос, ваша честь, и заключается суть нашего дела. Из показаний судьи Эверслива известно, что слушание не состоялось. Его перенесли, чтобы подсудимый Арсе смог найти себе защитника. Но освободили ли Арсе с этой целью? Нет, не освободили! Может быть, отпустили под залог или поручительство? Тоже нет. Его просто приказали отвести обратно в тюрьму. Разве это не странно? Как же он мог из тюремной камеры найти защитника, когда я, находясь на свободе, не отыскал в городе ни единого адвоката, готового помогать рабочим?
Qui ca y est, все идет хорошо, дорогой. Продолжай в том же духе, только не отклоняйся в сторону и береги силы!
— Более того, ваша честь, рабочих даже не поставили в известность о происходящем. Вышел ли судья Эверслив на крыльцо, чтобы объявить: «Разбор дела отложен до тех пор, пока заключенный не найдет защитника»? Ничего подобного! А полицейские? Они напускали на себя таинственный вид, будто у них был какой-то скрытый умысел. Они мешали рабочим увидеть, что происходит. Намеренно возбуждали самые худшие страхи и подозрения.
Но если даже люди на улице были встревожены, то представьте, ваша честь, как чувствовал себя в руках четырех вооруженных полицейских сам заключенный. Ведь его собирались вывести черным ходом в безлюдный переулок. Стоит ли удивляться, что он постарался сообщить товарищам о происходящем? Я сейчас говорю о знаке, который он подал, о так называемом «заранее согласованном сигнале». Почему обвинители решили, что сигнал был «заранее согласован»? Какие, пусть самые незначительные доказательства могут они предъявить по этому поводу? Никаких! Ровным счетом никаких! Я надеюсь, что и вы, ваша честь, внимательно следили за свидетелем, когда он описывал и показывал этот сигнал. Лично я вовсе не считаю, будто он означал: «Идите в переулок и освободите меня». Нет, он означал именно то, что старались скрыть власти: «Меня уводят в тюрьму через черный ход». Просто Рамон Арсе пытался сообщить друзьям то, чего не сообщили им ни судья Эверслив, ни полиция. И люди поняли. Они хорошо знают нравы реатинских блюстителей порядка. Они знали, что у Арсе есть все основания бояться, и тоже боялись за него, потому что любили своего героя, своего доблестного Сида. Так разве удивительно, что они не пошли в переулок, а побежали — «бросились», как выразился мой ученый коллега? Я в таких обстоятельствах тоже бы «бросился», да и вы, ваша честь, наверняка не остались бы на месте, увидев дорогого вам человека в беде. Разве это предположение лишено здравого смысла?
Хорошо, очень хорошо, думала Миньон. Здравый смысл — вот она, твоя путеводная нить. Держись ее, не сбивайся с дороги… но только будь хладнокровнее — лучше уж сохранять спокойствие и бесстрастие, как этот книжный червь Левицки. Но Фрэнк, к сожалению, сочтет бесстрастность уклонением от своего долга…
— На основе каких же данных обвинение считает, будто толпа собралась с противозаконными намерениями? Рассмотрим, к примеру, показания о том, как Сирило Сандобаль сунул руку во внутренний карман пиджака и сказал привратнику Ландавасо: «Оставьте-ка их нам». Эти показания приемлемы либо как попытка доказать, что у Сандобаля было оружие, но тогда эта попытка с негодными средствами, поскольку Ландавасо не видел пистолета и даже не заметил, чтобы карман Сандобаля оттопыривался, — либо как попытка установить намерения Сандобаля. Но мы вправе усомниться, так ли свидетель понял слова покойного. Разве нельзя, например, предположить, будто Сандобаль сказал: «Оставьте-ка нас», то есть не преследуйте нас, мы не делаем ничего плохого. В любом случае судить по этим словам о планах
Или возьмем показания исполняющего обязанности шерифа Бэрнса Боллинга, в которых говорится, что Сандобаль и Армихо в него стреляли. Может ли свидетель описать пистолеты? Нет. Он не помнит никаких подробностей! А когда оба рабочих упали мертвыми, нашли ли оружие рядом с их телами? Нет, не нашли. Начальник полиции Ларсен тоже заявил, будто видел в руке Аполлонио Гарсиа «что-то вроде пистолета», но и он не в состоянии объяснить, чем же увиденный им предмет напоминал оружие. Похоже, переулок в то утро был полон какими-то призраками пистолетов — пистолетами без формы, без размеров, без цвета. Когда через несколько минут Ларсен арестовал Гарсиа, обнаружил ли он пистолет? Конечно, нет!
Если обратиться теперь к едва ли более вещественной тросточке, которая, по утверждению того же начальника полиции, была им отобрана у Хесуса Хуареса
Я беру на себя смелость утверждать, ваша честь, что, когда толпа прибежала в переулок, полицейские не усмотрели в этом никакой опасности. Стоя у дверей черного хода, они оценили положение и решили вывести заключенного на улицу. Им действительно ничего не грозило, пока они сами не спровоцировали толпу. Правда, один из свидетелей дал показания, опять-таки никем не подтвержденные, что Транкилино де Вака замахнулся на него молотком. Если это и так (что мы категорически отрицаем), то все равно нападение было не слишком решительным, поскольку свидетель ничего не предпринял для защиты, а сама попытка больше не повторилась.
Нет, рабочие были настроены миролюбиво, это доказывает тот неоспоримый факт, что полицейские и их поднадзорный спокойно продвигались вперед, пока Фоунер не бросил бомбу со слезоточивым газом.
Мой коллега совершенно справедливо назвал это действие провокацией. Оно вызвало панику, толкнуло всех, кто находился в этом переполненном проулке, на дикие, необдуманные, бессмысленные поступки, которые привели к гибели шерифа Маккелвея… и не только шерифа, но и двух честных рабочих. Но за их смерть, не менее трагическую в глазах бога и людей, никто к уголовной ответственности не привлечен. Слезоточивый газ, ваша честь, для того и предназначен, чтобы вызывать панику, и в то роковое утро он ее вызвал. И не только среди толпы, но и — поскольку ветер отнес его назад — среди самих полицейских.
Рассмотрим теперь тот таинственный отрезок времени, относительно которого всем свидетелям изменяет память. Гремят выстрелы, но кто стрелял — неясно! Падает шериф, но кто его убил — никто не знает. Ранен Паттерсон, кем — неизвестно. Сбит с ног Фоунер. Кто его сбил? Опять неизвестно! Кажется, один Бэрнс Боллинг сохраняет сознание, но все его внимание направлено на умирающего начальника. И, только опустив мертвое тело на землю, он, по его словам, видит у двух рабочих пистолеты — рабочие погибают от его руки, а показания против них так и остаются неподтвержденными.
Да, ваша честь, неподтвержденными! Ведь единственная попытка подтвердить их — и то в отношении лишь одного рабочего, названного просто «здоровенным испанцем», — предпринята явной лгуньей, женщиной, которая и ранее призналась, и здесь еще раз доказала, что ничего не видела. Неужели ее слова могут считаться подтверждением? Не подтвержден и рассказ Боллинга о том, что уже после смерти шерифа трое из наших подзащитных избили Фоунера. Если даже так оно и было, то все равно драка — это еще не убийство и не доказательство заранее согласованного плана. Поступок рабочих скорее объясняется справедливым гневом против человека, который бросил бомбу, причинившую столько зла.
Оставим теперь эти покрытые мраком минуты, в течение которых произошли все главные события, но о которых никто ничего не помнит, и задумаемся над тем, что должно было случиться с полицейским, чьи коллеги мертвы или ранены, пистолет разряжен, а сам он в кольце злобно настроенных людей. Один, без оружия, против вооруженной, алчущей крови и мести толпы, двух человек в которой он только что застрелил. Здравый смысл, ваша честь, нам подсказывает, что не пройдет и пяти секунд, как он упадет рядом с трупом своего начальника. Однако Ларсен, прибежавший в это время в переулок, нарисовал совсем другую картину — беззащитный Бэрнс Боллинг стоит посреди переулка и спокойно перезаряжает пистолет.
— Что-то явно… — Голос Фрэнка сорвался, и он торопливо налил и выпил воды. — Что-то явно не вяжется в этой картине, где герой окружен врагами и все-таки невредим. А разгадка тут кроется в неверном описании толпы. Толпа не была ни кровожадной, ни мстительной, ни агрессивной; людей охватила паника, и с криками: «Не стреляйте!» — они в ужасе бросились врассыпную. Они не сопротивлялись полиции, поскольку полицейские и не пытались их рассеять: напротив, именно полицией были попраны конституционные права этих людей, а они лишь протестовали и требовали справедливости. И предположить, что подобное поведение с неизбежностью или даже только с вероятностью приводит к убийству, — значит попросту противоречить здравому смыслу! Наши подзащитные, ваша честь, по собственному опыту знают, что от социальных конфликтов первыми страдают сами рабочие. Не у них на поясах висят пистолеты сорок пятого калибра, им предназначены пули сорок пятого калибра — в грудь, а бывает, и в спину!
Последнюю фразу Фрэнк выкрикнул так хрипло, а затем так сильно закашлялся, что Миньон впилась ногтями в ладони. Разве можно ему до такой степени напрягаться, он же заболеет!
Когда она решилась наконец поднять голову, Фрэнк уже спрятал платок и, похлопывая себя по нагрудному карману, улыбался, словно хотел успокоить коллег. Да никто, казалось, и не разделял ее тревоги, даже Пан. Видно, зря она беспокоится. Не надо принимать все так близко к сердцу…
— Теперь разберемся, как происходило опознание. Стоит только взглянуть в списки, и сразу становится ясно, что туда попали все, от кого власти Реаты хотят избавиться — те, кто всегда «в первых рядах» борцов за лучшие, более человеческие условия для эксплуатируемых шахтеров, кто сильнее всех мешает Угольной компании или угнетателям вроде Джейка Махони.
Кто же они, эти бесстрашные вожди? Председатель Совета безработных Реаты. Глава Женского комитета помощи безработным. Секретарь-казначей Ассоциации защиты американских рабочих. Несколько членов забастовочного комитета, созданного во время стачки два года назад. Наконец, все до единого члены делегации, посланной к шерифу Маккелвею по поводу ареста Рамона Арсе и Артуро Фернандеса. И вдобавок для высылки из страны задержаны некоторые вожаки, не имеющие никакого отношения к «беспорядкам». В их число входит и руководитель делегации протеста, направленной две недели назад к губернатору штата, — тот самый человек, которого арестовали здесь вопреки распоряжению вашей чести.
Кроме них, на скамье подсудимых сидят десятки человек, не принимавших в трагических событиях никакого участия. Разве это не доказательство, что их арестовали, просто чтобы изгнать из города и не дать пополнить первые ряды пролетарских организаций, чтобы окончательно разгромить рабочее движение в Реате. Как же иначе объяснить арест людей, занятых в то утро на шахте?
Фрэнк замолчал и сделал глоток из наполовину опустевшего стакана.
— Теперь, ваша честь, хотя и не без робости, я собираюсь оставить область фактов и перейти к теории. На данном слушании, по-моему, наметилась тенденция неверно интерпретировать понятие «разумное сомнение». Я беру на себя смелость утверждать, что «разумное сомнение» возможно и применимо только к определенному доказательству. Ваша честь, например, вправе решить, что убийство шерифа одним из подзащитных не вызывает «разумных сомнений» только в том случае, если по данному вопросу
Судья недоуменно поднял брови, и, когда кое-кто из соседей Миньон захихикал, она шикнула на них, чтобы не мешали слушать.
— Хочу заверить суд, что это не просто игра словами, не просто софистика, к которой я прибегаю, пытаясь сделать хорошую мину при плохой игре. Нет, мои доводы призваны усилить и без того несокрушимую аргументацию дела. Доводы эти просты: отсутствие доказательств не может использоваться вместо доказательств. Возможность нельзя отождествлять с вероятностью. При отсутствии улик, подтверждающих вероятность вины, ваша честь вообще не вправе сомневаться в невиновности подсудимых. — И, не обращая внимания на понимающий кивок судьи, Фрэнк закончил: — Я утверждаю, что в подобном случае «разумное сомнение» будет юридически неправомерно.
Судья покачал головой. Пан крикнула: «Браво!», Миньон захлопала. К ней присоединились и другие зрители, но Бек, подняв руку, восстановил тишину.
— Короче говоря, мы не имеем права считать, что дыма без огня не бывает. Дым может идти и от тлеющей тряпки, специально подброшенной, чтобы ввести кого-нибудь в заблуждение. Именно так все и произошло в нашем деле. Как же иначе объяснить массовые аресты невиновных, произведенные без всяких оснований? Я очень прошу вашу честь использовать право на «разумное сомнение», только когда существуют доказательства, а не тогда, когда они полностью отсутствуют.
У Фрэнка опять пересохло в горле, и он отпил из стакана.
— Не исключено также, что некоторые из наших подзащитных арестованы лишь по подозрению в принадлежности к коммунистической партии. На это указывают газетные сообщения и речь помощника прокурора, в которой утверждалось, что поскольку коммунисты, как и анархисты, — сторонники насилия, то к ним применимы законы против заговоров, использованные в хеймаркетском деле. Но истина выглядит иначе. Коммунизм не имеет с анархизмом ничего общего. Он не признает ни насилия, ни пропаганды насилия. Коммунистическая партия исключает из своих рядов всех, кто совершает насильственные действия или призывает к ним. Я не сомневаюсь, что, после того как «детектив» Сойер необдуманно заявил о «красном заговоре», он прочел книгу-другую и понял, что его заявление доказать невозможно.
Кстати, разговор о коммунизме подняли не мы. Мы считаем, что он не имеет ни малейшего отношения к делу. Связь коммунистической партии с событиями в переулке совершенно не доказана — пресса верно отмечала, что секретарь местной партийной организации даже не был в городе.
Хотя Фрэнк то и дело пил воду, кашель стал одолевать его все чаще, отвлекая публику, вниманием которой ему в конце концов удалось овладеть. Миньон теперь даже не волновалась и сидела какая-то странно бесчувственная, отдавшись на волю судьбы.
— Ни одна организация, даже Общество охраны жилищ Сьенегиты, не участвовала в обсуждаемых событиях и не подготавливала их. «Повинен» тут только народ — простые люди, наделенные великолепным здравым смыслом, подчиняющиеся общему праву и работающие на наше общее благо. Они были оскорблены, но не бесчинствовали, не стремились отомстить. Если во время забастовки они боролись за лучшую жизнь, обещанную «новым курсом», то, собравшись у здания суда, они хотели лишь воспользоваться привилегиями, данными им Биллем о правах. Их единственная вина состоит в том, что они встали в «первые ряды» гуманистов и патриотов. И я уверен, ваша честь не допустит, чтобы суд над ними превратили в судилище…
На этот раз приступ кашля застиг Фрэнка врасплох. Он с достоинством отступил назад, нащупал рукой край стола и, присев на него спиной к залу, стал ждать, пока кашель не пройдет. Лео подал ему стакан. Фрэнк с жадностью отпил.
Наконец он встал, с улыбкой повернулся и хрипло произнес:
— Я, видно, простудился.
Нечаянно он повторил одну из самых старых и стойких шуток этого города легочников: многие зрители одобрительно расхохотались. Нельзя было и придумать ничего лучше, чем этот жестокий на первый взгляд смех. Придя в себя от удивления, Фрэнк ухмыльнулся и заговорил с новой энергией, а его задыхающийся голос только подчеркивал значимость слов.
— Мне осталось добавить совсем немного.
Чтобы лучше слышать, публика затаила дыхание.
— Мы переживаем сейчас один из тех моментов, когда быть юристом — почетнейшая обязанность. Подобные случаи выпадают адвокату или судье лишь раз в жизни, и, чтобы просто исполнить свой долг, ему надо найти в себе огромное мужество, надо выдержать неимоверно тяжелую борьбу. В такие минуты он должен обладать сверхъестественным красноречием и убедительностью, сверхъестественной прозорливостью, самоотверженностью и верой в правоту своего дела. Как мне хотелось бы убедить вашу честь, что настал самый великий час вашей жизни! Когда вы объявите здесь свое решение, ваш голос прозвучит на весь мир, его услышат всюду, где люди сознают себя братьями и верят в торжество справедливости.
Не заставляйте же этих невинных людей страдать еще больше. Не умывайте руки, подобно Понтию Пилату. Хватит человеку распинать на кресте себе подобных. Освободите их, чего бы это вам ни стоило. Отпустите их домой! Пусть они вернутся к своим близким и родным, к своим лачугам и бесплодным делянкам, к голодной жизни и пособиям по безработице, к любым испытаниям, но только домой, на свободу!
Фрэнк сел на свое место в мертвой тишине. Вид у него был грустный, так как судья даже не прокомментировал выступление. Пан плакала. Кое-кто в зале сморкался. Потом зрители начали кивать и шептаться, но аплодисментов не было, и Миньон раздумывала, как она объяснит ему все это, когда они останутся вдвоем. «Неужели ты не понимаешь, mon ami? Они почувствовали себя словно в церкви. Одни упоминания о Понтии Пилате и распятии чего стоили. Они решили, что аплодисменты будут неуместны. Но твоя речь их тронула, очень тронула. Пан Пармали даже заплакала». Будет нехорошо, если Фрэнк догадается, что кашель отвлекал внимание публики, и, когда он закончил, большинство вздохнуло с облегчением.
Надо бы его куда-нибудь увезти, хоть на несколько дней. Ведь между этим слушанием и судом будет какой-то промежуток времени, а Поль с Лео в это время смогут управиться без него.
Еще один срыв в его возрасте допускать нельзя. «Опасный возраст», когда организм человека и его болезни сходятся в битве не на жизнь, а на смерть… когда Вольтер, Спиноза, Мольер, Горький, Чехов, сестры Бронте, Шопен и миллионы других безвестных поборников справедливости и человечности либо гибли в борьбе за второе рождение, либо, подчинившись дисциплине надвигающейся старости, болея, переживая неумолимый закат, все-таки продолжали трудиться… Нет, Фрэнка она никому не отдаст, он ее главная забота, и она будет неумолимой ко всему, что бы ни встало на пути.
Жалко, что она так глубоко увязла в делах. Она приняла руководство комитетом просто из чувства долга, как условие своей поездки в этот город; а уйти сейчас — значит сбить с толку тех, кто не так опытен в борьбе и доверился ее руководству. Придумать бы причину поблаговиднее, чтобы ее отпуск с Фрэнком выглядел, например, как часть кампании по сбору денег. А позже она попробует убедить кого-нибудь из своих наиболее деловых сотрудников — Палмера, например, — чтобы он заменил ее совсем.
Не слишком ли она оптимистична? Разве Фрэнк согласится хотя бы на несколько дней уехать из самого горячего места схватки? Ладно, попытка — не пытка.
Судья Бек объявил, что суд соберется завтра в девять, и опустил молоток. Теперь до самого утра Фрэнка будут мучить сомнения — справился ли он со своей задачей? Больше, чем когда-либо за их долгую совместную жизнь, ему понадобятся поддержка и одобрение. И она благодарила небо за то, что ее слова будут искренними, горячими, идущими от самого сердца.
В пятницу утром Барбара Бек выбрала себе место в дальнем углу зала — не хотелось встречаться глазами с мужем. Она только что ушла из его служебного кабинета, и лицо Берни все еще стояло перед ней — краски пугающе приглушенные, как на полотнах Мане, щеки серые, глаза неестественно блестят, улыбка похожа на мерцание догорающей свечи: то вспыхнет, то погаснет, острый кадык вздымается и падает, как барометр, регистрирующий порывы и затишья близкой бури; и в довершение всего эта жалобная просьба: «Не уходи, еще рано», которую он ей прошептал между двумя указаниями секретарше, и тут же трогательная попытка придать себе решимости: «Ладно, чего тянуть! Пошли!», так напомнившая ей последние слова убитого шерифа, когда, предчувствуя трагический конец, но уже примирившись с ним, тот стоял у дверей черного хода…
— Хорошо, — Барбара встала и поцеловала мужа в лоб, — до встречи. Я зайду за тобой.
Она не выспалась и была поэтому совсем спокойной и покорной судьбе. Будь что будет! Все равно на решение Берни повлияют не факты, выявившиеся в суде за эти два дня, а духовные конфликты их девятилетней супружеской жизни — время, за которое они успели определить и изменить свои взгляды, а также научились уважать друг друга, как достойные противники. Но из всех их разногласий разногласия прошлой ночи казались ей самыми глубокими и болезненными, потому что так и остались невысказанными.
Барбара заснула сразу же, как только он пожелал ей спокойной ночи и с притворной небрежностью добавил: «Я долго не засижусь, все уже почти готово». Однако подсознательное чувство вины — она спокойно спит, а он там мучается в одиночку — почти тут же разбудило ее, и она лежала, слушая, как он тихо бродит по ковру, открывает и закрывает ящики стола и поскрипывает вращающимся креслом. Глаз она больше так и не сомкнула.
Они давно договорились — только на этом условии он и согласился баллотироваться в окружные судьи, — что не будут обсуждать друг с другом его служебные дела: у Берни тогда не появится соблазна сваливать на нее вину за свои поступки и решения, а она не сможет приписывать себе его успехи или ругать себя за его неудачи. Теоретически Барбара и сейчас считала этот уговор правильным. Но поскольку нынешний шумный процесс мог повлиять на всю его будущую карьеру, ее не оставляла мысль, что сейчас им надо бы посоветоваться — ведь ум хорошо, а два лучше. Только прислушается ли он к ее мнению — вот в чем вопрос. Неужели их все еще разделяет глубокая пропасть?
За время их совместной жизни Берни многому научился. С первых же дней Барбара взялась показать ему, как грязное слово «политика» можно сделать чистым, как у Платона, и достойным уважения. Берни не остался глух к ее проповедям, он начал видеть в жизни нечто большее, чем просто «успех» и победу над врагом. Но вытравить из него дух соперничества — об этом не могло быть и речи. К несчастью, в самом начале своей судейской карьеры Берни влип в это грязное дело Махони, в котором природная задиристость сослужила ему куда лучшую службу, чем судейская сдержанность. Тогда-то он и решил, что не создан быть судьей: он постарается отслужить свой срок, ни во что не ввязываясь, — насколько, конечно, позволит характер, — а потом вернется в родную стихию, на пропитанную кровью политическую арену, где нет нужды притворяться бесстрастным и объективным.
Однако из-за реатинских событий все его планы рухнули. Ему так не хотелось впутываться в это дело, от которого явно несло коммунистическим душком, что он даже слег с приступом опоясывающего лишая. Двое суток он мучился от боли, но зато без зазрения совести перевалил ответственность на плечи судьи Мануэля.
Что же заставило его передумать и в конце концов взяться за процесс? Он ничего не объяснил, и Барбаре оставалось только строить догадки. Какую-то роль тут, несомненно, сыграла беспомощность Мануэля в ходе первого разбирательства в Реате — Берни понимал, что влиятельным кругам его решительность придется по душе. Возможно, на него повлияло и согласие Пола Шермерхорна, одного из самых осторожных людей в городе, принять участие в защите. Шермерхорн тоже не остался равнодушен к либеральным взглядам Барбары, и Берни слегка ревновал; а когда Пол решился на рабочий процесс, в Берни проснулся задиристый мальчишка: «Если защита левых может сойти с рук Полу, почему бы и мне не послужить справедливости?»
Как бы там ни было, но Берни менял свое первоначальное решение с трудом, медленно, неохотно…
Когда сквозь занавески уже стал пробиваться рассвет, освещая пустую подушку Берни, Барбара подвела итог своим ночным размышлениям — приходится признать, что она, Барбара, совсем не знает мужа. Они прожили вместе девять лет — спали, ели, веселились и ссорились, боролись и уступали, влияли друг на друга в ту или иную сторону; и все же она сейчас не может предсказать, как он поступит в этом критическом положении.
А ведь если не вдаваться в подробности, суть дела совсем проста: обе стороны неправы. Обе партии борются за власть. Реатинская шайка (поддерживаемая главным прокурором и его прислужниками) пытается защитить и укрепить существующую тиранию, а рабочие под руководством коммунистов стремятся ее скинуть. Истина в таких ожесточенных битвах всегда лежит посередине — на стороне либералов.
Будь под судом оба лагеря, все было бы ясно. Но господствующей шайке, к сожалению, не угрожает ничего, кроме разоблачения, а вот рабочим, чья диктатура остается пока лишь мечтой, грозит смерть или пожизненное заключение.
Понимает ли это Берни? Не для того ли он ослабил процедурные строгости, чтобы было удобнее разоблачить деспотизм всех этих махони, мэллонов и владельцев угольных компаний? Что ж, вполне возможно! Превращая предварительное слушание в настоящий суд, он, видимо, надеется набрать побольше доказательств произвола и провокаций со стороны властей — тогда ему будет чем оправдаться, реши он освободить всех заключенных.
А дело против них казалось ей явно состряпанным, во всяком случае оснований обвинять арестованных в преднамеренном убийстве не было. Ведь при таком обвинении наказание заведомо не соответствует вине, поскольку выходит, что уже одно присутствие на месте преступления карается по закону смертной казнью. Подобные законы противоречат всем человеческим представлениям о справедливости. Обыкновенная гуманность требует, чтобы человек отвечал
Барбара даже вздрогнула. Впервые она поняла, какие ужасные, нечеловеческие обязанности возлагает на судью общество. Бедный Берни! В деле, сотканном из социальных противоречий, бессмысленно надеяться на торжество справедливости, можно лишь выбрать тот или иной путь поражения.
Но раз справедливость недостижима, основная задача судьи — свести к минимуму
Большинство свидетелей Барбаре не понравились. Судья Эверслив был бездарный, высокомерный сноб, щеголявший ненавистью к простому люду. Женщина с крыши показалась ей лживой дурой, привратник — кретином, Фоунер — скользким и подозрительным типом, а сыщик — просто рвачом. Что касается начальника полиции, то он появился в этих краях недавно, и политическая жизнь Реаты еще не успела его развратить, но и его показания, хотя они выглядели искренними, все-таки не убеждали. Оставался еще Бэрнс Боллинг, человек, по-видимому, честный, этакий старый ветеран со шрамами от уличных боев, но именно поэтому явный противник рабочих. А его показания? Он тоже ничего не мог сказать о том «таинственном», по словам Хогарта, отрезке времени, «в который произошли основные события, но относительно которого всем свидетелям изменяет память». Барбара не верила, будто Бэрнс не почувствовал запаха газа и не знал, что Фоунер бросил бомбу. Не могла она и поверить, что он не имеет ни малейшего представления, кто убил шерифа. Скорее всего, просто врет, чтобы выгородить себя (хотя нет, вряд ли!), или Фоунера, или неизвестно почему отсутствующего Паттерсона. А возможно, хочет подыграть официальной версии о заговоре, которая, кстати, оправдывает облавы на рабочих и попытки их запугать.
Нет, она убеждена, что шерифа убили случайно, с какой бы стороны ни был сделан роковой выстрел. Очевидно, есть какой-нибудь закон, позволяющий обвинить в убийстве не определенного человека или группу людей, а жестокую социальную вражду, пронизывающую всю жизнь Реаты. Но если это и возможно, удовлетворит ли такой выход Берни? Между ним и Боллингом много общего, показания полицейского могли произвести на мужа куда большее впечатление, чем на нее.
У Барбары вдруг опустились руки. Стоит ли мучиться над всеми этими проблемами, если рассказать ему о своих выводах у нее все равно не хватит духу? Конечно же, он примет решение не на основе здравого смысла или принципов справедливости, а исходя из практических целей «разумной политики», которая всегда казалась ей пределом неразумности и причиной всех их разногласий.
Освободить заключенных за отсутствием убедительных улик? Да он расценит это как политическое самоубийство, испугается, что в деловых и судейских кругах от него отрекутся, сочтя безнадежно «красным». Но ведь лучшего, более разумного способа борьбы с коммунизмом и не придумаешь. Разве не ясно, что радикализм — будь то в Реате или в другом месте — возникает именно от несправедливости и унижений? А объективное решение суда подрежет ему корни, в атмосфере доброжелательства он засохнет и погибнет. Конечно, всякие глупцы и фанатики поднимут вой и Берни на некоторое время попадет в опалу. Но не навсегда же. Если у судьи хватает смелости быть принципиальным, он имеет куда больше шансов стать впоследствии губернатором, чем сторонник политических компромиссов.
Кстати, а какой тут возможен компромисс? Ведь отдать всех под суд так же «неразумно», как и всех освободить. Что же делать? Выбрать жертвы среди невиновных? Угрожать человеку смертью на электрическом стуле за то, что в руках у него была трость? За то, что он размахивал молотком или пнул ногой полицейского, намеренно вызвавшего панику? Почему же тогда не казнить людей, если они кричали, махали руками или стучали в дверь? Стоит только начать, и не сможешь остановиться. Где тут граница? Следуя этой «логике» придется судить и тех, кто был «поблизости». А раньше или позже снова придешь к тому, с чего начал, — предавай суду всех. Не над этими ли вопросами бился всю ночь Берни?
В семь утра она услышала в ванной плеск воды и встала, чтобы приготовить на скорую руку завтрак. Бедняжка Берни, какое бы решение он ни принял, все равно оно будет неверным; и Барбаре вдруг почему-то показалось, что именно она со своим либерализмом завела его в тупик…
За завтраком и затем в машине по дороге в суд они разговаривали и даже старались шутить. Но разговор получался натянутый, вымученный, полный недомолвок. Они бросили ломать комедию, только когда вошли в его кабинет и обменялись учтивыми приветствиями с мисс Хьюс и судебным приставом, американцем испанского происхождения. «Доброе утро». Куда уж добрее! На душе у Барбары стало совсем тревожно, она опустилась на стул и, пока Берни просматривал почту и диктовал секретарше распоряжения, молча листала гарвардский юридический журнал. Через какое-то время, скосив глаза, он заметил, как она взглянула на часы. Тогда-то у него и вырвалась эта жалкая просьба: «Не уходи, еще рано», после которой он тут же смирился с неизбежностью…
Когда Берни появился в зале и судебный пристав поднял публику с мест, Барбара встала не сразу, чтобы спрятаться за спинами своих более высоких соседей, и только мельком увидела, как он с наигранной решительностью шел к судейскому столу. Но пока бубнили: «Слушается дело…», она рассмотрела Берни получше и облегченно вздохнула — в золотистых лучах солнца его лицо не выглядело таким уж бледным. Даже не догадаешься, что он провел бессонную ночь.
Берни обвел зал доверительным взглядом и попросту, как-то очень непринужденно заговорил:
— Прежде чем приступить к своим официальным обязанностям, так сказать, облачиться в судейскую мантию, я хочу сказать, что горжусь жителями нашего города и их выдержкой во время этого трудного разбирательства. Молоток в моей руке выглядит таким новым, что его можно подарить председателю какого-нибудь масонского клуба — никто и не догадается, что им уже пользовались. Я действительно почти не пускал его в ход, и у вас есть все основания гордиться этим.
Довольный смех в переполненном зале подбодрил Барбару. Она никогда по-настоящему не отдавала должного находчивости Берни. А попробуй-ка придумай более ловкий способ завоевать доверие публики, чтобы она поддерживала тебя и в дальнейшем, не заставляя прибегать к молотку, каким бы ни оказалось твое решение. Политик умело расчистил путь судье. Барбара подалась вперед и, положив руки на колени, прикрыла глаза.
Берни повернулся к столу, где сидели защитники, и продолжал уже более серьезно.
— Такую же искреннюю благодарность суд хотел бы выразить выдающимся адвокатам, взявшим на себя в этом процессе защиту. Они выполнили свою задачу с добросовестностью, значительно превышающей их служебный долг, и снискали признательность не только своих подзащитных и данного суда, но и всех граждан, заинтересованных в справедливом и беспристрастном судопроизводстве.
Затем он повернулся к обвинению, показывая, что его слова относятся теперь и к ним.
— За всю мою судейскую карьеру мне еще не доводилось слышать более умелого изложения дела обеими сторонами. Если бы не трагические обстоятельства и не обязанность взвешивать все доводы за и против, я, господа, с радостью бы наслаждался вашим красноречием и мастерством.
К несчастью, я нахожусь в ином положении. Один из защитников отметил в своей речи, что вся ответственность за исход процесса ложится на судью. Совершенно верно. Но lastima, увы, как говорим мы, американцы испанского происхождения, судья всего лишь простой смертный. Если он нацепит на себя маску всеведения и непогрешимости, то лучше судить не станет. Только покажется лицемером.
Заверяю вас, что суд не питает никаких иллюзий относительно своей непогрешимости. Однако брать на себя ответственность — доля судьи. Я только надеюсь, что стороны, доверившие мне эту ответственность, тоже готовы принять ее на себя и разделить со мной все последствия.
Барбара почувствовала, как ощетинились и защита, и обвинение. В воздухе запахло компромиссом, который не устроит ни один из лагерей. Всем по справедливости. И нашим, и вашим. Обе стороны по-своему правы. Древняя софистика!.. Вся боль и тоска этой ночи снова тяжело сдавили ей сердце.
— Главная проблема этого дела, по моему мнению… — какая-то женщина уронила сумочку, и звук удара грохнул в тишине пушечным выстрелом, — может быть решена только судом присяжных, этим традиционным правовым институтом, берущим начало в вековой народной мудрости, занимающим важнейшее место в эволюции общего права и ставшим с течением времени надежной формой судопроизводства.
Так! Значит, кому-то идти под суд — сомнений больше нет. Но скольким? Вот это ей не известно…
— Несмотря на недостатки, которые я вовсе не хочу умалять, суд присяжных, по-моему, пока самый совершенный инструмент для отделения зерен истины от плевел посторонних фактов. На месте адвокатов я бы приветствовал его как возможность прояснить все обстоятельства этого трагического дела — ведь, несмотря на предоставленную обеим сторонам свободу, многие факты так и остались нераскрытыми. Именно в ожидании суда присяжных защита, я думаю, и решила не выставлять своих свидетелей.
С упреком, заключенным в этих словах, Барбара была полностью согласна. Хогарт и Пол допустили грубую ошибку, не дав этим беднягам по очереди, одному за другим, заявить о своей невиновности. Шестьдесят человек — это не шутка, впечатление было бы потрясающим! Видно, адвокаты боялись, что Соумс и Мэллон станут запугивать подзащитных при перекрестном допросе; мало же они верят, что невиновность сильнее любого судейского крючкотворства и угроз. Они решили довериться признанному либералу Берни — пусть он все сделает за них сам. А Берни только что в открытую отказался от подобной чести. Этот осторожный и опытный политик заранее возлагает на защитников ответственность за все одиозные пункты своего решения; можно представить, как им сейчас несладко.
— Передача этого дела в суд присяжных не зависит в данном случае от решения судьи, она обусловлена законами Соединенных Штатов и конституцией. И именно в конституции и основанном на ней законодательстве мы найдем правовые принципы, которыми суд предлагает руководствоваться в данном деле. В свое время применимость этих принципов будет представлена вам на обсуждение.
Берни, видимо, старался предупредить возражение со стороны защиты. Но все три адвоката сидели с каменными лицами и молчали.
— В одной из речей защита высказала предположение, что, если судья отдает обвиняемого под суд, это означает ipso facto[163], что он уже составил по делу определенное мнение и никаких разумных сомнений в виновности этого человека у него нет. Такие выводы неправомерны, господа. Они противоречат закону и в данном случае не соответствуют истине. Не будем забывать, что защита вообще не представила суду никаких доказательств, да и обвинение, как указал один из адвокатов, вызвало далеко не всех своих свидетелей. Таким образом, полная картина событий не была раскрыта, а без нее данный суд не имеет возможности прийти к обоснованному решению о вине подсудимых.
Суд присяжных не орудие наказания. Напротив, это привилегия, предоставляемая обвиняемому федеральной конституцией и конституцией штата для охраны его прав. Это инструмент, при помощи которого одна из трех высших властей США, а именно судебная, осуществляет основной принцип демократии — народовластие. Суд присяжных не лишает личность никаких прав, он их только охраняет.
Теперь, когда Берни сказал столько приятного для слуха обвинения, Барбара ждала от него таких же реверансов в сторону защиты. Она никак не думала, что он сразу же перейдет к своему решению.
— По обвинению в убийстве, дело № 974… — В зале снова стояла мертвая тишина — …без права освобождения под залог перед судом присяжных предстанут следующие обвиняемые, перечисленные ниже в алфавитном порядке.
Каждое имя вызывало на скамье подсудимых слабый, замирающий стон, который гулким эхом отдавался затем в публике.
Транкилино Кабеса де Вака.
Аполлонио Гарсиа.
Агапито Ортега.
Хесус Хуарес.
Торопливо замелькали карандаши журналистов и адвокатов. Из четырех человек, названных судьей, не сдержался только один Ортега, изуродованный шахтер, который нарушил порядок в первый день разбирательства. Сейчас, прикрыв рот рукой, он матерился по-испански, и никто его не трогал. Остальные сидели бледные, но молчали. А Берни, если и слышал оскорбления в адрес своей матери, виду не подавал.
— По тому же обвинению, но с правом освобождения под залог в семь с половиной тысяч долларов за каждого перед судом присяжных предстанут следующие подсудимые, перечисленные ниже в алфавитном порядке: Телесфоро Виджил, Майкл Ковач, Хосе Амадо Контрерас, Вудро Вильсон Лусеро, Нестор Мартинес, Валентин Тафойя.
В зале опять послышались стоны. Барбара никак не могла понять, чем Берни руководствовался при отборе, по какому принципу вырабатывал свое компромиссное решение?
Не успела она собраться с мыслями, как его голос раздался снова.
— По обвинению в содействии арестованному при побеге, дело № 975…
У Барбары перехватило дыхание. О втором обвинении она совсем забыла.
— …перед судом предстанут те же десять человек, которые уже привлечены по обвинению в убийстве, причем шестеро последних могут быть освобождены под залог одной тысячи долларов, включенной в сумму залога по первому обвинению.
Она вздохнула. Хорошо еще, что он не подбавил новых. Но нет, радоваться рано!
— По обвинению только в содействии арестованному при побеге и без предъявления им обвинения в убийстве перед судом с правом освобождения под залог в пятьсот долларов предстанут следующие лица: миссис Консепсьон Канделария, миссис Долорес Гарсиа…
— Нет! Боже мой, нет! — вырвалось у Барбары, и, наклонившись вперед, она закрыла лицо ладонями.
— …и миссис Елена Старов.
Вот Берни и сел в лужу — а посоветуйся он с ней, все было бы в порядке. Неужели ему не известно, что Долорес Гарсиа почти слепа? Защита не раз во всеуслышание приводила ее арест как пример «реатинской законности» — может ли женщина, которой без посторонней помощи и улицу не перейти, содействовать арестованному при побеге? Уж на что Сибил Шермерхорн не славится осведомленностью, но и она знает про Гарсиа. Ее арест, рассказывает Сибил, так возмутил Пола, что он даже решил взяться за процесс. Из чистой благотворительности взялся, только чтобы помочь миссис Гарсиа.
Неужто Берни забыл это имя? Или оно затерялось в ворохе подробностей, которые ему пришлось перерыть? А может быть — Барбара даже испугалась своего подозрения, — может быть, он не освободил миссис Гарсиа, чтобы отомстить Фрэнку за отказ выставить свидетелей? Словно хотел сказать: «Видишь теперь? Если бы не твой «ловкий ход», ее бы уже освободили: дал бы ей две минутки пощурить на публику слепые глаза — и кто бы усомнился в ее невиновности?»
Барбара тут же устыдилась этих мыслей — видно, она просто расстроилась из-за промаха мужа. А можно ли исправить ошибку, если защита подаст протест?
Но протестов не последовало. Берни громко откашлялся, словно хотел избавиться от неприятного вкуса во рту, и продолжал:
— Суд получил медицинские справки о тяжелом состоянии Маркоса де Риваса и Мигеля Трастеро, которые находятся сейчас в реатинской больнице. С согласия обвинения дело против них прекращено. Что касается миссис Еулалии Чавес, недавно выписавшейся из той же больницы, то суд посоветуется с прокурорами, не готовы ли они освободить и ее. Дело против остальных арестованных прекращается.
Весенний ветерок, подувший через открытые окна зала, казалось, принес с собой после отчаяния надежду. Тринадцать. Тринадцати не повезло. А всего было больше шестидесяти. Каждый пятый. Чувствуется, что публика в зале тоже занялась подсчетами.
Компромисс! И нашим, и вашим!
Тринадцать раз «нашим» — пятьдесят раз «вашим».
Оснований для споров тут сколько угодно. И Берни не стал ждать, пока начнут другие. Он заговорил сам.
— Суд прекрасно сознает, что любое решение по такому запутанному делу, в котором замешано множество людей и противоположных интересов, не может не вызвать споров. Поэтому я хотел бы показать вам, как анализировались некоторые из выявленных во время разбирательства фактов.
Да, Берни! Давай! Раскрой публике свои секреты — ведь у твоих врагов такой возможности нет.
— Один из подсудимых, Хуан Домбровски, говорит только на языке, для перевода которого обвинение даже не нашло переводчика, так что он не мог понять проводимое разбирательство. И поскольку в высшей степени сомнительно, чтобы он мог принять участие в заговоре, мистер Домбровски освобождается. Что касается миссис Хесуситы Заморы и мисс Нативидад Лары, обвинение против них основано на опознании, проведенном судьей Эверсливом, чья память, по мнению суда, оказалась явно ненадежной.
Барбара засветилась от гордости. Нужна большая смелость, чтобы вот так отделать известного человека, занимающего видное положение в светских и деловых кругах Реаты.
— Дело против других восьми подсудимых возбуждено на основе показаний Клайда Фоунера, утверждавшего, что он видел в переулке тех трех шахтеров, которые, как было доказано позже, работали во время беспорядков в шахте. Суд поэтому отказывается принять во внимание результаты опознаний этого свидетеля. Самую вопиющую ошибку мистер Фоунер, по мнению суда, допустил в случае с Моби Дугласом. Кроме того, что мистер Дуглас один из немногих негров в Реате, он человек настолько крупный, что его легко заметить в любой толпе. Тем не менее никто другой из свидетелей мистера Дугласа не опознал; этот факт и убеждает суд в ошибке мистера Фоунера.
Товарищи на скамье подсудимых потянулись к Моби, чтобы пожать ему руку. Но тот сидел, не улыбаясь, и даже не глянул в сторону судьи.
— В заключение я хочу обратиться к адвокатам. Если у кого-то из вас, господа, есть хоть малейшее сомнение в правильности решения суда относительно вины хотя бы одного из ваших подзащитных, я охотно откажусь от предстоящего процесса…
Хогарт тут же встал.
— Я искренне заявляю, ваша честь, что у меня подобных сомнений нет. Я убежден, что под председательством вашей чести законность восторжествует.
— Присоединяюсь, — сказал, поднимаясь, Пол.
— Я тоже одобряю заявление моего коллеги, — произнес Лео Сивиренс и, покраснев, протянул руку в сторону обвинения. — Мы призываем другую сторону последовать нашему примеру.
Но Соумс, Левицки, Кортес и Мэллон продолжали сидеть, будто и не слышали. Это могло означать одно: перед началом суда они собираются дисквалифицировать Берни. Видимо, прокуроры восприняли решение суда как свое поражение.
Барбара знала, что, поворачиваясь сейчас к Луису Кортесу, Берни старается подавить улыбку.
— Прошу немедленно освободить бывших обвиняемых и принять необходимые меры для их отправки домой. Дамы и господа, начальство тюрьмы выдаст вам необходимые бумаги и вернет личные вещи. Есть вопросы?
— С позволения суда, — на этот раз заговорил уже Пол Шермерхорн, — мы хотели бы вызвать на процесс всех бывших заключенных как свидетелей защиты.
— Хорошо. — Берни поднял молоток. — Но повторяю, я не могу дать гарантий, что федеральные власти снова не нарушат мой приказ.
Он чуть придержал молоток и наконец опустил его.
Барбара поднялась с места, когда публика уже почти разошлась. Хотя Берни окружали репортеры, он все же ее заметил и, уходя в кабинет, кивком позвал за собой.
Разговора — именно сейчас и здесь — было не избежать. Выскажет или не выскажет он просьбу безоговорочно одобрить его решение — она не поддастся. Спорить с ним — ее долг, хватит себя подавлять.
Однако и для высокомерного чистоплюйства сейчас не время. Берни сделал то, к чему вела вся его жизнь, сохранив при этом скромность и порядочность, и ведь ему, а не ей расхлебывать последствия. Когда он спросит ее мнение, она без обиняков выскажет ему свои опасения. Конечно же, обе стороны преспокойно забудут, чего достигли сегодня: обвинение забудет о тех тринадцати, что отданы под суд на основе явно сомнительных показаний, а защита — о пятидесяти освобожденных, о пятидесяти вернувшихся к своим семьям, — помнить они будут только о том, чего не добились.
Как там говорится в старинной поговорке? Обиды записываются на каменных скрижалях, добрые дела — на воде…
Вот ведь и она чуть не упустила из виду главное: только с приходом Берни в этом деле появилось хоть какое-то подобие справедливости.
Пол Шермерхорн подошел к Фрэнку Хогарту, когда тот запихивал в портфель бумаги.
— Нам повезло куда больше, чем я рассчитывал, — сказал Пол.
Фрэнк продолжал возиться с портфелем.
— Может быть, я рассуждаю наивно, — угрюмо заговорил он, — но, по-моему, нам просто дали «привилегию» доказывать невиновность тех, кого считает виновными Бэрнс Боллинг. — Фрэнк заставил себя добродушно улыбнуться. — Простите, Пол, я так и не научился проигрывать с хорошей миной. Не беспокойтесь, поваляюсь часок, и все как рукой снимет. Встретимся у вас в конторе и пойдем обедать. Угощаю я.
Когда рабочие строились, чтобы ехать в тюрьму, одни — за решеткой ждать суда, а большинство — забрать перед отправкой домой свои скудные пожитки, соседи Джона Домбровски вдруг услышали, как знакомый и в то же время незнакомый голос с удовлетворением произнес:
— Веревка на шею никому не повесить. Не бойся — всех спасать.
«Это уж точно», «Само собой», «Si, como no»[164], — отозвались некоторые, но тут же спохватились и уставились на старого Джона, который, посмеиваясь, крутил длинные усы. Потом переглянулись. Никто так и не решился задать сам собой напрашивающийся вопрос — боялись утвердительного ответа. Что-то тут было нечисто.
Майк Ковач стал припоминать, у кого еще, кроме него, может быть славянский акцент. У Домбровски? Неужто он знает английский? Значит, все эти годы ломал комедию? Но тут охранник крикнул, чтобы Майк пошевеливался, и он бросил про это думать.
Хосе Амадо Контрерасу этот эпизод напомнил сон, приснившийся ему в ту ночь, когда шла облава и он спал с целой оравой ребятишек в лачуге Джона Домбровски. Ему снилось тогда, что он снова в переулке, что со всех сторон его давят и толкают, но вдруг над шумом свалки раздается протестующий голос: «Не стреляйте! Он есть мой сын! У него нога хромая!» Голос Домбровски! Хосе очень удивился — неужто Джон умеет говорить по-английски? Он даже попытался стряхнуть сон, чтобы удостовериться в этом самому. Но тут ему почудилось, будто его тормошит Бэрнс Боллинг. Хосе протер глаза, и вправду Бэрнс будил его, чтобы арестовать. Сон и явь тогда так перемешались в его голове, что он старался не вспоминать об этом случае, пока сейчас снова не зазвучал голос, который он слышал во сне, голос Джона…
Он вздрогнул, на всякий случай перекрестился, но промолчал. Спокойнее считать, что ему просто показалось.
В грузовике по дороге в тюрьму люди вдруг болезненно ощутили, что былой сплоченности уже нет. Прежде их объединяла общая беда, а теперь решение судьи поделило их на две группы, и у каждой — свои собственные интересы. Если большинство предвкушало возвращение домой, то тринадцать человек ждала впереди тюрьма, и, может быть, надолго. Судьбы их разошлись, и в отношениях появилась некоторая скованность. Те, кого освободили, невольно ощущали вину перед теми, кому грозил суд по обвинению в убийстве. А те, кто вроде Майка Ковача мог выйти под залог, чувствовали неловкость перед теми четырьмя, кому, как, например, Хесусу Хуаресу, соседу Майка по камере, в залоге было отказано. Чертов судья…
Самой бодрой на вид казалась злополучная четверка: Транк, Поло, Хесус и Агапито. Если они и завидовали освобожденным, то внешне ничем себя не выдавали. По правде говоря, никто из них и не рассчитывал на лучшее.
Поло Гарсиа с первого же дня процесса смирился с тем, что он — efectivamente chinga’o. Хесус Хуарес знал — в конце концов он выйдет на свободу, но только после долгого, трудного испытания его веры.
Что касается Агапито Ортеги, то он вовсе не ругал себя за то, что произвел на судью скверное впечатление. Больше того — он затаил на товарищей обиду, поскольку они не поддержали его решительных протестов. Нет чтобы бороться, как борются стойкие большевики, так они его еще одергивали, почище этого вражеского судьи. Да и адвокаты хороши. Не вызвали давать показания, а он ведь так хотел разоблачить власть имущих — этих врагов рода человеческого и притеснителей бедноты. Он мечтал принести себя в жертву, пострадать и погибнуть во спасение людей, а они… они убили его мечту…
Все против него. Ладно, подождем до суда, а уж если и там ему не дадут слова, он заговорит прямо со скамьи подсудимых — никакой судья не заткнет ему рот. А когда его поведут на казнь, все заплачут. «Самый униженный из униженных, — скажет народ, — а как чист сердцем…»
Чтобы скрыть эти мысли от товарищей, он всю дорогу до тюрьмы ругался и бормотал под нос проклятия; Вуди Лусеро в конце концов рассмеялся: «Агги все еще дуется», и Агапито оставили в покое.
Транкилино де Вака яснее всех понимал смысл происходящего. Он с самого начала знал, что если кого и отправят назад в тюрьму, так именно его. А удастся им кого-нибудь послать на электрический стул, то этой жертвой опять-таки будет он.
Он, правда, думал, что дело состряпают более ловко. Свидетели показались ему просто «сапожниками». Если отбросить все противоречивое и темное в их показаниях, то единственное реальное обвинение против него заключается в том, что он замахнулся молотком на Бэрнса, а уж большей брехни и выдумать нельзя. Бэрнс, правда, не посмел заявить, что Транкилино хотя бы коснулся его, да и никто другой не обвинил его, как он боялся, будто он ударил этим молотком Фоунера. Если вытянуть из придурка Альбенисио Мирабаля правду, то все их выдумки развалятся как карточный домик. Может, именно этого они и боятся? Может, потому осторожничали…
И Транку не пришлось притворяться оптимистом, когда товарищи стали настойчиво расспрашивать его, какого он мнения о процессе. Он высказал, что думал.
— Чужие мысли я читать не умею, camaradas, а уж когда дело касается буржуйского судьи — и подавно. Не знаю, по какому там принципу он нас выбирал. Может, монету кинул, а потом взял и добавил трех женщин, чтобы не обвинили в любви к мальчикам.
Транк слышал, как его шутку пересказали по-испански тем, кто стоял подальше.
— Типичные либеральные выкрутасы: с одной стороны, с другой стороны… На суде вы услышите то же самое. Разница, и большая, только в том, что там у нас будут присяжные, а среди них — рабочие, и даже испанского происхождения. А они в жизни не признают нас виновными в умышленном убийстве. Так что, если кто беспокоится насчет электрического стула, пусть вспомнит совет товарища Хэма: «Вникай в суть». Худшее, что нам могут припаять, — это убийство по неосторожности. Майк, как это по-другому называется?
— Нечаянное… нет, не так…
— Непреднамеренное убийство, — сказал Вуди. — Это когда ты пристукнешь какого-нибудь сукиного сына невзначай.
Эта шутка тоже пошла по грузовику.
— Eso es[165]. А по такому обвинению хуже пожизненного заключения не дают. Неприятно, конечно. Но ведь можно продолжать борьбу — обжаловать приговор, требовать пересмотра дела… Quien sabe?[166] Я что хочу сказать — хоть в живых останемся, а до сегодняшнего дня я в этом не был уверен. Главное — и для Транка это действительно было главным, — чтобы партия жила и боролась, пока мы сидим за решеткой. Тогда и мы сможем бороться. Иначе… нет, ни о каких «иначе» и думать нельзя.
Когда грузовик сбавил ход перед тюремными воротами, Транк пожалел, что не сорвал во дворе позади суда травинку. Она бы помогла ему подольше сохранить во рту вкус свежего воздуха…
Автобусы, нанятые в Компостелле для отправки бывших заключенных в Реату, подошли к тюрьме так поздно, что было решено ехать после ужина.
В женском крыле в отличие от мужского натянутости между освобожденными и отданными под суд не ощущалось. И чувства свои женщины выражали свободнее. Когда уезжающие проходили мимо камер, где оставались их подруги, железобетонные стены зазвенели от певучих голосов — от приветов мужьям, поцелуев детям и от проклятий властям Реаты. Даже те женщины, которые были едва знакомы, на прощанье обнимались, целовались и без удержу лили слезы.
Наконец шаги смолкли за хлопнувшей вдали дверью. Тишина стала невыносимой.
Нарушила ее Елена Старов; яростно крикнув: «Черт подери!», она с размаху хлопнулась на парашу и в буквальном смысле слова дала выход всему, что в ней накопилось.
Долорес Гарсиа, соседка Конни по камере, тихо плакала. Потом вытерла глаза рукой и попыталась улыбнуться.
— Знаете, что сказала надзирательница? Она говорит, что в день свиданий мне, может, разрешат увидеть моего Поло через проволочную сетку. Даже поговорить немного дадут.
Конни, само собой, ответила, что рада за нее, но по щекам Долорес снова потекли слезы. Да нет, не по мужу она так убивается. Конни стало жалко ее до боли.
Разве мужчинам понять, думала она, какие ужасные мучения испытывает в тюрьме женщина, разлученная с детьми. С мужем-то у женщины близость минутная, а с ребенком она всегда вместе, в ребенке она нуждается постоянно, еще с того времени, как ощущает глубокую радость, вскармливая его; хотя нет, это не обязательно. Вот она, например, усыновила Томасито, когда его уже отняли от груди, а все же сердце прямо разрывается в разлуке.
У мужчин все по-другому, как бы сильно они ни любили своих детей. Она представила, как они только что прощались в своих камерах; уж у них-то ни слез не увидишь, ни нежностей — скорее безжалостное поддразнивание да непристойные шуточки насчет предстоящей ночи.
В их крыле при прощании такого не было. Те, кто уехал, завтра вновь почувствуют себя женщинами, и не только потому, что проведут ночь с мужьями; главное, что они весь день будут с детьми, будут одевать их, кормить, вытирать носы, целовать ушибленные места, шлепать непослушных, утешать обиженных, разнимать драчунов, умывать извозившихся, укачивать капризных, укрывать одеялами спящих…
Из всех тюремных невзгод разлука с Томасито оказалась для нее самой тяжкой. Возможно, она любит его еще сильнее за то, что, строго говоря, он не ее ребенок. Так ведь тем больше он нуждается в ней. Мать у него умерла, отец перебрался в другой шахтерский поселок.
У Елены дети постарше, посамостоятельнее, а Джо так и вовсе взрослый, но все же и у той в разлуке ноет душа. Конни всегда могла сказать, когда Елена скучает о семье. Она вытравляла тоску самыми тяжелыми гимнастическими упражнениями. А вот у бедной полуслепой Долорес и такой отдушины нет, остаются лишь слезы.
Но плачет Долорес не от того, что тревожится, — уж в этом-то Конни уверена. У дочки Марты Виджил, которая только что родила, молока хватит и на своего ребенка, и на девчушку Долорес. Нет, она оплакивает другое — кусочек украденной у нее жизни, время, которое она потеряет в тюрьме и за которое ее девочка подрастет, переменится — станет совсем чужой, даже не узнаешь… Она оплакивает частичку жизни, потерянную навсегда и так бессмысленно…
Бессмысленно! Insensa’o! Елена, Долорес и она сама — все они выброшены из жизни. А за что? За какую вину? Они же ничего не сделали. Просто оказались поблизости от «места преступления».
Нет, конечно же, их наказывают не за «беспорядки».
На том первом, незаконном, слушании дела под председательством судьи Мануэля всех схваченных женщин власти выпустили под домашний арест — «присматривать за детьми». Явное лицемерие: когда через десять дней женщин схватили снова и отправили в эту тюрьму, детишки их больше не волновали. Просто партия опять начала работу, вот и пришлось переиграть.
Ведь власти были уверены, что после «беспорядков» партии придет конец. Женщин бояться нечего, думали они, главное — убрать с дороги мужчин. Но не успели опомниться, как у здания комитета помощи безработным стали возникать стихийные демонстрации. Магазины, где хозяевами были anglos, принимавшие участие в облавах, бойкотировались все активнее. Все заказы на продукты по талонам для безработных шли через лавку Джо Старова — прочие торговцы Реаты были готовы удавиться.
К тому же, пока Хэм ездил на конференцию безработных, молодежь под руководством Анджело Баттистини нашла матрицу с его сообщением о процессе, размножила ее на мимеографе и распространяла ночами, бродя по городу под видом влюбленных парочек. А как появились листовки, власти тут же забили тревогу, снова арестовали женщин и принялись обыскивать дома — пытались найти мимеограф. Во время одного из таких налетов они и наткнулись на мелкокалиберку Мики Ковача и сразу же объявили, что отыскали то самое «оружие», из которого совершено убийство. Перед началом слушания в Идальго им так хотелось задавить партию и пришить убийство кому-то из подсудимых, что даже всю свою хваленую заботу о детях забыли.
А ведь в тюрьме женщинам живется лучше, чем дома, подумала Конни и криво усмехнулась. Здесь не заставляют работать, не надо добывать деньги на жизнь и ломать голову, из чего сготовить обед. На слушание и обратно их возили в служебных машинах, словно они светские дамы, в суде отдавали лучшие места — на скамье для присяжных. Ну и, конечно же, считалось, что кто-кто, а дамы не способны убить шерифа, поэтому-то их троих и обвинили только в «содействии арестованному при побеге» — преступление куда более подобающее даме, чем убийство. Правда, никто так и не сказал, что же они сделали, чтобы «помочь» Рамону. Они, как дуры, просто оказались рядом с «местом преступления»…
«Место преступления!» Эти гнусные слова не выходили из головы. Конни громко выругалась. Сначала по-испански и по-английски, а потом добавила и славянские проклятья, которым выучилась у Марии Топич. Елена услышала и рассмеялась.
— Вот и хорошо, — крикнула она. — Лучше ругаться, черт побери, чем плакать.
— Знаешь, что больше всего меня бесит? — крикнула ей Конни. — Мы ведь не настоящие преступницы, а так, второй сорт. Оценили всего в пятьсот долларов. За мужиков же требуют по семь с половиной тысяч. Карамба! Вот выйду под этот чертов залог — они еще пожалеют, что не обвинили в убийстве и меня.
На эти слова отозвалась не только Елена. По всему блоку, эхом от стены к стене, заметались хриплые вопли и крики: «Вот это молодец! Бой-баба!» Конни украдкой взглянула на Долорес. Лицо у нее было мокрое от слез, но и она смеялась.
Палмер Уайт больше часа сидел в вестибюле гостиницы «Эспехо» и размышлял о том, что за полтора месяца в Идальго он так и не смог привыкнуть к неугомонной, бьющей ключом энергии и шумной словоохотливой манере жителей американского Запада. Было уже за полночь, когда Пол Шермерхорн и Лео Сивиренс спустились из номера Хогарта и извинились, что заставили его ждать.
— Фрэнк у себя, — сказал Шермерхорн. — Очень прошу, не задерживайтесь допоздна. Завтра — тяжелый день.
Палмер пообещал. Все вопросы у него заранее записаны, так что зря терять время они не будут, добавил он.
Фрэнк сразу же, едва он постучал, открыл дверь и, пожав ему руку, ввел в номер. Вид у него был очень усталый, и Палмер торопливо произнес заготовленное вступление.
— Я не стал бы так поздно беспокоить вас, Фрэнк, но я получил телеграмму из еженедельника «Форум» — они согласны дать статью о процессе, если я отправлю материал авиапочтой не позднее завтрашнего вечера. А я терпеть не могу писать, когда в голове одни вопросы и нет ответов. Я должен быть уверен, что знаю предмет, о котором пишу, так же хорошо, как, скажем, употребление спондея в латинском гекзаметре.
Фрэнк вежливо улыбнулся, посадил гостя в единственное удобное кресло и придвинул себе стул.
— Я к вашим услугам, — сказал он.
— Прежде всего я должен, однако, рассказать вам вот что: пока я ждал внизу, я случайно услышал, как один тип из Реаты — то есть я решил, что он из Реаты, так как у него жетон помощника шерифа, а внешность — как у настоящего громилы. Откуда бы этот тип ни был, но я слышал, как он сказал какому-то пожилому человеку, тощему и хлипкому вроде меня, но с седыми волосами: «Опять его потянуло в Реату? Видно, в первый раз прием был недостаточно теплым. Ладно, за нами не заржавеет» — так он и сказал. А пожилой захихикал… как бы это объяснить, зловеще так захихикал. Может быть, я и ошибся, но мне показалось, что они имели в виду вас. У меня сложилось впечатление — наверно, из-за этого злобного смеха, — что они замышляют недоброе…
— Да нет, вряд ли! — громко произнес Фрэнк и выразительным жестом показал на закрытую дверь спальни, как бы прося Палмера разговаривать потише.
— Миньон спит, — зашептал он, поправляя слуховой аппарат, но Палмер понял, что Фрэнк боится, как бы она не услышала тревожные новости.
— Думаете, я поспешил с выводами? — спросил Палмер.
— Конечно, — кивнул Фрэнк. — Правда, опасность такого рода всегда существует. Но адвокат, специализирующийся на «рабочих процессах», не может позволить себе обращать слишком много внимания на угрозы — иначе и пальцем не шевельнешь.
— Так вы и в самом деле собираетесь снова в Реату?
Фрэнк кивнул…
— Во вторник. И раз уж вы теперь стали летописцем процесса, может быть, поедете с нами? Мне кажется, вам будет полезно увидеть город своими глазами, ощутить его атмосферу.
Несмотря на все старания Палмера, его лицо приняло удивленное и нерешительное выражение.
— В Реату? Да. Конечно. — Он барахтался, как начинающий пловец. — Дело в том… ах да, ведь до вторника я успею разделаться со статьей для «Форума».
— Значит, я могу на вас рассчитывать?
— Чудесно, — обреченно сказал Палмер. О том, что неплохо бы съездить в Реату и «ощутить ее атмосферу», у него уже был разговор с Миньон, но дальше благих намерений дело не пошло. И вот, на тебе — взял и связал себя обещанием, да еще и сделался сыщиком Фрэнка. И внезапно из-за позднего часа, шепота, закрытой двери происходящее показалось ему нереальным и более того — немного смешным.
— Ну а теперь выкладывайте свои вопросы.
— Я думал, что будет неблагоразумно, может быть, даже неосторожно задавать их в зале при репортерах, — объяснил Палмер, похлопывая бумажкой с вопросами по папке. — Боюсь, юристу эти вопросы покажутся чересчур наивными, я бы сказал азбучными. Как бы там ни было, вот они. Первый: меня крайне удивило, почему защита не проявила интереса — во всяком случае, внешне — к показаниям врача о пуле, извлеченной из тела шерифа. То есть… я хотел бы знать, почему вы отказались от перекрестного допроса?
— Вопрос далеко не такой наивный, — сказал Хогарт. — Я отвечу, но прошу вас, чтобы все, что я скажу, осталось между нами. Даже не записывайте ничего — вы можете потерять бумаги. Или их украдут.
Палмер все острее ощущал себя героем дешевой мелодрамы, тем не менее он спрятал свое самопишущее перо.
— Понимаете ли, — продолжал Фрэнк, — этот достойный эскулап по собственной инициативе выболтал, что пуля выпущена из пистолета сорок пятого калибра. Известно, что такие пистолеты были у всех полицейских, а вот были ли они у рабочих, еще не доказано. Начни мы вдаваться в подробности, он бы еще передумал, сказал, что не очень уверен в калибре. Во всяком случае, если бы мы задали такой вопрос, то тем самым дали бы возможность обвинению повторно допросить свидетеля, и уж тут прокурор не преминул бы спросить доктора, с какой стати он выступает как эксперт по баллистике. Конечно, врач мог ошибиться, но я тоже думаю, что пуля была именно сорок пятого калибра. Вы, кстати, заметили, что не обвинение, а именно я потребовал приобщить пулю к вещественным доказательствам.
— Да… то есть… в то время я просто удивился.
— Я хотел быть уверенным, что пуля будет храниться в суде. Иначе обвинению ничто не помешало бы впоследствии предъявить совсем другую пулю — не того калибра, которым вооружены полицейские, да и к тому же выпущенную из пистолета, подкинутого потом в дом кого-нибудь из рабочих. В провокациях такого масштаба всего можно ждать.
Палмер не был полностью удовлетворен, но его уважение к проницательности Фрэнка возросло.
— Хорошо. Но если показания врача могли нанести обвинению столько вреда — по крайней мере неудобств, — отчего же они смолчали?
— Не хочется признаваться, но и юристы порой допускают ошибки. Может быть, просто проморгали или не хотели дискредитировать собственного свидетеля. А может быть, надеялись, что мы начнем перекрестный допрос — тогда у них появилась бы возможность повторно допросить свидетеля. Остается лишь гадать.
— Что ж, понятно. Следующий вопрос о миссис Гарсиа. Почему защита даже не попросила судью распорядиться об офтальмологической экспертизе? Тем более что благодаря медицинскому заключению с двух человек обвинение было снято.
Хогарт потер глаза.
— Коротко на это не ответишь. Да и вопрос слегка щекотливый…
— Если вам не хочется…
— Да нет. Отвечу, если смогу. Мы, как вы знаете, свидетелей решили не выставлять. А если бы выставили только миссис Гарсиа, то оказались бы в неловком положении перед другими подзащитными, например перед Моби Дугласом, у которого железное алиби. Что бы там ни говорил судья, я уверен — отказавшись выставлять свидетелей, мы выиграли гораздо больше по сравнению с упущенной возможностью сразу же освободить одного человека; через пару дней она и так выйдет под залог, а на суде ее, несомненно, оправдают. Что касается Моби, то его освободили без нашего вмешательства. Обвинение слепой женщины в «содействии побегу заключенного» настолько нелепо, что рядом с ним обвинения против других подзащитных также покажутся абсурдом. Для нас это бесценная пропаганда. Конечно, мы посоветовались с миссис Гарсиа перед тем, как она вернулась в тюрьму, и вам, я думаю, будет интересен ее ответ. — Он покопался в портфеле и вытащил исписанный от руки листок. — Переводил Транк де Вака, а записывал Лео Сивиренс. Цитирую: «Я иду со своим мужем до конца. Я не совершала никаких преступлений, и он их тоже не совершал. Но если ему и остальным нашим товарищам будет польза от того, что я вместе с другими невиновными предстану перед присяжными, то я готова. У меня только одно желание: поскорее вернуться к моей малышке и заботиться о ней. Об одном прошу адвокатов — чтобы в ожидании суда мне разрешили жить дома. Я надеюсь, что мне это разрешат. Это будет поддержкой моему мужу — если он будет знать, что наш ребенок скоро окажется у материнской груди».
Когда Фрэнк взглянул на Палмера, в его усталых глазах была нежность.
— Разрешите мне переписать? — попросил Палмер. — Я верну листок завтра или… то есть я… нет, лучше я перепишу его внизу и оставлю у портье.
— Пожалуйста. Как вам будет удобнее.
— Я очень признателен, Фрэнк. Мой последний вопрос вы затронули сами — о залоге. Рассчитываете ли вы освободить всех? Конечно, кроме тех, кому в освобождении под залог отказано.
— Разумеется, мы делаем все возможное. Пан завербовала поручителей для трех женщин. Но найти поручителей для шестерых мужчин куда труднее. По закону недвижимое имущество, служащее залогом, может быть оценено только в половину его налоговой стоимости, а эта налоговая стоимость в свою очередь равна только половине рыночной цены. Так что для каждого, кому назначили залог в семь с половиной тысяч, нужно набрать недвижимости на тридцать тысяч, а для всех шестерых — на сто восемьдесят. Мы, конечно, попробуем добиться, чтобы залоги снизили, но даже в этом случае… — Фрэнк со свистом втянул воздух и тряхнул шевелюрой.
Палмер встал.
— Я вам очень благодарен, Фрэнк, я…
— Не за что. Жаль, что уже так поздно. Но у нас еще будет несколько часов в машине, во вторник… если, конечно, вы с нами поедете.
— Буду очень рад…
— «С нами» означает меня и Лидию Ковач; у Миньон и здесь много дел. Устраивает?
— Да, вполне. Итак, до вторника. Хочу пожелать вам как следует выспаться.
Уже выйдя из номера, Палмер осознал: последние слова вырвались у него от страха, что ему самому в эту ночь не заснуть. Во вторник… в Реату… в этот ад… без Миньон. Может быть, оно и к лучшему — если он будет трусить, как трусит сейчас…
Стол в вестибюле был занят, и он решил переписать трогательные слова миссис Гарсиа в ночном буфете. Может быть, помощник шерифа и тот, седой, еще там и он услышит что-нибудь важное…
Зал был пуст, если не считать двух-трех сонных шоферов в лихо заломленных форменных фуражках. Но повернуться и уйти — значит привлечь к себе внимание. Какой же из него тогда сыщик? Поэтому Палмер уселся за столик и заказал кофе.
Когда первый из трех автобусов с бывшими заключенными подкатил к реатинской автостанции, было уже около двух часов ночи. Поездка в битком набитом автобусе прошла для Моби Дугласа безрадостно: всю дорогу он клевал носом, часто впадал в тяжелое забытье, а один раз ему даже приснился кошмар — он сидит в тесной железной клетке, не может ни рукой, ни ногой шевельнуть, а Зайчонок, его дочка, — во сне она была еще совсем маленькой, — отбивается от подвыпившего белого хулигана и зовет на помощь.
Его попутчики, все до одного испанцы и мексиканцы, пустили по кругу старое сомбреро, купили на собранную мелочь несколько бутылок и всю дорогу веселились. Даже водитель, оказавшийся братом Хесуситы Заморы, получил свою долю и под крики: «Picalo fuerte, hombre!»[167] — разогнал вовсю свою старую колымагу, захватив самую середку шоссе, так что встречным машинам, чтобы не столкнуться с ними, приходилось чуть ли не съезжать в кювет.
Моби не обижался на соседей, хотя песни и громкий хохот то и дело его будили. У них был повод для веселья — их выпустили на свободу, выпустили, и все тут. Заговор властей сорвался. Целых две недели, как беспечно пошутил кто-то, вызвав бурный взрыв веселья, их трижды в день кормили за казенный счет, и получше, чем дома, на пособие. От вина им было тепло и светло на душе — сейчас, во всяком случае. А завтра будет новый день. Успеют еще подумать и о товарищах, которые остались в тюрьме, и о том, как бороться дальше.
Один Моби сидел мрачный — только и радости, что сосед не говорит по-английски и не мешает дремать. Что с того, что его тоже выпустили, — от преследований он не избавился. И никогда не избавится. На этот раз у боссов не вышло, но они ему не простят, что он выскользнул у них из рук. Конечно, силой его бог не обделил, потому-то они его и боятся, да что толку, коли знают и уязвимое место — возьмут и выместят злобу на дочери. Ох, и трудно придется Зайчонку в ближайшие годы: матери у нее нет, а он разве может ей помочь? Она сейчас как распускающийся цветок, который, того и гляди, затопчут, а он что? Здоровенная глыба, пригодная лишь на то, чтобы заслонить напуганного ребенка, — а разве это нужно молодой девушке, вступающей в жизнь? Больше, чем когда-либо, девочка нуждается в материнской заботе. Была б жива Элис… Но второй Элис нет и не будет…
Внезапно он понял, что не имеет права всю жизнь цепляться за память об Элис. Что и говорить, другую Элис ему не найти, но ведь и о Зайчонке надо подумать. Нечего быть эгоистом. Нет, он не будет, как другие вдовцы, рассчитывать, что коли женщина его полюбит, так она и ребенку станет хорошей матерью; надо сделать по-другому — сыщется женщина, которая полюбит Зайчонка и захочет заменить ей родную мать, так она и ему подойдет. Пусть даже он сам окажется ей не слишком по душе, он к ней лезть не будет. Разве он не понимает, как изменился после смерти Элис? На всех, кроме Зайчонка, смотрит волком, даже на тех, кто хочет помочь. На весь свет озлился, чуть что — сразу думает про людей самое плохое: даже такому порядочному человеку, как мистер Шермерхорн, и то не поверил. Сразу решил, что тот врет про алиби. А на поверку вышло, что зря сомневался. Нет, пора брать себя в руки, а то и совсем озвереть недолго. Это горе его сделало таким, но если он собирается начать новую жизнь, то надо себя переломить. Иначе ни одна порядочная женщина на него и смотреть не захочет. Да и Зайчонка недолго потерять…
От этой мысли дремоту как рукой сняло, а вскоре громкие крики с передних сидений возвестили, что показались огни Реаты.
По автостанции слонялись какие-то бездельники и ночное жулье, но их было слишком мало, чтобы затеять провокацию. Моби размял затекшие ноги, наскоро пожал руку десятку говорливых спутников и первым зашагал к Ла-Сьенегите.
Город словно вымер. Ни облав, ни криков, ни патрульных машин. Тишину нарушали лишь его гулкие шаги по тротуару, да еще с Дайамонд-стрит доносилось дребезжанье механической пианолы, и вдалеке, на выезде из города, слабо громыхали, набирая скорость, грузовики. Потом асфальт сменился пыльным проселком, и Моби показалось, что он как тень бесшумно заскользил вдоль неосвещенной улицы. Луна уже зашла, но небо было густо усыпано яркими звездами, и в их мерцающем свете поблескивали молоденькие листочки тополей.
Он пытался представить, как встретится сейчас с Зайчонком, вспоминал, какой видел ее в последний раз, когда в городе шли облавы и он зашел за ней в школу. Белые ребятишки тогда прямо бесновались, а она вышла из школы с достоинством, обнимая за талию свою подружку, Каталину Фернандес. «Привет, па! — радостно и негромко сказала она, а когда он протянул ей шоколадку, добавила: — Вот спасибо!» Ее слова до сих пор звучат у него в ушах…
Он и сам не заметил, как побежал.
Высота тут была с милю над уровнем моря, а дорога шла в гору, поэтому он остановился у дома, шумно отдуваясь, и подумал, что пыхтит и сопит почище злого волка из сказки, которую любила рассказывать дочери Элис, — чего доброго, еще напугает девочку.
— Зайчонок, родная, это я, папа, — тихо позвал он, вставляя и повертывая в замке ключ.
Тишина — ни звука в ответ.
— Это я, родная, твой па, — повторил он. Потом толкнул дверь. В темноте он сначала ничего не разглядел, только услышал сонное дыханье нескольких человек. Ну, конечно же! Совсем из головы выскочило. Она ведь писала, что присматривает за детишками.
Он вновь распахнул дверь и, когда комнату осветило тусклое сиянье звезд, увидел ее.
Она спала на его кровати совсем одетая, а на ее руке примостился какой-то белый младенец — от ужаса у Моби сдавило в груди, но он поглубже вздохнул и сразу пришел в себя.
В собственной кроватке Зайчонка лежали еще трое смуглых малышей — от четырех до восьми лет. Одна маленькая девочка вдруг неуклюже привстала, поморгала на него сонными глазенками и, вздохнув, снова опустилась на подушку.
От того, что она не проснулась, у Моби стало спокойнее на душе. Он на цыпочках подошел к Зайчонку и опустился у кровати на колени… Какая же она красавица — сокровище его ненаглядное! Вылитая Элис… хотя нет, более женственная, земная, но при взгляде на нее точно так же щемит сердце и щиплет в глазах. Видно, намаялась, так и уснула одетая, скинула только стоптанные башмаки. Косы, уложенные вокруг головы, съехали на лоб. Голова склонилась на бок, а губы касаются кудряшек спящего ребенка.
Моби невольно представил, как его совсем юная дочурка становится матерью — ему стало горько от этой мысли, и он решил ее разбудить. Осторожно, стараясь внезапным прикосновением не напугать девочку, он наклонился и ласково зашептал:
— Зайчонок, родная моя, это я, твой папа. Проснись, золотко. Я вернулся.
Девочка шевельнулась, и Моби почудилось, что ее губы тронула улыбка.
Она пробормотала что-то радостное в ответ, но не проснулась, и тогда Моби взял ее за руку.
— Проснись, Зайчонок, — позвал он уже громче, — папа вернулся.
То, что затем произошло, застало Моби врасплох. Дочка широко раскрыла глаза и громко вскрикнула.
Моби испуганно вскочил на ноги. Девочка так стремительно бросилась к нему на шею, что он едва успел подхватить ее и с трудом устоял на ногах.
— Нет! Не надо! Пап, скажи им…
Она судорожно сдавила руками его шею и до боли прижалась носом и губами к подбородку.
— Успокойся, родная, — бормотал он. — Я с тобой. Я дома.
Но она, застонав, вдруг лишилась сознания, ее тело обмякло.
— Зайчонок!
Он поднял ее обеими руками и, испуганно озираясь, стал искать, куда положить. В углубление, оставленное в матраце ее телом, уже скатился младенец. Как оказывают первую помощь? Мысли его путались. «Воды!» — сказал он вслух и понес девочку на кухню. Опустил ее на пол и, придерживая одной рукой ее голову, принялся шарить около плиты. Нащупав ведро, он набрал полный ковш и стал лить воду ей на лицо, замочив платье.
Никакого результата. Она умерла, он уже в этом не сомневался.
Моби ослабил на ней поясок, принялся растирать запястья, неуклюже попытался нащупать пульс, но бьется сердце или нет, определить не мог. Прижавшись ртом к ее губам, он попробовал вдохнуть ей в легкие воздух, но тут по телу Зайчонка прошла легкая дрожь и она застонала. Ресницы затрепетали, и девочка открыла невидящие глаза. Потом села.
— Па! — сказала она и на этот раз нежно охватила его шею руками. — Ты все-таки вернулся.
От радости он едва не раздавил ее в объятиях.
— Да, родная! Я с тобой. Тебе лучше?
— Па, если бы ты знал, что они со мной сделали…
Прежние страхи снова завладели им.
— Родная моя, что с тобой сделали? Ты сама не своя… Что случилось?
— Этот врач… — сказала она, — опять мне все это снилось. Не могу.
Он знал, что ее мучает: по распоряжению шерифа девочку подвергли медицинскому осмотру — доказать, что ее не изнасиловали. Кто-то прочел об этом осмотре в газетах и рассказал Моби. У него ноги подгибались, когда он думал, чего ей только ни пришлось тут одной натерпеться.
— Ничего, родная. Я все знаю.
— Правда, пап? — Она чуть отодвинулась от него, заглядывая в глаза. — Ты больше не уедешь? Правда?
— Нет, Зайчонок, я больше тебя никогда не оставлю.
Это была самая святая клятва за всю его жизнь.
— А если уедешь, возьми меня с собой! Ладно?
— Я никогда, никогда тебя не оставлю!
Она поцеловала его. И заплакала навзрыд.
— Давай уедем, па. Увези меня-я-я отсюда, увези!
Тут же они оба заметили, что к звукам ее рыданий примешивается детский плач — в комнате проснулись ребятишки. Она сразу же пришла в себя и снова стала его умненькой дочкой.
— Я тут, Хуанита! — крикнула она. — Хочешь воды?
Он поставил ее на ноги, и, окунув кружку в ведро, она понесла ее в комнату, где принялась поправлять подушки и успокаивать малышей ласковыми словами. Моби опустился на заскрипевшую под его тяжестью кухонную табуретку. Он был весь мокрый от пота. Никогда еще он так не пугался. Но теперь он знал, что ему делать.
Немного погодя она вернулась на кухню и, улыбаясь совсем как прежде, объяснила:
— Мне, хоть тресни, захотелось увидеть, что ты и вправду здесь. — Хрупкими ручонками (точь-в-точь Элис) она подняла его огромную ручищу к губам и поцеловала.
— Подожди минуту, — зашептала она, — детишки заснут, тогда и поговорим.
— На тебе сухой нитки нет, — сказал он, — папа тебя чуть не утопил. Переоденься-ка в сухое.
— Сейчас.
Плохо, конечно, что он не дает ей спать. Но поговорить им надо. Очень надо. И прямо сейчас, а не при ярком утреннем свете, когда сбегутся с поздравлениями соседи и опять начнет засасывать прежняя жизнь.
Вскоре девочка вернулась, на ней были линялые, уже короткие джинсы и тесноватая матросская блуза — как жалко, что не хватает денег ее приодеть. Она достала из хлебницы полбуханки, кусок сыра и, пока они ели, сидела на столе, прислонясь к его плечу.
— Ты здесь, — смеялась она, — я все твержу и твержу себе и никак не поверю.
— Разве ты меня не ждала? Неужто никто тебе не сказал, что меня выпустили?
— Каталина сказала, — кивнула Зайчонок, — сказала, что ты уже едешь. Я приготовила ужин и ждала, и ждала, а потом стемнело, а тебя все нет, и я вдруг заплакала. Пока ты там был, мне, знаешь, сколько раз хотелось плакать? Но я держалась — ни разу не плакала. Но когда Каталина сказала, что ты едешь, а ты не приехал, тут уж я разревелась. Так ревела, что чуть де умерла. Я ведь не хотела ложиться, но потом не выдержала — хлоп на кровать, и мне снились страшные сны… Не могу…
— Зайчонок, детка, я не знал…
— Один сон был такой страшный, что я даже проснулась, а тебя все нет, я подумала: опять газеты набрехали, и мне стало ну так плохо, хоть умри. Я в самом деле хотела умереть. Но тут проснулся ребеночек, весь мокрый, я его перепеленала, простирнула все пеленки, а потом взяла на руки убаюкать да и сама, видно, уснула. А потом открываю глаза — ну и дура же я, да, пап? Я, наверное, здорово тебя напугала, да? Я когда очухалась и увидела тебя, а ты такой славный, только перепугался чего-то, даже смешно — такой большой и испуганный.
Казалось, она не может остановиться. Будто молчала все время, пока его не было, а теперь наверстывает упущенное. Он был вынужден ее прервать.
— Зайчонок, послушай меня, родная. Ты права, нам надо ехать. Оставаться здесь больше невмоготу. Не жизнь это для тебя, для нас для обоих не жизнь — все время бояться друг за друга. Надо уезжать. Уехать туда, где нас никто не знает и никто не будет ненавидеть; а работу я найду, ты же знаешь, мне всегда ее дадут, человеку поменьше ростом откажут, а мне дадут. Я тяжелой работы не боюсь — ты сможешь ходить в школу и не пропускать уроки, и есть будешь хорошо, несколько раз в день, и спать не в детской кроватке, а на настоящей кровати, а потом вырастешь и станешь красавицей, как мама. Ну, что скажешь?
Она смотрела на него, широко открыв глаза, и не знала, шутит он или нет.
— А где это, па? Где этот город?
Он отчаянно искал ответ — нельзя же разбивать ее надежды.
— Мы найдем его, Зайчонок. Найдем такой город. На побережье — вот где. Неужто не знаешь? Рабочие там так здорово организованы, у них даже свои биржи труда, и они говорят хозяевам: «Берите на работу, кого вам дают, раз он первый в очереди, понятно? А черный он, белый или серо-буро-малиновый — не ваше дело!»
— А ты не шутишь?
Она уже смеется, а это сейчас самое важное. Он вселил в нее уверенность, которой не чувствует сам — ведь все, что он слышал о жизни докеров, так здорово по сравнению с Реатой, что кажется просто враньем. Как-никак на побережье — та же страна, страна белых…
— А они примут тебя, па? В союз примут?
— Конечно, примут. Там никакой дискриминации и нет.
— И ты получишь работу, да?
— Как пить дать. С моим-то ростом да чтоб не получить? Они только посмотрят на меня и сразу скажут: «Вот это да! Такой с любой работой справится». Конечно, с работой всюду плохо и работа нелегкая, врать не стану, очень даже нелегкая, и зарабатывать я буду как простой рабочий — не то что босс. Но туда сейчас много черных подалось. Мы не будем одиноки, как здесь, и бояться не будем. Ложишься спать и знаешь, что утром проснешься живым. Таких городов там много.
Он замолчал — хорошо бы и самому поверить в свои слова.
— Ну и ну, — вздохнула она. — Вот бы мне пожить в таком городе, па! Никогда в таком не жила, сколько себя помню.
У него заныло сердце. Что правда, то правда. Девочке и впрямь нечего вспомнить, кроме разве что страха — страха потерять мать, страха умереть с голоду, страха, что надругаются над отцом или над ней самой. Несправедливо это. Несправедливо, как ни крути. Если его замечательная девчушка вымотается, изведется и помрет — этого ничем не оправдаешь. Он все отдаст, только бы она не погибла в расцвете жизни, как Элис, затравленная, долго мучавшаяся перед смертью.
— Ладно. Мы уедем, — медленно проговорил он. — Уедем, и конец. — И, набрав побольше воздуха, добавил: — Прямо сейчас!
— Сейчас? — Она вытаращила глаза, потом рассмеялась: — Прямо ночью?
Он старался говорить твердо, хотя никакой твердости в себе не ощущал.
— Да, сейчас. И ничего с собой не возьмем. Только узел с кой-какой одеждой. Мистер Элвуд дал мне деньги на запасные части для его машины, они все еще у меня. Уйдем прямо до рассвета.
— Но, пап! — Он прямо почувствовал, как все закружилось у нее в голове. — А что же делать с малышкой, с ребенком Конни, с остальными? Они проснутся, а меня нет!
— Не думай о них. Они уже не маленькие, сходят за соседями.
— Да… но, пап!
Моби знал, что поступает бессердечно. Однако если он сейчас дрогнет, ему уже не уехать. Когда товарищи прослышат, что он вернулся… даже страшно подумать… начнут говорить, будто он изменил — и им изменил, и движению, бежит, мол, от борьбы; а разве негр может убежать от борьбы — куда там, ни места такого не найдешь, ни скорости не хватит. Они будут обвинять его в неблагодарности — ведь сколько лет партия помогала ему вырваться из невежества, открыла ему глаза, дала цель, ради которой стоит жить и сражаться. Они многое скажут, и все это будет правда, и каждое слово воткнется ножом в его сердце; и он в конце концов уступит им и останется.
Нет, нельзя ему уступать. Неправы они. Они-то живут здесь среди своих. Транк, например, или Конни, те могут разговаривать с местными испанцами или приезжими мексиканскими рабочими на родном языке. А Майк Ковач и Джо Старов — большие люди среди шахтеров-славян. Поэтому, как организаторы, они куда полезнее, чем он, — тут ему таким сроду не стать. Вот он поговорил в тюрьме с неграми и понял, что потерял со своим народом связь, а ведь негры прямо рвутся к учебе. В Реате он одинок. Несколько черных, что живут здесь, — совсем отсталые, они все больше в прислугах, а такая работа приучает человека к покорности. Он сделал все, что было в его силах. Они его уважают, иногда просят совета, но в классовой борьбе толку от них не дождешься — останутся в стороне…
На побережье, если он туда доберется — а ради Зайчонка надо добраться, хоть сдохни, — на побережье все будет по-другому. Там он встретит не черных лакеев, а пролетариат, уже созревший для организованной борьбы, — нефтяников, докеров, заводских рабочих. Там он принесет больше пользы.
Ему самому остаться в Реате ничего не стоит, он все стерпит, но девочку держать в этом аду нельзя, да еще когда она столько вынесла во время беспорядков — чуть не умерла сегодня у него на руках, подумала, что больше отца и не увидит…
— Хорошо, пап, — голосок ее звучал тонко и жалобно, — я только сбегаю попрощаюсь с Каталиной. Она придет и присмотрит за ребятишками…
Он покачал головой:
— Нет, родная. Я не хочу, чтобы ты ей все рассказала.
Она не поняла, серьезно ли он говорит.
— Только Каталине, пап!
Он негромко ударил кулаком по столу.
— Никому, ни одной душе.
— Но, папа, Каталина же моя лучшая подруга. Она никому не скажет, раз я попрошу…
— Прости, родная, но лучше не спорить. И собирай свои вещи, поживей!
Она заплакала, и вот тут-то он на самом деле засомневался, что выдержит. Она плакала тихо, не всхлипывая. Потом послушно встала и с глазами, полными слез, пошла в спальню, Моби направился за ней, и они, каждый в отдельности, принялись собирать свои пожитки, а когда он украдкой посмотрел на Зайчонка, то увидел на ее щеках мокрые, блестящие полоски, слезинки бежали мимо уголков губ и капали с подбородка или текли по шее за блузу. Ему даже пришлось остановиться и сжать кулаки, чтобы тут же не сказать ей, пусть, мол, не расстраивается, ладно, никуда они не поедут…
Сверху она запихнула в узел когда-то ярко наряженную, а теперь выгоревшую и помятую тряпичную куклу, которую смастерила для нее еще Элис. Она так давно не играла с ней, что он удивлялся, почему бы ей не отдать куклу кому-нибудь из малышей. Теперь он все понял. Его рослая и умная дочка — сама еще ребенок и скучает по маме. А его любви, какой бы там сильной она ни была, Зайчонку мало. Ей нужно совсем другое…
Моби стоял и размышлял, не позволить ли ей в конце концов сбегать попрощаться с подружкой, но в это время она затянула последний узелок, вытерла рукавом глаза и повернулась.
— Ты, видно, прав, пап! — сказала она печально. — Так даже легче — собрались и пошли.
Такая же спокойная и храбрая, как Элис! Моби еле сдержал крик — успел сделать вид, что закашлялся.
— Ладно, — сказал он хрипло. — Лепешки у тебя? Бутылку с водой я не забыл. Тогда — марш вперед, и не оглядываться. Через полчаса остановим на шоссе попутку. Через два часа будем в другом штате. А к вечеру я найду работу. Поспорим?
Она подняла на него глаза и улыбнулась:
— Ты, да чтоб не нашел!
Имеются в виду солдаты армии США, воевавших с Мексикой в 1846 г. —
В. Шекспир, Ромео и Джульетта.
Черт побери, какая глупость!
Нет, нет, мой друг
Моя забота
Видишь?
Интересно
Характера
Фирменное блюдо нашего дома
Это вам очень идет
Сорт белого вина
Боже мой!
Образ жизни
Белые англоязычные американцы
Политические заправилы
Как же, знаю, а ты?
Одно из значений слова Pansy в английском языке — педераст.
Просто
До чего же наивен этот молодой человек, правда?
Он прав
Изысканной
Слишком добры
Черт возьми!
El milagro — чудо
Фермеров
Оросительный канал
Лавка, магазин
Начальник
Кретины, идиоты
Дедушка
Ах вот оно что!
Как?!
Бутерброды с анчоусами, черной икрой и прочим
Качается
Однако!
«Городок» (1929 г.) — социологическое исследование, написанное профессором Колумбийского университета Робертом С. Линдом и его женой Эллен Линд.
Это уже решено
Решено и обжалованию не подлежит
Нет, мой друг
Тесная комната
Уильям Хогарт (1697–1764) — известный английский художник. Особенно знамениты его гравюры.
Развратник
Этельберт Вудбридж Невин (1862–1901) — американский композитор.
Женское имя.
Небольшой очерк
Мать и дочь
Эпатировать, ошеломлять
Милый ты мой мальчик
Вот
Идемте
Молодой девушке
Модную парижанку
У нее кружится голова
Провинциалка
Шик, элегантность
Очаровательна
Мадам ’Огар совершенно очаровательна, правда, мама?
Дорогая моя
Нравам
Вечеринку
Какая бессмыслица, глупость
Разумеется
Здесь: ну что ты, мама!
Благотворительное, филантропическое
Любезно
Банкноту
Не правда ли, детка?
Ах нет, нет, дорогая
Молодая девушка
Здесь: совершенные пустяки
Что касается этого
Неподходящих, с которыми ей не следует знаться
Это будет очень мило
Большое спасибо, мадам
Торо, Генри Дэвид (1817–1862) — американский писатель и общественный деятель. В историю литературы вошел как автор книги «Уолден, или Жизнь в лесу», описывающей социальный эксперимент, осуществленный самим автором: в 1845–1847 гг. он жил в лесной глуши, добывая себе пропитание с возделанного им клочка земли.
Достойный
Низкий, скудный, скупой
Известный американский юрист, во время процесса Сакко и Ванцетти — член Верховного суда США.
Миллей, Эдна Сент-Винсент (1892–1950) — американская поэтесса и драматург.
Вы не находите, что это очень странно?
Вы очень славный
Паррингтон, Вернон Луис (1871–1929) — американский литературовед и критик.
Следовательно
Ах, перестаньте, пожалуйста!
Мир?
Беседа
Мамаша Блай, мамаша Гусыня
Мама, прошу тебя!
Гавайский танец.
Не хотите ли переспать… простите
Потанцевать со мной. Большое спасибо
Да, да, правильно
Товарищей
В 1931 г. в городе Скотсборо были осуждены девять негритянских юношей по ложному обвинению в изнасиловании белых женщин.
Так ведь?
Ничего не выйдет
Папочки
Перевод Б. Пастернака.
Post mortem examinatio
Люди
Удар
Ошеломлена
Людей
Одно из значений слова "vigil" в англ. яз. — бдительный страж.
Товарищи
Пословица
Старушка
Кто знает
Крестьянин
Что угодно сеньору?
Фермер
Хижина
Речка, ручей
Машина
Потому что
У нас здесь дела
Немедленно
В общем-то, нет
Увы!
Подождите минуту
Всего-навсего
Благодарение богу
Ну конечно, нет
Здесь: вот беда-то!
Кабачок
Что ж теперь плакать?
Верно?
Адвокат, представляющий дело в суде, в отличие от солиситора, который его готовит.
Кто знает
Селение
Тетка
Хейла соединяет и слегка искажает два латинских выражения: nec plus ultra — «самое лучшее» и in pluribum unum — «во многом единое» (государственный девиз США).
«Обиды чеканятся на железе, добрые дела пишутся на воде». Берто
Герой одноименного романа Синклера Льюиса.
Уборную
Тюрьму
Бедняки
Богачи
Отпор. Дословно: не трогай меня
Какой лжец!
Кто кричал?
Один из заключенных?
Совсем пропал
Кино
Пропал наверняка
Бешеный успех
Малышка
Перкинс, Френсис (1882–1962) — американская общественная деятельница, занимавшая ряд видных постов в правительственных учреждениях США, в частности ведавшая одно время делами иммигрантов.
Очень красивая
Персонажи романа Дж. Дю Морье «Трильби» (1894).
Испанское восклицание.
Дорогому
Знахарка
Аделита, так звали девушку
Презрительная кличка мексиканцев в США.
Поль Ривир — один из героев войны за независимость (1775–1783).
Осторожнее, не горячись
В силу самого факта
А как же иначе
Пришпорь его посильнее, парень!