Эта книжка посвящена жизни и деятельности Ивана Андреевича Назукина.
Имя матроса-подводника Черноморского флота, одного из виднейших руководителей большевиков Севастополя, активного участника Октябрьской революции и гражданской войны на Урале и в Крыму, Ивана Андреевича Назукина овеяно легендарной славой. В трех городах Крыма — в прославленном Севастополе, Феодосии и Балаклаве — в честь его названы улицы. Священные реликвии в память о нем бережно хранятся в музеях полуострова. Его имя присвоено улице в поселке Пожве Пермской области. Его мужеством, бесстрашием гордятся моряки доблестного Черноморского флота.
v.1.0 — OCR, создание fb2, вычитка.
Эта книжка посвящена жизни и деятельности Ивана Андреевича Назукина.
Имя матроса-подводника Черноморского флота, одного из виднейших руководителей большевиков Севастополя, активного участника Октябрьской революции и гражданской войны на Урале и в Крыму, Ивана Андреевича Назукина овеяно легендарной славой. В трех городах Крыма — в прославленном Севастополе, Феодосии и Балаклаве — в честь его названы улицы. Священные реликвии в память о нем бережно хранятся в музеях полуострова. Его имя присвоено улице в поселке Пожве Пермской области. Его мужеством, бесстрашием гордятся моряки доблестного Черноморского флота.
Славный представитель орлиного племени матросов революции, герой борьбы против белогвардейщины, немецких и англо-французских интервентов, народный комиссар просвещения Крымской Советской Республики в 1919 году, преданный сын Коммунистической партии, Иван Андреевич Назукин все свои силы и жизнь отдал беззаветному служению народу, любимой Советской Родине, великому делу коммунизма.
Жизнь — подвиг. Так можно кратко охарактеризовать жизненный путь этого человека. Каждый шаг его деятельности — пример отваги и стойкости, пример непоколебимой верности своим коммунистическим идеалам.
Иван Андреевич Назукин родился 6 января 1892 года в деревне Титково Соликамского уезда, ныне Юсьвинского района Пермской области, в семье крестьянина-бедняка. Его детские годы были такими же, как у миллионов крестьянских детей до Великой Октябрьской социалистической революции С малых лет узнал он нужду, и обиды, тяжесть подневольного труда.
Кругом широко раскинулись благодатные поля, луга и леса. Но в большинстве своем они принадлежали царю, помещикам, капиталистам и монастырям. Графы Строгановы, князья Львовы, Всеволожские и другие — вот кто владел ими.
Крестьяне задыхались от безземелья. Многим, как говорилось тогда, и куренка было выпустить некуда, не поссорившись с соседями. Приходилось втридорога брать землю в аренду у помещиков, залезать к ним в беспросветную кабалу.
Семья Назукиных была большая — шестеро душ детей. Своего хлеба редко хватало до нового урожая. Мяса не ели месяцами, чай с сахаром пили только по воскресеньям. Даже плохую одежонку еле справляли. Валенки Ваня носил обычно старые, отцовские или материнские. Чтобы как-то прокормиться, отец зимой отправлялся на Елизавето-Пожвинский завод князя Львова и работал там возчиком. С 12–13 лет ушли на завод на заработки и братья Вани — Михаил, Степан и Афанасий.
С большим трудом родители устроили Ваню учиться. Своей школы в Титково не было, поэтому пришлось ходить в Пожву, за пять верст, в двухклассное училище. Мальчику полюбилось ученье. Даже зимой, в самый лютый мороз, не пропускал он занятий. Учиться бы ему и дальше, да нельзя — нужно идти на заработки, чтобы помочь семье. Путь был известен — на Елизавето-Пожвинский завод.
Два года по двенадцати часов в сутки работал кочегаром у паровых котлов. Горы угля и дров за это время перекидал. Хорошо, что Ваня был крепко сколочен, еще дома привык к труду. В первое время пришлось побывать и на побегушках. Все, кому не лень, приказывали:
— Ванька, принеси кипятку!
— Эй, парень, сбегай за махоркой!
— Ванька, иди купи водки…
Работа была не из легких, а получал всего двугривенный в день. Когда представилась возможность перейти в кузницу, без сожаления расстался с кочегаркой.
Правда, кузница тоже сперва показалась адом. Смрад, грохот, искры летят. Но зато здесь можно было получить квалификацию и повысить заработок. Работал подручным молотобойца, а вскоре и самому за молот пришлось взяться.
Весной администрация предложила пойти матросом на хозяйский пароход «Пчелка», который курсировал по огромному пруду между княжескими заводами. Чтобы команда обошлась дешевле, управитель князя Львова набирал ее не из речников, а из молодых рабочих. Назукина, как грамотного и толкового парня, поставили штурвальным.
Работа на свежем воздухе по сравнению со смрадной кузницей показалась очень легкой, веселой, хотя и здесь приходилось трудиться с полным напряжением сил. Кроме обязанностей штурвального, Назукин на стоянках парохода должен был выполнять работу грузчика.
Машинистом на «Пчелке» служил большой книголюб. Он брал с собой в навигацию десяток-полтора интересных книг и охотно давал их для чтения своим товарищам. Часто брал у него книги и Назукин. Здесь, на пароходе, молодой штурвальный познакомился с произведениями Горького, Чехова, Мамина-Сибиряка. Особенно сильное впечатление произвела на него книга об итальянском революционере Джузеппе Гарибальди. В команде нередко завязывались оживленные беседы о прочитанном, о жизни народной.
Однако в конце навигации пришлось возвратиться на прежнее место работы — в кузницу. На прощанье машинист «Пчелки» сказал Назукину:
— Книга — наш лучший друг. Займись самообразованием. Ты еще молодой. Чем больше будешь знать — тем лучше. Впереди у нас большая жизнь и борьба.
Не совсем ясно было для паренька, какая это большая жизнь и борьба ожидают его, но стремление больше видеть, знать, понимать машинист привил ему на всю жизнь.
За два года Назукин стал умелым молотобойцем, хорошо овладел кузнечным делом. Однако в кузнецы его не переводили, потому что их имелось достаточно. Это заставило Назукина перейти на Пожвинский завод, также принадлежавший князю Львову. Там он устроился кузнецом. Заработок повысился, можно было больше помогать семье. На зиму он снял угол в хибарке сапожника Александра Кадочникова.
В то тяжелое время уделом трудящихся везде были долгий изнурительный рабочий день, каторжные условия труда, грошовая заработная плата, произвол хозяев, всякие штрафы да обсчеты, скверные жилищные условия, нищета и невежество. Иван Назукин, конечно, все это видел. Видел на примере своей семыи, на примере жизни того же Кадочникова и многих-многих других рабочих.
Не один год мечтал Кадочников сколотить деньжонок, вернуться в деревню, построить избу, купить лошадь и корову, зажить своим хозяйством. Семья Кадочникова жила впроголодь, во многом отказывала себе, дрожала над каждой копейкой. Но из Пожвы выехать так и не пришлось. Самого Кадочникова покалечили пьяные в драке. Он долго болел, и все сбережения ушли на питание, на врачей, на лекарства. Сын Кадочникова, Вася, едва ему исполнилось десять лет, вынужден был пойти на заработки. Так семья Кадочникова и не вырвалась из нищеты.
И это, конечно, не единственный пример. Так жило большинство крестьян и рабочих при царизме.
Когда в 1905 году грянула первая русская революция, Ивану Назукину было тринадцать лет. Но он не остался равнодушным к событиям, происходившим в стране. С большим интересом прислушивался и присматривался ко всему рабочий парнишка.
Газет в то время рабочие и крестьяне почти не выписывали и не читали. Но земля полнилась слухами. Иногда они приходили в поселок раньше, чем газеты.
Особенно сильно взволновали рабочих Кровавое воскресенье 9 (22) января 1905 года и другие события в Петербурге. Правда, разговоры велись втихомолку, с опаской. Боялись царской охранки. Однако разговоров было много, и чем дальше, тем острее и смелее они становились. Много ходило слухов и о событиях в Перми, о восстании рабочих Мотовилихи, о стычках их с казаками и солдатами, о забастовке в Лысьве, о крестьянских бунтах в селах под Чердынью и Кунгуром.
Иван Назукин с жадностью впитывал в себя все услышанное. Много читал. В те дни перед ним начали открываться, хотя еще очень смутно, многие истины.
Работая на Пожвинском заводе, Назукин узнал о том, что здесь имеется социал-демократический кружок. Руководил кружком большевик Иван Васильевич Волков. В него входили также Егорша Якимов, три брата Шелонцевых — Константин, Михаил и Алексей, Николай Гудовщиков и другие рабочие. Они собирались в лесу, за прудом, и проводили беседы, распространяли революционные листовки. Эти листовки читал и Назукин. Их пламенные строки глубоко западали в душу, заставляли по-новому взглянуть на жизнь[1].
Помня напутствие машиниста с «Пчелки», Назукин не расставался с книгами. Библиотеки в Пожве не было, поэтому книги приходилось доставать у знакомых. Товарищей по работе удивляла жадность Назукина к чтению. Кое-кто даже посмеивался:
— Зачитаешься — мозги свернешь набекрень…
Но это не смущало Назукина. Страсть к чтению не ослабевала. Он охотно рассказывал товарищам о прочитанном. Слушали его всегда с большим интересом.
Понемногу Назукин начинает приобщаться к революционной деятельности.
На Пожвинском заводе назревала забастовка. Возмущенные тяжелыми условиями труда, низкой заработной платой, грубостью и произволом начальства, рабочие под руководством членов социал-демократического кружка устроили в лесу многолюдное собрание. Администрация забеспокоилась. В лес был послан отряд ингушей. Но каратели опоздали: рабочие до них успели провести собрание и разошлись по домам. Однако через некоторое время несколько активных рабочих, бывших на собрании, в том числе два брата Шелонцевых и Назукин, без объяснения причин были уволены с завода.
Что делать? Назукин попытался поступить вновь на пароход «Пчелка» — не приняли, хотя штурвальным там плавал неопытный молодой чернорабочий. Только после вызова к полицейскому приставу Назукин понял, что его не взяли на пароход, как человека «неблагонадежного». Пристав сердито и с угрозами расспрашивал о руководителях собрания, о братьях Шелонцевых и друпих рабочих. Любопытно, что в полиции Назукину подсказали тогда несколько названий революционных брошюр (мол, не давал ли кто из братьев Шелонцевых читать их), которые он потом долго старался достать и, наконец-то, одну из них нашел в Перми. Это была книжка В. Либкнехта «Пауки и мухи».
Назукин решил переехать в Пермь. Его влекло в губернский город, крупнейший город на Каме, являющийся значительным рабочим центром, где в годы революции произошли важные события. Есть там, конечно, библиотеки и иллюзион (кино), о котором он слышал, как о каком-то чуде, но ни разу не видел.
Вот и Пермь. Работать устроился на Мотовилихинский завод. Чуть не на второй день с помощью товарища записался в Смышляевскую библиотеку. Долго не мог прийти в себя от изумления: как же много, оказывается, на свете книг!
Когда библиотекарша спросила, что же он хочет почитать, молодой рабочий растерялся. Как выбрать из этого обилия книг самое интересное и необходимое? Поняв его смущение, библиотекарша предложила рассказы Горького. Это была знакомая фамилия, Назукин обрадовался и поспешил согласиться.
Ободренный ласковым отношением библиотекарши, Назукин спустя месяц сказал ей, что желает заняться самообразованием и расширить свой кругозор. Она расспросила его, где он учился, что читал и чем интересуется. На первый раз предложила популярную книгу по истории России. Затем он получил от нее роман Чернышевского «Что делать?» Не все было понятно в книге молодому рабочему, но она произвела на него огромное впечатление, и он прочитал ее дважды. Особенно поразило то, что автор написал роман, находясь в Петропавловской крепости, что больше пятидесяти лет книгу запрещали к изданию.
В памяти глубоко запечатлелись образы героев романа — Рахметова, Лопухова, Кирсанова, Веры Павловны. Их жизнь, мечты и действия учили тому, что нужно сделать для освобождения страны от гнета самодержавия. Они боролись за будущее и верили, что оно светло, прекрасно. Они призывали любить это будущее, стремиться к нему, не боясь трудностей и лишений.
Эта книга явилась для Назукина как бы учебником новой жизни, она открыла ему широкую дверь в светлое будущее.
В короткий срок освоился Назукин на новом заводе. Он легко сходился с людьми, вызывал у них симпатию своим открытым характером и скромностью, доброй улыбкой, трудолюбием и пытливостью. И здесь товарищи по работе быстро узнали о любви его к книгам.
Вскоре вокруг Назукина стали группироваться молодые рабочие. Рассказывая им о прочитанном, Назукин нередко затрагивал острые вопросы общественно-политической жизни, говорил об отношениях между богатыми и бедными, между рабочими и хозяевами. Даже взрослые рабочие стали прислушиваться к его рассказам.
В это время в стране, после кровавого подавления первой русской революции, господствовала черная реакция. Царские власти жестоко преследовали всех участников революционного движения, все передовое. Многие подпольные большевистские организации были разгромлены и активной работы не вели.
Но, несмотря на массовые аресты, отдельные большевики на заводе уцелели. Они постепенно возобновили революционную работу, начали налаживать связи. Среди них были Илья Колыбалов, Кузьма Лякишев, Иван Орлов, Илья Широков, Иван Башков. Затем кое-кто стал возвращаться из ссылки и тюрем: Николай Гребнев, Василий Сивилев, Максим Вилисов, Василий Тюрин и другие.
Вспоминая о тех днях, один из активных участников революционного движения в Мотовилихе И. И. Башков писал: «Весной 1911 года была создана инициативная группа. Начали проводить собрания, исподволь вести агитацию в народе. Дошло дело и до организационного собрания. Оно состоялось в лесу, у речки Бало. Присутствовало человек тридцать. На этом собрании был вновь создан Мотовилихинский комитет РСДРП»[2].
Правда, Назукин об этом ничего не знал, но он вскоре почувствовал поддержку и помощь большевистской организации.
Однажды вечером при возвращении с завода к нему подошел один из пожилых кузнецов и предупредил, чтобы он был осторожнее в своих разговорах с ребятами.
— Дойдет об этом до полиции — в тюрьму, сынок, можно угодить.
Назукин был удивлен этим предупреждением, но учел его. Теперь на заводе он острых тем в своих беседах с молодежью не затрагивал, а уходил с дружками на рыбалку или в лес.
В другой раз, шагая вместе с Назукиным, тот же кузнец сказал:
— Есть, парень, у меня книжечка. Маленькая, да удаленькая. Присмотрелся я к тебе, вижу — парень ты серьезный, смышленый. И хочется мне дать эту книжечку тебе. Сам бы ты прочитал и ребятам рассказал. Только, знаешь, за такую книжечку, если прознает полиция, обязательно посадят. И меня, за то, что дал, и тебя, за то, что читал. Нужно, Ваня, чтобы тайно было…
Назукин очень обрадовался и предложению кузнеца, и тому, что он впервые назвал его Ваней. Заверил, что в случае чего и слова не обронит о том, кто дал ему книжечку.
— Скажу, что нашел, мол.
Каковы же были удивление и радость Назукина, когда он, придя домой, прочитал название брошюры: «Пауки и мухи». Вот она, заветная таинственная книжечка, подсказанная ему в… полиции!
Много нового узнал из нее молодой рабочий. Теперь он полнее и ярче сумеет рассказать ребятам о капиталистах, о том, как они угнетают рабочих.
— Дайте что-нибудь еще почитать, — попросил Назукин кузнеца через несколько дней.
— Еще? Будет еще, но побольше и посерьезнее этой. Только вот, думаю, осилишь ли?
— Постараюсь. Эту я понял. А будут неясности, вы мне обскажете. Я вот недавно прочитал книгу Чернышевского «Что делать?» Очень интересная книга…
— «Что делать?», — задумчиво сказал кузнец. — Верно, это замечательная книга. Но она написана давно. А есть еще одна книга с таким же названием. Написал ее Ленин. У меня этой книги нет, я и сам ее не читал, а только слышал о ней.
— Ленин, — словно стараясь запомнить, повторил Назукин. Не знал он, что с этим именем пройдет большую героическую жизнь, что настанет день, когда он увидит и услышит Ленина.
— Ладно, парень, будь по-твоему, — сказал кузнец, прощаясь. — Принесу тебе еще одну…
И вот в руках Назукина новая тайная книжечка из тех, за которые сажают в тюрьму. И страшновато, и радостно. Он читает обложку: «Российская социал-демократическая рабочая партия»… Есть, оказывается, рабочая партия. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!..» Всех стран! Вот здорово! «Н. Ленин»… Да это же книжка Ленина!
Книжка называлась: «К деревенской бедноте». И подзаголовок: «Объяснение для крестьян, чего хотят социал-демократы».
Ленин обращается к деревенской бедноте — значит и к его отцу, к нему самому. Правда, он теперь рабочий, но вот в первой главе говорится именно о борьбе городских рабочих…
Целую неделю, используя каждую свободную минуту, Назукин читал и перечитывал книжку Ленина. Вот она какая борьба! Теперь перед ним, действительно, открывался новый огромный мир… Предстоит трудный и опасный путь, без жертв не обойдется, но народ победит! Нужно только, чтобы рабочие, уже научившиеся бороться, помогали крестьянам, шли вместе плечом к плечу, чтобы вместе, не отступая, бились за рабочую и крестьянскую свободу.
Шаг за шагом Назукин приобщался к великой сокровищнице марксизма-ленинизма, становился борцом за народное дело. За книжкой В. И. Ленина «К деревенской бедноте» последовали другие, на вид очень маленькие, невзрачные, зачастую изданные плохо, на тонкой и серой бумаге, но обладающие огромной духовной силой.
Однажды кузнец не явился на работу. В обед стало известно, что он арестован. Это было тяжелым ударом для Назукина. Он тщательно спрятал взятую у кузнеца брошюру, свои записи и на всякий случай прекратил беседы с рабочими. Но все обошлось благополучно.
На заводе около Назукина группировались вначале пять-шесть молодых рабочих, затем более десятка. Кружковцы распространяли революционные листовки, изданные в связи с новым кровавым преступлением царизма — расстрелом рабочей демонстрации на Ленских золотых приисках, участвовали в нелегальном сборе средств для помощи семьям арестованных полицией рабочих и на издание в Питере рабочей газеты «Правда», многое сделали они в подготовке трех рабочих собраний по выборам в IV Государственную думу.
Весной 1913 года на заводе вспыхнула забастовка. Молодые рабочие выкрикивали в цехах и на дворе завода «возмутительные» лозунги: «К ответу палачей народа!», «Да здравствует свобода!», «Восьмичасовой рабочий день!», «Демократическая республика!», «Долой самодержавие!».
— Вот это, действительно, настоящее дело! — с восторгом говорил Назукин.
Забастовка началась дружно, словно взорвался порох. Многие из тех, кто вначале равнодушно относился к начавшейся борьбе или боялся ее, были увлечены общим могучим потоком.
Кружковцы Назукина вместе с близкими ребятами-рабочими ходили по домам и квартирам штрейкбрехеров и убеждали их поддержать забастовку. Кое-кому пришлось пригрозить общественным презрением и бойкотом. На другой день вблизи завода появились отдельные группки молодых рабочих. Одним из руководителей-пикетчиков был Назукин. Они остановили и заставили вернуться домой с десяток штрейкбрехеров.
Забастовка прошла организованно и успешно. Не все требования рабочих были удовлетворены, но и сделанные управлением завода уступки означали большую победу. Достижению ее способствовала широкая волна революционного рабочего движения, поднявшаяся по всей России после Ленского расстрела.
Рабочие приступили к работе. Они радовались успеху стачки и завоеванному улучшению своей жизни. Но, спустя две недели, выждав, когда рабочие успокоятся, управление начало расправу с «зачинщиками» забастовки. Втихомолку, вызывая по одиночке, оно уволило с завода значительную группу «неблагонадежных». Среди них оказался и Назукин.
Некоторое время он работал грузчиком на камских пристанях, затем поступил матросом на пароход «Муравей», совершавший рейсы до Нижнего Новгорода. Команда на пароходе была небольшая, и матросам на нем приходилось туго, особенно при погрузке и выгрузке. Однако время, проведенное Назукиным на «Муравье», было, пожалуй, самым привольным, счастливым во всей его молодости. Назукин навсегда полюбил широкие просторы родной Камы и великой Волги. С большим интересом рассматривал он незнакомые города и села, с радостью дышал свежим речным воздухом, купался.
С товарищами по работе, как обычно, сблизился быстро. Помимо того, что Назукин был интересным собеседником, сближению помогало его умение играть на гармонике и любовь к песне. Нередко в пути с парохода «Муравей» неслись над Камой или Волгой задушевные русские песни, задорные уральские и волжские частушки.
После закрытия навигации Назукин приехал в деревню, к семье, но вскоре был призван там на военную службу и направлен в Кронштадт, в Балтийский флот.
На Балтике Назукин вместе с другими грамотными крепкими матросами, имеющими специальности, был назначен в учебный отряд подводного плавания. Но здесь он успел пройти лишь строевую муштру, «словесность» и коротко ознакомиться с общим устройством подводных лодок. Затем в числе 46 учеников-подводников он был отправлен в Севастополь, в Черноморский флотский экипаж, где только что открылась школа подводного плавания[3].
Стремительно наступала весна 1914 года. После холодного, сумрачного Кронштадта, почерневшего от дождей, радостно было видеть зеленеющую необъятную степь, букетики подснежников и фиалок, продающиеся на станциях, буйно цветущие крымские сады.
Назукин с большим интересом занимался в школе подводников. Он и здесь много читал и охотно делился знаниями с товарищами. Внимательно присматриваясь к рабочим и матросам, пытался установить связь с революционной организацией. Но это оказалось нелегким делом. Через некоторое время узнал, что два года назад во флоте готовилось восстание, но не состоялось. Царские власти разгромили революционеров. Более пятисот матросов было арестовано, шестнадцать из них расстреляли, остальных бросили в тюрьмы, сослали.
Через несколько месяцев школа подводного плавания была окончена. Назукина назначили на старую подводную лодку «Судак». «Старушка» была ненадежной, и ее личный состав комплектовали из хорошо подготовленных матросов. Матросы дивизиона «старушек» жили на блокшиве — старом, вышедшем из строя пароходе. Назукин поселился здесь же. Скоро он среди подводников стал своим человеком.
В августе началась первая мировая империалистическая война. Все более тревожные письма стали получать матросы из дому. Они узнавали о гибели родных на фронтах, о росте дороговизны.
Да и здесь, в Севастополе, было неспокойно. Из редкого похода к турецким берегам (Турция воевала на стороне Германии) корабли не привозили убитых и раненых. А многих хоронили прямо в открытом море, вдали от родных берегов, Однажды прорвался к Севастополю и обстрелял крепость быстроходный немецкий крейсер «Гебен».
Поражения русской армии на фронтах, гибель родных и товарищей, грубость и произвол офицеров, жестокие преследования за каждую вольную мысль, процветающее во флотских тылах казнокрадство, скверное питание — все это вызывало резкое недовольство матросов. Они постоянно заводили разговоры о войне, о ее причинах и вероятных последствиях, о возможности новой революции в России. Но все это были разговоры вслепую. Матросы не представляли себе, что конкретно они должны делать, чтобы изменить существующее положение.
Весной 1916 года подводная лодка встала на ремонт. Над исправлением ее механизмов вместе с моряками трудились и рабочие. Назукин много рассказывал новым знакомым о себе, о своих товарищах. Однако его стремление сблизиться рабочие приняли довольно настороженно. Тем не менее за день до ухода лодки в море Назукин нашел в кармане своей шинели сложенный вдвое лист бумаги. Развернув его, прочитал:
«Российская социал-демократическая партия большевиков.
Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
Товарищи рабочие и солдаты!..»
Буйно забилось сердце. Быстро оглянулся и сунул бумажку снова в карман. Наконец-то!
С огромным нетерпением ждал минуты, когда сможет прочитать листовку. Время тянулось страшно медленно. Пришли на блокшив. Мылись, переодевались, читали молитву. Товарищи по кубрику сели, «забивать козла». А Назукин, уединившись в уголке, вложил листовку в учебник по электротехнике и, полный горячего напряжения, прочитал ее.
…Братоубийственная война все разрастается и разрастается. Все, что только есть цветущего и трудоспособного, принесено уже на алтарь войны в интересах буржуазии. Голод, нищета, разорение и произвол царят повсюду. На убой отправляют последних работников, кормильцев семей. Но во имя чего же проливается это море пролетарской крови?.
…В эту трудную минуту перед нами возникает вопрос: что же нам делать?
Выход остается один: повернуть штыки против тех, кто войну затеял, кто народ в окопы погнал… Царь и буржуазия войну начали, с них и ответ надо требовать. Превратить войну буржуазную, империалистическую, захватническую в войну гражданскую, повернуть штыки против своих угнетателей, против царя и его прислужников. Мир, хлеб, земля, свобода!.. Только революция принесет их многострадальному народу…
Назукин вскочил и взволнованно зашагал по узкому кубрику вперед, назад. Товарищи с удивлением посмотрели на него.
— Что с тобой? Блоха укусила? — грубовато пошутил кто-то.
Назукин сел. Матросы посмеялись и снова ожесточенно застучали костяшками.
Все ясно… Вот он, выход… Повернуть штыки… Но как это сделать? Когда можно будет это сделать? Нужно обсудить это с друзьями…
В тот же вечер ему удалось прочитать листовку некоторым товарищам. Каждого она взяла за живое. Каждому захотелось подержать драгоценный листок в своих руках, самому прочитать его.
— Значит, есть такая рабочая партия большевиков, — задумчиво сказал один из матросов.
— Живет она, братцы! — откликнулся второй.
— Мир, хлеб, земля, свобода, — как молитву, повторил слова листовки третий.
Обсудили, кому еще можно дать прочитать прокламацию. Через два дня ее передали на другие лодки. Но еще много-много раз возвращались к ней в своих беседах матросы. Листовка зажгла в них великую надежду, вселила бодрость и уверенность.
Однажды матрос Андрей Стукалов, уроженец Севастополя, вернувшись из увольнения в город, с восторгом сообщил!:
— Начинается, ребята! Отец мне рассказал. На Северной стороне три дня бастовали 350 рабочих, которые строят там кадетский корпус. На Корабельной стороне рабочие парни избили трех жандармов. Здорово отделали! В Карантине проломили голову полицейскому. На Цыганской у городового отняли револьвер. На базаре женщины подняли целую бучу из-за дороговизны, торговцы заперли свои лавки и разбежались.
— Это только первые искры, — сказал Назукин. — Недовольство растет, и пожар вспыхнет.
Увольняясь в город, Назукин любил побродить в районе завода, на котором ремонтировался «Судак», посмотреть с горки на заводские цеха и доки, расположенные у моря. Приятно было наблюдать, как выходят рабочие после смены с завода, ощутить силу этого знакомого могучего людского потока. Вспоминалась Мотовилиха…
Через месяц после того, как Назукин нашел в кармане шинели листовку, он вновь пришел к заводу. Мощным баритоном запел заводской гудок. Из проходной густо повалили рабочие. Как много, оказывается, на заводе женщин и подростков!
Назукин внимательно присматривался к каждому рабочему. Но нет, в толпе не было ни одного человека, с кем он познакомился во время ремонта подводной лодки. Наконец толпа поредела. Назукин медленно пошел от завода. У первых домиков Корабельной слободки к нему вдруг подбежал мальчик лет двенадцати и что-то сунул в руку:
— Дядя матрос, это велели вам передать.
Повернулся мальчишка, и его след простыл. Назукин быстро спрятал в карман маленький пакет в измятой газете, вышел из слободки и торопливо двинулся по пустырю. Вечерело. Поблизости никого. Достал пакет, развернул газету. Да это же листовки!
Берет одну и с жадностью читает. Снова о войне и разрухе, о борьбе против царского произвола, за мир, землю и свободу. Партия призывает к братанью на фронте. Пусть рабочие и крестьяне, одетые в солдатские шинели, по-братски протянут друг другу руки. Мир через голову буржуазно-помещичьих правительств!
— Вот это здорово!..
Спрятав листовки за пазуху, Назукин, радостный и взволнованный, направился в дивизион.
За два дня листовки были прочитаны всеми матросами дивизиона. Потом их передали на подводные лодки «Налим» и «Тюлень». Там служили друзья Назукина: рулевой Ваня Евтушенко, однокашник по школе, матросы Ваня Романов, Наумов, Лиханский…
Прошла неделя. Поползли мрачные слухи о том, что жандармерия раскрыла во флоте подпольные революционные организации. Начались аресты. В плавучие береговые тюрьмы были брошены сотни матросов с линейных кораблей «Екатерина II» и «Императрица Мария», с крейсеров «Кагул» (бывший «Очаков») и «Память Меркурия», с нескольких миноносцев и из ряда береговых частей. Говорили также о сотнях матросов, которых командующий флотом вице-адмирал Колчак по подозрению в «политической неблагонадежности» отправляет в другие флоты и флотилии.
Среди подводников было пока тихо. Очевидно, ни одна листовка не попала в офицерские руки, не вызвала у начальства переполоха. Это хорошо, но временно придется еще больше затаиться. Враг силен, руки царизма длинны и цепки.
Тягостно тянулись дни. Казалось, войне не будет конца. Армия продолжала терпеть поражения и нести огромные жертвы. У нее не хватало не только пушек и снарядов, но и винтовок. В стране все больше нарастала разруха. Трудовой народ нищал. Андрей Стукалов подсчитал, что в Севастополе цены на хлеб за время войны возросли больше чем в три раза, на мясо — в четыре с половиной, на масло — в пять, а на картофель — в десять раз!
Назукин, хотя это и было очень опасно, продолжал свои беседы с товарищами. Матросы сами шли к нему со своими горестями, новыми мыслями, разбереженными душами. Он становился признанным вожаком своих сослуживцев.
Несмотря на террор жандармерии и командования, революционное брожение во флоте ширилось. Не случайно осенью 1916 года Колчак пытался задобрить матросов и солдат. По его предложению комендант крепости, генерал-губернатор Севастополя контр-адмирал Веселкин, известный своей свирепостью, издал неожиданный приказ, которым отменялись почти все ограничения для нижних чинов. Им разрешалось свободно ходить по центральной буржуазной части города, ездить в трамваях, курить на улицах, посещать театр, кино и Приморский бульвар, на котором раньше висели объявления: «На велосипедах не ездить», «Собак не водить», «Нижним чинам вход воспрещается».
— Удивительное дело — Веселкин добрее стал, — усмехнулся Стукалов.
— Очень просто, — пояснил Назукин, — хотят задобрить нас, расположить к себе. А кроме того, теперь матросы и солдаты будут больше на виду у начальства…
Но царизму не удалось ни разгромить, ни обмануть революционные силы народа. Час расплаты с кровавым самодержавием неумолимо приближался.
Восторженно встретил Назукин весть о свержении царизма. Наконец-то свершилось! Он радостно читал товарищам газеты, опубликовавшие телеграммы о революции в Петрограде, говорил об исполнившейся мечте народа, особенно подчеркивал значение образования в стране Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.
В Севастополе начались бурные митинги. Общим у всех было одно — радость. Но люди по-разному оценивали события. Одни очень цветисто, взахлеб расписывали «величие момента», «новую эру в истории России», безоговорочно поддерживали созданное в Петрограде временное «революционное» правительство. Другие, большевики, говорили проще и о более близких делах: на улицах Севастополя еще стоят городовые; царские чиновники, даже судьи и жандармы остались на своих местах; политические заключенные, в том числе матросы-потемкинцы и очаковцы, продолжают томиться в тюрьмах. Большевики предлагали создать в Севастополе народную милицию и Совет рабочих, матросских и солдатских депутатов, требовали хлеба для рабочих, земли для крестьян, мира для всех.
Назукин посмеивался над первыми и соглашался со вторыми. Но многие вначале аплодировали тем и другим, так как все говорили о революции.
Уже на первых митингах стали оформляться партии: эсеры, социал-демократы, появились различные национальные группы: украинская, польская, армянская…
Назукин записался в партию социал-демократов 5 марта 1917 года у рабочего-большевика Ивана Ржанникова, выступавшего на митинге во флотских казармах.
— Будем считать тебя агитатором среди подводников, — сказал Ржанников Ивану Назукину.
Вначале в городе была создана объединенная организация Российской социал-демократической рабочей партии. В нее входили и меньшевики и большевики. Но с первых же дней между ними начались резкие разногласия. Когда же меньшевики отказались обсудить на собрании Апрельские тезисы В. И. Ленина, в организации произошел раскол. Большевики ушли с собрания и создали свой самостоятельный комитет.
Окончательно большевистская организация оформилась в мае, когда были выданы временные партийные билеты. Поэтому официально И. А. Назукин считал себя вступившим в партию в мае 1917 года.
Еще в марте моряки-подводники почти единодушно послали Ивана Назукима депутатом в Совет. Там он вошел в состав культурно-просветительной секции. В начале июня его избрали членом большевистского комитета.
Большевик, агитатор, депутат… Эти слова звучали, как чудесная музыка, гордо и радостно. Но они и обязывали. За словами была борьба. Вскоре после приезда В. И. Ленина из-за границы буржуазия, эсеры и меньшевики повели против большевистской партии бешеную травлю. Приходилось собираться полулегально, главным образом на квартирах. В городе и во флоте запрещалось распространение «Правды» и других большевистских газет.
Во время выступлений большевиков в Совете, на кораблях и в частях, эсеры и меньшевики нередко поднимали шум и крик, офицеры открыто угрожали матросам и солдатам-большевикам. Но Назукин имел опыт пропагандистской работы, обладал твердостью, спокойствием и чувством юмора. Выступая однажды в Совете, он сказал с усмешкой:
— Можно подумать, что вы боитесь наших выступлений. Нас немного, но вам большевиков не запугать. Мы не из трусливого десятка.
Открытый, смелый взгляд, дружеская улыбка, веселая едкая шутка придавали его выступлениям большую силу. Он был полон большой внутренней силы и уверенности в правоте своего дела.
В июне большевики Севастополя насчитывали в своих рядах всего около пятидесяти человек. Но это были стойкие, мужественные люди. С каждым днем все больше становилось сочувствующих большевикам, в том числе и среди тех, кто в первые дни записался в партию эсеров. Простые и ясные большевистские лозунги, великая их правда были близки массам рабочих, матросов и солдат. Все теснее сплачивались они вокруг ленинской партии.
Работая в культурно-просветительной секции Совета, Назукин глубоко вникал в жизнь школ, библиотек, музеев, театра, иллюзиона. Он был организатором культурного обслуживания матросов и солдат. И всюду нес он в массы пламенное большевистское слово.
О чем Назукин тогда мечтал?
М. М. Заславская, работавшая вместе с Назукиным в Совете и в редакции его «Известий», в своих воспоминаниях рассказывает об одном из вечеров, проведенных в Совете:
«Уже поздно. Все давно ушли. Мы вдвоем… По обыкновению разговорились, сидя на подоконнике раскрытого окна. У нас хорошая, молодая дружба в той ее стадии, когда еще нет любви, но уже делятся лучшими задушевными мыслями и мечтами.
Иван Андреевич — большевик, имеет партийный билет… Он лучше меня разбирается не только в тактических, но и в теоретических вопросах…
Иван Андреевич в тот вечер был в особенно мечтательном настроении. Он рассказывал мне, что при социализме будет всеобщее обучение. Учиться будут не только дети, но и взрослые… На фабриках и заводах появятся очень сложные машины, и работа на них потребует образования не ниже среднего. По своей культуре Россия будет выше всех, первой в мире и поведет за собой к социализму другие народы.
Я с упоением слушаю его, однако задаю ему вопрос:
— А где же возьмутся деньги на всеобщее образование?
— Очень просто. Власть наша. Богатства наши, народные. Мы будем работать на себя. Труд свободный станет творческим, и мы будем добиваться все новых и новых ценностей.
Вера, убежденность Назукина заражают меня.
— Какой вы счастливый! Как верите вы в наше дело.
— Да, верю, твердо убежден, что все мои мечты сбудутся»[4].
Назукин узнал из газет об открытии в Перми университета. Он с гордостью говорил об этом событии своим товарищам, мечтая о получении высшего образования. В свободное время, которого было очень мало, продолжал заниматься самообразованием, успевал читать не только газеты, но и книги. Особенно внимательно изучал он все то, что появлялось в печати за подписью В. И. Ленина.
— Трудно нашему брату тягаться с эсеровскими и меньшевистскими говорунами, — сказал как-то Назукин Андрею Стукалову. — Они, не в пример нам, почти все интеллигенты, ученые люди. А знания — сила. Нам нужно много учиться.
В конце июня Назукина перевели в Балаклаву, что в шестнадцати километрах от Севастополя, и назначили на подводную лодку «Лосось». Как и остальные старые лодки, она была уже вычеркнута из списка боевых кораблей флота, но ее еще использовали для учебы и подводного «крещения» курсантов и матросов. Назукин, как один из самых развитых и умелых матросов-специалистов, становится наставником молодых подводников.
Городской большевистский комитет поручил Назукину развернуть в Балаклаве партийную работу, выявить сочувствующих и создать ячейку большевиков. Балаклава входила в Севастопольское градоначальство, там базировались дивизион подводных лодок и несколько сторожевых кораблей, имелись береговая батарея, прожекторная команда и школа водолазов, поэтому комитет считал себя ответственным за усиление в городке большевистского влияния.
В первые дни пребывания в Балаклаве Назукин энергично взялся за выполнение партийного задания. Сочувствующих большевикам имелось немало как среди матросов и солдат, так и среди местных рабочих и рыбаков. Уже через две недели в городке был создан большевистский комитет. Председателем его балаклавцы единодушно избрали Назукина.
На подводной лодке он сблизился с революционно настроенным подпоручиком-механиком А. С. Силичевым, сочувствующим большевикам. Под влиянием Назукина офицер вступил в партию и в дальнейшем стал ее активным работником.
Приехав вскоре в Севастополь, Назукин доложил о положении дел в Балаклаве председателю городского комитета партии Савелию Сапронову. Одобрив его действия, Сапронов порекомендовал активнее развернуть массовую работу среди рабочих, рыбаков и крестьян окружающих деревень.
Работать было трудно. Многие офицеры старались помешать матросам и солдатам участвовать в общественно-политической жизни, загружая их нужными и ненужными занятиями, различными работами, вахтенной и караульной службой. Всевозможные предлоги находили они для того, чтобы сократить увольнение на берег. Тем не менее Назукин, пользуясь званием депутата Севастопольского Совета, часто бывал на берегу. Под его руководством партийная организация Балаклавы к осени выросла втрое.
Назукин нередко бывал и в Севастополе. Например, 5 сентября он выступил на многолюдном митинге во флотском экипаже. Подавляющим большинством голосов участники митинга приняли резолюцию, в которой потребовали передачи всей власти в стране Советам, а земли — крестьянским комитетам, установления восьмичасового рабочего дня, отмены смертной казни, немедленного ареста главарей буржуазии — Милюкова, Рябушинского, Родзянко и других, закрытия буржуазных газет и прекращения гонений против пролетарской печати[5].
Через день к этой резолюции присоединились матросы и солдаты тридцати кораблей и воинских частей, рабочие нескольких цехов Морского завода и мастерских военного порта, железнодорожники. Вскоре подобные же резолюции приняли матросы и рабочие Балаклавы.
Приехав в Севастополь 27 октября, Назукин застал на его улицах огромную демонстрацию. Взволнованно читал он лозунги на красных полотнищах: «Да здравствует социалистическая революция!», «Вся власть Советам!», «Да здравствуют моряки Балтийского флота, выступившие вместе с петроградским пролетариатом на штурм капитала!». Увидев среди демонстрантов матроса-большевика Марченко, подбежал к нему. Тот радостно сообщил:
— В Петрограде пролетарская революция. Вся власть Советам! Образован Совет Народных Комиссаров. Председателем избран Ленин.
Назукин горячо обнял Марченко и трижды расцеловался с ним.
В те дни политическая обстановка на юге страны была чрезвычайно сложной.
На Украине установилась власть буржуазно-националистической Центральной Рады, открыто враждебной Советам. На Дону поднял мятеж против Советской власти генерал Каледин.
В Крым сбежалось много всякой контрреволюционной нечисти. Во главе ее были члены царской семьи, поселившейся в своих дворцах и виллах. Монархистов активно поддерживали капиталисты и помещики Крыма, а также многие офицеры, лечившиеся и отдыхающие в лазаретах и пансионатах Южного берега. Контрреволюционные силы группировались также вокруг городских дум, губернской и уездных земских управ.
Татарская буржуазия, увлекая за собой националистически настроенных трудящихся татар, выдвинула лозунг: «Крым — для крымцев». Она мечтала возродить в Крыму татарское ханство, оторвать Крым от Советской России и присоединиться к Турции, выселив с полуострова русских и украинцев, хотя они составляли большинство населения.
Кроме того, в Советах, профсоюзах, земельных комитетах и в других организациях Крыма было засилье эсеров и меньшевиков. Это относилось и к Севастопольскому Совету.
Вдохновленные победой Октябрьской революции в Петрограде, а затем в Москве и других городах центра страны, большевики Севастополя и Черноморского флота напряженно работали в массах, завоевывая их на свою сторону. Назукин выступал почти ежедневно. Он был полон энтузиазма.
— Декреты о мире и земле, — страстно говорил он морякам, — можно вырвать у нас лишь вместе с нашими сердцами…
По его докладу матросы-подводники приняли резолюцию, в которой горячо приветствовали Совет Народных Комиссаров и единодушно поддержали предложение о заключении перемирия на всех фронтах. Они сурово осуждали соглашателей, «предающих дело мира».
Назукин говорил в адрес эсеров и меньшевиков:
— Вы оторвались от народа, изменили ему и предаете дело революции. Недаром сотни матросов, рабочих и солдат уходят от вас, рвут ваши партийные билеты. Нам с вами не по дороге.
Состоявшийся в Севастополе в середине ноября первый съезд делегатов всего Черноморского флота, несмотря на противодействие эсеров и меньшевиков, по просьбе ростовского делегата принял решение о посылке на Дон против генерала Каледина боевой флотилии и сухопутного отряда. Командование флота, эсеры и меньшевики противились выполнению этого решения. Вместе с другими большевиками Назукин деятельно участвовал в формировании флотилии и отряда, добывал для них оружие и снаряжение. В Балаклаве он создал хорошо вооруженный красногвардейский отряд, в большинстве из молодежи.
Рабочие, матросы и солдаты Севастополя с каждым днем теснее сплачивались вокруг большевистской партии. Теперь состав Совета уже даже приблизительно не отражал подлинного влияния партий в массах. Большевики потребовали переизбрания депутатов.
12 декабря это требование поддержал многотысячный митинг, состоявшийся на площади у Графской пристани. Участники его заявили, что они не потерпят, чтобы «Севастополь имел такой Совет, который действовал бы против Советской власти»[6]. Через несколько дней требование о переизбрании приняло делегатское собрание моряков от имени 67 кораблей и воинских частей. Среди делегатов был и Назукин.
Эсеро-меньшевистские руководители Совета не посчитались с требованиями масс. Они страшились пойти на перевыборы, оберегали контрреволюционное офицерство как свою сооруженную опору, устанавливали связи с украинскими и татарскими буржуазными националистами, помышляли о введении военной диктатуры, чтобы расправиться с большевиками и предотвратить победу социалистической революции в Крыму.
Вместе с другими большевиками Назукин продолжает выступать на многих митингах, разоблачая эсеров и меньшевиков. Его коренастая, крепкая фигура, вдохновенное лицо, страстная речь дышали несокрушимой силой. Это был яркий представитель революционных масс, окрепших и закалившихся в борьбе тех бурных дней. Он как бы олицетворял собой героический русский рабочий класс, славных «альбатросов революции» — железную когорту матросов-большевиков.
В ночь на 16 декабря большевики Севастополя образовали Военно-революционный комитет. Под давлением революционных масс рабочих, матросов и солдат заправилы эсеров и меньшевиков в Совете вынуждены были сложить свои полномочия. Власть перешла в руки Военревкома. Через несколько дней на новых выборах в Совет большевики одержали блестящую победу.
Установление Советской власти в Севастополе имело большое значение для всего Черноморья. С помощью революционных отрядов моряков-черноморцев и рабочих Севастополя власть Советов в течение декабря-января была утверждена по всему Крыму, а также во многих городах юга Украины, Дона, Кубани, Кавказа и Молдавии.
18 декабря военно-революционный комитет под руководством Назукина был создан в Балаклаве. Военревком распустил местную думу, состоящую из эсеров и меньшевиков, и взял на себя ее функции. Он организовал выборы в Совет, созданию которого до сих пор противились думские деятели. Как и в Севастополе, большевики здесь также получили большинство голосов. Председателем Совета дружно, с аплодисментами был избран Назукин[7].
— Теперь, браток, ты окончательно наш, балаклавский, — посмеиваясь, говорили местные товарищи. — Конечно, стоило бы тебе, как это сделали многие другие, поехать после флотской службы домой, на твою родную Каму, да пока нельзя. Царю отслужил неволей, теперь революции послужи всем сердцем.
— Послужим, друзья, послужим. Теперь для народа жизнь будем строить, свободную и счастливую. Только бы враги не помешали. Генералов Каледина и Корнилова скоро добьем, да могут другие найтись. Но если даже иностранные капиталисты пойдут на Советскую Россию, все равно им не победить нашего свободного народа.
Заместителем Назукина и комиссаром труда и продовольствия был избран Силичев. Матросы единодушно выдвинули офицера-большевика командиром подводной лодки.
Дни шли бурные и тревожные, полные самых разнообразных забот. Времени явно не хватало. Как лучше строить работу Советов? Опыта у молодой власти еще не было. Многое делалось пока на ощупь, с ошибками и перестройками. Правда, Назукин был знаком с работой Севастопольского Совета, но ведь тот при эсерах и меньшевиках городским хозяйством, народным просвещением, земельным вопросом и другими практическими делами почти не занимался, предоставив все это старой городской думе. А на его плечи теперь навалилась масса неотложных, самых различных практических задач, от решения которых никак нельзя уклониться.
Некоторые служащие распущенной городской думы и земских учреждений ушли с работы, саботируя новую, неугодную им власть Советов. Назукин смело выдвигал вместо них рабочих, рыбаков и крестьянскую бедноту. Постепенно создавался новый государственный аппарат из людей, работавших не всегда четко и умело, но беззаветно преданных Советской власти.
Особое внимание было обращено на объединение трудящихся. В короткое время в Балаклаве были созданы профессиональные союзы тружеников моря, строительных рабочих, городских рабочих и служащих, низших служащих земского санатория № 2, служащих Крымской железной дороги, сапожников, увечных воинов и другие.
19 марта Назукин и Силичев сообщали в Симферополь: «В самом непродолжительном времени в Балаклаве не найдется ни одного рабочего и служащего вне какого-либо союза».
Чтобы ликвидировать безработицу, Совет широко организовал сельскохозяйственные работы. Было введено пятипроцентное отчисление с заработка в фонд безработных. В том же сообщении Назукин и Силичев указывали: «Безработных физического труда почти нет. Безработных умственного труда до 50 человек… Увольнение рабочих и служащих не может состояться без санкции комиссариата труда»[8].
По инициативе Назукина в Балаклаве были национализированы рыбные заводы, а для работы на них созданы трудовые артели. Совет национализировал также все крупные дома, в первую очередь пансионаты и дачи богатеев[9].
Назукин объехал деревни, прилегающие к Балаклаве. В каждой из них, опираясь на батраков и бедноту, он помог провести выборы в сельские Советы.
Приближалась весна (в Крыму она начинается рано), а у бедноты и батраков, получивших земельные наделы, не имелось семян. В связи с этим провели обложение кулаков, заставив их поделиться зерном, картофелем и огородными семенами. Из батраков были созданы артели для обработки совместно с городскими рабочими национализированных виноградников, садов и огородов.
Для обеспечения революционного порядка в городе и борьбы с контрреволюцией Совет значительно увеличил красногвардейский отряд.
Непримиримый к врагам революции, строгий ко всякому проявлению распущенности и недисциплинированности, Назукин был в то же время очень чутким и отзывчивым товарищем. Он глубоко вникал в нужды трудящихся, был любимым другом молодежи.
Старожил Балаклавы Александра Григорьевна Львова, вспоминая о нем, рассказывает:
«Иван Андреевич в то тяжелое время многое сделал для молодежи: организовал комсомольскую ячейку, открыл школу и клуб. Он посещал занятия, интересовался, в каких условиях проходят уроки.
Однажды в молодежном клубе состоялся митинг. На нем выступил с речью Назукин. Он призвал нас быть ленинцами, помогать взрослым в борьбе за упрочение родной Советской власти.
После митинга все вышли сажать деревья вдоль обочины дороги. Помнится, дядя Ваня, как называли Назукина учащиеся, сказал:
— Сажать деревья — это хорошо, ребята. Пусть они растут на счастье людям…
Одно из этих деревьев — мощная шелковица, пройдя суровые испытания двух больших войн и трех оккупаций Балаклавы, растет до сих пор»[10].
Энергичная и настойчивая работа Назукина, его организаторские способности и требовательность, умение сплотить вокруг себя людей положительно сказались на деятельности Балаклавского Совета. Вскоре этот Совет стал одним из передовых в Крыму.
В одном из своих отчетов в Симферополь Назукин писал: «Балаклавский Совет проводит в жизнь основной принцип социализма — уничтожение классовой структуры современного общества. Балаклава больше не знает эксплуататоров и эксплуатируемых. Местная буржуазия благодаря целому ряду декретов Совета как класс перестала существовать. Все частные хозяйские предприятия перешли и переходят в руки Совета. Балаклава с каждым днем все более принимает вид и характер социалистической коммуны.
Не только частнохозяйственные предприятия, но и дома, оцененные свыше 20 тысяч рублей, перешли в собственность Совета, оцененные на сумму от 10 до 20 тысяч рублей, — под контроль Совета.
Все профсоюзы и производственные артели объединены комиссариатом труда и продовольствия в единый согласно действующий механизм. Совет посредством трудовых артелей обрабатывает сады и виноградники, поля и огороды, и урожай 1918 года весь поступит в распоряжение Совета»[11].
Нельзя без волнения читать строки этого документа. Нельзя не почувствовать в нем пламенного горения и энтузиазма тех исторических дней, чудесной мечты молодых большевиков о победе социализма.
Весной 1918 года политическая обстановка на юге страны резко обострилась.
Еще 17 января продажная украинская Центральная Рада заключила с германскими и австрийскими империалистами сепаратный «мирный договор». Тем самым Украина отрывалась от Советской России. В то же время в Харькове было создано украинское советское правительство. Красногвардейские и матросские отряды начали наступление на Киев и 24 января заняли его. В марте по «соглашению» с Центральной Радой немецкие войска начали оккупацию Украины.
По Брестскому договору, заключенному РСФСР с Германией и Австро-Венгрией 3 марта, Крым признавался российской территорией. По предложению В. И. Ленина здесь была провозглашена Советская Социалистическая Республика Тавриды. 22 марта правительство республики сообщило об этом радиограммой в Москву, Берлин, Вену, Лондон, Вашингтон и «всем! всем! всем!». Было заявлено также, что Советская Республика Тавриды принимает и считает для себя обязательными условия Брестского мира[12]. Тем не менее германские империалисты, грубо нарушив свои обязательства и несмотря на протесты Советского правительства, вторглись и в Крым.
Революционные отряды моряков-черноморцев, солдат и рабочих-красногвардейцев героически сражались с захватчиками. Но силы были слишком неравны. Германские войска 19 апреля заняли Джанкой, а через два дня — Симферополь. Больше недели шли бои на подступах к Севастополю. За это время значительная часть боевых кораблей Черноморского флота была уведена моряками в Новороссийск.
В эти дни Назукин занимался формированием и отправкой на фронт новых добровольческих революционных отрядов, обеспечивал охрану революционного порядка, вывод кораблей и эвакуацию имущества и архивов советских учреждений, а также ценных грузов. Спал урывками, кое-как.
В Балаклаве был создан крупный, хорошо вооруженный коммунистический отряд, командиром которого назначили А. С. Силичева. Отряд дрался с немцами под Перекопом, затем на реке Альме, где Силичев одновременно командовал одним из участков фронта.
Вражеские снаряды рвались уже на окраинах Севастополя, когда Назукина вызвали в горком партии и предложили остаться на подпольной работе. Моряк на минуту задумался. Вспомнилась Пермь, участие в забастовках, чтение нелегальной литературы, «рыбалки» на Каме, распространение прокламаций во флоте.
— Что ж, я согласен. Правда, опыт подпольной работы у меня маленький. Молод был. Но думаю, что доверие партии оправдаю…
Наступило утро 1 мая, а над Севастополем стояла мертвая тишина. В город вступил враг.
Германские захватчики принесли на своих штыках трудящимся Крыма колониальное рабство, голод и нищету, установили здесь режим грабежа и насилия. Образованное ими контрреволюционное марионеточное «краевое правительство» во главе с царским генералом Сулейманом Сулькевичем немедленно отменило декреты и распоряжения Советской власти и ввело бывшие царские законы. Оно потребовало вернуть прежним хозяевам заводы, фабрики, землю, дома, инвентарь. Оккупанты отбирали у крестьян хлеб, скот, шерсть, вино, мед, фрукты, и отправляли в Германию. Огромный размах приняло мародерство немецких солдат и офицеров.
Но трудящиеся Крыма, познавшие радость свободной жизни при Советской власти, поднялись на борьбу против захватчиков и контрреволюции. Организаторами и вдохновителями этой борьбы были большевики.
Отсидевшись два дня на нелегальной квартире, Назукин обошел явки и установил связи с другими подпольщиками. Был создан нелегальный городской комитет партии. Подпольщики договорились о ближайших задачах и организации подпольных групп в порту и на заводах, распределили обязанности. Подпольной кличкой Назукина была «матрос Иван». В своем распоряжении он имел два паспорта на вымышленные имена с пропиской у надежных беспартийных людей в Севастополе и Балаклаве.
Бравого моряка словно подменили. Обросший черной бородкой с рыжеватым оттенком, в поношенной, видавшей виды одежде, в надвинутой на лоб кепке, он походил теперь на одного из тысяч рабочих, переживающих тяжелые дни безработицы.
Под видом ремонтного рабочего «матрос Иван» проникал на оставшиеся в порту корабли, формально переданные немцами буржуазной Раде, доставлял письма и листовки в лагерь для военнопленных, в союз бывших солдат — участников войны, в подразделения украинских гайдамаков. Немало листовок распространялось также среди немецких солдат и матросов. Листовки печатались подпольщиками на гектографе. Вскоре они стали прибывать и из Одессы, в том числе на немецком языке.
Встретив несколько знакомых матросов и солдат, переодетых в гражданское платье, Назукин вовлек их в революционную работу.
Подпольщики, узнав от одного немецкого моряка, сочувствующего Советам, о том, что германская разведка усиленно разыскивает русского матроса Ивана, порекомендовали Назукину временно притаиться. Он выезжает для организации революционной работы в Балаклаву.
В ночь на 8 мая Назукин приехал в Балаклаву, а уже вечером был арестован. Он остановился у одного из балаклавских большевиков. Тот где-то скрывался, его искали, и Назукина задержали случайно.
— Кто такой?
— Кузнец, безработный. Зашел к хозяину, чтобы договориться пойти с ним завтра на рыбалку, а он, оказывается, уехал…
Документы у Назукина были в порядке. Не придерешься. Но его продержали в «клоповнике» больше двух недель и неоднократно допрашивали с «пристрастием». Синяки на лице еще больше изменили его.
Здесь он тяжело заболел. Дело в том, что еще на подводной лодке от холода и сырости Назукин начал ощущать ломоту и боли в ногах и пояснице. Прошедшей зимой во время поездки по деревням до нитки промок под холодным дождем и простудился. С тех пар его нередко стал мучить ревматизм. К врачу не обращался, надеясь, что все пройдет само собой. Он даже не заикнулся об этом в горкоме партии, когда оставляли на подпольную работу. Теперь болезнь обострилась.
Тем не менее немцы выпустили Назукина только под домашний арест. Но еще будучи под арестом, еле оправившись от болезни, он возобновил подпольную работу. Установил связи с подводниками, рабочими и рыбаками, вовлекал в подполье новых борцов, инструктировал людей, выделил надежного человека для поездок в Севастополь за листовками, начал создавать подпольную боевую дружину, двух товарищей направил агитаторами по деревням.
Наконец, и домашний арест был снят. Немцы хотели послать Назукина на работу в механические мастерские, но, сославшись на болезнь, он отказался.
Несколько недель Назукин жил в семье рыбака Генали. Вспоминая об этом, дочь рыбака Евдокия Федоровна говорит: «Помню, к моему отцу пришел Василий Воронкин, по специальности строитель, и попросил оказать помощь больному матросу. Это был Назукин. Рискуя жизнью, наша семья укрывала его… В моих воспоминаниях он остался как мужественный человек, горячо любивший людей и жизнь»[13].
С радостью узнал Назукин о том, что в Севастополе, несмотря на террор оккупантов, рабочие военного порта и Морского завода в связи с захватом немцами 18 миллионов рублей, присланных ранее Советским правительством для выдачи заработной платы, провели мощную забастовку протеста. В ней участвовало свыше 5000 человек.
Севастопольская подпольная большевистская организация продолжала расти, накапливать боевые силы. Был создан склад оружия. Окрепли связи с немецкими солдатами и матросами. Среди них росло революционное брожение. Они уже отваживались на проведение открытых митингов и поговаривали о необходимости создания у себя Совета солдатских и матросских депутатов.
Но вскоре подпольную организацию постиг серьезный удар. Немецкая разведка арестовала Гриценко-Войчака, руководителя боевой группы, которой горком поручил взорвать поезд со снарядами, отправлявшийся на фронт со станции Мекензиевы Горы. Был арестован также еще один подрывник, сделан налет на квартиру большевика Александра Вапельника и обнаружен склад оружия на Хрулевском спуске.
Вспоминая об этих днях, активный участник большевистского подполья в Севастополе Б. А. Руман-Поляков рассказывает:
«В связи с арестом Гриценко-Войчака перед нами встал вопрос о том, не выдаст ли он нас? Ведь он знал весь состав горкома. Нужно на время скрыться. Я отправился к Назукину, который проживал в Балаклаве и проводил здесь работу среди подводников и рыбаков. Пришлось пойти пешком. Назукина застал на квартире. О провале он был уже осведомлен, но уходить собирался лишь после заседания балаклавской ячейки. На этом заседании пришлось присутствовать и мне.
Заседание проходило в помещении балаклавского театра (оно в это время пустовало). Назукин доложил, что ему во избежание ареста нужно на время покинуть город»[14].
Таким образом, несмотря на опасность ареста, Назукин проявил выдержку и спокойствие. Только после собрания ячейки, на котором договорились о дальнейшей работе, он ночью ушел в Севастополь.
День Назукин провел на нелегальной квартире в Карантине, а вечером отправился в центр города, чтобы побывать в горкоме. И здесь на Екатерининской улице (теперь улица Ленина) его задержал немецкий патруль.
— Матрос Иван?! — не то вопросительно, не то утверждающе сказал начальник патруля, белобрысый фельдфебель. — Попались!
Назукина повели в комендатуру. Очевидно, фельдфебель все-таки не был уверен, что действительно задержал матроса Ивана. Иначе он не послал бы сопровождать задержанного только одного солдата.
Шел тот час, когда угасают вечерние сумерки и вступает в свои права ночь. Шагая впереди солдата, Назукин дважды оглянулся, чтобы посмотреть, не идут ли вслед другие патрульные. Нет, не видно. Но солдат нес винтовку наготове и каждый раз угрожающе выставлял ее вперед. Было ему под пятьдесят, вероятно, призван в одну из последних мобилизаций.
Улицы тогда пустели рано. Назукин перестал оглядываться, но чутко прислушивался — не раздаются ли где другие тяжелые немецкие шаги. Прошли еще квартал. Решив, что конвоир уверился в его покорности, моряк у знакомого переулка резко повернулся, бросился на ошеломленного солдата, вырвал у него из рук винтовку и молниеносным сильным ударом кулака в подбородок опрокинул навзничь. Немец охнул, тяжело стукнулся головой о камни тротуара и затих.
Так и не пришлось немецкой разведке встретиться с матросом Иваном…
Городской подпольный комитет давно уже остро ощущал отсутствие связи с центральными партийными органами и недостаток революционной литературы, особенно на немецком языке. Нужно было кого-то командировать в Москву. Выбор пал на Назукина. Это ответственное и опасное задание он выполнил успешно. Много раз рискуя жизнью, продвигаясь главным образом по ночам, матрос-большевик миновал все вражеские заставы и благополучно перебрался через линию фронта, проходившую тогда под Харьковом.
Явившись в Центральный Комитет РКП(б) в начале августа, он доложил о самоотверженной борьбе трудящихся Севастополя против немецких захватчиков. Вскоре в помощь подпольщикам были посланы новые товарищи и большое количество литературы на немецком языке.
В эти дни, после напряженного и трудного путешествия по тылам врага, ночевок в полях и лесах, Назукин снова заболел. Обострился ревматизм, сковал левую ногу радикулит, тело покрылось фурункулами. ЦК РКП(б) предоставил Назукину отпуск с выездом к семье.
Отлежавшись несколько дней в Москве и заклеив фурункулы пластырем, Назукин выехал в Пермь. Поезд шел медленно, с большими остановками. На многих станциях стояли погашенные паровозы и полуразрушенные вагоны. Поезд атаковывали сотни пассажиров. Они забирались на крыши вагонов, висели на подножках и буферах. Купить что-нибудь съестное в дороге было почти невозможно.
Разгоравшаяся в стране гражданская война, раздуваемая иностранными интервентами, охватила уже, помимо Юга, всю Сибирь, Заполярье, часть Урала и Поволжья. В Москве, Ярославле и других городах произошли контрреволюционные мятежи. Во многих местах, в открытый бой против власти Советов выступило кулачество.
Только через неделю добрался Назукин до родной деревни. Оказалось, что посланное им из Москвы письмо еще не дошло, дома считали Ваню погибшим или попавшим в плен к немцам, поэтому внезапное его появление вызвало немало радости и счастливых слез.
Материнские заботы, горячая баня, припарки и растирания, хорошее питание укрепляли здоровье Назукина. Он начал помогать семье по хозяйству, встал на учет в волостной партийной ячейке и вскоре включился в активную общественно-политическую жизнь.
Назукин ознакомился с деятельностью земельной комиссии Пожвинского сельского Совета и помог наладить ее работу, принял участие в организации комитета бедноты. После его выступления перед земляками с докладом «О текущем моменте» к нему пошли за советом и помощью, а иногда и с жалобами на местные органы власти. Многие пожвинские рабочие еще помнили его пареньком, а теперь с уважением говорили:
— Вот ты какой стал! Настоящий богатырь.
Рабочие выдвинули кандидатуру матроса-большевика на пост председателя волостного Совета.
Вначале Назукин не думал долго задерживаться на родине и ожидал вызова в Москву. Но события захватывали его здесь. Они развертывались со стремительной быстротой. Пламя гражданской войны пробивалось и в Прикамье. В ряде мест Пермской губернии произошли контрреволюционные выступления против Советской власти. Организаторами их были бывшие царские офицеры, сынки помещиков и капиталистов, а также окончательно перешедшие на сторону контрреволюции социал-предатели эсеры и меньшевики.
Назукин нередко еще чувствовал недомогание, но, учитывая обстановку, согласился с предложением земляков.
В Пожве Назукин развернул активную деятельность. Опираясь на рабочих, батраков и деревенскую бедноту, он успешно завершил земельную реформу, содействовал национализации заводов князя Львова, создал красногвардейский отряд, под его руководством проходило изъятие излишков хлеба у кулаков. Его стараниями в поселке была открыта гимназия, о чем пожвинцы хлопотали в старое время около 15 лет[15].
Но в Пожве Назукину пришлось поработать недолго. На уездном съезде Советов он был избран в исполнительный комитет и оставлен в Усолье, куда недавно из Соликамска переехали уездные органы власти.
В Усолье Назукин встретился со своими братьями Степаном и Михаилом. Степан, также бывший рабочий (листопрокатчик) Пожвинского завода, а затем солдат лейб-гвардии Кексгольмского полка, участник штурма Зимнего дворца в Петрограде, работал уездным комиссаром продовольствия. Михаил, вернувшись с фронта, вначале был бойцом Усольской коммунистической караульной роты, а теперь работал в уездной чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем.
Иван Назукин в первое время заведовал уездным отделом народного образования, проявив себя и на этом посту энергичным работником. По его инициативе во многих поселках и селах уезда были открыты новые школы, созданы пункты по ликвидации неграмотности среди взрослых. Он часто сам бывал в волостях и непосредственно на местах решал вопросы народного образования.
К сожалению, для мирной созидательной работы времени оставалось мало. В ряде волостей Усольского уезда вспыхивают кулацкие восстания. Наиболее широкий размах приняло падеринское восстание, названное так по имени его главаря, бывшего помощника царского пристава усольского стана Падерина. Оно охватило больше 70 населенных пунктов, в каждом из которых бандиты совершили немало разбойничьих кровавых дел.
Для борьбы с кулаками в Усолье из разрозненных красногвардейских отрядов железнодорожного депо, содового и солеваренных заводов была создана первая советская рота. Все члены партии жили на казарменном положении. Вместе с другими товарищами Назукин вербует новых бойцов, подбирает командные кадры, помогает провести первый призыв в Красную Армию, изыскивает оружие, обмундирование, продовольствие. На помощь усольцам пришел Кизеловский шахтерский отряд. Затем из Перми прибыла рота латышских стрелков. Кулацкие восстания были подавлены.
Усольцы в свою очередь выезжали на подавление кулацкого мятежа в Юмскую волость Чердынского уезда[16].
На сентябрьской партийной конференции Назукин был избран в состав уездного комитета РКП(б). Вслед за тем он был выдвинут на пост председателя уездного исполнительного комитета.
Усольский уисполком под руководством Назукина по-боевому, конкретно и целеустремленно выполнял свои задачи. Особенно много он сделал в наведении революционного порядка в уезде, в подавлении кулацких мятежей. Уисполком широко развернул политическую работу среди крестьян, активно занимался заготовкой продовольствия и топлива. Он вынес решение передать Огурдинскую дачу отделу народного образования, открыть в Усолье детский приют и краеведческий музей. Значительные средства были ассигнованы на приобретение литературы для крестьян, на расширение усольской типографии и проводку телефона в Кудымкар, Пожву, Рождественское и Вознесенское. В целях улучшения работы волостных Советов уисполком провел уездные съезды председателей и секретарей местных Советов.
Еще 19 октября на заседании уездного исполкома были рассмотрены и утверждены мероприятия на 1919 год по улучшению и развитию сельского хозяйства[17].
В эти дни колчаковцы уже вступили в пределы Пермской губернии. В сторону Усолья ехали и шли многочисленные беженцы из районов, занятых врагом. Назукин заботится о них. В телеграмме Пермскому губисполкому и губернскому военкому он сообщал: «По направлению к Соликамску от Верх-Яйвы и Половодово двигаются беженцы; первая группа 1000 человек близко. Нами принимаются меры регистрации, размещению, организуются пункты горячей пищи»[18].
Энергичная деятельность Назукина на посту председателя уисполкома значительно способствовала укреплению Советской власти в Усольском уезде. Но и здесь ему пришлось потрудиться короткое время. В конце октября он был избран делегатом на VI Всероссийский чрезвычайный съезд Советов.
«На этот раз я увижу Ленина», — с такой радостной мыслью ехал Назукин в Москву. Во время прошлого краткого пребывания в столице эта мечта его не сбылась. Теперь же он обязательно встретится с ним — Ленин безусловно будет на съезде…
Москва радушно встретила делегатов. На вокзале их ждали представители ВЦИК и Московского Совета с автомашинами. Ночью прошел дождь, было прохладно, но столица казалась только что умывшейся, посвежевшей.
С волнением вошел Назукин в Спасские ворота Кремля. Впервые он увидел внутри эту древнюю крепость столицы русского государства. Большой царский дворец, огромные соборы, царь-колокол, царь-пушка… И часовые — курсанты военного училища имени ВЦИК в новенькой красноармейской форме. «Был царский Кремль, теперь наш», — с гордостью думал Назукин.
На открытие съезда 6 ноября большинство делегатов пришло задолго до назначенного часа. Многие из них, как и Назукин, еще не видели Ленина. Некоторые предполагали, что появится он как-то торжественно, помпезно. Но вот разнесся слух, что Ильич уже пришел и беседует с делегатами. Назукин много слышал рассказов о простоте и скромности Ленина, о близости его к народу, и вот это подтверждалось вновь.
В зале наступила удивительная тишина, которая сразу же сменилась оживленным приглушенным говором. Многие встали со своих мест, иные начали продвигаться вперед, к сцене. Это движение прервали звонок и голос Якова Михайловича Свердлова:
— Прошу занять места.
Назукин вместе с земляками сидел в середине зала. Когда рядом с Свердловым появились Ленин, и другие руководители партии и правительства, вспыхнули бурные аплодисменты.
— Ленин… Ленин… Ленин…
Это волнующее, крылатое слово как бы плескалось по залу в шторме оваций.
Под новый грохот аплодисментов Владимир Ильич был избран почетным председателем съезда.
Назукин любовно всматривался в дорогие черты Ильича. Да, он такой же, как на портретах, но сходство далеко не полное. «Это потому, что я вижу его сам, настоящего, живого, в движении, с прищуром веселых глаз и доброй улыбкой», — решил Назукин.
Свердлов предоставляет слово Ленину, и он быстро проходит к трибуне. Все делегаты встают и снова долго рукоплещут любимому Ильичу.
Все же Назукин несколько огорчен. Оказывается, Ленин отнюдь не гигант, не богатырь, как представлялось в юности, а обычный, среднего роста человек. Заметно поношенный костюм как бы подчеркивал эту обычность.
Но вот Ленин заговорил. Заговорил горячо, легко и просто, и огорчение Назукина сейчас же улетучилось. Он целиком оказался во власти пламенной ленинской речи, его больших и ясных мыслей, его энергии и огромного человеческого обаяния.
Владимир Ильич рассказал о том, что достигнуто и завоевано за год революции. Он отметил, что «от нашей полной беззащитности, от последней четырехлетней войны, которая оставила в массах не только ненависть угнетенных людей, но и отвращение, и страшную усталость, и измученность, которая осудила революцию на самый трудный, тяжелый период, когда мы были беззащитны перед ударами германского и австрийского империализма, — от этой беззащитности мы пришли к могучей Красной Армии». Ничего не скрывая и не смягчая, Ленин говорил делегатам суровую правду о грозной опасности, нависшей над республикой рабочих и крестьян, о тяжелом положении на фронтах, об огромной разрухе в стране и надвигающемся голоде, о величайших трудностях советского и хозяйственного строительства. Но главное было в том, что Ленин заражал делегатов своей неиссякаемой бодростью и непоколебимой верой в конечную победу революции, великой силой своей души.
— Мы знаем, — сказал он в заключение, — что звери империализма еще сильнее нас, они могут еще нам и нашей стране причинить массу насилий, зверств и мучений, но они не могут победить международную революцию[19].
Ленин ушел с трибуны, сопровождаемый горячими аплодисментами.
— Вот он какой, наш Ильич! — восхищенно сказал Назукин соседу. — У меня руки горят как после большой работы. Да что руки, душа горит…
Второй раз Ленин выступал на съезде 8 ноября с речью о международном положении. Он предупреждал делегатов о готовящемся походе против Советской республики объединенных сил империалистов Америки, Англии и Франции, которые стремились прийти на смену разбитому в войне германскому империализму.
Назукин слушал Ленина еще дважды: в день праздника на закладке памятника Марксу и Энгельсу и на открытии мемориальной доски борцам Октябрьской революции. Светлый образ родного Ильича ярко и навсегда запечатлелся в его памяти.
Съезд Советов работал четыре дня. Он обратился ко всем правительствам, ведущим войну против Советской России, с предложением начать переговоры о заключении мира. Съезд имел большое значение в мобилизации народных масс на борьбу против белогвардейцев и иностранных захватчиков, на преодоление разрухи в стране.
Делегаты съезда Советов избрали Ивана Андреевича Назукина членом Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета.
Иван Андреевич много думал о предстоящей работе в родном Прикамье. Как много нужно сделать! Главное — мобилизовать все силы для отпора наступающим на Каму бандам Колчака… Но вернуться в Усолье Назукину больше не пришлось.
Центральный Комитет партии не вызвал его с родины из отпуска. Может быть, забыли о нем? Теперь, будучи в Москве, он сам явился в ЦК, чтобы напомнить о себе. Сказал:
— Член партии с мая 1917 года. Матрос-черноморец. Участник революционного движения в Перми и большевистского подполья в тылу немцев в Севастополе. Был болен — вы предоставили мне отпуск. Сейчас здоров и, если нужно, могу вернуться в Севастополь…
В Крым на смену обанкротившимся немецким захватчикам шли англо-французские. Начинался первый поход Антанты против молодой Советской республики.
— Знаете ли вы, товарищ Назукин, французский или английский язык?
— К сожалению, нет. Но уверяю вас, что мы найдем общий язык с англо-французскими матросами и солдатами, как нашли его с немецкими…
Крым очень нуждался в кадрах опытных подпольных работников. В это время единого руководящего партийного центра там не имелось, что отрицательно сказывалось на работе. Особенно нужно было помочь Севастополю, всегда являвшемуся средоточием революционных сил в Крыму.
И вот Назукин, тепло простившись с земляками — делегатами съезда, остается в Москве. Его подробно знакомят с положением дел в Крыму, с опытом подпольной работы в тылу врага других партийных организаций, с имеющимися данными о настроениях в английских и французских войсках. Получив новые документы, адреса явок и пароли, он берет с собой (в чемодане с двойным дном) листовки и брошюры на русском, английском, французском языках и едет в Крым.
Через несколько дней Назукин второй раз благополучно переходит линию фронта и через бурлящую огнем восстаний против захватчиков и петлюровцев Украину добирается до Севастополя.
На этот раз Назукин, он же Иванов, одет «вполне прилично». Не совсем-то по времени, поздней осенью, но он приехал сюда… заготовлять фрукты для Харькова.
Проверяя в вагоне его документы, белогвардейский прапорщик хмыкнул:
— Тоже мне, фрукт… Крымские яблоки, груши, виноград немцы сожрали, а что осталось — доедают французы и англичане.
Заготавливать, собственно говоря, было нечего, и Назукин предпочел в Севастополе исчезнуть как агент-заготовитель. Ему больше по сердцу снова стать безработным.
Установить явки было нелегко. Не все явки в городе оказались целыми. На одной из них Назукин чуть не попался в руки полиции. Но это не испугало его. Он настойчиво продолжал трудное дело. Старые знакомства помогали, но и грозили опасностью предательства. Назукин был осторожен. Но, убедившись в надежности товарища, действовал смело и настойчиво.
Постепенно во многих местах Севастополя появились подпольные большевистские организации. Тонкой цепочкой — каждый подпольщик знает одного-двух товарищей — разрозненные организации были связаны воедино. На окраине города, в Татарской слободке, удалось провести городскую большевистскую конференцию, на которой был избран подпольный партийный комитет.
Через два дня после конференции Назукин, скрепя сердце, вновь становится заготовителем фруктов Ивановым. В этом облике удобнее было ездить по городам и районам Крыма, чтобы установить связи с местными подпольными организациями.
Смертельная опасность разоблачения и расправы грозила Иванову на каждом шагу, в каждом городе. Тем не менее задание городского комитета партии он выполнил успешно — связи были установлены.
Англо-французские оккупанты, как и немецкие, принесли трудящимся Крыма кровавый террор и беззастенчивый грабеж. На словах воспевая свою «демократию», они набрасывали на шею трудового населения новое ярмо. Упоенные победой над Германией в мировой войне, они считали себя полновластными хозяевами всего того, что было «под немцами».
Однако и новые захватчики чувствовали себя на крымской земле непрочно. Трудящиеся Крыма, ободренные ноябрьской революцией в Германии, уходом немецких войск и победоносным наступлением Красной Армии на Украине и в Прибалтике, дружно поднимались на борьбу против англо-французских войск.
В Севастополе и Балаклаве для борьбы с оккупантами были созданы боевые дружины и даже подпольный батальон. Опорой их стал союз бывших солдат-фронтовиков, который интервенты не решились распустить. Одно за другим следуют вооруженные нападения дружинников на склады, патрули, штабы и военные эшелоны белогвардейцев и интервентов. В середине января 1919 года смелое нападение на портовый военный склад в Севастополе совершила группа дружинников, которой командовал Назукин. Она захватила много винтовок и гранат. В конце января большевики Севастополя уже имели в своем распоряжении, кроме значительного количества винтовок, более 100 пудов динамита, 300 наганов, 8 пулеметов, одно орудие, 3 автомобиля-броневика и 7 грузовиков[20].
Начальник белогвардейского «осведомительного бюро» в ужасе доносил Деникину: «Деятельность большевиков принимает все большие размеры… В Севастополе выступления против отдельных чинов добровольческой армии и союзников принимают все более определенные формы. Ежедневно обстреливаются патрули и здания военных учреждений. Население продолжает вооружаться, получая оружие через рабочую дружину. Настроение их крайне большевистское»[21].
Подпольщики поставили на повестку дня вопрос о подготовке к вооруженному восстанию. В Севастополе и Балаклаве организуются военно-революционные комитеты. Созданием Балаклавского военревкома руководил Назукин.
Зимние холодные дожди и плохое питание снова вызвали обострение его болезней. Но он героически продолжал трудную и опасную работу. Созданная им в Балаклаве боевая дружина являлась наиболее сколоченной и крепкой. Сюда было переправлено единственное орудие и к нему сто снарядов, захваченные боевиками на станции Севастополь.
Крымская земля горела под ногами деникинцев и интервентов. Под руководством большевиков в ряде городов полуострова вспыхивают забастовки. Наиболее крупная из них разразилась в Севастополе в середине марта. В ней участвовало до 7000 рабочих и служащих. Примеру севастопольцев последовали трудящиеся других городов. Не только в горах и лесах Крыма, но и в городах развернулось партизанское движение.
Огромную пропагандистскую и агитационную работу большевики Севастополя и Балаклавы проводили среди матросов и солдат интервентов. За короткое время они распространили более 30 тысяч листовок на французском, английском и греческом языках[22]. На кораблях и в войсках интервентов началось революционное брожение. Оно особенно усилилось после того, как 4 апреля части Красной Армии овладели Перекопом и ворвались в Крым.
Интервенты объявили Севастополь на осадном положении. Поспешно отправляли на фронт новые войска. Но тщетно. 15 апреля, ломая сопротивление врага, полки Красной Армии подошли к Севастополю.
19 апреля над некоторыми французскими кораблями в Севастополе взметнулись красные флаги. Над бухтами загремели боевые призывные мелодии «Интернационала» и «Марсельезы». На другой день в городе состоялась крупная демонстрация французских моряков и севастопольских рабочих. Интервенты разогнали демонстрацию пулеметным и ружейным огнем, однако после этого они вынуждены были увести из Севастополя свои войска и корабли.
В эти дни Назукин выполнил еще одно сложное и опасное поручение партии. Минуя многочисленные вражеские посты и подразделения, герой-коммунист в третий раз перешел линию фронта. Встретившись в Инкермане (в семи километрах от Севастополя) с командованием Красной Армии, он подробно доложил ему об обстановке в городе, о силах деникинцев и оккупантов.
Прибыв вместе с советскими войсками из Инкермана в Балаклаву, Назукин много сил отдает организации помощи частям Красной Армии.
О бурной деятельности Назукина в это время можно судить по его докладу Крымскому областному комитету партии (в Симферополь), написанному 25 апреля. Назукин сообщал в нем:
«Военно-революционный комитет в городе Балаклаве образовался еще в период подполья и объявил себя властью 14 апреля 1919 года. Состав ревкома почти большевистский, за исключением двух членов. Город Балаклава с вступлением Красной Армии в этот район сделался опорным пунктом, и вся тяжесть снабжения Красной Армии продовольствием, фуражом и подводами выпала на означенный ревком. Иной день требовалось и выдавалось более 300 подвод.
Я прибыл в Балаклаву в самый разгар этой работы и немедленно взял на себя руководство, будучи избран председателем означенного ревкома. В первую очередь разбил всю работу по комиссариатам и отделам, что, конечно, сразу облегчило работу.
Спустя три дня я вышел из состава ревкома и взялся за организацию ячейки. В данный момент насчитывается 32 члена ячейки, среди них есть старые советские работники.
В Севастополь до сих пор пробраться не мог ввиду происходивших там военных действий, а затем переговоров. Думаю попасть туда на днях.
Вчера прочитал в ячейке лекцию. Работы невероятно много: во-первых, сотни десятин брошенных на произвол судьбы садов и виноградников, требующих немедленной обработки. Во-вторых, подготовка выборов в Совет рабочих и крестьянских депутатов. Нужно отметить громадный подъем среди рабочего населения, добрая часть которого записалась в Красную Армию.
Устроенный в понедельник, 21 апреля, митинг собрал громадное количество публики. Присутствовали пленные французы и чехословаки, все с красными ленточками на груди и с красным флагом. Выступавший чехословак пользовался огромнейшим успехом, им была устроена овация»[23].
В конце доклада Назукин срочно просил прислать в Балаклаву революционную литературу.
Интересен документ о последних днях пребывания Ивана Андреевича в Балаклаве, перед его отъездом в Симферополь. Это протокол собрания Балаклавской коммунистической ячейки от 29 апреля. В основном он посвящен празднованию Первого мая. Назукин еще возглавляет первомайскую комиссию, на собрании принимается несколько его предложений о лучшем проведении праздника. Но вот два пункта решения балаклавских коммунистов относятся непосредственно к самому Назукину. В одном из них читаем:
«По поводу сообщения о том, что тов. Назукин выдвигается на видный пост Крымской Советской Республики, а вследствие этого оставляет Балаклаву, решено просить товарища Назукина остаться в Балаклаве, если же это не удастся, то просить тов. Назукина предпочесть пост в гор. Севастополе, дабы иметь более близкую связь с Балаклавой»[24].
Как видим, балаклавцам очень не хотелось отпускать от себя полюбившегося им руководителя-коммуниста.
28 апреля в Симферополе собралась Крымская областная партийная конференция. Среди делегатов ее был и Назукин.
Единодушно одобрив решение ЦК партии об образовании Крымской Советской Социалистической Республики, конференция наметила состав Временного рабоче-крестьянского правительства. Он был объявлен на многочисленном первомайском митинге трудящихся Симферополя.
Народными комиссарами были утверждены: здравоохранения и социального обеспечения — Д. И. Ульянов (младший брат В. И. Ленина), по военным и морским делам — П. Е. Дыбенко, народного просвещения — И. А. Назукин и другие. О составе крымского советского правительства было сообщено телеграммой В. И. Ленину[25].
Делегаты конференции избрали Назукина также членом областного комитета партии и его президиума[26].
Правительство Крымской ССР приступило к работе. В его декларации, написанной при активном участим Назукина, говорилось:
«Волей революционных рабочих и крестьян Крыма и славными подвигами геройской Красной Армии буржуазно-помещичье правительство низвергнуто, и Крым объявляется Социалистической Республикой.
Отныне высшим органом власти в крае является Временное Рабоче-Крестьянское Правительство Крыма, которое считает своей задачей и первейшей обязанностью в тесном союзе с остальными советскими республиками принять активное участие в борьбе за торжество Советской власти и мировой — социалистической революции».
Дальше кратко излагалась программа правительства в экономическом и культурном строительстве, в национальной политике. «В области просвещения, — указывалось в декларации, — особое внимание будет уделяться вопросам школьного и внешкольного образования народных масс, созданию единой трудовой школы и предоставлению трудящимся доступа в средние и высшие учебные заведения».
Все бывшие царские и княжеские дворы, буржуазно-помещичьи виллы и курорты Крыма объявлялись собственностью Советского государства и передавались для организации отдыха и лечения рабочих, крестьян, красноармейцев и детей трудящихся[27].
В те дни Крым не был полностью освобожден от белогвардейцев и интервентов. Части Красной Армии, остановленные ураганным огнем англо-французского флота, оказались вынужденными задержаться на Акмонайском перешейке, соединяющем Керченский полуостров с остальным Крымом. Корабли захватчиков разбойничали также вдоль берегов освобожденной части Крыма.
Таким образом, Советской власти пришлось развертывать деятельность, по существу, в прифронтовой обстановке.
Назукин нередко отвлекался от своих прямых обязанностей народного комиссара просвещения. Он участвовал в национализации предприятий, банков, в конфискации помещичьих, монастырских и кулацких земель, в проведении весеннего сева и заготовках хлеба, в организации помощи фронту. Несмотря на это, он проводил большую работу и по комиссариату просвещения.
Одним из первых приказов комиссариата просвещения был приказ об освобождении широкого круга «неимущих граждан» от платы за обучение детей во всех школах[28].
Как и во всей стране, школьных зданий в Крыму при царизме имелось мало. Многие школы, в том числе в Симферополе и Севастополе, ютились в неприспособленных арендованных частновладельческих домах. Создание же единой трудовой школы и новых техникумов с бесплатным обучением потребовало десятки и сотни новых школьных зданий. Комиссариат просвещения находил их главным образом за счет национализации помещичьих, поповских и кулацких крупных домов.
Трогательную заботу проявлял Назукин о детях, о снабжении наиболее нуждающихся одеждой и обувью, об организации отдыха и лечения ребят, о создании сети детских площадок.
Когда встал вопрос об открытии для севастопольских ребят школы-санатория, Назукин сейчас же предложил использовать под нее имевшееся в распоряжении наркомпроса хорошее здание в Бельбек-Томаке, на берегу моря. Он писал в Севастополь: «Комиссариат просвещения вполне сочувствует идее устройства школы-интерната и всячески пойдет навстречу этому начинанию и окажет свое содействие»[29].
Мечтой Ивана Андреевича было открытие в Крыму многофакультетного университета. В короткий срок он предварительно создал два народных университета — дневной и вечерний. Для подготовки рабочих и крестьян к поступлению в будущий Таврический университет в Симферополе был организован рабфак[30].
Комиссариат просвещения много внимания уделял приобретению учебной литературы, научных и школьных пособий, тетрадей и бумаги. Во всем этом тогда ощущался самый острый недостаток.
Мало было в городах Крыма, не говоря уже о сельской местности, библиотек, читален, клубов. Комиссариат просвещения закрывал различные буржуазно-дворянские клубы, игорные дома, рестораны и их помещения передавал в распоряжение культурно-просветительных учреждений. Строго учитывались книги, имеющиеся во дворцах и виллах, в домах богатеев. Значительная часть этой литературы была передана библиотекам.
Комиссариат проводит учет различных художественных ценностей и памятников истории и культуры, которыми так богат Крым. Под государственную охрану были взяты феодосийская картинная галерея И. К. Айвазовского, историко-археологические и краеведческие музеи в Симферополе, Севастополе, Феодосии, Бахчисарае, Евпатории и Херсонесе. По предложению Назукина, правительство объявило национальным достоянием дом А. П. Чехова в Ялте. На содержание его в порядке были отпущены специальные средства. Дом был превращен в мемориальный музей великого писателя. Пожизненной хранительницей дома-музея была утверждена сестра писателя Мария Павловна Чехова[31]. Как известно, дом-музей А. П. Чехова существует до сих пор и находится в прекрасном состоянии.
В те дни Назукин писал другу в Вятку (ныне г. Киров): «Служу у его Величества Пролетариата народным комиссаром по просвещению. Моя резиденция Симферополь. Гоните к черту Колчака, а то поеду на родину и не знаю, что там делается»[32].
Назукин с радостью читал сообщения о начале разгрома полчищ Колчака под Пермью, об освобождении Кунгура, Бугуруслана и Уфы.
В это время над Крымом снова нависла грозная опасность. Белогвардейская армия под командованием генерала Деникина, сколоченная и вооруженная американскими и англо-французскими империалистами, перешла в наступление. Потопив в крови в конце мая героическое восстание керченских рабочих, деникинцы с помощью флота интервентов превосходящими силами обрушились на советские войска у Акмоная. Завязались ожесточенные бои.
Назукин активно участвует в мобилизации трудящихся на отпор врагу, в организации в городах Крыма запасных батальонов для пополнения частей Красной Армии. Не забыл он и о своей маленькой Балаклаве. С его помощью Балаклавская партийная организация направила на фронт два отряда бойцов-добровольцев, сформированных из коммунистов, комсомольцев и беспартийной молодежи[33].
Советская власть в Крыму в 1919 году просуществовала лишь 75 дней. Очень немного было времени у Назукина для того, чтобы проявить свои организаторские и административные способности на службе «у его Величества Пролетариата». И время это было чрезвычайно тревожное и трудное.
Работать приходилось в условиях обостренной классовой борьбы и тяжелой экономической разрухи. Нужно было заново создавать государственный аппарат в очень сложных условиях многонационального Крыма, ломать сопротивление скрытых врагов Советской власти и саботажников, вести ожесточенную борьбу с эсерами и меньшевиками. Тем не менее Назукин успешно справился с порученным ему ответственным участком государственной работы. В одном из документов того времени мы читаем: «На посту наркомпроса Назукин развил огромную деятельность, и обком партии признал работу его наркомата одной из лучших среди наркоматов Крымской республики»[34].
В июле деникинцы при активной поддержке американских и англо-французоких интервентов захватили весь Крым и развернули наступление на север. Вместе с другими членами крымского правительства и президиума областного комитета партии Назукин эвакуировался в Одессу, освобожденную Красной Армией в начале апреля.
Тяжело было вновь уходить из Севастополя. Вывезти удалось немногое — судов не хватало. Большинство их, в том числе боевые корабли, угнали интервенты. Они же потопили в районе Севастополя на большой глубине все подводные лодки. Среди них был и «Судак».
Ненависть к интервентам и белогвардейцам кипела в сердце Назукина. «Не уйти вам, cволочи, от жестокой расплаты, — думал он. — Мы еще вернемся в солнечный Крым, в наш Севастополь!»
В Одессе Назукин был включен в комиссию по ликвидации крымского правительства. Закончив эту грустную, в то же время кропотливую работу, он вместе с другим видным крымским партийным работником Юрием Петровичем Гавеном в августе выехал в Москву.
Путь был очень опасным. На станции Помощная в вагоны ворвались бандиты-махновцы. Грабя пассажиров, они вопили:
— Которые тут комиссары — выходи!
Назукин и Гавен были арестованы. Вместе с десятью другими пассажирами их на ночь поместили в какой-то станционный пакгауз.
— Ты, матрос, переходи к нам, — хлопая по плечу Назукина, говорили пьяные махновцы, — а твоего хромого приятеля мы расстреляем.
— Завтра поговорим с батькой, — неопределенно ответил Назукин. — Утро вечера мудренее…
Но утром арестованных в пакгаузе не оказалось. Воспользовавшись тем, что перепившиеся часовые уснули, Назукин и Гавен ушли из-под караула. Сев на товарный поезд, они продолжили путь.
Однако у Киева Назукин и Гавен попали в новую беду. Они оказались в тылу деникинской армии, уже захватившей столицу Украины и теперь рвавшейся к Москве.
Как быть? Передвижение на север поездом исключалось. Шагать в Москву пешком с сильно хромавшим Гавеном, да еще в условиях быстрого, наступления деникинцев также было невозможно.
У Гавена были в Киеве знакомые, вместе с которыми он отбывал ссылку в Сибири. Поздно вечером пошли к ним. На этот раз повезло. Выяснив обстановку, решили, что Гавен пока останется в Киеве, а Назукин вернется в Крым, на подпольную работу. Назукин шел на огромный риск — в Крыму его многие знали. Но он был непреклонен в своем решении:
— Осяду в Феодосии или Керчи, там опасных знакомых мало…
Через три дня с паспортом киевского мещанина Алексея Алексеевича Андреева Назукин уже приближался к станции Синельниково.
Назукин повторил свой старый трюк — он опять ехал в Крым… заготовлять фрукты, на этот раз для Киева. Но, не желая лишний раз испытывать судьбу, он в дороге всячески избегал проверок документов, встреч с патрулями и офицерами. Пока добрался до Джанкоя, сменил пять поездов, в том числе три товарных. И вновь радовался тому, что в свое время во флоте избежал широко распространенного среди молодых матросов увлечения татуировкой, особенно рук. Матросов деникинцы ненавидели, но подобной особой матросской приметы у Назукина не было.
Феодосия или Керчь? Феодосия была ближе, а ему не терпелось скорее приступить к работе. Кроме того, Керчь далека от других городов Крыма. И он остановился в Феодосии.
Прошла неделя. В правлении феодосийского союза металлистов появился новый делопроизводитель Алексей Алексеевич Андреев. Очень спокойный, внимательный, исполнительный. Одет очень скромно, аккуратно. Заметно лишь, что подбитое ветром пальтишко потрескивает на его широких плечах. От мобилизации в деникинскую армию освобожден по болезни: хронический ревматизм и радикулит.
Правление помещалось на Александровской улице в одной из комнат магазинного типа. Двери две: одна на улицу, другая во двор. Освобожденных работников в союзе, кроме делопроизводителя, не было. Поэтому Андреев обычно находился в правлении один. Все это очень удобно для конспирации.
Тесно переплетались две жизни. В одной, открытой, его звали Алексеем Алексеевичем, или просто Алешей, в другой, тайной — «дядей Ваней».
Назукин быстро нашел местных подпольщиков и развернул кипучую деятельность. Постепенно были установлены связи с рабочими порта, табачной фабрики, мельницы Лядского и железнодорожниками. На предприятиях появились подпольные партийные группы. Вскоре прошло совещание партийных групп, на котором был избран подпольный большевистский комитет, а его председателем — «дядя Ваня». Назукин с помощью актива организует боевые отряды, обучает их, запасает оружие и боеприпасы, налаживает связи с подпольщиками других городов и поселков Крыма, с областным комитетом партии и с партизанами, действующими в горах.
Активными боевыми соратниками и помощниками Назукина в то время были Н. Г. Краснобаев, Л. З. Придорожный (И. З. Каменский), В. И. Шибакин, И. К. Тренин, А. С. Цвелев, Е. Д. Карницкая и другие большевики. В политическую и боевую работу была широко вовлечена нелегальная комсомольская организация, которой руководили В. Корсов и М. Персов.
Участники феодосийского подполья в своих воспоминаниях с восхищением говорят о многогранной деятельности Назукина в те дни. Так, А. С. Цвелев пишет о нем: «Человек могучего телосложения, большой физической силы, выше среднего роста. С большим самообладанием. Пламенный, бесстрашный большевик. Простой, с чистым сердцем. Любил музыку, искусство».
С. М. Юдкевич вспоминает: «Очень любил детей. Говорил товарищам по подполью: «Мы-то вряд ли уцелеем. Но всегда помню, что работаем мы для нашего будущего, для детей, чтобы жили они в социалистическом обществе и имели возможность для развития всех своих способностей».
И. З. Каменский рассказывает: «Назукин любил помечтать, говорил о детях, об их будущем. Под его грубоватой и атлетической внешностью скрывалась тонкая и чуткая натура. Он очень любил музыку. Его любимой арией, которую он часто напевал, была ария Галицкого из оперы «Князь Игорь».
О том, как проводилась в условиях подполья военная подготовка боевых отрядов, сообщает в своих воспоминаниях В. С. Корсов:
«…Дядя Ваня предложил нам (с Краснобаевым) усилить военную подготовку коммунистов и молодежи, заготовлять оружие… После беседы с Назукиным боевые пятерки были объединены в два отряда, которые группировались на станции Сарыголь и мельнице Лядского. Общее руководство было возложено на Краснобаева…
Занятия начались прежде всего с обучения владению оружием — револьвером и винтовкой… Трудно было проходить обучение военному строю и ведению боя в уличных условиях. Выход нашел Краснобаев, который предложил заниматься в помещении, разбившись на 3–5 человек.
Результаты занятий быстро сказались, и к концу декабря 1919 года товарищи были готовы к выступлению»[35].
Наступил 1920 год. Разгромив в жестоких боях под Орлом и Воронежем деникинские полчища, Красная Армия перешла в наступление и, гоня врага, приближалась к Крыму. В это время под руководством «дяди Вани» в Феодосии был создан подпольный военно-революционный комитет. Назукин, узнав о том, что среди деникинских офицеров есть сочувствующие Советской власти, тайно и порознь встречается с тремя из них, осторожно и долго беседует с каждым, проверяет их очно и заочно. Убедившись в надежности двух офицеров, детально разрабатывает с ними план вооруженного захвата города и узловой станции Владиславовка (линии на Феодосию, Керчь и Симферополь).
В большинстве воинских частей гарнизона большевистская организация имела своих надежных людей. Она знала о расположении военных складов, о количестве оружия в них и о состоянии охраны. Поэтому в начале вооруженного восстания предполагалось прежде всего захватить склады оружия и раздать его рабочим города. Затем намечалось арестовать офицеров и разоружить белогвардейские части.
Условия для восстания были благоприятными. Остатки деникинской армии на Северном Кавказе доживали последние дни. В крымских белогвардейских частях и тыловых учреждениях царили разложение и панические настроения. Ярким примером этого является случай, о котором сообщает И. З. Каменский.
Однажды в лучшем ресторане города «Астория», переполненном офицерами и беглой буржуазией, кто-то по неосторожности, случайно выстрелил из револьвера. Поднялась невообразимая паника. С криками «Большевики!», «Восстание!» насмерть перепуганные офицеры, забыв о своем «рыцарском» долге, сбивая с ног женщин и штатских, бросились к дверям и к окнам в поисках спасения…
Назукин ставил перед большевиками города большую и смелую задачу: после захвата города и узловой станции Владиславовка выйти со своими боевыми отрядами по Арбатской стрелке, доходящей по Гнилому морю (Сивашу) почти до Геническа, навстречу наступающим частям Красной Армии и открыть им дорогу в Крым в обход сильных укреплений белых на Перекопе и Чонгаре. Трудно сказать, был ли ему известен исторический пример, когда в 1737 году русские войска под командованием генерала Ласси именно таким путем ворвались в Крым.
Военно-революционный комитет провел всестороннюю подготовку к восстанию, наметил день выступления. Но проникший в ряды подпольщиков провокатор предал белогвардейской контрразведке руководителей большевистской организации. Глубокой ночью в конце января Назукин был арестован.
Начались допросы, сопровождаемые избиениями и пытками.
— Ваша фамилия, имя отчество?
— Вы знаете — Андреев Алексей Алексеевич.
— А как настоящая?
— Это и есть настоящая.
— Врешь, собака! — Удар кулаком в лицо.
— Это твоя подпольная кличка «дядя Ваня»?
— Что вы? Если я дядя, то дядя Алеша…
— Ты еще улыбаешься? — Снова удар, второй, третий…
— Рассказывай все о подпольной большевистской организации, а то будет плохо.
— Ничего и никого я не знаю…
Избивали кулаками, плетями, шомполами. Назукин молчал. Загоняли ржавые булавки под ногти, подвешивали вниз головой, прижигали тело горящими папиросами, кололи штыками. Но ничто не могло сломить воли героя-большевика. Он даже не сказал врагам своего настоящего имени.
Участник большевистского подполья, рабочий феодосийской типографии И. Коганицкий рассказывает: «Контрразведка пыталась шомполами заставить его говорить о связях подпольной организации. Как передают, вся спина его была превращена в сплошную кровавую рану, но ни звука, ни стона белые звери не выбили из железного сердца «дяди Вани». И лишь для того, чтобы скорей наступил конец, он им сказал, что он «матрос Иван» и что больше никого и ничего не знает… Новые и новые пытки дали те же результаты»[36].
И. З. Каменский, сидевший в тюрьме вместе с Назукиным, свидетельствует «о необыкновенной бодрости, бившей неиссякаемым фонтаном в этом изумительном человеке и поднимавшей дух его товарищей по заключению»[37].
Тяжелые дни переживала подпольная большевистская организация. Многие ее участники разыскивались контрразведкой и вынуждены были выбраться в деревни или в горы к партизанам. Оставшиеся в городе подпольщики принимали все меры к тому, чтобы освободить Назукина и других арестованных товарищей. И. З. Каменский передал на волю план тюрьмы. Удалось подкупить помощника начальника тюрьмы Филатова. Боевой отряд готовился к ночному налету на тюрьму. Но события опередили подпольщиков.
Белогвардейское командование спешило расправиться с арестованными. Вместе с другими восемью арестованными Назукин предстал перед военно-полевым судом. В зал суда его привели из тюремной больницы. Весь в синяках и кровоподтеках, страшно усталый, изможденный, но, как всегда спокойный, с гордо поднятой головой, с обжигающим взглядом горячих серых глаз. Он не только стойко держался сам, но и подбадривал товарищей.
Судебный процесс шел при закрытых дверях и продолжался лишь один день. Председательствовал полковник Волосевич, с обрюзгшим лицом пьяницы, похожий на бульдога (по характеристике И. З. Каменского). Он вел допрос не как председатель суда, а как следователь контрразведки, запугивая и угрожая, брызгая от злобы слюной.
Подсудимые обвинялись в том, что «состояли в большевистской организации, поставившей себе целью ниспровержение существующего строя», что они, «по предварительному между собой согласию, подготовляли вооруженное восстание в гор. Феодосии, каковое преступление не было закончено по обстоятельствам, не зависящим от их воли»[38].
Все подсудимые, за исключением предателя Горбаня, виновными себя не признали. На суде стало совершенно очевидно, что контрразведке многое не известно или не ясно. Улик явно не хватало. Тем не менее приговор был вынесен, конечно, с учетом «чистосердечного сознания» Горбаня (впоследствии предатель был убит заключенными симферопольской тюрьмы). Трех обвиняемых, в том числе Назукина, суд приговорил к смертной казни, большинство остальных — к 8—14 годам каторжных работ.
До последнего предсмертного часа «дядя Ваня» выполнял свой высокий партийный долг. Когда его вели по тюремным коридорам на расстрел, он сквозь запертые двери и решетки громко говорил заключенным:
— Держитесь крепче, товарищи! Победа близка! Красная Армия идет на помощь.
— Не падайте духом, друзья! Вас остается еще тысячи, и вы закончите начатое дело[39].
По рассказу. И. З. Каменского, Назукин и на месте казни вел себя мужественно и гордо — он отказался от предложения завязать ему глаза и умер с возгласом:
— Да здравствует власть Советов!
Это было 24 февраля 1920 года.
Для большевика и смерть была партийной работой.
В некрологе о нем крымские товарищи после освобождения республики писали:
«Гибнут в бою самые яркие, самые отважные, самые сильные духом. К числу их принадлежал и Иван Андреевич Назукин — «дядя Ваня», как его звали в подполье…
Утрата его — неизмерима… И слабым утешением нам остается лишь гордость его смертью, такой же яркой и полной мужества, какой была вся его жизнь…
Его именем назван рабочий факультет в Симферополе. Этим фактом не только увековечена память борца за пролетарское дело, — в нем символ: идущая на смену старой молодая гвардия несет на своем знамени имя Назукина как идеал товарища, революционера и человека»[40].
Трудящиеся Прикамья гордятся своим славным земляком Иваном Андреевичем Назукиным. Быть такими же беззаветно преданными своей любимой Родине, великому делу коммунизма, такими же стойкими и отважными богатырями своего народа, каким был Назукин, — священный долг нашей советской молодежи.
Березниковский историко-краеведческий музей. Воспоминания М. А. Назукина о брате, л. 1.
Под красным знаменем. Сборник воспоминаний. Пермь, 1957, стр. 143.
Центральный государственный архив Военно-Морского Флота (ЦГАВМФ), ф. 482, оп. 1, д. 14, лл. 144–145, 171–171 об.
Музей Черноморского флота, фонд исторического отдела. Воспоминания М. М. Заславской, лл. 1–3.
ЦГАВМФ, ф. 183, оп. 1, д. 47, л. 2.
«Известия Севастопольского Совета», 1917, № 168.
Крымпартархив, ф. 150, оп. 150, д. 110, л. 96.
Крымоблгосархив, ф. 2242, оп. 1, д. 14, л. 25.
«Таврические известия», 1918, № 34.
«Слава Севастополя», 1959, 28 июня.
Крымпартархив, ф. 150, оп. 150, д. 977, л. 13.
Крымпартархив, ф. 150, оп. 150, д. 118, л. 13.
Балаклавская школа № 30, альбом исторического кружка «И. А. Назукин», стр. 18–19.
В борьбе за Советский Крым. Сборник воспоминаний. Симферополь, 1958, стр. 7.
Березниковский историко-краеведческий музей. Воспоминания М. А. Назукина, стр. 2.
Березниковский историко-краеведческий музей. Воспоминания Е. И. Терехина и П. В. Кузнецова.
Березниковский историко-краеведческий музей. Протоколы Усольского уисполкома №№ 77–83, сентябрь — октябрь 1918 года.
Березниковский историко-краеведческий музей, фонд «История гражданской войны», телеграмма от 24 октября 1918 года.
В. И. Ленин. Соч., т. 28, стр. 118, 131.
Центральный государственный архив Октябрьской революции (ЦГАОР), ф. 212, д. 158, л. 3.
«Красный архив», т. 28, 1928, стр. 147–148.
Крымпартархив, ф. 150, оп. 150, д. 93, л. 157.
Крымпартархив, ф. 1, оп. 3—с, д. 2, лл. 4–5.
Крымпартархив, ф. 1, оп. 3—с, д. 2, лл. 2–3.
Борьба за Советскую власть в Крыму. Сборник документов и материалов. Симферополь, 1961, с. 151.
Крымпартархив, ф. 150, оп. 150, д. 1365, л. 3.
Крымоблгосархив, ф. Р—1613, оп. 1, д. 1, лл. 60–61.
П. Н. Надинский. Очерки по истории Крыма. Симферополь, ч. 2, 1957, стр. 177.
Музей Черноморского флота, стенд № 18, № ГУ 588.
П. Н. Надинский. Очерки по истории Крыма. Симферополь, ч. 2, 1957, стр. 177.
Крымоблгосархив, ф. 23, оп. 1, д. 173, л. 10.
Крымпартархив, ф. 150, оп, 150, д. 1366, л. 12.
Борьба большевиков за власть Советов в Крыму. Симферополь, 1957, стр. 208.
Революция в Крыму», № 2, 1923, стр. 132.
Музей Черноморского флота, фонд исторического отдела. Воспоминания В. С. Корсова, стр. 2–3.
Крымпартархив, ф. 150, оп. 150, д. 1366, л. 30.
«Революция в Крыму», № 2, 1923, стр. 133.
Крымпартархив, ф. 150, оп, 150, д. 1366, л. 10.
Крымпартархив, ф. 150, оп. 150, д. 1366, л. 13; «Революция в Крыму», № 2, 1923, стр. 133.
«Революция в Крыму», № 2, 1923, стр. 131, 133.