День за днем там, где лучи солнца играют на морском берегу, сидела Жизнь.

День за днем зефир играл ее чудными волосами, и юный лик ее все смотрел в воду. Она сидела и ждала; но она не могла бы сказать, чего она ждала.

День за днем волны катились и набегали на песок и также убегали назад, унося с собой розовые ракушки. А Жизнь все ждала.

Она сидела, отражая в своих глазах солнце, и ждала до тех пор, пока усталая склонила свою голову на колена и заснула.

Вот что-то пристало к берегу, и на песке раздался скрип шагов.

Жизнь услыхала их и проснулась. Чья-то рука легла на ее плечо, и горячий трепет пробежал по всему ее телу. Она взглянула и увидала перед собой странные, широко раскрытые глаза Любви — и Жизнь узнала, кого ждала она здесь так долго.

И Любовь раскрыла свои объятия и прижала к себе Жизнь. И от этого объятия родилось создание, редкое и прекрасное! Радость; Первая Радость называлось оно.

Солнце казалось на светлой поверхности воды не так прекрасно, розовые бутоны, распускающие свои нежные лепестки для первого поцелуя с солнцем, не так румяны, как оно. Маленькое сердечко его билось часто, часто. Милое создание было так тепло и так нежно! Оно не говорило и не смеялось, но все резвилось на солнце. И Жизнь и Любовь были безгранично счастливы.

Они не говорили этого друг другу, но каждая из них в глубине своего сердца говорила себе самой: «оно будет наше во веки».

Потом наступило время — прошли ли недели, прошли ли месяцы? — Любовь и Жизнь не измеряют времени — когда милое дитя их стало другим, чем было прежде.

Оно так же резвилось и радовалось и так же лакомилось румяными ягодами, но по временам маленькие ручки его вяло опускались вниз и веселые глазки затуманивались слезами. И Жизнь и Любовь не смели смотреть друг другу в глаза, не смели спросить друг друга: «что сталось с нашим счастьем»? И только их сердца нашептывали им: «ничего, это пройдет, завтра оно опять прояснится». Но проходили дни за днями, и дитя, игравшее возле них, становилось все задумчивее и тоскливее.

Однажды Жизнь и Любовь легли и заснули; и когда они проснулись, милого создания их Радости уже не было. Только вблизи, на траве сидел какой-то маленький незнакомец с большими печальными и нежными глазами. Любовь и Жизнь не заметили его и прошли мимо, горько плача: «о Радость, наша Радость, неужели мы потеряли тебя на веки!»

Маленький странник с грустными глазами потихоньку подошел к ним, ласково взял обеих за руку и притянул их к себе; и Жизнь, и Любовь пошли дальше, ведя его с собой. Когда Жизнь в тоске опускала свой взор, она видела, как чудные глаза отражали ее слезы. И когда Любовь в безумном отчаянии вскрикивала: «Я устала, я изнемогаю. Я не могу идти далее. Свет позади нас, впереди одна тьма», — маленький розовый пальчик указывал на вершины дальних холмов, озаренные солнечным сиянием. Большие глаза были все также грустны и задумчивы и, на милых устах его играла все та же спокойная и ободряющая улыбка.

Когда же Жизнь об острые камни ранила свои ноги, незнакомец стирал кровь с ее одеяния и нежно целовал ее раны. И когда в пустыне Любовь лежала в изнеможении (ибо сама Любовь порою изнемогает), он своими маленькими босыми ногами пробегал далеко по горячему песку и даже здесь в пустыне находил воду в расселинах скал, чтобы утолить жажду Любви. Он не был в тягость им — он ничем не стеснял их, и только поддерживал их на их тяжелом пути.

Когда Любовь и Жизнь пришли в темное ущелье, где со скал висели ледяные сосульки — ибо Любовь и Жизнь проходят по удивительным, ужасным местам — когда все кругом было лед и снег и стужа, маленький странник прижимал их озябшие руки к своему теплому сердечку и согревал их и потихоньку увлекал их за собой все дальше и дальше.

Когда же они пришли в страну солнца и цветов, большие глаза его странно засветились и лицо его озарилось ясной улыбкой. Весело перебегая по мягкой траве, он собирал для них мед в дуплах деревьев и приносил его в своей ладони, черпая им воду листьями лилий, рвал цветы и плел венки на их головы и тихо, и радостно смеялся. Он трогал их своей нежностью, как бывало трогала их Радость, но ласки его были еще теплее.

Так продолжали они свое странствие и проходили по мрачным и по светлым странам, и никогда не покидал их милый и добрый спутник. Порой они вспоминали первую лучезарную Радость и тихо вздыхали про себя: найдем ли, найдем ли мы тебя опять наша Радость?

Но, наконец, они пришли туда, где восседает Мудрость, это старая странная женщина, задумчиво подпирающая своей рукой подбородок и тщательно собирающая из прошлого лучи света, чтобы озарить ими будущее.

И Жизнь и Любовь вскрикнули: «о Премудрая, поведай нам: когда мы соединились впервые, у нас было милое очаровательное создание — Радость, не омраченное ни одной слезинкой, солнечное сияние, не затемненное ни одним облачком. Как прегрешили мы, что мы потеряли его? Куда нам идти, чтобы найти его?»

И мудрая старая женщина ответила: — «если вы найдете его, откажетесь ли вы от того, кто постоянно сопровождал вас теперь?» И Любовь и Жизнь вскричали в отчаянии: «нет, нет».

«Отказаться от него? — сказала Жизнь. Кто же станет вынимать колючие шипы из моего изъязвленного тела? Кто, в минуты тяжелого, кошмара положит свои нежные ручки на мое пылающее чело и в дни холода и тьмы согреет мое озябшее сердце?»

И Любовь закричала: «лучше умереть! Без Радости жизнь тяжела, без него — невозможна. Лучше умереть, чем потерять его»!

И старая мудрая женщина ответила: «О слепцы и безумцы! То, чем вы обладали некогда, есть то самое, чем обладаете теперь. Когда Любовь и Жизнь встретились впервые, появилось на свет жизнерадостное создание — создание без печали и без тени. Но когда на жизненном пути появились тернии, когда тени сгустились, дни стали мрачнее, а ночи холоднее и длиннее, тогда понемногу оно начало изменяться. Любовь и Жизнь не хотели видеть этого, не хотели понять этого до тех пор, покуда внезапно, очнувшись, они не вскричали: „о, Боже, Боже! мы потеряли его! Где оно?“ Они не хотят понять того, что резвое дитя Радость не может остаться неизменным, следуя за ними в пустыни снега и стужи. Они не знают того, что тот, кто следует теперь за ними всюду, есть та же Радость, только выросшая и возмужавшая, верный спутник жизни, неутомимый и неустрашимый, нежный и любящий, теплый среди самых глубоких снегов, бодрый в самых знойных пустынях; имя его — Сострадание, это — истинная Любовь».

В одной долине жил охотник. Изо дня в день он охотился в лесах за дичью. И случилось однажды, что он пришел к берегу большого озера. Пока он стоял в тростнике, ожидая приближения птицы, на него упала большая тень, и он увидал в воде отражение. Он взглянул на небо, но видение исчезло. Тогда им овладело жгучее желание увидеть вновь это отражение в воде, и он стал сторожить и ждать весь день; но наступила ночь и оно не возвращалось. И он вернулся домой со своей пустой сумкой и был печален и молчалив. Товарищи его стали допытываться, какая тому причина, но он не отвечал им и сидел один, предаваясь своей скорби. Потом пришел его друг, и ему он сказал:

— Я видел сегодня то, что не видал еще никогда, — большую белую птицу, парившую на своих серебристых крыльях в бесконечной синеве. И теперь я чувствую, как в груди великое пламя пожирает меня. Это было мимолетное видение, отражение в воде, но теперь я не хочу ничего другого на свете, как обладать им.

Его друг засмеялся:

— Это был луч солнца, игравший на воде, или тень от твоей собственной головы, — сказал он, — до завтра ты забудешь о ней.

Но прошел день, другой и третий, а охотник все бродил один. Он все искал по лесам и полям, по озерам и тростникам, но не находил того, что искал. Он не стрелял больше дичи, на что была она ему?

«Что с ним?» — говорили его товарищи. «Он сошел с ума», — сказал один. «Нет, хуже того, — сказал другой, — он хочет видеть то, чего никто из нас никогда не видел: он хочет чуда». «Пойдем, оставим его», — сказали все. И он остался один.

Однажды, когда он бродил под ночною мглой, скорбя и плача, он увидал пред собой старую женщину. Она была больше и выше смертных.

— Кто ты? спросил ее охотник.

— Я — Мудрость, — ответила старая женщина, — но некоторые зовут меня Знанием. Всю свою жизнь я провела в этих долинах, но ни один смертный не видит меня раньше, чем не познает скорбь и страдание; только очи, омытые слезами, могут узреть меня, и я открываюсь только страждущим.

И охотник вскричал: О ты, жившая здесь столько времени, скажи мне, как зовут ту огромную чудную птицу, которую я видел парящей в поднебесье? Меня хотят уверить, что это было только сновидение, что я видел тень от своей собственной головы.

Старая женщина улыбнулась.

— Ее имя — Истина. Тот, кто видел ее однажды, никогда более не знает покоя. До самой смерти своей он жаждет ее.

Охотник вскричал:

— О, поведай мне, где могу я найти ее?

Но Мудрость сказала:

— Ты еще не довольно страдал, — и она скрылась.

Тогда охотник вынул из груди своей челнок воображения и намотал на него нить своих желаний; всю ночь он просидел и плел сеть. Поутру он разостлал золотую сеть по земле и бросил в нее несколько зерен легковерия, которые ему оставил его отец и которые он носил с собою в кармане. Зерна эти были как беленькие дождевики и, когда наступали на них, то из них вылетала бурая пыль. И охотник сел рядом и стал наблюдать. Первой попалась в сеть белоснежная птица с голубиными глазами и звучным голосом. Она пела: «Истина на небесах, Истина на небесах».

Второй попалась черная мистическая птица с темными прекрасными глазами, смотрящими в самую глубь души. Она пела все одно: «Бессмертие»!

И охотник взял их обеих на руки, ибо сказал себе: наверное они обе из чудной семьи истины.

Потом прилетела еще одна птица — зеленая с золотом и запела пронзительным голосом о награде после смерти.

И охотник сказал: Ты не так хороша, как первые, но все же ты тоже хороша, — и взял к себе и ее.

И прилетели еще другие разноцветные, веселые, певчие птички и клевали до тех пор, пока не осталось больше зерен. Тогда охотник собрал всех своих птиц, сделал крепкую железную клетку и посадил их в нее. И со всех сторон с песнями, с плясками стал сходиться народ и, увидев клетку, стал кричать: «О счастливец-охотник, чудо-человек. О прелестные птицы, очаровательные песни!»

Но никто не спрашивал, откуда взялись эти птицы, ни как их поймали. Они только пели и плясали вокруг них. И охотник тоже был рад, потому что говорил себе: конечно между ними должна быть и Истина. Со временем птицы потеряют перья, и я увижу ее белоснежную форму.

Но время проходило, народ все плясал и пел, а охотнику становилось все тяжелее и тяжелее на сердце. Опять он стал уединяться и тосковать, и опять ужасная жажда проснулась в его груди. Однажды, когда он был один и плакал, случилось, что он встретил Мудрость. Он рассказал ей, что он сделал. И Мудрость печально улыбнулась.

— Немало людей, — сказала она, — расставляли Истине сеть, но ни один из них не мог найти ее. Истина не может попасть в эту сеть, не может дышать воздухом этих долин. — И охотник вскричал с горечью:

— Значит, я должен сидеть здесь до тех пор, пока меня не сожрет это страшное пламя?

И Мудрость сказала:

— Слушай, и я скажу тебе, ибо ты много страдал и много скорбел: тот, кто пускается в поиски за правдой, навсегда должен покинуть эту долину суеверий, оставив в ней все, что принадлежало ему, до последнего лоскутка. Один он должен перейти в страну полного отречения и самоотвержения, должен оставаться в ней и бороться с искушениями, а когда займутся первые лучи света, он должен встать и следовать за ними в сухую пустынную страну солнца. Там перед ним встанут горы суровой Действительности; он должен взобраться на них: Истина обитает за ними.

— И он овладеет ею? Он будет держать ее в своих руках? — вскрикнул охотник.

Мудрость покачала головой.

— Он никогда не увидит ее, никогда не будет держать ее в своих руках. Время еще не пришло.

— Значит, надежды нет? — вскричал охотник.

— Слушай, — сказала Мудрость. — Некоторые уже всходили на эти горы; ступенька за ступенькой они взбирались по голым скалам и, подымаясь на те высоты, им иногда случалось находить белое серебристое перо, выпавшее из крыла Истины. И может случиться, — сказала старая женщина, подымаясь и пророчески указывая пальцем на небо, — может случиться, что когда человеческими руками будет собрано довольно этих серебристых перьев и из этих перьев будет свита веревка, а из веревки сеть, что сеть эта поймает Истину. Только Истина может удержать Истину.

Охотник поднялся.

— Я пойду, — сказал он.

Но Мудрость удержала его.

— Помни, — сказала она, — кто однажды оставляет эту долину, никогда более не возвращается. Хотя бы он семь дней и семь ночей плакал кровавыми слезами, он не может больше перешагнуть через границу. Раз переступив ее, возврата уж нет. На том пути, на который ты собираешься ступить, не жди награды. Кто идет, идет свободно, ради великой любви, наполняющей его душу. Награда его — в его труде.

— Пойду, — сказал охотник, — но скажи мне, когда я достигну гор, то по какой тропе идти мне?

— Я дочь накопленного веками Знания, — сказала старая женщина. — Я могу проходить только там, где прошло уже много людей. Только не многие взбирались на эти высоты, и каждый прокладывал себе сам свою стезю. Идущий туда, идет на свой страх; он не слышит более моего голоса. Я могу следовать за ним, но идти впереди не могу.

И Знание скрылось. И охотник повернулся и пошел к своей клетке и своими руками сломал ее железные прутья, и сломанное железо жестоко порезало ему руки. Иногда созидать легче, чем разрушать.

Потом он стал вынимать всех своих птиц, одну за другой, и пустил их на волю. Но когда очередь дошла до загадочной темнокрылой птицы, то он долго держал ее и смотрел в ее чудные, глубокие глаза, и птица испустила свой звучный и таинственный крик: «бессмертие». И он быстро проговорил: «Я не могу расстаться с ней. Я спрячу ее к себе и возьму ее с собой». И он спрятал ее на груди и прикрыл своей одеждой.

Но маленькая птичка становилась все тяжелее и тяжелее, до тех пор, покуда она не стала давить его грудь, как свинец. Он не мог двигаться с ней, не мог выйти с ней из долины. Тогда он снова вынул ее и стал смотреть на нее. «О, милая, ненаглядная, — сказал он с тоскою, — разве мне нельзя взять тебя с собой?» Он печально раскрыл руку. «Лети, — сказал он — может случиться, что одна нотка в песне Истины будет звучать так, как твой милый голос, но я никогда не услышу ее».

Печально он раскрыл руку, и птица улетела от него навсегда. Потом он достал челнок воображения, снял с него нить своих желаний и бросил ее наземь; пустой челнок он спрятал у себя на груди, ибо нит была сделана в долине, тогда как челнок достался ему из неведомой страны. И он был готов идти, но толпа обступила его с криком.

— Глупец, собака, помешанный, — кричали они, — как дерзнул ты сломать свою клетку, выпустить на волю всех своих птиц?

Охотник что-то сказал, но его не хотели слушать.

— Истина! Что такое истина? Можешь ли ты есть ее или пить? Кто когда-либо видел ее? Птицы твои были настоящие, живые! Все могли слышать их пение! О, глупец, гадина, — кричали они, — ты отравляешь воздух!

— Давайте побьем его каменьями, — кричали одни.

— Какое нам дело до него? — говорили другие. — Пусть, безумец, идет, куда хочет. — И они уходили от него. Но остальные начали собирать камни и грязь и стали закидывать его. И наконец, когда охотник был весь избит и изранен, он потихоньку пробрался в лес. Ночная мгла спустилась на долину, тени становились все гуще и гуще, а охотник все шел и шел. Наконец, он пришел к самому краю той страны, в которой завсегда бывает ночь. И он переступил через границу, и глубокий мрак окружил его. Он стал перед собой нащупывать дорогу, но ветки, до которых он дотрагивался, рассыпались и покрывали землю пеплом. На каждом шагу ноги его вязли, и из под них вылетало облако тончайшей неосязаемой пыли и обдавало ему лицо. И охотник сел на камень и закрыл лицо руками, ожидая появления света в этой стране мрака и самоотречения. И сердце его также наполнилось мраком.

Потом из болота, справа и слева, стал подыматься холодный туман и со всех сторон окутал охотника. Пошел мелкий невидимый дождь, и крупные капли стали собираться на его волосах и одеянии. Сердце его билось медленно, все члены его оцепенели. И он открыл глаза и увидел вдали два веселых пляшущих огонька. Он поднял голову, чтобы лучше рассмотреть их, и увидел, что они подходят все ближе и ближе. Они грели, светили и плясали точно огненные звездочки. Наконец, они встали против него. Из самой середины одного из них выглядывало лицо женщины с ямочками на щеках, смеющееся, окруженное золотистыми развевающимися волосами. В середине другого пламени переливались веселые журчащие струйки, пенившиеся, как вино в стакане. И оба плясали перед ним.

— Кто вы, — спросил охотник, — явившиеся ко мне в моем одиночестве и в мраке ночном?

— Мы близнецы — Чувственность и Сладострастие, — вскричали они. — Имя нашего отца — Человеческая Плоть, имя нашей матери — Невоздержность. Мы так же стары как холмы и реки, так же древни, как первый человек. Но мы не умираем.

Они засмеялись.

— О, дай мне обнять тебя, — вскричала первая, — мои руки нежны и теплы. Сердце твое замерло, но я отогрею его. О, приди ко мне!

— Я волью в тебя горячую жизнь свою, — сказала вторая, — мозг твой омертвел, члены онемели, но в них закипит сильная и свободная жизнь, дай мне оживить тебя.

— О, следуй за нами, — кричали они, — и живи с нами! Души, благороднее твоей, пребывали здесь во тьме, в ожидании, но они пришли к нам, и мы пошли к ним навстречу; с тех пор они никогда более не покидали нас. Все остальное — обман чувств, одни мы реальны, одни мы существуем. Истина — призрак; долина суеверий — фарс; земля — прах и деревья гнилы. Но мы, — дотронься до нас, — мы живы. Ты не можешь сомневаться в нашем существовании. Пощупай, сколько в нас теплоты. Приди к нам, иди с нами!

И они носились вокруг его головы и все ближе и ближе надвигались на него. Холодные капли на его лбу растекались, яркий свет резал ему глаза и ослеплял его, и замерзшая кровь его стала течь по его жилам. И он сказал:

— Зачем умирать мне в этой ужасной тьме? Они своей теплотой согреют мою замерзшую кровь.

Но в это мгновение перед ним пронесся чудный образ, который он так любил, и у него опустились руки.

Они продолжали кричать:

— Иди, иди за нами!

Но он низко опустил свою голову.

— Вы ослепляете меня, — вскричал он, — вы согреваете мое сердце, но не можете дать мне того, чего я так жажду. Я останусь здесь и буду ждать до самой смерти. Оставьте меня!

И он закрыл лицо руками и не хотел больше слушать их. Когда же он опять открыл глаза, их уже не было, и только два мерцающих огонька тихо исчезали в пространстве.

И долгая, долгая ночь продолжала свое бесконечное течение.

Все, покидающие долину суеверий, должны проходить через эту страну ночи, но некоторые остаются в ней только несколько дней, другие томятся месяцы, годы, и многие умирают в ней.

И, наконец, охотник увидел на самом горизонте слабое мерцание света; он поднялся и пошел к нему. И когда он добрался до него, он вступил в яркое солнечное сияние. И перед ним предстали могучие горы голых Фактов и голой Действительности. Они были освещены белым солнечным светом, и только вершины их терялись в облаках. И охотник увидал, что с самого подножья множество тропинок пробирается вверх по этим горам, и из груди его вырвался громкий, ликующий крик. Он выбрал самую крутую из них и стал подниматься по ней, и на скалах и горах раздалась его торжествующая песня. Страх его прошел. Предостережения были преувеличены. Было уже не так высоко и не так круто. Несколько дней, несколько недель, в крайнем случае несколько месяцев — и он достигнет вершины. И не одно только перо подымет он, нет, он соберет все перья, найденные другими людьми, сделает из них сеть и возьмет в плен Истину, он возьмет ее в свои руки, будет держать ее, будет держать ее крепко.

Он смеялся под веселым ясным солнцем и громко пел. Победа была совсем близка.

Однако, немного спустя, тропинка стала круче. Дыхание его стало тяжелее, и песня его замерла. Справа, и слева возвышались огромные голые утесы, на них не было даже ни мху, ни лишаев, и из расселин высохшей земли зияли бездонные пучины. То здесь, то там попадались ему белые кости. А вот уже и тропинка еле стала обозначаться; теперь остался только один след, но, наконец, и он затерялся. Охотник уже не пел, он прокладывал себе вперед дорогу, покуда он не дошел до огромной стены утесов, ровной, беспрерывной, тянувшейся, насколько мог охватить ее глаз. — Я высеку ступеньки в этой стене и, раз взобравшись на нее, я буду почти у цели, — сказал он себе мужественно. И он принялся за работу. Он достал свой челнок воображения и начал долбить им ступеньки. Но местами камни обсыпались, и иногда работа целого месяца скатывалась в бездну, потому что нижние ступеньки были сделаны из плохого камня. Но охотник не переставал трудиться и говорил себе: «раз поднявшись на эту стену, я буду почти у цели. Великий труд будет кончен».

И, наконец, он взобрался на самую вершину и посмотрел вокруг себя. Далеко под ним белый туман клубился над долиной суеверия, а вверху над ним высились новые громады гор. Они казались низкими прежде; теперь они были неизмеримой высоты. С вершины и до основания их окружали кряжи утесов, нагроможденные друг на друга гигантскими кругами. И над ним сияло вечное солнце.

И он испустил дикий, страшный крик. Он склонился к земле и, когда он поднялся, лицо его было мертвенно бледно. И он продолжал свой путь в глубоком молчании. Он не издавал ни одного звука. Рожденным в долинах трудно дышать разреженным воздухом гор; каждое вдыхание причиняло ему страдания и на кончиках его пальцев выступила кровь.

И достигнув следующей стены скал, он опять принялся за работу. Высота ее казалась бесконечной, и он не произносил ни слова. День и ночь раздавался стук его орудия о железные скалы, в которых он высекал ступеньки. Года протекали за годами, и он не переставал работать; но стена перед ним все так же подымалась к самому небу. Временами он молился о том, чтобы на этих голых скалах появилось хоть немного мху или лишаев, чтобы в них найти себе товарищей; но мольбы его были напрасны. И года проходили за годами; он считал их по числу ступенек, которые он выдалбливал; на каждый год их приходилось немного, совсем немного. Он больше не пел, он не говорил больше: «я сделаю то или другое», — он только работал. А по ночам, когда спускались сумерки, из пещер и расселин скал на него выглядывали странные, дикие рожи.

— Останови свою работу, одинокий человек, заговори с нами, — кричали они ему.

— Мое спасение в труде: если я остановлюсь хоть на минуту, вы все насядете на меня, — ответил он.

И они еще больше протягивали свои длинные шеи.

— Посмотри в расселины у твоих ног, — говорили они, — что там белеет? Это — кости! Такой же, как ты, отважный и сильный человек всходил на эти скалы. Но когда он взглянул наверх, он увидел, что стремления его напрасны, что он никогда не будет обладать правдой, что никогда не увидит ее, никогда не найдет ее. И тогда он лег здесь, потому что был в изнеможении. Он лег, чтобы заснуть на веки. Он сам усыпил себя. Сон — успокоение. Спящий не одинок, и руки и сердце его не чувствуют боли.

И охотник засмеялся, стиснув зубы. Он сказал:

— Неужели теперь, после того, как я вырвал из сердца все, что было у меня самого дорогого, скитался в стране ночи, поборол искушения, работал один, где никогда не раздавался голос человеческий, неужели теперь я лягу здесь для того, чтобы сделаться вашей добычей, вы, эхидны?

Он громко захохотал, и Отголоски Отчаяния исчезли, ибо смех мужественного сильного сердца наносит им смертельный удар.

Однако, немного спустя, они опять выползли и уставились на него. Знаешь ли ты, что волосы твои белы, — сказали они, — что рука твоя дрожит, как у ребенка? Видел ли ты, что кончик твоего челнока притупился, что он совсем откололся. Если только ты взберешься на следующую ступеньку, — говорили они, — это будет твоей последней ступенькой. Выше ты никогда не подымешься. И он ответил им: — Я это знаю, — и продолжал свое дело.

Старческие худые руки его плохо и неровно тесали камень, пальцы его скорчились и окостенели. Вся сила и красота этого человека исчезла.

И, наконец, из-за стены утесов выглянуло старое, высохшее и сморщенное лицо. Оно увидело, что перед ним новые цепи вечных гор вздымаются к небу и теряются в белых облаках, но дело жизни было свершено. Старый охотник сложил свои усталые руки и лег на краю бездны, у которой он проработал всю свою жизнь. Теперь, наконец, для него наступило время отдыха. Внизу под ним густой белый туман вился над долинами, и когда он прорвался в одном месте, глаза умирающего охотника увидали поля, деревья и луга, где он провел свое детство. Издалека до него доносились крики его прежних птиц и шум и песни пляшущей толпы. И ему показалось, что он слышит голоса своих старых товарищей и далеко, далеко видит свой родительский дом, озаренный солнечным светом. И крупные слезы выступили на глазах охотника.

— Те, которые умирают там, внизу, умирают не одни, — вскричал он.

Потом опять все заволоклось туманом, и он отвернулся. Я искал, — сказал он, — я упорно трудился долгие годы, но я не нашел ее. Я не отдыхал, не роптал и не видел ее. Теперь все мои силы ушли. На место, где я лягу, истощенный, придут другие люди, молодые и свежие. Они придут по следам, проложенным мною, взберутся на верх по ступенькам, высеченным мною. Они никогда не узнают имени человека, сделавшего их. Они будут смеяться над моей неуклюжей работой. Когда будут обваливаться камни, они будут проклинать меня. Но они взойдут по моей лестнице, они поднимутся благодаря моей работе! Они найдут Ее и с моей помощью! Ни один человек не живет для себя одного и ни один не умирает только для себя.

Из под морщинистых век его полились слезы. Если бы в этот час над ним в облаках появилась Истина, он не мог бы увидеть ее: мрак смерти застилал ему глаза.

Моя душа слышит радостное приближение их шагов, — сказал он, — и они взойдут, они взойдут!

Он поднес к глазам свою сморщенную руку.

И из облачного неба что-то упало и медленно стало опускаться в тихом неподвижном воздухе. Беззвучно оно упало вниз и мягко легло на грудь умирающего человека. Он пощупал рукой — это было перо. Он умер, держа его в своих руках.

Она шла по цветущим райским садам; чудный аромат цветов наполнял воздух, и она срывала цветок за цветком.

Вдруг Долг со своими бледными строгими чертами предстал перед ней и взглянул на нее. И она перестала собирать цветы, но продолжала идти среди них, улыбаясь и радуясь, и руки ее были полны цветов.

И Долг снова явился к ней и посмотрел на нее, а она… она отвернулась и пошла прочь от него.

Когда же она еще раз увидала его холодное бледное лицо, она выронила самые прекрасные цветы, которые были у нее в руках, и молча пошла дальше.

Но он опять вернулся к ней. Она испустила стон, низко наклонила голову и повернула к выходу. Но, когда она вышла и оглянулась и в солнечном сиянии увидала свои любимые цветы, она горько заплакала.

И она вышла из сада, и двери его навсегда закрылись за ней, но у нее оставались еще в руках те цветы и бутоны, которые она собрала в саду, и они распространяли свое нежное благоухание в пустыне. Но Долг неотступно следовал за нею. Снова он предстал перед нею со своим бледным мертвенным лицом; и она знала, зачем он пришел. Она раскрыла обе руки и выпустила все свои цветы, те цветы, которые она так любила, и пошла без них с сухими воспаленными глазами.

И наконец он приходит еще в последний раз. Она показывает ему свои пустые руки: ведь в них не осталось больше ничего. Но он все продолжает смотреть на нее. Тогда наконец она распахивает свою одежду на груди, достает оттуда маленький цветочек, который она схоронила там, и кладет его на землю. Теперь ей больше нечего давать…

И она пошла дальше, и серый песок пустыни вихрем закружился вокруг нее.

Есть мир на одном из далеких созвездий, и там случаются вещи, какие не случаются здесь у нас.

В этом мире были мужчина и женщина; у них было одно общее дело, они шли рука об руку и были друзьями — и это явление, которое изредка встречается и в нашем мире.

Но в этом звездном мире было нечто, чего не бывает у нас. Там был дремучий лес; деревья в нем росли так густо, что стволы их переплетались между собой и летнее солнце никогда не заглядывало в него. В этом лесу был храм. Днем все бывало спокойно; но ночью, когда загорались звезды и лунный свет серебрил верхушки деревьев и все утихало внизу, если в эту ночную пору кто-нибудь один одинешенек пробирался к храму, преклонял колена на каменных ступенях алтаря и, обнажая грудь, наносил себе такую рану, что кровь капала на ступеньки алтаря, тогда, что — бы ни пожелал преклонивший колена, желание его исполнялось. И все это, как сказано, случается там потому, что это далекий мир и что дела там часто происходят не так, как они происходят у нас.

Итак, мужчина и женщина не покидали друг друга, и женщина желала наилучшего в мире своему другу и товарищу. Однажды ночью, когда от лунного света блестели все листья на деревьях и серебрились волны на море, женщина отправилась в лес.

Там было темно; только кое-где сухие листья под ее ногами освещались маленькими пятнами лунного света; а над головой ее ветки густо переплетались. Но чем дальше она шла, тем становилось темнее и, наконец, ни один луч не проникал больше в чащу. Тогда она пришла к храму. Она преклонилась пред алтарем, но ответа не было. И она обнажила свою грудь и сделала на ней рану острым камнем, лежавшим тут же. Медленно закапала кровь на каменистые ступени, и какой-то голос сказал: «Чего ты хочешь»? Она ответила: «Есть юноша, который мне дороже всех остальных в мире. Я хотела бы ему дать наивысшее из всех благ».

Голос спросил: «какое именно»?

Девушка сказала: «Я не знаю сама, но я хотела бы, чтобы ему было дано то, что для него будет наилучшим».

Голос отвечал: «Твоя молитва услышана: он получит то, о чем ты просила».

Тогда девушка встала. Она прикрыла грудь своей одеждой и, плотно сдерживая ее одной рукой, выбежала из леса так быстро, что из под ног ее вихрем вылетали сухие листья.

Там за лесом было лунное сияние, дул тихий ветерок и на морском берегу сверкал песок.

Она побежала по ровному берегу и внезапно остановилась. Вдали на воде что-то двигалось. Она осенила глаза рукой и стала вглядываться. Это была лодка; она быстро скользила по зеркальной поверхности моря. Кто-то стоял в ней во весь рост; луна не освещала лица, но она узнала его фигуру.

Лодка быстро удалялась; казалось, что она движется сама собой; при мерцании лунного света нельзя было разобрать в точности, притом же лодка была далеко от берега, но казалось, будто у кормы сидит еще кто-то. Лодка скользила по воде все быстрее и быстрее и уходила в море все дальше и дальше. Девушка бежала вдоль берега, но не приближалась к лодке. Одежда на груди ее распахнулась, она протянула вперед обе руки и ее длинные, блестящие на лунном свете, волосы рассыпались по плечам и спине.

И она услышала подле себя голос. Он спросил ее: «Что случилось»?

Она вскричала: «Своей кровью я купила для него наилучший из всех даров. Я пришла сюда, чтобы передать ему этот дар, а он… он уходит от меня».

Голос прошептал: «Молитва твоя услышана, ему уже дано то, о чем ты просила».

Она вскричала: «Что дано ему»?

Голос ответил: «То, чтобы он оставил тебя».

Девушка остановилась и замерла.

Далеко в море лодка исчезала за чертой лунного сияния. И голос мягко спросил девушку: «Довольна ли ты»?

Она сказала: «Я довольна».

У ног ее волны набегали одна за другой и тихо разбивались о морской берег.

Однажды я проезжал по африканской равнине под палящими лучами знойного солнца. Я повел свою лошадь под мимозовое дерево, снял седло и пустил ее в засохший кустарник. Далеко кругом простиралась бурая обгоревшая земля. И я сел под дерево, потому что жара была нестерпима. Скоро тяжелая дремота овладела мною; я прислонился головой к седлу и заснул. И мне приснился странный сон.

Мне снилось, что я стою на краю пустыни и ветер со всех сторон заносит ее песком. И я увидел два огромных тела, подобных вьючным животным пустыни; одно из них лежало, распростертое на песке, а другое стояло возле него. И я, с любопытством, стал вглядываться в лежащее на песке тело, ибо заметил на его спине страшное бремя и такой слой песку, что, казалось, он образовался на нем веками. И я смотрел и дивился. И кто — то стоял молча около меня. И я спросил его: кто это огромное существо, распростертое здесь на песке? И он сказал: это женщина, та, которая в своем теле вынашивает человека.

— Почему лежит она здесь без движения, вся занесенная песком?

— Слушай, я расскажу тебе: прошли века и века с тех пор, как она лежит на этом месте и как ветер проносится над нею. Самый старый, старый человек никогда не видал, чтобы она пошевельнулась, и самая древняя книга повествует, что она лежала здесь так же и тогда, как она лежит теперь, вся занесенная песком. Но слушай, древнее самой древней книги, старее воспоминаний самого старого человека, найдены следы ее ног на Утесах Человеческой Речи, на обломках твердого камня Древних Обычаев, еще уцелевших до наших дней. Там ты найдешь следы ее ног рядом со следами того, который стоит подле нее. И знай, что она, лежащая теперь в прахе, некогда была свободна и рука об руку с ним странствовала по горам и долам.

Я спросил: почему же лежит она теперь?

Он сказал: много столетий тому назад Век мускульной силы настиг ее, когда, склонившись над своим младенцем, она кормила его своей грудью, и он взвалил на ее широкую спину бремя Покорности и привязал его крепкими узами неумолимой Необходимости. Когда же, оглянувшись на небо и на землю, она поняла, что для нее нет больше надежды, она приникла к земле под тяжестью бремени, от которого не могла освободиться, и с той поры она лежит здесь недвижно. Века проходили за веками, но узы неумолимой Необходимости не ослабевали.

И я посмотрел ей в глаза и увидел в них страшное вековое терпение. Земля под нею была омочена ее слезами и ноздри ее вздували песок.

И я сказал: пыталась ли она когда-нибудь сделать движение?

Он ответил: по временам один или другой из ее членов шевелился. Но она умна: она знает, что ей не встать, пока бремя лежит на ней.

Я спросил: отчего же тот, кто стоит подле нее, не оставит ее и не уйдет?

— Он не может, — сказал он, — посмотри…

И на земле между ними я увидал широкую связку, соединявшую их вместе.

— Пока она лежит, он должен стоять и озираться в пустыне.

И я спросил: знает ли он, почему он не может двигаться?

Он ответил: нет.

И я услышал звук чего-то треснувшего и, оглянувшись, увидал, что узы, прикреплявшие к ее спине бремя, порвались и бремя скатилось на землю.

И я спросил: что это?

Он ответил: это умер Век мышечной силы. Его убил своим ножом Век нервной силы. Неслышно и невидно он пробрался к женщине и своим ножом Механических Изобретений разрезал узы, привязывавшие к ее спине бремя. Неумолимая Необходимость сломлена. Теперь она может встать.

И я видел, что все еще недвижимая, она продолжала лежать на песке с открытыми глазами и вытянутой шеей. Казалось, что она что то высматривала на самом дальнем краю пустыни, но это что-то не появлялось. И мне захотелось знать, спит ли она, или бодрствует. И, взглянув на нее, я заметил, что тело ее дрогнуло и глаза ее засветились, как освещается темная комната внезапно ворвавшимся лучом солнца.

И я спросил: что это?

Он шепнул мне: тсс… ей пришла мысль, не может ли она подняться?

И я глядел. Она приподняла голову, и в песке я увидал углубление, в котором так долго лежала ее голова. Она взглянула на землю, потом на небо, потом на него, стоявшего возле нее, но взоры его были обращены вглубь пустыни. И я опять заметил, как трепет пробежал по ее телу и она прижалась коленами к земле так, что на них выступили жилы, и я вскричал: она сейчас встанет!

Но только бока ее вздымались и она продолжала лежать по-прежнему. Но голову свою она держала вверх, она больше не опускала ее. И стоявший около меня сказал мне: она слишком слаба. Посмотри, от долгого лежания у ней отнялись ноги. И я видел, как существо это боролось и как капли пота выступили на нем.

И я сказал: конечно, тот, который стоит около нее, поможет ей?

Но стоявший подле меня ответил мне: он не может помочь ей, она сама должна помочь себе. Пусть она борется до тех пор, пока не окрепнет.

Я вскричал: по крайней мере он не будет мешать ей! Смотри, он отходит от нее, он натягивает связку и пригибает ее к земле.

Он сказал: он не сознает, что делает. Когда она шевелится, она дергает связку и беспокоит его, так что он невольно удаляется от нее. Настанет день, когда он начнет понимать и узнает, что она делает. Пусть только она приподымется на колена, и в Тот день он приблизится к ней и с сочувствием посмотрит ей в глаза.

И она вытянула шею, и капли упали с ее лба на песок. Она приподнялась на вершок и опять опустилась.

И я вскрикнул: ах, она слишком слаба! Она не может ходить. Долгие годы лишили ее всей ее силы. Она никогда не сдвинется?

Он сказал мне: посмотри, какой свет в ее глазах.

И медленно, медленно существо это зашаталось и, наконец, приподнялось на колена.

И я проснулся. Далеко кругом расстилалась голая земля с высохшими на ней кустами. Муравьи ползали взад и вперед по красному песку, и жара стояла невыносимая. Я посмотрел на небо, вытянулся и стал размышлять о виденном сне. И под палящим полуденным зноем я опять опустил голову на седло и заснул. И я увидел другой сон.

Я видел пустыню и в ней женщину. Она приближалась издалека и шла к берегу темной реки. И берег был обрывист и высок[1]. И на нем она встретила старца с длинной белой бородой и посохом в руке, на котором было написано: «разум». И он спросил ее, зачем она пришла.

Она ответила:

— Я женщина, и ищу страну свободы.

— Она перед тобой.

— Я перед собой не вижу ничего, кроме темной бегущей реки с высоким крутым берегом и тяжелым сыпучим песком.

— А далее?

— Я ничего не вижу; только временами, когда я осеняю глаза рукою, мне на другом далеком берегу мерещатся деревья, холмы и сияющее над ними солнце.

— Это страна свободы.

— Как могу я достигнуть ее?

— К ней ведет только один путь: это — вниз по крутой и каменистой стезе труда и сквозь воды страданий. Другого пути нет.

— А моста там нет?

— Нет.

— А вода глубокая?

— Глубокая.

— А дно гладкое?

— Гладкое; твоя нога пять раз поскользнется и ты, может быть, погибнешь.

— Переправлялся ли уже кто-нибудь на ту сторону?

— Некоторые пытались.

— Есть-ли какие-нибудь следы, указывающие, где лучше можно перейти в брод?

— Они еще никем не проложены.

Она осенила глаза рукою и сказала: пойду. Но старец остановил ее:

— Тогда ты должна сбросить одежду, которую ты носила в пустыне, ибо в воде ее потянет ко дну.

И она радостно сбросила с себя плащ древних укоренившихся мнений, весь изношенный и дырявый, сняла с себя пояс, которым она так долго украшала себя, и из-под него вылетел целый рой моли.

И старец продолжал: скинь с ног своих обувь подвластности.

И она стояла почти нагая, только белое легкое одеяние облекало ее.

— Это платье ты можешь оставить на себе: в стране свободы все ходят так. Оно не тонет, оно всегда поднимается на поверхность воды.

И я увидел, что на этом одеянии на груди было написано «истина». Оно было белое, солнце нечасто светило на него, верхние платья прикрывали его.

И старец сказал женщине: возьми этот посох и держи его крепко. В тот день, когда он выскользнет из твоих рук, ты погибнешь. Ставь его перед собой и нащупывай им дорогу и там, где он не достанет дна, не ставь своей ноги.

И она сказала: я готова в путь.

Но он остановил ее: нет, подожди, что у тебя у груди?

Она молчала.

— Раскройся и дай мне посмотреть.

И когда она раскрылась, я увидал у ее груди крошечное создание, прильнувшее к ней; золотые кудри сбились на его головке, коленки согнулись и прижались к ней, а ручонки его крепко ухватились за ее грудь.

И Разум спросил: кто он и что здесь делает?

— Посмотри на его крылышки, — сказала она.

— Отними его.

— Он заснул и сосет. Я возьму его с собой в страну свободы. Он еще ребенок; я так долго, так долго лелеяла его. В стране свободы он сделается мужем. Мы будем ходить с ним рука об руку и он осенит меня своими большими белыми крыльями. Одно только слово «страсть» шептал он мне в пустыне. Я мечтала, что, может быть, в той стране он научится говорить «дружба».

— Спусти его!

— Я понесу его вот так, одной рукой, другой буду грести воду.

— Спусти его наземь. Когда ты будешь в воде, ты забудешь, что тебе надо бороться и будешь думать только о нем. Положи его наземь. Он не умрет. Когда он почувствует, что ты оставила его одного, он распустил свои крылья и полетит. Он будет раньше тебя в стране свободы. Те, которые достигают страны свободы, знают, что первая рука помощи, протянутая им с того берега, есть рука «любви». Он будет мужем тогда и не будет более младенцем. У груди твоей он не может возмужать. Спусти его, чтобы он мог вырасти.

И она отняла его от своей груди, и он укусил ее так, что кровь капнула на землю. И она положила его и прикрыла свою рану. Потом она наклонилась над ним и погладила его крылышки. И я увидел, как волосы на ее челе побелели как снег и она из молодой превратилась в старую женщину.

И она стояла на самом краю берега и вскричала:

— Зачем иду я в эту далекую страну, которую еще никто никогда не достигал? О, как одинока я, как безгранично одинока!

И Разум, этот седой старец, сказал ей:

— Тсс… Слышишь ли ты что-нибудь? Она напряженно прислушалась и сказала: я слышу шаги тысяч и десятков тысяч ног; они вышли на эту дорогу.

— Это шаги тех, которые следуют за тобой. Иди вперед. Проложи след к краю воды. Там, где ты стоишь теперь, дорога будет выровнена тысячами и сотнями тысяч ног.

И он продолжал: видела ли ты, как саранча переправляется через поток? Сначала одна спускается к воде, и ее уносит течением, за ней идет другая, затем третья, четвертая и т. д. и, наконец, из массы нагроможденных тел образуется мост, по которому переходят все остальные.

— А первые, которых уносит течение и которые навсегда пропадают без вести, тела их даже не служат мостом для переправы других?

— И уносятся течением и пропадают без вести. И что же из этого?

— И что же из этого… — сказала она.

— Они прокладывают стезю к краю воды.

— Они прокладывают стезю к краю воды… А по мосту, который будет построен из наших тел, кто перейдет?

— Весь человеческий род.

И женщина схватила посох и пошла.

И я видел, как она спустилась по крутому берегу к темной реке.

И я проснулся. Все вокруг меня было залито желтым светом заходящего солнца, и торчавшие, как пальцы, сучки белесоватых кустов так и светились. Лошадь моя мирно паслась возле меня. Я повернулся на бок и стал наблюдать муравьев, целыми мириадами сновавших по красному песку. И я подумал, что мне пора пуститься в путь — время стало прохладней. Но тяжелая дремота опять сковала мои члены, голова моя опустилась, и я заснул еще раз. И мне приснился сон.

Мне снилось, что я вижу страну, и на холмах ее рука об руку ходили свободные и счастливые женщины и мужчины. И они смотрели друг другу в глаза, и в них не было страха. И я видел, что женщины между собою тоже все держались за руку. И я спросил стоявшего подле меня:

— Какая это страна?

— Он сказал: это страна свободы.

— Я спросил: где она?

— Он ответил: на земле.

— Я спросил: когда достигнут ее люди?

— Он ответил: в грядущем.

И когда я проснулся, я увидал все вокруг себя озаренным вечерним светом; на низких холмах лежало заходящее солнце, муравьи медленно тащились домой, и чудная прохлада разлилась в воздухе. Я подошел к своей лошади, которая спокойно стояла и паслась. И солнце закатилось за далекими холмами, но я знал, что на следующий день оно опять взойдет.

У открытого окна сидела мать. До нее доносились голоса детей, игравших внизу под акациями, а жаркий полуденный воздух все больше и больше наполнял комнату. Дикие пчелы со своими желтыми от цветочной пыли лапками то влетали в комнату, то вылетали из нее, садились на ветки акаций и жужжали без умолку. Она сидела на низком кресле перед столом и что-то чинила. Из корзинки, стоявшей перед ней, она достала свою работу, часть ее упала на колена и на половину закрыла лежавшую перед ней книгу. Она шила и следила за движением своей иголки и, наконец, монотонное жужжание пчел и шум детских голосов в ее ушах слились в один неясный шепот, а иголка стала двигаться все медленнее и медленнее. И пчелы, те длинноногие, осоподобные трутни, которые не делают меду, все ближе и ближе подлетали к ее голове с громким жужжанием. Отяжелев от сна, она положила на край стола свою руку, с натянутым на нее чулком, а на руку голову. Голоса детей на дворе казались ей то близкими, то далекими и все больше и больше сливались в ее ушах; потом они совсем перестали доноситься до нее, и мать стала только ощущать своего девятого ребенка, лежавшего у нею под сердцем. Пчелы продолжали летать у нее над головой, а она, склонившись вперед, спала, и волшебный сон проносился перед нею.

Ей снилось, что пчелы все вытягивались и вытягивались и, наконец, превратились в человеческие существа, которые все время кружатся около нее. И одна из них приблизилась к ней и сказала ей: «Дай мне положить свою руку на то место, где лежит твой ребенок. Если я дотронусь до него — он будет такой же, как я».

Мать спросила:

— Кто ты?

— Я — Здоровье, — сказала она. — До кого я дотрагиваюсь, у того по жилам пробегает веселая красная кровь, тот не знает ни усталости, ни боли, для того вся жизнь — радость без печали, веселый беспрерывный смех.

— Нет, — сказала другая, — дай мне дотронуться до ребенка, ибо я — Богатство. Если я коснусь его, он будет избавлен от всех материальных забот. Он будет жить силами и кровью своих собратьев, если он захочет; и все, что соблазнит его взоры, будет у него в руках. Он не будет знать, что значит нуждаться. — И она замолкла; но дитя лежало все также тихо и без движения.

И третья сказала:

— Дай мне коснуться дитяти. Я — Слава. Я веду человека на высокий холм, где все люди могут видеть его. Когда он умирает, его не забывают, имя его гремит столетия, оно переходит из уст в уста, от поколения к поколению. Подумай только — не быть забытым в течении веков!

И мать продолжала спокойно и ровно дышать во сне, но фантастические видения обступали ее со всех сторон.

— Позволь мне дотронуться до дитяти, — сказала еще одна из них! Я — Любовь. Если я трону его, он не будет проходить один по своему жизненному пути. В дни беспросветной тьмы, когда он протянет свою руку за помощью, он встретит другую руку, которая поддержит и ободрит его. И, если все будут против него, найдется душа, которая скажет ему: я с тобой. И дитя дрогнуло в утробе матери.

Но явилось еще одно и сказало:

— Дай мне дотронуться, ибо я — Талант. Я могу сделать все, что уже было сделано. Я награждаю воина и государственного деятеля, мыслителя и политика, имеющих успех, и писателя никогда не идущего впереди своего времени и никогда не отстающего от него. Если я коснусь ребенка — ему никогда не придется жаловаться на неудачу. Пчелы летали над головой матери, почти задевая ее своими длинными тонкими лапками, а в сновидении ее из далекого темного угла комнаты выступил новый призрак с бледным лицом, глубокими морщинками, впалыми щеками и дрожащей улыбкой на устах. Он протянул к ней свою руку. И мать отшатнулась и вскричала: кто ты?

Он ничего не ответил.

Она заглянула ему в глаза и сказала: что можешь ты дать дитяти — здоровья?

Он сказал:

— Нет, в жилах человека, которого я трогаю, разгорается страшная лихорадка, пожирающая его кровь, как огонь. Лихорадка эта может быть исцелена только тогда, когда будет исцелена жизнь.

— Ты даешь богатство?

Он покачал головой.

— Когда человек, которого я трону, наклонится, чтобы поднять с земли золото, его внезапно отвлекает огонь в небе, и пока он обращает свои взоры к небу, золото выскользает из его рук и иногда другой прохожий подхватывает его.

— Славу?

Он ответил:

— Нет. Для того, кого я трону, на песке начертана стезя перстом невидимым, ни для кого. Он должен идти по этой стезе. Иногда она ведет почти к самой вершине и потом внезапно сворачивает вниз в долину. Он должен идти по ней, хотя никто кроме него ее не видит.

— Любовь?

Он сказал:

— Он будет жаждать любви, но не найдет ее. И когда он откроет ей свои объятия и захочет прижать ее к себе… тогда далеко на горизонте он увидит луч света. Он пойдет к нему. Но сокровища своего он не может взять с собой; он должен пускаться в путь один. Или когда, прижимая к своему пылающему сердцу дорогое существо, он воскликнет: «мое, мое, собственное» он услышит голос! Откажись от него, оно не твое.

— Он будет иметь успех?

Он сказал:

— Он будет терпеть неудачу. Когда он будет преследовать какую-нибудь цель вместе с другими, другие достигнут этой цели раньше него. Ибо странные голоса будут призывать его и чудный свет будет манить его к себе; и он должен будет слушать и ждать. Но самое удивительное вот что: далеко, далеко, за жгучими песками, там, где другие люди не видят ничего, кроме пустынных пространств, он увидит синее море. Над этим морем солнце вечно сияет, воды его сини, как ясное небо, а на берегах играет белая пена. Большая страна возвышается среди этого моря, и на вершинах ее гор он увидит сверкающее золото!

Мать спросила:

— И он достигнет этой страны?

Он странно улыбнулся.

Она спросила:

— Существует ли она в действительности?

Он сказал:

— Что же существует в действительной?

И она посмотрела в его полуоткрытые глаза и сказала:

— Дотронься.

Он нагнулся, положил свою руку на спящую мать и что-то тихо прошептал. Она могла расслышать только слова: «Наградой твоей будет то, что идеал для тебя будет действительностью».

И дитя под сердцем матери дрогнуло. Мать продолжала спать тем же тяжелым сном, но видения ее исчезнули. И в глубине, в самых недрах ее существа еще неродившееся дитя ее увидело сон. В его глазах, никогда не видавших дневного света, в его еще неготовом мозгу мелькнуло ощущение света, света, которого оно никогда не видало, и может быть, никогда не увидит, но который есть где-то!

И дитя получило свою награду: идеал сделался для него действительностью.

Четыре голые стены; на них изображения Христа, несущего свой крест, божественный Младенец с полустертыми чертами, Пресвятая Дева в синем и красном, римские солдаты и еще Христос со связанными руками. Крыша ее провалилась и над головой открытое небо, синее итальянское небо; дождь проточил дыры в стенах, а штукатурка с них так и обваливается. Часовня стоит одиноко, высоко, над самым концом мыса, и днем и ночью морские волны разбиваются у ее подножия. Одни говорят, что она выстроена здесь монахами, живущими там внизу на острове, чтобы они могли приносить сюда своих тяжко-больных. Другие — что проходившие по большой дороге монахи и странники выстроили ее здесь, чтобы иметь пристанище и молитвенное место. Но нынче никто больше не останавливается в часовне для молитвы, и больных сюда больше не приносят для исцеления.

За часовней пролегает старая римская дорога. Если вы взберетесь сюда совсем одни и сядете тут в жаркий, солнечный день, вам покажется, что вы слышите шаги римских солдат по мостовой, бряцание их оружия и звуки тех далеких времен, когда Аннибал со своими войсками ломился сквозь чащу и здесь еще не было никакого пути. Нынче здесь полная тишина. Кое-когда вы услышите шаги мула по камням мостовой — это крестьянская девушка проезжает верхом, сидя между своими корзинами; или увидите старую женщину, проходящую со своим узелком на голове, или человека со страшным разбойничьим лицом и дубиной в руке, поспешно проходящего по дороге. Но за всем тем часовня здесь стоит одиноко; с обеих сторон ее морские заливы и она прислушивается к прибою моря у ее подножия.

Я пришла сюда однажды в зимний день, когда полуденное солнце жарко пекло по старой мостовой. Я утомилась, и дорога казалась мне крутой. Я вошла в часовню, подошла к разрушенному окну и стала смотреть в море. Далеко, далеко за синими водами залива виднелись города и деревни, рассеянные белыми и красными пятнами по зеленым склонам гор, а горные вершины подымались в самое небо и то появлялись, то скрывались за облаками. Мне казалось, что вершины эти манят меня к себе, но я знаю, что никогда никакой мост не соединит меня с ними, никогда, никогда! И я закрыла глаза рукой и отвернулась от них. Вид их был невыносим для меня.

Я прошлась по развалинам часовни, взглянула на Христа, несущего свой крест, на божественного Младенца, римских солдат, на их сложенные руки и вышла на открытую паперть, где села на камень. У ног моих была маленькая бухта и ряд белых домиков, тонувших в зелени оливковых деревьев, а белая пена волн длинной узкой лентой окаймляла берег, и, усталая, я облокотилась на колена. Я страшно устала — усталость моя казалась мне древнее дневного жара, древнее солнцепека на камнях старой римской дороги, и я положила голову на колена и, прислушиваясь к прибою волн 300 футов подо мною и к шуму ветра в оливковых ветвях и старых сводах, я заснула. И мне приснился сон:

Человек взывал к Богу и Бог ниспослал к нему на помощь Ангела; и ангел вернулся и сказал:

«Я не могу помочь этому человеку».

Бог сказал: «Что ему нужно?»

Ангел ответил: «он убивается и кричит без умолку, что кто-то его обидел и что он хотел бы, да не может простить обидчика».

Бог сказал: «что сделал ты для него»?

Ангел ответил: «Я сделал все. Я взял его за руку и сказал ему: слушай, когда будут говорить об этом человеке дурно, говори о нем хорошо; втайне незаметным для него образом помогай ему, где можешь; делись с ним в том, что у тебя есть самого драгоценного, и постепенно, служа ему таким образом, ты почувствуешь, что обрел его душу и что ты простил его». И человек сказал «хорошо, я сделаю это». Но потом в одну темную ночь я опять услышал его вопли: «Я сделал все. Ничто не помогает. Мне не легче оттого, что я говорю о нем одно добро. И хотя бы я пролил свою собственную кровь за него, я не могу погасить ненависть в своем сердце. Я не могу простить, о Боже, не могу, не могу».

Тогда я сказал ему: «Посмотри сюда, оглянись на свое прошлое, начиная с самого детства, посмотри на мелочность и несправедливость свою, всмотрись хорошенько во все ошибки и недостатки свои и разве при свете твоей собственной жизни ты не увидишь брата во всяком другом человеке? Разве ты сам так безгрешен, что имеешь право ненавидеть»?

И он посмотрел и сказал: «да, ты прав, я тоже грешил и я прощаю собрата. Довольно, ступай — простил». И он спокойно лег и сложил на грудь руки, и я думал, что теперь он нашел мир своей душе. Но не успел я взмахнуть крыльями, чтобы подняться на небеса, как я снова услыхал на земле вопли, «я не могу простить, о Боже, не могу! Лучше умереть, чем ненавидеть. Я не могу простить»!

И я приблизился к его жилищу и во мраке встал за его дверью и слышал, как он продолжал кричать:

«Я тоже грешил, но не так. Если я когда-нибудь наносил собрату малейшую рану, я становился перед ним на колена и целовал его рану до тех пор, пока она не заживала. Я не мог допустить, чтобы чья-нибудь душа погибла из ненависти ко мне. И если кто-нибудь только воображал себе, что я оскорбил его, я перед ним падал ниц, чтобы он мог топтать меня ногами и, таким образом, видя все мое унижение, мог бы простить меня и не губить свою душу. Но о моей душе никто не заботился, никто не хотел спасти меня от погибели и не делал ни одного шага, дабы я мог простить его».

Я сказал ему: «Послушай, успокойся. Если ты не можешь, то и не прощай своего обидчика, но забудь о нем и о его обиде, забудь об этом и живи по прежнему. Может быть в будущей жизни»…

Он вскричал: «Оставь меня, что для меня будущая жизнь! Я погибаю теперь, сейчас. Я не могу видеть солнечного света, глаза мои полны пыли и глотка полна песку. Оставь меня, о, если б я мог видеть хоть еще один раз в жизни, как прекрасен Божий мир! Господи, Господи! Я не могу жить не любя, не могу жить ненавидя»!

Итак, я оставил его в воплях и стенаниях и вернулся к тебе, Господи.

И Господь сказал: «Душа этого человека должна быть спасена».

Ангел спросил: «Как спасти ее»?

Бог сказал: «Вернись на землю и спаси ее»!

Ангел спросил: «Что же мне делать»?

И Господь наклонился к ангелу и что-то шепнул ому на ухо, и Ангел распустил свои крылья и спустился на землю.

И я было проснулась, сидя на камне с опущенной на колена головой, но я была не в силах подняться. Я слышала, как ветер пробегал по ветвям оливковых деревьев и под сводами развалин — и опять заснула.

И Ангел вернулся на землю, нашел человека с ожесточенным сердцем, взял его за руку и повел на одно место.

И человек не знал, ни куда ведет его Ангел, ни что он хочет показать ему. Когда же они пришли, то Ангел закрыл своим крылом лицо человека, и когда он отвел крыло, человек увидел что-то перед собой на земле. Бог дал Ангелу власть разоблачать человеческую душу и снимать с нее все те внешние атрибуты формы, цвета, возраста и пола, которые отличают одного человека от всех остальных его собратьев, и душа эта теперь лежала перед ним такой же обнаженной, какой человек видит ее, когда он обращает внутрь себя взоры.

И они увидели пред собой все ее прошлое: крошечную зарождающуюся жизнь и детство с его нежным пушком невинности, видели, как пушок этот мало-помалу пропадал и наступала юность, и как молодая жизнь жадными губами, припала к великой чаше жизни, и как вода из нее полилась через край; они увидели все несбывшиеся надежды и те заблуждения ума и сердца, которые людьми называются грехом, и те минуты внутреннего просветления, которые людьми называются правдой, дни ее могущества и силы, когда, воспрянув, она восклицала: «я всесильна!» и дни малодушия и слабости, когда она падала на землю и распростертая лежала в прахе; они увидели все, чем могла сделаться эта душа, но чем она никогда не сделается.

И человек поник головою.

Ангел спросил его: «Что это?»

Человек ответил: «Это я, это я сам». И он сделал движение, как будто хотел прижать к себе эту душу, но Ангел удержал его и закрыл его очи.

Бог дал также Ангелу власть снимать с души те внешние атрибуты времени, пространства и обстоятельств, которые отличают одну отдельную человеческую жизнь от жизни всей вселенной.

И Ангел снова раскрыл человеку глаза и человек прозрел.

И он увидел перед собой то, что в одной маленькой капле отражает весь мир, движение самых далеких, звезд в небесном пространстве и рост кристаллов в глубине земли, куда не заглядывало око; то, что животворит зародыш в яйце и приводит в движение крошечные пальчики новорожденного младенца, что дает жизнь каждому листочку и цветку, и что пребывает одинаково в глубине необъятного моря, и на светлой его поверхности, и на горных вершинах, покрытых лишаем да мхом, и в душе человека.

И человек погрузился в созерцание. Но Ангел коснулся его своим крылом, и человек низко наклонил голову и прошептал с благоговейным трепетом: «Это Бог.»

И Ангел закрыл глаза человека. Когда же он снова открыл их, то человек увидел, что кто-то проходил мимо них. Это была душа, облеченная во внешнюю форму и принявшая образ человека, ибо Ангелу дана Богом власть облекать, как и разоблачать, души; и человек узнал проходившего.

И Ангел спросил его: «Знаешь ли ты, кто это?»

Человек ответил: «Я знаю его», и он смотрел ему во след.

Ангел спросил: «Простил ли ты его?»

Человек только сказал: «Как прекрасен брат мой».

И Ангел заглянул человеку в глаза и закрыл свой собственный лик — свет, исходивший из этих глаз, ослепил его. И он тихо засмеялся и вернулся к Богу.

А оба человека на земле стали братьями.

И я проснулась.

Надо мной синее, синее небо, а далеко внизу волны прибивают к берегу. Я прохожу в часовню, смотрю на Мадонну в синем и красном, на Христа, несущего крест, римских солдат и божественного Младенца с полустертыми чертами, и по крутой тропинке спускаюсь на большую мостовую. С обеих сторон стоят оливковые деревья с их темными плодами и светлыми листьями, а из щелей каменной стены выглядывают крошечные подснежники. Мне кажется, что пока я спала, дождь освежил всю природу. Мне чудится, что никогда еще я не видела небо и землю такими прекрасными.

Я спускаюсь по дороге, и прежнее чувство усталости и дряхлости совершенно покинуло меня.

Вот по тропинке сверху спускается крестьянский мальчик; он погоняет осла, к бокам которого привязаны две большие корзины; он выходит на дорогу и идет впереди меня. Я никогда не видела его прежде. Но мне хочется идти рядом с ним и взять его за руку — только он не понял бы, почему я это делаю.

Я видел спящую женщину. Ей снилось, что перед ней стоит Жизнь и в каждой руке держит по одному дару, в одной — любовь, в другой — свободу. И Жизнь сказала женщине: выбирай. Долго выбирала женщина, и наконец, сказала: свободу.

И Жизнь сказала ей: ты хорошо выбрала. Если б ты сказала Любовь, я дала бы тебе то, о чем ты просила и ушла б от тебя и больше никогда б не вернулась. Но теперь настанет день, когда я вернусь к тебе. В этот день ты найдешь оба дара вместе в одной руке.

Я слышал, как женщина радостно засмеялась во сне.

Однажды жил художник и он нарисовал картину. У других живописцев краски были богаче и изысканнее, картины их были искуснее. Он же писал все одной краской — это была необыкновенная, чудесная краска. И люди приходили к нему одни за другими и все восклицали в восторге: «Как хороша картина, как великолепна краска»!

Приходили к нему и художники и с изумлением спрашивали друг друга: «Откуда берет он свою краску»? Они спрашивали об этом и его, но он только улыбался и отвечал им: «Я не могу сказать вам этого», и продолжал свою работу, низко опустив голову.

И один из его товарищей поехал на дальний Восток, купил драгоценные красящие вещества и приготовил из них чрезвычайно редкую краску, но прошло немного времени, и картина его выцвела. Другой стал изучать древние книги и сделал еще более редкую и дорогую краску, но когда он употребил ее для своей картины, то она оказалась безжизненной.

А художник все рисовал и рисовал. Картина его становилась все ярче и ярче, а он делался все бледнее и бледнее. Наконец, его нашли мертвым перед его картиной, и его подняли, чтобы похоронить его останки. Товарищи его с любопытством стали заглядывать во все склянки и горшки с красками, но они не нашли в них ничего, такого чего бы не было и у них.

И, когда они раздели его, чтобы облечь его в погребальное платье, они нашли на груди его, прямо против сердца, след старой раны. Это верно была очень старая рана, не заживавшая у него во всю его жизнь, ибо края ее были толсты и тверды; но смерть, которая накладывает свою печать на все, к чему ни прикоснется, стянула края и закрыла рану.

И художника похоронили. Но люди все продолжали спрашивать себя: «откуда взял он эту дивную краску»?

И случилось так, что спустя некоторое время художника забыли; но произведение его живет и поныне.

Мне снилось, что я стояла перед престолом Всевышнего и Господь спросил меня, зачем я пришла? Я сказала, что пришла обвинить брата моего — мужчину.

И Господь спросил меня: «Что сделал он»?

Я ответила: «Он взял сестру мою, женщину, связал ее, нанес ей тяжкие раны и выбросил ее на улицу; там она и лежит распростертая. Я пришла обвинить его и просить Тебя, Господи, чтобы власть была отнята у него и передана мне, ибо руки его в крови и он не достоин власти. Мои же руки чисты».

И я показала свои руки.

Бог сказал: «Руки твои чисты. Приподыми свое платье».

И я приподняла платье, ноги мои были красны, так красны, как будто я ходила в крови.

Господь спросил меня: «Что это»?

Я сказала: «Господи, все улицы на земле полны грязи. Если бы я шла прямо по ним, я бы запачкала свое платье, а Ты видишь какое оно белое! И потому я осторожно ступаю по…».

«По чем ступаешь ты?» — спросил меня Господь.

И я замолчала и опустила свое платье. И, закутавшись с головой в плащ, я потихоньку вышла. Я боялась, чтобы меня не увидели Ангелы.

И вновь я стояла перед вратами Царства Небесного, и со мной была еще другая женщина. Мы крепко держались друг за друга, обе мы страшно устали.

Взоры наши были устремлены на врата, и Ангелы открыли их и впустили нас. Наши платья были забрызганы грязью. Мы пошли по мраморным плитам и приблизились к трону. Здесь Ангелы разлучили нас. Женщину, пришедшую со мной, они повели на верхнюю ступень, меня же оставили внизу, ибо они сказали: «Прошлый раз, когда приходила сюда эта женщина, она за собой оставила кровавые следы своих ног; мы должны были смывать эти следы нашими слезами. Пусть она останется внизу».

Тогда пришедшая со мной женщина оглянулась на меня и протянула ко мне руки и я подошла к ней и встала рядом с ней. И Ангелы, светлые Ангелы, никогда не грешившие и не страдавшие в жизни, то поднимались, то опускались подле нас, то удалялись, то приближались к нам; я думаю, что не будь мы здесь вместе обе женщины, мы почувствовали бы себя одинокими среди них, так светлы, так лучезарны были они!

И Господь спросил меня: «Зачем я пришла сюда»? Я выдвинула вперед сестру свою, дабы Господь мог увидеть ее, и Он сказал: «Как случилось, что вы здесь вместе сегодня»?

Я ответила: «Она лежала распростертая на улице и все топтали ее ногами; я нагнулась к ней, и она обняла мою шею, и тогда я подняла ее и мы встали вместе».

Бог спросил: «Кого обвиняете Вы теперь»?

Я сказала: «Мы никого не обвиняем».

Господь наклонился к нам и сказал: «Дети мои, чего же хотите вы»?

И стоявшая подле меня, сестра моя, потянула меня за руки, дабы я говорила за нас обеих.

И я сказала: «Мы пришли молить Тебя, о Господи, чтобы Ты велел нам передать что-нибудь нашим братьям, мужчинам, дабы исправились сердца их, дабы они уразумели…».

И Бог сказал: «Идите с миром и передайте им волю вашего Отца Небесного».

Я спросила: «Но в чем же воля Твоя»?

«Она написана в сердцах ваших, — сказал Господь — передайте ее вашим братьям».

И мы повернули к выходу, Ангелы пошли вместе с нами. Они пристально смотрели на нас. И один из Ангелов сказал: «Как прекрасно одеяние их»!

«Когда они вошли, мне казалось, что они покрыты грязью, сказал другой, но теперь, смотрите, это золото»!

«Нет, — сказал третий Ангел, это свет, исходящий от них»!

И мы вернулись к нашим братьям.

* * *

Сказки эти напечатаны в том порядке, в каком они были написаны автором.