В книге представлены повести о работе хабаровской милиции и Следственных органов. В основу их положены главным образом реальные факты.
1.0 — создание
В дежурном помещении Железнодорожного отдела внутренних дел — обычная вечерняя кутерьма. Огромный район — от политехнического института до станции Хабаровск-П — переживал предночной час пик. К старому зданию по улице Владивостокской, что недалеко от вокзала, желтые оперативные машины то и дело подбрасывали «свеженьких» нарушителей спокойной, размеренной жизни района: группу подростков, специалистов по подвальным кражам, нетрезвого интеллигента, куражившегося в автобусе, квартирную воровку, задержанную с поличным соседями, драчунов из общежития… Только успевай дежурный заносить в журнал, определять, кого куда: кого до выяснения задержать, кого в вытрезвитель, кого — на все четыре стороны.
Заросший до глаз бурой щетиной «бич» канючил привычной скороговоркой:
— Што я такого сделал, ничего я такого не сделал, обижаете, гражданин начальник, сразу раз — и в кутузку загребли, чес-слово — последний раз, отпусти, слышь…
Сидевший за стеклянной перегородкой дежурный поднял на него усталые глаза. «Бичуга» попрошайничал по квартирам, выпрашивая «на билет, после болезни, домой». Но, набрав на бутылку, бежал в ближайший гастроном. Так и промышлял вот уже неделю, пока не попался на краже.
— Сядь, — сказал сержант строго, — не возникай, а то…
Пронзительный электрический звон ударил в потолок дежурного помещения. Металлический молоточек бил по стальной колбочке, и красная, как кроличий глаз, лампа тревожно вспыхивала.
— Сигнал из сберкассы по Ленинградской. Немедленно туда, — отдал дежурный по рации распоряжение оперативным нарядам и выскочил на улицу.
Сиреневые сумерки сгущались над городом. В жилых домах зажглись светлые квадраты окон. Ртутный свет ламп заливал улицы неестественной белизной. В тени дворов, где темнота фиолетово сгущалась, плавала морозная хрусткая дымка. Декабрь еще только вступал в свои права, но уже вечерами было под тридцать, а то и больше. До сберкассы, если дворами, по знакомой тропке, было метров пятьсот. «Добегу, — решил дежурный, — добегу сам. Ничего, помощник на месте». Он упруго спрыгнул с крыльца и помчался к сберкассе…
Детектив, скажет читатель. А раз детектив, значит, должна обязательно быть стрельба, обязательно — погоня. Прокуренные бессонные ночи. Молодой следователь, который совершает ошибку за ошибкой. Мудрый полковник, который эти ошибки исправляет, направляя следствие на единственно верный путь. Матерый бандюга, в прошлом трижды судимый…
Все это будет. По всем законам жанра — и стрельба, и погоня, и прокуренные ночи, и риск, и кропотливая многообъемная работа. Но все-таки сам автор с удовольствием поставил бы к своему творению рубрику «Репортаж». Простой репортаж о жизни и людях одного хабаровского коллектива, который подводил итоги года, сравнивал показатели, определял передовые свои подразделения, отличных работников. Ведь преступление само по себе не было и не могло быть поводом для этого рассказа о людях, которые трудятся в Управлении внутренних дел Хабаровского крайисполкома. Просто однажды в декабре автор пришел на Волочаевскую, 144. Пришел, а там ему говорят:
— Извините, сейчас нам не до интервью. Жаркое дело, горячая работа. Если можно, то чуть попозже.
Хуже нет путаться под ногами, когда у людей горячая пора. Автору ничего не оставалось делать, как вслух пожелать коллективу удачи, а мысленно поздравить с удачей себя, ибо любой коллектив, любой человек лучше всего раскрывается в трудных, в жарких делах. И ждать.
Ждать пришлось недолго. Всего семь дней…
Это небольшое лирическое отступление автор позволил себе потому, что ему-то известно: пока еще ничего не произошло. Хотя мчится, заворожив улицу синим мерцанием пронзительной вертушки, оперативный «уазик». Хотя и бежит напрямую темной дворовой тропой встревоженный дежурный. Но автор знает: пока еще нет причин для особого беспокойства, а посему просит еще минуты внимания, чтобы сделать весьма ответственное заявление. А именно: все описанные события имеют строго документальную основу — три тома уголовного дела. Все герои и, увы, негерои настоящей повести реальны. Фамилии, по вполне понятным соображениям, автору пришлось изменить. Любые совпадения фамилий — случайность.
Итак, вечерний город переживал час пик. На автобусных остановках, в кинотеатрах, в магазинах, в домах — всюду бурлила жизнь. Кому-то было не продохнуть в хлопотах. Кто-то спешил. Кто-то предвкушал вечернее удовольствие, кто-то изнывал от скуки.
Валентина Николаевна Репина, накручивая телефонный диск, дозванивалась до диспетчерской такси, чтобы отправить домой свекровь и ребенка.
Инженер Эдуард Головин, двадцати трех лет, посвистывая, шел в церковь. Но не молиться, а к приятелю, пообщаться. Потому как отец приятеля кем-то там в церкви работает.
Андрей Высокое и Валерий Кушаков, одиннадцатилетние сорванцы, самозабвенно гоняли шайбу на залитом льдом клочке двора. Шестилетняя Наташенька Котесова, укутанная в шубу, упорно карабкалась на горку.
Секретарь парткома Геннадий Сергеевич Горовой заканчивал совещание. Шофер Слава Балаш «дошаманивал» карбюратор. В кафе «Зеленый огонек», где распивать спиртные напитки строго воспрещается, двое приканчивали бутылку «Стрелецкой». Таксист Борис Хондожко, уловив в эфире привычное: «Такси, такси, кто свободен?» — ответил в микрофон: «Семьдесят третий, освободился на улице Запарина»…
Дежурный подбежал к двери сберкассы 5380/53 по улице Ленинградской, 67 и убедился, что бежал напрасно: девушки спокойно работали, широкое окно мирно затеняли зеленые шторы. Сдержав нарастающий гнев, он шепотом обратился к старшей:
— Опять!
— Что — опять? — изумилась та.
— Что, что… Сами не знаете — что! — рассердился дежурный. — Сигнализация.
— Да мы-то тут при чем? Она сама.
— Не может она сама. Это вы ногами своими дергаете туда-сюда.
Девушки прыснули. Дежурный смутился.
— Третий раз сегодня, да вы что? Шутки вам это?
— Какие шутки, честное слово — не касались, — дружно загалдели девушки. Их убежденность несколько остудила гнев дежурного. Разбирала досада: сорвал оперативную группу, сам прибежал… Видимо, где-то замыкание, вот и вся причина.
— Ох, девчата, доиграетесь вы, — для порядка пригрозил дежурный.
Если бы он знал, что его слова неожиданно станут пророческими, что они сбудутся меньше чем через час — события развернулись бы совсем иначе…
Едва за сержантом закрылась дверь, девушки дружно рассмеялись:
— Они что сегодня, белены объелись?
— Прибежал, дышит… Хы-хы-хы!
— А как он на тебя посмотрел, Светка 1 Обалдеть! Верь моему слову — сохнет!
— Вот еще! — фыркнула Света, и все снова залились смехом.
Каждая из них — Полина, Света, Валя — прекрасно знала, что они должны были сделать сейчас. Собственно, они должны были еще утром проверить надежность тревожной связи. Если сигнализация срабатывает ложно, необходимо немедленно поставить в известность заведующую, вызвать монтера, закрыть входную дверь и принять меры к охране. Но ни у одной не шевельнулась тревога. Даже не тревога — элементарная дисциплинированность: вот еще, потом же над тобой смеяться будут! Трусиха! Делать больше нечего — заведующую беспокоить, монтера искать. И так голова кругом идет: больше шестисот посещений, полный сейф денег. Вот-вот инкассатор подъедет, а деньги не пересчитаны, не оформлены. Да и домой хочется. А бандиты — бросьте эти сказки. Это все на инструктаже запугивают. А уже кто поработал, знает — их нет и не бывает. Это в кино, в книгах. А у нас они откуда — от сырости?
Все реже хлопала дверь. Наплыв посетителей постепенно стихал.
— Скорей бы домой, девочки.
— Не говори.
Вот и еще один посетитель ушел. Мельком глянув на часы — без трех минут семь, Полина вынула из кассы деньги и принялась их считать. Сегодня вносили квартплату, надо успеть к приезду инкассатора. Светлана тоже склонилась над столом. И опять ни одна из девушек даже не вспомнила об инструкции: словно бы в насмешку буквоедам, сочиняющим все эти инструкции, сидели перед окнами, ярко освещенные светом. Дверь оставалась открытой. Толстые пачки трехрублевок, пятерок, десяток трепыхались в их проворных руках. Валя подошла к телефону, позвонила знакомой. Поговорив, положила трубку раньше, чем успел отключиться телефон подруги.
Полине послышалось: наружная дверь словно бы открылась. В тамбуре, ей показалось, шла какая-то возня, однако в зал кассы никто не заходил. «Мальчишки, наверное, балуются, — успела подумать она. — Надо пойти турнуть». Но тут внутренняя дверь сберкассы с треском распахнулась от удара ногой и невысокий, в светлом, выскочил на середину. Лицо его было безглазо, безносо, и только голос — истеричный, взвинченный, как у мальчишки, играющего на задворках в войну, — дошел до ее сознания:
— Руки вверх, вверх руки, говорю, руки!..
«Что за чушь, что за розыгрыш, что за маскарад, что за глупые шутки?!» — замелькали мысли, и Полина, бледная, с окаменевшей улыбкой, трудно постигала, что это не игра, не розыгрыш. Что это не в кино, что ее сейчас вправду убьют… На нее — прямо в грудь — смотрит вороненая трубка с черной дыркой.
«Пу-ле-мет, ав-то-мат», — прыгали в мозгу, словно горошины в погремушке, слоги, складываясь в одноединственное — сознание, что через миг ее не будет. А деньги не пересчитаны. И острая жалость к себе — столько еще дел не успела! И никто не узнает, о чем она думает в эту сек…
Визг Вали врезался в уши. И тогда она тоже закричала, а руки оказались уже вверху сами. («Стыд! Стыд! Но что я могу!..»).
— К стене, к стене лицом, — кричал безликий, из-за его плеча виднелась вторая, на голову выше, но такая же безглазая и безносая фигура.
Эдик Головин считал себя достаточно выдержанным и закаленным. Все-таки двадцать три года, за плечами институт, стажировка в армии, серьезная должность, С мальчишеством покончено окончательно и бесповоротно. Раньше, иногда, в мыслях, он совершал что-то героическое. Кого-то ловил, вступал в рукопашную. Слава, положенная в таких случаях, даже в мыслях была приятной. Но это было раньше. Сейчас он об этом просто не думал. Ну, во-первых, почему именно ему выпадает честь совершить что-то героическое, во-вторых, если уж выпадет, он поступит сообразно обстановке, сделает свое дело и незаметным уйдет. А то еще распишут в газетах, ценный подарок выделят. Да и с кем схватиться, со шпаной? Была нужда, себе дороже. Ходи потом с фингалом.
Звякнув кольцом, он вышел из калитки церковного двора и медленно, бесцельно побрел к вокзалу. Приятеля не застал. Делать было решительно нечего. Эдик шел по пустынной улице, мимо церковного забора, вдоль пятиэтажного дома.
Звук — словно бы большая доска упала плашмя — привлек его внимание, когда до витрины сберкассы оставалось еще шагов десять. С любопытством — делать-то все равно нечего — он подошел к светящимся окнам, глянул… И остолбенел. Фигура с автоматом, девушки с немым испугом на лицах — все это мелькнуло перед ним, как экран телевизора, у которого выключен звук. Ему захотелось тряхнуть головой — не чудится ли?
— Да что же это за чепуха такая? — забормотал Эдик и беспомощно оглянулся. Улица была пустынна, лишь навстречу двигалась одинокая фигура. Эдик бросился к ней.
— Товарищ, пойдемте, там… — Он тыкал рукой в сторону сберкассы, чувствуя, что воздуха ему вдруг стало не хватать.
Прохожий покачнулся, подошел к двери, подергал:
— Закрыто. На переучет, — и глупо засмеялся.
«Пьян, скотина эдакая! Да что же мы… Да что же я стою-то? Надо же что-то делать! Как-то действовать! Ломиться в дверь? Подпереть ее чем-нибудь? Или постучать в окно: вот я вас, хулиганы!» — все эти мысли появились и исчезли. Он боялся — нет, не оружия, он боялся, что встрянет не в свое дело, покажется смешным. И в то же время — вдруг убьют на твоих глазах. Ужас! Хоть зажмурь глаза, ущипни сам себя. Закусив губу до крови, почти рыдая, проклиная себя за беспомощность, он выбежал на дорогу. Растопыря руки в стороны, бежал навстречу машинам. Его объезжали, принимая за пьяного. И он в самом деле заплакал, закричал и побежал звонить. В милицию, в милицию. Он помнит — 02. Ближайший телефон был в церкви.
У Светланы недавно умер отец. Стук мерзлых комьев о крышку гроба вдруг ударил ей в уши и сейчас, когда она увидела бандита с оружием. Ничего не слыша, помертвев, она медленно сползла вниз, за барьер, под стол. И в эти длинные тягучие мгновения, пока она ползла, она каждой клеткой мозга тянулась к кнопке сигнализации, которая была под столом. Она тянулась к ней, а кнопка (как в страшном сне) все отдалялась и не ощущалась под ее пальцем.
«Добаловались», — вспомнила дежурного и опять еще успела подумать об отце. Всего на месяц и пережила. Наверное, рядом и похоронят. Хорошо бы рядом. Надо кому-то об этом сказать. Кому?
Нажала она на кнопку или только хотела нажать? Послушались ли ее пальцы или только хотели послушаться?
Мерзлый стук забил ей уши. Зажмурившись, она ничего не видела, не чувствовала.
Не видела, как высокий бросился из-за плеча низкого к барьеру. Рванул воротца — они не поддались, рванул сильнее, еще раз — шпингалет, которым они запирались, выскочил. Оттолкнув девушек к стене, высокий достал из-за пазухи полиэтиленовую синюю сумку с двумя ручками — простенькую, копеечную, с такими любят курортники ходить на процедуры — и, повозившись минуту, со звоном открыл кассовый аппарат.
Ничего этого Светлана не видела. Потому что перед ней в полутьме под столом вдруг возник огромный — он ей показался огромным — револьвер: глупый, ненужный, с барабаном. Он лежал на специальной полочке под столом. Он надоел как горькая редька, так как каждый раз его приходилось сдавать после дежурства. Но она не вспомнила, а именно наткнулась сейчас на него. И целый век соображала, что это за штука, и зачем она тут лежит, и почему именно к ней потянулась рука. Медленно, ох как медленно она подняла пудовую тяжесть револьвера обеими руками у себя над головой, медленно, еле-еле оттянула пальцами курок. Зажмурилась крепко-крепко. И нажала спуск.
Звонкий веселый выстрел пробил стеклянную перегородку. Пуля шмякнулась в противоположную стену. Светлана оттянула курок на ощупь и, не открывая глаз, выстрелила второй раз.
Получив заказ на девятнадцать часов (Ленинградская, 67, встретит женщина с ребенком), таксист Борис Хондожко немного припоздал. Минут на пять, не больше. Подъезжал уверенно, по ориентиру: сразу за церковью, дом, в котором сберкасса. В тени проезда увидел женщину, всплескивающую руками. «Чего разоряется, на минуту опоздать нельзя, а как сами ковыряются по часу, стоишь ждешь-ждешь…» — Борис был не в духе.
Валентина Репина (это она делала заказ на такси) распахнула дверцу, упала на переднее сиденье, начала говорить сбивчиво, быстро:
— Вы знаете, я стою вот тут, жду вас, свекровь на том углу ждет. Вдруг в сберкассе — бац, бац. Я мигом домой. Звонить. В милиции говорят: «Разберемся». Я очень боялась вас прокараулить! А там в кассе что-то происходит…
— Где происходит? — недовольно спросил Борис. Он не любил разговорчивых пассажиров. Скажи, куда везти — и сиди, помалкивай. Довезем.
— Да вот же, здесь, за углом, в сберкассе…
— Что там происходит?
— Откуда же я знаю? Какой-то стук, кажется, крики…
— Какие же крики? Почему?
— Не знаю я!
— Вот и я не знаю.
— Милиция сказала — «разберемся».
— Ну так и разберутся. Куда ехать-то?
Высокий при выстрелах отпрянул от аппарата, поднял голову. Увидел Светлану за столом. Шагнул к ней, рванул револьвер из рук: «Дай сюда, зараза». Жива — не жива, Светлана гибко вскочила и бросилась за тонкую перегородку, в подсобное помещение, где среди пальто, ведер и швабр уборщицы, она помнила, должна быть вторая сигнальная кнопка.
— Куда! Назад!
— Застрелю, дура!
— Светка, он тебя убьет!
Три тугих хлыста опять рассекли воздух, высоко над головами девушек вспыхнули белые фонтанчики, посыпалась штукатурка. Вся белая, Света медленно вышла из-за перегородки, встала рядом с девушками, но не лицом к стене, а спиной, вжавшись в нее лопатками. Ждала выстрела. Глаза застыли на дуле автомата. Чего он тянет? Больно ей будет или не больно? Рук так и не подняла.
Высокий с хрустом уминал купюры в сумке. Подбежал к девушкам:
— Ключ от сейфа, быстро!
Но, видно, понял, что ни одна из них не шевельнется от страха. Выскочил из-за перегородки, бросил на ходу второму:
— Когти, Санек!
Уже хлопнула дверь. Уже пробежали секунды, минуты, а девушки еще стояли в оцепенении. И вдруг разом очнулись, словно только поняв, что произошло, завизжали в полный голос. Светлана бросилась к телефону. В трубке вместо привычного гудка была мертвая тишина.
Таксист только успел включить зажигание и еще не тронулся с места, когда из-за угла прямо под свет фар выбежали двое. По инерции, не успев изменить траекторию бега, высокий скользнул боком по левому крылу, поскользнулся, взмахнув руками, выронил сумку. Борис проводил взглядом их бег в темноту переулка: подумал, что надо было развернуться, осветить бегущих фарами, поехать за ними… Но резко отвернулся, словно стряхнул с себя наваждение:
— Так куда ехать-то? Чего молчите?
На перекрестке его машине пришлось прижаться к краю, уступая дорогу мчавшемуся желтому УАЗу с синей мигалкой.
Как свидетеля Бориса Хондожко нашли только на третий день.
В 19.15 по заданию дежурного я прибыл на Ленинградскую, 67, в сберегательную кассу. Первым вошел в помещение. На полу валялись осколки стекла, гильзы, пахло порохом. Три девушки не отвечали на вопросы, только плакали. Из примет сообщили, что преступников было двое: один высокий, другой ниже. В чем одеты — сказать не могли. Получив приказание осмотреть территорию, прилегающую к дому, побежал во дворы. За домом № 68 ребята играли в хоккей, бегущих мужчин не видели. Во дворе дома № 67 девочка лет шести сказала, что двое дядей забежали в ворота сада. Пройдя дворами, я вышел на автобусную остановку, но на ней никого не было.
Алексей Аксенович Холод был из тех людей, у которых все разложено по полочкам. Всегда и во всем он был ровен, размерен, умерен.
К своему полковничьему званию он шел аккуратно, начав служить в милиции более двадцати лет назад с должности рядового. Никто и никогда не видел его растерянным, несобранным или даже выбритым кое-как. Расхлябанность, неорганизованность, беспорядок Холод органически не переносил. Никогда, ни на какой служебной ступени он не повысил голос на подчиненного. Даже уничтожающие разносы Холод умел делать вежливо. Провинившийся только недоумевал: «Вроде бы не кричал, а словно высек».
Холод недолюбливал оперативных вмешательств в жизнь, считая это крайней мерой. Кропотливую, неброскую профилактику, милицейскую терапию он считал эффективнее. Зато уж тут был безжалостен ко всякому проявлению равнодушия к судьбам. Особенно когда речь шла о подростках.
В тот вечер Холод только вернулся с заседания исполкома, и засел за составление годового отчета. Лишь звонок дежурного остановил перо.
— Товарищ полковник! Вооруженное нападение на сберкассу по Ленинградской, 67.
— Машину к подъезду.
Стремительная «Волга» взвизгивала на поворотах. Придорожные фонари на скорости скручивались в одну ослепительную спираль. «Свои? Гастролеры? Скорей всего — гастролеры».
Он хотел вспомнить аналогичное преступление за прошлые годы, но вспоминать было нечего. Двое юнцов год назад напугали фармацевтов дежурной аптеки. В Николаевске два «бича» отобрали дневную выручку у продавца магазина «Охота»…
Продолжая надеяться, что никакого разбойного нападения нет, что это скорее всего мелкое хулиганство, которое дежурный, не разобравшись, назвал таким тревожным определением, Холод вошел в сберкассу. И с первого взгляда понял, что нет, никакая ни ошибка. Это куда серьезней, чем с той же аптекой, и даже с нападением в Николаевске. На какой-то миг вспомнились оставленные на столе страницы отчета, и он успел подумать о них с легкой усмешкой: вот тебе процентные показатели, жизнь внесла свою поправку. Запах пороха, осевшая пыль штукатурки, пробоины на стене, белые лица девушек… «Слава богу, кажется, без жертв», — успел подумать он.
Мгновенный, отрывочный допрос потерпевших: сколько, в чем одеты, приметы, особые приметы, время «Распоряжения: немедленно оповестить все посты наблюдения. Дежурной группе проверить возможные пути отхода преступников. Еще группу — для опроса возможных свидетелей: спрашивать всех, кто мог находиться в этом районе. Опросить жильцов дома, не забыть мальчишек — глазастый народ.
Холод знал, что сейчас минута драгоценна, упустишь ее — не отыграешь потом днями, а то и месяцами. Может быть — никогда не отыграешь. Поэтому, на повторный инструктаж времени не тратил, полагаясь на выучку людей. И только разослав наряды, он немного сбавил темп, решив уточнить существенные детали:
— Так в чем был одет «высокий», постарайтесь вспомнить. Воротник? Шапка? Брюки? Цвет, хотя бы приблизительно.
— В черном он был. В чем-то черном.
— А «низкий»?
— Низкий в светлом. В чем-то светлом.
— Пальто, шуба?
— Наверное, шуба, кажется, шуба…
Примет было явно недостаточно.
По делу ограбления сберкассы в районе улица Ленинградская — Железнодорожный вокзал следует обращать внимание на группу из двух (возможно — трех) человек, один из которых — выше, одет в черное пальто, другой — ниже, одет в светлое, возможно полушубок.
…Дверь двухстворчатая, обита пластиком, на левой стороне двери внизу на высоте 25 см имеется мазок бурого цвета, похоже на кровь, взят на анализ. Шторы желтого цвета, наполовину зашторены. Помещение 10x10 метров, стойка отделяет рабочее помещение, высотой 1,5 метра. Поверх стойки стеклянный барьер, разбит в месте трассового прохождения пуль. Посредине стол, четыре стула. На полу разбросано стекло. Наискосок на стене отверстия от выстрелов. На полу подобрано две гильзы от револьвера системы «Наган», гильзы от огнестрельного оружия типа карабин или автомат.
Под правым кассовым автоматом найден отрывок десятирублевой ассигнации ПТ № 708622, клочок треугольный, поля отрыва неровные…
«Это хорошо, — думал Холод, — кровь. Значит, один из них ранен. Скорее всего, порезан стеклом: ведь осколки должны были полететь в его сторону. Значит, еще примета. Немедленно известить группы».
Обращаем внимание на то, что один из преступников ранен стеклом в лицо. Оповестить приемные пункты всех больниц. Об обращении граждан с характерным ранением лица сообщать немедленно.
Главное — не упустить время. Надо надеяться, что преступников задержат в непосредственной близости от сберкассы, но полной уверенности нельзя поддаваться. Если у нападавших была машина, за эти минуты они могли отъехать далеко от места преступления. Или наоборот — притаиться в ближайшем подъезде. Или даже в квартире. Кто знает, насколько они серьезно подготовлены. Может быть, это жители ближайших домов. А может быть, и это скорее всего, попытаются скрыться на вокзале. Ведь он рядом, через дорогу.
Преступник верит в свою удачливость, надеется перехитрить, опередить десяток-другой милиционеров, идущих по его следу. Но своими действиями он противопоставил себя не только милиции, не только сотням специалистов, каждый из которых по уму, по жизненному опыту, по духовной зрелости значительно сильнее его, но и обществу, всему укладу нашей жизни.
На каждой из тысячи его дорог не найти ему надежного пристанища.
Почти физически Холод чувствовал, как наэлектризовалась сейчас атмосфера в городе. На всех возможных местах появления преступников внимание милицейской службы удесятерилось.
И так же, почти физически, Холод ощущал, как текут, убегают драгоценные минуты, а желанного сообщения о задержании не поступает. То мгновение, которое давало надежный и верный успех, уходит с каждой минутой.
«Сигнализация не сработала. Случайность или нет? Телефон не сработал. Почему? Или девушки лгут, оправдывая свою оплошность. Или — это след? Ведь сержант Даниленко проверил и сигнализацию, и телефон буквально через минуты после преступления. Они работали! Когда же их отремонтировали? И кто? Не преступники же. А почему бы и нет?..»
Шел второй час после совершения преступления. Ни одной зацепки, с которой можно было бы продолжать расследование, за это время не появилось. Ровно бьется пульс вечернего города, но где-то, в какой-то точке его должен будет появиться всплеск. И этот всплеск нельзя пропустить. Иголку в стоге сена, по математическим выкладкам, отыскать куда легче, чем выявить из полумиллиона жителей одного, причастного к ограблению. Но преступник — не иголка. Он оставляет следы. У него есть прошлое, будущее. Он живет. Он движется, значит, он не неуловим.
«Мгновенный захват не удался. Ну что же, приступим к планомерному поиску», — подумал Холод, а вслух сказал:
— Начальников служб прошу на совещание.
— Картина в общих чертах, видимо, каждому ясна. Надо всем нам ответить на один-единственный вопрос: где сейчас преступники. И ответить побыстрее.
Холод сказал это легко и почти весело. Этой легкостью ему хотелось зажечь чувство уверенности в подчиненных. Егоров, Друганов, Кузьмин, Ветров — опытные работники. Но прежде всего они — люди, и от того, с каким настроением примутся за дело, зависело многое. Оружие, похищенные деньги, отсутствие хотя бы каких-нибудь улик — всю сложность происшествия каждый из них понимал достаточно хорошо. Об ответственности им напоминать не приходилось, а вот вдохновить, поделиться уверенностью…
Предстояла важная часть операции — выбор вариантов, по которым надо вести следствие. Их не должно быть слишком много, но в то же время они должны включить в себя единственно верный вариант. Требовалось большое воображение, потому что по тем скудным фактам, которыми они располагали, надо было представить себе картину преступления, облик грабителей и в какой-то мере указать место их укрытия.
Ошибешься, выскажешь неверное предположение — никто тебя не осудит. Все в такой же тьме, все в таком же неведении. Но моральный страх — повести следствие по ложной нити, заставить напрасно работать сотни людей — сковывает волю.
Холод вдруг вспомнил дело по поджогу. Это было несколько лет назад, на другом конце страны, где он тогда работал. Среди бела дня вдруг вспыхнул и дотла сгорел частный дом.
Никто из жильцов не успел выбежать. Вот такое же тягостное молчание царило на совещании, когда отрабатывались возможные варианты. В доме хранилось горючее? Допустим. Но зачем семье, где нет транспорт та, горючее? От чего оно загорелось? Поджог? Кто, как, с какой целью? Тогда единственно верным следом оказался чудом уцелевший кусок фанеры, на котором криминалисты восстановили всего три буквы «.Р..ЗЕ», В вариант поиска по этим трем буквам мало кто верил. Мало ли от кого и когда могла прибыть посылка в дом. Но раз крышка уцелела, значит, она была отброшена, иначе бы она сгорела полностью. А раз отброшена, значит, оказалась в непосредственной близости от места вспышки. Почему вспышки? А потому, что если бы случилось возгорание от печки или электропроводки, наверняка кто-то бы успел выскочить. Итого: посылка имела непосредственное отношение к беде.
Так правильно выбранный вариант ускорил поиск. То, что эта посылка пришла из города Фрунзе, от маньяка, решившего жестоким и коварным способом отомстить бывшей жене, установить было уже значительно легче…
— Ну что же, товарищи, попрошу высказываться, у кого какие соображения?
В доме напротив погасло последнее окно. Мерзлая ночь опустилась на город. Александр Иванович упорно смотрел в заиндевевшее стекло, словно надеялся разгадать смысл морозного узора. Раздражал резкий свет, эта прокуренная тишина, раздражал этот засыпавший дом напротив. «Нервничаю», — подумал он. Надо собраться, взять себя в руки. Сесть за план.
В тысячу раз было бы Егорову легче рвануться в ночь, в темноту, идти по какому-нибудь, любому, следу.
— Как ты считаешь, может, у дежурных что-нибудь новенькое появилось? — спросил он у Ветрова.
Тот пожал плечами: «Может быть».
— Ладно. Давай думать. Значит, первое…
Они словно бы дополняли друг друга. У Егорова был богатый опыт оперативной работы, но он недавно приехал в Хабаровск и, как сам полагал, пока еще слабо знал условия. Ветров знал город прекрасно. Вдумчивый, терпеливый Егоров не верил в легкий и быстрый успех, не любил надеяться на счастливую случайность: в розыске случайности редки, на них ставку делать было нельзя. Эрудит и умница Ветров, напротив, предпочитал молниеносные, остроумные комбинации поиска. Сейчас они словно бы поменялись ролями: Егоров стал нетерпеливее, Ветров — собраннее.
— Значит, версия первая. Преступление совершили местные. Что говорит в пользу этой версии? Во-первых, то, что выбрана сберкасса, удаленная от центра, расположенная в таком месте, которое к вечеру безлюдно Во-вторых, преступникам удалось скрыться. Возможно, в одном из ближайших домов. В-третьих, наличие оружия. В-четвертых…
— Минуту. Но ведь и за то, что ограбление совершили гастролеры, тоже немало доводов. Место уединенное, но рядом — вокзал, склады, постройки. Пути отхода — великолепные.
— Верно. Значит, что мы наметим сделать по первой версии? Дать задание участковым внимательно понаблюдать и сообщать все подозрительное о людях, ведущих антиобщественный образ жизни…
— Скорее всего, на такое дело могли пойти ранее судимые…
— Возможно. Но ведь и подростки тоже могли.
Закончив с первой версией, принялись за вторую.
— По гастролерам что предлагается сделать?
— Усилить проверку ручной клади в аэропорту. Запросить об аналогичных случаях в других городах. Проверить гостиницы, осмотреть поезда, ушедшие от Хабаровска во всех направлениях…
Оба понимали, что сплетенная ими сеть была слишком обширна. Но иначе нельзя, ибо в каждом непроверенном и отброшенном, как ненужном, варианте, могла заключаться разгадка.
— Слушай, не дает мне покоя одна мыслишка: почему в тот день сигнализация трижды срабатывала ложно? А когда это потребовалось, не сработала вовсе. Не тут ли собака зарыта?
— Как знать… Мне, например, кажется, что девчата с перепугу забыли о ней вовсе.
— С перепугу? Одна не очень-то и испугалась. Может быть, храбрость, а может быть, и уверенность. Ты не допускаешь мысли, что…
— Имитация? Слишком хитро. Хотя…
— Словом, надо все версии проверить доподлинно. Ну, теперь посмотрим, что в мире произошло за это время.
Старшина Мазимликов докладывает: разговаривал с кассиром магазина по улице Молодежной, она сообщила, что знает женщину, которая знает тех, кто мор пойти на ограбление сберкассы.
Дежурная гостиницы «Турист» сообщила: ее подруга ехала в такси ХБ 18–13, водитель Федоров, с ней ехали двое попутчиков, покупали колбасу, водку, просили отвезти их в Вятское.
В поселке Березовка заведующая почтой рассказывала, что к ней подходили двое неизвестных, интересовались, охраняется почта или нет, есть ли сигнализация.
Поступило сообщение о том, что таксист Второй колонны (фамилия не установлена) стоял в этот день около дома № 67, видел грабителей сберкассы.
Таксист Мукомолов знает таксиста, который вез двоих мужчин, один из которых держался за щеку.
На улице Путевой проживает женщина легкого поведения, у нее появилось двое парней, по приметам похожи на преступников.
В ресторане «Аквариум» сидят два парня: высокий и низкий, при себе — продолговатая сумка, в гардероб сдали белый полушубок.
Условно освобожденный Трахомов срочно лег в больницу.
Галина Солонкова — работает на вокзале — рассказывает, что приходила в сберкассу проверять билеты и слышала, как какой-то человек 6 декабря интересовался у кассиров, когда они сдают деньги.
В третью горбольницу в час ночи обратился мужчина с раной лица. Порез стеклом. Фамилия — Донченко.
Дежурный администратор «Аквариума» с испуганным лицом встретила их в вестибюле.
— Да, да, я в курсе. Ваш товарищ меня предупредил. Сидят, еще сидят. Можно посмотреть вот отсюда, из-за шторы.
Огромный зал ресторана «Аквариум», несмотря на поздний час, был полон. Но Холода и Друганова интересовали только двое: они сидели близко к выходу, Высокий, в пиджаке, лениво потягивал пиво, снисходительно оглядываясь по сторонам, низкий, в свитере, что-то рассказывал ему, горячо размахивая руками. На его подбородке ясно была видна царапина.
— И полушубок их, гардеробщик утверждает — их.
Да, приметы сходились, но слишком ничтожными были.
— Вот что, надо их как-то разъединить. Попросите официантку, пусть пригласит одного, допустим, высокого, выйти в фойе на минуточку. Упала, мол, шапка, гардеробщик не знает, на какой крючок повесить. Если насторожатся, брать не будем, дождемся, когда станут уходить. Если нет, проверим документы, извинимся.
Через пять минут стало ясно: шли по ложному следу. Извинились за беспокойство.
Гражданин Донченко, тридцати пяти лет, работает шофером в управлении механизации. Порез лица стеклом не отрицает, говорит, что поссорился с таксистом, порезался о зеркало. Вечером, утверждает, был дома. Домашние не отрицают. Извинились за беспокойство.
Около двух часов ночи в отделение приехал таксист. В семь часов вечера возил по городу двух подозрительных. Сорили деньгами, брали водку. Насильно сунули ему двадцать пять рублей, от сдачи отказались. Сошли возле одного из домов по Амурскому бульвару. Подъезд и квартиру таксист не знал. Обошли весь дом, опросили жильцов. Нашли гуляк — пропивали получку. Извинились за беспокойство.
Фамилия таксиста, стоявшего 8 декабря возле дома по улице Ленинградской, Галактионов. Но он приезжал в дом № 69 и отъехал примерно в половине седьмого. Преступников не видел. Извинились за беспокойство.
Восьмого декабря я находилась дома и услышала, что в квартиру № 19 кто-то сильно стучит, это было в третьем часу ночи. Я, конечно, выглянула: один высокий, другой среднего роста, в куртке и темных очках. Спускался по лестнице, хромал, а в квартире № 19 живет молодая женщина по имени Зина, без мужа, но ребенок есть. Высокий сказал: «Ну, Зинка, погоди» — и стал ругаться. Зинаида работает, но ведет себя легко, должна мне пятнадцать рублей с осени.
Утро вставало сырое, в морозной туманной дымке. Никто, пожалуй, не ждал так рассвета, как сотрудник отдела уголовного розыска Петр Тимофеевич Кузьмин. Вчера он обошел Территорию баз, опрашивая всех, кого мог встретить в тот поздний час. Надеяться было не на что: разве совсем уж дураки побежали бы в эту сторону, где сплошные заборы, охрана и сторожа. Служебно-розыскная собака не повела сюда. Правда, она вообще никуда не повела. Что-то случилось с ее собачьим чутьем — очень уж сильный был мороз.
При воспоминании о морозе Петр Тимофеевич зябко передернул плечами. У него была аллергия на холод. Чуть-чуть остыл — и все: цепенеет лицо, руки отказываются повиноваться, ног вообще не чуешь. Врачи прописали тепло, постоянное тепло и какие-то хитрые уколы. Как раз сегодня утром ему надо было бежать в поликлинику.
Кузьмин с нетерпением ждал, когда окончательно рассветет. В серую мглу выходить было нельзя — пропустишь след. Сейчас он еще и еще раз чертил на бумажке план прилегающего к сберкассе участка. Сразу за домом № 67 — детский сад. Здесь могли быть свидетели: в то время родители забирали детей, так что двух бегущих мужчин наверняка кто-нибудь видел.
За детским садом начинается проулок. Если грабители бежали в эту сторону, то просто обязаны были свернуть сюда. Не может того быть, чтобы они дули прямиком: тот, кто хочет быстрее скрыться, бежит зигзагами. И повернуть они должны были не вправо, где светло от многоэтажных домов, а именно сюда, в темень распахнутых ворот комбината ритуальных принадлежностей. Одно название, что комбинат, а вообще-то пустырь пустырем.
Но чего ради они сюда-то бежали? Тут же им ловушка — глухой забор, колючая проволока. Допустим, они перемахнули через него. Куда они попали? На территорию базы треста ресторанов и кафе. Там же сторож, куда же они поперли?
Вечером в милицию позвонила женщина. Утверждала, что ее сын Валерик видел, как двое мужчин в черных масках, с автоматами пробежали мимо них, играющих в хоккей, и сели в машину. Марку машины ребятишки не знали. Валерик утверждал — «Жигули» красного или оранжевого цвета. Другие ребята говорили, что это был легковой фургон. В одном их показания сходились: в номере машины была цифра 36, а уголок номера отбит. Серия номера ХБЗ или ХБД.
Прошу срочно выявить все легковые автомобили красного или близкого к оранжевому цвета, а также легковые автофургоны и пикапы, в номерах которых есть цифра 36 (один угол номера отбит). Выяснение проводится по делу о вооруженном ограблении сберегательной кассы по улице Ленинградской восьмого декабря в девятнадцать вечера.
Кузьмин знал об этом поиске. Но почему-то упорно настаивал на пешем варианте отхода преступников. Вчера вечером он перелез через забор, проник на базу треста ресторанов и кафе и там (удача!) встретил шофера Балаша.
— Двоих? Видел. Не наших. Часа полтора назад прошли.
— Может, пробежали?
— Да нет, вот так близко от меня просто прошли. Один повыше, другой — пониже. Хорошо помню. В руках? Нет, в руках у них ничего не было. У одного, правда, из кармана что-то болталось.
— Веревка?
— Нет, легкое такое.
— Чулок?
— Чулок? Какой чулок? А-а, бабский. А, точно бабский чулок, я еще подумал — что-то такое знакомое.
— Куда они пошли?
— Да к выходу. Там у нас проходная. Сегодня тетя Клава дежурит. Нюх у нее — м…м! — Балаш засмеялся.
Однако тетя Клава утверждала — за эти два часа с базы никто не выходил. Ворота на замке, через калитку мышь не выпустит.
— Слушай, тетя Клава, не может того быть, — терпеливо уговаривал ее Кузьмин. — Вот за этим углом их видел Балаш…
— Что я, пьяная, что ли?
— Отсюда им прямой путь к вам. Свернуть ведь некуда!
— А куда тут свертывать! Некуда.
— Что же они, на крыльях, что ли, улетели?
— А я почем знаю? Сказала — не проходили, и не проходили. Как Сидор Степаныч ушел — так и ушел, и никому я калитку не отворяла. И нечего на меня шуметь — я поди дежурю.
Кузьмин тоскливо огляделся: прямая, как стрела, дорога вела прямо к проходной. Перед самыми воротами 01 нее ответвлялся, правда, небольшой тупичок. Но вдоль дороги и вдоль тупичка стояли высокие глухие стены складов.
— Так что же они, на крыльях улетели? Двое-то!
В управлении Кузьмина ценили за медвежью силу и редкую настойчивость в достижении цели. Бывший матрос, он поселился в Хабаровске более двадцати лет назад. Окончил Хабаровскую школу милиции. В уголовном мире его боялись как огня.
Был такой давнишний случай. Кузьмин распутывал клубок одного серьезного преступления, и никак у него не сходились концы с концами. Разгадку фактически знал только один человек — карманный вор по имени Семка.
— Слушай, где мне Семку повидать? — спросил Кузьмин у одного из бывших.
Тот удивился:
— Семку заложить! Мне что — жить надоело?
— Да нет, — досадливо покачал головой Кузьмин. — Допрыгается твой Семка и сам, если за ум не возьмется. Мне поговорить надо. И сейчас, срочно, понял?
Бывший сощурился:
— На пушку берешь?
Кузьмин с большим трудом уговорил его, дав слово встретиться с Семкой один, без дежурного наряда милиции:
— Ты мое слово знаешь.
— Только смотри, следователь, потом не пеняй. У Семки-то зуб на тебя. Братан-то его младший на нарах по твоей милости.
Кузьмин долго размышлял, как ему поступить в данной ситуации. Идти под прикрытием наряда он не мог. Но и не поставить в известность отдел было нельзя. Это пахло дисциплинарным взысканием. Он удачно вывернулся, позвонив в отдел с полпути. Объяснил суть дела, дал адрес «хазы».
— Если через час не позвоню, накрывайте всю эту богадельню.
Хорошо, что дежурил дружок. Поначалу он закричал:
— Петр, не дури! Запрещаю.
— Да ты пойми, надо очень мне с Семкой…
— Без прикрытия не пущу! Нашел перед кем слово держать, джентльмен чертов. Имей в виду…
— Зарежут — домой не приходи?
— Заткнись, сплюнь, не каркай. Слушай, ты хоть ствол взял?
— Нужен он мне. Ребятки там сурьезные, отберут игрушку, потом замучаешься рапорты писать. Отмахнусь в случае чего.
Он и сам, откровенно, боялся ловушки. На благородство рецидивистов рассчитывать не приходилось? Но все-таки шел, потому что на свободе гулял, опасный преступник, убийца. И только Семка мог указать на него.
«Хаза» гудела. Когда Кузьмину открыли, пронесся рев.
— Ну, мент, ты свое отжил, — мотая головой, плача и брызжа слюной, кричал Семка. Он походил на помешанного. Его держали.
Ловкие руки пробежали по карманам брюк и пиджака:
— Без пушки он, без пушки!
— Перо ему в дыхалку!
— Ну-ка, тиха! — рявкнул вдруг Кузьмин так, что звякнули рюмки.
Пьяная «бражка» мгновенно примолкла: то ли оттого, что знала Кузьмина, то ли оттого, что кто-то посмел повысить голос в присутствии голого по пояс татуированного детины, сидевшего во главе стола, по всем ухваткам — главаря. Тот медленно обвел заплывшими свиными глазками «хазу», но Кузьмин перехватил инициативу. Свободно, как дома, подошел он к столу, налил стакан водки.
— Ай-я-яй, кто так гостей принимает? Вот как надо встречать, уркаганы несчастные.
Выпил залпом. Звучно крякнул. И сел на стул.
— А вот закусывать, Семка, у тебя не стану. Кусок в глотку не лезет. Колбасу жрешь, а брат твой на баланде сидит. Он пацан еще совсем. Учиться ему надо. Жить да жить. Влип мальчишка да еще, дурачок, взял вину на себя. Кто его посадил, я знаю — здесь он. Колбасу с тобой жрет. Ладно, сам разбирайся. А мне с таким подлецом за одним столом противно сидеть.
Утром хмурый Семка с весьма солидным синяком под глазом пришел к Кузьмину в кабинет. Сказал: «Пишите, Сам все скажу. Только… нельзя ли братану срок скостить?»
За эту вылазку Кузьмину все-таки досталось по службе:
— А если б они тебя пришили?
Кузьмин улыбался:
— Не пришили же! У меня интуиция.
В свою интуицию Кузьмин верил беспредельно. В пятидесятых годах орудовал в городе «медвежатник». Работал талантливо, с выдумкой, постоянно менял почерк. На хлебозаводе вскрыл сейф автогеном, пол присыпал перцем. А на лесозаводе действовал ломиком, следы засыпал нафталином.
И все-таки Кузьмин утверждал: работает одно и то же лицо. А раз одно — и улик вдвое больше, и вещественные доказательства можно сравнивать. Кстати, этот «медвежатник», отбыв срок сполна, сейчас честно трудится на одном из предприятий города. И к каждому празднику шлет открытку Кузьмину…
А в это утро Кузьмин чувствовал, что надо еще и еще раз обойти один за одним все закоулки базы, соседних складов. Интуиция кричала: ты на верном пути. А доказательств не было.
В ответ на вашу телефонограмму об ограблении сберкассы сообщаю следующее: на моем участке появились освобожденные из мест заключения Кошелев (Кот) и Титов (Тит). Несколько дней подряд беспробудно пьянствовали, играли в карты. Квартирной хозяйке посулили на днях много денег, хотя приехали без наличных. В настоящее время отсутствуют, местопребывание их не установлено.
По поводу подозрительного поведения лиц, ведущих антиобщественный образ жизни, сообщаю, что условно осужденный Трахомов срочно лег в больницу без видимых причин.
Паспортистка одного из домов по улице Серышева сообщила, что на ее участке два парня, Молодченко и Терский, срочно просили выписать их, не сообщая ничего о месте выезда.
Установлено, что в момент ограбления у сберкассы стояло такси номер 29–06. Его водитель Хондожко Борис получил заказ по рации и должен был прибыть к дому № 67 в девятнадцать часов. В настоящее время Борис Хондожко находится на отдыхе. Дома его не оказалось, местонахождение его неизвестно.
Кузьмин все-таки не утерпел: еще не рассвело как следует, а он уже был на территории базы. Заспанная вахтерша открыла ему калитку, бурча себе под нос что-то нелестное в его адрес. Он ходил вдоль складов, на ощупь проверяя прочность их стен, не пропуская ни одной шаткой доски, досадуя на грязный истоптанный снег, на котором, конечно, не различить следов. В самом дальнем углу тупика, там, где один из складов, казалось, вплотную упирается под перпендикуляром в другой, он нашел то, что искал: между складами была узкая, всего полметра, щель, не видимая ни с какого участка.
Осторожно, боясь наследить, Петр Тимофеевич уперся ногами в одну и другую стенки складов. Так он поднялся на высоту крыши и спрыгнул по ту сторону забора, на улицу Ленинградскую.
Увидев его у калитки снова, вахтерша изумилась.
— Да где ж ты пролез, милок? Да где ж ты, родимый, высклизнул?
— У меня, мать, теперь тоже крылья есть, — усмехнулся Кузьмин. Он знал: интуиция ведет его по верному следу. «На карачках все пролезу, а вещдоки добуду, — со злой решимостью думал он. — Проклятые ноги, совсем застыли. Хоть бы скорей рассвело».
Шофер Слава Балаш был очень удивлен, когда к нему ранним утром пришли из милиции.
— Вы вчера сказали, что на территории склада видели двоих мужчин. Не могли бы вы их описать поточнее?
— Ну что ж. Я вчера говорил и теперь скажу. Один, значит, высокий, другой, значит, пониже. Высокий был в темной такой куртке, может, и не куртке, но, помню, в черной. Низкий — в пальто, светлое такое пальто. Из кармана у него болтался чулок — я заметил.
— Может быть, не пальто, а полушубок? Белый.
— Ну! Я б полушубок сразу признал! Давно гоняюсь за таким. Нет, это было пальто, только оно как балахон на нем болталось. Не его пальто. А что натворили?
— Простите, здесь живет мальчик Валерий Кушаков? Я из милиции.
— Да, да, проходите, пожалуйста. Вот сюда.
— Не рано ли? Вы уж извините, мы и так не хотели будить детей рано.
— Да что вы, он уже давно не спит. В школу на первый урок не пошел, вас дожидался. Когда, говорит, ко мне из милиции придут? И Андрюша тоже здесь.
Они все расскажут. Расскажи, Валерик, а дядя запишет.
— Давай ты, Андрюха.
— Нет, ты давай, к тебе пришли.
— Значит, так. Мы играли, а тут он как побежит! Длинный такой, в унтах. А на глазах маска такая черная, автомат у него самый настоящий. Верно, Андрюха?
— Ага. Потом этот, который другой, прыг в машину, кричит: «Заводи скорей, а то догонят!» Тот — зажигание чик, сцепление нажал, газку подбавил — она сразу же и завелась. Наверное, антифриз у них был залит.
— Постоите, ребята, постойте. Значит, один был в унтах?
— Конечно, в унтах! В чем же еще?
— А маска — черная?
— У высокого черная, а у низкого коричневая. Мы еще за ними побежали, а тут с базы машина выезжает, «Жигули» красные.
— И совсем не «Жигули», грузовая, с кузовом.
— Думаешь, у «Жигулей» кузовов не бывает? Еще какие бывают! Я и запомнил: ХБД или ХБЗ, а задняя цифра — 36.
— Значит, выезжает машина, они быстренько садятся в нее, так? Кто же сидел за рулем? Кому «заводи» кричали?
— Врет он все, дядя. И совсем не с базы она выезжала, а стояла. Часа два стояла на морозе — и хоть бы что. Антифриз — я же точно знаю. Хоть неделю на морозе стоять будет.
— Послушайте, ребята, вы дяде говорите правду. Это очень серьезно, Валерик. Тут придумывать ничего нельзя. Правда, дядя? Давайте разберемся по порядку. Значит, в шесть часов вы играли на площадке в хоккей, так?
— Так!
— Тут вы увидели, что…
— Простите, во сколько, вы сказали, они играли в хоккей?
— В шесть. Это я точно знаю. Потому что без четверти семь я его в форточку крикнула: фильм по телевизору начинался. Они тут же прибежали, все в снегу — ужас.
По делу разбойного нападения на сберкассу. Розыск оранжевых «Жигулей» с номером 36. Проверкой установлено, что версия не подтвердилась. Просим розыск прекратить.
Рыжие кучи высыпанной золы, льдистые выплески помоев, густая щетина бурьяна… Метр за метром обходил Кузьмин территорию базы. Топтался у куч мусора, опилок, обрывков материи, бумажного хламья. Что он искал? Наверное, он и сам не смог бы ответить на этот вопрос. Какие следы может оставить человек, пройдя по наезженной ледяной дороге? И как можно определить, имеет вот этот клочок ваты, зацепившийся на обрыве колючей проволоки, отношение к делу или занесен сюда ветром?
«Стой, Петро. Не здесь ищешь. На территории базы они уже шли спокойно. Значит, искать надо там, где они торопились, бежали. Могли поскользнуться, что-нибудь и выронить. Расческу, например. О, расческа — целый клад».
Почему-то ему казалось, что он найдет именно расческу.
«Пойдем не по мере удаления, а по мере приближения к месту происшествия. На этом месте их встретил Балаш. Так. Значит, они пришли сюда оттуда, из-за забора. Что у нас за забором? Двор комбината ритуальных изделий. Ага. Тут в заборе есть дырка. Доска выломана».
Кузьмин глянул в пролом и присвистнул озябшими губами: двор был заброшен и настолько замусорен, что искать что-либо тут было безнадежно. Прошел по утоптанной тропинке назад и вперед, снова назад и вперед. Здесь они должны были бежать, могли поскользнуться, уронить расческу.
«Тьфу, далась мне эта расческа. И почему они должны, мчась в темноте, раскидывать по тропинке расчески? Какой дурак будет расчесываться в темноте! Тут ведь темнотища была, немудрено, что я вчера эту тропинку и дырку в заборе не обнаружил, через забор пер!»
Мысль, оглушительная, острая, потрясающая, как удар током, пронзила его. Кузьмин резко выпрямился, ошеломленно посмотрел по сторонам, словно хотел убедиться, не видит ли кто его стыдобы. Давно уже онемевшим ногам вдруг стало горячо, как в кипятке. Бегом помчался он к воротам комбината, словно боялся, что мысль, такая простая, такая очевидная, потеряется, уйдет так же внезапно, как и пришла.
«Идиот, тюлень, размазня, — костерил он себя последними словами. — Это же надо дожить до такого срама — пустяковую мыслишку выхаживать третий час по такому морозищу. Темно ж было, темно, хоть глаз коли. А что делать людям, которые пять минут назад ограбили сберкассу, которые еще мчатся сломя голову? Вот они вбежали во двор, вот остановились на мгновение, присмотрелись. Куда им дальше бежать? По тропинке, дырочку в заборе искать? Да не видно же им тропинки, темно же. Им напрямую бежать, дуракам таким, напрямую, пока лбом в забор не упрутся.»
Через двадцать минут в отделе раздался телефонный звонок. Еле слышный осипший голос произнес в трубку:
— Кузьмин говорит. Я во дворе комбината ритуальных изделий. На схеме он идет под пятым номером. Срочно пришлите сюда группу с фотографом. Да, кое-что нашел. Чулок со следами крови. Что? Откуда я знаю, тот или не тот! — И другим, уже жалостливым голосом попросил: — Слушай, спроси у ребят, может, у кого термос с горячим чаем найдется? 3-замерз как сукин сын.
Еще через полчаса в двадцати метрах от чулка, по ту сторону забора, в куче мусора, была поднята полузасыпанная опилками десятирублевая ассигнация ПТ 708622. Один уголок у нее был оторван. Поля отрыва — неровные.
По сути заданных мне вопросов могу пояснить следующее. Восьмого декабря утром я проснулся, произвел туалет и естественные надобности. После я снова уснул, потому что ломила голова и сердце стучало с перебоями. Также болели все органы, как будто меня исколошматили трое или четверо. Но на самом деле меня никто не бил, наоборот, я хотел пойти на свою работу, где тружусь, несправедливо осужденный. Но так как и проснувшись голова все еще болела, я вызвал «скорую помощь» и сказал, что болит живот. Хорошо, что у меня повысилась температура, и они подумали, что это вообще аппендицит. А так как никто меня права болеть не лишал, я могу болеть сколько влезет, как и все советские люди, лишь бы не резали, я им сказал, что аппендицита у меня никакого нет, просто есть язва. А при язве пить бормотель строго воспрещается. Черт ее знает, из чего это вино у нас делают, только травят простых людей. Этой бормотухой только заборы красить, а не пить. От язвы меня лечить не стали, выгнали из больницы взашей, и об этом я еще напишу, только не вам, а в газету, так как врачи не лечат, а только калечат, а у вас правды не добьешься…
Как ни велика была усталость, Егоров усмехнулся, читая эту галиматью. Что поделаешь, придется извиняться и перед этим правдолюбцем. Пошел третий день, а поиск пока еще шел вслепую, наугад. По каждой из намеченных версий был назначен ответственный, который держал на контроле работу десятков сотрудников и многих добровольных помощников милиции. Да ведь у преступника тысяча дорог, у следователя — одна… Егоров набрал номер Холода:
— Алексей Аксеиович, у себя? Зайти можно?
Холод выглядел свежим, точно хорошо отдохнувшим. Егорова часто удивляла эта выносливость начальника, способного в любой ситуации оставаться спокойным, улыбчивым, сдержанным. «Будто ничего и не произошло», — подумал он. Однако Холод сразу спросил:
— Что-нибудь новое есть?
— Из фактов — нет, из мыслей — пожалуй.
— Мысли оставь на потом, сначала факты. Что дала их проверка?
— Трахомов — симулянт и лодырь. Водитель такси ХБ 18–13 приехал сам. Это по сигналу дежурной из «Туриста». Действительно возил гуляк в Вятское. Съездили снова — показал дом. Оказалось — охотники. По рапорту участкового Коврова нашли Кошелева (Кота) и Титова (Тита). Один ночевал у своей знакомой, другого нашли в вытрезвителе. По сообщению паспортистки нашли Молодченко и Терского. Хорошие ребята, уехали в Чегдомын — БАМ строить. Секретничали, чтобы не ахали вокруг них по этому поводу. Таксист Хондожко не объявился — он очень нужен, уточнить приметы. Да, еще кассирша эта, Света, ну, которая смелее всех оказалась, дала новые дополнения. Утверждает, что одного из бандитов видела в день нападения в сберкассе. Стоял у таблицы лотереи. Вспомнила и лицо — круглое, невыразительное. Того, который стрелял. Говорит, что смогла бы описать его на фоторобот. Мы ей показали фототеку — никого из возможных не признала.
— Это очень важно. Испуг прошел, девчата шевелят извилинами. Ишь ты, молодец, и в маске признала. Значит, невысокий, плотный, круглое лицо, звать Санек, Саня, Александр.
— «Саня», может быть, и не имя, просто попытка отвлечь.
— Слушай, Александр Иванович, третий день вооруженные преступники находятся неизвестно где. Неизвестно, что они выкинут завтра. Неизвестно, кто они. А мы топчемся неизвестно почему на одном месте и, кроме чулка и рваной десятки, неизвестно, что можем представить в свое оправдание.
«Тоже нервничает», — с удовольствием отметил Егоров.
— Звонили? — покосился на телефонный аппарат.
— Ну а как ты думал? Что показало служебное расследование по сигнализации?
Охранная сигнализация в сберкассе № 5380/53 восьмого декабря 1975 года трижды давала ложный вызов. Его могли дать и сами работники сберкассы по неосторожности. В день преступления ни работники сберкассы, ни дежурный Железнодорожного ОВД техников-специалистов не вызывали. Расследование показало, что сигнализация кассы в полном порядке, в проводке имеются незаизолированные провода рядом с педалью. Никаких внешних повреждений сигнализации нет. Телефонная связь с кассой в полном порядке, по-видимому, телефонная трубка была положена до поступления отбоя от абонента.
— Что сие означает в переводе на русский?
— То, что преступникам просто невероятно повезло. Оплошала сигнализация. Заело телефон. Подкачали свидетели. Эх, жаль, Хондожко так и не объявился: ведь он видел преступников почти в упор.
— Ну, со свидетелями, кажется, у нас как раз порядок, — улыбнулся Холод, вспомнив мальчишек. — Нафантазируют с три короба. Кстати, звонил секретарь парторганизации железнодорожников. Утверждает, что видел двух подозрительных в «единичке».
— В какой «единичке»?
— В обыкновенной. В маршрутном автобусе, который идет на вокзал. Через дорогу от того места, где Кузьмин нашел лазейку между двух складов, автобусная остановка «Райисполком». Когда сержант Даниленко выбежал на автобусную остановку, на ней не было ни души. Значит, только что отошел автобус. Время «пиковое», остановка не могла долго пустовать. Допускаешь такой вариант: двое выждали за забором, когда автобус подойдет, перебежали дорогу и сели?
— С деньгами? С оружием?
— А почему нет? Горовой утверждает, что у обоих пальто и куртка были оттопырены, невысокий что-то придерживал рукой под полой. Щека у него была в крови, он все повторял: «Ну и ударчик, ну и ударчик». Найти кондуктора труда не составит, она видела преступников в лицо, близко. Горовой же был в другом конце автобуса, оглядел парней мельком. Кстати, деталь: все-таки не полушубок, а именно пальто. Серое, в крапинку.
— Честное слово, не работа, а балаган какой-то. Нет, ей-богу, так же с ума сойти можно. Одного свидетеля с огнем не найдешь, другой мельком увидел — тут же доложил. Кондукторша, тетеря эдакая, неужели не могла диспетчеру сообщить! Мы же обзвонили все автопарки, просили иметь в виду. Одни с перепугу кнопку не нажимают, другие палят почем зря. Преступники с места происшествия на автобусе уезжают — это же надо до такого додуматься! Что вы смеетесь, Алексей Аксенович, ничего смешного я не нахожу.
Холод и в самом деле смеялся:
— Прости, Александр Иванович, нервная разрядка. Устал чертовски. Только я уверен, что еще два-три дня, от силы неделя — и мы их обложим. Сработано, судя по всему, дилетантами. С ними всегда труднее. Старик Шерлок Холмс всегда это говорил.
— Вы хотели сказать: старик Мегрэ?
— Возможно, не спорю. Важно то, что мы с тобой не тот и не другой, и если через неделю эти голубчики не попадутся, это признают и в вышестоящих инстанциях. Кстати, как идет отработка других версий?
— Ветров взялся за самый трудный участок — обрабатывает ранее судимых, условников и ведущих антиобщественный образ жизни. Публика сами знаете какая. Кузьмин зарылся в аэропорту. Перебирает корешки билетов. Говорит — интуиция. У него работы по горло и выше. Корешки заполняют сами пассажиры. Часто вместо имени — инициалы, не поймешь, мужчина вылетел или женщина. Сверка корешков с документами идет в спешке — возможна утечка. Кузьмин выяснил, что одного пассажира посадили девятого декабря у трапа самолета. Нашли в Благовещенске — командированный.
— Гостиницы?
— Да, там работает Сергей Аникеев с ребятами. Мало вероятно, но выбирать не приходится. Все средства хороши.
— Вокзалы, поезда?
— Согласно плану. Вот телеграмма.
Докладываю, что все поезда проверены. В беседе с проводником поезда 129 Чита — Челябинск установил, что в Чите к проводнику обратился мужчина в белом полушубке — попросил взять его без билета, только чтоб без шума. Приступил к розыску, установлению личности.
— Горяч парень, увлекся. Полушубок — ложный след. Отзовите.
— Есть. Направим помощь.
— Да, вот еще что. Запросите соседние края и области — может быть, у кого-нибудь из соседей выплывет этот автомат.
— Сделано. Вот запрос.
Восьмого декабря 1975 года в 10.10 двое вооруженных автоматом Калашникова преступников, использовав в качестве масок женские чулки, вошли в сберкассу, расположенную по улице Ленинградской, 67 (Хабаровск). Доской заложили изнутри дверь, произвели три выстрела вверх. Забрали тринадцать тысяч рублей купюрами: две пачки по 25, четыре пачки по десять, пять пачек по пять, пять пачек по три, револьвер системы «Наган» образца 1930 года № 34102 и скрылись.
С места ограбления взяты три гильзы и пули, а также кровь одного из преступников, получившего травму лица стеклом.
Приметы преступников:
1. Высокого роста, около 180 см, двадцати пяти — тридцати лет, худощав, лицо смуглое, нос средний, пальто или куртка темного цвета с широким воротником, шапка серая меховая. В руках — синяя сумка.
2. Низкого роста, 165–168 см, плотного телосложения, лицо круглое, светлое. Осеннее пальто серого цвета в крапинку, шапка темная. Свежий порез стеклом.
Просим принять активные меры по розыску и задержанию преступников.
— Это по розыску. А по аналогичным случаям?
— Был сделан еще раньше.
— Ну что же, это уже нечто ощутимое. Теперь давай мысли.
Ветров в этот поздний час тоже был у себя. Он ремонтировал очки: тонкой льдинкой соскользнуло стеклышко из строгой оправы. Юрий Андреевич ловил неловкими пальцами непослушные винтики, близко поднося оправу к глазам. Дома у него было несколько пар запасных очков, можно съездить за ними, послать, наконец, чтобы привезли, но Юрий Андреевич хитрил сам с собой: ему надо было занять руки, чтобы освободить голову.
Ветрова в уголовном розыске Хабаровска знали как интересного, своеобразного работника. Он умел с ходу включаться в самоезапутанное дело, а его тонкий иронический ум подчас привносил в поиск неожиданный поворот, мастерский, оригинальный ход.
Несколько месяцев назад в один из отделов внутренних дел пришел некто Сальченко, ранее судимый за грабеж. Сказал, что к нему заходили двое неизвестных, отбывавших наказание в той же исправительно-трудовой колонии, что и. Сальченко, но гораздо позже. Передали привет. Приглашали «подломить» какой-нито магазинчик. Сальченко отказался: все, ребята, с меня хватит, за решетку больше не хочу. Пришельцы убеждали, доказывали, что магазинчик на отшибе, «аж в Переяславке, все будет шик-блеск и тэ дэ». Но Сальченко уперся. На своем горьком опыте он убедился: даже если сойдет все благополучно, лафа продлится от силы месяц. А т’ам — под конвой.
— Статистику знаете? Из ста случаев раскрывают девяносто с лишним. Лучше я шесть номеров угадаю из сорока девяти в «Спортлото», это будет надежнее.
Угрожали. Наконец отстали.
— Тогда хоть патронов достань.
— Каких патронов?
— Не охотничьих же.
Тогда показаниям Сальченко дали неполный ход. Правда, в магазинах Переяславки с неделю подержали засаду, но все было тихо, и поиск прекратили. Теперь к нему пришлось возвращаться снова. Сальченко просили припомнить все детали одежды, стрижку, загар лица, рук… Требовалось выяснить, когда, приблизительно хоть, вышли эти двое из колонии.
В сутках, к сожалению, всего двадцать четыре часа, но за этот короткий срок удалось установить, 'что посещал Сальченко Турнов, второго опознать не удалось. Но и этого было достаточно. Выяснилось, что Турнов работает в леспромхозе Мухена. Туда вылетела опергруппа, чтобы выяснить, где находился Турнов в декабре.
Турнов Анатолий Александрович, возраст тридцать два года. Ранее дважды судим. Известно, что склонен к общительности, быстро сходится с людьми, умеет увлечь других на преступные дела. Образование среднетехническое. Опасный рецидивист. Наказание отбывал в северных районах. Освобожден в сентябре 1975 года. Подтверждается, что в сентябре посетил Сальченко в Хабаровске, просил достать боевые патроны, звал на ограбление магазина в пригороде. По имеющимся слухам, достал несколько патронов к карабину, якобы для зимней охоты. Пальто сине-зеленое.
28 ноября выехал из Мухена в неизвестном направлении. Отъезд был поспешен. Накануне хвастался вахтеру общежития, что имеет на аккредитиве четыре тысячи рублей, но скоро будет тридцать четыре тысячи.
Общался только с Гаринтом и с Иволгиным, с сыном которого сидел в колонии.
В Мухепе рецидивист Турнов общался только с Гаринтом, с которым жил в одной комнате общежития. По приметам Гаринт похож на «высокого», его рост 180–185 см.
После отбытого десятилетнего срока наказания Гаринт живет в Мухене, работает спустя рукава. Однажды в пьяной компании откровенничал, говорил, что готов пойти на все ради денег. Неоднократно повторял, что скоро разбогатеет. Сетовал, что с мухенской молодежью «каши не сваришь», что есть у него на примете одна решительная компания, но надо достать оружие и т. п.
Четвертого декабря внезапно выехал в Хабаровск. Зачем ездил — отмалчивается.
Едва успев пробежать текст глазами, Юрий Андреевич бросился к телефону.
— Аэропорт? Пожалуйста, Кузьмина. Кузьмин? Ветров говорит. Приветствую, Петр Тимофеевич, давно не виделись. Как там дела? Как интуиция?
— Нормально. А что? — Кузьмин задержал дыхание: «У Ветрова что-то есть…»
— Да нет, я вообще. Как здоровье, как успехи?
— Да тут — тоска зеленая. Горы корешков. Пута «ница жуткая. Вот, пожалуйста, Косач (или Косаг) М. Д. Он или она? Пишут неразборчиво, а зевнет дежурная — вообще не пишут. Вторые сутки воду в ступе толчем. Да не томите душу, Юрий Андреевич, неужели есть?
— Слушай, Петр Тимофеевич, а если я попрошу в этих «авгиевых конюшнях» раскопать, когда и куда вылетел некто Турнов Анатолий Александрович, человек с прекрасным почерком, но менее прекрасной биографией, — сколько у тебя это времени займет?
— Да мигом. Ох и надоело вслепую.
УВД Сахалинского облисполкома сообщает, что разбойные нападения на сберкассы, магазины, инкассаторов с применением автомата Калашникова на территории области не имели места. По указанным вами приметам ведется поиск.
Аналогичные сообщения поступили из всех УВД Владивостока, Благовещенска, Магадана, Анадыря. Молчал лишь Петропавловск-Камчатский.
Кузьмин позвонил часа через полтора:
— Есть такой — Турнов Анатолий Александрович.
— Прекрасно. А почему не слышу ликования в голосе, Петро? Куда он улетел? Если даже и на Луну, то я мчусь оформлять командировку. Хочешь, возьму тебя с собой.
— Он в Магадан улетел.
— Великолепно. И ты что же, за эти полтора часа слетал туда и привез Турнова в родные пенаты?
— Нет, Юрий Андреевич, не слетал. Хотя и есть такое желание. Турнов Анатолий Александрович, билет № 197927, вылетел из аэропорта города Хабаровска в аэропорт города Магадана седьмого декабря в восемь часов двадцать шесть минут по московскому времени рейсом номер 3823, место 9-в. Рейс выполнял экипаж Дальневосточного управления гражданской авиации, командир корабля…
— Стоп. Это точно, Петро? Седьмого, а не восьмого?
— Обижаете, гражданин начальник.
— Слушай, ошибки быть не может?
— Исключено, я поднял заодно и копию билета, и корешок. Прекрасный почерк у человека.
— Может быть, прекрасное алиби? Не мог он махнуться билетами и вылететь на сутки позже?
— Исключено. Через двадцать минут после нападения на сберкассу аэропорт блокировали, проверка билетов, паспортов, досмотр личных вещей велись с особой тщательностью.
— Так…
Ветров положил трубку ошеломленный. Долгие годы работы в розыске не вытравили болезненной привычки остро переживать неудачу. Конечно, при каждом поиске приходилось разрабатывать десятки вариантов. Отказываться от них. Но куда деть то нетерпение, гу жажду, с которой оперативный работник хочет видеть настоящего, не мнимого преступника! Тут не злоба, не желание схватить и посадить. Тут неизмеримо большее. Вот эти двое. Кто они? Что могут выкинуть завтра? Кто может поручиться, что они снова не нападут на государственное учреждение, что обойдется без жертв? Нет, пока преступник, человек опасный для общества, для окружающих, на свободе, следователь обязан быть нетерпеливым, неутомимым и уверенным в победе. Вынув чистый лист бумаги, Ветров быстро набросал:
По билетам аэропорта удалось установить, что к вам вылетел седьмого декабря рейсом 3823 Турнов Анатолий Александрович. Просим срочно установить, где он был вечером восьмого декабря в девятнадцать часов по хабаровскому времени. Турнов подозревается в разбойном нападении на сберкассу, может иметь при себе огнестрельное оружие.
Нет, он нисколько не сомневался в докладе Кузьмина. Но при таких глобальных поисках небрежность одного могла свести на нет работу всех. Ветров хорошо помнил, как несколько лет назад они искали убийцу неопознанной женщины и один из участковых, проверявших домоуправления, не проявил должной аккуратности и исполнительности. А именно в этом домоуправлении города и крылась разгадка. Следствие затянулось на несколько месяцев. Нет, Кузьмин не мог ошибиться. Но Турнов мог оказаться хитрее. Вылететь в Магадан седьмого декабря, вернуться восьмого и… мало ли куда он мог исчезнуть. Ветров любил полную ясность в от* ношении подозреваемых, любил доводить дело до конца.
А сейчас, похоже, надо было начинать все сначала.
Таксист Борис Хондожко пришел в отделение милиции сам. По правде сказать, он еще позавчера узнал, что его зачем-то разыскивает милиция, и слегка встревожился. Может быть всякое: или ворюгу какого-нибудь на зеленый посадил, или тот фраер, что на прошлой неделе десятку сунул, загремел. Ничего приятного для себя от этого посещения Борис не ждал. И, как мог, старался оттянуть визит — и оправдаться при этом: был в отгуле, ездил в деревню, к старикам, откуда было знать, что вы меня ищете? Но когда его спросили, может ли он вспомнить события вечера восьмого декабря, еще конкретнее — вызов к дому по улице Ленинградской, 67, Хондожко даже повеселел. Память у него отличная, профессионально цепкая.
— Ну что рассказывать… Села женщина с ребенком и старуха с ними какая-то. Отвез их в Северный микрорайон. Взял ровно по счетчику, больше ни-ни. А что с ними?
— Больше ничего такого не заметили около того дома?
— Какого?
— Ну, подозрительного.
— Драчки, что ли? Нет, не заметил.
— К вам никто не обращался?
— Да как сказать — я же по вызову стоял.
— Может, пробегал кто-нибудь, например?
— Это вы насчет сберкассы-то?
— А вам что-то известно об этом?
— Да, болтали ребята в парке… Нет, что хотят, паразиты, то и творят. Совсем обнаглели.
— Ваша машина стояла как раз у угла. Так?
— Ну.
— Вам говорили пассажиры, что в сберкассе что-то неладно. Стрельба и так далее.
— Их только послушай, они наговорят.
— Но ведь эти выскочили прямо на машину, выронили сумку с деньгами. Было такое, припомните?
— С уверенностью сказать не могу. Знаете, за день накрутишься, всякого насмотришься. Ведь целый день за баранкой — это…
— Ну хоть какие они были из себя — приблизительно.
Хондожко то ли хитрил, не желая фигурировать в деле свидетелем (затаскают потом), то ли в самом деле не понимал, что от него хотят.
— Но хоть позвонить в милицию вы могли. После смены.
— Я же говорю — был в отпуске. Сменился — ребята к старикам подбросили. Если б я знал, что сберкассу грабанули… Думал — так, чепуха, хулиганье всякое.
Ничего нового явление Хондожко в поиск не привнесло. Его показания лишь подтвердили цепочку: сберкасса — такси — шофер Балаш — комбинат ритуальных принадлежностей — база. Дальше цепочка обрывалась. Правда, какая-то надежда оставалась на кондуктора «единички». Она должна была бы видеть обоих преступников в лицо, при ярком свете, и, может быть, даже описать их на фоторобот. По времени получалось, что через эту остановку прошла машина, в которой кондуктором была Валентина Хлебнева. Хлебнева оказалась памятливой, но безудержно говорливой:
— Я еще с девками какими-то ругалась. Они говорят — на себя сначала посмотри. Я говорю — нечего мне на себя смотреть, я уже старуха. А тут этот поцарапанный прошел. Только я подумала: нарвался где-то на мешок с кулаками. Не пьяный бы, скандалу не оберешься. Он на вокзале сошел — там конечная, все там сходят. Разве за одну остановку разглядишь?
— Узнать вы его смогли бы?
— А чего ж? Нос у него по национальности вроде как бы мордовский.
— Эх, Валентина Ивановна, что же вы не сказали об этом случае дежурной по автопарку? Мы же всех кондукторов опрашивали, пока вас нашли. Мы вас нашли, а не вы к нам пришли.
— Так у вас работа такая. А мне знай себе обилечивай. План выполнять надо?
Друганов не стал возражать. Словно взвешивая на ладони, он произнес последние слова:
— План выполнять надо… Надо план выполнять.
Много раз ему приходилось убеждаться, что счастье розыскника весьма призрачное и зависит от совпадения мелких, отдаленных, разрозненных фактов и фактиков. Сколько раз ему приходилось замечать, что иной толковый, памятливый, любопытный свидетель «стоит» работы многих розыскных групп. Счастливый случай — на углу дома стояло такси, и преступники не воспользовались им, а ведь могли бы прихлопнуть того же Хондожко — и ищи ветра в поле.
Надо же было оказаться за рулем человеку равнодушному! Сколько раз милицию выручали таксисты — зоркие, памятливые, надежные свидетели. И кондуктора — работа у них действительно на людях, примелькаются лица за день. Вот и Хлебнева — хорошо, что хоть вспомнила тот вечер. Что бы им, этим свидетелям, появиться на два дня раньше: совсем другая игра пошла бы.
Он пришел на опрос свидетелей за одной какой-то крохотной деталькой, за каким-то нюансом, ниточкой, зацепочкой. Опыт подсказывал, что именно в крохах таится рациональное зерно. Это только молодежь надеется, что первый же свидетель сразу раскроет, прояснит картину, назовет приметы преступника, его фамилию, место работы и домашний телефон.
«Надо ребяткам позвонить, как у них там», — подумал он о своих молодых помощниках. Прижав трубку плечом, он одной рукой набирал номер телефона гостиницы, а другой протянул Хлебневой бланк:
— Пожалуйста, напишите здесь все, что мне сейчас рассказывали.
— Я уже писала, сколько раз…
— Добавьте детали, повнимательнее, пожалуйста.
К телефону долго не подходили, Леонид Федорович уже хотел позвонить попозже, как вдруг длинные гудки прервались тихим голосом Аникеева:
— Слушают.
— Сергей? Друганов говорит. Ну, что у вас там?
Группа Аникеева просматривала личные листки проживающих в гостиницах Хабаровска, отрабатывая версию о «гастролерах». По теории вероятности это сулило мало какие надежды: даже если предположить, что преступники действительно прибыли в город откуда-то, больше вероятности было, что они прячутся на квартирах у своих знакомых. В гостиницах с местами туго. И даже если допустить, что они проживали в гостинице, то как из тысячи «чистых» выудить двух «нечистых»? На совещании специально остановились на этом вопросе: надо ли направлять группу на поиск вслепую. Однако взвесив все (после праздничных и воскресных дней в гостиницах могли быть свободные места, может быть, по фамилиям удастся узнать кого-то из «старых знакомых»), решили все-таки группу направить. И в голосе Сергея Аникеева, рвавшегося, как и все ребята из его группы, на более «шансовый» поиск, особой радости не было. Однако приказ есть приказ, нудная, тошная, почти бессмысленная работа требовала его безукоризненного выполнения. Друганов понимал тоску ребят, хотелось поддержать их дух:
— Ничего не зацепили? Сколько еще работы?
— Пересмотрели все карточки в «Амуре», «Центральной», «Туристе», «Маяке». Сейчас доканчиваем «Дальний Восток». Тут ремонт идет, жильцов мало…
Друганов хотел спросить еще раз о результатах. Но подумал: не стоит лишний раз травмировать. Это ведь тоже расхолаживает. Появится какая-то мысль — сами доложат.
— Давайте, заканчивайте.
И добавил, больше для порядка:
— Только внимательнее смотри там.
Ему вдруг захотелось сказать по-другому, сказать так, допустим: «Тильки метче пуляй». Странно, прошло тридцать лет. Память начисто стерла лицо, имя, фамилию человека, а голос взводного — неторопливый, с хрипотцой — помнился. Леониду Друганову было семнадцать, когда его призвали. На западе полыхала война, он еще надеялся повоевать. За десять тысяч километров от их местечка ходили по земле, дышали воздухом лютые, ненавистные, свирепые звери — фашисты, а здесь — стрельбище, мишень, приемы маскировки…
— Какие мы к чертям снайперы! Война — там, мы — здесь, — махал он рукой, отчаявшись спорить со взводным.
Взводный — вислоусый, намного старше его. И покровительствовал Леньке по-отцовски, когда узнал, что они земляки, с Черниговщины. Отца Ленька почти не помнил. Прибило бревном, когда рубил новый дом на дальневосточной земле. И Друганов, выросший без отца, тянулся к взводному с какой-то бессознательной теплотой.
— А ты поперед батьки в пекло не суйсь. Прийдит годына — напуляешься. Тильки метче пуляй. — Взводный говорил чуть насмешливо, неторопливо, на странной смеси украинских и русских слов.
Рыжий осенний день, когда в маньчжурских сопках торопливо хоронили взводного, он запомнил на всю жизнь. Такая тоска взяла — жуть. Потом сколько ребят положило — никогда такой тоски не было. Взводный до призыва работал в милиции. После демобилизации Ленька Друганов сразу направился на работу в милицию. Рядовым. Четверть века в синей форме, считай, половина жизни. Учился, работал начальником поселкового отдела, начальником ОБХСС, восемь лет начальником горотдела милиции — тоже подвиг своего рода. И — он заметил — когда наваливалась усталость, когда бывало трудно, невмоготу, память аккуратно прокручивала ему этот неторопливый, с хрипотцой голос: «Тильки метче пуляй».
В ответ на ваш запрос точно установлено, что восьмого декабря в двадцать один час по местному времени (девятнадцать часов по хабаровскому) интересующий вас Турнов Анатолий Александрович находился в кафе «Северное» вплоть до его закрытия. Алиби Турнова на это время подтвердили его соседи по столику Астахова Н. Д., Горюнцова Е. И., официантки Нестеренко и Самойлова.
Шляшова Мария Игнатьевна — так, не надо, Фрейндлих Юрий Исаакович, 1917 года рождения, — не подходит, Вовк Владимир Фомич, 1936 года рождения, место рождения Кустанайская область, проживает — Новосибирск, улица Ленина, место работы… должность… цель приезда… Гуськова — не то, Руденко Вячеслав Никифорович, год рождения… место… должность…
Аникеев откинулся на спинку стула. Плечи затекли, хотелось встать, размяться, стряхнуть оцепенение. Еще полчаса, уговаривал он себя, стараясь сосредоточиться, но мягкая, обволакивающая, противная одурь так и сочилась от этой бесконечной стопки анкет. Цифры, фамилии, города струились усыпляющей чередой, и лишь усилием воли он заставлял себя не скользить, зацепляться за какие-то штрихи.
Ленинград — эх, побывать бы там летом… Владислав Всеволодович — и не выговоришь, Чурин — был такой у нас в институте…
Легкий возглас оторвал Аникеева от нанизывания мыслей. Он вопросительно поднял голову:
— Что?
Женя Вощин, сидевший на другом конце стола, заваленного анкетами и журналами, держал карточку проживающего, отстранив ее от себя на вытянутую руку.
— Знакомую встретил?
— Скорее знакомого. Милютин, Милютин… где-то я эту фамилию встречал.
— Мало ли, — пожал плечами Аникеев. — Тут от этих фамилий в глазах рябит, одних Николаевых двадцать пять встретилось.
— Да нет, вроде бы я его уже в анкетах встречал. Ладно, потом вспомню. Подай-ка четвертый этаж за пятое декабря.
— Карточку ты пока вот сюда отложи.
— Сделано.
Ветров машинально крутил телефонограмму в руках. Не огорчение, а скорее легкое раздражение испытывал он сейчас. Потеряно время, напрасно взбаламучены люди. Никто не застрахован от неудач, но теперь, когда дороги были часы, когда все складывалось так логично,
Мельком глянув на часы, Юрий Андреевич ахнул: только ведь приехал в управление — и опять надо выезжать. Самое неприятное — сообщать об отработке ложного следа.
Выслушав Ветрова, Друганов вздохнул:
— Хорошенькое дельце — почти три дня ухлопали впустую. Интересно, чем мы с тобой будем козырять там? — Леонид Федорович покрутил пальцем над головой, указывая куда-то вверх.
Хоть поторапливать в таких случаях не принято, одними звонками («Ну как, не нашли еще?») душу вымотают. А тут еще — никакой зацепки. Такая, казалось бы, прочная ниточка — оборвалась. А работа, пусть даже и ювелирная, если она не дала результатов — не в счет, она никого не заинтересует.
— Ну кое-что, допустим, сделано.
— Что именно? Кондуктора нашли? С кем Турнов водку пьет установили?
— Уточнили путь отхода, имеем полные приметы преступников…
По опыту Ветров знал, что первые дни поиска всегда самые суматошные, часто безрезультатные, полны осечек и нервотрепки. Пока из множества всевозможных версий вырисуются две-три наиболее вероятные, приходится перелопатить уйму бесполезных дел. Но ведь с первого взгляда они не кажутся бесполезными, в каждом таится разгадка. Озарение приходит к упрямым, находит именно тот, кто ищет. Леонид Федорович Друганов все это прекрасно понимает. Но это недовольство тоже своеобразный допинг, стимул Сто раз. И потом, именно вот в таких спорах рождается неожиданная на первый взгляд мысль, первый ключик к разгадке. Она, как правило, находится на стыке возможных версий. Жизнь по полочкам не разложишь. Но, перебирая всевозможные комбинации — сколько бы их ни было, — есть вероятность натолкнуться на искомую. Раз предлагается спор — надо спорить.
— Даже десятку с оторванным углом нашли. И это вам мало? — улыбнулся Ветров.
— Лучше бы ее вовсе не находили.
У Друганова была своя задумка, связанная с этой десятирублевой купюрой. Единственный денежный знак, номер которого оказался известен. Несколько лет назад Леониду Федоровичу пришлось распутывать сложное дело по ограблению сейфа. Тогда тоже, казалось бы, не было никаких следов, ведущих к разгадке. Не нарушена охранная сигнализация, наружный сторож уверяет, что никто к зданию даже не приближался, никаких подозрительных звуков он не слышал, а между тем дрелью высверлен замок сейфа. И из всего хаоса вариантов, версий единственно надежной оказалась зацепка, указанная кассиром завода. Она утверждала, что в сейфе находилось несколько пачек новых рублевых купюр в упаковке Монетного двора. Часть из них была роздана рабочим в день зарплаты, другая часть — похищена. Ни номера, ни количество похищенных пачек не были известны. Пришлось заниматься арифметикой: опрашивать всех рабочих завода, получивших в зарплату новые рублевки, устанавливать диапазон номеров в похищенных пачках. В течение суток эти номера стали известны всем работникам касс.
В конце концов не эта, так другая зацепка все равно бы нашлась. Как бы ни был изворотлив преступник, знай он хоть тысячу способов замаскировать след, но тысяча первый способ его рано или поздно подведет. Купюрная операция была уже в арсенале опыта Друганова, он надеялся применить навык и сейчас. Но «меченая» десятка сорвала его план. И хотя он понимал, что не прав, еще одно лишнее напоминание об этом раздосадовало.
— Ну ладно, это я так, к слову. Теперь давай очень спокойненько прокручивать все сначала. Значит, что мы имеем…
Будни уголовного розыска… Кому-то они представляются в романтичной окраске погони, опасных схваток, головоломных, психологически тонких допросов… Нет, будни куда труднее. Будни — это когда приходится прокручивать все сначала, перебирать десятки версий, тысячи фактов, сообщений, донесений и верить, что какая-то новая деталь, какое-то новое построение фактов вытянут желанную ниточку. И Друганов, и Ветров понимали, что, как ни раскладывай этот громадный пасьянс, как ни прикладывай многочисленные версии, может оказаться так, что ни одна из них не окажется верной. В любую минуту может прийти сообщение, которое вверх тормашками опрокинет все их расчеты.
Когда все возможные зацепки оказались ложными, просто ожидание сигнала извне было, пожалуй, в данной обстановке наиболее рациональным — оно, по крайней мере, сберегло бы силы, не нужно было тратить их впустую. Но оба были розыскниками до мозга костей. Ожидание не устраивало их ни в коей мере. Пусть вслепую, пусть наугад, пусть с микронным шансом, но искать разгадку. Ни у того, ни у другого даже не появилось мысли развести руками, отвлечься, уповая на время, которое рано или поздно сработает на них. Они не знали, что в эту самую минуту телетайп уже отстукивает весть о столь нужной им зацепочке, наводит на нужный след.
В ответ на ваш запрос сообщаем, что второго декабря в девятнадцать часов пятнадцать минут было совершено разбойное нападение на магазин № 24, расположенный по Елизовскому шоссе. Преступник, вооруженный по приметам автоматом Калашникова, замаскировав лицо чулком-маской, вошел в магазин после его закрытия через рабочий вход. Угрожая оружием, стал требовать выдачи ключей от сейфа. Однако продавцы магазина проявили выдержку и смелость, сказав, что ключей нет, их унесла заведующая. Преступник, взяв с места происшествия лишь бутылку коньяка, ушел, не причинив вреда продавцам. Приметы: выше среднего роста, одет в светлое пальто. В магазине он был один, другого свидетели не видели.
По делу разбойного нападения на магазин № 24 ведется розыск. По указанным вами приметам также ведется поиск.
Леонид Федорович Друганов вылетел в Петропавловск-Камчатский через два часа после получения телеграммы. С ним вылетели оперативники Карпенко и Дубовая.
Холодный ветер с Охотского моря гулял по палубе океанского теплохода «Русь», следовавшего рейсом Владивосток — Петропавловск-Камчатский. Свинцовые волны, лениво ударяясь в корпус, разлетались в колючую пыль, и на палубе — такой оживленной во время летних рейсов — не было ни души. Кому охота в такую погоду высовывать нос из теплых кают. Только когда шли проливом Лаперуза, несколько любопытных пассажиров старательно вглядывались в серую хмарь, пытаясь разглядеть южную точку Сахалина и северную — Японии. Теперь теплоход шел вдоль Курильской гряды, изредка в разрывах облаков мелькала на горизонте длинная узкая полоска суши, но никто на нее не смотрел: ветер сек лицо.
«На черта я с ним связался?!» — в такт ударам волн вилась, оглушая, мысль. Мучительный, как зубная боль, страх тисками сдавливал сердце, от него некуда было деться. И пассажир, словно спасаясь, хватал куртку, бежал на палубу. Но и здесь, на ледяном ветру, страх не проходил, только еще сильнее пронизывала все тело крупная дрожь. Он возвращался вниз, в каюту, пытаясь согреться, и старался принять скучающий вид, чтобы не выдать своего смятения.
— Вы не знаете, пиво в ресторане есть?
«На черта я с ним связался?!»
— Говорят, бочку новую прикатили из трюма.
— А меня от пива мутит.
«На черта я с ним связался?!»
— Нет, отчего же, с рыбкой — ничего…
Ему было не до пива. Еще вчера он принимал самое оживленное участие в скучающем пассажирском трепе, показывал карточные фокусы, не останавливаясь, «хохмил», первым заразительно смеялся, бегал в ресторан за пивом, знакомился с официантками и старательно «кадрил» симпатичную студентку техникума, ехавшую с практики домой погостить.
— Что вы, у меня есть отличная компания. Ребята — обалдеть. Не соскучитесь.
Он врал напропалую, лихо, весело и обаятельно. Это ерунда, что девчатам нравятся красивые и высокие. Им нравятся веселые, остроумные, которые не лезут за словом в карман… Сегодня ему было противно вспоминать свой треп…
Он вдруг вспомнил, когда в первый раз мелькнула эта мысль: «На черта я с ним связался?!» Легонькая, как удар пульса. Это было совсем недавно, чуть больше недели назад. Он возвращался из отпуска. В Петропавловск-Камчатском аэропорту, где надо было пересаживаться на самолет до Курил, встретил Юрку. Обрадовался — не виделись два месяца. А тут встретились, и где? В чужом городе, в аэропорту. Один — из отпуска, второй — в отпуск. Повезло ему, да и только. Надо бы вспрыснуть встречу, но в кармане — всего десятка, до дому добираться еще неделю, не меньше.
— У меня есть. Словно чувствовал — коньячком разжился, — успокоил приятель.
В укромном уголке, куда редко заглядывает строгий смотритель зала, они разложили снедь, сбегали за стаканом в буфет.
— Ну, поехали.
— Со встречей.
Выпили. Пожевали. Юрий внимательно смотрел на него, словно примерялся, хотел сказать что-то, но раздумывал: стоит ли? Спросил медленно, словно процедил:
— Как отдыхалось?
— Да что там рассказывать? Приехал в Ростов, то, се. Встретил старых корешков, погудели. Ну, помотались по югу, к морю ездили. Хорошо, когда деньги есть.
— Эт так.
— Вот-вот. Как один денек пролетел отпуск. Очухаться не успел — двух кусков как не бывало. Под конец не то что в кабак — на кино сшибал. Без монет что за отпуск, сам знаешь.
— Тоска.
— Хорошо, хоть заначка осталась, а то бы давал телеграмму, просил на билет.
Оба чувствовали, что сейчас идет так, трепалогия. Главный разговор впереди. И внутренне готовились к нему. Один размышлял, подойдет ли этот компаньон. Трусоват. Но выбирать не приходилось. Только пусть первым вспомнит, пусть сам начнет. И тот начал:
— Юрик, а ты штучку с ручкой с собой прихватил или там оставил?
— Какую штучку?
— Ну, эту… Не придуряйся.
— Ах, эту самую? Да, да, чуть не забыл. Тут она.
— Где? — Саня оглянулся. На них не обращали внимания. — Где здесь-то?
— В чемодане, в камере храпения. Не боись, не найдут.
— Очумел, что ли! На кой она сдалась тебе здесь? В отпуск с собой потащишь?
— Уже пригодилась, — Юрий глянул на приятеля свысока, снисходительно, с заметной усмешкой. Он всегда чувствовал себя старше, хотя по годам выходило наоборот.
— К-как пригодилась? Ты что, уже…
Вместо ответа высокий взглядом указал на коньячную бутылку, уже наполовину пустую.
Сначала он даже хотел поярче описать, как позавчера вечером вошел в небольшой продуктовый магазинчик на окраине Петропавловска. Он не чувствовал робости. Все давно было обдумано, а отступать Юрий не привык. Он всегда обдумывал один раз, прочно, а потом шел к цели напролом, без колебаний, решительно. Пару чулок потемнее купил еще днем. Натянул один на голову — посмотрел в зеркало — лицо изменилось до неузнаваемости, а он сам видел прекрасно. Оружие пристроил под полой пальто.
Триумфа, однако, не получилось. Когда он шагнул в пахнущую огурцами кладовку магазинчика, там оставались всего две женщины, пожилые и толстые. Они не подняли визга. Смотрели на него, как на пьяного, удивленно и даже как-то весело.
— Тихо! Пристрелю, — выдавил он из себя и сам удивился ярости своего голоса. Откуда у него взялась злость на этих старух, что они ему сделали? Старухи между тем быстро оправились от испуга. И когда он протянул руку: «Ключи от сейфа, быстро!» — самая толстая даже руками всплеснула:
— Да откуда же я тебе их возьму? Ключи у заведующей. Она домой ушла.
Еще не сознавая, что его план с треском провалился, он похлопал по карманам висевших халатов — не звякало. (Откуда ему было знать, что толстуха и была самой заведующей, что ключи у нее всегда лежали в столе — чтобы не утерять ненароком.) Злость его моментально пропала, и он даже развеселился, почувствовав в голосе продавщицы издевку:
— Опоздал ты, милок. Завтра пораньше приходи. А' нынче сдали мы уже выручку.
Он присел на краешек стола. Вот она, свобода, бери что хочешь. Теперь самое страшное позади. Только что брать? Консервные банки, кило соленых огурцов? Увидел коньячный ящик — сунул бутылку в карман. Зачем — он и себе не мог бы этого объяснить. Не в коньяке дело — хотел переступить черту, чтобы назад пути не было. В душе он уже чувствовал всю глупость своего положения. Уйди он с пустыми руками, старухи, может быть, и не позвонят в милицию. Просто похохочут ему в спину. Да в другой раз осторожнее будут, рабочий ход за собой закрывать будут. Теперь же они наверняка известят милицию. Его будут искать, «Пусть ищут!» — со злостью подумал он.
Все это он и хотел поведать Саньке здесь, в уютном уголке зала ожидания. Конечно, не в таком свете, побойчее, захватывающе. Залетаю — руки вверх, они — хлоп на пол, бери, родимый, что хочешь, только не стреляй. Но решил, что ничего рассказывать не надо, пусть детали восполнит Санькино богатое воображение.
— Как видишь, — кивнул он на бутылку.
Вот когда первый раз проснулся страх в душе Милютина, вот, пожалуй, когда он впервые подумал: «Так я пью ворованный коньяк! Юрку уже, наверное, ищут. Лучше бы он мне сегодня не встречался».
— Черта с два найдут! — будто подслушав его мысли, подхлестнул Юрка. — Милиция, милиция… поначитались все детективов. Там все просто: раз-два, прихлопнули. А что милиция? Такие же олухи, как мы с тобой. Я нарочно еще по всем кинотеатрам шлялся, по всем универмагам толкался. Думаешь, это просто — одного в толпе найти? Попробуй-ка. Вот нас тут сколько в этом зале. Угадай, кто в командировку едет, а кто от алиментов бежит!
— Ну и что… много… взял на лапу? — Саня долго подыскивал слово. Украл — как-то мелко, грабанул — страшновато, а говорить хотелось уже в приблатненном тоне. Подвернулось, ему показалось, подходящее словечко.
— Во! — Юрий показал уголок пачки денег. Это были его отпускные, но хотелось ошеломить приятеля. Слабость того он знал хорошо.
— И сколько тут?
— Не считал. Сколько есть, все мои.
— Слушай, будь другом, полсотни дай, а?
Юрий посмотрел на него пристально, разыграл удивление:
— То есть как это — дай?
— Чес-слово, отдам. Вот приеду к себе, аванс возьму и отдам.
— Дурак ты, Саня, вот что я тебе скажу.
— Почему — дурак?
— Потому. Забыл, о чем говорили раньше, до отпуска?
Он не забыл. Он надеялся, что Юрка забудет. Думал, что это будет еще когда-нибудь, неизвестно когда. А помечтать про большие деньги — почему нет? Это можно и сейчас.
Оружие достал он, Милютин, и достал совсем случайно. Щитовой домик, где он квартировал, сгорел дотла. И сосед его, сверхсрочник, сгорел в нем. В огне раздалось несколько выстрелов, те, кто пытался гасить огонь, разбежались. Решили, что этот прапорщик пришел к себе домой с автоматом, выпил и уснул, не потушив папиросу. Потом, в золе, нашли спекшуюся железку, похожую на часть автомата, и номер, который числился за прапорщиком, списали.
В тот день Милютина не было дома, он был в отъезде. Вернувшись, он узнал, что все его пожитки: костюм, приемник, пластинки, рубахи — все сгорело, остался в чем был. Жалко было и соседа, хорошего парня, но любившего в последнее время «поддавать».
И Милютин поделился и горем, и радостью находки с Зубаревым.
С Юрием Зубаревым они были не то чтобы друзья, скорее приятели. Вместе работали раньше в ресторане. Милютин играл в оркестре, Зубарев поварил на кухне. Они были на удивление разными. Милютин — шумный, круглолицый, острячок на язычок, Зубарев — светлоглаз, молчалив, вдумчив. И попали они на Курилы по-разному. И влекло их сюда разное. Милютина занесла сюда легкая, бездумная жизнь. Раньше служил здесь, потом поехал домой, в Оренбург. Женился, разошелся. Куда податься? Поехал себе назад — на Курилы. Зубарев приехал с целью: заработать деньги на кооперативную квартиру в Москве.
А чего? На материке ни коэффициента, ни отпуска, а здесь — лафа. Поедешь в отпуск — человек с деньгами. На камбузе их заработал или на капитанском мостике — это не важно. Несмотря на молодость, Юрий был на редкость целеустремлен. Но и островного заработка — 455 рублей в месяц — ему было мало. Счет на книжке рос медленнее, чем хотелось бы.
Зубарев сразу, увидев автомат, сказал Милютину:
— Дай сюда!
— Дудки! Сам еще поохочусь.
— По-о-хочусь! Валенок. Да первый инспектор отымет у тебя его. Еще и срок получишь за незаконное хранение, понял? А с автоматом знаешь, какие дела можно делать? Не здесь, конечно, а там, на материке.
Милютин подумал. С одной стороны, конечно, жалко такую вещь дарить, а с другой — зачем ему она? Ну, нашел и нашел.
— Ладно. Давай сто рублей, пусть он у нас будет общим.
С того дня между ними появился некто третий — безымянный, бездушный. Кусок железа и дерева. Но он будил воображение, толкая к чему-то запретному, недоступному. И сладкие мысли о больших деньгах нередко прерывались страхом: «А вдруг найдут, вдруг ищут уже. Вдруг проболтаюсь где-нибудь». И тоска, и злость на своего уравновешенного приятеля не давали Милютину спокойно жить.
В отпуске он совсем забыл об этой страшной игрушке. И надо же, в первый же день по возвращении она так напомнила о себе.
— Трепаться ты силен, Санек. А как до дела — штаны обмочил, — говорил ему между тем Зубарев. — Помнишь, говорил: поедем на материк вдвоем, а сам дунул в отпуск, даже адреса не оставил. «Дай полсотни!» — дразнил он Милютина.
— А я что? Ведь мне на работу надо. Отпуск кончается.
— Опоздаешь на недельку, подумаешь! Ну, дадут выговоряку — переживешь как-нибудь. Дальше Курил не пошлют.
— Но… как же, где же…
— Вот это другой разговор. Не здесь, конечно. На материк махнем. Лучше всего — в Хабаровск. Там людей побольше, укрыться легче. Да и смываться хорошо: хоть самолетом, хоть поездом. А там ищи-свищи, страна большая.
— Но у' меня и на билет до Хабаровска денег нет, где взять?
— Считай, что полсотни тебе уже занял.
«На черта я с тобой связался?!»
…Они четыре дня ходили по Хабаровску, высматривая магазин поудобнее, поглуше. Примеривались, какая может быть выручка. Ночевали в гостиницах, упрашивая дежурных пустить на одну только ночь. И уже совсем им надоело шататься по городу, как вдруг, проезжая на вокзал, из автобуса они заметили сберегательную кассу. Это было накануне вечером. Уже темнело, улица была глуха и пустынна, окна светились ярко. Юрка решил: то, что нужно.
— Понимаешь, странно мне все это, — говорил между тем Женя Рощин сидевшему за другим концом стола Сергею Аникееву. — Этот Милютин у меня из головы не идет. Сначала я его фамилию встретил — точно помню — в какой-то другой гостинице. Теперь здесь, в «Дальнем Востоке». Допустим, совпадение. Проверил — нет, не ошибся я. Он жил в «Маяке», в комнате на восемь человек. Здесь он снимает двухместный номер, опять с тем же Зубаревым, что жил с ним и в «Маяке».
— Там — восьмиместный, здесь — двухместный. Люди улучшили свои бытовые условия. Радоваться надо.
— Радоваться-то надо. А вот мы сейчас сортируем приезжих с Камчатки, и знаешь, чьи карточки мне опять на глаза попались?
— Их?
— Точно!
— Ну-ка, ну-ка!..
— Так вот, по возрасту они как раз подходят. Милютин — сорок седьмого года рождения, Зубарев — пятидесятого.
— В каком номере они жили?
— В двести двадцать втором.
— Быстро разыщи горничную, дежурную по этажу, администратора. Всех, кто может помнить их в лицо. Я осмотрю номер. Быстро!
Днем Милютин зашел в ту самую сберкассу, выбранную ими накануне. На улице он подобрал кем-то, видно, выброшенный билет вещевой лотереи и, вертя его в руках, шагнул в помещение. И хотя еще абсолютно ничего не произошло, внутри все ныло от страха. Себе-то он мог признаться в этом.
С детства Саня очень любил читать книжки. Все равно какие. Но больше всего — про разные приключения. Читал — и начинало казаться, что все — о нем. Это он, красивый и остроумный, приканчивал в рукопашной матерого бандита и, перевязав плечо рукавом рубашки, говорил белокурой, нежной: «Ничего, до свадьбы заживет. До нашей свадьбы?»
Ему то хотелось поступить в юридический, то заняться боксом. Чтоб все видели его силу, обаяние и мужество. Однако за что бы он ни брался, его хватало ненадолго. Новая идея увлекала его — и опять на месяц. Где-то в душе он признавался, что быть на виду не так-то просто: надо работать, надо учиться. Ни того, ни другого не хотелось. Даже в семье его хватило ненадолго, хотя, казалось, он любил жену. О семье надо было заботиться, а ему нужно было, чтобы заботились о нем. Может быть, поэтому так легко ему было в ресторанном оркестре: каждый вечер на людях, все ему: «Саня, Саня…» И пятерку всегда сунут в карман, только сыграй! С женщинами ему везло: быстро знакомился, легко добивался успеха. Говорил, что способен на многое.
— Трепло ты, — сказала ему последняя его пассия. — О благородстве поешь, а куда деньги мои дел?! Пропил, гад такой.
— При чем тут деньги?!
Он давно решил: не важно, какой ты есть, — важно, каким тебя видят. И внутренне тянулся к Юрию, видя в нем ту стену, к которой можно прислониться, казаться и себе, и людям сильным, уверенным, твердым.!
…Он долго водил пальцем по таблице, шевелил губами, уже внутренне ликуя: эти дурехи ничего и не заподозрили. Будет что Юрке рассказать. Значит, так: двери двойные, можно палкой подпереть, чтоб никто не вошел, работниц всего трое, молоденькие — струсят…
Зубарев выслушал его молча. Про себя он отметил лихорадочную торопливость Санькиной речи, хвастливость… Надо будет выпить перед делом. Замельтешит в последнюю минуту, заноет. А с водочкой — посмелеет.
Он не сказал Милютину, что с Курилами расстался, взял расчет. Пусть думает, что вместе будут возвращаться. Юрий тоже съездил в отпуск, но вернулся раньше Милютина по двум причинам. Во-первых, кончились деньги. Черт их знает: копишь-копишь целый год, почти пять сотен ежемесячно получаешь, а спустишь за полмесяца. Европа деньги любит. Он ездил с одной девчонкой на Рижское взморье, шикарно пожил и весьма облегчил свой портмоне. В Москве ждала неприятность. Отец требовал выписки из квартиры.
— Ладно, куплю себе кооперативную.
— Вот и купи. Чем с бабами шляться, давно б в кооператив вступил.
Ладно. Будет у него и кооператив, и машина, и квартира тоже будет. Вся в коврах, мебель — модерн. Хватит ему по волнам шататься, на камбузе поварить. С этой штукой, которую Санька ему за сотню загнал, он и без камбуза проживет. Первый и последний раз. Возьмут тысяч пятнадцать — двадцать, поделят — и в разные стороны. А там видно будет. Посмотрим, какую квартиру он себе отгрохает.
— Ты, Сань, пей. «Стрелецкая» какая-то, навроде «перцовки».
— Ну, выпьем за успех нашего безнадежного дела, что ли?
— Ты пей, не трепись.
— Ладно. За тех, кто в море!
— Будь…
Они прикончили бутылку, но не захмелели ничуть. Так, только-только на подвиги потянуло.
Все произошло слишком легко и слишком удачно. Они бежали в темноте, потом пошли шагом, чтоб не привлекать внимания. Лезли через какие-то заборы, пока наконец не выглянули на улицу. С той стороны стоял автобус, последние пассажиры входили в него. Они прыгнули с забора и подбежали в последнее мгновение к автобусу. Царапина на Санькином лице кровоточила, но он — ушлый все-таки парень — держался молодцом, приговаривая: «Ну и ударчик был». Подрались ребята, кому в голову придет, что они кассу взяли.
Автобус шел до вокзала — это они уже знали. Сошли и хотели сразу сесть на поезд. Но Юрий вдруг передумал: на вокзале-то их будут прежде всего искать. В гостиницу тоже идти было глупо.
— Переждем в подъезде, — решил он.
Автомат сунул на какой-то стройке под доски. Подъезд выбрали в доме подальше. Все было шито-крыто, и Санька стал успокаиваться. Ему не терпелось тут же начать делить деньги, которые нес Юрий за пазухой. Но тот переложил деньги себе в карман, сумку забросил на сарай.
— Слушай, Юрк, как ты думаешь, нас уже ищут? — теребил его Санька, когда они, скорчившись от холода, коротали ночь в каком-то подвале.
— А ты как думал?
— А найдут, как ты думаешь?
— Отстань. Откуда я знаю? Далеко вроде убежали, теперь главное — из города выбраться.
— А как ты думаешь, за такое дело нам что может быть?
— Ты заткнешься или нет? Чего каркаешь!
Ночь тянулась и тянулась. Они дрожали, не смыкая глаз. Санька всю ночь вспоминал свою жизнь, кото «рая — мелкая, он согласен, но все-таки не такая страшная, как сейчас, — вдруг дала такой отчаянный финт.
«На черта я только с тобой связался?!»
И администратор, и дежурная по этажу помнили недавних жильцов двести двадцать второго номера. Они дали словесный портрет, полностью совпадавший с показаниями Горового, Хлебневой и Балаша. Но горничная, убиравшая номер, оказалась очень аккуратной. Ни на стаканах, ни на графине, ни на кранах, ни на дверных ручках отпечатков пальцев, идентичных отпечаткам, обнаруженным в сберегательной кассе, не удалось обнаружить.
— Ну хоть какие-то предметы от них остались? Газеты, журналы, может быть, квитанции, билеты автобусные…
Аникеев был терпелив и старался выцарапать из памяти горничной хоть какую-нибудь зацепку.
— Газет не было, точно помню. Бутылка с-под водки была, хлеб был.
— Во что это было завернуто?
— А ни во что. В корзине все это было, в санузле.
— А еще что в той корзине осталось, не помните?
— Известно что, мусор всякий.
— Какой, какой всякий?
— Да, вспомнила. Полиэтиленовый пакет был, узенький такой, как кишка. И блестящая бумажка, которая шуршит. Смятая — я не смотрела.
— Куда вы мусор выбрасываете?
Вечером в кабинете Егорова раздался звонок.
— Докладывает капитан Аникеев. Проверкой гостиниц удалось установить, что в гостинице «Маяк», а также впоследствии в гостинице «Дальний Восток» со второго по седьмое декабря проживали приехавшие из Петропавловска-Камчатского Александр Милютин, 1947 года рождения, и Юрий Зубарев, 1950 года рожден ния. В вынесенном мусоре из номера № 222, где они проживали, обнаружена упаковка женских капроновых чулок. Размер их, указанный на упаковке, соответствует размеру чулка, найденного у забора комбината ритуальных изделий. Кроме того, найден обрывок полиэтилена, по своим размерам соответствующий упаковке, в которой находятся боевые патроны, с характерными следами металлических потертостей. Вещдоки отправлены на экспертизу.
Она еще успела позвонить домой и сказать, что срочно выезжает в командировку.
— Надолго?
— Да как сказать…
— А куда?
— Да тут, неподалеку.
Конечно, ей хотелось сказать и про Камчатку, где она никогда не была, и то, что рада доверию, — ведь впервые выезжала по делам отдела уголовного розыска. Но правило новой работы — не посвящать в служебные дела никого, даже домашних, стало и ее правилом. Да и волновать домашних не хотелось. «Всякое может быть», — подумала, и это «всякое» было сладкотревожным, захватывающим. Наконец-то что-то настоящее, не бумажное.
Старший лейтенант Ольга Дубовая пришла в милицию вполне осознанно и логично для самой себя. Училась в Хабаровском филиале ВЮЗИ. Заведовала детской комнатой, возилась с «трудными», устраивая их жизнь. Спустя несколько лет она уже заведовала всеми детскими комнатами милиции. На отдел уголовного розыска посматривала снизу, без особой надежды попасть туда. Розыскники — элита, у них головоломки каждый день такие, что… Впрочем, когда сама перешла в отдел, оказалось — все проще.
— Система, учет, анализ… Бухгалтерия какая-то, а не уголовный розыск. Скоро вы меня заставите костяшки на счетах перекидывать, — сердито выговаривала она молодым ребятам-оперативникам.
— А тебе очень хочется самбо применить, — подтрунивали они. — Через бедро с захватом. А потом в газете: «Смелый поступок», «Мужественная женщина — гроза рецидивистов».
— Да ну вас! Лучше бы я с «трудными» возилась, все хоть какая-то жизнь. А с вами — бумажки.
— Мы тебя, Ольга, на ЭВМ обучим. Нажмешь кноп «ку — чик-чирик — и адресок преступника на табло загорится.
А тут в такую командировку! Впрочем, она не обольщалась: видимо, запарка в отделе, людей не хватает, С другой стороны — когда их хватало? Ясно, мужчины возьмут на себя самую интересную работу. Друганов так и предупредил: потребуется твоя аккуратность, внимание, усидчивость… Ох уж эта усидчивость!
— В общем, Оля, вот какое дело. Всего со второго по восьмое декабря из Петропавловска вылетело 822 пассажира мужского пола. Не так уж и много. Нам с тобой требуется выявить, что это за люди, почему и зачем выехали, как характеризуются по работе и так далее.
— Все восемьсот? С ума сойти можно!
— Иного выхода у нас нет. Ясно одно: в эти шесть дней из Петропавловска улизнули преступники. Поезда отсюда еще не ходят, пароходом вряд ли они поплыли. Значит, они в числе этих 822.
— Леонид Федорович, но ведь почти тысяча человек! Мы тут зазимуем капитально…
— А что делать? Ты знаешь иной способ?
— Нет, конечно.
— Ну так и приступай. Да не переживай. Адресный стол в твоем распоряжении. Видишь: пожилой человек — вычеркивай, не пойдет он на такое дело. Едет человек с семьей в отпуск — тоже вряд ли пойдет грабить сберкассу. Короче, когда рассортируем — немного останется.
И вот второй день этой нудной, утомительной работы. Выписывать по корешкам фамилии пассажиров, раскладывать по рейсам, перекладывать картотеку в адресном бюро, звонить на предприятия. Некоторые в картотеке не значились, видимо, жили недолго, были в командировке. Возраст. Адрес. Приметы. Устная характеристика с предприятия. Рябило в глазах от обилия фамилий, фактов, болели пальцы от телефонного диска. И только одна мысль прибавляла силы: здесь, в этом длиннющем списке, разгадка. От нее зависит успех работы ребят там, в Хабаровске. Если Ольга что-то пропустит — насмарку труд остальных.
Нетерпеливому Друганову тоже не по сердцу был этот «пасьянс». Но он сдерживал накипавшее раздражение, старался показать всем своим видом, что пока все идет как надо, и даже если они неделю проковыряются, все равно успех обеспечен.
Леонид Федорович, прошу срочно установить, когда вылетели в Хабаровск жители Северо-Курильска Зубарев Юрий Александрович, 1950 г. р., и Милютин Александр Евгеньевич, 1947 г. р. Где они находятся сейчас? По некоторым фактам, они имеют к тому делу прямое отношение. Подчеркиваю — срочно.
Получив эту записку, Друганов возликовал: раз до фамилий дошли, значит, где-то засветилось. Интересно, с какой стороны, неужели в гостиницах? Впрочем, это сейчас неважно. Главное — отыскать следы этих двоих. Прежде всего — когда они улетели.
— Ну, Ольга, товарищ старший лейтенант, вот и не понадобилась нам бухгалтерия. Пока не понадобилась. Давай сюда свои списки.
— Этих двоих мы еще не проверяли. Не дошла еще.
— Прекрасно. Значит, 820 отпадает, остаются двое. Хуже было бы, если мы их пропустили.
Уже через час Друганов звонил в Хабаровск.
— Совпадает, Александр Иванович, совпадает. Милютин и Зубарев вылетели из Петропавловска четвертого декабря. Связался с Северо-Курильском. Милютин считается в отпуске, но должен был вернуться к первому декабря. Не вернулся. Отдыхает якобы у матери, в Оренбурге. Адрес матери пока не установлен. Зубарев уволился с работы в конце ноября, выехал в неизвестном направлении. Они могли встретиться в Петропавловске.
— Это пока только наши с тобой предположения. Что известно о Зубареве? Его возможные адреса в Москве?
— У него есть родственники в Москве — отец. Адрес тоже неизвестен. В Северо-Курильск сегодня вылетает Карпенко. Он выяснит все детали. Ума не приложу, как он будет туда добираться: погода нелетная. Ладно, что-нибудь придумаем.
— Да, вот еще что. Милютин покупал в Хабаровске билет на Петропавловск, но сдал его. Удалось установить: вылетел девятого декабря во Владивосток. Не исключено, что решил добраться домой морем. Попробуйте организовать встречу. По срокам он уже должен подплывать.
— Попробуем.
— А Зубарев как сквозь землю провалился. Взял билет до Москвы, а на посадку не явился.
Нет, все-таки элемент везения оперативнику никак нельзя сбрасывать со счетов. Еще сегодня с утра был полнейший туман. И вот — закрутилось, завертелось. Казалось бы, встречу в морском порту Милютину организовать невозможно: нет его фотографии, и вообще неизвестно, прибудет ли он сюда и когда прибудет. И кто его опознает. И вот, пожалуйста, оказывается, здесь, в УВД, есть ребята из Северо-Курильска. Неделю назад с теплоходом привезли в Петропавловск арестованных старший сержант милиции Николай Бугаев и рядовой Алексей Сметанко. Они маются в морском порту, ожидая транспорт на свой остров.
— Придется вам, товарищи, еще подзадержаться, — инструктировал их Друганов. — И прошу поаккуратнее: Милютин вооружен. Возможно, и Зубарев с ним едет. Узнаете их?
— Узнаем. Мы своих островных всех в лицо знаем. Тем более, в ресторане работал — наверняка примелькался.
В порту дал причальный гудок теплоход «Русь», прибывший рейсом из Владивостока.
«В конце концов, Юрка был прав», — думал Милютин, укладывая в чемодан вещи. Знакомая панорама города успокоила его, настроила на всегдашний оптимизм. Вот уже неделя прошла после того вечера в Хабаровске, и ничего с ними не случилось.
Еще затемно они выбрались тогда из подвала и слились с массой рабочего люда. Позавтракали в какой-то столовой.
— Нам нельзя прятаться, ты пойми, нам надо стараться быть на людях, — говорил Зубарев. — Двоих нас сразу засекут. А когда мы в массах, попробуй нас различи.
— В аэропорт, что ли?
— Если б летом — другое дело. А сейчас там пусто. Мы с тобой лучше в кино пойдем.
— В кино? До кино мне сейчас!
— Дура, тепло, темно, и народу много. Отсидим пару сеансов — и в агентство за билетами.
— Домой?
— Ты — домой, я — в другую сторону.
— А ты куда?
— Не твоего ума дело.
В агентстве все сошло гладко. Они взяли билеты, Милютин — до Петропавловска, Зубарев — до Москвы. Однако в аэропорту они сразу заметили неладное: два милиционера проверяли багаж пассажиров особенно тщательно. На них очень пристально посмотрел молоденький сержантик.
— Рвать надо отсюда. Нас это ищут — понял? — мрачно сказал Юрка.
«А-а, и ты запсиховал, — злорадно подумал Милютин. — Тоже не больно-то храбрый оказался».
Зубарев был недоволен: денег оказалось меньше, чем он ожидал.
— По шесть кусков всего. Я и в отпуск почти столько брал.
— Так то ты за год заработал, а тут — за четыре дня.
— Ладно, для первого раза сойдет.
Все внутри заныло у Милютина. Он чуть было не крикнул: «Значит, будет еще и второй раз?!» Опять этот противный липкий страх, опять этот крик и стрельба?! Он-то думал: ну, разок попробуем. И даже так не думал. «Честное слово, не хотел я, — уже прокручивал он в мозгу свою оправдательную речь, неизвестно кому предназначенную. — Я же просто…»
«А что — просто? Действительно — просто. Не хо «тел, а пошел, не хотел, а стрелял, — перебивал он сам себя… Да ну, чего голову ломать: пока все идет так, как Юрка предсказал. Шесть кусков в кармане. Не было ни гроша — да вдруг алтын. За четыре дня — ого-го. Если еще разок рискнуть, вдруг пройдет: это еще шесть кусков.»
— Для первого раза неплохо, — подтвердил Саня.
— Мы вот что с тобой сделаем. Разбежимся на время. Игрушку пока тут оставим. Я сам за ней приеду, потом. А ты пока потихоньку увольняйся. Жди моей телеграммы. Например, такой: «Гощу у тети, буду Хабаровске двадцатого, Нина». Значит, вылетай двадцатого, я тебя встречу.
— А наган?
— Возьму с собой. Может, пригодится.
«На черта я с тобой связался? — опять толкнуло Милютина. — Пригодится… Ухлопает кого-нибудь, а отвечать обоим придется».
— Знаешь что, Юрк? Ты возьми с собой и мои деньги.
— Почему?
— Ну как тебе сказать. Понимаешь, приеду из отпуска с такой суммой, подозрительно все-таки. Откуда, то-се.
Саня хитрил. Ему казалось, что, отдав все деньги Зубареву, он снимет с себя всю или почти всю вину. Ну, стрелял. Так не попал же. Понарошку стрелял. А так — Юрка — негодяй, в случае чего, я не я и лошадь не моя. Деньги-то не брал!!
— Давай, — подумав, согласился Юрий. — Как в банке, надежно.
В тот же день они расстались. Зубарев поехал на вокзал. Купил билет до Новосибирска. Авиабилет до Москвы он так и не сдал: решил больше не искушать судьбу. Милютин подумал и решил добираться до Камчатки морем.
В Петропавловском порту он увидел знакомых ребят сразу.
— Слышь, друг, ты случайно не землячок?
— Кажется, встречались. В Северо-Курильске? А?
— То-то лицо знакомое. Мы тут уже неделю припухаем. Озверели. Держи краба. Как зовут-то? Стоп, не говори. Сейчас вспомню. Ты еще в кабаке играл, точно? Саня! Я же тебе заказывал, помнишь: «Налетели вдруг дожди, наскандалили…» Держи краба!
Всего остального он уже не помнил. Как вдруг дружеская пятерня стала жестокой, как ойкнул он от резко вывернутой руки, как стали строгими лица земляков, как быстрые пальцы прошлись по его карманам, пошарили за поясом.
— Милютин Александр Евгеньевич?
— Д-да… А что я такого сделал? Вы что, ребята, я же из отпуска еду!
— Пройдемте.
— Да я же из отпуска…
— Разберемся.
Он еще продолжал надеяться, что все происходящее никак не связано с тем, что было в Хабаровске. От «куда здесь-то знать про то? Да еще ребятам из Северо-Курильска. Он их тоже вспомнил. Поэтому старался пошутить с ними:
— Эх, испортили встречу с родной землей. Хотел коньячком угостить. В самом деле, вы что это, братцы, живого человека? Да иду я, иду, не толкайтесь.
Однако незнакомый пожилой человек в отделении милиции сказал ему по-отечески просто, но — как обухом в лоб:
— Здравствуй, Саша. Я за тобой приехал. Знаешь, откуда?
— Понятия не имею.
— Из Хабаровска. Где Зубарев?
— А я откуда знаю? Из какого еще Хабаровска?
— Царапинка вон на щеке поджила уже. Дело молодое, как на собаке затягивает.
— На какой еще собаке? Вы не оскорбляйте. Я жаловаться буду. Хватают еще. Руку, главное, вывернули.
Друганов и рад был, что так быстро и удачно задержали Милютина, и в то же время встревожился: а где же Зубарев? И главное — где оружие? Может быть, в чемодане? Или у Зубарева? Тогда надо как можно быстрее выпотрошить этого: кто знает, что еще может выкинуть второй — с оружием, на свободе, неизвестно где. Бить надо наверняка, и тон выбрать верный. Не озлобить, не нажимать, шуточкой, легонько, не спеша.
— Про собаку — это поговорка есть такая. Не сердись, Саша. Так где, говоришь, покарябался? С кошкой не поладил или брился?
— А что, и брился!
— Что же это ты, Саша-Сашуля, стеклом бреешься? Стеклом из сберегательной кассы по улице Ленинградской в городе Хабаровске…
— Да не был, вам говорят, я в Хабаровске! Я из отпуска…
— Был, Саша, был. Вот сейчас ты это признаешь. Ольга Константиновна, будьте любезны, покажите Саше корешок того самого авиабилета, по которому он вылетел из Петропавловска-Камчатского четвертого декабря сего года в Хабаровск. Ну, Саша, смелей же, она тебя не укусит, что же ты отодвинулся?
Он и впрямь отшатнулся, а глаза впились в бледно-зеленый лоскуток бумаги, на котором была небрежным почерком написана его фамилия и дата — 4.12.75. Надо что-то было мгновенно придумывать, но всегдашняя находчивость вдруг неожиданно отказала ему в этот провальный миг. А незнакомый человек говорил и говорил, как гвозди вбивая в его взъерошенные, растрепанные мозги.
— Ты пойми, Милютин, я сейчас твою жизнь спасаю. А ты мне помочь не хочешь ради себя же. Может быть, Зубарев где-нибудь сейчас кого-то убивает. Понимаешь ты это, из твоего автомата убивает. Ведь прапорщик Горбань Владимир — сосед твой, не его. Значит, это ты автомат достал, ты. Он из него убьет — ты отвечать будешь.
Под таким напором все нутро Милютина таяло от страха. Он чувствовал в этих словах правду. Юрка — убьет. Точно: убьет.
Он не остановится. Ему на первый раз мало показалось. А расстреляют потом его, Милютина. И про Горбаня знают, и про Зубарева. И скрутили его у самого трапа. Все-все им известно. Откуда? И он выдавил, точно кость, застрявшую в горле, свою тревогу, свою надежду:
— Не убьет. Мы автомат спрятали…
— Где, где спрятали, Саша, да не тяни время, пойми!
— Спрятали на какой-то стройке. Я не помню точно, где, вернее, не знаю, никогда там не был… темно было.
— Ну, вспоминай, вспоминай, где. Возле забора? На базе? Где?
— Не на базе. Мы уже от вокзала отошли. Потом там какая-то улица была. Магазин, помню, сиреневые такие окна. Универмаг, что ли. Потом шли дворами, дворами, вышли на какую-то стройку.
— Ну!
— Там еще халабуда есть такая, на ней прожектор стоит. А у этой халабуды сбоку что-то приделано, вроде стола.
— Саша, что ты солому жуешь? Веселей, веселей отвечай.
— Ну, не совсем стол, а… на котором строгают, как его…
— Верстак, что ли?
— Ага, верстак.
— Дальше!
— Там вата колючая. Под нее мы автомат и сунули.
«Все! Ребята там найдут эту стройку, впотьмах найдут. А если за нос водит, если время тянет?»
— Врешь ты все, Саша. Нет там никакой стройки, никакой халабуды, что-то ты темнишь, дружок…
— Есть! Запомнил еще — лозунг там такой висит: «Береги рабочую минуту!»
— Береги, говоришь? Ольга Константиновна, продолжайте допрос. Я на минуточку.
Едва вышел этот въедливый мужик, Милютин сразу почувствовал себя вольнее. Отпустил комплимент:
— Такой девушке готов давать любые показания. Разрешите в вашем присутствии закурить?
Едва опомнившись от страха, он уже был самим собой — галантным и остроумным, и новая роль — дающего показания — показалась ему удобной и даже приятной. «Автомат пусть берут, раз уж они так за него дрожат. Юрку я им не выдам. Хоть деньги целы будут. Как в банке».
Ровным, аккуратным почерком вела Дубовая опись вещей, изъятых при обыске: брелок, часы, расческа, деньги в сумме ста двадцати рублей 36 копеек, начатая пачка сигарет «Прима»…
— Простите, Оля, — так, кажется? Имущество мое скромное, холостяцкое. Все мое ношу с собой, как сказал один древний грек.
— Грек! Ох и накрутил же ты! Хоть бы уж не врал.
— Никогда в жизни… Саша Милютин не врет, он иногда позволяет себе пошутить с дамой…
— Где Зубарев, шутник?
Друганов в это время говорил по телефону с Хабаровском. Он корректировал движение машины с рацией.
— Так, мимо привокзального универмага, по улице… Сворачивайте во двор. Держите направление к Станционной… Дальше нет дороги? Правильно. Тут они по тропке шли. За мусорный ящик, дальше, еще дальше… Стройка должна быть! Какая? Откуда я знаю — какая. Стройка, и все. Две их? Вот черт! Прожектор есть? Ага, прожектор на халабуде — идите прямо на него.
Александр Иванович Егоров решил сам выехать на поиск оружия. Дорого бы он отдал, чтобы оно очутилось в его руках сейчас. Какая бы тяжесть свалилась с плеч!
— Вижу лозунг «Береги рабочую минуту!»
Радист с оперативной машины передавал это дежурному по УВД, а тот держал связь с Камчаткой, с Другановым.
— Верстак… верстак…
— Не понял, не понял. Что?..
— По буквам даю: Вера, Егор, Роман, Семен, Тимофей, Анна, Константин.
Радист смущенно пожал плечами:
— Какой-то верстак просит, непонятно. Где я его возьму?
— Есть верстак! Где искать? Спроси — где искать? В вате?
В холодную колючую кипу минеральной ваты Егор полез голой рукой и испытал громадное наслаждение, нащупав обжигающую сталь.
Друганов вернулся в комнату, где продолжался осмотр вещей Милютина. Всю свою волю он направил на то, чтобы тот не прочел в его глазах радость, чтобы не догадался, зачем и куда он выходил. Если Милютин поймет, что автомат уже найден, он перестанет дрожать за свою шкуру и из чувства «товарищества» начнет укрывать Зубарева. Зубарева, который уже неделю с деньгами и наганом гуляет по необъятной стране…
Беседа с Милютиным продолжалась до шести часов утра. Глянув на часы, Ольга Дубовая изумилась: как быстро пролетела ночь. Ей уже смертельно надоела непрекращающаяся болтовня Милютина, его позерство, дурацкие реплики. Но было интересно наблюдать, как Леонид Федорович Друганов разматывает клубок, по крохам выбирая из словесной шелухи детальки, имеющие хоть какое-то отношение к делу.
— Не зевай, — наставлял ее Друганов, когда Милютина на минуту вывели. — Нам сейчас надо этого красавчика выдоить сполна. Пусть говорит и говорит, что бы он ни молол. Полпроцента правды да будет. Их и надо нам с тобой вылавливать.
— Но он же несет околесицу! То признался, что автомат сам достал, то на Зубарева кивает.
— Знаю я таких субчиков. Краснобай тот еще. А одернуть опасно — замкнуться может. Пусть уж лучше говорит.
— Противно даже, мужчина, а врет не краснея, петляет как заяц.
Друганова и самого брала злость. Словоохотливый Милютин, конечно, пытается скрыть что-то важное. И потом, это у него нервная разрядка, роздых после напряжения, страха, ожидания ареста. И вполне возможно, что в дальнейшем следствии он замкнется, или — того хуже — начисто отречется от своих слов. Вот тогда-то и потребуются первые записи беседы — сырой, многословной, не очищенной от фальши.
— Вы верите в шестое чувство? — спросил его вдруг Милютин.
Вообще-то полагается не вступать в дебаты, отрезать; «Здесь вопросы задают вам», но Друганову хотелось еще и еще раз подчеркнуть, что пока еще идет доверительная беседа, и чем скорее Милютин скажет правду, тем лучше будет для него самого.
— Это в какое же — шестое?
— Ну, предчувствие. Я, например, еще вчера утром, на теплоходе, понял, что к вечеру меня арестуют. Сердце ныло как-то.
— Поздновато оно у тебя заныло. Ему б неделю назад подсказать тебе — попадешься! Вот это было бы шестое чувство.
— Оно у меня и тогда ныло.
— Что же ты его не послушал?
— Юрка сказал: фигня все это. Главное — не трухать.
— Ты еще не знаешь, сколько раз ныло бы твое сердце, если бы тебя не задержали. Деньгам, свету божьему, жизни своей не рад был бы ты. Днем и ночью ждал ареста. Говорят: ждать — хуже всего на свете, а уж тюрьму ждать — и вовсе пытка.
— Юрка говорил, что не подловят.
— Юрка… Где он сейчас, твой Юрка? Что он еще натворит, твой Юрка? Тебе шестое чувство не подсказывает?
— Откуда я знаю? Мы из касс аэрофлота в разные стороны пошли.
— А куда он билет взял?
— Не знаю, честное слово, не знаю.
— Врешь, Саня, ох, врешь. На Москву он билет взял. Мы это знаем, а ты нет. Странно, правда?
Друганов опять позвонил в Хабаровск, попросил, чтобы по корешкам авиабилетов установили, куда и когда вылетел Зубарев. Кузьмин ответил: билет взят до Москвы, но Зубарев на посадку не явился. Но, видно, пробирается в Москву. Где его искать там, где он остановится — Милютин должен знать обязательно. Ведь не настолько же он доверился Зубареву, что отдал свою долю денег, не спросив адреса. Вот это главное — адрес Зубарева — надо было выудить из Милютина во что бы то ни стало.
— Ну сами посудите, откуда мне знать, где Юрка в Москве живет? В гостях я у него не был, писем он мне не писал, телеграмм тоже не слал…
— А ты ему?
— Что — я ему?
— Да телеграммы-то. Не посылал разве?
— Откуда б я ему их посылал? Вы меня смешите, честное слово.
Друганов уже уверился, что его пробный шар попал в точку. И забегавшие глаза Милютина, и беспокойные его руки, и это «честное слово» — за несколько часов Леонид Федорович так изучил своего «подопечного», что почти с полной уверенностью мог сказа гь, когда тот искренен, а когда врет.
— Ну как это — откуда? Ты же на морвокзале был во Владивостоке? Был. Там почта круглые сутки работает. Ведь так?
— Не круглые сутки. До восьми вечера.
— Ну вот, и это ты знаешь. А говоришь — не посылал. Так куда посылал-то?
— Ну честное слово…
— И потом, от морвокзала до главпочтамта рукой подать. Смотри, Саня, нам ведь недолго два телеграфа проверить. Вот сейчас же по телефону свяжемся с Владивостоком. Сам посуди, нехорошо получится, если нам скажут, что бланк телеграммы, твоей рукой заполненный, с адресом Зубарева, на главпочтамте лежит. Мы ради тебя стараемся, а ты нас дуришь.
Ольга Дубовая, вслушиваясь в этот мирный, неторопливый разговор, все ловила себя на одной мысли. Еще когда она производила опись личных вещей, изъятых у Милютина, обратила внимание на его записную книжку. Почти новая, адресов в ней было немного, однако выписаны они были с той старательностью и аккуратностью, с какой обычно люди начинают вести адресные книжки в первые дни. Чтобы еще раз проверить свою догадку, она подошла к куче вещей, изъятых из карманов Милютина, выбрала записную книжку — голубенькую, с твердым переплетом, еще не утратившим добротный глянец, и начала ее листать. Взяла маленькую складную лупу…
Она нашла то, что искала. Маленькая деталь беспорядка в почти новой адресной книжке при первом осмотре скользнула мимо ее внимания, однако чем-то зацепилась в памяти.
Вертикальный ряд алфавитных букв был нарушен. В одном месте, в самом низу, не хватало листка. Сразу за буквой
Ольга пристально вглядывалась в следующий листок, с буквой «Я». Он был абсолютно чист, и она сразу обратила внимание на вмятины, след записи с исчезнувшего листка. «М-а, Дикого, 84–21».
Догадку надо было немедленно проверить, и Дубовая быстро набросала записку Друганову: «Спросите его — чей это адрес был записан: М-а (может, Москва?), Дикого, 84–21. Листок с буквой «Ю» (Юрий?) вырван».
Друганов, глянув на записку, одобрительно хмыкнул, посмотрел на Ольгу с благодарностью. Но с вопросом не спешил. Он с интересом слушал разглагольствования Милютина.
— Вы понимаете, я такой человек, что уж если что решил, то это — железно. Вот я же решил вам рассказать все чистосердечно — и говорю, а вы мне не верите, Я говорю — а вы все не верите. И как вас убедить, что я говорю всю правду, — ну просто ума не приложу…
— А ты артист, Саша. В театре, случайно, не работал?
— Представьте себе! Был такой эпизод.
— Серьезно?
— Почти. Я рабочим сцены работал, но режиссер все время говорил, что у меня должно получиться, и если б я не ушел, то, может быть…
— А ты такого артиста по фамилии Дикий не помнишь?
— Странная какая фамилия.
— А между тем артист был замечательный. Его именем даже улица названа в Москве.
— Неужели?
— В самом деле. И адрес Зубарева в Москве: улица Дикого, дом номер восемьдесят четыре, квартира двадцать один. Понял?
Друганов испугался, что Милютин опять улизнет в болтовню и не подтвердит так необходимый адрес укрытия Зубарева. И решил принажать на «понял».
— И ты мне тут сметану не лей, я таких ухарей видывал, да перекидывал, понял? Листок он, видите ли, выдрал, голову тут ломай с ним. Говори быстрей, отправлял Зубареву телеграмму в Москву, на улицу Дикого, дом восемьдесят четыре? И не крути мне шарики, понял?
То ли адрес, прозвучавший как гром с ясного неба, то ли внезапная смена доверительных интонаций на редкость подействовала, но Милютин, вдруг всхлипнув, словно бы у него перехватило горло, согласно кивнул раз и еще раз кивнул.
— Ну, то-то, — смягченно проворчал Друганов, возликовав в душе.
— Вы меня не так поняли, я сам хотел рассказать, что где-то у меня был записан адрес, а где — не помню…
По имеющимся сведениям, на улице Дикого, дом 84, кв. 21, должен объявиться Зубарев Юрий Владимирович, 1950 года рождения, разыскиваемый по делу о разбойном нападении на сберкассу в Хабаровске. Просим срочно произвести осмотр поездов, идущих в направлении Москвы с востока. По нашим сведениям, в ближайшие дни Зубарев должен подъезжать к Москве. При задержании следует проявить особую осторожность: Зубарев вооружен револьвером системы «Наган».
— Так, — Егоров удовлетворенно вздохнул и улыбнулся своим мыслям: — Кажется, выходим на финишную прямую.
Дело, которое всю эту длинную неделю мучило и угнетало его, наконец подходило к концу. Только бы этот Зубарев не свернул с пути, только бы не ускользнул. Хитер бобер, почуял жареное в аэропорту, самолетом не полетел. Сегодня как раз пошли седьмые сутки — именно столько ему до Москвы поездом добираться, если только…
«Если только Санька не засветится, дулю они меня найдут. Не на того напали», — думал в это время пассажир девятого вагона поезда номер семь, сдержанный высокий молодой человек. Он сел в этот поезд в Новосибирске, легко взяв в кассе самый дорогой — в международный вагон — билет до Москвы. Пассажир не привередничал, сам сходил за постелью, сам застлал полку, не надоедал проводнику насчет чая. В ресторан не ходил, покупал судки с едой у вагонных разносчиц. «Кукиш с маслом они возьмут. Нашли дурака». Зубарев еще и еще раз прокручивал в мозгу все события этой недели, словно кинопленку. Где они могли дать промашку? В магазин он, конечно, подался зря. Нарвался на уборщиц. Но в конце концов надо было решиться, попробовать себя. Ушел из Петропавловска? Запросто. И Саньку встретил — удачно.
Он только сейчас начал понимать, как нужен был ему такой компаньон, как Санька. Именно такой: трусоватый и жадный до денег. С другим бы ему было хуже. Не было бы твердости, уверенности. Рядом со слабым легко казаться сильным.
Казаться сильным… Именно этого ему всегда больше всего и хотелось. Природа щедро одарила его тем, чего другим порой так не хватает. Высокий рост, светлая мягкая волна волос, светлые, холодного отлива глаза. Он сам сознавал, что есть в нем та сила, которая повелевает людьми. Куда приложить эту силу, он не знал.
Где-то, на каком-то этапе размышлений, углубленный в себя, Зубарев вдруг почувствовал озлобленность и презрение к людям — людишкам, которые не понимают, как прекрасна жизнь, если ею пользоваться в полной мере. Что они понимают? Получают свои сто двадцать, тянутся от получки к получке, да еще и смеются:
— Не в деньгах счастье.
Правильно, не в деньгах. В том, что их не надо считать, вот в чем человеческое счастье. Не трястись над трамвайной копейкой, не канючить сдачу у таксиста, не выискивать, что подешевле в ресторанном меню. Ко-зяв-ки…
Он поехал на Курилы, твердо зная, зачем — сколотить большую деньгу. И получал — дай бог иному профессору, почти пять сотен. Но желанная уверенность, то самое счастливое успокоение — ум есть, здоровье есть, сила есть, деньги есть, молодость есть, что еще надо! — не приходили. К своему удивлению, он и на Курилах встретил людей, подобных его московским друзьям. Они бесили его своей уверенностью, своим благодушием, своим — таким мизерным — счастьем. Соседа своего, Федора Ивановича, Зубарев в душе презирал и относил к тому же разряду козявок, не понимающих, в чем счастье. Двенадцать лет коптит в этой богом забытой дыре. Уже денег — куры не клюют, три квартиры кооперативные мог бы давно купить где-нибудь в теплых краях.
— Понимаешь, Юра, я эту землю люблю. И работу свою, именно здесь, люблю. Вырви меня отсюда — засохну, как редиска!
Что можно любить в этой глуши? Как можно любить работу? Как можно терпеть, чтобы живые деньги лежали на книжке? Это не укладывалось в голове Зубарева. Непонимание рождало презрение, а презрение переходило в злость. С такими деньгами он бы показал, как надо жить!
Но денег хватало только на длинный северный отпуск. Потом надо было снова ехать и работать. После Рижского взморья, после легкой, рассеянной жизни — опять на край света. Шуровать на камбузе с его данными. И кому — ему! — указывают, как надо жить, и кто — эти Федоры Иванычи, которые дальше собственной квартиры света не видали.
— Эх, не клевал тебя жареный петух в то самое место, Юрка. Тебя послушать, так земля для того и вертится, чтобы ты мог покататься.
Эти душеспасительные беседы Зубарев ненавидел. Сейчас Федор Иванович будет хлопать своей сковородкой — ладонью, жесткой, как копыто, — себя по загривку, говорить, что трудовую копейку горбом зарабатывать надо, а заработав — беречь. Примитив…
Денег хотелось сразу и много. Когда Милютин принес оружие, будто что-то толкнуло Юрия в грудь: вот он, твой шанс. Другого может не быть. Один раз риск — и дальше все пойдет как по маслу. Если, конечно, м-но-го возьмут. А нет — еще раз придется рискнуть. И так — до тех пор, пока денег не добудет достаточно для той жизни, которая запроектирована.
И вот — риск позади. Он все правильно рассчитал: затеряться в стране проще простого. Тем более, что они — не рецидивисты, милиция их в своих картотеках не имеет. Они — новички, но не дурачки. Санька — тот пачки лотерейных билетов хотел схватить: вдруг «Волгу» выиграют! Тюря, да их по номерам быстро прикнопают.
Нет, лишь бы Милютин из Хабаровска выехал, а уж за себя он был уверен. На трех перекладных добрался до Новосибирска, кому в голову придет искать его здесь, за семь тысяч километров.
— Кажись, есть такой паренек, — говорил между тем проводник вагона № 9 двум молодым людям в новенькой железнодорожной форме. — В четвертом купе едет. Непьющий, кажись.
— Надо бы документы нам его проверить.
— А чего ж? Только под каким соусом?
— Соус мы, батя, сами придумаем. Ты только впереди нас иди, с билетами.
При задержании на станции Буй Кировской области гражданина Зубарева Юрия Владимировича присутствовали бригадир поезда № 7 Ермишин В. Ф., проводник Илюшко Ф. Г.
У гражданина Зубарева изъято денег на сумму 10 458 рублей, почтовая квитанция № 181 от 13.12, расческа, папиросы «Волна», конфета «Премьера». В чемодане обнаружен револьвер системы «Наган», год выпуска 1930, с пятью боевыми патронами.
При задержании физического сопротивления не оказал.
…Алексей Аксенович Холод, прежде чем начать говорить, с минуту внимательно оглядывал аудиторию: начальников отделов и служб управления уголовного розыска. Трудная, напряженнейшая неделя осталась позади. И как ни брала свое усталость, бессонные ночи, как ни внимательны и сосредоточенны были сослуживцы, а радость витала в воздухе, и по лицам скользили улыбки. Холоду хотелось в эту минуту поздравить товарищей с успешным закрытием опаснейшего преступления, арестом вооруженных преступников, но производственное совещание — не торжественное собрание, и он сдержал эмоции, начал по-деловому, почти сухо:
— Мне бы хотелось, товарищи, обратить внимание на те недостатки, которые имели место при раскрытии дела по разбойному нападению на сберкассу по улице Ленинградской, 67 восьмого декабря…
Он говорил о том, что преступников можно было задержать раньше. И хотя в душе понимал, что причины недостатков объективны, по-человечески понятны, но не указать на них не имел права. Ведь с каждым раскрытым преступлением, как ни сложно было дело, должен расти и опыт сотрудников милиции — тех, кому доверено охранять покой советских людей. С каждым совершенным преступлением должно сократиться количество шансов на повторение подобного впредь. Сближение срока между совершенным преступлением и понесенным наказанием — немаловажный фактор сокращения преступности вообще.
И только после того, как были названы все, даже самые малые недочеты и были намечены конкретные меры по их устранению, Холод распустил совещание, попросив Егорова:
— Александр Иванович, задержись, пожалуйста, на минуточку.
Помолчал, покрутил в руках телеграмму, улыбнулся и сказал:
— Вот тут Москва запрашивает представление на отличившихся по этому делу. Давай-ка набросаем список кандидатур. Не скупись, поработали твои сотрудники, прямо скажу, неплохо. Так кого наметим?
— Через час занесу список.
— Да, вот еще что. Из газеты звонили, надо заметку набросать. Все-таки город прослышал, надо людей успокоить. Попроси Иванова.
— Страничку, полторы?
— Ну, ты размахнулся тоже. Скромнее, скромнее. Полстранички вполне хватит.
— Может, вы?
— Нет уж, давайте Сами. У меня отчет висит, будь он неладен.
Организованная управлением внутренних дел Хабаровского крайисполкома работа позволила установить преступников.
Один из них задержан на Камчатке, другой — в Подмосковье. По окончании следствия преступники предстанут перед судом.
…Три женщины, низко опустив головы, под конвоем покидают зал судебного заседания. Только что, считанные минуты назад, здесь был оглашен приговор. Моя работа по делу № 803 закончена.
Вот Герц[1], прежде чем переступить порог, на секунду приостановилась и оглянулась. Наши взгляды встретились. В глазах Герц не было ни ненависти, ни обиды — только отчаяние…
Ольга Семеновна Плавцева, старший экономист областной конторы Стройбанка, пришла на работу с больной головой. Не выспалась, вот и покалывает в висках, давит в затылке. Уснуть удалось часа в три ночи, после третьей таблетки снотворного. Плавцеву встревожило вчерашнее. За многие годы работы ничего подобного с ней не случалось…
Едва начав ревизию в бухгалтерии местного отделения Гипроавтодора, Ольга Семеновна обнаружила нарушения финансовой дисциплины: необоснованные списания по кассе составили двенадцать тысяч рублей! Она сверяла документацию несколько раз, пересчитывала, уточняла. Ошибки не было. Попросила главного бухгалтера Корневу объяснить эти списания. Та полистала бумаги…
— Сразу не пойму, что-то напутали мы здесь. Прошу вас, Ольга Семеновна, — обратилась она к Плавцевой, — отложите эти документы до завтра. Придут все наши, разберемся вместе.
Плавцева согласилась, а теперь жалела об этом. Вот всю ночь и не спала, беспокоилась.
И вот утром, придя в банк, Ольга Семеновна решила доложить о случившемся управляющему, но его секретарша сообщила:
— Алексей Михайлович будет позже, он задерживается.
— Мне нужно с ним поговорить по важному делу. Предупредите, пожалуйста, Алексея Михайловича, когда придет, — попросила Плавцева.
Ольга Семеновна села за свой стол и попыталась заняться делом. Но работа не клеилась. Что делать? Продолжать ревизию? Идти в Гипроавтодор и выслушать объяснения Корневой или дождаться управляющего?
Ольга Семеновна безучастно смотрела в зал: в банке уже появились клиенты. И тут она увидела идущую от двери Корневу. Она подошла к столу Ольги Семеновны с застывшей улыбкой:
— Здравствуйте, Ольга Семеновна. А я к вам.
— Здравствуйте, — ответила Плавцева. — Что-нибудь случилось?
— Нет, нет, — поспешно возразила Корнева. — Ничего не случилось. Просто я не дождалась вас, Ольга Семеновна, и сама пришла. — Корнева прислонилась к барьеру, заслонив окошко в стекле, и продолжала тихо, почти шепотом: — Знаете, просьбу вашу я выполнила, Ольга Семеновна.
— Какую просьбу? Нашли оправдательные документы? Рада за вас…
— Да нет же, хну вам для волос достала. — Корнева просунула в окошко сумочку. — Вот шесть пакетиков, берите.
— Какую хну? — удивилась Плавцева. — Не просила я у вас никакой хны. Не нужна она мне, не пользуюсь.
— Да берите же, ваша это хна, — прошелестела пересохшими губами Зинаида Ивановна.
— О чем вы, Корнева? — растерялась Плавцева, — Ничего мне от вас не надо. Вы что-то путаете.
— Ничего я не путаю. Берите, да побыстрее, — Корнева решительно протянула ей сверток в белой бумаге.
Плавцева резко поднялась из-за стола, отступила на шаг. Поспешность и настойчивость Корневой казались ей подозрительными.
— Ничего брать у вас не буду, Зинаида Ивановна!
— Да почему не будете? Просили же вы хну…
Корнева швырнула на стол Плавцевой тугой сверток, бумага от удара разорвалась, и на пол скользнули веером красные десятирублевки.
У Плавцевой потемнело в глазах, она словно оглохла.
— Да она же взятку мне, — бледнея, прошептала Плавцева. — Подите вон, Корнева…
Клиенты, стоявшие неподалеку от окошка Плавцевой, с недоумением смотрели на Корневу, и никто не обратил внимания на молодую женщину, поспешно покинувшую банк.
В конце сентября в картонной папке только что возбужденного уголовного дела № 803 появились первые следственные документы: заявление ревизора Плавцевой, протокол описи денег, предложенных ей в виде взятки, протокол задержания бухгалтера Корневой. Всего несколько листков бумаги. Приняв дело к расследованию, я понимала всю его сложность. Финансовая деятельность такого крупного учреждения, как местный филиал института Гипроавтодор, была сложной и многогранной. И если передо мной хорошо продуманное хищение, то проникнуть в его механизм сложно. Тогда я и не предполагала даже, что следствие растянется на целых шесть месяцев, дело «распухнет» в семнадцать томов и острословы из нашего отдела назовут его «полным собранием сочинений следователя 3. В. Павловой».
Вскоре я вызвала на первый допрос Корневу. Это была невысокая, склонная к полноте, довольно молодая женщина. Круглое лицо с темными широкими бровями, короткая стрижка выкрашенных «под каштан» волос. Трикотажный темно-синий костюм. Корнева не выглядела растерянной.
— Садитесь, Корнева.
Она быстро опустилась на стул, не сводя с меня настороженного взгляда прозрачных, словно размытых, глаз.
— Отдел борьбы с хищениями социалистической собственности УВД области возбудил против вас, гражданка Корнева, уголовное дело по факту передачи вами взятки старшему экономисту областной конторы Стройбанка. Вести дело поручено мне. Я — старший следователь областной прокуратуры. Моя фамилия Павлова, Зоя Васильевна.
Корнева слушала меня внимательно. Понимала ли она, насколько первый допрос важен для обоих его участников? От того, как поведут себя при первой встрече следователь и его «противник», зависит многое. Следователь попытается поглубже понять этот характер, будет стремиться найти подступы к нему. А подследственный — с неменьшими усилиями оказывать ему сопротивление.
После первых формальных вопросов — фамилия, имя, отчество, год рождения — я спросила:
— Корнева, вы пытались дать взятку ревизору. Зачем? С какой целью?
Мы смотрели друг другу в глаза. Корнева не выдержала, отвела взгляд.
— Какая же это взятка! — сказала она небрежно, хотя в голосе звучало волнение. — Хотела, чтобы она подождала, пока найдем оправдательные документы на те двенадцать тысяч…
— Кто-нибудь из бухгалтерии вашего учреждения знал об этом?
— Нет, никто! Сама решилась, ночь не спала — и вот придумала на свою голову.
— Полторы тысячи — деньги немалые.
— Были сбережения…
— Допустим. А как все же вы объясните необоснованное списание двенадцати тысяч, которые обнаружила Плавцева?
На этот вопрос Корнева тоже ответила не сразу. Она ждала этого вопроса, не раз продумывала ответ. Но ей нужно собраться с духом: от того, что она скажет, зависело многое, и Корнева понимала это.
— Виновата только я, Зоя Васильевна. Учет в бухгалтерии был запущен, документы о списании где-то затерялись, я все надеялась — буду наводить порядок и их найду. А тут ревизия…
— Допустим, что все так. Но вы же бухгалтер, государственный контролер в своем учреждении. Вы-то должны знать: халатность в финансовой дисциплине — уже само по себе преступление. Ваше объяснение несерьезно и неубедительно. Полторы тысячи — слишком большая плата за отсрочку, это взятка.
Корнева молчала.
Продолжать допрос не было смысла. Что дала мне эта первая встреча? Да кое-что дала. Я вспомнила настороженность в глазах Корневой и поняла, как быстро умеет она сосредоточиваться. Факт взятки почти не отрицает. Пытается убедить меня в том, что из-за неаккуратности запустила учет, недобросовестно относилась к служебным обязанностям. И тогда она, Корнева, чуть не в состоянии шока, сует полторы тысячи Плавцевой — во имя отсрочки ревизии. А дальше? Утрата документов о списании двенадцати тысяч — единственный грех, и кара за это не так велика?
Я чувствовала, что Корнева до конца будет стоять на своем, — доказательств-то у меня нет. Их надо добывать. Проверить всю финансовую деятельность филиала Гипроавтодора. И не за один год. Улики должны быть.
Во второй половине дня в кабинете начальника следственного отдела областной прокуратуры собралось оперативное совещание. Виталий Андреевич Якушкин, старший инспектор ОБХСС УВД области, доложил:
— Обстановка такая. Документы в бухгалтерии изъяты и опечатаны. В присутствии представителя горфинотдела сняты остатки по кассе. Абсолютные нули. Обращаю внимание на следующий факт. За день до задержания бухгалтера Корневой кассир отделения Гипроавтодора получила в банке крупную сумму денег. Никаких выдач в эти дни из кассы не производилось. А денег в сейфе нет. Кассир Пащенко исчезла. Найти ее пока не удалось, дома не появлялась. Перекрыты аэропорт, вокзалы, предупреждены все отделения милиции. Размножены фотографии Пащенко.
Любопытная деталь… В день задержания Корневой в банке видели Пащенко. На работу она вернулась очень взволнованная, спешила. Сотрудникам сказала, что торопится на почту отправлять деньги начальникам партий.
Начальник следственного отдела обратился ко мне.
— Что у вас, Зоя Васильевна?
— В деле пока ясности нет, но объяснения Корневой, конечно, наивные. Корнева — бухгалтер опытный. Не могла она работать так небрежно, неграмотно. Возможно, учет запущен умышленно, чтобы скрыть нарушения, запутать ревизию. Допускаю здесь хищение. Да и исчезновение Пащенко не случайно, очевидно, есть у нее причина не встречаться с нами. Расследование придется вести широко.
— Что же, давайте определимся. Необходимо срочно провести в филиале новую ревизию. Зоя Васильевна, разыщите Чупруна. Это опытный ревизор. Он теперь на пенсии, но, думаю, согласится помочь. Затем — тщательно изучать всю документацию, начиная с предыдущей ревизии. Свяжитесь с головным институтом Гипроавтодора, пусть москвичи войдут в ревизорскую группу и помогут нам. ОБХСС необходимо провести обыски на рабочих местах, на квартирах подозреваемых. Важны малейшие сведения о личностях Корневой и Пащенко, их связях, образе жизни. Ничего не упускайте.
Я много раз думала о том, как сложилась бы судьба Вали Пащенко, не случись в их семье нежданной трагедии — смерти отца. Наверное, все было бы иначе… Закончила школу, выбрала бы по душе дело, вышла замуж…
Птицы, выводя в гнезде крохотных, беспомощных детенышей, сначала выполняют несложные вроде бы обязанности — они с утра до вечера кормят их. Птенцы растут, крепнут. Родители преподают им первые жизненные уроки, ставят их «на крыло».
Людям свойственно заботиться о своих детях еще больше, но бывает, к сожалению, что забота о том, чтобы ребенок был сыт, вымыт, одет, заслоняет главное — необходимость учить его законам жизни среди людей. Когда родители забывают об обязанности «поставить на крыло» своего ребенка, горько и больно бывает тому от ушибов.
…Когда Валя была маленькой, отец отвозил ее в детский сад на служебной машине. Поднимался с ней на второй этаж, раздевал, переобувал, чмокал в пухлую щечку и передавал воспитательнице. В выходные дни они вместе гуляли по городу. Немного подросла дочка — отец читал ей вслух, водил в кино, в театры, Потом Валя пошла в школу. Отец помогал справляться со школьными трудностями, радовался ее удачам. С первого класса Валя училась хорошо. Уже в третьем редко обращалась за помощью к отцу — уроки делала сама. Тогда-то Андрей Прокопьевич и посчитал, что свое дело он завершил: опека, внимание дочери больше не нужны. Его к тому времени назначили главным инженером крупного строительного треста, и новая работа потребовала очень много времени. Для дочери и часа свободного не осталось.
— Дочь растет, Женя. Ей внимание сейчас очень нужно. Сама знаешь, у меня дел невпроворот. Ты подумай, как все наладить, — предложил он жене.
Евгения Ивановна, болезненная, тихая женщина, оставила работу медицинской сестры. Андрей Прокопьевич зарабатывал достаточно, чтобы содержать небольшую семью. Евгения Ивановна умело вела домашнее хозяйство.
Ни мать, ни отец ни в чем не отказывали дочери. Шло время, Валя взрослела. В восьмом классе она была уже высокой, красивой девушкой. Родители не жалели денег на ее наряды, вызывавшие откровенную зависть подруг и одноклассниц.
Казалось, в большой ухоженной квартире Пащенко надолго поселились благополучие и покой. В школе Валя в отличницах не ходила, но на классных собраниях ее непременно называли в числе лучших. Приходя с собраний домой, Евгения Ивановна передавала мужу все, что говорили о дочери, в присутствии Вали. Та слушала лестные слова заинтересованно, а отношение к похвале выражала иронично:
— Стараюсь, стараюсь, родители.
Но вот майским днем в семью Пащенко пришла беда. Андрей Прокопьевич возвращался из командировки на служебной «Волге». Водитель, обгоняя рейсовый автобус, не успел вывернуть руль на скользкой дороге, «Волга» ударилась о передок встречного КрАЗа…
Спустя два дня после совещания у Сорокина была задержана кассир Пащенко.
Валентина Андреевна оказалась красивой молодой женщиной. Даже ночь, проведенная в камере, наверняка бессонная, не отразилась на ее тонком лице.
— Валентина Андреевна Пащенко, вы задержаны и подозреваетесь как соучастница по факту дачи взятки экономисту областной конторы Стройбанка… — Я намеренно говорила спокойным голосом, медленно.
Присев на краешек стула, Пащенко несмело подняла на меня глаза.
— Я боюсь. Это ужасно — все, что случилось. Меня будут бить, да? — услышала я ее прерывистый голос.
— Бить? Вас? Кто вас будет бить? Откуда вы это взяли, Валентина Андреевна? Кто наговорил вам такие сказки? — изумилась я.
— Я так сама думала, что будут бить…
— Додумались, ничего не скажешь. Уж не я ли собираюсь драться с вами. Вот, выпейте-ка воды лучше.
— Спасибо…
— Скажите, вы и прятались потому, что боялись — бить будут?
— Я так боялась… Я всего боюсь… сейчас тоже.
— Сейчас уже бояться не надо.
Было понятно состояние Пащенко. Ее испугал арест, безвыходность положения, в котором она оказалась. Психологический шок парализовал волю. Мне стало жаль ее.
— Валентина Андреевна, прежде всего успокойтесь. И расскажите о себе как можно подробнее. Ну, представьте, что вам предложили написать собственную биографию. А я вас внимательно стану слушать. Сможете?
После смерти отца жизнь в семье Пащенко резко изменилась, словно замедлила привычный бег. Покойный Андрей Прокопьевич относился к тем замкнутым, малоразговорчивым людям, жизненная энергия которых вообще редко прорывается наружу, но и семья, и товарищи по работе, и друзья ощущают ее уверенную силу. В поступке, словах, большом и малом деле такие люди проявляются весомо и значительно.
И вот этого человека не стало. Для Вали это была катастрофа. Евгения Ивановна первые два месяца после смерти мужа тяжело болела. Участились приступы стенокардии, часто не спала по ночам, ее преследовали страхи. Забывшись в коротком сне, просыпалась от тупой боли в груди, подолгу ходила по комнате, не зажигая света. Нередко случалось Вале вызывать и «скорую». Сделав укол, врачи советовали Евгении Ивановне подлечиться в стационаре.
— Валюша, не обращай на меня внимания. Выкарабкаюсь. Сдавай экзамены хорошо, это главное. Сдавай, доченька, хорошо экзамены, — повторяла Евгения Ивановна и уходила на кухню готовить дочери еду.
Выпускные экзамены Валя сдала неплохо, без троек в аттестате. Передохнув немного, по настоянию матери начала готовиться в медицинский институт.
— Станешь, Валюша, врачом. Хорошая это профессия. Меня подлечишь.
Но вступительные экзамены Валя сдала неудачно и по конкурсу в институт не прошла. Удар был тяжел. Уязвленное самолюбие не давало покоя. В школе всегда хорошо училась, а тут — на тебе, целых три балла не хватило для «пропуска» в студенческую аудиторию. Почему-то вечная «троечница» Зинка, ее подружка, сумела поступить в педагогический, а она споткнулась!
Что же дальше делать? Как жить? Не было рядом отца, некому было толково и уверенно ответить на все «как» и «почему».
— Не расстраивайся, доченька. Проживем как-нибудь. Вот вчера с работы отца звонили, назначили нам пенсию неплохую, — успокаивала ее Евгения Ивановна.
— Как-нибудь я жить не хочу и не буду… — взорвалась Валя. — Как-нибудь… Надо сразу становиться на ноги. Чтобы крепко шагать, не так, как ты, мамочка. Пенсию назначили… Проживешь ты на нее, как же!
Ее раздражали покорность судьбе и смирение матери, приходила непонятная злость на себя, на маму, школьных товарищей, ставших студентами. Завидовала Зинке. Но все же однажды приняла ее приглашение пойти в институт на вечер. Тщательно выбрала платье — хотелось доказать, что она ничем не хуже всех этих студенток. А захочет — уведет… вон того, самого видного парня. Ребят в педагогическом мало. Вот и уведет одного — назло.
— Зинок, посмотри, вон парень сидит, крайний справа. Не знаешь его? — шепнула она подруге.
— Который? Длинный тот, в пестрой рубашке, да? Ой, да толком я его не знаю. Эдик это. Бывший наш студент. То ли выгнали, то ли сам бросил, точно не скажу. А что, понравился, да? Стандартный пижон в джинсах. Не советую, не одобряю выбор, — шепнула Зинка. — Но если хочешь познакомиться — помогу.
…В тот вечер Эдик Ренский проводил свою новую знакомую. Они постояли у подъезда, поговорили о том о сем.
Ренский относился к числу тех молодых людей, которые оценивали жизнь по внешним ее признакам, причем имеющим отношение исключительно к нему самому. Некоторые способности к рисованию он посчитал талантом, призванием. Поступил на худграф пединститута. Учеба оказалась, однако, далекой от той схемы восхождения к славе, которую наметил себе Эдик. Учеба требовала труда, усидчивости, посещения лекций — это его не устраивало. Первые этюдные пробы показали, что художника из него не получится. На второй, летней, сессии он завалил два экзамена, разрешили пересдачу, но — увы! Эдик вынужден был с институтом расстаться.
— Работает пусть Алитет, он толстый, — заявил Эдик родителям. — Я и так проживу. Не волнуйтесь, предки, не пропаду.
Ренский стал завсегдатаем городского рынка — «толкучки». Покупал и перепродавал дефицитные товары: импортные джинсы, разрисованные рубашки, сигареты, зажигалки, меховые шапки. Его замечали среди иностранных туристов, вертелся он у гостиниц. Изредка Эдик объявлялся в институте с объемистым портфелем, предлагал своим бывшим однокурсникам американские сигареты, жевательную резинку, девушкам — импортную парфюмерию. Цены назначал такие, что одолеть их с помощью студенческой стипендии, без родительских денег, было не под силу.
Одевался Эдик «на уровне лучших образцов» зарубежной моды. Операции с импортными тряпками позволяли Ренскому чувствовать себя уверенно и независимо — деньги у него водились.
Валя увлеклась Эдиком. Он понравился ей своей уверенностью, раскованным поведением, но без притворства и кривляния. Было лестно появляться на улице, в ресторане или кафе с этим высоким парнем с аспидно-смолистой бородой и усами, одетого во все заграничное, фирменное.
— Зарабатывать красненькие, Валюха, не обязательно в государственной конторе. Я свободный предприниматель, не вор и не налетчик. Но деньги у меня есть и будут. И неплохие вроде, — откровенничал Эдик. — Держись меня, не пропадешь.
Валя улыбалась, не спорила с ним, хотя и не разделяла до конца «теории» Эдика.
Заканчивался сентябрь, месяц желтых и багряных красок, свежего, прохладного ветра. После неудачи с институтом Валя все еще пребывала на распутье: надо искать работу, но какую, где? Евгения Ивановна помалкивала, боясь ее раздражения. Однажды за ужином все-таки спросила:
— Ты, Валюша, как дальше думаешь жить? Может, на курсы какие-нибудь пойдешь, а?
— Какие еще курсы, мам, ты придумала? Уж не в медсестры ли мне податься? — раздражаясь, оборвала она Евгению Ивановну. — Придумала! Курсы… А жить на что будем? На твою пенсию? Так ее тебе на лекарства не хватит. Работать я пойду, вот что, мамочка.
— Ну, смотри сама, доченька, тебе виднее, — не перечила Евгения Ивановна.
По рекомендации приятеля отца Валю приняли кассиром в Гипроавтодор.
Эдик Ренский воспринял эту новость снисходительно-иронически:
— Миллионершей станешь, старуха. Сколько в месяц платят? Восемь штук красненьких?
Сотрудники Гипроавтодора знали о несчастье, случившемся в семье Пащенко. К новенькой кассирше женщины отнеслись доброжелательно, тепло. Терпеливо объясняла ее обязанности, учила новому делу старший бухгалтер Калерия Юрьевна. Она по-матерински опекала девушку. Калерия Юрьевна была знакома с ее отцом и считала своей обязанностью помочь Вале стать на ноги.
— Через три-четыре месяца, Валенька, войдешь в курс дела. Всякая наука — это время да труд. Приглядывайся повнимательнее — получится. Мы всегда поможем, голубушка.
Несложные обязанности кассира Валя осваивала быстро, но без удовольствия. Калерия Юрьевна была довольна новой работницей:
— Вот видишь, голубушка, получается все у тебя неплохо. Не думаю я, конечно, что ты останешься у нас навсегда кассиром. Тебе, ясное дело, учиться надо, вот потихоньку и готовься. Время у тебя есть.
— Я об этом думаю. Спасибо вам, Калерия Юрьевна, за хлопоты ваши.
Вскоре, однако, Калерия Юрьевна уволилась с работы. Ее мужа, подполковника-связиста, перевели служить в другой город.
— Учиться тебе надо. Обязательно в институт подавай, — прощаясь, напутствовала Валю Калерия Юрьевна.
На ее место старшим бухгалтером вскоре приняли Зинаиду Ивановну Корневу, молодую еще женщину, энергичную, разговорчивую, располагающую к себе. Корнева не скрывала, что перешла в институт из-за большего оклада — здесь он был на двадцать рублей выше, чем на прежней ее работе.
Невысокого роста, подвижная, с резкими жестами, быстрой походкой, Корнева была полной противоположностью медлительной и добродушной Калерии Юрьевне. Недели через две Зинаида Ивановна уже уверенно держала в руках бразды правления бухгалтерией.
Уже несколько дней шла ревизия финансово-хозяйственной деятельности Гипроавтодора. Бригада ревизоров во главе с Василием Васильевичем Чупруном, опытным, знающим дело специалистом, кропотливо исследовала все первичные документы, проверяла правильность списания денежных сумм по кассе, по банку. Сверялись все авансовые отчеты бухгалтерии, отчеты начальников изыскательских партий. Работа была кропотливая и долгая — проверить каждый документ скрепленный подписями бухгалтера, руководителей филиала института. Комиссия обнаружила случаи двойных списаний денег (суммы списывались, будто взятые из кассы и отправленные получателям почтой через банк). Фактически же деньги переводились банком по поручению института, а из кассы, естественно, они никому не выдавались — относились на расчеты с другой организацией. Вскрывались случаи, когда деньги, полученные по чекам, в кассе даже не оприходовались.
Поступающие от подотчетных лиц, например, квартиросъемщиков, деньги (у института был свой жилой фонд), взносы уполномоченных по подписке «Союзпечати» не оприходовались в кассе. Жильцы институтского дома, вносившие квартплату кассиру, не подозревали даже, что отдают свои деньги мошенницам, а не рассчитываются с государством за благоустроенное жилье. Пащенко и Корнева часто произвольно увеличивали итоги расхода по кассовой книге. Эди, порой значительные суммы, по документам значились как «суммы в пути».
Ревизорская бригада каждый подобный случай тщательно проверяла. Расследование дела затягивалось. Оно обрастало множеством новых фактов, запутанных, требующих детального изучения. Распоряжением прокурора области для дальнейшего расследования дела № 803 была создана бригада следователей. Мы начали кропотливую работу по изъятию фиктивных документов, одновременно проводили допросы подотчетных лиц, свидетелей. Забегая вперед, скажу, что по этому делу прошло их около двухсот. Назначена была также судебно-бухгалтерская экспертиза. Оперативные работники произвели обыски на квартирах подозреваемых. Повторный обыск на даче, где задержали Пащенко, был успешным.
…Старая двухэтажная дача, сложенная из аккуратно подогнанных деревянных брусьев, с балконом и верандой, была окружена невысоким забором. Здесь росли березы, кусты орешника, ильмы. Вниз, к ручейку, вытекающему из таежного распадка, сбегали фруктовые деревья, кусты смородины, крыжовника. Грядки между ними уже были пусты, урожай с них сняли.
Осмотр верхних и нижних дачных комнат результатов не дал. Не удалось ничего обнаружить и в саду. И лишь когда оперативники заканчивали осмотр зарослей смородины, один из них ткнул ногой копешку, сложенную из высохшей картофельной ботвы, капустных корней и листьев. Она легко рассыпалась. Это показалось странным: слежавшиеся растительные остатки, траву непросто разъединить. Очевидно, копна была сложена недавно. Оперативники осторожно разобрали ее. Земля внизу была взрыхлена. В неглубокой яме обнаружили жестяную банку из-под карамели. На крышке была нарисована улыбающаяся девочка. В банке оказались деньги — десять тысяч рублей.
Страх, охвативший Пащенко после ареста, постепенно исчезал, а на смену ему приходило безысходное отчаяние, бессилие. Она понимала: это расплата, и уйти от нее нет никакой возможности. Даже крохотной надежды на спасение она не находила. Каждый допрос вызывал у нее желание рассказать все следователю и сбросить со своих плеч огромную тяжесть.
Но для раскаяния нужны были сила духа, воля, готовность осознать вину и принять наказание. Как вернуть все, что было в жизни, что осталось позади? Это казалось невозможным. Нельзя начать все сначала. Невозможно вычеркнуть из прошлого ни Корневу, ни Эдика Ренского, ни собственного легкомыслия, с помощью которого она пыталась построить жизнь. Корниха привела ее к этой пропасти. Как это началось, когда? Она не забыла, хорошо помнит тот роковой день, очень хорошо…
Они работали вместе с Корневой, кажется, больше полугода. Однажды Валя пришла на работу расстроенная. В бухгалтерии, кроме Корневой, никого не было.
— Что случилось, миленькая, а? — стала допытываться Зинаида Ивановна. — У тебя, чувствую, неприятности, Валенька? Какие? Расскажи, детка, может, помогу?
— Мама болеет. Ночью опять «скорую» вызывала. Еле отходили, в больницу ей надо, да не хочет, боится за меня. Врачи прописывают редкие лекарства, — пожаловалась Валя. — Лекарства эти дорогущие, импортные. А денег у нас сейчас нет.
— Денег, говоришь, нет? — сочувственно сказала Зинаида Ивановна. — Сколько ж тебе их надо?
— Не знаю я. Рублей тридцать, наверное.
— Ты не огорчайся, не расстраивайся. Возьми деньги в кассе.
— Как в кассе? Нельзя же из кассы, Зинаида Ивановна!
— Почему же нельзя? Ты сейчас возьмешь, а в получку вернешь. Вроде как взаймы. Я тебе разрешаю это сделать, понимаешь? Разрешаю. Ничего в этом плохого нет. Я тебе помочь хочу, детка. Болеет ведь мама…
Валя взяла тогда деньги из кассы. Десять зеленых хрустящих трешек. Знала бы, чем обернется та тридцатка! Но Корнева была ласкова, так доброжелательна… И потом об этом даже не напоминала, не один раз «разрешала» брать деньги из кассы. На модную кофточку, на босоножки… «До получки». Но к тем тридцати рублям добавлялись еще тридцать, двадцать, сорок… Долг рос, а вернуть его было не просто. Откуда взять сразу такие деньги?.. Корнева пока помалкивала, но однажды попросила выдать ей из кассы двести рублей.
— Ты, детка, не бойся. Я все улажу, все будет хорошо. Что-нибудь придумаю, это совсем не сложно, — пообещала она.
Валя нерешительно взяла из сейфа пачку десятирублевок, отсчитала двадцать штук, подала Корневой. Другого выхода у нее не было. Смутная тревога сжала сердце. Что стоит за обещанием Корневой «что-нибудь придумать»?
Корнева никогда не вызывала у нее симпатии. За время их совместной работы Валентина неплохо узнала ее — уверенную в себе, энергичную, пробивную, умеющую ладить с начальством и быть добренькой с подчиненными. Знала она и другую Корневу — алчную и расчетливую стяжательницу, умеющую, кому надо, льстить, кому надо — «благодетельствовать». Поняла, что сама попалась в сети Корнихи, но как из них выпутаться?
Приспособиться к жизни, пристроиться так, чтобы не чувствовать ее тягот и ударов, можно было, по глубокому и непоколебимому убеждению Зинаиды Ивановны, только с помощью денег. Их она считала самым надежным щитом и сооружала его с завидной энергией и последовательностью.
— С деньгами, Валюша, ты человек. Без них — нолик! С нашими зарплатами не разгонишься, — поучала Зинаида Ивановна. — Не будь глупышкой. Потом заживешь — завидовать станут. Тебе семью заводить, гнездышко свить надо удобное, мягкое. Куда ты без денег?
…Вспомнила Пащенко и дружка своего, Эдика Ренского, несостоявшегося жениха. Острая обида на него вроде бы уже и прошла, да и сама понимала: Эдик не тот человек, на которого можно опереться. Припомнила вечера, которые они проводили вместе, разговоры… Любила ли она этого человека? Нет, пожалуй, не назовешь любовью их затянувшуюся, неопределенную связь.
Однажды она пыталась выяснить суть их взаимоотношений. И лучше бы не делала этого.
’— Человек я, Валюха, счастливый, потому что свободный. Сам никому на верность не присягал, и мне никто не должен, — исповедовался с притворной улыбкой Эдик.
Они шли берегом реки. Эдик поднимал камешки, попадавшиеся изредка на бетонированной набережной, и бросал их в воду. Медленно угасал теплый августовский вечер, сумерки мягко опускались на воду. По фарватеру медленно поднимался против течения караван барж — двигалась цепочка огней.
— Ты, я догадываюсь, хочешь знать, как у нас будет дальше? — Эдик швырнул в воду очередной камешек. Тот коротко булькнул. — Ничего конкретного обещать не могу. Жениться, во всяком случае, в ближайшем обозримом будущем, не собираюсь. Я еще и минимума своей программы не добил. А у меня ведь и максимум намечен. И до него ой как еще далеко.
— Так познакомь меня хотя бы с минимумом. Или это большой секрет?
Валя остановилась, ожидая его ответа. На берег набежала пенистая, упругая волна. Вода зашипела под ее новенькими туфельками, скатилась обратно.
— Секретного ничего нет, но исповедоваться я не люблю. Жениться, Валюха, — это значит работать, вкалывать. Из года в год, с утра до вечера. Знаешь, я к этому не готов. Зарабатывать деньги, копить их на обновки, тратить на колбасу и масло, кормить детей — скучное занятие. Стоять в очереди на квартиру, потом напрягать жилы на мебелишку и лелеять несбыточную мечту — красного «жигуленка» у подъезда, так? Все это у меня будет. Без надоедливой, вроде твоей, службы в какой-либо конторе. Это не по мне.
Она молчала. Эдик тоже замолк. Нашарил в кармане сигареты. Чиркнул зажигалкой. Резкий запах хорошего табака поплыл в вечернем воздухе. Валя заметила, как на длинной шее Эдика беспокойно двигался бугорок кадыка: вверх-вниз! Ей стало смешно. Испугался, жених!
— Давай не будем об этом, Валюха… — Эдик притронулся к ее плечу, пытаясь привлечь к себе. — Нам и так хорошо.
— Давай не будем, дружок, — Валя решительно сняла с плеча руку Эдика, повернулась и пошла обратно. Она слышала его неторопливые — ширк-ширк — шаги за своей спиной. Вскоре они затихли.
…Снова в ее памяти возникло лицо Корнихи — потное, напряженное, со злыми, расширенными зрачками. Короткие пальцы лихорадочно листали бумаги, которые она извлекла из раскрытого сейфа.
— Что ты в окно уставилась? — Зинаида Ивановна бросила ей на стол тяжелую папку с бумагами. — Ищи давай чеки. Какие? Знаешь, какие…
Из окна Вале был виден старый тополь. Он стоял на самом солнцепеке. Весной тополь почти на неделю раньше, чем другие, распускал клейкие бледные листочки. Они быстро темнели, глянцевито блестели. Летом густая крона прятала в тени целых три окна, не пропуская в здание солнце.
Теперь дерево потеряло свой летний наряд. Желтые листья сухо трепетали кое-где на его ветках. Несмелый ветерок методично теребил еще неопавшие листья. Вздрагивали тонкие веточки, которыми дерево прикасалось к оконным стеклам, царапало их.
— Ох и надоело! — злилась Корнева. — Спилить это дерево некому. Целый день скрипит, ноет! — Она побросала в сейф папки, бумаги, вставила в замок тяжелый ключ с круглой хитроумной бородкой, повернула его дважды.
— Что же делать будем? Заложит она нас!
Корнева взорвалась:
— Да слушай ты меня! Чего скуксилась? Терять нам нечего!
Был уже вечер. Зябкий, ветреный. Острый желтооранжевый закатный луч солнца пробился в комнату, упал на графин с водой, заиграл в нем расплавленным золотом. Они сидели какое-то время молча. Только что ушла из этой комнаты ревизор Плавцева. Ушла быстро, словно испугалась, чего-то, толком не выслушав объяснений Корневой.
— Знаешь, что будет, если засыпет нас эта ревизорша, а? Представляешь, что это такое? — нарушила молчание Корнева. — Ты почему молчишь? Боишься? Я, думаешь, не боюсь? Страх нам сейчас не помощник. Надо рискнуть. Нет другого выхода у нас. Деньги дадим…
— Не возьмет она, Зинаида Ивановна, — словно очнулась Валя. — Ей-богу, не возьмет. Видели, как испугалась, на телефон все поглядывала. Словно не на счета смотрела, а кобру на столе увидела.
— Может, тысячи полторы для начала дадим? Не согласится — добавим. И возьмет, посмотришь. Не первая такая принципиальная. Розочка, помнишь, строго начинала…
Сколько раз они сидели передо мной, сменяя одна Другую: Корнева, Пащенко…
— Хочу предупредить вас, Валентина Андреевна, расследование обнаружило серьезные нарушения финансовой дисциплины в бухгалтерии института. Пройдет время, и мы предъявим вам и Корневой обвинение. Вы подозреваетесь в соучастии в крупном хищении. В ваших интересах давать чистосердечные показания, — предупреждала я Пащенко.
— Я понимаю, — Пащенко сидела передо мной осунувшаяся, похудевшая. Темные круги под глазами, острые черточки морщин возле губ. — Я готова отвечать на ваши вопросы, Зоя Васильевна.
— Хорошо. Сколько денег взяли из кассы вы лично? Сможете ответить?
— Сумму назвать не могу… Это трудно. Мы брали деньги часто, особенно в последнее время.
— У вас что, в последнее время возросли потребности в деньгах? Зачем они нужны были вам?
— Зачем? Я теперь сама думаю об этом каждый час, каждую минуту. Брала потому, что привыкла брать. Когда есть деньги — в жизни меньше проблем. — Пащенко помолчала, опустив глаза. — Да все равно сейчас, зачем я их брала… Тратила…
— Накануне задержания бухгалтера Корневой вы получили в банке двенадцать тысяч рублей. Деньги эти в кассе не обнаружены. Куда вы их девали?
Пащенко задержалась с ответом. Наверное, не знала, что сказать. Но долго молчать не решилась и, пытаясь найти выход, неуверенно выговорила:
— Деньги в кассе остались. Только Корнева взяла две тысячи.
— Зачем взяла, вы знаете?
— Нет.
— А остальные где? Это ведь две тысячи из двенадцати.
— Не знаю…
— Не знаете… Вот эта банка вам не знакома, Валентина Андреевна? Посмотрите. — Я поставила на стол круглую жестяную банку. С крышки весело улыбалась девочка с большим красным бантом на голове.
— В этой банке на территории дачи ваших родственников были обнаружены деньги — десять тысяч. Мы опросили ваших родственников — они ничего не знают о тайнике в саду. Вас арестовали на даче, нетрудно сообразить, что банку спрятали вы…
— Нет, нет, ничего я не прятала! — Пащенко опустила голову, уткнула лицо в ладони. Плечи ее мелко вздрагивали.
А Корнева на допросах упрямо не выходила из продуманного «образа»: она-де человек рассеянный, неаккуратный, работала халатно, служебные дела вела спустя рукава, с подчиненными была нетребовательна. Поэтому и запустила отчет. Это ее вина, и она готова за нее отвечать.
— Зинаида Ивановна, следствие располагает доказательствами, что деньги Плавцевой вы пытались дать не за отсрочку ревизии. У вас были другие причины. Учет вы не запустили, как утверждаете, а запутали умышленно. Вот, смотрите. — Я выложила на стол бухгалтерские счета, расходные ордера, ведомости, отчеты. — Среди этих документов есть очень любопытные… Вот, например: по акцептованному областной конторой Стройбанка поручению № 408 и подтверждающей операцию почтовой квитанции № 1101 от пятого января начальнику одной из партий вы перевели 1 800 рублей. Вы, конечно, не помните?
— Нет. Мы постоянно переводим в партии деньги под отчет. У нас много людей работает в полевых условиях.
— Хорошо, значит, и эту сумму также перевели банковским поручением?
— Так, наверное. — Лицо Зинаиды Ивановны было непроницаемо.
— Все держать в памяти, конечно, трудно. Но я вам помогу. Шестого января Пащенко выписывает расходный ордер точно на такую же сумму — 1 800 рублей. И вы его подписываете. К фиктивному, а это установлено, ордеру приложена почтовая квитанция под номером 1101. Понимаете, что выходит? Одна и та же сумма проходит по документам дважды. Зачем это понадобилось?
— Не помню такого.
— Фиктивный расходный ордер позволил вам списать по кассе в подотчет начальнику партии 1 800 рублей. Деньги вы похитили. Кроме вас и Пащенко, сделать это никто не мог.
— Не знаю, — отбивалась Корнева.
— Хорошо, этого случая вы не помните. Допустим, Зинаида Ивановна. Тем более, что он далеко не единственный в вашей «практике». Вот акцептованное байком поручение № 220 от пятнадцатого июля и почтовая квитанция № 1455. Через главпочтамт другому начальнику партии было переведено 1 500 рублей, тридцать шесть рублей составил почтовый сбор. Банк списал с расчетного счета института 1 536 рублей. Но вот другой расходный ордер, опять фиктивный. И номер у него есть, и почтовая квитанция под номером 1455. По этому ордеру в подотчет тому же начальнику партии вновь списано 1536 рублей. Вновь двойное списание денег. Зачем?
Маска непроницаемости постепенно сползала с лица Корневой.
— Двойные списания одних и тех же сумм по кассе и по банку позволяли вам похищать деньги. Суммы эти вы относили на подотчетных лиц. Получалось так, что они числятся за ними. Пойдем дальше… В ноябре Гипроавтодор перечислил городскому отделу «Союзпечати» 1 200 рублей за газеты и журналы. А в декабре именно такая же сумма списывается вами на производственные расходы… Странные совпадения.
— Значит, ошиблась. Разве не ошибешься, когда все висело на мне. Недоглядела. Разрешите воды, Зоя Васильевна, — неожиданно попросила Корнева и сама потянулась к графину.
— Пейте, пожалуйста. — Я подождала, пока она пила воду. Заметила, как вздрагивал короткий пухлый мизинец на ее руке, державшей стакан.
— Зинаида Ивановна, скажите, как вы принимали квартплату от жильцов дома, находящегося на балансе института?
— Это не мое дело. Кассир брала квартплату по приходным ордерам.
— И эти деньги оприходовались в кассу?
— Конечно, а как еще?
— Как еще, Зинаида Ивановна? За полтора года жильцы институтского дома уплатили девять тысяч рублей, оприходовано кассой всего около двух тысяч.
— Не может этого быть…
На ее круглом, размытом страхом лице вновь возникала маска непроницаемости.
— Мы изъяли приходные ордера на квартплату у всех жильцов дома. Семь тысяч рублей из их кармана перекочевали… неизвестно куда.
— Господи, Зоя Васильевна, прошу вас, я устала и ничего не соображаю сейчас. Еще наговорю чего…
— Ну, так уж и наговорите. Не похожи вы на самооговорщицу. Хотите, чтобы я перенесла допрос? У меня есть еще вопросы к вам, Зинаида Ивановна. Какие отношения у вас были с руководством института: директором, главным инженером? Они полностью вам доверяли? У вас были конфликты?
— Не было конфликтов у нас. Спрашивали иногда меня, на какие расходы берем деньги в банке, когда расходные ордера подписывали. Ну, я всегда объясняла…
— Значит, они подписывали все денежные документы? И эти, фиктивные? А до последней ревизии, которую начала экономист Плавцева, кто проверял вашу работу?
— Вы же знаете, акт есть, он подписан, фамилия ревизора указана. Приезжала из Москвы ревизор, молодая женщина.
— Да, акт у нас есть. Он благополучен. Ревизия никаких нарушений не обнаружила. И фамилия этого ревизора нам известна — Герц.
— Да, Роза Яковлевна Герц. Теперь и я вспомнила.
Как-то в середине дня мне позвонил Чупрун.
— Зоя Васильевна, нашли любопытный документ. Хочу показать его вам, — услышала я в трубке взволнованный голос старого ревизора.
— Хорошо. Скоро буду у вас, Василий Васильевич, Минут через двадцать мы с Якушкиным были в институте. Чупрун нетерпеливо встретил нас:
— Вот, Зоя Васильевна, смотрите. Банковский чек на девять тысяч пятьсот рублей за июнь. По кассе этот чек не оприходован. Теперь взгляните на оборот. Похоже, что это рука Корневой. Странная здесь запись, как будто шифр какой.
На обороте чековой квитанции в колонку расположились несколько заглавных букв и цифры против них:
А—2 Б—2 Р—5 КИШ—500.
— Разрешите, Зоя Васильевна. — Якушкин взял в руки чек, повертел его, зачем-то посмотрел на свет.
— Похоже, цифры эти, если их сложить, означают сумму, указанную в чеке, — медленно, неуверенно, словно сам в это мало верил, сказал Якушкин.
— Возможно, Виталий Андреевич. Но здесь еще и буковки: «А», «Б», «Р», «КИШ», они что-то значат… Покажите чек, Виталий Андреевич, криминалистам. Надо точно знать, кем все это написано.
Чем дальше продвигалось следствие, тем чаще задумывалась я: что заставило двух женщин пойти на преступление? А сомнений в том, что они преступницы, у меня не осталось. Когда, кем были «запрограммированы» в их душах нравственные пробелы, приведшие обеих к катастрофе? Росли, учились, дышали они одним воздухом со сверстниками, читали одни книги, смотрели одни фильмы. Нет ведь каких-то крупных надломов в их судьбах! Сколько раз я задавала себе эти вопросы! Порой мне казалось, что ответы на них искать вовсе не надо. Поддавшись однажды искушению, поверив в безнаказанность, Корнева и Пащенко уже не могли остановиться. Они продолжали игру с огнем.
Безусловно, обстоятельства во многом позволяли Корневой и Пащенко запускать руки в государственный карман.
…Несколько дней я пробыла в командировке в небольшом районном центре на севере области, где располагалась одна из партий Гипроавтодора. К ее начальнику у следствия появились вопросы. Вернулась из командировки вечером. Когда вышла на привокзальную площадь, на улицах уже горели светильники. В городе было зябко, влажно — стояла поздняя осень, предзимье.
Стылый воздух, казалось, был наполнен тонким перезвоном невидимых крохотных льдинок.
Два моих домашних скептика, муж и дочь-семиклассница, давно и надежно привыкшие к моим бесконечным и неожиданным командировкам, к обязательным дежурствам в прокуратуре и другим малоудобным для семейной жизни обстоятельствам, встретили меня новостью.
Едва Лена открыла мне дверь, взяла из рук портфель, чмокнула в щеку, на кухне вдруг пронзительнозаливисто залаял щенок. Из-за открытых дверей выкатился маленький, лохматый черно-белый комок и бросился мне под ноги.
— Мамочка, не бойся. Это ведь Пушок, он не кусается.
— Какой Пушок? Откуда он здесь взялся? — напустилась я на Лену.
— Папа мне принес, чтобы не скучно было, — она взяла в руки щенка. Всклоченная, испуганная мордашка Пушка, с темной влажной кнопкой носа, была очень сердитой.
— В следующий раз приедешь, позвонишь, а тебе откроют совершенно чужие люди, — послышался из кухни голос мужа. — Здравствуй, — он вышел мне навстречу.
— Почему же чужие?
— Потому, мамочка, что мы можем переехать на новую квартиру. Папе уже сказали об этом на работе. — Лена все еще прижимала к себе лохматое существо.
— Ничего, Лена, мы маме записку с адресом оставим. Точно?
— А я напишу ее на немецком языке. Пусть переводит, — Лена засмеялась, опустила щенка на пол. Он тут же снова принялся лаять на меня, решительно загородив проход в комнату.
— Не надо, Пушок, это мама, — Лена взяла меня за руку. — Пойдем, мама, я соскучилась по тебе. Ты так долго была, в этой своей командировке. Расскажешь, где была?
Расскажи, расскажешь… Расскажи о бабушке, о работе, о войне расскажи… Эта просьба повторяется особенно часто. Дочка одолевала меня своими бесконечными «расскажи», кажется, с тех пор, как научилась говорить. Я и рассказываю.
Расскажи о войне…
Что знаю я о том страшном времени? В детской памяти сохранилось неосознанное, смутное прикосновение к ней. Война вошла в мою жизнь теплым, солнечным днем позднего лета 1941 года. Мне было всего шесть лет. В полдень за нашим селом, у речки, разорвали тишину автоматные очереди. В синем безоблачном небе распластался черной птицей самолет. Я видела, как со старого казачьего кургана торопливо спускались цепочкой к реке чужие люди.
Расскажи о войне…
Моя девочка! Знала бы ты, как нелегка твоя просьба. Войну я познала умом шестилетнего ребенка, но до сих пор не могу растворить в памяти этот камень, брошенный в мое детство. Два года мое село находилось в оккупационной зоне. По его улицам ходили чужие люди, урчали машины, вздымали пыль тяжелыми копытами упитанные лошади. Немцы отобрали у нас улицы, и мы играли на тесных задворках, в огородах. Стоило нам расшуметься — приходил кто-нибудь из старших и говорил: тише, дети, комендант едет. Комендант и пятеро полицейских в черных мундирах блюли в селе «арийский порядок»: не раз пускал в действие свою плетку комендант Тернер. Особенно тогда, когда уводили со дворов скот, выгребали из рундуков остатки зерна. Накричавшись в плаче, каменели в горе наши матери и бабушки. И кто-нибудь, не выдержав, бросал полицейским недобрые слова. Тогда свистела, рассекая воздух, плетка коменданта.
Детство… Отсюда приходят в наш мир добрые и злые, скромные и нахальные — разные люди. Без детства ничего не бывает; пока оно живет в наших сердцах, мы способны на многое.
Помню раскаленный зноем летний день. В теплой перегретой траве отчаянно кричит кузнечик. И потом — тишина. Странная какая-то, пронзительная и гулкая. Над речкой, над пришельцем из древности — курганом оборвались звуки жизни. На вершине кургана — люди. Один, другой, третий — редкой цепочкой спускаются сюда, вниз, к реке. Руки их лежат на темных крестах автоматов. Чужие люди идут к нашему селу, к нашему дому.
Недалеко, чуть правее, был мост — узкий, деревянный, для пешеходов. Они прошли по мосту, грохоча сапогами. Как будто это был их мост. Когда ударил с далекого взгорка одинокий пулемет, они упали под берегом, затаились, испугались.
Через этот мост они бежали обратно, в сорок третьем. Бежали, не успев натянуть свои зеленоватые мундиры. Здесь, на лобастом речном берегу, их настигла смерть.
На войне погиб мой отец. Исчез, пропал без вести. Он так и остался молодым. Мне сейчас на целых десять лет больше, чем было ему, погибшему. Мама до сих пор хранит страшную «квитанцию» минувшей войны — похоронку.
Я не знаю, где он похоронен. Лежит где-то под обелиском. Безымянный. А может, выбили нашу фамилию на мраморе, да я не знаю, где тот обелиск…
На войну уходили с именами, фамилиями, а остались многие лежать в земле неизвестными. Вот чем страшна война. В моем родном селе две братские могилы. Одна на площади, другая в школьном парке. Я не забыла, как тетка моя и другие бабы собирали их из могилок, разбросанных по полям. Привозили на телеге косточки и хоронили то, что осталось. При ком сберегся документик, не истлела бумага, сейчас фамилии на доске выбиты. На той, что у школы, одних лейтенантов семь человек обозначено.
А недавно, мне написали, зажгли на ней Вечный огонь. Пламя бьется прямо из звезды, как! из сердца. А я думаю: пройдут еще десятилетия, и те, кто за нами вырастет, кто войны не видел, — неужели холодными станут к обелискам? Неужели звезды эти останутся приметами давних дней? Была когда-то война, и белые камни свидетельствуют о ней. И все…
Нет, так не будет. Я верю — не будет.
В который раз мы встречаемся с Корневой? Не сразу вспомнишь. Для меня — это работа. Обычная и привычная. Я задаю вопросы. Если их выписать последовательно, многие из них покажутся странными, лишенными логики. Это, конечно, не так. Вопросы следователя рассчитанны, продуманны и логичны. От них зависит многое. Знает это и Корнева. Время, проведенное в камере предварительного заключения, наши частые «диалоги» принесли ей известный опыт. И он, к сожалению, не был моим союзником, опыт подследственной Корневой…
— Зинаида Ивановна, в июне вы получили из банка девять тысяч пятьсот рублей. Вот по этому счету. Взгляните на него, — начала я очередной допрос. — Деньги эти по кассе не оприходованы.
Корнева вертела в руках чек:
— Не помню сейчас. Разве все в голове удержишь?
— Скверная у вас память. Что ж, попробую вам помочь. Когда у вас была последняя ревизия, Зинаида Ивановна? Это вы должны помнить, верно?
— Два года назад. Примерно два, за точность не ручаюсь.
— В июне?
— Да-а-а, кажется, в июне, — неуверенно подтвердила Корнева.
— Не кажется, Зинаида Ивановна, а точно, в июне. Вот акт ревизии, смотрите число, подпись ревизора. Убедились?
Остро мелькнула в ее глазах тревога.
— Скажите, Герц, по вашему мнению, достаточно опытный, знающий ревизор? Какое она впечатление произвела на вас?
— Впечатление? — переспросила подследственная. — Обычное впечатление, нормальный ревизор, как все.
Я смотрю в ее глаза и замечаю, что вопросы о Герц Корневой не нравятся, она отводит взгляд в сторону.
— Значит, обычный ревизор… Никаких недоразумений у вас за время ревизии не возникало?
— Придирчиво больно вела себя. Случалось, спорили. А в общем, нормально разошлись.
— Вот, смотрите. Здесь, на обратной стороне чека, — я показала его Корневой, — вашей рукой написаны цифры и буквы. Что они означают? Вы можете объяснить?
— Нет, не могу объяснить. Не писала никаких букв и не знаю, что они значат.
— Это написано вашей рукой, Зинаида Ивановна, Установлено графологической экспертизой.
Я подала ей заключение.
Корнева долго изучала его, гораздо дольше, чем это требовалось для двух машинописных абзацев.
— Про буковки эти сказать ничего не могу…
И еще несколько раз благополучно добирались с подследственной до этого маленького вопросика: что означают буквы и цифры? Корнева упрямо повторяла: не знаю.
— Что ж, послушайте тогда меня. В июне, когда уже шла ревизия, вы попросили двух сотрудников вашего института, Копина и Шевченко, «развлечь» Герц: сопровождать ее в рестораны, на танцы, на загородные прогулки. Оба свидетеля допрошены, они дали показания. Копин и Шевченко признали, что на расходы вы дали им пятьсот рублей. Нам также известно, что ревизор Герц к своим обязанностям отнеслась, мягко говоря, несерьезно, легкомысленно. Ваши сослуживцы показывают, что только первые дни она тщательно проверяла документацию. Но вскоре почему-то охладела к делу. Вы и Пащенко ходили с ней обедать в ресторан, сопровождали ее в походах по магазинам. Потом появились Копин и Шевченко. Вы даете им крупную сумму денег. Странная щедрость. Всему этому, Зинаида Ивановна, должны быть объяснения…
Корнева молчала.
Я взяла чистый листок бумаги, крупно написала на нем два слова: Копин и Шевченко.
— Вот как можно расшифровать эту запись. Начальные буквы фамилий Копина и Шевченко соединили союзом «и». Получается «КИШ». Цифра «500» — это, по всей вероятности, сумма денег, выданная им на развлечения Герц.
Корнева притворно засмеялась:
— Шутите, Зоя Васильевна. Буковки, цифры могут обозначать все что угодно, не обязательно фамилии и деньги. А вы взяли и расшифровали, как вам надо. Так что угодно можно придумать.
Я оставила без внимания ее слова, терпеливо продолжала:
— Пойдем дальше, Зинаида Ивановна. — Я выписала на том же листке в столбик цифры: 2 + 2 + 5. — Считаем, сумма этих цифр — 9. Далее, если приложить к ней «500», обозначенную против «КИШ», то получится девять тысяч пятьсот. На такую же сумму выписан и этот чек. «Приход» равен «расходу». Это тоже случайность? Такая же, как и обозначенное здесь время — июнь месяц? Не слишком много совпадений?
Передо мной сидела прежняя Корнева — настороженная, с непроницаемой маской на лице. В комнату заползали сумерки. Я зажгла верхний свет, он мягко разлился по кабинету.
— Я много всяких бумаг выписывала и подписывала. Работа была такая… Про эту запись ничего не могу сказать. И вообще я протестую, — Корнева резко встала со стула. — Вы навязываете мне все это. Протокол я не подпишу.
— Хорошо, Корнева, в таком случае допрос продолжим завтра.
Было ясно, что, запираясь на допросах, отрицая очевидные факты, Корнева вряд ли надеялась на какое-то чудо. Зачем же тогда умышленно запутывала расследование? Кто она такая, эта Корнева? Умная, расчетливая, лишенная нравственных принципов — или просто запутавшаяся в отношениях с деньгами мошенница? Что ее побудило стать на путь преступления? Какая злая страсть ею двигала? Жажда обогащения? Обманчивая иллюзия доступности жизненных благ? Или это был эгоистический расчет: позаботиться о личном благе, чтобы не испытывать жизненных неудобств? А может быть, однажды запуталась, сошла с прямой дороги и увязла в топком месте… Механизм хищения, продуманный Корневой, не был изощренным, сложным. Преступницам сопутствовали «благоприятные обстоятельства»: фактически не вникали, как это должно быть, в дела бухгалтерии директор, главный инженер филиала, формально проверялись балансовые отчеты Гипроавтодора в головном институте.
Я не однажды задавала вопрос и Корневой, и Пащенко: зачем им нужно было столько денег? По предварительным подсчетам, им удалось похитить свыше пятидесяти тысяч рублей. Куда девали их, на что тратили? Важно было выявить их устремления, жизненные «цели».
Непросто складывалась жизнь Зинаиды Ивановны Корневой. Сколько раз я перебирала в памяти, прокручивала мысленно разноцветные «кусочки» этой жизни, чтобы получить ответ на вопрос: когда произошел нравственный надлом, отчего появилась трещина в этой судьбе? И никак не находила четко обозначенной точки, от которой можно было бы проследить нравственное разрушение личности. Таких точек оказалось несколько, порой малоприметных, но всегда взаимосвязанных, друг друга объясняющих и дополняющих.
…Потускнела, отодвинулась в памяти их свадьба — буйная, обильная, щедрая. Не поскупился на расходы для дочери Иван Корнеевич Зотов. Закупил в рыбкоопе бочку соленой горбуши, завез в дом две мясные туши, купил четыре ящика водки. Собрал скрепя сердце прибереженный к базарному дню урожай овощей с дачного участка. Три ведра помидоров одних снял. Минуй этот овощ свадебный стол, на базаре Иван Корнеевич за него кучу денег взял бы. Жалко было упускать такой шанс, но проявил он по этому случаю уступчивость самому себе. Помнят пусть гости долго, как Иван Корнеевич Зотов свою Зинку замуж отдавал.
Гоша, жених Зинкин, тестю не понравился, не прилег к душе. Но принимать его в доме Зотовых надо было достойно — зять же, куда теперь деваться. Работал Гоша паркетчиком в ремстройучастке, зарабатывал хорошо. Вроде бы и претензий к выбору дочери особых не было, но в глубине души Иван Корнеевич чувствовал ничем не объяснимое недоверие к зятю.
Как-то, когда примелькался перед их домом рыжий паркетчик, Иван Корнеевич завел Зинку в дальнюю комнату, закрыл плотно дверь, постоял немного и, не услышав шарканья ног (Анна Петровна не пропустила бы возможности подслушать их беседу, да не уследила, наверное), спросил:
— Ты, Зинка, в замуж собралась, это я одобряю. Пора тебе, девка, не век же на моей шее сидеть. Да вот жених твой не по нраву что-то мне. Чем приворожил?
— Добрый он, ласковый…
— Приласкал, значит. — Иван Корнеевич подошел поближе к дочери, остро полоснул ее коротким, жестким взглядом. — Чего поблекла вся, лицо, как лист бумажный? Молчи, молчи, сам соображаю, голова круглая, как у всех. Стало быть, отказать ему нельзя, а? Припозднились… Узнавал я в их ремучастке — Корнев этот хват, без денег сидеть не будешь. Живи, чего уж там, — закончил разговор, нашарил рукой в нагрудном кармане армейской гимнастерки смятую пачку «Прибоя». Вытащил папиросу, стукнул гильзой по толстому ногтю, прикурил. — Иди, мамке объяви. Готовьтесь к свадьбе потихоньку.
— Спасибо, отец, — тихо прошелестела пересохшими губами Зинка.
— Погоди-ка благодарить, девка. Как жизнь свою дальнейшую направлять будешь, учить мне тебя поздно. Но как я жил — видела поди, наблюдала. Вот и смекай, что к чему. Дачу, пока сил хватит, сам содержать буду. С огорода пользоваться будете, не запрещу. Но держу я его для базара, не забывай. Вам на первых порах маленько подмогну на ноги стать. А там… сами располагайте.
После свадьбы прошло месяца три. Помалкивал, не вмешивался в дела молодоженов Иван Корнеевич. Но зять уловил нерасположенность тестя, стал звать Зинку жить самостоятельно, отделиться от родителей.
— Снимем комнатку и жить будем как все, Зинуля. Я уже подыскал жилье. Давай перейдем, а? Сами себе хозяева…
— Разве здесь нам места не хватает? В доме пустые комнаты, а мы — в люди… Отец осерчает, строгий он. Как ему скажем?
Гоша на время умолкал, избегая этой темы в разговорах. Вел он себя в доме Зотовых тихо. Деньги зарабатывал неплохие и все приносил Зинке, бросал их в верхний ящик комода — распоряжайся, мол. Зинка пересчитывала деньги, раскладывала на несколько тощих пачек, шевеля губами, прикидывала, куда и сколько выделить.
На восьмой месяц после свадьбы родила Зина дочку. Но событие это видимых перемен в дом Зотовых не принесло. Иван Корнеевич спустя неделю после того, как вернулась Зина из роддома, выбрав момент, когда дома не было ни Гошки, ни Анны Петровны, вытащил из-за стеклянной рамки с фотографиями, висевшей на стене, завернутую в газетный обрывок пачку десятирублевок, пересчитал их, приоткрыл дверь в комнату Зины, спросил:
— Войтить хочу, не кормишь дитенка?
— Входи, папа, спит Алька.
— При старой жизни крестины в таких случаях полагались. Да вы теперь иначе понимаете все. Тут вот тебе, — Иван Корнеевич помолчал, замешкался, — словом, деньги возьми от меня. Купи, что надо.
Год просидела Зина с маленькой Алькой, а после декрета приняла крохотный продовольственный магазинчик на одно рабочее место, принадлежащий торговому ведомству речного пароходства. Располагался он недалеко от дома — удобно в перерыв сбегать.
Прожили Корневы несколько лет. За это время у пятилетней Альки появились брат и сестра. Тесновато становилось в доме Зотовых. Постаревший Иван Корнеевич, однако, теснотой в доме никого не корил — сказывались годы. К этому времени вышел он на пенсию, решил строить на дачном участке большую теплицу для ранних овощей. Завез трубы, добыл нужное оборудование. Делал все один, даже Гошку приглашал только для тяжелой работы. Однажды попытался приподнять приготовленное для заготовки бруса бревно кедрача. Обхватил конец жилистыми руками, рванул вверх. Вдруг острая, пронзительная боль прошила поясницу. Облил тело холодный, липкий пот. Выпустив из рук брус, долго не мог разогнуться. Пошли перед глазами серые водянистые круги, руки и ноги дрожали, во рту пересохло.
Болел Иван Корнеевич недолго. Умер поздней осенью, когда на лужах уже окреп первый лед и слабое солнце несмело отражалось в его панцире.
Зина к тому времени уже успела сменить не один магазин. Меняла их не по собственной воле. В продмаге проработала около года, но первая же ревизия обнаружила недостачу. Сумма была небольшая, поэтому старичок ревизор, закончив проверку, предложил Корневой тут же внести деньги и на этом ревизию благополучно завершить. Из магазина унес тот старичок в портфеле пять бутылок молдавского коньяка.
Из бакалеи Корнева ушла сама, не дожидаясь ревизии: хозяйственная сумка ее слишком часто оказывалась тяжелой — продукты для дома она почти не покупала, выкручивалась на «экономии» в магазине.
Наконец приняла небольшой летний павильон, пристроенный к забору городского парка. Эта торговая точка, несмотря на небольшой, но ходкий ассортимент товаров, пришлась ей по душе. Вино на разлив, пиво в «деревяшке» не выводились. Место для торговли было бойкое, шумное — успевай поворачиваться. В городской парк шли на танцы молодые парни. Мимо парка лежал путь рабочих речного порта. Окончив смену, многие задерживались у выкрашенного в ядовито-зеленую краску павильона.
Дела у Корневой шли здесь бойко. Из месяца в месяц она перевыполняла планы, начальство было довольно, хвалило расторопную буфетчицу. А каждая проданная бочка пива, вина оставляла кое-что Корневой. Подсчитывая в конце работы выручку, Зинаида Ивановна обнаруживала «лишние» деньги — набегала копейка К копейке: от недолитого чуть-чуть вина, пивной пены, недовешанных порций колбасы или вареной курицы.»Излишки» эти Корнева забирала себе. Дома завораживала деньги в бумажки и прятала в укромных уголках.
Гоша после работы и особенно в выходные дни не забывал зайти в павильон, выпить кружку-другую пива, пропустить стаканчик вина перед обедом. Да так зачастил, что Корнева испугалась.
— Сопьешься, алкоголиком станешь! Ноги чтобы твоей больше здесь не было, домой ходи обедать или в столовку! — скандалила Корнева, запретив Гоше появляться в павильоне.
Спохватилась, да поздно. Слабохарактерный, безвольный муж быстро пристрастился к алкоголю. Почти каждый вечер являлся домой «тепленький», заплетающимся языком «уважал, ценил Зинулю», а потом засыпал там, где побеждал его пьяный сон.
Зинаида Ивановна обшаривала карманы мужа, выбирала из них смятые рубли и «трешки». По утрам выдавала семьдесят копеек на папиросы и обед.
— Господи! Да что же мне с тобой делать, — причитала она. — Вот наказание господне, алкоголик проклятый. Детей бы постеснялся.
Гоша был неплохим паркетчиком, да и в других ремонтных делах поднаторел — его часто приглашали отремонтировать квартиру, уложить паркет… Работа оплачивалась хорошо, отбоя в желающих обновить квартиру не было.
Зинаида Ивановна, крепко обжившись в зеленой «деревяшке», чувствовала себя здесь полновластной хозяйкой. Осмелев, стала приторговывать из-под прилавка «беленькой», строжайше запрещенной прейскурантом. До ходы ее росли, всю дневную выручку она частенько делила теперь так, что значительную ее часть уносила домой.
Однажды в конце лета в павильон нагрянула ревизия.
Корнева похолодела, сердце замерло. «Попалась!» Как глупо она попалась… Накануне вечером Зинаида Ивановна унесла домой около сорока рублей из дневной выручки.
Ревизоры споро взялись за дело. А Корнева так и не могла побороть страх, ее не покидало чувство обреченности. К вечеру пожилая ревизорша объявила:
— Не сходится у тебя сумма, недостача приличная. Будут неприятности.
— Как же недостача, откуда? Господи, да откуда же она взялась? Я же старалась аккуратно все делать. Тут место проклятое, одни пьяницы целый день крутятся! Доторгуешься с ними, — оправдывалась Корнева.
Женщины слушали ее и молчали.
— Вы мне не верите? Не себе же я эти деньги взяла! Неопытная — вот и проторговалась.
Ревизоры помолчали, посмотрели друг на друга. Лишь когда не на шутку перепуганная, плачущая Зинаида Ивановна грохнулась перед ними на колени и запричитала: пожалейте, трое детей на руках, — женщины попытались ее успокоить. Корнева встала, подошла к прилавку, продолжая всхлипывать. Наступило тягостное молчание. Плачущая Корнева вызывала жалость.
— Давай-ка, голубушка, ищи деньги, неси сюда, в павильон. Мы подождем. Два часа тебе хватит, найдешь такую сумму?
— Найду, найду я деньги.
— Ну, спеши. Внесешь деньги при нас, такой и акт составим. Может, и напрасно делаем это, да жаль твоих детей.
После этого случая Корнева решила оставить торговлю. Вспомнила о своем дипломе учетно-кредитного техникума, отыскала его среди старых бумаг, повертела в руках…
Работу Зинаида Ивановна нашла довольно быстро — приняли бухгалтером в строительный трест.
Гоша после злополучной ревизии словно очнулся от запоев, стал приносить домой деньги, даже «левые» заработки, перестал пить.
— Как же, Зинуля, откуда такая недостача большая? — допытывался он у жены.
— А вы ели-пили всем домом на какие шиши? Куда я сумку каждый вечер тащила? Соседям, да? — кричала Зинаида Ивановна.
— Ну-ну, хорошо, успокойся, Зинуля, — уходил от неприятного разговора Гоша.
Из бухгалтерии стройтреста она вскоре уволилась. Сменила еще два места, пока не подвернулась должность старшего бухгалтера в Гипроавтодоре.
Лайнер вздрогнул, выпуская шасси, накренился на левое крыло. В салоне стало темнее — самолет вошел в плотную облачную пелену. С каждой минутой мы приближались к Москве.
Еще через полчаса самолет тяжело опустился на бетонное поле Домодедовского аэродрома, оставляя на бетоне широкие темные полосы от пригоревшей резины, и остановился почти у самого конца посадочной полосы. Затем развернулся и покатился к аэровокзалу.
— Товарищи пассажиры, наш рейс окончен…
Экипаж желал нам всяческих удач в столице.
Москва встретила слякотью, сырым холодом. Сверху прорывался редкий мокрый снег.
В отделении милиции аэропорта нас с Якушкиным дожидались сотрудники УБХСС МВД СССР Зерновский и Вахрушев. Вскоре темно-вишневая «Волга», обгоняя вереницу экспрессов на кольцевой дороге, спешила в Москву, на Петровку. По дороге Вахрушев рассказал, какая работа по нашей ориентировке уже проведена. Удалось установить, что вскоре после возвращения из нашего города Роза Яковлевна Герц из головного института уволилась. Сейчас преподает в химикотехнологическом техникуме. Живет вдвоем с матерью, занимает комнату в коммунальной квартире. Соседи показывают, что Роза стала модно одеваться, сменила в квартире старую мебель на новую, купила телевизор. Все перемены объясняет тем, что получила ряд гонораров за публикации стихов в столичных журналах. Стихи ее в самом деле напечатали в то время один журнал и две московские газеты. Гонорары Герц выплачены обычные, мебель на них разве что в кредит можно купить. Те же соседи показывают, что Роза и ее мать по-прежнему живут замкнуто. В Москве проживают родственники Герц — семьи двух братьев погибшего на войне отца Розы. С ними Роза не поддерживает близких отношений.
— Вот в основном все, что удалось установить, — закончил Вахрушев.
План предстоящих действий мы разрабатывали на Петровке. Сводился он к следующему: произвести опросы сотрудников головного института, выяснить связи Герц, изъять документацию, которую в институт представляла Корнева, и так далее.
Начали с того, что вызвали на Петровку Герц.
Черноволосая, невысокого роста женщина, немного сутулясь, вошла в кабинет.
— Проходите, садитесь, вот сюда, Роза Яковлевна. Правильно я вас назвала?
— Да. Роза Яковлевна Герц, — повторила она. — А что случилось? Может быть, мне объяснят, почему я здесь? Зачем меня сюда вызвали?
— Обязательно объясним, Роза Яковлевна. Садитесь.
Лицо Герц, выражающее озабоченность, показалось мне грубоватым: крупный нос, выпуклые темно-карие глаза под широкими темными бровями.
— В прошлом году вы проводили ревизию в одном из филиалов Гипроавтодора. Помните? Сейчас там расследуется дело о хищении денежных средств из кассы филиала института. К уголовной ответственности привлекаются главный бухгалтер Корнева и кассир Пащенко. Следствие заинтересовал акт ревизии, составленный вами. Не могли бы вы рассказать нам подробнее, как проходила тогда ревизия?
Герц сцепила пальцы так, что на них побелели костяшки.
— Это была не единственная моя ревизия, подробности не держатся в голове… Но если так надо, нельзя ли мне посмотреть акт? Так лучше вспомню ревизию.
Мы переглянулись с Вахрушевым.
— Пожалуйста, вот акт, читайте, — Вахрушев взял из папки лист и протянул его Герц.
Герц внимательно изучала акт несколько минут. Наконец положила на стол.
— Что я могу сказать? Ревизия была обыкновенная. Когда я проверяла бухгалтерию, у Корневой крупных нарушений не оказалось, разве только несколько мелких неточностей — их нарушениями не назовешь. Я потому и не внесла их в акт. Чего-то значительного не обнаружила. Может быть, после моей ревизии…
— Роза Яковлевна, и после вашей ревизии, и еще задолго до нее там похищались деньги.
— Какой ужас!
— На тот день, когда вы начали ревизию, сумма похищенных денег составила несколько десятков тысяч рублей. Для достоверности могу ознакомить вас с промежуточным отчетом, составленным ревизорской группой. — Я открыла папку. — Хотите познакомиться с этим документом?
— Да, хочу, если можно.
Ревизорский отчет Герц изучала тщательно. Лицо ее время от времени то покрывалось розовыми пятнами. то вновь бледнело. Платком она вытирала вспотевшие ладони.
— Ужасно! Какие негодяи! Как же так можно! Да они же преступницы!
— Эмоции, Роза Яковлевна, нам не нужны. Предпочитаем факты. Сколько дней вы проводили тогда ревизию?
— Недели две, наверное…
— Точнее — шестнадцать дней. Шестнадцать дней работали и не обнаружили никаких нарушений? Кроме, как вы сказали, нескольких мелочей? Не верится, Роза Яковлевна.
Я давала Герц маленький шанс найти объяснение, и она им воспользовалась. Я даже догадывалась, как она это сделает.
— Товарищи следователи, хочу, чтобы вы меня правильно поняли, — начала Герц. — Я экономист по образованию, ревизорскому делу не обучена и плохо его знаю. Теперь понимаю, как ошиблась. Надо было все документы обязательно стыковать, а я этого не сделала. Проверила журнальные ордера «касса», «банк», «подотчетные лица». Вроде бы все было в порядке. — Она помолчала немного и добавила: — Отправляя меня на ревизию, в командировку, наш главный бухгалтер заверила, что Корнева — специалист опытный, знающий, что, мол, трудностей не будет.
— Арестованные Корнева и Пащенко на следствии утверждали, что из похищенных денег они дали вам пять тысяч рублей. Вы брали взятку?
— Они так говорят? Это ужасно! Какая злая неправда, товарищ следователь. Они клевещут, — пыталась парировать удар Роза Яковлевна.
— Что ж, познакомьтесь сами с показаниями Корневой и Пащенко. — Я протянула Герц протоколы. Она взяла их нерешительно, в глазах блеснули слезинки. Герц читала бумаги торопливо. Прочитав их, положила листки на стол и вдруг, сжав небольшие свои кулачки, часто-часто застучала ими по коленям.
— Дрянь, подлая дрянь! — Слезы покрыли ее лицо. Она выкрикивала гневно и зло: — Какая же дрянь!
Вахрушев вышел из кабинета и скоро вернулся с пузырьком валерьянки. Налил в стакан воды, отсчитал в него капли и подал Герц. Она выпила лекарство.
— Я плохо себя чувствую, — вытирая слезы рукой, сказала Герц.
— Хорошо, Роза Яковлевна. Продолжим наш разговор в другой раз. Сейчас врач окажет вам помощь.
Коммунальный дом, где жила Герц, был старым особняком, возведенным еще в начале века. Дом стоял в глубине двора. Три его этажа с узкими окнами прикрыты от солнца мощными кронами старых тополей. Стены выкрашены в теплый кремовый цвет, отчего дом казался высоким и светлым. Это был уголок старой Москвы, каких в столице осталось уже не так много.
Обойдя дом, мы вошли во двор и увидели подъезд с металлическим козырьком — навесом от дождя: старые выщербленные ступеньки, хорошо отмытые, две решетчатые скамейки, матовый шар ночного фонаря. Поднялись на второй этаж и остановились у двери с цифрой «7». На звонок дверь открыл невысокий сухонький старичок, седоголовый, с жидкой бородкой. Мы поздоровались.
— Скажите, дедушка, в квартире Герц кто-нибудь есть?
— А-а-а, — протянул старичок. — Вы к ним? Проходите. Софья Львовна дома. Проходите, будьте добры, — удивительно мягким и молодым тенорком, по-московски «акая», приговаривал старичок, пропустив нас в коридор. Он подошел к одной из трех дверей, тихо постучал: — Софья Львовна, к вам гости пожаловали. Принимайте!
За дверью коротко звякнула задвижка, и в коридор вышла пожилая женщина с книгой в руке. Вместо закладки из книги торчали очки.
— Здравствуйте, — неуверенно поздоровалась Софья Львовна. — Вы, наверное, к Розочке. Так ее сейчас нет дома. Извините. Будет к вечеру.
— Мы хотели бы поговорить с вами, Софья Львовна, — Вахрушев взялся за дверную ручку. — Только не здесь, не в коридоре.
Старшая Герц еще больше растерялась, пригласила в квартиру.
— Прошу, проходите. Прошу вас, — торопливо повторила она.
Мы зашли в комнату и здесь представились, показали хозяйке удостоверения.
— Софья Львовна, есть санкция прокурора на обыск в вашей квартире, — продолжал Вахрушев.
— Обыск? Почему обыск? Что вы искать у нас намерены? — с недоумением переспрашивала старшая Герц.
Пока Вахрушев ходил за понятыми мы с Якушкиным начали знакомиться с жильем Герц. Комната была большая, с двумя окнами, но разделена на две половины книжными шкафами. В передней половине, Софьи Львовны, в углу, стоял телевизор, вдоль противоположной стены — стулья темно-зеленой обивки, в углу — кресло, рядом — диван такого же темно-зеленого цвета. На половине Розы Яковлевны стояли диван-кровать и кресло, полированный стол, заваленный книгами, журналами. Изящный высокий торшер.
Вскоре вернулся Вахрушев с понятыми.
— Ваша дочь, Софья Львовна, подозревается в преступлении. Нас интересуют деньги, драгоценности, принадлежащие ей.
— Какие же у нас драгоценности? Откуда у Розы могут быть деньги? Я ничего не понимаю, товарищи, — Софья Львовна недоуменно пожимала плечами. — Мы живем скромно, сами видите, — все перед вами, на виду.
В присутствии понятых, среди которых оказался и встретивший нас старик, мы приступили к обыску. Осмотр шел довольно быстро. Затрудняли его, правда, книги: их было немало и с ними предстояло повозиться — каждую надо перелистать, тщательно осмотреть корешки, прощупать обложки. Все втроем мы принялись за книги.
Когда неосмотренных книжных томиков оставалось десятка три, в руках Якушкина оказался толстый, в потертой обложке том словаря Эфрона и Брокгауза. Якушкин неторопливо перелистал страницы, прощупал корешок и вдруг протянул книгу мне:
— Кажется, что-то есть. Посмотрите вы, Зоя Васильевна…
Я взяла книгу, осторожно пропустила палец между страницами и корешком обложки. Палец уперся во что-то мягкое, хрустящее.
— Прошу вас, товарищи понятые, подойдите ко мне. Вы тоже, Софья Львовна.
Я поставила словарь на стол, попросила у хозяйки пинцет и с его помощью осторожно извлекла из корешка узкий пакетик из хрустящей бумаги. Когда развернула пакет, в нем оказалась чековая книжка на предъявителя на три тысячи рублей.
— Вот и деньги, Софья Львовна. А вы говорили… Чья это книга?
— Наша книга, — Софья Львовна подошла к столу. — Но боже мой! Такие деньги! У нас с Розочкой сроду их не было… У Розы зарплата невелика, у меня пенсия. Откуда же такие деньги?
Все молчали, понимая неловкость положения хозяйки квартиры. Софья Львовна между тем неуверенно предположила:
— Вы знаете, эти книги подарил моей Розочке дядя, так, может быть, они там раньше были спрятаны, эти 'деньги?
— Это мы вскоре выясним, Софья Львовна, обязательно. Значит, вы ничего не знали об этой чековой книжке?
— Нет, и Розочка тоже не знает.
Я принялась составлять протокол обыска. Кроме чековой книжки на предъявителя изъяли две толстые тетради — дневник Розы Герц, приобщив его к делу.
Вечером в гостинице мне предстояло знакомство с дневником Розы Герц. Я включила настольную лампу, придвинула к столу кресло, открыла толстую тетрадь в коричневом коленкоровом переплете. В левом углу первой страницы стояла цифра «1», а чуть ниже крупными буквами написано: «Promi». Странная надпись — так обычно врачи пишут на рецептах, когда выписывают себе лекарство. «Promi» в переводе с латыни значит «для себя». Герц писала дневник для себя, это ясно и без предупреждения. Дневники вообще пишут для себя. Их редко позволяют читать посторонним.
Герц писала дневник около четырех лет. Часто это были короткие записки: как прошел день, где была, кого встретила, что купила и так далее. Встречались страницы, написанные на одном дыхании, это были исповеди перед собой, откровенные и не всегда радостные. Записи Роза вела сумбурно, с какой-то яростной жаждой оправдать свое понимание жизни.
Из дневника Розы Герц:
«Вчера встретила возле «Березки» Людку Бодрову. Ну, пава какая-то! В новой шубе, шапка из соболей. Ног под собой не чует от радости. Похвасталась бирюзовыми сережками, говорит — папин подарок. Щедрый он — почти каждый месяц одаривает. Знаю, что это за «папаша».
Везет же этой дуре. В голове классическая роза ветров, единственная прямая извилина, а живет в свое удовольствие. Одевается как! Киношные звезды могут позавидовать. Поклонников, как четки, перебирает. И почему так несправедливо: одному — все, другому — крохи?»
«Господи, как надоело каждый раз возвращаться в этот коммунальный птичник. Шаркающие шлепанцами старушки, божьи одуванчики, вечно занятая ванна, кухня, провонявшая столетними супами, смрад подгоревшего сала. Вечно здесь кто-то чавкает, пристает с дурацкими расспросами: «Где, Розочка, время проводили? Слыхали новость: в театре на Таганке из-за билетов подрались, всю очередь в милицию забрали». Розочка, Розочка… Можно подумать, что я их очень интересую. Мама — наивный человек. Она привыкла ко всем и думает, что лучше и жить нельзя, как с этими облезлыми птичками. Сидит днями над своими книгами — и счастлива. Меня все здесь раздражает, надоело считать каждую копейку, выкраивать на каждое платье, туфли. Где мои золотые сережки с бирюзой?»
«Снова виделась с Г. Чем дольше мы с ним встречаемся, тем больше у меня желания расстаться навсегда. Адью, дорогой, наш роман закончен. Вчера снова жаловался. Поскандалил, видно, со своей шизичкой. Уйду, говорит, от нее. Может быть, и уйдет когда-нибудь. Да куда? К моей маме его не приведешь, с ее старомодной моралью киселя не сваришь. Что делать? Снимать квартиру? Глупо — рая в шалашах не бывает.
Ждать, когда квартиру дадут? В нашей конторе это делается с периодичностью мировых войн. Жуткая перспектива. И ничего у нас с тобой, миленький, не получится. Не та музыка!»
Подобных записей было много в первой тетради. Чтение их удовольствия не приносило, но я читала внимательно.
Во второй тетради обнаружила любопытную запись: «Вернулась из командировки, была в Н. Хорошо съездила. Прямо-таки удачно!..».
Когда в кабинет на Петровку на очередной допрос ввели Розу Яковлевну, я увидела, насколько осунулось, побледнело ее лицо. В глазах билось безысходное отчаяние.
— Я подумала, Зоя Васильевна, — начала она, едва присев на стул, — и решила честно все вам рассказать.
— Очень рада такому решению. Слушаю вас внимательно, Роза Яковлевна.
— Знаете, я ведь тогда ревизию в Н. толком не проводила. Начала, но не довела ее до конца…
— Почему же?
— Так получилось… И Корнева, и Пащенко сразу произвели на меня хорошее впечатление. Никаких сомнений в их честности, порядочности у меня не возникло, я привыкла людям доверять. Зинаида Ивановна и Валя были ко мне внимательны и предупредительны. Познакомили с двумя милыми и симпатичными молодыми людьми. Славные ребята, одного звали Александр, другого — Виктор. Вы поймите меня правильно. Я женщина одинокая, мужским вниманием не избалована. Как бы вам все объяснить… Ну, словом, я влюбилась. С Сашей мы ходили на пляж, в парке гуляли, он показывал город, много рассказывал. Вечерами бывали в ресторанах. Как пролетели почти все дни командировки, я и не заметила. Надо было возвращаться в Москву, а я ревизию не закончила. Ну, с помощью Корневой составили акт. Конечно, я виновата, признаю. Допустила халатность, поверила им… За это готова отвечать. Но, Зоя Васильевна, никаких денег, взятки я не брала, поверьте, — закончила свою речь Роза Яковлевна.
— Роза Яковлевна, а я-то думала, раскаяние нашло. А вы? Хорошо, вот чистый бланк протокола допроса, запишите здесь все, о чем так чувствительно рассказали мне.
Герц с готовностью взяла бумагу и ручку. Несколько минут она старательно что-то писала, иногда останавливалась, задумывалась и снова продолжала писать. Наконец подала листок бумаги и спросила:
— Теперь вы разрешите мне уйти отсюда? Я все рассказала и ничего добавить не могу…
— Не спешите, Роза Яковлевна. Мы провели обыск в вашей квартире. Необходимость обыска диктовалась интересами расследования. Кстати, у вас неплохая библиотека, откуда столько редких книг?
— Часть мне подарил дядя… Он всю жизнь собирал книги.
— В вашей библиотеке, в одном из томов словаря Эфрона и Брокгауза, была обнаружена чековая книжка на предъявителя на сумму три тысячи рублей. Можете вы объяснить, что это за деньги и откуда они у вас?
Такого удара Герц не ожидала. От неожиданности она встала со стула, потом снова опустилась на него и опять поднялась.
— Какая чековая книжка? Какие деньги? При чем тут словарь? Я вас не понимаю… — растерянно переспрашивала она.
— Вот эта самая чековая книжка, познакомьтесь. Заодно почитайте и протокол обыска.
— Это какое-то недоразумение, — не сдавалась Роза Яковлевна.
— Вот вы и разъясните это недоразумение.
— Может быть… Знаете, библиотека от дяди досталась. Может быть, это его деньги? Спрятал когда-то, да и забыл. Он старенький был, болел часто. Умер неожиданно.
«Вашего дядю звали Исаак Львович?
— Да.
— Когда он умер?
— Три года назад.
— Ну вот видите, покойный здесь ни при чем. Деньги, Роза Яковлевна, положены в сберкассу № 1693/23 позже.
— Не знаю, право, не знаю. Наверное, кто-то спрятал ее туда. — Она показала пальцем на чековую книжку.
— Вы давали кому-нибудь словарь? Читать?
— Не припомню сразу, кому, но читать его у меня просили.
— Значит, это не ваши деньги, Роза Яковлевна? Зря вы упрямитесь. В сберегательной кассе мы изъяли корешки чеков, по которым вы получали раньше деньги, — их было пять тысяч. Корешки заполнены вашей рукой. — Я положила перед Герц корешки чеков. — Почерк ваш, подпись ваша. Что скажете?
— Не мой почерк, хотя и похож. Разве не бывает одинаковых, похожих почерков? — с надеждой в голосе спросила допрашиваемая.
— Похожие бывают, одинаковые — нет.
Герц молчала. Она была подавлена.
— Рекомендую, Роза Яковлевна, рассказать все честно. По закону чистосердечное признание смягчает вину. И суд может это учесть при вынесении приговора.
Роза Яковлевна резко подняла опущенную голову, повернулась ко мне:
— Меня что, судить будут?
— Вы совершили преступление. Оно наказуемо.
В Москве наша группа задержалась. Для следствия важны были малейшие сведения о преступниках. Собирали мы их по зернышку, по крупицам, в беседах с бывшими сослуживцами Герц, с теми, кто знал Корневу. Работницы бухгалтерии института рассказали один эпизод, который проливал свет на облик Корневой. Приехав однажды в Москву с отчетом, она обходила массу магазинов, искала какой-то дефицитный товар. В очереди у Корневой вытащили кошелек с деньгами. О своей беде она рассказала сотрудницам бухгалтерии института. Со слезами на глазах разыграла трогательную сцену несчастной матери, которой не на что даже гостинцев детям купить. Отзывчивые женщины обошли сотрудников института, собрали «пострадавшей» тридцать рублей.
Откуда было знать им, что украли у Корневой не тридцать рублей, а около трех тысяч и что через день после этого Пащенко переслала ей телеграфом нужную сумму.
Вскоре дела свои в Москве мы закончили. Перед отъездом вся группа собралась подытожить результаты расследования.
— Сергей Сергеевич, выражаем вам искреннюю благодарность. Помогли вы нам хорошо, и без вашей помощи вряд ли мы смогли бы так быстро управиться, — обратилась я к Вахрушеву. — Завтра мы улетаем. Герц забираем с собой.
— Рады были вам помочь, уважаемая Зоя Васильевна. Женская логика в нашей следственной работе дает, оказывается, самые неожиданные результаты. Не все нарушители законов согласятся на встречу со следователем-женщиной.
— Нарушителям законов должно быть одинаково, кто ведет расследование. Следователи женского пола появились значительно позже и самих законов, и попирающих их преступников.
— Парадокс истории, Зоя Васильевна, — съехидничал Вахрушев.
— В ее глубинах масса парадоксов. Например, правовых. Сменяли друг друга общественные формации — утверждались различные критерии дозволенного. А преступность существовала во все времена. Значит, порочен сам человек? К чему только не приводили эти заблуждения. Вначале Ломброзо, затем Фрейд так «препарировали» человека, что он казался дьяволом в человеческом облике. Это заблуждения, пусть печальные, но человечество искало в них ИСТИНУ!
— Истина известна: преступление — результат какого-то противоречия между личностью и обществом. Резкое столкновение их интересов, конфликты между стремлением одного человека или группы людей с интересами общественными. А мы с вами, Зоя Васильевна, эти преступные деяния должны предотвращать… Разные преступники бывают, одни — мелкие мошенники, другие — своего рода уникумы. Недавно в МУРе закончено следствие по так называемому дачно-строительному кооперативу под названием «Бархат». Жила в Москве женщина. Назову ее Марией Ивановной. Никакими особыми достоинствами и талантами не отличалась. Была у нее взрослая дочь, которую она представляла киноактрисой. Вскоре на Марию Ивановну появился материал: в течение нескольких лет она выдает себя за председателя дачно-строительного кооператива «Бархат». С помощью «взносов» на строительство дач присвоила свыше сорока тысяч. Была у Марии Ивановны и доверенность на ведение переговоров по вопросам оформления кооператива от крупного столичного театра, киностудии. Вела она список фамилий лиц, пожелавших построить дачи: генерал, ученый, артист, завуч школы… По этому делу было проведено сто шестьдесят допросов свидетелей и потерпевших, состоялось множество очных ставок, в десятки томов вместилась афера под названием «Бархат». Мария Ивановна оказалась незаурядной мошенницей. Желающих построить дачу в Подмосковье много. Мария Ивановна брала с них «взносы», давала расписки. Кто-то изготовил ей схему-чертеж предполагаемого дачного поселка «Бархат». За два года она хапнула десятки тысяч рублей. Два года ей удавалось водить за нос своих клиентов.
Мошенница учла острый дачный спрос, предложила тот товар, в котором многие нуждались. «Дачный комплекс» породил ядовитый микроклимат, в котором созрело преступление. И ваша Корнева ведь тоже смогла запустить руку в государственный карман благодаря обстоятельствам. Не окажись они благоприятными — не было бы преступления.
— Согласна. Обстоятельства прямо-таки идеальные для Корневой…
Самолет летел на восток. Мы возвращались домой. Внизу, под крыльями самолета, лежало белое одеяло облаков. Я смотрела в оконце, прикрытое синей пленкой, и видела, как иногда вздрагивала серебристая плоскость гигантского крыла. Земля была спрятана, скрыта от нас — как ни стремилась я увидеть ее, ничего не получалось.
А она была там, внизу, земля людей, земля с городами, полями и лесами, бесконечными между ними дорогами, лентами рек, зеркалами озер. Там жили люди с большими и малыми своими заботами. Далеко-далеко, где-то там, откуда яростно светило полуденное солнце, жила моя мама. Я вдруг увидела белостенный домик с голубыми ставнями окон, и мне показалось, что сейчас я лечу к маме…
Запыленный аэропорт в степи. Вот я выхожу из маленького, раскаленного от жары Ан-2. По серой ленте асфальта беззвучно плывет «Волга» — такси, и я сижу рядом с шофером. Воображение вело меня узкой тропкой к домику с голубыми ставнями. Во дворе метался в беззлобном лае Черныш, старый охрипший пес… Здесь живет мое детство, щемящее, трепетное время неизбывных воспоминаний. Война оставила на той земле зарубцевавшиеся раны. В огромной беспокойной степи, как бесплодные зерна, лежат тяжелые, с рваными зазубринами осколки — железный, непрорастающий посев войны. С той войны не вернулся мой отец. Маме осталось одиночество. Сперва мы с братом были при ней, выросли и разъехались, оставив ее одну. Я училась в институте, получила назначение на Дальний Восток. Нити, связывающие нас, оказались такими хрупкими! Раньше я часто бывала у мамы: отпуск ли, командировка — обязательно загляну хоть ненадолго. Сколько раз приглашала переехать к нам — она отказывалась:
— Я должна жить в этом доме. Отсюда ушел отец. Однажды я весь отпуск провела у мамы. Уже кончался сентябрь, но стояла теплая погода. Как-то я увидела, вишня под окном зацвела. Белые лепестки несмело светились среди пожелтевшей сентябрьской листвы.
Я позвала маму:
— Смотри, вишня почему-то зацвела!
Мама подошла к деревцу, потрогала ветку:
— Надо же, осень, а она… К добру ли знак этот?
— Какой знак, мама, причуды природы. Перестань…
— Я уже видела однажды такое. Когда ушел на фронт отец. В ту осень и Нагорных забрали немцы…
Я знаю эту историю. Она случилась осенью 1942 года. Нагорные жили неподалеку от нас. Василий, попавший в окружение молодой красноармеец, прибился в наше село. Его приняли в свой дом наши соседи Юдицкие. На младшей их дочери Соне он женился вскоре. Немцы не трогали Нагорного: не знали, что он окруженец, в селе его выдавали за местного. Неожиданно для всех Василий пошел охранником на небольшой железнодорожный полустанок, расположенный километрах в трех от села. Однажды ночью там полыхнуло огромное пламя, грохнули несколько тяжелых взрывов, эхом прокатились над ночной степью. На другой день в селе узнали: в воздух взлетел немецкий эшелон с горючим. Немцы арестовали несколько человек, среди них оказался и Нагорный. Дня через два его выпустили, даже на прежней работе оставили. Через некоторое время на полустанке вновь произошла катастрофа — столкнулись порожняк и эшелон с немецкими солдатами. Произошло это не в дежурство Нагорного. Но немцы приехали за ним. Они увезли обоих — Василия и Соню. В их доме остался трехмесячный ребенок. В селе говорили, что Нагорных кто-то выдал. Больше их никто не видел. Две сестры Сони после изгнания из наших мест фашистских оккупантов расспрашивали жителей, обошли окрестные села, но узнать о судьбе сестры и ее мужа ничего не удалось.
Об этом мне рассказала мама. Нагорный был связан с партизанами, и железнодорожная катастрофа на полустанке произошла не без его участия. А выдал его будто бы некий Фонарев. Когда я училась в девятом классе, захотелось узнать больше об этом предателе и предательстве. Расспрашивала очевидцев ареста Нагорных, но, кроме подробной картины самого ареста, ничего узнать не удалось. Галина Ивановна, старшая сестра Сони, на мои вопросы отвечала уклончиво:
— Зачем ты, Зоюшка, сердце тревожишь? Ничего не переменишь сейчас. Мертвых не воскресить, живым жить надо. Кто их предал? Был один человек, Фонарев его фамилия, струсил, побоялся за свою жизнь, указал на Василия. После каялся, на коленях перед нами ползал.
На околице села тогда стояла кузница. Мимо нее проходило шоссе — когда-то это была единственная хорошая дорога в степи. На ней и сейчас кое-где сохранилась брусчатка. На подъемах покоятся серые гранитные камни. Между ними растет трава.
Я часто ходила по этому шоссе. Свернув с него, надо было пройти нераспаханным взгорком метров двести. Серебристые стебли бессмертника царапают ноги, крошатся под ступнями сухие листья пепельной колючки. Вот это место. По углам большого прямоугольника хорошо видны оплывшие холмики. Кузница стояла здесь, но в нее угодила бомба и разнесла постройку. Ничего не осталось — четыре холмика по углам.
Почему Нагорный оказался в старой кузнице? Может быть, здесь он оборудовал тайник? Хранил оружие, взрывчатку? Или это было место встречи с партизанским связником? И кто знал, что Нагорный был тогда в кузнице, кто указал немцам? Жена? Наверное, нет, не могла она этого сделать. Фонарев? Какие отношения были у него с Нагорным? Откуда Фонареву было известно, что Василий находился в кузнице?
Я не могла найти ответы на эти вопросы. А людская молва указала на Фонарева. Наверное, не случайно. Фонарев, сын бывшего сельского лавочника, во время войны объявился в селе. Дружбы с оккупантами вроде бы не водил — работал охранником, как и Нагорный. Очевидно, он каким-то образом узнал о связях Василия с городским подпольем.
…С чердака кузницы Василий увидел крытую черную автомашину, остановившуюся у его дома. Видел, как из нее выпрыгнули эсэсовцы и торопливо вошли во двор. Он догадался, зачем пожаловали эти люди. Через узкое окошко ему хорошо были видны машина, солдаты. Они вывели из дома Соню.
О чем он тогда думал? Охватило его отчаяние или оставалась робкая, крохотная надежда? Когда шестеро врагов с автоматами в руках полукольцом стали приближаться к кузнице, он выстрелил. Один из эсэсовцев судорожно схватился за плечо. Василий недолго продержался: у него был пистолет и несколько патронов. Он расстрелял их все.
И сейчас, когда прошло уже столько лет после войны, я не забыла трагической истории Нагорных. И то, что я поступила в юридический институт, стала следователем, крепко связано с моими юношескими попытками узнать, как погибли эти люди, кто их предал.
В следственной практике редко бывают случайности, которые помогают, проливают свет на обстоятельства дела, способствуют выявлению новых доказательств чьей-то вины или, наоборот, невиновности. Об этом можно, очевидно, сожалеть, но полагаться на случайности не приходится. Хотя в книгах, фильмах, где героями являются следователи, подобные случайности происходят довольно часто. Мне на случайности не везет. Наша работа — поток будней, их бывает так много. Часто случается, что поиски истины — весьма отдаленная цель. Прежде чем доберешься до нее, проделаешь уйму работы неинтересной, казалось бы, даже ненужной, необязательной. Но лишь потом, когда все остается позади, когда цель достигнута, видна целесообразность всего проделанного. Сколько, скажем, времени уходит на планирование каждого следственного действия? А всего расследования? Кто это подсчитает?
В нашей работе важен не только факт признания или отрицания вины обвиняемыми. Сам процесс расследования должен заставить переступившего закон критически оценить себя, свои действия, поступки. Следователь может и должен вызвать даже у закоренелого преступника потребность в самоанализе. Если человек захочет заглянуть себе в душу и ты поможешь ему понять себя, утвердиться в одном, разубедить в другом — он начинает размышлять. И когда в этом долгом и нелегком процессе рождается прозрение — ты достиг главного. Это правда нашей работы. А теперь — о первой в моей следственной практике случайности.
Прошла осень, наступила зима. Нудные осенние дожди сменились частыми снегопадами. Небо над городом будто опустилось ниже, сблизился с землей горизонт. Выпавший накануне снег еще не потерял своей белизны. Он искрился, стрелял крохотными пронзительными лучиками на обочинах тротуаров, светился легкой голубизной под уличными фонарями, на ветках деревьев, козырьке светофора, на пластине автобусного указателя. В предновогодний вечер в половине одиннадцатого я оказалась на пустынной холодной улице. Редкие прохожие спешили в теплые дома. Иногда проскакивали такси — в такой вечер все торопятся. Минут двадцать я нетерпеливо дожидалась, когда остановится хоть одна машина. Мой оптимизм стал иссякать, я успела изрядно продрогнуть. Прошло еще несколько минут. Вдруг за моей спиной скрипнула тормозами бежевая «Волга» с шашечками. Водитель приоткрыл дверцу:
— Вам куда?
Я назвала адрес.
— Садитесь, довезем.
В машине было еще два пассажира: мужчина — он сидел на переднем сиденье, рядом с водителем, — и пожилая женщина. Я села рядом с ней. Водитель включил скорость, и «Волга» мягко тронулась с места. Минуты три мы ехали молча. Но потом шофер и пассажир возобновили, очевидно, прерванный остановкой разговор.
— И тебя еще не беспокоили? Даже не вызывали туда ни разу?
— Пока не трогают. Да и зачем я им нужен? При чем тут я? — ответил таксист.
— Нет, Леха, неужели ты ничего не знал, не догадывался? Ты ведь давно с ней?
— Ну как тебе сказать. Знать точно — не знал. Думки были всякие. Она ведь, когда познакомилась, говорила, мол, с мужем разошлась, машину продала, деньги поделили. Мне-то неудобно было о деньгах говорить… Потом, когда познакомила с начальницей, возить их стал на работу, с работы, — подозрения, конечно, появились. Но не углублялся я в них. Однажды были мы на юге, в отпуске, спросил у нее как-то: где, мол, деньги берешь. Она обиделась. Бери, говорит, билет на свои кровные и отправляйся обратно. Ну я и прикусил язык.
— Наверное, жалко ее, Леня, а?
— Да, жалко Валюху. Баба она не жадная, добрая. Корниха ее попутала. Что поделаешь сейчас…
Корниха, Валя — эти знакомые имена меня насторожили. Не о моих ли подопечных вели разговор два приятеля? Пащенко ведь не раз называла бухгалтера так же — Корниха. Закрыв глаза, откинув голову на спинку сиденья, я с нетерпением ожидала продолжения разговора.
— Да, Ленька, денег она не жалела, факт.
— Когда мы ездили в Москву, в отпуск, — ни один, считай, ресторан не пропустили: «Арагви», «Прага», «Славянский базар», «Минск» — где только не бывали с ней. На юг летом, к морю, тоже расходы на себя брала. Я билеты в кино куплю, вино хорошее принесу, орешки — их она любила. Но это мелочи. Мы один раз знаешь сколько на отдых ухлопали? — таксист наклонился к пассажиру и что-то прошептал.
— Даете! Ого-го-го, — изумился тот.
Словно опомнившись, таксист взглянул в зеркальце, толкнул мужчину локтем.
— Ладно, хватит, Семен. Завязываем разговор.
«Не Гольдин ли это Леонид? — подумала я. — Дружок Пащенко ведь таксист». Допросить Гольдина как свидетеля мы еще не успели.
— Да ну, кому понятно, о чем толкуем, — отмахнулся от предостережения друга Семен. — Лень, у тебя же все выгрузят, отберут, ты знаешь? Все подарки — тю-тю.
— Да, я уже думал об этом. Может, и не тронут меня, а? Нужен я им…
«Ты нам очень нужен, парень. И встретиться с тобой надо как можно быстрее…»
Вот этот разговор в такси и был единственной случайностью в моей практике. Конечно, он мне помог — в расследовании появлялись новые доказательства виновности Пащенко.
…Третьего января я вызвала к себе Гольдина. Он не стал отрицать своего знакомства с Пащенко, но близких отношений с ней не признавал. Да, возил часто обеих на работу, с работы, по магазинам, за город отдыхать. Они хорошо платили. И все. Когда я воспроизвела услышанный разговор в такси, он не испугался, а скорее изумился. Удивленно воскликнул:
— Как, вы были тогда в моей машине? Это надо же! Вот история, ну-у-у…
Разговор с Гольдиным вскоре приобрел необходимую мне конкретность. В его показаниях оказалось много «ярких» деталей, и они проливали свет на облик Пащенко. Да, она не стремилась превратить похищенные деньги в «недвижимый» капитал, не копила их про «черный день», как делала это Корнева. Пащенко жила в свое удовольствие. Отпуски проводила на юге, как правило, в курортной зоне, там отводила душу. Снимала дорогие номера в гостиницах, вечера проводила в ресторанах, часто обновляла наряды.
На очередном допросе я спросила Валентину Андреевну: не боялась ли она, что все будет разоблачено и обязательно наступит расплата?
— Сожалею, что поздно это поняла, — призналась Пащенко. — Не думала, что так далеко зайду. Корнева уверяла меня: еще немного — и остановимся. Документацию, мол, приведем в порядок и прикроем лавочку. Пройдет время, сотрет, мол, все следы. Но я в последнее время сердцем чуяла — провалимся. Страх иногда такой находил, что хоть в прорубь бросайся. Не было у меня выхода. Не признаваться же было в том, что я воровка. Запуталась. Будь она проклята, Корниха.
В расследовании дела № 803 можно было ставить последнюю точку. Экспертиза полностью подтвердила результаты ревизии группы Чупруна: было доказано, что все фиктивные документы составлены Корневой и Пащенко. Признали свою вину и они, и Герц. Последняя долго отрицала взятку, полученную от бухгалтера и кассира, но на перекрестных допросах признала и это.
Словом, дело можно было передать в суд, но я не спешила. Закон обязывал меня выявить причины, условия, которые способствовали хищению. И не только выяснить — принять меры к устранению этих причин и условий. Это означало, что надо установить, кто, вольно или невольно, способствовал Корневой и Пащенко совершать крупные денежные хищения.
К материалам расследования была приобщена записка, которую Корнева пыталась передать неизвестному адресату, находясь в следственном изоляторе.
«Г.1 Я — главный бухгалтер, и сидит со мной кассир. У нас есть суммы без документов, и мы их признаем.
С некоторыми начальниками партий Корнева вступила в сговор. Один из них показал на допросе следующее. Однажды он приехал в институт получить зарплату для всех работающих в партии. Корнева попросила его расписаться в расходном ордере на четыре тысячи триста рублей, якобы для того, чтобы «забронировать» заявку в банк. Через некоторое время она сказала Хамкову, что денег в банке удалось получить меньше — тысячу рублей, и потому надо заполнить новый ордер уже на эту сумму.
Следствием было установлено, что тысячу рублей Хамков получил, эта сумма указана в его отчете. В ордер на четыре тысячи триста, который не был уничтожен в присутствии Хамкова, Корнева вписала другое число: вместо девятого — 29 июня. Сообщники разделили похищенные деньги. Хамкову было предъявлено обвинение.
В числе тех, кто способствовал преступной деятельности. Корневой и Пащенко, оказались директор филиала Гипроавтодора Грачев и главный инженер Мирзоев, главный бухгалтер головного института в Москве Гук. Они подлежали привлечению к уголовной ответственности за халатное отношение к исполнению служебных обязанностей. Закон требовал их наказания — не без «помощи» этих людей государству был нанесен большой ущерб. Директор и главный инженер, мягко говоря, проявили полнейшее ротозейство, доверчиво подписывая незаполненные банковские чеки, платежные поручения, другие документы. Никто из них ни разу не проконтролировал денежно-расчетные операции своей бухгалтерии, хотя это входило в их служебные обязанности.
Не лучшим образом их исполняла и Любовь Владимировна Гук, почему-то уверовавшая в опыт и непогрешимость Корневой. Главный бухгалтер головного института даже не считала необходимым тщательно проверять балансовые отчеты, присылаемые Корневой.
Есть, к сожалению, люди, исповедующие в жизни на первый взгляд не вызывающий возражений принцип: сам я человек честный, порядочный, но за других не в ответе. Оставаться лично честным — как этого порой мало, оказывается!
Вместе с Якушкиным мы провели общее собрание коллектива филиала Гипроавтодора; вокруг расследования уже ходило немало разных слухов, порой невероятных, искаженных. Их надо было рассеять, сказать людям правду. Собрание преследовало и профилактическую цель.
В процессе расследования удалось возместить государству значительную сумму нанесенного преступницами ущерба. Она составила третью часть от похищенных денег. Мы внесли представления на управляющего областной конторой Стройбанка и директора головного института: банк не контролировал выдачу денег филиалу, бухгалтерия филиала получала их по требованиям, а не в соответствии со сметой по кассовым планам.
Мне осталось составить обвинительное заключение. Начала я его привычными словами: «Настоящее дело возбуждено такого-то числа, месяца, года по факту попытки передачи взятки… бывшим старшим бухгалтером Корневой 3. И. и кассиром Пащенко В. А. экономисту… Произведенным по делу расследованием установлено следующее…»
Обвинение было составлено на девяноста страницах, отпечатано и вместе с томами дела направлено в суд.
Впереди было судебное заседание…
С трудом протиснувшись в тугие, неподатливые двери, он вошел в стеклянную коробку главпочтамта. Постоял у прозрачной стены, напряженно вглядываясь в лица шедших следом. Кажется, на невысокого парня с покрасневшим от вечного насморка носом никто не обращает внимания… Он присел на коричневую, обитую кожей банкетку у просторного стола в центре зала и, постучав запачканной ручкой-вставочкой по дну допотопной чернильницы в подсохших золотисто-лиловатых разводьях, неуверенно нацарапал на обороте кем-то забытого телеграфного бланка: «Ну что же, мама, вот и произошло то, чего следовало ожидать. Сейчас говорить об этом поздно, винить кого-то — тем более…»
Полусонная диспетчерша подняла трубку:
— Алло, такси!
— Валя? Але, это ты? — позвал всполошенный голос Петра Лекарева, водителя 715-й машины.
— Чего тебе ночь-полночь?
— Свистни-ка по-быстрому деда. Я из автомата, тут стекла вдрызг, мандраж пробирает.
Весь таксопарк знал, что Петр два года ходил на БМРТ, а потому старшего механика таксопарка Устинова, который как раз сегодня дежурил, называл поморскому только дедом.
— Да спит он, — лениво промолвила Валя. — Ты сменился — ну и иди, тоже спи с богом!
— Толку от твоего бога — мне бы грелку сейчас погорячее! Да не в том дело. Тут неподалеку от нашего дома таксишка забуксовала. Понятно? Жена говорит, что еще часов с девяти стоит.
— Это где? — начала просыпаться Валя. — Чья машина?
— Стоит напротив столовки, а чья — леший знает. Там вокруг не лужа, а море разливанное. Бросил, чучело, когда забуксовал. Давай в темпе деда, а то я еле стою после смены.
Валя потянулась к селектору. Конечно, брошенную машину необходимо привезти в гараж, иначе к утру антенны, зеркала, а то и колес не будет. Она воткнула палец в клавишу:
— Михаил Миха-алыч! Возьмите трубочку!
Татьяна Васильевна Маркова стояла на краю огромной лужи и разглядывала свои ноги.
— Попортила сапожки, Татьяна, а? — сочувственно спросил кинолог Стариков, а огромный Шериф шумно — показалось, тоже сочувственно — вздохнул, ткнулся носом в высокие, перепачканные голенища.
— Ладно, переживем! — буркнула Татьяна Васильевна и пошла к машине техпомощи, в кабине которой маячили два бледных пятна.
При ее приближении дверца распахнулась, с подножки спрыгнул невысокий кругленький человечек. Это был дежурный механик таксопарка Михаил Михайлович Устинов, который по вызову водителя Лекарева привел «Техпомощь» к завязшему в грязи такси, а потом позвонил в милицию.
— Можете ехать, — сказала Маркова. — Да и мы сейчас тронемся. Буксир вызвали, отведем машину в наш гараж. Тут ни пройти, ни проехать, ни посмотреть как следует. Только, товарищ Лекарев, с вами сейчас пойдет Евгений Петрович Клишин, наш инспектор, он вашу жену порасспросит, хорошо? — спросила она, заглядывая в кабину, где сидел Лекарев. — Вы уж извините, что будить ее придется.
— Да она и не спит — вон, оконце светится, — ответил Лекарев. — Ничего, не извиняйтесь. Так случилось — чего же…
— Ну хорошо, — сказала Маркова, постукивая каблуком о каблук — было холодно, и ноги промочила, конечно.
Тут робко подал голос Устинов:
— А Славика… это… куда теперь? А, товарищ следователь?
— В морг, — коротко ответила Татьяна Васильевна, кивнула на прощание и пошла к «Волге».
Сзади тихо вздохнул Устинов:
— Господи… О господи!..
Было только восемь утра, но голос эксперта-медика Мудрого уже звучал утомленно. Фамилия эта, как считала Татьяна Васильевна, необычайно подходила к его внешности библейского старца, с седой бородой, вечно обсыпанной не то пеплом ленинградского «Беломора», не то следами извержений каких-то доисторических вулканов. Мудрый сонно поник в кресле и позевывал, глядя на остальных членов опергруппы, тоже невыспавшихся, собравшихся ни свет ни заря в комнате двести пять по улице Гражданской, где помещалось краевое управление внутренних дел. Впрочем, Мудрый уже успел провести экспертизу трупа водителя такси Станислава Петровича Заславского. Этому двадцатичетырехлетнему парню выстрелили в голову сзади. Судя по положению тела — да и следов борьбы не было в машине — выстрела он не ожидал. Мудрый к тому же настаивал, что пуля была выпущена не из револьвера.
— Порошинки под кожей, копоть… — словно нехотя говорил он. — Похоже на охотничье ружье, хотя, скорее, это обрез.
— Да, я тоже так думаю, — вмешался эксперт-криминалист Борис Мельников. — Пока убийца с ружьем копошился, водитель успел бы обернуться. А обрез выхватил из-под пальто — и все. Явно не ожидал водитель выстрела.
— Дело даже не в этом, — продолжал Мудрый. — В раневом канале всякий, извините за выражение, мусор: картонные пыжи, большое количество дроби. Стреляли с расстояния сорок — шестьдесят сантиметров.
— Обрез, обрез! — кивал Мельников. — Что-то модным стало это кулацкое оружие.
Что касается моды, тут с Борисом не спорили. Даже одет он был всегда как фарцовщик с барахолки, да еще носил сверхинтеллектуальные «фильтры». Татьяна Васильевна посмотрела на него и мимоходом подумала, что в ее группе только два инспектора угрозыска — Женя Клишин и Саша Гаевский — как-то внешне соответствуют типичному представлению о работниках милиции. А о Борисе так сразу не скажешь, о Мудром тоже, да и о ней самой, если на то пошло: толстуха с мужскими замашками. Сколько Маркова знает женщин-следователей, всех их — кого больше, кого меньше — огрубила работа, и все-таки, берясь за очередное расследование, особенно такое, которое сваливается на тебя ночью, всегда вспоминаешь, как наивно надеялась, что последнее раскрытое убийство было и впрямь последним. И не только в твоей работе, по и вообще. Потом такие «бабские», как Маркова сама называет, мысли исчезают, вернее, тонут в заботах.
— Сводку надо проверить, — сказала Татьяна Васильевна. — Не зацепил ли этот дядя еще кого своим обрезом. — Она набрала номер дежурного, потом, положив трубку, обратилась к Клишину: — Теперь ты, Женя. Многих опросил?
— Да нет, человек десять.
Голос у Клишина был такой, словно он перед нами извинялся.
— Нормально, — ободрила его Маркова. — Будил?
— В двух квартирах не спали: у Лекарева, и еще там один вахтер на дежурство собирался.
— Ругались?
— Да нет, — успокоил Женя. — В основном жалели. — Кого, тебя?
— Нет, таксиста. И меня заодно. Уж очень, говорят, хлопотная работка. А тот вахтер меня спрашивает: со многими уже беседовали? Я говорю: вы десятый. Он сочувственно так цыкнул: в детективах, мол, почему-то сразу на самого главного свидетеля выходят. Где же правда жизни?
— Ну а ты? — засмеялся Борис.
— Я? — Женя пожал плечами. — Я говорю: если всю правду жизни в детективах отражать, так их читать никто не будет. Он мне — почему? — А я — так ведь у читателей терпения не хватит.
— Верно, — кивнула Татьяна Васильевна. — Терпения на это только у нас и хватает. Однако что же ты все-таки узнал?
— Да ничего. Как назло, никто ничего не видел, выстрела не слышали, — пожаловался Женя. — Если кто и заметил такси, подумали, ждет пассажира. Или Петр на ужин заехал, Лекарев.
— Ти-ши-на! — разочарованно протянул Борис.
Женя виновато улыбнулся. Плотный, крепкий, с мягким круглым лицом, на котором то и дело появлялось озадаченное выражение, он был новичком в группе по расследованию особо опасных преступлений.
Принесли сводку дежурного по городу. Оказалось, что вчерашний день выдался тихим: одно, «их», убийство»; авария, в которой оба водителя отделались легким испугом; двое подростков пытались ограбить киоск «Союзпечати», но сработала сигнализация. Кроме того, в Железнодорожный РОВД вечером поступило сообщение из второй горбольницы, что «скорая помощь» доставила гражданина Сюлюкова Виталия Петровича, двадцати пяти лет, проживающего в переулке Лесотехническом, 49а. Доставлен Сюлюков в нетрезвом состоянии. Диагноз — рваная рана боковой поверхности шеи. Правда, ни Сюлюков, ни участники еще четырех драк — всех хулиганов удалось задержать — и близко не подходили к такси.
— А все-таки проверить бы этого Сюлюкова, — сказала Татьяна Васильевна. — Женя съездит в больницу.
Женя кивнул. Саша Гаевский, красивый, немного высокомерный блондин, оживился:
— Года два назад общался я с одним Сюлюковым. По-моему, та же фамилия… Я тогда еще в прокуратуре Зареченского района работал. Тот Сюлюков был механиком в автошколе ВДОАМ. Вдвоем с одним курсантом под Новый год машину угнали — размолотили школьный «Москвич». Тот, второй, не помню его фамилию… вальяжное что-то… не то директор чего-то, не то зам. Он, кажется, штрафом отделался, а Сюлюкова с работы турнули. Впрочем, может быть, это не тот Сюлюков. Я это дело не вел: только начал, как на курсы послали. А потом сразу в УВД перевели. Ладно, это так… А зачем нам, кстати, пьяная драчка, если есть баян?
Да, баян! Баян марки «Этюд» в коричневом неновом футляре со сломанным замочком стоял на заднем сиденье машины Заславского. Принадлежал ли он водителю? Или его оставил кто-то другой? В ответ на такое Сашино предположение Борис только гримасу скроил:
— Да смешно это! Такую бандуру забыть! Не трамвайный билет, чтобы обронить в суматохе.
— Может, с перепугу? — тихо предположил Женя.
— Все может быть, — согласилась Татьяна Васильевна. — Значит, Сашенька, выяснишь у родственников Заславского и в таксопарке, был ли у его друзей или у него баян. Прозвонишь комиссионки. У них ведь все фиксируется, а вещь не маленькая — если куплен на днях, запомнили наверняка, кто покупал.
— А может, его еще раньше кто-то позабыл в машине? — опять подал голос Женя.
— Да, я узнаю в бюро находок, не справлялся ли кто, — успокоил его Саша.
— И не только в городских, — посоветовал Мудрый. — В таксопарке есть свое, там скорее будут спрашивать.
— Не забудь пункты проката, — посоветовал Борис.
— Вот именно. — Татьяна Васильевна встала из-за стола и пошла к вешалке. — Разбежались, ребята. Мы с Юрием Вениаминовичем — в морг. Женя в больницу. Саша ищет хозяина баяна.
Учтивый Борис подал Марковой пальто, одобрительно помяв пальцами тонко выделанную темно-коричневую кожу.
— Кожан у вас, Татьяна Васильевна, подходящий. Прямо-таки комиссарский. Как в те далекие времена… Только облегченный.
— Это, наверное, потому, что сейчас времена по сравнению с теми облегченные. А? Как ты думаешь, Боря? — сказала Маркова.
— Не для всех, не для всех! — Борис собирал со стола влажновагые, еще липкие снимки завязшей в грязи машины, скорченного на сиденье человека, трупа на полу морга, крупно сфотографированной простреленной головы — словом, все, что войдет потом в фототаблицу по делу №… об убийстве.
Во второй горбольнице Жене Клишину сначала повезло: он застал ту самую медсестру, которая сообщала в милицию о раненом Сюлюкове. Однако через несколько минут разговора он уже не сомневался, что, если бы не строгий порядок, сестра Иванчихина вряд ли затрудняла бы себя. На Женю она смотрела не то что с безразличием, но даже с явной скукой, отвечала грубо. То ли злилась, что не может уйти домой, отдохнуть после дежурства, то ли вопросы ее раздражали, но иногда она откровенно хамила, и это огорчало Женю, потому что на вид медсестра была очень нежная, тоненькая, с великолепными белыми зубками, глазастая и длинноногая; девушка сначала понравилась ему, как и то, что она никакого волнения не выразила при виде его служебного удостоверения, потому что он не очень доверял людям, которые, едва узнав, что к ним обратился работник милиции, начинают вон из кожи лезть от старания сообщить все, что знают и даже чего не знают. Правда, настроение у Жени скоро изменилось, и виновата была в этом та же сестра Иванчихина.
— Вы уверены, что он порезался именно о стакан? — спросил Женя.
— Еще бы! — обиделась девушка. — Я сама ему рану промывала, алику битому.
— Алику битому?!
— Вы что, Шукшина не любите?
— Люблю… — озадачился Женя. — А что?
— Но ведь это Шукшин называл алкоголиков аликами. Читали «А поутру они проснулись»?
— Нет, — вздохнул Женя. — Но обязательно прочту.
Он даже вынул записную книжку и черкнул там что-то, и от этого, как Иванчихиной показалось, ярко выраженного желания молодого инспектора пополнить свое образование интеллектуальная сестричка вроде бы даже стала меньше злиться и с увлечением начала рассказывать, как она ездила в Москву и специально ходила на кладбище (забыла, какое, но по блату!) — на могилу Шукшина, и там как раз лежала ветка калины красной… Но тут Женя перебил ее:
— Вы сказали — битый алик?
— Кто? — не поняла сестра.
— Да Сюлюков. Вы сказали… — Женя заглянул в книжечку: — «Я сама ему рану промывала, алику битому».
— А! — отмахнулась сестра Иванчихина. — Ну конечно, ни с того ни с сего он бы на этот стакан не брякнулся. У него нос был разбит, у Сюлюкова. Наверное, приятель, с которым он пил, его толкнул. По-дружески так, по-товарищески…
— Почему же вы об этом не сообщили в милицию?
— Господи! — Сестра Иванчихина завела глаза. — О чем тут сообщать? Сюлюков-то к нему никаких претензий не имеет. Алики бранятся — только тешатся.
Женя редко сердился. Но эта девица могла вывести из себя кого угодно.
— Знаете что?.. — начал он.
— Что? — вызывающе подалась она к нему, предчувствуя какой-то выговор, такой же нудный, как и вопросы этого «сыщика», и готовясь ответить так, как умела отвечать только она одна, сестра Иванчихина: после ее ответов родственники больных плакали и грозились пожаловаться главврачу, но не жаловались, потому что от нее, сестры Иванчихиной, зависело благополучие их больных родственников. А еще этому инспектору сестра Иванчихина по пунктам перечислила бы, что, во-первых, персонала в больнице хронически не хватает, она, сестра Иванчихина, может быть, хотела бы в операционной работать, а приходится гонять по палатам да еще на полставки в приемном покое дежурить, так что ей не до всяких Сюлюковых! А вместо того, чтобы тут время отнимать, милиция ловила бы лучше тех, кто квартиры чистит: вот не далее как две недели назад ее, Иванчихиной, сосед пришел домой, а у него полный чемодан хрусталя вынесли, все украшения жены да еще с зимнего пальто, что в шкафу висело, бритвочкой полтысячного песца срезали.
Да, многое хотела высказать сестра, но не успела, потому что Женя сказал то, чего говорить как раз не собирался:
— Знаете что? А ведь аликов вовсе не Шукшин придумал. Он такого слова и не употребляет. Это у Вампилова в «Утиной охоте» одна девица так пьяниц называет.
— Да? — промямлила сестра Иванчихина.
— Да! — кивнул Женя и тут же, не давай ей перейти к пренебрежительному нагловатому сопротивлению, спросил: — Что еще рассказывал Сюлюков о драке?
Она возмущенно пылала. Даже глаза, казалось, покраснели.
— Он… еще… он еще говорил, что приятель приехал к нему на такси.
Приятель — таксист, что ли?
— Я его так же спросила, а он: он такой же таксист, как я.
— Еще что?
— Больше ничего. Ей-богу! Да что вы ко мне прицепились? Надо вам — так поезжайте к этому чертовому али… к этому пьянице Сюлюкову. И спрашивайте его!
Да, вышла Иванчихина из нокаута быстро, Женя ее явно недооценил.
— Спасибо. — Он встал.
Она бросилась к двери, но Женя окликнул ее:
— Вас зовут Зоя?
— Ну? — глянула через плечо.
— Извините, если обидел чем-то…
Повернулась — с несказанным изумлением в глазах:
— Я и правда больше ничего не знаю…
— Спасибо и на том.
Ушла.
Да, спасибо хоть за какие-то сведения о неведомом приятеле Сюлюкова. И уж теперь-то она Шукшина с Вампиловым не спутает. А к Сюлюкову съездить стоит.
Отсюда же, из приемного покоя, он позвонил на Гражданскую. Трубку долго не брали, потом послышался голос Марковой. Запыхалась:
— Слушают вас!
— Откуда же вы так бежали, Татьяна Васильевна? — с улыбкой спросил Женя.
— А, не говори! Ездили на опознание.
Жене не надо было объяснять. К сценам, которые происходят при опознании трупов, невозможно привыкнуть, хоть присутствовал при этом не один, не два и даже не двадцать раз.
Он рассказал о разговоре со строптивой сестрой Иванчихиной, опустив литературную полемику; переспросил адрес Сюлюкова. Татьяна Васильевна продиктовала:
— Виталий Петрович его зовут, переулок Лесотехнический, 49а.
— Это где же? — припоминал Женя.
— За вокзалом. Туда четвертый трамвай ходит. Остановка, если не ошибаюсь, «Школа». Давай, друг мой, дерзай!
Женя повесил трубку, улыбнулся, вспомнив, что Татьяну Васильевну так и прозвали в прокуратуре и в управлении — «Друг мой», попрощался со старенькой санитаркой, которая начала мыть пол в приемном покое, и пошел к остановке, не зная, что к окну третьего этажа прилипла Зоя Иванчихина и провожает его внимательным, недоверчивым взглядом.
Приблизительно через час в двести пятый кабинет вернулся довольный Саша Гаевский.
— Значит, так! — Он развернул какую-то бумажку. — Считайте, что этот тип уже сидит.
— Не говори гоп, пока не перескочишь, — предупредила Маркова.
— Считайте, что мы уже перескочили.
— Ну-ка…
— Звонил я в бюро находок. Ни в таксопарк, ни в городское никто не обращался за баяном…
Саша с трудом скрывал удовольствие. «Как ребенок», — подумала Татьяна Васильевна. Впрочем, когда у человека удача, все радуются одинаково: и большие, и маленькие. Она, например, кажется себе в этом смысле куда более несдержанной, чем дочка.
— В комиссионках тоже тишина. Все баяны там стоят на прилавках долго и упорно, с тоской ждут своих покупателей. И в пунктах проката на них тоже малый спрос. Не очень современный инструмент. К тому же марки разные. И только в салоне номер пять в Железнодорожном районе выдан баян марки «Этюд». Насчет цвета и особых примет приемщица мекала, но что замочек испорчен, помнит.
— Ближе к делу, друг мой!
Поманежился бы еще Саша, но, увидев, как Татьяна Васильевна сдвинула низкие широкие брови, заробел и выдал главное:
— Квитанция № 557608 от 15 июля 1982 года выписана на имя Муравьева Анатолия Федоровича — на основании паспорта II — ВС № 519513. Адрес…
— Погоди-ка! — Маркова выставила перед собой ладони, точно защищаясь. — Дай передохнуть! Удачно сработал, молодец! Сейчас же поедем к этому Муравьеву. И понимаешь, Саша, если он выходил из машины на стоянке, то мог запомнить человека, который садился в такси после него. Может, он убийцу видел? Какой там адрес?
Гаевский только открыл рот, как Татьяна Васильевна резко встала:
— Бог знает что говорю, а ты молчишь. Представь: ты садишься в такси, из которого только что вышел человек, и замечаешь на сиденье чемодан. Что ты сделаешь?
— Окликну, конечно, того человека.
— Значит, или Муравьев не видел того, кто сел в такси после него, или тот человек специально его не окликнул, чтобы не обращать на себя внимания.
— А может, он вообще решил, что это вещь таксиста?
— Может быть. А еще может быть, что Муравьев и баян забыл, и таксиста застрелил.
— Ну и зачем?
— Зачем? — удивилась Татьяна Васильевна. — Как это мы в протоколах формулируем: «из корыстных побуждений».
— Так ведь мы у Заславского во внутреннем кармане куртки пятьдесят рублей нашли! Что ж убийца их не забрал, коль из корыстных побуждений? Не нашел, что ли?
Маркова пожала плечами:
— Убийца, видимо, примитив. Он взял только то, что плохо лежало. А денег этих и не искал: сменщик мне поведал, что Заславский выручку складывал в старенькую косметичку со сломанной застежкой — у сестры взял. И эта косметичка с деньгами всегда лежала между передними креслами. Мы ее нашли?
— Нет.
— Где же она?
— Убийца забрал.
— И я так думаю. Все, что на виду. Так где там этот твой Муравьев обитает?
— Переулок Лесотехнический, 59.
— Опять Лесотехнический?!
…Дом был небольшой, недавно покрашенный. Нарядные стены и ставни нелепо смотрелись рядом с разбитой и грязной шиферной крышей, с захламленным двором, где была навалена грудами поломанная мебель, доски… Сбоку виднелись иеприбранные грядки, утыканные сухими бодыльями. Особенно неприглядным казался забор, на котором уныло повисли лохмы сухого хмеля.
Женя некоторое время постоял у щелястой калитки: на ней держался одним ржавым гвоздиком уголок старой жестяной таблички с нарисованным собачьим ухом. Раньше, давно-давно, Женя жил почти в таком же домике, и улочка очень напоминала этот самый Лесотехнический переулок, только там вдоль заборов стояли лавочки, изрезанные надписями и рисунками, на каждой калитке была щель для газет, а над ними молодо сверкали таблички с профилями оскаленных овчарок и надписями: «Осторожно, во дворе злая собака!» Собаки впрямь были в каждом дворе, но вовсе не злые — просто брехливые дворняжки. Весной и осенью те улочки были так же неприглядны, как и Лесотехнический переулок, зимой уютно кутались снегами, а летом зарастали невероятно высокой полынью, и не было на земле более таинственного места, чем ее заросли, потому что сквозь седоватые полынные верхушки так странно, чудесно просвечивало зеленоватое вечернее небо с прозрачным пятнышком луны…
Женя вдруг сообразил, что по-прежнему стоит у щелястого забора и даже поглаживает обломок грозной когда-то таблички. Он толкнул калитку — и отшатнулся. Прямо под ногами, поперек дощатого тротуарчика, ведущего к крыльцу, лежал огромный, устрашающе лохматый пес с квадратной головой и мощными лапами. Глаза у него были очень светлые, и это придавало косматой морде меланхолический и в то же время свирепый вид.
Пес даже не шевельнулся при виде незваного гостя, но Женя все равно отступил за калитку. Тут в окне дома мелькнуло лицо, и вскоре на крыльцо вышла женщина. Пока она спускалась по ступенькам веранды, уводила пса в конуру, ласково при этом приговаривая: «Пират, Пиратушка, не шебуршись, голубчик мой», пока приглашала Женю войти, он думал, что уже где-то видел эту женщину — высокую, не первой молодости, с большим мягким лицом. Она была одета в байковое линялое платье, пестрый передник и беленький платочек. Смотрела хозяйка на Женю с ласковым любопытством, но когда он показал ей служебное удостоверение, что-то обреченное появилось в ее глазах и голос поутих.
— Идемте, — с непонятной тоской в голосе позвала она и двинулась к дому.
В небольшой горенке у Жени сперва в глазах зарябило: ковры да коврики, старые, с капустными синими розами, толстыми павами, кривоногими оленями и полногрудыми рыжекудрыми девицами. И только потом он заметил, какая восхитительная, безукоризненная чистота кругом: ни на одной из многочисленных безделушек, что стоят на высоком комоде, ни пылинки, сияла перламутром шкатулочка, украшенная затейливыми ракушками, топорщился накрахмаленный голубоватый от свежести тюль…
А хозяйка все смотрела на Женю, не отводя глаз, и вдруг заплакала: тихо, без всхлипов, просто слезы медленно потянулись по сдобным, но уже дрябловатым щекам.
— Да что вы! — огорчился Женя. — Ну зачем вы так? Я просто хотел повидать Виталия Петровича Сюлюкова — и все.
— Кого ж еще? — вздохнула женщина и крепко утерла лицо. — К кому же еще сюда милиция придет? Только зря вы, ей-богу! Устраивается он на работу, устраивается! Рабочим, в «стекляшку», угол Раздольной и Большой Рабочей. Мы же днями в тот район переезжаем. А пока он пошел бутылки сдавать. Ей-богу!
— Да я по другому вопросу, — начал объяснять Женя. — Но я все равно рад, что он устраивается на работу. Это, вероятно, ваш сын?
— Сын… — Она кивнула в сторону, где на стене висела фотография в некрасивой коричневой рамочке: мальчик лет семи в матроске, наголо подстриженный, только чубчик на лбу, как заплатка. Трудно было представить себе этого грустного мальчика с рваной раной на шее, и Женя уточнил:
— Нам из больниц сообщают обо всех травмах, полученных в драках. Вот мне бы и хотелось узнать, что вчера случилось с вашим сыном, как он был ранен.
— Ранен? — испугалась женщина. — Куда ранен?
— Простите, — озадачился он. — Как ваше имя-отчество?
— Вера Федоровна я, Сюлюкова.
— Вера Федоровна, нам вчера сообщили, что вчера, в результате драки, ваш сын получил рваную рану шеи…
— Ах это! — Она всплеснула руками. — Рана! Да разве ж это рана?! Рана — это когда ножом пырнут или из пистолета подстрелят. А Виталик просто порезал шею. Правда, крови много было, он испугался, потому и «скорую» вызывать бегали, а теперь завязали шею — и все.
— Не в терминах дело, — согласился Женя. — Как же и когда все это было, вчера?
— Вчера у моего мужика, Петра Васильевича, он слесарем работает в ЖЭУ-25, именины были. Гости уже разошлись, мы трое пили чай.
— В котором часу это было? — перебил Женя.
— Да где-то около девяти, — подумав, сказала она. — Программа «Время» еще не начиналась. Как вдруг заявился Толик Муравьев. Этот наш сооед и дружок Виталика. Он тут живет, через пять дворов. Ну, конечно, я его к столу пригласила. А он уже был выпивши и как-то совсем сразу опьянел. Заспорили они с Виталиком…
— Из-за чего?
— Да я не слушала, я как раз отошла, а Петр телевизор смотрел. А те слово за слово — и вспыхнули порохом. Что-то Виталик ему не так сказал — Толик его в нос и хрястнул. Виталик на стол опрокинулся, а там бутылка пустая упала на стакан, а Виталик сверху. Толик такое дело увидел, баян схватил — да был и весь вышел.
Жене показалось, что над ухом у него что-то внезапно зазвенело. Он даже дернулся:
— Какой баян?
— Толика баян, Муравьева. Они с Виталиком третьего дня ходили на свадьбу к Виталикову дружку, Славке Гурьянову, так Толик там играл, а потом, после свадьбы, заходили к нам — он баян и забыл.
— Это его баян, собственный?
— Откуда у него! Господи! Когда приехал за своей гармошкой, сказал, что в прокате брал.
— Чего же ради ему было приезжать? Вы же говорили, что он рядом живет. Или он с работы заехал? На чем, кстати, он приезжал?
— Говорил, на такси. Все волновался, что счетчик мотает. Просто так, покататься, наверное, решил. Ведь и вправду, рядом живет. А что до работы, так нигде он не работает. Уже недели три. Сперва устраивался в магазин, тут, неподалеку, да украл ящик водки. Заведующая пожалела — только аванс забрала, а заявлять на него не стала.
— Значит, Муравьев не работает. На какие же деньги он на такси разъезжает?
— Чего не знаю, того не знаю! — скрестила руки на груди Вера Федоровна. — Сказал Толик, мол, катаюсь, а про деньги не говорил. Занял поди. Хотя у кого ему занимать — считай, со всех пособирал уже.
— Он и вам должен? — спросил Женя. — И вам тоже?
Ему то хотелось вскочить и бежать к телефону, сообщать Марковой, что, кажется, проясняется насчет баяна и кое-чего другого, но не мог же он просто так прервать разговор: неудобно, да и надо побольше про этого Толика разузнать.
— Я Ж говорю, у всех на нашей улице позанимал уже. Отец у него инвалид, пенсию получает, хотя и маленькую, а Толик-то святым духом жить не может!
— Так чем же он долги отдавал!
— Чем, чем! — Вера Федоровна снисходительно посмотрела на Женю и передернула круглыми плечами. — Да ничем! Некоторые скандалили с ним из-за этого, но они больше новые, кто недавно здесь живет, а мы Толика с малолетства знаем: хоть и уверены — не вернет, а все равно даем.
— Хороший, видно, человек? — постарался понимающе и сочувственно спросить Женя, изнемогая от нетерпения.
— Да как сказать… если со стороны поглядеть… бичара, да и все. То там день поработает, то тут, да сразу же и уйдет. Куді только не кидался. И в автобазе, и в магазине, и на свалке, и в домоуправлении с моим работал. Сколько помню, все устраивается да увольняется. Не умеет Толик в этой жизни оглядеться, не научен, да и кому было учить: отец вечно больной, а как отнялась у него вся левая сторона — это лет пятнадцать тому, — так Антонина, мать Толика, — хвост баранкой и ту-ту отсюда с хахалем. Оно бы, так сказать, скатертью дорожка, а то здесь никак не могла успокоиться, все по соседям утешителей искала. — В ее голосе скрипнула застарелая ненависть. — Но по Толику все это переехало колесом. Кидался он от матери к отцу, так и не учился толком, не работал. Ни с материным хахалем не мог ужиться, ни с отцовой другой бабой — теперь покойница она…
Она вдруг приткнулась взглядом к окну и скороговоркой закончила:
— А так он добрый. Собак любит. Моего Пирата сосед наш, Козлов, все хотел на шапку застрелить, так Толик ему пригрозил обрезом, он и отстал…
Она не отрывалась от окна, и Женя глянул поверх ее головы. У калитки стоял грузовик, а невысокий худощавый парень в грязноватой куртке выгружал из кузова с десяток пустых ящиков.
Вера Федоровна дернула за шпингалеты — незаклеенные рамы распахнулись.
— Виталик! — плачущим голосом закричала она. — Чего ж ты творишь, а? Ты же сдал бутылки, сдал, так чего же ты опять эту пакость в дом волокешь? Убери сию же секундочку! Переезжать же не сегодня-завтра!
— Завянь, маманя! очень веселым голосом велел парень.
Женя разглядел у него за воротом бинт — стало быть, домой явился сам Виталий Петрович Сюлюков.
— Там народишко, между нами, девочками, днями и ночами с пустыми пузырями простаивает, сдать не может, потому как тары нет. А умные люди, между нами, девочками, по рублику те ящички, по рублику… Глядишь, и очередь меньше, и в кармане мани на новые пузыри. Между нами, девочками.
Вера Федоровна, не закрывая окошка, повернулась к Жене с выражением какого-то виноватого горя на лице, а он, глядя с невольной растерянностью в ее заплаканные темные глаза, вдруг сообразил, кого она ему напоминала: Маркову. Нет, не пегими от седины волосами, не чертами лцца, а той сквозящей за привычной энергичностью неистребимой, давно накопившейся усталостью, которая отличает забеганных, захлопотанных, грузных телом женщин, давно ушедших за сорок.
Эта мысль пришла и тут же улетучилась, потому что накрепко думал Женя сейчас только об одном: «Толик ему пригрозил обрезом, и он отстал…»
«Ну что же, мама. Вот и произошло то, чего следовало ожидать. Сейчас говорить об этом поздно, винить кого-то — тем более. Просто мне обидно перед смертью, очень хочется посмотреть в твои глаза, увидеть тебя. Какая разница, что меня расстреляют, так уж лучше я сам наложу на себя руки. Все равно меня с музыкой не будут хоронить. А только поставят в книге смертников номер. Но ты не плачь. Слезами уже ничему не поможешь. А написать я тебе должен всю правду. Я никого не виню, хоть меня все отбросили. Я с того и получился такой отброс, как отец говорит. Я никого не виню, пусть только мне все всё простят. Вот такие дела. Прощай, мама».
Он задумался, как подписать: «Твой сын» или просто «Толик». Распрямился, плюнул на запачканные чернилами пальцы, потер. Плечи свело, но, казалось, они болели не от неудобного сидения за низким столом, а от всего того напряжения, которое сковывало его последние сутки, от боли, которой полна была голова. Только сердце оставалось пустым. Когда написал: «Очень хочется посмотреть в твои глаза, увидеть тебя», — это была неправда. Он вовсе не хотел увидеть мать: зачем лишние крики? — но чувствовал, что эти слова надо написать: человек должен хотеть перед смертью увидеться с матерью, да и она разжалобится от этих слов, которых он никогда ей не говорил, даже не думал, что скажет. Но и впрямь что-то ворохнулось в сердце, когда выцарапывал: «Но ты не плачь…» Хотел добавить — «родная». Никогда он не был ласков с матерью — а она с ним? — но сейчас именно это слово показалось таким правдивым и нужным! Не написал. Постыдился?.. А потом сердце снова дрогнуло: «Я никого не виню, пусть только мне все всё простят». Прощения он мог бы просить только лишь у того парня, который остался лежать, согнувшись, в такси. А на остальных ему было глубоко плевать, и, главное, сам он никого прощать не собирался. Кому прощать? Отцу? Вчера, после того… Он помнит, как ввалился в дом — самому казалось, что от него кровью пахнет, и брюки на нем колом стояли от крови… Отец сложил газетку, повернулся на подушке в несвежей наволочке.
— Я убил таксиста.
Отец долго смотрел на него, потом снова прикрылся шуршащей желтоватой бумагой с черными полосочками строк. И ни слова не сказал сыну, который только что убил человека. А ведь он всего лишь пугнуть хотел этого кучерявого парня, все выбирал момент, как приставит к голове дуло обреза, а тот парень ему — выручку. Но не успел и слова молвить, как рука дернулась от отдачи: нервы, что ли, не выдержали, что сильно нажал курок? Он же не хотел, нет, но теперь, когда это случилось, казалось: вся его тусклая жизнь шла к тому. И отец своим молчанием будто бы подтвердил это.
Ладно. Дома он сменил брюки, надев под них вместо трико кальсоны. Все окровавленное скомкал, сунул за гардероб. Вынул из кармана «выручку», пересчитал: пятнадцать рублей. Всего-то! Было бы за что… Пятерку кинул отцу на одеяло, остальное сунул в карман. Отец все молчал. Тогда он ушел.
А письмо матери написал сейчас не потому, что душа так просила, а потому, что не сомневался: его найдут. Это точно. Конец скоро все равно. Всю жизнь не везло — и сейчас не везет. Такие дела спьяну да в отчаянии не делаются, если хочешь потом сам жив остаться. Баян забыл, как последний шизик. Может, если бы сразу надумал убираться из машины, так и вспомнил бы о нем. А то взбрело в голову машину отогнать подальше, в темень. Перебрался, дурак, на переднее сиденье, весь кровью пропитался, а такси возьми метров через двести и забуксуй! А еще грузовик, мимо идущий, фарами насквозь высветил. Тут из головы все соображение и вышиблось. Очухался уже возле дома. Хорошо, что хоть обрез нигде не выронил с перепугу.
Он расстегнул было куртку и тут же суматошно запахнулся: что же?! Люди кругом! А если увидел кто?..
И сразу забыл, что уже решил было из этого же обреза и на себе крест поставить, как вчера — на том парне.
Говорят, все меняется в мире и, как многие уверяют, к худшему. Столовка-то явно испортилась с тех пор, как Муравьев был в ней последний раз. Он взял три порции чахохбили, пять кусков хлеба, молочный суп, три компота, булку «домашнюю сдобную». И только отошел от кассы, как сзади кто-то бесцеремонно ткнул его в плечо, да так, что компот плеснулся из стаканов.
«Вот оно. Все…»
Мелькнула было мысль выхватить обрез, отбиваться, но вместо этого он еще крепче стиснул края подно «са, словно боясь уронить его. Компотная лужица косо отражала странно уменьшенное окно.
— Толик?! Это ты, гад, что ли? — изумленно и радостно спросил за спиной высокий голос, и, что странно, первым, после зубного страха, чувством Муравьева тоже было изумление: неужели встрече с ним кто-то может радоваться? И только потом он обернулся и снова чуть не выронил поднос: перед ним стоял Генка Головко.
— Геннастый?! — протянул Муравьев потрясенно. — Ты?! Хвостом тебя по голове!
Сердце немного успокоилось, уже не бухало где попало, потому что это был «наш человек», бывший «коллега» по исправительно-трудовой колонии. В то старое время они с Генкой однажды приложили как следует дневальному, который нашел с великим трудом выкраденные на стройке три бутылки стеклоочистителя и заблажил не по делу. Конечно, выпивка пропала, а жаль, хорошо брала, хоть и казалось поначалу, что все нутро наизнанку выворачивается, — но дневальному они успели дать по разу, пока не прибежал охранник. Конечно, оба попали в ШИЗО[2] на трое суток.
Потом Муравьеву не привыкать стало к этому «углу», но все-таки сейчас, при виде белесой, довольной физиономии Генки Головко, возник и словно бы стал поперек горла гнусный, затхлый запах неволи, несвободы. И, радостно здороваясь с Генкой, тоже колотя его по плечам, Муравьев мельком подумал — очень спокойно и твердо: «Только не туда. Снова туда нельзя. Надо обрываться. Но ведь скоро в кармане опять будут одни нули, куда подашься…»
— Закусываешь? — кивнул Генка на тарелки.
— Хреновенькая тут закуска. Подкрепляюсь малость. Потом пойду за бутыльком — хотел с него начать, да тут перерыв, в «стекляшке».
— Питайся. Я сейчас тоже возьму. А там как раз перерыв кончится, возьмем бутылек, а то пару, пойдем к моей русалке: надо же выпить со свиданьицем. А то еще новый тост знаешь? «Выпьем за секс и бизнес!» Слыхал?
— Нет. Звучит!
— Ну! Это американский ведь тост, не наш. А по-русски: «Выпьем за успехи в работе и личной жизни!» — И Генка тихонько засмеялся, прикрывая рот левой ладошкой.
На правой руке у него был протез с черной перчаткой, потому что, как он рассказывал, еще в «юношестве», работая на лесоповале, попал под пилу, лишился правой кисти. Но и одной левой Генка умел обделывать свои делишки.
Он вернулся с подносом, ловко поддерживая его культей. Взял то же, что и Муравьев. Ел быстро, жадно, широко раскрывая рот и низко склонясь над тарелкой, при этом взглядывая исподлобья круглыми, очень светлыми глазами. Жуя, спросил сочным голосом:
— Как жизнь?
Хоть кто-то интересуется его жизнью! От глупой, слезливой, прямо-таки девчачьей благодарности у Муравьева снова перехватило горло, и он выдал — словно бы даже небрежно:
— Вчера таксиста замочил, — и раздвинул полы куртки, показывая неровно отпиленное, обмотанное синей изолентой дуло обреза.
Генка, не переставая жевать, недоверчиво уставился, потом глаза его затуманились какой-то мыслью и вновь прояснились, и он снова уткнулся в стакан и тарелку. Неужто и он промолчит, как промолчал вчера отец?.. Нет, вот громко побулькал компотом, прополаскивая рот, и сказал:
— Молоток. Ладно, пошли, обмоем это дело.
Розыск был объявлен. По всем отделениям милиции, железнодорожным станциям разослали ориентировки. Муравьева ждала засада в доме отца, но никто не думал, что он туда придет, если не вернулся до сих пор. На всю корреспонденцию матери «Толика», которая жила в Приморье, был наложен арест. Оперативники проверяли всех, знакомых и приятелей Муравьева. Гаевский предложил узнать адреса его бывших «однокашников» по колонии. Их было немало, поэтому проверку начали с тех, кто жил в городе. Таких оказалось трое: Филипецкий, Шумшун и Головко. Двое первых клялись, что с прошлым покончено, фамилию Муравьева припомнили с трудом. В районных отделениях милиции и на работе о них отзывались очень хорошо. А вот Головко найти не удалось. В доме, где он жил, затянулся капитальный ремонт. Участковый знал, что все лето, сентябрь и начало октября Головко обитал в своем сарае, но с наступлением холодов куда-то перебрался. Ничего плохого о нем участковый сказать не мог, кроме того, что Головко скакал с одной работы на другую, как «воробушек», да и вообще — «слишком много улыбался», Но это было еще не основанием для подозрений. Судя по всему, если бы Муравьев вздумал разыскивать Головко, то пришел к нему домой, а застать здесь бывшего дружка никак бы не смог. Надо было искать к нему другие подходы.
В то время как Гаевский и Маркова вели в управлении допросы соседей и знакомых Муравьева, Женя занимался этим же в неофициальной обстановке. Разницы было мало, но какие-то оттенки интонации и поведения, которые исчезали в узеньком кабинете, где на столе стоял магнитофон «Весна», Жене удавалось уловить.
Его, как, впрочем, и всю группу — ну, может быть в несколько большей степени, чем опытных Маркову и Мудрого, — поражала внешняя бессмысленность преступления. Забрать десятку или чуть больше — приблизительно столько должен был заработать Заславский с начала смены — и не поискать пятьдесят рублей. Какое-то отчаяние или ошеломление сквозило в каждом действии преступника. По рассказу отца, ушел он из дому еще до восьми вечера. В девять — уже на такси — вернулся за баяном к Сюлюковым. Виталик, который выходил отпирать ему калитку, уверял, что Муравьев приехал на машине желтого цвета. Едва ли он пересаживался из одного такси в другое, да и, судя по счетчику, разъезжал довольно долго. Что же, сидел на заднем сиденье, называл какие-то адреса, потом менял маршрут, а сам все время смотрел в темный кудрявый затылок водителя и выбирал момент; сейчас или позже? А может, думал Женя, он, наоборот, боялся, внутренне трясся, оттягивал, как мог, этот заранее определенный для себя момент?
В том, что это было определено заранее, Женя почти не сомневался после разговора с отцом Муравьева.
Женя впервые оказался в такой ситуации: сына этого человека он должен был арестовать — в его родном доме, но, поскольку ожидание затягивалось, не мог же он просто так, молча, мерить шагами комнату, то и дело проходя мимо койки, на которой лежал очень худой старик с голым тонкогубым лицом. На двух сдвинутых косолапых стульях возле постели были разложены бритва, мыло, стояли тарелка и кружка, какие-то продукты в полиэтиленовых мешочках… Муравьеву было настолько трудно передвигаться, что он старался не вставать лишний раз и все самое нужное перетащил поближе. Под кроватью накопилась высокая пыльная стопа газет, а рядом стояло ведро. Муравьев нисколько не стеснялся посторонних людей — наоборот, они испытывали неловкость, когда он сбрасывал с себя одеяло и начинал трясущейся рукой шарить под кроватью. Милиционеры спешили отвернуться, отводили взгляды, хотя на что было смотреть в этой комнате? На ободранный стол и шкаф? Полуразвалившееся, с рваной обивкой кресло-кровать? Затоптанный пол? Это поразило Женю еще во время обыска, хотя во многих ему случалось бывать квартирах. Но здесь убожество проистекало не только и не столько от недостатка денег: здесь жили словно со злобой — прежде всего к самим себе.
В шкафу — почти пустом — вперемежку с грязным бельем валялось несколько писем: с напоминаниями, просьбами, требованиями вернуть баян, взятый в салоне проката. Раз Женя спросил старика:
— Почему ваш сын так долго не возвращал инструмент? Брал на три дня, а держал три месяца.
Когда Муравьев начинал говорить, у него мелко подергивалась левая щека, речь была какой-то булькающей:
— А чего тут почемукать? Сперва забыл вовремя сдать, потом спохватился — а там же за просрок деньги берут. А где их взять? Вот и не понес тогда. Когда деньги появились, жалко стало их отдавать. Так вот раз за разом и выходило. Очень все просто.
— Он хорошо играл?
— Не учился этому делу сроду, а мог любую песню изобразить. Мать его в былые времена все дергалась: музыке бы Толика обучать!
— Что же не обучали?
— На это же время надо было! А когда ей за мужиками бегать в таком случае?
— Вы плохо жили?
— А вам что? Жили как могли. Тольку родили — и то ладно. Не зря, если по газетам, жизнь прожили. Кто знал, что вот так выйдет?
— Это… для вас неожиданностью было?
— Чего?
— Ну, преступление. Убийство.
Старик хмыкнул:
— Тхе! Я ж его этому не учил!
— Конечно, наверное, вы его не подстрекали. Но… по-моему, родители всегда в какой-то степени ответственны за то, что происходит с их детьми.
Старик убрал со лба редкие, влажные перья волос:
— Родители ответственны? Тхе! Когда дите пешком под стол бегает — да. А если он жрет уже больше самого родителя? А денег в дом нести — не несет, хоть родители его всю жизнь вкалывали. Чего ж все на нас валить? Внимание ему? Нежность? Так он же не цветик лазоревый, что в банке на подоконнике стоит. Мужик рос! В жизни должен был приучаться сам за себя стоять. Там бы его теплой водой не поливали. Родители! Это все до поры до времени. Вот когда не давал я ему из пенсии на пропой, сколько раз думал: убьет он меня из-за червонца.
— Почему?
— А потому, что Тольке, как и матери его, сучке, все сразу в жизни надо было. Вынь да положь! Ни ждать путем, ни копить не хотели. Ни уменья, ни терпенья! А вот чтоб с неба на них пачка денег упала или на улице кошелек найти с тыщей — это да. Это по-ихнему. Оттого Толька нигде на работе и не мог ужиться, что сразу получку хотел получать. Оттого и сел тогда, в первый раз, что не мог дождаться, пока баба ему даст. Сам взял. А с работой… Разве что на свалке задержался на полгода, потому что там находил кое-что путное, продавал.
— Что, например?
— Тряпки, книжки, журналы… Сейчас же помешались все на старье. А раз ружье нашел с погнутым дулом.
— И сделал из него обрез? — догадался Женя.
— Ну.
— Давно?
— С год, наверное.
— Зачем? Грабить уже тогда собирался?
— Да нет. У нас тут бичары пристраивались жить, да чуть не пожгли все. Толька их турнуть хотел, да они его по морде — раз, еще раз, еще много, много раз. В милицию даже ходил! — Старик затхекал, издевательски косясь на Женю.
— И что? Помогли вам?
— Тхе! Кому это надо! Никто не пришел. Зато бичары про это узнали — снова Тольку валяли по двору. И тогда-то вот он обрезик и заделал. Сразу тихо стало! Так вот и надо в жизни — сам за себя стой, человек! Сам все бери, что можешь!
— Что можно… — тихо поправил Женя.
— А?
— Я говорю, что можно. Иногда ведь и нельзя…
— Это уж что-то сильно умно!
— Да нет, все как раз просто. Но мне теперь немного понятно, почему ваш сын стал преступником.
Старик казался очень удивленным:
— Так что ж ему делать-то было? Из магазина выперли, да еще и аванс зажали. Я свою пенсию соседке отдал, Сюлюковой, чтоб она мне продукты покупала и понемногу приносила. А то если Толька увидит что лишнее — сожрет. Она его и так подкармливала. Жалела. Надо теперь ей сказать, чтоб теперь вообще на день мне еды давала, не больше. — Он озабоченно почмокал губами и вдруг выкатил глаза: — Хотя… чего ж теперь-то! Толька ведь теперь уже не вернется?
— Не знаю, — буркнул Женя и отошел.
Больше он со стариком не разговаривал. Не мог и не хотел. Жене казалось, что отец ему еще больше враждебен, чем даже сын, совершивший преступление. Он испытал бы еще большее отвращение, если бы Муравьев-старший рассказал ему, как он промолчал в ответ на признание сына: «Я убил таксиста…»
— Вообще это не жизнь, а сплошное гадство! — пожаловался Генка Головко, откидываясь на спинку дивана — осторожно, потому что она еле-еле держалась на какой-то хилой подпорке.
Все в этой комнате было ненадежным. Косые стены и потолки — на них колыхались мохнатые паутинки. Разнокалиберные продавленные стулья, грязные цветочные горшки, из которых торчали засохшие стебли и смятые окурки… Эта комната чем-то напоминала Муравьеву его жилище, только здесь было слишком уж много вещей. На стенке зачем-то висел портрет бывшего мужа Лорки — хозяйки, — сфотографированного во весь рост. Верхний край снимка был обрезан прямо над головой, и от этого казалось: человек вот-вот наклонится, чтоб не давило сверху, ему тесно! И Толику здесь было тесно, душно. Все время хотелось еще и еще шире открыть форточку.
Хозяйка была такой же грязной и душной, как и ее дом. Наверное, за эти длинные, рыжеватые, небрежно распущенные волосы Генка и называл ее русалкой, но увидев Лорку, Толик испугался: «Какая же она русалка?! Это же черепаха! Крокодилица!»
Черт знает, как она была противна: тяжелая, потная, обросшая светлым пухом, она была похожа на подушку, набитую сырым пером, да еще в несвежей наволочке. Была она лет на десять старше Генки, но при взгляде на него в ее небольших светлых глазках возникал тихий страх. Генка вколотил в Лорку полную покорность. А вот Толик чувствовал смутную благодаря ность Генке. За приют, еду, выпивку, а главное — за тот нужный и важный разговор, который был у них. И за будущее. Теперь, после встречи с Головко, Толик этого будущего уже не так боялся.
— Это не жизнь, а сплошное гадство! Дом, сволочи, полгода ремонтируют, выгнали людей на улицу на зиму глядя. Систе-ема! Хорошо, русалка есть, а то сиди в сарае, околевай. Работал кладовщиком на автобазе — знаешь, на Воронежском шоссе. За тридевять земель. Ездить — сдохнуть легче: в автобусе давка, всех ненавижу, пнуть охота. Какой смысл работать на автобазе, если задыхаешься в автобусе? Бросил. Сейчас почти на мели. Одно хорошо — сюда, к Лорке, участковый ко мне не доберется. Гад, горазд был душеспасительные беседы вести. А мою душу уже никакими грелками не отогреешь. Тебя вот встретил — расстроился весь. До чего мужика довели! Что хотят, то и делают.
Толик понуро кивал. Ему ведь тоже всегда, всю жизнь казалось, что в его серой, неудачливой судьбе кто-то виноват, кто-то его «доводит», что хочет, то с ним и делает.
А Генка, опершись о стол, умостив на ладони кудрявую голову, тем временем жаловался, часто и печально моргая:
— Я всегда матери первым помощником был. Отец ей всю душу выматывал. Придет, гад, пьяный, разденется и ляжет в снег. Начнешь его в дом тащить — дерется, гад. Оставишь в покое — орет, что из дома выкинули голого-босого. А когда я в первый раз набрался, он на меня с кулаками полез. Надо же, а? Я ему: «Ты пьешь — и я пью. Ты бросишь — и я брошу». Дурак был тоже, нашелся, понимаешь, воспитатель. Как отец меня тогда уделал… Я после того из дому и подался. Ну их, думаю! Зато сам себе велосипед. Мать жалко было сначала: больше обо мне никто так не заботился, как она…
Толик молчал, думая, что о нем и мать-то никогда особенно не заботилась. Только однажды он чувствовал настоящее, человеческое беспокойство о себе — когда лежал с воспалением легких в больнице. Тогда о нем беспокоились — точно. А как выздоровел, так начали стараться поскорее выпихнуть из больницы. Тоже хороши… Ничего, скоро все кончится…
— Чего ты завял? — спросил Головко.
— А чего… Все равно возьмут меня. Чтоб не взяли, надо обрываться. А денег-то нет!
Генка помолчал, глядя с прищуром, потом презрительно скривился:
— Подумаешь! Полонез Огинского! Погоди, не линяй со страху. Денег нет — надо раздобыть.
— Где?
— А где вчера брал?
Толик покачал было головой, потом хмыкнул:
— А что? Мне уже терять нечего! Как мой батя говорит, раз, еще раз, еще много, много раз. Но это же не деньги — пятнадцать рэ. И обрез — машина ненадежная. Откажет в самый ответственный момент — и ку-ку.
Генка усмехнулся:
— Конечно, револьверчик лучше. Да вот только где его взять?
— Знал бы, сам взял. Трудно одному.
— О чем речь! — так и взвился Генка. — Я с тобой!
— Ты-ы! — не поверил Толик. — А тебе это зачем?! Он не мог понять: как это — самому, добровольно, не вынужденно, брать на себя ту ношу, которую он взял вчера? Толик считал, что ему теперь просто не остается ничего другого, как продолжать. Но Геике-то зачем?!
— А, надоела вся эта бодяга! — скривился тот. — С деньгами все на свете проще. Возьмем, к примеру, завтра таксёра, а там посмотрим, как жить дальше. Не повезет — повторим. Или что-нибудь другое придумаем, если опять дешево получится. И потом… ты же сам говорил, что… тебе теперь нечего терять… — Генка отвел глаза.
Толик не сразу сообразил, на что Генка намекает: чтобы в случае провала Муравьев взял на себя оба убийства — и вчерашнее, и то, которое еще впереди. В том, что оно произойдет, уже не сомневаются оба. Теперь это всего лишь вопрос времени.
Да ладно. С помощью Генки, может быть, и впрямь выйдет удачней. И Толик пообещает ему выгородить его в случае чего. Но… стрелять он все-таки заставит Генку. Тогда им обоим будет «нечего терять». Почти наверняка таксёр опять будет пустой. Но Муравьев повяжет Генку наверняка. Хотя… чего он размечтался? Где оружие-то взять новое? Для обреза остался только один патрон, да и тот может подвести.
Лорка уже «уклалась спать», как она говорила. Решив, что утро вечера мудренее, встали из-за стола и Толик с Генкой.
Нет, не было утро мудренее. Безобразно болела голова. Генка, весь зеленоватый, то и дело глотал воду из-под крана и, морщась, хрипел:
— Сушняк долбит! Трубы горят!
Лорка неизвестно куда подевалась, пока спали. Толик спросил о ней, но Головко равнодушно пожал плечами:
— Мне — что? Лишь бы с пузырем пришла. А где, как — это ее личное дело.
Толик подошел к окну. Внизу два мужика, натужившись, тащили сетку, распертую бутылками пива. Выпить захотелось так, что легче казалось повеситься, чем дождаться Лорки. Ругаясь и постанывая, он влип лицом в прохладное стекло.
День был серый, в мутном небе копились — не таяли тяжелые, мутные клубы дыма, поднимающиеся из труб ТЭЦ. Толик смотрел на дым с ненавистью. Он сейчас ненавидел все и всех, даже Генку, который не позволял выйти из дому проветриться — зачем, говорил, судьбу пытать?
«Хоть рублевку!» — ныло в голове.
— Слушай, Толик! — раздался вдруг сиплый Генкин голос. — Ну и пни же мы с тобой!
Толик тяжело повернул голову.
— Дело-то нехитрое — надо устроиться в ВОХР.
— А? — не понял Муравьев.
— В военизированную охрану, говорю, надо устроиться. Понял?
— Понял… Да ну, это не то. Дадут берданку какую-нибудь древнюю.
— Почему берданку? Наган дадут.
— Ага, потом догонят и еще раз дадут.
— Пошел ты! На кабельном заводе, например, весь ВОХР с наганами.
— А ты откуда знаешь?
— Ха! Я же там работал!
— Ты? Ты?! Ой, держите меня четверо! — Толик хохотал.
— Я тебе серьезно говорю, — хрипел Генка. — Года два назад работал на кабельном заводе в пожарке и на полставки месяц одного вохровца замещал. Наган выдавали. Такой тяжелый, со звездочкой.
— Ты ж без руки… — не поверил Толик.
— Я левша. Стреляю только так. Ты не перебивай: устроиться, выйти на работу, а вечером слинять с дежурства — и Митькой звали. Первый же таксёр наш. А то и не один.
— А кто пойдет устраиваться? — осторожно спросил Толик, помня, как Генка вчера говорил: мол, тебе терять нечего.
Генка широко усмехнулся, показав все свои изъеденные коричневыми пятнышками зубы.
— Да я, я! Куда тебе-то соваться? Разве что пластическую операцию сделаешь. Я сам пойду. Меня там еще помнят. Недельку выждем — у Лорки пока отсидимся. А потом…
«Неужели и в самом деле все так просто?» — ошеломленно подумал Толик. Он согласился с Генкой, не веря, что все получится. Оружие не могут дать кому попало!
Утром 27 октября группа Марковой опять выехала на место преступления. На этот раз брошенное такси увидел один из пассажиров автобуса номер 25 по фамилии Бугорков, студент. Накануне, поздним вечером, он возвращался домой и заметил в свете фар на пустыре, за невысоким кустарником, силуэт одинокого автомобиля. Рано утром, по пути на занятия, он обратил внимание, что машина стоит здесь же. Бугорков уговорил водителя автобуса остановиться. Не обращая внимания на ропот пассажиров, студент и шофер направились к машине.
За рулем никого не было, да и не заглядывали они в кабину, потому что позади автомобиля лежал труп молодой женщины. Шея ее была раздавлена колесом.
Шофер принес потерявшего сознание студента в автобус и погнал, минуя остановки, в отделение милиции. Тотчас выехавшая дежурная группа нашла метрах в ста от машины и таксиста, убитого выстрелом в голову.
На водительском месте лежала белая кроличья шапка. Подклад и мех ее были окровавлены, присохли к сиденью. Под шапкой нашли пулю.
…Мельников повернулся к Татьяне Васильевне. Она стояла рядом и зло оглядывалась.
— Не наш клиент, — сказал Борис. — Пуля от нагана.
— Да, я обратил внимание. Рана у шофера совсем другая, чем у Заславского, — откликнулся Мудрый, который сидел на корточках над трупом женщины. — Круглая, щелевидная, примерно семь десятых сантиметра. Чистая ранка. Стреляли в затылок. Выходное отверстие у левого уха. Убит десять — двенадцать часов назад. Да, приблизительно так. Умер тотчас. Наган — оружие смертоубийственное. Между прочим, царская полиция была вооружена наганами, потому что после выстрела из него человек… мало мучается…
Татьяна Васильевна рассматривала документы, найденные в кармане убитого. Удостоверение водителя таксопарка Сушкова Виктора Ильича, техталон, талоны на бензин и масло… Неужели никакое предчувствие не омрачило души этого двадцатичетырехлетнего человека, когда к нему в машину садился убийца?
Подошли Клишин и Гаевский. Они вместе с работниками ГАИ осматривали след автомобиля. Как раз против того места, где в кустах лежал мертвый Сушков, натекла черная лужица масла. «Сальник прохудился», — сказал инспектор ГАИ. Значит, некоторое время машина стояла там. Убийца забрал у Сушкова деньги — коричневый старенький кошелек на лотке между передними сиденьями был пуст, — вытащил его труп на обочину, потом…
Женины мысли прервал Гаевский:
— По-моему, их было двое.
— Почему? — повернулась к нему Маркова.
— На одежде Сушкова нет следов грязи, сухой травы. Будь убийца один, он бы волок труп по земле. Следов этого тоже нет. А Сушкова так спроста не поднимешь — полноват. Его, похоже, несли за руки и за ноги. И бросили, когда устали. Или, возможно, что-то их спугнуло.
— Да, — согласилась Маркова, — все возможно. Но кто бы мне сказал, при чем здесь она?!
Все подошли к мертвой женщине.
— Ну, — осторожно начал Женя, — наверное, она-то все видела и как раз их спугнула. Убийцы испугались, бросили Сушкова, хотели удрать на такси, а она выскочила на дорогу…
— Ты иметь в виду, что ее сбили? — резко спросила Маркова.
— Да.
— Посмотри, как труп лежит. Тебе приходилось когда-нибудь видеть человека, которого сбивает машина? Его отбрасывает в сторону. Отшвыривает. И если толкает под колеса, то не так, чтоб ни одного ушиба, ни одного перелома на теле. А тут только следы протекторов.
— Получается, что она этак осторожненько подошла и легла: езжайте, мол! — усмехнулся Борис.
От его цинизма Женю передернуло.
— Не совсем так, — тряхнул укоризненно седой шевелюрой Мудрый. — Вернее, ее принесли и положили. А потом очень осторожно, очень тщательно, очень умело и хладнокровно погнали на нее автомобиль. Прямо каскадер работал. Весь расчет был в том, чтобы колесо проехало именно по шее.
— Почему? — в один голос спросили Клишин и Гаевский.
— Потому что сначала эта женщина была удушена, — сказал Мудрый неприветливо и сухо.
Женщина была молода — даже такой, изуродованной, страшной, ей нельзя было дать больше двадцати пяти. Неновое серое пальто, черные сапоги, на сжатых в кулаки руках черные замшевые перчатки. Для Жени на первый взгляд ее шея представляла нечто бесформенное, ужасное, с глубоко впечатавшимися окровавленными следами протекторов, но, наверное, остальные видели еще что-то, потому что Мудрый и Маркова осторожно приподняли труп — и Женя разглядел на коже сзади багровую рубчатую ссадину. Маркова сказала:
— Похоже, удавка.
Тут вперед сунулся Борис и кончиками пальцев снял с серого пальто неприметную на первый взгляд голубоватую пушинку:
— Мохер, а? Посмотрите, у нее все пальто в этих штуках. Наверное, носила длинный шарф.
Женя увидел в той ссадине на шее женщины такие же голубоватые пушинки.
— А шарфика нет, — продолжал Борис. — Может быть, поищем?
Женя привстал на цыпочки и огляделся, словно хотел увидеть, где может в зарослях густого кустарника валяться брошенный или потерянный мохеровый шарф.
А почему бы ей случайно не оказаться вместе с убийцей в такси? — предположил Борис. — Например, она проголосовала, и Сушков пожалел девушку, которой приходится одной бродить в темноте по этим дорогам. Кстати, что она могла делать на этом пустыре. Да, так он посадил ее в машину. А убийца…
— Убийцы, — поправил Гаевский упрямо.
Маркова дернула плечом:
— Во-первых, при ней бы не стреляли в водителя. Это же ясно. А если и стреляли, то почему бы заодно не выпалить в нее, а не связываться с удавкой? Тут что-то другое.
— Ну почему другое! — возразил Саша. — Патрон в нагане, например, был только один. Или что-то заело в оружии. Или… тут сколько угодно может быть объяснений.
Это уж точно, подумал Женя. Пусть, как говорит Гаевский, был один патрон или что-то заело. А девушка оказалась невольной свидетельницей убийства. Ее поймали и задушили. Значит, на ее одежде и теле должны быть свидетельства борьбы. Если она ехала в такси, там должны остаться какие-то ее следы: отпечатки пальцев, земля с сапог, микрочастицы одежды, например… Все возможно. Этим займется Борис Мельников. Но одно совершенно непонятно: зачем потом переезжать труп женщины?! А еще непонятно, куда это Женя ломится сейчас через кусты-колючки?.. Шарф ищет? Но зачем убийце понадобилось выбрасывать шарф? И куда он его закинул?
Кусты кончились. Женя вывалился в тонкоствольную осиновую рощицу, за которой поднималось слабое утреннее солнце. Неподалеку, за оврагом, торчали розовые и зеленые корпуса нового микрорайона. Они казались какими-то перекошенными по сравнению с тонкими стройными осинками.
Женя почему-то больше других деревьев любил именно осины. У них несправедливо дурная слава, но как нежны, гладки, ласковы на ощупь их стволы, как беззащитно круглы пятачки листьев, как пахнут эти листья — особенно сейчас, когда они покрыли землю, тронуты заморозками, отрешенно желтые, даже коричневатые… Женя бродил по поляне, глубоко зарываясь носками ботинок в листья, слушал тихое шуршание. В бледно-голубом небе еще висела белесая, прозрачная, пока не растворившаяся в солнечных лучах, луна…
Донесся затяжной гудок автомобиля. Женя встрепенулся, потерянно завертел головой. Было похоже, что полянку перепахал трактор. К ботинкам прилипли листочки, сухие травинки, древний окурок… Женя постучал каблуком о каблук, стряхивая мусор: даже голубоватый, с крошечным металлическим колесиком обрывок билетика лотереи «Спринт» прицепился — и побежал обратно.
На дорогу он выбрался вдали от того места, где начал поиски. Все стояли возле машины, только бродил за Шерифом кинолог Стариков. Когда Женя приблизился, в машине скрежетал приемник и прорывался голос:
— …образца 1931 года, калибр 7,62. Повторяю — Головко Геннадий Иванович.
Голос умолк.
— Что случилось? — спросил Женя.
— Начальник военизированной охраны кабельного завода заявил в отделение, что вчера вечером исчез с дежурства охранник, вооруженный наганом, — пояснила Маркова. — Зовут охранника Геннадий Иванович Головко.
— Да ведь это тот самый, у которого дом на капремонте! — вспомнил Женя.
Саша хмыкнул. Мудрый покачал головой. Маркова рассердилась:
— Что за чепуха?!
— Я искал Головко, когда мы проверяли всех коллег Муравьева, — объяснил Женя. И стало тихо.
Прошу принять меня на работу в качестве бойца.
Не возражаю — в качестве стрелка.
О. К. — оформить.
Почерк Головко лежал на левом боку. Подпись была на редкость неразборчива. Гаевский хотел было спросить: «Он что, левой рукой писал?» — но вспомнил строчки из словесного портрета Головко: «Нет кисти правой руки».
Он все смотрел и смотрел на это заявление, потому что противно было поднять глаза и взглянуть на трех людей, которые сидели напротив. Это были начальник караула Стрекалов, начальник ВОХРа кабельного завода Пашков и помощник директора по кадрам Толстоедов. Они являли собой в глазах Саши типичный случай разгильдяйства, халатности, дошедшего до предела пренебрежения к исполнению своих обязанностей и соблюдению элементарных правил. Как ни странно, Саше гораздо чаще приходилось слышать о совершенно противоположных случаях, когда люди, отбывшие срок, жаловались, что их неохотно принимают на работу или не принимают вообще. Работникам милиции приходилось вмешиваться, объяснять руководству предприятий, что не имеют они права отказывать человеку, который хочет загладить преступное прошлое. Смешно — именно на это стал ссылаться, оправдывая себя, Толстоедов. Но Головко-то был. ходячей иллюстрацией — хоть записывай его данные и вешай на стенку в назидание! — того, каких людей нельзя даже близко подпускать к военизированной охране.
Саша ничего не мог понять в странной логике Пашкова и Толстоедова, которые спокойно поставили на заявлении преступника свои резолюции, а в «Журнале выдачи и приема оружия и боеприпасов личного состава военизированной охраны Приамурского кабельного завода», который хранился в отделе кадров, появилась корявая подпись Головко, удостоверяющая, что девятнадцатого октября в восемь часов тридцать минут он получил револьвер наган и семь патронов к нему. Теперь их осталось шесть…
Саша наконец поднял голову. Стрекалов выглядел спокойнее других. Конечно, его перепугал сам факт исчезновения вооруженного охранника из его караульной группы, но был Стрекалов — и он сам это понимал! — в этом деле всего лишь свидетелем. Все, что мог, он уж рассказал, а потом подписал протокол своего допроса:
«Головко в девять утра по телефону доложил мне, что свой пост номер четыре он принял. До обеда я дважды разговаривал с ним, он докладывал, что все в порядке. В час дня Головко сдал мне оружие, сходил в столовую завода и снова заступил на пост. В шесть вечера он попросил у меня разрешения сходить на ужин. Перед этим он получил внеочередной аванс в размере десяти рублей. Оставив оружие в караульном помещении, Головко пошел в столовую и минут через двадцать вернулся. В семь вечера он доложил, что направляется осматривать склад. Обращает на себя внимание одна фраза, сказанная им: «После осмотра я вам звонить не буду». На это я ответил, что он должен обязательно позвонить и доложить о том, как замкнуты и опечатаны двери.
В двадцать ноль-ноль я отправился на пост номер три, чтобы осмотреть вагоны и полувагоны, предназначенные для выставки, и выпустить их за территорию завода. По пути я зашел на пост номер четыре — он был закрыт. Ожидая подачи вагонов, с поста номер три я несколько раз звонил на пост номер четыре. Ответа не было. В двадцать один час мы вместе с резервным стрелком Телегиным направились на розыск Головко. Мы прошли по территории, проверили близлежащие посты номер пять, одиннадцать, семнадцать, пожарное отделение. Обо всем случившемся я сразу же сообщил по телефону начальнику охраны Пашкову».
Сергею Сергеевичу Пашкову было на вид около шестидесяти. Седоголовый и седоусый, маленького роста и худощавый, он сидел согнувшись, аккуратный пиджак обвис, даже три ряда орденских колодок словно бы съежились. На эти колодки Саша исподтишка посматривал с недоверием и сочувствием.
На все его вопросы Пашков отвечал как-то по-школьному: «полным ответом», словами чужими и безликими, словно не говорил, а читал инструкцию, сам в это время мучительно раздумывая, как это он, опытный, поживший, повоевавший человек, мог поступить так опрометчиво, оплошать.
— Что входит в ваши обязанности как начальника охраны? — спросил Гаевский.
— В мои обязанности как начальника охраны входит знакомить и обучать личный состав военизированной охраны, чтобы стрелки были обеспечены всем вещевым довольствием, отвечать за их работу и действия.
При слове «отвечать» он покраснел.
— Новых людей принимаете вы?
— Да, я принимаю новых людей. Человек приходит ко мне, я беседую с ним, знакомлюсь с трудовой книжкой, с документами. Если человек нам подходит, я направляю его в отдел кадров, к помощнику директора по кадрам Виктору Степановичу Толстоедову.
— Значит, вы решили, что Головко — тот самый человек, который жизненно необходим ВОХРу?
— Да, — тихо ответил Пашков. — То есть нет… Я знал, что он был судим за кражу. Но это же давно произошло. А после того Головко уже работал у нас два года назад, в пожарном отделении. И когда болел охранник этого отделения, замещал его. Я тогда еще работал начальником караула. И теперь подумал, что раз в старые времена можно было, то и теперь можно…
— А как насчет правой руки? — спросил Саша.
Он взял со стола листок с выпиской из «Положения о вневедомственной военизированной охране» и прочел вслух:
— «В охрану запрещается принимать лиц, имеющих физические недостатки, препятствующие…»
Пашков прервал его:
— Так ведь не препятствовало ничего!
— А что нет руки — не в счет?
— Не руки, а кисти. И потом, он же левша, Головко. Левой рукой стрелял куда лучше, чем я правой. Это я еще по старым временам помню.
— Ладно, — сказал Саша. — Это все эмоции. А разрешительная система, которая установлена для всех, кто имеет дело с оружием? Вы в первый раз ее обошли или еще по старым временам помните, как обходили?
Пашков поднял голову. Глаза у него были желтоватые, больные, тоскливые:
— Нет… Я знаю, что должен составлять списки принятых на работу и направлять раз в год в отделение милиции. Я знаю правила. Я так делал. Но на этот раз я просто не успел. Да и все равно — раз в год! Если бы можно было просто по телефону позвонить и узнать, принимать того человека или нет. А так — неужто год ждать? У нас стрелков не хватает — очень тяжелое положение. Ну я и решил принять Головко, я же его знал…
— По старым временам, — с иронией закончил Саша.
Про эти «старые времена» Пашков говорил с какой-то отчаянной надеждой, словно до сих пор не мог поверить, что его давний знакомый Генка Головко мог подложить ему такую свинью. Саше иногда казалось, что Пашков, может быть, так до конца и не верит, что Головко совершил преступление.
Пашков заговорил снова:
— Разрешение на ношение оружия для каждого стрелка мы направляем в районное отделение милиции. Но там тянут — им не до нас: бывает, что человек работает больше месяца, а разрешения на ношение оружия не имеет. Положено давать новым стрелкам испытательный срок. Но это всего неделя — одно дежурство. Если уж Головко так приспичило достать оружие, он мог бы напасть на одного из наших, чтобы завладеть револьвером.
Саша незаметно усмехнулся: Пашков все-таки вспомнил еще более «старые времена» и как бывший военный незаметно перешел от обороны в наступление. Кажется, та же мысль возникла и у Толстоедова, потому что на его смуглом светлоглазом лице мелькнула улыбка. И он сказал:
— А все-таки именно благодаря сообщению Сергея Сергеевича вы своевременно узнали об исчезновении Головко и смогли установить, что это именно он совершил преступление. Честно говоря, у меня, наверное, не хватило бы гражданского мужества, — эти два слова он произнес с откровенной иронией, — на такой самозачеркивающий поступок. — Голос его был негромок, приятен, насмешлив, хотя глаза беспокойно сузились.
Саше все время мерещилось нечто знакомое не то в облике Толстоедова, не то в самом звучании его фамилии, но он не мог ничего вспомнить, и это его раздражало. А тут еще заглянула какая-то женщина и сказала, что в приемную директора завода позвонили из краевого УВД, просят к телефону следователя, который работает на заводе. Женщина проводила его в приемную, бурча что-то недовольное насчет секретарши директора, которая не вышла на работу: бегай теперь из бухгалтерии в приемную на звонки, там телефон разрывается, а ей отчет надо сводить, а, между прочим, Светка — секретарша — сроду никого к телефону не позовет, если по личному делу! Саша ускорил шаг, чтобы она отстала.
Звонила Маркова: ограбление винно-водочного магазина в Прибрежном микрорайоне. Судя по описанию, одним из преступников был Головко.
Когда продавщица винно-водочного магазина № 27 Маша Молочная пошла вешать на дверь табличку с глубоко лицемерной, по ее глубокому убеждению, надписью: «Извините, у нас обед» («А за что, в самом деле-то, извиняться? Что ж мы, нелюди какие-то, что и пообедать нельзя? Вот ведь слышно — в подсобке уже дожаривается картошечка!»), в торговом зале было пусто. Но едва она зацепила шнур с табличкой за крючок, как дверь приоткрылась и в щель ввинтился худощавый парень. Был он без шапки, несмотря на поздний октябрь, и волосы его кудрявились мелкими колечками. Ласково заглянув в Машины карие очи, он сладко улыбнулся и подмигнул, подняв два пальца: мол, еще две минуты подожди, не запирай. А может, он имел в виду две бутылки, которые хотел купить, — Маша не знала. Но дверь она все-таки придержала. Тогда веселый молодой человек, посторонившись, пропустил мимо другого парня, тоже невысокого, бледного. Хорошо его должна была рассмотреть кассирша Ира Караваева, но она запомнила только, что последний покупатель остановился у кассы и стоял молча, пока она не бросила нетерпеливо: «Что вам, ну?» Потом, поскольку он все молчал, лениво подняла тяжелые ресницы — и обмерла, увидев неровное, блестящее на срезе дуло ржавого ствола, обмотанного синей изолентой. Руки сами собой сделали было движение задвинуть ящик кассы, но остановил голос — хрипловатый, точно сорванный, а может, просто севший от волнения:
— Не закрывать!
Ира застыла. Потом, повинуясь приказу, быстро, пригоршнями, начала доставать из отделений купюры и запихивать их в подставленную сумку.
Когда же Ира увидела, что в кассе осталась одна мелочь и несколько железных рублевок, она не выдержала ужаса и повалилась лицом вперед, прямо на кассовый аппарат, потеряв сознание. В ту же минуту парень, который оставался у двери, оторвал от пухлого бока Маши Молочной ствол револьвера и выскочил за дверь. За ним стремглав бросился второй грабитель. Лица его Маша так и не успела рассмотреть. Запомнила она только мелкие кудряшки первого и руки: на одной была черная перчатка.
— Наши клиенты, — сразу сказал Борис, услышав про эту перчатку. — Здорово напугались? — обратился он к Маше.
Маша вместо ответа потерла бок, который, наверное, теперь всю жизнь будет болеть: никогда она этого кошмара не забудет!
— Значит, блондинчик такой кудреватый? — переспросила между тем Маркова.
— Ага, — скорбно кивнула Маша, душевно маясь оттого, что ничем больше не могла помочь следствию. А блондинчик, по всему видать, парень ушлый — сразу развернул Машу лицом к стене, так что она не видела, а только догадывалась, что происходит за ее спиной.
Головко, снова Головко… Если вчера еще могли быть какие-то сомнения в его оправдание: потерял пистолет, кто-то другой (что за глупости, ну кто?) нашел его или просто отнял, чтобы убить Сушкова… Но эта рука в черной перчатке, скрывающей протез… Он, конечно. А второй? Неужели все-таки Муравьев? У него обрез. И логика преступлений прослеживается очень четко: ни первое, ни второе, ни третье убийство не дали эффекта: у Заславского взято рублей пятнадцать; Сушков вообще только выехал на линию — кажется, первый же в этот день рейс стал для него последним; очевидно, и у женщины не много нашли — и вот теперь преступникам повезло: по самым грубым подсчетам, они забрали сегодня около двух с половиной тысяч рублей!
Возле кассы стояла заведующая магазином, которая во время ограбления была в торге и примчалась оттуда вместе с управляющим. Тот подозрительно поглядывал на кассиршу Иру Караваеву; она не переставая плакала, ее хорошенькое личико покраснело и распухло, а на лбу красовался кровоподтек: сильно расшиблась о кассовый аппарат. Женя Клишин топтался рядом, пытаясь выспросить у Иры приметы грабителя, который угрожал ей обрезом. Вид у Жени был понурый. И Маркова знала, почему. Это кинолог Стариков постарался. Вчера, возле трупа женщины, Шериф взял след. Добежал до остановки автобуса — и там бестолково закружился. Потерял. А потом понесся вдруг назад, протащил Старикова сквозь заросли необычайно густого и колючего кустарника до небольшой осиновой рощицы на краю овражка. Там Шериф снова растерялся, пометался, а потом с удвоенной энергией форсировал кустарник и, выскочив на дорогу, набросился на Женю. Выяснилось, что Женя в поисках предполагаемого голубого мохерового шарфа бродил именно по этой рощице. Маркова тоже там потом побывала. Если и были в ней какие-то следы, то после Жениной прогулки они все безнадежно исчезли.
И Стариков, и Шериф очень огорчились. Но Стариков хоть отвел душу, а Шериф страдал молча: лег на обочине, закрыв глаза, а когда уезжали, залез в машину, поджав хвост, как виноватый, и не поднимал головы до конца пути.
Да и Женя вел себя до сих пор примерно так же. Конечно, глупо получилось, что и говорить. Иногда Татьяна Васильевна удивлялась, почему этого новичка инспектора определили в группу по расследованию убийств. Судя по внешности, он должен был падать в обморок при виде каждого трупа. Этого не случалось, хотя Маркова часто замечала по лицу молодого инспектора, с каким трудом он сдерживает огромное внутреннее напряжение. Это были не страх, не брезгливость и даже не жалость. Вернее, не просто жалость. Но Женя — в отличие от нее, и даже от Саши Гаевского, Бориса и уж, конечно, от мудрейшего Мудрого — еще не разучился видеть не только труп, но прежде всего уби «того человека, который еще некоторое время назад был жив, — а теперь этой жизни лишился, по вине или злому умыслу другого человека. Внутренней целью работы Татьяны Васильевны, как она это ощущала, было прежде всего найти преступника, а потом выяснить, в чем причина его преступления. А Женя, кажется, прежде всего хотел понять. Он словно бы чувствовал свою вину и перед убитым за то, что не смог — а как бы он смог?! — уберечь его, и перед убийцей — за то, что вынужден наказывать его, выслеживать, задерживать. Был Женя еще очень молод, а оттого еще мало знал себя и других. Для сыщика, для следователя иногда очень важно поставить себя на место другого: словно бы влезть в шкуру преступника. Порою такая попытка мыслить чужими мыслями, действовать по чужой логике здорово помогает. Но Жене трудно именно из-за того, что он обладал какой-то обостренной душевной честностью и слишком уж беспокоился о психологии преступника. Женя словно бы каждый раз проверял себя: а если бы стечение обстоятельств — роковое, как пишут в романах? Если бы я оказался на его месте, в его ситуации? Как поступил бы в этом случае я? Не сделал бы и я того же, что и этот человек, которого теперь осуждаю? А ко «ли так, имею ли я право осуждать?
Когда-то и сама Татьяна Васильевна прошла через подобные сомнения. Но один разговор, услышанный ею давно, лет этак двадцать назад, вернул или почти вернул ей душевное равновесие.
Дело было на суде. Судили взяточницу. Она работала в районном загсе и за небольшие «подарки к праздникам» «помогала» людям: то разведет раньше назначенного срока, то брак зарегистрирует быстренько, чтобы «спасти девичью честь»… Внешне довольно безобидные делишки, но однажды окрутила она — прямо на дому! — женщину с умирающим соседом по коммуналке. На другой день новобрачный скончался, вдовица перебралась в его комнату, став, таким образом, хозяйкой всей квартиры. Но вдруг выяснилось, что покойный не успел толком развестись с первой женой, которая была прописана в его комнате и теперь тоже предъявляла претензии на квартиру… С этого все и началось.
В перерыве Татьяна Васильевна услышала, как народный заседатель, молодой инженер, сказал другому заседателю — звероватого вида бородатому мужику, похожему на шкипера из романов Стивенсона, — директору лучшей городской школы:
— Мы же сами этих взяточников плодим! А что делать? У меня жена третий год на работу выйти не может: ребенка оставить не с кем. Жена тоже инженер. Дома каждый день истерики, она уже на пределе. И я ее понимаю. Сам бы рад взятку дать, только бы Ваську в детский сад устроить. Выходит, и я ничем не лучше этих, которые своими подарками нашу подсудимую развратили. Я бы тоже дал…
— Так за чем же дело стало? — спросил «шкипер», окутавшись дымом. — Денег нет?
— Есть.
— Не знаете, кому дать?
— Да вроде знаю.
— Что же тогда?
— Да как-то…
— Боитесь?
— Не знаю… Боюсь обидеть, наверное…
— Вы просто не в силах оскорбить человеческое достоинство, — убежденно резюмировал «шкипер». — Успокойтесь: вы никогда и никому не дадите взятку. И не возьмете сами — не сможете. А мы здесь судим тех, которые и смогли, и потенциально готовы еще не на это.
«…Что-то я забрела в дебри воспоминаний, — подумала Татьяна Васильевна. — Надо об этом Жене рассказать. Но потом, потом… Пока главное — эти двое. Они-то потенциально способны на все».
В четырехтомном деле Муравьева и Головко есть запись показаний Дмитрия Ивановича Соколова, дежурного милиционера линейного пункта на станции Левобережная. Обычно тот, кто ведет протокол, ставит перед собой цель только отразить суть сказанного. А на самом деле рассказывал Дмитрий Иванович так:
— Один мой знакомый — прокурор в районе. Он думает, что человек для того и рождается на свет, чтобы совершить преступление. Разговаривать с ним без привычки невозможно: страх берет. А я почему-то, как про очередную ориентировку узнаю, так и тосковать начинаю. И не надоест же людям пакостить друг другу! Так же вот точно подумал, когда 28 октября собрали нас всех по тревоге и огласили ориентировку по особо опасным преступникам Муравьеву и Головко. А о Муравьеве примерно за неделю до этого отдельно сообщали. Они подозреваются в совершении аж трех убийств и ограблении магазина.
Это закон природы, что раз мне выходной — дело подваливает, а когда дежурить — как раз смотреть в оба надо. Ну ладно, не привыкать. Обзвонил все службы на жэдэ, чтоб не спали. Как положено, прошел в ресторацию при станции: тоже поглядывать велел, ознакомил с положением. Всегда это у нас так делается, ничего особенного я не предпринимал, просто свой номер в лотерею выиграл. Совпадение…
Вот сижу у себя, только что заварил чайку «внутривенно» — прямо в кружке: не люблю я эту крашеную водичку из заварника, я по-рыбацки всегда чай варю, — вдруг трах-бах, двери нарастопашку, влетает Аннушка Шаповалова, глаза шесть на девять, хвать меня за грудки: у нас, говорит, эти двое убийц в буфете сидят!
Она недавно работает у нас, еще всему верит, даже тому, что ей мужики говорят. Ничего удивительного, что кого-то с кем-то попутала.
Отшил я ее. Нет, стоит изо всех сил над душой, не уходит. Доказывает: брал у нее в буфете один мужик коньяк за червонец плюс шестьдесят две копейки. Четвертную сунул, а сдачи не взял. Он не один, с приятелем. Вот Аннушке и вбилось в голову, что это они, может, которые таксистов убили?
Ну, думаю, это не довод. Будет тебе у таксиста четвертная! Не зря их «рублями» зовут. А потом стукнуло меня: магазин! Там-то не копеечки взяли. Нет, это надо посмотреть…
Пошел, так, невзначай вроде, за Аннушкой. Вроде бы чего-то купить в буфете. Только вошел, глянул — и как будто в лоб мне выстрелили: они! Оба рядышком. Все приметы — как по-письменному. Ну, думаю, Митя Соколов… Повезло! Не иначе они, собаки, на пароме, а потом на попутке приехали, все вокзалы миновав. Думают, тут на поезд сядут. Думают, тут все валенки, на Левобережной!
Стою, для близиру с Аннушкой беседую:
— Сливы-то у тебя в буфете зеленые!
А у нее аж глаза спрыгивают с лица со страху:
— Зато импортные.
— Вот у меня с них весь рот импортный и сделался. Поговорили, побрел я вразвалочку к себе. Хвать за телефон. В райотдел звоню. Там какой-то новенький — голос незнакомый — мямлит, что все на выезде, послать некого. Я: положение опасное. Он: говорите, дескать, громче! А ресторан-то со мной дверь в дверь. Орать — все слышно, как в филармонии. Говорю ему выразительно: «Петя, ты не прав!», потом кидаю трубку и решаю обходиться собственными ресурсами.
Смотрю через стеклянную дверь. Эти гады сидят над коньячком и в ус не дуют. А я еще раньше приметил двух солдатиков — они чаи гоняли, машину из части ждали. Вот я и мечтаю, чтобы им потребовалось выйти. Я б их сейчас в союзнички завербовал… Так на парней смотрел, что еще немного — и дырка бы в стекле образовалась. Не знаю, что подействовало: мой взгляд или то, что они стаканов по десять чаю приняли, но вдруг оба поднялись — и на выход. Я подождал, пока им легче не стало, потом в сторонку отвел. Ребята, говорю, помогите задержать особо опасных преступников! Стоят солдатики — глаза на лоб. Это всегда сначала так, по себе знаю. Когда от мыслей надо к действиям перейти, обязательно какой-то стоп-сигнал на минутку срабатывает. Ну, мы-то уж привыкли себя сразу в рабочее состояние включать, а мальчики еще молоденькие. Однако, переглянувшись, стали-таки во фрунт. И в это время Муравьев в туалет прошел…
Мы прямой наводкой в ресторан, к Головко:
— Предъявите документы.
Он сидит — пьянь пьянью, но тут же прямо-таки на глазах начал трезветь. Сроду такого не видывал. Будто весь хмель из него в окружающую среду испарился. Глаза просветлели до прозрачности, улыбочка взошла, и сует он в карман левую руку… Тут у одного солдатика тормоза сдали: хвать его за правую, а того не знает, что там протез, перчатка! Головко левую руку выдергивает — а в ней наган. Тут второй солдатик, толстоватый такой, Витя зовут, на Головко навалился, руки ему назад, я наган выхватил, а Витя приподнял Головко и прямо-таки вынес из зала в отделение. Головко даже заблажить не успел: схватило кота поперек живота! И только мы дух перевели, как двери настежь — и влетают начальник райотдела Солошин и его замполит Корчминский. Передал-таки тот дежурный, которого я бранил. Ну, Головко как их погоны увидел, так сразу и сник.
Однако ж только полдела сделано. Муравьев-то у нас еще гуляет. Сейчас вернется в кабачок — а его личного друга-то нет.
Побежал я было Аннушку предупредить, чтоб, если Муравьев спросит, сказала, что дружок пошел его искать, и прямо в дверях, нос к носу, с Муравьевым столкнулся… Обрез на изготовку!
Ну, минута молчания. Все, думаю. А он вдруг обрез опустил… Тут мы, естественно, повязали парнишку, а он молчит, как немой. Потом объяснял: увидел в окошко, что Головко здесь, пошел выручать, а щелка между шторок узкая, не разглядел, что здесь столько народу, вот от неожиданности руки и опустились.
Ладно, пой, пташечка! Деньги-то все у Головко в карманах. Пошел бы ты его выручать, если б не деньги. Знаем мы вашу воронью дружбу!
Ну а потом, конечно, Солошин позвонил в Приамурск, прямо Марковой Татьяне Васильевне. Она это дело ведет. Я ее видел однажды — боевая женщина. Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет… А услышала, что взяли этих, — как девчонка ойкнула. Куда и степенность девалась…
— …Самое смешное, что они, кажется, и правда не причастны к убийству женщины, — разочарованно сказал Борис. — Следственные эксперименты подтверждают это безоговорочно. И не только они. Ни одного следа не оставила наша парочка на одежде ее. Знаменитых мохеровых пушинок на их одежде тоже нет. Но главное…
— Главное даже не это, — как обычно, перебил Мудрый. — Главное, что неизвестная убита не менее чем через два часа после Сушкова. Едва ли наши герои ожидали ее, сидя в такси.
— Главное даже и не это, — вздохнул Саша Гаевский. — Конечно, не ожидали бы. Тем более, что водитель МАЗа, который на пароме перевез Муравьева и Головко на левый берег и с которым они добирались до Левобережной, уверяет, что в девять вечера они уже сидели в его машине.
Дело шло в тупик. В тот самый момент, когда изловили убийц, оказалось, что надо искать еще кого-то. Раньше, честно говоря, это дело не требовало особых усилий — затруднения были чисто рабочие, все сходилось словно бы само собой, — а теперь оно переходило в область догадок, предположений, почти математических исчислений и совершенно невероятного количества «тягомотины» и для экспертов, и для следователей, и для инспектора Клишина, на лице которого читалась почти обида.
— Ну что же, друзья мои, включайтесь, а? — попросила Татьяна Васильевна. — Жить-то надо. Начнем все сначала.
Молчание по-прежнему царило в кабинете. Потом Мудрый достал из кармана блокнот и для затравки вслух прочитал фрагмент из хорошо известного им акта медицинской экспертизы неопознанного трупа: «…Причина смерти — механическая асфиксия от сдавления тела удавкой. На шее замкнутая странгуляционная борозда с осаднением, особенно хорошо выраженная на задней поверхности шеи. Борозда прижизненная. Кровоизлияние под плевру легких, острая эмфизема легких. Небольшое прижизненное кровоизлияние с левой стороны на височной части головы…»
После вскрытия подтвердились предположения, сделанные на месте осмотра трупа неизвестной женщины. Очевидно, сначала ее ударили по голове, потом, потерявшую сознание, удушили, потом принесли, поскольку следов волочения трупа по земле не было, на дорогу. После этого человек, который ее принес, пошел к остав «ленному Муравьевым и Головко такси, бросил на залитое кровью сиденье белую шапку, упавшую с головы убитого Сушкова, сел на нее, чтобы не испачкаться в крови, погнал «Волгу» вперед и старательно переехал тело так, чтобы левые колеса раздавили шею. Правые проехали по ногам женщины.
Почему-то больше всех эта планомерная, тщательно разработанная акция поразила Женю Клишина. Он никак не мог поверить в этого неведомого третьего, который, как нарочно, почти не оставил в машине следов. Почти… Отпечатков пальцев не было, но при более тщательном осмотре голубые пушистые ворсинки от предполагаемого шарфа жертвы нашли и в кабине: на ручке дверцы, на щитке приборов. Видимо, у преступника не было перчаток и он, чтобы не «наследить», обмотал пальцы шарфом, который послужил орудием убийства. Чаще в таких случаях используют носовые платки…
— Не удивлюсь, если он и на акселератор платочек подстилал, — словно прочитав мысли Жени, проворчал Борис, до глубины души разозленный этой почти гениальной предусмотрительностью убийцы.
Платок не платок, но отпечатков чужого следа Борис не нашел и там. Однако парить в воздухе оказалось затруднительно: в почти сгустившейся лужице крови возле дверцы отпечатался краешек рубчатой подошвы. Слишком незначителен и нечеток был этот след, чтобы криминалисты могли делать по нему какие-то выводы, и все-таки Борис предположил, что после смерти Сушкова, с того момента, когда была пролита эта кровь, и до того, как след был оставлен, должен был пройти не один час. Значит, Муравьев и Головко здесь действительно ни при чем.
— Ну что? — опять попыталась Татьяна Васильевна вернуть к жизни свою оцепенелую группу. — Начнем с установления личности. Кто что сделал?
— С дактилоскопической проверкой ничего не вышло, — отозвался Женя. — В отделения сдан словесный портрет, но никто о женщине с такими приметами не справлялся. Странно, да? Ведь уже трое суток прошло. Может, она одинокая была?
— Без руля и без ветрил, — буркнул Гаевский. — Но ведь работала же она где-то! Что за шарашка, интересно знать? Человек столько времени прогуливает — и никакого эффекта.
— А может, у нее была уважительная причина? — начал, как всегда, гадать Женя.
— Поживем — увидим, — неопределенно пообещала Маркова. — Как наш консилиум, Юрий Вениаминович?
Мудрый пытался установить личность неизвестной довольно заковыристым способом. Он собрал «консилиум» городских зубных техников, чтобы осмотреть зубные протезы жертвы. Иногда такой способ давал удивительные результаты: техники умудрялись и через несколько лет узнать свою работу. Потом требовались только время и усердие, чтобы по амбулаторным карточкам установить личность. Но на этот раз Мудрому не повезло. Он исподлобья глянул на Татьяну Васильевну и признался:
— Протезик крошечный, да и тот не наш. Так что помощи не окажет.
— А как вообще?
— Здорова, трезва и тэ дэ. Тайной беременности нет. — Мудрый умолк.
Молчал и Саша Гаевский. А что ему было говорить? Маленькие золотые серьги и цепочка женщины не тронуты. Правда, нет сумки, но в карманах пальто нашли ключ, пудреницу, носовой платок и кошелек с десятью рублями. Может быть, убитая принадлежала к той редкой категории женщин, которые не признают сумочек? Во всяком случае, внешне не было никаких причин для убийства.
Саша наконец решился это сказать. Маркова мрачно поглядела на него:
— Что ж, типа «дай закурить»?
Так она называла немотивированные убийства, «из хулиганских побуждений». Скажем, идет человек. Навстречу другой. «Дай закурить!» — «Я не курю». — «Ах не куришь?! Так вот же тебе, вот, вот!..»
Но Женя был явно не согласен. Он даже с подоконника слез:
— Но с какой же тогда целью убийца имитировал наезд? Наверное, он понимал, что если милиция обнаружит просто труп удушенной женщины, то он, убийца, неминуемо окажется в числе подозреваемых или просто попадет в поле зрения следствия.
Татьяна Васильевна посмотрела на Женю почти с нежностью. Нет, не зря все-таки подарили ее группе этого мальчишку. Он сразу увидел главное в этом деле, быстрее других стряхнул с себя оцепенение и растерянность.
Клишин между тем торопился; словно кто-то собирался его перебить, Хотя все сидели молча, дивясь его неожиданной напористости:
— А если он мог оказаться в числе подозреваемыхзначит, он ее знакомый. А если мы вспомним, как ловко он проехал точнехонько по шее, становится ясно, что этот человек хорошо умеет водить машину. Значит, круг поиска резко сужается. Надо узнать, кто из знакомых этой женщины хорошо водит машину…
— О дитя мое! — простонал Мудрый. — Да как бы раньше узнать, кто она сама…
Женя так расстроился, что Марковой его даже жалко стало. Но тут к нему подошел Борис и приобнял за плечи:
— Ничего, Женька, зато я тебе этот круг ее знакомых еще больше ограничу, хочешь?
— Как это?
— Этот наш новый клиент все предусмотрел, а на спинку сиденья все же откинулся, — пояснил Борис и эффектно замолчал.
Все тотчас начали догадываться, что он имеет в виду, только Женино лицо еще выражало непонимание.
— Обычно в такси, — небрежно продолжил Борис, — чехлы из синтетических тканей. Наша «Волга» не исключение — к счастью для нас. Я говорю: к счастью, потому что синтетика штука липкая, все на себя сразу цепляет. Все посторонние волокна тут же на ней. А на сиденье водителя набор волокон, как правило, невелик: с одежды обоих сменщиков. Что Сушкову и его сменщику Сингиязову принадлежит, после экспертизы — в сторону. Муравьев в болонье, Головко в коричневой драп-дерюге, а нашел я на чехле очень красивенькие, пушистенькие, элегантные такие черно-серебристые ворсинки. Конечно, вы можете мне сказать, что эти штучки случайно оставил кто-то из гаража. Но они поверх всего нацеплены. Или я ничего не понимаю в одежде, или убийца носил симпатичное ворсистое пальто заграничного производства.
Повосхищавшись Борисом, вернулись к делу.
— Мне тут вот что в голову пришло, — сказала Маркова. — Местечко, где обнаружен труп, довольно глухое. Автобусная остановка, на которой почти никто не сходит и не садится. Раньше стояли тут домишки, их давно снесли, а жилья поблизости больше нет.
— Есть! — встрял Женя.
— Где?
— Там, за тем осинником… — Он покраснел. — Там овраг, через который можно запросто пройти к новому микрорайону. Метров триста — начинаются дома.
— Вот что! — протянула Маркова. — Шериф привел Старикова в эту рощицу. А получается, что или оттуда можно прийти к новым домам, или от новых домов можно выйти к той рощице. Вполне вероятно, что женщина и убийца шли именно оттуда. Предположим, вместе, потому что одна она едва ли стала бы бродить в темноте по долинам и по взгорьям.
— И это еще одно подтверждение тому, что они знакомы, — добавил Саша. — Вот вы бы, Татьяна Васильевна, пошли ночью в лес или овраг с незнакомцем?
Он смутился, а она нет, потому что знала Сашину особенность от чистого сердца ляпать жуткие бестактности, и отшутилась:
— Смотря какой незнакомец!
Когда все вежливо просмеялись, подал голос Мудрый:
— Из собственного жизненного опыта мне известно, что легко и приятно носить на руках только любимую женщину. А уж коли это труп, да еще, если так можно выразиться, дело твоих рук… Удушили эту бедняжку очень недалеко от дороги. И скорее всего, в том печально знаменитом осиннике.
— Я забыл, — извиняющимся тоном сказал Борис, — на подошвах ее сапог сухие листочки…
Мудрый покачал головой и повернулся к Клишину:
— Женечка, голубчик, когда вы там… фланировали, так сказать, не наткнулись ли вы взором хоть на что-то, заслуживающее внимания?
— Нет, — огорченно покачал головой Женя. — Нет…
Тогда он в этом не сомневался.
Было уже поздно, когда все разошлись, решив напоследок еще и еще раз допросить Муравьева и Головко: попытаться выяснить, не видели ли они хоть кого-то вблизи машины до, после или во время совершения преступления. Договорились, что с Муравьевым завтра же с утра займется Гаевский, а с Головко — Клишин.
Женя задержался. Он открыл форточки и подождал, пока уплывет на улицу скопившееся под потолком дымное облако. Потом позвонил домой. Трубку взял дед, и голос его сразу стал сдержанно-радостным и вместе c тем насмешливым, как всегда, когда он говорил с Женей по телефону. Дед очень гордился работой внука, но иначе как сыскарем его не называл. Женя сначала раздражался, потом махнул рукой: любя все-таки… Иногда после тяжелого дела, он чувствовал себя словно бы даже старше деда, но это пренебрежительное чувство исчезало, когда он возвращался домой и взгляд сразу, с порога, находил на привычном месте над диваном увеличенный со старой фотографии групповой портрет пограничников в старой форме, еще с петлицами, и среди других — молодого деда. Внизу была надпись белыми буквами: «Память о Хасане, 1938 г.»
— Когда вернешься? — понизив голос, спросил дед.
— Выхожу, — зевнул Женя. Так вдруг спать захотелось!
— Давай, давай! Мать с ремнем ждет.
— С ремнем?!
— Ну да. Ты телеграмму поздравительную отцу отбил?
— Ох ты…
— То-то, что ох! А он там, во льдах, единственного сыночка вспоминает, думает, как он там, его драгоценный сыскарь…
— Дед, кончай ты!
— Ладно, ладно! Придешь — мать поддаст, да еще я добавлю.
Дед бросил трубку. Жене оставалось засмеяться, и больше ничего. Жениться, что ли, подумал он в который раз. Сам себе хозяин… Да только не на ком ему пока жениться. И некогда. И насчет «сам себе хозяин» — вопрос открыт: скорее, жена еще сильнее пилить будет.
Пока же приходилось возвращаться домой. Женя плотно прикрыл форточки, чтобы копилось тепло, оделся, запер дверь и пошел по коридору, думая, что с Головко ему снова встречаться совсем-совсем не хочется. Конечно, Муравьев и Головко — оба убийцы, на совести каждого — смерть человека и разбой, и Муравьев, в сущности, даже более виновен, потому что именно встреча с ним стала роковой для Головко, втянув и того в разворачивающуюся орбиту преступлений. Нет, не мог Женя сказать, что Муравьев ему симпатичнее, чем Головко. Но Муравьев хоть признавал себя преступником! Чувствовалось, что жизнь его отравлена первым же убийством, что хоть и ищет он. для себя какие-то свои, внутренние оправдания, но вину свою считает виною, примирился с неизбежностью расплаты. Иногда Жене казалось, что своими преступлениями Муравьев словно бы хотел отомстить кому-то: едва ли он знал, кому, и в конце концов отомстил больше всех самому себе.
Головко был другим. Он исповедовал прежде всего свою собственную правоту и безнаказанность, от души удивляясь, что другие с ним не согласны:
— Нет, мы, конечно, с Толиком сразу договорились этого таксё… то есть таксиста… убить, значит. То есть это меня Толик подстрекнул. Ну, сели в машину. Я еду и думаю: как же так, как же это я убью человека? Я когда в первый раз судился… я не обдуманно это все сделал, а в горячке. А тут как получилось? Я еду, душевно маясь, а таксёр без передыху языком ворочает. Все про какие-то Помары — Ужгород, и про охрану природы на БАМе, и что вроде французы занижают официальные цифры своей безработности, а какую-то американскую бабу выдворили из Польши за шпионаж. Прямо голова раскололась! На фиг мне те Помары, если мне в дом десять лет газ протянуть не могут, а на плитке много ли наваришь? А что еще эти таксёры для истязания пассажиров придумали! У них же приемничек включен, и все их таксёрские переговоры слышны. Их главная баба-диспетчерка называется «Юмор», а у каждой машины свой номер. И всю дорогу — та-та-та: «Юмор, я Юмор-26, ты мне какой адрес дала, там нет, по Пушкинской, такого дома!» — «Юмор-26, я Юмор, повторяю: «Пушкинская, 45!» — «Юмор, я Юмор-26, пардон, все понял, еду!» И опять, и опять, и снова, а этот все про свои Помары… Нет, так же нельзя! Думаю, или я сейчас сдохну, или ты! Ну и…
Женя спустился на первый этаж и присел на корточки — завязать шнурок. Из-за близкого поворота коридора доносился разговор.
— Эх, человек, милая душа! — ворковал дежурный, сержант Мигалко. — Говорят же тебе: не отвечает телефон! Разошлись уже все. Ты вон домой направлялась, а в угрозыске что — не люди работают?
В ответ что-то невнятное произнес женский голос, и Мигалко с ласковой укоризной принялся увещевать опять:
— Ну чего ты? Ну чего?.. Эх! Случилось что-то у тебя? Да не плачь! Ох, беда мне… Ну погоди, еще раз позвоню. Вон… слышишь: одни гудки. А чем тебе инспектор Клишин поможет? Он тебе знакомый? Нет?
Женя справился со шнурком и ускорил шаги. Кто же его спрашивает?
Сначала он увидел сержанта: маленького, лысого, с широким лицом и большим острым носом, оседланным такими же сверхмодными очками, какие носил сам Борис Мельников. Красивая оправа была слабостью добродетельного сержанта, так же, как и непомерно отросший, загнувшийся наподобие куриного коготка ноготь на мизинце левой руки.
Сейчас Мигалко большим клетчатым носовым платком заботливо утирал заплаканное лицо девушки.
Увидев Женю, Мигалко радостно вскричал:
— Вот он! Вот твой инспектор! — и улыбнулся успокоенно.
— Вы ко мне? — спросил Женя тем более удивленно, что с первого же взгляда узнал девушку: эта была та самая медсестра Зоя Иванчихина, с которой он несколько дней назад вел разговор о Сюлюкове — разговор с «лирическими отступлениями».
Да уж, кого-кого, но ее Женя не ожидал увидеть здесь. Тем более, что в глазах ее не было больше злой растерянности. Девушка плакала, никого не стесняясь. Наконец она невнятно проговорила:
— Можно мне с вами… два слова…
— Вы вспомнили что-нибудь новое о Сюлюкове? — глупо спросил Женя.
— Нет… мне по личному делу…
— Что, вернемся в кабинет? — смущенно предложил Женя, вертя на пальце колечко с ключами.
Девушка нерешительно взглянула на него:
— Но ведь вы куда-то шли? Можно, я немного провожу вас?
Женя простился с Мигалко, который теперь смотрел на него словно бы с надеждой: «Да успокой ты наконец ее!» И они с Зоей Иванчихиной вышли на улицу.
Последние дни октября стояла удивительно мягкая, влажная погода. Воздух напитался приятным, чуточку пыльным запахом теплой сырости. Все вокруг было черно-блестящим от дождя и света фонарей.
Зоя долго не заговаривала, только глубоко вздыхала, пытаясь успокоиться. Женя терпеливо молчал.
Он сразу понял, что у Зои Иванчихиной что-то случилось. И со своей бедой она пошла к единственному знакомому милиционеру. Женя знавал таких людей: во всех случаях жизни они обращались только к знакомым или знакомым своих знакомых, как будто сам факт присутствия «своего человека» мог каким-то образом уменьшить или смягчить неприятность, обрушившуюся на них. Видимо, и Зоя настолько прочно верила во всемогуществе знакомств, что решила обратиться к Жене, просто забыв, как вела себя во время первой встречи с ним. Ну что же, не станет и он поминать прошлое, постарается помочь Зое — если это будет в его силах, конечно. К тому же это его долг.
Они поднялись на главную улицу. По левой стороне ее с утра до вечера тянулась плотная людская толпа, а правая пустовала. Дело в том, что слева размещались все главные городские магазины. Но сейчас Женя и Зоя, не сговариваясь, перешли на правую сторону и долго шли в тишине и пустоте, пока Зоя не заговорила наконец:
— Вы меня, пожалуйста, извините… Вы устали, а я…
— Ничего я не устал, — покачал головой Женя, стараясь подавить зевок.
— Наверное, мне надо было просто заявить в милицию, а не тревожить вас. Но понимаете, мне страшно. Как будто если я пойду в милицию, я признаю, что с ней что-то страшное случилось. А так вроде есть какая-то надежда…
Женя озадаченно нахмурился, но перебивать не стал.
— Я узнавала у знакомых девочек в «скорой» — ее в больницах нет. На работу не приходила уже сколько дней… Уехать она не могла: все вещи на месте. Да и как бы мне не сказала? Но вот уже три дня я о ней ничего не знаю. Соседка посоветовала мне пойти в райотдел, но я почему-то решила сначала поговорить с вами. Наверное, какая разница, ведь розыск все равно через милицию объявляют, но я уже больше просто не могу…
Женя остановился. Она подняла заплаканные глаза.
— Зоя, что у вас случилось? — спросил он, слегка тряхнув ее руку.
— У меня пропала сестра! — быстро проговорила она и зажмурилась.
…Сестру Зои Иванчихиной звали Светланой. Были они погодки, Света старшая, но иногда Зое казалось, что наоборот. Во всяком случае, дом держался на Зое. Она покупала продукты, готовила, мыла, стирала, хотя со своими дополнительными дежурствами была занята куда больше, чем Света, которая работала секретарем-машинисткой. «Не от мира сего», — сказала Зоя про свою сестру с какой-то печальной досадой. Судя по всему, это походило на правду.
Света была удивительно непрактична, хотя всячески старалась показать себя опытной хозяйкой. Вернувшись из магазинов, она с гордостью демонстрировала сестре нелепое платье, уродливые туфли, отрез блеклой, некрасивой материи, радуясь, что купила все это очень дешево.
— Можно подумать, что мы вообще — зубы на полку! — возмущалась Зоя. — Я в месяц меньше ста семидесяти не получаю, даже иногда больше, да она сто двадцать плюс квартальные премиальные. Не так уж и мало. Правда, мы шестьдесят рублей в месяц отцу отсылали, он инвалид, в деревне живет. Но все-таки… Я думаю, лучше потерпеть немного, поднакопить и купить одно по-настоящему хорошее платье, чем кучу тряпья. Сколько раз я ей говорила: «Мы не настолько богаты, чтобы покупать дешевые вещи». А она все свое. Если бы не я, вообще бы выглядела как пугало. Главное, упрямая до жути: на каблуки ее не поднимешь, сумок не признавала: карманы распухнут, а сумку не возьмет… И при том при всем у нее была какая-то навязчивая идея — выйти замуж. Конечно, ей двадцать шесть, мне двадцать пять, но ведь это же еще не вечер? — Она обеспокоенно оглянулась на Женю. — И вообще, мама всегда говорила: «Суженого конем не объедешь». Нет, не могу сказать, чтобы Свете в последнее время кто-то особенно нравился, но она как-то ко всем своим новым знакомым с таким жаром разлеталась! Что вы! А с мужчинами сперва надо бы похолодней, они сейчас пугливые какие-то… О Свете можно было подумать, что она… на все готова. Мне один ее… бывший… сказал: «Она себя любит, но не уважает». Как раз с этим человеком у нее была очень тяжелая история. Что-то есть в его словах… В общем, Свете не повезло раз, Два, три, четыре, и она решила: если мужики на нее просто так «не клюют», значит, надо измениться. Приукрасить себя. И не только косметикой или нарядами. А чем-то солидным — машиной, например, обстановкой, книгами…
«Вот это метод!» — еле удержался Женя от восклицания.
— Смешно, правда? Богатая невеста! Вообще-то сейчас все такие прагматичные…
«Не все», — подумал Женя, еле сдерживаясь, чтобы не перебить Зою и не начать напрямик спрашивать, как была одета ее сестра. Неужели тот безобразный, изуродованный труп, найденный возле залитого кровью такси, — это сестра Зои? Как просто все должно было разрешиться в связи с неожиданным Зоиным появлением — и как чудовищно для нее самой!
— Когда она пропала? — спросил он наконец, подходя к конкретному, пугающему своей конкретностью разговору.
— Двадцать седьмого октября… То есть двадцать шестого, — вспомнила Зоя. — Около двух, в свой обеденный перерыв, она мне позвонила, Света. Какую-то жуткую ахинею несла, но меня позвали в палату, и я не дослушала. Утром двадцать седьмого вернулась, а Светы нет. Я сразу поняла, что она не ночевала дома. Как я приготовила накануне утром, так все и осталось, ни суп, ни картошка не тронуты.
— Случалось ей раньше не ночевать дома? Припомните, пожалуйста.
— Нет. Нет… Когда… понимаете, если у нее были встречи, то дома у нас. Я же много времени провожу в больнице. Квартира свободна.
Женя догадывался, почему так было удобнее: Света встречалась в основном с женатыми людьми. Ему стало жаль Зою. Он спросил:
— И она вас так ни о чем не предупредила? Все-таки, может, обмолвилась о чем-то во время того разговора, а вы забыли?
— Ну что вы, разве я могла забыть?! — возмутилась Зоя. — Ведь потом, когда места от беспокойства не находила, весь наш разговор по косточкам, до словечка, перебрала; Да это и не разговор был, а так — одни восклицания.
— Как это?
— Беру трубку, а Светка кричит как ненормальная: мол, конец нашим мукам! Миллион за улыбку! Весь мир в кармане! Десять в десятку! Бриллианты для диктатуры пролетариата! И все в этом роде. Я говорю: ты, дескать, что? Спятила? А она: подробности письмом. Но — могила, говорит, Зойка, молчи! А сама, чувствую, аж трясется. И тут меня зовут: сестра, сестра! Я разозлилась — как бросила трубку! — Зоя залилась слезами, кляня себя за эту необдуманную грубость.
Женя уже успел заметить, что его вопросы, даже самые жесткие, отвлекают девушку от слез, и поэтому сразу спросил:
— А вот то, что она сказала — подробности письмом, — это не означает, что она куда-то уехала, а потом напишет вам и все разъяснит?
— Да нет, — отмахнулась Зоя, — это она так выражалась. Да и как уехать без вещей?
— А что это за «могила»?
— Бог знает! Думаю, что просьба молчать, но о чем молчать-то, если я ничегошеньки не поняла?!
Да, действительно. Не разговор, а странный набор слов. Набор для человека, которого постигла неожиданная и ошеломляющая удача. В чем же тут дело? И не пора ли наконец спросить о главном — нельзя больше тянуть. И он решился:
— Зоя, как была одета ваша сестра?
Она говорила, глядя на него испуганно, а он мог бы заранее произнести каждое слово, сказанное ею:
— Серое пальто, черные сапоги, черные замшевые перчатки… Синее платье в красную полоску…
— Да, — кивнула Зоя. Голубой. Мохеровый. Пушистый. Длинный такой… А вы откуда знаете? Господи…
Женя взял ее под руку.
Перед самым входом в зал морга, где проводились вскрытия, Маркова замедлила шаги и оглянулась на бледную Зою, но та поняла и спокойно сказала:
— Не беспокойтесь, я все-таки медсестра.
Но прежде всего она была не мед, а просто сестра, и Маркова старалась не отходить от нее.
Она только взглянула на труп один раз — и зажмурилась, и пошла, вытянув руки, к каталке, где лежала Светлана. Она прикрыла ладонями лицо сестры и обернулась к Жене — почему-то именно к нему — с такой мукой в глазах, что он пошел было к ней, но Татьяна Васильевна перехватила Зою и увела в коридор. Оттуда был слышен только ее успокаивающий голос, а Зоя молчала как убитая.
Мудрый вынул папиросы, протянул Жене и Гаевскому. Женя вообще не курил, а Гаевский курил только трубку, но почему-то оба взяли папиросы. Женя сунул свою в карман; Саша теребил, рассыпая табак.
Мудрый махнул рукой тихому небритому синелицему санитару и, когда тот увез каталку, с горестной задумчивостью проговорил:
— Когда человек плачет о мертвом, кого ему больше жаль? Умершего, ушедшего? Или себя, оставшегося теперь навеки без него?..
Странно. Не в первый раз Жене приходилось присутствовать при подобной сцене, но никогда так не цепляла за сердце печальная, пронизанная горьким жизненным опытом ирония Мудрого, и в то же время никогда не желал он так сильно не просто помочь страдающему человеку, но и разделить его страдания, принять их часть на себя. Зою во время этой страшной сцены словно бы осветило новым светом, будто горечь утраты очистила ее от всего, что было в ней неприятно Жене. Ему сейчас больше всего хотелось проводить ее домой, но Маркова, видимо, крепко взялась опекать девушку: вызвала такси, и они уехали вместе. Мудрый ушел пешком: он жил неподалеку, Саша убежал на трамвай, а Женя долго ждал автобуса и решил снова позвонить домой из автомата.
— Ну? — спросил дед сурово, едва взяв трубку, даже не услышав еще, кто звонит. — Где тебя лихоманка бьет? — Он любил такие выражения.
Почему-то Жене сейчас неприятной, неестественной показалась его притворно-сердитая усмешка, и он раздраженно отозвался:
— Да еще только полдесятого! Детское время.
— Вот придешь — мать тебе покажет детское время! — злорадно пообещал дед. — Я понимаю: у вас, сыскарей, работы ой как много, даже в книжках пишут, как вы с родимыми да любимыми только по телефону общаетесь. Как ты без нас-то обходишься?
— С трудом, — ответил Женя, косясь, не показались ли огоньки автобуса. — Что там на ужин?
— О, брат! — торжественно начал было дед, но тут же увял: — Хотя нет, Женька, опоздал ты, один плов остался, а были гребешки в майонезе, но Макея их уговорил уже.
— Что, опять главу обкатываешь? — спросил Женя, думая, что плов, конечно, с курицей, а Макея всегда тут как тут, когда в доме что-нибудь этакое на ужин: Макея был сосед и дедов приятель.
Дело было в том, что дед писал по заказу издательства детскую повесть о событиях на Хасане, и каждую новую главу «проверял» на десятилетнем соседе Максиме. Жене казалось, что этот тихоня и лакомка может запросто свести дедовы воспоминания к элементарному боевику, потому что едва дед пытался перейти от стремительных глаголов: «бросились», «ударили», «дали залп», «обрушились» и тому подобных хоть к каким-то размышлениям, как Макея закатывал глаза и снисходительно цедил: «Опять как в школе на истории…» Дед сникал и терпеливо начинал править главу, потому что очень доверял своей хитрой «аудитории». Женя весьма скептически относился к Максе как к литературному критику, но дед защищался: «Я ориентируюсь на возраст!» Впрочем, сейчас Жене были глубоко безразличны и Макея, и съеденные им морские гребешки под майонезом, и плов, но автобуса все не было, и он сказал от нечего делать:
— Пацану спать пора, а ты ему голову забиваешь.
— Спать пора? Еще ж Только полдесятого, детское время, — подначил дед.
— Ладно, я. уже поехал, — бросил Женя трубку и помчался к остановке: откуда ни возьмись, подошел автобус. Однако зря спешил: это был пустой служебный, и Женя еще некоторое время топтался под фонарем, пока рядом с ним не затормозил патрульный газик.
Из машины Женю окликнул Виктор Букреев: они вместе когда-то учились в школе, только в параллельных классах, вместе поступали в университет, на юридический, однако Витька не прошел по конкурсу и поступил на следующий год. После учебы он тоже вернулся в родной город, но работал в районном отделении милиции.
Кроме Виктора и водителя в газике сидели сержант и крошечная женщина, которую Женя мог принять за девочку, если бы от нее так сильно не пахло духами.
— Подвезем тебя, — сказал Витя. — Ты домой? Нам в твой район.
— Спасибо, — сказал Женя. — А что у вас?
— Хулиганство, — махнул Виктор рукой.
Женщина ворохнулась на сиденье, но промолчала.
— Муж буянит? — догадался Женя.
Витька вечно возился именно с такими делами, и все эти гражданки, которые никак не могли разобраться со своими мужьями, буквально проходу ему не давали: каждую он внимательно выслушивал, каждой что-то советовал, помогал…
Но сейчас история была действительно дикая. Эта женщина, что сидела рядом с Женей — ее звали Неля, — неделю назад разошлась с мужем, который был старше ее на, восемнадцать лет. Разошлись тихо. Он перевез ее на квартиру сестры, помог устроиться. Несколько раз приходил, приносил дочке игрушки и пирожные. Но сегодня, вернувшись с работы, Неля увидела, что все вещи в квартире, вплоть до нижнего белья, облиты кислотой и безнадежно испорчены. Замок в порядке — значит, открыли своим ключом. Ключ у ее бывшего мужа был. Но его никто не видел, никаких следов он не оставил, хотя ясно, конечно, что это его РУК дело.
Женя мельком подумал: «Умеет заметать следы, как тот, наш!» — и продолжал слушать Нелин рассказ. Видимо, она повторяла его сегодня не раз и даже не два, и даже в самых горестных словах уже сквозили какие-то заученные интонации, и как раз оттого, что ее слова уже были лишены каких-либо эмоций, они произвели на Женю очень сильное впечатление.
— Какое он имел право? — безжизненно твердила Неля. — Какое право?..
— Есть такая порода людей, — негромко проговорил Витя, — которые не сомневаются, что им все можно. И что бы они ни совершили, им все так или иначе сойдет с рук. Везенье свое знают, что ли? А так — все можно. Нет у него копеек на автобус, так пешком все-таки не пойдет — без билета проедет. Вещи нужной нет — стащить может. Будь это хоть рулон туалетной бумаги в гостинице. Денег нет — выпросит у того, кому эти деньги в сто раз нужнее. А то и отнимет или украдет. Увидит, что плохо лежит, — прихватит. Как это они в себе такое право чувствуют — хотеть? Хочу — значит, беру. Мое не мое, но мне надо — и хоть ты тресни! А если не удается им просто взять… плохо людям бывает от них тогда…
— Сюда? — перебил шофер, подруливая к высокому дому, нелепо торчащему на пустыре.
— Сюда, — тоскливо сказала Неля. Они ведь ехали к ее бывшему мужу, чтобы порасспросить его о случившемся, и она догадывалась, какая сейчас разыграется сцена…
Жене захотелось тоже выйти, посмотреть на этого человека, может быть, чем-то помочь Виктору, но тот уже велел водителю отвезти его домой. Женя не стал возражать: все-таки устал он сегодня до крайности, да и задумался вдруг — очевидно, есть что-то общее между каждым убийцей или вором. Они считают себя в особом, отличном от других праве: взять чужое, посягнуть на чужое, распорядиться чужим. Собственностью ли, жизнью ли… Муравьев, который, правда, сперва хотел взять чужие деньги, а потом взял жизнь. Головко с его омерзительной исповедью. Тот неизвестный, который взял жизнь Зоиной сестры. Их объединяло одно: мерзкая уверенность в свободе своих, нужных и важных только для них, поступков. И Женя почувствовал, каким именно должен быть тот человек, который убил Светлану…
Будет ли он похож на ошалелого Муравьева, или на наглого Головко, или будет совсем иным — угадать его, найти среди других людей можно как раз по уверенности в его особом праве на насилие над чужим, праве распорядиться чем угодно во имя блага своего. Да, Женя еще не знает, где и как его найти. Но найдет. Иначе… иначе не может быть. Не должно быть иначе!
Неожиданное появление Зои Иванчихиной и ее рассказ вернули группу Марковой на кабельный завод, хотя делом о незаконной выдаче оружия уже начали заниматься другие сотрудники Управления, чтобы хоть как-то разгрузить эту группу. Оказалось, что Светлана Иванчихина работала в приемной директора завода. Заманчиво было обратиться к версии, что она все-таки случайно оказалась возле того такси и узнала Головко, но в силе оставались результаты предыдущих экспертиз и показания, которые удостоверяли: ни Муравьев, ни Головко не имеют к смерти Светланы никакого отношения. К тому же нельзя было забывать про странный звонок Светланы сестре.
И вот Татьяна Васильевна сидит в тесном полутемном кабинетике, который выделили в заводоуправлении следственной группе в качестве временной штаб-квартиры. Только что отсюда ушел бледный, согнутый Пашков. «Что делается, что делается!..» — бормотал он тонкими синеватыми губами, и Татьяна Васильевна с неожиданной жалостью проводила его глазами, думая, что не суд, так исключение из рядов партии ждет его наверняка, а для честного человека, для настоящего коммуниста, пожалуй, трудно выбрать из этих двух зол меньшее.
Пашков даже дверь не в силах был закрыть. Из коридора доносился хруст кожаных пиджаков и шуршание платьев: в заводоуправлении работали почти сплошь молодые элегантные мужчины и женщины, и сегодня все они были взбудоражены происшествиями — убийством Светланы Иванчихиной, присутствием на заводе следственной группы, которая вела с утра методичный опрос: кто, где, когда видел Светлану вечером двадцать шестого октября, не может ли кто-то пролить свет на причину и обстоятельства ее гибели.
Татьяна Васильевна прикрыла дверь и увидела, что Виктор Степанович Толстоедов, с которым она намеревалась поговорить после Пашкова, бесцеремонно взял с ее стола какую-то бумагу и, скривив усмешечкой рот, читает ее. Это был послужной список Сергея Сергеевича Пашкова, и Толстоедов своим хрипловатым медленным голосом прочел:
— «…участник Великой Отечественной войны. В войсках Украинского фронта с 25 июля 1943 по 18 февраля 1944 года. Южный фронт, войска ПВО: с 18 февраля 1944 по 9 мая 1945 года. Награжден медалями «За отвагу», в честь двадцати- и тридцатилетия Победы. Имеет четверых детей…»
Положив листок, Толстоедов посмотрел на Маркову прищурясь, словно бы в раздумье.
— Не кажется ли вам… — начала она недовольно.
— Не кажется, — спокойно прервал он. — Можно подумать, я выведал вашу профессиональную тайну. Ничего нового для себя я здесь не прочел. Всех участников войны, работающих на заводе, мы знаем и гордимся ими.
Некоторые совсем обычные слова Толстоедов умудрялся произносить с еле уловимым ироническим оттенком, что придавало им словно бы совсем иной смысл.
— Бедный Сергей Сергеевич! И так уже за шестьдесят, а ваши допросы ему еще век укорачивают. Да и не знал он, понимаете, не знал, что нельзя принимать на работу ранее судимых. Думал, другое дело, если сейчас человек под судом или под следствием. Он рад был принять молодого парня. У нас же одни хилые пенсионеры в ВОХРе. Зарплата стрелка — девяносто пять рублей без коэффициента. Это что, деньги? Какой нормальный мужик пойдет на такую ставку? Пришел на завод приказ: вдвое сократить количество стрелков в связи с переходом на автоматизированную систему охраны. Приказ-то есть, а системы-то нет! Как раз накануне появления этого проклятого Головко уволились четыре начальника караулов! И, между прочим, сознательность рабочих далеко не на должной высоте: только в этом году пятьдесят так называемых «несунов» задержали. Стекло, провод, пленку тащат…
Толстоедов слова не давал Марковой молвить. Говорил он будто бы с искренним сочувствием Пашкову, но глаза его прозрачно, холодновато посверкивали.
Под этим взглядом Татьяна Васильевна не то чтобы терялась или робела, а как-то… неуютно себя чувствовала. Она, которая давно уже избегала подробно рассматривать себя в зеркале — да и времени на то не было, — сейчас ощущала каждую морщинку своего неухоженного лица, каждую складку погрузневшего тела.
И она пожалела, что сменила Сашу на разработке «вариации с наганом», как они это называли между собой, что вообще встретилась с этим человеком: он явно догадывается о том, какое впечатление производит.
«Уймись, бабуля!» — воззвала Маркова к своим сорока пяти годам и подумала, что пора наконец взять беседу в свои руки.
— Полно вам о Пашкове, — постаралась она сказать как можно спокойнее. — Разве вы не понимаете, Виктор Степанович, что разделяете с ним вину за прием на работу Головко?
— Н-да! — вздохнул Толстоедов. — Думаете, зря я вам о боевых заслугах Сергея Сергеевича прочел? Еще когда ваш молодой коллега — Гаевский, кажется, — с нами беседовал, я понял, что скорее всего в этом деле главным виновником буду я. Пашков — участник войны, ветеран, они нынче в цене, хоть и выслужил он за два года всего одну боевую медальку. Остальные — это так, для красоты. А я человек простой, наградами не отмечен, надо же кого-то подставить!
— Значит, считаете, что вы тут совсем ни при чем?
Толстоедов, лукаво и вместе с тем осторожно улыбаясь, вымолвил:
— В документах по этому делу находится заявление Головко с просьбой принять его в ВОХР. Я отлично помню, что там написано. Резолюция Пашкова: «Не возражаю — в качестве стрелка». Я же написал только указание отделу кадров: «Оформить», имея в виду не оформление на работу Головко, а всего лишь оформление в соответствующем порядке его документов. Точно так же я снимаю с себя вину за то, что не установил стрелку испытательный срок. Срок устанавливается после приема на работу, а я не подписывал приказа о приеме на работу Головко.
Маркова даже растерялась. Только что Толстоедов яростно оправдывал Пашкова — и вдруг повернул разговор совсем в обратную сторону. Фактически начал его «топить». «Хитер!» — подумала Татьяна Васильевна, и все ее оцепенение перед Толстоедовым исчезло.
Виктор Степанович между тем продолжал:
— Насколько мне известно… свое преступление Головко совершил в паре с рецидивистом, который уже был вооружен. То есть они вполне могли бы обойтись без нашего злосчастного нагана. Таким образом, я не вижу причинно-следственной связи между устройством Головко на работу на наш завод и его преступлением.
В непривычных Толстоедову словах, во всей казуистической запутанности его оправданий явно чувствовалась солидная теоретическая подготовка. И Маркова напрямик спросила:
— Вы что, с адвокатом консультировались?
Толстоедов несколько опешил от такой догадливости. Это было лучшим подтверждением того, что Татьяна Васильевна поняла все правильно. Впрочем, Толстоедов и не думал запираться.
— Да, — вздернул он круглый сильный подбородок. — А что? Это запрещено законом?
Разумеется, это не было запрещено законом, но вызывающий тон фразы возмутил Татьяну Васильевну:
— Вы очень циничны, Виктор Степанович.
— Я?! — издевательски-непонимающе спросил Толстоедов. — Я — циник?1 Внешность обманчива, уверяю вас. Весь мой так называемый цинизм — не что иное, как прикрытие.
— Да неужели? — усмехнулась она. — Прикрытие чего?
— Чего?.. — переспросил он таким тоном, словно собирался доверить Марковой сокровенную тайну. — Чего… например, самой обыкновенной сентиментальности.
— О! — от неожиданности так и вскрикнула Маркова.
— Вот вам и «о!», — кивнул Толстоедов. — А ведь сентиментальность не порок, а несчастье. Она считается чем-то постыдным. Пуще всего над ней смеются циники, которые и сами-то иногда напускают на себя цинизм, чтобы скрыть собственную сентиментальность. Но на это способны лишь люди, которые могут увидеть себя со стороны. В наициничнейшей, даже порою кощунственной сентенции такого человека кроется гораздо больше доброго чувства, чем, простите, в слезах и соплях «сентименталиста в чистом виде».
«Неглупо, — подумала Маркова, — но от скромности он не умрет».
— Значит, на это способны немногие? — спросила она задумчиво, в который раз пожалев, что сменила Сашу Гаевского, который вовсе не был склонен к теоретизированиям на свободную тему: он дотошно выспросил бы у Толстоедова все, что касается Головко, а заодно — и Светланы Иванчихиной.
— Вы говорите это как будто иронически, — произнес Толстоедов. — А задумывались ли вы когда-нибудь над причинами совершения преступлений?
Задумывалась ли она!
Толстоедов, однако, увлекся:
— Часто — очень часто! — в основе преступления лежит попытка самоутверждения. Особенно у человека, которому прежде всего очень важно уважать самого себя. Верить в свои силы. «А, вы думаете, что я вечный младший научный сотрудник, который способен только пробирки из шкафа в шкаф переставлять, а я могу так запутать милицию, что она вовек до меня не доберется!»
— Скорее всего, то, о чем вы говорите, не причина, а следствие, — спокойно сказала Маркова. — Очень немногие способны на убийство только и исключительно во имя тренировки своего интеллекта.
Маркова умолкла.
— Не очень-то умного человека вы нарисовали! — сказал Толстоедов громко и весело, словно смеясь над ней. — Я-то имел в виду несколько другое. Впрочем, это не имеет отношения к делу.
…Настроение у инспектора Клишина было далеко не бодрое. Как ни странно, о Светлане Иванчихиной, которая работала в заводоуправлении около пяти лет, никто не мог сказать ничего определенного. Отделывались общими словами: добросовестная, исполнительная, принимала активное участие в работе профсоюзной организации… Только иногда проскальзывало что-то живое, и это совпадало с тем описанием, которое дала сестре Зоя: немного странная, какая-то не такая — и неразборчивая, навязчивая…
Плохо было и то, что ни один человек в заводоуправлении не мог вспомнить, во сколько и куда ушла Светлана с работы. Директор завода лежал в больнице, а главный инженер, чей кабинет тоже выходил в приемную, говорил только, что Светлана была чем-то очень довольна и все время пыталась запеть, разбирая почту. Ни слуха, ни голоса у нее совершенно не было, потому главный инженер и запомнил это событие.
Что же случилось со Светланой Иванчихиной во время перерыва? Удалось узнать, что обедала она не в столовой, а уходила куда-то. А почему она так вспо-лошенно позвонила сестре? Что хотела сказать — и почему не сказала?
Вошла Маркова. Пометавшись по кабинету, уткнулась в окно и сердито сказала:
— Мне от этого проклятого Толстоедова никуда не уйти! Это кошмар какой-то! Оказались даже в столовой в очереди рядом. Не могу его видеть! Во мне какая-то субъективная слабость появляется: так бы и подвела его под статью. На пенсию пора. Нельзя нам даже мыслей таких себе позволять. А, вот он, красавец!
Женя тоже глянул. По асфальтовой дорожке стремительно вышагивал Толстоедов в элегантном кожане и шляпе с модными широкими полями.
— Куда это он направился? — спросил Женя, вспомнив, что Маркова собиралась продолжить допрос.
— Не бойся, не сбежал, это я его отпустила. Его вызвали в райисполком: он еще и председатель профкома. И ведь он же давал подписку о невыезде, а не о невыходе с завода.
Пришел Саша Гаевский. Его высокомерный лик был красен и распарен.
— Ну? — спросила Маркова.
Саша раздраженно сморщил нос.
Да, подумал Женя, почему это, когда мы собираемся всей группой и начинаем обмозговывать дело, все получается? А как до работы с людьми доходит… Или все это потому, что Светлана была совсем непримечательной личностью? Наверное, о Зое говорили бы куда оживленнее.
— Знаете что? — сказал Женя, поднимаясь. — Съезжу-ка я еще раз к Зое Иванчихиной. Может быть, она какие-то подробности того звонка Светланы вспомнила?
— Давай, — устало разрешила Маркова.
Гаевский окунулся в дым. А Маркова, делая вид, что изучает протоколы допросов, между тем читала выписку из личного дела Толстоедова В. С.
«…Поступил на завод в феврале 1966 года после окончания электромеханического техникума. Работал опрессовщиком кабелей и проводов, назначен сменным мастером изоляционного участка цеха номер три.
В августе 1967 года, по решению администрации и общественных организаций, как лучший мастер направлен на учебу в Томский политехнический институт.
В 1972 году, успешно закончив учебу, прибыл на завод. В августе этого же года назначен сменным мастером цеха номер три, в октябре — заместителем начальника цеха, а в ноябре 1972 года — начальником цеха.
В июле 1976 года переведен на должность начальника лаборатории автоматики завода.
В январе 1977 года назначен помощником директор ра завода по кадрам и быту».
Еще значилось там, что Виктор Степанович женат на Валентине Андреевне Толстоедовой, лаборантке завода.
Хорошая была биография у Толстоедова. Ничего не скажешь.
На проходной Жене приветливо улыбнулся пожилой вахтер. Он здоровался с Женей еще утром, но тот узнал его только сейчас. Это с ним пришлось беседовать сразу же после того, как обнаружили в такси труп Заславского, именно этот старик и сокрушался насчет тяжелой работы уголовного розыска.
— Трудное какое дело! — посочувствовал вахтер и сейчас.
— Трудное, — согласился Женя.
— А сволочугу, который таксиста того убил, поймали?
— Поймали.
— Вместе с Генкой Головко?
— Вместе с Головко.
— Неужели это они Светлану так?..
Женя пожал плечами.
— Эх ты… — Старик печально прижмурил глаза. — А и веселая она была, в тот день-то!
— Когда? — насторожился Женя.
— А как раз двадцать шестого октября. Я ей замечание сделал, что с обеда она прибежала опоздавши. А она: не сердитесь, Павел Семенович, не виновата я, потому что задержали меня в крайкоме профсоюзов, куда я как член профкома бегала относить документы насчет путевок в санатории. А по пути оттуда, говорит, я на улице пять тысяч нашла. Я, конечно, дурак старый, рот разинул, а она — ха-ха-ха! И бегом. Я губу надул: чего над стариком глумиться? Отворотился, пень еловый, ничего не сказал. Но разве знал, что так получится… Хотя она моей обиды и не заметила. Ей Толстоедов чего-то в ухо стрекотал. Они вместе вернулись.
— Вы не помните, с кем она ушла в этот вечер с работы? — спросил Женя.
Старик развел руками:
— Чес-слово, не помню. Меня уже спрашивал про это один из ваших. Я ему так и сказал — не помню, мол… Да будто и вообще не видел я ее в тот вечер… Как-то не отфиксировалось у меня это. Но, с другой стороны, куда ей деваться было? Разве что по телефону говорил, отвлекся, не заметил, как прошла…
Он смущенно взглянул на Женю. Тот неловко переминался с ноги на ногу: невежливо так сразу уходить, но вдали показался уже автобус, который отсюда до центра ходил не очень часто. Женя пробормотал что-то успокоительное и поспешил к остановке.
Ехать надо было далеко, но Женя чуть не съездил зря. Зои не оказалось ни дома, ни на работе. Женя помаршировал по километровому отрезку между той и другой точками, наконец решил отправиться назад, и тут ему повезло: неподалеку от остановки автобуса, возле киоска «Спортлото», он увидел знакомую фигуру. В два прыжка Женя оказался рядом и тронул Зою за плечо.
— Здравствуйте, — сказала Зоя безучастно, разрывая в клочки голубоватый билетик «Спринта». — Это вы?..
— Я, — смущенно признался Женя, — Я у вас дома был и на работе…
— Сегодня у меня выходной. Ходила по магазинам. Говорят же, что все новое надо… на похороны. Вот платьице хорошенькое купила, туфли, чулки, белье… — Она подняла толстую от свертков сумку. — Правда, трудно сейчас с деньгами. — Зоя отвернулась, потому что ей стыдно было говорить о таких мелких в сравнении со Светланиной смертью вещах. Голос ее погрубел от слез. — Сдуру решила хоть в «Спринт» поиграть.
Маленькая и худенькая чернявая киоскерша внимательно прислушивалась к разговору.
— С чего уж ты так уж оправдываешься? — вмешалась она. — Правильно: нужны деньги — играй в «Спринт». Вот они, тыщи… — Она запустила обе руки в груду голубых бандеролек и собрала их в горсти. — Вот они! Крепкие нервы нужны, чтоб на моем месте работать.
— Почему? — не понял Женя.
— Так ведь на дешевых деньгах сижу! Кажется, только руку протяни… Близок локоть, да не укусишь. Только и радости смотреть, как другие выигрывают.
— Неужто выигрывают? — вежливо поинтересовался Женя.
— А как вы думаете? По-крупному, конечно, редко, а так, считай, каждый третий. Или снова билетик выиграет, или рубль, или пятерку, или вовсе четвертную… Ох и весело глядеть, как они билетики открывают! А что деньги? Маленькие, большие — сегодня есть, а завтра — нету.
Киоскерша умолкла, заметив, что ее почти не слушают. Зоя покусывала платочек, Женя рассеянно передвигал носком ботинка обрывок билетика с продетым в него металлическим колечком. В следующую минуту он вдруг стремительно бросился к подходившему автобусу. Зоя и киоскерша с изумлением проводили его глазами и озадаченно переглянулись. Киоскерша хотела было покрутить пальцем у виска, но постеснялась, а Зоя не постеснялась подумать именно об этом.
Женя забыл удостоверение — пришлось брать билет. Лицо кондукторши показалось знакомым, и Женя вспомнил, что, кажется, беседовал с ней, когда показывал фотографию Светланы Иванчихиной всем, кто работал на автобусных маршрутах по Красногвардейскому шоссе. Вообще поразительно, сколько людей прошло перед его глазами с шестнадцатого октября, когда началось расследование первого убийства. Дело обрастало все новыми подробностями, и хотя расследование продвигалось довольно быстро, случались периодически какие-то «стопы», которые резко сменялись бурной деятельностью, счастливыми совпадениями и верными догадками.
Несмотря на еще не очень большой стаж работы в уголовном розыске, Женя успел усвоить, что большинство дел раскрываются как раз благодаря кропотливой работе всей следственной группы, множеству разговоров с людьми, поискам самых незначительных деталей. И сейчас он поражался собственной невнимательности, ругал себя мысленно очень зло, потому что прошел мимо очевидного, хотя и незначительного на первый взгляд факта. Понадобилось три дня, чтобы он смог уловить связь между взбалмошным звонком Светланы Иванчихиной сестре и обрывком билетика «Спринт», который прилип к его ботинку в осиновой роще.
Значит, так. Возвращаясь из крайкома профсоюзов, Светлана покупает билетик спортивной лотерии. Впереди у Жени разговор с киоскершами «Спортлото»: надо будет предъявить им для опознания фотографию Светланы. Ее не могли не запомнить. Едва ли такой несдержанный человек, как она, стал бы скрывать радость от своей потрясающей удачи. А наблюдательные киоскерши, судя по рассказу той, с которой сегодня разговаривал Женя, не оставляют без внимания реакцию своих покупателей.
Итак, выигрыш! Очевидно, Светлана так разволновалась, что сунула в карман и билетик, и оборванную заклейку и кинулась звонить сестре. Но умудрилась сообщить ей о выигрыше так, что Зоя ничего не поняла. От радости словами захлебнулась? Или просто решила устроить сестре сюрприз, потому и говорила так непонятно? По той же причине не сказала никому ничего и в заводоуправлении, хотя новость ее так и распирала. Даже пела она за работой… Но получается, кто-то все же знал о ее выигрыше. И этот кто-то убил ее. Откуда же он знал?..
Женя вышел на нужной остановке и пробрался на заброшенный пыльный тротуарчик, по которому уже давно никто не ходил, с тех пор как снесли старые дома, стоящие кое-где вдоль шоссе, рассчитывая в скором будущем поднять здесь новые кварталы. Но пока все это оставалось в стадии проекта.
Здесь-то и нашли брошенное такси и Сушкова со Светланой.
Женя помнил: труп Сушкова лежал на повороте в маленький овражек. А метрах в ста стояла машина. Приблизительно отсюда он начал тогда свой «рейд» по кустарникам.
…В осиновой рощице по-прежнему было отрешенно тихо. Палый лист лежал уже не коричнево-золотистый, а словно бы выцветший, подернутый пылью, примок-ший, слежавшийся. Женя блуждал долго, но того, что искал, так и не нашел. Ветром унесло, дождями прибило под листву… Ладно. Этот обрывок — мелочь. Все будет зависеть от встреч с продавцами «Спринта».
Женя долго смотрел на трепещущие ветки. Вглядывался в тускнеющий полусвет сумерек. Кажется, где-то здесь тропа, по которой, предположительно, прошли Светлана и тот человек. Да, вот она.
На глинистом откосе разъезжались ноги. Женя хватался за ломкие сухие былки. Они хрупали под рукой, в ладони вонзались сухие шишечки репея, еще более колючие, чем летом. Да, неудобное место выбрала Светлана для своей последней прогулки…
Наверх он взобрался легче. Тропинка поднималась пологими извивами.
Первый же разовый дом рискованно стоял на самом краю оврага. Женя едва ли не вполз на разломанный тротуар и пошел вперед, думая, что этой дорогой он мог бы догадаться пройти и раньше. Но начальная версия основывалась на том, что или жертва, или убийца жили в этих домах. Однако квартира Зои и Светланы была очень далеко отсюда, и в этом районе, уверяла Зоя, они не знали ни одного человека. Впрочем, Зоины свидетельства неточны, потому что Света старалась скрывать от нее имена своих последних «друзей». И вполне возможно, что кто-то из них все-таки живет здесь. Но кто? И где?
Женя уже больше часа бродил между домов, вглядываясь в их расплывающиеся во тьме очертания, в освещенные окна, за которыми иногда двигались силуэты. Один дом был совсем новый, голые окна просвечивали насквозь.
Женя миновал засохший палисадничек и вошел в какой-то двор. Вошел — это не совсем то слово. В длинном, теряющемся во тьме дощатом заборе был выломан целый щит, оставались только поперечные планки внизу. Женя перешагнул их — и тотчас вокруг его колена обвилась проволока. Кое-как освободил ногу, но назойливая проволока не отставала, прицепилась к пуговице пальто. Чтобы обойди ее, пришлось взять вправо. Здесь пирамидами громоздились огромные деревянные катушки.
Стемнело. Где-то вдали мерцал бледный фонарь. Женя безуспешно ходил вдоль забора в поисках той дыры, через которую только что попал сюда. «Черт, где же она?1 Не залатали же ее только что, в самом-то деле!» Он решил идти на свет, думая, что этот странный заброшенный не то двор, не то пустырь скоро кончится, но все шел и шел, путаясь все в новых и новых сплетениях проводов, спотыкаясь о какие-то доски, рельсы узкоколейки… Они-то откуда взялись?! Трижды Женя миновал какие-то длинные помещения, напоминающие не то сараи, не то склады. Из одного отдаленно слышался разговор.
Через несколько минут под его каблуками заскрежетал гравий, а потом он ступил на асфальтовую дорожку. Фонарь по-прежнему приманчиво сиял впереди, в его свете уже смутно угадывались очертания домов, и были они почему-то знакомы Жене… Еще через некоторое время он оказался перед неосвещенным зданием управления кабельного завода, откуда днем ушел через проходную.
Женя появился там вновь, вызвав у знакомого вах-тера едва не сердечный приступ, и не ушел домой до тех пор, пока не убедился, что начальник караула отправился проверять посты, а один охранник остался дежурить возле пролома в заборе.
Теперь Жене стало ясно, как Светлана могла уйти с работы незамеченной. Неясно было только, зачем ей это понадобилось.
События следующего дня развивались так стремительно, что Женя запомнил только беспрерывную беготню и мелькание лиц — обо всем этом он мог рассказывать впоследствии только с той же поспешностью.
Утром Клишин ринулся в Управление спортивных лотерей. Ему не повезло. Директор, Алексей Федорович Окурков, невысокий элегантный человек с испуганным взглядом, «упавший», как узнал Женя, в «Спортлото» с должности директора киностудии, которую он все четыре года своего руководства небезуспешно разваливал, с новой работой никак не мог освоиться и путался, объясняя Жене систему получения выигрышей и разные другие тонкости. Наконец Жене удалось раздобыть у него координаты всех точек продажи билетиков «Спринта». И началось его долгое путешествие длиной в один день.
Как выяснилось, из крайкома профсоюзов Светлана ушла в половине второго. Зое она звонила без пятнадцати два. Скорее всего, «счастливый» билет был куплен именно в это время. Как далеко может уйти за пятнадцать минут молодая женщина? Женя прикинул мысленный радиус от крайсовпрофа и принялся рыскать по окружности. Вскоре он действительно наткнулся на киоск — почему-то не обозначенный в списке Окуркова.
Работала здесь томная пышная пенсионерка. Женя сразу уяснил, что Римма Ивановна — женщина одинокая, а потому работа составляет главный интерес ее жизни. Впрочем, все ее безобидное кокетство сразу исчезло, едва Женя предъявил удостоверение. Только он завел разговор о девушке в сером пальто и голубом шарфе, как Римма Ивановна тотчас вспомнила Светлану Иванчихину, и до того точно описала ее худощавое темноглазое лицо, что предъявлять для опознания фото почти не было надобности. Однако Женя это, конечно, сделал и получил новое подтверждение: да, Светлана действительно купила билет, на котором значился выигрыш в пять тысяч рублей. Света была так счастлива, что кинулась целовать сперва киоскершу, хоть и затруднительно было просунуться в окошко, а потом — какого-то высокого человека, стоящего поодаль. Сперва Римма Ивановна подивилась такой экспансивности, а после поняла, что этот мужчина был хорошо знаком девушке, потому что тоже заключил ее в объятия. Потом они ушли под ручку. Жаль, конечно, но подробно рассмотреть его Римма Ивановна не успела, потому что шумная радость Светланы создала хорошую рекламу «Спринту», и каждый, кто проходил мимо, считал своим долгом купить билетик. «Помню только, что высокий», — говорила Римма Ивановна.
…— Ну надо ж! — воскликнула симпатичная толстушка, — старший кассир Центральной сберкассы, едва Женя рассказал ей, что его интересует. — Это же надо!
— Случилось что-то? — спросил Женя подозрительно, чувствуя в этом ошеломленном восклицании какой-то подвох.
— Так ведь он только что ушел, — радостно сообщила толстушка, сияя очень яркими влажно-карими глазами под красивыми сросшимися бровями. — Ну только что перед вами!
— Кто? — не понял Женя, но чуть не рухнул на мраморный пол сберкассы, едва кассирша сказала:
— Виталий Петрович Сюлюков.
— Сюлюков… — пробормотал Женя. — Но что он здесь делал?
— Так выигрыш получал! — разъяснила девушка с таким счастливым выражением лица, словно часть своего выигрыша Сюлюков уделил ей.
— Сколько? — спросил Женя, смутно надеясь, что здесь какая-то ошибка.
— Так пять тысяч! — было ему ответом, но потом толстушка стала отвечать гораздо сдержаннее, потому что Женя поразил ее непонятной тревогой, звучавшей в самых простых, казалось, и обычных вопросах:
— В каком киоске он покупал билет? Приводил ли какие-то подробности покупки? Наличными получил деньги или перевел на книжку?
Все сходилось. Вернее, почти все. Сюлюков уверял, что покупал свой билет двадцать шестого октября возле «старой Музкомедии». Именно там, в бывшем здании театра, размещался краевой комитет профсоюза. Особой радости по поводу выигрыша Сюлюков не выражал. Деньги пожелал взять наличными, объяснив, что будет срочно покупать югославский мебельный гарнитур.
Вспомнив об этом, девушка насмешливо дернула уголком рта:
— Раньше купил бы себе одежду приличную. Ходит черт знает в чем. Миллионер называется!
— Скажите, — нерешительно начал Женя, — вы уверены, что здесь все было правильно проделано — с выигрышем Сюлюкова?
— А что? — пожала она полными плечиками — Билет подлинный. Проверено! Документы Сюлюкова в полном порядке. Прописку мы тоже проверили: Вторая Монтажная, 99, квартира 14.
«Не может быть! — подумал Женя. — Значит, это был не тот Сюлюков, с которым я встречался, когда вел поиск Муравьева? Тот Сюлюков жил в Лесотехническом переулке. Ну что же, познакомимся с однофамильцем». И тут он вспомнил слова матери Сюлюкова о близком переезде. Значит, все-таки, может быть, он.
Прежде чем отправиться на Вторую Монтажную, Женя вернулся к Римме Ивановне.
Киоск был закрыт на обед, хотя часы показывали только половину двенадцатого. Женя подождал минут двадцать — и наконец он увидел хозяйку, неторопливо несущую свое дородное тело. Увидев Женю, она всплеснула руками и побежала к нему, как тоненькая девушка.
— Чем я еще могу вам помочь? — закричала она издали.
Женя сказал. Римма Ивановна задумчиво отперла ларек и пригласила Женю войти в его тесноту.
— Нет, — наконец сказала она решительно. — Нет! Такого человека я не помню. Разумеется, этот выигрыш не мог бы остаться незамеченным мною. Но… знаете, есть особая порода людей. Они никогда не вскрывают билет прямо возле киоска. Купят, сунут в карман —. и уходят. То ли стесняются, что играют, то ли боятся, что отнимут, если узнают о выигрыше… Я читала, такие случаи бывали.
Женя только что собрался поблагодарить Римму Ивановну и уйти, но она вдруг воскликнула:
— Ой, простите меня, старую склеротичку!
— За что? — удивился Женя. — Вы мне очень помогли.
— Ой, Евгений Петрович… — Несмотря на «склероз», она все-таки запомнила, как его зовут. — Сейчас столько пишут об ассоциативной связи… В этом нечто есть.
Пока никакой связи, даже ассоциативной, Женя в ее словах не уловил.
— Представьте: еще утром я не могла вспомнить спутника интересующей вас девушки. И вот во время своего перерыва, — она на миг потупилась, — я заглянула в комиссионку. И вдруг вижу там удивительной красоты черное мужское пальто. Я сразу вспомнила! Был тот мужчина высокого роста, стройный, элегантный — и точно в таком же пальто: черном, с красивым серебристым отливом. Очевидно, импортном…
— Где этот магазин? — отрывисто спросил Женя.
Римма Ивановна растерянно объяснила:
— Две остановки на «двойке». Сразу же за новым коньячным баром…
Женя торопливо простился и едва ли не кинулся бегом.
— Да вы не спешите, Евгений Петрович! — донеслось до него сзади. — Оно вам велико будет!
Потом Женя вспоминал, что в этот день люди при виде его словно бы пугались. Наверное, выглядел он не вполне нормально, потому что кончик ниточки, которая вдруг, с неожиданной быстротой, начала разматываться, жег ему руки. Не уронить, не упустить бы!
И, не обращая внимания на панический взгляд заведующей комиссионным магазином, забыв о своей обычной тихой вежливости, Женя ошеломил ее категорическим приказом немедленно оформить протокол изъятия черного мужского пальто и предъявить квитанцию приема на комиссию. Пальто буквально вырвали из рук разъяренного покупателя, который кричал на весь магазин: «Развели блатных!» — и грозил пожаловаться прямиком в газету «Советская торговля». А получив квитанцию, Женя почувствовал нечто вроде суеверного испуга, потому что и здесь увидел фамилию Сюлюкова. Он сдал пальто только сегодня.
«Неужели? — смятенно думал Женя. — Неужели тот простоватый парнишка, который спекулировал ящиками для бутылок? Но откуда он может знать Свет-» лапу? Или просто случайно увидел, как она покупала билет? Познакомился, договорился о встрече, убил? Бред. Но откуда у него такое роскошное пальто, которое, наверное, размера на два велико ему?»
И тут Жене вдруг захотелось лечь на один из сданных на комиссию диванов и уснуть. Он простился с заведующей и ушел, с трудом волоча пакет с пальто.
До Управления он плелся добрый час. Бориса там не оказалось. Оставив пальто в лаборатории, приколов к нему направление на экспертизу, Женя пошел просить машину — ноги не несли.
В машине он придремнул и очнулся только, когда шофер ткнул его в бок. Женя вскинулся и рассердился, увидев, что его зачем-то завезли в тот самый розовозеленый микрорайончик, где он блуждал вчера вечером. Автомобиль стоял напротив нового, только что сданного, еще не совсем заселенного дома.
— Куда ты меня привез? — повернулся он к шо-феру.
— Но вы же… вам же… Вторая Монтажная, 99. Вог. Новый дом.
Женя перестал удивляться. «Все правильно, — подумал он деловито. В таком примерно состоянии бухгалтер перебрасывает костяшки на счетах, заранее зная, что сумма сойдется. — Вот откуда шла Света через овраг. Значит, все-таки Виталик…»
В четырнадцатой квартире на его звонок никто не открывал. Ничего, никуда теперь Виталик не денется. Впрочем, самоуверенность была настолько несвойственна его характеру, что Женя тут же начал сомневаться: «А что если это совсем другое пальто? Если экспертиза не подтвердит…» И как всегда в таких случаях, мысль пошла цепляться за мысль: «В сберкассе та девица хихикала над Сюлюковым — лучше бы пальто новое купил. А он только что сдал прекрасное пальто в комиссионку. Почему? Не слишком ли много для него предусмотрительности? Ведь что Сюлюков, что Муравьев — одного полета птицы, а Толик отнюдь не отличался логическим мышлением. Ну, задушил, забрал деньги. Бросил труп. Зачем такая сверхмаскировка? Зачем продавать пальто? Ну надо же — едва добредешь до счастливой догадки, как вокруг нее начинают виться все новые вопросы».
Он и думать забыл, что все еще стоит, прислонясь щекой к косяку, возле четырнадцатой квартиры. И отшатнулся едва ли не испуганно, когда дверь вдруг приоткрылась.
Смутно знакомое лицо смотрело на него. Исхудавшее, с провисшими, глубокими складками щек. Измученные глаза. Женя почти испуганно уставился на женщину. Они не виделись недели две. Что могло ее так сломать за это время?
— Вера Федоровна… — пробормотал он недоверчиво. — Что с вами? Вы больны?
Она не удивилась его приходу. Проговорила безжизненно:
— Здравствуйте. Проходите. — И отступила в пустую переднюю.
Все, что Женя видел в Лесотехническом переулке аккуратнейшим образом расставленным и развешанным, здесь было скомкано в узлы и распихано по углам. В одной комнате, очевидно, вовсе не жили. Во второй среди вороха вещей стояли кровать и раскладушка. Вера Федоровна тяжело опустилась на край кровати, жестом пригласив присесть и Женю.
Ему показалось, что хозяйка не совсем понимает, кто он такой, зачем снова пришел в ее дом. Тогда, при первой встрече, она тревожилась за сына. Какая тревога сжигает ее теперь?
— С новосельем вас, — сказал Женя неуклюже, не зная, с чего начать.
— Какое там… Сколько времени уже здесь живем, а дома годом-родом бываю.
— Почему же?
Она молчала, прикрыв глаза.
— Что случилось, Вера Федоровна?
— Петр Васильевич мой заболел. Да какая-то дурацкая лихоманка. Считай, за несколько дней от мужика одни кости остались. Я врачей пытаю: неужто рак? Ведь лежит в онкологическом отделении. Они мне: дескать, пока обследование проводим. Куда ж дальше?! Скоро и лечить некого будет!
— В какой он больнице?
— Далеко, на площади. («В той, где работает Зоя!») Гулять ему не запрещается. Сидим мы с ним в садике на лавочке, смотрит он на опавший лист «а в глазах слезы вскипают, когда кто с дорожки сойдет и по листьям тем топать примется. Вся жизнь его, как тот лист, ветром в землю вбита. Это если бы кто мне раньше сказал, что за какую-то неделю жизнь человеческая может так переломиться, да я его на смех подняла бы! — Она поперхнулась горьким клекотом не то смеха, не то слез.
— А Виталик? — осторожно спросил Женя. — Он отца навещает? Помогает вам?
Она опять понурилась:
— Виталик снова не работает. Все устраивается. «Давеча пришел его приятель, снеси, говорит, пальто в комиссионку, а деньги себе возьми. Христа ради, стало быть, уже подают. Конечно, пальто новое, добротное, по виду дорогое, такое черное, с отливом, за него хорошо должны дать. Пенсию мою, остатки чего было — все на фрукты, на соки мужу трачу. Да разве от Виталика денег дождешься? Ох и рассердился же он, когда я пришла и за тем разговором их застала! Думал, деньги эти сразу стану просить. Матом меня шуганул, а приятель спохватился будто — и бегом.
— Что же за приятель? — еле выговорил от волнения Женя.
— Солидный, высокий. Не знаю, как его зовут. Но заглядывал уже он к нам.
— Когда это примерно было? И откуда Виталик его знает?
— Ох, не соврать… В тот день, как переехали, он у нас был. В этом самом пальто, что вчера для продажи принес. И вроде бы говорил Виталик, что они вместе в автошколе работали.
— В какой автошколе?
— А вот где частников обучают ихние машины водить. И вообще всех, кто хочет научиться ездить ВДОАМ называется.
Что-то такое про автошколу Женя уже слышал недавно. Да… еще когда по сводке дежурного по городу вышли на фамилию Сюлюкова, Гаевский вспоминал о каком-то незначительном деле. Угон машины или что-то такое. Саша говорил, что нахулиганил тогда Сюлюков в паре еще с одним человеком. Не этот ли щедрый приятель? Впрочем, теперь узнать это уже не составит труда.
— А как он в последний раз был одет, приятель Виталика? — осторожно спросил Женя. — Как выглядел?
— Высокий мужчина. Пальто его новое под лампочкой поблескивало. Кожаное. Видно, денежный человек… Да… — Она крепко прижала ладони к щекам и чуть слышно жалобно застонала. Подняла на Женю почерневшие от муки глаза. — Я у вас спросить… За Что мне это? За что?
Наконец-то нашлось дело Саше Гаевскому. А то он уже обижаться начал, что Женя все сам да сам действует. У Татьяны Васильевны язык чесался намекнуть ему, что под лежачий камень вода не течет, но Саша с таким жаром бросился во ВДОАМ наводить справки про Сюлюкова и его неведомого приятеля, что она устыдилась своих мыслей и пожелала Саше удачи.
Тут же прибежал Борис. Очки свои знаменитые он держал в руке, чем подтвердил давно сложившееся у Татьяны Васильевны мнение, что они нужны ему только «для форсу».
Экспертиза подтвердила идентичность волокон ткани, обнаруженных на сиденье такси Сушкова, и образца, взятого с пальто, которое сдал в комиссионку Сю-люков…
Саша кричал так, что Маркова отняла от уха трубку и поморщилась. Жене, сидевшему, по-обыкновению, на окне, было все великолепно слышно. Что-то у него случилось. Что-то случилось. Он даже не радуется оттого, что Саша сработал во ВДОАМ так удачно только потому, что навел его Женя. Впрочем, конечно, Гаевскому в дотошности не откажешь.
Да, в прошлом году Виталий Сюлюков работал механиком в автошколе. Под Новый год, после сдачи экзаменов, с одним из слушателей школы они увели учебный автомобиль и разбили его. Не вдребезги, конечно, но изрядно. Сюлюкова уволили. Его приятелю не выдали права, хотя он сдал экзамены прекрасно и вообще, по отзыву инструктора, который помнил эту историю, имел редкостный талант водителя. «Если бы развивал свои способности в этом направлении, мог бы гонщиком стать или даже каскадером…» А фамилия его была Толстоедов.
— Скажите, Сюлюков… — Маркова помедлила. — Как вы намеревались истратить свой грандиозный выигрыш?
Сюлюков затравленно поднял глаза. Он был задержан всего час назад, но в облике его уже появилось нечто обреченное. Тем не менее ответил он дерзко:
— А ваше какое дело, между нами, девочками? Мои деньги, что хочу, то и делаю.
— В том-то и дело, что не ваши, — вздохнула Маркова. — Но об этом потом. Вы уверяете, что купили билет «Спринта» еще девятнадцатого октября в киоске неподалеку от крайкома профсоюзов, но оторвали заклейку только дома, потому что предчувствовали, что билет «не пустой», и опасались «всякой шпаны». Предположим. Но почему вы сразу не пошли в сберкассу?
— Времени не было, — буркнул Сюлюков.
— Вы не работаете. Чем же вы были заняты?
— Мало ли… К отцу в больницу ходил.
— Отца вы за это время не навестили ни разу, — подал голос Женя.
— А вам какое дело? — мрачно сверкнул на него глазами Сюлюков.
— Никакого, кроме того, что вашему отцу необходимо усиленное питание, как можно больше фруктов. Они дороги на базаре. Почему вы не предложили матери денег?
— Забыл, — сказал Сюлюков и покраснел, поняв глупость этого ответа.
— Так крепко забыли, что даже согласились взять у приятеля милостыньку — пальто?
— Какое еще пальто? — старательно удивился Сюлюков.
— Вот это, — Маркова раскрыла шуршащий пакет. — Узнали? Что ж вы так? Имеете пять тысяч, а забираете у друга последнее пальто. Из-за вас Виктору Степановичу пришлось новое покупать.
— Да он его еще раньше купил! — взвился Сюлюков — и сел, зажмурившись от досады.
Маркова покосилась на Женю и покашляла, чтобы скрыть смех.
… Толстоедов тяжело вздохнул, и углы его тонкого рта трагически опустились. Он посмотрел в затененное темнотой окно и сказал с горькой иронией:
— Я же говорил вам, Татьяна Васильевна, что сентиментальность — не порок, а несчастье. Вот она меня и погубила. Если бы я не пожалел Сюлюкова и не подарил ему это несчастное пальто, чтобы выручить беднягу из безденежья…
— Ну уж коли так, отсыпали бы ему от щедрот своих, — усмехнулась Маркова. — Ведь Сюлюков должен был вам доставить целых пять тысяч. А вы от него старым пальто откупились. Если бы не пожадничали…
— Ну и что? — перебил Толстоедов. — Вы бы в таком случае не добрались до меня? Выходит, мой арест — просто несчастливое совпадение?
— Одно из совпадений, — уточнила Маркова. — Одно из многих. Это теперь они кажутся совпадениями, а за каждым из них — прежде всего работа. И начало этим совпадениям вы положили сами, когда сели в машину, откуда два часа тому назад вышел Головко, которого вы в этот день приняли на работу. Прямо как в кино!
— Да уж… — И все-таки согласитесь, я был прав, когда рассказывал вам о преступлениях, совершаемых умными людьми. Все было мною продумано очень гонко и очень быстро. И, честно говоря, я испытывал самое искреннее сочувствие, наблюдая, как вы мечетесь из угла в угол, не зная, то ли нашу халатность в деле Головко капать, то ли убийцу Светланы Иванчи-хиной искать.
— Скажите, Виктор Степанович, — холодно спросила Маркова. — Что вы прикрываете своим цинизмом сейчас? Тоже избыток сентиментальности? Или избыток страха?
Толстоедов потер лоб:
— Над этим я еще не думал.
— Да? А по-моему, вы начали над этим думать сразу же, как только узнали про выигрыш Светланы. Кстати, как вы оказались там вместе с ней?
— Уж не полагаете ли вы, что я предчувствовал ее выигрыш и потому напросился в попутчики? Нет, это как раз то первое совпадение, о каком вы говорили. Светлана мне проходу не давала. И в этот день я согласился прогуляться вместе с ней только для того, чтобы дать ей отпор без унижающих ее свидетелей. У нас в заводоуправлении не стены, а бумага.
— Да, — перебила Маркова, — а потом, когда Светлана развернула билетик «Спринта», намерения у вас резко изменились.
Толстоедов поморщился.
— Вы согласились снизойти до нее. И Светлана получила подтверждение своей теории о продажности некоторых мужчин.
— Не кажется ли вам… — Нервное лицо Толстоедова побагровело.
— Не кажется! — ответила Маркова. — Вы убедили Светлану не говорить о выигрыше пока ни одной душе, даже сестре. Но она все-таки не удержалась и намекнула — сначала Зое, а потом вахтеру на проходной. Могу себе представить, как вы нервничали, дожидаясь конца рабочего дня. Ведь если бы Светлана проболталась хоть одному человеку! Вечером вы увели ее через пролом в ограде на квартиру Сюлюкова, куда уже сбегали раньше и договорились, что там никого не будет. Мать Сюлюкова была в больнице. Он покорно ушел. А Светлана, думаю, радовалась тогда не только деньгам. Главным выигрышем для нее в тот день были вы. — Маркова перевела дыхание, с отвращением глядя в глаза Толстоедова. Теперь они казались ей не просто светлыми, но прозрачными до белизны. Вот когда он начинает бояться… Но еще не признается даже себе в этом. — Вы могли бы убить ее еще у Сюлюкова. Но куда девать тело? Думаю, задушить ее и подбросить труп на шоссе вы решили сразу, но не было никакой гарантии, что тело окажется изуродованным настолько, что не будет заметен след от удавки. Наверное, эта мысль очень беспокоила вас. Но терять времени было нельзя. Вы предложили Светлане проводить ее до остановки более кратким путем, через овраг. В осиновой рощице остановились. Наверное, вы обняли и поцеловали Светлану… На прощание. И сквозь кустарник увидели пустой автомобиль, освещенный изнутри. Фантастическая удача, подумали вы. Удар в висок — и Светлана потеряла сознание. Потом вы воспользовались ее шарфом. Он вам и в машине пригодился, чтобы не оставить отпечатков пальцев. Шарф вы где-то выбросили потом…
— Да не носить же его на память! — подал голоо Толстоедов. — Черт! Похоже, я перестарался. Интеллект подвел. Слишком все сложно… Если бы я просто ударил ее по голове, а потом — под машину… вам было бы труднее докопаться…
Маркова спрятала руки под стол. Помолчала.
— Светила луна. Вы обыскали карманы пальто Иванчихиной еще в роще. Забрали билет, но не заметили, как выпала заклейка. Вы вообще не заметили, как Светлана сунула ее в карман. Обычно их сразу выбрасывают. Итак, заклейку вы потеряли, а мы ее заметили.
А уж потом, Виктор Степанович, вы действовали точно по схеме «преступник-интеллектуал». Правда, засуетились с выигрышем: поняли, что из-за Головко вам плохо придется, и если не получить деньги, то они от вас уплывут. Старый знакомый Сюлюков вам помог, потому что даже жене не доверили бы вы эти деньги. Они нужны были вам лично. Лично вы считали себя вправе на них.
Смугловатое лицо Толстоедова мрачнело на глазах.
— Нескромный вопрос можно? — спросил он.
— Попробуйте, если не слишком уж нескромный.
— Все улики сначала были против Головко и его дружка. За каким чертом вы развели эту бодягу? Нет ведь им разницы, за таксиста «вышку» поиметь или еще и за Иванчихину. Пуля, как говорит наш уважаемый фронтовик Пашков, не разбирает. И вам бы хлопот без меня меньше было, да и мне… Зачем же?..
Женя подумал, что наивно было бы надеяться найти на лице Толстоедова особое клеймо, которое определяет принадлежность к страшному клану убийц. Совсем другой он вроде бы, чем Муравьев и Головко. Вот ведь — сидит человек как человек. И усмехается, и собой владеет преотлично, хотя не может не понимать, что, как писали в романах про шпионов, его «игра окончена». Но при том при всем он искренне пытается защитить себя, свое право на это убийство. И даже видит некую несправедливость судьбы, что вот, совпало же так, что вышли-таки на него, арестовали, хотя он словно бы выше этого в своем праве. И хоть страшно ему: ведь уже все против него — однако выпячивает он это проклятое право свое, тешится им, лелеет его все еще, надеется на собственную исключительность, оттого и спрашивает с этой отвратительной, Трусливой усмешечкой: зачем, дескать? Ведь все еще признает он за собой право не только перечеркнуть жизнь Светланы, но и подобных ему Муравьева и Головко. А что же Маркова молчит? Как она ответит на это гнусное, подлое «зачем»?
— Работа такая, наверное, — помедлив, сказала Татьяна Васильевна. — В этом все дело. Чтобы справедливость восторжествовала.
— Да? — издевательски протянул Толстоедов. — Справедливость — цель вашей работы?
— А что? — сказала Маркова. — Не такая уж плохая цель. Уж получше вашей. И, главное, стоит она дороже пяти тысяч. А? Как ты думаешь, Женя?
Женя поднял голову и улыбнулся в первый раз за этот длинный день.
…Утренний пригородный поезд, задорно попыхивая, пронзительно свистя на поворотах, бойко бежал по старой лесовозной дороге. Из окна вагона, подернутого легкой изморозью, проглядывалась дремучая сихотэ-алинская тайга. Крутые сопки, покрытые лесом, густо синели вдали, как огромные волны внезапно застывшего моря. Обильная кухта, укрывшая деревья, живописно свисала с веток. Внезапно Дмитрию Касьянову открылся уголок тайги: молодой кедр, засыпанный снегом, походил на избушку на курьей ножке, потом мелькнула ель — ком снега на ветви ее напоминал затаившуюся рысь; тут же показалось что-то похожее на сову, зайца, медведя…
На какое-то время, прильнув к окну, Дмитрий забыл о своем задании. Впрочем, сейчас в нем трудно и признать работника милиции. На ногах у него добротные ичиги, сшитые из изюбриной кожи, на плечах суконная куртка, скроенная из армейской шинели, у ног в зеленом чехле — новенький охотничий карабин. В похода ном рюкзаке — белый маскировочный костюм, теплые рукавицы, пара белья, меховой спальный мешок и другие вещи, которые могут понадобиться в тайге. Дмитрия смущало лишь то, что тайгу он знал плохо, а полагаться придется на самого себя: тут никакой язык до Киева не доведет, может случиться, что и спрашивать будет некого. Дмитрий рассчитывал на помощь старика пасечника, рекомендованного ему, но того могло в эту пору не оказаться дома.
С надеждой посматривал он на собаку-лайку Марса, крупного, с гладкой белой шерстью пса, купленного им, у соседа, хорошего охотника. Сосед переселился с семьей в Псков и продал ему Марса за сорок рублей. Он уверял, что эту собаку никогда бы не оставил, если бы железнодорожная инспекция не чинила столько препятствий к перевозке животных.
У Марса умные глаза, хвост кренделем, сильные крупные лапы, влажный черный нос. Воспитывали его в тайге, он знал охоту и, по рассказам бывшего хозяина, не боялся медведя и останавливал кабана. Касьянов не взял с собой служебную собаку из питомника потому, что по опыту знал: овчарки на морозном снегу быстро теряют след, они прихотливы в пище, привыкают к своему постоянному проводнику и трудно уживаются с чужим. Марс же за короткий срок успел привязаться к Дмитрию.
Сейчас пес лежал под скамейкой спокойно, изредка ворча и пытаясь стянуть лапами новый кожаный намордник. Потом, убедившись в бесполезности этого занятия, он вытянул лапы, положил на них морду и, изредка повизгивая, смотрел свои собачьи сны.
В купе, кроме Касьянова и Марса, никого не было. Старший лейтенант достал фотографию и еще раз вгляделся в лицо человека, судьбу которого ему предстояло выяснить. На фотокарточке, взятой из личного дела егеря, был запечатлен лысый мужчина; на губах, в прищуре светлых глаз — едва заметная усмешка, словно Колядин сомневался, стоит ли фотографироваться, да еще по такому пустяковому делу, как поступление на работу. Длинный, неправильной формы нос. Резкие складки у рта.
И хотя Касьянов не привык доверять внешности, предпочитал факты, он все-таки невольно почувствовал упорную, неломкую силу человека, глядевшего на него с фотографии.
Из краткой автобиографии Колядина он узнал, что Василий Никифорович родился в селе Сосновка Хабаровского края в 1909 году. Русский. В канун Великой Отечественной войны закончил пехотное училище и в звании лейтенанта ушел на фронт. Там вступил в партию. Был дважды тяжело ранен и списан еще до окончания военных действий вчистую уже как капитан запаса. В последние годы работал по месту жительства егерем Сосновского охотничьего хозяйства. Женат, есть дочь.
И этот человек, судя по всему, с богатым житейским и военным опытом, суопал, исчез в сихотэ-алинской тайге, как иголка в стогу сена.
Оперуполномоченный Савельев в своей телеграмме, а позже в докладной сообщал, что еще по чернотропу 10 ноября егерь Колядин ушел в тайгу, якобы для учета кабанов, и с тех пор в свой дом не явился.
Он просил послать вертолет или, что еще лучше, организовать хорошую поисковую группу.
Касьянов развернул карту центральной части Сихотэ-Алиня. Сосновское охотничье хозяйство занимало самый дальний участок на границе Хабаровского и Приморского краев. И самое неприятное, что в этом районе, как нигде, — сплошные «белые пятна». На десятки километров тянулась безлюдная горная тайга; в ней, судя по отметкам, не велось еще лесных разработок. Значит, там нет ни дорог, ни лесовозных волоков. Всего одна пасека да редкие, разбросанные очень далеко друг от друга, временные охотничьи избушки. Но и этим данным полностью верить нельзя. Места промысла каждый год меняются. К тому же у заблудившегося, как известно, одна дорога, а у того, кто ищет, их тысячи.
— Я понимаю, с тайгой вы мало знакомы, — сказал Касьянову начальник отдела на прощание. — Но, кроме вас, сейчас послать некого. В вашем распоряжении будет Савельев. Он медвежатник, хороший охотник. Советую прежде всего познакомиться со стариком пчеловодом Кочегаровым, соседом егеря по тайге. Говорят, он хорошо знает лес. К нему прислушивайтесь, но и сами голову не теряйте.
Касьянов понимал, какая трудная задача перед ним. Он уже знал: вертолет, посланный на розыски пропавшего, никакого сигнального костра или бивака в радиусе шестидесяти километров от егерской избы не обнаружил.
Вертолетчик видел только какое-то заброшенное селение с полуразвалившимися избами в верховьях реки Тайменки, но и там после недавней метели искрился на солнце девственный снег.
Рано утром Касьянов появился на пасеке Кочегарова. Из осторожности Дмитрий выдал себя за простого охотника: захотелось, дескать, ему — отпускнику — дня три побродить по сопкам за козами.
— Что же, дело хорошее, — похвалил его Степан Кочегаров, гостеприимно приглашая к столу. — Попей чайку, отдохни малость — дорога-то небось сюда неблизкая…
Дмитрий присел не раздеваясь, извинился:
— Спасибо. Но только я хочу поскорее егерю показаться. Он-то уж подскажет, куда лучше пойти за козой. Да и путевку, лицензию ему надо представить. А то еще за браконьера посчитает…
— Так-то оно так, — согласился старик, присматриваясь к новенькому карабину Дмитрия. — А только егеря ты сейчас не найдешь.
— Куда ж он подевался? — недоуменно спросил Дмитрий.
— Ходил я гуда — хоромина его на замке, и даже Рекса нигде не видать. Как сквозь землю провалились, — хмуро ответил Кочегаров. Махнул рукой, подошел к верстаку, который был тут же, в кухне, и принялся мастерить рамки для своих улейков. Свежая пахучая стружка кружевами сыпалась на его валенки. Помолчав, добавил:
— Жена-то его к дочери в город еще до снегу уехала. Но он в город не проходил — следа нет. Да и не было случая, чтобы он, идя в город, меня миновал. Такой уж у нас обычай…
— Что ж мне делать? — огорченно вздохнул Дмитрий. — Хоть назад возвращайся. А может, несчастье какое с ним?
— И-и, парень. Для тайги и две недели — не срок! — возразил старик, откладывая в сторону рубанок и рассматривая готовую рамку. — Бывало, в старину уйдет охотник на месяц — ни слуху ни духу. А потом явится, соболями тряхнет. Охота, брат, понимаешь, времени требует!
— Зимою небось трудно ночлег найти, — сказал Дмитрий.
— Кому как. Ты-то уж должен знать, коли охотишься.
— Три года всего охочусь. Опыта мало.
— То-то. А Васька не таковский, чтобы запросто в тайге сгинуть. Он тут родился и вырос. Для него лес, что для щуки река. Наверное, он в Тигровую падь подался. Избушка там стоит, зверь водится. Вот и живет, кабана считает.
— Может, сходим туда с вами, а? — спросил Дмитрий. — Столько я ждал отпуска…
— Да куда ж ты пойдешь? искренне удивился Кочегаров. — Неужто не видишь, скоро метель будет? Вон, глянь-кось в окно, все сопки захмарило. Сильная пурга будет, все кости у меня ноют. Но, в общем, я не прочь Ваську поискать, — добавил старик. — Не ровен час… А вдвоем-то сподручней…
Касьянов подумал и решил, что, пожалуй, старик прав — идти надо вдвоем, и туда, где всего вероятнее можно встретить если не Василия Никифоровича, то хотя бы следы его.
Целый день Дмитрий лазил по ближним сопкам с Марсом, знакомясь с местностью. А под вечер и вправду разыгралась метель, да такая свирепая, что скоро Дмитрий не видел уже ничего и в двух шагах. Если бы не Марс, пришлось бы, наверное, старику Кочегарову искать в тайге не только егеря, но и своего гостя. Поздним вечером, залепленный с ног до головы снегом, замерзший, ввалился Дмитрий в дом пасечника.
— Ну и ну, — обеспокоенно сказал старик и указал на печь. — Ложись, пропотей. К утру, слава богу, отойдешь. На вот, натри грудь нутряным салом.
Он не спрашивал ни о чем — и так все было для него ясно.
Дмитрий напился чаю и, лежа на горячей печи под шубой, злился на метель, которая яростно, дико гудела в трубе, хороня всякую надежду на успешные поиски. На другой день буран стал еще сильнее. Снег, валил густо, хлопьями. Хозяин дома после завтрака вновь принялся мастерить рамки и, будучи человеком словоохотливым, весьма довольный покорным слушателем, молчаливо взиравшим на его работу, рассказывал о своем таежном соседе Василии Колядине:
— И то сказать, из одной деревни мы, из Сосновки, односельчане, значит. Не слыхал про Сосновку?.. Да, знал бы ты про Васькину жизнь, — качал старик головой. — Нарочно не придумаешь… Ну взять хотя бы то, что был он вовсе не Васькой, а Прохором, Прошкой… Да, помотала его судьба…
На исходе марта холода отступили, и по увалам, на крутых боках оврагов густо запарила земля. В затишных местах, словно живой, заструился воздух, разнося пряные запахи гнилых пней и старых почерневших валежин.
Пронзительнее, светлее стало в березовых рощах, зазеленели набрякшие влагой моховые болота. Небо поднялось выше, заголубело и, веселое, заполненное легкими перистыми облаками, простроченное невидимыми птичьими тропами, разыгралось, как ребенок колокольчиком, серебряной песней жаворонка.
Весна…
Прошка бодро шагал за дедом Афанасием, стараясь не отстать. В теплой беличьей шубке, в заячьей шапке и легких ичигах, Прошка неуклюже переваливался через встречные валежины. Но, пыхтя и сопя, все-таки шел и шел, совсем не чувствуя усталости. Впрочем, поспевать за дедом не так уж и трудно. Афанасий хром — одна его нога с самого детства осталась короче другой. А еще — Прошка и не догадывался об этом — дед нарочно не спешил, слыша за своей спиной сопенье и вздохи.
Высоко над путниками шумели старые ели, но тут, на тропе, было тихо и спокойно.
Прошка остановился, задрал голову, глянул вверх, где гулял ветер, но ничего, кроме зыбкой зеленой стены, не увидел. А шапка свалилась и покатилась по косогору к ручью. Прошка побежал за нею, но споткнулся и растянулся на сугробе.
Афанасий присел на черную корягу и достал кисет. Прошка полежал на жестком колючем снегу, но дед так и не подошел, чтобы помочь встать. Наоборот, он неторопливо сунул пальцы в синий залатанный кисет, достал табаку, свернул цигарку, потом стукнул кресалом, запалил трут и закурил.
Прошка даже обиделся: дома дед всегда помогал ему во всем, а тут… Прошка хныкнул, даже потер один глаз, кося другим на деда, но тот спокойно рассматривал на сосне пестрого дятла и совсем не замечал внука. Прошка посучил ногами и наконец встал. Сердито сопя, он схватил шапку, нахлобучил ее на самые уши и тихонько подошел к деду. Афанасий, словно только сейчас заметил его, повернулся и прогнусавил:
— Ну, пойдешь дальше, охотник? Или домой вернемся?
Прошка промолчал. Вот гунявый дед! У всех в Сосновке деды как деды, а у него хромой да гунявый. «Вон Гунявый идет!» — крикнет, бывало, кто-нибудь из деревенских мальчишек. Прошка в драку лез, обижался, но сейчас он был очень сердит на деда и даже подумал, что так ему и надо.
Наверное, Афанасий догадывался, о чем думал внук, иначе бы не сказал спокойно:
— Ты, Прошка, завсегда сам вставай, коли свалишься. Не малой уже. И-и, тайга не балует тех, кто падает.
Вот за это Прошка уважал деда: он никогда не скажет, что Прошка малой. Не то что другие… И какой же он, Прошка, малой? На охоту с дедом ходит. Правда, сегодня в первый раз, но все-таки. Ванька-то Соколовский дома, небось на печи сидит, а Прошка в самую тайгу забрался. Отсюда ни одной избы сосновской не видно.
Прошка шмыгнул носом и спросил:
— Дед, а почему тайга не любит, когда падают, а?
Афанасий нахмурился, словно внук сказал что-то нехорошее.
— На то она и тайга. Тут смотри в оба…
Прошка и смотрит в оба. Вот они — оба глаза! А ничего все равно не видно — одни деревья. В Сосновке все время долдонят: «Тайга, она, брат, не милует! Тайга — она и есть тайга…» И дед о том же. Прошка насупился, оттопырил розовую нижнюю губу и нарочно сказал, чтобы удивить деда:
— А я знаю, что такое тайга… Понял? Вот!
— Ну! Скажи, коли знаешь. А я послушаю, — ощерил Афанасий в ухмылке свой впалый рот.
— Тайга — это… во сколько деревьев! — выпалил Прошка, широко разведя руками. Дед сипло засмеялся, хлопнул его по плечу корявой и твердой, как лопата, ладонью.
— Дурачок ты еще, Прошка! Ох, дурачок…
Потом вздохнул, придавил окурок огромным броднем, поправил за спиной ружье и, кряхтя, встал с коряги.
— Охо-хо-о!..
Но Прошке такой конец спора не понравился.
— А почему, где нет деревьев, там не тайга, а? — спросил он, потирая варежкой лоб. — Почему, а?
— Это где же нет деревьев?
— А вот сам ты раньше говорил: «Пойдем, Прошка, на покос!», «Пойдем на речку», «Пойдем на болото»… А вовсе не в тайгу. Вот. А когда идут в тайгу, там всегда деревья.
— Ишь какой настырный! — удивился Афанасий. Выцветшие бледно-зеленые глаза его выразили полное удивление. — Однако выйдет из тебя прок, Прошка!
— А что такое прок?
— Ну, прок… Прошка — все равно.
— А куда я выйду?
— Фу ты, господи, — изумился Афанасий. — Заговорил совсем! Запомни: и речка, и покос, и болото, и все птицы, и звери, и деревья — все это в тайге. — Тут все кругом тайга — и нет ей конца и краю. Понял?..
Афанасий зашагал, прихрамывая. В такт его шагам колыхалось за спиной старое ружье и похрустывал ледок под ногами. Полушубок у деда с рыжим воротником, а лицо красное, все в морщинах, как сосновая кора. Высокий, сутулый, перепоясанный патронташем, он все-таки очень хороший, хотя хромой и гунявый. В груди у него всегда что-то тихонько гудит, и когда Прошка прижимается к деду на печи, то кажется Прошке, что там, в груди у деда, спрятался кто-то и играет на тоненькой дудочке.
Прошка спросил однажды бабку Фетинью, что у деда гудит, но так и не узнал. Бабка доставала ухватом чугун со щами, озлилась и зашипела, как сало на сковородке:
— Ни черта ему, треклятому, не сделается! Гудит и гудит. Он, варнак хромой, тебя еще переживет. Нет ему погибели, гунявому бесу…
А поставив горячий чугун на стол и припалив скатерть, запричитала:
— Господи! Что же это, а? Вон пошел, Прошка. Бубнишь под руку, шельмец! Владыко небесный, прости наши прегрешения… Скатерть-то новая! Ах ты, господи…
Прошка тогда ничего не понял и больше ее не спрашивал. Вечно эта бабка Фетинья ругает деда. А за что? С ним-то всегда поговорить можно: он все понимает! А бабка — злая она. И его, Прошку, не любит. Всегда орет: «Куда сел?», «Зачем кошке чистый ковш дал?!» Все ей не так. Сегодня собирались на охоту, так она кричала, что не отпустит Прошку в тайгу. А когда они с дедом все-таки пошли, то ругалась вдогонку:
— Чтоб вы там сгибли, треклятые! Чтоб вам там медведь головы поотрывал! Чтоб вы, мучители, в болоте утопли!..
Злая бабка. Нет, лучше о ней не вспоминать: сразу скучно стало.
— Дед, а дед! — позвал Прошка, шлепая за ним по следу.
— Чего тебе?
— А медведь нам головы поотрывает, да?
— Типун тебе на язык! С чего ты взял? — забеспокоился Афанасий и даже приостановился. Но тут же, что-то вспомнив, улыбнулся и дотронулся до ружья. — А это видишь? Мы ка-ак пальнем — и медведю каюк. Ты не бойся — мишки тут нет. Ни следов, ни берлог. Я знаю.
Прошка успокоился и стал с любопытством озираться кругом.
Солнца ему с тропы не видно, оно пряталось где-то в сосновой чаще. И там, где оно пряталось, было темно до синевы. Зато другая сторона лога, по которому они сейчас шли, горела ровным багровым пламенем.
Вечерело.
По бокам лога мерцали проталины с жемчужной бахромой льда, и прямо у льда тянулись к солнцу тонкие стебельки зеленой черемши.
Верховой ветер стряхивал с сосен снежную зимнюю пыль, а устав, прошумел по сухой прошлогодней траве, улетел вниз по логу к моховым болотам, и сильно вдруг запахло смолой.
Прошка всей грудью вдыхал вкусный, как мед, воздух и радовался. Хорошо на охоте! Не то что сидеть на жаркой противной печке. Потеешь, сон одолевает, да из щелей и трещин выползают черные тараканы с длинны-си усами. Тараканы шуршат, но Прошка-то знает, что они договариваются, как бы лучше напасть. Прошка сказал об этом деду, тот сразу взял палку и стал загонять тараканов в щель. Но тут, как назло, пришла со двора Фетинья и заорала, что и дед, и Прошка — ироды. А потом, когда немного успокоилась, начала выговаривать деду:
— Ну он-то малой… Дитя! Ему господь разума не дал. А ты, хромой бес, нешто не смыслишь, что делаешь, а? — Бабка шумно отхлебнула чай с блюдца и продолжала ворчать: — Тараканы-то к счастью да богатству в избе заводятся. А ты их — палкой! Рази умные люди так делают? У, черт длинный! В раззор дом-то хочешь пустить, что ли?..
Последние слова бабка Фетинья сказала совсем мирным голосом: она всегда добрела, когда напивалась чаю досыта…
Задумался Прошка, чуть не сунулся в ноги к деду Афанасию, который остановился у бурелома.
— Вот и пришли, Прошка! — услышал он сиплый голос деда. — Тут вот, в этой ямине, и ночевать сподручно. До глухариного тока — рукой подать. Вон оно — моховое-то болото!..
Прошка посмотрел туда, но ничего, кроме густой синевы сумерек да ближних кустов можжевельника, не увидел.
Афанасий с облегчением сбросил с плеч крошни — заплечную плетенку, повесил ружье на сучок замшелой елки и прислушался. Из чащи донесся глухой звук, словно кто-то невидимый легонько стукнул молоточком по бочонку:
— Дак!
Прошка вытаращил глаза и вздрогнул. А дед высоко поднял палец вверх, призывая молчать.
— Тэ-ке! Тэ-ке! Тэ-ке!.. — посыпались откуда-то сверху тихие прищелкивания. А потом они разом оборвались, и по тайге страстно пронеслось: — Ч-шии! Ч-шии!..
Прошка невольно вспомнил: точно так звенел нож, который дед точил на брусочке перед охотой.
— Ширкает… — прошептал Афанасий, весь какой-то торжественный, возбужденный. — Точит! Ах ты, боже мой… Сейчас мы его, старого петуха… — Дед потянулся к ружью, но раздалось резкое хлопанье крыльев — и крупная темная птица, шумно сорвавшись с дерева, стремительной тенью исчезла в чащобе.
— Ну, ничего, — спокойно сказал Афанасий, — сейчас и стрелять-то ни к чему. Только утреннюю зорьку испортишь. А хар-рош был петух!
Прошка смотрел на деда во все глаза и не понимал — почему «петух»? Петухи кукарекают, а этот — точил!
— А теперь запалим костер, — прогнусавил дед, нагибаясь с топором над валежиной. — Сделаем нодью… Да, Прошка, а ты умеешь костер-то разводить?
— Еще как! — гордо ответил Прошка и стал проворно собирать ветки с земли. Как же он не умеет? Скажет же дед такое! Он с Ванькой Соколовским сколько раз во дворе и в огороде костер палил, А тут — вон какая прорва сучков.
Прошка снял варежки и сунул их за пояс, как это сделал еще раньше дед, рубивший на чурки сухостоину. Вдруг Афанасий, заметив тщетные усилия внука, тянувшего суковатую палку из сугроба, бросил топор, сел на сутунок — чурку и закурил. Щурясь от дыма, легонько подбадривал:
— Ну-ну, согрей-ка меня огоньком, внучек.
— Давай спички! — сказал Прошка, когда на снегу затемнела кучка веток. Потом он долго чиркал по коробку, обжег палец, но ветки так и не загорелись. — Сырые они тут все, — хмуро признался он. — Нету сухих. Снег же…
— Выходит, без костра? — лукаво спросил Афанасий, попыхивая цигаркой.
Прошка отвернулся.
— Ночыо-то ой-ой как холодно! Замерзнем…
— А у меня шуба теплая, — нашелся внук. — И у тебя тоже…
— Э-ээ… На это не надейся. Так прихватит, что ой да лю-ли! — проворчал дед, вставая. — Охотник завсегда должен развести костер. И в дождь, и в снег. Без костра в тайге сгинешь. Вот ты небось чаю сейчас хочешь?
Еще бы Прошка не хотел чаю? Во рту пересохло, и в животе бурчит от голода. Тошно. А сверху еще падают строгие слова деда:
— То-то. А без костра — ни чаю тебе, ни пропитания. Помрешь с голоду и холоду. Огонь — это жизнь, Прошка!
Что-то суровое почудилось мальчишке в голосе деда. Он говорил, как со взрослым.
Афанасий видел, что внук слушает его серьезно, и, радуясь про себя, передавал ему свой проверенный не раз таежный опыт.
— Чуешь, север морозом дохнул?
Да, у Прошки нос закоченел, и он украдкой смахнул со щеки слезу. Афанасий сделал вид, что не приметил этого, и продолжал:
— В такую вот погоду надо разводить костер. И лучше всего в ямине али у обрыва — у самой стенки. В яме, вроде нашей, и ветер не задует, и тепло — тут оно будет, как дома…
Рассказывая, дед подкреплял советы делом. Он наломал сухих веточек, и Прошка понял свою ошибку: дед ни одной не подобрал с земли, а только с дерева и кустов. А потом он натесал щепок, раздул трут, и веселый огонек скоро загудел на дне ямы. Афанасий подбросил сучков потолще, стало так тепло, что Прошка не вытерпел и расстегнул воротник шубки. Бойко забулькал в чайнике кипяток, и легкий пар вместе с дымом полетел к темному звездному небу.
— Пихту и елку в костер не клади, — сказал дед, разливая по железным кружкам чай, терпко запахший лимонником. — От этих елок искры здорово летят…
Прошка сильно дул в кружку, слушая деда, и его щеки надувались, как два гриба боровика. От чаю по телу разлилась приятная истома.
— Сильный глухарь был, однако, — говорил дед. — Точил что надо.
«Значит, петух — это глухарь», — соображал Прошка. И хотя веки его слипались, словно их густо намазали смолой, он все-таки старательно вслушивался. Ухо его улавливало даже неясные шорохи в густой гриве кедра, и он догадывался, что это какие-то птички устраиваются на ночлег и тихонько, чтобы не мешать им с дедом, попискивают. Незаметно Прошка уснул, сморенный теплом, и уже не слышал, как дед, покрутившись у костра, положил на желтые угли две сухие чурки, затесал их, сверху навалил третью и бубнил про себя:
— Вот и охотничье корыто готово! И нодьи не надо… Ни к чему на одну ночь нодью…
Лицо у Афанасия веселое: видно, старик давно ждал такого дня. Никогда у него не было сына. Как тосковал он на промысле, месяцами живя в охотничьем зимовье, по верному, родному человеку, который был бы всегда рядом с ним! Зато теперь хорошо, теперь с Прошкой походит по тайге. Походит… Правда, Прошка не родной внук. Вспомнив об этом, Афанасий помрачнел. Экая судьба привередливая! Одному она — и пух, и пышки, а другому — камни да шишки. Взять того же Степку долгоносого… Жил человек как человек. Работящий, азартный — страсть! А что вышло? Пошел косить сено, коса за спиной. На мосток вошел, глядь — а там, в чистой водяной яме, на камнях — таймень жирует. Да здоровущий. Экая уха! Хвать его со всей силой черенком — и свою голову развалил. Вот те и уха!.. Не подумал, бедолага, что коса, а не палка на плечах. Сам для себя смерть наточил. Охо-хо!.. Вот тебе и азарт. На виду у всей Сосновки сгинул… Страсти людские! От них вся беда. От них. И не знает наперед человек своей судьбы.
Афанасий вздохнул, придвинул ноги поближе к костру, глянул на спящего Прошку и прошептал: «А ить вылитый Степан…» Да, не повезло парнишке! Дальше — больше: кто возьмет Настьку замуж с дитем? Ну, помогли кто чем. Помыкалась баба год-другой, а что толку? Туда-сюда — хоть разорвись. А главное, Настька к лесу была не приучена. Как привез ее Степан с городу — невестушку красную, так и осталась она без разумения, вроде Прошки. Во двор боялась выйти. А как Степана не стало, тут уже поневоле за ум взялась… Да где там! Ушла раз в тайгу за дровами зимой — ну и поминай как звали… Не вернулась. Нашли ее весной в Волчьем логу. Заблудилась или замерзла — тайгу не спросишь. Она ничего не ответит, тайга.
— Охр-р, матушки-светы! — вздохнул Афанасий от нелегких дум, вспоминая, как Фетинья ругалась, когда он привел Прошку в свою избу… Конечно, можно было бы отвезти его в город, определить мальчонку в сиротский дом, но зачем, ежели он, Афанасий, и сам его вырастит и на ноги поставит? Все будет как у людей — и накормлен, и присмотрен. А Фетинья — посердилась денек-другой, а потом ничего — приобвыкла. Сердце не каменное, отходчивое. Прошка поначалу похныкал, а потом поверил, что ни мамки, ни папки у него не было и нашли его в тайге, когда девки за грибами ходили. Н-да. А избу Степана разбирать не стали. Пусть стоит. Ночуют там пришлые охотники, ну, еще девки молодые на посиделки собираются. И хорошо это. Прибирают там, следят, чтоб порядок… Песни поют. А вырастет Прошка — и дом ему готов, отцом срублен. Помянет батьку добрым словом.
Афанасий развязал крошни, развернул одеяло и накрыл им внука с головой. Посмотрел на небо, далекое, смурное, и заметил с краю, между лохматых лап ели, медный серп месяца, а рядом — маленькую яркую звездочку. И что-то знакомое он уловил в их близком соседстве. Месяц словно тянул за собой звездочку, она тоже не отставала от него, и Афанасий подумал, что вот и они с Прошкой будут теперь ходить по тайге тай же, и никто их не разлучит, кроме смерти.
— Ву-умб!.. Вуу-умб… — пробили таежные куранты: сова неясыть бесшумно слетела с пихты и отправилась на охоту.
Афанасий зевнул, прилег рядом с Прошкой и скоро забылся сторожким, тревожным сном.
Огни костра, косые и быстрые, сникли. Припав к золотым бокам сутунков, они вдруг обессилели, потеряли блеск и заполыхали ровно, в полсвета, словно кто прикрутил лампу. Угли потемнели, покрываясь тонким кружевом серой золы.
— Ву-умб! — неожиданно грянуло над самым костром, потом дальше по логу и утихло где-то на моховом болоте.
…В деревеньке Сосновке и началось таежное образование Прошки. Сейчас-то эта деревенька всеми заброшена, немногие избы еще стоят, но почернели, а сквозь провалившиеся полы растет бурьян. Дороги туда и раньше, до революции, не было, а сейчас не найдешь и тропы. Только речка Тайменка способна доставить туда любопытного, да и то летом. Редкий решится подниматься по ней вверх на верткой, легкой оморочке. Разве только какой-нибудь настырный охотник… Тайменка гудит на перекатах, крутит топляки на омутах, а в заломах ревет, как медведь, попавший в капкан. Впрочем, в нынешнее время долететь туда ничего не стоит вертолетом, но когда по тайге бродили оборванные искатели женьшеня и старатели, а по ночам гремели выстрелы хунхузов, это местечко пользовалось дурной славой. Нелюдимо, жестоко жили тут люди, однако не бедно и потому люто встречали чужаков, храня староверский обычай своих отцов и дедов.
Тот, кто бывал все-таки в верховьях Тайменки, знает, что начинается она с высокогорного таежного озера крупным водопадом. Там, среди коричневых гольцов и темных скал, рык тигра сливается с грохотом потока. Никакой возможности протащить лодку к озеру или хотя бы к водопаду нет, так как гремит поток в узком холодном расколе гранита, глубоком и мрачном ущелье.
Вниз по Тайменке тоже трудно спускаться. Рассказывали, три охотника однажды, захотев сократить свой путь по тайге, соорудили плотик и поплыли по речке, но все погибли — разбились на Чертовом мысе.
Другие пути известны лишь кабанам да изюбрам, которых здесь до сих пор много. Они-то и пробили свои дороги сквозь чащи и буреломы, и эти тропы так же древни, как кедры, что скрывают их могучими кронами.
С легкой руки деда Афанасия Прошка быстро усваивал премудрости охотничьего дела. Парнишку удивляли кабаньи тропы: они были так утрамбованы копытами, что напоминали дорожку к колодцу в Сосновке. Прошка увидел старую пихту у самой тропы и поразился: кора на ней на высоте его носа стерта жесткими спинами злобных вепрей. Эти звери, когда им никто не мешал, очень любили у этой пихты постоять, отдохнуть и всласть почесаться — точь-в-точь как домашние свиньи у крыльца.
На содранном, отполированном до белизны стволе пихты нависали капельки смолы. Когда Прошка пососал эту смолу, то с досады даже сплюнул — такой вонючий кабаний у нее запах.
Дед водил его и на кабаньи купалища — большие лужи на самой вершине сопки. Вокруг земля была вся изранена острыми копытами, а молоденькие осинки и березки от корня и чуть ли не до половины — все в грязи. Афанасий говорил, что тут кабаны купаются летом, а зимой — в полыньях по Тайменке. У них в лютый мороз от такого купанья нарастает на шерсти ледяная броня, и, когда они дерутся между собой во время гона, эта броня спасает их от ран. Прошке очень хотелось самому увидеть секача, и однажды он в изумлении заметил, как одна черная огромная валежина, что лежала на их пути с дедом, вдруг зашевелилась, ожила, страшно чуфыкнула и, ломая кусты, ринулась вниз. Он только и успел разглядеть у ожившей валежины две блестящие белые кривые сабли.
Дед сказал, что это и есть кабан и что у него это не сабли, а клыки, которыми он может порвать даже бурого медведя. Потом дед показал ему медвежий дом. Добрались они тогда аж до самого перевала, где гудел водопад. Тайменка еле виднелась в глубине пропасти, и снизу шел белый густой туман. А тут, где они стояли, у края ущелья, вцепившись мощными корнями в скалы, вздымался такой высокий кедр, что Прошка, сколько ни глядел, не мог увидеть его вершину. Ствол у дерева такой толстый, что они вдвоем с дедом, взявшись за руки, не могли его обхватить.
Между корней кедра, во впадине, зияла черная дыра, устланная хвоей и листьями. Афанасий постучал по стволу и сказал:
— Вот тут, Прошка, медвежий дом. Здесь мишка всю зиму спит и лапу сосет.
Потом дед встал на цыпочки и ткнул кривым пальцем в кору:
— Видишь, царапины! Тут Топтыгин во весь рост стоял и лапой со всей силы скребанул по кедру. Хотел похвалиться, какой он высокий да мочный. Чтоб другой медведь, коли сюда заявится, знал, какой тут хозяин. Не достанет до его метки, значит, уйдет поскорее подобру-поздорову… И ты, Прошка, расти большим. Вместе-то нам никто не страшен…
— Даже медведь? — спросил Прошка, а сам подумал: «Дед скажет так скажет!.. Такую чепуху, право. Все равно, что Ванька Соколовский, когда похвалялся, что переплывает Тайменку, если съест сразу горшок каши. Ох и обжора этот Ванька!..»
Но дед, оказывается, не шутил. Видя, что внук ему не поверил, он вдруг спросил:
— А помнишь, Прошка, я принес с охоты шкуру тигра?
Как же не помнить, если эта шкура лежала с тех пор на полатях. Хорошая шкура, теплая, мягкая, и блохи ее боялись: везде блохи, а в шкуре — ни одной.
— Ну дак принес или нет, а?
Прошка молчал-молчал, а потом одним духом выпалил:
— Ага! Это ты дохлого тигра нашел и притащил — вот!
— Хитер, бесенок, ловок! — развел руками дед, но разубеждать внука не стал. Все-таки Прошка был прав: нашел он старую тигрицу, которую к тому же кто-то стукнул уже топором.
— Ну ладно, — добавил он значительно. — Вот походим с тобой по тайге вдосталь, поймешь сам, кто тут сильнее всех.
Однако долго ходить вместе не пришлось.
Как и большинство старых охотников-зверовщиков, Афанасий думал, что сороковой медведь может быть для него роковым. С этим предубеждением, не лишенным, впрочем, основания, как и многие древние приметы, он и решился однажды идти на медведя, вернее, на медведицу. Случилось, что пришлые охотники, которые потом погибли у Чертова мыса, убили недалеко от Сосновки двух медвежат. Убить-то они убили, а того не хотели знать, что медведица всегда найдет случай отомстить. Охотникам что, хоть и не принято о мертвых говорить худо, да из песни слова не выкинешь, — они сели на плот да
— Выжил ты, дед, совсем из ума! Да какой же медведь полезет так просто на человека? Сейчас же лето! Корму кругом полно — желудей, ореха, ягод… Зимой еще — куда ни шло: какой шатун и объявится. А теперь — нет! Иди, коли хочешь, а мне недосуг.
Но Афанасий-то предчувствовал, что дело совсем не так просто.
Он замечал уже следы медведицы возле своего омшаника, и то было странно, что зверь даже не тронул пчелиные улейки, хотя мед в них и был. Зверь в одном месте долго сидел притаившись, что-то высматривал. Нет, неспроста все это!
Вечером Афанасий тщательно прочистил свое ружье, зарядил три патрона пулями-«галушками» и отправился на ночь на то место, где побывала медведица. Ствол и ложе он натер хвоей кедра, патронник протер до блеска, чтобы посторонним запахом не вспугнуть чуткого зверя. Длинную ночь просидел за омшаником, в скрадке, не шелохнувшись. Медведица пришла уже на рассвете. Услышал он, как невдалеке словно бы хрустнула ветка и раздалось тяжелое сопенье. «Она!» — решил он и почувствовал невольную дрожь в коленях. «Ах, чертовка, совсем с другого угла приперлась», — подумал с неудовольствием Афанасий. Повернуться — вспугнешь. Вот беда! Всей спиной своей он ощутил, как сопит зверь совсем рядом. Ему даже показалось, что медведица уже обнюхивает его шапку. «Погожу маленько, авось развернется, — решил Афанасий, сжимая ружье. — Врежу ей по башке, а там, коли что — ножом…» Он осторожно ощупал пояс — ножа не было. Вот растяпа — дома забыл! И какой нож — ах ты, господи! Сколько раз он его в тайге выручал. А вот — забыл. Фетинья, старая карга, от пояса нож отстегнула! Нравилось ей ножом стол скоблить. А на место не положила. Что же делать?
Повел головой в сторону, скосил глаза и ужаснулся: «Экая, однако, махина!»
Стало посветлее. Медведица раздраженно зарычала. «Почуяла», — решил Афанасий. Вскочил и, вскинув ружье, не видя мушки, бахнул зверю по лопаткам. Медведица сунулась башкой к траве, но тут же со страшным ревом ринулась на деда.
Не успел Афанасий достать второй патрон, как она уже была рядом. Да, нож бы!..
Медведица тяжелой лапищей сдернула у Афанасия и шапку, и кожу с головы. Сознание деда помутилось, руки выпустили ружье. В ту же секунду медведица схватила ружье, разбила в щепы. Потом облапила деда, кромсая его, и они покатились по траве, оставляя широкий кровавый след. «Вот он — сороковой!» — мелькнула мысль. Однако через минуту ослабли вдруг железные объятия, и Афанасий увидел сквозь кровавую пелену, что медведица широко разинула пасть, словно бы зевая. Знать, достала-таки ее первая пуля.
Растерзанного принесли в избу Афанасия. Фетинья завыла по покойнику…
После смерти Афанасия для Прошки потянулись серые, унылые дни в доме Фетиньи. Богомольная старуха, томясь бездельем и нуждой, однако не привязалась к своему приемному внуку — лишний рот. Целыми часами стояла она перед божницей, отвешивая поклон за поклоном. Притворно охая и вздыхая, она многие работы по дому взвалила на Прошку, и он не раз плакал от усталости и глухой тоски, забившись ночью в темный угол полатей.
Однажды Фетинья жестоко избила Прошку ухватом. И убежал Прошка в тайгу с твердым намерением никогда не возвращаться в Сосновку.
Вероятно, парнишка и погиб бы в тайге, если б не встретил его там односельчанин Никифор, который был в то время на охоте. Он накормил Прошку, расспросил обо всем и привел к себе в дом.
Марфа, жена Никифора, глянув на грязного, измученного мальчишку, залилась горючими слезами. Дело в том, что одногодок Прошки сын ее Вася утонул зимой в полынье на Тайменке. И Марфа, умывая Прошкино лицо, разглядывая рубцы на его худеньком теле, причитала как безумная:
— Родной мой! Родной… Васенька!..
Она целовала его, ласкала, гладила волосы, мягкие после бани, как шелк. Участь Прошки была решена. Марфа ни за что не хотела отпустить от себя обретенного сына.
Накормленный, в чистой постели, Прошка в последний раз уснул Прошкой: Марфа называла его теперь только Васенькой. И, отзывчивый на добро, он не возражал против нового своего имени.
Никифор — страстный охотник — радовался, что приемный сын его легко и быстро усваивал повадки зверей и птиц, умел ставить кулемки, был смел и находчив. Их дружба так окрепла, что однажды Васенька сказал хмуро:
— Хочешь, я тебя буду называть папой? А то у всех в Сосновке есть отцы, а у меня…
Никифор обнял его и заплакал.
Фетинья, узнав, что ее Прошка остался жить у Никифора, вдруг заявила перед старейшиной общины сос-новских раскольников свои права на Прошку-Васеньку. Роман Соколовский выслушал ее с тайным злорадством. Он не хотел потрафлять старухе в ее тяжбе: старове-ровская братия не простила бы ему такого угождения еретичке, каковой они считали Фетинью, крестившуюся не двуперстием, а «дьяволовым кукишем» щепотников православных. Но уж очень удобный подвернулся случай посчитаться с безбожником Никифором Колядиным, который якшался с красными партизанами и был ему лютым врагом. А потому, посоветовавшись со своими дружками по таежному разбою, быстро решил дело.
— Пусть этот вор Никифор, — важно сказал Роман присмиревшей от напускной скорби Фетинье, — отдаст тебе за Прошку свою рыжую кобылку, да два платья Марфиных, да накосит сена на всю зиму для твоей коровы Машки… — Тут Роман прищурился, соображая, что бы еще придумать потяжелее, — и… уступит свой дом с подворьем, потому как Прошкина хоромина сгорела летось.
Фетинья аж засветилась вся от такой благодати.
— И то, — сказала она, угодливо посмеиваясь и потирая руки. — Сколько я на этого сорванца добра потратила! — И, приложив конец платка к сухим глазам, запричитала в голос: — Я ли его не обувала, я ли его не холила!..
— Ну-ну! — Даже лесной разбойник Роман изумился. — Знаем мы, как ты его холила, старая ведьма, ще-потница проклятая! В аду будешь гореть, в смоляном котле, сатана в юбке…
Бабка зажала уши и бросилась со двора.
К своему удивлению, Фетинья без всякого сопротивления со стороны Никифора получила все, что постановили сосновские мужики, слепо верившие Роману Соколовскому.
Не захотел Никифор Колядин жить в старом гнилом доме Фетиньи, который она милостиво дарила ему вместо его собственного. Покинул он с Марфой и Васей Сосновку, выбрался в город. К тому времени открылись там школы, и Вася пошел в первый класс.
Однако с тайгой скоро опять они встретились и уже больше не расставались. В городе возникла лесная контора: после гражданской войны началось строительство, и лес был нужен всюду. И Никифор нашел себе дело — пошел на работу лесником.
Срубили ему дом в глубине тайги, завел он пасеку, посадил сад и зажил хорошо.
Вася в учебные дни жил в интернате, а когда учеников распускали на каникулы, все лето проводил с Никифором в тайге.
Жили они душа в душу, горе и радость — все пополам. Походили они по тайге вволю, пока Никифор жив был. А однажды чуть не укоротил ему век сам Василий, Купили ему в день совершеннолетия новое ружье «Зим-сон»: иностранное бескурковое, самое нарядное оно было в комиссионном магазине.
Пошли на охоту. Теперь-то Василию ясно, что бес-курковка — не таежное ружье. А тогда гордо шагал с нею по лесу. Никифор поднимался на сопку впереди, Василий — за ним. Уж у самой вершины, запыхавшись, Василий вдруг споткнулся о березовый корень, упал. Ружье с плеча свалилось, скользнуло по сучкам, предохранитель сорвало, и — бухнуло на всю долину. А в стволе — картечь…
Встал Василий с земли весь белый, взял ружье, наотмашь ударил им по березе — куда ложа, куда ствол. А Никифор обернулся, почесал обожженную порохом ладонь и спросил:
— Ты что делаешь?
— Попал бы — убило тебя…
— Ну и дурак! — подумав, сказал Никифор. — Вместо одного два трупа было бы. Кому надо? Эх, голова еловая!.. Ладно — не горюй. Черт с ним, с ружьем, — на беду, видно, оно к нам попало. Подарю тебе свою «тулку» — эта не подведет. А этот «Зимсон» подремонтирую — может, найдется на него любитель.
Подобрал обломки, сунул в рюкзак, усмехнулся:
— Горяч ты, однако!..
Хотел добавить: «И в кого ты такой», да вовремя спохватился, вспомнив нелепую смерть Степана, отца его родного. «Видно, и он свою косу за плечами носит». А вечером, уже дома, когда немного забылся случай с ружьем, Никифор, чтобы отвлечь Василия от невеселых дум, стал рассказывать, как он своей «тулкой» добывал зверя для пропитания партизан.
— Ой, много мы тогда зверя побили! Кабанов, изюбрей, лосей, коз… — с сожалением закончил он.
— Пей чай-то, балаболка, остынет, — добродушно сказала Марфа, накладывая сотового меда в чашку. — Только бы и говорил! Вася вон уж заморился тебя слушать. Устал небось в лесу-то. Ай там еще не наговорились?
— А почему ты жалеешь тех зверей? Что тут худого? Всегда ж их били и будут бить — на то и охота.
Никифор ответил не сразу.
— Конечно, оно так — охота, — начал он без всякого выражения. — Спокон века… Это уж так повелось. Но, знаешь, не верю я, будто зверь ничего не понимает, вроде дерева или камня. Не верю, и все! На пчел, на муравьев посмотреть — диву даешься, какие они умельцы. А птицы? А помнишь, как мы с тобой слушали медвежью музыку? На драной щепине он как на балалайке наигрывал.
— Помню, — ответил Вася. — Потешно было.
Никифор разволновался:
— А коза раненая плачет — видел? Глаза большие, на влажных ресницах слезы. Смотрит беззащитно, как обиженный ребенок… Эх, да что говорить! Мне уж не охотиться. Не могу, Вася, душа бунтует, противится…
Погиб вскоре Никифор Колядин. Нашли его изувеченным в тайге зимой под старым кедром. Говорили, будто Роман Соколовский с ним так расправился: не давал Никифор таежному бандиту разбойничать, вот и схлестнулись их дороги. А может, и не так это было: на медведя-шатуна нечаянно наскочил лесник или волки его подкараулили да растерзали. Зима — время глухое, голодное.
С тех пор Василий ходил по тайге один. Здесь повзрослел, здесь и состарился. Полвека миновало с того дня, как он из Прошки превратился в Василия, а словно вчера это было. Все сберегла, все сохранила добрая память сердца.
Живет он в краю своего детства, на родной земле, хотя много раз смерть стояла у него за плечами. Пусть подождет, помается эта злая старуха, чем-то похожая на Фетинью: ему не к спеху.
Егерский дом его стоит в распадке, на узком пространстве междуречья. Со всех сторон его окружают старые сопки, они высятся по берегам речек, лишенных в названии всякой поэзии и таинственности: одна называется Третья-седьмая, другая Четвертая-седьмая. Лесорубы и таксаторы не напрягали своего воображения и, убедившись, что в этом месте с хребта стекает в долину сразу семь речек, дали им по порядку номеров и имена.
Прошло много лет, выросли на месте старых вырубок молодые кедры и ели, а названия речек так и не сменились: никому до этого нет дела.
В доме егеря Василия Колядина раньше жил пасечник с женой. Мужик хозяйственный, он дом и омшаник выстроил крепко, благо, лес под рукой. На узкой елани посадил сад из слив, смородины и груш, раскорчевал участок под огород, выстроил добрую баню с полками, с парным окошком, но трудом своих рук не попользовался: укушенный энцефалитным клещом, заболел и вскоре умер. Вдова не захотела коротать свои дни в диком захолустье, уехала в город. Новый молодой пасечник тоже тут долго не задержался; не имея опыта своего предшественника, он растерялся. Когда после обильных дождей речки вспухли, как на дрожжах, и затопили медоносные луговины, пчелы гибли, сбора не стало. И пчеловод, проклиная все на свете, убрался восвояси.
Больше здесь никто селиться не захотел, и дом продали охотничьему хозяйству.
Дорога к бывшей пасеке постепенно зарастала, гру-вовые машины уже не могли пройти, и только трактор да вездеход прорывались иногда через гремучие речки, болотины и густые заросли. Охотники поначалу повалили густо, хвалили эти места, но, распугав зверя, дальше в горы тоже ходить отказались: они и до егерского-то дома добирались с трудом.
Конечно, этот дом не всегда пустовал. Без дороги, откуда-нибудь с крутой сопки, приходили к егерю охотники из окрестных деревень. Простые мужики, неторопливые на речь, они появлялись обычно под вечер, а то и затемно, ставили в угол потрепанное ружьецо тульского образца серийного выпуска, а на полу в сенях сваливали пару зайцев, десяток белок и рябчиков. Собака их, какая-нибудь вислоухая дворняга, никогда не лезла в дом без приглашения.
За кружкой крепкого таежного чаю Василий Никифорович советовался с этими мужиками, что делать с садом, одичавшим без правильного ухода, а также решал другие хозяйственные вопросы, касающиеся работы по дому. Охотники эти знали, когда, где и в каком числе прошли кабаны по егерскому участку, почему откочевал изюбр за перевал, много ли козы возле полей. Их таежный опыт позволял егерю вести учет в своем угодье и ставить верные прогнозы сезонной миграции зверя.
Бывали у него и новички — совсем молодые охотники, скорее даже юные туристы. На их новых зеленых курточках, позванивая, висели различные причиндалы: экстракторы, пищики, обжимки… У патронташа красовался нож, похожий на саблю янычара, — такие продавали под расписку в «Заготпушнине». А в рюкзаках этих следопытов кроме солидного запаса консервированной провизии находились наставления по снаряжению патронов и руководства по добыче дичи. — от стрельбы по бекасам до ловли тигра голыми руками. Эти драгоценные книги они читывали при свете керосиновой лампы до поздней ночи, а утром, проспав зорьку, спешили по следу зайца с пулевыми зарядами в ружье — на случай: а вдруг из чащи выскочит медведь. Снабженные компасом и планом местности, они все-таки нередко блуждали по тайге, и егерю приходилось бросать недоваренный ужин и искать такого «медвежатника» где-нибудь в рощице или в распадке, возле своего дома, где тот сидел под кедром окоченевший, не умея развести костра.
Приезжали в дом егеря иногда и шумные ватаги из города — на вездеходе, под праздники. Сразу по приезде они выгружали на стол бутылки с водкой, коньяком, связки разных колбас — и начинался пир. Тут за чаркой рассказывались такие потрясающие охотничьи истории, что видавший виды егерь только посмеивался. Когда запасы горячих напитков и провизии иссякали, ближайшие сопки оглашались шумным лаем породистых собак и выстрелами по пустым бутылкам и воронам. После этого компания снималась и больше в сезон охоты не показывалась.
Это развлечение городских охотников было не таким уж и безобидным. Василий Никифорович знал, что местные маклаки-браконьеры старались попользоваться таким благоприятным для них случаем. Обнаружив след вездехода или услышав шум его мотора, маклак радостно потирал руки и хватал готовый к походу мешок и ружье «с вкладышем» — подогнанным по калибру нарезным стволом. На вершине хребта, неподалеку от веселой компании, он затаивался до начала победной канонады. Зверь, конечно, — уходил подальше от беспокойных гостей и попадал под разбойничий выстрел.
С истинным уважением относился Василий Никифорович к настоящим охотникам. Они не только добывали мясо для жителей города, они были необходимы в тайге просто для того, чтобы поддерживать «естественный баланс» природы. Ведь бывают годы, когда, благодаря обильному таежному урожаю, в отдельных местах зверь скапливается и от тесноты начинаются эпизоотии. На памяти егеря был год, когда от чумы погибло много кабанов. Дикие свиньи укладывались в гайно на долгую морозную ночь и не вставали уже больше: болезнь поражала их всех. Своего рода санитарами тайги, истинными хозяевами ее и почитал Василий Никифорович тех охотников, которые, терпя лишения и опасности, шли звериными тропами в угрюмые сопки на месяцы. Он понимал, что такая охота складывается из многих условий: времени, здоровья, погоды, качества оружия, средств транспорта, характера местности… И если все это пронумеровать, получится лотерея, на которую можно выиграть в том случае, когда все номера совпадут с удачей.
Может быть, поэтому у многих охотников живет вера в разные предчувствия, в сны, приметы.
Совсем недавно приходил в домик Василия Никифоровича один такой охотник, имевший исправные лицензии на отстрел зверя. Это был степейный, разговорчивый, крепкий еще мужик лет пятидесяти пяти, с украинским выговором. Охотой он занимался давно, но только во время отпуска, который всегда приурочивал к зиме. Особого прибытку себе в этом занятии он не видит, потому что в городе он за день работы получает пять рублей с полтиной, по вечерам может побаловать себя чаркой вина. А в тайге зверя надо найти, суметь его добыть, а потом выносить на себе мясо через крутые горы да буреломы. И если бы не поэзия охоты, которая сама по себе ему высшая награда, бросил бы он это занятие. А так, еще задолго до отпуска, он уже во сне видит, как тихонько скрадывает где-либо в темном урочище чуткого зверя, как поднимается легкий туман в ущелье, как говорят горные ручьи с камнями… Даже встреча первая с шумной сплетницей леса — сойкой — и то для него праздник.
Таким гостям егерь всегда был рад.
И все же часто он оставался дома один — жена нередко уезжала к дочери в город. Короткими зимними днями Василий Никифорович бродил по тайге, рассматривая следы зверей и делая пометки в блокноте.
За долгую жизнь в тайге он привык чутко прислушиваться к ее тишине. Он знал: тишина может в любой миг прерваться гулким выстрелом, предсмертным криком зайца в зубах рыси, легким, как вздох, прыжком тигра на красавца изюбра. Не раз он в своих странствиях по тайге видел, как волки заганивали лосей, и, рассматривая, как книгу, следы на снегу, он мог представить себе все течение трагедии.
В этих походах неразлучно с ним был только Рекс. Пес появился у него сразу после того, как его собачонку Розку, боявшуюся всего на свете, схватил тигр средь бела дня рядом с домом. Василий Никифорович шел в этот день от речки с ведрами воды, без карабина. Тигр затаился в бурьяне прямо у тропы, подкараулил собачонку — и был таков.
После этого егерь уже не оставлял Рекса во дворе без присмотра, а держал всегда при себе, если поблизости замечал следы владыки.
Была у Василия Никифоровича еще и кошка Мурка — небольшая, серенькая, но не боявшаяся собак. Бывало, какой-нибудь пес-новичок бросался на нее, но Мурка птицей взлетала ему на загривок и так отделывала морду когтями, что пес долго потом помнил эту взбучку.
Так и жил егерь Колядин в своем доме, подчас в полном одиночестве, не сетуя на свою судьбу, исправно неся службу, хорошо понимая, что исполнять свой долг бывает трудно, но не исполнять его — мучительно.
В холодную многоснежную зиму он подкармливал бедствующих кабанов картошкой со своего огорода; козам и изюбрам наламывал целые вороха молодой осины, ольхи, накашивал загодя летом стожки сена, посыпал солью; выставлял кормушки для зимующих птиц. При его доме постоянно жили дятлы, будившие его по утрам гулким стуком в бревенчатую стену. Прижилась на кедре, прямо в огороде, белка.
Наблюдая работу пчел, муравьев, видя, как птицы искусно строят свои гнезда, как хитер и любопытен ко всему медведь, егерь невольно приходил к мысли, что у всех животных есть разум, память. Подчас Василию Никифоровичу казалось, что он уже совсем не подходит для своей егерской профессии, и он решал — не сделаться ли ему пасечником, ведь пенсия уже не за горами. И если бы не браконьеры, он, наверное, отдал бы егерский жетон кому-либо другому.
Удерживало его то соображение, что молодые охот-инспектора слабо знают приемы браконьерства, и угодья оттого пустеют с каждым днем. Уже почти выбит тигр по всему Сихотэ-Алиню, и если бы не запрет и егерская служба, владыка дальневосточных джунглей — уссурийский тигр — исчез бы, как его собратья — ту-ранский и среднеазиатский.
На охотах, где Василий Никифорович бывал по долгу службы, он старался подставить под выстрел старого быка или больную корову. Пытался направить охотничий пыл своих гостей на истребление волков, которых после уничтожения их первого конкурента — тигра стало намного больше, чем в годы его молодости.
Не упускал он случая использовать древнюю охотничью страсть для отстрела медведя-шатуна, зная, что от этого лютого безумца не жди добра ни людям, ни зверям.
Миновало грибное лето. Порадовал октябрь — месяц лесных шорохов — ясным небом, золотом берез и медью дубов и ушел в ярком уборе оранжевых кленов, в тихих, грустных дождях, оставив прибитую влагой опавшую листву.
Смолкли шорохи, и снова в тайге — тишина. Пахнет мокрой осиной, погасшими в тлене поздними грибами и мхами. Чутко и гулко в тайге, она словно прислушивается к удалившемуся шуму лета и настороженно посматривает на небо, где к вечеру, на заре, горят красным пожаром облака.
Отлиняли дикие козы, засеребрилась белка. Заяц-беляк, раньше всех натянувший парадный зимний мундир, лежит в листьях, словно ком снега. Неловко чувствует он себя на черной земле и ждет с нетерпением первой пороши.
Василий Никифорович замечает, что звери ложатся спиной на ночь к северу, и тоже ждет оттуда ветра: окапывает свой дом, осматривает олочи и уверенно говорит оперуполномоченному Савельеву, с которым бродил два дня по тайге за рябчиками:
— Через день-два жди снега. Строгой зиме быть, если птица дружно в отлет пошла. Так что собирайся пока домой. Тут уж снег пойдет — так неделю. А я, пока время есть, поброжу окрест, где кабаны есть, да посмотрю для тебя медвежью берлогу. Знаю, тебе ж рябчик — забава!.. Но пока медведь в берлоге не облежится — лучше его не тронь. Отдыхай, Гриша!
— Да нет уж, погожу, — возразил ему Савельев. — Авось метели не будет, да и сам найду мишку. В этом году он не больно быстро ляжет: корма плохие, орех не уродился — где ж ему скоро зимнего сала набрать?
— Ну, смотри, — согласился Василий Никифорович. — Оставайся. А если все-таки надумаешь домой возвращаться, запри дверь, а ключ положи под крыльцо — знаешь куда…
Попрощался с ним и куда пошел — не сказал: с тех пор и не свиделись. Как в воду канул… Савельев походил без толку по тайге два дня, в метель идти домой не захотел — думал дождаться егеря, а его словно пурга унесла: целую неделю нет. Порыскал еще три дня Савельев вокруг да и забил тревогу: шутка ли — человек пропал!..
Не догадался Савельев, что потянуло Василия Никифоровича в далекие места его детства — на погорелую Сосновку, где не бывал он уже много лет. Захотелось Колядину взглянуть на дом, где он жил когда-то с дедом Афанасием, и поклониться месту, где тот был схоронен нещедрыми на почести староверами. А еще захотелось ему до конца разведать, куда уходит зверь, когда среди зимы, особенно в ее начале, внезапные оттепели осадят сугробы и к олочам пристают на ходу целые кирпичи снега. Это-то еще не беда, а вот как сразу после того мороз грянет — тут уж зверю худо: снег покроется коркой льда, и этот лед режет им ноги. Только волкам в эту пору раздолье…
Шел Василий Никифорович и все примечал наметанным глазом. Вон на крутой сопке выступ под кедром виднеется, словно балкон: определенно там секач себе гайно сделал — тут ему все вокруг обозревать хорошо. А внизу, под сопкой, хвоща и липового семени сколько хочешь.
И там, на другой сопке, — выступ поменьше, голый, как площадка, под ним — отвесный обрыв, на котором даже трава не держится; это изюбриный отстойник — только тут он может отбиться рогами и копытами от лютого волка.
Незаметно приблизился он к Сосновке, скорбно осмотрел родное пепелище, с трудом нашел неприметную могилку деда Афанасия.
Какое бы ни было детство, у каждого в сердце это тайный и светлый уголок, где и старый человек видит себя маленьким. И нередко, пожив этими дорогими минутами воспоминаний, сам становится как будто моложе: груз лет уже меньше давит плечи, и дышится легче, свободнее, и будущее уже не страшит.
Василий Никифорович решил тут немного задержаться, тем более, что на другой день небо затянуло снеговыми тучами.
Прожив на земле почти полвека, Василий Никифорович, в молодости горячий, отчаянно смелый, настырный, с годами стал степеннее, строже, неторопливее на речь. Это свойство многих истинных таежников, привыкающих в лесу, в одиночестве, к молчанию. И внешняя медлительность, скупые жесты, пристальный, проникающий взгляд выдают такого таежника так же, как строевая выправка офицера-кадровика, хотя он и в штатском костюме.
В полуразвалившемся доме Фетиньи, в том самом, который она получила от Никифора в уплату за него, Прошку, Василий Никифорович оборудовал себе сносное жилье. Старая печь была уже никуда не годная, и пришлось топить «по-черному», как в деревенской баньке. Но дров вокруг много — хорошо горели старые смоляные бревна из кедра и хвойного дуба-листвяка, который сосновские мужики предпочитали другим породам при закладке своих изб. И в доме, хотя пол сгнил и провалился, обнажая черный зев подполья, было тепло.
Выйдя в ближайший березняк, Василий Никифорович скоро настрелял себе десяток рябчиков, а в темном ельнике — двух глухарей. При запасе сухарей, взятых им в дорогу, можно сносно переждать метель, хотя бы она буйствовала здесь неделю. Кроме широкого и тяжелого следа одиночки кабана-секача, ничего примечательного он не заметил.
Наступил вечер. Василий Никифорович соорудил на земляном полу нодью, недалеко от огня — топчан-лежанку и, подозвав Рекса, умильно поглядывавшего на котелок с вкусной дичиной, сказал:
— Вот, рыжая ты псина, я и жил тут когда-то…
Пес приветливо замахал хвостом-кренделем и уткнул свой влажный нос в колени хозяина. Василий Никифорович и не пытался унять странное волнение. Он жил прошлым, как настоящим. Вспомнились ему и Марфа, когда она безумно причитала: «Родной мой!.. Васенька!», и страшная холодная тайга, из которой его вывел Никифор.
Да, жизнь не раз обращалась с Василием круто. Словно волки лося, беды караулили его, и если бы не его вера в то, что, как бы худо ни случилось, все может повернуться к лучшему, наверное, и не ходил бы он сейчас по земле. И жизнь представилась ему беспрерывным фронтом, где каждый день, каждый миг нужно не терять мужества и жажды жить.
После ужина, разлившего тепло по уставшему телу, Василий Никифорович невесело подумал: опять наступающая ночь у него будет бессонная. Болело в груди, ныла простреленная на Отечественной правая нога. Впрочем, русские старики вообще беспокойны и спят не так беспечно, как долгожители юга.
Когда поутихла метель, старший лейтенант и старик Кочегаров отправились в путь.
— Видать, Гришка Савельев, опер, не зря шум поднял, — говорил Кочегаров. — Ить он с Васькой-то рябчиков стрелял еще до снега. А Васька ему сказал, чтоб сидел в доме, пока по участку пройдет. С тех пор Васьки и нету. Кто его знает, там ить вёрсты никем не меряны и глухомань страшенная — всяко бывает… А все же есть у меня думка — не упорол ли Васька в Сосновку погорелую?..
Через три дня Дмитрий и Кочегаров поднялись в верховья Тайменки, к ущелью, где у самой горы лепились бренные останки таежной деревеньки Сосновки. Пут и остановились, чтобы осмотреться. Обшарив вместе с Дмитрием все убогие лачуги, пасечник обнаружил в бывшем доме Фетиньи шалаш-времянку, золу от костра и окурок самокрутки из махорки.
— Видал! Томская махорочка! Васькина, любимая, ее завсегда курит… Но куда же он дальше-то подался?
Кочегаров сделал круг возле дома Фетиньи, глянул на вечереющее небо, пощупал синеватые лунки чьих-то припорошенных снегом следов и решительно сбросил крошни со своих плеч:
— Тут заночуем. Подходящая хоромина — Васькин шалаш. А завтра пойдем к Тайменке. Авось и найдем, што ищем.
Дмитрий устал смертельно с непривычной дороги, но готов был хоть сейчас устремиться по неясным следам. Однако старый таежник, кряхтя и охая, стал собирать сучья для костра, и Касьянов понял — не время отправляться дальше: через час будет ночь в горах.
Помогая устраивать ночлег, ломая еловый лапник, он радовался: все же за долгие дни впервые мелькнул луч удачи. И когда весело запылал огонь, он достал из своего рюкзака флягу и налил деду стаканчик. Хлебнув разведенного снегом спирта, Степан Аверьянович расчувствовался.
— Эх, парень, — начал старик, поудобнее укладываясь на лапник у костра. — Глядел я на тебя эти дни — дивился! До чего же нонешняя молодежь ни черта не смыслит в тайге. Уж ты прости меня, не для обиды говорю. Ну прямо как котята слепые. Ей-богу! Хоть ты, к примеру. И часы у тебя со стрелкой, кумпас, карта, а ты все одно б сюда не добрался.
Касьянов усмехнулся, но возражать не стал. Ему хотелось слушать деда: в нем проглядывала вековая таежная мудрость, то самое, чего ему самому очень недоставало в поисках.
— Да и то сказать, — продолжал Кочегаров. — Замети сичас пурга, брось я тебя тут — и не дойти тебе до моей пасеки. Накуролесишь семь верст до небес и все лесом али под кендырем сгибнешь. Коли б не твой, как его… пес Марс, ты б уже в первый день ночевал на снегу, а не в моем доме. Ну так вот. А в наше время махонькие огольцы сосновские уже знали, што к чему. Поимей в виду: на черта ему кумпас, коли он понимает, што тополь завсегда к северу клонится и маленько к утренней заре. А уж груша — та, супротив, к югу и к закату. И всякое дерево свой наклон имеет!
Заметив, что Дмитрий при свете костра что-то быстро записывает в свой блокнот, старик удовлетворенно улыбнулся, подбросил сухих дров в огонь и совсем разошелся:
— Во-во! Пиши, покуда я жив. Пригодится, коли ты всурьез охотничать вздумал. Ну-с, а окромя прочего, прими в рассуждение мох — его ищи на северной стороне. А кедры, ели, пихта, листвяк — те горбатятся вершинами к югу. На юге у их и сучья толще, и корни. И трава на кочках — длиннее на юг, чем на север… Ну да это дело наживное: походишь вот по лесу, сам поймешь. Меня ить не омманешь — нет! Как глянул я на твою оружию, а на нем ни царапины — сразу понял: это ружье в тайге не бывало. И хучь ты морочь мне голову, што охотник, а вижу сразу: не простой ты человек и не зря егерем интересуешься. С милиции ты али бы еще откуда…
Дмитрий неопределенно улыбнулся, но ничего деду не ответил.
— Ну дак вот, — заговорил снова пчеловод, хитро прищурясь. — Ваську, помяни мое слово, мы все одно найдем.
— Я тоже так думаю, — охотно подтвердил Касьянов.
— Так вот, значит, я и говорю, што каждый у нас в Сосновке знал свою тайгу, как пес свою лапу. А паче всех знал лес Ромка Соколовский. Он был мастак! Нонешним егерям, хоть, бы и Ваське, нипочем бы его не поймать — уж так ловок был, страсть! И то сказать: у рыси заячья шерсть в зубах не переводится. И Ромке добыть зверя — раз плюнуть. Однажды он што удумал! Загнал стадо кабанов, штук небось сорок, не меньше, в ущелье, а исход-то Гришка-кориевщик да Сенька-пантовщик закрыли. То есть сели там с винтовками… Всех до одного перестреляли. Целый месяц потом мясо вывозили да жарили.
— Продавали? — спросил Дмитрий, прихлебывая жгучий, заваренный лимонником чай. — Тут же не пройти и не проехать…
— Продавать-то, как нонче, не продавали — некому было, но уж ели вволю и собак кормили за мое почтение.
Старик некоторое время помолчал, покряхтел, достал из золы кусок изюбриного мяса и бросил своему псу Валету.
Марс зарычал, требуя своей доли, и ему полетела кость.
— М-да, — заговорил снова дед, растирая ноги, обутые в олочи. — Охотник Роман был первейший… Раз шли мы с ним — гляжу, за коряжиной рыжая башка маячит. Тигра! Я шомполку свою вскинул, глаза заплющил, штоб, значит, порохом в них не брызнуло от выстрелу, а Роман говорит: «Погодь, я сам…» Взял он топор в руки, подошел к тому месту, где тигра лежала, да и трахнул ее по башке. «Готова, — говорит. — Я эту тигру давно приметил — она старая и вовсе больная…» Сколько он этих тигров китайцам продал до революции — ужас! Платили они ему здорово, потому как у этих инородцев тигра почитается священной животной. Они ею всякую болезнь лечат, особливо усы тигриные им надобны. Так Роман у той тигры усы срезал, а остальное бросил. А потом дед Афанасий эту шкуру нашел и в избу принес. Грелся на ней с Прошкой, то есть с Васькой…
Стемнело. Мороз крепчал, гулко треснуло какое-то дерево, эхо долго катилось по ущелью. Касьянов вздрогнул.
— Ну да ты слушай! Да заодно налей-ка ишо стаканчик.
Касьянов налил.
— Хороша! — крякнул с уважением дед и вытер рукавом усы. — Еще, конечно, Роман промышлял пантами и хвостами изюбриными. Хвосты он продавал американцам за пять долларов штука, а те потом куда их девали — не знаю. Можа, китайцам али себе в суп клали… А как началась смута, Ромка и вовсе осатанел. Добыл японские винторезы и ими стрелял женыценщи-ков и старателей. Караулил их на тропе и добычу всю как есть отбирал. А которым, что интересовались, куда лкди девались, объяснял, что тигра их съела. Богател Ромка от этакого прибытку, а лютел и того больше. Даже своего сынка Ваньку приобучил к разбойному делу. Бывало, даст ему винторез, а сам на Осиновую сопку заберется и колесо от телеги вниз скатит. А Ванька должен из того винтореза попасть пулей в колесо. И коли не попадал, лупил его нещадно. Ванька-то и наловчился потом пулять так, што ни зверь, ни жень-шенщик какой от его пули уж не уходил. Однако никакая сорока в свое гнездо не гадит: так и Роман в Сосновке вел себя смирно, и мужики им были довольны. Не обижал он их и при добыче, конечно, бросит им то, что от своего обеда останется. Но и того немало!..
Кочегаров закурил, тщательно, не обронив ни одной крупинки махорки. И прислушиваясь к далекому шуму Тайменки в ущелье, сказал раздумчиво:
— Всякая сосна своему бору шумит: покрывали мужики его разбойство. Да и то сказать, и сами были разбойники немалые. Дворы у всех были крепкие, зверья в тайге сколько хошь — только не ленись… Всяко промышляли, а в нужде не были. И потому, как революция-то случилась, не больно ей обрадовались. Привыкли по-старому. Эхе-хе, смурное было времечко! Налей-ка мне еще жженки, свербит што-то внутре…
Выпил, закусил, пошевелил палкой желтые угли.
— Сам што не пьешь? Аль больной какой?
— Не положено на службе, — ответил Дмитрий и тут же поперхнулся, закашлялся, словно глотнул дыма. — То есть я хотел сказать — на работе не пью, и тут не тянет. Совсем даже отвык.
— Ну мне-то все одно, может, она тебе не в пользу, — согласился деликатно старик. — М-да-а… Не по нраву пришлась Роману-то речь Никифора, будто тайга нонче стала народная и грабить ее нельзя. Хмуро его слушал. А Никифор предупредил в исполкоме, что от Романа можно ждать беды. Нашла, значит, коса на камень!.. В общем, как Никифор убрался из Сосновки и поступил лесником — не стало для Романа того простору, што был. Нет, не стало. До смертоубийства у них дошло. Встретились они раз в тайге, как тот тигр с медведем, — и стрельба получилась. Ромка-то до этого старателя с золотишком обобрал да давай бог ноги. А тут ему Никифор поперек встал. Не знаю, што у них было, а только Никифора потом нашли в тайге мертвого. Ну, Роман тут же дал тягу за кордон и кое-кого из мужиков, своих единоверцев, с собой увел. Потому как, говорил, не будет им при этой власти никакого счастья, а только одна маята. Мужики, которые его во всем слу-піались, скотину порезали, избы пожгли и через перевал потопали. Ну а тут крепко не повезло: напоролись на хунхузов. Уцелели немногие да сам Роман со своим Ванькой — сынком. Это мужик рассказывал. Вернулся в Сосновку он сильно раненный, пожелал, значит, помереть на родной земле. А те, говорит, ушли-таки за кордон. Ну а я, по примеру Никифора, в город подался. Служил там разно, а больше по охране железной дороги, до войны-то. Меня на фронт не взяли — ноги от ревматизма согнуло, вот и сейчас ноют, окаянные.
Кочегаров, придвинувшись ближе к костру, провел рукой по олочам.
— Да из дорожной охраны мало и брали на фронт: тоже беспокойно из-за японцев тут было. Но еще до всего этого приключился случай. Сказали нам, што с той стороны кто-то явился и поймать его надо. Облаву назначили. Я тоже пошел. Ну, кто рыскает где попало, а я думаю: нет, по снегу не так надо. Сделал круг, вто-рой по лесу. Гляжу, уброд, сугроб по-вашему. Штось-то вроде шевелится уброд-то?! Снял карабин, затвором щелкнул — мать честная! Мужик под сугробом-то лежит. Вставай, говорю, сказывай имя, отчество, какого роду-племни и так далее. Сурьезно спрашиваю. А он узрел меня да и смеется, подлец: «Да ты никак дядька Степан?» — «Для кого, — отвечаю, — дядька, а для кого и племянник. Пошто тут хоронишься, как девка от жениха, а?» — «Да я, — говорит, — Ванька Соколовский. Аль не признаешь?» — и опять лыбится. Ну, разговорились. «Нешто ты из-за кордону явился?» — удивляюсь. «Точно так». — «А зачем?» — «Скучно среди косоглазых — чужие же. Жизни нет!» — «Вона што!.. Ну, так я тебя заарестую. Хучь ты мне и односельчанин, а теперь, может, ты контра. И нам по одной дорожке с тобой итить только до заставы. А там пущай рассудят, куда ты годный!.. Топай». А он, вражина, опять лыбится во весь свой рот и говорит: «А если не пойду?» — «Стрелю». Замолчал. Стоим. Вижу, нахмурился, как туча: «А батьки моего нету. В Австралию уехал», — говорит. «А ты што ж отстал?» — «Он не взял. Надо, говорит, чтоб в России наше племя оставалось, нельзя роду гибнуть. Все одно, мол, тут власть переменится, а мне уж на покой пора». — «Врешь, сукин сын! Не такой Роман, штоб такую глупость переть… Ну да ничего: коли он тут где хоронится, и его найдем». Тут глянул он — меня аж в холод бросило: будто в какой глубокий да темный колодец я ненароком посмотрел. «Ладно, веди, — говорит. — А только я все одно убегу. Посмотрю, как вы тут живете, — и до свиданьица!» — «Шпиен ты, Ванька». — «Нет, дядька Степан. Для души пришел сюда, русский я». — «Мы не знаем, кто как приходит: для души али для душегубства», — отвечаю. Ну, идет он, а я его сзади караулю. Привел, сдал честь по чести. А он мне — обернулся на пороге — кричит: «Еще свидимся, дядька Степан!» Ишь родственник нашелся! Однако свидеться-то нам уж не пришлось. Как совхоз образовали пчелиный, так я по сей день тут… Хотя — стоп! Што это я говорю, старый дурень!.. Свиделся я с ним совсем недавно, да ить как? Это, брат, случай!.. Его, стало быть, за разбой-то в тюрьму надолго засадили. А в аккурат этим летом бежал он, значит, из тюрьмы и на мою пасеку заявился…
Касьянов взглянул на примолкшего Кочегарова.
— Ну, явился… — подсказал Касьянов.
— А меня там не было. Я с ульями на гречиху выезжал — в летний лагерь. И моя хоромина пустовала. Возвращаюсь оттуда на свой точок, гляжу, на столе записка. Што за притча? Читаю писульку — ликбез, слава богу, прошел! — а там сказано, што, мол, очень сожалительно, дядька Степан, што ты мне не попался под руку. А то бы искал ты, старый хрыч, свои кости по всей тайге. Ухожу. Прощевай. И подпись, как на документе, его — Ваньки Соколовского. Ну, ясно — дал деру, варнак, из тюрьмы к границе подался. Закрыл я поскорее пасеку — и прямехонько в город. С его писулькой. Авось догонят разбойника! Ну а как просеку-то прошел, слышу — гай по всей тайге. Воронье, сойки, как мухи на меду, у одного места кружат, орут, словно бабы на базаре. Неспроста, думаю, у них пир горой. Подхожу тихонько, а там человек лежит, деревом придавленный. Дух тяжелый. Мертвяк! Лихо дело… Припустил я еще пуще в город, ничего там трогать не стал — пусть милиция сама рассудит.
Ну, там моментом все поняли, меня в машину, как генерала, и поехали. А как приехали, тут уж еще машина оказалась — прокурор там, врач районный, человек с собакой на ремешке, а я с самим начальником милиции Сабуровым прибыл. Нонче-то, говорят, он уж на пенсии, а раньше — орел был. Ты-то его знаешь?
— Слышал, — дипломатично ответил Дмитрий.
— Васька-то Колядин с ним этой осенью вместе охотился: друзья закадычные, еще с фронта. Ну так вот, как приехали, все тут обсняли аппаратом. И за Васькой тоже мотоциклетку послали — и он тут был. Потому што, как все оглядели да примерили, — тут все согласились: он, Ванька беглый. Я его враз узнал, хучь у него морда деревом разбитая. Как не узнать — уши оттопыренные, как лопухи, и кулачищи, што тебе тыквы. Здоровый, черт, был! В общем, забрали его, дурака дохлого, в аду ему гореть, увезли. После я уж от Васьки Колядина слышал: Сабуров сказал, што писульку Ванькину посылали туда, откуда он бежал, на экспе… рицию…
— На экспертизу?
— Во-во! То есть еще сумлевались, што это он сам и есть. А чего посылать, што я, слепой? Али врать буду? Ну, Сабуров — тот после за мое такое радение часы свои подарил: «На, — говорит, — носи, Степан Аверья-нович. Золотой ты человек, а посему и часы тебе иметь золотые».
Кочегаров протянул к костру жилистую сухую руку, на которой огнем сверкали дорогие часы, и важно посмотрел на циферблат.
— Хорошо ходят, — значительно произнес он.
Костер гас, тени никли, и Дмитрий, ощущая спиной подступавший холод, подумал, что старик задремал, но снова услышал из темноты его голос:
— Вот так, значит, и кончил свои дни Ванька Соколовский… Батька его, Роман, тоже небось на разбойном деле голову сложил. Хоть он и в Австралию сбег, а разве от себя убежишь?.. А жаль — пропали два таких мужика! Силища у них была, што ты! Да Ванька-то даже покрепче отца был. Бывало, изюбра освежует да целиком на веревке приволокет. Ему за сутки пройти по тайге сорок верст ничего не стоило… А медведей как стрелял? Умора! Приловчится да и стрелит косолапому по позвоночнику, крестец перебьет, у того задние ноги волокутся. Вот он и гонит его прямо в Сосновку, а уж тут — на виду у всех — задушит своими ручищами. Ой, силен был! Только он один мог перейти вброд Таймен-ку, а так — всех сшибало… Ну, однако, я заболтался. Валет, куда лезешь?! Паршивец… Вот пес — так пес!..
Тут старый пчеловод пустился в рассуждения о достоинствах своего пса и, не окончив фразу, захрапел.
Старший лейтенант вышел из шалаша, глаза его слезились от дыма.
Тихая лунная ночь стояла над еланью. Морозный снег искрился, в тишине гулко стреляли деревья, темневшие на сопках. Вид старого заброшенного селения наводил ту непонятную грусть, которая всегда охватывает человека, когда он видит пустые дома. Пожалуй, это ощущение можно сравнить с тем, какое испытываешь, рассматривая человеческий черп. Тут властно царит смерть и от ее близости становится не по себе даже храброму.
Что-то ждет их завтра?
Еще до рассвета Степан Кочегаров проснулся первым, развел костер, набил чайник снегом. Когда Касьянов вылез из спального мешка, чай уже был готов и старый таежник обжаривал на прутике кусочки мерзлого мяса. Запах привлек собак, и они выжидательно лежали у костра так близко, что Валет даже обжег лапу.
После трудного перехода через чащи и завалы к Сосновке старший лейтенант устал и измучился. Покряхтывая, он размял суставы, умылся снегом, попил чаю с лимонником, отдал должное мясу, поджаренному на костре, и ощутил тот прилив сил, который у него бывал перед особо опасным делом…
Дмитрий проверил затвор у карабина, заглянул в ствол, куда мог попасть снег.
— Готов? — спросил старик.
Касьянов кивнул. Сделав большой круг возле старой Сосновки, путники в одном из распадков, примыкавших к ущелью, где гудела непокорная Тайменка, обнаружили медвежий след.
Кочегаров остановился, пощупал след голой рукой и проговорил:
— Шатун… Два дня назад прошел туда. Лихо дело!..
— А нам-то зачем он? — спросил Касьянов, заметив беспокойство старика.
— И-и, паря, тут теперя ухо держи востро. Стрелял когда-нибудь медведя, а? Нашего буровика?
— Нет, не приходилось.
— То-то, — значительно заметил встревоженный охотник. — И не советую стрелять его в одиночку, особливо — шатуна. Наш медведь — не чета тем, которые в России живут. Куда там! Коли б нашу эту черную немочь напустить на тамошнего — от того б только клочки шерсти остались. Вот как, паря! Башка у его как котел, што я варю пчелам сироп с сахару. У-у!
— Да ты, дед, не пугай, а лучше скажи, в чем дело? Что тебя беспокоит? — спросил удивленный робостью таежника Касьянов.
— А не побоишься итить со мной на его, а? — подозрительно вопрошал старик. — Коли расскажу, а?
Касьянов покачал головой.
Все еще недоверчиво поглядывая на новую охотничью справу своего молодого спутника, Кочегаров сел на валежину, закурил, прищурился от едкого дыма, и в глазах его мелькнула лукавая усмешка:
— Смотри, паря, потом на меня не обижайся, коли без порток в тайгу от того шатуна сиганешь!..
Касьянов присел рядом и тоже закурил. Собаки, удивленные и обиженные тем, что охотники не заинтересовались найденной ими белкой, улеглись тут же, время от времени с остервенением прочесывая свою шерсть в пахах, где в тепле буйствовали злобные блохи.
— Так вот, — продолжал старик. — Тигру у нас тут Богачевы ловили, ну дак те тебя покрепче мужики-то были. Куда!.. А тигра — это, почитай, первый зверь в тайге. Вроде как царь. Ну а шатун могет этого царя к ногтю прижать и кишки ему выпустить. Понял? И сожрет еще потом тигра, как волк козу. Ничего не оставит. Вот теперя и подумай, на какой дороге мы с тобой сидим. А это след его, потому как сытые медведи давно уж по берлогам спят. Ну а этот за лето не нажрался — худой ноне был урожай кедра, да и лещины нету. Опять же смотри: нигде тут следов другого зверя нету. Зверь-то чует — ему тут лучше не быть… Значит, где-то недалече и этот шатун сидит под кедрой, дремлет. Потому его еще и сидуном у нас называют…
Старик поднял вверх прокуренный палец и уверенно сказал:
— Не всякий охотник за ним пойдет. Уж я-то знаю! Охотниками называются, а сами в лес далеко не пойдут, даже за рябчиками. И перво дело — от страха: ну-ка медведь! Конечно, не всякий в том сознается…
С этими словами дед лукаво глянул из-под кустистых бровей на заинтересованного Касьянова.
— Сидит шатун обнаковенно под искарью, то есть под корнем, в яме — и все слышит, как та сова. По трескуну, как вот сичас, по жесткой тропе — не подои-тить. Морозец! А вот по тропе мягкой али пестрой — можно. Не ходи к нему и по шерсткой тропе — ну это когда от листьев шорох бывает… Заприметит. Лучше всего — по мягкой белой тропе. Ить, перво дело, его надо самому вперед увидеть. И скрадывать потихоньку. Беда, коли он первый тебя заприметит! Уж так ловко, хучь он и здоровущий, што племенной бык, подкрадется — опомнишься, а лапы-то его уж у тебя на плечах! Хитрая животная. Да и людоедствует, зараза, коли голодный до умопомешательства. Который человечьего мяса попробовал, того уж от такого обеда не отучишь, разве што застрелишь. И след-то у него, чертолома, навроде человечьего — видишь? Только когти его выдают, а так и не узнаешь. Ну, у самки след поменьше, потому и я говорю, што вот этот — след хозяина. Здоровый, вражина! А уж коли заревет эта черная немочь — дух вон из груди идет! И волосы колтуном на башке встают, шапку подымают. Ужасть как орет! Не смейся, коли не слыхал… И посмелее бывали мужики, а в штаны себе накладывали, когда он над ухом рявкает, што сам сатана…
И плавать он, подлец, умеет, Тайменку, к примеру, запросто переплывает, коли ему надо. И каменюгу такую при случае на голову кабану с горы свалит, што мокрое место от животного останется…
Слушая Степана Кочегарова, Касьянов подумал, что, возможно, и егерь мог попасть в лапы такому чудищу. И это такой преступник, какого еще не видали в его отделении милиции, — не было случая привода. Касьянов понимал, что старик, проживший жизнь в лесу, говорит правду. Шатуны очень опасны, смелы до наглости и нападают даже на охотников, сидящих ночью у костра, чего не сделает никакой другой зверь, боящийся огня. Полубешеный от голода, шатун неустрашимо идет по тайге.
Старик покурил, поднялся и пошел по медвежьему следу. Касьянов последовал за ним, испытывая легкий холодок настороженности.
След шатуна привел их к самому краю пропасти, где в глубине, в морозном тумане, шумела река. У огромного кедра, где некогда стоял Прошка с дедом Афанасием, они обнаружили покинутую сидьбу медведя; далее след пошел склоном горы, вверх по Тайменке, к водопаду. Тут под кендырем они увидели тщательно замаскированную молодыми елочками старую землянку, узкая и покривившаяся дверца которой скрывала черную дыру входа.
Собаки забеспокоились.
Внутри землянки было темно, пахло нежилым, на нарах пополам с инем бахромилась пыль. Когда прямо на полу у очага, сложенного из камней, развели огонь, старик вскочил:
— Смотри-ка, паря! А ить тут и Васька сидел. Эвон его задница тут нарисована.
Пошарив по полу, нашли мятый окурок самокрутки — все из той же томской махорки.
— Гляди-кось, гильза стреляная!
Касьянов с волнением рассмотрел чуть потускневшую гильзу от карабина, такого же, какой сам держал в руках.
— Куда же это он стрелял? — недоумевал старик, обшаривая цепкими приметливыми глазами нехитрое убранство землянки. В углу были свалены в кучу битые кости изюбра, старые истлевшие тряпки.
— Однако эта землянка построена не нонешними охотниками, — убежденно заявил старик. — Видишь, листвяк — хвойный дуб по-нашему — на стенках? Навек положен. Нипочем листвяку сырость. Не Ромки ли Соколовского это еще работа? Ну, конешно, его! Я ить бывал в ней… Господи! Сколько лет…
Старый пчеловод разволновался, сел на лавку, кое-как свернул папиросу, закурил, глубоко затянулся.
Старший лейтенант положил в карман найденную гильзу и вышел из землянки. Подозвав Марса, он тщательно осмотрел все вокруг. Недалеко от следа шатуна, под сугробом, Марс обнаружил замерзшего пса. Касьянов взвалил негнущееся тело собаки на плечо и принес его в землянку. Едва старик увидел ношу, вскрикнул в изумлении:
— Это ж Васькин Рекс!..
Установилось тягостное молчание. Никто не хотел первым высказать страшную догадку, что егерь, очевидно, погиб от шатуна. Он стрелял в него, видно, не попал, собаку медведь задавил. Рекс — пес был молодой, неопытный, мог испугаться зверя.
— Пошли, — коротко сказал Касьянов, поднимаясь.
Старик вложил в свое ружье патроны, снаряженные пулями, один патрон на всякий случай взял в руки.
— Ну? — сурово глянул он на Касьянова и, прочтя в его глазах решимость, ничего больше не сказав, вы-шел из землянки.
Собаки бежали впереди, время от времени настороженно посматривая на своих хозяев, чувствуя их настроение.
Никогда еще, даже идя на вооруженного бандита, не испытывал Касьянов такого тревожного состояния, в каком он сейчас находился. Как бы там ни было, а выходя на операцию, он обычно знал, где приблизительно находится тот, которого ему придется «брать». Бандит — человек злой, жестокий и хитрый, но он понимал речь, и бывали случаи, что с ним можно было договориться о сдаче без боя и лишнего кровопролития. Сражались до конца, как правило, только те, которые уже не могли рассчитывать ни снисхождение суда. А зверь есть зверь. И если ему удалось погубить — в этом Касьянов все меньше сомневался — такого знатока тайги, каким был егерь Колядин, то тут уж точно — ухо надо держать востро, как предупреждал его старый охотник.
И он шел, вглядываясь в каждый черный пень, в каждую валежину, встречавшуюся на пути.
Вдруг старик остановился и помахал ему рукой. Дмитрий подошел. Нагнувшись к самому его уху, тот жарко зашептал:
— Ты иди по следу, может, чего от Васьки найдешь — куртку либо што. А мне надоть развернуться против ветру.
— Против какого ветра?!
— А, молодо-зелено… — проворчал с досадой старик. — Ить в тайге-то воздуха идут и в тишине. Утресь воздух сверху сопки вниз, а в вечер — снизу вверх… Понял? Медведь-то причует, коли вниз топать.
Касьянов, хоть и не совсем понял, кивнул.
— Коли стрелять тебе первому придется, — наставлял старик, — бей по лопаткам али в лоб. На рану он крепок… А я, значит, сделаю круг, выйду тебе навстречу.
Кочегаров и его Валет сошли с тропы и исчезли в чаще. Только сейчас Касьянов пожалел, что не взял с собой оперуполномоченного Савельева, опытного медвежатника. С ним он, конечно, чувствовал бы себя увереннее. Но и то верно — Савельев свое дело делает, обыскивает тайгу севернее дома егеря. Да только теперь уже ясно — бесполезно ищет.
Касьянов прошел уже изрядное расстояние, не заметив ничего подозрительного, Но вдруг след Ируто раз-вернулся и пошел обратно, как показалось, к тому самому Склону горы, где стояла землянка. Это было странным, тем более, что Касьянов ожидал — вот-вот наткнется если не на останки егеря, то хотя бы на приметы борьбы. Не отличая старый медвежий след от нового, Дмитрий с величайшими предосторожностями подошел к огромному кедру, где недавно стоял вместе с таежником. Марс спокойно и выжидательно посмотрел на хозяина. Когда неожиданно подошли Кочегаров с Валетом, Дмитрий вздохнул.
Старик тоже был в недоумении.
— Экая бестия!.. — сказал он, рассматривая следы. — Неужто он сиганул в реку, а? С него станет. Тут, я знаю, под обрывом-то ямина без дна… Но Ваську-то чего понесло сюда? — сокрушался старик. — Али детство свое хотел вспомнить, бедолага… Да и то, чем старее, тем дурнее. Будто вот я лонись был мальчонкой, а уж теперя… Эх!
Удрученные неудачей, они вернулись в землянку. Попив чаю, старик пожаловался на боли в ногах, на свой ревматизм проклятый и прилег на лавку.
Дмитрий упорно смотрел на труп Рекса, на котором шерсть от тепла стала обтаивать, и думал свою невеселую думу. Одна догадка сменялась другой, без всякой видимой связи.
Тайга была для него совершенно непонятной, и он посетовал, что в специальной школе, где проходил подготовку, почти не учили лесному сыску. Да и то понятно: «бандиты жмутся к тем местам, где есть пожива, а в лесу медведя не ограбишь.
— Одно мне неясно, паря, — вдруг сказал старик, поднимаясь и показывая на мертвого пса. — Гляди, нет у него никаких покусов, а ить шатун должен был его съесть и шерстинки не оставить. Вот, паря, какая штука!
Касьянов насторожился: как же он об этом не подумал?
— Что ты предполагаешь, Степан Аверьянович? — спросил он.
— Ума не приложу, — ответил Кочегаров.
Касьянов решил вернуться в город, доложить обо всем подполковнику. Необходимо назначить группу опытных таежников, которые бы прочесали местность по ту сторону буйной Тайменки. И если там обнаружатся следы шатуна, то где-то будет находиться и тот, кого они ищут.
Обвязав веревкой труп Рекса и поймав удивленный взгляд Кочегарова, Касьянов пояснил:
— Как ты и догадывался, Степан Аверьянович, я из милиции. Собаку пусть товарищи посмотрят. Экспертиза нужна…
— Понятно, — кивнул Кочегаров.
…Старик снова шел впереди и за весь долгий путь до своей пасеки сказал два-три слова. Прощаясь, он показал тропу, ведущую через пасеку на шоссе, и вздохнул:
— Васька — хороший мужик… Непременно надо найти… Быстрее возвращайтесь. А то большие снега пойдут, все похоронят лучше попа.
У всякого человека, пожалуй, найдется в глубине души тайна — маленькая или большая, радостная или гнетущая, такая, которую он не раскроет даже самому близком другу. Живет эта тайна в человеке порою так долго, что он уносит ее с собой в могилу.
Была тайна и у старого пчеловода Степана Кочегарова. Далеко за Сосновкой, на берегу Тайменки, имелась у него «своя» пасека в двадцать улейков, о ней никто не знал в совхозе. Доход с пасеки Кочегаров распределял по своему усмотрению. Случалось, что в иной год плохо цвела гречиха на центральной усадьбе, беднели медоносы в тайге и трещал план по сдаче меда, а у Степана Кочегарова всегда все в порядке: за счет «своей» пасеки он всегда удерживал первенство, что льстило ему, не лишенному честолюбия. Правда, с годами ходить на ту пасеку старику становилось все труднее, и он уже подумывал о том, чтобы сдать ее совхозу, как «случайно найденную».
Пчелы зимовали у него там не в омшанике, а прямо в ульях на поляне, прикрытые полуметровым снегом. Он оставлял им достаточно меда на зимовку и навещал их уже весной, когда тайга одевалась в листву.
Последний его поход со старшим лейтенантом Касьяновым в Сосновку и след шатуна сильно обеспокоили старика: он уже видел в своем воображении, как голодный медведь добирается до его пасеки, сокрушает могучими лапищами ульи…
В душе Кочегарова окрепло решение — проверить пасеку, пока стоят ясные дни. Солнце предвещало оттепель, мягкую тропу. И еще надумал старик вернуться к старой землянке, распутать след и убить шатуна. Не будет Кочегарову покоя, пока он шастает вблизи.
Тщательно подготовившись, кликнул старик своего верного Валета и пошел по проложенному следу к Сосновке.
Добрался без особых хлопот и приключений, натаскал дров в землянку, наломал свежего лапника и устроился домовито и надолго. Несмотря на то, что поутру видел вблизи коз, стрелять не стал, оберегая тишину тайги для главного дела.
Почаевав и убедившись в том, что со дня их с Касьяновым прихода сюда ничего нового не появилось, Кочегаров внимательно проверил ружье. Потом направился к вековому кедру, где темнела сидьба шатуна. Неторопливо — не так, как в прошлый раз, — осмотрел он эту сидьбу и немало подивился, что не обнаружил ни одного волоска медвежьей шерсти.
По опыту он знал, что у голодных шатунов шерсть сваливается, неопрятна, висит клоками — в общем, дрянь шкура. А тут — ни волоска. «Видать, ишо не об-дергался, — подумал старик с неудовольствием. — Будет с ним хлопот».
Спустившись вниз от кедра по откосу к Тайменке, Кочегаров заметил то, что не мог разгадать старший лейтенант: шатун, очевидно, шел только на задних лапах. Вместо передних темнели на снегу неровные лунки, словно кто-то тыкал впереди в снег одну или две дубинки. Дважды, видно, попадал он передними лапами в капкан.
Понятна стала старику и причина того, что медведь этот не мог, конечно, осенью набрать достаточно сала для зимней спячки и теперь вот странствовал по тайге, обезумев от голода.
«Неужто Васька ставил капкан? — подумал Кочегаров. — И молчал, хитрюга!..»
Валет, бежавший впереди, вдруг зарычал и остановился. Старик подошел к узкому проходу между скал. То, что он увидел, заставило его отшатнуться: на перелазе в бревне торчал огромный заостренный нож с ручкой, вбитой в дерево. Метрах в десяти, припущенная снегом, чернела туша кабана с выпущенными кишками. Кругом пестрели колонковые следы — ярко-огненные зверьки уже почуяли поживу.
Валет подергал несколько раз секача за уши, словно желая убедиться в том, что тот мертв и его можно не опасаться.
— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — не удержался от восклицания старик. Дотошно осмотрев место недавней таежной трагедии, он поразился мастерству того, кто так умело установил на кабаньей тропе острый нож. Подумал вслух: — Однако постой-ка. Кто ж это мог сделать?
Старик вспомнил: таким вот образом устанавливал ножи на перелазах когда-то Роман Соколовский и, бывало, враз брал по три-четыре свиньи из табуна. И сам Кочегаров знал этот способ, да только он хорошо знал и другое — за такое «мастерство» в нынешнее время по головке не гладят, ведь это не охота, а истребление зверя под корень. Конечно, эта премудрость известна и Василию Колядину, но неужели он пошел на такое дело?.. Хотя кто его знает. Чужая душа — потемки. Все может быть: к Ваське-то в дом в последние годы и начальство заглядывает. Надо встретить и угостить, да и с собой им кусок мяса положить, чтобы их жены были довольны. Муж, дескать, охотник, а не мазила… М-да… Неприятная история.
И старик покачал головой, в первый раз подумав о своем друге и таежнике соседе, как о тайном браконьере.
Кое-как он вырубил нож из бревна и положил его к себе в крошни — пристыдит при случае Ваську… Накрыв тушу кабана ветками и сучками, чтобы вороны и сойки не попортили добро, и навесив на колышки красные тряпочки от своего носового платка, чтоб лисы и волки побоялись сюда подойти, старик пошел дальше, надеясь вернуться к вечеру в землянку, — там все-таки теплее спать, чем под деревом на морозе.
Там, где старший лейтенант свернул по следу шатуна обратно, старик долго стоял, соображая, почему медведь шел к кедру задом наперед.
Стенки расселины, по которой шел старик с Валетом, то сужались, то немного расступались. Тут нигде не темнели посторонние следы, кроме медвежьих. Шатун, видимо, уставал и все чаще опирался на свои култышки.
Вдруг впереди, в самом узком месте, раздался предсмертный визг собаки — тяжелая опадная колодина, установленная на тропе, убила Валета сразу. Подбежав, старик нагнулся над мертвой собакой, проклиная того, кто установил тут колодину. Он искренне любил своего храброго пса, который даже сейчас своей гибелью предупредил его о смертельной опасности.
Тут старик заметил в кустах изодранную в клочья телогрейку. Отряхнул ее от снега и прошептал в изумлении: «Васькина…»
Однако ни горе, ни слезы, туманившие глаза, не помешали старику увидеть то, от чего шапка на его голове поднялась со страху.
Опадная колодина, погубившая собаку, оказалась милостивой к шатуну: след медведя темнел дальше, за КОЛОДИНОЙ…
— Нечистая сила! Господи, спаси и помилуй!.. — невольно перекрестился старик и, забыв про свою пасеку, схватил ружье, крошни, сунул в них изодранную телогрейку и с необычным проворством, удивительным в его годы, не чуя ревматизма, побежал обратно по тропе. Впопыхах, через дыру в крошнях, потерял найденный нож. Это совсем доконало его: он решил, что и тут дело рук нечистой силы. Плотно прикрыв за собой дверь в землянку, он мигом забился в угол нар, бормоча святые притчи. Не разжигая огня, он лихорадочно думал: «А я-то, дурак, на Ваську грешил!..»
Тревожную ночь провел Кочегаров в этой выстуженной землянке, от каждого шороха вздрагивал. Едва лучи солнца тронули вершины кедров, старик, пугливо озираясь по сторонам, побежал к себе в главную усадьбу — подальше от гибельного места.
Он теперь был твердо уверен: Васька Колядин погиб от рук черта, которого он принял за шатуна — и ясно почему: Васька — коммунист, а безбожников, как известно, в раю не ищи. Вернувшись на пасеку, старик достал из чулана запыленную иконку с изображением святого Георгия-победоносца, зажег огарок свечи и весь день бил поклоны перед нею до полного изнеможения.
Сморенный усталостью, а также успокоенный тем соображением, что сатана все-таки не достиг его самого, поразив только собаку, он стал уже думать о посторонних делах. И тут-то в голову полезли вовсе несуразные мысли. А что если это сам Роман Соколовский — душегубец, мается теперь по сосновскому пепелищу, рыскает по ущелью, терзаемый за грехи? Ить сколько за свою жизнь он погубил людей — и старателей, и женьшенщиков, и охотников!..
Вечером, накрепко притворив дверь, старый пчеловод сварил еды, крепкого чаю, поел плотно, пожалев лишь о том, что не успел отрезать от кабаньей туши доброго ломтя мяса — все равно теперь пропадет.
И все же старик рано решил, что все обошлось. В холодной землянке он, видимо, простудился, и теперь у него начался сильный жар, сознание затуманилось. Ему приснился страшный сон. Будто Роман Соколовский бежит за ним по тайге, простирая обрубленные капканами лапы, и ревет, оскаливая громадную пасть с желтыми, в пене, клыками. Старик мчался под гору, хватаясь за сердце, и оно вот-вот готово было разорваться. Споткнувшись о валежину, он упал и услышал дикий хохот Романа.
— Ага, попался, старый хрыч! — ревел тот, наваливаясь на него медвежьей тушей. — Это ты мово милого сынка большевикам продал?! Держись теперя!..
Кочегаров проснулся весь в поту, разбитый. Сознание, как солнце перед грозой, то проглядывало из темноты, то исчезало. Мысли, обрывочные, нестройные, возникали чередой, и он потерял всякое представление, где явь, а где сон.
Ему начинало мерещиться, что вернулся Касьянов. Он очень доволен: оказывается, не Колядина он искал, а тайную пасеку.
И нашел. Теперь протокол составляет и требует, чтобы Кочегаров расписался…
Потом Касьянов уплывал в неведомую даль, и снова ему мерещился шатун с культяпками вместо лап.
Утром Степан Аверьянович нисколько не удивился, когда увидел в избе Ивана Соколовского. Заросший огромный мужик бесшумно, словно тень, двигался по избе, потом сел на лавку и с усмешкой посмотрел на больного. Он, по-видимому, не был обижен тем, что много лет назад старик его задержал: вел себя спокойно и даже улыбался.
— Что, дядька Степан? — заговорил Иван. — Подыхаешь? Пора уж. Всех сосновских пережил. Вижу, и твой час наступил, догоняй своих. Мешать не буду. Нет ли у тебя чего поесть?
Кочегаров, не вставая с кровати, указал ему на чугунок с варевом, стоящий на загнетке. Иван мигом уписал еду, облизал ложку, запил холодным чаем и снова заговорил:
— Эх, славное было времечко, когда батька тут был. Помнишь, как я у сосновских баб ягоды отбирал, а? Ха-ха!
Как же Степану Кочегарову не помнить «медвежьей забавы» молодого Ваньки Соколовского?! Пойдут, бывало, сосновские бабы за голубицей, наберут полные туески и кличут друг дружку:
— Ты, Фетинья, готова?
— Агу. А ты, Нюрка?
— Полнехонько!
— Ну пошли тады, бабоньки, до дому…
Вдруг из-за кустов, грозно взревывая, показывался косматый и страшный в ярости медведь. Тут уже не до ягод. Побросают бабы туески — и давай бог ноги! А Ванька подберет всю ягоду в свою бочку, шкуру медвежью спрячет в дупло и тоже домой возвращается. Потом с той ягоды вино гонят да с батькой веселятся… Но только надоело сосновским мужикам слушать от своих жен упреки: дескать, трусы, не можете того медведя-охальника отвадить. Ну, взяли они ружья да и пошли вслед за своими бабами. Тут опять все произошло, как уже бывало. Бросили бабы туески да в кусты — аж только треск идет, так проворно удирают. Видят мужики — да и сам Степан там в ту пору был, — что точно, вылазит им навстречу медведь. Только курки-то приладили да мушки навели — глядь, шкура-то, как одеяло, в сторону отлетела: Ванька, сукин сын, лезет!
Ну, досталось бы ему крепко, хоть и силен был, бес, от мужицких-то кулаков, да Романа побоялись: ведь сын он ему.
Правда, Ванька с той поры свою забаву больше не повторял, остепенился.
Ишь, шельмец, нашел теперь, чем перед старым Степаном бахвалиться! Ну да и Степан непрост: знает, что Иван-то уже покойник… В могиле. Но почему ходит?
— Ты ить мертвый, Иван, — прошептал Кочегаров. — Пошто мне спать не даешь? Изыди!
— Сам ты покойник, — ответил мужик и вдруг стал уменьшаться в размерах, превратился в маленький огненный шарик и выкатился через порог.
Оперуполномоченный Савельев, вконец измученный безуспешными поисками пропавшего егеря, вошел в дом пасечника на другой день вместе со своими товарищами. Он был крайне удивлен и озадачен тем, что всегда гостеприимный старик встретил его у порога криком:
— Вон, сатана! Будь ты проклят!
Догадавшись, что старик болен, кричит в бреду, Савельев немедленно отправил его в больницу со своими друзьями-охотниками. Когда сани скрылись в тайге, Савельев в изнеможении повалился на кровать и тут же заснул.
Вершины сосен начинали гудеть от северного ветра; скоро в печной трубе тонко, постепенно усиливая свой голос, запела метель.
Хлопья снега ложились на деревья, на санный путь, и к утру тайга, покрывшись обильной кухтой, уже не помнила ни следов человека, ни зверя, проходивших еще вчера.
Вряд ли думал Яков Андреевич Сабуров, бывший начальник районного отдела МВД, что на склоне лет, уйдя на пенсию, будет писать мемуары. Как и многим старикам, ему хотелось поселиться где-нибудь у рыбной речки, в тайге, разбить огородик, чтобы там росла морковь, топырился лук, цвел укроп, — все, что нужно для доброй ухи. Совсем не худо, хлебая духовитую уху деревянной ложкой, видеть, как за окном желтеет плодами выращенная тобою груша или яблоня. Вечером, когда небо потемнеет, слышать, как с соседнего озерка лягушки хором провожают стайку уток-хлопунцов, впервые взлетевших над камышами. А поздней осенью, когда долго стынет над рекой туман, принести в избу тяжелых, наколотых тобой березовых поленьев, свалить их у большой печки, настрогать «петушков», открыть заслонку, выгрести в старое ведро золу — и смотреть, как весело занимается пламя. Потрескивают, стреляют дрова, краснеет чугунная плита, и начинает дышать паром чайник. Становится уютно в комнате с простыми цветными занавесками. И прожитый век вдруг свалится с плеч, и покажется, что где-то во дворе ходит твоя бабушка, гоняя кур с грядок, а мать вот-вот откроет дверь и крикнет:
— Яшка, ты почему корове сена не дал? Вот я тебе!.. Сабурову уже за шестьдесят, и так случилось, что на своей таежной даче он поселился один. В ленинградскую блокаду погибли его жена и сын. А второй раз жениться так и не пришлось.
Дача у него — ничего, хорошая, может, и не такая, как мечталось, а все-таки жить в ней можно. Даже зимой, если не лениться топить, тепло в ней. У соседа — инвалида Отечественной войны — дача аккуратнее, обшита «вагонкой», перед крыльцом — штакетник по струнке, а для зимы негодная. Нет, Якову Андреевичу такая не нужна: зверовая охота требует теплой избы. Конечно, можно было поселиться у Василия Колядина — вдвоем со старым другом было бы легче жить, но ведь у егеря — жена, да и охотники наведываются. Сегодня никого нет, а завтра, бывает, бригада нагрянет — шум, водка.
Нет тишины. А врачи, отправляя на пенсию, не шутя предупредили: покой и еще раз покой.
Яков Андреевич поморщился, потрогал темный, пульсирующий шрам, перечеркнувший левый висок. Придвинул кружку с горячим чаем, неторопливо помешал ложечкой сахар. Задумался, щуря глаза от света керосиновой лампы. Раскрыл на середине тетрадь в синей обложке, перелистал несколько страниц, исписанных его быстрым, неровным почерком, взял в руки карандаш и, делая пометки, начал читать.
«…В конце тридцатых годов на Кривой слободе действовала шайка. Главарем ее был дерзкий разбойник по кличке Кот, Грабежи, наглые налеты среди бела дня на магазины и дома следовали чередой.
Вся милиция города была поставлена на ноги, чтобы ликвидировать банду. Но обнаружить «малину» долго не удавалось…»
Резко ударил ветер в ставень, так что пламя лампы затрепетало.
И снова побежали перед глазами неровные строчки.
«Я в то время служил агентом угрозыска. Дежурил раз на базаре. Слышу, двое парней болтают про какого-то «кота». Установил за этими парнями наблюдение — и не ошибся. Через неделю я уже сидел в подполье дома Секлетеи Буркиной, известной в слободке баптистки, и ждал Кота.
Операция была подготовлена тщательно, все было продумано до мелочей. Когда Кот придет на свидание к Нюрке, дочери Секлетеи, я должен выскочить из подполья с наганом, выстрелить в потолок — дать сигнал товарищам в засаде — и всем вместе схватить бандита.
Да, все учли, кроме скупости: уходя на богомолье, благостная Секлетея закрыла на замок подполье, где у нее хранились сало и другие припасы, чтобы Нюрка не попользовалась ими, угощая своих ухажеров.
Я оказался в подполье, как мышь в капкане. Шарил в темноте лучом фонарика в надежде найти хоть какой-нибудь выход.
А события не заставили себя ждать. Как только Секлетея, благословив дочку, переступила порог, Нюрка почувствовала себя хозяйкой в доме. Она достала из тайника бутылку с самогоном, выпила, взяла гитару и запела:
Раз на Киевском бану[3] Угол[3] вертанули, Не успели отвалить, Леву черпанули… И-и эх!..
Слушая в бессильной ярости эту песню, я уже хотел выбить плечом крышку подполья и принудить Нюрку спрятать меня в каком-нибудь шкафу с бельем, как вдруг дверь скрипнула и кто-то вошел в комнату.
— Скулишь? — спросил вошедший вместо приветствия. Я узнал по голосу известного в районе забулдыгу, хулигана Митьку Грохотова. — Хоть бы шнифт[3] открыла, вонища!.. Да ланцы[3] подобрала. В весяке[3] есть что? Держи!
— Ха, чудный гоманец[3]…
Из этой тарабарщины я понял, что Митька пришел с дела, и не «пустой». Понял и то, что попал в «малину». Но радости от удачи не почувствовал, так как операция могла сорваться: даже если выскочу из подполья, взять двух бандитов будет непросто, если вообще возможно. Единственное, чем могу помочь своим товарищам, это дать выстрел — сигнал, но и с этим спешить не следовало, так как Митька — мелкая сошка по сравнению с Котом, а тот почему-то не приходил.
Я приник к щелястой крышке подпола. Наверху нарастала ссора. Разбитная рыжеволосая Нюрка сидела на старом, с провалившимися пружинами, плюшевом диванчике, закинув нога на ногу, без чулок, в короткой желтой юбке. Острая ее коленка синела, на голубой кофте темнело пятно от вина. Откинув голову, она с нагловатой улыбкой на худощавом лице, крепко зажав в ярко накрашенных губах тонкую «дамскую» папироску, презрительно смотрела на Митьку. Тот сидел за столом, его давно немытые волосы слиплись и свисали клоками на лоб. Напротив него — початая бутылка самогона — основной продукт производства благостной Секлетеи — и головка репчатого лука.
Нюрка вдруг далеко в угол бросила папироску и хрипло спросила:
— Зачем пришел? Канай[4] отсюда… Ты ж, полуцветный[4], за активисткой стал ухлястывать. Ну?
— Не лезь в душу!
Митька повернул к ней голову, туманным взглядом обшарил ее всю, словно бумажник, в котором он уже не надеялся найти ни одной копейки, и, сплюнув на пол, добавил:
— А что… с тобой, что ли, валандаться, а?
— Вон как заговорил, гад! Благородным захотел быть? Ах ты, рожа!..
Нюрка легким кошачьим движением схватила со стола бутылку с самогоном, размахнулась и запустила ее в голову Митьки. Осколки со звоном разлетелись по всей комнате, а по лицу Митьки вместе с самогонкой потекла липкая кровь.
Он бессмысленно посмотрел на Нюрку, попытался что-то сказать разбитыми губами, но лишь вяло сплюнул два зуба. Это его отрезвило. В маленьких, как у медведя, глазках, скрытых под густыми широкими бровями, загорелась ярость:
— Вот ты как?! Со мной, да?..
Митька тяжело поднялся, шатаясь подошел к Нюрке, забившейся от испуга в угол комнаты, схватил её, поднял и резко, брезгливо бросил на диван. Старый пружины жалобно и тревожно зазвенели.
— Да ты посмотри на себя, лахудра! На кого ты похожа?! А туда же! Активистку вспомнила… Да ты Ленкиного волоска не стоишь. Поняла? Да как ты смела меня… бутылкой, а?!
Нюрка затряслась в истерике, дико выкрикивая:
— Только не убивай!.. Не убивай! Митюшка!!! От ревности я…
— Врешь, тебе давно на меня наплевать. Я знаю — Кот ушел от фараонов… Где-то тут он скрывается! Меня не обманешь! Да хотя… Мне ты зачем? Так… баловство. Фуфло! Живи… Чтоб мне из-за тебя мокрое дело пришили? Жирно будет. Жизнь мне вот только вы попортили… Ну да ладно, сочтемся…
В окно тихонько постучали. Нюрка метнулась к двери.
На ее заплаканном лице немедленно возникло нагловатое выражение.
— Входи, Кот! — громко сказала она и скрестила на груди худые, в крупных веснушках руки.
В темном проеме двери выросла высокая плечистая фигура. Вошедший был одет в серый плащ, на самые глаза было надвинуто мягкое кепи. Но тень от козырька не скрывала крупного орлиного носа.
— Кто это его разукрасил? — спокойно спросил он, кивнув на Митьку, стоявшего посредине комнаты.
— Я! — коротко ответила Нюрка.
— Чего… лез к тебе, что ли? — в голосе Кота послышались угрожающие нотки.
— Так… Разговорчик у нас с ним вышел. О жизни, — вызывающе ответила Нюрка.
— А зачем он у тебя? — подозрительно спросил Кот. — Я ж тебя предупреждал, чтоб никого…
— Звала — и пришел, — сказал Митька, усаживаясь на табуретку.
— Врешь! — взвизгнула Нюрка. — Он сам ко мне в парке привязался…
— Ну вот что, парень, — раздельно сказал Кот. — Собирай свои кишки — и домой. Пока цел, понял? А морду вытри.
Митька впервые видел грозного Кота, о котором осторожно и нечасто говорили в Кривой слободе. И хотя ему в самом деле нечего было делать у Нюрки да и зашел он к ней, чтобы просто выпить, но тут взыграло в нем самолюбие:
— Это почему же я должен уходить?
— Сматывайся, щенок, — угрожающе прошипел Кот. — Не порть мне настроения, а себе шкуры…
«Пьян я как собака, чер-те дери, — мелькнула у Митьки досадная мысль. — А, да видал я таких, чтоб перед этой лахудрой и ее фраером труса праздновал!»
Митька выпрямился во весь рост и шагнул на Кота. В тот же момент от удара в челюсть и одновременно в живот он мешком рухнул на пол и растянулся у стола.
В комнате раздался победный, какой-то неестественный смех Нюрки. Кот спокойно уселся на диванчик, продавив его чуть не до пола, и спросил:
— Самогон-то он не весь вылакал?
На немой вопрос Нюрки уверенно ответил:
— Минут десять лежать будет. Я знаю силу своего удара.
Нюрка потянулась к буфету, и тут произошло неожиданное.
Митька вскочил, схватил табуретку и метнул ее в голову Кота. Тот увернулся, зарычал и выхватил нож. Митька растерялся.
— Ну, что… Тебе мало?!
— Не надо!.. — в ужасе закричала Нюрка и повисла на могучей руке Кота. — Митька, уходи! Слышишь? Уходи! Он убьет тебя…
Вмешательство Нюрки удивило Кота. Он угрюмо посмотрел на нее и вкрадчиво спросил:
— А тебе… жалко его?
— Мне тебя жалко! И так тебя ищут… А из-за этого тебе пришьют…
— Не твое дело! — грубо оборвал он ее. — А только с твоими фраерами[5] я буду расправляться по-своему…
Выбитый Нюркой нож зазвенел на полу. Но Коту, уверенному в своей силе, он был не нужен. Одним прыжком он достиг Митьки, ударом под грудь свалил его. Митька уже не помнил, как хромовые сапоги с подковами мяли ему ребра. Тело его стало пухнуть, он не двигался.
Кот был страшен в своей ярости. Как дикий зверь, бросал он жертву из угла в угол комнаты. Нюрка смотрела на него, открыв рот в немом крике. Тяжело дыша, он наконец сел прямо на стол и потребовал водки.
Нюрка трясущимися руками достала бутылку из шкафа, поставила перед ним кружку и закрыла бледное лицо платком.
Кот пил долго, потом неторопливо разжевывал кусок черного хлеба с солью, с отвращением отбросил надкушенную Митькой луковицу и охмелевшими глазами посмотрел на Нюрку:
— Этого тюленя я вынесу сейчас. Устрою… в одно местечко.
— Ты убьешь его? — сухо спросила Нюрка. — Если уж… не убил…
— Опять говорю — не твоего ума дело! Постелю мне к приходу приготовь. Сегодня у тебя ночую. Ну!
Нюрка вздрогнула, представив, какая ей предстоит ночь, и жалобно посмотрела на него.
— Аль не рада? — с усмешкой спросил Кот.
— Страшный ты! — вырвалось у нее.
— Это ничего! Таких бабы и должны любить, — с удовольствием заметил Кот.
Он взвалил на плечи вялое тело Митьки, крякнул и недовольно буркнул:
— Силен, однако, парень. Кабы он мне табуреткой тяпнул — пришлось бы долго кровью харкать.
И уже в дверях спросил:
— Да, а твоя Секлетея молится?
— Молится.
— Ну и хорошо. Значит, до утра.
Дверь скрипнула, и ночной гость Нюрки шагнул в темноту со своей тяжелой ношей.
Я вышиб плечами створки подполья с петель и, к великому изумлению Нюрки, выстрелил в керосиновую лампу. Через десять минут во дворе все было кончено: товарищи мои, заметив пьяного Кота с телом Митьки и услышав выстрел, скрутили хозяина «малины», и так успешно, что никто не получил даже царапины.
Когда потом спрашивали меня, что я пережил, сидя в запертом подполье, отшучивался пословицей:
— Свои собаки дерутся — чужая не мешай!..
В этом, конечно, был свой расчет — единственный в том положении: с двумя объединившимися бандитами мне было бы не справиться.
Конечно, я описал это событие с известной долей воображения: хотя я все слышал, сидя в подполье, но не все видел. Восстановить всю картину помогли впоследствии допросы Митьки Грохотова и Нюрки…»
Сабуров припомнил, как дерзко держался Кот на допросах. Он не выдавал никого из участников разбоя. Но подлинное имя бандита установить удалось. Это был Иван Романович Соколовский, сын того Соколовского, который наводил ужас в сихотэ-алинской тайге еще в дореволюционные времена.
Это подтвердил и начальник уголовного розыска Панкратов, который допрашивал Ивана Соколовского, когда того поймал работник железнодорожной охраны Степан Кочегаров.
Поймать-то поймали, но Ивац Соколовский тогда бежал…
«…Кочегаров сдал Соколовского с рук на руки молоденькому милиционеру в участок, — читал Сабуров. — Этот милиционер — фамилия его не запомнилась — был интеллигентного склада, чрезвычайно вежливый человек. Он полагал, что при Советской власти не может быть никакого насилия. Он даже краснел от смущения, обыскивая рецидивистов.
Извинившись, что, к сожалению, порядки требуют произвести обыск, этот милиционер вежливо ощупал карманы Соколовского и, ничего не обнаружив, провел его в кабинет к Панкратову. Тот посадил Соколовского на стул, отослал милиционера и начал допрос.
Соколовский коротко ответил на первые вопросы, касавшиеся его имени, места рождения. Но когда Панкратов спросил его о цели возвращения из-за границы, он вдруг выхватил из-за пояса штанов браунинг и выстрелил начальнику угрозыска в голову. Однако промахнулся. Это его так удивило, что он на секунду растерялся. Панкратов бросился под стол, а Соколовский, не целясь, снова выстрелил, отбив от ножки стола щепу. Тут-то я, дежуривший в коридоре, бросился в кабинет Панкратова. Соколовский повернулся, сбросил меня со своих плеч, и выстрел, предназначенный Панкратову, послал в мою голову. Пуля ожгла мне висок у левого глаза, и я упал… С бандитом справились: подоспели ребята, выбили у него из рук оружие, навалились, связали…
Когда его уводили, подоспели два пограничника, присланные начальником заставы. С винтовками наперевес, с примкнутыми штыками, они двинулись позади него. Впереди шли два милиционера.
Соколовский обернулся к пограничникам:
— Вот если бы у меня была ваша штучка, а не эта пукалка — браунинг…
— Ну-ну, шагай! Доигрался, — буркнули провожатые.
Больше Соколовский не произнес ни слова. Заключенный в КПЗ, он ночью бежал, разобрав печную трубу. На полу, среди пыли и золы, запачканные сажей, валялись обрывки пеньковой веревки.
Пойманный через несколько лет в доме Секлетеи Буркиной, преступник недолго отпирался — я напомнил ему про случай с Панкратовым. Соколовский ухмыльнулся и сказал:
— Так это ты был тогда?! Ну получил бы я порку от батьки за такой выстрел… — И посмотрел с любопытством на мой лиловый шрам у виска».
Сабуров дочитал до этого места, встал, подбросил дров в печку, подмел золу. Дрова разгорались, гудели, Сабуров задумался. Почему человека тянет к тому, что прожито? Ведь ничего не вернуть — ни молодости, ни силы. А жить без этой памяти нельзя! То радостью, то гневом вдруг влетит она в самое сердце.
«Поеду-ка я завтра к Василию, — решил Сабуров. — Самая пора: перекаты уж перемерзли, доберусь на своем газике до его дома. А то за писаниной и ходить разучусь…»
Рано утром во дворе дачи Сабурова затрещал мотоцикл. Сабуров открыл глаза, прислушался, затем вскочил, набросил теплый бушлат и выбежал в сени.
На пороге стоял Касьянов.
— Здравия желаю, товарищ подполковник!
— Заходи, дорогой! Спасибо, что не забываешь.
Якову Андреевичу показалось, что Дмитрий чем-то расстроен. Приглашая его к столу, усаживая, Сабуров спросил:
— Ну… что случилось? Говори.
— Колядин исчез. Егерь, — коротко ответил Дмитрий, не глядя на Якова Андреевича, словно он, Дмитрий, виноват в этом происшествии.
В руках Сабурова замер топор, которым он приготовился колоть лучину.
— Когда? — глухо спросил он.
— Десятого ноября ушел в тайгу на учет зверя и…
— С тех пор нет? — Сабуров положил топор, тяжело поднялся. — Рассказывай.
Слушал Сабуров молча, не перебивая. Дмитрий говорил о своих скитаниях по тайге, о своем знакомстве с Кочегаровым, о Савельеве, который с группой охотников совершил поиск в районе Тигровой пади, о вертолете, убитом Рексе, стреляной гильзе, следах шатуна и, наконец, об обнаруженной в крошнях старика пасечника разодранной зверем телогрейке егеря.
В пепельнице накопилась горка окурков. Яков Андреевич спросил:
— Что ты обо всем этом думаешь?
— Мое мнение… — Дмитрий поикал плечами. — Колядин мог погибнуть от шатуна. Это же я доложил и начальнику отдела Горохову.
— А… он что?
— Он, — тут Дмитрий смутился. — Он сказал, чтобы я посоветовался с вами. И если вы поддержите мою версию, он прекратит следствие, хотя мы и не нашли останков егеря…
— Предположим, — подумав, сказал Сабуров, — что твоя версия верна… А карабин Колядина найден? В каком он состоянии? Побит, покорежен?
— Видимо, карабин был выбит из рук… В снегу где-нибудь, — ответил Дмитрий. — Найдем.
— Надо найти, — сказал Сабуров. — Егеря нет, карабина тоже, а вы… уже панихиду заказали.
— Но Кочергов уверял меня, что шатун и кабана враз может съесть.
— Степан Аверьянович умный старик, но любит прихвастнуть, даже приврать, — хмурился Сабуров. — Его слушать надо, но критически… Да, критически. Кстати, что он говорил?
— Его удивило, что Рекс был убит медведем, но не съеден. Может, говорит, егерем усытился…
— Ну, Касьянов, не узнаю тебя! Хотя, конечно, ты не таежник. И на кой черт тебя вообще Горохов послал?
— Некого больше было, — ответил Дмитрий.
— Так я тебе объясню: если бы шатун даже «усытился» Колядиным, он все равно бы вернулся через день-другой к собаке. А скорее всего совсем не ушел бы от Рекса, — начал уже раздражаться Яков Андреевич. — Тебе бы это мог сказать и Кочегаров.
— Я хотел с ним поговорить подробнее, но он сейчас в больнице. У него воспаление легких. И с головой плохо.
— Вот как! А почему?
— Судя по тому, что в его коршнях найдена рваная телогрейка егеря, Кочегаров не сидел дома, а снова ходил к Тайменскому водопаду.
— А откуда ты знаешь, что эта телогрейка Колядина?
— Ее опознал Савельев, он видел в ней егеря в последний день их совместной охоты.
— Так… — протянул Сабуров. — Труп собаки исследован?
— Да. Пролом черепа и шейных позвонков.
— Следы когтей?
— Их нет. Но медведь мог так ударить…
— Это ты считаешь?
— Считают те, кто знаком с повадками медведя. Савельев, например.
— А что говорит Кочегаров?
— Трудно понять. Здоровье его, правда, улучшается. Врачи надеются… В бреду он упоминал шатуна, какой-то нож, кабана, тайную пасеку, Ваньку Соколовского.
— Ваньку Соколовского! — удивился Яков Андреевич. — Почему… именно его? — И сам же себе ответил: — Хотя верно, ведь он же летом в тайге обнаружил труп этого бандита. Я тоже выезжал. Послушай-ка, Дима, а не могло случиться так, что мы ошиблись и Иван Соколовский жив?
— Как же можно! — возразил Касьянов. — Я помню это дело. Экспертиза подтвердила идентичность почерка в записке с почерком Соколовского, совпали отпечатки пальцев на записке.
— Все так, Дима. — Сабуров встал и заходил по комнате. — У тебя хорошая память? Ты был на последней моей ориентировке? Так вот, ты должен был запомнить, что я сказал тогда.
— Да, вы сказали, что дело о всесоюзном розыске хотя и закрывается, но мы должны еще некоторое время наблюдать за этим районом. «Мало ли что», — сказали вы тогда.
— Мало ли что, — повторил Яков Андреевич. — Я, повторяю, сам видел убитого. Да, все говорило о том, что это Соколовский. Но лицо его было страшно изуродовано. Труп — в никудышном виде. И эти обстоятельства не давали мне покоя… Словом, нужно искать Колядина. Искать! — Сабуров подошел к Касьянову, и тот встал. — Вот что, Дима, ты сейчас садись на свой мотоцикл и жми в город, к Горохову. Скажи ему о моем желании возглавить поиск. Это раз. Второе — немедленно организуйте у той землянки, где вы были с Кочегаровым, засаду. Тебе помогут Савельев, Ахметов — ребята надежные. И третье — жди меня там же в самом скором времени. Ясно?
— Ясно, — ответил Касьянов, невольно вытягиваясь перед ним.
Когда дверь за гостем закрылась, Сабуров задумался. Несчастный случай?.. Ему вспомнилось, как однажды из-за его оплошности на охоте едва не погиб егерь.
Кабан-секач, раненный выстрелом Колядина, затаился на тропе. И когда тот показался вблизи него, черная взбешенная туша выскочила из-за валежины и острыми клыками чуть не поразила егеря: он успел укрыться за березу. Клыки почти на вершок пробили ствол дерева, от мощного удара кабан даже перевернулся вверх ногами.
Сабуров за несколько минут до этого подвернул ногу, застрял в цепких кустах чертового дерева, и помочь своему другу он никак не мог. Только самообладание помогло егерю спастись от гибели: на прыжке секач вышиб из рук карабин, и если бы не удар о березу… Егерь подхватил свое оружие и выстрелом в упор добил зверя.
Охота — это, конечно, риск. Неужели все-таки шатун?.. Все может быть.
Сабуров быстро стал собираться в дорогу, — в город.
В двенадцать часов дня позвонили из больницы:
— Приезжайте.
Сабуров вызвал машину, и через несколько минут оперативная черная «Волга» мчалась по широкой улице. Миновав светофор центрального поста, она повернула на шоссе и, набирая скорость, рванулась за город. Показалось высокое здание среди заснеженного парка, У подъезда «Волга» резко затормозила. Сабуров прошел в вестибюль, пахнущий лекарствами, сдал шинель, получил белый халат и медленно поднялся по широкой ковровой лестнице, продумывая предстоящий разговор со старым пчеловодом Степаном Аверьяновичем Кочегаровым.
— Проходите, товарищ Сабуров, — сказал молодой врач в пенсне. — Кочегаров ждет вас…
— Спасибо.
Степан Аверьянович лежал в самом углу палаты, у окна. Заметив под халатом гостя блестящие пуговицы мундира, старик натянул повыше одеяло и принял обиженный вид.
Сабуров радушно поздоровался, попросил разрешения побеседовать, назвал себя.
Старик отвернулся, помолчал с минуту, потом сказал запальчиво:
— Меда мне не жалко! Мне ить сейчас все одно — помру вот скоро… А только держал я пасеку для пользы обчества. Мне, окромя себя, поить-кормить некого, а если наш бригадир дурак, так это я и вам могу сказать. Почему он, варначий сын, не берет в рассуждение, што у меня от воды пчелы гибнут, а? Сколько раз говорил: построй плотину, семьи будут целы. А он? Ну да мне сейчас на все наплевать — и на пенсии проживу.
Сабуров с изумлением посмотрел на старика, потом на врача, стоящего в дверях. Больной явно был не в своем уме: какой мед?!
— Успокойтесь, Степан Аверьянович, — сказал в смущении подполковник. — Мне вашего меда, ей-богу, не надо…
— Как же не надо?! — Кочегаров повернулся к Сабурову. — А пошто тогда ко мне пришел, а? На меня поглядеть, да? Так я не девка красная!.. Этот ваш парнишка из милиции, конешно, нашел мою пасеку. Да только поимейте в виду, я сам уже хотел о ней сказать — мне за ей все одно следить уже невмоготу. Берите. Но только я бригадиру скажу прямо в его бесстыжие глаза — пусть ищет другого, я с ним больше не работаю.
Сабуров уже хотел подняться и уйти, когда Кочегаров остановил его вопросом:
— А Ваську-то нашли? Небось пасеку увидели, а про Ваську забыли… Эх, вы!..
— Нет, Степан Аверьянович, не нашли, — ответил Сабуров. — Не знаем, где и искать. Тайга…
— Тайга… — повторил ворчливо больной, — Тайга — это вам не прошпект али гулевар.
У Сабурова мелькнула мысль: а вдруг старик рассуждает трезво, а мед и пасека — это не бред?
— Да, тайга… — спокойно повторил Яков Андреевич. — Нелегко было найти вашу пасеку.
— Э-э, милок, пожил бы ты с мое в тайге! — с видимым удовольствием сказал Кочегаров. — Ить ежели не знать, в каком месте Тайменку перейти, разве когда найдешь? Дудки! Сколь молодцов ходило, а все мимо. Но тот парнишка, хоть и мало чего в лесу смыслит, а настырный. Ей-ей!.. Понравился он мне, жженки не пожалел для меня, уважил старика… Ну и я его отблагодарил.
— Как… отблагодарил? — спросил Сабуров заинтересованно.
— А так, товарищ офицер, што в России, коли люди в трудном деле познакомились, — они уже друзья. А друзьям ничего не жалко. И видел я, што шатун вроде к моей пасеке направился, а от следа того товарища не отвел. Нет! Хотя и знал: из милиции человек. Меня не проведешь!
— Значит, меда вам не жалко?
— Ни боже мой, берите и владейте! — подтвердил Кочегаров. — Мне даже лучше, душа ослобонилась от греха. Спокойно спать можно, никто не обворует. А то бы достался мед паршивцу Ваньке — и поминай как звали!
— Какому Ваньке? — быстро спросил Сабуров.
— Да вы же его знаете, бандюгу — Ваньку Соколовского! — сказал Кочегаров. — Мы же вместе его летом похоронили. — У старика дико вдруг заблестели глаза. — Он из-под земли-то вышел, вражий сын, и тут, паршивец, извернулся. И Ваську-егеря он упрятал — это я хоть перед Николаем-угодником свечку поставлю, Вот те! — Старик перекрестился двуперстием.
«Старовер, — машинально отметил Сабуров. — Что говорит? Из-под земли?.. Снова бред? Или есть основания?»
— Покойники не возвращаются, Степан Аверьянович, — тихо сказал Сабуров. — Напрасно беспокоитесь.
— Ан нет, — вздохнул Кочегаров. — Мы-то с тобой не вернемся. А Ванька-бес снова шастает. И Валета моего опадной колодиной погубил, а шатуна, заметь, не тронул, потому как сродственником стал зверью лютому. За меня Валетушка-то погиб. Ежели б не его, меня колодина хлопнула бы…
На глаза Кочегарова навернулись слезы. Сабуров мучительно пытался понять старика, ухватить хотя бы зернышко истины из его бессвязного рассказа. И откуда, спрашивается, такая уверенность, что Колядин пропал по вине Соколовского?
— Вы успокойтесь, Степан Аверьянович, — проговорил Сабуров. — Жалко Валета, конечно. Понимаю… Но при чем тут Соколовский? Вы же сами видели — погиб он. А тут — на тебе, воскрес.
— Не знаю… Не знаю… — Старик качнул головой, уставился в потолок, слеза из угла глаза скатилась по жесткой морщинистой щеке на подушку. — А только он был у меня. «Подыхаешь? — говорит. — Ну и ладно. Мешать не буду». Чай выдул, шаром огненным за порог выкатился…
«Чай. Проверить», — отметил про себя Сабуров и решил не возражать, согласиться со стариком.
— Что ж, возможно, вы и правы. Каких чудес не бывает на свете. Возможно, и воскрес Соколовский…
— Возьмите, — дрожащими пальцами Кочегаров расстегнул ремешок на левой руке и протянул Сабурову золотые часы. — Не за что мне. Коли Ванька жив — не за что…
Сабуров взял часы, наклонился к Кочегарову:
— Степан Аверьянович, дорогой, но где-то же должен он прятаться, Иван Соколовский? Если жив-то, а? Не в облаках же?..
— Он, Ванька, меня даже, старого дурака, обвел. Здесь уж, в больнице, сообразил я, что ходит он там, в тайге, мерзавец, в медвежьих лаптях, штоб, значит, за шатуна сойти. А што такое шатун?!
И Сабурову пришлось выслушать подробный рассказ Кочегарова, что такое шатун в тайге.
Закончил свою излюбленную речь старик такой фразой:
— Ты о Богачевых слыхал?
Сабуров кивнул.
— Ну дак вот: Богачев мог тигра поймать, а уж ша-туна-«лапотника» еще сроду у нас никто не ловил и не поймает. Даже Ромка Соколовский против него — щенок!..
Удовлетворенный вниманием своего собеседника, Кочегаров продолжал:
— Поначалу я и подумал: трещали Васькины кости в медвежьих лапах… Вашего товарища послал туда-сюда, а сам — круг у пропасти сделал. Што за притча? Коли б шатун-то был — он от Васьки хучь бы рваные портки оставил али б шапку, опять же — оружию всю в щепки б размолотил да и бросил. Так? А оружия я не видал, тряпок — тоже. Где все, а? В Тай-менке, да? Кукиш с маслом. Пошто зверю все в реку бросать, коли он голодный, как Иисус Христос после пустыни? Для шатуна наш Васька — што смоковница для сына божия…
Кочегаров шумно вздохнул, в груди его что-то заклокотало, загудело, как в дозревшем самоваре, и он закашлялся долгим, тяжелым кашлем. В дверях появился врач, попросил больного лечь и дал ему таблетку и стакан воды.
Кочегаров выпил воду, посмотрел на дно пустого стакана, ухмыльнулся и сказал:
— А покрепче у вас ничего нет? Эх, хороша была жженка!..
Он с таким аппетитом сказал об этом, зажмурив свои выцветшие от времени глаза, что и Сабуров, и врач невольно улыбнулись.
— Нельзя вам, Степан Аверьянович! — сказал врач.
— У вас все нельзя! — возразил больной. — Курить нельзя, выпить нельзя… Нет уж — мне сичас все можно, отыгрался! Восьмой десяток заканчиваю… А што за жисть, коли все — нельзя?
— Так значит, это был не шатун? — напомнил ему Сабуров.
— Погодь, не лезь поперед батьки в пекло, — отмахнулся Кочегаров. — Доктор, ты вот меня известкой кормишь, — обратился он к уходящему врачу. — А што в ей проку? Стены белить, а я тебе не хата! Вот сбегу от вас и мигом на ноги встану. Первое — дубовой корой глотку прополощу, конешно, с медовухой… Второе — с дикого перцу взварчик, а третье — есть у меня пантишек немного, хватит! И женьшень я знаю где… Растет, милый! Коли Васька живой — и его поправлю, мне для него ничего не жалко.
— Вот вы и расскажите о нем, — снова навел его на прежний разговор Сабуров.
— Васька беспременно у Ваньки! — уверенно продолжал Кочегаров, будто и не отвлекался от своего рассказа в сторону.
— Почему вы так думаете?
— Ох, дотошный ты человек! Даже поговорить с тобой вдоволь не удается, — буркнул больной. — Вот ваш товаришок — ужасть какой был вежливый. Слушает, ума набирается. Хороший, хороший с него человек выйдет.
Сабуров промолчал.
— Колодина та — Ванькина работа, — продолжал пчеловод. — Так их настораживают, да сичас уж и некому, кроме меня да Васьки, настораживать. Мне-то ни к чему: сосновские так их ставили в старину. Их на следу, где место узкое, делают… А теперь возьми в рассуждение — если не я, не Васька, то кто? Ванька. Он, варнак! А ишо: в валежине нож воткнутый? Это што? Игрушка? Нет, это тоже на перелазе ставится, только на кабана. И он там дохлый лежит по сю пору, коли его Ванька уже не сожрал!
— А не может быть, чтобы в медвежьих «лаптях», как вы говорите, лазутчик из-за границы прошел? — спросил Сабуров. — Бывает же…
— Никак невозможно! — горячо возразил больной. — Коли б был шпиен, рази б ему надобно было колодины и ножи ставить, а? Он бы ноги подхватил да чесал бы до железной линии, што лось пуганый…
«Верно! Верно, — думал Сабуров. — Старик абсолютно прав». Вслух он сказал комплимент:
— Вам бы, Степан Аверьянович, в угрозыске работать!
— А што? — принял серьезно Кочегаров реплику. — Я ить тоже не лыком шит: всю войну в охране на линии работал. И того самого Ваньку привел в участок, как свинью во двор.
На лице его выразилась важность и сознание собственного достоинства.
— Как, по-вашему, Степан Аверьянович, жив сейчас Колядин… или?
— Этого я сказать не могу. От Ваньки все можно ожидать. Он и отца родного не пожалеет, если тот ему на пути встанет. Што ты — зверь!..
Сабуров помрачнел. Однако тут же решил, что Касьянова надо ориентировать на то, что егерь все-таки жив.
Он не мог сам себе объяснить, почему, но интуиция подсказывала ему, что его фронтовой друг жив. Хотя, может быть, зная его давно, он просто не мог представить его себе мертвым. Конечно, одного Соколовского брать будет проще, но, но…
И он наконец задал свой последний вопрос, ради которого пришел сюда:
— Степан Аверьянович, где может находиться землянка Соколовского?
Кочегаров нахмурился и долго молчал. Потом внимательно посмотрел на Сабурова, спросил:
— Ты знаешь, где моя «левая» пасека находится?
Сабуров отрицательно покачал головой.
— Как — не знаешь? — искренне удивился пчеловод. — Так выходит… Ах, чертов сын, да ты ж меня!..
Сабуров улыбнулся и убедительно, быстро доказал ему, что ни о какой «его пасеке» ни он, Сабуров, ни Касьянов и знать не знали. И не узнали бы, может быть, если бы Кочегарову «меда было не жалко»!
— Старею, да… — уныло согласился с ним пасечник. — Это все болезнь проклятая, да еще таблетки эти из извести разум-то мне отбили. Ах ты боже мой!.. Ну да все одно — не жалко!
— Вы, Степан Аверьянович, не волнуйтесь, — сказал ему серьезно Сабуров. — Мы уже теперь во всем этом меду разобрались.
— Ну и ладно, — сказал пасечник. — Только учтите — я сам, как на духу, все признал!..
— Учтем, Степан Аверьянович, учтем! — говорил Сабуров, улыбаясь. Ему нравился этот, хоть и не в меру разговорчивый, но в общем-то добрый и хороший человек. Он понимал: Кочегаров будет ему еще не раз полезен, у него громадный таежный опыт, а это в настоящем деле было очень важно.
— Я покуда тут лежал, — перебил его мысли пасечник, — много всякого передумал. Башка ишо варит — слава богу! И вот слухай меня, как сова мышь… Конешно, лучше было б тебе, знай ты мою пасеку. Ну да ты все, што скажу, разобъясни опосля своему товарищу. И поимей в виду, што ежели Ванька оттоль уж не удрал — то там он.
— Где?!
— В урочище, у самого верха ущелья, есть водопад. А там, значит, Тайменка гудит, ревет, как медведь во время гона. И перейти там на другую сторону нет никакой возможности, хучь и зимой: не замерзает, подлая. А есть там посередь ее, вроде как палец дьявола, скала. И никто на той вершине ее отродясь не бывал: не пройтить, Вода сшибает, да нечего там наверху и делать трудовому человеку. Это сичас альперисты лазят без дела на гору, а нам и так есть где ноги бить… И растет-то там один захудалый кедровин да ишо всякие бесполезные кустики. Чего там делать, спрашивается? Голову зазря о камни разбивать али воды тайменской нахлебаться заместо медовухи?
Сабуров не пропускал ни одного слова, припоминая вычерченный Касьяновым план той местности, где старший уполномоченный ходил по следу шатуна вместе с Кочегаровым. Приметы совпадали, пасечник говорил правду.
— Но почему, интересно, вы считаете, что Соколовский именно там, а не в другом месте? — спросил Сабуров.
— Больше ему нигде не схорониться, — убежденно ответил пасечник. — Поимей в виду, он не захотел жить в старой землянке, которую мы с твоим товарищем нашли. Почему? Потому — хучь и я ее нашел случайно, без следа того — и не приметил бы, но однако ж — приметил. И другой мог приметить. А когда медведь роет берлогу на заметном месте? Когда он ничего не боится. А Ваньке, коль он сбежал, есть чего бояться! Это факт. И дальше — медведь, коли хочешь, к своей берлоге иной раз задом пятится, штоб след спутать. Но ить то-медведь! А рази Ванька — медведь? Он ото всех зверей хорониться учился, его за пятиалтынный не купишь. Нет. То-то и оно. А медведь…
Сабуров, боясь, что Кочегаров снова пустится в рассказ о повадках медведей и прочей таежной живности, вдруг сказал с нарочитой уверенностью:
— Не верю я, чтобы Соколовский туда забрался, на этот, как вы говорите, дьяволов палец.
— Во-во! — охотно подхватил Кочегаров. — И я поначалу думал: на кой черт ему это место? Однако ты меня не перебивай — я постарше тебя… — возразил он с видимым неудовольствием. — Молодой ты меня еще учить!..
Сабуров постарался не улыбнуться.
— Теперь вот. Ванька-то ко мне приходил! А раз он у меня был, то и шастает, значит, где-то недалече. По зимней тропе много не набегаешь! Где? Только там — больше негде.
— Нет, не думаю, — возразил ему Сабуров, чтобы убедиться в уверенности старика.
— Еще слушай. Когда Ромка Соколовский жил тут — гореть ему в аду, коли уж помер, — то он награбленное золотишко, да корешки женьшеня, да всякое такое добро куда прятал? Уж мы-то за ним как ни следили, а на-ко — выкуси! А раз, когда мы все-таки с Сенькой ему в хвост увязались — чуть обоих не порешил. Где это было? А вот где…
Сабуров подал ему свой блокнот. Подрагивающей от слабости рукой Кочегаров зажал карандаш, и на бумаге стали вырисовываться горы, водопад, Тайменка, «дьяволов палец», кедр, где в прошлый раз он стоял вместе с Касьяновым, ущелье, расселина, даже опад-ная колодина, похоронившая Валета.
Наконец пасечник в самом узком месте, против водопада, решительно поставил крестик и сказал:
— Тут.
— Что тут?
— Переход на палец.
— А если…
— Роман тут от нас тогда пропал, как утонул.
— Не понимаю. Почему именно тут?
— Где вам понять! — с досадой буркнул больной и попросил позвать врача.
Сабуров подумал, что ему стало плохо, но не уходил, заинтригованный крестом на бумаге. Врач появился, но без лекарств.
— Подай-ка мне еще стакан твоей жженки, — потребовал больной, словно он здесь был хозяин.
— Какой… жженки? — удивился врач.
— Воды, говорю, стакан подай, воды, — повторил раздраженно Кочегаров. — Жженки!.. Дождешься от вас жженки, как же…
Через минуту пасечник держал в руках стакан чистой воды и лукаво смотрел на Сабурова. Предвкушая эффект, старик картинно отвел в сторону руку со стаканом и предупредил:
— Смотри, как эта больничная жженка литься будет…
И с этими словами наклонил стакан на прямой угол и вылил всю воду на пол.
— Чудите вы что-то, Степан Аверьянович, — не сдержался Сабуров, разглядывая лужу под кроватью и ничего не понимая.
— Видал, значит, как вода текла? Вот так она и с водопадного уступа тикет. А то и разница, што по сторонам у нее вроде пыль да туман, а внутре — под уступом-то — человек может проскочить. Понял?
— Понял, Степан Аверьянович, понял! — обрадовался Сабуров. — Спасибо, от души спасибо!
Кочегаров важно замолчал, отворотив заросшее рыжей щетиной лицо к окну.
— Спасибо… — вдруг сказал он. — Коли б мы тогда с Сенькой поумней были, видал бы Роман свою хоромину пустой. Да и я прошлый раз-то до того места спустился, а там опять — ни следа, ни горизонту. Тут уж от безделья дошел я до Романовского секрета. И коли б не Васька — ни в жисть бы тебе о том лазе не сказал. Вот тебе и спасибо!
Левое око старика задергалось, по телу прошла судорога, он вытянулся, тяжело дыша, — забылся ли вдруг, заснул. В палату неслышно вошел врач со шприцем.
Сабуров осторожно положил золотые часы под угол подушки, поднялся, скрипнув стулом.
Кочегаров открыл глаза.
— Там, — сказал он, глядя на него вполне осмысленно. — Там прежде всего ищите. И Васька должен там быть…
Сабуров пожал ему руку и стремительно вышел из палаты.
Снег падал без ветра, в тишине. Влажный и теплый, он ложился ровно на сучки, на широкие лапы елей и кедров и даже на тонких веточках берез повисал причудливой кухтой. Вся тайга переменила облик. Конусные сопки казались огромными сугробами снега: кухта как бы скрыла просветы между деревьями, и все стало кругом бело. Ни единый звук не тревожил царственной, все подавляющей тишины. Звери, застигнутые снегопадом, дремали в своих логовах, гайнах, берлогах, норах и дуплах. Ни единого следа вокруг, словно непогода похоронила навеки все живое в тайге. Даже после того как солнце наконец выглянуло из-за туч, зверь еще «отлеживался», ослепленный белизной снега.
Не торопился и Василий Никифорович. Щурясь от солнца, смотрел на зимнее богатство и радовался: много снега зимой — много меда летом. На второй день, как установилась ясная погода и южный ветер бойко сбил со старых лип и берез кухту, егерь решал: пора ли приниматься за дело?
— Да, пора!.. — сказал себе Василий Никифорович и покинул обжитый шалаш.
Рекс был вне себя от радости: носился между елочками, хватал пастью снег, барахтался в нем. Морда его была в снегу, вид шалый, и, замечая, что хозяин улыбается ему — собаки всегда чувствуют настроение человека, — Рекс из кожи лез, чтобы показать, на что он способен.
Василий Никифорович дал ему волю, и, когда Рекс, увлеченный следом козы, умчался в ельник, он не стал его звать: козы молодой пес все равно не догонит, а потешится вволю. Егерь с удовольствием рассматривал свежую, только что «отпечатанную», пахнущую огуречной зеленью книгу тайги.
«Что новенького написала матушка-волшебница, пока отлеживался я в хоромах бабки Фетиньи?» — думал Василий Никифорович, наклонясь над «вышивкой крестом» — следом рябчика, просматривая наброды изюбра. А это чушки прошли — ишь как пропахали брюхом борозду… Ба! А это что?..
Егерь остановился у странного следа огромной величины: два олоча свободно помещались на нем — «лапотник» прошел, шатун. Ишь как провалил снег-пуховичок, а когтищи-то аршинные! Плохо дело, если медведь до снега не залег, теперь всю зиму будет разбойничать. «Надо избавиться от такого соседа, пока он тут не накуролесил», — подумал егерь и, проверив затвор карабина — не замерзла ли смазка, — спешно пошел по следу, соображая, что не вовремя убежал Рекс: задавит еще взбалмошного юнца бурая махина…
«Странно, однако, — размышлял Василий Никифорович, пристально вглядываясь в следы, — у медведя вроде бы передние лапы повреждены… Ну, тем лучше, далеко он от меня не уйдет».
След круто повернул к ущелью, и скоро Василий Никифорович с волнением услышал шум водопада, увидел старый кедр, где когда-то он стоял с дедом Афанасием. След уходил от него вниз, в узкую, тесную расщелину между скал. Егерь подумал, что медведь направился к перевалу, а там, возможно, и еще дальше — в Приморье. Он знал, что шатуны обычно уходят на юг из голодной зимней тайги: на юге им больше пищи и не так холодно.
Он вспомнил, что неподалеку есть землянка, оборудованная еще Романом Соколовским, и решил там передохнуть, а заодно и дождаться Рекса, который непременно найдет его по следу. Он оставил карабин у двери землянки: на морозе ствол не отпотевает и не надо лишний раз чистить его; вошел в землянку и занялся приготовлением обеда. Однако Рекс не появлялся. Колядин начал беспокоиться, когда вдруг послышалось ему прерывистое дыхание, и егерь радостно повернулся к выходу:
— Рекс!..
В то же время огромная туша заслонила проход, вдвинулась и, заламывая руки безоружному, прохрипела:
— Рекс!.. На небе твой пес, Прошка…
Связав изумленного Колядина, бородатый могучий мужик уселся на топчан, широко раздвинув ноги, сжал бороду ладонью-лопатой и сказал:
— Не признаешь, что ли, а? С испугу память отшибло? Ха-ха!.. А вот я тебя сразу признал. Как же: такого носа, как у тебя, во всей России не сыщешь.
— Иван? Ты же… убит!
— Да? — Соколовский остро прищурился, хлопнул себя по коленям в досаде. — А я-то подумал, что ты догадался, выслеживаешь… Ну, все одно — ты мне поперек дороги.
Колядин слушал его, ничего не понимая: ведь он сам видел труп Соколовского, и Кочегаров его признал, и Сабуров. «Какая-то чертовщина!»
А Соколовский, подумав, еще подозрительнее посмотрел на егеря:
— Не врешь, что не следил?
— Нет. За шатуном я шел.
— Ну-ну, — Соколовский ухмыльнулся. — Теперь, считай, ты свое отходил.
Василий Никифорович, все еще недоуменно разглядывая Соколовского, задержал взгляд на олочах его.
— Интересуешься? — Иван стал неторопливо стягивать с себя странные олочи, к подошвам которых были пришиты задние медвежьи ступни. — Жаль, уже менять надо — сносились… А сколько раз выручали! Да и эта вот дубинка хороша! Она у меня заместо передних лап — культяпка. Сам знаешь: попал медведь в капкан, отгрыз лапу, стал калекой…
Соколовский деловито развесил олочи над огнем, заметив чайник, удовлетворительно хмыкнул.
Колядин подавленно молчал, а Соколовский балагурил, наливая себе в кружку чаю и шумно, с удовольствием отхлебывая.
— Что ж, Прошка, или как там тебя? Василий? Давай детство вспомним, про жизнь поговорим… Тут, понимаешь, кроме тебя да Кочегарова, в тайге сыскать меня некому. Ты вот сам ко мне пожаловал, даже карабинчик за дверь выставил. Теперь уже не уйдешь. Ну и дядьку Степана как-нибудь утихомирю. А нонешним таежникам ни в жисть не догадаться. На то мы и Соколовские, не правда ли?.. Вот, погляди, как я тебя с паспортного учета сниму…
Соколовский осторожно вынул из магазина егерского карабина патрон, прихватив его тряпочкой, выдернул зубами пулю, порох высыпал в ямку, заровнял землей, снова вложил патрон и выстрелил вхолостую. Передернул затвор, подобрал гильзу той же тряпочкой и кинул в щель у порога за дверь так, чтобы и видно ее было и снегом не запорошило.
— Теперь ребенку будет ясно: стрелял ты по шатуну, да второпях промазал. Он, конечно, тебя и слопал. Словом, был человек — и нету. Погиб при исполнении обязанностей. Так ведь?.. Телогрейка, конечно, у тебя неплоха, но придется и ее использовать. Для убедительности. Дам ее псу своему, Абреку, располосует как надо. Подбросим неподалеку…
Глянул Иван на угрюмого пленника, в его ненавистью загоревшиеся глаза и с самодовольной ухмылкой добавил:
— Вижу, не боишься меня. Ну да ты и в детстве тоже парень был не промах. Однако нам и домой собираться пора, вечер скоро.
Он напялил на свои ножищи подсохшие олочи с медвежьими когтями, потом засучил рукава и показал глубокие шрамы, синие, рваные.
— Вот видишь, как меня этот мишка погладил, когда я его в берлоге обратил? Силен был, зверюга! Такого бы и батька не враз взял. — Взглянув снова на «друга детства», он подумал, достал из широких штанов полосатый платок. — Придется мне твои буркалы этой тряпицей завязать. Береженого, говорят, и бог бережет. Хоть и не убежать тебе от меня, а все-таки… Ну!
— Не пойду, — произнес Колядин онемевшим языком. — Здесь кончай.
— Это я всегда успею, друг дорогой. Но, понимаешь, подумалось мне: авось ты еще на что-нибудь и сгодишься. Сам не пойдешь — понесу. Я ли не добрый, а?
Связанному веревкой по рукам и ногам Колядину Соколовский обмотал глаза платком, затянул узел на затылке и, взвалив егеря на крепкие плечи, изумился:
— Однако не пошли тебе впрок советские-то харчи, Прошка-Василий. Легок ты, брат, как лесная коза!
— Гад! — выдохнул Колядин.
— Ишь ты, птичка голосок подала! — забавлялся бандит, легко шагая со своей ношей под откос. — Да ругай ты меня, Христа ради, последними словами — все одно для меня это вроде церковной музыки. Сколь времени в молчанке-то я пробыл! Ругай — наяривай!
Василий Никифорович слышал, как они спустились в ущелье. Грохот водопада заглушил голос Ивана, и сейчас Колядин соображал, в какую сторону понесет его Соколовский. Егерь знал хорошо: в этих местах нет никакой возможности перебраться на другой берег стремительной реки, тем более у водопада. Река тут делится на два рукава, огибая высокий гранитный столб с отвесными стенами и с редкой растительностью на вершине. Туда никто еще не забирался. Неужели там устроил этот зверь свое логово? Но как? Егерь почувствовал, как на лицо его хлынула ледяная вода, и на миг ему показалось, что бандит бросил его в бушующий поток.
— Будь ты про-оклят! — крикнул он с яростью.
Но через минуту Колядин ощутил себя лежащим на снегу. До него снова долетел спокойный голос Ивана:
— Побереги нервы, дурак!
Василий Никифорович слышал, как Соколовский отряхивается от воды.
— Что поделаешь — трудности быта, — пробормотал он.
Теперь путь круто пошел вверх. Это понял егерь по тому, что Иван стал дышать чаще, натужнее.
— Помнишь, Прошка-Василий, украинскую побасенку? — хрипло говорил Иван. — Послушай. Вначале кум поднял мешок и озлился: «Однако обманул меня кум — мало мяса положил, не поровну поделил». А когда до своей деревни дошел, бросил мешок на пол и похвастался женке: «Кум-то больше мне мяса положил, чем себе!» Так вот и я с тобой…
Тут внес он егеря в помещение, дохнувшее после ледяного купания жилым теплом, развязал пленнику глаза?
— Вот от батьки моего и наследство!
И рыкнул на огромного пса, оскалившего клыки.
Василий Никифорович лежал у стены на узком топчане, служившем хозяину лавкой. Осмотрелся. Землянка, искусно построенная в нише скалы, была довольно просторной. Печь, сложенная из камней, пол, выстланный наново. У противоположной стены располагалась лежанка, накрытая шкурами дикой козы и медведя. В углу, в изголовье, составленные на манер казарменных козел, ржавели старая берданка Гра, американский винчестер без штыка-ножа, штуцер, дробовик с кривым стволом, изъеденным временем, и другое оружие, имевшее хождение в двадцатых годах на Дальнем Востоке. В стороне, поблескивая жиром, стоял новый русский карабин образца 43-го года. К нему Соколовский поставил и карабин егеря.
В землянке сухо, нагретые камни медленно отдавали тепло. Чистый, отдраенный до блеска медный котел и прочая кухонная утварь, белое выстиранное полотенце, отсутствие пыли — все выдавало в хозяине ту древнюю любовь к чистоте, которой особенно отличались староверы.
Да, это была почти первобытная пещера, и сам хозяин ее по виду мало чем отличался от далеких диких предков, но все-таки было это жилище существа разумного. Впрочем, егерь тут же вспомнил, что медведи, барсуки, даже кабаны весьма и весьма чистоплотны в своих логовах.
Колядин взглянул на дымоход и подумал: хотя хозяин и ловко скрылся тут ото всех, а вот дым от очага должен его выдавать. Если пошлют вертолет на розыски, дым заметят, дым не скроешь.
Соколовский, следивший за Василием Никифоровичем, как кот за пойманной мышью, разгадал его мысль. Усмехнулся:
— Ты, Прошка-Василий, особо не надейся. Еще батька научил меня дым прятать. Или не знаешь как? Летом лапник кладу по ветру, а зимой от водопада такой пар идет, и богу не понять, где что. Так-то. Ну а запах — за версту только разве какой кобель учует… Нет, убежать отсюда не надейся. Если я прокараулю, то уж от пса моего никуда не денешься. Предупреждаю] он враз бросится. Абрек и меня не жалует: дважды уже со своей шеи его снимал. Прибил бы, да, знаешь, приятно, когда рядом смерть ходит — кровь будоражит… Подобрал я его в тайге — одичалого, вот и живем теперь вместе.
Иван снял кухлянку, и егерь обратил внимание, что она сшита не по-здешнему: мех ее незнакомый — видать, на Севере с кого-то стянул.
— Эх, Прошка-Василий, да если бы мы с батькой тайгу не знали, разве мы с ним дожили бы до сих пор? Что ты! Раз только поймал меня дядька Степан Кочегаров, но и то — быть бы ему в царстве небесном, не пожалей я его. Вел он меня в участок — умора! Ружье наперевес, а не знал, черт старый, что у меня в ширинке — браунинг. Ну, сунь я ему пульку под мышку — и поминай как звали. Да не боялся я, знал, что все равно сбегу…
Соколовский набил снегу в котел, разделся, достал с полки кусок вяленого мяса, зачавкал.
— Соскучился я за кордоном-то по нашим, ой как соскучился, — продолжал он откровенно. — А как увидел, что меня в России в штыки встретили, такая меня злость взяла — всех бы под корень уничтожил. Попадись мне хоть тот Степан опять — порешил бы! И в участке сказал тогда: садите меня покрепче — убегу… Да нет, куда им сокола в курятнике спрятать — убег. Пошалил немного в Кривой слободе. Да город есть город — непривычный я к нему. Продал кто-то, взяли меня ночью пьяным, судили. На Севере замуровали как следует! Вот, еле выбрался… Сколь годов просидел — ай-яй…
Василий Никифорович пришел наконец в себя. Ясно понял, что выхода нет: ведь все уверены в гибели Соколовского… Ловко он это подстроил, мнимую свою смерть. Все рассчитал. Кто-то жизнью своей поплатился только за то, что схож был с Иваном. В лагерное белье свое обрядил, лицо разбил до неузнаваемости, да так — будто само по себе упало дерево на спящего. Ловко… Так ловко, что никто не засомневался — ни сам Василий, ни Степан. Разве только Сабуров поколебался…
И вот теперь — западня. Чем больше откровенничает с ним Иван, тем яснее, что живым отсюда не уйти.
— Слушай, Иван, — проговорил Василий Никифорович, — если хочешь сделать одно доброе дело в жизни, — убей меня сейчас. Сию минуту.
Соколовский вздрогнул. Повернулся. Посмотрел угрюмо на Колядина:
— Погожу.
— Дерьмо!.. — прошептал Колядин.
Дико заныло у него в груди. Василий Никифорович уже с полным безразличием следил за тем, как Иван развязал его путы, как отвалил тяжелую потайную дверь в стене и указал жестом: иди.
Егерь очутился в темноте. Когда он привык к мраку, увидел снова сквозь щели убранство землянки, нишу с лежанкой.
— Мне будет спокойнее, когда ты тут, — сказал за стеною Иван. — А слушать ты меня будешь, хоть и не хочешь.
В этот день Иван не произнес больше ни слова, и пленник был доволен и этим. Да, немного радости отмерила ему жизнь на склоне лет. Но он на жизнь не в обиде, он знал и любовь, и счастье, и радость победы, и есть дочь, похожая на отца. Нет, жизнь его не была никчемной, и если за что укорить себя, так только за то, что можно бы еще больше добрых дел совершить.
И тут же подумал Колядин, что словно бы утешает себя, отказываясь от дальнейшей борьбы, спокойно складывает руки, и притихшая в нем ярость снова затопила сердце.
Положение его, конечно, почти безвыходное. Что же кроется за этим неуловимым «почти»? А то, что он пока жив. А если жив, значит, можно бороться. Нужно бороться. И даже хитрить, если это потребуется. Правда, противник силен и умом не обижен, жесток и изворотлив. Тут надо думать и думать…
Соколовский следил за тайгой, примыкающей к Тайменке, к водопаду, оберегал свое логово. Это Василий Никифорович понял по ежедневным отлучкам Ивана, его репликам — все, мол, спокойно на этой земле, можно жить не тужить.
Поев, развалившись на шкурах, Иван начинал долгие разговоры. Он ворошил свое и отцово разбойное прошлое, вспоминал детские годы, Сосновку, жизнь в Харбине после бегства за границу. Василий Никифорович не мог вначале понять, к чему эти исповеди. И даже спросил об этом однажды Ивана. Тот долго молчал, а потом ответил:
— Кто его знает, Прошка-Василий, отчего я перед тобой жизнь свою разматываю. Знаю ведь я, что ты обо мне думаешь. Что слушаешь меня и злобой исходишь в своей клетке. А вдруг ошибаешься ты? — вот о чем я думаю. Вдруг поймешь меня? А? И не станешь судить меня, как прокурор, а проснется в тебе вольный сосновский дух. Как-никак и деды и прадеды наши — одного корня, и, стало быть, кровь у нас с тобой одна. Так?
Колядин тоже ответил не сразу. «Неужели он целью задался обратить меня в свою веру? — подумал егерь. — А для чего? Напарника ищет? Или просто душу потешить?» Сказал бы ему Василий Никифорович «о крови единой» — да толку-то… Не лучше ли, не вернее ли кое в чем согласиться с Иваном, дать надежду ему, что, возможно, когда-нибудь Василий Никифорович и поймет его?
— Что ж, говори, — сказал Колядин со вздохом. — Двух правд не бывает. Одна какая-нибудь непременно победит.
— И то верно, — сказал Соколовский. — Разумно ты молвил, Прошка-Василий. Двух правд не бывает… Меня в этой хоромине мысли заели, как блохи пса. Почему же так получилось, что я, мужик, и сильный, да и разумом не обделенный, вынужден жить на своей земле крадучись? А ты супротив меня — пигалица — в спокойствии да почете? Может, вся революция ваща к тому и велась, чтобы сильных подмять, а всякой шушере править? Что ты на это скажешь?
— Говори, говори, — ушел от ответа Василий Никифорович.
— Вот смотри, — продолжал Соколовский, — тигр один охотится, давит изюбра, кабана, все один! Почему? Это ему под силу. А вот волки — те послабее, и они коллективно нападают, стаей, но тоже берут кабана, изюбра, лося. Так какая же разница лосю, кто его сожрет — один тигр или волчья стая? Это — первое. А второе: если тигры и волки откажутся лося жрать, станут питаться одною травой, то что с ними будет? В коров, в овец они превратятся, и их тут же сожрут новые тигры и водки, которым плевать на мораль, а подавай лищу, да ту, что природой положена. Понял мысль? Ты вот жрешь лося да кабана коллективно. А я предпочитаю один. Так в чем же моя вина? Под ваши законы не подхожу? А кто законы эти придумал? Да те, кому куска живого мяса в драке не достается. Вот тебе суть.
Иван, веря в то, что сказал своему противнику неотвратимую правду, отрезал большой кусок вареного изюбра и, приоткрыв дверь, ткнул мясо егерю:
— Пожуй да подумай. А я подремлю.
Вскоре послышался в землянке мощный храп. Василий Никифорович подождал немного и принялся точить о камень пряжку от ремня.
Еще в первые дни он хорошо осмотрелся. Копнув пол, убедился, что под тонким слоем земли и прелой хвои холодно твердел кварц. Стена — тоже кварц неведомой толщины. О подкопе, следовательно, не могло быть и речи.
Оставалось одно — надрезать тяжелые лиственничные плахи, отделявшие его от логова Соколовского, сделать проход, выйти ночью, успеть схватить карабин, а там — что будет…
Шел день за днем и, когда пряжка стала как лезвие бритвы, Колядин принялся резать стену своей темницы. Хвойный дуб подавался туго, но подавался. Потом, на счастье, Василий Никифорович откопал в углу, в мусоре, железный ржавый костыль и совсем воспрянул духом. Да, время работало на него, он верил в это.
Теперь Колядин охотно вступал в разговоры, потому что под звук мощного баса Ивана можно было не прекращать своей работы и днем. Егерь сам теперь вызывал Соколовского на споры о смысле жизни. Как-то, выбрав удобный момент после обеда, он спросил Соколовского:
— Так ты, Иван, значит, свою истину в жизни нашел?
— Истину? Нашел, Прокопий, — ответил тот, сладко жмурясь и потягиваясь на лежанке. — Самую заглавную истину! Считаю, что люди не должны вместе жить — вот так. А почему? А потому, что только слабые ищут защиты у другого, а сильный и один проживет, ему подпорок не надо. Сам все себе построит, а смерть придет — и в мире почиет. Ведь все одно свой последний час каждый встречает в одиночку.
Он помолчал, прислушиваясь, сказал с усмешкой:
— Ты чего там скребешься, словно шелудивый!
— Так бани-то у тебя ж нет, — в тон ему ответил Колядин, внутренне холодея от мысли, что бандит вдруг догадается о его замысле, — Вот потому и чешусь…
— Ну, чешись… Так вот я и думаю, — продолжал он с удовольствием, — слабому-то и жить не стоит; только зря корм земной будет переводить да худосочие плодить. В колыбели таких давить надо. А то вырастет рахитик, жратвы себе на жизнь добыть сам не может, вот и сосет, как клоп, кровь из сильного. И выходит потом, что и тот и другой — уже к жизни не годны. Вот за это и коммунию ненавижу, и всякое человеческое общество. Жил я без него — и помру сам по себе.
— Зачем же ты тогда меня держишь? — спросил Василий Никифорович.
— Авось ты от меня ума-разума наберешься, а? Да может, еще на что и сгодишься…
— Может быть, — дипломатично, со скрытой иронией ответил Колядин. — Но свой-то ум еще при мне.
— Ум-то умом, а только не все по уму выходит, — вздохнул Соколовский. — Зверь в людях сидит лютый, страсти такие, что если наружу их выпустить… По себе знаю! По уму-то я тебя давно уже к праотцам отправить должен, а ты вот живешь… Помню, сидел я в пересыльной с двумя парнями: братцы-близнецы. Щеки у них румяные, волосы — витый шелк, глаза — лазурь небесная. Ангелы! За что ж, думаю, таких младенцев святых со мной — разбойником — в одной клетке держать? А после узнал: эти херувимы, не моргнув, могли человека зарезать! А вынув его сердце, еще посмотреть, как оно бьется. Эге, думаю, не одни мы с батькой такие на свете — есть и почище. Мы-то хоть с ним из-за золотишка убивали, а эти ангелы — за просто так, из удовольствия. Почему так?
Василий Никифорович прекратил свою работу и глухо ответил:
— Знаю, видел таких. На фронте мы били их без пощады, как бешеных волков. И если бы ты мне тогда попался — не стал бы церемониться…
— Ха-ха! Люблю откровенных, — развеселился бандит. — И оттого еще и людей-то ненавижу, что редкий из них способен сказать голую правду. Кишка тонка! А ты, выходит, можешь. Хвалю!
— Не видал ты, значит, настоящих людей.
— А их просто нет! Вот ты веришь людям, а я — нет. По мне тогда человек хороший, когда он спит или в гробу лежит.
— Скучно живешь, Иван. Тоскливо.
— Скучно?! — удивился Соколовский, вскакивая с лежанки. — Вот уж нет. Я, если хочешь знать, счастлив, когда запускаю зубы в сочный кусок мяса. И такое удовольствие я могу сделать себе, как только захочу. А вот ты? Что ты ломаешься, строишь из себя святошу, а? Ведь не маленький… Все решает сила, Прокопий. Кто сильнее, тот и прав. А мораль — утеха нищих и больных! У людей — у кого больше золота, тот и хозяин, тот кушает сладко, и спит на пуховой постели, и воняет одеколоном. А кто без гроша — тому и помои хороши…
Соколовский сыто рыгнул, помыл чашку и полез к себе на лежанку. Довольство и покой, любование собой так и сквозили в каждом его движении. Уже засыпая, он сказал:
— Ты смотри, Прокопий, если хочешь — иди ко мне в товарищи. Лес ты знаешь, как я. Будешь слушаться, подарю тебе жизнь. Это ли не царский подарок, а? Вдвоем, однако, не так скучно! Бабу б можно какую-нибудь сыскать, да от них одна маята. Если б не Нюрка, сука, разве бы я торчал на Севере? Провались они пропадом. Свел бы их всех под корень.
В землянке раздался мощный храп сытого, сильного зверя. На минуту Василию Никифоровичу показалось, что он каким-то чудом угодил в пещеру первобытного человека. Вспомнились сказки о Синей бороде, о страшных людоедах — вообще в голову полезла всякая чертовщина, — он чувствовал, что задыхается в своей мрачной норе. Всю ночь он не сомкнул глаз, упорно делая свое дело. Только к рассвету, порезав себе палец, он откинулся на холодный пол землянки и замер в изнеможении.
Соколовский проснулся, как обычно, рано. Долго лежал, прислушиваясь к шорохам за стенкой, где находился его пленник.
— Прокопий, спишь? — спросил он.
— Нет, — дрогнувшим голосом ответил Колядин.
— Никак у тебя там крыса завелась? Слышу сквозь сон, что она, стерва, бревно грызет. Ты бы ее прибил, что ли… Спать мешает.
— Я ее чуть не поймал, когда она по моему лицу утром пробежала, — соврал Колядин и облегченно вздохнул. — Прибью, конечно… Она вон мне палец прокусила.
— На вот тряпку, завяжи. — Соколовский встал и просунул ему через щель лоскуток. — А то еще от заражения крови помрешь раньше времени.
Он задвигался по землянке, прибирая вещи и по обыкновению разглагольствуя:
— Вот я — сильный мужик, верно? А подохну — мыши, крысы сразу станут храбрецами: растащат меня по всей тайге по кусочку, и костей поминальных не найдешь. Они вон изюбриные рога так приберут, что и следа не оставят. Ничего! Вся мораль тут кончится: они даже с большим удовольствием меня съедят, чем тебя, потому что я сытее и дороднее тебя и у меня больше мяса. И так всегда: посмотри, как природа меня, да и тебя тоже, устроила — руки-то к себе гребут, а не от себя! Они хватать, рвать приспособлены, душить…
— Ну, это как сказать, — неопределенно ответил Колядин. — Ты же о звере говоришь, а не о человеке.
— А человек что? Да он еще хуже зверя бывает!
«Вот как ты, например», — с ненавистью подумал Колядин, а вслух сказал:
— Ты прав, конечно, бывает…
Соколовскому казалось, что его «друг детства» подает надежды. Глухая тоска одиночества, от которой он все-таки страдал, сам не понимая ее причины, уже не томила, как прежде, потому что рядом с ним жил человек, а он, Иван, был властен над ним. И это доставляло Соколовскому удовлетворение. Даже то, как называл он Колядина — «Прошка-Василий» — казалось Ивану остроумным, потому что намекало, по его мнению, на путаное безотцовское детство егеря, на какую-то его ущербность.
Он разрешил Колядину даже прогулки. Под бдительным надзором Абрека и самого Ивана Василий Никифорович гулял порой по узкой площадке скалы, любовался пенным каскадом водопада, зимней тайгой, расстилающейся перед ним древней красотой.
— Чем не жизнь, Прошка-Василий? — говорил ему Соколовский, следуя в двух шагах. — Пусть там, в городах, люди маются за кусок хлеба. А здесь у нас всего довольно. Зверя всегда добудем. И без выстрела. Петли и ножи, опадные колоды и самострелы расставлены у меня на верных тропках. Мукой я, слава богу, с осени запасся, солью тоже. Чего еще надо? Радуйся, дыши!
На наш век всего тут хватит. А что потом будет — нам-то до этого какое дело? Один раз живем!.. А если кто нам вздумает помешать, так упрячем, так ублаготворим, что и на страшный суд такой не явится — дороги не найдет. Как, а?
— Это надо подумать, — рассеянно ответил Василий Никифорович, подмечая расположение скалы, стараясь разгадать, где находится проход под сметающим все водопадом.
— Думай, думай, я подожду! Мне не к спеху. Только б никто нам не помешал, — соглашался Соколовский. — Ну, хватит шагать, топай к себе в нору.
Как бы то ни было, предосторожностей Иван не забывал: не разрешал Василию Никифоровичу подходить близко, тщательно прикрывал за ним тяжелую дверь сноры» и впускал Абрека в землянку, когда уходил в тайгу. Во всяком случае, положение егеря нисколько не улучшилось от того, что хозяин логова стал к нему более внимателен. Колядин по-прежнему сидел в своей темнице. Прогулки целиком зависели от прихоти Соколовского, от погоды. Он разрешал прогулки в метель, да и сам уходил в тайгу только в снегопад: побаивался, что неожиданно может появиться вертолет.
Однажды он вернулся настороженным — у старой землянки увидел следы людей и собак. В другой раз, забравшись на высокий кедр, он пристально осмотрел всю местность, прилегающую к пропасти, и заметил труп Валета. Иван знал, что эта собака принадлежала Степану Кочегарову, и, разглядев следы, догадался, что пчеловод где-то поблизости. Соколовский ничего не сказал о своей разведке егерю, но Василий Никифорович заметил перемену: Иван помрачнел, не донимал болтовней.
Хорошо зная, что пчеловод живет один на пасеке, Соколовский решил убрать его с дороги. Бандит не исключал того, что старик мог догадаться о тайне его логова. Подождав благоприятного дня, Иван отправился на пасеку. Он застал пчеловода полубезумным и умирающим. Понаблюдал полчаса за ним и, видя, что старик обречен, Иван не стал добивать его, решив не давать лишних улик.
Вернулся Соколовский к вечеру в свою землянку повеселевшим.
— Ну, Прошка-Василий, теперь нас и сам сатана не найдет! Старый дурень Степка Кочегаров приказал долго жить. Шастал он тут окрест недавно, надо думать, с фараоном. Тебя искали, не иначе! Две собаки с ними. Ну да мы тут с тобой как у Христа за пазухой — не сыщешь…
В этот день Иван приволок с собой убитого кабана.
— Теперь хоть до самой весны харчей хватит. А о тебе скоро забудут, сгинул человек в тайге — и все.
Василий Никифорович невольно сжался: да, это правда, могут поверить в несчастный случай, поверил же он сам в смерть Соколовского.
В эту ночь и в следующую егерь со злостью резал и резал неподатливый листвяк, готовя путь к свободе. Он уже видел, как в темноте, под храп врага, выйдет из своего заточения, оглушит Ивана ударом приклада винтовки, свяжет и посадит в эту нору. Пристрелит Абрека — и… Дальше он уже не мог думать: сердце начинало колотиться, дрожали руки…
— Послушай, Прокопий, — говорил ему Соколовский после жирного обеда, выбрасывая кости полубе-шеному от голода Абреку. — Ну, в чем этот самый смысл жизни, как ни в том, чтобы сытно покушать? Вот смотри, как только человек на ноги свои становится, ему что надо? Покушать. А чтобы покушать, надо или поработать, или украсть. Сытый, он уже думает, как отдохнуть. И потом — опять все сначала: получается вроде круга. Человек как белка в колесе описывает эти круги, пока душа его не понадобится богу. А если он и в это не верит, то просто сдыхает как собака. Следующий рождается — и опять все сначала. Правильно я говорю? Иному мало просто брюхо набить — он, как колонок, давит себе больше пищи, чем может враз съесть. Другому — бабы одной мало, он гарем, на манер турков, заводит. А третий — от работы так балдеет, что уж, кроме нее, ни в чем другом и смысла не видит. Но как ни крути, а в сортир и короли ходят. С круга этого вечного никто еще не сошел и не сойдет. Разве только сумасшедший какой… Вот я и думаю: зачем это философов разных в городах держат, когда и так все ясно, из чего жизнь состоит, а?
Василий Никифорович не мог не оценить своеобразной логики рассуждений своего мучителя, даже подумал: сколько добра мог бы сделать этот сильный человек, если бы обстоятельства его жизни сложились по-иному и вырос он не на бандитских заповедях своего темного отца.
Но реки вспять не текут, и, видно, с самого детства Иван впитал в себя чувство превосходства над людьми, ненависть к ним, нетерпимость ко всяким интересам, кроме своих. Сам себе выработал несложную схему жизни, удобную для разбоя. Иван не глуп, но ум его дремлет, утвердив лишь несколько несложных, годных на все случаи жизни, примитивных истин.
— Вот ты уверен, что надо делать добро, — продолжал Соколовский. — А я думаю, что твое добро для меня — голое зло. А то, что мне добро — для тебя зло. Ну и что? Разве от того, что все люди только за одно добро будут стоять, спокойнее будет? Навряд ли. Каждый будет лезть вперед — вот, мол, он и есть самый добрый, а другой — дурак и злой. И друг другу за это глотки перегрызут…
— Темнота ты, Иван, — ответил Колядин.
— Вот-вот, — охотно согласился Соколовский. — Я об этом и говорю. По-твоему, я дурак и злодей. А по-моему, ты и ногтя моего не стоишь. Вот и вся философия. Однако же правда моя сильнее: если не дам я тебе куска, ты с голоду подохнешь. И ты это, слава богу, уже понимаешь… А я каким родился, таким помру: мне дела нет до ваших хлопот, своих достаточно…
В трубе запела метель. Соколовский тщательно прикрыл за собой дверь, предварительно проверив запор на темнице, и вышел на промысел. У порога остался лежать Абрек. Через минуту он с глухим рычанием бросился к темнице: услышал, как самодельный нож точил дерево. Да, если Соколовский вздумает поселить Абрека в землянке, дело будет плохо: его уши слышат даже во сне.
Пользуясь уходом тюремщика, пленник не обращал внимания на беснующегося Абрека, резал дерево с такой яростью, что руки скоро покрылись кровавыми мозолями. Это было совсем некстати, опять погорячился: тюремщик мог заметить мозоли, понять, чем занимается Колядин. Но прекращать дело нельзя. И, орудуя заточенным костылем как долотом, егерь в этот день столь успешно продвинулся к своей цели, что еле сдержал крик радости, когда чуть не пробил плаху с одного бока навылет…
Соколовский вернулся под вечер встревоженный.
— Слышишь, Прошка-Василий, не унимаются твои люди. Шляются вокруг, будто им другого места нет. Один какой-то дурак забрался на тот кедр, помнишь, здоровущий? У самого-то ущелья? Но, видать, не шишкарь. Не за кедровыми орехами полез. С биноклем сидел… Надо, однако, перебираться отсюда. За перевалом, ближе к Приморью, будет, наверное, спокойнее. Жалко только доброго места, но смастерю другую землянку. А эта в запас останется. Не скоро ее найдут, разве случайно…
Соколовский вышел, принес охапку дров на ночь: печь всегда топилась только под вечер, когда густые сумерки наплывали на тайгу. Ни разу не отступил он от этого правила, хотя порой в продутой за сутки землянке бывало для Василия Никифоровича нестерпимо холодно.
Да, этот зверь умел скрыть свое логово.
Говорят, человек, отправившись в дорогу, первую половину пути думает о том, что он забыл дома, а вторую — что ждет его впереди. И Касьянов не был исключением. Под грохот вездехода он вспоминал расставание с женой, ее напутствия. Затем перебирал в памяти детали последнего разговора с Сабуровым и, наконец, задумался о своих помощниках: горячем и смелом лейтенанте Ахметове, о Савельеве, сдержанном и неустрашимом…
Может быть, кто-то из них в смертельной схватке с вооруженным бандитом погибнет. Может быть…
Савельев? У него уже трое детей мал-мала меньше, жена больна, не работает, и он еле сводит концы с концами, потому что огорода себе завести не может — служба… Ну, ладно, а почему должен умереть Ахметов? Сейчас, прижавшись к его плечу, он напевает свою татарскую песню, и длина ее равна длине их пути. Его любимая девушка где-то живет в старой Казани и каждую неделю присылает ему письма. И Ахметов, прищелкивая языком, сразу становится серьезным и весь вечер рассматривает листок письма, словно хочет найти в нем кроме текста еще что-то, не менее важное. Почему? Зачем он должен умирать?
А Колядин, которого они теперь все вместе ищут? Ему — зачем? Гитлеровская пуля его не взяла, а от бандитского ножа он погибнет? Сколько же один подлец может наделать горя! Если эту сволочь не обезвредить, он может принести еще больше зла, чем уже принес. Потому они и едут, оставив свои семьи, любимых, чтобы другие могли быть счастливы. Раньше — до женитьбы — Касьянов как-то не задумывался об этом. Его увлекала борьба с сильным и опасным противником — она подкрепляла его мужскую гордость, будоражила кровь, как вино, но он мало задумывался над целью этой борьбы. И только сейчас, поняв ответственность не только за себя, но и за других, он увидел ту истину жизни, которая лежит в основе всех человеческих отношений. Ему вспомнилась дилемма: «Если я только за себя, то зачем я? А если я — за всех, кто за меня?» Лет десять назад она показалась ему туманной и риторичной, а сейчас. он увидел внутреннюю пружину этой простой мысли.
— Ахмет, — сказал Касьянов, — о чем ты поешь? Ахметов повернулся, блеснул черными вишенками глаз с косым разрезом, легонько толкнул его в бок и ответил:
— Моя пел о Казани. Ай, Димка, какие там яблоки! Кулак свой дай — во! Такой. Девушка там есть — тысяча и одна ночь. Красавица. Солнце? Оно тусклое, когда она смотрит…
— Ну-у, — улыбнулся Касьянов.
— Твоя Валя — замечательная. А моя…
Ахметов не успел договорить: вездеход круто развернулся и едва не уперся в крыльцо егерского дома. На пороге стоял без шапки Савельев.
— Приехали!
Зашли в дом, разделись, аккуратно сложили в углу автоматы, на стол поставили рацию, рюкзаки с провиантом, мешки.
— Ого! — удивился Савельев. — Не пожалел на вас Сабуров добра. А почему без собаки?
— Сабуров сказал, — ухмыльнулся Ахметов, — ты будешь ее заменять.
— Ах ты, скворец заборный! — не обиделся Савельев, схватил его в охапку и бросил на кровать. — Я тебе!..
Отбиваясь, Ахметов визжал:
— За нападение при службе… статья уголовного кодекса…
— Я тебе покажу кодекс! — ревел Савельев, обрадованный тем, что наконец все они тут вместе. — Тут тебе — не город. Тайга!..
Он выпустил юркого Ахметова из своих железных объятий.
— Да, тайга, братцы, — подвел итог встречи Касьянов.
Ее можно было видеть прямо из окна дома: она настороженно стояла в тридцати метрах, ощетинившаяся елками, изрубленная горами, распадками, скованная декабрьским морозом. Ее немота раскалывалась порой треснувшим от стужи деревом или эхом упавшего лесного великана.
Наскоро перекусив, а потом тщательно протерев стол, сели за разработку диспозиции. Предполагалось двоим — Касьянову и Ахметову — идти старым следом до землянки, Савельеву — дожидаться поисковой группы и прочесать лес вдоль Тайменки, поднимаясь вверх — к водопаду. Касьянов развернул карту с поправками, которые были получены после безуспешных рейсов вертолета над этими местами. Ахметов сел за рацию, чтобы доложить Сабурову об их действиях. Вдруг рация, настроенная на условленную волну, передала, чтобы группа ожидала вертолета.
— Сабуров что-то придумал, — сказал Касьянов и посмотрел на Савельева, хмуро сидевшего в углу, недовольного тем, что вместо активных действий ему предстояло снова сидеть в доме егеря и ждать, когда подойдет поисковая группа. — Может быть, и ты, Гриша, не будешь сидеть на скамейке филином!
— Ей-богу, братцы, надоело! — откровенно признался он. — Как тут один егерь торчит по полгоду — не понимаю. С тоски и одиночества можно подохнуть!
Все они уже знали, что начальник отделения разрешил Сабурову возглавить поиск, но сам Яков Андреевич пока остался в городе. Он решил еще раз вернуться к делу Соколовского и все тщательно проверить. Отправляя Касьянова с Ахметовым и Савельевым, Сабуров рекомендовал им провести тщательную и по возможности скрытую разведку всей местности, прилегающей к Тайменскому водопаду.
Верил ли сам Касьянов в «воскрешение» Соколовского? На этот вопрос Дмитрий уже не мог ответить отрицательно. Сомнения Сабурова передались и ему. Окончательный ответ могла дать только тщательно проведенная операция. У оперативной группы есть все — новейшие приборы, отличное оружие, рация. Есть цель. Пусть сформулированная как гипотеза, но сформулиро-ванная. Нет лишь пока нитей, которые неопровержимо бы вели к Соколовскому, если он существует, нет и гарантии безопасности. Что касается Колядина, то Сабуров, как, впрочем, и Кочегаров, рассчитывал найти следы егеря там, где они пересеклись со следами Ивана Соколовского.
При последнем разговоре по радио Сабуров сказал:
— Будь осторожен, Дима. Хоть мне и не положено это говорить тебе, но не лезь, пожалуйста, на рожон. Умом бери, если встретится он тебе. Соколовский — редкий и чрезвычайно хитрый бандит. Сильный и безжалостный. Понял?
— Понял, — ответил Касьянов. — А вы уже убеждены, что он перехитрил нас летом?
— Почти, — отозвался Сабуров. — Я, Дима, еще дважды навещал старика Кочегарова. Кое-что прояснилось. В частности, недалеко от известной тебе землянки старик потерял нож, подобранный им на кабаньей тропе. Что это значит, спроси у Савельева, он тебе объяснит. Кроме того, исследуйте опадную колодину, которой был убит пес Кочегарова. Старик не уверен. Все же он сомневается и предполагает, что браконьерствовать мог и Колядин. Но я начисто отрицаю это. Я знаю Колядина. И ножи, и колодины он ставить не станет. Слышишь? Не станет! Убежден! Следовательно, кто-то орудует в том районе, а почерк похож на почерк Соколовского. Вот, собственно, и все… Скоро прибуду к вам на вертолете…
Через час над домом егеря загрохотал вертолет, поднимая снежную пыль и сбивая с кедров кухту. Пилот, несмотря на разреженный горный воздух, смог зависнуть и бросил вымпел прямо на крыльцо дома. Взревели моторы, и громадная птица-стрекоза растаяла в ясном голубом небе, скрывшись за перевалом.
— Вдоль границы пошел, — сказал Савельев. — Патрулирует. Это, видать, Сабуров пограничников подключил…
Касьянов внес вымпел в комнату, развернул, прочитал. Обратился к Савельеву:
— Гриша, когда ты Кочегарова в больницу отправил, ты после него чай из котелка, что на печке стоял, пил?
— Нет, Дима, — подумав, ответил Савельев. — Ни капли там не было… Я котелок снегом набивал. А в чем дело?
— А в том, что чай выпил тот, кто похитил или убил Колядина. Кочегаров настаивает, что Иван Соколовский приходил к нему…
И Касьянов пояснил товарищам план Сабурова, несколько иной, нежели тот, что составили они.
— Ты вернешься сейчас к дому пасечника, — сказал он Савельеву, — отыщешь, если сможешь, старые следы шатуна и пойдешь по ним до конца. Может случиться так, что мы встретимся с тобой в одном и том же месте.
В глазах Савельева загорелся охотничий азарт:
— Значит, друзья, есть подозрение, что шатун — не шатун?
— Будем проверять, — уклончиво сказал Касьянов. Группа стала собираться в дорогу.
— Вездеход-то отпустили! — простонал вдруг Савельев.
— Ай, Савелюшка, — ласково сказал ему Ахметов. — Какой ты нежный барышня! Ему «кадиллак» нада… А вот это не хочешь?
И Ахметов указал ему на груду вещей, сваленную в углу.
— Лыжи! — радостно вскрикнул Савельев. — Горные!..
— Вот. И полетишь с горка, как… — Ахметов секунду подумал и добавил: — Взлетишь, как орел, но… не падай, как ворона!
— Я тебе, Ахмет, другие лыжи сделаю. Знаешь? Ноги, руки к спине прижму… Только встреться мне один в тайге.
— Ай-вай! Товарищ старший оперуполномоченный… Он мне угрожает. А за угрозу по статье номер…
Савельев уже не слышал его, хлопнул дверью.
— Лейтенант Ахметов, — сказал ему Касьянов. — Отставить шутки.
— Есть, — серьезно ответил Ахметов и наклонился над письмом Сабурова.
— Смотри сюда…
Лейтенант впился в чертеж Сабурова, изучал его минут десять, потом сказал:
— Думаю, бой будет вот здесь — у этого водопада.
Готов? Пошли…
На третий день пути Ахметов обратил внимание на то, что около солнца, стоявшего еще высоко, стали быстро накапливаться серые, дымчатые облака. Потянуло холодной сыростью. Касьянова беспокоила перемена погоды. Он рассчитывал без помех добраться до землянки и оборудовать там основную базу. Старые следы, оставленные им и Кочегаро'вым, были еле заметны на снеговом полотне тайги: метель, случившаяся после его возвращения в город, сделала свое дело. Если снова пойдет снег, то скроет все. Касьянов и Ахметов прибавили шагу.
Поход с Кочегаровым пошел на пользу Касьянову: его цепкий глаз узнавал знакомые повороты, засечки, на которые указывал ему старый пчеловод. Дмитрий шел впереди, разгребал снег, как бульдозер. Ахметов еле поспевал за ним. Пот застилал ему глаза. Лямки рации нестерпимо давили плечи. Оступившись на крутом косогоре, Ахметов поцарапал лицо, наткнувшись на сухие и острые, как стрелы, ветки пихты… Нет, не зная тайги, тяжко в ней.
Лишь под вечер добрались они до землянки. Ахметов свалил с плеч груз и сел на нары, не в силах шевельнуть и пальцем. Касьянов устал не меньше — руки его дрожали, когда он ставил в угол свой автомат, снимал варежки. Однако он, по-видимому, и не помышлял об отдыхе.
— Ахметов, — сказал он ему, тяжело дыша. — Останешься здесь. Что бы ни случилось, не выходи отсюда, пока не стемнеет. Ясно? — И пояснил: — Тебе нельзя отлучаться. Ты — на рации…
Прикрыв за собой дверь, Касьянов с биноклем и автоматом вышел, наказав Ахметову ни под каким видом не зажигать в землянке огня.
Падал легкий снежок. Тайга помрачнела, в вершинах, набирая силу, загудел ветер. Вечерние сумерки, накапливаясь между гор, затягивали пеленой угрюмые кедры. Касьянов, освободившись от груза, шел легко, но осторожно. Свежего следа шатуна нигде не было видно.
Дмитрий вышел к высокому кедру, наклонившемуся над ущельем, и, прикрепив к поясу монтерский пояс-ремень, а к ногам стальные когти, как кошка полез наверх. Автомат мешал ему, и, когда он добрался к самой кроне, повесил его на сучок рядом с собой. Следовало засветло осмотреть подходы к водопаду, скалу, дробившую водопад на два рукава. Восьмикратный бинокль прощупывал метр за метром, но ничего подозрительного Касьянов не видел. Снег, чистый снег, черные проплешины на камнях, обдуваемых ветром, и ни единого следа.
Гремел водопад. В узкой расселине он клокотал. Львиная грива его перекатывалась, как по ступеням, исчезая в узкой расселине. Струился туман, смешиваясь с падающим снегом. Над «чертовым пальцем» вздымалась в середине водопада скала, куда, как говорил Кочегаров, нет прохода. А если есть? Если именно в этом труднодоступном месте прячется тот, кого они ищут? «Дождемся Савельева, — принял решение Касьянов, — и ночью с помощью приборов пойдем к водопаду».
Касьянов отвел бинокль в сторону. Последний луч солнца, утонувшего в туче, скользнул по стеклу, и оно вспыхнуло алмазом… Какая все-таки красота вокруг! Земля, родная земля!..
К вечеру Соколовский стал беспокойнее. Сначала он хотел привязать Абрека к двери землянки, но раздумал — оставил на свободе. Потом принес огромную Колодину и ею придавил двери изнутри. Сделав это, он чистой тряпкой протер и зарядил карабины. Недоверчиво посмотрел на небольшое окно, затянутое бычьим пузырем. С той стороны окна темнела лишь крохотная приступочка, обрывающаяся в пропасть, и к окну можно было попасть только через крышу. Другое оконце — напротив двери — тоже было надежным: узкий карниз скатывался к ущелью, где гремел водопад. Там, где лежанка, — глухая кварцевая стена. «Умел делать тайник батька!» — с удовлетворением подумал Иван. Кряхтя, залез под стол, попробовал крышку подполья, она подалась легко.
Василий Никифорович, следивший за ним через щели своей темницы, понял, что его тюремщик почуял опасность и готовится к ней. Неужели где-то близко товарищи, близко помощь? Сказал же Соколовский о каком-то шишкаре с биноклем. Но за кедровыми орехами и вправду никто с биноклем не полезет. Значит, ищут. Ищут, конечно, его, Колядина, и не предполагая, что жив Соколовский. «А ведь это может дорого обойтись товарищам, — думал егерь. — Как дать сигнал, как предупредить об опасности?» Василий Никифорович забыл о себе, мысль о том, что бандит прежде всего расправится с ним, даже не приходила ему в голову. «Единственное, чем могу быть полезен, — соображал Колядин, — это броситься на Соколовского. Пролом-то уже готов… А пока что нужно говорить и говорить, отвлекать…»
— Иван, — начал первым разговор Василий Никифорович. — Я так и не понял, зачем ты вернулся в Россию? Жил бы безбедно за границей. С твоими-то способностями…
— Ишь ты, — отозвался Соколовский. — Способности признал.
— Так почему же вернулся?
— По тайге соскучился.
— Не верю.
— И правильно, что не веришь, — буркнул Соколовский. — За золотом сюда пришел! Золото тут. А вывезти его отсюда — даже мне не под силу. Может, ты, когда поумнеешь, поможешь…
— Да, с золотом там жить можно, — сказал Колядин.
— Еще бы! — Соколовский оживился, словно тронул егерь заветную струнку его души. — Видишь, когда из тюрьмы я утек и сюда добрался, один батькин клад враз нашел. А вот второго — сколь дней до снега шарил, каждую щель тут ощупал, каждый камень простукал — нету! А бросать жалко… Хоть и того, что нашел, говорю, одному не унести. Вот и маюсь. Муку, соль да сахар у дядьки Степана из омшаника выгреб. Бродягу одного встретил, очень схожего по обличью, в тайгу заманил, устроил свои похороны. Только успокоился, а тут зима на носу. Что делать? На снегу я, как таракан в сметане. Пришлось шатуном стать. Ладно, думаю, перезимую как-нибудь, а к весне второй батькин тайник найду. И золотишко все к границе перенесу… Да вот ты мне как на грех попался! Не надо было брать тебя — лишний шухер на свою голову. Но взял. И, видно, ошибся. Настырно ищут…
— Просто дуреешь от страха, — с усмешкой сказал Колядин. — Кому я нужен, чтобы искали. Сам же говорил, что покрутятся и забудут.
— Не забывают, кость им в глотку, — проворчал Иван. Он взял карабин, загнал патрон в патронник, прислонил ружье к лежанке, прилег на шкуры. — А мы бы хорошо за границей пожили. Если бы ты помог, я бы тебя не обидел…
«Пристукнул бы при первом удобном случае», — мысленно закончил Василий Никифорович фразу.
— Спасибо батьке, — говорил Соколовский негромко, — позаботился о сыне. Хоть сам выгреб поболетого, но и меня не обидел. Прощались когда, обнял меня и говорит: «Поеду я, Ванька, в Австралию. Там русские эмигранты живут, и я проживу. Хоть и потрепали нас хунхузы на перевале, но золотишко-то я сберег. Да и дома осталось».
Соколовский прикрыл ладонями заросшее лицо. Когда он убрал руки, Колядин увидел в его глазах крупные слезы.
«Эх, как его проняло», — подумал со злостью егерь, а вслух сказал:
— А золото-то где?
— Много захотел, — проворчал Соколовский, — упрятано надежнее, чем в швейцарском банке… Эх, молодость, молодость! Широко я пожил, желаний своих не сдерживал. И вот угодил как дурак туда, куда Макар телят не гонял… Помню, сжал я охранника, как куренка, — из него и дух вон. Так славно я его захватил! Ну и чесанул по полю. Бегу. Проволоку колючую карабином охранника враз сорвал и… Тайга уже близко. Прожектор горит, меня щупает в темноте, сирена завыла. Бегу, как заяц под фарами, слышу, стреляют. Кувыркнулся раз-другой, ну, а когда до тайги-то добрался, тут уж поминай как звали. Ушел. Из карабинчика потом только двух собачек прихлопнуть пришлось. Да-а…
Василий Никифорович сжал в руке костыль, наточенный им, как кинжал, и твердо решил — если Соко-ловский просунет еду через затвор — броситься на бандита. Хотя бы ранить. Все-таки менее опасен будет он тем, кто придет — обязательно придет — сюда. Но Соколовский, видимо, не был расположен в этот вечер кормить своего пленника: все, даже кости, выбросил Абреку.
Где-то в вышине прострекотал вертолет. Соколовский вскочил, подбежал к оконцу, выворачивая головусилился рассмотреть сквозь мутный пузырь, куда пошла машина. А Колядин, словно ничего не услышал, задал вопрос, который готовил уже много дней.
— Иван, а Иван!
— Чего тебе?
— Скажи как на духу — отца моего, Никифора Колядина, вы с Романом убрали?
— Мы, — зло бросил Соколовский. И тут же добавил: — Какой он тебе отец был! Степаном звали твоего отца. Или никто тебе об этом не сказывал?
— Сволочь…
Соколовский с глухим рыком бросился к темнице, выхватывая из-за пояса огромный нож, а пленник, сжав в руке костыль, ждал и хотел этой минуты.
Вдруг длинный нож упал на пол с каким-то глухим стуком.
— Подожди, не торопи… Придет твой час, — прошептал бандит, и звериная тоска послышалась в его дрогнувшем голосе. Тяжело опустился на скамью, замолчал, что-то обдумывая. Потом заговорил, как о давно решенном: — Мы теперь с тобой связаны одной — смертной веревочкой, Я не скрывал от тебя своего прошлого, потому что уверен: из своих рук я тебя не выпущу. Даже на том свете! Ты считаешь меня зверем-шатуном… Ты всю жизнь свою ловил и губил таких, как я. Но теперь все переменилось: теперь я — шатун — взял тебя в плен. И как у вас говорят «товарищи»: «Кровь — за кровь, смерть — за смерть»… Ясно? Но я не такой добрый, как ты: я не убью тебя сразу, как ты о том просил. Я каждый день это могу сделать и каждую минуту. И ты не будешь знать, когда это случится.
— Не русский ты, хоть и Иван. Выродок какой-то, — с презрением ответил Василий Никифорович.
— А ты русский?! — вдруг дико заорал Соколовский. — А я вот в этом не уверен. Такие, как ты, продали Россию — не я. Я свою кровь ни с кем, ни с какими инородцами не смешал. А вы?.. Вот у тебя, я знаю, жена — молдаванка, а кто же теперь твои дети, а? Дерьмо всмятку. Староверы сосновские крепко блюли свою кровь, ни с кем не блудничали. Так вы их — под корень! Пугалы вы огородные, а не русские. И не тебе меня судить: мне наплевать сейчас, куда идти — в Америку ли, в Австралию ли, как батька, в Бразилию или Африку… И все из-за таких, как ты, будьте вы прокляты!
Установилось тягостное молчание. В тишине доносился глухой посвист метели, все погрузилось во мрак.
— Эй, Прошка — сирота России, — с издевкой снова заговорил Соколовский. — Молись сегодня своему советскому богу. Завтра уже будет некогда. Надоел ты мне хуже горькой редьки. Я думал, с тебя хоть какой-нибудь толк для меня будет. Вижу — ошибся! Завтра я подамся отсюда. Заберу золотишко и — поминай как звали. Только ты, когда будешь молиться, скажи своему богу — есть на свете и еще один бог — мой! И пусть твой бог поостережется, не будет таким дураком, как ты сам. Вот тебе и вся моя правда!
Василий Никифорович как оглушенный сел на земляной пол своей темницы.
За стенкой сопел, укладываясь на ночь, Соколовский. Он повозился в темноте, покряхтел и затих. Молчал и егерь, вслушиваясь в тревожные шорохи ночи, в тоскливую песню метели.
Прошло с полчаса, храп донесся сквозь стену. «Пора, — решил егерь, — сжимая заостренный костыль. — Еще немного и выйду».
Ладони кровоточили, но Василий Никифорович уже не берег их, резал и резал последние жилы тяжелых плах, прекрасно отдавая себе отчет в том, что если Соколовский вдруг проснется, след от пролома уже нельзя будет не заметить, и тогда Иван, не мешкая, расправится с ним. Ножом ли, пулей — какая разница. «Нет, лучше бы пулей, — мелькнуло у Василия Никифоровича. — Все-таки выстрел, и если товарищи близко, то — сигнал опасности… А в общем, еще посмотрим, посмотрим…» — и нажимал на костыль изо всех сил.
Яков Андреевич прилетел поздним вечером. Вертолет приземлился километрах в трех от землянки. Первым Сабурова встретил Савельев — он шел, как было приказано, по следам шатуна, и те вели к водопаду.
Что ж, это совпадало с версией.
В землянке Яков Андреевич достал свой блокнот, быстро набросал при свете карманного фонарика чертеж и стал подробно объяснять план прохода и скале.
— Где-то тут, — он ткнул карандашом, — возможен переход. Вода падает с уступа на уступ. Понимаете?
— Яков Андреевич, зачем вам-то рисковать?! — возразил Савельев.
— В нашем деле, дорогой, без риска не обойтись, — ответил Сабуров и добавил: — Ну, идите!
Вооруженные автоматами и приборами ночного видения, три тени исчезли в темноте. Густой снег мягко ложился им под ноги, и Касьянов вспомнил слова Степана Кочегарова: «Мягкая тропа неслышно к зверю ведет».
Они без труда нашли место, где слабые, запорошенные следы шатуна обрывались у кипящей ледяной воды. Первым ринулся под свод Савельев, за ним — Касьянов, Ахметов.
Едва Савельев поднялся с четверенек, как серая тень бросилась ему на грудь. Короткий удар приклада — и пес или волк с раздробленным черепом отлетел в сторону, дернулся и затих. Прислушались. Наверху — никакого движения и шороха. Белые маскировочные халаты сливались с пеленой снега, и можно было подумать, что это не люди поднимаются в гору, а метель переносит свои сугробы все выше и выше. Теплые олочи неслышно ступали по пороше, а Савельев снял даже олочи и шел в одних меховых носках — так он всегда делал, когда крался к медвежьей берлоге.
На вершине Касьянов махнул рукой своим товарищам, и они заняли свои места.
Сомнения уже не было: от огромного сугроба под уступом скалы несло жилым духом, который ни с чем не спутаешь в тайге.
Значит, здесь.
Ахметов кошкой скользнул на крышу и едва не сорвался с узенькой приступочки в пропасть. Он протер очки прибора от снега, вгляделся и нащупал податливую пленку бычьего пузыря, очевидно, заменявшего стекло. Быстрый взмах ножа — и Ахметов увидел внутреннее убранство землянки. У противоположной стены спал огромный мужик, больше — никого. Зная, что Колядин — человек невысокого роста, Ахметов понял, что перед ним — бандит. Лейтенант попытался пролезть в узкое окно, но помешал автомат.
Шорох разбудил Соколовского. Он взметнулся со своего ложа, хватая винтовку. Одним прыжком оказался на середине землянки.
— Бей его! — раздался крик Василия Никифоровича рядом с головой Ахметова, но лейтенанту, уже не требовалось этого предупреждения: короткая автоматная очередь отрезала бандиту подход к темнице. По-видимому, Соколовский еще не пришел в себя со сна, и, когда Ахметов ворвался в землянку, он еще медлил, принимая его за призрак.
Но это был только миг, в следующий момент, взревев, он взмахнул карабином.
Ахметов, увернувшись от удара, рысью бросился на Соколовского. Оба упали, покатились по землянке. Савельев, подобрав бревно, бил им в дверь, словно тараном. Касьянов прорвал стволом автомата узкую бойницу окна, выходившего на карниз, но не стрелял, опасаясь попасть в Ахметова. Худо бы пришлось лейтенанту, если бы вдруг Соколовский не услышал за спиной треск разорванного окна, не повернулся в ту сторону. Отпустив Ахметова, бандит вдруг бросился под стол и исчез. Касьянов слышал, как через несколько секунд, перебивая визг метели, тяжело ухнула филином пропасть.
— Ахметов, живой? — крикнул Касьянов.
— Живой! — простонал лейтенант. — Руку сломал, шайтан…
— Братцы! Братцы… — кричал через стенку егерь и вдруг, надавив с последними силами на подрезанные плахи, вывалился, упал вместе с ними на пол землянки. Из угла, из-под вывороченного бревна, со звоном покатился какой-то металл. Егерь поднялся и вдвоем со стонущим Ахметовым отвалили от двери землянки коло-дину. В помещение влетел возбужденный Савельев, за ним — Касьянов.
Свет фонарей осветил Василия Никифоровича Колядина — изможденного, с руками в кровавых струпьях, со слезами на глазах.
— Спасибо, братцы! — сказал он и зашатался.
Касьянов подхватил егеря, уложил на медвежье одеяло.
— А где ж тот? — сказал он.
Ахметов указал под стол.
В полу, где был стол, зияла дыра, способная пропустить двух таких, как Касьянов. Старший лейтенант не знал, что именно тут спускал в пропасть благочестивый Роман Соколовский своих пленников, когда те умирали от пыток в темнице.
Касьянов скользнул вниз. Савельев, откинув стол, нагнулся над дырой и нащупал рукой толстую веревку, которая, подрагивая, уходила вниз, в черноту ущелья. Он догадался, что Дима по этой веревке устремился за хозяином землянки.
Савельев соображал, что предпринять: двоих веревка могла не выдержать. Он крикнул Ахметову, чтобы тот охранял егеря, а сам бросился к переходу через водопад.
«Прав был Сабуров, — думал он, катясь с горы. — Запасной лисий выход. Надо успеть, успеть…»
Сабуров стоял за камнем, о который с шумом и брызгами разбивалась морозная тяжелая струя Тай-менского водопада. Он слышал выстрелы из автомата и понял, что стреляли его товарищи. Значит, Соколовский не успел применить оружие, застигнут врасплох. Обрадовавшись, Сабуров уже хотел покинуть свою засаду, как вдруг на фоне снежной стены утеса увидел, как сверху быстро, словно огромный паук, кто-то спускается.
Недалеко от земли человек оборвался, вскрикнул. «Ногу сломал», — подумал Сабуров, перевел пистолет с предохранителя на боевой взвод и только хотел нырнуть под слив водопада, чтобы встретить бандита лицом к лицу, как увидел, что по той же веревке спускается кто-то другой. «Кто же из них Соколовский?» — решал Яков Андреевич, сжимая пистолет, и вдруг мгновенно сообразил: «Только этот — первый! Его крик, его голос…»
В ту же секунду Сабуров проскочил слив, залег в камнях, высунул голову и внимательно всмотрелся. Тот — второй — стремительно спускался на затаившегося бандита.
— Касьянов, берегись! — крикнул Сабуров и выстрелил в поднявшегося из-за валуна бандита.
Соколовский выронил карабин, повернулся к Сабурову, раскачиваясь на ногах, словно пьяный, и тут же рухнул, сбитый Касьяновым с ног.
— Ваша… взяла, — прохрипел Соколовский. Потом безвольно раскинул руки и затих.
— Готов, — сказал Дмитрий и сунул в карман ненужные наручники. — Если бы не вы… Яков Андреевич…
— Зови Савельева. Я тут… посижу, — перебил его Сабуров. — Егерь… жив?
— Живой. Его Ахметов спас!..
— Ладно, иди.
Дмитрий не видел, как Яков Андреевич достал сигарету, она сломалась в дрожащих пальцах, он взял другую, прикурил и несколько раз жадно затянулся.
Дмитрий встретил запыхавшегося Савельева.
— Пошли, Гриша, — сказал Касьянов, беря его за руку. — Там… Сабуров с ним. Надо Ахметову помочь.
— Понятно, — с облегчением вздохнул Савельев. — А я, как увидел, что ты — вниз, ну, думаю… Ведь он Ахметову начисто руку сломал…
Вошли в землянку, она уже изрядно выстыла: Савельев забыл закрыть дверь, когда выбежал.
— Взяли? — спросил Ахметов, с трудом сдерживая стон.
— Взяли… Убит.
— Ясно.
Савельев мастерил Ахметову шину на сломанную руку. Касьянов принялся осматривать землянку и только тут заметил, что ходит по желтым монетам. Они тускло поблескивали в свете фонаря.
— Смотрите-ка, ребята! — сказал Касьянов, рассматривая груду золота, ручьем стекавшую из тайника. — Смотрите-ка! Да тут и доллары, и царские червонцы. Сколько их! А это что? Алмазы? — свет фонаря заискрился в россыпи мелких камешков.
— Как тисками он, паразит, руку сжал — и хрустнуло, — говорил Ахметов Савельеву, не обращая внимания на восклицание Касьянова.
В углу нар застонал Василий Никифорович. Он попытался встать, но тут же откинулся назад. Савельев нагнулся, прислушался к его ровному, спокойному дыханию, пощупал пульс.
— Заснул. Видать, намучился тут…
— Отойдет; — сказал Ахметов. — Вон какую коло-дину своротил!..
Касьянов глянул на черные плахи, пропиленные чем-то острым изнутри, подобрал заточенный костыль и с удивлением покачал головой.
Фамилии действующих лиц изменены
Штрафной изолятор
Воровской жаргон: бан — вокзал; угол — чемодан; шнифт — форточка; ланцы — вещи; весяк — женская сумка; гоманец — бумажник.
Канай — уходи. Полуцветный — не вор, не честный.
Фраер — ухажер, парень.