Странно устроен человек. За вечной суетой, наполняющей его жизнь, он не замечает даже великого — все представляется мелочным, не стоящим внимания, но, будучи выброшен из круга суеты, он начинает замечать все, и тут уж любой пустяк волей-неволей возводится едва ли не в степень абсолюта. Здорово сказано? Еще бы! А не желаете ли поинтересоваться, к чему я завел вдруг подобный разговор? Я отвечу, выждав глубокомысленную паузу, чтобы придать своим словам ту самую весомость, какую многие принимают за мудрость и лишь редкие — за мудрствование. Я скажу тебе: мой друг, сегодня я обнаружил еще одну крохотную трещинку на потолке над моей головой, а это означает, что керамобетон, о качестве которого так много и громко кричат, вовсе не столь уж прочен и, может быть, лет эдак через двести, а может, сто девяносто восемь потолок треснет. Ай-яй-яй, какое вопиющее нарушение технологий!

Это было смешно, впрочем, не так чтобы очень. Было бы смешно, если бы не было грустно. Было бы…

Ну а здесь есть что-нибудь новенькое? Мой взгляд скользит по той части потолка, что нависла над парашей и торчащим из гладкой, словно зеркало, стены умывальником. Ничего! Все прежние трещины были на месте — а куда им деться? — а новых не прибавилось. Роняю взгляд ниже — на дверь, совершенно сливающуюся со стенами. Единственный признак того, что это дверь, — красноватый зрачок сканера, глядя на который всегда испытываешь затаенное желание замазать его чем-то липким. Но это невозможно по двум причинам. Во-первых, меня тут же заставили бы очистить его, причем собственным языком, да вдобавок лишили бы единственной в неделю прогулки. Вторая причина была еще более весомой — паек заключенных тюрьмы Сонг состоял из таких, с позволения сказать, продуктов, из которых невозможно было соорудить ни липкое, ни твердое. Даже смешанные с водой, гранулированные белковые и углеводные препараты толком не размешивались, плавая сверху отвратительной супесью. Словом, все было продумано с таким расчетом, чтобы мы, вечные постояльцы зарешеченной конюшни Совета Пацифиса, не могли получить ничего, способного превратиться в оружие. Ни твердого, ни горючего, ни липкого. Даже дерьмо, извините за такую подробность, было возмутительно жидким, словно у грудного младенца.

Ну вот мы и добрались до нашей милой старушки тюрьмы Сонг. Для тех, кому не довелось посетить сие чудесное заведение, сообщу некоторые подробности, любопытные для граждан, интересующихся таковыми. И не только для них. Кто знает, а вдруг когда-нибудь и вам доведется поселиться в этих чистеньких казематах. Как говорили: от тюрьмы да от сумы…

Итак, тюрьма Сонг. Нашему симпатичному, вросшему по самую шею домику лет сто, а может, и двести. Никто из его постояльцев не знает этого точно. Внешне Сонг выглядит безобидным розовым грибком — поганкой, выросшей посреди бесплодного поля. Но это лишь тонзура, выставленная под лучи ослепительного солнца. Она из бронированного стекла и смотрится весьма привлекательно, а если и не привлекательно, то совсем не страшно. Все остальное, то, что страшно, уходит в плоть планеты завитыми в спираль кругами ада. Их пятнадцать, и ходят слухи, что кое-что есть еще ниже. Что — никто не знает. Возможно, помойная яма, куда будут сброшены после наши иссохшие оболочки, а может, и алмазный запас Совета. Я бы лично на месте Отцов поступил именно так. Идеальная защита от грабителей. Нужно быть сумасшедшим, чтобы сунуть голову в пасть тюрьмы Сонг, пусть даже меж зубами ее будут сверкать бриллианты величиной с кулак. Кстати, такие камушки могли бы здорово скрасить серое однообразие керамобетонного скворечника, в который немедленно после вынесения приговора была засунута задница вашего покорного слуги.

Серое, серое и еще раз серое. Серое везде — пол, стены, потолок, кровать с жестким, вплавленным в пластиковый остов лежаком из пенника, все бытовые принадлежности, начиная от бумаги для подтирания задницы и кончая миской, податливо гнущейся в любом угодном вам направлении, и даже вода, струящаяся из серого краника. Не знаю, что эти подонки — употребляю данное слово только между нами, ведь мы свои люди — в нее добавляют, но и она серая. Хотя, готов допустить, что это только кажется. Что еще? Серая — естественно серая! — форма хранителей, и излучатели, словно невзначай выглядывающие из непременно расстегнутых чехлов, тоже серого цвета. И кожа на моих руках, если не обманывают глаза, и она стала серой.

Впрочем, возможно, виною всему свет. Здесь используются радоновые светильники, безжизненные, словно рыбий глаз. Их в моей камере три — цепочка тухло взирающих, немигающих зрачков. Бр-р-р! Поначалу меня дрожь пронимала, когда я глядел на них, потом ничего, привык. Ко всему привыкаешь, ко всему…

Так с чего я начал? Ах да, серое. Здесь серое все, даже настроение. И порядочки здесь серые. Охрана — на уровне серого зверства. Как будто из тюрьмы Сонг можно сбежать! Доктор Ллей, психолог, милейший человек, он посещает меня раз в полгода, чтобы осведомиться о моем настроении и сделать вывод о моем психическом состоянии, у меня есть небезосновательные подозрения, что он влияет на настроение заключенных в соответствии с пожеланиями администрации и лично начальника Толза. Так вот, доктор Ллей как-то раз — может, год, может, два назад — рассказал мне как бы по секрету, что были чудаки, которые пытались удрать отсюда. Одного нещадно исколотили хранители, так что бедолага потом недолго промучился, второго пристрелили. Если верить доктору, вторым был Тан О'Брайен. Но я бы на вашем месте не слишком доверял этой басне. Тан О'Брайен, известный больше как Космический Негодяй, не из тех парней, что позволяют себя вот так запросто пристрелить. Если ему даже и суждено было умереть, то очень хочется верить, что перед смертью он прикончил парочку подонков, ох, извините, хранителей. Нет, право, они милейшие ребята, я всегда говорю им об этом, когда представляется возможность. Остается только сожалеть, что она представляется слишком редко.

Я долго думал после визита доктора, соврал он или нет, а потом сказал себе: какая разница! Какое мне дело до того, как умер Тан О'Брайен, человек, с которым не стоило встречаться, пока он был на свободе, главное — из тюрьмы Сонг невозможно убежать. Можно сколь угодно размышлять о побеге, но воплотить замыслы в реальность — черта с два. Тюрьма Сонг держала своих постояльцев мертвой хваткой.

Сам не заметил, как присвистнул. В тот же миг зрачок в двери стал ярче. Сердце тут же затрепыхалось, забилось от тревоги. Если тебя поймают на нарушении правил, пеняй на себя. Оставят без прогулки, без дополнительного блюда в субботу и без сферосеанса в День благодарения. В крайнем случае просто намнут бока. Шуметь не дозволялось. Это было, пожалуй, наиболее тяжелым испытанием. Правда, подобные правила действовали лишь в отношении одиночников, которых в Сонге насчитывалось совсем немного. Прочие могли всласть говорить и даже петь… Я очень любил петь, пока гулял на свободе. Да, кстати, тот же Ллей сказал, что премиленькое название нашего заведения на одном из древних языков, на которых чирикали люди до появления универсала, означает что-то вроде песни. Хороша песня! Вся серого цвета…

Как ноет спина… Еще бы! Я лежал не двигаясь целую уйму времени. Правила поведения предписывали двигаться как можно меньше. Эти подонки так заботятся о моем здоровье, что постараются загнать меня в гроб с помощью гиподинамии. И ничего не поделаешь. В пенале десять на три — я, естественно, имею в виду футы — не очень-то разгуляешься. Правда, я ухитряюсь трижды в день делать жалкое подобие разминки, но кто бы знал, каких ухищрений и неприятностей это стоит. Особенно поначалу, а потом хранители смирились с моей прытью и, подозреваю, даже зауважали меня.

Для начала следует облегчиться. Поднимаюсь и со вкусом отливаю. Струя бьет в писсуар с грохотом маленького водопада, вызывая приятное чувство реванша за тот невольный испуг, что я испытал, когда зрачок сканера вспыхнул на мой нечаянный свист. Тут он бессилен. Естественный процесс ненаказуем, его не подведешь ни под какое нарушение.

Теперь можно подвигаться. Я направляюсь к двери, дойдя до нее, поворачиваю и дефилирую в обратном направлении. Эту операцию я проделываю, верно, раз пятьдесят, пока не запыхиваюсь. Тогда я ложусь на пол и начинаю отжиматься. После тринадцатого раза руки подгибаются и нос осуществляет смачную стыковку с полом. Стыковка жесткая, но в меру, случалось и хуже. Тринадцать — это совсем неплохо. В предыдущий раз меня хватило лишь на одиннадцать, а перед этим и того меньше — на десять. Хотя, надо с огорчением признать, когда я вселился в эту убогую квартирку, я мог отжаться по крайней мере раз восемьдесят. Это слегка огорчает меня, но я рад, что могу рассчитывать хотя бы на тринадцать. Могло быть и хуже.

Едва подумав об этом, я ощущаю, что мои губы расползаются в невольной улыбке. Философия идиота, стоящего у плахи и уверяющего себя, что могло быть и хуже.

А ну-ка, еще один заход!

На этот раз меня хватает на семь. Всего двадцать. Я перевыполняю дневную норму и могу рассчитывать на поощрение. В качестве такового я избавляю себя от нудных приседаний, после которых сердце начинает прыгать в неистовой пляске, а взамен решаю совершить дополнительную прогулку. Перед тем как отправиться в путь, я пью воду и ополаскиваю горячее лицо. Итак, двинулись — дорога от дома к реке.

Я ходил по ней так часто, что не сумею даже приблизительно сказать сколько. Почти каждый день на протяжении почти десяти лет я ходил на реку купаться. Я очень люблю плавать. Мне нравится то освежающее легкое чувство, когда погружаешься в воду. Я ходил плавать каждый день, а в нерабочие дни — еще и утром. Когда приходилось отлучаться из дома, я скучал по реке, мелкой, с висящей прозеленью водорослей. И теперь, когда моей отлучке конца не видно, я тоскую по ней. А вижу ее наяву, вижу во сне. Пожалуй, это самое яркое воспоминание, оставшееся у меня. Впрочем, была еще Стелла, но ее лицо подернуто ярко-оранжевым протуберанцем — отсветом от гибельной вспышки.

Я делаю первый шаг — ступенька, еще одна. Ноги ступают по ровной поверхности пола, но ступают так, словно я иду вниз по лестнице. Эта лестница каменная, скользкая и окаймлена по бокам небольшими бордюрчиками. Последняя ступенька должна быть с выбоиной — видно, кто-то из прохожих сбросил на нее с усталых плеч тяжелую ношу, а может, какой-нибудь сорванец из озорства стукнул по ней железным прутом. Я знаю об этой выбоине, но время от времени забываюсь и оступаюсь, припадая на левую ногу. В такие мгновения я всегда испытываю желание улыбнуться собственной забывчивости. Я улыбаюсь и двигаюсь дальше, на улицу.

Да, здесь шумно. Не то что в моем сером жилище. Катят энергомобили, спешат по своим, одним им известным делам прохожие. Некоторых я знаю, и они знают меня. Мы улыбаемся друг другу, а порой здороваемся за руку. Хлебная лавка Томмита на углу. Здесь всегда пахнет свежей выпечкой. От этого запаха у меня сразу же текут слюнки. Прохожу мимо, дабы не впасть в искушение, прохожу столь поспешно, что даже забываю поздороваться с Томмитом — седым крепким стариком. Он с недоумением смотрит мне вслед. Глаза его отливают серым бесцветьем.

Переулок невелик: три дома по одну сторону, четыре — по другую. В одном из них живет Лейон Бунс, мой хороший знакомый. Иногда мы ходили с ним на реку вместе. Я колеблюсь, размышляя, не зайти ли за Лейоном. Пожалуй, не стоит. Он вряд ли обрадуется, увидев меня после всего, что писали газеты. Чего доброго, он даже вызовет с перепугу хранителей.

Прохожу мимо и сворачиваю на тропинку, вьющуюся между кустов. Здесь настоящий лес — он совсем небольшой, но это не умаляет его достоинств.

В лесу растут несколько дубов, березки и мутировавший клен. Еще много кустов, в том числе и несколько сиреневых. Когда приходит пора цветения, от их аромата голова идет кругом. Да и во все другие дни прогулка по лесу доставляет мне огромное удовольствие. Здесь вкусно дышится и пахнет жизнью. Здесь не было, то есть нет ни единого кусочка серого пластика. Лишь живая, дрожащая под ветерком зелень. Я хотел бы задержаться здесь, но пенал слишком узок, чтобы можно было остановиться хотя бы на полшага. Я должен идти. И я двигаюсь дальше — к обрыву, под которым плещется река. Весело гикнув — естественно про себя, я скатываюсь вниз и подбегаю к воде. Моя рука открывает кран, выпуская струйку на свободу. Она серая, но, вознесенная волей моего воображения в поток, раскрашивается яркими живыми тонами. По поверхности скользит редкая рябь. Тихое, едва приметное течение несет вдоль берега хворостинки, бумажки и одну-единственную, гордо задравшую желтый разлохматившийся хвост стружку. Где-то вода смыла с берега земляную взвесь, и та медленно струится коричневой змейкой, покуда не оседает на дно.

Раз, два! Скидываю рубашку и брюки двумя быстрыми уверенными движениями и бросаюсь в воду. Переливающаяся серебром поверхность бурлит под шлепками ладоней. Они звучат сочно, дерзко и не боятся нарушить серую стерильную тишину — бум, бум! Глотнув воздуха, ухожу под воду и плыву так некоторое время, ощущая, как стучат молоточки в ушах. Там тоже тишина, но совсем иная — живая, умиротворяющая, под конец — давящая. Выдавив из легких остатки воздуха, взлетаю к поверхности и утопаю в солнечных лучах. Желтых, ослепляющих, переливающихся сквозь пленку струящейся с волос по лицу воды. Я сплевываю эту воду, не очень чистую, но такую сладкую на вкус, и со смехом расшвыриваю ее пригоршнями, вздымая каскады рассыпающихся капель. Еще несколько гребков, и рука мягко вонзается в придонный ил. Я быстро выдергиваю ее и по привычке нюхаю. От руки пахнет чуть приторной гнилью, ил оплывает по коже жирными разводами, словно диковинное шоколадное масло. Он источает аромат жизни, и мне смертельно хочется лизнуть его. Блаженно закрыв глаза, я вытягиваю язык к поднесенной к губам ладони.

— Ты что, спятил?

Река исчезает. Исчезает вместе с солнцем и запахом ила. Передо мной на фоне дверного проема стоит хранитель. На здоровенной серой роже его играет отвратительная ухмылка. Ах, как мне хочется въехать ему по мерзким мордасам! Но хранитель, верно, раз в десять сильнее меня, хотя и не подозревает об этом. И еще он побаивается меня, и я знаю почему.

— Бонуэр? — Он спрашивает не потому, что не знает, а потому, что так положено.

— Так точно! — Руки привычным движением падают вниз, ладонями к бедрам. Закостенелый в молчании язык немного коряво, но в общем верно рапортует: — Дип Бонуэр, заключенный Н-214!

— На выход!

Скрывая удивление, послушно шагаю вперед. Настоящее исчезает, обращаясь в прошлое. Я еще не подозреваю, вернее, не подозревал, что через несколько мгновений мне предстоит увидеть солнце.

Заключенных категории «А», к каковым отношусь я, полагается конвоировать двум хранителям. Поэтому я ничуть не удивился, когда, выйдя за дверь, обнаружил там еще одного мордоворота. Этот был, судя по всему, из новичков. Вид у него был более чем свирепый, но полусогнутая и намертво прилепившаяся к поясу, где висела кобура с излучателем, рука свидетельствовала о том, что он порядком волнуется. Еще бы! Не каждый день и далеко не каждому хранителю выпадает честь конвоировать такого заключенного, как Дип Бонуэр, то есть меня. Вот только интересно, куда мы направляемся? С утра вроде бы был вторник, и до Дня благодарения оставалось еще порядочно. Мне полагалось безвылазно сидеть в своей конуре по меньшей мере еще три дня. Что-то тут было не так…

Выяснить точно, что именно, мне не позволили. Кулак старшего хранителя весомо уперся в мою спину. Позвоночник встретил его прикосновение невольным содроганием. Вот таким же движением, сильным и уверенным, только намного более резким, хранители ломают строптивым заключенным хребет. Я не испытывал желания сдохнуть, да и вообще, признаться, не был строптивым, поэтому грозно произнесенному приказу внял моментально.

— Вперед по коридору!

Ноги сразу взяли в карьер, словно мне предстояло бороться за приз на спринтерской дистанции.

— Стоп! — крикнул хранитель. Я послушно остановился. — Бонуэр, ты что, очумел?

Медленно, дабы не схлопотать по шее, я повернул голову. Хранитель не выглядел рассерженным, хоть голос его и был неласков, он просто рисовался перед новичком.

— Нет, хранитель, — ответил я со всей подобающей почтительностью.

— Тогда, может быть, ты забыл правила?

Я быстренько вспомнил инструкции поведения заключенных. Параграф пятый, пункт четырнадцатый гласил, что заключенный категории «А» при конвоировании должен следовать между двумя хранителями. Толстомордый был прав, я дал промашку.

— Прошу прощения, хранитель.

— То-то же! Я пойду первым, ты следом, мой напарник замыкает. И не вздумай выкинуть какую-нибудь шутку! Ты меня знаешь…

По правде говоря, я его совсем не знал, но шутить с таким мордоворотом не хотелось даже такому отъявленному мерзавцу, каким был я.

— Я все понял, хранитель. Я…

— Заткнись!

Подонок в сером комбинезоне был опять прав — я слишком много болтал, намного больше, чем положено заключенному. Но что поделать! Человеку, который не вымолвил ни единого слова целых два дня, хотелось поговорить. Я кивнул, показывая, что согласен молчать. Ради прогулки я был готов на все, даже на то, чтобы молчать. Размять ноги — это так здорово!

Старший кивнул напарнику и медленно двинулся вперед. Я, как и положено, направился за ним. Позади мягко ступал второй хранитель. Он выглядел так, словно у него бесповоротно поехала крыша, и, признаться, у меня засосало под ложечкой от мысли, что он может выкинуть. Я вовсе не испытывал желания схлопотать в задницу раскаленный импульс. Мне не приходилось слышать, чтобы подобная терапия кому-то пошла на пользу.

И потянулся коридор — широкий, совершенно пустой и, естественно, серый. Громадная четырехугольная труба с выпуклыми, причудливой формы сканерами, каждый из которых неотрывно следил за одним из моих собратьев по несчастью. Я ощутил глухую ненависть к этим приборам. Ух как их я ненавидел!

Широченная спина хранителя закрывала обзор, и потому я не заметил, как впереди выросла полупрозрачная стена, за матовой поверхностью которой маячила размытая фигура.

— Встань здесь!

Я повиновался.

Из стены высунулось круглое рыльце сканера. Я стоял не шевелясь, давая возможность обследовать себя. Меры предосторожности, применяемые к заключенным в тюрьме Сонг, право, выходили за границы здравого смысла. Хотя, с другой стороны, от ребят, подобных вашему покорному слуге, можно ждать чего угодно.

Негромко зажужжал зуммер, и стена подалась влево, освобождая проход. Стоящий за нею хранитель с нескрываемым любопытством обшарил меня взглядом. Ему нечасто приходилось видеть заключенных категории «А». После смены этому парню будет что рассказать друзьям за кружкой дрожжевого пива.

Шедший впереди хранитель замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Шагнув в сторону, он указал на цилиндр подъемника:

— Встань здесь!

Очередная проверка. Я послушно замер с уже привычным чувством догола раздетого идиота. Появился еще один сканер, и меня вновь просветили до последнего куска дерьма в прямой кишке. Затем раздался звуковой сигнал, и цилиндр мягко повернулся вокруг собственной оси, раскрывая свое нутро, которое делилось прозрачной перегородкой надвое.

— Левая! — коротко бросил старший. Левая так левая, мне было все равно. Я вошел в подъемник, оба мордоворота расположились в соседней секции. Кабинка медленно повернулась, глухо чмокнули стопоры. Едва заметно качнулся пол. Мы поднимались. Зачем? Ответ на этот вопрос ждал впереди, а покуда не следовало ломать голову. Тоненько пощелкивал зуммер, отмечая уровни. Я насчитал пятнадцать щелчков, прежде чем пол под ногами качнулся. Кабинка медленно развернулась в обратную сторону, и тут я зажмурился от ослепительного света, кнутом хлестнувшего по глазам.

Мама родная! Как здесь было светло! Я стоял и моргал, глаза, свыкшиеся с серой тусклостью, отказывались смотреть на бездонный океан света.

— Выходи!

Голос был другой и звучал почти истерично. Видно, младший хранитель решил выказать свое рвение.

— Подожди, пусть освоится.

«Дорогой мой мордоворот! — отчего-то едва не растрогался я. — В тебе еще осталось что-то человеческое!»

Отерши ладонью проступившие слезы, я несмело шагнул вперед. Передо мной расстилался все тот же коридор, но расцвеченный яркими красками. Под проникающими через стеклянные панели солнечными лучами пластик окрашивался в самые невероятные оттенки: зеленые, синие, розовые, алые. Они были блеклыми, едва заметными, но мне, совершенно отвыкшему от света, казались ослепительно яркими. Если добавить к этому, что на полу лежала зеленая дорожка, можете представить мой восторг — восторг слепца, вдруг обретшего зрение.

Море красок, неестественно сочных, ярких, почти. осязаемых. Я упивался яркоцветьем, жадно впитывал его всеми фибрами души и тела. То были восхитительные мгновения, совершенно завладевшие мной.

Старший хранитель, по-видимому, понимал, что испытывает в этот миг заключенный Н-214. Его проинструктировали, что подобные мне подонки больше похожи на пни, но это был человек, знавший, как. невыносимо душит серый цвет, и научившийся не все сказанное воспринимать как истину. Он дал мне возможность окунуться в буйноворот красок с головой, затем дождался, когда я вынырну, и уже после этого подтолкнул меня словом, невольно смягчая голос:

— Вперед, по коридору.

Мне показалось, я рассмотрел в глазах хранителя тщательно скрываемое участие. Сглотнув застрявшую в глотке слюну, я кивнул и сделал первый шаг.

Дорожка приятно пружинила под ногами. Точно так же пружинит оттаявшая земля, покрытая сочной щеточкой проклюнувшейся травки, чьи усики так трогательно и беззащитно колышутся под порывами ветра. Воздух был светел и оттого казался по лесному свежим. Я знал, что это иллюзия. Отфильтрованный в отстойниках, обогащенный кислородом, воздух и впрямь был чист, но с привкусом серой выхолощенности, царствовавшей в тюрьме Сонг. Некий иллюзорный вкус придавал ему солнечный свет. Вкус был обманчив, но я был согласен обманываться. Я был счастлив. Мелькнул синий кружок на стене, непонятно по какой причине здесь объявившийся. Я весело подмигнул ему и уткнулся взором в широченную спину хранителя, за правым плечом которого в этот миг обозначилось неясное движение.

— К стене! — отрывисто рявкнул, полуобернувшись, старший.

Я чуть замешкался, и тогда его напарник помог исполнить приказание, впечатав мою физиономию в прогретый солнцем пластик. Двести пятьдесят фунтов мяса, наполненные тяжестью и силой. Я не мог даже пошевелить пальцем. С отвращением втягивая затхлый, столь знакомый запах пропитанной серостью стены, я осторожно скосил глаза. Поверхность, к которой меня прилепили, была идеально ровной, почти зеркальной, что позволяло без труда разглядеть в ней замутненное серым отражение неспешно приближающегося к нам человека. Я увидел внушительных размеров фигуру с дугообразными плечами и полным отсутствием шеи. Лица я не видел, но, судя по остальному, оно было отнюдь не изможденным.

— Кто это? — поинтересовался хриплый голос, напитанный начальственными интонациями.

— Заключенный Н-214, категория «А», господин блокляйтер! — бодро отрапортовал старший из хранителей.

— А, еще один подопытный кролик! — Голос презрительно фыркнул. — Пустая затея! — После этого он не преминул поделиться впечатлением о моей скромной персоне: — И какому идиоту пришло в голову выдернуть из камеры такого дохляка!

Должно быть, после тюремной диеты я и впрямь не внушал уважения.

— Он очень опасный преступник, господин блокляйтер! — вступился за мою поруганную честь хранитель.

Ответом было задумчивое хмыканье, за которым спустя мгновение последовали две короткие фразы:

— Может быть! Ладно, ступайте!

Фигура колыхнулась и исчезла из поля зрения, оставив после себя запах хорошего дезодоранта и жареного мяса. Впрочем, относительно последнего я не был уверен. Признаться, я основательно подзабыл, как пахнет настоящее мясо.

— Шевелись!

Две пары сильных рук отодрали мою расплющенную плоть от поверхности стены и придали ей должное направление.

И вновь бесконечно пустой коридор, куда менее яркий, чем показалось поначалу. Краски заметно поблекли, и все теперь виделось серым или почти серым. Даже дорожка под ногами цвела жухнущей листвой. И свет, льющийся сверху, был неживым. Он горячил кожу, но не палил ее с буйством солнечных стрел.

Спина хранителя, увенчанная обритым шаром-головой, монотонно колебалась перед глазами, сзади доносилось вкрадчивое дыхание второго. Его скрюченные от напряжения пальцы наверняка лежат на рукояти излучателя! Внезапно мною овладела апатия. Прогулка уже не радовала, а раздражала. Какого черта этим идиотам взбрело в голову выдернуть меня из уютной камеры! Кому нужен такой длинный коридор! Отвыкшие от нагрузки ноги начали ныть, во рту пересохло. Мне захотелось кашлянуть, но я не рискнул и загнал образовавшийся в горле комок в желудок. В этот миг спина хранителя дернулась и резко переместилась вправо. Невольно сбившись с ноги, я повернул следом за провожатым.

Ого! Здесь можно было присвистнуть, хотя тюрьма Сонг и не поощряет свист. Но место, где я очутился, никоим образом не напоминало тюрьму. Оно скорее походило на вестибюль межгалактической корпорации. Настоящее дерево или очень правдоподобная имитация, громадные зеркала, ловящие каждое движение, небольшие уютные креслица в промежутках между ними, ваза с цветами и даже стеклянная струйка фонтанчика, вырывающаяся из чаши, обложенной неправильной формы камнями. Очень живописное зрелище. Мои глаза разбежались, и я не сразу заметил дверь, хотя именно она была здесь главной.

Громадная, черная — не говорящая, а прямо-таки вопящая о своей несокрушимости. По обеим сторонам двери возвышались два гориллообразных типа, облаченных в зловещего вида пятнисто-багровые комбинезоны. То были парни из внешней службы. Мне доводилось сталкиваться с ними прежде. Не скажу, что та встреча была для меня приятной, да и вряд ли общение с тупыми мальчиками шести с половиной футов ростом и с обритыми затылками могло доставить удовольствие. В их функции входило этапирование заключенных, и, надо заметить, они не слишком церемонились со своими подопечными. Мое сердце суматошно заколотилось. Неужели переводят? Но куда? О каких опытах и кроликах болтал тот тип в коридоре? Что, черт возьми, все это означает?!

Никто не ответил, мне хватило благоразумия не задавать свои вопросы вслух. Лучше подождать, тем более что ожидание обещало быть недолгим.

Старший из хранителей остановился, я сделал то же самое. Мое лицо покрылось испариной, кожа зудела.

— Кто?!

— Н-214! — отчеканил хранитель.

Один из багровопятнистых извлек из кармана небольшую табличку. Я едва сумел спрятать улыбку. Оказывается, эти дебилы умеют читать! Маленькие глазки прыгнули вверх и уперлись в мое лицо, я поспешил придать ему тупое выражение. Они изучали мою скромную персону с тупой обстоятельностью сканера. Наконец охранник разлепил губы.

— Проходи! — велел он.

Дверь распахнулась, и я ступил в неизвестность.

Как сами можете догадаться, первое, что я сделал, избавившись от назойливой опеки хранителей, так это почесал голову. Я запустил пальцы в покалывающий ежик волос и сладострастно прошелся по коже от лба до темени. После этого я огляделся.

Я находился в небольшом овальном помещении, разделенном прозрачной перегородкой надвое. Значительную часть помещения занимал массивный черный стол, также расчлененный пополам. За столом восседал весьма примечательной наружности господин. Он был невысок, толст и совершенно лыс, отчего походил на довольного жизнью поросенка, неизвестно с какой целью нацепившего на нос очки. Поросенок добродушно улыбался. Я тоже на всякий случай растянул губы. Какое-то время мы изображали взаимную радость по случаю лицезрения друг друга, потом толстяк указал на кресло, стоящее по мою сторону стола, приглашая сесть.

Если судить по роскошному, явно на заказ пошитому старомодному костюму, меня удостоил посещением тип из Совета Свободных. Это означало, что сейчас мне будут читать долгую и нудную проповедь. Иных предположений не возникало. Мое дело пересмотру не подлежало, амнистия на меня не распространялась, никаких новых провинностей я за собой не числил, а заслуг перед обществом просто не имел. Так что оставался лишь вариант с проповедью. Это было не самое лучшее, что можно придумать, но далеко и не самое худшее. По крайней мере хоть какое-то развлечение. Для человека, изо дня в день видящего лишь серые стены, оно было совсем не лишним. Поэтому я с живостью уселся в кресло и, немного поколебавшись, закинул ногу на ногу. Хранителей поблизости не было, сканера я тоже не приметил, так что мог позволить себе быть в меру развязным. Тем более, что терять мне было нечего. Словно прочитав мои мысли, толстяк улыбнулся. Он сделал незаметное движение, и под потолком вспыхнула лампа, заключившая меня в яркий круг света. Не слишком приятное ощущение — быть кроликом в прицеле охотника. Но правила игры устанавливал не я.

— Добрый День, господин Бонуэр!

Я кивнул, соглашаясь, что день и впрямь не самый скверный.

— Позвольте представиться, меня зовут Версус. Арчибальд Версус. Вер-сус! прибавил он, четко разбив свое имя на слоги.

Я ничего не имел против его имени, хотя, если честно, оно показалось мне уродливым. Вер-сус — что-то пакостное послышалось мне в сочетании этих двух слогов.

— Я полномочный представитель трансгалактической Корпорации Иллюзий. Полагаю, вам приходилось слышать о ней.

Я вновь кивнул.

— У меня есть к вам деловое предложение.

Я почти успокоился, но после последних слов господина Версуса насторожился. Успокоился по той причине, что толстяк явно не принадлежал к числу тех, кто приносит неприятности. Повод же для настороженности заключался в том, что мной интересовалась Корпорация Иллюзий. Само сочетание слов Корпорация Иллюзий — вызывало невольное уважение у любого обитателя Пацифиса. Корпорация Иллюзий безраздельно господствовала в сфере внешней информации и имела вес, сопоставимый разве что с возможностями Корпорации Кольца или Синдиката Недр. Ежегодный оборот, исчисляемый суммой с двенадцатью нолями. Но чем мог привлечь Корпорацию Иллюзий я, заключенный Дип Бонуэр, обреченный до конца дней радовать своим присутствием тюрьму Сонг? Что-нибудь вроде субботнего шоу «Мама, как жаль, что ты родила негодяя» или покаянной исповеди в духе отца Ггоддла? Скучно, приятель! Я с трудом подавил вдруг возникшее желание зевнуть. В подобных фарсах я участвовать не собирался.

Толстяк воспринял мою кислую мину как недовольство затянувшейся паузой и поспешил продолжить речь.

— Я хочу предложить вам принять участие в игре, — сообщил он, поблескивая круглыми стекляшками очков и улыбаясь.

Я кашлянул, заталкивая внутрь скопившуюся в. глотке слюну.

— В какой игре?

— Это новое шоу, задуманное нашей Корпорацией. У него еще нет официального названия. Окрестим его условно… — Толстяк на мгновение задумался. — Скажем, «Башня». Вам нравится «Башня», господин Бонуэр?

— Какая мне разница! — Я потянулся вперед и лениво поскреб левую лодыжку. — Значит, вы хотите, чтобы я участвовал в вашей игре?

— Совершенно верно.

— Ничего не выйдет.

— Почему? — Толстяк явно не ожидал от меня столь быстрого отказа. — Вы не хотите?

— Хочу или нет — не в этом дело. Вы изволили забыть, что я — заключенный! А как таковой я не могу принимать участия ни в каких мероприятиях, выходящих за рамки тюремного режима.

Представитель Корпорации Иллюзий оживился:

— Пустяки! Это мы возьмем на себя. Корпорация все уладит. Что скажете теперь?

— Тогда другое дело. — Я подумал, что поразвлечься будет совсем нелишне. А что я должен буду делать?

Толстяк расплылся в улыбке:

— Почти ничего. Точнее, вам предстоит делать то, чем вы занимались всю свою жизнь, — убивать.

Признаться, я невольно вздрогнул:

— Шутите?

— Нисколько. Вы будете убивать и ничего более!

Ничего себе предложение — убивать! Я заерзал, устраивая поудобнее вдруг занывшую задницу:

— Поясните-ка.

Представитель Корпорации кивнул и принялся рассказывать, разбрызгивая мелкие капельки слюны:

— Суть игры заключается в том, что определенное число людей, скорей всего двенадцать, будут сражаться друг с другом. За всем этим будут следить миллионы Зрителей. Игроками станут заключенные. Победит тот, кто уцелеет. Он получит щедрую награду.

Обещание «щедрой награды» меня развеселило. Чем можно прельстить заключенного тюрьмы Сонг? Дополнительной пайкой? А может, лишней прогулкой в неурочный день?

— Какая награда, позвольте узнать? — спросил я, заранее готовый расхохотаться в жирную физиономию этого коммивояжера, торгующего смертью.

— Свобода и деньги.

— Свобода? — переспросил я. Мне почудилось, что я ослышался. Сердце суматошно запрыгало в груди.

— Именно, дорогой господин Бонуэр! Свобода — это было так далеко и нереально. Она была в далеком прошлом, и ее не было в будущем. Я уже перестал мечтать о свободе. Свобода…

— Ну как? — поинтересовался толстяк, самым беспардонным образом прерывая мои раздумья.

— Заманчиво, — признался я. — Но хотелось бы узнать об этом поподробней. Каковы правила игры, кто будет моим противником, почему, наконец, вы обратились со своим предложением ко мне?.

— Ответ на ваш последний вопрос, Бонуэр, очевиден. Вы — человек, умеющий убивать, и потому Корпорация остановила свой выбор именно на вас. Вашими противниками по игре будут такие же убийцы, разве что чуть менее известные и не столь беспощадные. Что же касается правил, я могу рассказать о них лишь в самых общих чертах. Это первая игра, так сказать, пробный шар, проект только зарождается, и Корпорации хотелось бы избежать утечки информации. Вы меня понимаете?

— Не совсем. — Я усмехнулся. — Кому и как я могу проболтаться?

Представитель Корпорации замялся, но тут же нашелся с ответом. Насколько я имел возможность убедиться, сей господин был увертлив, как угорь, прыгающий на политой маслом сковородке.

— Допустим, вы ненароком или умышленно обмолвитесь об услышанном сокамернику, тот…

Тут толстяк выстроил целую схему, чем развеселил меня до колик в животе. Этот придурок представления не имел о той жесточайшей системе изоляции, какая существовала в тюрьме Сонг. Я дал ему выговориться, после чего бросил:

— Чушь! Но поговорим о другом. А вы подумали, как отнесется к вашей затее Совет, если станет известно, что некая Корпорация принуждает людей к убийству?

Толстяк остался невозмутим:

— Ну, во-первых, мы никого не принуждаем. Вы действуете по доброй воле. Никто не вправе заставить вас принять участие в игре, но, дав согласие, вы уже не можете отказаться. Каждый, кто даст согласие, поставит свою подпись под официальным договором-соглашением, согласно которому он передаст право на распоряжение своей жизнью Корпорации Иллюзий и откажется от любых претензий к Совету Свободных в случае преждевременной смерти в рамках срока, который будет ограничен шестью часами означенного дня, а именно тем периодом, когда будет проводиться игра! — Представитель Корпорации выдал эту фразу на едином дыхании и едва не подавился последним словом. — Во-вторых, о каких людях идет речь? Кого вы называете людьми? Себя? Себе подобных? Ну какие же вы люди?! Вы преступники. Мы имеем дело не с людьми, а с преступниками, осужденными за убийство, иначе — с убийцами. Человек и убийца — это не одно и то же. Конечно, мы бы не посмели сделать подобное предложение добропорядочному гражданину, ведь подобное противоречит нормам, какими живет общество. А с убийцей дело обстоит гораздо проще. Вы уже убивали, убийство не является для вас чем-то необычным, а значит, мы не привносим значительных изменений в вашу психику — единственное, что можно было бы поставить нам в вину. И наконец, что касается Совета. Чтобы у вас не было глупых иллюзий на этот счет, скажу, что Совет Свободных официально одобрил наш проект и разрешил провести пробную игру. Пока, правда, одну, но лично у меня нет сомнений, что последуют и другие. Вижу, вы удивлены?

Я кивнул. Толстяк немного помолчал, а потом решил пооткровенничать:

— Мне рекомендовали вас как умного человека, поэтому я расскажу вам то, о чем вообще-то не должен был говорить. Полагаю, вам не хуже, чем мне, известно, что психология человека основана на насилии. Это естественно и не требует доказательств. Человек всего достигал насилием — убивал, чтобы стать сильным, грабил, чтобы стать богатым, овладевал женщиной, чтобы иметь достойное его потомство. Так было очень долго, на протяжении всей эпохи, которую мы именуем дикостью. Чего уж лицемерить, насилие — нормальное проявление человеческого естества. Нашему обществу с огромным трудом удалось искоренить его, переориентировав человека на иные… — толстяк на мгновение задумался, подбирая слово, — скажем так, ценности. Это далось очень нелегко, но мы справились, поставив любое насилие вне закона и создав действительно свободное общество. Однако и оно не лишено некоторых недостатков. В частности, речь идет о том, что насилие нет-нет да прорывается наружу. Ваш случай — лучший тому пример. Потому общество обязано поставить перед собой задачу раз и навсегда покончить с подобными негативными явлениями. Если уж оно неспособно искоренить насилие совершенно, следует запрятать его так глубоко в тайники сознания, чтобы оно никогда не смогло оттуда выбраться. А как это сделать?

Я пожал плечами, испытывая тоску от услышанного. Меня все же осчастливили проповедью. У представителя Корпорации, истолковавшего мой жест по-своему, он вызвал прилив воодушевления.

— Страх! — горячо воскликнул он. — Страх — лучшее средство против насилия. Страх перед расплатой, страх перед ответным насилием! Не стану спорить, общество весьма сурово наказывает тех, кто нарушил правила поведения. Тюрьма самое ужасное место, какое только можно себе вообразить! Попасть сюда — суровая кара! Но для того чтобы осознать это, нужно очутиться здесь, побыть в этих стенах хотя бы день, испытать на собственной шкуре, что означают мрак и безмолвие! Но обычный законопослушный гражданин лишен подобной возможности, и порой случается, наказание кажется ему неадекватным преступлению, и он с легкостью преступает закон, так как не представляет в полной мере кары, ожидающей его впоследствии. Другое дело — смертная казнь, применявшаяся в былые времена. Ее отменили как слишком суровое наказание и правильно, по-моему, сделали. Обществу, основанному на милосердии, непозволительно лишать жизни человека, какое бы преступление он ни совершил. Но, с другой стороны, поступая так, общество лишает себя самого мощного средства предотвращения насилия. Что способно удержать человека? Не нравственные препоны, а страх, самый тривиальный страх! А какой род страха наиболее силен? Естественно, страх смерти. Избавив человека от наказания смертью, общество тем самым убрало единственную преграду, отделяющую человека от свершения антиобщественных деяний. Но еще раз повторюсь — это правильно! Однако… — Господин Версус поднял вверх указательный палец и сделал многозначительную паузу. — В последнее время в широких общественных кругах все чаще стало звучать мнение о том, что следует вновь ввести смертную казнь за наиболее тяжкие преступления. Конечно же общество никогда не пойдет на подобный шаг. Понимая это, Корпорация Иллюзий, интересы которой я представляю, решила прийти на помощь обществу. Мы собираемся вернуть человеку страх перед смертью, восстановив некоторым образом смертную казнь как расплату за преступление. Вот только приводить ее в исполнение будут сами заключенные, точнее — бывшие заключенные. А если оформить эту процедуру в виде яркого, увлекательного зрелища, затея даст еще больший эффект.

— Подонки, истребляющие подонков! — разлепил губы я.

— Отлично сказано, господин Бонуэр! — обрадовался моей поддержке представитель Корпорации. — Именно так! Мы отберем двенадцать самых отъявленных негодяев и предоставим им возможность определить сильнейшего. Один уцелеет и получит прощение и право спокойно и в достатке дожить свой век где-нибудь на краю Галактики, остальные получат по заслугам. И смерть эта будет ужасной, и, главное, граждане увидят эту смерть! Представляете, какой воспитательный эффект?!

— Представляю, — пробормотал я без особого воодушевления.

— Совет согласился с нашими доводами и разрешил провести пробную игру. В случае успеха мы сделаем ее постоянной, людей вашего сорта покуда хватает! Уверен, игра принесет неоценимую пользу обществу!

Много слов и еще больше патетики.

Толстяк уперся в меня вопрошающим взглядом, словно ожидая одобрения, и я вдруг ощутил прилив необыкновенной злобы. Этот жирный карлик попросту пытался купить меня, как покупают кусок вырезки или телячью ногу. Я стал товаром, и эта мысль бесила. Если бы не перегородка, отделявшая меня от жирной свиньи в добротном костюме, я, верно, бросился бы на господина Версуса.

— Не сомневаюсь.

Представитель Корпорации уловил, как изменился мой голос, и, хихикнув, настороженно уставился на меня. Я одарил его брезгливым взглядом:

— Вы были откровенны, позвольте же быть откровенным и мне.

— Конечно! Конечно, господин Бонуэр.

— Насколько я понял, затея исходит от вашей Корпорации?

Толстяк кивком подтвердил, что так оно и есть.

— Корпорация рассчитывает заработать на этом немалые деньги?

Версус вновь кивнул, прикрытые линзами глазки слегка прищурились.

— А следовательно, я делаю вывод, что все ваши красивые слова о перевоспитании человечества на деле не более чем болтовня. Если уж вы затеяли этот разговор, давайте-ка начистоту!

Представитель Корпорации Иллюзий задумался, на этот раз надолго. Его лицо выражало сложную гамму чувств.

— Ну хорошо, Бонуэр, — вымолвил он наконец, опустив уже ставшее привычным «господин». — Ты прав. Ты и впрямь умный человек, и я уже немного сожалею о том, что был столь откровенен.

— Не беспокойся, Версус, в тюрьме Сонг языки не распускают! — засмеялся я.

— Будем надеяться. Ладно, я пойду до конца. В этом деле и впрямь существуют две позиции. Одна — Совета, который действительно полагает, что зрелище убивающих друг друга негодяев-преступников вызовет ужас и отвращение и тем самым будет способствовать снижению роста преступности, наблюдаемому в настоящее время. По крайней мере, часть членов Совета считает именно так.

— Их мнение, полагаю, стоило вам недешево!

Версус нервно дернул головой, но тут же совладал с собой и рассмеялся:

— Возможно, но уж это вас никоим образом не касается. Интересы общества и Корпорации в данном случае абсолютно тождественны, правда, хотя и лежат в разных плоскостях. Нам нужно яркое зрелище, зрители готовы платить за него. Да, Корпорация намерена сделать великолепное шоу и заработать на нем деньги. Да, нас интересует в первую очередь прибыль. Что в этом плохого?

— Ничего. Просто с этого и нужно было начинать. Не люблю пустых басен, пусть даже они неглупы. Теперь поговорим о деле. Насколько я понял, ты не расскажешь о правилах игры.

— Нет. Я уже говорил: мы опасаемся конкурентов. Поверь, здесь я действительно не лгу. Наши противники дорого бы дали, чтобы получить любую, даже самую ничтожную информацию.

Я решил поверить, но отступать не собирался:

— Хотя бы в общих чертах. Количество игроков — двенадцать?

— Да.

— Я могу узнать о них поподробнее?

— Нет. — Толстяк вздохнул, явно утомленный моей настойчивостью. — Я уже сказал тебе, Бонуэр, нет. Информацию об игре ты сможешь получить лишь в том случае, если дашь согласие на участие в ней и подпишешь официальный договор.

— Я могу его посмотреть?

— Пожалуйста.

Версус опустил руку вниз — под стол. Раздался негромкий щелчок, и прямо перед моим носом очутился лист бумаги, вылезший из образовавшейся в крышке стола щели. Я взял его и быстро пробежал текст глазами.

Договор был невелик по объему, но составлен в соответствии со всеми правилами канцелярской казуистики. Согласно ему, я продавался со всеми своими потрохами Корпорации Иллюзий, получая за это весьма неопределенную компенсацию. Я неплохо разбираюсь в составлении подобных бумаг, и потому у меня сразу возникло несколько вопросов, каковые я не преминул задать.

— Здесь написано, что игрок является полноправным гражданином Содружества. Но заключенный лишен гражданских прав.

— Правильно, — согласился Версус. — Проблема с правами доставила нам массу хлопот. Чтобы дать согласие на участие в игре, претендент должен обладать, как минимум, правом на свободу волеизъявления, которое дает ему возможность распоряжаться всем, в том числе и собственной жизнью. Но заключенный не имеет этих прав. — Толстяк мечтательно улыбнулся и покачал головой. — Если б вы знали, сколько сил пришлось потратить, чтоб вырвать у Совета разрешение на амнистию двенадцати заключенных! Сколько денег! Но мы добились своего, и теперь каждый, давший согласие участвовать в игре, незамедлительно получает амнистию, а вместе с ней весь набор прав и свобод, предоставляемых Хартией Общества, в том числе, естественно, и то, что нас интересует.

— Статья четырнадцатая, — подсказал я.

— Совершенно верно.

— А вы не предусмотрели такой вариант — я получаю амнистию, после чего посылаю подальше и вас, и вашу игру?

— В таком случае согласно пункту пять-два твоя амнистия будет объявлена недействительной и аннулирована. Ты невнимательно ознакомился с документом, Бонуэр!

Я не стал сообщать представителю Корпорации, что с его бумажкой я ознакомился как раз самым тщательным образом, и вопрос свой задал на всякий случай, быть может, из неосознанного желания подловить этого торговца человеческим мясом.

— Понятно. Следующее, что меня интересует, — в чем именно будет выражаться моя свобода?

— Это означает, что ты будешь жить вне тюремных стен и даже без внешнего наблюдения. Но есть некоторые ограничения, а именно — выбор места жительства. Победителю будет предложена одна из восьми планет, с перечнем которых игроки ознакомятся позднее.

— Небось, занюханные шарики с периферии?

— Прекрасные планеты с отличным климатом! — возразил представитель Корпорации. — Естественно, все они находятся на начальной стадии колонизации.

Мне захотелось покапризничать.

— Понятно! Сборище неудачников и форты, натыканные на каждом шагу!

На лице Версуса появилась снисходительная ухмылка.

— А ты на что рассчитывал?! На Соммету или Белонну? При желании там можно устроиться не хуже, чем на любой из освоенных планет. Кроме того, учти, что по желанию победителя на его новое место жительства будет доставлено любое имущество. На сто тысяч кредитов, какие получит победитель, можно построить роскошный дом, да что там дом — дворец!

Я помолчал. Сумма, что и говорить, была весьма впечатляющей. Чтобы скопить такую уйму денег в прежние годы, я должен был не есть, не пить лет эдак двадцать.

— А как насчет гарантий?

— Что ты имеешь в виду?

— Любезный Версус… — Я нагнулся над столом, приблизив лицо к самой перегородке. Представитель Корпорации слегка побледнел и начал поспешно отодвигаться. Он был в курсе моих талантов. — Любезный Версус, — повторил я, где гарантии, что ты и твоя Корпорация исполните свои обещания, а не прихлопнете меня при первой удобной возможности?

Толстяк побагровел, чем немало удивил меня. Вот уж чего никак не ожидал, так того, что подобные типы способны обижаться.

— Мое честное слово для тебя ничего не значит?

— Ровным счетом ничего.

Версус посмотрел на меня и неожиданно усмехнулся.

— Завтра каждый из этих договоров, — он указал глазами на бумагу, которую я по-прежнему держал в руках, — будет заверен Высшим Конституционным Советом. Полагаю, это вполне достаточная гарантия?

Я кивнул. Гарантия Конституционного Совета была единственным в этом мире, чему я готов был верить.

— Здесь еще есть пункт об изменении содержания. Что он означает?

— Как свободный человек ты будешь переведен из камеры в специальный бокс, где пробудешь весь двухнедельный период подготовки в игре. Там будет отличное питание, услуги врачей, ты получишь возможность восстановить силы в тренировочном зале.

— Хочешь устроить ристалище со здоровыми мужичками? — весьма злобно поинтересовался я.

— Зрелищность прежде всего! — не без назидательности ответил Версус. — Ну а кроме того, к тебе будут относиться как к свободному человеку.

— Что это означает? С камеры снимут замки, а хранители будут целовать меня в зад?

Толстяк растекся в улыбке столь широченной, какую мне даже больно было представить.

— Нет, замки останутся, так же как и хранители. Но никто не сможет ударить или оскорбить тебя, если ты сам не нарушишь инструкцию поведения игроков. Хранителям будет предписано обращаться с тобой подчеркнуто вежливо.

Я призадумался. Все это было заманчиво: и свобода, и еда, и предупредительные хранители. Правда, последнее вообразить было нелегко — куда труднее, чем даже свободу.

— М-да! — промычал я. — Заманчиво! Но я не знаю правил. Тебе не кажется, что несправедливо?

— А ты, друг мой, не вправе претендовать на справедливость! — неожиданно резко обрубил он.

Очевидно, беседа со мной затянулась, и он начал выказывать признаки нетерпения.

— Узнал все, что хотел, Бонуэр?

— Пожалуй — да.

— Тогда подумай над моим предложена, есть время до завтра. А завтра мы встретимся, и ты дашь мне ответ.

— Что ж, пусть будет так.

На этой оптимистической ноте наша беседа завершилась. Я оставил любезнейшего, улыбчивого господина Версуса и был водворен в свой каземат.

Мне было над чем подумать.

Прошел день, пришла ночь. Я так и не сумел заснуть. Я даже не осознал, сколь долго была та ночь. В тюрьме вообще теряешь чувство времени. Обозначенное для нормальных людей месяцами и годами, разграфленными черно-белой круговертью сменяющихся дней и ночей, и плавно переливающее свое естество из сегодня в завтра, время для заключенного, помещенного в каменный мешок, превращается в отсчет мисок с безвкусной баландой. Длинная, бесконечно длинная миска, похожая как две капли на предыдущую. Лишь единожды в неделю остается ощущение некоего разнообразия, а если без пафоса, это вкус дополнительного блюда, которое единственно могло считаться олицетворением времени. И вновь нескончаемая серость, претендующая на звание вечности, но являющаяся безвременьем. Время исчезало. Оно не замедляло и не ускоряло свой бег, уступая место неестественному измерению, которому не было места в нормальном мире. Измерение, выражающее ничто — бесцветное, безвкусное и почти безобидное. Совершенно безобидное, если не задумываться над тем, что где-то рядом, слева ли, справа, разлитое в воздухе или серости стен, незримо скользит время, подобно медленной, но настойчивой реке, лениво струящейся мимо. Река, пробегающая у ног, совершенно не затрагивающая тебя и необратимая; и твое время, обозначающее жизнь, твой крохотный ручеек-миг, что никак не может влиться в эту реку. Он напрягает все силы, упорствует, но никак не может пробить стену безвременья, отделяющего его от общего русла времени. Он растворяется в этом безвременье, порождая ощущение напрасно прожитого. Странное ощущение, если над ним задуматься.

И еще — ощущение безвозвратности. Почему-то в моем представлении оно связано именно с рекой. Быть может, потому что река есть наглядное движение. Размеренное дыхание моря, даже если оно хрипит бурей, отдает постоянством. Бег лани слишком легок и быстролетен. В нем много от ветерка, но ничего от ветра. В нем нет ничего от стихии и необузданности, присущей убегающей вдаль воде, нет категорийности. А чтоб осознать время, необходимо мыслить именно категориями. И потому мы говорим о реке, чьи воды плавно скользят за отлогие косогоры, и никогда не повернут вспять, и никогда не вернутся. Нет, конечно же они вернутся, но для этого должен пройти Великий Год — отрезок Вечности, масштаб которого не сумел точно обозначить никто. Но и многократно, вечно повторяющийся Великий Год по своему безвозвратен. Пусть даже он лишь матрица от свершенного и несвершившегося. Все равно будущее и прошлое с корнем выдирают его из черного ряда вечного и нарекают настоящим.

Когда человек задумался над тем, что есть настоящее, приходящее из будущего и исчезающее в прошлом, он впервые осознал сущность времени, выразив словами древнего мудреца такую простую и великую истину, что в одну реку нельзя войти дважды. А если и можно войти, то уж никак нельзя выйти. Это говорю вам я, постоялец тюрьмы Сонг, один из тех, кто знает, о чем говорит.

Странно чувствовать, как взбудоражено сознание. Я давно научился спокойно относиться ко всему, происходящему вокруг. Верно, потому, что вокруг ничего не происходило. То, что случилось сегодня, было единственным событием за те десять лет, что я провел в тюрьме Сонг. Событием странным, почти неестественным. Я ждал его, я надеялся, что нечто должно произойти. Но я и предположить не мог, что оно произойдет в подобной форме. Свобода! Я жаждал свободы. Свобода означала чудо, но я готов был уверовать в чудо. Почему бы и нет, когда очень хочется уверовать. Почему бы Совету не принять новые законы, пересмотреть мое дело, может же, наконец, грянуть какая-нибудь амнистия! Только вот по поводу чего? Ожидание чуда, заключенное в формуле: не верую, но надеюсь. Надежда великая вещь. Один человек открыл, что она умирает последней, другой же осмелился предположить, что последней все же умирает любовь. Я не знал, кому верить. Быть может, оба они правы. Но мне некого было любить и не на что надеяться. Я любил все то, чего был лишен, и. надеялся обрести его, точнее, вернуть его себе, ибо когда-то оно уже принадлежало мне. А вернуть все означало вернуть свободу, потому что именно она заключала в себе все. Но за свободу почти наверняка пришлось бы заплатить жизнь.

Жизнь. В сущности, что есть жизнь? Я никогда раньше не задумывался над этим, как, впрочем, и над многим другим. Я стал размышлять над тем, что есть жизнь, когда мне ее ограничили, урезали. И надо заметить, подобное знание вряд ли можно было назвать благом. Что есть жизнь, полагаю, не понял ни один из живших, ни тот, кто живет, ни тот, кому предстоит жить. Мне доводилось слышать уйму рассуждений по этому поводу от самых мрачных до безрассудно-легкомысленных. И я не был согласен ни с одним из них. Когда-то давно, впервые столкнувшись со смертью, я сделал великое открытие — жизнь не есть смерть. Антитеза сущего и лишенного сути, дающая неудержимый простор для фантазии. Дающая, но лишь при одном условии — если знаешь, что есть жизнь. А это не удалось понять никому и, полагаю, не удастся. Даже обретая смерть, человек не познает до конца всей ее великой, радостной и трагичной сути. Именно и радостной, и трагичной, ведь лишение вечного — радостно, лишение сути трагично. Неведомый, почти неопределимый порог трагизма и радости. Но все же жизнь — величайшая вещь в себе. Она непостоянна. О ней можно говорить бесконечно долго, но ее не понять. Наверно, потому о ней так хочется говорить. Неважно, что она есть — стремительно утекающий вдаль миг настоящего, растянувшийся до вечности прыжок в небытие, горе или счастье, — для меня жизнь была равнозначна свободе. Подобно воплю раба — свобода или смерть! Я не был рабом — так уверяло общество, и был им — я знал об этом сам.

Свобода, недостижимо маячащая за гранью горизонта… Еще вчера я был склонен размышлять о ней с оттенком меланхолии, серой и ленивой, но предложение, сделанное мне ушлым толстяком из Корпорации Иллюзий, придало мыслям лихорадочную живость, словно предстояло за одну ночь передумать все, на что судьбою отводились годы безвременья. Я вдруг ощутил, что чувство времени вернулось ко мне. Я вновь сознавал, что такое сегодня. И что наутро, если я пожелаю, наступит завтра. А это означало лишь одно — я обретал жизнь. Как это странно — жизнь, возвращающаяся по единому слову. Но разве королевское слово не даровало жизнь? Но если б то было королевское слово!

Я припомнил торопливые, брызжущие слюной слова господина Версуса, и моему взору предстали лица тех, кого я не знал, — лица моих собратьев по несчастью, которых, как и меня, поманили к жизни надеждой на свободу. Они были тусклы, неразличимы, неопределенны, но все же я сумел рассмотреть в них то, что видел в себе. Они жаждали свободы и ради нее были готовы на все. Еще вчера мы не подозревали друг о друге, а завтра нам, возможно, предстоит стать смертельными врагами. Смертельными в буквальном смысле слова, ибо мы будем нести друг другу смерть. Хотел ли я одарить их, безвинных предо мною, смертью? Все равно, что спросить, хочу ли я смерти. Конечно нет! Я никогда не кутал шею в намыленную петлю. Я никогда не искал смерти. Ни за какие деньги. Ни за сто тысяч, ни за миллион, ни за… Признаться, мои представления о числах, особенно касаемо денег, застревали на границе числа с шестью нолями. Большего я даже вообразить не мог. Баснословная сумма, однако я мог вполне прожить без нее. При условии, если останусь жив. Но ведь толстый господин с задатками прожженного коммивояжера не скрывал, что деньги есть лишь приложение к главной награде — к жизни. Деньги — без них можно прожить, а вот жизнь… Какого черта я заладил одно и то же? Интересно, о чем сейчас думают остальные?

Вне всяких сомнений, примерно о том же, о чем и я. Хотя кто-то уже, наверно, и не думает. Я знавал людей, без колебания делавших выбор между жизнью и смертью, особенно, если жизнь была чужою. Такие с брезгливой усмешкой нажимали на курок излучателя. Я и сам так поступал, хотя порой мне казалось, что это не я. А возможно, это и впрямь был не я, а кто-то другой. Другой Дип Бонуэр, пришелец из отражения, именуемого здесь смертью. Такое случается, я сам был свидетелем тому. Однажды мне довелось видеть самого себя из иллюминатора космолайнера. Я шагал по безбрежной черноте, а следом бежала свора звездных псов, лохматых и добродушных. Я шагал в пустоте и улыбался себе — тому, который с раскрытым ртом прилип к светящемуся кругу внутри металлического цилиндра. И я не верил ни в то, что люди могут жить внутри стальных гробов-звездолетов, ни в то, что они могут вот так запросто прогуливаться меж звезд. Но это было, хоть я и не верил. Это было, как была и смерть.

Страшила ли меня смерть, гаденькая старушонка с зазубренной косой за спиной? В ней было что-то от одной из моих школьных наставниц — она преподавала естествознание. Та же угловатость, то же бесполое лицо, та же беспощадная справедливость. Когда она ставила пару, ее рука олицетворяла для меня неотвратимую длань Клото, перерезающую очередную нить. Не скажу, что я боялся ее, но и не скажу, что любил. Не бояться и не любить — единственно верное, на мой взгляд, отношение к смерти. Глуп тот, кто боится. Это все равно, что дрожать в преддверии наступающей ночи. Еще глупее любить. Любовь умирает на пороге смерти, облачаясь в саван небытия. Я хотел любить и потому не желал умирать. А значит, надлежало трезво взвесить все «за» и «против» и дать ответ.

Сначала «против». Против было очень немногое. Против была сама вероятность смерти. Я трезво оценивал собственные силы и потому не испытывал особых иллюзий относительно своих шансов на успех. Эти шансы были несоизмеримо малы. Но что означает опасность умереть для того, кто похоронен заживо? Лишь подтвердить собственную смерть фактом, почувствовав себя при этом хоть ненадолго живым.

Почувствовать себя живым — это было первое и громадное «за». Но рядом дышала смерть. Дышала влажно, жарко, неровно, как дышит охваченный лихорадкой больной. Это дыхание леденило кровь и заставляло сердце биться частыми упругими толчками, от которых в глазах появлялись черные пятна.

Уставив зрачки в бесконечно серый потолок, я пытался понять, что же страшит меня более — смерть или существование в этих стенах. Вывод был очевиден, хотя и дался нелегко — серое страшило сильней. Если прежде я сумел как-то смириться, свыкнуться с ним, то теперь, когда меня поманили иллюзией свободы, вновь остро ощущал ту непереносимую тяжесть, с какой давили на меня бетонные своды тюрьмы Сонг. Вы даже не можете вообразить, что чувствует наглухо впечатанный в серую клетку человек, единственный раз за десять лет видевший солнечные лучи, да и то искаженные светофильтрами, человек, совершенно забывший, как выглядит живая трава и чем пахнет текущая по извилистому овражку талая вода. Ты заживо погребен, тебе хочется завыть в полный голос от тоски и одиночества, но даже и этого ты сделать не вправе, потому что назначенное тебе страшнее. Ты заключен в предбанник иного мира и приговорен бесконечно долго ожидать последнего суда, который, может быть, подарит тебе успокоение. Но лишь — может быть. Верно, так ощущали себя тени, бродившие по берегу Ахерона. Именно потому жизнерадостное олимпийское язычество сменилось сумерками народившегося на Востоке идола. Христианин верил в посмертный исход, эллин навечно был подвешен в затхлом бесцветье ожидания Аида. Ни хорошо, ни плохо. Нечто среднее, которое на деле — тоскливое ничто, в котором человеку нет места. Это грань, разделяющая двуцветье. А в жизни должен преобладать какой-нибудь цвет, не обязательно даже белый, черный тоже годится, хотя он и олицетворяет ее оборотную сторону. Даже ради черного стоит рискнуть. Смерть отрицается смертью. А отрицание, сведенное воедино дважды, порой предполагает положительный результат. Тот самый шанс, который непременно есть, даже когда его быть не может, потому что он предусмотрен теорией вероятности. И я осознал, что готов рискнуть, а осознав, понял, что отвечу завтра.

— Да, — сказал я.

Толстый господин взглянул на меня без ожидаемого мной интереса:

— Как я понимаю, вы согласны.

Мы вновь были на «вы», что, верно, должно было подчеркнуть торжественность момента.

— Да, — повторил я, испытывая вполне объяснимую досаду по поводу того равнодушия, которое исходило от собеседника.

— Хорошо, тогда поставьте подпись.

Сквозь щель стола вылез лист бумаги. Я неторопливо цапнул его. То был договор, какой я видел накануне. Только теперь он был скреплен печатью Высшего Конституционного Совета, жирно оттиснутой над первой строкой. Как все и должно быть.

Я посмотрел на толстяка, тот, в свою очередь, внимательно наблюдал за тем, как я изучаю документ.

— Чем мне расписаться?

— Видите внизу листа черный кружок?

— Да.

— Прикоснитесь к нему большим пальцем правой руки и подержите палец в таком положении несколько секунд.

Я исполнил то, что было велено.

— Достаточно?

— Вполне.

Я поднял руку. На черном фоне отчетливо виднелся зеленоватый отпечаток моего пальца.

— Все?

— Да, спасибо. Теперь суньте договор обратно в щель.

Лист исчез в чреве стола, а через мгновение очутился в руках толстяка. Дотошно изучив отпечаток, представитель Корпорации положил бумагу в папочку, где уже покоились несколько подобных листков. Физиономия его выражала крайнюю степень довольства. Так ухмыляется кот, заприметивший оставленное без присмотра блюдце со сметаной.

— Что теперь? — поинтересовался я, испытывая желание въехать в эту жирную рожу кулаком.

— Теперь вам предстоит пройти физиологическое обследование, а также проверку на психодетекторе. Приходилось слышать о таком?

— Да, — подтвердил я. — Когда-то подобное устройство именовалось детектором лжи, но потом это название показалось кому-то наверху неблагозвучным и было заменено на настоящее.

Лицо представителя Корпорации превратилось в одну сплошную улыбку.

— В таком случае, господин Бонуэр, сейчас вас проводят в бокс, в котором вам предстоит провести весь подготовительный период, а через некоторое время отведут на осмотр. В свою камеру вы больше не вернетесь. Отныне вы — свободный человек! — Толстяк привстал и церемонно дернул головой. — Позвольте поздравить вас с этим!

Я кисло кивнул в ответ. Никаких особых восторгов я покуда не испытывал. Версус оскорблено пожал плечами, сел и вызвал охрану.

Под бдительным присмотром двух привычно безликих хранителей я был препровожден в небольшую комнатку, внешне мало чем отличающуюся от моего прежнего жилища, и оставлен там.

Обо мне позабыли, но не настолько, чтобы я успел насладиться положением свободного человека. Вскоре дверь распахнулась, и началось очередное путешествие по длинным коридорам. Несмотря на то что я не был больше заключенным, отношение хранителей ко мне ничуть не изменилось. То же требование заложить за спину руки, те же отрывистые окрики, та же готовность сделать из меня отбивную. Тюрьма Сонг упорно не желала отпускать меня, и я не обижался на нее за это, так как знал, сколь опасно дарить свободу таким, как я. Я просто шагал вперед, без промедления реагируя на каждый окрик хранителей, и думал о том дне, когда смогу пройти по родному городу и когда за спиной не будет слышна вкрадчивая поступь надзирателя. Но от этого дня меня отделяли бесконечность и еще одиннадцать трупов, которые покуда были не трупами, а людьми, мечтавшими примерно о том же, о чем и я. От этого дня меня отделяло короткое жесткое слово, впитавшее в себя эманацию всех слов, определяющих сущность нашего мира: черное слово «смерть».

За этими раздумьями я не заметил, как очутился в помещении, полном всяких блестящих штуковин и людей в халатах болотного цвета. У дверей меня встретил тип в круглых очках.

— Раздевайтесь, — блеснув линзами, коротко предложил он.

По правде говоря, я слегка замялся. Среди тонущих в болотном одноцветье лиц я приметил несколько, явно принадлежащих противоположному полу. Не скажу, что отличаюсь чрезмерной стыдливостью, но предстать обнаженным перед весьма миловидными девицами мне не очень-то хотелось. Я был не в той форме, чтобы обольщать женщин красотой своего тела. Я давненько не видел себя без тюремного комбинезона, но если принять во внимание скудость питания и полное отсутствие солнечных лучей, я должен был походить на ощипанного тощего петуха, поэтому предложение очкарика не вызвало у меня особого восторга. Я не исполнил приказа и красноречиво, как мне показалось, повел бровями в сторону ближайшей ко мне девицы. Но тип в очках или не понял, или не захотел понять меня. Одарив мою персону равнодушным взглядом, искаженным толстыми выпуклыми линзами, он нетерпеливо прибавил:

— Ну что же вы стоите? Раздевайтесь!

— Ты что, оглох? — рявкнул стоявший за моей спиной хранитель, и правая почка ощутила увесистое прикосновение кулака.

Я охнул от боли и счел его довод вполне убедительным, чтобы подчиниться. Дрожащими пальцами я потянул застежку от шеи к правому боку. Доведя ее до того места, где кончались рамки приличия, я замер и сдавленным шепотом пробормотал:

— А как же эти?

— Эти? — Тип в очках недоуменно уставился на меня. Потом до него дошло, что я имею в виду, и он ухмыльнулся: — Эти как-нибудь переживут. Они вдоволь насмотрелись здесь на всякое дерьмо. Твой голый зад, приятель, вряд ли их смутит.

Слова очкарика не убедили меня, но я не стал дожидаться, когда охранник придаст им дополнительный вес. Попрыгав поочередно на каждой ноге, я стащил с себя комбинезон и оказался в костюме Адама. Не скажу, что это произвело фурор. Люди в болотных халатах по-прежнему занимались своими делами, только охранник не удержался от соблазна врезать мне ладонью по мягкому месту.

— Дохляк!

Этот шлепок будто стал сигналом. Взоры находившихся в помещении разом обратились ко мне, отчего я ощутил себя нимфеткой, назначенной на роль главной дамы стриптиз-шоу. Руки автоматически отрепетировали движение футболиста, стоящего в стенке, щекам стало нестерпимо жарко.

Типу в очках пришлась не по душе выходка моего провожатого, и он строго прикрикнул на него, приказав оставить меня в покое. Я полагал, что хранитель огрызнется, но тот, к моему величайшему изумлению, беспрекословно повиновался и даже отступил от меня к двери, отчего я проникся уважением к очкарику, знающему себе цену. А тот окинул меня ласково-безразличным взглядом и предложил:

— Пожалуйста, сюда. Сейчас мы осмотрим вас.

Прикрываясь ладонями, я направился вслед за врачом к столу, за которым сидела молодая, весьма привлекательная особа. С ухмылкой поглядывая на растерявшегося Дипа Бонуэра, особа принялась задавать вопросы. Я сообщил ей свое имя, возраст и место рождения, а также имя своих родителей. Вдобавок у меня поинтересовались последним местом проживания, а также родом деятельности, какой я занимался, будучи на свободе, после чего я был препровожден далее. Очкарик отвел меня за ширму, где была кушетка, над которой нависал громадный, устрашающего вида аппарат — помесь дыбы с гильотиной. Мне велели лечь на кушетку, я повиновался, испытывая неприятный холодок в животе. Но ничего дурного не случилось. Аппарат оказался безобидным сканером-диагностом, неторопливо и дотошно исследовавшим состояние моих внутренностей. Выяснилось, что потроха у меня еще не прогнили.

— Очень даже неплохо! — подчеркнул очкарик, ознакомившись с выкладкой на дисплее. — У большинства ваших товарищей дела обстоят куда хуже.

Затем я попал в руки целой шайки палачей. У меня взяли кровь, волосы, кусочек кожи и несколько мазков. Последнюю процедуру проделала — ну естественно! — молоденькая девица, отчего я испытал сильнейшее неудобство, когда мое естество припомнило, что я все же мужчина. Но девица и бровью не повела, отчего мне стало даже чуточку обидно.

От девицы я перешел к седому, неопрятному на вид типу, который подробнейшим образом побеседовал со мной о наследственных болезнях. Таковых у меня не оказалось, о чем я и сообщил. Врач, сидевший рядом, живо интересовался наличием у меня психических отклонений и противоестественных наклонностей. Я разочаровал и его, после чего был препровожден к следующему, который проявил любопытство к моим снам. Я не отказал себе в удовольствии сочинить пару красочных небылиц, но, полагаю, моим байкам вряд ли поверили. Еще меня осчастливили вниманием окулист, стоматолог и какой-то придурок, шептавший себе под нос слова и требовавший, чтобы я в точности их повторял.

На этом первая часть программы была завершена, и я надолго попал в руки двух здоровяков, принявшихся изучать мое физическое состояние. Для начала мне пришлось попотеть на каком-то тренажере, задействовавшем как руки, так и ноги. Затем меня заставили несколько раз отжаться, после чего я долго вспрыгивал на какую-то тумбу, приседал и сгибался, производя непристойные движения задом. В конце концов я совершенно выдохся. Здоровяки внимательно следили за мной, обмениваясь комментариями. Мышцы пациента не привели их в восторг, потенциальная сила была воспринята лишь как удовлетворительная. Единственное, что заслужило похвалу, — быстрота реакции. Когда здоровяки по очереди бросили в меня один за другим два мяча, я увернулся от первого и поймал второй. Моя ловкость объяснялась просто — в детстве я любил поразвлечься игрою в мяч. Не знаю, почему это произвело такое впечатление. Подошедшему к нам типу в очках здоровяки описали мои успехи почти в восторженных тонах. Очкарик одарил меня внимательным взглядом, а потом и улыбкой.

— Как видите, все не так уж плохо, мой друг. У вас здоровый организм и отменная реакция. Но вам необходимо увеличить выносливость и набраться сил, иначе никакая реакция не поможет. Насколько я могу судить о состоянии ваших мускулов, вы отбывали срок в одиночке?

Я кивком головы подтвердил правоту его предположения.

Очкарик вздохнул:

— Ужасное правило! Удивительно, как вы еще ухитрились при малоподвижном образе жизни сохранить здоровое сердце.

— Я старался держать себя в форме, — сообщил я и поведал доктору о прогулках и ежедневных отжиманиях, за что был вознагражден новой похвалой.

— Очень разумно! — сказал очкарик, подавая мне бумажное полотенце, чтобы я мог утереться. — Вы правильно относитесь к своему здоровью. Однако большинство из ваших товарищей намного сильнее. Они имели возможность двигаться и лучше питались. Вам придется приложить немало усилий, чтобы приблизиться к их физической форме. Но так как в вашем распоряжении всего две недели, не думаю, что вам это удастся.

«Жестоко, но честно», — подумал я и попробовал улыбнуться.

— Я постараюсь.

Очкарик благосклонно кивнул:

— Конечно. И мы со своей стороны сделаем все, чтобы помочь вам в этом. Мы подберем питание, которое будет способствовать скорейшему восстановлению ваших сил. Мои помощники разработают индивидуальную программу укрепляющих упражнений. Кроме того, вам будет назначен курс внутривенных и внутримышечных инъекций, они помогут нарастить мускулы. Ну и, конечно, физическая подготовка и еще раз физическая подготовка! Мы сделаем все, что в наших силах, и через пару недель, надеюсь, вы будете чувствовать себя не хуже, чем в тот день, когда очутились здесь. Мы заинтересованы, чтобы вы выглядели хорошо.

Я молча кивал, сознавая себя бараном, ведомым на заклание.

— Я сделаю все, что скажете.

— Отлично, Бонуэр! — Очкарику явно была по душе моя покладистость, и он всячески демонстрировал свое расположение ко мне. Взявшись за мой локоть, он неторопливо повлек меня к двери. — Вы очень неглупый человек. Думаю, если вы будете столь же благоразумно вести себя и дальше, удача может улыбнуться вам.

У меня не было оснований полагать, что врач и впрямь говорит то, что думает. Он не производил впечатления наивного человека и уж конечно мог лучше всех остальных оценить шансы на успех каждого из нас. Но он оставлял мне надежду, и я был благодарен ему за это. Врач говорил еще что-то, я рассеянно кивал в ответ до тех пор, пока не услышал:

— Ну вот и все, господин Бонуэр. Мы с вами еще увидимся.

Тут до меня дошло, что очкарик намерен выставить меня за дверь совершенно голым, и я забеспокоился:

— А как же мой комбинезон? Очкарик одарил меня щедрой улыбкой. Что-то в последнее время мне подозрительно часто улыбались!

— Одежда вам пока не понадобится. А потом вы получите другую, соответствующую статусу свободного гражданина, каковым вы и являетесь. Всего доброго, господин Бонуэр!

С этими пожеланиями я был выставлен в коридор, где попал в ласковые объятия поджидавших меня хранителей.

— Хорош!

Прибавкой к словесной оценке моих достоинств был увесистый шлепок, пришедшийся пониже живота. Я рефлекторно согнулся и привычным жестом прикрылся ладонями. Одарив хранителей парой нелестных эпитетов — высказанных, естественно, про себя, — я крикнул:

— Эй, поосторожней! Вы имеете дело со свободным человеком!

Мои слова были встречены дружным гоготом, после чего я получил крепкий пинок в зад.

— Ну ты, свободный человек, ступай вперед!

Мне оставалось только повиноваться. Каменный пол неприятно холодил ступни. Заложив за спину руки, я шагал по коридору, с мрачностью рассуждая на тему того, как же все-таки меняет человека одежда. В комбинезоне заключенного я был совершенно бесправен, но вызывал нескрываемое уважение, так как немногие в тюрьме Сонг удостаивались чести быть причисленными к категории «А», обозначавшейся узкой черной полосой на левом плече. Утратив свою одежду, я утратил и былое уважение. Раз одежда означает статус, голый человек лишается всех статусов. Неожиданно я подумал, что не речь и не умение обтесать палку отделили человека от обезьяны, а тот самый фиговый листок, которым прикрывался Адам и которого был лишен я. Ну что ж, вперед к обезьяне!

Мои размышления были прерваны толчком в спину.

— Давай сюда!

Передо мной была дверь, помеченная странным знаком — стилизованным изображением расколотого на два полушария человеческого мозга. Не ожидая подвоха, я толкнул эту дверь и застыл на месте…

Нет, сегодня положительно был день глумления над бывшими заключенными! Недоставало лишь одного — выставить меня напоказ перед привлекательной женщиной. А именно это, похоже, и намечалось. Стоявшая передо мной женщина была далеко не юна, примерно моих лет, но весьма симпатична. Мои руки вернулись в позу стыдливости, из-за чего я получил такой силы пинок в зад, что едва не очутился в объятиях незнакомки. Та успела увернуться, после чего принялась рассматривать меня. Не думаю, что серокожий субъект с выпирающими ребрами показался ей привлекательным, но я, собственно говоря, и не претендовал на это. Меня волновали куда более тривиальные проблемы. Словно догадавшись об этом, женщина перевела взгляд на хранителей и коротко бросила:

— Выйдите!

— Но, мэм! — попытался заикнуться старший, намереваясь запеть привычную песню о той опасности, какую я представляю, но женщина не дала ему докончить.

— Я же сказала: выйдите!

Тон, каким она это произнесла, был самым что ни на есть решительным.

Хранители переглянулись, потом старший кивнул напарнику, оба попятились и исчезли за дверью.

Едва это случилось, женщина вновь вернула взгляд на меня и улыбнулась. Ее улыбка была совсем не похожа на те, какими потчевали меня представитель Корпорации и очкастый врач. Эта улыбка была открытой, естественной и, я даже осмелился бы сказать, доброжелательной.

— Проходите, пожалуйста.

Ощущая крайнюю неловкость, я несмело двинулся вперед.

— Сюда.

Женщина, похоже, не желала смущать меня и потому тактично смотрела в точку, чуть выше моей головы. Изящная рука указала на кресло, оснащенное зажимами и множеством вьющихся проводов. Кресло располагалось точно посреди комнаты и напоминало электрический стул, виденный мной некогда в одном из музеев Сомметы; от подобной ассоциации я невольно вздрогнул. Моя реакция не ускользнула от зорких глаз незнакомки.

— Не беспокойтесь, это всего лишь психодетектор.

— Знаю! — буркнул я без особой доброжелательности.

— Вам приходилось его видеть?

— И не только видеть. К вашему сведению, у меня категория «А», а номер «И»! — Изобразив наглую ухмылку, я вызывающе посмотрел на самоуверенную леди и испытал удовольствие, заметив, что ее губы слегка дрогнули. — Так что, может, все-таки вызвать хранителей?!

Не знаю, что уловила она в моем голосе — издевку или что-то иное. Но ответ был неожиданным:

— Ни к чему. По-моему, вы не склонны к насилию.

Я не стал возражать. Если ей угодно считать, что я настроен мирно, пусть считает. Вместо ответа я подошел к креслу и неторопливо опустил зад на сиденье, которое оказалось жестким и холодным. По телу моментально побежали мурашки. Я поежился и искоса посмотрел на незнакомку. Она продолжала изучать меня. Глаза у нее были синие и глубокие. От их пристального взгляда та неловкость, какую я испытывал, усилилась еще более. Я ощущал себя подопытным кроликом, ожидающим, когда же его оскальпируют. Мерзкое, скажу вам, чувство! Быть может, стоило попытаться объяснить это?

— Знаете, мэм…

Я неосторожно заглянул в синие глаза и утратил стройность речи. В столь незавидную ситуацию мне не приходилось попадать давно. В последний раз я чувствовал себя подобным образом еще подростком, когда в скаутском лагере воспитатель застукал меня за весьма увлекательным занятием — я подглядывал в дырочку в стене ватерклозета за писающими девочками. Старое и очень неприятное воспоминание.

— Знаете… — Слова вновь куда-то пропали.

— Говорите, не стесняйтесь! — подбодрила женщина, приближаясь ко мне едва ли не вплотную.

От нее исходил тонкий аромат весеннего леса. Невольно подумалось: ничего себе — «не стесняйтесь»!

— Знаете, в одеянии Адама я чувствую себя не очень приятно, — разродился я наконец с третьей попытки. — Был бы очень благодарен, если б у вас нашлось нечто, что я мог бы набросить на себя.

— У меня ничего нет! — радостно откликнулась хозяйка кабинета. — Кроме того, согласно правилам, во время сеанса психодетекции тело испытуемого должно быть лишено одежды. Любой кусок инородного материала может вызвать искажения и повлиять на достоверность информации. Если вы полагаете, что смущаете меня, можете не беспокоиться на этот счет. Я уже повидала обнаженных мужчин.

Тут мне захотелось сказать, что это она смущает меня, но я промолчал. Мое молчание было истолковано неверно. Женщина решила, что, раз все недоразумения улажены, можно приступать к делу.

— Итак, если вы не против, начнем!

Я обреченно кивнул:

— Хорошо.

Наградой за послушание была ласковая улыбка.

— Для начала позвольте представиться. Меня зовут Ханна Оуген. Я врач-психоаналитик.

— Дип…

Хозяйка оборвала меня на полуслове:

— О том, как вас зовут, вы скажете потом! А сейчас, будьте любезны, положите левую руку на подлокотник.

Я сделал то, о чем меня попросили, и через миг вокруг моего запястья обвился кожаный ремешок, накрепко притянувший руку к металлу. Тихо чмокнул, присасываясь к коже, обрезиненный датчик.

— Теперь правую. — Так как на этот раз я не спешил исполнить просьбу, женщина недоуменно подняла на меня васильковые глаза. — В чем дело? Вам что-то мешает?

У меня возникло настойчивое желание потребовать хотя бы носовой платок, но вместо этого я спросил:

— А вам?

— Нет, — с обезоруживающим спокойствием ответила хозяйка кабинета.

— Хорошо! — Я изобразил развязную ухмылку. — Только прошу учесть, что за последствия я не отвечаю.

Ханна хмыкнула и с восхитительной небрежностью, повергшей меня в состояние то ли разъяренного быка, то ли посаженного в клетку тигра, бросила:

— О каких последствиях вы говорите?

После этого мне не оставалось ничего другого, как прекратить пустые препирательства и положить на подлокотник правую руку. В тот же миг мое естество выросло до приаповых размеров, приняв крайне вызывающий вид. Однако женщина ничем не выказала своего смущения. Она повторила уже знакомую операцию, сковав мою вторую руку, после чего, присев, принялась надевать мне путы на ноги. При этом ее рыжеватые волосы щекотали мне колени, так что стало совсем невмоготу. Естество бурно пульсировало, словно желая дотянуться до вожделенной цели. Однако мои муки мало волновали красотку. Покончив с ногами, она поднялась и начала крепить датчики, разбрасывая их по всему телу. Вскоре я превратился в опутанное проводами чучело. Единственным участком плоти, не удостоенным внимания, был… Вы сами понимаете, о чем я говорю. Словно оскорбившись на подобное отношение, естество успокоилось, съежившись до естественных размеров. В тот же миг на мою голову нахлобучили холодное металлическое нечто, зажимы которого больно врезались в кожу. Я невольно поморщился, но на этом предварительные манипуляции были закончены. Ханна оставила меня в покое и отступила на шаг, дабы полюбоваться своим творением.

Я обстроил улыбку, должную выражать высшую степень счастья. Униженный, догола раздетый, а теперь еще распятый и облепленный проводами — стоило ли претерпевать такие мучения, чтобы быть убитым? Я начинал сомневаться в этом. Гостеприимная хозяйка по-прежнему не желала замечать моих терзаний.

— Ну вот, теперь, пожалуй, можно и начать! — бодро заявила она, в последний раз осмотрев мою тощую фигуру. — Вы не против?

— Как я могу быть против, мэм?

— Зовите меня просто Ханна.

Я сдержал усмешку. Какая роскошная фраза: зовите меня просто Ханна! Эта дамочка, по всей очевидности, набивалась мне в друзья. Так проще влезть в душу, я понимал это. А ей непременно нужно было влезть в мою душу, за это она и получала деньги. Впрочем, я ничего не имел против нее. Каждый из нас делал свое дело.

— Хорошо, Ханна.

Она улыбнулась в ответ. Улыбка вышла столь естественной, что я внезапно ощутил острую тоску — по теплу, по ласке, по женщине. По мягкой руке, что провела бы по стриженым волосам. В груди стало тепло и одновременно пусто. Странная, непонятная, неуютная пустота. Мне захотелось разорвать путы и броситься прочь, но я не мог этого сделать. Ремни были прочны, да и куда бежать? Эта мысль неожиданно причинила острую боль. Наверно, я даже застонал через зубы.

— Вам плохо?

Вздрогнув, я посмотрел на склонившуюся надо мной Ханну:

— Нет, хорошо. Даже слишком.

— В таком случае мы можем начать?

— Да.

Ханна села за стоящий слева от кресла столик, на котором поблескивала груда хитро переплетенных между собой приборов. Я, скосив глаза, наблюдал за тем, как тонкие пальцы быстро бегают по клавиатуре, вводя исходные данные.

— Будьте любезны, произнесите пару слов, мне нужно получить параметры вашего голоса.

— Солнце, небо… Достаточно?

— Да, спасибо.

Последовало еще несколько манипуляций с клавишами, затем Ханна распрямилась и повернулась ко мне:

— Сейчас вы пройдете проверку на психодетекторе. Полагаю, вам уже приходилось сталкиваться с подобной операцией или чем-то подобным. На всякий случай напомню, что вы должны делать. Я буду задавать вопросы, а вы будете отвечать на них. Отвечать быстро, не задумываясь. Ответ должен быть только односложным: да или нет. Предупреждаю: если данные психотеста окажутся неблагоприятными, вас не допустят к игре. Вы меня поняли?

— Да.

— В таком случае приступим! — Ханна перевела взгляд на дисплей и бросила: — Вас зовут Дип Бонуэр?

— Да.

— Вы родились в 422 году от начала Эры?

— Да.

— Вы любите молоко?

— Нет.

— Вы хотите участвовать в игре?

— Да.

— Вы любите убивать?

— Нет.

— Вы мужчина?

Я невольно опустил глаза вниз, словно желая убедиться.

— Да.

— Красный — ваш любимый цвет?

— Нет.

— В детстве вы читали много книг?

— Да.

— У вас есть семья?

Я ответил не сразу, потому что не знал точно, что считать семьей. Мое замешательство было истолковано неверно, и Ханна подстегнула меня:

— Быстрее!

— Нет!

— Вы любите насилие?

— Нет.

— Вы боитесь боли?

— Да.

— Вы умеете управлять космолетом?

— Нет.

Я солгал, и, подозреваю, машина зафиксировала это.

— Ваш отец покончил жизнь самоубийством?

— Нет.

— Вы едите много мяса?

Я едва сдержал смешок.

— Нет.

— Ваш любимый цветок — гвоздика?

— Нет.

— Имя Стелла каким-то образом связано с вами?

Стеллой когда-то звали мою жену.

— Нет.

— Черное вызывает у вас страх?

— Нет.

— Вы хотите жить?

— Да!

— Вы когда-нибудь пользовались излучателем?

Я постарался быть максимально спокойным.

— Да.

На этом допрос неожиданно прервался. Ханна глубоко вздохнула, откинулась на спинку кресла, перевела на меня взгляд и предложила:

— Передохнем?

— Давайте, — согласился я, хотя и нисколько не устал. Более всего мне хотелось, чтобы все это поскорее закончилось. Уж больно унизительно было ощущать себя распятым куренком.

Ханна поднялась и медленно прошлась по комнате. Проникающие сквозь потолок лучи наполнили ее рыжеватые волосы солнцем. Она была очень красива той зрелой, уверовавшей в себя красотой, какую не приукрасить молодостью и которая не уходит с годами. По крайней мере, долго не уходит. Ханна обошла стол и очутилась за моей спиной. Она стояла надо мной, словно изучая. Я ощущал кожей выскобленного затылка ее легкое дыхание. В этом было нечто возбуждающее, и моя плоть заволновалась, а мозг возмущенно завопил непристойности. Я был готов повторить их вслух, когда Ханна неожиданно произнесла:

— Бонуэр, вы честный человек.

Неприязнь мгновенно испарилась. Плоть моя упала обвисшим комочком между исхудавших ляжек. В носу подозрительно зачесалось. Я понял, что еще миг — и я расплачусь.

— Я обычный.

— Возможно.

По ее голосу я догадался, что она усмехнулась.

— Хотите сигарету?

— Сигарету? — Я задумался. Прежде я никогда не курил, но сигарета принадлежала к прошлому миру, коего я был лишен. Она была иллюзией свободы, и потому я сказал: — Хочу, — но тут же опомнился: — Однако это запрещено.

— Ничего, я беру нарушение на себя.

Странно, но я вдруг поверил в ее искренность. Впервые за многие годы я поверил в то, что человек может обратиться ко мне просто так, без подлого подвоха.

Моих губ коснулась протянутая из-за спины сигарета, и я крепко стиснул ее зубами. Щелкнула огненным язычком зажигалка. Я глубоко затянулся и в тот же миг забился в приступе кашля. Сигарета выпала изо рта и спикировала на колено, отчего я взвыл.

— Все хорошо.

Ханна подобрала сигарету и сунула ее мне в рот. Все же в этой женщине было что-то порочное. Я отчетливо ощущал то удовольствие, какое она получала, вдыхая запах пота обнаженного, находящегося в ее власти мужчины. Она по-прежнему стояла за моей спиной. Я не мог видеть ее, но ощущал аромат и легкое дыхание, ласкающее ухо. Похоже, Ханна наклонилась пониже, словно намереваясь лизнуть мою влажную от волнения кожу. Я представил себе медленное шершавое прикосновение языка.

В который раз плоть отозвалась на опасную мысль. Дыхание над моим ухом стало учащенным. Я вдруг понял, что и сам дышу не так, как следовало бы. Естество мое возбужденно подрагивало. Вдруг Ханна громко выдохнула, почти застонала, и я расслышал убегающие прочь шаги. Через мгновение она вернулась к столу и уселась, даже не удосужившись вынуть из моих зубов дымящуюся сигарету.

— Продолжим?

Аккуратно выплюнув окурок, я кивнул:

— Да.

— Вы любите лес?

— Да.

— Вы любите причинять боль?

— Нет.

— Вы любите ночь больше, чем день?

— Да.

— У вас была собака?

— Нет.

— Вы убили свою жену?

Я вздрогнул столь сильно, что удивился сам.

— Да.

— Плач ребенка порождает у вас воспоминания о детстве?

— Нет.

— Вы бывали на Катанре?

— Нет.

— Вы умеете обращаться со взрывчатыми веществами?

— Да.

— В сексе вы предпочитаете находиться под женщиной?

Мне захотелось спросить какая разница? Но вместо этого я зачем-то солгал:

— Да.

— Вы любите мороженое?

— Нет.

— Вы хотите убивать?

— Нет.

— Солнце напоминает вам апельсин?

— Не всегда.

Я перехватил строгий взгляд Ханны.

— Да или нет?

— Да.

— Вы любите ветер?

— Да.

— Вы хотите выйти на свободу, чтоб убивать вновь?

— Нет.

— Вы считаете себя добрым человеком?

— Да.

— Вы истязали в детстве животных?

— Конечно нет!

— У вас есть дети?

— Не знаю.

— Да, нет? — жестко потребовала Ханна.

На этот раз я не уступил:

— Я и вправду не знаю!

— Ладно. Вам неуютно, когда вы обнажены?

— Да, — ответил я после небольшой заминки.

— Вы ненавидите людей?

— Нет.

— Вы хотите получить свободу?

— Да! — с жаром выдохнул я.

— Хорошо.

Ханна встала из-за стола и подошла ко мне. Наклонившись так, что рыжие волосы скользнули по моим коленям, она подобрала окурок и положила его на стол. Затем она начала отстегивать резиновые нашлепки датчиков. Я вновь почти физически ощутил сладострастие, источаемое ее телом. Ханна отсоединила все провода и лишь потом освободила мои руки и ноги от ремней. Пока я растирал затекшие запястья, Ханна вызвала звонком хранителей.

— Принеси ему одежду! — коротко бросила она явившемуся на зов мордовороту.

Тот скривился в гнусной ухмылке. Он был мужчиной и отчетливо представлял, какие мучения я испытал в этой комнате.

— Пусть топает сам! Я не нанимался к нему в носильщики!

Услышав такой ответ, Ханна резко вскинула голову.

— Ты что, не расслышал?! — В ее голосе зазвучали угрожающие нотки. Немедленно принеси ему одежду!

Хранитель хотел возразить, но передумал и, мотнув головой, вышел.

Ханна перевела взгляд на меня. Я уже не испытывал прежнего желания прикрыться руками. Наоборот, я принял вызывающую позу и процедил:

— А знаешь, милашка, я бы тебя трахнул!

Женщина ничего не ответила, лишь посмотрела так, словно меня не существовало. Она отошла к столу и сделала вид, что изучает мои ответы.

— Ты не расслышала? — нагло поинтересовался я. На этот раз Ханна соизволила отреагировать:

— Отчего же? Просто ты шестой по счету, кто поведал мне сегодня о своем желании. — Во взгляде женщины сочувствие мешалось с брезгливостью. — Бонуэр, зачем ты влез во все это?

— Я хочу быть свободен и трахать таких сучек, как ты!

— Не думаю, что ты сможешь победить. Тебя прикончат первым.

— Посмотрим! — заявил я без особого, впрочем, энтузиазма.

— А тут и смотреть нечего.

Не знаю почему, но ее слова неожиданно задели меня.

— С чего ты взяла?! Разве я такой уж дохляк?! Разве тебе сейчас не хотелось, чтобы я трахнул тебя?! Или ты считаешь, что все, что я тебе наплел, правда?!

— Считаю! — отрезала Ханна. — И потому тебя непременно ухлопают. Послушайся моего совета: пока не поздно, откажись.

— И не подумаю! — ответил я, потому что было поздно.

Приотворилась дверь. Охранник швырнул мне комбинезон ярко-алого цвета. Я стал облачаться в него, испытывая удовольствие от своей нарочитой неторопливости. Когда я сомкнул на горле молнию, Ханна повернулась ко мне.

— Вы успешно прошли все тесты, господин Бонуэр. С моей стороны не будет возражений против вашего участия в игре. Если в период подготовки у вас возникнут какие-либо проблемы психологического плана, без стеснения обращайтесь ко мне. Я приму вас в любое время.

— Я не постесняюсь! — с ухмылкой заверил я.

— В таком случае — желаю легкой смерти!

— Пошла ты!..

Прежде чем я успел высказаться более определенно, хранитель вытолкнул меня из комнаты.

Я шел в свое новое жилище, всю дорогу — а она была недолгой — ощущая назойливое внимание хранителей, вернувших свое уважение к облаченному в алый комбинезон узнику, уже бывшему, под номером Н-214. Они грозно покрикивали на меня, но мне было наплевать на них. Я был во власти чар женщины с ослепительно рыжими волосами.

Да здравствует свобода! Как бы мне хотелось проснуться с этими словами на губах и с ощущением счастья в груди. Как бы мне хотелось очутиться на покрытом росою лугу или испить свежести леса. Как бы мне хотелось увидеть свой город и окунуться в неспешную гладь реки. Как…

Увы, до свободы было бесконечно далеко. Я уже примерно обозначал это расстояние, выраженное не только временем и пространством, но и тем, что бесконечно дороже, — человеческой жизнью. Свобода была, но где-то там, не со мной. Все было именно так, хотя бы потому, что после завтрака, а он был царским, в моем новом жилище объявились два хранителя. После недолгой дискуссии я был достаточно вежливо извлечен наружу, после чего меня повели в неизвестном направлении. Какое-то время я пытался узнать, куда мы идем и зачем, однако добиться объяснения от хранителей было невозможно по двум причинам, первая из которых заключалась в их непроходимой тупости, дарованной от рождения, а вторая — в крайней неразговорчивости, приобретенной в результате долгой дрессировки. Потому, задав пару вопросов и не дождавшись в ответ ни единого слова, я умолк и доверился судьбе. Я покорно плелся вслед за шкафоподобным детиной, старательно убеждая себя в том, что теперь, когда я стал свободным человеком и гражданином общества, никакая опасность мне грозить не может, что я собственноручно подписал, вернее, припечатал пальцем документ, скрепленный печатью Конституционного Совета, что ни один даже самый отъявленный мерзавец не осмелится подделать эту печать… За этими раздумьями я прозевал миг, когда очутился на месте.

Я понял это по той простой причине, что хранители исчезли. Куда они подевались, я заметить не успел. Маневр с исчезновением был проделан чрезвычайно ловко, в результате чего я оказался предоставлен самому себе. Несколько обескураженный этим открытием, я принялся осматриваться, чтобы определить, где нахожусь.

А находился я в помещении без окон, но с прозрачным потолком, устроенным в точности как то, где меня принимал улыбчивый господин Версус. Здесь тоже присутствовала прозрачная перегородка, по ту сторону которой, возвышался громоздкий стол. Другая половина представляла собой нечто вроде амфитеатра, составленного из трех рядов стульев, на коих восседала весьма пестрая компания, немедленно перенесшая свое внимание на гостя. Я назвал ее пестрой — это было первое, что пришло в голову, хотя в действительности пестрой ее можно было считать лишь условно, а точнее — исходя из разнообразия физиономий и окраса обрамляющей их щетины. В остальном преобладал аскетический серый цвет строгого покроя комбинезоны с литыми швами, неуклюжие ботинки, ну и, естественно, черная отметина на правом плече, содержавшая информацию о владельце казенного костюмчика. И семь пар глаз — от голубых, до жгуче-черных, принадлежавших громадному негру с покатым обезьяньим лбом и ручищами, каким мог позавидовать библейский Самсон. Многообразие глаз вопросительно взирало на меня, ожидая, что я скажу. Я ничего не сказал. Расправив сколько возможно плечи, я. шагнул вперед и сел на крайний стул.

— Здорово!

У обратившегося ко мне была веселая, с налетом наглости улыбка. Мне давно так не улыбались. Я молча кивнул в ответ. Тогда весельчак протянул руку:

— Меня зовут Лерни Лоренс, К-1668. А тебя?

Я крепко, как только был способен, стиснул ладонь, отметив, что мое пожатие вышло неожиданно сильным, и кашлянул, сглотнув образовавшийся в горле комок:

— Дип Бонуэр, Н-214.

Реакция на эти слова была примерно такой, какую я и ожидал. Вся компания дружно насторожилась, а коренастый коротышка с тоненькими усиками, сидевший передо мной, отвел глаза и выдавил:

— Террор!

Я кивнул и почувствовал себя намного уверенней. Похоже, эти люди были готовы уважать меня.

Так и случилось. Буквочка «Н» волей-неволей вызывала если не уважение, то по крайней мере почтение к ее обладателю. Компания безмолвно признала меня своим и, кажется, была близка к тому, чтобы пойти дальше и признать мое превосходство. Нужен был лишь крохотный штрих, чтоб утвердиться. Широко зевнув, я бросил, адресуя свои слова всем и никому:

— На мне висят сто пятьдесят трупов!

Стало совсем тихо. Затем Лоренс негромко прошептал:

— Здорово! А я пришил всего трех стерв!

— За что? — со всей снисходительностью, на какую только был способен, поинтересовался я.

— Они плохо любили меня. Вот я и стиснул каждой из этих дур шею шелковыми чулочками.

Я с трудом сдержал дрожь. Лоренс не заметил этого. Ощерив желтые зубы, он продолжал свой веселый рассказ:

— Мертвые они трахались куда веселей! Но последняя из сучек ухитрилась выжить, и меня повязали.

— Сочувствую, — бросил я.

Для Лоренса это было почти похвалой.

— Да ничего! — залихватски воскликнул он. — Здесь тоже можно жить, особенно если ты не дурак. Верно я говорю, ребята?

— Точно! Правильно! — поддержали сразу несколько голосов.

В этом дружном хоре особенно красноречивым было молчание здоровяка-негра. Да и вообще мне показалось, что он взирал на меня без особой приязни. Ухмыльнувшись прямо в его толстогубую физиономию, я сказал:

— Гляжу, вы все ребята ничего себе!

— Да! — живо подхватил Лоренс. — Тут все свои. Вот Марклаэур. Он баловался мальчиками. А Рол О'Форри убивал старух.

Коротышка с жиденькими усами подмигнул мне правым глазом.

— А это, — Лоренс указал на негра, — сам Баас. Слышал о нем?

Еще бы! Бааса судили за несколько месяцев до меня. Это был скандально громкий процесс. И недаром! Перед судом предстал не просто убийца, что время от времени встречаются среди добропорядочных граждан Пацифиса, а еще и каннибал. Баас расчленял тела жертв и устраивал пиршество. Прежде чем его поймали, людоед успел слопать десятка три жителей Сомметы, Катанра и Посьерры. Мне захотелось взять назад ту наглую улыбку, какой я одарил негра. Увы, это было невозможно. Поэтому надлежало сохранять спокойствие, что я и сделал.

— Еще бы! — сказал я. — Этот парень жрал всяких придурков, пока другие придурки его не поймали!

Похоже, мои слова пришлись по душе Баасу. Он ощерился широкой ухмылкой, выставив напоказ острые, словно подпиленные, зубы. У меня невольно засосало под ложечкой, но, надеюсь, никто не заметил моего смятения.

— Эй, как тебя…

— Лерни, — угодливо подсказал насильник.

— Да, Лерни… Ты тоже согласился участвовать в их балагане?

— Да. Они обещают хорошие бабки, а я люблю денежки!

— Я тоже! — веско провозгласил я.

Лоренс осекся. Выдавив натянутую улыбку, он постарался вернуть себе веселое настроение.

— Отлично! Ты классный парень, Бонуэр! У нас подбирается неплохая компания!

— Точно, — согласился тип, сидевший за моей спиной. — Здорово повеселимся!

«Жаль, недолго», — подумалось мне, но, естественно, произносить подобное вслух я не стал.

— Эй, смотрите! — оживился Лерни Лоренс. — Еще одного привели!

У двери стоял юноша поистине ангельской наружности. Он не двигался с места, явно не решаясь приблизиться к нам.

— Эй, красавчик! — продолжал веселиться вошедший в раж Лоренс. — Иди сюда! Марклауэр, — обратился он к убийце мальчиков, — сдается, твой клиент!

— Переросток! — брезгливо скривив губы, ответил Марклауэр, детина саженного роста. Остальные дружно заржали, я смеялся вместе со всеми.

Юноша несмело приблизился и уселся передо мной.

— Ты кто? — спросил Лоренс, ткнув новенького кулаком в спину.

— Корри Вейт, — ответил юноша.

Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, и мне стало легче. Кажется, в моем поведении не было ничего такого, что могло выдать мою робость. Я был куда уверенней. Корри Вейта. Тем временем Лоренс продолжал допрос:

— За что тебя, красавчик?!

— Ни за что.

— Невинная овечка! — просюсюкал насильник, и все вновь дружно захохотали.

Подумать только — ни за что! Этот умник пытался уверить, что в тюрьме Сонг можно оказаться за здорово живешь. Какая наивная глупость! Как говаривал доктор Ллей, безвинные гуляют по земле, под землею — место для грешников.

— Ладно, не заливай! — завелся было Лоренс и тут же осекся, увидев появившуюся в дверях девушку.

Она была несомненно хороша собой, а тем, кто уже несколько лет не видел ни единого женского личика, могла показаться настоящей красавицей. Лично я воспринял ее именно так. Короткие блестящие волосы, бледное, чуть скуластое лицо, прелестная фигурка, настолько изящная, что ее не уродовал даже тюремный комбинезон.

Все притихли, невольно затаив дыхание. Затем тишину прорезал протяжный свист-выдох Лоренса.

— Вот это да! — сладко прошептал насильник.

Он смотрел на гостью не мигая, словно удав на кролика.

— Эй, красотка, иди сюда!

Девушка улыбнулась и медленным шагом направилась к нам. Возбужденно сопя, Лоренс перелез через колени соседа и предстал перед нею.

— Сколько же я ждал этого мига, милашка! — провозгласил насильник и игриво шлепнул незнакомку по крутому бедру.

Что произошло миг спустя, никто толком не понял. Просто Лоренс взвизгнул и скорчился в позе выкидыша. Небрежно толкнув его ногой, девушка переступила через свалившегося на пол кавалера и одарила остальных чарующей улыбкой.

— Меня зовут Раузи, — почти пропела она. Голос у гостьи был неожиданно низкий, грудной. — Я попала сюда за то, что прикончила шестерых подонков вроде этого.

Последовал кивок в сторону извивающегося от боли Лоренса. Мы молчали. Тогда девушка, изящно изогнув талию, уселась рядом со мной. Тем временем Лоренс слегка очухался и привстал с явным намерением поквитаться с обидчицей.

— Ах ты, сука! Сейчас ты…

Что должно случиться сейчас, Лоренс досказать не успел, потому что объявился еще один гость, не нуждавшийся в представлении. Он считался самым опасным убийцей, какого только знал Пацифис. Его звали Фирр, и его имя стояло в одном ряду с именами великого гладиатора Керла Вельхоума и Космического Негодяя Тана О'Брайена. Подобно этим двоим, на своем счету Фирр имел не одну сотню жертв, хотя суду удалось доказать его виновность менее чем в десятке убийств. На деле их было много больше, и все знали об этом, потому что Фирр неизменно оставлял на месте преступления свою визитную карточку. Нет, он не бросал на хладные трупы пиковых тузов и не рисовал кровью кабалистические знаки. Он вообще был чужд нездорового тщеславия. Его выдавал почерк — обстоятельство, с которым ничего невозможно поделать, особенно когда речь заходила о Фирре. Дело в том, что Фирр убивал свои жертвы голыми руками, разрывая их на части. Поэтому взоры присутствующих, и мой в том числе, невольно устремились на чудовищные пальцы Фирра — длинные, гибкие, словно у пианиста, толстые и сильные, будто у молотобойца. Фирр почувствовал эти взгляды и ухмыльнулся. Подойдя ко все еще пребывавшему на полу Лоренсу, он положил руку на плечо насильника и легко, без видимых усилий поставил того на ноги. Потом Фирр неторопливо сел на место, каковое предусмотрительно освободил для него коротышка с тоненькими усиками, и скрестил руки на груди. Весь облик Фирра выражал скуку.

За Фирром привели еще одного заключенного, и в итоге нас стало двенадцать, а затем отворилась небольшая дверь, искусно сокрытая в стене за столом, и появился человек, которого ни один из нас не знал до того, как очутился здесь и которого теперь знали все. Его звали Лаун Толз, он был начальником тюрьмы Сонг.

Лично мне довелось видеть Толза всего раз, но и этого раза оказалось достаточно, чтобы возненавидеть его. Толз был ярко выраженным мизантропом с замашками садиста. Он умел ненавидеть ничуть не меньше, чем самые отъявленные головорезы, заключенные в одиночных казематах, и выказывал свою ненависть со сладострастием. Он не смог бы жить среди нормальных людей, и потому Совет подобрал для Толза самое подходящее место, какое только можно было придумать для такого выродка, — тюрьму. Толз добровольно заключил себя в керамобетонное подземелье, сделавшись его повелителем. Ненависть была главным и единственным его чувством. Ненависть определяла его поступки, ненависть определяла его натуру, ненависть определяла саму его внешность. Вообразите себе человека шести футов ростом, неестественно худого, с желтым плоским лицом, накрепко стиснутыми губами и немигающими, по-змеиному круглыми глазами — и вы поймете, что представлял собой Толз.

При появлении начальника тюрьмы все мы разом умолкли, насторожившись. Я поймал себя на том, что хочу встать, и не без труда подавил в себе это желание. Толз моментально оценил, какое впечатление произвел на нас, и растянул тонкие бледные губы в подобии улыбки. Ему нравилось, что его боятся. Не сводя с нас немигающих глаз, начальник тюрьмы придвинул кресло и устроился в нем. Вошедший следом толстяк из Корпорации Иллюзий уселся рядом. На какое-то время установилось молчание. Толз неторопливо ощупал своих подопечных глазами, причем его взгляд надолго застывал на каждом, после чего соизволил, наконец, разлепить губы:

— Ну здравствуйте, подонки!

— Здравствуйте, господин начальник Толз! — нестройно выкрикнули наши глотки положенные слова приветствия.

— Не скажу, что рад встрече, но мне приятно видеть вас здесь, а не на свободе!

Мы придерживались иного мнения, однако по вполне понятным причинам возразить никто не осмелился. Мы попытались отмолчаться, и это, похоже, задело Толза.

— Ну что молчите, подонки?! Вам что, нечего мне сказать?

— А что говорить, начальник? — лениво процедил сидящий передо мной Фирр.

Дерзкий был немедленно вознагражден пристальным взглядом, в орбиту которого невольно попал и я.

— Правильно! — согласился Толз. — Правильно, Фирр! Вам нечего сказать! Вас сунули сюда, чтобы вы молчали. И я надеялся, что вам не удастся сказать ни слова до самой вашей смерти, но кое-кто из умников в Совете думает иначе. Они готовы дать вам шанс увидеть солнце. Что скажете на это, мерзавцы?

— Мы уже сказали, начальник! — крикнул все тот же Фирр. — Какого хрена тебе нужно еще? Сапог в задницу?

Начальник тюрьмы позеленел от злобы:

— Шутим? Ты у меня сейчас дошутишься, Фирр! Я засуну тебя так глубоко, что ты оттуда никогда не выберешься!

Толз хотел прибавить еще что-то, но тут вмешался толстяк Версус:

— Не стоит принимать так близко к сердцу невинную реплику, господин Толз! Разрешите мне поговорить с ними самому!

Недовольно покосившись на толстяка, начальник тюрьмы уступил, но с видимой неохотой:

— Пожалуйста.

Получив столь милостивое дозволение, представитель Корпорации поднялся. Вновь бросилось в глаза, какой он толстый и маленький, — диспропорция, особенно уродливая в глазах тех, кто походил скорей на исхудалых собак, нежели на людей. На тюремном пайке жирок не нагуляешь. Расплывшись в самой широкой улыбке, какую только можно было вообразить, Версус обратил на нас свое благосклонное внимание.

Для начала он весьма напыщенно поздравил своих слушателей с «отважно принятым решением», после чего завел долгую, нудную речь насчет великого дела, какое нам предстоит свершить, старательно напирая на то обстоятельство, что мы будем истреблять друг друга ради высокой цели и потому нас должна переполнять радость от осознания, осмысления и тому подобное.

Не думаю, что хоть кто-то из игроков слушал эту навевающую скуку галиматью. Каждый ждал, когда же толстяк перейдет к делу, и, пока была такая возможность, изучал своих соседей — украдкой или явно оценивая их уже не как предполагаемых, а как реальных противников. Нельзя сказать, чтобы увиденное настроило меня на оптимистичный лад. Не считая двух-трех человек, все остальные были сложены покрепче, чем я, и, надо полагать, обладали недюжинной силой. Этих молодчиков содержали в общих камерах, где и кормежка была получше, да и можно было позволить себе поразмяться. Очкастый доктор не соврал — мои шансы победить этих здоровяков были призрачны. Оставалось надеяться лишь на ловкость да на удачу. К сожалению, первой я не обладал, а вторая мне частенько изменяла. Но всем прочим игрокам вовсе необязательно было знать об этом. Для них я был Дипом Бонуэром, бывшим заключенным категории «А», номер «Н». Подобное сочетание символов было лучше любой рекомендации.

— …вы должны осознать, что игра, в которой вам предстоит принять участие… — с упоением продолжал вещать толстяк.

Ему, вне сомнения, довелось немало повитийствовать на трибунах. Мы со скукой позевывали, отрыгивая воспоминания, оставшиеся от завтрака. Я уже мельком упоминал о нем. Так вот, должен заметить, что впервые за десять лет мне подали приличный завтрак из натуральных продуктов. Еда была сытной и до умопомрачения вкусной, но теперь я ощущал некоторый дискомфорт. Отвыкший от серьезной работы желудок готов был взбунтоваться. Дабы утихомирить его, я усиленно удалял скапливающийся внутри воздух. Подобная проблема, по-видимому, волновала не только меня, потому что запашок в нашем остекленном закутке был далеко не самый приятный.

Пока толстяк Версус вещал, начальник тюрьмы гипнотизировал своих бывших подопечных. Холодная омерзительная морда, украшенная неподвижными точками глаз. И все же после испытаний, выпавших на мою долю накануне, данное было сущим пустяком. Я не только выдержал магнетический взгляд Толза, но и самым наглым образом ухмыльнулся в ответ. Надеюсь, остальные поступили точно так же. Начальник тюрьмы помрачнел. Было видно, что он готов выплеснуть ярость, но нам не было до этого дела, мы уже считались свободными людьми. Почувствовав легкий толчок локтем, я покосился на Лоренса. Тот подмигнул мне, я оскалился в ответ. Все шло как надо!

Как раз в этот момент представитель Корпорации наконец соизволил закончить свою тронную речь и перешел к делу. Всем своим видом излучая радость от общения с нами, он заявил:

— Теперь, господа, нам предстоит познакомиться друг с другом, после чего вы сможете удовлетворить свое любопытство и узнаете о правилах игры. Заранее предупреждаю, знакомство будет предельно кратким, ни к чему терять время, у вас еще будет возможность узнать друг друга получше во время подготовки к игре. Толстяк нажал на кнопку, и одна из панелей над его головой плавно ушла вниз, обнажая матовую поверхность сфероэкрана. — Итак, номер первый в нашем списке знаменитый Дип Бонуэр!

Да-да-да! Вы, верно, удивлены, что номером первым значился — по праву значился! — ваш покорный слуга. Я не потрошил свои жертвы ножом и не насиловал. Просто на моей совести было полторы сотни трупов — больше, чем у кого-либо. Таким лицевым счетом не мог похвастаться ни один из моих конкурентов. Чувствуя обращенные со всех сторон взгляды, я улыбнулся. Надеюсь, улыбка вышла бодрой. Надеюсь…

Тем временем прозрачные панели над головой помутнели, погрузив помещение в полумрак. На экране появилась моя многократно увеличенная физиономия, зверским образом оскаленная. Голос, синтезированный под мой речевым анализатором, произнес:

— Я — Дип Бонуэр, террорист и убийца. Мне тридцать восемь лет. Я полон злобы и сил. Я — кровожадное чудовище, во мне нет ничего человеческого. Я собственноручно умертвил свою жену и дочь и еще сто пятьдесят семь двуногих тварей, именующих себя людьми. Ради свободы я готов разорвать на клочки всех вас! Я мастерски владею всеми видами оружия, какие изобрел человек. Я — номер первый и навсегда останусь им! И вам придется смириться с этим, ублюдки!

Изображение погасло. Никто не произнес ни слова, но все взгляды вновь обратились на меня. Больше всего на свете в это мгновение мне хотелось провалиться сквозь землю. Из полумрака донеслось хихиканье. Толстый господин Версус был доволен своей работой.

— Ну как, господин Бонуэр, вам понравилось? Уверен, зрители будут в восторге, когда вы обратитесь с экранов с этой речью. Людям нравится, когда с ними говорят в подобном тоне. Инстинкт подчинения! Все учтено! Но не будем отвлекаться. Номер второй — господин Баас.

На экране вновь появилось изображение, на этот раз — физиономия гигантского негра. И в жизни не отличавшийся привлекательностью, Баас выглядел настоящим чудовищем. Я почувствовал, как по коже побежали мурашки. Вырвавшийся из динамика голос походил на звериный рык:

— Я — Энеми Баас, кровожадный маньяк! Мне сорок лет, и десять из них я убивал женщин и мальчиков, насиловал их, а потом наслаждался их плотью, дымящейся свежей кровью…

— Ложь! — врезался в монолог яростный вопль Бааса. — Я не насильник!

Экранный Баас не обратил никакого внимания на негодование своего двойника. Похотливо выпячивая толстые губы, он продолжал:

— Я убил сорок девять человек и еще многих других, смерть которых вам доказать никогда не удастся. Я убивал их голыми руками, топором и дубиной. Но больше всего на свете я люблю нож, острое блестящее лезвие, вспарывающее брызжущий гнилью живот. О, как я люблю его! Я убью всех вас, подонки, и выйду на свободу, чтобы убивать еще! Я самый великий! Мне нет равных!

Изображение заскрежетало клыками и стало серым. Толстяк заливался счастливым смехом. Вскочив с места, Баас со всего маха ткнул кулаком в прозрачную стену и, зашипев от боли, отступил назад, вызвав новый приступ смеха у представителя Корпорации Иллюзий. Начальник Толз также соизволил оскалить зубы. Он был счастлив, он наслаждался нашим унижением и смотрел на толстяка почти с любовью. А тот продолжал свое шоу:

— Номер три — господин Ламю!

На экране появилось лицо молодого мужчины, который был приведен последним. Ловкие руки программистов придали изображению ярко выраженный оттенок дегенеративности. Но голос остался неизменен. Он звучал спокойно, почти вальяжно:

— Я — Михаил Ламю, жестокий террорист. Мне тридцать два года. Я убил тридцать восемь человек и хочу уничтожить весь мир. Я превосходно стреляю из излучателя, и каждый, кто осмелится встать на моем пути, горько пожалеет об этом…

Гнусное представление длилось весьма долго. На экране появлялись одно за другим обезображенные лица игроков, по прихоти шустрого господина Версуса делавших себе сомнительную рекламу под аккомпанемент хихиканья и шуточек представителя Корпорации. Это было настолько отвратительное действо, что нет смысла описывать его подробно. Скажу лишь, что толстяк постарался на совесть и сделал все, чтобы игра вышла захватывающей. Он сумел отобрать для участия в ней самых отъявленных негодяев, каких только можно было отыскать в тюрьме Сонг. Помимо двух террористов и маньяков Бааса и Фирра здесь оказались два серийных убийцы, один из которых, Марклауэр, умертвил с десяток подростков, а другой коротышка Рол О'Форри — убивал стариков и старух. Еще двое не только убивали, но и насиловали. К ним следует прибавить целую компанию убийц на любой вкус от стража Снелла, неведомо по какой причине расстрелявшего наряд, с которым он патрулировал район Соллу, до Раузи, которая, как выяснилось, имела скверную привычку расправляться с наскучившими ей любовниками. Лишь один из двенадцати никого не убил, но Корри Вейт был самым изощренным извращенцем, какого знал Пацифис. Этот застенчивый на вид малый не насиловал разве что грудных младенцев. В общем, компания подобралась достойная. Версус не преминул подчеркнуть это, когда представление закончилось.

— Теперь вы сами понимаете, друзья мои, почему я сначала пожелал получить от вас согласие на участие в игре, а уж потом раскрыл карты! — цинично ухмыльнулся он. — Знай вы про все это наперед, подозреваю, у многих недостало бы решимости приложить свой палец к соглашению. А теперь поздно. Вам не отвертеться. А тех, кто попробует отказаться, я просто отдам на растерзание остальным. Теперь вы все будете играть!

— Будем! — пометив плевком прозрачную перегородку, отделявшую нас от толстяка и начальника Толза, согласился Ламю, не проронивший за время омерзительного представления ни звука. — Если ты, жирная свинья, в конце концов соизволишь объяснить нам условия своей игры.

Версус ничуть не обиделся на эти слова. Напротив, он казался довольным.

— Вот это деловая хватка, дорогой господин Ламю! Сразу видно опытного человека. Итак, что представляет моя, а со вчерашнего дня и ваша игра… В назначенный день, в назначенный час, скажем в девять ноль-ноль, вы будете помещены в здание, условно именуемое башней. Впрочем, это и есть башня. Некогда она задумывалась как часть комплекса административных зданий Северного сектора, потом проект претерпел изменения, и недостроенное сооружение было законсервировано до лучших времен. Корпорация приобрела его и подвергла реконструкции, которая коснулась главным образом дверей и окон, то есть всего того, что связывает его внутренности с внешним миром. Вот что оно представляет собой в настоящий момент. — На экране появилось изображение безобразного короткого обрубка, сплошь испещренного бельмами металлических заплат. — Дальше, ближе… — Толстяк увеличил изображение, давая возможность рассмотреть сооружение во всех деталях. — Окна и двери наглухо заблокированы нефелитовыми щитами, которые не поддаются воздействию ни излучателей, ни плазменных гранат, так что не стоит даже мечтать о том, чтобы выбраться наружу. Внутри башня состоит из пятисот помещений самых разных размеров — от крохотных подсобных комнатушек до громадных конференц-залов.

Напоминающая чешую дохлой змеи стена растворилась, обнажая потроха невообразимое переплетение зеленоватых линий. Невольно мелькнула мысль о том, что в этом причудливом лабиринте невозможно разобраться. Версус тут же дал ответ на еще не высказанный вопрос:

— У вас будет электронная карта с изображением всех помещений. Таким образом, в девять часов вас введут в здание через двенадцать различных входов и предоставят полную свободу действий. Башня делится на двенадцать уровней. Ваша цель — достичь последнего уровня, отыскать там шлюзовую камеру и войти в нее. На все дается шесть часов. По истечении этого времени все те, кто останется вне шлюзовой камеры, будут уничтожены газом. А значит, помимо главной задачи у вас будет еще одна, не менее важная. Чтоб победить, вы должны умертвить возможно большее число своих противников.

— Зачем? — вмешался Ламю. — Исходя из ваших слов, достаточно достичь шлюзовой камеры. Толстяк усмехнулся:

— Все не так просто. Дверь шлюзовой камеры откроется лишь за минуту до окончания игры, и войти в нее сможет лишь один. Выводы делайте сами.

— Сволочи! — Я не смог удержаться от комментария.

— Конечно, господин Бонуэр! — с готовностью поддержал мое негодование толстяк. — А кто сейчас не сволочь?! Но это лирика… Теперь о том, как вам надлежит действовать. В башне не работает ни один лифт, и потому вы должны будете подниматься наверх по аварийным переходам. Внизу их достаточно много, но чем выше уровень, тем их становится все меньше и меньше. Поэтому кто будет быстрее, тот имеет больше шансов на успех. При этом, продвигаясь к цели, вы не должны забывать о других. Чем больше соперников вы уничтожаете, тем выше ваши шансы. Мы позаботимся о том, чтобы у вас было оружие. Начиная с пятого уровня будут устроены тайники, в которых вы обнаружите все необходимое для умерщвления человека. И чем выше уровень, тем совершенней оружие. Скажем, на пятом это будут простые палки и веревки, на седьмом — ножи, на восьмом и девятом древние орудия убийства: мечи, топоры и копья, далее — излучатели, ну а достигший последнего, двенадцатого уровня сможет заполучить в свое распоряжение целый контейнер плазменных гранат. Все ваши действия будут контролироваться сферокамерами, установленными в каждом помещении. Время от времени вы будете неизбежно сталкиваться между собой, и после каждого поединка я буду информировать прочих о победителе и проигравшем. Если какой-то игрок будет вести себя недостаточно активно, Корпорация оставляет за собой право раскрыть его местоположение. Оно будет обозначено на электронной карте, и таким образом данный игрок фактически обрекается на смерть, так как для остальных не составит особого труда выследить и уничтожить его.

— Как мы узнаем, сколько времени осталось? — поинтересовался Фирр.

— На электронной карте будет вестись отсчет минут, — ласково улыбнувшись, ответил представитель Корпорации. — От трехсот шестидесяти до ноля. Перед тем как на табло высветится ноль, кто-то из вас должен стоять в шлюзовой камере, иначе может случиться так, что победителя не будет.

— Сучьи дети! — вполголоса буркнул Лоренс. — Они хотят прижулить наши денежки!

Я невольно усмехнулся. Кому что! Лоренса волновали дурацкие сто тысяч. Меня куда больше прельщала свобода.

Толстый господин продолжал улыбаться:

— Спрашивайте!

— Как победитель выберется из башни? — Это произнесла Раузи.

— За ним или за ней, мисс, прилетит гравитолет. Он отвезет победителя в Комплекс Сферотрансляции, где тот даст интервью. После этого победитель будет доставлен в космопорт и отправится к новому месту жительства. На космолете будут находиться уполномоченные Конституционного Совета, которые удостоверятся в том, что победитель благополучно прибыл на место. Мы специально позаботились об этом для того, чтобы у вас не возникло и тени сомнения в искренности наших намерений. Еще вопросы?

На этот раз все промолчали. Тогда представитель Корпорации в последний раз осчастливил нас широченной улыбкой и сообщил:

— В таком случае всего хорошего, господа! Теперь вам предстоит лишь как следует подготовиться. За день до игры мы встретимся еще раз.

— До скорой смерти, подонки! — пожелал Толз, когда появившиеся хранители повлекли нас в боксы.

— До скорой, начальник! — беззвучно прошептал я.

Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох, вдох… Воздух лез в глотку неуступчивым ватным комком, а вылетал обратно с неестественной легкостью, отчего начинало казаться, что его катастрофически не хватает. Словно отвечая на эту паническую мысль, сердце колотилось сумасшедшими, опускающимися вразнобой молоточками. Внутри все вздымалось, как будто потревоженные непрерывной тряской органы перемешались — желудок, подталкиваемый кишечником, вылез наверх, выдавив сердце едва ли не в горло, а легкие и печень опустились поближе в почкам и теперь терлись о них слюнявыми боками, вызывая тупую боль. И море влаги! Кожа была пропитана ею насквозь, лоб заливало потом, который выедал глаза, под ступнями противно хлюпало. Мне было плохо, нестерпимо плохо. Помутившееся сознание то и дело посещала мысль, что еще немного, и я рухну на пол и больше никогда не поднимусь, просто не хватит сил встать. Однако время шло, а я все бежал и бежал по проклятой ленте, упорно рвущейся из-под ног. Я бежал, несмотря на то что ноги стали ватными, а переполненная кровью голова гудела так, будто меня окунули в воду. И самое интересное — я мог отойти в сторону, и никто не сказал бы мне ни слова, и мне не грозило наказание. Я мог сесть, как это сделал мой напарник; сесть и поглазеть на стену или на тупые рожи подпирающих ее хранителей. И это было бы совершенно естественно, в этом не было ничего ужасного. Однако я, словно заведенная пружиной игрушка, упрямо переставлял ноги по струящейся из барабана ленте. Больше всего на свете хотелось упасть и умереть, но я знал, что именно так и будет, если я не сумею подготовиться к игре. Тогда кто-то настигнет меня и разобьет мне череп дубиной. Глотку перехватило спазмом, из нее вырвался сдавленный стон, воспринятый сознанием как нечто отвлеченное. Ноги уже заплетались, я переставлял их с грацией обитателя астероида, вдруг очутившегося на громадном шаре Белонны. Ну еще шаг, еще и еще один крохотный шажок…

Лента дернулась. По инерции я шагнул вперед, потерял равновесие и кулем свалился на что-то мягкое. Голова ужасно кружилась, когда я поднимал ее, и оттого склонившийся надо мной бородач в салатовом одеянии выглядел не очень отчетливо, словно по его лицу мазнули бледной акварелью.

— Ну ты здоров, приятель!

Слова с трудом пробились сквозь ватную, глухо булькающую пелену. Мне почудилось, что я различил в них уважение. Скорей всего, так оно и было. Меня здесь уважали. Никто из игроков не был столь слаб, как я, и никто не тренировался с таким упорством. Накануне мне прямо сказали об этом. Подобное признание польстило бы мне, если б я не был столь измучен. И сейчас похвала почти не доставила мне удовольствия. Я вяло кивнул и перевел взгляд на дорожку, только сейчас обнаружив, что она неподвижна. Выходит, я свалился с нее не по собственной инициативе, а из-за того, что бородатый тип отключил механизм.

— Почему?

Я выдавил это самое «почему» в три приема, в промежутках между которыми усиленно заталкивал в легкие воздух.

Бородач, чье лицо приобрело большую отчетливость, изобразил улыбку:

— Чудак, передохни! Иначе сдохнешь!

Что ж, в его словах был резон. Я кивнул и попытался сесть. Сделать это мне удалось лишь со второй попытки. Бородач какое-то время наблюдал за моими потугами, потом покачал головой и скрылся за ширмой. Тогда ко мне подошел мой сегодняшний напарник. На тренировки игроков водили по двое, чтобы они могли получше познакомиться друг с другом. В первый день моим компаньоном был Снелл, с нездоровым любопытством наблюдавший за тем, как я подыхаю на тренажерах. Накануне я занимался на пару с Лоренсом. Точнее, занимался я, а Лоренс забавлялся тем, что посмеивался да рассказывал всякие забавные байки, которые я старался пропускать мимо ушей. Сегодняшнего напарника звали Поурс. Он был убийцей и выглядел почти таким же дохляком, что и я. Поурсу было бы нелишне поднакачать свои тощие мускулы, однако он не желал изнурять себя тренировкой. Куда сильней Поурса привлекала возможность поговорить со мной в те недолгие мгновения отдыха, которые я себе позволял.

Вцепившись в мой локоть, Поурс помог мне подняться и доковылять до скамеечки, за что бывший заключенный Н-214 был ему безмерно благодарен. У меня не было уверенности, что я смог бы сделать это без посторонней помощи. Ноги подкашивались так, словно суставы подменили на совесть смазанными подшипниками. Обнаружив под задницей твердую поверхность, я принял позу шестимесячного зародыша и постепенно восстановил дыхание. Поурс внимательно и, похоже, не без сочувствия наблюдал за моими страданиями.

— Зачем тебе все это, Бонуэр?

Я попытался улыбнуться. Не знаю, как насчет улыбки, но оскал получился вполне приличный.

— Ты хочешь жить?

То был вопрос, который я ежеминутно задавал себе и который пробуждал во мне силы, о наличии коих я и не подозревал…

— Не знаю.

Поурс безразлично пожал плечами. Потом он опомнился и попытался изобразить уверенность, которой у него не было и в помине:

— Естественно!

— Глядя на тебя, этого не скажешь. А я хочу. Выживет лишь тот, кто окажется самым сильным.

— Ты полагаешь, все решает сила?

Близорукий взгляд Поурса был беззащитен. Неожиданно во мне проснулось некое подобие жалости к нему.

— А что же еще?

— Сила… — Лицо Поурса было озадаченным, почти обиженным. — А как насчет совести, разума, наконец, любви?

Я еще как следует не отдышался и лишь потому не расхохотался.

— Клянусь десятью заповедями, Поурс! Откуда у тебя в голове столько трухи? Какая совесть?! Какая любовь?! Все это осталось там, за стеной. А здесь есть лишь сила, дикая волчья сила! Если хочешь выжить, ты должен стать волком!

— Крысиным волком?

До меня не дошел смысл слов Поурса, и потому я переспросил, вытирая лицо холодным и влажным от пота полотенцем.

— Я говорю: крысиный волк! — повторил Поурс.

— Что еще за крысиный волк?

Поурс открыл рот, намереваясь ответить, но в этот миг из-за ширмы появилось лицо бородача. Я просил его строго следить за моим временем, и он не позволял мне расслабляться:

— Бонуэр, пора!

— Иду!

Ноги по-прежнему дрожали, но я поднялся и направился к тренажеру, которому предстояло привести в порядок мою спину. Последовал новый раунд истязаний. Когда я освободился из механических объятий, спина болела так, словно по ней долго молотили стальным прутом. Постанывая, я добрался до заветной скамьи и рухнул на нее. Поурс, который упорно не желал утруждать себя упражнениями, подал мне кружку с водой. Лязгая зубами о край, я осушил ее до дна, после чего накрепко прилип к стене. Мышцы яростно протестовали против подобного обращения, каждый мускул орал, требуя передышки. Я внимал их воплям и даже мысленно кивал в ответ, соглашаясь, но бессмертный червяк, таящийся в глубине души, с усмешечкой шептал так, чтобы не быть услышанным: ты все равно поднимешься и будешь работать дальше. И я знал, что так и будет, что через положенные пять минут я поднимусь и направлюсь к металлической дуге, которая должна помочь мне укрепить руки.

Я слишком пристально внимал голосу черного червячка и не сразу обратил внимание на то, что Поурс обращается ко мне.

— Так вот, я говорю: крысиный волк. Сказать по правде, у меня не было сил на расспросы, но я не хотел обижать Поурса — он был добр ко мне. И поэтому я изобразил на лице удивление:

— Разве такое бывает? Это что, аллегория?

— Никаких аллегорий. Крысиный волк существует в действительности.

— Шутки генетиков?

— Нет, вполне естественное с биологической точки зрения существо. То, что делает его необычным, следует отнести скорей к области психики.

— Крыса и психика! — Надеюсь, на этот раз мой смех прозвучал достаточно естественно. — О какой психике можно вести речь, когда говоришь о крысе?

— Все животные, несмотря на свою кажущуюся примитивность, обладают психикой. А когда речь заходит о животных социальных, подобных крысам, их психика во многом сравнима с человеческой.

— Вот уж никогда бы не подумал! И что же этот твой крысиный волк? Чем он занимается? Бегает по крысиным лесам?

Моя ирония нисколько не смутила Поурса.

— Истребляет себе подобных.

Я понимающе кивнул:

— Крыса-преступник.

— Бери выше! Профессиональный убийца!

— Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что эта крыса существует для того, чтоб убивать?

— Да. Точнее, ее создают для того, чтобы она убивала.

— Невероятно!

— Если хочешь, я расскажу об этом поподробней.

Я был не прочь послушать занятную историю, по крайней мере мое тело голосовало за это каждой своей клеточкой, но в этот миг из-за ширмы появилась бородатая физиономия. Я был близок к тому, чтобы возненавидеть ее.

— Бонуэр!

— Иду, шеф! — Подмигнув Поурсу, я поднялся: — Еще поговорим.

Поурс кивнул. Похоже, он слегка расстроился оттого, что не сумел в должной мере заинтриговать меня, но мне не было дела до его настроения. У меня была цель, и я не собирался отступать от нее.

Новое испытание измучило меня совершенно. Прежде я едва передвигал ноги, теперь, вдобавок к этому, не мог поднять руки. Если бы Поурс захотел, он мог бы просто-напросто задушить меня, словно куренка. Слава Богу, мой напарник был настроен более чем миролюбиво. Поглаживая себя ладонью по наголо остриженной голове, он рассказывал о царств крыс, выказывая при этом недюжинные познания, позволявшие думать, что я имею дело либо с профессионалом, либо с редкостным извращением из числа тех, что молятся Луне или подглядывают сквозь щелку в мужском сортире.

— Существуют два полярных мнения. Одни считают, что крыса — однозначно агрессивное существо, другие признают ее трусливой и потому способной на агрессию лишь в случае реальной угрозы для жизни. Так сказать — ответная реакция инстинкта самосохранения. Оба мнения имеют своих сторонников и оба они, по моему глубокому убеждению, неверны. Крысы — как люди. Они агрессивны и трусливо-миролюбивы одновременно. Но если у людей данные качества, я имею в виду агрессию и трусость, зависят от склада характера, то у крыс в большей степени — от вида.

— Разве крысы чем-то различаются между собой?

— О да! — Поурс заметно оживился. Вне сомнения, данная тема была близка ему. — Лишь профаны полагают, что все крысы похожи одна на другую. На деле существуют два вида крыс — серые и черные. Черные предпочитают питаться с помоек, серые обычно селятся рядом с человеком, в его доме. Своеобразная иерархия, зависящая от вида. Теплое место всегда занимает тот, кто сильнее.

— Неужели черная крыса слабее? — Признаться, я почти ничего не знал об этих тварях, но пару раз мне приходилось видеть черных крыс, и они произвели на меня самое отталкивающее впечатление. — Она выглядит столь мерзко!

— Ты прав! — поспешил поддержать меня Поурс. — Внешне черная крыса куда более отталкивающа, и, может быть, именно потому кажется, что она более агрессивна, но на деле это не агрессивность, а активность. Если бы речь шла о человеке, я бы определил подобное поведение как суетливость. Черная крыса напоминает воришку, забравшегося в чужой чулан. Серая — хозяин. Чулан принадлежит ей, и потому она ведет себя соответственно — неторопливо, обстоятельно, пожалуй, нагло! Она не скрывается сломя голову в щели, едва заслышав шаги человека, и не бросается прочь при виде кошки. Она отступает, всем своим видом показывая, что готова дать отпор…

Из-за ширмы вновь показалась бородатая физиономия.

— Бонуэр!

Я со стоном поднялся.

— Я сейчас, Поурс. Я скоро вернусь и с удовольствием дослушаю твою историю.

Поурс оценил мои поползновения стать силачом скептическим хмыканьем:

— Ты напрасно тратишь время!

— Посмотрим.

Я не был уверен, что Поурс не прав, но в другом я был уверен абсолютно — я ничего и никогда не делал напрасно. Естественно, я не стал говорить об этом, чтобы не выглядеть слишком самоуверенным.

Обратно на скамейку я вернулся, сгибаясь в три погибели. Адская машина буквально разорвала на части мой живот, пытаясь соорудить из него некое подобие торса «Дорифора» («Дорифор» — копьеносец, статуя Поликлета). Не уверен, что в итоге истязаний я имел шанс научиться отбивать брюхом копье, но ощущение было такое, словно мне уже загнали пониже пупка раскаленный бурав.

— Ну что там насчет серых крыс? — спросил я, одарив Поурса улыбкой святого Себастьяна. — Серые сильнее черных. В таком случае, если быть последовательным, крысиный волк должен быть альбиносом.

Поурс оценил мою претензию на остроумие и поощрительно подмигнул в ответ:

— Нет. Альбиносы и впрямь имеют в крысином мире значительный вес и очень часто именно они становятся крысиными королями, но волка формирует не обличье, а психология.

— Что же, он слабее короля?

Поурс замялся, и ответ его прозвучал не очень уверенно:

— У них разные функции. Король повелевает, волк убивает. У крысиного волка нет той власти, которой обладает король, но он может убить короля, а вот король его убить не может.

— Почему? — Я был готов искренне обидеться за крысиного короля.

— Крысиный волк уже не крыса. Он вне крысиного общества и живет по своим законам. Его цель в одном — уничтожать себе подобных.

— Занятная история, — пробормотал я, с тоской ожидая того мгновения, когда из-за ширмы вновь появится бородатая физиономия. — Откуда же они берутся? Мутация?

— Нет, их выращивают люди.

— Зачем?

— Чтоб они истребляли крыс.

Признаться, я удивился:

— Не понял. Если следовать твоей логике, люди специально выращивают крысу, способную истреблять других крыс?

— Именно, — подтвердил Поурс. — Как известно, крыса — одна из самых живучих тварей, какие только существуют на Земле. Вместе с некоторыми бактериями и рядом насекомых, к примеру тараканами, крысы относятся к числу созданий, наиболее приспособленных к выживанию. Если бы крысы выработали иммунитет к заразным болезням и располагали достаточным количеством корма, они в течение двух-трех лет расплодились бы в такой степени, что покрыли бы поверхность планеты сплошным слоем.

— Безрадостная перспектива! — бросил я.

— Конечно! Но, к счастью, природа достаточно разумна, во всяком случае, куда более разумна, чем человек. Она поставила на пути у крыс естественные ограничители, до определенной степени регулирующие количество этих тварей. Но человеку всегда хотелось максимально возможно сократить численность крыс. Он придумывал всевозможные ловушки, отравленные приманки и тому подобное. Однако крыса — чрезвычайно живучая тварь с великолепным иммунитетом. Она очень быстро приспосабливается к отравам, ловушкам и техническим новинкам вроде низкочастотных излучателей, при этом иммунная система ее переходит на качественно новый уровень, что повышает жизнеспособность крыс, отчего возникает угроза катастрофического увеличения популяции. Потому-то люди так осторожны в борьбе с этими существами.

Чувствуя, что придется вот-вот подниматься, я быстро произнес:

— Послушай, Поурс, а откуда ты все это знаешь?

Поурс грустно улыбнулся:

— К вашему сведению, до того как попасть сюда, я занимался как раз проблемами иммунологии крыс.

Мой напарник хотел прибавить еще что-то, но не успел, потому что я уже поднялся, готовый к новым мучениям.

Когда охая и постанывая я вернулся обратно, Поурс встретил меня с нетерпением. Едва я уронил свое бренное тело на вожделенное пластиковое седалище, он тут же продолжил рассказ:

— Я уже говорил, что существует множество способов борьбы с крысами, но ни один из них не действенен в той мере, как крысиный волк.

— Да что это такое? — спросил я скорей лишь ради того, чтобы спросить.

— Крыса, выращенная на мясе своих собратьев, — ответил Поурс. — Это делается просто. Берут с десяток крыс, помещают их в клетку и предоставляют самим себе, не давая ни крошки корма. Ошалевшие от голода твари начинают истреблять и пожирать друг друга. В конце концов остается одна, самая сильная, сожравшая всех и привыкшая к крысиному мясу. Это и есть крысиный волк. Выпущенный на волю, он принимается истреблять сородичей.

— Привычка?

— Нечто большее. Кардинальное изменение психики. Это уже не крыса, а волк, облаченный в крысиную шкуру, волк, для которого не существует понятия кровных уз. Его назначение убивать и…

Вновь появилась физиономия санитара. Я одарил ее ненавидящим взглядом и, не говоря ни слова, отправился получать последнюю порцию здоровья. Тренажер, похожий на колесо для колесования, долго мял и растягивал мое тело, на этот раз точно не оставив ни единого живого кусочка.

А потом наступило время возвращаться в боксы. Перед тем как очутиться в коридоре, я попрощался с Поурсом, самым сердечным образом пожав ему руку. Этот человек был симпатичен мне, хотя я не мог не признаться, что доброе отношение к нему вызвано по большей части тем обстоятельством, что Поурс не представлял для меня опасности. Будь он силен и свиреп, как Фирр или Баас, не думаю, что я отнесся бы к нему столь же приветливо.

На мое рукопожатие Поурс ответил, как мне показалось, с радостью. Перед тем как наши пальцы расцепились, он тихо шепнул, чтобы не услышали хранители:

— Жаль, что вы так и не дослушали мой рассказ до конца!

— Почему? — так же, вполголоса, поинтересовался я.

— Дело в том, — пробормотал Поурс уже на ходу, не самым вежливым образом подталкиваемый в спину мордоворотом, — что вы, Бонуэр, очень похожи на крысиного волка!

Я так и не нашелся, что ответить. Не скажу, что подобное сравнение пришлось мне по вкусу, но, похоже, в устах Поурса оно прозвучало как комплимент.

— Крысиный волк! — вполголоса бормотал я себе, шагая по коридору.

Шедший сзади хранитель уловил отзвук произнесенных слов и злобно ткнул меня кулаком в спину. Еще неделю назад, я задрожал бы от этого прикосновения, способного переломить позвоночник, но сейчас хранитель имел дело уже не с тем доходягой Дипом Бонуэром, что совершал неторопливые прогулки к реке. Сейчас я обрел силу, а сила придала мне уверенности. Поэтому я не втянул голову в плечи, как того от меня ожидали, а медленно повернулся и одарил провожатого тяжелым взглядом. И когда он, не выдержав, отступил на шаг, я почувствовал себя совершенно счастливым, словно уже одержал победу. Хотя так оно и было, я одержал свою первую победу — победу над страхом, победу над тюрьмой Сонг, победу над собой.

С тех пор как двенадцать заключенных тюрьмы Сонг изъявили желание стать участниками игры, в их жизни переменилось очень многое. Нас переместили из камер в боксы — просторные бетонные мешки с большим набором удобств, где наряду с самыми элементарными были и те, которые следует отнести к высшим благам цивилизации. Главным образом это выражалось в наличии сферовизора, по которому денно и нощно транслировали две программы — недурное, поверьте, развлечение для человека, в течение нескольких лет общавшегося по преимуществу с голыми стенами. Не знаю, как остальные, а я все свободное от тренировок время проводил, пялясь во вмонтированный в стену экран, и при этом смотрел все без разбора.

Вот и сейчас я лежал на койке, давая отдых избитому телу, и смотрел глупое, но чрезвычайно красочное шоу. Шустрые девицы орудовали разноцветными мячами, при этом то и дело, словно невзначай, демонстрируя едва прикрытые прозрачной тканью прелести, какими их наградила природа. Да, было бы очень даже неплохо сейчас заполучить одну из этих свистушек, упругую и горячую. Я глубоко вдохнул и закрыл глаза. Мне ни в коем случае не следовало возбуждаться. Мечты о женщине делают мужчину слабым, мне же надо было подойти ко дню игры максимально сильным физически и морально. Лишь это давало шанс уцелеть. Потому я поднялся и щелкнул переключателем. По другой программе шла какая-то мыльная опера с постным сюжетом. Вожделения героев крутились по преимуществу вокруг гастрономической темы. Все прочее обрывалось на первом поцелуе, но жрали много и со вкусом. Жрали за столом, в талиптере, просто на улице и даже в пляжной кабинке, будто бы и существовавшей лишь ради того, чтобы там жрать. При просмотре подобной ахинеи посещала философская мысль, что смысл жизни и впрямь заключается в жратве. От этой философской мысли начинало сосать под ложечкой.

Не сказать, чтобы я был голоден. Игроков кормили очень неплохо. По крайней мере еда, которую получал я сейчас, не шла ни в какое сравнение с той, какую скармливали заключенному Н-214, хотя ее вряд ли можно было так назвать. Еду едят, жратву жрут, то есть едят с жадностью. Что касается заключенных, общество снисходило до того, чтобы питать их организмы, и потому мы получали пищу. От одного этого слова — пища — в желудке возник спазм, словно он вознамерился отрыгнуть проглоченное за обедом. Как раз этого делать не стоило, потому что на обед был отличный рыбный суп и кусок мяса с жареным картофелем. Плюс сок, плюс протеиновый коктейль, плюс сколько влезет витаминизированного хлеба. С подобной жратвой можно было жить даже в тюрьме Сонг, ради подобной жратвы стоило рискнуть шкурой. На экране четыре толстые бабы жевали здоровенные сандвичи с мясом и сыром, щедро захлебывая их молоком. Этим подругам не мешало бы сесть на диету, а мне, наоборот, не мешало бы подкрепиться. Желудок заурчал, требуя пищи. Он уже успел привыкнуть к хорошей еде. К хорошему вообще быстро привыкаешь. Мне нравилось привыкать — нравилось куда больше, чем смиряться. Словно услышав мой зов, отворилась дверь и появился хранитель с тележкой.

Обслуживание, надо заметить, было по высшему классу. Тут толстяк Версус не соврал. Подносы, всякие там тарелочки, кружечки, ложечки, причем из металла, правда, очень мягкого, но не из пластика. И первоклассная жратва, какую может себе позволить далеко не каждый свободный человек. Сервис — словно в ресторане, со столиком и официантом в форме. Подобное отношение к постояльцу тюрьмы Сонг, пусть даже не считавшемуся официально заключенным, ужасно раздражало хранителей. Они даже не пытались скрыть своего неудовольствия, на что мне было совершенно наплевать. При малейшей непочтительности со стороны хранителя к моей персоне я мог пожаловаться толстому господину из Корпорации, а уж тот быстро навел бы порядок. Раз общество нуждается в таких ребятах, как я, эти ребята вправе потребовать от общества кое-чего, в частности уважения к себе!

Я неторопливо устроил поудобнее задницу и посмотрел на вошедшего с брезгливостью кошки, рассматривающей не первой свежести мышь. Массивная физиономия хранителя побурела от ярости. Сопя от невыносимого напряжения — как же трудно ему было вынести нескрываемо наглое поведение со стороны того, кто еще недавно дрожал при одном виде упрятанной под фирменный комбинезон бычьей шеи! — хранитель подкатил стол к моим ногам.

— Что у нас сегодня? — поинтересовался я капризным голосом и повязал вокруг шеи воображаемую салфеточку.

Хранитель прорычал нечто нечленораздельное и поспешил выскочить за дверь.

— Хам! — проводил его я тоном аристократа, выговаривающего нерасторопному слуге.

К счастью — моему или «хама», — он уже скрылся за дверью, оставив меня наедине с ужином. Что же, у каждого из нас были свои права и свои обязанности. Его обязанностью было прислуживать обществу и конкретно мне как особому представителю этого общества. В мои права входило пожирать бифштексы и отбивные и наслаждаться жизнью. Вы, верно, считаете последнее — пожирать и наслаждаться — некоторым преувеличением, и вы правы. Праздник, пришедший на мою улицу, обещал быть недолгим, однако это обстоятельство не мешало ему оставаться праздником. После подобного рассуждения не оставалось ничего иного, как снять с посудин выпуклые крышечки и ознакомиться с содержимым, что я и сделал.

Как я и предполагал, ужин был очень неплох. Здоровущий кусок бройлерной рыбы с рисом, мясной бульон, вновь большая чашка протеинового коктейля со стимуляторами. Наши новые хозяева пытались за пару недель вернуть то, что заключенные теряли годами. Я понимал их: товар должен был выглядеть если уж не красиво — подобное было бы в нашем случае лишним, — то по крайней мере не подделкой. Пятьдесят миллиардов зрителей должны выложить денежки и окупить все затраты.

Мысль о том, что я превратился в товар, несколько портила мне настроение, но никак не аппетит. Еда была вкусной и, главное, очень питательной и быстроусвояемой. Всего за пять дней я прибавил в весе почти восемь фунтов, причем все они приходились исключительно на мышцы. Если так будет продолжаться и дальше, очень скоро я стану похож на нормального человека, каким был до того, как очутился в этих стенах. В тренировочном зале висело зеркало, я имел возможность разглядывать себя и не мог не заметить, что прибавил физически мускулы окрепли, плечи раздались, даже физиономия стала более уверенной и, осмелюсь сказать, злобной. Удивительно быстро росла щетина, отдельные жесткие волоски пробивались чуть ли не у глаз. Кого-нибудь это могло озадачить, но только не меня. В свое время мне пришлось столкнуться с проблемой специализированного питания, и я не понаслышке знал о гормональных добавках вроде маскулизирующих ферментов, какие в умеренных дозах давали галактическим рейнджерам. Похоже, кулинары из Корпорации подсыпали такую же гадость и игрокам, причем делали это безо всякой меры, не заботясь ни об их печени, ни о почках. Зачем? Ведь скоро все эти органы нам уже не понадобятся. Дерьмо! От мрачных мыслей мне вдруг расхотелось есть. Я хотел отставить тарелку, но вдруг обнаружил, что уже все съел. Оставался лишь протеиновый коктейль, наверняка полный всякой синтетической дряни. Я поколебался, но затем все же выпил маслянистую, отдающую привкусом тропических фруктов жидкость. Протеин наращивал мышцы, а они ой как еще должны были мне пригодиться! Брезгливо сплюнув в опустевшую кружку, я оттолкнул столик ногой. Он покатился прочь и, ударившись о дверь, застыл.

Ну вот и все. Подопытный кролик получил свою порцию морковки. Я тяжело рыгнул. От сытной пищи тело налилось приятной тяжестью. Самое время поспать, однако спать как раз было нельзя. Мой рабочий день еще не закончился. На десерт полагалась не слишком приятная, но обязательная процедура психовнушения, за исполнением которой строго следили. Можно было отказаться от еды, но ни в коем случае не от порции внушений, какими нас пичкали. Нарушителя ожидало строгое наказание, вплоть до исключения из игры.

Негромко гудел, разбрасывая приглушенные голоса, сферовизор, на сознание волнами накатывала дремота. Позевывая, я старательно пялился в экран, где герои с физиономиями потомственных дегенератов продолжали совать в глотки всевозможную жратву. И как все это в них только влезало! Дабы сократить становящееся невыносимым ожидание, я решил прогуляться по нужде, и в этот миг экран сферовизора замигал и весь его объем заняла жизнерадостная физиономия Версуса.

— Добрый день, господин Бонуэр! Как дела?

Я кивнул. Отвечать не имело смысла, так как трогательно заботящийся о моих делах представитель Корпорации в данный момент жрал вино или трахал какую-нибудь шлюху на Луэлайф-авеню. Быть же вежливым по отношению к сферопроекции представлялось по крайней мере нелепым, тем более что она не претендовала на ответное внимание и не была склонна обижаться.

— Вот и прекрасно! — жизнерадостно скалясь со сфероэкрана, подтвердил мои предположения господин Версус. — Надеюсь, вы достигли за этот день больших успехов и ваши шансы на победу велики, как никогда! Чтобы они стали еще больше, вам надлежит просмотреть фильм, сделанный специально для вас. Устраивайтесь поудобней — и к делу!

Экран мигнул, и улыбающаяся харя представителя Корпорации Иллюзий исчезла. Ее место заняла пустыня. Ослепительно желтые барханы. Налетает ветер, вздымающий мелкое крошево песка. Песок колется, я почти ощущаю его физически. Иллюзия присутствия просто великолепна. Смена кадра — в одноцветье врывается темное пятно — многократно увеличенная голова какого-то насекомого. Оно патологически отвратительно. Взгляд лишенных мысли выпуклых глаз, медленно шевелящиеся челюсти-хелицеры. Тварь была бы совершенно жуткой, если бы не скромные размеры. Словно подтверждая несостоятельность претензий существа на устрашающее величие, камера отползает назад, ставя насекомое на отведенное ему природой место. Из-за песчаного гребня появляется небольшая ящерица. Мгновенный прыжок — и насекомое насмерть схвачено тонкогубой пастью. Какое-то время дергаются лапки, а потом жертва исчезает в утробе, и удачливый охотник облизывается, уставясь в зрачок объектива пустыми глазами. Издалека доносится глухой голос. На самом деле, если рассматривать голос как звук, его сейчас нет, это некое подобие низкочастотных токов, пронизывающих череп и впивающихся прямо в серое месиво мозга.

— Сильный убивает слабого, — сообщает голос тривиальное откровение. И тут же придает ему глобальность, присовокупляя:

— Истина первая.

Все та же пустыня. По бархану стремительно скользит ящерица. Вдруг песок под ее лапками взрывается, вспухая черными змеиными кольцами. Пустынный удав. В мгновение ока он перемалывает жертву жерновами своих мышц и неторопливо заглатывает ее. Круглые глаза змеи тусклы, в точности как у ящерицы или проглоченного ею насекомого. Свет не отражается в вертикальных зрачках, а будто растворяется в них. Сплошная серая пелена — ни мысли, ни чувства, лишь напитанный тишиною кусок тюремной стены.

Змея сыто рыгает и ползет по песку. Голос доверительно сообщает:

— И сильный может погибнуть, если встретит на своем пути более сильного. Вторая истина.

Смертельно хочется зевнуть, но я удерживаюсь — слишком велика опасность уснуть. Я не сомневаюсь, что за мной следят. В боксе установлены два сканера, один из которых замаскирован под ночник. Ребята из Корпорации на совесть отрабатывают свои деньги. Сквозь полуприкрытые веки наблюдаю за тем, как тело змеи волнами перекатывается по песку. Движения твари неторопливы и очень грациозны. В них есть нечто механистичное. Словно расплющенная, бесконечно извивающаяся спираль.

Вдруг спираль застывает и опасливо поворачивает голову. Изображение ползет влево, представляя еще одного претендента на звание охотника. Серый варан громадный, на фоне песка похожий на дракона, сидящего у желтой горы. Варан хлещет хвостом и стремительно бросается на добычу. Змея в растерянности. Первое ее побуждение — бежать, но тварь по-своему умна и тут же соображает, что ей не уйти. И тогда она отваживается на сопротивление. Однако варан сильнее. Он быстрее и много уверенней. Ему уже не раз приходилось охотиться на пустынных змей и лакомиться их сочным мясом. Схватка короткая и жестокая. Песок забрызган змеиной кровью. Удав пытается сопротивляться и обвивает громадную ящерицу своими кольцами, но не тут-то было! Варану прекрасно известно слабое место врага. Он впивается клыками в тело удава у основания головы и несколькими сильными движениями разрывает тому мышцы. Удав обвисает, и тогда варан с хрустом отгрызает ему голову и начинает пир. Голос комментирует:

— Не обязательно быть самым сильным физически. Но нужно быстро принимать решения и не колебаться в выборе. Всегда помни третью истину — промедление смерти подобно.

Варан насытился и уползает прочь. Слышен негромкий звук мотора. Варан настороженно поднимает уродливую голову. Из-за бархана появляется человек. Варан, застыв, смотрит на него. Человек неторопливо извлекает из кобуры излучатель и метким выстрелом раскалывает громадной ящерице голову. Та корчится в предсмертных судорогах, а голос назидательно наставляет:

— Истина четвертая: любую силу можно одолеть, если на твоей стороне совершенство. Запомни это?

— Запомню, — сонно соглашаюсь я. Пустыня исчезает, на экране — улица. Это окраина города из прошлого — царство разнузданных подонков. Их семеро. Все как один в черных куртках, бритые головы, тупое и застывшее выражение лиц. Семеро неторопливо идут вдоль фасадов домов, прикидывая, чем бы занять себя. Еще несколько шагов, и парни наталкиваются на пожилого мужчину — он зачем-то вышел из дома. Глаза мужчины подслеповато прищурены, он напоминает мне Поурса — тот же беззащитный взгляд. Мужчина не успевает раскрыть рта, как ватага валит его на землю. Мелькают ноги, которые остервенело пинают катающееся по асфальту тело. Кровь — мелкими брызгами и, наконец, ручеек, вытекающий из пробитой головы. Еще пара ударов, и жертва затихает. На тупых рожах убийц написана звериная радость. Голос тоже доволен.

— Не будь слабым и будешь жить — истина пятая. Слабый обречен исчезнуть с лица земли.

Парни в черном идут дальше в поисках нового развлечения. Соображаю, что следующей жертвой должна стать какая-нибудь девица. Так и случается. Девица худенькая и весьма привлекательная. Почти подросток. Такие вызывают жалость, но только не у парней. Сильные руки срывают короткое платьице, а потом ублюдки начинают насиловать жертву. Это продолжается не очень долго, должно быть, по цензурным соображениям, но выглядит поразительно правдоподобно. Девица тонко кричит, а парни с веселым гоготом поочередно овладевают ею. Ярким пятном мелькают худенькие белые ноги, придавленные чернотой кожаных брюк. Должен сознаться, от этой сцены дремота исчезает. Подобные вещи запрещены для показа и первая, и, особенно, вторая. Они возбуждают дикие инстинкты, общество же старается изжить их. Если об увиденном сообщить куда следует, Корпорации не поздоровится, даже в том случае, если она использовала для съемок не людей, а киборгов. Все равно это противозаконно. Но донести некуда и некому. Ни мне, ни остальным одиннадцати никто не поверит. Мы творили более страшные вещи, чем те, что происходят на экране.

Девица чудом вырывается и пытается убежать. Худенькое тело — в синяках и царапинах, с подбородка капает кровь, глаза наполнены ужасом, рот — криком. Она бежит вдоль бесконечной стены. Камера увеличивает изображение, крупно выхватывая бедра, кадры замедляются и теперь можно рассмотреть каждое самое крохотное движение играющих под кожей мышц — от нежно выпирающего паха до округлых ягодиц. Ко мне приходит возбуждение — сразу, рывком. Я уже давно хочу женщину именно с такой фигуркой, еще не до конца сформировавшейся, — фигуркой, просто зовущей к насилию. Изображение вновь уменьшается и обретает нормальную скорость. Девчушка бежит, из последних сил переставляя ноги. Парни несутся следом. Вот один из них догоняет ее и с размаху бьет по затылку зажатым в кулаке камнем. Девушка летит на землю и начинает биться в судорогах. Подонки, обступив кругом, наблюдают за ней. На их лицах — похоть, куда более сильная, чем в тот миг, когда они насиловали. Голос тоже не остается равнодушен, он откровенно вожделеет:

— Смотри! Если будешь слаб, тебя ждет такая же страшная смерть! Ни на минуту нельзя допускать слабость! Это шестая истина!

Лица скотов в черном бесконечно тупы. Мерзавцы продолжают свое победное шествие. Все разбегаются перед ними. Голос продолжает поучать:

— Сила определяет все. Сила правит миром. Сила дарит свободу и жизнь. Сила дает богатство и деньги.

Вновь плоские истины, читаемые, словно катехизис. Я знаю великое преимущество силы. Я впервые познал его, когда ударил человека. Потом я научился обдуманно причинять боль, а потом убивать. И я стал сильным. Меня боялись. Сила даровала многое, но прежде всего — власть, самое великое из того, что существует. Моя власть была незримой, лишь считанные единицы знали, что я обладаю ею, и оттого еще более сладкой. Я не знавал ничего более сладкого. Ни женщина, ни изысканная пища, ни самые изощренные психоделики не даровали такого наслаждения, какое даровала власть. А власть исходила от силы. А чтобы стать сильным, нужно было научиться жестокости. И я в полной мере освоил эту премудрость. И кадры, мелькающие на сфероэкране, мало трогали меня. Я уже прошел через все это, и мой опыт был куда более богат, чем дешевые картинки, состряпанные Корпорацией.

Я со скукой наблюдал за тем, как на экране ублюдки в черных куртках дрались с такими же тупорылыми скотами, затянутыми в пятнистую одежду. Дрались не на жизнь, а на смерть. С технической стороны все было отснято просто великолепно, с точки зрения правдоподобия — дешево. В жизни не увидишь, чтобы после одного-единственного удара ногой в челюсть вылетали сразу пять зубов. Кое-кого это, может, и впечатляло, но только не меня. Голос, однако, не внимал моему настроению и продолжал поучать:

— Ты должен быть самым сильным! Ты должен быть самым жестоким! Ты…

Я терпеливо слушал его болтовню, переведя взгляд на стену над экраном. По ней метались причудливые блики, которые порождал искаженный сферопроекцией свет. Театр теней. Тени были слишком расплывчаты и невыразительны. Они причиняли друг другу боль с тупой покорностью, словно скоты, ведомые на бойню.

Я опустил глаза. Квадратные рожи парней по-прежнему ничего не выражали. Большинство из них лишились своих черных очков, и я мог видеть их глаза. Они были совершенно пусты, словно у тварей, пожиравших друг друга в пустыне. Глаза, какие могут быть только у скотов или у идиотов, тех самых идиотов, которыми несомненно попытается выставить игроков Корпорация. Тупые дебилы, умеющие лишь убивать, — вот что нужно! Такие люди не вызывают ничего, кроме отвращения. Мы должны были вызывать именно отвращение, представитель Корпорации честно поведал об этом. И послужить благой цели — исцелению общества. Странный метод воспитания. Но по крайней мере нас заверили, что наша смерть пойдет на пользу другим и что мы искупим наши прегрешения. Об этом нам тоже сказали. Они не учли лишь одного — никто из нас не собирался умирать.

Могучий удар узловатой палки свалил с ног последнего черного. Голова его раскололась и представляла собой месиво из крови и белесых сгустков. Где-то там, в бурой кашице, должны были скрываться два крохотных, покрытых серебром модуля — отличительный признак киборгов. Все было разыграно очень натурально, и голос просто упивался своим представлением:

— Они считали себя самыми сильными, но другие оказались сильнее, и они проиграли. Побеждает лишь действительно сильный. Это — последняя истина, не требующая доказательств.

Быстро сменяясь, побежали уже виденные мной кадры: ящерица с торчащими из пасти сухими лапками, удав, заглатывающий ящерицу, варан, перекусывающий змеиную шею, человек, склонившийся над бьющимся в агонии вараном, забитый до смерти старик, торчащие из-под черной груды тел бесстыдно обнаженные ноги, озверелые лица убивающих друг друга парней в забрызганных кровью куртках. Голос подвел итог:

— И победил сильнейший! Ты все понял, Бонуэр?!

Я живо представил, как этот вопрос звучит в мозгу других игроков: «Ты все понял, Лоренс? Ты все понял, Фирр? Ты все понял, Снелл? Ты все поняла, Раузи?» Для Раузи кадры с девицей, верно, были особенно назидательны. Зевнув, я пробормотал:

— Угу.

— В таком случае позволь пожелать тебе доброй ночи.

— Спокойной ночи, придурок! — шепнул я толстому господину Версусу и в тот же миг уснул. Но вы не поверите, я спал безмятежно, словно младенец. И мне снились крысы — сильные, верткие, с блеклыми оловянными глазами.

Так уж получилось, что в последние дни я немало размышлял о крысах. Сам не знаю почему. Эти существа никогда не вызывали у меня ничего, кроме отвращения, и никогда не привлекали моего внимания, а сейчас я вдруг ни с того, ни с сего размышлял о них — о крысах. И еще — о крысином волке, созданном, чтобы их убивать. Верно, на меня подействовал разговор с Поурсом. Я даже начинал жалеть, что не дослушал его до конца. Глупое желание стать сильным. Как будто непонятно, что физическая сила будет мало что определять. Впрочем, я понял это, лишь когда как следует окреп.

Протеиновые коктейли, усиленное питание и ежедневные тренировки сделали свое дело. За десять дней я набрал почти пятнадцать фунтов и уже не походил на того дохляка, которому едва доставало сил, чтобы прогуляться от параши до противоположной стены. Я стал настоящим крысиным волком, сильным и уверенным. Я был готов к смертельной драке. Я стал… Я был… Я полагал так до тех пор, пока не встретился с Баасом.

Если кто-то и мог претендовать на то, чтобы считаться крысиным волком, это, вне сомнения, был Баас. Судьба свела меня с громилой-негром к самому концу занятий, когда я уже перезнакомился почти со всеми. Оставались лишь Баас, Раузи и Ламю. Оставались лишь три тренировочных дня и еще один, отведенный для отдыха и последних инструкций. А потом все должно было решиться. Внешне спокойно ожидая этого часа, в глубине души я смертельно боялся. Хотя нет, это был не страх, а нечто другое — холодное ощущение пустоты. Оно сродни страху, но за ним приходит невиданное облегчение, когда хочется, забыв обо всем на свете, вопить от восторга. Вопить, вопить и вопить. Но завопил я, точнее, почти завопил вовсе не от восторга, а от чувства, граничащего с ужасом, когда, войдя в тренировочный зал, столкнулся с Баасом.

Сказать, что чернокожий был малоприятен мне, означает не сказать ничего. Неприятен — уж слишком неоформленное, выхолощенное словцо, оно ничего не определяет. Что значит неприятен, когда речь идет о типе без малого семи футов ростом с ручищами толщиной в ногу нормального человека, то есть меня, и с такой рожей, какая может привидеться лишь в ночном кошмаре? Ну а если ко всему прочему добавить то обстоятельство, что он убивает, а потом и пожирает свои жертвы, размазывая пятерней жирную слюну по подбородку, становится ясно, что у вас вряд ли найдутся причины испытывать к нему даже отдаленное подобие симпатии. Но выказывать свои далеко не приятельские чувства к нему было, по меньшей мере, глупо. Не следовало раньше времени раскрывать свои слабенькие карты. Потому, наткнувшись на взгляд Бааса, лениво разминавшегося посреди зала, я поспешил нацепить на физиономию самую наглую улыбку, на какую только был способен. Подозреваю, однако, что она вышла скорей жалкой и со стороны я был похож на мышь, расточающую льстивые гримасы перед внезапно выскользнувшей из-за кресла кошкой.

— Привет!

Ответом был мрачный взгляд. Баас явно недолюбливал меня, если здесь уместно употребить это слово. Негр взирал на меня так, словно намеревался оторвать мне голову, причем незамедлительно. Пряча подступившую робость, я прошел вперед и уселся на скамью. Баас продолжал изучать меня, угрожающе щуря глаза. Он ненавидел меня, и я даже мог сказать, за что. Этому маньяку с гипертрофированным самомнением было трудно смириться с тем, что некий Дип Бонуэр, смахивающий на неказистого, переболевшего дистрофией петуха, ухитрился прикончить в пять раз больше людей, чем он, громадный и могучий Баас, владеющий ножом с грацией заправского мясника. Он завидовал мне, как бы дико это ни звучало.

Следивший за тем, как тренируются игроки, санитар куда-то отлучился, и мы с Баасом оказались предоставлены сами себе. Хорошо еще, что у стены стояли четыре невозмутимых хранителя с челюстями, похожими на застывшие мельничные жернова. Их присутствие позволяло надеяться на то, что Баас не решится на какую-нибудь враждебную выходку по отношению ко мне. Впрочем, уверен, он еще намеревался взять свое и отыграться, расставив все и всех на свои места.

Перехватив быстрый взгляд, брошенный мной в сторону хранителей, негр осклабился, очевидно догадавшись, о чем я подумал. Он с хрустом расправил громадные плечи и направился в мою сторону. По мере того как Баас приближался, сила, еще недавно переполнявшая меня, куда-то улетучилась. Я показался себе таким беззащитным по сравнению с этой громадиной, что мне захотелось съежиться в комочек, а лучше — вообще исчезнуть. Но исчезнуть я не мог, так как был не вправе выйти из игры, а первому желанию я изо всех сил воспротивился. Страх надо было гнать прочь. Страх убивает силу, а я должен был быть сильным. Скрестив на груди руки, я распрямился с таким расчетом, чтоб выглядеть как можно более здоровым. Но, увы, усевшийся рядом Баас оказался выше меня на целую голову.

Нужно отметить, садился негр со вкусом. Он сделал это медленно, словно нехотя, с такой силой напрягши мышцы бедер, что они отчетливо проступили сквозь серую ткань. Скамеечка, сделанная из прочного пластика, под весом громадного тела жалобно пискнула и покачнулась, несмотря на то что была намертво вмурована в пол. По ухмылке на дикой физиономии Бааса я понял, что он проделывает фокус не в первый раз, и мне стало чуточку легче. Баас пытался запугать меня. В этом он не был оригинален. Подобной тактики придерживались многие, заранее желая морально подавить соперника. Некоторые делали это умело, и невольно возникало неприятное чувство подчиненности, какое животное испытывает перед вожаком; у других получалось хуже, и тогда проступала их истинная суть, колеблющаяся и нерешительная. На этих можно было надавить самому. Я быстро усвоил, как следует вести себя с тем, кто сильнее, чтобы не выглядеть слабым. Прежде всего требовалось быть спокойным и чуточку брезгливым, именно это в представлении большинства людей отличает истинную силу. Как правило, подобный прием срабатывал и оппонент становился более почтительным. Почему бы не испробовать его на Баасе? Небрежно толкнув коленом ляжху негра, я процедил:

— Эй, черномазый, поаккуратней! Не испачкай меня своим дерьмом!

После моих ласковых слов следовало ожидать чего угодно, вплоть до того, что Баас попытается открутить наглецу голову. И я был готов продержаться несколько мгновений, пока не подоспеют хранители. Но Баас отреагировал на мою реплику неожиданно спокойно. Он улыбнулся, выставив напоказ два ряда громадных, безупречно белых зубов, и вдруг поинтересовался:

— Как дела?

Слегка опешив от подобного поворота событий, я все же нашел в себе силы буркнуть:

— Отлично.

Негр улыбнулся еще шире. Белки глаз блестели на черном лице, словно растопленное масло.

— Тогда наслаждайся жизнью. Тебе осталось не так много.

— Тебе и того меньше, образина! — незамедлительно парировал я, косясь на хранителей.

Ручищи Бааса вспухли огромными желваками мускулов, но через миг приняли обычный вид.

— Птенчик, а не кажется ли тебе, что ты слишком прыток?!

— Прыток? Я?! — изобразил я оскорбление. — Ровно настолько, сколько я стою, а вот ты мнишь о себе слишком много! Думаешь, раз придушил нескольких старух, ты уже самый главный? Надеешься так же легко разделаться со здоровенными мужиками? Да мы порвем тебя на куски!

— Говори за себя! — процедил Баас. — Почему ты ведешь речь за всех? Вот если бы ты сам мог порвать меня на куски!

— Именно это я и собираюсь сделать, — ответил я, удивляясь собственной наглости.

Баас засопел. Я отлично видел, каких усилий стоит ему держать себя в руках.

— Ты слишком много воображаешь о себе, Бонуэр! Одно дело — взорвать космолайнер, другое — кромсать ножом человеческое тело! — Негр ухмыльнулся, показав острые клыки, и перешел на зловещий шепот. — Оно такое податливое, когда в него входит нож и по рукам течет теплая липкая кровь!

— Я знаком с этим ощущением, урод! — Скользким движением я загнал внутрь образовавшийся в горле шарик. — Я не потрошил беззащитных девок, но мне приходилось резать глотки таким самоуверенным недоделкам, как ты! От уха до уха! И они улыбались мне широченной улыбкой, из которой хлестала кровь!

— Красиво сказано, Бонуэр! — процедил негр. — Посмотрим, будешь ли ты столь красноречив в деле!

— Не сомневайся, черномазый!

Рука Бааса вздрогнула и легла на мое колено, словно желая раздавить его. Я не пошевелил ни единым мускулом, хотя далось мне это совсем нелегко. Бааса просто распирало от злобы. Прихлынувшая к лицу дурная кровь смешалась с чернотою кожи и породила синюшный мертвенный оттенок. Я не замедлил обратить на это внимание.

— Эй, бегемот, не сдохни раньше времени, а не то ты лишишь меня удовольствия открутить твою уродливую башку!

В этот же миг пальцы Бааса сомкнулись на моем колене с такой силой, что я едва не завопил от боли. Негр внимательно следил за выражением моего лица и был разочарован, увидев на нем улыбку.

— Поосторожней, приятель! — Я кивнул в сторону тупо взирающих в пустоту перед собою хранителей. — Одно мое слово, и эти ребятишки намнут тебе бока!

Угроза была отнюдь не пустой. Господин Версус заботился о том, чтобы его игроки не сцепились между собой до игры. Товар должен был лечь на прилавок в целости и сохранности!

Баас опомнился и убрал руку.

— Попрыгай, цыпленочек! — процедил он. — Я вырву твое сердце и сожру его!

Я хотел достойно ответить, но тут наконец-то появился бородатый санитар, и наш диспут был завершен.

Как и в предыдущие дни, я вкалывал по полной программе, разработанной для меня компьютером. Баас же не стал особенно утруждать себя и баловался штангой. Я уже успел сменить два тренажера, а он все поднимал и поднимал угрожающе огромную груду железа, от одного вида которой у меня начинали подгибаться колени. Громила-негр выжал штангу уж никак не меньше сотни раз и лишь после этого вернул ее на место и поднялся. Ткань на его теле совершенно разгладилась, рельефно обрисовав холмы грудных мышц, из которых произрастали громадные ручищи. Не скрывая усмешки, негр взглянул на меня:

— Эй, цыпленочек, не хочешь ли попробовать?!

Мне стоило б отказаться, но уж больно вызывающим был тон Бааса. Верно, мне захотелось почувствовать себя героем, а может быть, показалось, что я готов к подвигу. Так или иначе, но я ответил:

— Почему бы и нет!

После этого не оставалось ничего иного, как улечься на скамеечку и положиться на судьбу.

Как назло санитар, уверенный, что я до изнеможения бегаю по скользящей дорожке, не показывался из-за ширмы, а хранителям не было до нас никакого дела, так что никто не мог удержать меня от глупости — я еще ни разу не поднимал штангу и занимался лишь на тренажерах, которые были сконструированы таким образом, что не могли причинить человеку ни малейшего вреда. По сравнению с ними штанга представлялась мне — да и была — неодушевленным жестоким орудием пытки. Нечто вроде неподъемного свода, который держит на плечах приснопамятный атлант. Я не был атлантом, и потому, улегшись на доску, ощутил тоску. Не страх, а именно тоску, вроде той, что возникает, когда заплываешь слишком далеко от берега, нечто подобное неосознанному предчувствию смерти. Захотелось ускользнуть из-под стальной махины, неподъемной тяжестью нависшей над головой. Но отступать уже было поздно, тем более что Баас любезно приподнял штангу, так что, не ухватись я за гриф, гора железа просто рухнула б на меня.

Тяжесть, как я и предполагал, была непомерной. Мышцы дрогнули и напряглись в диком спазме. Мне показалось, что я расслышал отчетливый хруст. Осторожно, чтобы не переломать ребра, я опустил штангу на грудь и понял, что вверх мне ее уже не поднять. Не стоило и пытаться. Я даже не стал притворяться и лишь напряг руки, чтобы не задохнуться под тяжестью железа. Мелькнула мысль, что Баасу стоит лишь немного надавить на гриф, и я уже не поднимусь никогда. Я попытался прогнать гнусную мыслишку, но она упорно лезла в голову.

Я лежал, хрипло дыша и с надежной прислушиваюсь, не раздадутся ли шаги санитара, который придет мне на помощь. Потом свет над головой померк, и я увидел черную образину Бааса. Негр ухмылялся:

— Ну что, белозадый ублюдок, слабо?

На толстых губах Бааса пенилась слюна, и капельки ее брызнули на мое лицо. Не знаю, что привело меня в ярость — этот ли нечаянный плевок или то, что Баас обозвал меня ублюдком, любимым словцом начальника Толза, но я ощутил, что в груди всколыхнулось что-то горячее. Неведомая сила толкнула мои руки вверх. Охнув от натуги, я поднял штангу и швырнул ее за голову.

Грохот металла произвел небольшой переполох. Бородач выскочил из-за ширмы, словно ошпаренный, и уставился на нас. К тому времени я уже сидел на скамье и вид имел вполне невинный, разве что мышцы мои от непосильного напряжения мелко дрожали. Санитар не до конца понял, что случилось, но догадался, что в происшедшем виноват я.

— Бонуэр, что ты еще затеял?!

Повернув к нему лицо, я сглотнул липкую пробку и выдавил:

— Больше не буду.

Бородач перевел взор на Бааса, что-то прикидывая в уме, потом неожиданно велел негру, указав пальцем на дальний угол зала:

— А ну-ка, ступай туда, и чтобы я тебя больше не видел и не слышал. Тебе здесь вообще нечего делать!

К моему удивлению, Баас не стал спорить. Похоже, выкинутый мною номер подействовал на его воображение. Он и впрямь отошел подальше от меня, уселся на мат и просидел на нем до самого конца отведенного нам времени, причем я постоянно ловил на себе его внимательный взгляд. Когда ж настало время расходиться по боксам, он зловеще процедил:

— А все же я вырву твое птичье сердце!

Хранитель был далеко, и потому на этот раз у меня достало времени на роскошную фразу:

— Я не столь кровожаден. Я просто кастрирую.

Баас с злобным рычаньем придвинулся ко мне, но напасть не решился. А я, довольный собой, расхохотался. Ну а потом я потребовал, чтобы меня отвели к доктору Ханне Оуген. После маленькой победы я испытывал настойчивую потребность пообщаться с психоаналитиком. Образ рыжеволосой женщины будоражил мое воображение.

Ханна была на месте, словно ожидала моего визита, а возможно, ей просто положено было все эти дни быть у себя. При моем появлении она поднялась из-за стола. На ней был тот же салатовый халат, подчеркивающий роскошные линии зрелой фигуры, рыжие волосы были стянуты в пучок. Кивком головы велев хранителям выйти, Ханна перевела взгляд на меня. Надеюсь, теперь я производил куда более выгодное впечатление, чем во время предыдущей встречи. По крайней мере мне очень хотелось на это надеяться. Я сложил губы в скупую мужественную улыбку и расправил плечи, тут же поймав себя на том, что неосознанно копирую движения Бааса. Это слегка рассмешило меня, но не произвело никакого впечатления на очаровательную докторшу.

— Раздевайтесь! — велела она.

— Это обязательно? — полюбопытствовал я, едва удержавшись от того, чтоб не прибавить к вопросу фривольное «кошечка».

— Да.

Я не стал спорить и сбросил комбинезон, что доставило мне определенное удовольствие. Все же человек порочен по своей натуре, и время от времени его порочность вырывается наружу. Мое мужское естество мгновенно ожило. В последние дни под влиянием усиленной кормежки, общего прилива сил и сферовнушений оно вообще вело себя достаточно бурно. Ханна сделала вид, что ничего не замечает.

— Ну что же вы, Боурен? Садитесь! «Ах ты, сука!» — подумал я про себя, вежливо поправив вслух:

— Бонуэр, с вашего позволения.

Естество, оскорбленное столь пренебрежительным отношением, обвисло, приняв жалкий вид.

— Извините, Бонуэр.

Женщина попыталась компенсировать свой промах ласковой улыбкой, на которую я не очень-то купился. Я не любил, когда меня путали с кем-то другим. Я не любил, когда мое имя путали с иным именем. Я имел на это право. Ведь меня звали Дипом Бонуэром, и я был преступником номер один. Кроме того, у меня возникло ощущение, что рыжеволосая стерва сделала это нарочно.

Придав лицу оскорбленное выражение, я уселся в кресло. Ханна принялась опутывать меня ремнями и проводами. Ее запах, невольные прикосновения одежды возбуждали, и мне было не так уж легко оставаться спокойным. Впрочем, как и в первый раз, это не очень удавалось. Ханна тоже начинала волноваться, я чувствовал это по ее участившемуся дыханию. Наконец она покончила со своим занятием и села за стол.

— Итак, какие у вас проблемы?

— Никаких, — честно признался я.

Ханна удивилась или сделала вид, что удивилась.

— Зачем же вы пришли?

— Повидать тебя.

— Понятно. — Ханна внимательно посмотрела на меня и тут же отвела взгляд в сторону. — К твоему сведению, ты не первый, кто испытал подобное желание.

— И везде-то я не первый! — пробормотал я. — Не везет!

Ханна засмеялась. Мячики упругих грудей слегка подпрыгнули вверх, усиливая мое волнение.

— Скажи, Бонуэр, ты извращенец?

— О чем ты?

Наши взгляды, встретились, и Ханна тут же отвела глаза.

— Тебе доставляет удовольствие, когда на тебя, на обнаженного, смотрит женщина?

— А тебе?

Ханна на мгновение задумалась.

— Смотреть на обнаженного мужчину? Может быть, но не на тебя. Ты не слишком привлекателен.

— Спасибо за откровенность, — только и нашелся пробормотать я. Что же, сказано было немного обидно, зато честно. Я попытался скрыть обиду за развязной улыбкой. — Жаль. Твои страстные взгляды меня так волнуют! Впрочем мне доставляет удовольствие само присутствие женщины. В последнее время мне приходилось общаться с ними не слишком-то часто.

— Я понимаю. — Ханна вздохнула. — Стоило бы отправить тебя обратно в камеру, но мне жаль тебя, Бонуэр, и потому я позволю тебе побыть здесь. Но мы будем говорить.

— Конечно, доктор! Но о чем? — Я попытался придать голосу фривольные нотки.

— Не об этом. Я уже говорила, что ты мне неинтересен. Говорила или нет?

— Нет, — отрекся я.

— В таком случае я говорю это сейчас. И беседовать мы будем только о тебе и больше ни о чем.

— Валяй, — разрешил я, ничуть не огорченный подобным поворотом событий. После этого я завозился, пытаясь устроиться поудобней.

Ханна уловила мое настроение и предупредила, строго взглянув на меня:

— Только постарайся быть серьезным.

— Еще один эксперимент на мышах?

— В каком-то роде. Но это не для них, а для меня. Понимаешь?

— Стараюсь.

— Хорошо. — Ханна поправила волосы, убрав упавшую на глаза прядь, и повернулась к экрану. — Скажи, только честно, почему ты решился участвовать в игре? Неужели ты не понимаешь, насколько это опасно?!

— Прекрасно понимаю.

— Почему же, в таком случае?

— Свобода, — просто сказал я, припоминая, что мне уже приходилось отвечать на этот вопрос.

— И все?

— Да.

— А твоя жизнь?

— Она стоит меньше свободы.

Ханна задумалась и после паузы спросила:

— А твои товарищи… Они рассуждают так же?

— Примерно. Правда, у некоторых из них есть иные интересы.

— Какие, например?

— Кое-кто любит деньги, другим нравится убивать.

— А тебе?

— Мне нет.

— Почему же в таком случае ты убивал?

Я попытался пожать плечами, чему воспрепятствовали ремни.

— Так вышло.

— А хочешь знать, что думает об этом Толз?

При упоминании имени начальника тюрьмы у меня пересохло в горле, но я постарался сохранить невозмутимость.

— И что же думает по этому поводу начальник Толз?

— Что ты никого не убивал.

Я улыбнулся, чувствуя, что улыбка вышла кривой.

— Как это так?

— Ты оговорил себя или тебя заставили. Он сказал, что ты не похож на убийцу. Да и мои наблюдения свидетельствуют о том же.

— Вы оба ошибаетесь.

— А машина?

— Машина тоже! — отрезал я со всей решимостью, на какую был способен. — И когда же, позволь узнать, ты говорила обо мне с начальником Толзом?

— На днях.

— Вы хорошо знакомы или господин начальник проявляет трогательное внимание ко всем своим подчиненным?

— Он мой любовник, — просто ответила Ханна Оуген.

Мне захотелось сглотнуть, но в горле было сухо.

— Как это трогательно!

Ханна уловила перемену в моем голосе и пристально посмотрела на меня:

— Тебя это волнует, Бонуэр?

— Ничуть, мисс Оуген. Вам показалось.

Усмехнувшись, Ханна отвернулась от меня к экрану.

— Расскажи о своем детстве. Расскажи…

Мне уже расхотелось откровенничать и я попытался отговориться:

— Я его не помню.

— А ты постарайся вспомнить.

— Детство как детство, — пробормотал я с неприятной пустотой в груди. Нагота начинала тяготить меня. — Мама, бабушка, сладкие пирожки, ручей у леса.

— Ты был счастлив?

— Наверно.

— Ты любил свою жену?

Вопрос возмутил меня, и я дернул головой так, что едва не свернул шею.

— Какое это имеет значение?

— Никакого, ты прав.

Ханна замолчала, словно не зная, о чем еще меня спросить. Тогда я решил перехватить инициативу:

— Выходит, по-твоему, я — барашек, которого ведут на заклание?

— Да, если хочешь. Ты не сможешь победить в игре. Большинство твоих противников сильнее физически, да и психика их более расположена к убийству.

— Психика?! — протянул я, выплевывая слова через зубы. — А что тебе известно о моей психике? Что тебе известно обо мне? А вдруг я тот самый шутник, прячущий под маской паяца свое страшное естество! Может быть, я лишь дожидаюсь удобного мига, чтобы вырвать его наружу! И тогда я начну убивать!

Я говорил столь запальчиво, что едва не задохнулся. Ханна, не отрываясь, смотрела на экран.

— Продолжай, — велела она, и я различил в ее голосе отчетливый интерес.

— Тебе приходилось слышать о крысином волке?

— Нет. Кто это?

— Крыса! Тварь, убивающая крыс. Один человек сказал мне, что я похож на крысиного волка, что я рожден убивать. И он не ошибся! Он единственный, кто раскусил меня. Я и есть крысиный волк! Как только меня выпустят из клетки, я буду лить кровь! Я буду убивать, убивать и убивать!

— Как?

— А разве это имеет значение? Когда нужно убить, очень нужно, это можно сделать движением пальца, словом, взглядом!

В моей груди клокотало бешенство, сладкое и животное, какое я впервые ощутил, подняв и отшвырнув от себя штангу. Я ощутил в себе такую силу, что готов был разбить керамобетонную стену.

— Странно. Очень странно. — Ханна с любопытством посмотрела на меня. Психодетектор показывает, что все, что ты сейчас сказал, — правда. Ты не болел шизофренией?

— Нет… — Я был сбит с толку и слегка обескуражен. — Почему ты спрашиваешь об этом?

— У тебя налицо все симптомы раздвоения личности. Словно существует два Дипа Бонуэра, один из которых неспособен убить даже цыпленка, зато второй без колебания опустит руки по локоть в кровь.

— И какой же, по-твоему, настоящий?

— Не знаю, — задумчиво протянула Ханна.

— А я знаю, — прошептал я. — Второй! Первый — лишь маска, на которую вы все клюнули. А я не цыпленок, я — крысиный волк!

— Крысиный волк, — задумчиво повторила Ханна. Она поднялась и, медленно переставляя ноги, зашла мне за спину. — Сигарету?

Все было точно, как в первый раз. Тогда я взял сигарету, сейчас же мне почему-то хотелось отказаться. Тень начальника Толза незримой стеной отделила меня от рыжеволосой женщины. Но я ответил согласием, быть может, назло этой тени.

— Да.

Через миг мои губы ощутили прикосновение сигареты. Пыхнул язычок зажигалки. Волосы Ханны касались моего плеча, от ее кожи исходил дурманящий аромат. Мое естество напряглось и бешено запульсировало.

— Развяжи меня! — попросил я.

— Еще не время, я еще не закончила, — прошептала Ханна. Я явственно ощущал исходящие от нее взволнованные токи.

— Развяжи! — велел я и напряг мышцы, пробуя прочность ремней. Но их мог разорвать лишь крысиный волк, я же не был еще крысиным волком.

Ханна ничего не ответила. Я отчетливо услышал, как скрипят мои зубы. Эта тварь попросту изгалялась надо мной. Я рванулся вверх, однако не сумел привстать даже на дюйм. Тогда я выплюнул сигарету.

— Развяжи!

Ответа не последовало, а потом мое плечо ощутило влажное прикосновение языка. Женщина лизнула мою кожу, лизнула медленно, шершаво, тягуче. Я изнывал от желания. Дыхание участилось, в мозгу стучали колкие молоточки. Я хотел закричать, но язык отказывался повиноваться мне. А вот язык Ханны был послушен воле хозяйки. Он перебрался с плеча на шею и принялся ласкать мое ухо. В низу живота образовался теплый шарик, сладкий и омерзительный одновременно. Он источал грязную, неведомую прежде похоть, не человеческую, но звериную. Еще немного, и шарик должен был разлиться по всему телу.

Ханна чутко уловила этот миг. Она выскользнула из-за моей спины, и я зажмурился, ослепленный белизною роскошных грудей, по которым струились напитанные блеклым солнцем волосы. Ухватившись за мои плечи, Ханна уселась мне на колени и теплота разлилась по всему телу, напитав его истомой.

Это было странное чувство, очень сладкое и одновременно очень постыдное. Меня попросту насиловали — насиловали страстно и нежно. Это доставляло бездну наслаждения, но это несло унижение, и потому в те мгновения, когда сознание частью возвращалось в свою обитель, я пытался вырваться. Но ремни не поддавались, а женщина была настойчива в своем похотливом желании. Мы застонали одновременно, а потом она привстала и прижалась к моему лицу своей роскошной грудью. И я целовал ее грудь, бесстыдно выглядывавшую из-под распахнутого халатика.

Затем Ханна решила, что с меня довольно. Она поднялась и ушла куда-то за кресло, появившись вновь лишь после того, как привела себя в порядок. К тому времени я также пришел в себя и встретил ее достаточно спокойно. Я улыбался, так как имел на это полное основание, и моя улыбка вывела Ханну из себя.

— Между нами ничего не было! — отчеканила она, встав напротив.

— Конечно, — не убирая с лица улыбки, согласился я. — А теперь развяжи меня. По-моему, нам больше не о чем сегодня говорить.

Тонкие пальцы принялись освобождать меня от клемм, отрывавшихся от потного тела с противным чавканьем. Я старался поймать взгляд Ханны, но она упорно отводила глаза. Щелкнул замок ремня, отпуская правую руку, затем получила свободу левая. Ханна разогнулась, желая отойти.

— Ноги, — негромко приказал я.

— Что?

— Ноги! — повторил я и, четко выговаривая слова, прибавил: — Ведь между нами ничего не было?

Опустив взор, женщина присела на корточки и принялась расстегивать ремни, сковывавшие мои ноги. Едва она закончила и поднялась, я грубо схватил ее. Ханна забилась, пытаясь освободиться. Еще недавно это не составило бы для нее особого труда, но теперь я был сильнее, и не только физически. Тогда она вскрикнула, выражая негодование:

— Заключенный Боунер!

Зажав мягкий рот ладонью, я прорычал, зверея от внезапно пробудившейся во мне ярости:

— Бонуэр! Запомни это имя и никогда больше не путай его! А теперь — хватит брыкаться! Уверяю, тебе это понравится!

Повалив Ханну животом на кресло, я сделал с ней то же, что несколькими мгновениями раньше она сделала со мной. Думаю, она получила удовольствие не меньшее, чем в первый раз. По крайней мере я его получил.

— Вот теперь все как надо! — сообщил я, поднимаясь.

Ханна ничего не сказала на это. Она также поднялась и запахнула халат.

— Все? — спросила она, глядя в сторону от меня.

— Не совсем. — Я неторопливо облачился в комбинезон. — Я рассказал тебе немало интересного, но ничего не услышал от тебя. Это несправедливо.

— Что же ты хочешь услышать?

— А что ты хочешь сказать?

Ханна отступила на несколько шагов, словно опасаясь, что я вновь наброшусь на нее. Это было глупо, она уже потеряла для меня всякий интерес.

— Ничего.

— Меня не устраивает такой ответ.

Женщина посмотрела на меня, и мне почудилось, что я разглядел в ее взгляде ненависть. Если это и впрямь было так, я был готов удивиться.

— Я сейчас позову хранителей.

То был настолько наивный ход, что я с трудом удержался от смеха. Не отрывая взгляда от Ханны, я направился к ней. Она стала пятиться, я упорно шел следом. Наши маневры продолжались до тех пор, пока я не припер Ханну к противоположной от двери стене. Она попыталась ускользнуть, но моя рука грубо вцепилась в трепещущее горло.

— Слушай ты, сука, — процедил я, приблизив губы к ее расширившимся от страха глазам. — Я вижу тебя насквозь. Ты получаешь удовольствие, трахая беспомощных мужиков. И не меньшее удовольствие, когда мужики трахают тебя, подтирая тобой пол, словно грязной тряпкой. Ты похотливая сладострастная шлюха! Хочешь позвать хранителей? Зови! Но не думаю, что ты сделаешь это. Я раскусил тебя еще в первый раз, когда ты разыгрывала из себя недотрогу, а через твой халатик выпирала наружу похоть! Ты из тех тварей, которым в постели скучно. Ты корчишь из себя роковую женщину, но на деле все куда проще. Таких, как ты, просто надо брать за задницу и делать все, что душе угодно. И тогда не услышишь ни слова против, потому что шлюхи любят, когда их унижают. Ведь так или я ошибаюсь?

Я стискивал пальцы все крепче, ощущая тонкое биение какой-то жилки. Глаза Ханны закатились, и со стороны могло показаться, что она близка к обмороку. Но я знал, что подобные особы в обморок не падают.

— Ну, говори, так?!

— Так, — выдавила Ханна.

Я засмеялся и запустил пальцы промеж ее ног, ощутив трепет любовной плоти.

— То-то же! Так что, думаю, мы с тобой договоримся. Ты расскажешь мне все, что вы там с Толзом задумали. И я буду очень недоволен, если память хоть в чем-то подведет тебя.

— Отпусти, — попросила Ханна.

Я не стал злоупотреблять силой и разжал пальцы на ее горле, но другая рука осталась на месте и развлекалась грубой лаской. Возможно, мое поведение было не очень красиво, но оно подчеркивало ту власть, которой я обладал над ней, как прежде она всячески подчеркивала свою власть над прикованными к креслу мужчинами.

— Давай, выкладывай! — велел я.

— Что? Что?!

— Что знаешь об этом деле! Все!

Ханна сглотнула еще раз и решилась:

— Это большая игра. Помимо Совета — в ней заинтересованы очень влиятельные люди.

Я усмехнулся:

— Надеются с нашей помощью перевоспитать общество?

— Наивный! — Ханна вернула мне усмешку. — Они делают на вас ставки. Кто победит.

— Разве это разрешено?

— Конечно нет. Ставки подпольные, тем более что правила игры и ее участники будут официально объявлены лишь за день до назначенного срока.

— Понятно, — прошептал я. — И кто же из нас котируется выше других?

— Точно не знаю, но не ты.

— Почему? — Я выдавил смешок. — Ведь в этом списке я первый.

— Начальник Толз лично консультирует многих из тех, кто заключает пари, а ты не вызываешь у него доверия. Я же сказала, Толз подозревает, что ты оговорил себя.

— А я сказал, что это — чушь!

Я произнес эти слова резким тоном и в тот же миг перехватил взгляд Ханны. Она была крайне возбуждена. Плоть под моей рукой вибрировала от наслаждения, грудь начинала вздыматься. Я резко убрал руку. У меня вдруг возникло ощущение, будто пальцы вымазаны в чем-то омерзительно грязном, потому я поспешно отер их о халат Ханны. Ее лицо перекосилось то ли от злобы, то ли от разочарования.

— Тебе лучше знать.

— Конечно! — подтвердил я. — Что еще?

— Толз сказал, что это будет занимательное зрелище.

— Не сомневаюсь.

— Еще он сказал, что никто из вас не останется живых.

— Как так — не останется? — процедил я, хватая Ханну за волосы и заставляя ее смотреть мне в глаза.

Ханна вскрикнула и попыталась освободиться, что я ей, естественно, не позволил.

— Того, кто победит, даже если он сумеет вовремя попасть в шлюзовую камеру, прикончат в космосе.

— Толз делится с тобой всеми секретами? — ухмыляясь, поинтересовался я.

— Не знаю насчет всех, но это он мне сказал.

Я медленно разжал пальцы, пропуская сквозь них рыжие пряди волос.

— Я предполагал нечто подобное. Что ты знаешь об обработке, какой нас подвергают?

— Обычная, как для спецкоманд. Гормоны, стероиды, психовнушение.

— Нас хотят выставить зверьми?

— А разве вы не звери?

Я не нашел ничего лучшего, как согласиться:

— Звери. Ты рассказала все?

— Да.

Усмехнувшись, я протянул руку, желая потрепать Ханну по щеке. Женщина испуганно отшатнулась.

— Молодец, сучка. Я знал, что мы договоримся. — Я смотрел на ее подрагивающие губы, и мне вдруг захотелось взять ее еще раз. Страх вызывает вожделение, я уже как-то упоминал об этом. Но следовало поберечь силы, а, кроме того, звериное чутье подсказало мне, что в комнату вот-вот должны войти. Ладно, я, пожалуй, пойду. А ты помалкивай. Если надумаешь рассказать кому-нибудь, что здесь произошло, мне, конечно, влетит, но и тебе не поздоровится. Кроме чисто практических соображений, полагаю, тебе не захочется сделать это еще и потому, что наша нечаянная встреча доставила тебе удовольствие. Ведь так? — Я был уверен, что Ханна ответит утвердительно, и не ошибся. Она кивнула. — В таком случае, прощай!

Я неторопливо направился к двери, за которой скучали хранители. Но не успел я сделать и нескольких шагов, как Ханна окликнула меня:

— Бонуэр! Я обернулся:

— Что?

— Ты придешь завтра?

— Ты же не любишь дохлых мужиков.

Ханна улыбнулась, я не мог не признать, что она чертовски привлекательна.

— Да, но я люблю, что они со мной делают.

Я ответил усмешкой. Наконец-то меня оценили.

— Посмотрим. Но не обещаю. Мне нужно поберечь силы, а ты, сама понимаешь, не слишком располагаешь к этому. Поступим иначе, ты придешь поздравить меня с победой.

Ханна покачала головой:

— Ты не победишь!

— Как раз именно это я и собираюсь сделать! Я обернулся к двери, намереваясь продолжить путь.

— Бонуэр!

— Ну что? — спросил я, не скрывая своего неудовольствия.

— Поцелуй меня.

Я позволил себе подумать, после чего смилостивился:

— Ладно, иди сюда.

Ханна неторопливо двинулась ко мне. Ее движения были подобны движениям кошки, вкрадчиво подбирающейся к добыче. Недоставало лишь хвоста, хлещущего по крутым бедрам.

Нас разделяло четыре шага, три, два. Я приготовился обнять сладострастно подрагивающую талию. Мне не хватило лишь мига. Но как многого стоит миг! Ведь именно в этот миг в дверях появился начальник Толз.

Стоит ли говорить, что я не решился составить конкуренцию начальнику тюрьмы, да и желание, признаться, сразу пропало. Я получил все, что хотел. Вежливо уступив начальнику Толзу дорогу, я направился к поджидавшим меня хранителям. Перед тем как прикрыть за собой дверь, я обернулся. И Толз, и Ханна смотрели мне вслед. Во взгляде женщины было вожделение, мужчина глядел с подозрением. А еще у него пробивались рога, и этот факт сделал меня совершенно счастливым.

Вот уж поистине — как же немного требуется человеку, чтоб обрести счастье!

И наступил последний день. День, за которым меня ожидала свобода. День, за которым меня стерегла смерть. Банально звучит — свобода иль смерть, но именно так оно и было, ибо этот день предвещал все или ничто. Подготовительный период был завершен, завтра предстояла игра. Толстый господин Версус собрал игроков, чтобы дать последние наставления.

Декорации были те же, состав участников не изменился, разве что вдоль стены за нашими спинами расположились два десятка хранителей. Их присутствие объяснялось тем, что наши хозяева отважились убрать перегородку. Ее-то и призваны были заменить настороженно застывшие хранители.

Было довольно душно. Падавший сквозь полупрозрачный потолок свет горячил кожу, наполняя ее взволнованными токами. По жирной физиономии Версуса катились градины пота. Суетливо отирая их подрагивающей рукой, толстяк наставлял нас:

— Вот мы с вами наконец и дождались нашего часа! Завтра все должно решиться, и кто-то получит награду. Одиннадцать умрут, одному достанутся деньги и свобода.

«Свобода и деньги!» — мысленно возразил я. Версус словно перехватил мою мысль и поправился:

— Свобода и деньги. Естественно, я не знаю, кто это будет. Все зависит лишь от вас. А сейчас вы выслушаете инструкции, после чего я раздам электронные карты и научу вас ими пользоваться. — Представитель Корпорации взял небольшую паузу. — Для начала я вновь и вновь предупреждаю вас — не пытайтесь навязать нам свои правила игры. Вы должны убивать и продвигаться вперед. Любая попытка выбраться из башни по собственной инициативе обречена на провал. К нарушителю будут применены самые строгие меры вплоть до уничтожения. Помните: залог успеха в вашей активности. Кто быстрее достигнет верхнего уровня, тот имеет наибольшие шансы на успех. Робкий и медлительный погибнет. И я, как устроитель игры, буду всячески способствовать этому. Ни на мгновение не забывайте, что находитесь под постоянным контролем наших операторов, и я могу в любой момент раскрыть ваше местонахождение другим игрокам. Надеюсь, это понятно?

— Да, — ответил за всех Фирр.

Как и в предыдущий раз, знаменитый убийца сидел передо мною, его наголо обритый затылок излучал скуку.

— Скажи лучше, куда я могу отправиться после того, как кончится вся эта чехарда?

Толстяк не успел ответить, вместо него это сделал Баас.

— В железный ящик, кусок дерьма! — ласково сообщил он.

Фирр медленно повернул голову и с брезгливостью оглядел негра. Не требовалось быть ясновидцем, дабы понять, что эти ребята уже выясняли отношения раньше.

— Ты окажешься там первым, черная обезьяна!

— Что?!

Баас начал привставать. Фирр следил за ним с деланным равнодушием, однако от меня не ускользнуло, как напряглись его мышцы.

Представителю Корпорации явно хотелось избежать потасовки.

— Господа! Господа! — кричал он, разевая пасть, словно выброшенная на раскаленный полуденный песок лягушка. Но Баас не очень-то намеревался внимать его воплям. Он уже готов был броситься на соперника, когда вмешался начальник Толз:

— А ну-ка сесть! Живо!

Короткого окрика начальника тюрьмы оказалось достаточно, чтобы негр с угрожающим рычанием уселся на жалобно скрипнувший стульчик. Представитель Корпорации шумно выдохнул и отер рукой жирно блестящий лоб.

— Ну так что же насчет планеты? — вновь вернулся к интересующему его вопросу Фирр.

— Планет всего девять.

— Это я уже слышал. Назови их.

Версус взял в руки листок и перечислил — Маурония, Лахал, Багена, Сомду, Тимар, Земля Шешина, Кутгар, Ролтес-П, Альтадда.

Фирр сплюнул себе под ноги. Физиономия его выражала крайнюю степень презрения.

— Так я и знал! Не стоило даже ввязываться в эту затею!

Представитель Корпорации оскорбился.

— Отличные планеты! — с обидой заявил он.

— Прибежище педерастов, онанистов и прочего дерьма со всего света, подтвердил Фирр.

— А что тебя волнует, коротышка? — встрял Баас. — Тебе все равно туда не попасть.

Фирр хотел ответить обидчику, но не успел, потому что в этот миг начальник Толз захохотал. Он смеялся со вкусом, широко разевая тонкогубую пасть.

— Так-так, ребята! Можете выяснить отношения хоть сейчас. Мои парни не будут вмешиваться!

Как ни странно, его предложение подействовало успокаивающе. Противники обменялись быстрыми взглядами, потом Фирр подмигнул негру, тот кивнул, и оба как ни в чем не бывало улыбнулись. Никто из обитателей тюрьмы Сонг не собирался доставлять удовольствие начальнику Толзу. Тот понял это и, поскучнев, велел:

— Продолжайте, господин Версус.

Представитель Корпорации продолжил свою речь:

— Таким образом, вы имеете на выбор девять планет, любая из которых в вашем распоряжении. Специально арендованный космолайнер немедленно после игры доставит победителя на место. С этим все ясно?

— Да, — подтвердили сразу несколько голосов, в том числе и мой.

— Нам обещали какие-то электронные карты! — прибавил парень по имени Ламю.

— Да-да, конечно. Вы можете получить их. Подходите ко мне по одному.

— Подходит к столу тот, чье имя названо! — веско прибавил начальник Толз и, подняв руку, щелкнул пальцами. Я скосил глаза и увидел, что расположившиеся за нашими спинами хранители моментально насторожились. Дюжина подонков, собранных вместе, представляла немалую угрозу.

— Баас! — объявил толстяк, заглянув в лежащий перед ним листок.

Негр поднялся со своего места. Пренебрежительно оттолкнув колено сидевшего с краю Поурса, он выбрался из ряда и подошел к столу. Версус осторожно протянул гиганту небольшую матовую коробочку. Баас цапнул предложенный ему предмет и принялся тупо рассматривать его.

— Как эта штука действует?

— Я все объясню, но чуть позже.

— Сесть! — рявкнул начальник Толз.

Недовольно ворча, Баас вернулся на место.

— Бонуэр!

Я встал, стараясь двигаться столь же неторопливо и внушительно, как негр. Не знаю, удалось это или нет, но, как мне показалось, я вел себя достаточно уверенно. Принимая из рук Версуса коробочку, я ощутил, как подрагивают его руки, и на лице моем появилась снисходительная улыбка. Она пришлась как нельзя к месту.

— Фирр!

Вопреки моим ожиданиям, Фирр вел себя вполне прилично. Когда мы остались наедине во время тренировки, я полагал, что знаменитый маньяк непременно покажет свой норов. Но Фирр вел себя вежливо и произвел на меня впечатление нормального человека. Он даже пару раз давал мне советы, как получше распределить силы, и делал это со знанием дела. Если бы не кровавая слава, шлейф которой тянулся за ним, я воспринял бы Фирра как обычного, вполне добропорядочного гражданина Пацифиса.

Фирр получил карту и, усевшись, принялся рассматривать ее. Бессмысленное занятие. Я уже успел изучить свою и убедился, что она представляет собой лишь мертвый матовый экран, окаймленный ободком из серого пластика.

— О'Форри!

Этот О'Форри был пренеприятным типом. Он втирался в доверие к богатым старухам и убивал их — в надежде воспользоваться наследством. Ему удалось прикончить шесть женщин, прежде чем его разоблачили. О'Форри лично поведал мне о своих проделках, и не скажу, что его рассказ доставил мне удовольствие. О'Форри был законченным негодяем, но меня он боялся.

— Ламю!

Ну вот настал черед и Ламю, о котором стоит рассказать побольше. Весьма любопытный тип. Еще совсем молодой — Ламю был моложе меня лет на пять, — он обладал привлекательной наружностью, безукоризненными манерами и вдобавок ко всему был очень неглуп. Он не угрожал и не запугивал историями о своих кровавых похождениях, он просто говорил со мной как нормальный человек с нормальным человеком. Ламю был любопытен, но по-хорошему, без назойливости. Задав пару вопросов о моем прошлом и видя, что я не хочу отвечать, он тут же сменил тему, и мы стали говорить о самых обыденных вещах. Ламю оказался хорошим рассказчиком и благодарным слушателем. Я давно не получал такого удовольствия от обычной беседы. Мы поговорили, кажется, обо всем и расстались, весьма довольные друг другом. По правде сказать, Ламю произвел на меня впечатление вполне безобидного олуха, вроде Поурса. Он мало походил на безжалостного убийцу, каким должен быть террорист. Я так и не смог понять, зачем он влез в эту историю.

— Лоренс!

На физиономии Лоренса играла обычная наглая ухмылочка. Получив карту, он повернулся к столику задом и пустил ветры. Мы захохотали. Начальник Толз побагровел, но решил промолчать. Верно, ему неплохо заплатили, и потому он изо всех сил старался держать себя в руках.

— Марклауэр! — провозгласил Версус.

Мне почудилось, что толстяк едва сдерживает улыбку. Должно быть, выходка Лоренса развеселила его.

Марклауэр насиловал и убивал мальчиков. Физически он был довольно силен, но я не особо опасался его. У меня создалось впечатление, что он трусоват.

— Н'Дым!

Н'Дымом звали азиата, маленького человечка с ласковой улыбкой. При встрече с такими невольно хочется снисходительно усмехнуться — настолько они безобидны с виду. Но я видел, что вытворял Н'Дым в тренировочном зале, и улыбаться мне уже не хотелось. Азиат прыгал, словно стремительный зверь, и порхал в воздухе, подобно мотыльку. У него был стремительный и выверенный удар. Подозреваю, он мог едва приметным движением ноги переломать ребра противнику, а потом прикончить его легким прикосновением ладони. Примерно этим он и занимался, покуда не очутился в тюрьме Сонг. Н'Дым двигался с грацией ленивой кошки.

— Поурс!

Взяв карту, Поурс заколебался. Мне показалось, он хотел что-то сказать. Версус вопросительно посмотрел на него, но Поурс так и не решился. Жалко улыбаясь, он вернулся на свое место.

— Раузи!

Красотка знала, как нужно себя вести. Она многим рисковала, когда шла к столу, зазывно покачивая бедрами. Подозреваю, лишь я, благодаря страстной встрече с Ханной Оуген, воспринимал эту девицу более или менее спокойно. Многие же из присутствующих здесь господ могли запросто променять погоню за жизнью на погоню за Раузи. Девушка вела себя не очень разумно, но, с другой стороны, быть может, именно в вызове и была ее сила.

Неуверенные были обречены на быструю смерть. Сильным предстояло разыграть главный приз.

— Снелл!

Я уже упоминал, что Снелл в прошлом был стражем. В тюрьму он угодил за то, что пришил двух своих напарников. Никто не знал, что они не поделили, но началась драка, и Снелл убил обоих. Убил голыми руками. Он был очень крепок и владел всеми теми штучками, каким обучают стражей. Меня Снелл пообещал прикончить при первой удобной возможности, сообщив, что страсть как не любит террористов. Я не преминул ответить тем же, поведав, что испытываю крайнюю неприязнь к стражам. Почему-то у меня сложилось впечатление, что Снелл опаснее остальных. Он знал не только, как убивать, но и как не быть убитым. Снеллу было известно, что чувствует добыча, мы же были только охотниками.

— Вейт! — проорал Версус последнее имя.

Корри Вейт, жалко улыбаясь, получил полагающуюся ему карту. Этот тип не имел никаких шансов. Он вызывал отвращение у всех без исключения игроков. Даже не стоило о нем говорить.

— Внимание, ребята! — Версус побарабанил по столу кулачком. — Сейчас я объясню вам, как пользоваться этими штуками. Все они подключены к базовому компьютеру, и вы сможете получить всю предназначенную вам информацию. Смотрите… — Представитель Корпорации стиснул пальцами небольшой шарик, и матовые экраны ожили. — Во-первых, табло. Сейчас оно бездействует, завтра на нем будет установлено время — ровно триста шестьдесят минут, как я и говорил. Второе — карта. Взгляните. — Экран испещрила сеточка перепутанных пунктиров, некоторые из них выделялись более темным тоном. — Это схема первого, нижнего уровня. Вы видите двенадцать ворот, которые помечены красными кружочками. Через них вы попадете в башню. Каждый через свои. Затем вы должны будете выйти к вертикальным переходам и подняться на следующий уровень. Как только вы окажетесь там, на карте появится новая схема… И так далее. Теперь о тайниках. Как я уже говорил, они ждут вас, начиная с пятого уровня. Тайники помечены крестиками. Там вы сможете найти оружие, воду и стимулирующие препараты. Рекомендую не терять карту, так как тот, кто ее лишится, не сможет ориентироваться в лабиринте помещений и почти наверняка проиграет. Да, еще одно, — на физиономии Версуса появилась ухмылочка, — если мы сочтем нужным наказать кого-то из игроков, на схеме появится вот такой значок. — Меж двух пунктиров запульсировала разрезанная на четыре дольки мишень. — И куда бы этот игрок ни пошел, значок будет указывать его местоположение, а значит, провинившийся будет иметь большие неприятности. Ну вроде бы все. Что-нибудь непонятно?

Никто не ответил. Одни сосредоточенно рассматривали свои карты, другим просто нечего было сказать. Губы Версуса расползлись во всю ширину щек.

— Что ж, господа… В таком случае позвольте пожелать вам удачи. Я не знаю, кто из вас победит, потому удачи желаю всем. И вы уж постарайтесь, чтобы все было позрелищнее. Побольше натурализма! Убивать надо красиво, ведь этим зрелищем будут наслаждаться миллиарды ваших законопослушных сограждан. Корпорация Иллюзий немало сделала для вас, постарайтесь уж и вы для нее. Всего хорошего, господа.

Версус поднялся и направился к услужливо отворившейся двери. Перед тем как исчезнуть, он обернулся и прибавил:

— Еще раз желаю удачи!

И мы остались наедине с начальником Толзом. Толз терпеливо молчал, взирая на нас зраком лютой змеи. Первым не выдержал Лоренс:

— Что еще, начальник?

Казалось, Толз только и ждал этого вопроса. Впиваясь в каждого поочередно немигающим взглядом, он неторопливо проговорил:

— Ну что, ублюдки? Рады? Буду откровенен с вами: мне не по душе эта затея. Будь моя воля, вы все бы сдохли в каменных мешках, так и не увидев до конца своих дней солнечного света. Но там, наверху, считают, что вы еще можете послужить обществу и хотя бы частично искупить вину перед ним. Возможно, они и правы, хотя, по-моему, наивны. Наше общество поступило чрезмерно гуманно, отменив смертную казнь для таких подонков, как вы. Теперь, когда вы согласились убивать друг друга, справедливость будет хотя бы в малой степени, но восстановлена. Но, повторю, мне не по душе эта затея! Я был бы рад, если бы вы отказались от нее и сгнили в своих камерах! Я с радостью отправил бы ваши вонючие задницы в печку крематория!

— Не вышло! — пробормотал О'Форри.

Толз одарил его тяжелым взглядом:

— Ничего. Мне будет приятно посмотреть, как вы станете рвать друг другу глотки. Так или иначе, вы все сдохнете. Кроме одного. Одного, быть может. Это радует меня. Чем меньше останется такой мрази, как вы, тем легче будет дышать. Я не стану желать вам удачи, я пожелаю вам смерти. До завтра, ублюдки! До вашей смерти!

Сон. Он был тяжел, этот сон, быть может, последний сон в моей жизни. С недавнего времени мне снились лишь тяжелые сны, но и это было не так уж плохо, потому что десять лет я не видел снов вообще. А сейчас ко мне пришли мрачные, темные видения.

Мне снились странные люди, похожие на крыс, и крысы, похожие на людей.

Люди жили в глубоких норах, лишь изредка высовывая наружу острые черные носы. У них было странное понимание жизни. Я даже осмелился б назвать его крысиным. Они были счастливы оттого, что имеют сытный кусок, теплый угол, самку, если были самцами, и самца, когда речь заходила о самках. Прочее их мало волновало. Когда всходило солнце, люди выползали из нор, чтобы понежиться в его ласковых лучах, а потом мужья спешили по делам, таким важным и ничего не значащим. Они добывали пропитание и были преисполнены гордости от осознания значимости своего назначения. А жены готовили пищу и растили детей, также прекрасно зная, что им предопределено. А дети росли, серьезно и чинно. Они рано начинали задумываться о том, что ожидает их в будущем, и сознательно готовились к взрослой жизни. Они не смеялись и не играли, гоняясь по кругу за голыми хвостиками, — они готовились.

Наверху, в каменных коробках, обитали крысы. И крысы относились к своему существованию с не меньшей серьезностью, чем люди. Они также вставали рано поутру и также отправлялись на работу. Одни шли в банк, другие становились за прилавок продуктовой лавки, третьи суетились у конвейера, выпуская всякие нужные штуки. Жизнь, полная целесообразия. Подобно людям, крысы были очень прагматичны, а еще — они были умнее. Они сумели поставить себе на службу многое из того, о чем люди даже не догадывались. Крысы приручили воду и пар, научились плавить железо, проникли в тайны микромира. Они пошли еще дальше и, построив звездные корабли, выбрались за пределы замусоренного пустыря, который по недоразумению называли Земля. Они вознеслись к звездам, и звезды не вызвали у крыс ни малейшего восторга. Крысы не восхищались ни падающими, ни блуждающими, ни даже распускающимися звездами. Они лишь оценивали их с расчетливостью базарной торговки, сортирующей к вечеру непроданные цветы, — этот постоит, этот в самый раз, ну а этот неплохо бы сбыть в треть цены. Вот он, трезвый подход к делу! Мы вам не какие-нибудь муравьи или бабочки! — говорили крысы. Все в мире существует для того, чтобы мы могли этим всем пользоваться; все ж бесполезное бессмысленно, а бессмысленному нет места в мире. Крысы истребили бессмысленное и построили великую цивилизацию. Цивилизация крыс. Звучит невероятно? Не более, чем цивилизация людей, а ведь и люди претендовали на то, что умеют творить цивилизации. И люди считали себя ничуть не глупее крыс, а возможно, так оно и было.

Я словно наяву видел этих людей — покрытых шерстью, с длинными облезлыми хвостами. Я словно наяву видел этих крыс, улыбающихся, с влажными руками и начисто выскобленными подбородками.

А потом вдруг диссонансом ворвалось — волк!

Сначала никто не понял — чей.

Сначала никто не понял — кто.

Немногие из людей вдруг припомнили старую истину, гласившую, что человек по сути своей — волк. Но человек давно перестал быть им.

— Откуда?

Люди искали ответ и не находили его. Волк же не ждал, когда они его найдут. Он был расчетлив и беспощаден, он знал свою цель. А еще он очень походил на людей — тот же острый нос, те же быстрые лапки, тот же хвост. Но походил лишь внешне, потому что мир не представлялся ему столь правильным, как представлялся людям. Волк находил, что правильное слишком скучно, а он терпеть не мог скуки. Ведь он был волком, таким, как его неведомые предки, — алчным до приключений, богатств, наслаждений и славы. И еще он любил кровь — чувство, загнанное людьми в глубины подсознания. Волк же не хотел жить подсознанием, он хотел жить наяву. Он убивал сородичей и пил их медленную прагматичную кровь, разгоняя ее волнами от желудка по жилам. Сладость крови туманила ему мозг, и волк выл на Луну, подмигивающую ему темными ночами глазом с синяком от брошенного шаловливой рукой Вечности астероида. И вой этот будил к жизни дикие силы. Он собирал эти силы в пространстве и лепил форму. Какую? Об этом не знал никто. Ни один человек.

— Что-то готовится! — так говорили друг другу крысы. — Надо остановить это что-то. Остановить!

Крысы были умны, крысы были организованны, крысы были прагматичны. У них были теоретики, каковых именовали гениями, не подозревая о том, что гений не может быть прагматичным, если только гениальность его не заключается в самой прагматичности. Гений должен быть легким на мысль и слово, и непременно безалаберным. Он может мечтать о переустройстве мира, но едва он возьмется за дело, он умрет, порождая к жизни прагматика. Поразительно, скольких гениев умертвила прагматичность! Поразительно и страшно. Она подарила миру предпринимателей, политиков, адвокатов и просто добропорядочных отцов семейства, убив поэтов, музыкантов, художников и просто гениев.

Но крысы считали иначе и признавали гениальным лишь то, что представлялось им полезным. И средь них было полным-полно гениев, ведь то было очень благополучное общество. Полным-полно!

И эти гении были собраны воедино, и старшая крыса, носившая гордую кличку Президент, велела, важно поведя пятипалой рукой:

— Это может прийти к нам, поэтому сделайте так, чтоб это не пришло!

И гениальные крысы принялись исполнять данное им поручение. Опасность исходит сверху, от Луны — решили они. И крысы заключили Луну в прочнейшую клетку из металлической сетки, чтобы ни одна тварь не могла соскочить с нее на захламленный пустырь, именуемый Землею. А потом этого показалось мало, и крысы опутали такой же сеткой и саму Землю, оградив ее от вредных космических течений и света далеких пульсирующих звезд. А потом они придумали еще что-то, еще и еще. Ведь они были гениальны, по-правильному гениальны. И теперь крысы могли спокойно слушать по ночам, как некая тварь, поселившаяся среди людей, воет на Луну.

— Вой! Вой! — говорили они. — Тебе все равно ни до чего не довыться.

И захлопывали ставни, перед тем как выпить ложку желудочной микстуры и улечься спать. Крысы не знали, что неведомое нечто, которого они так боялись, приходит не извне, а изнутри.

Всю свою жизнь крысы выдумывали сотни и тысячи страхов, сладко будоража нервы и зарабатывая отличные деньги. Ведь на чем делать деньги, как не на том приятном ощущении, что испытывают нежно ласкаемые щекотливой травинкой нервы. Крысы выдумывали тварей, каких не бывает и каких быть не может. Они выдумывали тварей, и героически боролись с ними, и, естественно, побеждали. Ведь прагматичный всегда побеждает. Они тешили свое самолюбие, выигрывая придуманные битвы, не подозревая, что настоящая тварь уже поселилась в них, что она уже копошится внутри, заботливо пестуемая забившимся в глубины подсознанием, и лишь ждет часа, чтобы вырваться наружу. Чудаков, предупреждавших об этом, крысы осмеяли. Они поместили их в больницу и успешно вылечили — всех! И кто разговаривал со звездами, и кто рисовал темноту, и кто выращивал пылающих жирафов. В прагматичном мире нет места сумасшедшим. Тем более, что это совсем не больно — одно движение лазерного скальпеля, и ты исцелен. И прагматичен. И собираешься по утрам на работу, и гуляешь по вечерам с собакой, а ночью, если есть желание и силы, ты можешь попытаться повторить самого себя и зачать еще одного прагматика.

— Как все правильно! И это хорошо. И пусть будет плохо тем, кто недомыслил, недосмотрел, недомечтал.

И никто не понял или не заметил, а может, не осознал, когда нечто вырвалось наружу и воплотилось в облике крысиного волка.

Он совсем не страшен с виду, я видел его. Крыса как крыса, голубоглазая, улыбающаяся. Разве что чуть пошире плечи и тверже шаг. И еще — холодные искорки в глазах, рассмотрев которые хочется съежиться и втянуть голову в панцирь.

Крысы любили тешить себя сказками об оборотнях. Так вот, он был оборотнем. Он был крысой, а через миг обращался в волка. Миг, равный стремительному блеску ножа, равный короткому, без замаха, удару в живот, равный всхлипу, пенящемуся на губах кровавой слюною.

Крысы так и не поняли, когда волк пришел к ним. Они вообще ничего не поняли. Они просто стали умирать, а потом в их сердцах поселился ужас. Система дала сбой, и кто-то должен был поплатиться за это. Недолго думая, крысы истребили всех гениев, оказавшихся вовсе не гениями, а ничего не стоящими мечтателями. Потом они вооружили самых сильных и решительных и бросили их на поиски неведомого врага.

Они искали чудовище, тварь с ужасающей личиной, не подозревая, что враг бродит среди них, что он облачен в ту же шкуру; враг затаился в сердце, и не было силы, способной изгнать его оттуда. Враг приходил ночным кошмаром и разрывал жертве гордо. А потом он подстерегал средь бела дня и толкал ничего не подозревающую крысу под колеса крысомобиля. И гибли многие, в сердцах же остальных поселился дикий звериный ужас.

Крысы забились в бетонные коробки домов и боялись высунуться оттуда. Они сидели и тряслись мелкой дрожью, и в сердце каждой теплилась глупая надежда, что именно ей удастся увернуться, что именно ее беда обойдет стороной. Глупая и безрассудная надежда. Странно, но порой она умирала не вовремя. Крыса уже была мертва и истекала кровью из рассеченного надвое сердца, а надежда еще теплилась, пока, наконец, не улетала и не растворялась в холодном небытии. Быть может, надежда и есть душа, ибо смерть похищает именно надежду.

Я словно наяву видел эту надежду, теплившуюся в душе крыс, я трогал ее рукой. И я видел, как она умирает. Очень странное чувство, неприятное даже издалека. Я не хотел бы испытать его вблизи.

И я осознал, что крыса в своем стремлении жить цепляется вовсе не за жизнь, а за надежду, что надежда и есть жизнь. Тварь не знает, что такое надежда, ей ведом лишь инстинкт — абсолютная неосознанная жажда жизни. Она же свойственна и разумному существу, она абсолютна, не осознанна. Разумное может отказаться от жизни, оставив при этом надежду. В душе каждого, кто сует голову в петлю, скребется мыслишка, что веревка непременно оборвется. Да какая там веревка — бечева! Я покупал ее сто лет назад на блошином рынке, и уже тогда она была гнилой. А на всякий случай я долго тер ее толченым кирпичом. И пистолет дает осечку. А бросившегося со скалы подхватывает рой пчел. А есть еще дельфины, завороженные песней Ариона. Как, однако, причудлива мысль, сознание прихотливым узором тянет ее сквозь лабиринт! — шептал мне крысиный волк, скаля неровные, подпорченные давней щербинкой зубы. Как переменчива! Словно солнце, играющее в бокале золотого вина. Зазеркалье, где царят искаженные феей Морганой отражения, где зайцы живут лишь в марте, а улыбки существуют отдельно от котов. Я и представить себе не мог, откуда взялся улыбающийся кот. Странное дело, я никогда не слышал о нем, но был уверен, что он существует. Он привиделся мне давно, в раннем детстве, которое я прекрасно помнил, вопреки сказанному рыжеволосой докторше. Она была настоящей стервой и потому не стоила моей искренности. Хотя с ней мне было неплохо. Очень неплохо…

Крысиный волк не был согласен с этой мыслью.

Он пил багровое, словно кровь, вино, заедая его острым сыром. Он любил молодое вино и пряную пищу. Ему нравились молодые и огненные женщины. Вот только он не знал, что именно ему нравилось — любить их или убивать. Он любил, убивая, и убивал, любя.

И я понимал его. Важно уметь убить без надрыва в сердце. Убить ближнего, любя дальних. Любовь, возносящая естество до сверхъестества.

Над крысиным волком появился светящийся нимб, состоящий из ярко-апельсиновых долек. Нимб разрастался все шире, пока не поглотил все. А потом…

А потом отворилась дверь. Мозг осознал это сквозь пелену сна и отдал приказ пробуждаться. Но перед тем как выйти из небытия, я вдруг с неестественной ясностью понял, что именно сегодня тот день, когда в мир придет крысиный волк. Я не знал, как его будут звать и какой путь ему предстоит, но знал, что он будет именно крысиным волком.

Я вздрогнул и открыл глаза.

Отсчет времени пошел.

Думаю, вы согласитесь: не самое приятное чувство, когда тебя берут за руки и с размаху швыряют на бетонный пол. Ты вдыхаешь густую затхлую пыль, от которой нестерпимо хочется чихнуть, а грохот сомкнувшейся за спиной двери возвещает о том, что время пошло.

Но обо всем по порядку.

После быстрого и непривычно легкого завтрака меня приготовили к перевозке. Хранители накрепко стянули мне за спиной руки, а на голову напялили мешок из плотной ткани. В таком виде меня вывели из камеры и после недолгой прогулки по тюремным коридорам водворили в чрево бронированного талиптера.

Я не видел его, но сразу ощутил характерный запах стали и грубо выделанной кожи — запах, знакомый всем постояльцам тюрьмы Сонг.

Меня усадили на узкую скамеечку, на груди и животе щелкнули замки ремней, лишивших меня возможности пошевелиться. Спустя миг я ощутил, как мои плечи стиснули мясистые туши двух хранителей, а потом талиптер тронулся с места.

Он ехал довольно долго, со зловещим скрежетом поскрипывая на крутых поворотах. Я постепенно свыкся с неудобством своего положения и почти успел задремать, когда талиптер вздрогнул и остановился. И тут же меня качнуло вперед. Это означало, что талиптер движется задом. И все замерло. Я сидел не шевелясь и слушал, как отчаянно стучит мое сердце. Оно колотилось глухо и напряженно, словно затаенно ожидало того, что должно было случиться.

Захотелось пить. Едва я подумал о воде, как начала зудеть скула. Мне до смерти хотелось почесать ее, но, сами понимаете, сделать это я никак не мог. Ко всем прочим неудобствам следовало прибавить мешок, который давил на голову с такой силой, будто его наполнили бетоном. Ожидание становилось нестерпимым. Тогда я представил, какие муки испытывают сейчас все остальные, и мне стало чуточку легче. Интересно, почему человеку радостно, когда плохо кому-то другому? Я не успел поразмыслить над этим, потому что тишину разорвал негромкий зуммер.

Дальше события развивались столь стремительно, что я едва успевал осознавать их. Щелкнули ремни, освобождая тело, получили свободу руки, с головы слетал мешок. Свет остро резанул по глазам. Я инстинктивно зажмурился, и в тот же миг в мои плечи впились стальные пальцы, которые оторвали меня от скамьи и с силой бросили вперед. Дверь с лязгом захлопнулась, оставив меня наедине с неизвестностью. И все.

Кашляя и отплевываясь, я встал на колени и потер правую руку, слегка ушибленную при падении. После этого я огляделся.

Помещение, в котором я очутился, некогда задумывалось как вестибюль. Просторная каменная ниша, накрытая низко нахлобученным сводом. И пол, и стены, и потолок были изукрашены причудливой серой изморосью — скопившейся за много лет пылью. Этакий бархатистый ковер, вздымающийся при малейшем движении в воздух. И все серое, словно башня была частью тюрьмы Сонг. А впрочем, так оно и было. Мой взор неторопливо побежал по сглаженным одноцветьем линиям. Взгляд заплутал где-то между потолком и стеною, и в тот же миг раздался звук, вернувший меня в жесткие объятия реальности.

— Внимание, время пошло! — Голос с интонациями Версуса доносился откуда-то сверху.

Вздрогнув от неожиданности, я торопливо извлек из кармана электронную карту. Взгляд поймал мелкие цифры, суматошно прыгающие в правом углу, — 359.46. Следовало действовать. Над тем, куда направиться, раздумывать не приходилось. Прямо передо мной начиналась лестница, выходящая на второй этаж. Здесь мне ничего не грозило, и потому можно было пока не осторожничать.

Я поднялся и устремился вперед. Лестница была длинной, но пологой. Ступеньки, покрытые слоем пластика и пылью, легко пружинили под ногами. Льющийся из подвешенных под сводом плафонов свет окрашивал их мертвенным оттенком. Когда я очутился наверху, сердце стучало несколько быстрее, чем надо бы, однако дыхание было ровным. Все же я неплохо подготовился.

Прислонившись к прохладной стене, я дал себе маленькую передышку и стал изучать схему второго уровня. Количество переходов, как и предупреждал Версус, сократилось. Теперь их было одиннадцать, а значит, возникал реальный шанс столкнуться с кем-нибудь из противников. Впрочем, он был весьма и весьма невелик. Зажав карту в руке, я двинулся в путь. Замелькали бесконечные анфилады помещений. Я бежал неспешной трусцой, настороженно прислушиваясь. Но мой слух не мог различить ни единого звука, за исключением тех, что исходили от меня самого. Абсолютная тишина, нарушаемая лишь дыханием и едва различимым поскрипыванием подошв. Тишина.

Я невольно размышлял о тишине. Она преследовала меня вот уже десять лет. Зыбкая плотная тягучая. Тишина — существо столь значимое и выразительное, что, обладай я даром сочинительства, я посвятил бы ей целую книгу. Тишина — она вовсе не однообразна, как обычно полагают, она бесконечно разная. Та, что окружает крадущегося по лесу человека, одна. Она напоминает паузу перед выдохом, медленную и затаенную. Она заключена в остекленело застывших ветвях деревьев и настороженно вздернутых тычинках цветов. Такая тишина быстро проходит и взрывается свежестью, ветерком, а то и грозой, сбрасывающей покров таинственности с волшебного леса. Совсем иная — тишина подземелья. Она плотная и настороженная. Она давит и порождает неясные видения. Подземную тишину олицетворяют серый и черный спелеологи, первый из них заманивает тебя в глубь пещеры, а второй сталкивает ногой в чернеющий провал. Это очень неприятная тишина, наполненная ожиданием падающей капли, что образует сталагмиты. В ней есть нечто от безмолвия Космоса, но лишь нечто, ибо Космос вовсе не безмолвен. Он наполнен пением звезд, шмелиным жужжанием метеоритных потоков, загадочным шепотом черных дыр и грохочущими взрывами сверхновых. Тишина Космоса мнимая, ее не существует. Тишина же подземелий скорей подобна вечности, разбитой на крохотные мгновения, именуемые жизнью. Сталкиваясь с нею, начинаешь сознавать, сколь ничтожна жизнь в сравнении с вечностью и сколь она величественна. Мне приходилось внимать и тишине третьего сорта, приходящей ночью, когда все засыпает. Все, но не ты — к тебе вместо сна приходит тишина, песчаным оползнем давящая на сознание. Зыбучий песок, крохотные песчинки, щедро смазанные смертью. Она приходит медленно, неотвратимо. Хочется крикнуть и кажется, что твой крик будет беззвучным. Вопль выброшенной на берег рыбы, беспомощно хватающей осклизлым ртом воздух. Это страшная тишина. Она порабощает сознание и заставляет кровь молоточками биться в висках. Дробно-гулкие молоточки, словно звуки колокола, медный язык которого обмотан войлоком. Такая тишина заставляет мозг коллапсировать, наливает его сверхъестественной, запредельной мыслью. Порой она порабощает сознание настолько, что тому уже не удается обрести себя. И тогда мир делится на двуцветье, и каждый из цветов существует сам по себе, а вместе они сливаются, когда мир умирает.

И, наконец, тишина, которая окружала меня. Такой тишине трудно дать определение. Скорей, это тишина действия. Тишина, захватывающая путника, забредшего в переполненный привидениями замок. Ожидание неожиданного. Неловкий каламбур, но так оно и есть. Чего-то ждешь, а чего — не знаешь сам. Известно лишь, что это неожиданное вряд ли будет дружелюбным, и потому его ждешь с подленьким томлением в груди. Ждешь…

Я достиг еще одной лестницы и остановился перевести дух. В ступнях ощущалась легкая усталость, почти приятная, но я знал, что еще несколько таких же отрезков, и ноги нальются тяжестью и запросят отдыха. Что ж, если они и дальше будут шевелиться так же прытко, я не откажу им в маленькой награде и позволю передохнуть. Я дотронулся ладонью до лба. Он был почти сухой. Я поступил очень разумно, выпив лишь половину поданной на завтрак воды. В противном случае…

В сознание проник неясный звук, словно где-то невдалеке некое движение потревожило дверь. В горле сразу пересохло. Пришлось дважды судорожно сглотнуть, прежде чем образовавшийся в горле комок провалился в нервно подрагивающий желудок. Звук шел из-за спины. Если его произвел человек, им мог быть лишь один из игроков, а значит, следовало поторопиться.

Я начал поспешно подниматься наверх. Я пересчитывал ногами ступени, испытывая при этом крайне неприятное ощущение. Спину жгло, будто кто-то уперся в нее немигающим взглядом. Где-то посередине лестницы я, не выдержав, обернулся. И…

И с облегчением выдохнул. Показалось! Никто не преследовал меня, зато на пыльной поверхности четко виднелась цепочка оставленных мною следов. Теперь меня можно было выследить, словно петляющего по снегу зайца. Я превратился в добычу. Но, с другой стороны, я мог затаиться и напасть на преследователя из-за угла. Тогда я превращался в охотника, и второй вариант представлялся мне куда более предпочтительным. Мне нравилось быть охотником.

Лестница перелилась в обширную площадку, ветвящуюся сразу несколькими коридорами. Под сводом висели громадные круглые плафоны, источавшие более резкий по сравнению с обычным свет. Один из них был темным. Скорей всего, под ним пряталась сферокамера, фиксировавшая мои движения. Я ухмыльнулся прямо в нее и пожелал господину Версусу всего самого плохого. После этого я обратился к электронной карте. Переходов наверх осталось десять, времени было еще предостаточно. Два уровня я преодолел всего за одиннадцать минут. Подбадриваемый этим фактом, я двинулся дальше.

Тишина по-прежнему ватно обнимала меня. Звук, настигший меня у лестницы, был единственным, и тишина тут же поглотила его, причем с такой быстротой и алчностью, что я был готов усомниться в том, что звук существовал, а не был плодом моего настороженного воображения. Тишина давила, порождая предчувствие галлюцинаций. Следовало как-то отвлечься, и я принялся считать помещения, сквозь которые проходил. Еще я считал двери, я их распахивал и столь же аккуратно, без стука, прикрывал. Можно было считать количество выдохов, спазматически дергавших грудь. А еще…

Я споткнулся о невидимое препятствие и замер. Прямо под ногами виднелась отчетливая цепочка следов, пересекавшая коридор, в который я вступил. Следы появлялись откуда-то сбоку и терялись в пыльном полусумраке — там, куда я держал путь.

Надо ли говорить, что я не пришел в восторг от открытия. Ощущение было такое, словно меня ударили под дых. Причем со всей силы. В глазах замельтешили желтые огоньки, лицо покрылось холодной испариной. Зачем-то присев на корточки, я приставил ногу к следу. Величина отпечатка была не намного, но крупнее моей ступни. Я принялся припоминать владельцев больших ног. Таких было человек пять, среди них Марклауэр, Снелл и, конечно, Баас. Впрочем, для такого громилы, как Баас, эта ножка была недостаточно крупной. Придя к такому выводу, я внезапно успокоился. Конечно, Снелл тоже не был подарком, но столкнуться прямо сейчас с Баасом мне хотелось менее всего. Я мог отважиться на поединок с гигантским негром, но при условии, если в моих руках будет хоть какое-то оружие. Пусть даже обычная палка или простой столовый нож с хрупкой пластиковой рукоятью. Да и вообще, имеет ли смысл искать себе на голову приключений сейчас, в самом начале игры? Отойдя на всякий случай поближе к двери, я принялся разглядывать карту. Если верить ей, неподалеку был еще один переход, по которому можно было попасть на четвертый уровень. Следовало лишь чуть вернуться назад и пройти еще три десятка помещений. Я, конечно, терял сколько-то времени, но зато избавлял себя от возможных неприятностей.

Едва подумав так, я устыдился собственной трусости. Неужели я, Дип Бонуэр, бывший заключенный с литерой «Н», стою меньше, чем все эти Фирры, Лоренсы и Поурсы! Я, чья рука ни разу не дрогнула, посылая смертельный импульс! Я…

Одним словом, я избрал более длинный и безопасный путь. Поругивая себя за робость, я поплелся к другому переходу.

И вновь потянулись комнаты — маленькие и побольше. Я по привычке считал их. В двадцать шестой меня поджидал Баас…

Возможно, наша встреча была случайной, а возможно, виной всему было звериное чутье Бааса. Так или иначе, он обещал найти меня и сдержал свое обещание. Негр стоял посреди комнаты, сложив на груди громадные руки. На его фиолетовой физиономии читалось откровенное злорадство.

— Ну что, птенчик, вот мы и встретились! — процедил Баас, делая шаг ко мне.

Я не разделял его радости по поводу нашего свидания, и потому моя реакция была противоположной. Не давая гиганту времени на размышления, я сиганул в дверь и бросился наутек. Баас с яростным рычанием кинулся за мной.

Вот тут-то и должно было выясниться, насколько хорошо я подготовился. Поначалу все было вполне нормально. Я во весь опор несся по коридору, ноги двигались сами собой, легкие размеренно качали кислород. Доносившийся сзади тяжелый топот подстегивал меня.

Я сделал хороший рывок и мне удалось оторваться. Все же Баас был несколько тяжеловат и не мог состязаться со мной в скорости. Однако негр отличался невероятной выносливостью, в чем я уже имел возможность убедиться. Я же подобным качеством не обладал. Очень скоро ноги утратили былую легкость и заныли от усталости, затем я начал задыхаться. Глотка пересохла, воздух поступал в легкие с трудом, мне приходилось заталкивать его силой, судорожно заглатывая. Как следствие, тяжелое дыхание негра стало более отчетливым, а в моем животе образовалась физически ощутимая пустота. Желая избавиться от нее, я закричал. Баас ответил рычанием, в котором слышалась злобная ярость.

Еще пара прыжков, и коридор, по которому мы бежали, распался на несколько более узких. Вот здесь можно было бы попробовать ускользнуть, если бы не проклятая пыль. Четко виднеющиеся на полу следы давали Баасу возможность неотступно следовать за мной. Оттолкнувшись на бегу рукой от стены, я прыгнул вправо и влетел в большой зал, пол которого был испещрен поперечными пластиковыми выступами — основаниями для так и не установленных кресел. Я бросился бежать между этими выступами, затем вскочил на один из них и продолжил отступление, продвигаясь прыжками напрямик к выходу. Чтобы не упустить меня, Баасу надлежало последовать моему примеру, и тут я надеялся, что у него возникнут проблемы.

Расчет оказался верен. Длинным ногам Бааса было нелегко приспособиться к подобному бегу с препятствиями. Расстояние между барьерами как нельзя лучше подходило под мой шаг, но было явно недостаточным для преследователя. Очень скоро я расслышал звук падающего тела и крик. Тогда я спрыгнул на пол и обернулся. Баас с трудом поднимался на ноги. Лицо его было перекошено болезненной гримасой. Увидев, что я смотрю на него, негр яростно прорычал:

— Убью!

После этого он бросился бежать вдоль выступа. Я сделал то же самое. Мы так и бежали почти вровень друг с другом, но, естественно, я оказался у выхода из зала раньше, чем Баас. Здесь было две двери, Мгновение поколебавшись, я выбрал дальнюю.

Короткий коридорчик, дверь, комнатка, еще дверь, комнатка, дверь…

Я распахнул ее и застыл. Передо мной была стена — ровная, серая, беспощадная. Комната не имела выхода, я оказался в ловушке.

Что делать? Паническая мысль иглою пронзила сознание. И тут же пришла вторая, с подлостью констатировавшая: ну вот ты и попался! Ты прекрасно знал, что не стоит влезать в это дело! Теперь получай то, что заслужил!

Но что же делать?!

А ничего. Мне не оставалось ничего иного, как попытаться прорваться. Нечего было и надеяться победить Бааса. Силы были слишком неравны. Оставалось рассчитывать на хитрость да на везение. Да еще на то, что рассвирепевший гигант утратил всякую осторожность.

Затаив дыхание, я прижался к стене у двери и замер. Сердце мое колотилось, словно сумасшедшее, по телу струился липкий горячий пот, ноги подкашивались от внезапно подступившей слабости. Я ощущал себя мокрым и беззащитным, будто щенок, из жалости вытащенный из реки.

Стук двери в соседнем помещении. Тело напряглось, готовое закричать от ужаса. Пора! Нога прыгнула вперед, перегораживая проход. Последовал удар такой чудовищной силы, что я едва не полетел на пол. Но я все же устоял, а вот Баас нет. Он распростерся на полу всем своим громадным телом, широко разбросав руки и ноги. Чисто рефлексивно я ткнул носком ему в промежность и, не дожидаясь ответной реакции, выскочил вон. Вдогонку мне несся вопль негодования и боли.

Теперь нужно было действовать особенно быстро. Как только Баас обретет способность действовать, мне несдобровать. Тогда уже ничто не сможет спасти меня. Я возвратился в зал и нырнул в дверь, поначалу мной отвергнутую. На этот раз выбор был верен. За дверью была лестница, выводившая на следующий уровень, где меня ожидало весьма приятное открытие. Здесь не было пыли, а значит, я мог спрятаться.

И вновь, выбиваясь из сил, я бежал по бесконечному коридору. Хрипло дышащий призрак Бааса преследовал меня. Он хватал длинными черными лапами, исторгая из моей глотки сдавленный вопль ужаса. Я бежал до тех пор, пока не обнаружил укромный закуток между каменным выступом и изогнутой вентиляционной трубой. Тогда я подлез под нее и, совершенно обессиленный, распластался на полу.

Не знаю точно, сколько я лежал не шевелясь. Может, минут двадцать, может быть, час, возможно, больше. Страх и усталость парализовали меня, лишив возможности думать и действовать. Я просто лежал, с холодеющим сердцем ожидая, не раздадутся ли тяжелые шаги — поступь моей смерти. Я пытался закрыть глаза, но не мог этого сделать. Невидимые лапы хватались за ресницы, вздергивая их вверх. Я лежал и ждал. Возможно, я так и остался бы в этом крохотном закутке и был по истечении времени умерщвлен, словно крыса, какой-нибудь дрянью, если бы в мое сознание не ворвался ликующий голос толстяка Версуса.

— Внимание! — объявил он, заставив меня вздрогнуть и очнуться. — Жертва номер один! Только что господин Фирр прикончил дохляка Корри Вейта. Призываю остальных игроков брать пример с господина Фирра!

Едва голос умолк, я привстал и на четвереньках вылез из своего убежища. Итак, нас оставалось одиннадцать. Жаль… Нет, вы не поняли, мне было жаль вовсе не Корри Вейта. Этот подонок заслуживал того, что получил, меня огорчало то обстоятельство, что Фирр не прикончил кого-нибудь посильнее. Справиться с таким слизняком, как Вейт, было под силу любому из нас.

Рука подрагивала, когда я доставал из кармана карту. Удивительно, как она только не потерялась во время суматошной беготни по коридорам. Уже прошло почти два часа. Следовало торопиться.

Быстро сориентировавшись, я побрел к переходу, соединявшему пятый и шестой уровни. Ноги подрагивали, пропотевший комбинезон противно лип к телу, в паху чесалось. Я шагал осторожно, но без прежней робости. Опасность, какой я подвергся, столкнувшись с Баасом, придала мне некое подобие смелости. Этакое фаталистическое, почти залихватское чувство — будь что будет! Еще меня тешила мысль, что первым пришили не меня. Обидно было бы погибнуть первым. Человек любит чужие, а не свои похороны. Мысль банальная до отвращения, но очень верная.

Следуя указаниям карты, я поднялся на шестой уровень. Здесь, совсем неподалеку от перехода был тайник, и я решил, что недурно было бы навестить его. Увесистая дубинка придала бы мне уверенности. Я был уже недалеко от цели, когда чей-то голос окликнул меня:

— Привет, Бонуэр!

— Привет, Бонуэр!

Я повернул голову. Передо мной стоял весельчак Лерни Лоренс. Лерни скверно улыбался. В руке его была здоровенная палка вроде бейсбольной биты. «Спокойно!» — велел я самому себе. Изобразив снисходительную усмешку, я ответил:

— А, Лерни! Как дела?

Лоренс заметно смутился. Он явно ожидал, что, увидев его вооруженным, я запаникую и он сможет без труда прикончить меня. Но я остался совершенно невозмутим, и это сбивало Лоренса с толку. Подобное развитие событий им не было предусмотрено.

— Дела? — переспросил он. — Нормально. А у тебя?

— Тоже. — Я изобразил ленивый зевок, после чего непристойным движением почесал пах. — Только что имел дело с Баасом.

Глаза Лоренса округлились.

— И что?

— Эта черномазая скотина здорово бегает. Я так и не смог его догнать.

Лоренс сглотнул слюну. Я отчетливо видел, как дернулся кадык на тощей шее. Я понял, что этот бой мною выигран, и ласково улыбнулся Лерни Лоренсу.

Тот растерялся еще сильнее:

— Бонуэр…

— Что? — холодно поинтересовался я.

— Что нам теперь делать? Может быть, разойдемся? Все же мы с тобой были в хороших отношениях!

— Разойдемся? А зачем?

Глазки Лоренса испуганно забегали.

— Ты собираешься прикончить меня? Учти, я вооружен!

Насильник повертел перед собой дубинкой.

— Это? — Я пренебрежительно махнул рукой. После этого я выдержал паузу и бросил: — У меня есть идея получше.

— Какая?

— Мы будем действовать сообща. Ведь двое сильней одного. Так?

— Так, — тупо глядя на меня, согласился Лоренс. — Но как же…

— Ты хочешь знать, как мы определим победителя?

— Да. — Обнаружив, что он по-прежнему крутит дубинкой перед собственным носом, Лоренс слегка смутился и спрятал оружие за спину.

— Все очень просто. Ну, прежде всего, один из нас может погибнуть еще до того, как мы достигнем шлюза. Тогда проблема разрешается сама собой. Если ж нам повезет и мы уцелеем оба, тогда выясним отношения в честном поединке. Право выбора оружия я предоставлю тебе. Что скажешь?

Лоренс задумчиво поскреб щеку.

— В общем, это не такой уж плохой план, но вдруг ты… — Насильник замялся и нерешительно спросил: — Вдруг ты обманешь меня?!

— У тебя есть оружие, а у меня его нет. Кроме того, рассуждай трезво. Вдвоем у нас больше шансов, чем поодиночке, а, значит, у меня нет причин желать тебе зла. По крайней мере до тех пор, пока мы не достигнем самого верха. Улавливаешь мою мысль?

— Да. — Левая щека Лоренса нервно дернулась, и он поспешил прислонить к ней ладонь. — Хорошо, я согласен действовать вместе с тобой.

— Правильно — похвалил я. — Теперь нам следует скрепить наш договор рукопожатием.

— Да?! — Взгляд Лоренса был напоен подозрением.

— Иначе нельзя. В противном случае мы не будем доверять друг другу.

Насильник немного поколебался, после чего выдавил:

— Я… согласен.

По-прежнему пряча дубинку за спиной, Лоренс нерешительно шагнул ко мне. Я также сделал шаг навстречу ему. Это был щекотливый момент. Лоренс мог запросто махнуть своей дубиной, и я не был уверен, что сумею увернуться. Однако приходилось рисковать, иного выбора не было. Стоит Лоренсу заметить хоть тень колебания на моем лице, и он, не задумываясь, нападет на меня, и на этот раз я уж точно не смогу убежать.

Мы сошлись. Лоренс протянул руку первым. Я цапнул ее и ощутил, как нервно дрогнули его пальцы. От Лоренса исходил острый запах пота, какой бывает, когда человек смертельно боится. Полагаю, от меня пахло примерно тем же. Я заставил себя успокоиться и улыбнулся.

— Ну вот и все, — сказал я, отпуская ладонь Лоренса. Тот с облегчением выдохнул. — Теперь нам следует решить, что делать дальше.

— Тут есть тайник.

— А разве ты еще не побывал там?

Лоренс отрицательно покачал головой:

— Откуда у тебя в таком случае эта штука? — Я указал взглядом на дубинку. Насильник ухмыльнулся:

— Я раздобыл ее этажом ниже.

— Понятно. Тогда чего же мы стоим? Пошли!

— Пошли, — согласился Лоренс и посторонился, пропуская меня вперед.

Я не собирался покупаться на эту уловку.

— Мы будем идти рядом. По-моему, это справедливо.

Я пристально посмотрел в глаза Лоренсу. Тот смутился и зачем-то переложил дубинку в левую руку.

— Ладно, Бонуэр, ты прав. Пойдем.

Я кивнул и первым шагнул вперед. Лерни Лоренс поспешно пристроился рядом, следя за тем, чтобы идти нога в ногу со мной. Поначалу мы настороженно косились друг на друга, потом напряжение спало и каждый почувствовал себя спокойно. Тогда Лоренс заговорил со мной:

— Как думаешь, Бонуэр, у нас есть шанс?

— Конечно. Мы непременно доберемся до шлюза.

Мой союзник недоверчиво хмыкнул:

— А как же остальные?

— Они слабее нас. К тому же у них кишка тонка. Я рвал таких на куски. Они даже не успевали пикнуть, как отправлялись к праотцам.

Тут я, похоже, слегка перестарался, потому что насильник недоверчиво покосился на меня, но ничего не сказал.

Мы миновали несколько просторных помещений и спустились по небольшой лесенке в узкий коридор.

— Здесь, — негромко сообщил Лоренс.

Действительно, значок тайника на карте почти совпадал с точечкой, какой был обозначен каждый из нас. Стараясь не шуметь, мы двинулись по коридору. Я чуть впереди, Лоренс — сзади, словно прикрывая. Он вполне мог убить меня, но моя смерть была сейчас не в интересах Лоренса. По крайней мере мне хотелось надеяться, что он понял это.

Точка соприкоснулась с крестиком. Впереди была небольшая дверь. Осторожно, стараясь не шуметь, я потянул ее на себя и заглянул в образовавшуюся щель. Моему взору предстала небольшая комнатка. Посреди нее был стол, на котором стоял серебристый контейнер, у которого расположился игрок.

Он находился спиной ко входу и не мог видеть нас. Я приложил палец к губам, предупреждая Лоренса, чтобы тот вел себя тихо, и аккуратно приотворил дверь. Игрок увлеченно рылся в контейнере. Я уже был готов броситься на него, но в это время игрок поднял голову. По плечам рассыпалась копна густых волос. Раузи! Лоренс сдавленно охнул. В тот же миг Раузи отпрыгнула в сторону и очутилась за столом. Теперь больше не было надобности таиться. Я неторопливо прошел в комнату, Лоренс, сопя, влез вслед за мной.

— Вот так встреча! — Я с удовольствием рассмеялся, видя, как возбужденный румянец на щеках Раузи медленно блекнет. — Лерни, по-моему, нам не рады!

— А вот я сейчас объяснюсь с этой сучкой!

Лоренс сделал попытку двинуться вперед. Я придержал его за руку:

— Не горячись. Ты испугаешь дамочку, и она, чего доброго, наделает в штанишки!

— Не подходи! — Взвизгнула Раузи, с угрозой выставляя перед собой руки, в каждой из которых сверкало по ножу.

— Ого! Подружка показывает зубки! — Сейчас…

Мне пришлось вновь схватить Лоренса за руку:

— Постой. С этим мы всегда успеем. Не так ли, красотка?

— Учтите, я умею бросать нож! — пригрозила девушка, без подобающей, впрочем, убедительности.

— А мы умеем увертываться. — Я панибратски потрепал Лоренса по плечу. Ну, что будем с ней делать?

— Я проломлю ей башку, а потом мы ее оттрахаем!

— Может, лучше наоборот?

— Ладно.

Лоренс дернулся, намереваясь исполнить угрозу, я вновь удержал его:

— Постой. Может, она нам все-таки пригодится?

— Для чего?

— Трое лучше, чем двое.

В глазах моего напарника зажглись огоньки бешенства.

— Бонуэр, да ты спятил! Ты что, забыл, как эта сука обошлась со мной?

— Прекрасно помню. Но она извинится. Ведь так, Раузи?

Я подмигнул девушке. Она энергично мотнула головой:

— Ни за что!

— Вот видишь! — обрадовался Лоренс и предпринял попытку шагнуть вперед. Я не позволил ему сделать это.

— Извинится! — повторил я внушительно. — Это выгодное предложение, Раузи. Мы оставляем тебе жизнь и берем с собой. А тебе за это нужно лишь извиниться перед этим парнем.

— Как это вы меня берете? — недоверчиво хмыкнула Раузи.

— Просто. Пойдешь с нами своими ножками.

— А как же правила?

Я ответил вопросом:

— А разве правила запрещают действовать сообща? В правилах насчет этого ничего не сказано. Там говорится лишь, что победитель должен быть один. Так оно и будет. Тот из нас, кто уцелеет, выяснят отношения наверху. Таким образом, шансы каждого возрастают. Ты согласна?

— Да, — неуверенно пробормотала Раузи.

— Тогда что скажешь на мое предложение?

Глаза Раузи сверкнули.

— Я не могу доверять этому педику.

— Что?!

Взревев от ярости, Лоренс рванулся вперед с такой силой, что мне пришлось буквально повиснуть на нем.

— Спокойно, Лерни! — Я крепко стиснул плечо насильника.

Лоренс охнул и исподлобья покосился на меня.

— А ты, стерва, — я вернул свое внимание Раузи, — должна извиниться дважды! И не заставляй меня повторять, в противном случае мне придется согласиться с мнением приятеля.

Раузи прикусила губу. Я видел, что она колеблется.

— Ну! — рявкнул я.

— Хорошо, я извиняюсь, — тихо выдавила девушка.

— Громче, не слышу! — потребовал я.

— Я извиняюсь.

— Прошу прощения у Лерни Лоренса! — настаивал я.

— Я прошу прощения у Лерни Лоренса, — послушно повторила Раузи.

— Отлично. — Я освободил руку напарника. — Ну как, ты удовлетворен?

— Не совсем, — пробормотал тот, поочередно косясь то на меня, то на Раузи.

— Чего ты хочешь еще? — Я приблизил губы к уху Лерни и шепнул: — Я не дам тебе убить эту суку сейчас. Наверху мы сможем с ней недурно повеселиться!

Губы Лоренса ощерились в понимающей ухмылке.

— Ладно, черт с ней! Я прощаю ее.

— Вот и хорошо. — Я перевел взгляд на девушку, напряженно ждавшую решения своей судьбы. — Теперь ты в нашей команде, Раузи. Ты должна поклясться не причинять вреда никому из нас до тех пор, пока мы не достигнем последнего уровня.

— Обещаю. — Раузи вытолкнула это слово с откровенной неохотой.

— Теперь ты должна пожать нам руки.

Девушка фыркнула:

— Нашел дурочку! И вы тут же сцапаете меня!

— Мы принесем тебе такую же клятву. Я, Дип Бонуэр, клянусь быть твоим другом до тех пор, пока мы не достигнем цели, после чего мы выявим сильнейшего в поединке.

Сказав это, я подтолкнул локтем Лоренса. Тот послушно пробубнил:

— Я, Лерни Лоренс, обещаю то же.

— Теперь ты должна нам верить, Раузи. Если мы не будем доверять друг другу, никакого союза не получится.

Девушка продолжала раздумывать. Тогда я извлек из кармашка карту и посмотрел время. Прошло уже два с половиной часа.

— Быстрее, у нас мало времени!

— Я… Черт с вами! — решилась Раузи.

Покинув свое убежище, она медленно приблизилась к нам. Сначала она пожала руку мне, потом Лоренсу. Пальцы ее нервно подрагивали.

— Вот и отлично! Теперь нам следует вооружиться. Что здесь есть?

— Ножи, — ответила Раузи. — Три отличных ножа.

— Каждому по ножу, — протянул Лоренс, косясь на аппетитную ляжку новоявленной союзницы.

— Нет, мне два, — моментально отрезала девушка.

— Так не пойдет! — возразил я. — Каждый из нас должен быть в равных условиях.

— Но у него есть дубина!

— Это меньше, чем нож.

— Но он получит преимущество! — стояла на своем Раузи.

— Ты хочешь, чтобы он выбросил свою палку? По-твоему, это будет разумно?

Я пристально посмотрел в глаза Раузи, и та поспешно отвела взгляд:

— Нет.

— Правильно. Потому Лоренс будет вооружен и дубиной, и ножом, а мы с тобой — лишь ножами. Отдай ему свой нож.

Раузи застыла в нерешительности. Но отступать было поздно, девушка прекрасно понимала это. Теперь она была всецело в нашей власти, и жизнь ее зависела от того, насколько разумным будет ее поведение. После недолгих колебаний она протянула один из ножей Лоренсу. И в этот момент прозвучал голос.

— Внимание, вторая жертва! Только что могучий Баас прикончил мерзкого извращенца Рола О'Форри! Слава Баасу!

Я покосился на своих новоявленных союзников и увидел на их лицах откровенную радость. Думаю, примерно то же чувство выражала и моя физиономия. Гибель еще одного конкурента увеличивала шансы остальных.

— Отлично! — выдавил Лоренс. Он хотел прибавить еще что-то, но вдруг насторожился и предупреждающе поднял вверх руку. Я безмолвно кивнул ему. Тот медленно качнул дубинкой. — Тише! Сюда кто-то идет!

Тогда я кивком головы указал на стол, который был достаточно массивен, чтобы за ним могли укрыться сразу трое. Мы присели за столом и затаили дыхание. Я оказался рядом с Раузи. Ее плотное бедро касалось моего, и это волновало куда больше, чем ожидание.

Прошло несколько томительных мгновений, и послышался робкий скрип двери.

Человека, вошедшего в комнату, вряд ли можно было отнести к разряду решительных. Увидев открытый контейнер, он замер — я физически ощущал, как он настороженно озирается по сторонам — и лишь потом вкрадчивыми шажками стал подбираться к столу. Я позволил ему подойти вплотную, после чего вскочил. Лоренс и Раузи немедленно последовали моему примеру.

Гостем оказался Поурс. При появлении трех вооруженных людей он остолбенел, даже не пытаясь предпринять попытку к бегству.

— Бейте его! — С диким воплем Лоренс нанес жертве удар своей дубинкой. Удар этот скользнул по голове и тяжело опустился на плечо. Поурс вскрикнул, по лицу его разлилась смертельная бледность. Лерни Лоренс занес руку для нового удара. Раузи набегала с другой стороны, готовая вонзить нож.

— Стойте! — Сам не знаю почему, но я вдруг закричал: — Стойте!

Лоренс замер с поднятой над головой дубиной, Раузи опустила руку с ножом.

— Не надо его убивать, он нам пригодится. Мои слова были восприняты с нескрываемым раздражением.

— Послушай, Бонуэр, ты, конечно, самый крутой из нас, — неприязненно косясь в мою сторону, протянул Лоренс, — но мы равноправные партнеры. И я хочу сказать, что мне не нравится твоя затея. Если так пойдет и дальше, мы соберем всех. Не думаю, что нас погладят за это по головке, тем более что победитель все же должен быть один.

— Он прав, Бонуэр, — прибавила Раузи. — Мне это тоже не нравится.

Похоже, союзники готовы были перегрызться. Я отнесся к этому спокойно. Я уже ощущал свое превосходство над ними.

— Глупцы! Совершенно очевидно, что этот тип, — я ткнул пальцем в пошатывающегося Поурса, — не может быть равноправным партнером. Мы победили его. Но почему бы не захватить его в качестве живого щита? Если возникнут неприятности, мы можем пожертвовать им.

— Заложник? — спросил Лоренс.

— Вроде того.

Насильник ухмыльнулся:

— А что, неплохо придумано! Но если он попробует сбежать?

— Сбежать? — Я засмеялся. — Да ты посмотри на него! Он на ногах-то еле стоит! Ведь ты не будешь убегать?

Бледный как мел Поурс помотал головой.

— Ну что, согласны со мной?

— Я — да. — Лоренс опустил дубинку и отступил на шаг.

Мне показалось, он принял мое предложение главным образом потому, что хотел позлить Раузи.

Раузи была недовольна, но спорить сразу с двумя не решилась:

— Черт с вами, пусть пока живет.

— Вот и хорошо. Эй ты, как тебя… — Я сделал вид, что вспоминаю. — Поурс? Поурс кивнул.

— Значит, так! Мы оставляем тебе жизнь. Пойдешь с нами. А наверху, уж ты прости, мы тебя прикончим. Устраивает такой вариант или хочешь умереть сейчас?

— Нет, — выдавил Поурс.

По его виску текла тоненькая струйка крови.

— Я знал, что мы договоримся. Тогда в путь. А чтобы у тебя, Поурс, не возникло желания сбежать, давай-ка сюда свою карту. В случае чего мы тебя найдем.

Поурс повиновался. Взяв из его рук карту, я положил ее в карман рядом со своей.

— Теперь иди. Ты идешь первый, следом я, потом Раузи, замыкает Лоренс. Всем ясно?

— Да, — подтвердили в один голос Лоренс и Раузи.

— В таком случае, двинулись!

Выстроившись в цепочку, мы медленно пошли вперед. Перед моими глазами неотступно маячил бритый затылок Поурса — жалкое, скажу вам, зрелище. Шествуя подобным образом, мы поднялись на седьмой уровень. Половина пути была преодолена.

Здесь нас поджидали два события.

В начале голос Версуса объявил о смерти Фирра. Известие, как сами понимаете, весьма всех обрадовавшее. Фирра убил Баас. Я представил себе эту схватку, и мне стало чуточку не по себе. Как бы там ни было, один из самых опасных игроков был мертв.

А немного спустя не стало еще одного конкурента. Мы шли по коридору, когда в противоположном конце его появился Марклауэр. Увидев нас, он немедленно бросился наутек. Ощущая в груди жестокий азарт, я велел:

— Убить его!

Оттолкнув в сторону Поурса, мы втроем бросились за беглецом. Марклауэр бежал изо всех сил, но бегун из него был никудышный. Мы с Лоренсом одновременно настигли его у небольшой лесенки. Лоренс пустил в ход свою палку, а я — нож, подоспевшая Раузи тоже несколько раз воткнула клинок в орущего насильника. Через несколько мгновений все было кончено. Мертвый Марклауэр лежал в луже крови, а мы, тяжело дыша, толпились вокруг него.

— Есть! — пробормотал я, давясь от неприятного спазма, пятерней ухватившего меня за горло.

— Готов! — подтвердил Лоренс, отирая о комбинезон забрызганные кровью руки. — Сейчас эти козлы должны объявить о его смерти.

Насильник не ошибся. Сверхну донесся жизнерадостный голосок Версуса:

— Четвертая жертва! Только что Лоренс, Бонуэр и Раузи прикончили недотепу Марклауэра. Так держать, ребята!

— Пошел ты! — И Лоренс злобно послал господина из Корпорации по адресу, какой не принято произносить в приличном обществе.

Реплика осталась без ответа.

Забрав Поурса, который безропотно стоял там, где его оставили, мы продолжили путь. Но, увы, судьба уготовила нам новую неожиданность.

Толстяк Версус оказался законченным подонком. Эта мысль назойливо вертелась в моей голове, когда я отбивался от наскоков Лоренса и Раузи.

Все дело в том, что не успели мы достичь восьмого уровня, как прозвучало объявление следующего содержания:

— За пассивное поведение, недостойное настоящего игрока, устроители игры считают своим долгом раскрыть местонахождение игрока Поурса!

Реакция моих спутников была вполне предсказуемой. Лоренс и Раузи немедленно подступили к пленнику с намерением прикончить его. Если б не я, господин Версус получил бы то, чего добивался.

Я знал, что на этот раз мое вмешательство может обернуться большими неприятностями, но все же вступился за Поурса. Этот недотепа с его нелепыми россказнями вызывал у меня смешанное чувство отвращения и жалости. Очевидно, второе чувство было сильнее, и потому, не думая о собственной шкуре, я прикрыл его собою. Но это не остановило моих помощников. Правда, Лоренс не стал пускать в ход дубинку и попытался оттащить меня в сторону, но физически я не уступал ему, а ярость придала мне сил. Пока мы боролись, с другой стороны подкралась Раузи. Она уже была готова всадить в брюхо Поурса нож, но, к счастью, я вовремя заметил это. Врезав Лоренсу в челюсть, я бросился к Раузи и оттолкнул ее руку. Вообще-то я не имею скверной привычки бить женщин, но красотка намеревалась пырнуть меня, потому я не стал церемониться. Я стукнул Раузи кулаком в грудь с такой силой, что она на миг лишилась сознания и оказалась на полу. Потом я встал между Поурсом и подступающим к нему Лоренсом.

На лице Лоренса была ярость. Он был готов признать мое первенство, но явно не желал, чтобы я доказывал его кулаками.

— Ты неправильно поступаешь, Бонуэр! — угрожающе процедил Лоренс. — Этот парень стал опасен. Теперь любой может выследить нас. От него надо избавиться.

— Нет! — возразил я.

Постанывая, поднялась с пола Раузи. Она выглядела рассерженной, но менее, чем можно было ожидать.

— Лоренс прав. Лично я ничего не имею против этого придурка, но он выдаст всех нас! Его нужно прикончить!

— Послушайте, — начал я, ощущая страшную усталость, — неужели вы не понимаете, что эти твари — Версус с Толзом — только и ждут, чтоб мы разорвали парня на куски. Хорошо, давайте убьем его. А если они возьмут и раскроют следующим тебя, Лоренс, или тебя, Раузи? Или меня? Что ж, убьем второго, а потом двое оставшихся вцепятся в глотку друг другу. Пока мы держимся вместе, мы сильнее всех! Толстяк понимает это. Его не устраивает, что кто-то намного сильнее остальных, потому он пытается ослабить нас. Неужели вы пойдете у него на поводу?!

Моя речь произвела определенное впечатление. Лоренс выглядел смущенным, Раузи тоже слегка поостыла, но отступать не желала.

— Согласна с тобой! Ты прав, но нам от этого не легче. Что бы ты ни говорил, этот тип выдает нас. И потому от него надо избавиться. Мы могли бы просто отпустить его, но в этом нет смысла. Он все равно обречен. Пришей его сам!

— Нет, — упрямо повторил я. — Нам некого опасаться. Вчетвером мы справимся с любым врагом.

— Если только у него не окажется излучателя. В этом случае нас поджарят, как поросят.

— Не думаю, что за Поурсом будут специально охотиться. Разве что какой недоумок. А это нам только на руку. — Я обрадовался внезапно пришедшей в голову мысли: — Да мы можем использовать Поурса как приманку!

Подобное предложение озадачило моих оппонентов.

— Ничего себе приманка! — пробормотал Лоренс.

Раузи не понравилось, что я поставил Поурса наравне с остальными.

— Ты, кажется, что-то говорил о четверых? — протянула она. — Уж не собираешься ли ты предложить этому типу такой же договор, что и нам?

— А почему бы и нет?! — с вызовом, желая позлить Раузи, ответил я.

— Лично мне это не нравится!

— Так в чем же дело? Уходи. Я никого не держу. Мы можем действовать порознь.

Я ухмыльнулся, видя замешательство Раузи. Подобный вариант ее явно не устраивал. Случай с Марклауэром наглядно доказал преимущество команды. Одиночка имел мало шансов. К тому же Лоренс переменил свое мнение и был готов поддержать меня. Подобно мне, он ухмылялся, поглядывая на растерявшуюся Раузи.

— Ну, что вы решили?

— Я с тобой, Бонуэр! — моментально откликнулся Лоренс. — Только я не хочу вооружать этого парня. Пусть просто идет с нами.

— Ладно. — На такую уступку я был готов. — Ты, Раузи?

Раузи также отступила, хотя и сделала это с видимой неохотой:

— Будь по-вашему. Но гляди, Бонуэр, тебе придется еще пожалеть об этом!

Угроза вышла беззубой. Лоренс откровенно засмеялся. Мне хотелось сделать то же самое, но я решил не заводить своенравную девчонку.

— Гляжу. — Я взглянул на Поурса, который слегка ожил, и потрепал его по плечу: — Не обижайся на них, приятель. Правила этой игры устанавливали не мы.

— Да, конечно, — пробормотал Поурс. В глазах его светилась почти собачья преданность.

— Ну так что, идем, что ли? — нетерпеливо спросил Лоренс. — Время!

— Да, вы идите. Подождете меня там. — Я ткнул рукой туда, где кончался коридор. — Я хочу перекинуться парой слов с нашим благодетелем, господином Версусом. Если, конечно, это возможно. — Видя, что Поурс опасливо косится на моих союзников, в особенности на Раузи, я прибавил: — Не бойся, они не тронут тебя.

Дождавшись, когда все трое отошли на достаточное расстояние, я извлек электронную карту.

— Версус, ты слышишь меня?

— Отлично слышу, — немедленно откликнулся голосок представителя Корпорации.

— Ты подонок! Ты еще поплатишься за это!

— Не выйдет, Бонуэр, но я желаю тебе удачи. Ты оказался не так уж плох. Наверно, тебе будет приятно слышать, что ставки на тебя повышаются.

На этом господин Версус закончил беседу. Сунув карту обратно в карман, я догнал спутников, и мы продолжили путь. Мы шагали молча, лишь изредка обмениваясь короткими фразами. Давала себя знать усталость, хотелось пить. На восьмом уровне, если верить обещаниям Версуса, в тайнике должна была быть вода. Но попасть туда оказалось непросто…

Поурс остановился столь резко, что я едва не врезался в его спину.

— Ты что… — начал было я и тут же осекся. Впереди на лестнице стояли двое — Баас и Н'Дым.

Негр выглядел ужасно. Поединок с Фирром дорого обошелся ему. Комбинезон Бааса был изорван в клочья и щедро пропитан кровью. Черную физиономию уродовали глубокие царапины, ничуть, впрочем, не мешавшие негру ухмыляться своей обычной отвратительной ухмылкой.

— Кого я вижу! — злобно прорычал он. — Как здорово, что вы собрались все вместе и мне не придется гоняться за каждым по отдельности. Идите-ка сюда, ребятки, я пощекочу вас вот этой штукой! — Баас потряс устрашающего вида топором с двумя лезвиями, выглядевшим в его руках совершенной игрушкой. Стоявший чуть за спиной негра Н'Дым был вооружен длинным ножом.

Я быстро прикинул, что делать. Можно было, конечно, попытаться спастись бегством. Кому-нибудь из четверых это наверняка удалось бы. Но, скорей всего, не мне, потому что Баас, вне всяких сомнений, намеревался заняться в первую очередь моей персоной. Кроме того, это означало конец всему. Поодиночке у нас не было ни малейших шансов. Нужно было принимать бой, что я и сделал.

Толкнув Поурса, я ступил на лестницу и грубо бросил прямо, в физиономию Баасу.

— Ты хочешь получить еще, черная обезьяна?! На этот раз тебе не удрать от меня!

Рожа Бааса изобразила глубокую задумчивость — самое нелепое выражение, какое мне приходилось видеть. Пока он пытался осознать смысл сказанного мной, я сделал еще пару шагов вверх. Раузи, Лоренс и Поурс, сопя, толпились за моей спиной.

Потребовалось время, прежде чем Баас вернул себе дар речи.

— Да ты… — начал он.

Я не позволил ему докончить:

— Заткнись, урод, и иди сюда! Сейчас я выпущу из тебя кишки и намотаю их на твой член!

Сказано было здорово, быть может, даже чересчур. Морда Бааса приняла синюшный оттенок. Взревев, он поднял над головой топор и бросился на меня.

Вот она — смерть с двойным топором-лабрисом. Почему-то люди представляют тебя с косой. Но ты должна быть непременно с топором, вышибающим мозги и отделяющим душу от тела. Я смотрел в глаза смерти, и в сердце моем не было страха. Может быть, первый раз в жизни. Сердце оставалось холодным и расчетливым. В висках слегка стучало, но то был не ужас, а волнение, какое обычно бывает перед схваткой. Я вообразил себя крысой, сильной и верткой, бьющей по поджарым бокам серым пушистым хвостом. Я был волком, надевшим крысиную личину. Я был волком, но никто не подозревал об этом.

Баас еще бежал ко мне, а я уже знал, что буду делать. И когда топор сверкающей рыбиной стал падать вниз, я просто отступил в сторону и выбросил вперед руку, ощутив, как нож входит во что-то мягкое. Потом громадная туша сбила меня с ног, и перед глазами стало темно…

Яма. Ощущение ямы…

Я был в глубокой яме, черной и удушливой. Месиво грязи, тины и неестественно густой воды. Я барахтался в этой массе, пытаясь вылезти, но у меня никак не получалось. Смесь была густой, чтобы не дать мне погрузиться на дно, но недостаточно плотной, чтобы я мог вылезти на поверхность. Состояние зыбкого равновесия, именуемое жизнью. Те самые чашечки весов, колеблющиеся то вверх, то, вниз…

Странно, но здесь ничем не пахло, хотя, по идее, вонь должна была стоять до небес. Яма просто олицетворяла зловоние. Однако как я ни принюхивался, я не мог уловить ни малейшего намека на вонь, несмотря на то что под руку непрестанно попадались комки органики, на ощупь напоминавшие полусгнившие останки живых существ.

И твари. Они лезли то по одной, то по двое, а иногда сразу втроем, пристально заглядывая мне в глаза. В их действиях не было ни угрозы, ни любопытства. Твари действовали так, будто исполняли свой долг. Кто-то велел им заглядывать мне в глаза, и они усердно исполняли приказание, тычась в мое лицо холодными солеными носами. Их хари были отвратительны, но не ужасны. Серые, с вытаращенными оловянными глазами и многозубыми пастями. Почему же они все-таки меня не ужасали? Я знал почему. Я и сам был такой же тварью, хладнокровной и бездушной. И яма была домом, и потому запах не вызывал отвращения. Он был родным, а родное не пахнет ничем, что могло бы отвращать.

Одна из тварей подобралась ко мне и безжизненно заглянула в мои оловянные глаза. Я ответил ей таким же безжизненным взглядом. Улыбнувшись, тварь ткнулась в мои губы. Я машинально облизал их и ощутил вкус воды. Еще! — попросил я и очнулся…

Серый потолок, разделенный на неровные части тремя склонившимися надо мной физиономиями. Твари? Нет, на лицах этих людей было если и не участие, то по крайней мере заинтересованность во мне. Они хотели, чтобы я жил.

— Пить!

Я выдавил это слово, едва различая звук собственного голоса. Все трое моментально засуетились. Перед моими глазами появилась большая бутыль, наполовину наполненная прозрачной влагой. Схватив бутыль обеими руками, я жадно приложился к ней.

Вода! Выхолощенная очистителем и щедро сдобренная консервантами; безжизненная, но такая вкусная вода. Я глотал и глотал, чувствуя, как сознание постепенно возвращается. Наконец я оторвался от сосуда и передал его радостно ухмыляющемуся типу. Как его? Я напряг память и вспомнил. Лоренс!

— Ну что?

Лоренс понял, что я узнал его, и заулыбался еще шире.

— Мы уже решили, что тебе крышка! — сообщил он. — Когда ты на пару с этим негром покатился по ступенькам, я думал, ты точно свернешь себе шею!

Я осторожно коснулся упомянутой Лоренсом части тела. Шея побаливала, но была цела. Куда сильнее ныл затылок.

— Голова.

— Ага! — жизнерадостно подтвердил Лоренс. — У тебя там здоровенная шишка.

— А негр? — Я припомнил здоровенную рожу Бааса. — Что с ним?

— Готов! Ты прикончил его одним ударом. Узкоглазый хотел ткнуть тебя своим ножиком, но Поурс помешал, хотя ему, то есть Поурсу, слегка перепало. Поурс молодец! А потом я огрел этого малого дубинкой, и его песенка была спета!

Слова Лоренса доходили до меня через тугую пелену. Часть их я воспринимал, остальные ускользали от сознания.

— Ты убил его? — спросил я, с трудом ворочая непослушным языком.

— Нет. — Лицо Лоренса приняло виноватое выражение. — Этот тип оказался живуч. Ему удалось уйти, но я так изуродовал его, что он вряд ли долго протянет. А ты молодец, Бонуэр. Вот уж никогда б не подумал, что кто-нибудь сможет вот так запросто, одним ударом уложить этого громилу.

— Пустяки! — заявил я, даже не стараясь, чтобы мое утверждение звучало правдоподобно. — Где мы?

— Это один из тайников на девятом уровне. Здесь полным-полно оружия. Смотри, что мы нашли! — Лоренс торжествующе повертел перед моей физиономией новехоньким излучателем. — У нас целых три штуки. Теперь нам сам черт не страшен!

— Хорошо. — Я привстал и попытался опереться спиной на стену. Лоренс с Поурсом поспешили мне на помощь. — Как со временем?

— Еще целых два часа.

— А сколько осталось в живых игроков?

— Кроме нас — трое. Снелл, азиат, ну его можно почти не считать, и этот парень, террорист.

— Ламю?

— Да, он. Но с ним, думаю, проблем не будет!

— Не знаю.

Я взял бутылку и отпил еще пару глотков. Голова слегка кружилась, но в остальном я чувствовал себя вполне сносно. Лоренс, Раузи и Поурс внимательно наблюдали за мной. Они верили, что я смогу довести их до самого верха, забывая о том, что там я буду вынужден их всех прикончить. Им не хотелось думать об этом. А мне уже пора было думать.

— Посижу еще немного, и потом тронемся в путь.

Лоренс осторожно похлопал меня по плечу:

— Не волнуйся, Бонуэр. Отдыхай, сколько влезет. Нам осталось пройти совсем немного, и теперь у нас есть оружие. — Сказав это, насильник покосился на Раузи и Поурса и прибавил: — Я могу перекинуться с тобой парой слов наедине?

— Если они не против.

— Не против! — неожиданно встряла Раузи.

Она поднялась, тряхнув копною густых волос. Поурс был вынужден последовать ее примеру, хотя и сделал это без особой охоты.

Дождавшись, когда оба они отошли в противоположный конец комнаты, Лоренс пробормотал, понизив голос до шепота:

— Бонуэр, ты не против, если мы с Раузи немного порезвимся?

— В смысле? — Я сделал вид, что не понимаю, о чем идет речь.

— Ну, красотка изъявила желание поразвлечься со мной. Тут три комнаты и есть где уединиться. Ты не возражаешь, если мы с Раузи ненадолго оставим вас?

Я с усмешкой посмотрел на Лоренса:

— Ты, верно, забыл, что эта дамочка собой представляет?

Лоренс оскалился:

— Но ведь я тоже парень не промах! В том смысле, что я не собираюсь убивать ее, я помню, что давал слово. Ну а у ней руки коротки, я буду смотреть за этой сучкой в оба. — Ноздри Лоренса раздувались, словно у завидевшего корову быка. — Она хочет меня, Бонуэр! А я не трахал баб уже пять лет!

Я прекрасно понимал Лоренса. Отговаривать его было бессмысленно. Особенно если учесть, что очень скоро ему предстояло умереть.

— Как знаешь. Мне все равно. Но смотри, без фокусов.

— Естественно! — Лоренс поднялся. — Пока, Бонуэр. Если возникнут неприятности, излучатели у тебя под боком.

Оставив меня, Лоренс подмигнул Раузи, и оба исчезли за дверью.

Я устало прикрыл глаза. В голове было пусто, тело болело. Послышался негромкий шорох. Я скосил зрачки сквозь приспущенные ресницы. Рядом со мной сидел Поурс.

— Как себя чувствуешь?

— Нормально. Спасибо, что помог мне.

— Квиты.

— Тебе сильно досталось? — поинтересовался я, скорей из вежливости.

— А, мелочи! — Поурс продемонстрировал руку, накрепко перетянутую в локте жгутом из обрывка комбинезона. Жгут побурел от свернувшейся крови.

— Ничего себе мелочи… — Я вдруг припомнил то странное чувство, которое испытал, когда готовился встретить Бааса. Чувство всепобеждающей твари, хлещущей себя хвостом в предвкушении схватки. — А знаешь, ведь я должен поблагодарить тебя еще кое за что.

— За что?

— За крысиного волка. В тот миг я вообразил себя волком, и это спасло мне жизнь.

— Я же говорил, что в тебе есть что-то от крысиного волка.

Я усмехнулся. Странно, но голова уже не болела. Я ощущал приятную легкость, будто в мои жилы влили пинту светлого хмеля.

— Кстати, я поначалу оскорбился было на эти слова.

— И правильно сделал. На этот раз я удивился:

— Почему?

— Крысиный волк — страшное существо!

— Но в нашем случае это хорошо.

— Для тебя, да. Ты непременно победишь. Я внезапно ощутил легкое чувство досады. Поурс говорил слишком уверенно. Между тем он многого не знал. Слишком многого.

— Послушай, умник! А ты уверен, что я действительно похож на ту тварь, с которой ты меня сравниваешь? А если я скажу тебе, что никого не убивал до сегодняшнего дня?

Поурс посмотрел на меня с любопытством:

— Это ничего не меняет. Ты крысиный волк по своей сути. Ты рожден, чтобы убивать, и не имеет значения, когда ты начал.

— Значит, по-твоему, теперь я буду убивать?

— Убивать и только убивать! — отрезал-подтвердил Поурс. — Кстати, до сих пор не понимаю, почему ты не убил меня.

— Я и сам не знаю, — признался я. — Наверно, мне захотелось дослушать твою историю. А все, что ты говоришь, чушь! Я нормальный человек. Я выйду отсюда, если, конечно, мне повезет, и буду жить, как все, — радоваться солнцу, реке, весеннему лесу. Заведу семью, детей. Я очень люблю детей, совсем маленьких, лет пяти-шести. Они такие забавные!

Поурс покачал головой:

— Ничего этого не будет.

— Но почему?! — Я почувствовал, что готов взорваться. — Что ты пристал ко мне со своим крысиным волком?! Да нет никакого крысиного волка! Все это твои выдумки. Ты говорил, его можно вырастить. Так почему же люди не выращивают их, если это такое хорошее средство против крыс? Почему они предпочитают отраву и ловушки? Почему?

— А потому, — взгляд Поурса был строг, — что еще никто не нашел способа остановить очутившегося на свободе крысиного волка.

Мы оба замолчали. Я ощущал неловкость, словно проник в великую тайну. Отныне я знал то, чего не знал никто. Никто, кроме Поурса, но это было все равно, что никто.

Крысиный волк! Я усмехнулся. Ты должен быть бесконечно злобен и кродожаден. Я не ощущал в себе злобы. Я не жаждал крови. Я обладал кое-какой силой, но это еще не означало, что я собирался посвятить ее разрушению.

— Что-то их долго нет.

Смысл сказанного Поурсом не сразу дошел до меня.

— Что?

— Наших друзей долго нет.

Мы переглянулись. Похоже, Поурс думал примерно о том же, о чем и я. Лоренс и Раузи стоили друг друга, и их действительно долго не было. Следовало проверить, в чем дело.

— Оставайся здесь и следи за дверью, — велел я Поурсу. — Пойду посмотрю, что они там делают. Если вместо меня выйдет кто-то из них, немедленно стреляй. — Я протянул Поурсу один из лежавших рядом со мной излучателей. — Тебе понятно?

— Да, — прошептал Поурс побелевшими губами.

Тогда я поднялся. Голова уже не кружилась, тело было послушно. Я ощущал себя сильным и уверенным. Я даже не стал брать с собой излучатель или нож. Ведь Раузи и Лоренс ушли безоружными. Я просто отворил дверь и вошел внутрь. И в этот миг навстречу мне через другую дверь вышла Раузи, выглядевшая самым жалким образом — волосы растрепаны, комбинезон порван и залит подозрительно темными пятнами.

— Где Лоренс? — бросил я, пристально рассматривая Раузи.

— Бонуэр!

Девушка всхлипнула и закусила губу. Глаза ее были полны слез. У меня засосало под ложечкой от нехорошего предчувствия.

— Что случилось?

— Бонуэр! — повторила девушка, приближаясь. Потом она прижалась ко мне всем телом и бурно разрыдалась. Я как мог успокаивал ее, гладя ладонью по волосам. От упругого тела Раузи исходили токи, подобные тем, что испускала рыжеволосая Ханна Оуген.

— Бонуэр! — в третий раз выдавила Раузи.

— Говори толком, что случилось! — велел я, пытаясь освободиться из ее объятий.

— Бонуэр, он хотел убить меня!

— Где он?

Я попытался вырваться, но Раузи висела на мне, словно дикая кошка.

— Я убила его! — выпалила она и внезапно ткнулась губами в мой подбородок. Тонкая рука бесстыже залезла ко мне в пах. — Бонуэр, я люблю тебя! Я всегда любила только тебя! С той самой минуты, когда впервые увидела, ты возбуждаешь во мне желание!

Я смотрел в залитые слезами глаза и ловил в них неясное чувство. Вожделение ли, страх, мольбу. Я не мог понять точно что. Но это были глаза женщины, к любви не способной. Такие любят лишь делать больно — или себе, или другим. И еще, я отчетливо видел в них блеск ножа. Я его вовремя заметил. Промедли я хоть долю мгновения, и эта доля стоила бы мне жизни. Но я успел перехватить кисть Раузи и вывернул ее, когда смертельное лезвие было не далее чем в дюйме от моего паха. Завизжав, Раузи впилась зубами в мою щеку. От неожиданности я сильно дернул рукой, и нож, по-прежнему остававшийся в кулаке Раузи, мягко вошел ей точно под левую грудь. Девушка всхлипнула и, расцепив зубы, ватно опустилась на пол.

Прижав к разодранной щеке ладонь, я бросился в дальнюю комнату, откуда появилась Раузи. Лерни Лоренс лежал у забитого нефелитовым щитом окна. Глаза Лерни были вытаращены, наполовину высунутый изо рта язык прикушен, ноги и живот — залиты кровью. Все же ему не стоило связываться с этой сукой!

Я не стал прощаться с Лоренсом. У меня не было на это ни времени, ни желания, да и не заслуживал он, по правде сказать, поминальных речей. Прикрыв дверь, я вернулся к Поурсу, с тревогой поджидавшему меня.

Увидев следы зубов, оставленные красоткой на моей физиономии, Поурс вытаращил глаза.

— Мертвы. Оба! — коротко бросил я в ответ на его безмолвный вопрос. — Она прикончила Лоренса и пыталась убить меня. Тогда я убил ее.

И, вторя моим словам, радостно откликнулся живой голосок Версуса:

— Две новые жертвы! Мисс Раузи прикончила развратника Лоренса и тут же была зверски убита непревзойденным Дипом Бонуэром! Поаплодируем же господину Бонуэру! Насколько можно понимать, следующий на очереди — господин Поурс!

Рука Поурса взметнулась вверх, направив на меня ствол излучателя.

— Не глупи! — прикрикнул я, ощущая холодное дыхание смерти.

Поурс взирал на меня с ужасом.

— Стой на месте, Бонуэр!

— Не глупи! — жестко повторил я, обретая было ускользнувшую уверенность и одновременно прикидывая, смогу ли я прыгнуть Поурсу в ноги. — Я не собираюсь убивать тебя, даю слово. Если б я хотел, я давно бы прикончил тебя. Подонок Версус стравливает нас. Поодиночке нам не добраться до шлюза.

Мои слова возымели должное воздействие. Поурс опустил излучатель, а потом и вовсе разжал пальцы, со стуком выронив его на пол.

— Мне стыдно! — выдавил он. — Я превращаюсь в зверя!

Я со смешком заметил на это:

— Лучше быть зверем, чем покойником. Подобрав лежавшие на полу излучатели, я сунул два из них за пояс, а последний взял на изготовку. Поурс был склонен к непредсказуемым действиям, и потому я ограничился тем, что дал ему палку Лоренса и один из ножей.

— Пойдем. Нам надо торопиться.

Поурс тупо посмотрел на меня, явно не понимая, о чем я говорю.

— Вперед! — приказал я.

Поурс покорно поплелся к двери…

Однако уйти нам не удалось.

Едва мы очутились в сумрачном коридорчике, прозвучал негромкий выстрел, и Поурс рухнул навзничь. Из расколотой головы брызнули мозги. Я тут же отпрыгнул в сторону и, прижавшись к стене, направил оружие на стрелявшего. Это был Ламю.

— А ну-ка, брось излучатель, — негромко велел мне террорист.

Я помотал головой и нажал на курок. Однако ожидаемого импульса не последовало.

— Ба-бах! — со смешком прокомментировал Ламю.

Швырнув неисправный излучатель в террориста, я выдернул из-за пояса второй, потом третий. Результат был тот же, а точнее — полное отсутствие оного.

— Они разряжены, Бонуэр.

Я ощутил усталость и опустил руку.

— Тогда стреляй. Чего ты ждешь?

— Ты спешишь умереть? — осведомился Ламю.

— Совсем наоборот.

— Вот и хорошо. Нам есть о чем поговорить.

Ламю давал мне шанс, следовало воспользоваться им. Я изобразил усмешку:

— Интересно — о чем?

— А хотя бы о том, кто ты есть на самом деле, Дип Бонуэр.

Признаться, этот вопрос занимал и меня.

То, что Ламю переиграл нас, не было случайностью или простым невезением. Он тщательно спланировал операцию. Достигнув тайника на десятом уровне первым, Ламю как следует вооружился, после чего привел в негодность остальные излучатели, причем сделал это таким образом, чтобы ничего нельзя было заподозрить. После этого ему оставалось только ждать. Террорист оказался неплохим психологом.

— Я все просчитал, Бонуэр. Никто не минует этого тайника. Психология человека проста, можно сказать — примитивна. Его не прельстишь малым, и в то же время он боится большого. Человека всегда влечет нечто среднее. Это как раз и есть среднее. И потому, можешь не сомневаться, все как один придут сюда. А мне останется лишь нажимать на курок.

Разглагольствуя подобным образом, террорист привел меня в свое убежище, расположенное так, что из него великолепно просматривался коридор, ведущий к тайнику, в то время как обнаружить самого наблюдателя было практически невозможно. Ламю недурно устроился здесь. У него были и вода, и энергетические таблетки, и, конечно, целый арсенал.

— Присаживайся, — предложил он, указывая мне на место у стены. Я послушно сел.

Ламю устроился поодаль с таким расчетом, чтобы видеть коридор и чтобы я никоим образом не мог дотянуться до него. Распечатав бутыль с водой, он отпил несколько глотков и перебросил ее мне, после чего с видимым удовольствием вытянул ноги.

— Болят, — пожаловался террорист, наблюдая за тем, как я пью. — А у тебя?

— Тоже, — признался я.

Ламю кивнул, словно давая понять, что ожидал именно такого ответа.

— Чертовы лестницы! — И тут же без всякого перехода: — Не пойму, как тебе удалось голыми руками справиться с Баасом!

— У меня был нож.

— Знаю. Версус объявил об этом. Но все равно — как?

Я пожал плечами. Признаться, я не задумывался над этим. Я должен был убить, и я убил. «Должен» определило все.

— Интересно, — пробормотал Ламю. — Чтобы прикончить такого громилу, нужно многое уметь. А что ты умеешь, Дип Бонуэр?

Я не нашел ничего лучшего, как вновь пожать плечами. Ламю задумчиво погладил рукоять излучателя. Тонкие черты его лица были почти одухотворены.

— На твоей совести два взрыва. Так?

— Да, — подтвердил я, не понимая, куда он клонит.

— Супермаркет в Ульдервилле и космолайнер с Белонны?

— Да.

Ламю усмехнулся:

— Врешь! Ты все врешь, Бонуэр! Но почему? Действительно — почему?

— Почему ты так решил?

— А потому, что оба этих взрыва устроил другой человек.

Я заставил себя выдавить смешок. Подозреваю, что в этот миг глаза мои воровато забегали.

— Кто же?

— Я!

Сказать по правде, я ожидал чего угодно, но только не такого признания. Во рту стало сухо, спина, напротив, покрылась тонкими бисеринками пота.

— Это сделал я, — повторил Ламю, — профессиональный террорист. Это моя специальность — убивать людей.

Я кашлянул, проталкивая внутрь комок.

— Ты не боишься признаться в этом?

— Нет. Кроме тебя никто об этом не узнает. Я вывел из строя сферокамеру в этой комнате.

— А электронные карты? Через них тоже можно подслушать.

— Звук идет через камеры. Через карту можно связаться лишь по желанию игрока. Я это проверил. Кроме того, мне нечего опасаться, даже если меня подслушают. Победитель получает амнистию за все, в том числе и за недоказанные преступления.

— Ты все продумал! — процедил я. — И с камерой, и с тайником!

— Я обязан все продумывать, — спокойно ответил Ламю. — В противном случае я проиграю.

— Но ты все равно угодил в тюрьму, — не без злорадства заметил я.

Брови террориста дернулись вверх, выражая полное безразличие.

— Случайность. Они искали другого, а вышли на меня. Я имел глупость запаниковать и оказал сопротивление. Я прикончил пятерых стражей, прежде чем у меня кончился боезапас. Потом мне намекнули, что я должен признать хотя бы один взрыв, иначе меня пристукнут при попытке к бегству. Я предпочел тюрьму смерти.

— Зачем ты это делаешь? — неожиданно для самого себя спросил я.

— Убиваю?

— Да.

— Глупый вопрос. — Пальцы Ламю продолжали нежно ласкать рукоять излучателя. — Я убиваю для того, чтобы они жили. В противном случае жизнь была бы слишком пресной.

Перед моими глазами предстало лицо Стеллы. Небольшой изящный носик, влажные губки, голубые глаза.

— Ты позерствуешь, — сказал я, сглотнув горький комок.

Ламю посмотрел на меня с превосходством, почти с брезгливостью:

— Ничуть. Терроризм во все времена был прежде всего следствием скуки и лишь во вторую очередь вытяжкой из неких идей. Когда человеку скучно, что он делает? Пытается себя расшевелить, чем-то занять. А когда это ему не удается? Придумывает еще что-то. Ну а последнее звено в цепи поисков развлечения добровольная смерть. Так сказать, апофеоз. Терроризм есть самоубийство, сотворенное скукой. Но террористы привносят в этот процесс элемент иной игры. Они играют не только собственной жизнью, но и жизнями других. Весьма занятная игра, скажу тебе. Занятно само по себе. Развлекает и не дает расслабиться. Порой мы выдумываем для себя идею, но она не является определяющей. Террор есть жизненное кредо. Террористу все равно, за что убивать, цель не имеет значения. Ему нужно убивать. Ты можешь это понять, Бонуэр? — Похоже, Ламю давненько не откровенничал и рассчитывал найти во мне заинтересованного слушателя. Поэтому, встретив в ответ равнодушное молчание, он заволновался: — Тебе неинтересно?

— Нет! — отрезал я.

— Почему?

— Ты убил мою жену и дочь.

Террорист пожал плечами:

— Так получилось. Кто-то должен был умереть. Они летели на космолайнере? Я подтвердил его предположение кивком. Глаза Ламю затуманились, я бы осмелился сказать, восторженно затуманились. Он погружался в приятные ему воспоминания. Я испытал безотчетный ужас перед этим человеком, получавшим удовольствие от истребления себе подобных. — Я использовал микромолекулярную бомбу, ее невозможно обнаружить. Твоим родным не повезло.

— Мне тоже.

— Да… — оживился Ламю. — Я так и не узнал, каким образом это дело списали на тебя.

— В последнее время мы с женой были в натянутых отношениях. Потому комиссия, расследовавшая взрыв, решила, что у меня были достаточно веские основания убить ее.

— Болваны! Повод слишком очевиден. Ни один нормальный человек не станет действовать подобным образом!

— Не все так просто, как тебе кажется. — Я говорил настолько спокойно, что сам удивлялся собственному спокойствию. — Если учесть, что она была богата и единственным наследником был я…

— Это несколько меняет дело, но…

— Ты не дослушал! — перебил я. — И третье. В прошлом я имел дело с микромолекулярными соединениями. Так что теоретически собрать подобную бомбу для меня не составляло ни малейшего труда.

Ламю кивнул, изобразив понимание:

— Треугольник замкнулся. Они заставили тебя сознаться.

— Да. Это оказалось не столь сложно. Я был потрясен смертью жены и дочери. Не думаю, что я был убедителен, опровергая обвинение. А потом на меня повесили взрыв супермаркета.

— Все правильно! Совет недоволен, когда преступления остаются нераскрытыми. Ему нужен стопроцентный результат. Выходит, ты некоторым образом пострадал из-за меня.

— Угадал! — Я ощутил, как в груди растет комок злобы. — Из-за тебя, сволочь, я отсидел в тюрьме десять лет! Из-за тебя я лишился семьи!

Ламю прищурил глаза. Его рука в очередной раз ласково скользнула по стволу лежащего на коленях излучателя.

— Не горячись. Я же не знал, что все так получится.

— А если б знал? Неужели что-то изменилось бы? Что для тебя жизнь какого-то Дипа Бонуэра?! — с отчаянием выкрикнул я.

— Ты опять прав, — согласился террорист. — Ровным счетом ничего. Ни одна жизнь ничего не стоит. Человеческая жизнь вообще не имеет значения. Значение имеет лишь игра, не та, которую затеял толстяк Версус, а какую веду я. Террор стоит надо всем!

Я брезгливо поморщился:

— Ты паяц, Ламю! Нелепый шут, претендующий на корону.

Внешне Ламю остался спокойным, но от меня не ускользнуло нервное движение пальцев, стиснувших рукоять излучателя. Я основательно задел его самолюбие.

— Поосторожнее, Бонуэр! Не следует бросаться словами. Эта штука может и выстрелить.

— Ну и что? Быть может, я тоже веду свою игру?

— Какую, позволь узнать?

— Интересная игра. Очень интересная. Игра в крысиного волка!

Ламю презрительно махнул рукой, словно отметая мои слова.

— А, бредни Поурса! Он и тебе плел свои басни? Он рассказывал их всем и каждому, непременно уверяя каждого, что тому суждено стать крысиным волком. Безобидный шизофреник, помешавшийся на своих опытах.

Слова Ламю подействовали на меня угнетающе. Должен признаться, я уже привык отождествлять себя с крысиным волком, и это в немалой степени поддерживало меня.

А Ламю был готов всласть посмеяться над своим пленником:

— Ты и впрямь вообразил себя крысиным волком?!

Я ничего не ответил. Террорист достал энергетическую таблетку и, проглотив, запил ее водой.

— Возможно, это и помогло тебе совладать с Баасом. Что ты ощущал в тот миг?

— Ничего, — попытался я уйти от ответа.

Ламю уловил фальшь в моем голосе:

— Ты ощущал себя хищником, вышедшим на охоту. Ты ощущал, как руки твои наливаются огненной силой. А в голове была неестественная ясность. Совершенная ясность — пустота, в центре которой была одна-единственная мысль — как прикончить врага. Ведь так?

— Возможно. И еще я бил себя хвостом по бокам.

— Животное ощущение! — Ламю рассмеялся, остро блеснув зубами. — Ты неплохо вжился в роль. Но со мной этот номер не пройдет. Я обломаю кого угодно, будь то хоть крыса, хоть волк.

Террорист вытащил из кармашка карту и задумчиво посмотрел на нее.

— Странно, — пробормотал он себе под нос. — Что-то никто не идет. Эй, Версус!

— Да, мой друг, — негромко долетел голосок представителя Корпорации Иллюзий.

— Кто-то еще остался в живых?

Версус хихикнул. Я представил, как трясутся его жирные потливые щеки.

— Да.

— Сколько их?

— Двое.

— И чем они сейчас занимаются?

— Ищут место, где спрятана жизнь. И один, похоже, близок к тому, чтоб найти его. А вот ты явно переоценил себя, мой друг!

Голосок умолк. Физиономия Ламю помрачнела.

— Проклятье! — пробормотал он. — Неужели меня опередили?

— Я же говорил тебе, что ты — самовлюбленный паяц! — с усмешкой заметил я.

В тот же миг стену над моей головой обжег импульс.

В глазах Ламю металось бешенство.

— Никогда не повторяй этих слов, Бонуэр! По крайней мере, если хочешь жить!

Я остался спокоен. Оказывается, Ламю, был не столь уж выдержан, как ему хотелось казаться. Это была его слабость, и ею можно было попытаться воспользоваться.

— Желание не всегда тождественно реальности.

— Это верно. Но пока ты будешь жить, — отрешенно бросил Ламю. — Ты мне нужен.

— И как долго будет продолжаться наш симбиоз?

— Минут восемьдесят. Если, конечно, ты будешь вести себя благоразумно. Поднимайся.

Я хотел сказать шутовское «спасибо», но вместо этого спросил:

— Куда мы?

— Естественно наверх. — Ламю выглядел озабоченным. — Боюсь, кто-то опередил меня.

Тут мне очень захотелось помянуть про паяца, но я благоразумно промолчал. Любая бравада должна иметь границы, иначе она плохо кончается.

Поднявшись, Ламю движением излучателя приказал мне сделать то же самое.

— Ступай вперед.

— А ты не поделишься со мной одной из этих штучек?

Я указал взглядом на излучатели, один из которых Ламю держал в руке, а второй был засунут за пояс. Кроме того, у террориста был нож.

— Нет, обойдешься. — Взгляд Ламю посуровел. — Ты слишком много себе позволяешь, Бонуэр. Я допустил ошибку, позволив тебе вызвать у меня симпатию. Террорист не должен позволять жертве близко сойтись с собой. А я позволил.

— Если хочешь…

— Заткнись! — приказал Ламю и для пущей убедительности очертил дымящийся полукруг у моих ног. — Заткнись и ступай вперед!

Я так и сделал — как сами понимаете, иного выбора у меня не было.

Ламю непрерывно подгонял меня, потому продвигались мы быстро. Очень скоро мы вышли на десятый уровень. Здесь Ламю после некоторых колебаний избрал путь, по которому двигаться дальше. Он был собран, насторожен и почти не разговаривал со мной. Я, в свою очередь, также не лез с разговорами. Я молча шагал, прикидывая, как бы половчей выбраться из этой малоприятной для меня ситуации. Умирать, особенно после того, что я пережил, не хотелось. Да, это было более чем обидно, если учесть, что до цели оставалось совсем немного. Свобода и жизнь были в двух шагах. Однако Ламю был начеку и не давал мне сделать эти два шага. Он следил за мной не менее ревностно, чем это делали хранители, конвоировавшие заключенного Н-214. Когда я остановился, будто бы желая поправить сбившуюся штанину, он замер, готовый в случае чего прострелить мне голову. Ламю, следовало отдать ему должное, действовал, как истинный профессионал. Но он ошибался, считая меня дилетантом, присвоившим чужую славу. Я уже не был безобидной овечкой, я научился скалить клыки.

Так ни на кого и не наткнувшись, мы вышли на одиннадцатый уровень. Время разменяло последний час, отведенный на игру. Версус безмолвствовал, будто утомившись. Наши ноги продолжали отмерять шаги по бесконечности комнаток и коридоров.

— Стой! — негромко велел Ламю. Я остановился. — Встань лицом к стене!

Неужели? Нет, террорист не стал бы так изощряться, чтобы убить меня. Он просто выстрелил бы мне в затылок. Повернувшись, я прижался лицом к стене. Ламю неслышными шагами прокрался мимо и исчез за выступом стены. Спустя мгновение он вернулся.

— Слушай меня внимательно, Бонуэр.

— Я весь внимание, — сообщил я, сдувая дыханием пыль со стены.

— Да повернись ты! — В голосе Ламю звучало раздражение. Я обернулся к террористу. — Там, — Ламю кивнул в ту сторону, откуда только что вернулся, лестница, ведущая на последний уровень. Если предположить, что кто-то намерен подставить нам ножку, он прячется именно там. Лучшего места не найти. Сейчас я дам тебе нож, и ты пойдешь наверх. Учти, я буду идти следом, так что без глупостей!

— Никуда я не пойду! — Заныл правый бок, ушибленный при столкновении с Баасом. — Не испытываю ни малейшего желания, чтобы мне оторвали голову.

Ламю сухо рассмеялся:

— Если ты сделаешь, что я тебе велю, у тебя есть шанс. Пусть крохотный, но шанс. Ты сможешь выжить в том случае, если что-то случится со мной. По крайней мере ты проживешь еще, — террорист посмотрел на карту, — пятьдесят одну минуту. Целых три тысячи, секунд! Вдумайся, как это много. Три тысячи секунд ты будешь отравлять дыханием этот воздух. Если же ты откажешься, я пристрелю тебя прямо сейчас. Выбирай!

— Ты не хочешь сосчитать до трех?

Ламю холодно отнесся к моему предложению:

— Нет. Обычно я считаю до одного.

— Да, — сказал я.

Тройка с тремя нолями устраивала меня куда больше, чем просто ноль. Первое было длиннее.

— Тогда шагай.

Отступив на пару шагов, террорист бросил мне нож, и я с неожиданной для себя ловкостью поймал его. Потом Ламю повел излучателем — аргумент слишком весомый, чтобы не внять ему. Кивнув, я медленно двинулся вперед. Не скажу, что мне было страшно, но чувство было весьма неприятное. Нечто подобное испытывал еще ребенком, когда заплывал на середину речушки, а большие мальчишки швыряли в меня камни. Чувство обреченности и отсутствия выбора. Когда остается лишь плыть по течению, изо всех сил работая руками в расчете на то, что преследователи рано или поздно отстанут.

Я медленно миновал площадку перед лестницей и шагнул на первую ступеньку. Нога прикоснулась к ней мягко, почти ласково. Третью я переступил, шагнув сразу на четвертую, и поднял глаза. Надо мной нависала лестничная площадка. Если кто-то и засел на ней, пока он меня не видел. Переложив нож в левую руку, я вытер вспотевшую ладонь правой о штанину. Еще шаг. Лестница была новенькая, без единой царапины. Хотелось бы, чтобы она была чуть-чуть пошире, ну хотя бы как перед Дворцом Содружества. Четыреста пятьдесят шагов в ширину. На такой лестнице есть где увернуться. В моей же вряд ли было больше десяти футов. Не шире луча прожектора, в котором по ночной степи бежит заяц. Огненная паутина, из которой не вырваться. И почему у зайца недостает ума прыгнуть в темноту? А может быть, ему просто недостает смелости? Мои ноги сделали еще пару шагов. Я миновал уже треть лестничного пролета. Еще немного, и я окажусь на площадке, где меня и пристрелят. Если только…

Я резко вскинул голову, как раз в тот миг, когда чья-то рука швырнула вниз некий предмет. Я отчетливо видел его — черный шарик, крохотный, а потом стремительно увеличивающийся в размерах. Словно планета, падающая на голову. Оглушенный собственным криком, я спружинил ногами и бросил себя вниз. Я еще летел, когда позади грохнул взрыв, и меня толкнуло горячей и упругой волной, на смену которой через мгновение пришел жесткий и холодный камень пола.

— Сволочь! — пробормотал Ламю. — Он забрался выше меня и завладел гранатами!

Я усмехнулся…

Когда я шлепнулся с лестницы, Ламю — надо отдать ему должное — тут же пришел на помощь и, рискуя собственной шкурой, оттащил меня обратно в коридорчик. Теперь мы сидели рядом, прижавшись к стене, и прислушивались к гулко бухающим звукам. Тот, кто засел на лестнице, развлекался, время от времени кидая вниз гранаты.

— Плазменные! — определил по звуку Ламю. — Хорошо, что не бризантные, иначе от тебя осталось бы крошево.

— Хорошо, — машинально согласился я.

Террорист покосился на меня и усмехнулся:

— Судя по тому, с какой щедростью он их разбрасывает, у него порядочный запас этих игрушек.

— Похоже, — вновь согласился я, прислушиваясь к жалобам избитого тела. А перепало мне немало, хотя серьезных ран и не было. Но синяков и ссадин прибавилось. Кроме того, я здорово разбил левый локоть и зашиб бедро.

— У нас всего сорок пять минут, — сказал, посмотрев на карту, Ламю.

Я промолчал. Волноваться прежде всего надлежало террористу. Я был вспомогательной фигурой. И вообще, больше всего на свете мне хотелось как следует отлежаться. Ламю же по вполне объяснимым причинам изнывал от бездействия.

— У тебя есть какие-нибудь соображения?

— Никаких, — вполне искренне признался я.

— Да, плохо дело. По лестнице нам не прорваться.

Я был полностью согласен с ним. Хотя плазменные гранаты не дают осколков, но поджаривают они не хуже, чем одноименная дуга.

— А может быть, все-таки попробуем? Я прикрою тебя.

Погладив ноющее колено, я сообщил:

— У меня есть вариант получше — я прикрою тебя.

— В тебе проснулось чувство юмора? — с плохо скрываемой яростью осведомился Ламю.

— Возможно, но туда я больше не полезу. Куда проще пристрелить меня здесь.

— Это действительно просто, — согласился Ламю. Я покосился на излучатель, лежавший у него на коленях. Можно было бы попытаться завладеть оружием. Возможно, мне это удалось бы. Но я мало что выигрывал. Вдвоем мы с Ламю имели хотя бы гипотетические шансы одолеть гранатометчика. Оставшийся один эти шансы утрачивал наверняка. Потому-то я и не пытался вступить в борьбу за излучатель.

— У меня есть план! — сказал Ламю.

Я не проявил большой радости, но все же спросил:

— Какой?

За стеной бухнул еще один взрыв. По коридору дохнуло горячей волной. Мы не сговариваясь уткнули лица в колени.

— Где-то здесь, — пробормотал Ламю, поднимая голову, — должны быть вентиляционные шахты. Они непременно есть в любом большом здании.

— Да, — подумав, согласился я.

— Шахты связывают между собой уровни. — Ламю рывком поднялся. — Мы должны попытаться найти их.

Я кивнул, но не испытывал ни малейшего желания подняться. Ламю уловил мое настроение.

— Вставай! — велел он.

— Может быть, я подожду тебя здесь?

— Нет, мне понадобится твоя помощь. Накрепко стиснув зубы, я встал сначала на четвереньки, потом в полный рост.

— Ну, куда теперь? Грохнул еще один взрыв.

— Думаю, сюда. — Террорист увлек меня по коридору. Он имел некоторое представление об устройстве зданий, и вскоре мы действительно вышли к серебристой, прямоугольного сечения трубе, подобной той, за какой я прятался, когда убегал от Бааса. Труба вылезала из пола и, змеясь, убегала вверх.

— Отлично! Внутри наверняка есть скобы. Сейчас мы все устроим. Отойди-ка!

Не дожидаясь, пока я исполню приказ, Ламю поднял излучатель и направил его на трубу. Зеленый луч с треском впился в металл. Через несколько мгновений в блестящей поверхности появилась небольшая дырочка. Тогда Ламю повел излучатель чуть влево. Он продолжал свою работу до тех пор, пока не очертил неправильной формы окружность, по размерам вполне достаточную, чтоб в нее мог пролезть человек. После этого террорист ударом ноги вбил металлическую заплату внутрь. Пахнуло затхлостью. Засунув руку в трубу, Ламю принялся шарить там. На лице его расцвела торжествующая ухмылка.

— Ну вот, скобы на месте. Теперь твоя очередь, Бонуэр. Сейчас ты по трубе поднимешься наверх и прикончишь этого парня.

Его предложение не вызвало у меня восторга.

— Я не полезу.

— Еще как полезешь! — процедил Ламю. — В противном случае я буду отрезать от тебя по маленькому кусочку. Это долго и очень больно, Бонуэр. Поверь на слово. Я знавал людей, которые испытали подобное.

— Но как я смогу выбраться из трубы?

— Так же, как в нее и попадешь. Я дам тебе излучатель, и ты прорежешь точно такую же дыру. Решайся, но быстрее, времени у нас в обрез!

Террорист грозно взирал на меня, поигрывая смертоносным оружием.

— Хорошо, согласен.

Что, простите, мне еще оставалось делать?

Ламю воспринял мое согласие как должное.

— Вот и отлично! Мне нравится, что ты ведешь себя разумно. — Террорист поставил излучатель на предохранитель и, аккуратно подав его мне, тут же извлек второй. — Сунь его за пояс. — Я медлил, и Ламю прибавил, играя желваками: Будет обидно, если у тебя возникнут глупые желания. А теперь слушай. В твоем распоряжении минут двадцать. За это время ты должен добраться до нашего противника и прикончить его. Я постараюсь отвлечь его внимание. Ты все понял?

— Да.

— Тогда ступай.

Делать было нечего. Шагнув к трубе, я нерешительно сунул голову в отверстие. В ноздри ударил щекотливый запах металлической гари, сухости и тлена.

— Давай! — подстегнул Ламю.

— Иди к черту, умник!

Пошарив рукой по стене, я нащупал скобу. Я чуть подтянулся, достал до второй и медленно втащил тело в трубу. В тот же миг под моими ногами блеснул импульс.

— Ты что, сдурел?! — взвыл я. Труба ответила гулким эхом.

— А что, по-моему, очень неплохая идея, Бонуэр! — глухо хохотнул невидимый мне Ламю. — Пожалуй, время от времени я буду постреливать, целясь все выше. Полагаю, это заставит тебя двигаться побыстрее.

— Скотина! — пробормотал я.

Теперь, когда у меня был излучатель, можно было попробовать сквитаться с этим пижоном, но вряд ли мне удалось бы поразить его вслепую. Зато расплата последовала бы немедленно.

Я нащупал еще одну скобу и крепко ухватился за нее. Теперь и ноги, и руки имели опору, я почувствовал себя уверенней и сделал первый шаг. Ламю больше не стрелял. Очевидно, он понял, что я исполняю его приказ, и успокоился. А я начал карабкаться вверх.

Поначалу очень много неудобств доставляла темнота. Спустя какое-то время мои глаза освоились, и я, хоть и не без труда, но различал тускло светящиеся в пыльном полумраке скобы. Однако все это было возможно лишь до тех пор, пока до меня достигал свет из отверстия, проделанного Ламю. Как только оно осталось далеко внизу, темнота плотно обхватила меня. Она была неприятна сама по себе, порождая чувство неуверенности, знакомое каждому, кто ходил по густому безлунному лесу. Вдобавок к этому прибавлялось ощущение замкнутого пространства, именуемое клаустрофобией, что не совсем верно. Клаустрофобия может охватывать и в огромном помещении, ее вызывает наличие стен. Чувство, давившее на меня, было порождением бездны, таящейся под ногами. Я имел все основания предположить, что вентиляционная шахта соединяет двенадцать уровней, а значит, под ногами у меня была пустота, протяженность в двести футов. При падении с такой высоты человек превращается в отбивную. От одной мысли об этом я начинал испытывать неприязнь к жареному мясу.

Впрочем, я уже вполне освоился. Руки действовали, словно хорошо отлаженные автоматы, ноги прыгали на очередную скобу, как заведенные. Излучатель больно жал бедро, и, подумав, я сунул его за пазуху. Так-то надежнее, не хватало еще обронить его где-нибудь по дороге.

Оп! Правая рука, должная схватить очередную скобу, поймала пустоту. Сбиваясь с ритма, соскочили ноги. Вопя от ужаса, я висел в черной пустоте, вцепившись в скобу одной левой рукой, недостаточно сильной, чтоб удержать тяжесть тела.

— Спокойно! — приказал я самому себе. Легко сказать — спокойно! Обливаясь холодным, моментально выступившим потом, я поймал злосчастную скобу второй рукой. Потом нашли опору ноги. Все обошлось. Но в чем же все-таки дело? Я принялся шарить по пыльной поверхности ладонью. Вертикальная стена обрывалась, перерастая в горизонталь, а это означало, что я достиг двенадцатого уровня. Что есть сил, до хруста в пальцах, цепляясь за скобу, я вылез из вертикального ствола и распластался всем телом. Самая трудная часть пути была позади, и я позволил себе отдышаться.

Я лежал и прислушивался к окружавшим меня звукам, точнее, к полному отсутствию их. Тишина была почти абсолютной, если не считать гулких ударов сердца и сопения, вырывающегося из моей глотки. И очень пыльной. В носу засвербило, однако чихнуть я не решился. Металл здорово резонирует звук, и могло случиться так, что мой чих дойдет до неведомого гранатометчика. А мне вовсе не хотелось быть заживо поджаренным.

Не без труда подавив опасное желание, я пополз вперед. Особо усердствовать не следовало. Нужно было лишь подобрать подходящее место и выбраться из металлической кишки.

Достаточно. Полуприсев, точнее, скрючившись, насколько позволяла высота трубы, я извлек из-за пазухи излучатель, снял его с предохранителя, наставил перед собой и нажал на курок. Вырвавшийся из рубчатого ствола ослепляющий луч с треском вонзился в металл. Щедро полетели искры. Большая часть их убегала вперед, растворяясь в полумраке красивыми малиновыми, медленно гаснущими светлячками, меньшая отпрыгивала в мою сторону, причиняя массу неудобств.

Для начала я пробил небольшую дыру, достаточную, чтоб осмотреться. Поплевав на жарко светящиеся края, я осторожно приблизил к отверстию глаз. Подо мной, футах в десяти, виднелся привычно-серый пол. Высота была не самой идеальной для приземления, но могло быть и хуже, а значит, выбирать не приходилось. Отодвинувшись, насколько было возможно, от проделанной дыры, я вновь нажал на курок. Луч, рассыпая искры, медленно рассекал металл неровной малиновой дугой. Искры жгли руки, но я, стиснув зубы, терпел.

Терпел, терпел… Дуга уже достигла двух третей окружности, когда излучатель вдруг поперхнулся, выплюнув последний неровный сгусток энергии. Из моей глотки вырвался стон отчаяния. Я даже не подумал об этом! Проклятый Ламю израсходовал слишком много энергии, и вот теперь мне ее не хватило! И крысиный волк в мгновение ока превратился в крысу, запертую в крысоловке. Путаясь в складках комбинезона, я извлек карту и поднес ее к сочащемуся из щели свету. На табло бегали цифры. Крайними, покуда неподвижными, были единица и восьмерка. Но вот восьмерка дернулась, уступая место предшественнице по ряду. Семнадцать минут. А потом все будет кончено.

Таиться больше не имело смысла. Яростно заорав, я что есть сил ударил кулаками в металлический лоскут, ни на что, собственно, не надеясь. Однако, к моему удивлению, тот чуть подался вниз. Металл был мягким. Это открытие окрылило меня, и я принялся колотить по стенке трубы. Сначала я бил излучателем, разломав его, — кулаками, отбив кулаки, принялся колошматить по металлической заслонке ногами. Она поддавалась — медленно, очень медленно, но поддавалась. Сначала на полдюйма, потом на дюйм, дюйм с четвертью… Щель открывала свой зев с ленивым нежеланием кита, проглотившего Иону. Я утроил усилия. С хрипом выплевывая пыльный воздух, я колотил по металлу с остервенением кузнеца, пытающегося расплющить остывшую металлическую болванку. Эх, если бы в моем излучателе был хоть крохотный запас энергии! Совсем немного, чтоб подрезать край!

Я отбил ноги и вновь перешел на кулаки. Может быть, достаточно? Нет, голова еще не пролезала. Времени оставалось всего двенадцать минут. У меня уже не было сил. Выручало лишь отчаяние да то самое остервенение, которое не позволяет отступить перед врагом. Остервенение, прибивающее флаги к мачтам тонущих фрегатов и взбирающееся без лестниц на крепостную стену. Еще! Еще немного!

Все! Голова пролезла в щель. Разрывая в клочья комбинезон, я принялся проталкивать тело. Я вылез почти по пояс и в этот миг застрял. Время уходило, а я висел, подобно червяку, в десяти футах от пола, не в силах ни выбраться наружу, ни вернуться обратно. Только не отчаиваться! Только не паниковать!

Я принялся отчаянно извиваться, по миллиметру вырывая тело из металлической западни. Я освободил руки и нашел в себе силы для решительного рывка. Мой зад, а за ним и ноги выскользнули наружу, и, перекувыркнувшись в воздухе, я шлепнулся на пол.

Кажется, я отбил почки и, возможно, не только их. Но я был счастлив, а на губах моих играла улыбка, ведь я победил еще раз.

С неестественной звериной легкостью в теле я вскочил на ноги и бросился туда, откуда доносились глухие отзвуки разрывов.

Снелл, а это был именно он, заблаговременно подготовился к обороне, сделав все от него зависящее, чтоб выйти победителем игры. Он не мудрствовал лукаво, подобно Ламю, выдумывая хитрые планы, и не тешил свою жестокость, охотясь за соперниками, подобно Баасу. Снелл сделал ставку на быстроту ног и бросился на двенадцатый уровень, к тайнику, который, как он логично рассудил, должен был быть самым богатым. И бывший страж не просчитался. Он получил в свое распоряжение самое сильное оружие, а кроме того, возможность блокировать единственный путь к вершине башни. Он учел все, кроме одного. Он не предвидел того варианта, что некий Дип Бонуэр сумеет пробраться наверх по крысиному лазу и зайти со спины.

До конца игры оставалось около десяти минут, когда я вышел на Снелла. Я нашел его по звуку разрывов гранат, которые бывший страж швырял в пытавшегося пробиться снизу Ламю. Снелл устроился комфортабельно, почти со вкусом. Он сидел, вальяжно скрестив ноги, у края нависшей над лестницей площадки. По правую руку от него стоял вместительный контейнер с гранатами, по левую початая бутылка спиртного — приз самому быстрому.

Похоже, Снелл не сомневался в победе и уже начал потихоньку праздновать ее.

Мое появление, простите за избитое выражение, произвело эффект разорвавшейся бомбы, вроде той, что Снелл держал в руке, собираясь швырнуть вниз.

— А вот и я! — спокойно сообщил я, с удовольствием отмечая, как зрачки быстрого стража расползаются чернотой. Рот Снелла широко открылся, а потом он дернул рукой, словно бы намереваясь бросить гранату в меня, но тут же опомнился. Взрыв плазменной гранаты непременно вызвал бы детонацию всех остальных, и тогда ни от меня, ни от Снелла не осталось бы ни кусочка.

— Ты? Здесь?

Я кивнул, делая шаг вперед.

— Но как?! — взвыв Снелл.

— Крылья, — ответил я, с холодным любопытством рассматривая ошеломленную физиономию Снелла.

— Что?! — завопил тот.

— Крылья, — повторил я. — Я воспарил на крыльях. И теперь тебе крышка!

Лицо Снелла перекосилось. Издав рык, он щелкнул детонирующей чекой. На какое-то мгновение мне стало не по себе, но виду я не подал.

— Валяй! — усмехнулись мои губы. — Мы вознесемся вместе, а победителем станет третий.

Рука Снелла дрогнула. Коротко размахнувшись, он швырнул гранату вниз и, не дожидаясь, пока отгремят отзвуки разрыва, вскочил на ноги. Признаться, мне редко приходилось видеть такую разъяренную физиономию.

— Ну все, дохляк! Сейчас я с тобой разделаюсь!

— Ты уже труп, — сообщил я.

В сердце моем не было и тени беспокойства.

Тогда бывший страж кинулся на меня. Он был повыше ростом и много крепче. Думаю, силой Снелл уступал лишь Баасу. Он налетел на меня, рассчитывая повалить на пол, а уж потом прикончить, но просчитался. Я устоял на ногах и ударом в челюсть, неожиданно ловким для самого себя, отправил Снелла в нокдаун.

Снелл вставал долго. На лице его были изумление и обида. Бывший страж даже и предположить не мог, что «дохляк» вот так запросто уложит его одним ударом.

— Да ты…

Не договорив, Снелл прыгнул вперед дикой кошкой. На этот раз ему удалось обхватить меня под руками. Яростно рыча, он стиснул объятия, пытаясь переломать мне ребра. Тело пронзила боль, однако я был готов к ней. Коротко размахнувшись, я стукнул Снелла кулаками под ушами. Я вдруг почему-то понял, что именно здесь у человека слабое место. Охнув, Снелл разжал объятия. Больше я не дал ему ни единого шанса. Свалив стража на пол, я принялся бить его ногами, с наслаждением ощущая, как хрустят ребра и взрывается болью сильное, но вдруг ставшее беспомощным тело. Признаться, я получал огромное удовольствие, беспощадно избивая человека. Огромное еще и потому, что я бил именно Снелла. Любого другого я бы просто прикончил, но Снелла, этого умника, осмелившегося угрожать мне, я хотел растереть в кровавую кашу.

К сожалению, я слишком увлекся и прозевал тот миг, когда на площадке объявился Ламю. Террорист моментально оценил ситуацию. Раздался выстрел, и над моим плечом мелькнула короткая строчка импульса, заставившая меня инстинктивно пригнуться.

— Бонуэр, в сторону.

Я не повиновался, хотя и перестал бить Снелла. Ламю с интересом изучил мою физиономию, после чего перевел взгляд на лежащего на полу стража. Тот громко стонал, комбинезон был залит кровью. Ламю ухмыльнулся и вернул внимание мне: Красиво, ничего не скажешь! Ты кое-чему научился. Где излучатель?

Понимая, что стоит замешкаться с ответом и Ламю тут же продырявит меня, я признался:

— Я его бросил. Он разряжен.

— Выходит, этого жлоба ты сломал голыми руками?

Я кивнул. Террорист изобразил восхищение:

— Да ты настоящий зверь, Бонуэр! Вот уж не подозревал! Помоги ему подняться.

Я нехотя нагнулся, взял Снелла под мышки и без особых усилий поставил его на ноги. Бывшего стража шатало. Во взгляде, которым он одарил меня, были ненависть и страх.

Я же не испытывал к нему ни ненависти, ни даже неприязни. Одно лишь чувство — досада! Я на чем свет стоит ругал себя за то, что расслабился и отдал козыри Ламю. Еще несколько мгновений назад я был близок к победе, а теперь вновь оказался в руках убийцы с замашками аристократа.

— Оба повернулись и пошли вперед! — скомандовал Ламю.

Снелл покорно повиновался. Я сделал то же самое, но незаметно подшагнул поближе к Ламю. Если был хоть один-единственный шанс напасть на него, я должен был этот шанс использовать. Крысиному волку не пристало принимать смерть безропотно. Если он умирает, то должен умирать в бою, скаля окровавленные клыки. Террорист должным образом оценил мои маневры.

— Бонуэр, а ну-ка отступи на шаг.

Я исполнил приказ, но шаг сделал самый маленький, какой только можно было себе вообразить.

— Вот и молодец! — похвалил Ламю. — А теперь шагай.

Попытаться еще раз? Нет! Я отказался от этой мысли. Ламю был настороже и без колебания пришил бы меня. Я прекрасно понимал это и потому на этот раз беспрекословно исполнил приказ Ламю. Я двинулся первым, Снелл шел за мной. Я сделал не более десятка шагов, когда раздался сухой щелчок, сопровождаемый звуком падающего тела. Инстинктивно пригнувшись, я обернулся. Бывший страж валялся на полу с простреленным черепом. Ламю убил его аккуратно, коротким импульсом разрезав теменную кость. Мгновенная смерть. Не знаю откуда, но я знал об этом.

Я поднял глаза на Ламю, наши взгляды встретились. Террорист поигрывал излучателем.

— Ну вот и все, Бонуэр. — Он усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. Поверишь ли, но мне искренне жаль, что приходится убивать тебя. Ты оказался настоящим парнем. Мы смогли б неплохо поработать вместе. Уверен, тебе б понравилось. Но, к сожалению, выйти отсюда может только один. И этим одним буду я. Ты поступил неразумно, Бонуэр. — В голосе Ламю появились снисходительные интонации. — У тебя был момент, когда ты мог прикончить меня, но ты не воспользовался им. В этом-то и заключается грань, отделяющая профессионала от дилетанта, потому что дилетант рано или поздно погибает, а профессионал обречен победить. Теперь умереть предстоит тебе. Мне жаль.

Ламю начал поднимать излучатель. Ребристое дуло заглянуло холодящим зраком в мои глаза.

— Постой! — Я выставил перед собой руку.

— Что еще? — недовольно спросил Ламю.

— Я думаю, что умереть все же придется тебе. Террорист усмехнулся, пытаясь скрыть растерянность.

— Да! — заорал я, потому что в этот миг на Ламю бросился со спины человек, неслышно поднявшийся по лестнице.

Это был Н'Дым, изувеченный, но так и не добитый. Мы совершенно позабыли про него, а азиат тем временем сумел достичь верха и намеревался использовать свой шанс.

Он прыгнул на Ламю, целя ногой ему в шею, удар этот, достигни он цели, наверняка был бы смертельным. Но террорист успел обернуться. Он лишь на долю мгновения опередил азиата. Излучатель плюнул один за другим несколько импульсов, и грудь Н'Дыма разорвало огненным цветком. Потом Ламю начал оборачиваться, намереваясь пристрелить меня, но тут уже быстрее оказался я. Короткий удар ребром ладони по запястью, и излучатель покатился по полу. Оскалившись, Ламю попытался стукнуть меня кулаком в кадык. Я без особого труда отбил его выпад и отступил на шаг.

Мы стояли друг против друга. Ноздри Ламю возбужденно раздувались. Этот тип лишь воображал себя невозмутимым суперменом, на деле он был обыкновенным психом, неспособным держать себя в руках в экстремальной ситуации. Я уже не опасался его, я знал, что я сильнее. Похоже, Ламю ощущал исходящую от меня ауру превосходства. Он, словно невзначай, покосился на валявшийся неподалеку излучатель, прикидывая, сможет ли добраться до него, но тут же отказался от своей затеи. Я также не стремился завладеть оружием, зная, что любой, кто попытается сделать это, рискует получить удар в спину.

Ожил Версус, радостный и говорливый:

— Еще две жертвы! На этот раз отличился господин Ламю, убивший Снелла и Н'Дыма. Молодец, Ламю! Теперь на его счету три трупа — больше, чем у всех остальных. Ставки на Ламю возрастают до трех к одному. Еще одно усилие, Ламю, и ты победитель!

Призыв Версуса подстегнул террориста. Быстрым движением извлекши из кармана нож, он закричал:

— Бонуэр, неужели тебе не понятно, что ты мешаешь мне?! Я должен победить! Должен! Мне нужно жить! А кому нужна твоя никчемная жизнь!

— Никому, кроме меня, — согласился я. — Но ты опоздал. Меня уже выпустили на свободу!

— Убью, болван!

Отведя назад руку, Ламю прыгнул на меня, рассчитывая с размаху воткнуть мне нож в живот. Я остался стоять на месте, лишь в самый последний миг отступив в сторону. Нож просвистел в полудюйме от моего бока. Нового удара Ламю сделать не сумел. Я поймал его руку в замок и резко дернул ее вверх. Раздался хруст. Ламю вскрикнул от боли, лицо его посерело.

— Прощай! — прошептал я прямо в раскрытые от ужаса глаза, в которых отчетливо отражалась пасть с острыми клыками. — Я не буду уверять, что мне очень жаль.

Обхватив правой рукой шею Ламю, я сделал быстрое движение — чуть вверх и вбок. Террорист икнул, выбросив изо рта струйку крови, тело его обмякло.

Сердце мое билось на удивление ровно. Вытащив из нагрудного кармана Ламю карту, я разжал объятия, позволив трупу упасть на пол. Ну вот и все. Я сделал то, чего не ожидал от себя сам. Точнее, ожидал, но не верил. Я победил. Я отстоял право на жизнь, а вместе с ней и на свободу.

Я посмотрел на электронное табло. Оставалось две минуты. Шлюз был рядом. Теперь ничто уже не могло помешать мне.

— Привет, Бонуэр!

Мне уже приходилось слышать эти слова и этот голос. Я неторопливо повернул голову. Передо мной стоял Лерни Лоренс. Как говорят в подобных случаях — живой и невредимый. Лерни был не совсем невредим, но вполне жив. Он уже успел вооружиться подобранным с полу излучателем и теперь выказывал очевидное намерение пристрелить меня.

— Ты думал, я мертв? — спросил Лоренс.

Я кивнул, на что Лерни расцвел в радостной ухмылке.

— Эта сука Раузи и впрямь пырнула меня, но не так сильно, как ей хотелось. Она настоящая фригидная стерва с замашками садистки! Стерва! — со вкусом повторил Лоренс. — Я не стал дожидаться, когда она исправит ошибку, и притворился мертвым. А когда она вышла, я вдруг понял, что это очень неглупый ход — выдать себя за покойника и объявиться лишь в самый последний миг. Ловко?

— Да.

От моей похвалы физиономия Лоренса заалела, словно майский цветок.

— А теперь, извини, Бонуэр, ты, конечно, куда ловчей меня, но сегодня козыри в моих руках. Сейчас я пристрелю тебя, а потом вылезу из этой чертовой башни и отправлюсь получать свои денежки!

— Не думаю, что у тебя это получится.

— Почему? — искренне изумился Лоренс.

— Ты не сможешь убить меня.

Насильник ухмыльнулся:

— Еще как смогу! Полагаешь, я чем-то обязан тебе?

Я отрицательно качнул головой, а потом стал смеяться. Лицо Лоренса испуганно вздрогнуло, столь страшным показался ему мой смех. Вскинув излучатель, он принялся стрелять. Он нажимал и нажимал на курок, руки его тряслись. Импульсы проходили в притирку со мной, но ни один из них меня не задел. Раздался щелчок, извещающий о том, что боезапас исчерпан.

— Прощай, Лоренс, — сказал я и, повернувшись, неторопливо зашагал к шлюзовой камере. Лоренс плелся за мной по пятам. Он угрожал, кричал, ругался, а потом сдался и зарыдал.

Я остановился у бронированной двери, дожидаясь, когда она распахнется, а у противоположной стены, не решаясь приблизиться ко мне, стоял Лоренс. По лицу его катились крупные прозрачные слезы. Больше всего на свете он хотел жить, но он знал, что жизнь его через миг оборвется, потому что он не сможет убить меня. Лоренс даже и не пытался сделать это. Я сочувствовал ему, но в сердце моем не было жалости — слабые обречены на смерть.

Раздался негромкий скрежет. Дверь отворилась, и я вошел внутрь. Через миг бронированные плиты вернулись на свое место, отрезав меня от Лоренса и мертвых обитателей башни. Я стоял, прислушиваясь к едва различимым воплям Лоренса и отзвукам ударов — он пытался пробить преграду, отделяющую его от жизни. А потом стало тихо. Думаю, в башню пустили газ. И голосок Версуса приветствовал меня:

— Поздравляю с победой, господин Бонуэр! Заслуженной победой! Признаться, вы удивили меня. Скоро прибудет гравитолет, и для вас все закончится. Ждите.

— Я жду! — прошептал я тихо, чтобы не быть услышанным. — Жду…

Вновь ожидание. Я вновь был в узком каменном мешке, как две капли воды похожем на родную камеру в тюрьме Сонг. Та же серость, то же ограниченное пространство, то же вечное ощущение недостатка воздуха. Удобное место, чтобы прикончить меня.

Меня собирались прикончить. Я не сомневался в этом, и не потому, что некая Ханна Оуген поделилась со мною своими откровениями. Просто смерть была наиболее логичным выходом из сложившейся ситуации. Общество отпустило мне грехи, но это не означало, что оно желает принять меня в свое лоно. Я был зверем, диким и опасным. И вдобавок неусмиренным. А такие должны жить либо в клетке, либо не жить вообще. Меня выпускали из клетки…

Итак, меня должны убить. Но это случится не сейчас. Сначала меня покажут всему миру — смотрите, какой он, Дип Бонуэр, зверь в обличьи человека! Это позволит Корпорации Иллюзий заработать еще несколько миллиардов кредитов. Потом меня посадят на корабль и где-нибудь в дальнем космосе тихо прикончат. А освободившееся место займет киборг-онг, наделенный моей внешностью, голосом и отпечатками пальцев. И даже сердцем, почти неотличимым от человеческого. В течение многих лет он будет жить на одной из отдаленных планеток, улыбаясь и напоказ радуясь жизни, а потом, когда все позабудется, его тихо уберут, вскользь упомянув, что некий Дип Бонуэр, в прошлом отпетый негодяй, покинул этот свет. И участник очередной игры, какой-нибудь сто восемьдесят седьмой по счету, скажет в мой адрес несколько громких слов, нечто вроде:

— Как жаль, что он сдох! Мне так хотелось прикончить этого ублюдка собственноручно!

Идеальный сценарий! Лично я организовал бы все именно так. Простенько и не подкопаешься. Вряд ли Версус отличается большей фантазией. Скорей всего, он наметил примерно такой план действий. А значит…

Значит, опасность грозила мне лишь спустя определенный промежуток времени, вполне достаточный, чтобы крысиный волк мог исчезнуть в темноте подземных ходов.

И все же я победил. Я еще не до конца сознавал это. В это нелегко было поверить. У меня были очень сильные противники — Баас, Ламю, Фирр, Снелл. Но я победил их, хотя первоначально был слабее. Я с усмешкой припомнил, как удирал от Бааса. А потом я обрел силу и прикончил его одним ударом ножа, мягко вошедшим в живот. А теперь я мог убить взглядом. Именно так убивает крысиный волк. Он редко пускает в ход клыки. Он просто заглядывает жертве в глаза, приказывая ей умереть. Это просто. Даже очень просто. Но чтобы уметь это, нужно быть крысиным волком. Смешно, но Поурс умер, так и не веря во все то, о чем говорил. Он лишь подозревал о существовании крысиного волка, но не верил в него. Он руководствовался чисто умозрительным рассуждением, подобным тому, что кровь — не более чем красная жидкость. И вовсе не имеет значения, что она еще и теплая, и солоноватая, и пахнет жизнью, а порой смертью — смотря что несет.

Я оглядел истрепанный комбинезон. Он был щедро окроплен красным. Тут смешалась кровь Бааса, Ламю, Раузи и еще многих, кого я не убивал, но к чьей смерти был причастен. Ведь для того чтоб убить, вовсе не обязательно нажать на курок или воткнуть нож. Достаточно подумать, и, если мысль твоя будет действительно мыслью, твой враг умрет. Пожелание смерти, обычное, но доступное очень немногим, то есть никому, кроме меня.

Внезапно подумалось: как умер Лоренс? Как крыса, отравленная газом? И сейчас он лежит на полу в луже блевотины и испражнений, а на лице — выражение ужаса, сменившее обычную нахальную ухмылку. На месте Лоренса вполне мог быть я. Ему нужно было лишь как следует прицелиться. Но он позволил убедить себя в том, что Дип Бонуэр неуязвим. Он поверил в то, что на свете есть крысиный волк, которого невозможно убить, и рука его дрогнула. А перед этим дрогнуло сердце. Человек с дрогнувшим сердцем обречен на проигрыш. Я говорю это вам — всем, чьи сердца дрожат от страха перед смертью больше, нежели чем из страха перед позором; вам, обезьяны, дерущиеся за переспелый плод среди полуденного леса; вам, крысы, давящиеся украденной корочкой сыра; вам, близкие и оттого отвратительные! Я готов любить вас, но лишь на расстоянии, как образец некоей сути, ее оригинал. Но я ненавижу растиражированные с него копии, и я буду истреблять их!

Неясное движение за одной из бронированных плит. Сознание отчетливо уловило его. Свист, очень отдаленный, почти нереальный. Я понял, что за мной пришли, и поднялся с пола.

Едва я сделал это, как стена, на которую я смотрел, плавно отодвинулась в сторону.

Солнце! Бездна солнца! Яркого, обжигающего, плодотворящего, того самого, что покрывает кожу пигментными пятнами. Я зажмурился, но лишь на крохотный миг, скорей, отдавая дань привычке. На самом деле я уже не боялся солнца.

В желтом прямоугольнике света образовался шарообразный силуэт.

— Добро пожаловать на свободу, господин Бонуэр!

Толстяк улыбался. Гримаса на его лице походила на жуткий оскал тыквы, какой пугают на веселый праздник Хеллоуин. Толстяк подал мне руку.

Я шагнул на свет, но протянутую руку нарочито не заметил. Улыбка на лице Версуса стала чуть более скупой, но радушия не утратила. Он умел улыбаться. И я тоже научился этому.

— Прошу в гравитолет.

Скосив глаза в ту сторону, куда указывал представитель Корпорации Иллюзий, я увидел черный корпус гравитолета. В этот миг над головой стремительно пронеслась пара острокрылых птиц, чьи тени кляксами черкнули по серому бетону крыши. Птицы были свободны, почти как я.

— Вам нехорошо, господин Бонуэр?

Я усмехнулся:

— Напротив. Очень даже хорошо, мой друг. — Я не сумел удержаться от маленькой мести. — Как видите, вопреки вашим прогнозам я все-таки победил!

— Это достойно удивления! — воскликнул толстяк и, немного подумав, прибавил: — И восхищения.

— Оставь свои восторги для кого-нибудь другого! — велел я. — Я хочу побыстрее убраться отсюда!

— Да-да! — Версус засуетился. — Пожалуйста, сюда.

Смешно семеня ножками, он направился, почти побежал к гравитолету. Я пошел следом за ним.

Ожидавший в тени гравитолета Толз встретил меня хмурым взглядом. Ничто не могло доставить мне удовольствия большего, чем этот взгляд.

— Хороший денек, Толз!

Начальник тюрьмы вздрогнул. Лицо его исказилось нервной гримасой.

— Начальник Толз! — процедил он.

— Толз, — упрямо повторил я. — Ставлю сто против одного, что ты не ожидал увидеть меня.

Толз ничего не ответил, продолжая сверлить меня взглядом.

— А где же мисс Оуген? Она обещала поздравить меня с победой.

— Я видел ее! — вмешался Версус. — Она не смогла прилететь. Хотела, но не смогла. Но она велела передать вам свои поздравления, господин Бонуэр.

Все ясно, подумал я. Рыжеволосая стерва наконец поняла, что представляет собой Дип Бонуэр. Она слишком любит маленькие радости жизни, чтоб от них отказаться. Я не обиделся на нее. В конце концов, она доставила мне удовольствие. Это было не много, но и не мало.

— Жаль. Мне было хорошо с ней. Она отменно трахается, не правда ли, Толз?

Лицо начальника тюрьмы покрылось пятнами. Толз сглотнул, но ничего не сказал. Он еще рассчитывал взять свое.

— Куда? — спросил я Версуса, с любопытством внимавшего нашему диалогу.

— Прошу внутрь, господин Бонуэр.

Ухватившись за поручни, я запрыгнул в гравитолет. В рассчитанной на шестерых кабине сидели пилот и громадных размеров хранитель.

— Сюда.

Поднявшись следом, Версус указал мне на кресло у окна.

Я сел. Кожаное сиденье тут же подстроилось под формы моего тела. Версус устроился напротив меня. Толз уселся рядом с ним.

Раздался негромкий резкий свист. Это заработали антигравитационные двигатели. Гравитолет взмыл вверх и пошел по направлению к клонящемуся к горизонту солнцу. Он летел столь быстро, что я едва успел бросить прощальный взгляд на башню, смотревшуюся снаружи более чем безобидно. Еще миг, и сигарообразное сооружение исчезло из виду.

Мы летели над бесконечным, теряющимся за краями горизонта Городом. Я давно не был здесь. Уже темнело, и серая паутина Города оживала, расцвечиваясь огнями. Мелькали яркие прямоугольники зданий, очерченные ожерельями фонарей проплешины площадей и улиц, острые пики зеркально отблескивающих небоскребов. Я взирал на это великолепие с видом хозяина, ведь скоро мне предстояло владеть всем этим.

— Ну вот почти и все, господин Бонуэр, — бесцеремонно прервал мои раздумья толстяк.

Он сделал это очень вовремя, так как огням Города удалось загипнотизировать меня.

— Что я еще должен сделать?

— Сущие пустяки. Сейчас мы посетим одну из наших студий. Там вы переоденетесь, приведете себя в порядок, после чего ответите на несколько вопросов. Так сказать, поделитесь своими впечатлениями об игре. Мы с вами должны убедить Совет, что игра способна перевоспитать человека, даже такого, как вы. Надеюсь, вы не против?

Я не испытывал ни малейшего желания соглашаться.

— Что дальше?

— Дальше? — Толстяк заулыбался, тряся жирными щеками. — Дальше мы расстанемся. Вы получите помилование, удостоверение личности и деньги, после чего вас доставят в космопорт, и вы отправитесь домой.

— У меня нет дома.

— Он будет, непременно будет, господин Бонуэр! Глазки толстяка суетливо бегали. Я покосился на Толза, который взирал на меня с нескрываемой ненавистью:

— Ну как, Толз, похоже, я становлюсь важной персоной!

Тонкие губы начальника тюрьмы шевельнулись, выдавив тихо, но вполне внятно:

— Ты подохнешь, ублюдок!

— Да, — согласился я, — но чуть позже, чем ты. И в день твоих похорон я буду иметь рыжую сучку. И она будет рыдать, но не от горя. Она будет счастлива тому, что жива и лежит подо мной!

— Гаденыш!

Руки Толза тряслись от ярости, но он вновь, как и прежде, сумел совладать с собой. Я не сомневался, что он уже отсчитывает мгновения до той сладостной минуты, когда один из его людей, вполне возможно, тот самый здоровенный хранитель, что сидел по правую руку от меня, свернет шею наглецу Дипу Бонуэру. Я же вел совсем другой отсчет времени.

— Версус, документы с деньгами у тебя?

Представитель Корпорации не ожидал подобного вопроса и, растерявшись, ответил утвердительным кивком.

— Давай-ка их сюда!

— Не-ет! — протянул Версус почти обиженно.

— Тогда не будет никакого интервью.

— Но зачем они тебе сейчас, Бонуэр?

Улыбаясь прямо в растерянную рожу, я привел вполне правдоподобный довод:

— Я не доверяю тебе и хочу иметь гарантии, что получу документы и деньги.

— Согласно договору, я могу отдать их тебе лишь после того, как ты выполнишь свои обязательства перед Корпорацией.

— Ну хорошо. Тогда я хочу хотя бы посмотреть на них. Это, надеюсь, можно?

— Без проблем.

Представитель Корпорации Иллюзий извлек из-под сиденья небольшой старомодный саквояж. Щелкнув замком, он достал уже виденный мной лист бумаги с помилованием и новенькое удостоверение личности. После этого Версус наклонил саквояж таким образом, дабы я мог убедиться, что он наполнен пачками кредитов.

— Достаточно?

— Вполне. Где мы сейчас летим?

— Не терпится получить денежки?! — Застегнув портфель, толстяк сунул его под ноги и посмотрел в иллюминатор: — Центр. Через десять минут мы будем на месте.

— Отлично! — У меня еще было немного времени, и я был не прочь занять себя беседой. Недолгой беседой. — Так, значит, никто не предполагал, что победу одержу я?

— Это было для меня полной неожиданностью, — подтвердил Версус.

— А будет ли для вас неожиданностью, если я скажу, что игра еще не закончена?

— Моя игра? Как так? — Толстяк забеспокоился. — Все участники, кроме тебя, мертвы. Мои люди убедились в этом.

— Правильно. Они мертвы. Но ведь я жив. И потому игра продолжается. Только теперь ее веду один я!

Согнув руку, я резко ударил сидевшего рядом хранителя локтем в висок. Тот рухнул, не издав даже хрипа. Немудрено, ведь я раздробил ему височную кость. Толз лапнул кобуру с излучателем, но извлечь оружие не успел. Мои пальцы вонзились в его горло под кадыком и резким движением вырвали трепещущий комочек, исторгнув поток крови. Пока я расправлялся с начальником тюрьмы, Версус, забившись в кресло, в шоке наблюдал за происходящим. Глаза его полезли из орбит, рот раскрылся, однако крикнуть он так и не смог — спазм ужаса сдавил толстяку горло. У Версуса было слабое сердце, и потому я просто приказал тому остановиться. Я научился делать это. Маятник дрогнул еще раз и замер. Лицо Версуса посинело. Беспомощно хватанув губами воздух, он обмяк и выпал из кресла.

Тогда я поднялся. Достав из саквояжа документы, я убедился, что они в порядке. Отныне я считался добропорядочным гражданином Пацифиса. Также обстояло дело и с деньгами. Теперь следовало сменить одежду. Серый комбинезон, заляпанный пятнами крови, был слишком приметен. Поколебавшись, я решил напялить на себя костюм Толза. Начальник тюрьмы был узковат в плечах, но зато вровень со мной ростом. Немного повозившись с застежками, я начал переоблачаться, искоса наблюдая за пилотом, который, ничего не подозревая, продолжал вести гравитолет.

Щелкнула последняя застежка. Я осмотрел себя в подвешенном над иллюминатором зеркале. Если не считать небольшой ссадины на скуле и несколько выпирающих из костюма плеч, смотрелся я вполне пристойно. Сунув в саквояж Версуса излучатель, я шагнул к пилоту и положил ему руку на плечо. Пилот обернулся, глаза его расширились от ужаса. Я увидел в расползшихся зрачках уже знакомый мне оскал крысиного волка. Волк жизнерадостно улыбался, демонстрируя два ряда отличнейших клыков. Я подмигнул пилоту:

— Высадишь меня на Стелу Нумана. Понял?

Пилот ответил не сразу. Он покосился на трупы, распростертые на полу, и лишь тогда понял.

— Да, — выдавил он дрожащими губами.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Веди себя благоразумно, и все будет хорошо.

Повторять сказанное было излишне. Пилот и без того был готов обмочиться от страха. Развернув гравитолет, он повел его к ярко светящемуся стержню, Стеле Нумана, самому высокому зданию Города, вмещавшему в себя тысячи офисов, магазинов и увеселительных заведений. Здесь, в толпе вечно снующих людей, меня будет невозможно найти.

Сделав круг, гравитолет мягко завис над очерченной светящейся линией посадочной площадкой.

— Садись, — велел я.

Пилот умоляюще посмотрел на меня. В глазах его были слезы, ему не хотелось умирать. Я Понимал его.

— Садись, — повторил я.

Пилот повиновался.

Едва стабилизаторы коснулись твердой поверхности, я подарил пилоту смерть, разбив резким ударом кулака теменную кость. Затем я отворил дверь и вышел наружу, где через миг смешался с толпой.

Я шел по ярко освещенному городу, заполненному веселыми лицами. Они улыбались мне, а я улыбался в ответ. И улыбка моя была жестокой, хотя люди не замечали этого. Они наслаждались спокойствием жизни, еще не зная, что спокойствию приходит конец, как приходит конец и самой жизни.

Они не знали, что на землю уже сошел крысиный волк, сильный, злобный, беспощадный. И неистребимый. Они не знали, что он идет по городу, колотя себя пушистым хвостом по бедрам. Они не знали, что он идет убивать, наполняя ужасом сердца. Они не знали, что я иду. Они просто улыбались мне, а я просто улыбался им.

Я уходил в неизвестность. Я говорил им, да и вам всем тоже: ждите меня, люди! Я еще вернусь! И я приду в ваш дом!

Я — Крысиный Волк!