— Вам опять звонил Авдотьев, — заглянула в кабинет Перелесова секретарша Анна Петровна.

Немолодая (сорок с хвостиком), но стройная и ухоженная, она стояла в проеме между дверями, как авторского исполнения кукла в деревянном футляре. Наверняка есть в России умельцы, изготавливающие артхаусные, из гущи жизни куклы-символы: «секретарша», «социальный работник», «кредитный менеджер», «охранник», «бизнес-тренер», «фитнес-консультант», «политолог», «депутат»… Даже самого себя мимолетно отметил Перелесов в образе куклы «министр».

Образ ему, в общем-то, понравился. Это раньше — в советские и ранние постсоветские времена — министр был мордаст, тяжел и неповоротлив, как металлургический комбинат или животноводческий комплекс, едва ворочал пережатой галстуком — государственной плановой удавкой — шеей. Нынешний российский министр был легок и ускользающ, как бегущая строка, креативен и непонятен, как инновация, изящен, как присланная по случаю праздника электронная открытка с взрывающимся салютом или распускающимися цветами.

Перелесов не сомневался, что единственный федеральный министр, которого несколько лет назад посадили, пострадал отчасти из-за своего несовременного, точнее несвоевременного, лица. Оно, как грубый устаревший вагон, отцепилось от улетевшего стремительным «Сапсаном» времени. Кто-то изощренно поглумился над угрюмым министром, угадав в его лице наглейшую, какую-то чичиковскую в ущерб собакевичевской внешности, готовность самолично — в нарушение всех мыслимых правил — явиться за пресловутым портфелем с долларами. Столь вызывающе-дремучая (так, наверное, светлейший князь Меншиков в восемнадцатом веке наведывался к промышленным и торговым людям) взятка являлась хамством, которое не могло остаться без наказания. Поэтому и лицо принужденного к тому государственной необходимостью и нетерпимостью к коррупции разоблачителя-взяткодателя было подобрано со вкусом, если не сказать, с высшим, который, собственно, и есть «живая жизнь», юмором.

Перелесова даже посетила кощунственная мысль, что лица, как цифры в уравнении, можно поменять местами. Равнозначными и равнозначимыми для государства были эти лица. Просто в воспитательных целях одного оставили нежиться в сладчайшем дворцово-яхтовом «плюсе», а другого, как прохудившийся (тоже, кстати, отнюдь не пустой) носок в мусорное ведро, бросили в горький тюремный «минус».

За «плюс» с миллиардами и сменными женами-моделями надо было платить. В том числе и участием в очистительных антикоррупционных мероприятиях.

Перелесов, родившийся через тридцать лет после смерти Сталина, подумал, что отец народов решал подобные вопросы гораздо проще, а главное, дешевле. В его время «плюсом» была сама жизнь, а «минусом» — смерть. За возможность длить существование хоть в пыточных камерах, хоть на чудовищных открытых судебных процессах люди были готовы на все. Ценой жизни была сама жизнь в любом, даже бесконечно малом (лишние три минуты до пули в затылок), измерении.

За время долгого предварительного разбирательства лицо угодившего в «минус» министра видоизменилось. Боль и страдание растопило в нем начальственный лед. Некая неурочная и неожиданная мысль отогрела его лицо, как музейная керосиновая лампа озябшие руки. Испившего от истоков (сума и тюрьма) бытия страдальца, конечно, следовало освободить и вернуть на должность. Он бы горы свернул, сгорел на работе, победил всех врагов, как вызволенные из застенков сталинские полководцы, министры и ученые. Но для этого была нужна прежняя, исчезнувшая Россия, на нефтегазовых трубчатых и ракетно-ядерных костях которой держалась Россия нынешняя.

Перелесов молчал, размышляя, как будет выглядеть в предполагаемом артхаусном кукольном театре кукла «вор», но так и не пришел к определенному выводу. Понятие «вор» было растворено в «гуще жизни», присутствовало неуловимым элементом во всех кукольных образах, как в девятнадцатом, допустим, веке понятие «православный». Новый российский мир был новым (в смысле всеобщим и всеобъемлющим) вором. Все флаги, то есть куклы, точнее, все воры в гости к нам. Потом — не с пустыми руками — от нас. А мы — к ним с тем, что осталось. Навсегда. Когда здесь все закончится. Так выглядел сюжет пьесы.

Истомленные и по разным причинам не преуспевшие в воровстве зрители, которым предстояло доживать в освобожденной от природных и прочих, за исключением духовных, богатств России, ждали финального акта, но он беспощадно затягивался. Костюмы и занавес ветшали, кресла под зрителями скрипели, а куклы продолжали трястись на сцене, в сотый раз повторяя выученные роли.

— Вчера он тоже звонил, — продолжила секретарша. — Что ему сказать?

— Авдотьев, — повторил Перелесов, продолжая размышлять над природой неуловимого элемента, изотопно пометившего немалое количество лиц в России. Оппозиционные публицисты называли его «каиновой печатью». Кому-то он сводил в долларовый (масонский) треугольник морщины на лбу. Появился даже специальный термин — «финансовый череп». Кому-то — прищелкивал к носу, как костяшки на счетах, глаза. Кому-то, как, например, другу Перелесова экономическому генералу-чекисту Грибову, разводил на манер театрального занавеса щеки. А вот лицо самого известного, живущего в Англии российского миллиардера неуловимый элемент упредительно, видимо, чтобы не пропустить в час «Х», пометил подобием знаменитой «ежовой рукавицы».

Перелесов вспомнил сразу два изречения Самого на данную тему: «Когда нечего красть, крадут воздух», и: «Некоторые, лежа в гробу, пытаются стырить… гроб».

«От добра добра не ищут», — недовольно ответил Перелесов экономическому чекисту Грибову, навестившему его в новом кабинете. Тот, помнится, раздвинув занавес щек, подмигнул Перелесову, когда секретарша, поставив на столик чашки с кофе и широкие стаканы для виски, удалилась из кабинета: «Да ты, этот, как его… геронтофил! Берешь пример с Макрона?» Сам Грибов полагал двадцать пять лет предельным возрастом для своих сотрудниц. «Девушки должны расти, — сексистски улыбаясь, приговаривал он, — по мере расширения и углубления своего внутреннего потенциала». Подросших девушек он переправлял в другие подразделения (грибницы) необъятного чекистского ведомства.

Перелесов решил, что немедленно уволит секретаршу, как только заметит в ее лице другой неуловимый элемент — презрительное превосходство невора (такое он придумал определение в дополнение к криминальным терминам лох и терпила) над вором. Этот элемент был звонком, извещающим, что время первого элемента исчислено. Обобщенный невор (народ) устал терпеть торжествующего над ним обобщенного вора. Огненные буквы со стены вавилонского дворца Валтасара как бы размазывались по миллионам лиц, стягивая их в готовый к извержению, поплевывающий лавой вулкан. Смирновы (самая распространенная фамилия в России) задумывались: не пора ли ее сменить? Но и первый элемент (вор) не дремал, как мог противодействовал набирающему злую мощь многоголовому вулкану, заливал невора словесной телевизионной водой, пугал войной, отвлекал разными мероприятиями, вроде выборов, наделения всех желающих землей на сопках Маньчжурии, подъемом с колен, спортивными состязаниями и подробностями из жизни эстрадных звезд.

Преподаватель в лондонской Школе антропологической социологии, где недавно по разнарядке (отказаться было невозможно, он числился в первой десятке «президентского резерва») повышал профессиональную квалификацию Перелесов, утверждал, что подспудное и необратимое превращение страха в презрительный смех — верный симптом приближающейся революции. В качестве примера, этот, в узком, как змеиная шкура, костюме, с бритым, похожим на смазанное гелем страусиное яйцо черепом, педераст (с некоторых пор это слово стало не то чтобы запретным, но нежелательным) вспоминал ранних христиан. Погрязший в роскоши и развлечениях Рим распинал их, топил в Тибре, травил на аренах диким зверьем, рвал крючьями, и все не в кассу. Они умирали, презирая и жалея своих мучителей. В итоге христиане победили, перелицевали Рим под свою веру.

Перелесову не понравился этот пример. Он упрощал антропологическую социологию, превращал новомодную науку в диалектическую марксистскую спираль. Что с того, что христиане смотрели с презрительным превосходством на Рим и, возможно, сходя от ужаса с ума, хохотали на аренах? На них самих сейчас точно так же смотрят заселяющие Европу мусульмане. Принятие христианства не спасло Рим. И современную Европу не спасет принятие ислама. Рима не стало. И Европы тоже не станет.

Перелесов, как многие русские люди, любил это обустроенное и пока еще ухоженное место культурно-бытового отдохновения и священных (по Достоевскому) камней тревожной отеческо-сыновьей любовью. Переселившиеся в Европу соотечественники надеялись, что она, как загулявшая мать или запутавшаяся в соцсетях дочь, наконец возьмется за ум — стряхнет с себя, как вшей, змеино-яйцевых педерастических профессоров, забудет про толерантность и мультикультурализм, выпроводит беженцев, разрешит шведам и прочим своим мужикам мочиться стоя, зажжет огни на рождественских елках, восславит Христа. В общем, подновит священные камни, вновь станет землей обетованной для людей с понятием и деньгами. Перелесов с ними не спорил, потому что знал, что это невозможно. Точка невозврата пройдена.

Половина слушателей в его группе определенно не являлись, во всяком случае по своему внешнему виду, европейцами, поэтому Перелесов решил воздержаться от дискуссии. Тем более что и некоторые европейского происхождения слушатели были одеты подчеркнуто не по-европейски. Парень из Дании (избранный мэр города Оденсе) приходил на лекции в галабейе и белых подштанниках, из-под которых торчали голые ноги в кроссовках, а симпатичная веснушчатая англичанка (президент студенческого союза Соединенного Королевства) — в хиджабе и черном длинном, до пят, платье.

Череп в змеином костюме оказался опытным физиономистом. Он сканировал скользнувшее по лицу Перелесова сомнение и поинтересовался, сможет ли тот назвать хоть одно исключение из этого правила.

«Легко, — ответил Перелесов, — узники Освенцима или любого другого концлагеря совершенно не ощущали презрительного превосходства над эсэсовцами даже в самые последние дни войны, когда ее исход был всем ясен».

«Понятно, — перебил змеиный череп. — Вы, кажется, из России?»

«Из России», — с достоинством (министерство заплатило немалые деньги за его приобщение к антропологической социологии) подтвердил Перелесов.

«Не сомневаюсь, вы добьетесь больших успехов в своей замечательной стране при таком понимании антропологической социологии».

«Почему вы так думаете?» — вежливо уточнил Перелесов.

«Видите ли, — охотно объяснил змеиный костюм, — узники нацистских лагерей — люди разных национальностей, но в основном европейцы, были насильственно приведены в подобное эмоциональное состояние чудовищными, казавшимися совершенно невозможными в просвещенной Европе действиями палачей. Это было насилие над их природой. После дыма из печей Освенцима стало неприлично сочинять стихи о розах. Не случайно многие из выживших узников впоследствии покончили жизнь самоубийством. Некоторые из них, кстати, признавались в предсмертных записках, что уходят из жизни, потому что не могут простить себе участия в зверской расправе над своими мучителями. Были случаи, когда заключенным удавалось их захватить и свершить самосуд. Дело в том, — продолжил он, не сводя с Перелесова гипнотического взгляда, — что среднестатистический представитель западной цивилизации не способен сколько-нибудь долго мириться с любым насилием, как в отношении себя, так и с собственным прямым или опосредованным участием в насилии, пусть даже над заслуживающими смерти преступниками. Исключением до окончания Второй мировой войны были немцы, но сейчас они приведены к общему знаменателю. Германия — лидер Евросоюза по приему и адаптации беженцев. Русский же человек, внешне походя на европейца, внутренне является его стопроцентным негативом. Он не просто терпит, но любит палачей, а себя не мыслит иначе, как жертвой, готовой со страстью и вдохновением подчиняться палачу, подбадривать и поощрять его в изобретении новых мучений. При этом он сам не возражает, если подворачивается случай, мгновенно переквалифицироваться из жертвы в угнетателя, вора и палача. Русское «глубинное государство» неуязвимо для прогресса и просвещения, изначально не реформируемо на демократический лад. В нем исторически сформировался уникальный антропологический тип социальной личности — палач и жертва в одном лице, двуликий Янус, реагирующий на любые внешние воздействия и изменения сменой масок, но не сущности. Ему не важно, какое нынче тысячелетие на дворе, как вопрошал ваш великий поэт Пастернак, не важно, какой общественно-политический строй и кто у власти в его стране. Его психотип остается неизменным. Терпеть, пока его давят, в надежде, что придет час, когда он сам начнет давить».

«Но как тогда объяснить перевернувшую мир большевистскую революцию семнадцатого года?» — спросил Перелесов, уважительно глядя на преподавателя чистым взглядом честного идиота. Он едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. Знал бы уважаемый профессор, насколько повышающий квалификацию управленец из презираемой им России сведущ в обсуждаемых вопросах!

«Хорошо, что вы вспомнили, — обрадовался змеиный череп, — я тоже много думал об этом. Русский народ посчитал недостаточной меру угнетения себя царской властью, ему захотелось особенных, извращенных страданий. Цари уже выдохлись, не могли это обеспечить. Поэтому их сменили Ленин и Сталин. Известен хоть один случай народной расправы над сталинскими извергами? Вы возразите: это прошлое. Хорошо. Дворец какого, ограбившего русский народ олигарха или чиновника был сожжен и разграблен в наше время?»

Перелесов из-за опасения прослыть неполиткорректным, антитолерантным хамом и исламофобом (отчет о его пребывании в школе наверняка ляжет на стол руководителю аппарата правительства) не стал возражать змеиному черепу, вспоминать победу СССР в Великой Отечественной войне, Гагарина, лучшую в мире систему школьного образования, могучую фундаментальную науку. Тем более что двумя часами ранее на семинаре по истории ученая (в леопардовом тюрбане) дама неопределенного социально-антропологического обличья из шведского исследовательского центра объяснила, что главным положительным итогом победы антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне явилось… резкое сокращение населения и падение рождаемости в Европе. Демографически иссушенная Европа была вынуждена открыть двери новым людям из своих прежних колоний и других стран. Обогатив (оросив?) и частично видоизменив свой генофонд, Европа вступила в эру мультикультурной всечеловеческой идентичности. Колыбель христианской цивилизации превращается, и этот процесс необратим, заявила дама, в нацию без национальных признаков и свойств. Так воплощаются в жизнь гуманистические идеалы лучших мыслителей всех времен и народов.

Ну и пусть, недовольно глядя на секретаршу, как если бы та разделяла взгляды тюрбанной дамы, подумал Перелесов, зато русский народ, в отличие от европейцев, взялся за ум, нащупал золотую середину, обрел желанное равновесие между Николаем Вторым и Сталиным, Иваном Грозным и Горбачевым. Между давить и терпеть. Рваться в космос и тихо жить на земле. Русский народ в кои-то веки самостоятельно выбрал себе национальную идею — потребление и стабильность.

Народное потребление, впрочем (об этом говорили на заседаниях правительства эксперты), в данный исторический момент представлялось категорией неустойчивой, балансирующей, сползающей в недопотребление. Так определяли эксперты новое качество социального бытия народа. Зато политическая стабильность, по их мнению, многозвенной цепью сковала страну от Калининграда до Курильских островов.

Стабильность в России, Перелесов с трепетом вспомнил слова Самого на одном доверительном — без галстуков и стенографисток — совещании, это когда все воруют и все боятся. Каждому — своя мера страха. Задача любой русской власти — регулировать весы, где на одной чаше воровство, а на другой — страх. Все попытки взвесить Россию и русский народ на иных весах — самодержавия, православия, анархии, пролетарского интернационализма, военного коммунизма, сталинского, а затем развитого социализма, наконец, гласности и перестройки оборачивались бедой. «Я ворую и боюсь… — обвел внимательным, в лучиках морщин, взором присутствующих Сам. Выдержал паузу. В установившейся вакуумной тишине ответный взгляд Перелесова вдруг обрел рентгеновские свойства. Лицо Самого ослепило его, как солнце. Он увидел косметические силиконовые нити внутри щек Самого, придававшие его немного утомленному (сколько уже лет светит!) лицу солнечную гладкость и округлость. — Следовательно, я существую!» — закончил фразу, как выстрелил лучом в ночную мглу Сам. Именно так, восхитился кинжально отточенной формулировкой Перелесов. Силиконовые, или какие там, нити внутри упругих щек Самого показались ему этими самыми сковывающими страну многозвенными цепями, удерживающими ее в молчаливом терпеливом покое.

— Авдотьев, — в третий раз сказала секретарша. — Вы его знаете? Будете с ним разговаривать?

Вор вечен, вдруг резко успокоился Перелесов, меняется только его обличье. Опричнина, военные трибуналы, тридцать седьмой год, борьба с коррупцией, люстрации, если вдруг до них дойдет дело — все это мертвому… то есть живому — живее всех живых! — вору припарки. На том стояла, стоит и будет стоять великая Россия!

— Я не смогу поговорить с Авдотьевым, — огорченно развел руками Перелесов. — Разве только мысленно. Видите ли, Анна Петровна, Авдотьев, которого я когда-то знал… умер.

Родители развелись, когда Перелесову было тринадцать. Он в ту пору много читал, жил в двух мирах — книжном, где торжествовали добро и справедливость, и реальном, где торжествовали совсем другие вещи. У Перелесова до сих пор стояла перед глазами темная фигура отца, врезанная, как в раму, в синий вечерний прямоугольник окна. Отец всматривался в россыпь похожих на шахматные фигурки людей, идущих сквозь дворовый сквер по асфальтовым дорожкам к своим подъездам. Высокий парень с гривой прыгал конем, а расширяющаяся книзу тетка в длинном пальто плыла ладьей. Слоны (они же офицеры в штатском) энергично пересекали желтые, где были осенние листья, и темные, где их счистил ветер, диагонали. И только королева — мать Перелесова — отсутствовала на доске.

В тот день она не вернулась домой, не заняла своего места в разложенной шахматной коробке.

Конечно же, Перелесов чувствовал, что домашний уклад претерпевает изменения. Привычная жизнь снималась с места, повисала в воздухе, как пауза в разговорах отца и матери, когда он входил в комнату.

Черепашьи прабабушкины (он, сколько себя помнил, звал ее Пра) глаза под стеклами очков влажно туманились, когда она смотрела на Перелесова, выбирающего со стеллажей в коридоре очередную книгу. Ему казалось, что книга — это летающий остров Лапута из «Путешествий Гулливера». Он запрыгнет на него, догонит повисшую в воздухе жизнь, заставит ее вернуться на место. Хотя и возникали сомнения. Ученые на этом острове занимались вытягиванием солнечного света из огурцов. Достанет ли огуречного света, чтобы разогнать надвигающуюся семейную ночь?

Перелесов помнил мрачный ужин в кухне. Тогда травяной склон набережной Москвы-реки под окнами их дома не был придавлен бетонно-стеклянным башмаком Театра Петра Фоменко. Из кухонного окна можно было наблюдать, как по серой воде тянутся длинные баржи и тяжело проталкиваются квадратные буксиры в пенных усах. На противоположном берегу, где вскоре поднялись небоскребы московского Сити, среди деревьев, кустов и мусорных свалок по вечерам разжигали костры бомжи. Иногда речную тишину вспарывали дикие отчаянные вопли. Кто-то рыдал по потерянной (в социально-обществоведческом смысле) жизни. А может, расставался с ней в самом прямом — физическом. В середине девяностых это мало кого беспокоило. Перелесов сам однажды видел утопленника, причем не бомжа, а вполне прилично одетого (почему-то запомнилась его вылезшая из брюк приталенная рубашка в мелкий цветочек) человека. По набережной шли люди. Некоторые останавливались, смотрели, но не было физиологического, когда живой внезапно видит мертвого, ужаса на их лицах. Скорее, тревожное облегчение, что не они, а кто-то другой мерно покачивается, зацепившись распустившимися шнурками за торчащий из воды черный бивень ограды. В ту осень какие-то страшные люди по ночам выламывали из гранитных тумб на набережной секции неподъемных чугунных оград и сбрасывали их в воду. Какую же силу надо иметь, пугался Перелесов, как свирепо надо ненавидеть мир, чтобы… чем? — неужели голыми руками? — выламывать ограду. Зачем? Страшно было представить себе, что могли сделать зверские люди с обычным, встреться он им ночью на набережной, гражданином.

Перелесов поделился этими своими соображениями с одноклассником по фамилии Авдотьев. Они иногда вместе прогуливали уроки, сидели с банками пива на набережной, свесив ноги в воздушные проломы ограды.

«Много тысячелетий, — посмотрел вниз на украсивший дно Москвы-реки литой чугунный орнамент Авдотьев, — наши предки убивали и пожирали друг друга. Это никуда не делось, сидит в мозгах. Как только страх наказания отступает, а сейчас именно такое время, люди возвращаются к своей дочеловеческой, точнее дорелигиозной, природе. Не все, конечно, но многие. Людоедство — это навсегда, хотя формы у него могут быть разные».

Авдотьев был высок, худ, узколиц, как сточенный нож, но при этом решителен и, как казалось Перелесову, нелогично бесстрашен. В сложных ситуациях всегда бил первым и изо всей силы. Потенциальные противники, а их вокруг ходило немало, каким-то образом это чувствовали и не задевали Авдотьева, несмотря на то, что тот был абсолютным отличником, учился с едва скрытым отвращением к учителям и школьной программе. Он был равно недоступен другим ученикам ни в точных, ни в гуманитарных дисциплинах. Парил в вышине, когда остальные ползали по земле в духе стихотворения великого пролетарского писателя Горького «Уж и сокол». За ним по умолчанию признавалось необъяснимое и как бы дарованное свыше право знать все. Учителя, вызывая его отвечать, никогда не задавали дополнительных вопросов. Авдотьев одинаково свободно писал и рисовал как правой, так и левой рукой. Перелесов читал, что таким же двуруким был гений эпохи Возрождения Леонардо да Винчи. Он часто дома перелистывал альбом с его картинами и рисунками, вглядываясь в анатомические переплетения мышц, эмбрионы в материнских утробах, паутинные лица людей, крупы лошадей, многоколесные повозки, арбалеты, разверзших пасти рыб, диковинных, похожих на современные игрушки механизмы. Рисунки Авдотьева были другими, но в них тоже угадывалось некое не приобретенное тяжелым учением, а легкое ненасильственное, как солнечный свет, сияние ночных звезд, течение речных вод, совершенство. Хотя никаким Возрождением в ту пору в России не пахло. Пахло чем-то другим. «Любишь эпоху Возрождения? — однажды поинтересовался отец, застав Перелесова с альбомом Леонардо да Винчи. — Это правильно, потому что мы живем в эпоху вырождения. Я думаю, ее именно так назовут будущие исследователи, если, конечно, им останется, что исследовать».

Кухня, где в тот вечер ужинали Перелесов, отец и Пра, была под потолок закована в несокрушимый — сталинских времен — кафель. Стол освещала лампа под плетеным абажуром. Он почему-то в тот вечер был сдвинут набок, как шляпа на пьяной голове. Сквозь прутья сочился желтый свет, кухонные предметы проецировали на кафель диковинные тени. Отец достал из холодильника бутылку водки, поставил на стол. Шея бутылки на кафельном экране удлинилась и выгнулась, как у гуся, а у стеклянного тела выросли крылья.

«О, Русь, — констатировал художественно-символическое преображение бутылки отец, — взмахни крылами!»

«Ты разговаривал с ней? — спросила Пра. — Что она сказала?»

«О да! — ответил, наливая водку, отец. Почему-то каждую фразу в тот вечер он начинал с величественно-речитативного «О». — Она, — посмотрел на тикающие ходики с отвисшей гирькой, — тоже взмахнула крылами. Летит в Мюнхен к господину Герхарду. Широка, всечеловечна, — оторвал взгляд от расправившего крылья водочного гуся, — русская женщина. Не худо бы сузить. Но я не успел, — нехорошо улыбнулся и как-то гадко пропел, — не хотел и не сумел».

«Держи себя в руках», — вздохнула Пра.

«О, я понял! — вдруг вскочил из-за стола отец, прошелся, сжимая и разжимая кулаки, по кухне. — Я понял, почему он столько раз смотрел во МХАТе “Дни Турбиных”».

«Кто?» — с тревогой посмотрела на него Пра.

«Сталин, — пояснил отец. — Этот дом на булыжном Андреевском спуске в Киеве, сейчас там музей, я недавно был, печь с изразцами, тяжелая мебель, тикающие часы, свет… О да, теплый свет, — покосился на сдвинутый плетеный абажур, — близкие, родные люди. Семья, да, семья. Он был всю жизнь этого лишен, его это мучило, и он все это последовательно разрушал, искоренял, выжигал, расстреливал. Он ходил во МХАТ смотреть на развалины старой России, наслаждаться агонией русской семьи…»

«Он создал новую Россию!» — отчеканила Пра твердым кафельным голосом. Когда она начинала так говорить, мать обычно делала за ее спиной знаки, призывающие собеседников срочно сменить тему.

«О да! — снова налил себе водки отец. Он не собирался менять тему, потому что другая тема — где мать, кто виноват и что делать — была неподъемной. — Новую. Нашу, точнее, вашу Россию. Без семьи, без теплых печных изразцов, без боя часов, без волшебного света, а главное, — покосился на Пра, — без любви к ближнему. Кто написал в тридцать седьмом четыре миллиона доносов? Граждане новой России! Я говорил, что меня пригласил саратовский театр ставить «Дни Турбиных»? Я отказался, потому что думал, что нам с ней удастся как-то… Не важно! Я сейчас понял, как ставить! Сталин, о да, Сталин — вот главное действующее лицо. Он будет сидеть в зале — в ложе за занавеской — и… А если не он, а его тень? — Отец изобразил пальцами ушастого зайчика на кафельном экране. — Или… — задумался, прижал уши зайчику. — Пусть лучше действие неожиданно останавливается, артисты замирают как изваяния, только огонь в печи, тиканье часов, теплый свет… А он из ложи в сапогах, во френче, попыхивая трубкой, поднимается на сцену… Ничего этого не будет, обводит рукой турбинскую гостиную, потому что у меня этого не было! Где моя печь с изразцами, окна с кружевными занавесками? Кто ждет меня в холодную зимнюю стреляющую ночь? Я вас ненавижу вместе с вашими ничтожными человеческими страстишками! Вы будете месить грязь на стройках, добывать уголь в шахтах, замерзать на лесоповале в Сибири! Вынимает из Николкиных рук гитару, отшвыривает, как мусор, сует ему кайло… Будете петь другие песни! Врубается хор: нас утро встречает прохладой, утро красит нежным светом…. Можно еще еврейскую комсомольскую: больше дела, меньше слов, нынче выпал нам улов… И хорошо бы пустить наложением контрабасы из «Гибели богов» Вагнера… — в задумчивости оттопырил нижнюю губу отец, пошевелил в воздухе пальцами, видимо изображая музыканта-контрабасиста. — Все! Я принимаю приглашение, завтра же, к чертовой матери, к тетке, в глушь, в Саратов!»

«Правильно, — кивнула Пра. — Работа успокаивает. Даже такая, — посмотрела на отца с жалостью, — как у тебя. С контрабасами. Что вы решили с квартирой?»

«С квартирой? — Отец упорно не хотел покидать сцену с окаменевшими от ужаса героями и расхаживающим между ними, попыхивающим трубкой, кровожадным Сталиным. — Лес рубят — щепки летят. У него будет большая трубка в виде топора, а Турбины… они в живых листьях, как деревья. Офицеры в дубовых, гражданские в хвое, а женщины в цвету, как сакуры. Все под топор! А… почему вас волнует квартира?»

«Потому что это я ее получала, — сказала Пра, — когда меня перевели в ЦК».

Отец угрюмо молчал.

«Топор, кайло, — покачала головой Пра. — Чем не устраивают серп и молот, исторически, так сказать, проверенные символы? И еще я не поняла насчет гражданских в хвое. Они что, елки?»

«О да! — ударил дном пустой рюмки о стол отец. — Запрещенные до тридцать пятого года новогодние елки! А в тридцать седьмом — их на палки! Вы получали, а мы будем разменивать. Это жизнь. Не вышло у нас, как там у Маяковского… жить единым человечьим общежитьем. Ваша внучка… Молотом по башке, серпом по… Я… — замолчал, тупо и с каким-то отчаяньем уставился на Перелесова, как будто только что его увидел. — Чего ты здесь… Почему не спишь?»

«Дай ему спокойно поужинать! Поезжай в Саратов, — переставила подальше от отца бутылку Пра. — Я присмотрю за ним».

«Только не агитируйте его за комсомол, — отцовский творческий порыв, похоже, иссяк. Он сразу сделался неинтересным и чужим, каким, собственно, всегда был для Перелесова. — Комсомола больше нет, — нервно зевнул отец, — и не будет».

«Не трогал бы ты Сталина, — не стала заступаться за комсомол Пра. — Зачем портить Булгакова? Поставь новую пьесу. Да хотя бы… про нашу семью».

«О да! — свистящим шепотом, словно его голова превратилась в продырявленный мяч, отозвался отец. — У нас отличная семья: брошенный муж, старая коммунистка — бабушка жены, кстати, кто вы мне, теща, нет, бывшая теща, или… пратеща, редкий вид родства, не находите? Сын…» — с трудом выговорил, проглотив, как показалось Перелесову, слова «никому не нужный».

«Ты сам сказал, это жизнь, — положила сухую, как бы сплетенную из прутьев абажура руку Пра на подрагивающую руку отца. — Ты не виноват. Я думаю, она спятила».

«Слишком просто для новой пьесы, — высвободил руку отец. — Зритель не поймет».

Перелесову вдруг стало скучно и неинтересно. Отец поправил на лампе абажур, и водочный гусь исчез. Перелесов примерно знал, что будет дальше. Отец скажет, что Пра ничего не смыслит в театральных делах. Ее потолок — облдрам в Бобруйске, где она служила секретарем обкома до того, как ее перевели в ЦК. Там она, возможно, смотрела из начальственной ложи спектакли о Ленине и сталеварах. Потом отец обязательно вспомнит, как сколько лет назад, когда его выгнали из Театра Ермоловой за то, что Чацкий в его постановке ходил в потертых джинсах с обнаженным торсом, а Фамусов в партийном кителе и кальсонах, а потом не пустили в Будапешт на фестиваль и три года не давали работать — только худруком в театральной студии на ЗИЛе! — Пра отказалась звонить бывшему сослуживцу, который был тогда на должности и мог все решить в один момент. Пра почему-то в то тяжелое для отца время каждый день прогуливалась по набережной с каким-то Щелковым или Щелоковым, от которого все шарахались, как от прокаженного. Все шарахались, а она демонстративно ходила, изображая партийную, точнее надпартийную принципиальность, потому что из партии этого типа к тому времени уже исключили, наград лишили и готовились посадить. Чего же раньше не принципиальничала, когда… в хрущевские годы гоняла колхозников сеять кукурузу в снег, закрывала в Бобруйске церкви?

Перелесов не знал точно, кто такой этот Щелков или Щелоков, слышал только, что он потом застрелился. Понятия не имел, почему Пра вместо того, чтобы выручать отца, прогуливалась с ним по набережной? Но чувствовал, что у этой тайны нет объяснения. Это была какая-то объемная, облепленная снегом, кукурузой, тысячами прочих странных вещей — на амбарном, повешенном на храм замке мировоззренческая тайна, равноценная самой жизни. Как не было объяснения и тому, почему каждый раз, когда возникают проблемы в семье, отец вместо того, чтобы деятельно их решать, вспоминает про какие-то давние, не имеющие ни малейшего отношения к происходящему события. Почему не очевидные (Перелесов читал это по сжатым в суровую, перечеркивающую слова отца, нить губам Пра) дела тянут, как осьминоги щупальца из прошлого, хватают их здесь и сейчас? Хотя, наверное, объяснения имелись. Но разные у Пра и отца. Им не дано было пересечься, как параллельным линиям в Евклидовой геометрии.

Точно так же, как не дано было пересечься их отношениям к странному поступку матери. И не потому, что отец ее осуждает, а Пра оправдывает, или наоборот, а по какой-то другой причине. Поэтому и говорят они о Сталине, Булгакове, квартире, которую если и будут разменивать, то нескоро. Или вообще не будут. Вдруг мать останется в Германии? Зачем ей тогда квартира в другой стране, где сидят обиженные и злые, как сычи (наверняка ведь у сычей в этом мире имеются обидчики?): неразведенный муж, сын-подросток и ее чуть живая бабушка?

А еще Перелесов подумал, что если бы сейчас на кухне вдруг оказались мать и господин Герхард, это бы тоже никоим образом не прояснило ситуацию. Просто к непересекающимся параллельным прямым добавились бы новые, и образовался нотный стан с невеселой в духе Гайдна мелодией.

Господина Герхарда Перелесов видел один раз в жизни, когда мать садилась к нему в большую черную машину на проспекте. Он знал, что мать трудится в проектном офисе бюро какого-то господина Герхарда и что отцу это не нравится. Отец — известный, пострадавший от коммунистов режиссер-новатор — не может заработать на приличную иномарку, травится дрянной «Гжелкой», ходит в позорном плаще (он каждый вечер кричал об этом на кухне), а господин Герхард гребет деньги лопатой, пьет (откуда-то отцу это было известно) односолодовый (Перелесов не знал, что это означает) виски, держит проектный офис. Причем не где-нибудь в промзоне, а в правительственном здании на Ильинке! Господин Герхард — не просто вор, а убежденный враг России и наверняка шпион! Но дальше и без того не сильно пересекающиеся линии отца и матери расходились конусом. «Хорошо, я уйду из офиса. На что мы будем жить?» — устало спрашивала мать. «Я бы своими руками передушил иностранную сволочь, понаехавшую нас грабить!» — тряс кулаками отец.

Идущий из школы по проспекту Перелесов не успел толком рассмотреть господина Герхарда, запомнил только, что тот седой, худой и с красным, как у аиста, носом. Дело в том, что Перелесов прятал за спину банку с пивом, но как-то неудачно, потому что на спине болтался набитый учебниками рюкзак, и руки, чтобы спрятать банку, не хватало. Изогнувшегося на тротуаре древнегреческого дискобола с банкой вместо диска, должно быть, напоминал Перелесов. «Это мой сын, — грустно произнесла мать. — Он учится в седьмом классе». «И уже любит пиво», — почти без акцента и малейшей симпатии к представленному ему существу констатировал господин Герхард сквозь опущенное боковое стекло.

Перелесов понятия не имел, что скажет красноносый шпион и убежденный враг России, если вдруг окажется сейчас на кухне. Разве что… констатирует, что отец любит водку.

А вот мать…

Непересекающиеся линии обрели паутинную липкость, душно оплели Перелесова. Он забился в них, как муха, понимая, что не вырваться. По рукам пробежала судорога, в ушах глухо, ватно, как сквозь подушку, зазвенело. Он закрыл глаза и во всю глотку, совсем как бомж с противоположного берега Москвы-реки, заорал, с ненавистью глядя на отца: «Ты козел! Она ушла потому, что ты ей надоел хуже смерти! Она больше не любит тебя, вот и все!»

В следующее мгновение Перелесов, подобно теневому водочному гусю с кафеля, слетел от отцовской оплеухи на холодный пол. По линолеуму — это было удивительно, но Перелесов каким-то образом, как сквозь лупу, рассмотрел — полз, поигрывая усами, таракан, немедленно ушедший хитрым зигзагом в сторону плинтуса. Отец вскочил с явным намерением затоптать Перелесова, но между ними стеной встала Пра.

«Это истерика. Оставь его. А ты вставай, ну! — прикрикнула на внимательно отслеживающего путь таракана Перелесова. — Иди спать!»

Жизнь в семье разладилась. У Пра участились головокружения. Она неуверенно перемещалась по квартире, держась за стены как при землетрясении. Отец редко ночевал дома, а если появлялся днем, то только затем, чтобы переодеться и взять какие-то вещи. Как понял Перелесов, переговоры с саратовским театром затягивались.

Он начал курить за не просматриваемым из окон углом школы, где всегда курили старшеклассники и где их всегда гоняли учителя. Алгоритм был отработан годами, если не десятилетиями. Застигнутые курцы бросали под ноги сигареты (некоторые наглецы просто убирали за спину), дежурно бубнили: «Мы не курим — дышим воздухом». Когда в ту печальную для Перелесова осень за угол зачем-то наведался заместитель директора по хозчасти, Перелесов — самый молодой из курцов — не стал бросать сигарету, а, наоборот, выдохнул, закашлявшись, дым прямо в лицо хозяйственнику, а когда тот затрясся от гнева, послал его на… Естественно, в школу немедленно вызвали родителей. Но отец был трудноуловим, а Пра вряд ли бы самостоятельно добралась до кабинета директора на третьем этаже.

«Я есмь альфа и омега, — объяснил ситуацию Перелесов классной руководительнице, — сам себе отец, сын и святый дух». Та, вздохнув, пообещала поговорить с хозяйственником, замять дело, но попросила Перелесова больше не привлекать к себе внимания. «Это путь саморазрушения, — сказала она, — вечный русский ответ на трудности жизни. Бери пример с Авдотьева. Он все видит, но живет, занимается своими делами, как будто окружающего мира нет».

Перелесов внял совету классной руководительницы. Она преподавала биологию, рисовала на доске расклады хромосом представителей разных рас, объясняла, что в результате межрасовых смешений рождаются исключительно энергичные и способные дети. Будущее цивилизации, говорила она, в слиянии рас и народов, чтобы на выходе получился новый, совершенный в генетическом плане общечеловек. Определение «национальное» означает ущербное, отжившее. Бойтесь национального, учила она, стремитесь к общечеловеческому. Живите с чистого листа! Мир начинается с каждого из вас!

Перелесов даже уважал эту относительно молодую, еще спортивную тетку за бесстрашное признание, что ее дочь в семнадцать лет родила от нигерийца. Они назвали ребенка Иваном и сейчас вместе воспитывали его по какой-то специальной методике. Иван, рассказывала она притихшему классу, фантастически талантлив и энергичен, уже различает на картинках хищных и травоядных зверей, на льва машет ручкой, а антилопу гладит. Он еще не ходит, но научился ловко выбираться из манежа, цепляясь за бортик. Куда делся отец ребенка, она не уточняла. Как догадался Перелесов, он остался в мире, которого «нет», осел мутью внутри генетического смесителя.

Сигаретный проступок Перелесова, впрочем, скоро был забыт, точнее, потерял актуальность, потому что директор школы — его звали Гия Автандилович — как и отец Перелесова, оказался новатором в своем деле, организовал в школе грузинский класс. Ученики в нем собрались разновозрастные, но все как один — дети небедных родителей. Их привозили в школу на машинах не хуже, чем у господина Герхарда. Новые ученики слабо знали русский язык. К ним были приставлены специальные педагоги-психологи, которые должны были адаптировать их к московской среде обитания, чтобы потом распределить по разным, применительно к возрасту, классам. Когда один из вновь прибывших принес в школу золотой, усыпанный бриллиантами, отцовский пистолет и, наведя его в коридоре на девочку-старшеклассницу, гортанно распорядился немедленно показать ему кое-что, сигаретное дело Перелесова растаяло в воздухе подобно дыму, который он выдохнул за школой в лицо завучу по хозчасти. Спас девочку проходивший по коридору учитель ОБЖ, отставник-майор, потерявший ногу в чеченской войне. Он отобрал золотой пистолет у злобно зашипевшего маленького шалуна, отволок его, припадая на протез, за шиворот к директору. Кончилось дело тем, что девочку спешно перевели в другую школу, а отставника-майора уволили, обнаружив в кабинете ОБЖ экстремистскую, как выяснилось, брошюру под названием «Как выжить кавказскому пленнику среди зверей?». На него даже завели уголовное дело, но посадить не успели — вышла амнистия по случаю подписания мирного договора между Российской Федерацией и Чеченской Республикой Ичкерия.

На разлад в семье быстро и охотно отозвался окружающий материальный и нематериальный мир. Он упрямо продолжал существовать, несмотря на стремление Перелесова жить, как если бы его не было. Дверцы комнатных и кухонных шкафов не просто выламывались из петель, а с треском отстреливались, щетинились тонкими и острыми, как иглы дикобраза, щепками, салютовали дээспэшной трухой. Под колесиками трофейного пианино — оно досталось Пра от дяди-артиллериста, штурмовавшего рейхстаг, добивавшего фашистскую гадину в Праге, а потом бесследно сгинувшего в ГУЛАГе — восклицательными знаками вздыбились паркетины. В опорках, как пленный фашист под Сталинградом, стояло теперь осиротевшее пианино, на котором мать в лучшие времена любила играть несложные этюды и пьесы, но чаще эстрадные песни советских времен. Раковина на кухне постоянно засорялась, прицельно плевалась черными вонючими струйками, словно в глубине затаилась какая-то злобная ядовитая гадина. Тараканы свободно и дерзко перемещались по квартире, осваивая новые территории. Если раньше они обитали главным образом на кухне с редкими ночными вылазками в ванную и туалет, то теперь, куда бы ни устремлялся взгляд Перелесова, он натыкался на таракана. Один крупный экземпляр вообще сорвался с потолка прямо ему в чашку с чаем, распустился там, как цветок жасмина или крупная чаинка. Перелесов выловил его ложкой, отметив, что у сварившегося таракана (в учебнике истории писали, что в отсталой средневековой Московии так казнили фальшивомонетчиков) обнаружились двойные с подкрылками крылья, которые он по какой-то причине не использовал. Но, может быть, использовал тайно, как фальшиво…летчик. Иначе как он оказался на потолке?

А однажды в сумерках серую, похожую на клубок пылесосной пыли мышь приметил Перелесов на кухонном подоконнике. Мышь задумчиво полусидела, довольно поглаживая себя маленькими тонкими лапками по выпятившемуся овальному животу.

«Я с детства не любил овал. Я с детства угол рисовал!» — вспомнил Перелесов стихи, гневно выкрикнутые на уроке литературы новым молодым преподавателем. Неизвестно откуда взявшийся (говорили, что из какого-то международного образовательного фонда), он сразу объявил им, что правильные учебники литературы будут написаны только тогда, когда острый угол (гарпун?) демократии и свободы пронзит развалившегося посреди Евразии (овального?) кита под названием Россия, выпустит из его вонючего чрева бесов рабства, начальстволюбия и лени. Поэтому он будет преподавать литературу по альтернативной программе, открывать им имена, о которых они никогда не слышали. Перелесов не запомнил фамилию с детства не любившего овал поэта. Да и размахивающий руками, небритый и нечесаный, брызжущий слюной молодой педагог быстро исчез из школы, перешел на важную должность в Министерство образования и науки.

А вот пыльная мышь, подумал Перелесов, не зная, чем ее пришибить, выбрала овал, плевать она хотела на острый угол-гарпун. Или бумеранг? Перелесов читал, что цель запущенного бумеранга — нарушить покой прячущихся в кустах птиц и животных. Применительно же к развалившемуся (в двух прямых смыслах) посреди Евразии овалу, продолжил мысль, поднять из кустов странных, брызжущих слюной, трясущих кулаками людей, подпустить их, как мышей к овалу, чтобы они сначала его прогрызли, а потом набили брюхо.

Только вот кто запускает над большим общим овалом бумеранг с целью разгрызть его на маленькие мышиные, было не очень понятно. Ведь не могли же все люди разом превратиться в мышей. Кто-то да, но большинство нет. Одни из принципа, как Пра. Другие — в силу не вполне объяснимых причин, как отец. Он хоть сейчас был готов ставить спектакли, где Сталин душит Николку Турбина, а Чацкий крысой кидается на Фамусова, но, что бы отец ни делал, его жизнь (опять параллельные прямые!) не пересекалась с деньгами.

И исчезла мышь как-то незаметно, растворилась в подоконнике, как Черная курица в земле из сказки Антония Погорельского. Перелесов был уверен, что на пол она не спрыгивала. Он перебрал поселившиеся на подоконнике кастрюли и банки, но мышь не обнаружил. Зато три больших запечатанных пачки — с гречкой, пшеном и рисом оказались прогрызенными. Из них вытекли три сухих ручейка, образовав на подоконнике небольшие разноцветные озерца. Поникшие ушастые пачки, помнится, почему-то показались Перелесову тремя шлемоносцами-богатырями — Ильей Муромцем, Добрыней Никитичем и Алешей Поповичем, а подлая мышь — таинственным врагом, источившим их былинную силу. А еще мелькнула странная мысль, что это господин Герхард длинным красным носом (острым углом) протаранил трех овальных богатырей, нанеся им невосполнимый моральный и материальный ущерб.

Перелесов сообщил о мышиных проделках Пра, но та только равнодушно кивнула. На следующее утро он увидел, что гречка, рис и пшено перемещены в стеклянные банки с крышками. Пра, в отличие от матери и отца, была небрезглива и бережлива в отношении продуктов. Однократное мышиное проникновение, по ее мнению, не являлось поводом для их ликвидации.

Она вообще относилась к приему пищи специфически. Не любила есть на людях. Если иногда и присаживалась за стол вместе с отцом и матерью, то неохотно и вынужденно. Перелесов не помнил, чтобы Пра встречала вместе с ними Новый год. Не сильно уважала она и Международный женский день, когда отец неискренне ее поздравлял и вручал тощий букетик поникших гвоздик. Единственным праздником, который признавала Пра, было Седьмое ноября. Но и этот день она проводила не дома, а в компании других партийных пенсионеров, «старых маразматиков», как их называл отец. Верховодил «старыми маразматиками» адмирал с клюкой. Летом он ходил по дорожкам во дворе в белом кителе с золотыми погонами, весь в орденах. Перелесов сам наблюдал, как два, вылезших из «Мерседеса» крепких стриженых парня долго и задумчиво смотрели на проходящего мимо адмирала. «Нам бы такого у входа в “Краб”», — сказал один. «Долго не простоит, — возразил другой, глядя на клюку, — а вот бляхи на нем качественные. Один орден Ушакова тянет на…» — Парни пошли вперед, и Перелесову не удалось узнать цену ордена Ушакова и, возможно, геройской жизни адмирала с клюкой. «Старые маразматики» собирались то ли в ЖЭКе, то ли в бывшем красном уголке, переименованном в совет ветеранов.

После отбытия матери в Германию и установления свободного графика посещения отцом родного дома Перелесов ни разу не наблюдал, как Пра завтракает, обедает или ужинает. Похоже, Пра — комсомолка тридцатых годов, воинствующая безбожница, плевавшая, как предполагал во хмелю отец, по комсомольскому обычаю тех лет в иконы, питалась святым духом. Зато, когда Перелесов приходил домой, она строго интересовалась, не голоден ли он. Ответ «нет» был равнозначен «да». Даже если Пра лежала на кровати в своей комнате, она поднималась и шла нетвердыми ногами на кухню, чтобы его накормить. Готовила Пра всегда простые, но сытные блюда. А пока Перелесов ел, смотрела на него с умиротворением и непонятной тревогой, словно где-то в глубине квартиры незримо таился призрак голода.

Мать бы точно выбросила попорченные мышью пакеты. Они часто спорили с Пра на продуктовые темы. «Отстань от нее, — советовал отец, — или скажи, что я сожрал. А лучше выброси так, чтобы она не видела. Сколько лет существовал СССР? Семьдесят пять? И сколько из них народ не голодал? От силы лет двадцать. Чего ты от нее хочешь?» «Но она-то не голодала», — возражала мать. «Ну да, — соглашался отец, — как вышла в начальство, понятно, но… может быть, раньше? В царской России тоже не сильно объедались». «И раньше не голодала, — упорствовала мать, — знаешь, чем занимался ее отец? Ну тот, который быстро спился и рано умер? Работал на бойне! А потом… — понизила голос мать, — его взяли в ЧК». «Вот как?» — Отец испуганно посмотрел на мать. Похоже, эта новость его не обрадовала.

Пытаясь выйти из окружающего мира — здесь Перелесов вспоминал вылетевшую в фонтане слюны изо рта молодого лохматого учителя строчку уже другого поэта, имя которого опять не запомнил: «Остановите Землю, я сойду!» — он оказался в переплетении чужих миров. Они сплетались и расплетались подобно косичкам в причудливой прическе, но образ головы, которую украшала эта прическа, не вырисовывался.

Мир Пра был холоден и суров. Она развелась с мужем (его не отправили в лагерь, но исключили из партии за то, что выжил в плену), оставшись с дочерью, умершей спустя восемнадцать лет в родах. Перелесов видел свою бабушку (мать матери) только на фотографиях. Пра, вырастившая внучку, ничего о ней не рассказывала. «Женщины в нашем роду, — однажды заметила она, — через два раза на третий раз умирают в родах. Дети живут. Мне повезло. И твоей матери, — внимательно посмотрела на Перелесова, — тоже». Из мира Пра дули ветры немощи, настоянные на фантомах былой всесокрушающей силы. Они свистели и завивались спиралями среди уродливых неухоженных памятников, опустевших разваливающихся заводов, заросших сорняками полей, начинавшихся сразу за их щитосборной дачей на шести сотках в Истринском районе. Вместо солнца этот мир осеняли блекнущие, выложенные красным кирпичом лозунги на фасадах домов. В нем не было радости. Из него как будто торчали кости — спившегося отца Пра — прапрадеда Перелесова, работавшего, как выяснилось, на бойне, а потом в ЧК; сгинувшего в ГУЛАГе фронтовика-артиллериста, притащившего из Германии пианино; застрелившегося начальника с щелкающей фамилией, с которым зачем-то прогуливалась по набережной Пра вместо того, чтобы вытаскивать отца из театральной студии ЗИЛа. В нем шелестел страницами старый альбом Пра с белыми следами выдранных фотографий и косыми (кого-то отрезали) остатками уцелевших. На одной от человека осталась только примятая шляпа, повисшая в воздухе как летающая тарелка, на другой — чья-то, властно обхватившая талию молодой и стройной Пра, рука с синей наколкой «Коля» на пальцах. И еще из этого мира неслась вонь, помнится, ужаснувшая Перелесова в глубоком детстве, когда он вместе с Пра зашел в магазин на углу их дома под названием «Мясо. Рыба». Там не было ни мяса, ни рыбы, а были только кости в грязном лотке и ударной волной сбивающая с ног вонь. Магазин был пуст, как склеп. Пра протянула продавцу какие-то талоны с сиреневой печатью, и тот вынес из подсобки аккуратный в плотной коричневой бумаге сверток, в котором (Перелесов убедился в этом, когда они пришли домой) оказалось совсем не вонючее, а свежее без малейшего запаха мясо. Каким-то образом это мясо тайно существовало внутри зловонного магазина. Было и другое место, где отоваривались получаемые Пра талоны с печатями, — на улице Грановского. Оттуда мать привозила разные (уже не мясо) продукты в точно такой же плотной коричневой бумаге. Но воспоминание о завернутых в приятно шуршащую бумагу качественных продуктах не могло пересилить в памяти Перелесова мерзость магазина «Мясо. Рыба» на углу их дома. Сейчас туда вселился банк с длинным названием. Перелесов видел, что этот мир настигло головокружение едва ли не более сильное, чем то, которое одолевало Пра. Он еще держался за стенку с лозунгами и призывами из красного кирпича, но идти ему было некуда.

От мира отца слегка тянуло перегаром и истерикой по самым неожиданным поводам. Это был мир обиды и вещей, которые надо было постоянно и с несоразмерными трудами доставать, а потом адаптировать к враждебной новым вещам реальности. Перелесов помнил, как отец ездил в лютую зимнюю ночь в Калугу к директору областного театра, который привез из-за границы для него видеомагнитофон. Отец вернулся на первой утренней электричке, прижимая к груди бережно закутанный в одеяло магнитофон, словно пришел с младенцем после прогулки. А потом он приносил домой кассеты, говорил матери, что завтра их надо обязательно вернуть, поэтому смотреть будут всю ночь. На тайные игриво интересовались, будет ли эротика? Приглашенные опасались, что другие (не доверенные) соседи сообщат и в квартиру ворвутся с обыском люди в штатском, предварительно вырубив в доме свет, чтобы невозможно было извлечь кассету из магнитофона. «Кина не будет!» — кажется, так называлась напугавшая альтернативных зрителей статья в «Правде» или «Известиях», где описывалась процедура поимки и наказания любителей запретных кассет. «Но ведь они смотрели диснеевскую «Белоснежку», — изумлялся отец, — за что же два с половиной года?» Он с подозрением косился на Пра, случись ей в момент сбора видеообщества проходить по коридору в кухню или туалет. Мать молча разводила руками, не ручаясь за Пра, а та, брезгливо отвернувшись, уходила в свою комнату, плотно притворяла дверь. Это успокаивало отца. Видимо, он считал, что за закрытыми дверями любые проблемы исчезают сами собой. В мире отца кипели смешанные с испугом страсти. Он никогда не был уверен — не снимут ли в последний момент его спектакль? Почему Любимову можно, а ему нельзя? Почему Ефремов с Табаковым не вылезают из-за границы, а его опять вычеркнули из списка? Это был мир прокуренной кухни, из-за закрытой (вместе с проблемами) застекленной двери которой хмельные тени стучали кулаками по столу, исчезающе раздваивались между «так дальше жить нельзя!» и «когда это кончится?».

И где-то между этими двумя мирами, как между жерновами, существовал незаметный и тихий мир матери. Сколько Перелесов ни пытался, он не мог выявить в нем определяющих признаков. Разве можно считать за них советские эстрадные песни на трофейном пианино, хлопоты по дому, вечернее созерцание телевизора, перепечатку отцовских пьес и сценариев на пишущей машинке? Это был вспомогательный для других миров мир. Как ваза с сиреневыми ирисами или белыми гиацинтами, в хрустальное нутро которой мать старалась не допускать другие цветы, в особенности красные гвоздики, вручаемые отцом Пра седьмого ноября. Или три шубы, о которых она заботилась как о живых? Каждое лето шубы просушивались на балконе, а зимой она обязательно выходила в них на улицу, дождавшись морозных дней. «Хорек гуляет первым, — услышал однажды Перелесов ласково журчащий голос матери перед открытыми створками шкафа в кладовке, — соболь завтра, а норка… — рука матери скользнула в шкаф, — ждет до пятницы, обещали минус пять». Все остальное время шубы в чехлах, с приколотыми булавками мошонками-мешочками, наполненными специальными отпугивающими моль травами, висели в шкафу. При этом, не расставаясь со старыми, мать часто заводила с отцом разговоры, что неплохо бы купить новую — из выдры. «Зачем?» — спрашивал отец. «Затем», — с легким презрением отвечала мать, давая понять, что такие вопросы мужчины не задают, а женщины на них не отвечают. Перелесов однажды поинтересовался у матери, почему она не выделит одну из отдыхающих шуб Пра, ходившей зимой в окостеневшей черной дубленке с прямыми плечами и истершимся полувоенным поясом? «Ни за что не наденет, — испуганно ответила мать, — а если наденет — порвет мне назло». Образ Пра в хорьке, соболе или норочке, похоже, вселил в нее ужас.

Что-то похожее на свой мир появилось у матери только после того, как она устроилась работать в ненавидимый отцом офис господина Герхарда при правительстве России. Не сказать, чтобы этот новый — с томным ароматом духов из причудливых флаконов, долгим и задумчивым изучением своего лица в зеркале, короткими и невнятными телефонными разговорами, шуршащими торопливыми, чтобы не разбудить отца, утренними ускользаниями к машине, которую подавало к подъезду таинственное ведомство господина Герхарда, рассредоточенностью в домашних делах, растущей отстраненностью от Перелесова, отца и Пра — мир понравился ему. Он не принимал его за истинный, в котором, быть может, не было ничего, кроме нетвердой игры на трофейном пианино, вазы с гиацинтами или ирисами, выгуливаемыми на морозе шубами, но который был простодушен и без обмана. И были, были внутри него золотые мгновения, когда мать обнимала Перелесова, приминая узкой ладонью вихры, прижимала к себе, и он без остатка растворялся в этом простом мире, как никогда не растворялся в мире Пра или отца.

Выпутавшись из сплетения родных миров, но не обретя собственного, Перелесов взялся как одежду примеривать на себя чужие. В ту осень он целенаправленно и интенсивно перебрал на предмет возможной дружбы одноклассников. Примеряемая одежда представала странной, как если бы штаны были разной длины, рубашки — без рукавов, пальто — обливало плечи, как цемент, лишая тело маневра. Ну да, помнится, подумал он, эта одежда подгоняется годами и с двух концов, в универмагах ее не купишь. Видимо, сказывалось и то, что Перелесову всегда было плевать на одноклассников. Он лишь по касательной зависел от правил коллектива — с самого детского сада ни к кому не лез и никого к себе не подпускал. Ему, конечно, было далеко до сверхчеловека Авдотьева, но ощущение, что в этом мире ему никто не нужен, как, собственно, и он никому не нужен, поселилось в Перелесове давно и с годами только крепло. Одноклассники не могли этого не чувствовать. Потому и кличка у него была — Сова. По окончанию фамилии и бессознательному пониманию его сущности. Авдотьев (у него была кличка Дот) слишком презирал окружающий мир, чтобы его бояться, но это было бесстрашие самоубийцы, готового отстреливаться из дота до последнего патрона. Как можно не бояться того, что может тебя в любое мгновение убить? Только если сам готов (не возражаешь) принять смерть в своем доте. Перелесов не был готов и возражал. У него не было дота. Он не воспринимал собственную отдельность от мира в неразрывной связи со смертью и этим отличался от Авдотьева. В Перелесове жил подлый, липкий, оскорбляющий и унижающий его страх. Он стремился вознестись над превращающим его в тварь дрожащую страхом, но это (если) и происходило, то самопроизвольно, когда нельзя было отступать дальше, когда за фактом отступления, как за зловеще приоткрытой дверью просматривалась новая отвратительная реальность, где ему отводилась участь (роль), принять которую было хуже (или равнозначно) смерти. На линии этого выбора его трусость превращалась в истерическую отвагу.

Подростковый мир всегда резок, как протыкающий овал угол, причем овал и угол величины изменчивые и взаимозаменяемые. Кто-то с утра «рисовал угол», а к вечеру превращался в «овал», который протыкали другие «углы». Потратив время на разнообразно, но не удовлетворительно в его понимании реагирующих на возможность с ним подружиться одноклассников, Перелесов укрепился в мысли, что не так-то просто свинтиться с другим человеком, соединить угол и овал, подобрать совпадающую резьбу. Кастинг «найди себе друга» не удался. Ему было неинтересно свинчиваться с глупыми, трусливыми, жадными, болтливыми, порно-, криминально-озабоченными или просто никакими одноклассниками.

Оставался только Авдотьев, высившийся над ними как самодвижущаяся волшебная гора. Перелесов ощущал себя свернутой из тетрадного листа лодочкой, подгребающей по утратившему покой житейскому морю к величественной, спрятавшей в небе, как в шляпе, свою вершину горе. При этом он не был уверен, снизойдет ли до него Авдотьев, заметит ли лодочку? Какая ему в том надобность? Но была надежда, что снизойдет, заметит. Все-таки оба они хоть и существовали в стае, частично (как Перелесов) и абсолютно (как Авдотьев) не подчиняясь ее законам, отличали друг друга, как зверьки, чьи холки были выше, чем у остальных.

Он до сих пор в подробностях помнил день, точнее? ранний осенний вечер, когда догнал Авдотьева на набережной Москвы-реки. Прямая спина Авдотьева разрезала впереди темнеющий воздух, как нож черствеющий хлеб. Чтобы его догнать, Перелесову пришлось обойти быстрым шагом молодого человека с зализанными черными волосами в очках и в сухо шуршащем плаще. Он и раньше встречал этого молодого человека в компании другого — пожилого с пронзительным взглядом и застывшим недоумением на широком открытом лице. Рядом с ними обычно бегали два дымчатых пуделя. Потом пудели и пожилой исчезли, но молодой с зализанными черными волосами не изменил привычке прогуливаться по набережной. Его лицо не нравилось Перелесову. В нем было что-то одновременно угодливое и надменное. Перелесов не сомневался, что к нему, вздумай он заговорить с молодым человеком в плаще, будет обращена надменная часть лица.

Сумерки быстро сгущались, появились первые, стыдливо подрагивающие, словно явились на небо незваными, звезды. В воздухе волнистыми слоями стелился дым от походных горелок, на которых водители фур готовили ужин. Сами фуры вытянулись разноцветным изогнутым ятаганом вдоль набережной до самой гостиницы «Украина». Дальше их, похоже, не пускали, дабы механизированный табор или передвижной цирк (кабины некоторых фур напоминали шапито) не оскорблял своим видом центр Москвы и белоснежный отреставрированный комплекс недавно расстрелянного парламента, где сейчас располагалось правительство страны.

В ту пору предприимчивые люди чего только не везли в Москву. Столица России, как ненасытная голодная пасть? поглощала продукты и товары, прошедшие все допустимые и недопустимые сроки годности и стадии уценки. Компанию ночующим в шатрах-кабинах разноплеменным дальнобойщикам составляли подтянувшиеся, скорее всего с Киевского вокзала, дамы. Некоторые угрюмо (не договорились) топтались возле фур. Другие, согласовав размеры вознаграждения, деятельно участвовали в приготовлении ужина, снимали пробу с булькающего на горелках варева, перекатывали веточками на решетках недовольно шипящие, лопающиеся над огнем сосиски. Там и здесь на раскладных столиках сигнально вспыхивали в закатных лучах бутылки и стопки.

«Привет, Дот, — тронул за плечо Авдотьева Перелесов. — Как думаешь, сколько они берут?» — кивнул на прогуливающихся между фур девиц.

«Сейчас уточню», — резко свернул с асфальтовой дорожки к фурам Авдотьев.

Перелесов испуганно вжался спиной в чугунную ограду. Девицы существовали в другом (овальном?) мире. Он не был готов пронзить его своим неуверенным углом.

«Двадцать долларов, — вернулся на набережную Авдотьев. — Если берем пару — скидка. Тридцатник. Ты как, Сова? Берем? Деньги есть».

«Да нет, я… это…» — проблеял Перелесов, вспотев и покраснев под оценивающими взглядами девиц. Нечто неуместно-материнское, похожее на жалость и сожаление, прочитал он в глазах одной.

«Чего тогда спрашивал?» — удивился Авдотьев.

Перелесов тупо молчал, но Авдотьев не стал его добивать.

«В другой раз, — сказал он. — Или ты противник группового секса?»

«Не пробовал, — честно признался Перелесов. — Обхожусь, — он вдруг решил быть с Авдотьевым абсолютно, как с Богом, откровенным, — одиночным».

«Не переживай, — улыбнулся Авдотьев, — это нормально. В буддизме и индуизме, вообще, повседневная практика».

«А если… — Перелесов оглянулся на девиц, но их заслонило неизвестно откуда появившееся могучее туловище в несвежей майке и обвисших треньках с лампасами, — то где?» Похожее монументальное туловище было изображено на ранней картине Пикассо «Девочка на шаре». Акробаты и дальнобойщики, подумал Перелесов, они как братья.

«Там». — Авдотьев кивнул на вылезшую на газон, упершуюся носом в ствол липы фуру, украшенную весело моргающими разноцветными огоньками. Сквозь огоньки и струящийся дым горелок на борту можно было разглядеть сигаретную пачку «Marlboro» и прищурившегося закуривающего ковбоя в кожаной шляпе.

В этот момент с грохотом, похоже, от злого удара ногой, распахнулась дверь контейнера. На землю гусеницей сползла девица в тесном платье, а следом тяжело и глухо, как мешок — восточного вида пожилой господин, никоим образом не напоминавший удалого ковбоя.

«Все предусмотрено», — сказал Авдотьев.

Услышав тонкий свист, Перелесов посмотрел в небо. Над рекой вытянулась в полете утка. Что-то произошло с его глазами. Он разглядел зеленый ободок на шее (утка оказалась селезнем), треугольные, прижатые к животу оранжевые лапы. Перелесову вдруг открылась иллюзорность мучивших его непреодолимых проблем, невыносимая простота бытия, дополненная воспоминанием о пяти стодолларовых бумажках, торопливо сунутых матерью ему в карман во время последней встречи. Ум усложняет жизнь, потому что в основе своей труслив, скрытен и нерешителен, подумал Перелесов. Ум плавает в жизни, как испуганная, сорвавшаяся с крючка рыба, ищет корягу, где затаиться. Гениальность, покосился на Авдотьева, режет мир, как утка воздух, но… редко долетает до цели, потому что жизнь разбивает гениальность, как зеркало, в которое не желает смотреться. Осколок, понял он, мне нужен осколок, чтобы резать мир.

«Завтра, — твердо сказал Перелесов, дружески, но без фамильярности хлопнув по плечу Авдотьева. — Только, чур, плачу я!»

Позже он много размышлял над геометрическими фигурами, из которых составляются миры людей. Квадрат виделся Перелесову символом тупости, треугольник — измены и подлости, параллелограмм — осторожности, круг — замкнутости, трапеция — риска. Все эти фигуры вмещались в бурчащее, портящее воздух брюхо овала, который в назначенное время протыкал главный и самый острый угол человеческого мира — смерть.

Впервые Перелесов увидел, точнее опознал этот угол в контейнере фуры, где в разных концах помещались два покрытых клеенкой промятых матраса. Их следовало застелить разовой полупрозрачной и

невесомой салфеточной простыней. Пачки этих, с позволения сказать простыней покоились на привинченной к стене фуры полке. На выходе стояла пластиковая урна в виде разинувшего пасть пингвина. В тот день скомканные греховные простыни едва прикрывали дно пингвиньей урны. Наверное, предположил Перелесов, у спартанской фуры появился конкурент, предлагающий пользователям повышенную комфортность. А еще ему почему-то стало жалко несчастного пингвина.

Нутро контейнера скупо освещалось голой лампочкой на свисающем с потолка жестком проводе. Свет таким образом можно было регулировать, рисково хватаясь за густо обмотанный черной изолентой, напоминающий детородный ослиный орган провод. Но, может, провод был чем-то вроде символа этого неприличного места. По центру потолка медленно, как бы нехотя вращался вентилятор. Он не столько освежал контейнерную атмосферу, сколько скрипуче сообщал ей дополнительную воздушную тревожность. Прохладная рука как будто шарила в промежности у раздевающегося Перелесова. Зато на клеенке, покрывавшей матрас, были представлены все классические геометрические фигуры, четко перемежавшиеся с изображениями спелых фруктов. Вот он, чертеж рая, подумал, сдвинув ноги, Перелесов.

У доставшейся ему девушки были сточенные, с легкой чернотой мышиные зубки и замазанные прыщики на лице. Само же лицо показалось Перелесову неразборчивым. Он встречал таких девушек повсюду, но главным образом на простых — со шваброй и ведром, за прилавком, на регистрации в поликлинике, в кабинах троллейбусов и трамваев — работах. Там они, правда, были постарше и покрупнее. Это было лицо девичьей части трудового народа, вмещающее в себя все придуманные человечеством виды деятельности.

«Принеси простынь», — сказала девушка.

Перелесов с трудом вспомнил, что ее зовут Наташа. Во время переговоров на газоне под липами он только баранье кивал, не вникая в диалог Авдотьева и девушек. «Она точно годится?» — уточнил Авдотьев, критически оглядев хмуро покуривающую рядом с грудастой в шортах подругой (та годилась без вопросов) Наташу. И снова Перелесов баранье (на сей раз не просто тупо, а с готовностью на убой) кивнул. Авдотьев пожал плечами, посмотрел на него, как показалось Перелесову, с задумчивым интересом. Так обычно смотрят на идиотов в безуспешной попытке найти логическое объяснение их действиям. Но логика здесь категория отсутствующая. Идиот — это… звучит гордо! — переиначил знаменитую фразу великого пролетарского писателя Максима Горького Перелесов.

Медленно переставляя ноги по ребристому железному полу (он не рискнул снять носки), с влипшим в ладонь презервативом, подгоняемый неприличной прохладной рукой, Перелесов добрался до полки с простынями. Разнополая частичная и полная нагота в контейнере его не раскрепощала, а, напротив, сковывала. Перелесов иногда осматривал себя дома в большом зеркале в ванной. Не сказать, чтобы он, как древнегреческий Нарцисс, не мог оторвать взгляд. Скорее наоборот. Извлекая из пачки сложенную простыню, Перелесов опустил глаза вниз. Выданный Наташей презерватив надевать было не на что. Широкое его колечко, точнее овал (опять!), показалось Перелесову бесконечно просторным. Разогнутой скрепкой в примятой волосяной пыли предстал орган, твердокаменно мучавший его ночью, когда он ворочался, гадко и сладко фантазируя о предстоящем.

Это конец, подумал Перелесов, обреченно прикрывшись огрызнувшейся электрической искрой простыней. Наташа ждала его у матраса. В контейнерном полумраке она напоминала зеленоватую в пупырышках амфору, поднятую со дна морского. Меньше всего на свете Перелесову хотелось приближаться к этой амфоре. Она утопленница, в ужасе подумал он, зачем я здесь?

В этот момент с другого матраса донесся животный горловой стон. Четырехногий паук стремительно перевернулся с одной белой задницы на другую. Перелесов успел рассмотреть узкое, с закушенной губой и каплями пота на лбу, лицо Авдотьева, колокольно метнувшиеся груди, широко распахнутые расфокусированные глаза другой девушки, к которой не было вопросов касательно годности. Потом голова ее откинулась на матрас, ноги иксом обхватили мерно вздымающуюся и опускающуюся спину Авдотьева. И снова послышался революционно изменивший настроение Перелесова стон. Он словно откусил от клеенчатого райского яблока, змеем обвился вокруг Наташи.

«Простыня…» — пискнула она.

Перелесов едва успел натянуть презерватив.

Все произошло быстро, как будто они были на перроне, а мимо промчался поезд. Перелесов даже не понял, как они оказались на матрасе.

И это… все?

Перелесов перевалился через Наташу, скосив глаза на четвероногого, взбивавшего в другом конце фуры простыню паука. Авдотьев никуда не спешил, его поезд ходил по расписанию и со всеми остановками. Простыня вдруг взлетела над матрасом как парус. Опытная пара, похоже, переместилась с поезда на бриг или каравеллу.

Непрекращающийся стон и калейдоскопические перевороты Авдотьева и партнерши вдохнули новые силы в Перелесова. Наташа едва успела вытащить из сумки второй презерватив. Быстро и ловко надеть его не получилось.

«Не с той стороны, переверни!» — вмешалась в его борьбу с непокорным презервативом Наташа.

И снова быстро натянуть не получилось. Как-то странно — от локтей к пальцам — затряслись руки.

«Меняемся!» — вдруг прозвучала над ухом похожая на приказ по контейнеру команда Авдотьева. Он стремительно (опять как барана!) развернул Перелесова, толкнул его в сторону своего матраса, где, как раскрытая на самом интересном месте книга, лежала девушка подтвержденной годности.

«Сколько тебе?» — спросила она, в недоумении глядя на трясущегося, но крабом вцепившегося в нее Перелесова. Он словно всплыл со дна морского, отпихнув ногами пупырчатую амфору, к солнцу, песку, теплу и… непристойному чтению распахнутой на матрасе книги. Дот… настоящий друг! — успел подумать Перелесов. Все лучшее… детям? Нет, Совам!

«Четырнадцать», — Перелесову захотелось выжать из новой партнерши стон, но девушка, хоть и держала встречный ритм, упорно молчала, а когда Перелесов пытался заглянуть ей в глаза, отворачивала лицо. Единственным проявлением страсти с ее стороны можно было считать служебное чирканье ногтями по спине Перелесова в момент, когда он сам был готов взреветь даже не бараном, а буйволом. Но сдержался. Совы — молчаливые птицы. В молчании, опять полезла в голову какая-то литературная чушь, обретешь ты право свое!

«Понравилось? — поинтересовалась новая партнерша, вытираясь салфеточной простыней. — Б…!» — швырнула ее на пол, недовольно посмотрев по сторонам.

«Ставишь мне двойку?» — тревожно поинтересовался Перелесов.

«Ахмедка, гад, перетащил умывальник и ведро в другую фуру! — натянула, попрыгав на ребристом полу, поиграв широкими бедрами, трусы и шорты девушка. Затем футболку. Лифчика она не носила. Тормозом, должно быть, был лифчик в ее динамичной и нескучной работе. — Мы не договаривались меняться!»

Перелесов с радостью подумал, что все-таки успел на поезд. И — одновременно — с грустью, что, похоже, прокатился без билета и… в общем вагоне. Или по чужому билету? Посмотрел на другой матрас. Наташа, недавно казавшаяся Перелесову поднятой со дна морского пупырчатой амфорой, там ожила, отогрелась. Она никак не могла оторваться от Авдотьева, нежно кусала его за ухо, а тот, не отзываясь на ее нежности, покуривал, направленно пуская кольца дыма в лопасти жадно их размалывающего вентилятора.

Дверь контейнера скрипнула и приоткрылась. Внутрь заинтересованно заглянула лохматая мужская голова со свисающими подковой усами.

«Скоро, пионеры?» — буднично поинтересовалась голова, совершенно не смутившись открывшейся картиной.

«Уже, — ответила напарница Наташи, подтягивая молнию на шортах, — закрыл дверь!»

Дверь (и она туда же!) волнующе застонала, но Перелесов успел заметить, как проникший в контейнер солнечный луч, соприкоснувшись с ослиной лампой на потолке, изменил направление, спланировал на голову Авдотьева спектральным радужным обломком. Тот даже зажмурился. В следующее мгновение дверь захлопнулась. Косой темный угол, как ножницы или кусок разбитого зеркала перерезал растворившуюся в сигаретном дыму радугу.

Потом они молча дошли по набережной до спуска к реке. Там расположились рыбаки. В воздухе свистели удочки, весело вспыхивали на солнце лески, игриво покачивались на воде поплавки. Авдотьев предложил совершить гигиеническое, так он выразился, омовение.

«Мы же это… предохранялись», — сказал Перелесов.

«Человек — это звучит чисто, — пояснил Авдотьев. — Во всяком случае, должно так звучать».

«А… люди?» — кивнул на рыбаков Перелесов.

«Они поймут», — вежливо попросил отойти от края мужика с удочкой Авдотьев, спустил штаны, нагнулся над водой.

Он последовал примеру товарища, но чуть не свалился в воду. Омовение вышло неуклюжим и торопливым, словно он тушил огонь в штанах. Заправляя превратившуюся во влажный компресс рубашку, Перелесов посмотрел наверх, увидел на набережной девочку с таксой. Девочка выразительно покрутила пальцем у виска, а такса, просунув узкую голову сквозь ограду, озадаченно тявкнула.

В то время на травяном склоне набережной росли кусты и деревья, а в одном месте даже образовалось что-то вроде не просматриваемой снизу и сверху рощи. Люди приносили туда пустые ящики, сидели на них, потягивая пиво, утрамбовывая ногами черную землю. Это было самое безобидное из всего, чем занимались люди в этой роще.

Там, на гнутом низком стволе, как на скамейке, и устроились Авдотьев с Перелесовым с бутылкой сухого красного вина и чипсами. Была задумка пригласить девушек, но те сказали, что время — деньги, а вино, тем более сухое («От него только ссышь», — грубо заметила Наташа), ненужная потеря времени и, следовательно, денег. «Не опоздай на урок, — недовольно посоветовала Перелесову строгая трезвенница Наташа, — большая перемена закончилась». Какой-то в ней проснулся ироничный скепсис.

День для начала сентября выдался на удивление теплым. В небе носились ласточки, а в высокой траве на склоне робко белели женские тела на разноцветных покрывалах. В те годы народ еще загорал на набережной, но наверху уже ворочались экскаваторы, грузовики подвозили стройматериалы для строительства пластикового моста-галереи (позже его назовут «Багратион») и огромной башни (ее назовут «Федерация»).

А вблизи железнодорожного моста могучие агрегаты день и ночь вбивали в набережную сваи под новое здание Театра Петра Фоменко. «Кто это такой?» — недавно поинтересовалась у Перелесова Пра. Окно ее комнаты смотрело на реку, но сейчас панораму загораживал огромный щит: «Группа компаний Мига строит новое здание Театра Петра Фоменко». Стекла в окне Пра дребезжали, а на потолок змеей заползла извилистая трещина. «Гениальный режиссер», — Перелесов повторил то, что слышал от классной руководительницы. Та рассказывала, как они с дочерью захватили на фоменковские «Три сестры» черненького внучика-сынка (не с кем было оставить). Малыш внимательно отсмотрел весь спектакль и только в самом конце горько расплакался. «Этот Фоменко… жив?» — уточнила Пра. «Скорее всего», — растерялся Перелесов. Он не знал точно. Знал отец, но он уехал в Саратов. «Неправильный какой-то гений, — покачала головой Пра. — Страна скукоживается, вон уже Чечня независимая, а его театр… как на дрожжах. Сначала выперли из нашего дома кино «Киев», совет ветеранов, детсад, теперь на набережную лезут. Пять этажей! — кивнула на щит. — Я не знаю такого режиссера. Где он возьмет зрителей на пять этажей?». «А какого, вообще, режиссера ты знаешь?» — задиристо поинтересовался Перелесов. «Твоего отца, — ответила Пра, — но ему такой театр не построят».

«У меня дома сломался пылесос, — задумчиво произнес Перелесов, отхлебнув из бутылки, — не включается. А если включится, потом не выключается, надо выдергивать из розетки». Он сам не знал, почему вдруг вспомнил про пылесос и почему решил сообщить об этом Авдотьеву.

Но Авдотьеву (позже Перелесов в этом убедится) были интересны самые неожиданные и случайные вещи. В любых словах он обнаруживал скрытую суть или подобие дорожного указателя в сторону сути.

«Могу починить, — ответил Авдотьев, — я люблю чинить пылесосы. Он какого пола?»

«Кто?» — поперхнулся вином Перелесов.

«Пылесос, — принял бутылку Авдотьев, — машину женского пола чинить приятней и легче».

«А… мужского не очень?» — Перелесов понял, что еще неизвестно, кто из них сумасшедший: он, неизвестно почему вспомнивший про пылесос, или Авдотьев, выясняющий, какого пола этот пылесос? Бежать, подумал Перелесов, бежать! Но постыдился оставить друга, открывшего ему железный контейнерный рай с одноразовыми простынями, пусть и за его, Перелесова, деньги.

«Я починю, — сказал Авдотьев, — не важно, какого он пола».

«А что тогда важно?» — прервал затянувшуюся паузу Перелесов.

«Разница», — посмотрел сквозь ветви на другой берег Москвы-реки Авдотьев. Какой-то отважный человек готовился там искупаться в свежей сентябрьской воде. Пока что он осторожно ласкал ее босой ногой. Из кустов доносился веселый женский визг.

«Между пылесосами?»

«Людьми».

«Какими людьми?» — Перелесов подумал: вдруг человек на другом берегу тоже собирается совершить гигиеническое омовение? Но чем тогда воспользовалась его гипотетическая дама? Вряд ли они запаслись одноразовой простыней.

«Между нами», — посмотрел ему в глаза Авдотьев.

Перелесов с трудом выдержал заставший врасплох, как будто провалившийся ему в душу сквозь тонкий протестующий лед, взгляд. Он не любил, когда ему вот так смотрели в глаза. И сам старался не смотреть. Но избежать этого можно было только лишившись зрения или завязав глаза, которые, собственно, для того и существовали, чтобы открывать в людях и, соответственно, открывать людям в себе то, что не всегда или не сразу открывается в словах. Встречаясь глазами с матерью, Перелесов словно погружался в ласковую податливую тьму, готовую принять любую (по его желанию) форму. С отцом — в досадливое равнодушие и нервное беспокойство, как будто глупая, но злая птица бестолково хлопала драными крыльями. С Пра — в холодно-строгую любовь, простую и честную, как наказание, которое неотвратимо последует, если он провинится.

Когда Перелесов учился во втором классе, за столом в соседнем ряду сидела девочка Таня Григорьева, в которую он был влюблен, вернее, учитывая его тогдашний возраст, протовлюблен. Однажды Таня вдруг повернулась к нему, и их взгляды свинтились, соединились, трепеща в воздухе прозрачными крыльями, как насекомые. Перелесову показалось, что он куда-то летит, все на свете знает и понимает, такая вдруг открылась в серых глазах второклассницы Тани Григорьевой светлая волшебная глубина. И еще он понял, что до смерти не забудет этот взгляд, но их с Таней внезапная воздушная близость на этом закончится. Продолжение невозможно. Он, как сова ночью, взлетел в небо, увидел Луну и Землю, и тут же… понял, что больше такого с ним никогда не будет. Почему — он не знал, но обреченно принял, как данность. «Перелесов, ау, проснись, где твои карандаши?» — потрясла его за плечо учительница.

Но это было не единственным измерением глазного мира. Глазной бог, если таковой существовал, ткал из бессловесной и невесомой, как одноразовые простыни, ткани человеческих взглядов бесчисленные обманные и истинные реальности, укутывал в них мир. Перелесов пытался определить сквозь колышущуюся, вздувающуюся простыню пол мира, но это было так же сложно, как определить пол пылесоса. Хотя русский язык давал самонаводящуюся, как ракета, подсказку: «пол мира» — пылесосы-женщины, а оставшаяся половина, вероятно, мужчины. А вдруг, мелькнула никчемная мысль, существуют пылесосы-гермафродиты?

«Между нами большая разница?» — тихо и загипнотизированно, как кролик у удава, поинтересовался у Авдотьева Перелесов. Он не то чтобы знал, но чувствовал эту разницу. Она была бесконечной, а Авдотьев был землемером, отмеряющим внутри разницы пространство их дружбы. Оно могло вобрать в себя весь мир, а могло ограничиться походом в контейнер и починкой неизвестного пола пылесоса.

«Ты хочешь, чтобы я починил пылесос, — вдруг весело рассмеялся Авдотьев, — а я хочу починить мир!»

Они допили вино, доели чипсы и пошли к Перелесову, где Авдотьев играючи, воспользовавшись отверткой и скрепкой, починил злополучный пылесос.

Обрадованная Пра позвала их на кухню пить чай.

«Какого он оказался пола?» — спросил Перелесов, хватая со стола печенье и стараясь не дышать в сторону Пра.

«Женского, — уверенно ответил Авдотьев, — у вас здесь все… — огляделся по сторонам, — женского пола».

Перелесову захотелось ему сказать, что отныне (если) он соберется в фуру, то пойдет один, ему не нужны проводники и командиры, но промолчал, заметив, что к разговору прислушивается Пра.

«Ты с ним дружишь? — спросила Пра, когда Авдотьев ушел. — Это тот самый гений из вашего класса?»

«Он хочет починить мир», — Перелесову было интересно, что скажет Пра.

«Вот как?» — задумалась она.

Перелесов вспомнил хмельные рассказы отца, как Пра в тридцатых годах ходила с комсомольцами по избам, плевала в иконы, наглядно показывая несознательным согражданам, что Бога нет. А когда вышла в начальство, гоняла колхозников высаживать в снег свеклу, как учил народный академик Лысенко. А потом вместо того, чтобы спасать отца, погибавшего в театральной студии ЗИЛа, прогуливалась по набережной под ручку с человеком со щелкающей фамилией, который потом застрелился. Неужели она тоже хотела починить мир?

«Мир похож на пылесос, — продолжила после паузы Пра. — Наберет дряни и пыли, а потом вырубается. А кто сунется чинить — тому эту дрянь и пыль в морду. Может быть, не сразу, а как у нас — через семьдесят лет, но обязательно. Где ты был? — строго посмотрела на Перелесова. — Почему от тебя пахнет вином?»

«В раю, — Перелесов вдруг подумал, что Авдотьев неправильно обозначил разницу между ними. — Зря он починил пылесос, — сказал притихшей и как будто уменьшившейся в размерах Пра. — Я выброшу его на помойку вместе с дрянью и пылью, — похлопал себя по карману, где лежали полученные от матери доллары, — и куплю новый!»

Перелесов разговаривал по телефону с экономическим чекистом Грибовым, когда секретарша сообщила ему, что заказала пропуск Авдотьеву на семнадцать часов. Перелесов удивленно поднял бровь, но секретарша сунула ему под нос служебный листок под черной «шапкой»: «Министр по развитию и благоустройству приграничных территорий» с начертанным его рукой распоряжением: «Авдотьев. Четверг. 17.00. В график».

Перелесов разговаривал с Грибовым по особому смартфону с хаотично бегающей по черному экрану красной огненной точкой. Глядя в непроглядный экран (хищно ловящий голос телефон необязательно было прижимать к уху), Перелесов сам себе казался мечущейся внутри адской тьмы точкой. Инновационное чудо техники было предназначено исключительно для общения с Грибовым. «Сейчас пишут все и везде, — объяснил экономический чекист. — У этой штуки много функций, но нам хватит двух. Никто не сможет записать наш разговор. Никто не сможет подслушать наш разговор, даже если будет дышать тебе или мне в ухо».

После ухода Грибова Перелесов включил в кабинете телевизор, положил рядом смартфон, отошел на несколько шагов. И… не услышал диктора, призывавшего зрителей откликнуться сердцем на всероссийский инаугурационный молебен, приуроченный ко дню вступления в должность победившего на выборах президента. В этот счастливый для страны весенний день во всех храмах, мечетях и синагогах должны были состояться торжественные богослужения и что-то вроде крестных ходов под усиленный специальными средствами колокольный звон. По задумке устроителей его должна была услышать вся Россия — от роддомов до кладбищ. Дремлющее население России отнеслось к колокольной задумке как обычно, то есть никак. Чего нельзя было сказать о китайских туристах. На день молебна в одной только Москве их ожидалось на миллион больше.

Это было невозможно и преждевременно, но Перелесову показалось, что вместо слов телевизионного диктора он уже слышит плывущий над страной мобилизационно-умиротворяющий звон. В приграничных регионах, за развитие которых с недавних пор отвечал Перелесов, он не обещал быть густым, как правильно (православно) сваренное малиновое варенье — маловато было храмов с колокольнями. Теоретически от одного до другого можно было долететь на самолете, да вот беда — не существовало таких маршрутов. Предлагался, конечно (как без этого?), аварийный вариант — силами армии ударно разметить границу России мобильными щитосборными часовнями с бумажными иконами и пластмассовыми, с динамиками внутри, колоколами, но он свидетельствовал об очевидной беспомощности Перелесовского министерства — задача решалась Министерством обороны, в чьем ведении находились строительные отряды и динамики. Перелесов как мог противился этому варианту.

Когда вопрос обсуждался на закрытом совещании, премьер-министр (Перелесову шепнула об этом знакомая из секретариата главы правительства) заявил, что накажет его за малое количество храмов и бюрократические палки в колеса аварийному военному плану.

«Похоже, вы не понимаете важности предстоящего мероприятия», — оторвал хмурый и, как показалось Перелесову, похмельный взгляд от планшета премьер-министр на следующем (уже с участием Перелесова) совещании. Возникла нехорошая пауза. «Мне кажется, — перехватил инициативу Перелесов, — молебен станет по-настоящему народным, если перед последними ударами колоколов народ в едином порыве опустится на колени». Предложение премьер-министру понравилось, он даже как-то озорно оживился. Было решено согласовать инициативу с силовыми ведомствами, подготовить группы гражданских активистов, чтобы они в нужный момент показали молебствующему люду пример. «Никакого принуждения, — подвел черту премьер, — я верю в наш народ. Что-что, а падать на колени… — не закончил фразу. — Прошу организовать прямую трансляцию с Красной площади по всем каналам. В новостях — по часовым поясам — давать включения с мест. А на приграничных территориях… — повернулся в сторону Перелесова, — обеспечить участие в мероприятии представителей животного мира, в первую очередь символизирующих тотем России, а именно медведей!» Все замерли. «Пройдитесь по циркам, дайте задание дрессировщикам, — поднялся из-за стола премьер. — У вас есть время, чтобы научить нашего священного зверя вставать на колени и креститься. Картинку — во все мировые выпуски новостей. Большего, как я понял, — вздохнул, смерив Перелесова презрительным взглядом, — от нового приграничного министра нам не добиться».

— В силе. Я его приму, — посмотрел на напольные часы Перелесов. Напоминающие средневековую башню, они, подобно строгому камертону, настраивали на принятие взвешенных и мудрых решений. Часы как будто тоже готовились к молебну — торжественно светились красным деревом, играли бронзовым в виде двухголового государственного орла, циферблатом. Даже неспешный, мерно отсчитывающий мгновения, маятник словно прибавил в движении. Перелесов не посмел подумать: «ускорился». Слово «ускорение», безвозвратно скомпрометировало себя в постгорбачевские времена, воспринималось как ругательство или наглядное свидетельство кретинизма. Сейчас в ходу были другие слова — «санкции», «ракетный обстрел», «блокировка счетов», «отключение мессенджера», «помещение под стражу».

«Какая служба — такие и часы, — однажды заметил чекист Грибов, небрежно постучав согнутым пальцем по корпусу. — Это хлам, не верь им». «Почему?» — обиделся за часы Перелесов. «Фанера, — продолжил разоблачение Грибов, снова пробежав рассыпчатым гулким стуком по лакированному боку: — Орлишка из фольги, механизм копеечный, внутри… пустота. Вот часы! — сунул под нос Перелесову мощное запястье с невзрачным тусклым, похожим на затертую монету кружком. — Живая платина! Точность — миллионная доля секунды по Гринвичу! Цена… Ладно, не будем».

Перелесов пожал плечами. Он не понимал, в чем смысл этой космической точности и зачем, вообще, люди носят подобные часы? Его сверстники — коллеги по правительству и бизнесмены — уже давно обходились простыми. К миллионным часам тяготели люди постарше, крепко взявшие в свое время, а сейчас не то чтобы опасающиеся отложенного наказания, но (в силу возраста и жизненного опыта) имеющие его в виду. Наверное, они смотрели на бриллиантовые циферблаты и вспоминали тезис Сталина, что логика обстоятельств сильнее логики намерений, особенно намерений честных. Следовательно, нет их вины в том, что они в нужное время оказались в месте, где «естественные и трудовые богатства» (термин писателя-народника Глеба Успенского) преображались в часы, яхты и виллы на побережьях теплых морей. Что они прожили, может быть, и не очень правильную, но подчиненную логике обстоятельств жизнь.

Возможно, некоторых из них даже иногда посещала мысль, что если на руке часы ценой в годовой бюджет среднего российского городишки, то и смерть должна ходить где-то рядом, потому что смерть — верная (и вечная!) тень справедливости, ее высшая и последняя стадия. Но таких были единицы.

Впрочем, с недавних пор среди постепенно оттесняемых с командных высот реликтовых часовщиков стали появляться приверженцы нового, внешне неприметного стиля, к примеру, чекист Грибов. «Скрытая угроза живой платины», — творчески видоизменил (применительно к России) Перелесов название одной из серий фильма «Звездные войны».

Невозможным для часовщиков и «живых платинистов», тем не менее, оставалось то единственное, что, по мнению Перелесова, могло дать стране умозрительный (сам он в него, естественно, не верил) шанс — покаяние за содеянное, украденное и уничтоженное. Эта морально-нравственная категория в современной России представлялась несуществующей, невозвратно выбитой, как алтайский горный козел, или морская Стеллерова корова. Вернуть ее было невозможно. Легче было поставить под колокольный звон в приграничных лесах на колени, как рекомендовал глава правительства, еще не окончательно ликвидированных избранными охотниками медведей. Уже и церковные люди не сворачивали словесный фантик исчезнувшего понятия в пустую конфету, не искушали ею власть и народ.

Это, как ни странно, упрощало жизнь, делало ее на манер армейского устава или тюремных правил понятной (и обязательной!) для всех слоев общества. Однова живем! После нас хоть потоп! Государство — это… он! Перемены в стране (теоретически) были возможны, пока существовала надежда, что (опять же теоретически) будет (может быть) лучше. Когда реально становилось только хуже, а лучше уходило даже не за горизонт, а в мать-сыру землю, они представлялись маловероятными, тонули в коленопреклоненном терпении и лишь бы не было войны. Но это милое сердцу власти состояние народа не могло быть вечным. Оно неотменимо поднималось на следующую после хуже ступень. На этой узкой, как топорище, ступени удержать равновесие было невозможно. Исторические часы пробивали час живого и злого творчества масс. Не важно, какая в результате этого творчества получалась пьеса — трагедия или водевиль. Из театра творящие массы неизменно уходили с пустыми карманами и без растворившейся в гардеробе (театр начинается с революционной в прямом и переносном смысле вешалки!) верхней одежды. Но и тем, против кого массы творили, приходилось несладко.

«Уходили… — задумчиво повторил чекист Грибов, когда Перелесов поделился с ним своими обществоведческими размышлениями. — Куда?». «Что куда?» — недовольно уточнил Перелесов. «Из театра должен быть только один путь — в стойло! — рубанул воздух рукой в часах из живой платины Грибов. — Все мимо, если, пока массы творят, для них не оборудованы новые — более строгие в смысле содержания и кормления — стойла».

Лично мне, размышлял Перелесов, отслеживая огненную точку на грибовском смартфоне, точнее нам, кто идет следом, не в чем каяться. Мы приняли мир таким, каким его склепали до нас. Мы не видели его чертежей, сразу вошли в металл, влетели поверх набирающих строгость народных стойл (ему понравился тезис Грибова) огненной точкой в секретный смартфон. Так какого же…

— Стало быть, господин Авдотьев воскрес из мертвых? — с неуместной, как показалось Перелесову, иронией поинтересовалась секретарша.

— Нет, — сухо ответил он. — Господин Авдотьев не Иисус Христос, хотя… — на мгновение задумался, — чем-то был на него похож. Я полагаю, это его сын.

— Извините, — покинула кабинет секретарша.

Перелесов поднялся из-за стола, походил, разминаясь, по кабинету. Ему недавно исполнилось тридцать восемь. Привыкшее к бассейну, тренажерам, теннису и горным лыжам тело томилось в кабинете, искало мышечной радости. Один универсальный (на все группы мышц) тренажер Перелесов установил в комнате отдыха, но занимался редко. Министр и запах пота — вещи несовместные, как гений и злодейство.

Взгляд задержался на висящей на стене карте России. Осень в этом году выдалась светлой и теплой. Ломаный солнечный луч преодолел двойные оконные рамы, позолотил карту, как ручку цыганки. Позолотил, правда, неравномерно. На Арктику, Сибирь и… приграничные территории, как на рембрандтовскую Данаю с небес пролился настоящий золотой дождь. А вот на Центральную — от Пскова до Урала — Россию, напротив, накатила мрачная нищая тень. Порыв холодного ветра вдруг ломанулся в окно с явным намерением выстудить (если не сдуть с карты) Центральную Россию. Данае впору было ожидать Зевса в шубе. Перелесов и так и эдак дергал ручку окна, менял угол, пытаясь поймать ускользающий луч, но тщетно.

Он не сомневался, что сын Авдотьева (если, конечно, это он, а не какой-нибудь проходимец) явится ровно в назначенное время. Почему-то ему казалось, что точность — их семейная черта. Хотя, не сказать, что Перелесову были хорошо известны нравы, обычаи, да, пожалуй, и большинство членов этой семьи. Авдотьев жил на Студенческой улице в однокомнатной квартире тетки, лечившейся в психоневрологическом стационаре. Отец Авдотьева трудился в закрытом почтовом ящике, мать — бухгалтером в каком-то Доме культуры. Жили они, кажется, в Мытищах, но точно не в Москве. Последний раз Перелесов видел сына Авдотьева на похоронах самого Авдотьева — держал его на руках в ритуальном автобусе. Помнится, он тогда поразился, каким грустным, сосредоченным и… не похожим на отца было лицо младенца. Он не знал, зачем понадобился спустя столько лет сыну Авдотьева, но точно знал — не из-за денег и не из-за личных проблем.

…Огромная карта России висела в холле на первом этаже в доме господина Герхарда в Синтре под Лиссабоном. Перелесов спал на кожаном диване под этой картой, пока не перебрался в пентхаус на третьем этаже с видом на мавританскую крепость, воткнувшуюся каменным гребнем в зеленые холмы. В первое утро он проснулся рано и долго бродил по похожей на музейный зал — с камином, огромным старинным глобусом в деревянных перекрестьях, книжными стеллажами, клыкастой кабаньей головой и чучелом огромной гориллы (охотничьими трофеями господина Герхарда) — комнате, не зная, куда спрятаться от солнца. Карту, как жемчужный кокошник, увенчивала полноценная гнутая радуга. Перелесов не дышал и не шевелился, боясь спугнуть райскую радужную бабочку.

Раздался стук в дверь. В комнату зашли мать с господином Герхардом. Оба были в просторной белой одежде и казались богами, спустившимися с Олимпа. Мать протянула руки. Она все время тянула к Перелесову руки, не веря, что он здесь, рядом, что его можно обнять. За матерью маячила загорелая седая в одуванчиковом пуху голова господина Герхарда со свежими полосками пластыря на красном носу. Сейчас он был похож не на аиста, а на птицу под названием тукан. У тукана был клюв с двумя белыми полосками. Перелесов шагнул к матери, дал себя (в какой уже раз?) обнять. Господин Герхард, зажмурившись от бьющего в глаза солнца, подошел к окну. Жалюзи скользнули вниз. Сидевшая райской бабочкой на карте России радуга растворилась в воздухе. «Завтракать будем в Кабо да Рока, — сказал господин Герхард, — самой западной точке Европы. Говорят, это место силы, такое же как Стоунхендж в Англии или Монтсеррат в Каталонии. Ты готов?» «Какой силы?» — поинтересовался Перелесов, вспомнив, что Авдотьев называл местом силы набережную Москвы-реки, где он ловил широким и коротким как кастрюля оптическим прибором неведомый зеленый луч, несущий правду о мироздании. Словив зеленый луч, в кастрюльной трубе можно было увидеть динозавров, картины юрского, а может кембрийского, периода. Одним словом, мир, варившийся сотни миллионов лет назад в другой — божественной — кастрюле мироздания. «Силы нашей цивилизации, — объяснил господин Герхард. — Ты все поймешь, когда увидишь с обрыва скалы и океан».

Перелесову очень хотелось узнать, где и зачем господин Герхард пристрелил огромную гориллу. Он знал, что в Африке охотятся на разных зверей, но чтобы на человекообразную обезьяну… Какой-то это был неформат. Перелесову казалось, что горилла отслеживает его перемещения по залу стеклянными, но подозрительно живыми глазами.

Тогда он не решился задать господину Герхарду этот вопрос.

Тот часто останавливался возле карты России, подолгу на нее смотрел, едва слышно что-то пришептывая по-немецки. По губам его в эти моменты как будто ползали маленькие змейки. «Вот здесь, — однажды ткнул он пальцем в карту, — в Калаче-на-Дону меня ранило осколком, — задрав футболку, продемонстрировал неровный пересеченный тонкими красными линиями шрам. Перелесов поморщился. — Русский хирург, — опустил футболку господин Герхард и почему-то посмотрел на гориллу, — вытащил осколок, зашил без анестезии. Шрам был страшный, я потом два раза исправлял его в Мюнхене. А то, — вдруг потрепал Перелесова по вихрам, — на пляже девушки разбегались».

Перелесов было дернулся, чтобы стряхнуть пятнистую немецкую руку со своих вихров, но сдержался. В конце концов господин Герхард пока не сделал ему ничего плохого. Наоборот, принял как родного, поселил в пентхаусе с верандой, откуда Перелесов смотрел по ночам на яркие португальские звезды, на размеченный огоньками спиральный подъем к странному (днем он казался павильоном для съемки мультфильмов) замку Пена. За исключением того, подумал Перелесов спустя мгновение, что разрушил мою жизнь.

Разрушенная жизнь, впрочем, уже не казалась Перелесову чем-то таким, по чему следовало сильно горевать. Только когда он вспоминал оставшуюся в Москве Пра, на душе становилось как-то тревожно-стыдно, как будто он ее бросил или предал. Но существуют ли на свете правнуки, готовые пренебречь пентхаусом, океанским пляжем, пластиковой карточкой с неограниченным, как объяснил Перелесову господин Герхард, запасом евро ради едва живой прабабушки?

«Тебе понадобятся деньги на одежду и… прочее, — сказал он, протягивая карточку, — на поезд, если поедешь в Лиссабон. Вдруг захочешь сходить в музей, прокатиться на фуникулере? Машину тебе я дать не могу, тебе еще нет шестнадцати. Не стесняйся. Мне интересно, как ты будешь тратить деньги». «Не понял, — сунул руки в пустые карманы Перелесов, — что может быть интересного в том, как чужой человек в незнакомой ему стране тратит ваши деньги?» «Много интересного, — ответил господин Герхард. — Истинная сущность человека проявляется в его отношении к деньгам, в том, как он их тратит или… не тратит». «Благодарю, — пожал плечами Перелесов, — я обойдусь». «Полагаешь, что твоя истинная сущность меня не обрадует? — не обиделся господин Герхард. — Правильно. Но речь не об этом, а о том, стоит ли, — смерил Перелесова спокойным оценивающим взглядом, как если бы тот был… щенком, такое сравнение показалось Перелесову точным, — тратить на тебя время и… деньги. Хотя деньги не столь важны. Время. Мое время, — уточнил господин Герхард, — для меня гораздо важнее и дороже всех денег мира, — сунул карту в карман рубашки Перелесова. — Видишь ли, его осталось не так много, а нам надо кое-что успеть. Считай, что это от матери».

Перед отъездом в Португалию (фирма господина Герхарда выправила визу и билеты, заминка вышла только с отцом — требовалось его нотариально заверенное разрешение на выезд за границу несовершеннолетнего Перелесова) они, как обычно, сидели с Авдотьевым на ящиках в утоптанной рощице на склоне набережной Москвы-реки.

В тот день Пра заставила отца сходить к нотариусу, и тот наконец принес заверенный печатями документ. Он молча положил его на стол, посмотрел на Перелесова с недоумением, как будто хотел что-то вспомнить, но так и не вспомнил. Потом вытащил из бумажника стодолларовую бумажку, бросил поверх документа. «Привет передавать не надо», — вышел из комнаты. Перелесов уже почти без обиды подумал, что отец долго тянул с посещением нотариуса не потому, что не хотел, чтобы он поехал к матери в Португалию, а потому, что ему было плевать, поедет он или нет, как, в общем-то, и на все остальное.

«Завтра лететь, а он только сейчас принес разрешение, — пожаловался Перелесов Авдотьеву. — Странный человек».

«Таких много, — пожал плечами Авдотьев, — я бы даже сказал, большинство».

«Безвольных или равнодушных?» — поинтересовался Перелесов.

«Никаких», — сказал Авдотьев.

«Что значит никаких?» — немного обиделся Перелесов. Отец все-таки поставил в саратовском театре спектакль. Правда, не «Дни Турбиных», как собирался, а «Горе от ума», точнее «Ум на горе». Перелесов читал рецензию в забытой отцом на кухонном столе газете «Культура». Автора восхитило «Чувство времени» (рецензия так и называлась) режиссера, выбравшего на роль Чацкого артиста, удивительно (как брат-близнец) похожего на… президента России Бориса Николаевича Ельцина. Образ президента, утверждал автор, заиграл новыми гранями, режиссер заставил зрителей взглянуть и осмыслить его в совершенно неожиданном, одновременно трагическом и обнадеживающем контексте. Новаторской, если верить рецензии, оказалась и трактовка образа Молчалина, в кажущейся «тихости» которого как раз и таился тот самый обобщенный народный ум не на горе, а на горе, сообщающий обществу ответственное терпение (Перелесов некоторое время размышлял над этим термином) и уважение к власти. Молчалину Чацкий-Ельцин добровольно и осмысленно передоверяет горячо любимую Софью (образ рвущейся к свободе России), замордованную бюрократом и ретроградом с партийно-чекистскими ухватками (пишет донос на Чацкого, а потом организует покушение — два конюха сбрасывают Чацкого с моста в реку) Фамусовым. Особенно впечатлил рецензента финал, когда Чацкий голосом Ельцина кричит: «Карету мне, карету!» И карета появлялась на сцене в виде огромной… с ангельскими крыльями (тонкий намек на гоголевскую птицу-тройку) урны для голосования. «От горя — в гору!» — такой украшал птицу-урну оптимистический девиз. Спектакль выдвинули на Государственную премию и обязали, как похвастался отец, ставить в театрах по всей России.

А еще Перелесов подумал, что оставшаяся без привета мать, все еще живет в мыслях отца, а он, его сын, почти не живет. Если, конечно, когда-то жил. Как же можно говорить про отца, что он «никакой»? По-своему он очень даже «какой».

«Помнишь, как нас принимали в пионеры на Красной площади? — спросил Авдотьев. — Ни одного живого слова».

Перелесов очень даже хорошо помнил. Это происходило двадцать второго апреля в день рождения Ленина. Дул наждачный ветер с крупитчатым снежком, а они стояли у Мавзолея в белых рубашках, держа в руках сложенные треугольником красные галстуки. Повязывали им на шее галстуки отличники-комсомольцы, победители районного конкурса «Выбираю профессию». «Кто это?» — прокуренно дыхнул на Перелесова, затягивая, как петлю, галстук, победитель-комсомолец, ткнув пальцем в октябрятскую звездочку на его рубашке. «Ле… нин», — едва выговорил окоченевший Перелесов. «Кто такой Ленин?» — задал комсомолец еще более странный вопрос. «Великий вождь!» — пискнул Перелесов, как его учили в школе. «Великая вошь!» — мрачно ухмыльнулся комсомолец.

Интересно, задумался Перелесов, глядя на проплывающую по Москве-реке баржу с разнокалиберными подержанными автомобилями и похаживающими по палубе ребятами в майках и широких спортивных штанах, какую профессию выбрал этот комсомолец? И еще подумал, что Авдотьев не прав, слово комсомольца оказалось очень даже живым. Так сказать, отложенно живым. Правда, услышал его только один Перелесов.

«Я хочу вернуть», — глядя сквозь решетку из веток в небо, произнес Авдотьев.

«Что вернуть? — не понял Перелесов. — Пионерскую организацию?»

«Жизнь».

«Кому?»

«Всем».

Перелесов знал, что у Авдотьева «не все дома», но он видел, как летает сконструированная им электронная птица в переливающемся лазерном оперении (вот бы кого на сцену вместо крылатой урны!), как ходят по столу, отбивая минуты чечеткой, часы в сапогах, видел непонятное устройство (они испытывали его на набережной), источающее импульсы, привлекающие насекомых. Сначала истерически зажужжали мухи. Потом появились пчелы. Перелесов не подозревал, что на набережной Москвы-реки есть пчелы. Откуда-то налетел целый рой, а потом из травы полезли жуки, закружились разноцветными клочьями бабочки. Авдотьев едва успел выключить напоминающее шпионскую рацию устройство, но все-таки пчелы их покусали. А еще были очки со странными, словно моргающими толстыми стеклами, которые Авдотьев специально изготовил для Пра. В них у нее не кружилась голова, а газетные строчки, когда она читала «Советскую Россию» и «Завтра», не слипались. В авдотьевских очках Пра напоминала ученую марксистско-ленинскую черепаху, ни при каких обстоятельствах не потерпевшую бы выходки позорного комсомольца. Жаль, что ее не было в тот день у Мавзолея. Да и воспроизводящий картины миллионолетней давности зеленый луч оказался вполне действенным. Перелесов сам в течение нескольких мгновений наблюдал в трубе-кастрюле круглое солнце в абсолютно безоблачном джинсовом небе, золотисто-зеленую рябь морских волн, набегавших на девственно-чистый белый песок в тени огромных, как слоновьи уши, с тугими листьями кустов. Он как будто увидел истинный (не контейнерный) рай. Все его существо рванулось в прекрасный исчезнувший мир, ему захотелось остаться там и умереть, но труба-кастрюля померкла, вернула его на набережную, где матерились землекопы, и махал ковшом экскаватор в котловане Театра Петра Фоменко.

Пра в авдотьевских чудо-очках сразу разглядела опухший глаз Перелесова, ловко вытащила из щеки пчелиное жало. «Надо же, пчела, я думала, подрался», — смочила марлю каким-то (на все случаи жизни) народным составом, приложила к лицу Перелесова. «Записался в общество пчеловодов, — криво улыбнулся он. — Выбрал профессию». «Молодец, — похвалила Пра. — Я читала в газете, что из-за этой, как ее… мобильной связи пчелы в России скоро передохнут». «Не все, — возразил Перелесов, — еще жив Пчелиный король». «Он же Повелитель мух», — многозначительно посмотрела на Перелесова Пра. Он как раз читал тогда этот роман Уильяма Голдинга, оставляя книгу где попало. «Бери выше — Повелитель… жизни!» — Перелесову было легко разговаривать с Пра. Слова они могли произносить любые, но то, о чем они на самом деле говорили, находилось внутри этих необязательных слов. Откуда она знала про мух? Истина всегда подо льдом, как-то заметил Авдотьев, люди боятся провалиться, а потому не ходят. А вот Перелесов и Пра ходили и не проваливались. «Лучше бы он занимался очками», — вздохнула Пра.

Если Авдотьев сумел организовать насекомых, отчего ему и впрямь не осчастливить человечество, вернув ему… жизнь? Но разве все вокруг мертвые, посмотрел в зеркало на заплывший глаз Перелесов. Народное снадобье хоть и не благоухало, но определенно помогало. Наверное, решил Перелесов, Авдотьев как-то по-другому понимает жизнь, не так как другие люди, хочет сдобрить ее уже не народным, а каким-то собственного изготовления снадобьем.

К тому времени Перелесов стал опытным «контейнеристом» и даже завел себе постоянную подружку Элю, работавшую экспедитором на птицефабрике в Курской области. Эля в контейнерном деле была чем-то вроде вольноопределяющейся. Она сопровождала фуры с охлажденными цыплятами. Владельцы товара экономили на гостиницах и безопасности, поэтому ей приходилось ночевать в кабине с вооруженными водилами. Эля легко и естественно втянулась в передвижную жизнь на набережной. Она сама походила на цыпленка-передвижника — с длинными коленчатыми ногами и соломенным гребнем волос на подвижной шее. Эля вертела ею, как будто высматривала, кого бы клюнуть. Она часто смеялась и редко, в отличие от других представительниц девичьего контингента на набережной, грустила по пропащей жизни. Напротив, такая жизнь была ей, как вечно пьяному отцу Гекльберри Финна, спавшему на пляже под перевернутой лодкой, «по нутру». Она очень удивилась, когда Перелесов расплатился с ней по установленной контейнерной таксе. «Зачем? — спросила Эля. — Давай лучше сходим в кино или в кафе? Только я есть не хочу. Хочешь жареных цыплят? У нас много, и спирт «Рояль» остался. Будешь?».

«Знаешь, как американские солдаты называли местных девушек во время вьетнамской войны?» — спросил у Перелесова Авдотьев, когда тот рассказал ему про Элю.

Он в то время занимался психо-электронным, с помощью которого собирался изменить мир, устройством, а потому редко ходил на набережную. Пока что этот прибор походил на раскуроченный, хаотично мигающий системный блок со вставшими дыбом микросхемами. Перелесов видел его в так называемой мастерской — подвальной комнате за железной дверью, куда за небольшие деньги пустил Авдотьева дворник. Зачем-то Авдотьев приволок туда сиреневый, похожий на привидение, мужской манекен, которому аккуратно (овалом!) выпилил живот. Точно, спятил, подумал Перелесов. Объяснение Авдотьева, что это корпус (для чего?), его не удовлетворило.

«LBLM, — перешел на английский Авдотьев. — Little Brown Love Mashine, и еще уточняли, powering on rice».

«Моя, — уточнил Перелесов, — powering on chicken и денег не берет».

«Не берет?» — внимательно и строго, как если бы ему явилась мысль стать сутенером при Эле, посмотрел на Перелесова Авдотьев.

«Не берет», — подтвердил Перелесов.

«Просто любит тебя?».

«Даром, — пожал плечами Перелесов, — и, наверное, не только меня».

«Ты не понимаешь! — вдруг разволновался Авдотьев. — Она… святая!»

«А они, — кивнул Перелесов в сторону двух справлявших под липой малую нужду девушек (одна стрункой выстелилась над травой, а другая почти стояла на широких ногах), — тоже святые?»

«Они все святые, — сказал Авдотьев, — алтарницы контейнерной церкви».

«На курьих ножках», — вспомнил Элю Перелесов.

«К ним идут, когда некуда идти, — продолжил Авдотьев. — Когда человек внутри пуст и черен, как перегоревшая лампа. Бог через своих дочерей наделяет потерянных любовью, возвращает к жизни, зажигает свет. Love мashine, powering on God!».

Перелесов подумал, что скоро Авдотьев вернется в подвал к сиреневому манекену с выпиленным животом, а он — домой к Пра, выстиравшей и выгладившей перед отъездом его рубашки, и неизвестно, когда они снова увидятся. Португалия вдруг представилась ему картиной из зеленого луча, он только сейчас понял, как скучает по матери, как хочет с ней встретиться. В глазах предательски потеплело. Перелесов быстро нагнулся, схватился за шнурки на кроссовках.

«Даже если один из миллиона…» — прозвучало сверху. Перелесов посмотрел на Авдотьева, но тот точно молчал. Должно быть, послышалось или принесло ветром.

«Бог отнял у меня все, — сказал Перелесов, — родителей, дом, жизнь, любовь и ничего не вернул через алтарниц контейнерной церкви. У меня осталась только… Пра, но она старая и больная».

«Я богаче тебя, — опустился на корточки рядом с ним Авдотьев. — Я случайно заглянул через динозавровую трубу в будущее и узнал, — толкнул Перелесова в плечо, — что скоро… — вдруг резко от него отвернулся, — стану отцом».

Нельзя сказать, чтобы Перелесов совсем не думал о странном желании Авдотьева «вернуть всем жизнь». Он думал об этом на каменистых скалах португальского побережья, глядя вниз на взлетающие пенные вожжи, как если бы суша была повозкой, а синий океан рвавшим вожжи, хрипящим, плюющимся конем. Он думал об этом, бегая по пружинящим спортивным дорожкам вдоль океана, сидя на отшлифованных до матового блеска скамейках соборов с позолоченными статуями в нишах. Даже в величественном белом Пантеоне с куполом, где покоились великие люди бывшей мировой (морской) португальской империи, думал он о странном и, как ему казалось, неисполнимом желании Авдотьева.

В жизни не исполнялись и куда более простые вещи. Например, в Пантеоне не нашлось места для Салазара, имя которого — Salazar! (почему-то с восклицательным знаком) — Перелесов часто видел выцарапанным на бетонных опорах мостов, в подземных переходах, начертанным огромными объемными граффити на стенах пакгаузов и складов вдоль железнодорожных путей. Часто встречалась и надпись «Estado Novo». Перелесов поинтересовался у матери, что это за «Новое государство», но та только пожала плечами. Ее не интересовала настенная политическая мысль.

С Салазаром, как выяснилось, был на дружеской ноге господин Герхард. На одной из висевших в его кабинете фотографий он и Салазар в охотничьих френчах, с винтовками в руках рассматривали поверженного, похожего на огромную кучу осенних листьев кабана. На другой — сидели на высоких круглых сиденьях в баре, а бармен что-то наливал им в стаканы из бутылки, увенчанной изогнутым железным клювом. Наверное, это был какой-то особый напиток, потому что лицо бармена светилось как лампа. «Он был одинок, но не боялся народа, — кивнул на фотографию господин Герхард, — и, как ваш Сталин, знал свою судьбу». «Это как?» — поинтересовался Перелесов. «Сначала вниз — в хулу и ложь, — объяснил господин Герхард, — потом опять вверх, но уже по мраморной лестнице в душу народа. Жаль, — посмотрел на фотографию, — что я не доживу». «А Гитлер?» — Перелесов подумал, что господину Герхарду — бывшему солдату вермахта, проведшему десять лет в советском плену, не следует размениваться на Салазара. Гитлер был куда более значимой птицей в фашистском небе. «У него длинное «потом», — ответил господин Герхард, — и… железная лестница. Но ты, пожалуй, доживешь».

…«Ты хочешь вернуть то, что тебе не принадлежит», — помнится, возразил Авдотьеву Перелесов в подвальной мастерской, глядя на мерцающий в полутьме, как будто прислушивающийся к их разговору манекен. Вдруг Авдотьев собирался для начала оживить его? Но зачем тогда выпилил ему живот? Может, потому что «жизнь» — это «живот» на старославянском? В последнее время Авдотьев повадился ходить в храм Живоначальной Троицы на Филях. Перелесов как-то увязался за ним, но быстро заскучал среди горящих свечей, целующих иконы прихожан, невидимого, как будто пел сам воздух, смиренного хора.

«Жизнь — это земля, — ответил Авдотьев. — Она принадлежит всем, кто на ней живет, потому что больше жить негде. Но из чего она состоит?»

«Из чего?» — задумался Перелесов. Из учебника географии всплыло сухое рассыпчатое слово «гумус», а следом огненно вытекло другое — «магма».

«Из смерти, — продолжил Авдотьев, — все, что умирает, а умирает все, остается в земле. Я посчитал, земля сегодня состоит из мусора и живого дерьма на восемьдесят шесть и три десятых процента».

«Что значит живого? — удивился Перелесов. — Неужели есть мертвое?

«Какое еще не успело превратиться в нефть и газ, как дерьмо динозавров», — пояснил Авдотьев.

«Выходит, мы живем в сортире?» — спросил Перелесов.

«В кладбищенском сортире на мусорной свалке», — зевнув, уточнил Авдотьев.

«Тогда что и кому ты хочешь вернуть?» — разозлился Перелесов, почему-то снова покосившись на манекен. Он точно не нуждался в туалете.

«То, что должно быть», — Авдотьев снова зевнул, переместившись в сторону раскладушки в углу мастерской.

Перелесов вспомнил, каким заостренно-просветленным было лицо его друга, когда он стоял со свечкой возле темной, словно внутри нее была ночь, иконы. Из деревянной с серебряным окладом ночи, как две небесные звезды светились глаза Спасителя. Перелесов тогда вдруг вспомнил, что многих звезд на небе элементарно не существует. Ночные мечтатели видят всего лишь пустой свет, долетевший до Земли сквозь миллиарды космических лет.

«Это последнее, что осталось», — сказал Авдотьев, когда они вышли из церкви.

«Последнее что?» — спросил Перелесов.

«Последнее все», — ответил Авдотьев.

Перелесов только пожал плечами. К тому времени он уже привык не получать ответы на свои вопросы. Или получать, но похожие на свет исчезнувших звезд. Заостренно-просветленный, презревший контейнерный рай и прочие радости жизни (он бросил курить, они больше не сидели с пивком или сухеньким на ящиках в рощице на склоне с видом на Москву-реку), Авдотьев стал похож на маниакально исполняющего ответственное задание сиреневого, если вернуть ему живот и приделать крылья, ангела.

Неужели спит здесь? Перелесову стало жалко гениального друга. Он мог бы жить во дворце, и не в холодной, летом поливаемой дождями, а зимой засыпаемой снегом России, но почему-то спал в подвале среди дворницкого инструментария и электронного мусора, то есть почти что в кладбищенском сортире на свалке.

«Переселяйся ко мне, — сказал Перелесов. — Отец редко бывает, а Пра будет рада».

Авдотьев молчал.

Перелесов не заметил, как он упал на раскладушку и мгновенно заснул.

В Европе у Перелесова было время присмотреться к господину Герхарду. Похоже, тот вступил в терминальную фазу существования. Перелесов теперь проводил в Португалии (с частыми выездами в другие страны) больше времени, чем в России. Она постепенно истаивала перед его мысленным взором, как тревожное сновидение в момент, когда становится очевидно, что это всего лишь сновидение, а жизнь — вот она! — солнечно ломится в окно, колышется многослойной кисейной (он, правда, не был уверен в точности этого архаичного — из уроков литературы — слова) занавеской, стелется морским (с чайками, как льдинками) ветром над зелеными холмами Синтры. Слово «терминальное» уже не казалось Перелесову чужеродным. В Португалии его язык сделался универсально-безликим и безгранично-вместительным, как флеш-карта. На русско-немецко-английско-испано-португальской лингве изъяснялся Перелесов. В ней не только растворялись слова, выражения и термины из других языков, но и формировались новые. Они были похожи на кистеперых рыб, вылезших в древности из океана, чтобы затем могуче расплодиться на суше. От этих перворыб и пошла (хорошо, если ими не закончится) на Земле жизнь. Господин Герхард тоже не чурался лингвы, общаясь с горничными, садовниками, массажисткой, фитнес-тренером и прочим обслуживающим его народом. Иногда Перелесову казалось, что он сознательно экспериментирует, скрещивая разноязыкие слова, получает непонятное удовольствие, приучая к ним служивых. Но серьезные разговоры с посещающими его в Синтре почтенными господами со следами военной выправки он вел исключительно на немецком.

Перелесову, чем дальше, тем больше, нравился этот железный, как летящая пуля, и шипяще-потрескивающий, как костер или вставшая на хвост перед броском кобра, язык. Вот только некоторые слова в нем казались ему излишне длинными. Они напоминали кролика, выбравшегося на огороженную полянку из клетки на сельскохозяйственной немецкой выставке в Лиссабонском аграрном парке, куда случайно забрел Перелесов. Там бесплатно наливали свежевыжатый яблочный сок, и Перелесов, помнится, замер с картонным стаканчиком возле полянки. Кролик выбирался из клетки, как поезд из туннеля. Перелесов никогда в жизни не видел таких длинных. В вертикальном положении он бы оказался одного с ним роста. Если бы Алиса из Страны Чудес провалилась в немецкую кроличью нору, она бы точно живой оттуда не выбралась. И прочие рогатые, парнокопытные и растительные экспонаты на немецкой выставке сильно превосходили привычные. Белый, как сугроб, гусь, хоть и был размером со страуса, не прятал голову в песок, а презрительно (арийски?) шипел на пытавшихся его угостить детишек. Черно-зеленого, как в эсэсовском мундире, петуха с бойцовским, вжатым в голову, гребнем и вовсе держали за двойной металлической сеткой, настолько видимо он был свиреп и опасен для окружающих. На уроке всемирной истории в посольской школе преподаватель рассказывал, что перед провозглашением независимости Соединенных Штатов отцы-основатели долго колебались, какой язык сделать государственным — английский или немецкий. Английский победил с перевесом в один голос, да и то лишь потому, что у англоязычных отцов-основателей масонский градус оказался выше. Вот была бы страна, подумал Перелесов, глядя на кролика, никому бы мало не показалось…

Господин Герхард вообще любил говорить о будущем, что было несколько необычным для человека столь преклонного возраста. Однажды за ужином, придирчиво рассматривая на свет фужер с добрым португальским вином (его поставлял знакомый фермер-винодел), он заметил, что на формирование единого общеевропейского языка уйдет примерно двести лет, а основу его составят вовсе не английский и даже не немецкий, а почему-то… ретороманский (Перелесов про такой и не слышал) и каталанский (на нем говорили в Барселоне). Сильнее же всего новый общеевропейский язык будет похож на старый провансальский. «Знаешь почему?» — спросил господин Герхард. Перелесов, естественно, не знал. «Эти языки никогда не были государственными, — объяснил господин Герхард, — они понятны всем романо-германским европейским народам, кроме греков, угро-финнов и славян, а главное, они свободны от двусмысленной бюрократической властной казуистики. В новой Европе будут очень простые законы, а потому и говорить люди будут просто».

Перелесов чувствовал, что господину Герхарду не хочется покидать этот мир. Так самому Перелесову не хотелось покидать пятизвездочный отель в Турине, где они остановились, когда господин Герхард взял их с матерью с собой в деловую поездку. Первый раз в жизни Перелесов летел на самолете, где было всего три пассажира и две обслуживающие их стюардессы. В отеле господин Герхард ходил в конференц-зал на заседания какого-то клуба, мать ездила на лимузине с шофером по магазинам, а Перелесов, нагулявшись по Турину, смотрел из окна своего номера на памятник падшему ангелу, победительно установленный на площади перед отелем. У ангела было лицо как у демона на картине Врубеля (наверное, художник его видел) и пустые, как ложки, глаза. В Европе вообще было много странных памятников.

Но если Перелесов в отеле всего лишь открыл, попробовал, а затем вылил в дубовую раковину (он не знал, зачем это сделал) шампанское за три, как явствовало из приложенного к бару ценника, тысячи евро, то к услугам господина Герхарда был целый мир, уподобившийся этому самому, исполняющему любые желания отелю. Он мог затопить дорогим шампанским весь Турин до самых губ вознесенного над площадью падшего ангела. Мать обмолвилась, что давно не слышала хорошей музыки, и на следующий вечер в холле появился камерный оркестр со всемирно известной (ее лицо удивительно напоминало лицо падшего ангела) оперной певицей-контральто. Она едва открыла рот, и Перелесов сразу понял, что именно такой голос был у падшего (в Турине он, кажется, присутствовал везде) ангела, взявшегося на заре человеческой истории противоречить Господу Богу. А еще он почему-то вспомнил своего, оставшегося вместе с сиреневым манекеном в холодной и голодной Москве друга Авдотьева. На низкое, пронзающее, как лезвие, пение, переливчатые всхлипы виолы-да-гамба подтянулись другие люди, как понял Перелесов, одноклубники господина Герхарда. Лица некоторых из них он видел по телевизору в новостях, но кто они такие, вспомнить не мог. Политики и прочие важные персоны выливались из его памяти, как трехтысячное «Champagne Krug d’Ambonnay» из приземистой, как будто присевшей на корточки бутылки, не оставляя даже скоротечного пенного следа. Но что-то подсказывало Перелесову, что эти люди если и были пеной, то скорее монтажной, скрепляющей некую невидимую конструкцию, среди архитекторов которой был и господин Герхард. В Лиссабоне мать несколько раз безуспешно ходила в российское посольство, чтобы определить Перелесова на следующий учебный год в русскую школу, но как-то не получалось. Все время требовались новые справки, да еще нотариально заверенное согласие отца на выезд Перелесова за границу оказалось просроченным. Мать позвонила Пра, та сообщила, что отец во Владивостоке готовит праздничную программу к юбилею Тихоокеанского флота. «Пра, — выхватил трубку Перелесов, — хочешь, я прямо завтра вернусь?» Он ждал, что ответит Пра, глядя на висевшую на белой стене карту России. Карта сначала задрожала, а потом словно потекла со стены. «Я скажу, когда», — сказала Пра. Перелесов понял, что она имеет в виду. Ему стало не по себе. «Передай матери, — продолжила Пра, — что моль бьет ее шубы. Я купила какие-то средства, но они не помогают». «Шубы? — пожала плечами мать. — Зачем мне здесь шубы? Скажи ей, пусть носит или продаст. Лия Семеновна с третьего этажа просила хорька».

Господин Герхард решил школьную проблему за минуту, позвонив послу прямо из туалета, куда мать просунула ему телефон. Когда возвращались из Турина на том же самолете с большими кожаными креслами и приветливыми стюардессами (они напомнили Перелесову девушек с набережной Москвы-реки, правда, их «контейнер» был куда более комфортабельный), он думал, спросит или не спросит господин Герхард про шампанское. Кто оплачивал счет? Но тот всю дорогу изучал две странички текста (на большее интеллектуалов из клуба не хватило), а потом произнес загадочную фразу: «Ich habe nichts dafür gekampft».

Перелесов догадался (его знания немецкого хватило, чтобы перевести: «Я сражался не за это»), что на кону куда более серьезные, чем вылитая в раковину бутылка шампанского, вещи. Даже мелькнула мысль ознакомиться с огорчившим господина Герхарда текстом. Перелесов бывал в его кабинете на втором этаже дома в Синтре, видел винтажную из бычьей кожи с вытесненной по центру свастикой папку с золотой монограммой «А.Н.» на письменном столе. Он был уверен, что «сражавшийся» за Третий рейх — за что же еще? — господин Герхард хранит важные бумаги именно в этой, приобретенной на секретном ностальгическом аукционе за немалые, надо думать, деньги, папке. Но господин Герхард как будто предусмотрел такой вариант. Он достал сигару, сделал знак стюардессе, та немедленно принесла глубокую металлическую пепельницу, зажигалку и… стакан воды. Господин Герхард, задумчиво глядя на россыпь огоньков внизу, раскурил сигару, а затем сжег оба листика в пепельнице, похоже, специально приспособленной для уничтожения улик, если, конечно, это были улики.

Терминальная фаза жизни господина Герхарда была рекой, полной подводных камней. В ней, как прутья в плывущей по этой реке корзине, сплелись богатство, которое он должен был (кому?) оставить, и — проблемы, которые он не успевал решить в силу несовпадения скорости течения истории и человеческой, даже такой длинной, как у господина Герхарда, жизни. Течение расплетало корзину, тянуло на дно, а контур реки уходил за горизонт. Деньги решали многие проблемы, но не решали (к отчаянью их обладателей) проблемы бессмертия. Загадочный клуб, похожие на кистеперых рыб господа, падший ангел на площади, нескладушки с тем, за что он сражался, да, как видно, не одержал победы, скрутившиеся в черные спиральки на дне пепельницы листки… Нерешенные (оставляемые) проблемы беспокоили господина Герхарда сильнее, чем (тоже) оставляемое (Перелесов сомневался, что им с матерью) богатство. Господин Герхард тяготился неподъемной нематериальностью (знания, опыта, идей? — Перелесов затруднялся подобрать точный термин) того, что ему предстояло с собой унести. Он не был готов умереть молча, как подводный камень, уйти на дно, как расплетенная корзина. А может, решил, что никто ему не указ, а потому дробил камень, вязал пигментными руками тонущую корзину, приманивал Перелесова к тайнам своей чудовищной жизни (гитлерюгенд, вермахт, Сталинград, десять лет советского плена, дружба с Салазаром, охота на гориллу, грабеж России, изъятие из семьи матери Перелесова — и это только то, что было на поверхности), как голубя крошками.

Перемолвившись по телефону с Пра, Перелесов загрустил. Не станет она носить шубы и ни за что не пойдет продавать их носатой Лии Семеновне с третьего этажа. Отец, подумал он, вернется с юбилея Тихоокеанского флота, вытряхнет моль и передарит их своим новым подругам. Одну, появившуюся глубокой ночью, когда он спал, а Пра находилась в больнице, Перелесов застал поздним утром на кухне. Голая, с синяком на бедре, она жарила яичницу, отпрыгивая от плюющейся маслом сковородки. «Ай! Где соль? — не оборачиваясь, спросила она у Перелесова. — И принеси какой-нибудь халат, тут много комнат, я не помню, где раздевалась». Перелесов понял, что она перепутала его с отцом, хотя и не был до конца в этом уверен.

Да что мне эти шубы, разозлился он, пусть их сожрет моль! Он сбежал вниз — в холл, где застреленная горилла смотрела на карту России, а перед его глазами стояла Пра, неприкаянно слоняющаяся по пустым комнатам. Перелесову часто снилась их квартира. Это были спокойные, умиротворяющие сны. Он, Пра, отец сидят в большой комнате на диване, а мать играет на пианино, и они все смеются и говорят о чем-то простом. Он любил эту большую, полученную Пра на взлете партийной карьеры квартиру, любил Москву, Кутузовский проспект, двор с деревьями, скамейками и спортивной площадкой, любил прошлую жизнь, когда он, отец, мать и Пра были вместе, и не было ни господина Герхарда, ни Португалии, ни чучела гориллы, да и шуб, наверное, еще тоже не было. Эта жизнь закончилась, но почему-то продолжалась в его снах.

Глотая слезы, Перелесов, как застреленная горилла, уставился на карту России. Взгляд уперся в «Brjansk», обведенный красным кружком. У господина Герхарда был особый интерес к этому славному русскому городу, и Перелесов знал какой. Он владел акциями брянской чулочно-носочной фабрики. Господин Герхард даже советовался с матерью по поводу производимой там продукции. Сетчатые чулки и носки под лейблом «Брянская партизанка» матери не понравились, а колготки она, кажется, одобрила. Вечный товар, согласился господин Герхард, такой же как прокладки и туалетная бумага. Насчет бумаги он, возможно, ошибался. В туринском отеле Перелесову, когда он нажал на унитазе кнопку, ударила в задницу неслабая струя воды, а когда он перепуганным козлом спрыгнул с унитаза, догнала горячая воздушная волна из встроенного фена. На унитазе кнопок было, как клавишей на аккордеоне. Даже страшно подумать, какие там предлагались варианты.

Господин Герхард сказал, что собирается запустить зимнюю линейку специально для России. «Я знаю, как мерзнут русские женщины, — пустился он в воспоминания, — в Соликамске, где я валил лес, они носили черные фуфайки, стеганые штаны, а под ними такие большие голубые или розовые шорты с этим, как его…» «Начесом, — подсказала мать, — только это не шорты, тогда и слова такого не знали, а трусы». «Трусы? — покачал головой господин Герхард. — Я видел под Сталинградом румын, они захватили склад, натягивали их поверх галифе. Разве можно надеть трусы поверх галифе? Я хочу делать зимние колготки с этим… начесом. Конечно, не такого цвета». «Думаешь, будут брать?» — засомневалась мать. «Будут, — сказал господин Герхард, — и потом, должен же я отплатить русским женщинам за их доброту ко мне, пока я был в плену».

Brjansk, Брянск… Взгляд Перелесова никак не мог вырваться из красного кружка, как если бы превратился в (мысленного, как определяли отцы русского православия) волка, а красный круг — в веревку с флажками. Однажды они с Авдотьевым и Пра пили чай на кухне, поглядывая в окно на ударно возводимый Театр Петра Фоменко. Бетонно-стеклянный гриб поднимался со склона, грозя вскоре запечатать вид на реку. Над пока еще доступной взору Москвой-рекой пролетел легкомоторный, похожий на стрекозу, самолет, волочивший за собой ленту с ухудшенным лицом лидера коммунистов Зюганова и словами: «Купи еды в последний раз!»

Пра вдруг подхватилась из-за стола, задернула занавеску. В кухне стало темно. Перелесов с Авдотьевым удивленно переглянулись. «Не люблю, когда они низко летают», — сказала Пра. «Почему?» — пристал к ней Перелесов. «Под Брянском, в сорок первом, — включила на столе лампу Пра, — я отстала от колонны беженцев, заснула в копне на поле, три дня не спала». «Самолет разбудил?» — ткнул ногой под столом Авдотьева Перелесов, припомнив, что отец давно не называл Пра иначе, как «старая маразматичка». «Их было много, — продолжила Пра, — они расстреляли колонну и летели обратно. Но я еще не знала. Я сдуру выскочила в поле, один заметил, сделал круг, пошел прямо на меня». «Стрелял?» — спросил Авдотьев. «По бокам и впереди. Я бежала по полю сквозь земляные фонтаны и страшный воющий свист. Он пронесся прямо над головой, как расплющил меня раскаленным утюгом. Я упала, а он пошел на разворот, снова пролетел надо мной. Но уже не стрелял. До меня вдруг дошло, что я лежу с задранной до головы юбкой. На мне были… извиняюсь, такие голубые трусы с начесом — от пупа до колен. Не хотела надевать, но ночи были холодные. И тогда я поднялась, оправила юбку, встала как столб посреди поля. Подумала, пусть лучше убьет меня, чем я буду валяться с юбкой на голове. А он зашел на новый круг, но уже чуть повыше и помедленнее, на бреющем, я так поняла, он захотел, чтобы я его увидела. И я увидела — в шлеме, молодой, симпатичное лицо. Урод! Потыкал пальцем в мою сторону, потом засмеялся и показал большой палец. Только потом до меня дошло, что это он… про трусы. Из-за них он не стал меня убивать».

Перелесов так задумался над этой историей, что не заметил, как в холл спустился господин Герхард с двумя свежими полосками белого пластыря на щеке и на шее. Такие полоски появлялись у него после визитов врача и медсестры. Они приезжали раз в неделю на специальном автобусе, внутри которого находилась лаборатория. Медсестра уносила в автобус пробирку с темной, как португальское вино, кровью из вены и пластиковый стаканчик с мочой господина Герхарда, а через несколько минут возвращалась с готовыми результатами анализов. Врач — усатый, седой, с лицом словно покрытым коричневой корой, в ковбойской шляпе и в пестром шейном платке — дон Игнасио — изучал, шевеля усами, результаты, пока медсестра измеряла господину Герхарду давление. Дон Игнасио, как узнал Перелесов, был личным врачом диктатора Салазара, имя которого граждане Португалии сейчас выцарапывали на бетоне. После смерти Салазара его посадили в тюрьму за неподобающие отношения с молодой пациенткой, что, естественно, было всего лишь поводом. Отсидев несколько лет, дон Игнасио (как раз подоспела еще одна пациентка, над ней он будто бы ставил преступные лекарственные опыты, в результате которых она совершенно облысела и забыла имя мужа — страшное для Португалии обвинение) перебрался в Аргентину, а когда все (как облысевшая пациентка про мужа) про него забыли, вернулся на родину и теперь внимательно следил за здоровьем гос подина Герхарда.

Частенько дон Игнасио и господин Герхард устраивались в патио с бутылкой красного вина. «Вот кому, — как-то придержал господин Герхард пробегавшего мимо с теннисной ракеткой Перелесова, — не надо думать о здоровье». Дон Игнасио кивнул, уставившись на Перелесова не по-стариковски яркими зелеными глазами. На изрубленном морщинами, напоминающем пересушенный пень лице они казались двумя свежими ростками. Дон Игнасио, в отличие от своего полиглота-пациента, говорил только на португальском, но Перелесов не до конца понимал, потому что это был так называемый «портаньол», то есть смесь португальского и испанского. Наверное, в Аргентине дон Игнасио жил недалеко от границы с Бразилией. «Он сказал, что тебе следует поправиться килограмма на три, — перевел господин Герхард, — и покончить с одиночеством. Но это не то одиночество, которое, — посмотрел на ракетку, — преодолевается игрой в теннис с приятными партнерами, а то, которое побеждается… мыслью, превратившейся в волю, — пожал плечами господин Герхард. — Так он сказал. Понимай как хочешь».

Похоже, дона Игнасио беспокоила тема побеждаемого волевой мыслью одиночества, потому что он, забыв про Перелесова, взялся что-то втолковывать господину Герхарду.

«Он говорит, — пояснил тот, — что Ницше в свое время доказал, что бог умер. Но сам Ницше умер в забвении с тремя проданными экземплярами своих трудов. Он победил мыслью время, но погубил свой разум. В чистом виде мысль — яд, наркотик. Ее нельзя отпускать — улетит в пустоту, за край отмеренного срока. Для человека будущее — пустота, зона вечного отсутствия. Мысль следует запрячь, как коня в повозку, и ехать на ней, собирая дань с идиотов!»

«Дон Игнасио, наверное, сочиняет стихи, — предположил Перелесов. — Интересно, на каком языке — португальском или испанском?»

«Вечности, — сказал господин Герхард, — на языке бога, который умер. Скоро я тоже заговорю на этом языке».

Обычно они с доктором выпивали по фужеру, но в день, когда на лице господина Герхарда появились свежие полоски, выпили целую бутылку. Когда дон Игнасио уехал, господин Герхард принес с кухни еще одну.

Но в холле он крепко стоял на ногах, почему-то грозя пальцем горилле и в упор не замечая Перелесова. Тот хотел незаметно уйти, но старый гитлер-югендовец (в шортах и в белой рубашке, не хватало только значка со свастикой на груди) вдруг произнес по-русски: «Я наконец понял, что такое рак. Это когда организм человека изо всех сил сражается за себя, сам с собой и против себя. Лечение в моем возрасте — всего лишь небольшой выигрыш во времени. Очень унизительно для человека, который привык все в жизни делать сам. — И — со вздохом после паузы: — Включая саму жизнь».

Перелесов молчал, не зная, следует ли ему протокольно утешать господина Герхарда или тайно злорадствовать?

«Мне очень жаль», — сказал он, и это было вполне искренне. Господин Герхард прожил такую жизнь, что не нуждался в его утешениях. Да и тайное злорадство он бы мгновенно распознал, независимо от того, сколько выпил.

«Так и Россия», — между тем продолжил какую-то свою мысль господин Герхард.

«Что Россия?» — удивился Перелесов. В Москве, наверное, шел снег, крутила метель, Пра мерзла в окаменевшей черной дубленке (вот бы посмотрел «пролетевший фашист», если, конечно, дожил). Над всей Португалией и немалым куском Испании с ноября по март неколебимо стоял Азорский антициклон — «безоблачное небо», солнце и средняя температура плюс семнадцать. Пра приносила с коммунистических митингов листовки, где утверждалось, что ельцинский режим — раковая опухоль на теле России. А в местной прессе Перелесов читал, что Россия — раковая опухоль на теле современной цивилизации.

«На этот вопрос можно ответить двояко, — пояснил господин Герхард. — Прошло ее время. И — пришло ее время. Что тебе больше нравится?»

Перелесов пожал плечами. Между «прошло» и «пришло» как будто растопырился злой, щелкающий клешнями рак. Россия увиделась ему в образе перепуганной и, видимо, крепостной девицы в сарафане и кокошнике. У нее не было сил оторвать вцепившегося в подол рака. А на кухне не было кастрюли подходящего размера, чтобы засунуть туда его.

«Смотря что прошло и что пришло», — ответил Перелесов как на уроке в школе, то есть никак. Он удивлялся господину Герхарду. Ему бы в церковь, в кирху, или куда там ходят лютеране? А он… одной ногой в могиле, а другой… в России?

«У тебя есть шанс перебраться из «прошло» в «пришло». Не потому, что ты этого заслужил, а исключительно благодаря твоей матери, — посмотрел почему-то не на Перелесова, а на гориллу господин Герхард. Причем (Перелесов это отметил) со страхом, словно горилла могла ожить и отомстить за свою безвинную смерть. — Тебе рано возвращаться в Россию. Закончишь школу здесь, а потом поедешь учиться в германский филиал колледжа Всех Душ в Кельне. Это очень серьезное учебное заведение. Про него мало кто знает, знают про колледж Всех Душ в Оксфорде, тот специально на виду, чтобы не лезли в Кельн. Ты окончишь его, когда меня скорее всего уже не будет. Но это не важно. Там тебе объяснят, что будет дальше и что надо делать, чтобы не опоздать, не провалиться в пустоту, куда провалится… — господин Герхард отодвинул колышущуюся занавеску, посмотрел в окно, — да, считай, весь мир», — закончил как-то сухо и буднично, словно ему не жалко было голубого неба с чайками, зеленых гор Синтры, мыса Кабо да Рока в пенных кружевах, розовых кустов, идеально подстриженных газонов и опрыскивающих их водой фонтанчиков в саду.

«Хочешь, скажу, зачем ты вылил в унитаз шампанское?» — вдруг спросил господин Герхард. Наверное, он тоже подумал про фонтанчики.

«Откуда вы знаете? — растерялся Перелесов и зачем-то уточнил: — Не в унитаз — в раковину», словно это имело какое-то значение.

«В раковину, — согласился господин Герхард. — Серьезное мероприятие, серьезный отель, везде камеры, служба безопасности. Они показали запись, спросили: «С этим пареньком, который прилетел с вами и вылил в унитаз шампанское за три тысячи евро, все в порядке?»

«И что вы ответили?» — Перелесов подумал, что, если бы он вынес бутылку этого шампанского, загнал в каком-нибудь баре, да хоть за тысячу, отправил бы перевод Авдотьеву, тот бы точно оживил (если он, конечно, собирался его оживлять) сиреневый манекен. Вам, мысленно обобщил господина Герхарда и весь западный мир Перелесов, никогда не оживить чучело гориллы! А мы (обобщил себя, Авдотьева и Россию) запросто оживим сиреневый манекен! Но тут же устыдился — слишком много «бы», он же не послал Авдотьеву мифическую тысячу.

Теперь точно пошлю, разозлился на самого себя Перелесов, переведу с карточки… пять тысяч! Господин Герхард хотел узнать, как я трачу деньги? Вот и узнает! Он, правда, не был уверен, имеется ли у Авдотьева карточка, но это точно не являлось для того неразрешимой проблемой. Пусть закончит свою работу! Перелесов попытался (без помощи мысленного волка) сформулировать, что это за работа, но не смог. Не мобилизация же насекомых на набережной или непонятная возня с сиреневым манекеном? Кажется, Авдотьев, как и господин Герхард, тоже хотел изменить мир, но дорожной карты (с некоторых пор это словосочетание часто употреблялось в России) Перелесову не открыл. Ее развернул, точнее свернул, господин Герхард, заметивший как-то по совершенно другому поводу: «Какие, к черту, дорожные карты в стране, где нет нормальных дорог? Только игральные!» А потом добавил, что шансов переиграть сдающих карты шулеров у русского народа нет. «Хотя один раз получилось в семнадцатом, когда сожгли старые — с коронами, завели новые — в блузах и косынках. Тогда смогли победить в мировой войне и улететь в космос. Но за новыми картами был нужен глаз да глаз, чтобы не подменили! Сталин смотрел, хватал за руку, а после него — никто!» «От шулера слышу», — тихо пробормотал Перелесов, но тот расслышал. «Я десять лет валил сосны в леспромхозе! Имею права на компенсацию?» «Кто вас звал к нам?» — осмелел Перелесов. «Ты не понимаешь силу будущего, — с сожалением посмотрел на него старый фашист. — Человеческая жизнь пылинка перед этой силой. Германия тогда сражалась за будущее человечества!» «А СССР мешал?» — Перелесов вспомнил Пра и ее старый альбом с изуродованными фотографиями. Кому мешали отрезанные люди? Уж точно не немцам! «Мешал, — сказал господин Герхард. А сейчас мешает Россия! Только у нее, в отличие от СССР, нет шансов. Завал будет убран по-любому». Но сначала будешь убран ты! — помнится, мстительно подумал тогда Перелесов. Неотвратимая конечность человеческой жизни неожиданно увиделась ему не как оптимистическая или пессимистическая (не важно!) трагедия.

«Я ответил, — продолжил ужом, но безуспешно ускользающий от нее господин Герхард, — паренек в порядке. Просто он одинок и ненавидит наш мир, не важно, пьет ли он при этом пиво за три евро или выливает в унитаз шампанское за три тысячи».

Перелесов молчал, смутно ощущая неприемлемую правоту старого фашиста.

«Я тоже, — слегка качнулся (полторы бутылки вина!) господин Герхард, — ненавижу наш мир. Но еще больше… — икнул, — тот, который идет ему на смену. Тот, в котором будешь жить ты!»

«Вы так мне и не рассказали про гориллу». — Перелесов не очень понимал, о чем говорит господин Герхард, а потому решил сменить тему.

«Когда мы стояли под Сталинградом, — повернулся к горилле, словно она обязательно должна была это услышать, господин Герхард, — русские часто нападали на нас, когда мы совершенно не ожидали, когда не было к тому никаких тактических предпосылок. Нападали и отходили к себе, не занимая наши позиции. Потом мы взяли одного в плен, он был смертельно ранен — кишки наружу, влили ему в глотку шнапса, спросили — зачем? Знаешь, что он ответил? За жратвой и шнапсом! Одиннадцать человек! Ушли обратно шесть. Положили четверых наших. Пять русских и четверо немцев — за жратву и шнапс! Где логика войны? Где, вообще, логика?»

Неужели он… съел несчастную гориллу, ужаснулся Перелесов, так вдруг разволновался, затрясся господин Герхард, даже полоска пластыря на щеке отклеилась и повисла, как спагетти.

«Вот такой русский и взял меня в плен, — продолжил господин Герхард, — в черном бушлате, черных штанах, черных сапогах, черном танкистском шлеме, я не видел лица — только сумасшедшие глаза и копоть. Без шеи, гнутая спина и руки ниже колен. Я знал, что убьет, но он только оглушил кулаком, отволок к своим. Я думал, будут пытать, допрашивать, но задали всего один вопрос: где продовольственный склад, нас уже снабжали только с воздуха, сколько там продуктов и есть ли шнапс? Собирались расстрелять, но наши накрыли блиндаж, меня, раненного по ошибке, две девчонки-санитарки отволокли в госпиталь. Я неделю молчал, только потом признался, что немец».

«А форма?» — спросил Перелесов.

«Документы забрали, а форма… Там и наши, и ваши надевали что попало, лишь бы грело. Теплое и сапоги с меня сразу сняли, я был босой и в какой-то поддевке из этого… как его… пухового платка. Ее бы тоже сняли, но я облевался — побрезговали».

«А при чем здесь горилла?» — напомнил Перелесов.

«Сафари в Танзании, — поправил отлепившуюся полоску пластыря на щеке господин Герхард. — Выскочил из каких-то зарослей, попер на меня, самцы таким образом охраняют стадо. Он бы остановился, поорал, постучал себя кулаком в грудь и отвалил, но… до того был похож на того черного русского, что я… В башку и в сердце».

Когда в кабинет вошел сын Авдотьева, Перелесову захотелось перекреститься. Он так и не понял, кто вошел — он сам (времен обучения в кельнском филиале колледжа Всех Душ) или Авдотьев, на чьи похороны он восемнадцать лет назад прилетал из Германии. Здороваясь с Максимом, так звали сына Авдотьева, Перелесов украдкой взглянул на себя в зеркало. Чуда не произошло. Время не обратилось вспять. В зеркале мимолетно отразился относительно молодой министр российского правительства — в приличной физической форме, с ранней сединой на висках, легкими темными полукружьями вокруг непроницаемых, словно из тонированного стекла, глаз.

У большинства его коллег в правительстве и других органах власти были похожие, запертые как сейф, глаза. К каждому имелся секретный код. Но это было дело интимное, сокрытое от посторонних, даже близких (по духу?) глаз. Список секретных кодов несомненно был у Самого, но он не злоупотреблял этим знанием, не лез в чужое личное пространство. Разве только, если обладатель (или временный хранитель) сейфа собирался с ним исчезнуть. Но и то не всегда. Люди несовершенны, говорил Сам, а Россия бесконечно щедра, от нее не убудет. А если и убудет материально, прибудет духовно. В этом (он любил цитировать Достоевского) ее спасение. Нам — все (было непонятно, шутит Сам или говорит серьезно), русскому народу — вера и духовность. Чем меньше собственности у народа, тем выше должна быть его духовность и крепче вера в тех, кто от этой собственности его избавил!

Вот такие парни, не щадя себя — все силы работе! — поднимают Россию с колен, как бурлаки, хрипя, волокут ее в будущее, мысленно усмехнулся Перелесов и — одновременно — как бы посмотрел на себя глазами Самого. Он давно определил подобный образ мыслей, как верноподданническую иронию. Сам не мог не замечать ее в представителях третьего поколения реформаторов, но пока прощал, потому что тоже был ей не чужд. «Четвертого поколения реформаторов Россия не переживет», — заметил он, подписывая указ о назначении главой госкорпорации сельхозмашиностроения двадцатилетнего внука своего старого друга — бывшего вице-премьера, а ныне простого российского миллиардера.

Перелесов долго, не веря (непроницаемым) глазам, смотрел на рубашку Максима — серо-белую в черных, похожих на жуков, овалах. Он помнил эту рубашку, она даже иногда ему снилась в короткометражных документальных и полнометражных художественных снах. Когда они испытывали на набережной Москвы-реки передатчик (или генератор?) для насекомых, жуки облепили рубашку Авдотьева, и она зашевелилась на нем, как живая кольчуга. Перелесову вдруг показалось, что и сейчас на рубашке происходит потаенное движение.

— Да-да, отцовская рубашечка, — подтвердил Максим, — от него осталась кое-какая одежда.

Взгляд Перелесова невольно скользнул вниз.

— Ботинки мои, — сказал Максим, — у меня нога больше на один размер.

— Как ты меня нашел? — поинтересовался Перелесов, пытаясь «по одежке» определить социальный статус Максима. Хотя рубашка в черных овалах (жуках?) честно рапортовала об отсутствии такового.

— Мода обречена на повторение, — охотно поддержал тему Максим. — Человек ведь физически не меняется. Но это касается только качественных, дорогих вещей. Дешевка сходит быстро.

— Эта рубашка… дорогая? — усомнился Перелесов.

— Да уж не дешевая, если в ней ходил отец, я — уже два года, а она вон какая крепкая! — подергал рубашку за ворот Максим. — Зачем тратиться на новое, если то, что есть, неплохо служит? В бумагах отца я нашел схему автомобиля, на котором без хлопот можно ездить сто лет. Хоть на бензине, хоть на водороде, хоть на пропане. С ним ничего не случится. Зачем гнать бензин, лить металл, делать лишнюю работу на конвейерах? Формулы вечного материала и вечной энергии давно известны.

— А куда девать автомобильную индустрию? — Перелесов подумал, что ранняя смерть Авдотьева могла оказаться не такой уж и случайной. Странно только, что схему вечного автомобиля не оприходовали. Хотя, Максим был прав, она не являлась тайной.

В Швеции, где был с государственным визитом Сам, главный акционер концерна «Вольво» подарил ему невзрачную на вид машинку с секретной гарантией… на семьдесят лет. Встреча считалась неофициальной. Из всей делегации президента сопровождали три человека: охранник, морской офицер с выездной моделью черного чемоданчика и (для подстраховки, если хозяин «Вольво» перейдет с немецкого на английский), Перелесов. Сам не любил говорить на английском. Охранник с офицером держались на расстоянии. Перелесов стоял рядом.

«Хоть сейчас на поток, — сказал хозяин «Вольво», — но… — развел руками, — нас не поймут и накажут».

«Для души, — ласково потрепал машинку по крыше, как ребенка по макушке, Сам, — для езды — вон те», — кивнул на соскальзывающие со сборочных линий представительские лимузины и навороченные внедорожники.

«Человек смертен и катастрофичен, — вздохнул главный акционер — седой, с рубленым загорелым лицом и бесцветными глазами старик, как родной брат похожий на господина Герхарда, — в нашу цивилизацию невозможно вмонтировать элементы вечности. Для этого нужна другая цивилизация. Хотя, — добавил после паузы, — если бы существовал СССР, у этой модели, возможно, был бы шанс».

«Конечно, — согласился Сам, — Россия, как писал Бисмарк, опасна мизерностью своих потребностей».

«Поэтому, — задумчиво покачав головой, продолжил мысль Бисмарка главный акционер концерна «Вольво», — СССР перестал существовать, а Россия сейчас удовлетворяет чужие, не столь мизерные, как собственные, потребности. Это все из вашего металла», — махнул рукой в сторону уходящей за горизонт площадки, где стояли новенькие автомобили.

Перелесову пришла в голову странная мысль, что, если бы вся Швеция вдруг решила тронуться в путь, оставив страну мигрантам, проблем бы не возникло, машин хватило.

«Мы берем его в обход санкций через эквадорский офшор как индийский, по демпингу», — доверительно поделился с Самим главный акционер конфиденциальной, но прекрасно известной тому информацией.

Экономический чекист Грибов перед поездкой в Швецию поведал Перелесову, что Сам по просьбе китайцев (они владели контрольным пакетом акций) как раз и придумал эквадоро-индийскую схему. Смотри там, строго взглянул на Перелесова Грибов, чтобы он не вильнул. Ребята устали от санкций. Чтобы держать баланс по доходам, теперь надо гнать туда втрое. Нефть, газ, лес, руда — все заканчивается. Россия — пустой чемодан, так, кое-что болтается на донышке. Куда он нас тащит?

«Но вдруг, — оценивающе смерил Самого бесцветным взглядом, как облил холодной водой, главный акционер «Вольво», — вы захотите пересесть на… как вы сказали, транспорт для души?»

«Только вместе с вами», — приглашающе взялся за ручку двери вечного автомобиля Сам.

«Тогда, боюсь, придется подождать», — усмехнулся тот.

«Долго?» — поинтересовался Сам.

«Пока существует ваша страна, — ответил главный акционер. — Кто уходит из-за стола, не доев и не допив?»

«Японцы — удивительные люди, — вдруг резко сменил тему Сам. Лицо его разгладилось, сделалось похожим на колобок, взор потеплел, словно колобок щедро смазали маслом. — Наши войска в сорок пятом взяли в Маньчжурии архивы их лагерей. Они там ставили странные опыты. Бактериологическое оружие, это понятно. Но были и такие: одних людей они морили голодом, других непрерывно кормили до отвала. Те, кто ел, погибали значительно раньше тех, кто голодал. Таким образом они научно подтвердили конфуцианскую мудрость: «Кто ест — на шаг ближе к смерти, чем тот, кто смотрит».

«Если только тот, кто ест, не ест того, кто смотрит, — рассмеялся главный акционер. — Мы не будем сворачивать нашу сборку в Калуге. Но вы должны снизить пошлины на шведские лекарства и удобрения».

А может, Авдотьев, подумал Перелесов, как в свое время Леонардо да Винчи, шифровал записи, путал чертежи? Тот, помнится, совместил на рисунке в одной конструкции фрагменты акваланга и пулемета. Специалисты, изучавшие по поручению французского короля архив гения, ничего не могли понять. Кто-то из них даже оставил на полях рисунка Леонардо раздраженную реплику: «Идиот!»

— Надо лететь, а они зарываются в землю, — проигнорировал вопрос об автомобильной индустрии Максим.

— Куда лететь? — заинтересовался Перелесов. Авдотьев много лет назад говорил, что надо «вернуть жизнь», но не говорил, что надо куда-то лететь. Наоборот, это к нему летели и ползли насекомые.

— Прочь, к звездам, здесь все исчерпано и исчислено, — обнаружил первичное знание Ветхого Завета Максим.

— И найдено легким, — завершил цитату Перелесов, — но, пока нефть и металл превращаются в деньги, — будет длиться. Когда окончательно истлеет, — кивнул на рубашку Максима (парень начинал ему нравиться), — дай знать, у меня много рубашек, которые я не ношу. Они тоже… не дешевые. Не такие, конечно, как твоя. — Перелесова неожиданно посетила мысль, что, если выйти в такой рубашке, допустим, на картофельное поле, где бесчинствуют колорадские жуки, цены ей не будет. Если, конечно, она действует без передатчика. — Как ты меня нашел? — снова спросил Перелесов, спрятав в этом «как?» целый «букет» вопросов — зачем, откуда про меня узнал, чего хочешь и… так далее. Букет потому и букет, что в нем много цветов.

— Мать подсказала, — ответил Максим.

Перелесов вспомнил, что Авдотьев никогда не врал. О многом, да почти обо всем, он молчал, но не потому, что таился, а потому, что не видел смысла обсуждать. Максим, похоже, шел по его стопам. Мать подсказала. Кто она? Где живет? Чем занимается? Много лет назад Авдотьев вскользь заметил, что собирается стать отцом. И все. Исчерпывающая информация. В самом деле, о чем говорить? Лучше пусть сын сам придет через… восемнадцать или сколько там лет и все расскажет. Каждое слово Максима, таким образом, превращалось в ключ, которым отпиралась дверь… куда? Что он там говорил про бумаги отца?

Последнее, что (на похоронах, где же еще?) слышал об Авдотьеве Перелесов — это, что его друг отправился в долгое путешествие по святым местам, жил на Соловках, в других северных обителях. Возвращаясь поздней осенью на моторной лодке с острова Валаам, попал в шторм. Лодка перевернулась. Инока и трудника (Перелесову объяснили, что так называются добровольные, вставшие на путь воцерковления разнорабочие в монастырях) течением вынесло на берег. Они оклемались. Авдотьева и моториста-лодочника (из местных) встречным (отливным) течением утянуло в море. Оба погибли от переохлаждения. Тела потом прибило к скалам. Валаамские молитвенники взяли на себя похоронные и прочие расходы. Авдотьева отпевали в его любимом храме Живоначальной Троицы на Филях с почестями. Он лежал в дубовом с бронзовыми ручками гробу точно с таким же сосредоточенно-умиротворенным выражением лица, какое было у него, когда они ходили в этот храм…

Перелесов, когда Авдотьев ставил свечки за здравие, спрашивал его про мать будущего ребенка, но тот помалкивал. «Обязательно познакомишься, — смягчился, когда Перелесов развернулся, чтобы уйти из храма. — Это только кажется, что человек где-то далеко, а он — вот он! — рядом. Да ты ее знаешь!» Перелесов даже повертел головой по сторонам, желая разглядеть в церковном полумраке таинственную мать, но Авдотьев уточнил: «Когда придет время».

На похоронах он долгое время принимал за нее насупленную девушку в длинной черной юбке и низко надвинутой косынке, из-за чего как-то не хотелось пристально ее рассматривать. Она носила на руках добротно (по-зимнему) упакованного младенца. В автобусе Перелесов почему-то вспомнил про библейскую «Валаамову ослицу». Он подсел к суровой девушке в надежде, что та заговорит, но выяснилось, что это не мать, а невысокого ранга духовная особа, по всей видимости, тоже трудница, специализирующаяся по уходу за младенцами, попросту говоря, нянька. Истинная же мать оформляла какие-то срочные документы и должна была появиться «вот-вот», а «на кладбище точно». Самолет Перелесова во Франкфурт-на-Майне улетал раньше этих «вот-вот» и кладбищенского «точно». В Москве в ту пору были чудовищные пробки. Он бы (вот это точно!) не успел в Шереметьево, а потому незаметно выскользнул из похоронного автобуса на каком-то перекрестке. Последнее, что он запомнил из того печального дня, — задумчивый и не по-младенчески серьезный взгляд авдотьевского сына из зимнего «конверта». Он словно хотел заговорить, но понимал, что пока рано. Время не пришло? Окружающие не поймут?

В (московской) школе у Перелесова была кличка Сова, а у его друга Авдотьева — Дот. Перелесов смотрел на Максима, и ему казалось, что дот, как Театр Петра Фоменко на набережной Москвы-реки, как бетонный гриб, вылез из-под земли, где прятался восемнадцать лет, а он совой летает вокруг него, пытаясь заглянуть внутрь. Но нет. Все еще рано?

— Чем она занимается? — Перелесов решил действовать, как советский солдат, пленивший под Сталинградом господина Герхарда. Хотя тогда еще не господина, а… кого? Сына полка? Но были ли такие у немцев? Он категорически отмел неуместное сходство героического советского воина с гориллой. Мало ли что показалось обезумевшему от страха юному фашисту? Неизвестный герой в лучшей русской традиции, прежде чем вырубить одним ударом сопливого гитлерюгендовца, мудро лишил засевшую в окопах фашистскую сволочь провианта и шнапса. Он как будто предвидел, что через семьдесят с лишним лет Россией будет управлять не Сталин (тот бы определенно заинтересовался неубиваемым автомобилем), а Сам, призывающий соратников и товарищей по управлению страной смотреть в корень. Только на дереве, в корень которого призывал смотреть Сам, вечные машины не произрастали. Корень этого дерева, как ядерная вакуумная пульпа, вытягивал из земли нефть, газ, уголь, железную и медную руду, редкоземельные с экзотическими названиями металлы. Это был, как считал Сам, царь-корень, по велению Господа, не иначе, просверливший землю России. Сам и его люди несли бессонную вахту вокруг взметнувшегося от корня древа, где вместо листьев шелестели дензнаки, а внутри ствола бежали не сок и смола, а цифровые банковские символы. Пропуск к древу, собственно, и был смыслом существования, начальствующего от Москвы до самых до окраин сословия. По служебной (приграничной) надобности Перелесову приходилось бывать в забытой Богом российской глубинке. Его восхищало умение местных руководителей полноценно и качественно жить без оглядки на окружающую нищету. Их особняки гордо высились среди непроезжих дорог, разгромленных цехов, заросших полей и дощатых сортиров, как крепости, форпосты нового общественного уклада, которому ученые пока не подобрали подходящего названия. Царь-корень, как борщевик, воспроизводил себя везде, где распределялись деньги и существовали хоть какие-то бюджеты.

А вот у войны, подумал Перелесов, корешок иной, как в зубе мудрости: оружие, кормежка, отвага. В оружии у русских и немцев под Сталинградом недостатка не было. С отвагой сложнее из-за диаметрально противоположного ее толкования воюющими сторонами. Поэтому советский солдат, из-за воображаемого господином Герхардом сходства с которым рассталась с жизнью горилла, как опытный стоматолог, взял гитлеровцев за самое уязвимое, мягонькое, готовое в любое (как только жратва и шнапс исчезнут) мгновение подгнить ответвление корня. Это был беспроигрышный вариант. Фашисты уж точно и помыслить не могли ходить за едой в русские окопы, потому что не факт, что она там была. Оружие, конечно, у них оставалось, а вот отвага определенно шла на убыль. Голодная отвага была в ту войну исключительно русским ноу-хау!

Теперь он знал, зачем к нему (с подачи матери, других вариантов не просматривалось) пожаловал Максим. Но у них на меня ничего нет, подумал Перелесов, никакого компромата, шантаж маловероятен. Ну да, наведывался в контейнер на набережной Москвы-реки. А кто по молодости не наведывался?

— Работает в конторе, — удивленно посмотрел на него Максим, определенно не разделяя интереса Перелесова к его матери. — Я, собственно, по другому вопросу.

Но как тогда быть с глубинной немецкой отвагой, никак не мог отлепиться мыслями от военных дел Перелесов. Зачем-то же господин Герхард пошел добровольцем на фронт, да еще в самое пекло — под Сталинград? Явно не за деньгами. И Авдотьев, изобретая оптическую ловушку для зеленого луча, чтобы смотреть на динозавров, или генератор-передатчик, чтобы собирать пауков, совершенно не думал о деньгах. Они хотели (каждый по-своему) изменить мир. Это были явления разного порядка, но каждое произрастало из собственного, какого-то иного, не царского корня.

Нет, Перелесов не понимал таких людей, как господин Герхард и Авдотьев. А вот ты мне, дружок, понятен, ласково посмотрел на Максима, хочешь срубить по-легкому бабла… Ладно, пустым я тебя не отпущу, старая дружба с твоим отцом чего-нибудь стоит. Да и очки (Пра носила их до самой смерти, даже в шутку, если, конечно, это можно считать шуткой, просила себя в них похоронить, как иначе, спрашивала она, я увижу Бога, которого нет?) были хороши. Поэтому их и украли в больнице.

— Я догадываюсь, — отечески улыбнулся Перелесов Максиму, — по какому ты вопросу.

— Отлично! — Максим вытащил из кармана конверт, положил на стол перед Перелесовым.

— Это… что? — растерялся Перелесов.

— Семь тысяч евро, — ответил Максим, развернулся, пошел к двери.

— Стой! Зачем… Какие еще семь тысяч евро? — спрятал руки в карманы Перелесов. Ему сразу увиделась врывающаяся в кабинет свирепая группа захвата с наручниками.

— Вы послали их из-за границы отцу. Он не успел отдать. Мать сказала, что долги надо возвращать и еще… это… просила вас поблагодарить и извиниться за задержку.

— Забери немедленно! — взревел Перелесов, скосив глаза на угол потолка, где подозревал камеру и вспоминая мудрые слова Самого, что гнев — лучшее средство против растерянности. — Я послал ему пять!

— Мать сказала, что вы деловой человек, поэтому велела вернуть с процентами, — объяснил Максим и вышел из кабинета.

На последнем курсе в кельнском колледже Всех Душ Перелесов каждый раз вздрагивал, когда на телефоне высвечивался номер матери. Он боялся получить печальное известие о господине Герхарде.

В завершающий обучение год он много ездил по миру волонтером. Это было обязательным условием учебного заведения, оценивающего успеваемость студентов не отметками, а сложными комбинациями геометрических фигур, так что сами студенты не могли понять, хорошо или плохо они учатся. Организация учебного процесса в колледже была как в романе Германа Гессе «Игра в бисер». И этот бисер щедро метался по миру. Прямо с занятий Перелесова могли вызвать в учебную часть, где он узнавал, что должен немедленно лететь в Манилу на конференцию Банка развития, или в Найроби — на симпозиум Всемирной организации здравоохранения по СПИДу, или в Оттаву — на форум футурологов, обсуждающих будущее цивилизации после неизбежной (это не обсуждалось) Третьей мировой войны.

На каждом мероприятии обнаруживался человек-свинья (в необидном значении слова, ведь свинья по своему внутреннему устройству и совместимости внутренних органов — родная сестра homo sapiens) перед которым (ой) следовало метать бисер с особым рвением и размахом. Уделять деятельное внимание, как строго напутствовали в учебной части. Перелесову казалось, что (обобщенный) человек-свинья — это господин Герхард в разных, но похожих лицах. Иногда те, кому Перелесов должен быть уделять деятельное внимание, смотрели на него, как на пустое место, багажно-трансферного оператора, живые часы в костюме, напоминающие о мероприятиях, назначенных встречах, приеме лекарств и медицинских процедурах. Иногда — удостаивали беседы, как правило, на странные, наводящие на мысли о старческом (свинском?) слабоумии, темы. Так, например, один господин в Сиднее на совместной конференции Международного института демократии и Общества пилигримов (что-то, оказывается, объединяло демократов и пилигримов) спросил, верит ли Перелесов в то, что вода… растворяет старость?

Господин значился заместителем председателя Общества пилигримов, хотя и перемещался по зданию ракушечной Сиднейской оперы (там проходила конференция) в самодвижущемся кресле с туалетом, кондиционером, экраном, где высвечивались показания давления, пульса и какие-то другие медицинские данные. Еще один заместитель председателя не смог прибыть в Сидней из-за преклонного возраста, но на открытии показали его видеообращение к участникам конференции. Человек ли это, помнится, ужаснулся Перелесов, вглядываясь в пятнистое, как шкура гиены, лицо, пересохшие сучья пальцев, вслушиваясь в электронные — через приставленный к вибрирующему складками индюшачьему горлу микрофон — слова. Неужели этому (хуже свиньи!) существу, недоумевал он, еще есть дело до демократии и выборов, в которых австралийские аборигены, полинезийцы и коренной народ Новой Зеландии маори крайне неохотно (этому была посвящена конференция) принимали участие, несмотря на то, что им выделялись квоты для занятия важных должностей. Господин Герхард по сравнению с этим заместителем казался бодрым германским юношей. Что же это за пилигримы, размышлял Перелесов, едва поспевая за шустро катящимся по паркету Сиднейской оперы креслом, если они таскают за собой сортир и уже не стоят на ногах? И если два полутрупа — заместители, то как выглядит председатель? Может, он вообще лежит в гробу?

«Вода растворяет все, кроме смерти», — ответил Перелесов, лишь бы непонятный пилигрим от него отвязался.

«Вот и я думаю, что это было бы слишком просто, — не то согласился, не то возразил тот, после чего, как показалось Перелесову, погрузился в глубокий сон. Он мог себе это позволить. В умное кресло был встроен инновационный навигатор. Если по ходу возникало препятствие, оно сначала мягко притормаживало, а потом, тревожно позванивая, останавливалось. И куда двигаться, кресло знало лучше Перелесова, запутавшегося в коридорах и лестницах Сиднейской оперы. Остановилось прямо перед лифтом. — Если ее не могут растворить миллиарды…» — едва слышно пробормотал пилигрим.

Какие миллиарды? Людей или долларов? Пилигрим был универсально, как говорил господин Герхард, используя применительно к русскому фигуры речи немецкого языка, прав.

«Почему не приехал ваш председатель?» — поинтересовался Перелесов, закатывая кресло в лифт.

«На каком ты году обучения?» — как проснувшаяся птица, поднял веко пилигрим.

«На последнем». — Перелесов не понял, как это связано с отсутствием на конференции председателя Общества пилигримов.

«И ты не знаешь, кто он?» — поднял второе веко заместитель неведомого председателя.

«Понятия не имею», — разозлился Перелесов. Ему захотелось выкатить кресло из ракушечной оперы да и спустить по наклонному пандусу в океан. Пусть пилигрим сам проверит — растворяет ли вода старость? Жаль только, кресло не позволит. В воде не тонет, в огне не горит. Вдруг оно, смутился Перелесов, сканирует мои мысли? Ему вспомнился рассказ Куприна, где почтенный генерал, отправляясь после обеда отдыхать, произносил: кто куда, а я в объятия Нептуна. Наверное, тоже растворял старость.

«Идиот! — с отвращением произнес пилигрим. — Уже тысяча семьсот лет председателем Общества пилигримов является Иисус Христос!»

«Смерть растворяет все на свете. — Пилигрим не на шутку разозлил волонтера Перелесова. Деятельное внимание (как старость в воде?) неудержимо растворялось в его недружественном поведении. — Он вдруг вспомнил теорию Авдотьева, что земля чуть ли не на две трети (видимо, за вычетом гор и раскаленных, куда не ступить босой ногой, пустынь) состоит из дерьма живущих и праха умерших существ. — Растворение, — перевел Перелесов на английский, несколько изменив, русскую поговорку, — мать учения».

«Это так, — вывернул из кресла похожую на корнеплод голову и, как показалось Перелесову, впервые его внимательно рассмотрел пилигрим, — но я бы уточнил: правильное растворение — мать учения. Тебе еще много раз предстоит растворяться, не ошибись. Не из каждого раствора вылезает кристалл. Герхард… он тебе кто?»

«Муж матери», — растерялся Перелесов. Язык не повернулся назвать господина Герхарда отчимом.

«Хорошее родство, — кивнул, отключив в кресле электромотор, пилигрим, — избавляет от ненужных иллюзий. По статистике, каждая седьмая жена рождает ребенка не от мужа. Ты правильно растворился. Кристалл уже лезет. Передавай Герхарду привет».

Если он сам… не растворился, подумал Перелесов, с трудом удерживая катящееся по пандусу к причалу кресло.

У причала на слабой волне покачивался катер с мачтой-подъемником, как понял Перелесов, для кресла заместителя председателя Общества пилигримов.

«Когда у вас перевыборы?» — поинтересовался он.

«Сам как думаешь?» — с высоты подъемника дребезжащий голос пилигрима прозвучал с какой-то архангельской пронзительностью и ветхозаветной мощью.

«Уже состоялись? — пискнул, как мышь, Перелесов. — Или никогда?»

Пилигрим не ответил. Заботливо подхваченное руками стюардов, кресло опустилось на палубу катера. В белоснежных кителях и фуражках с золотыми кокардами они напоминали ангелов. Катер оттолкнулся от причала, развернулся и взял (по гипотенузе) курс на огромную белую яхту, айсбергом стоящую на рейде.

Из Сиднея Перелесов вылетел в Буэнос-Айрес на сельскохозяйственный симпозиум по новым поколениям кормовых семян. В сущности, Земля не так уж велика, думал он, глядя в иллюминатор на ворочающийся под одеялом облаков океан, а когда стемнело — на яркие гирлянды звезд, опутавших самолет, как летящую елку. Над океаном самолет сильно трясло. Земля, вообще, легко вмещалась в отдельную человеческую голову. Индостан, например, самолет пересекал от Гималаев до Мальдив за четыре с половиной часа. Полуостров был похож на вытертое желтое (в отличие от белого пухового океанского) одеяло. Сверху было непонятно, как на этом одеяле поместились почти два миллиарда живых людей? Даже возникали какие-то нетолерантные мысли о прыгающем блохоподобии человечества. За Индостаном голубая океанская дева отбрасывала облачное одеяло, шаловливой ладошкой подгребая к себе скалисто-зеленые фаллические острова. За Индонезией и Полинезией (они смотрелись на коже девы как яркие цветные тату) после прибрежных, дробящих воду скал, до самого Барьерного рифа и густых лесов Нового Уэльса лежала раскаленная сковородка австралийской пустыни. Каждый год в ней бесследно испарялись тысячи незадачливых путешественников. А дальше — снова океан, уже в браслетах айсбергов, и ухоженная (с прибрежными обрывами, водопадами, строго очерченными полями, черепичными крышами и стаканчиками небоскребов) Новая Зеландия. За ней на пути к белой заднице мира (грубое определение арабских мореплавателей, увидевших Антарктиду издали и немедленно развернувших свой корабль обратно) можно было разглядеть родимое пятно Тасмании с вытянувшимся хоботом малоэтажным городишкой Хобартом. И в других концах Земли (семь-десять часов по пространственно-временной окружности) было на что посмотреть путешествовавшему за казенный счет Перелесову: на горящую посреди ночного ледяного океана люстру Исландии; угрюмый сизый, как истоптанный на зимнем крыльце половик, Ньюфаундленд; истекающую с раннего вечера до позднего рассвета электрическим желтым светом Европу в шпилях соборов и ветряных с пропеллерами вышках; Поднебесную в застекленных теплицах-ангарах, смоге и земляных реках; каменные, вылезающие из тумана складки (губы?) Андов и Кордильер; длинную, как поваленную березу, Россию, придавившую обескровленный петушиный гребень северной Евразии. Перелесову хотелось опустить вниз руки, замесить мир, как глину. Он слышал рвущийся из глубин Земли зов. Существующий мир исчерпал себя. Ему было не жалко этого, похожего на заместителей председателя Общества пилигримов, умирающего мира.

Разные люди и организации совали руки в глину, вылепливали из нее ландшафты, скульптуры, вбивали внутрь глины арматуру, стягивающую хаотичное пространство на манер скрытых под кожей мышц. Перелесов и сам с некоторых пор ощущал себя чем-то вроде нерва внутри одной из мышц, взявшейся за нелегкую задачу исправления и очищения мирового пространства от зловредной копоти. Пересекая по дуге — из Кельна в Токио — Россию, он думал, как бесхозен и запущен географический фрагмент внизу, как нелепо он противится бензопиле организующей воли, выставляя ей навстречу полуживые ветви с поваленной, подлежащей распилу березы. Впрочем, воля этой территории, если верить господину Герхарду, надорвалась в битве с досрочно вышедшей на бой немецкой волей в сорок пятом. Сейчас поваленная береза машет ветвями, пугает лесорубов, как призрак, фантом, присосавшийся охвостьями вывороченных из земли корней к ядерному оружию прежней — поверженной через сорок лет после немецкой — цивилизации. Но опытных пилигримов-лесорубов не испугать, нет, не испугать.

Из окна номера в отеле Буэнос-Айреса Перелесов видел железнодорожный вокзал, сквер и точную копию Биг-Бена с часами. Революционная Франция в свое время подарила молодому американскому государству статую Свободы, чтобы факел в ее руках освещал мир. Великобритания Аргентине — башню с часами, чтобы латиноамериканцы не зазнавались, помнили о ходящем по кругу времени. Когда-то над Британской колониальной империей не заходило солнце. Сейчас мэром Лондона был пакистанец.

В конце девятнадцатого века существовала поговорка: «Богат, как аргентинец». Она утратила актуальность, хотя пока еще не говорили: «Беден, как аргентинец». Это в Древнем Египте на берегах Нила в земляных норах жили люди, про которых говорили: «Они не знают вещей». Как это мудро, думал Перелесов, пролетая над Африканским Рогом, над фавелами Сан-Пауло, слепящими (из пластиковых бутылок) пригородами Найроби или Дакара, зачем людям вещи? Если освободить их от вещей, сами собой рассосутся отравляющие и загромождающие мир свалки. На какое-то время они превратятся в единственный источник пищи и вещей для привыкших к ним людей. Не пройдет и десяти лет, как исчезнут свалки, а немногие выжившие люди научатся жить без вещей в гармонии с природой, познают прелесть естественного питания плодами очищенной и обновленной земли.

Перелесов обратил внимание, что в последнее время ему удобнее думать на английском. Родной русский язык наводил тоску, натирал, как лопата, ладони, казался каким-то путаным и неопределенным, как классическая армейская команда: «Копать отсюда и до обеда». Да и мало кто в мире сейчас знал или изучал этот одинокий язык. Перелесов устал копать. Авдотьев, тот знал, где копать и что надо откопать. Но он утонул. Мать-Россия стиснула его сердце холодной водяной рукой, не позволила докопаться… до чего? Не до динозавров же или лезущих на рубашку жуков?

Английский язык представлялся Перелесову идеально сконструированным луком. Мысли, как стрелы, по кратчайшей дистанции летели точно в цель, не застревая во встречных воздушных потоках. Цель — очистить планету от мусора. Что с того, что заодно она очистится и от людей, породивших этот мусор? А она очистится, потому что они будут обитать на свалках и жрать мусор. Круговая масонская (или какая там?) змея вцепится в собственный хвост. Преступление и наказание. Чем дольше Перелесов размышлял на эту тему, тем сильнее натягивалась тетива лука, а цель как будто сама шла грудью навстречу стреле.

Но Буэнос-Айрес не был Лондоном. Здесь не любили людей, разговаривающих на английском. На вокзале Перелесов хотел взять билет на поезд до водопадов Игуасу (это было одно из немногих чудес света, которое он еще не видел). Он долго изучал рельефную карту Аргентины на вокзальной стене (она напоминала повешенную вялиться бугристую рыбу), пока его сердито не отпихнул усатый мужик в длинном до пят кашемировом пальто и в белом шелковом шарфе двумя полотнами поверх лацканов. Неужели не успел налюбоваться картой родной страны, удивился Перелесов. Мужик был удивительно похож на дона Игнасио. Если здесь так себя ведут культурные (в дорогих пальто с шелковыми шарфами) люди, подумал Перелесов, чего ждать от народа? На лбу, что ли, у меня написано, что я люблю английский язык? Кассирша сразу замахала руками, едва только он приветливо разинул рот: «ffi, my dear!» Парень в банке, где он менял евро на песо, посоветовал ему не болтать на улице по-английски. В отеле и в магазинах можно, уточнил он, в ресторанах лучше воздержаться. «Плюнут в мясо?» — встревожился Перелесов. «Это в лучшем случае, — ухмыльнулся парень, — ты даже представить себе не можешь, что вытворяют аргентинские официанты».

Легче стало только когда он перешел на португальский.

На reception Перелесова ожидало запечатанное послание. Какого очередного урода я должен здесь опекать, подумал он, раздраженно вскрывая (он был из невиданно прочной бумаги) конверт. Девушка с бейджем «Gradela» на reception сжалилась, протянула серьезные, как для стрижки овец (о другом их возможном использовании Перелесов думать побоялся), ножницы. «Это для цветов, когда надо подровнять букет», — объяснила она. «Там цветы не растут, только плохие новости». — Перелесов не стал читать письмо при девушке, унес в номер.

Послание извещало Перелесова о необходимости срочно представить в колледж отчет о его волонтерской деятельности в Сиднее и Буэнос-Айресе, а также ответить на очередную (сколько их было!) анкету, расставляя в пустых клетках предложенные на выбор геометрические фигуры. Это было совершенно невозможно, но на сей раз фигуры в поступившей на его многократно и сложно запароленный e-mail-ан-кете были в виде… головок цветов. Перелесов подумал, что сходит с ума. Подобное ощущение стало для него во время обучения в колледже Всех Душ привычным. Он, можно сказать, приспособил к нему свою душу, более того, обнаружил в нем некую прелесть. Оно не отменяло жизнь, а, напротив, сообщало ей новое измерение, наполняло чувством избранности и превосходства. Перелесов смирился с периодическими приступами сумасшествия, геометрическими фигурами, нелепыми вопросами в анкетах. Ему стало казаться, что это и есть настоящая жизнь. Новое состояние он отныне воспринимал как скальпель (или выданные симпатичной Грасиелой ножницы), которыми можно вскрыть… все!

Странным образом на симпозиуме по новым поколениям кормовых семян ему не была определена исчерпавшая все мыслимые сроки существования свинья, перед которой он должен был рассыпаться бисером. Затеянный фирмой «Монсато» — она была монополистом по выращиванию этих, дающих бешеные урожаи, семян — симпозиум показался ему довольно скучным. Дискуссия, как цирковая лошадь, ходила по кругу. Представители Нигерии, Венгрии, Парагвая жаловались на увеличивающуюся с каждым посевным периодом цену на монсатовские семена, а также на то, что на полях, где они единожды были высажены, местные сорта пшеницы и других злаков всходить отказывались. Вице-президент «Монсато» (на сей раз не старец, а комбинированной национальности безвозрастный хлыщ — для белого слишком темный, для негра — светлый, для китайца не вполне желтый, для индуса — недостаточно пухлый, одним словом, современный всечеловек) заученно отвечал, что генетики фирмы работают над тем, чтобы сделать уникальные семена многолетними, дешевыми и пригодными для всех континентов, включая (исключительно по мнению теплолюбивых арабских мореплавателей) белую задницу мира — Антарктиду. Когда его особенно допек пожилой хиппарь — сельский пастор из Венгрии, хлыщ напомнил тому евангельскую классику: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода». Но пастор не успокаивался, и хлыщ, окинув его внимательным взглядом с фиксацией выглянувших из-под белого колечка религиозного воротника зигзагообразных татуированных молний и забранных в пучок седых волос на затылке, свойски подмигнул пастору: «John Barleycorn must die!», напомнив уважаемому баптисту знаменитую композицию группы Traffic времен его дорелигиозной мотоциклетно-психоделической юности. Скользящий образ грядущего, произрастающего из монсатовских семян мира, открылся Перелесову в похоронных по Джону Ячменное Зерно словах комбинированного всечеловека: мертвые зерна дают невообразимый разовый урожай, но на следующую посевную необходимы новые мертвые зерна. Жизнь держит за глотку тот, кто знает, как превращать мертвые зерна в плодоносящие големы.

Вечером, прогулявшись по пешеходной торговой улице Флорида, где ему непрерывно совали листовки с разделенными лентами стрингов сочными женскими ягодицами (лица и другие части тела у скрашивающих досуг туристов дам местные законы демонстрировать почему-то запрещали), Перелесов, перекинувшись парой слов с Грасиелой (нечто похожее на интерес появилось в ее глазах после того как он стал общаться с ней на португальском), засел за присланный вопросник.

Если английский язык, хоть его и не любили в Аргентине, был чем-то вроде отмычки для самых рискованных мыслей, что представлял из себя практиковавшийся в кельнском колледже графический язык геометрических символов? Кто, как, опираясь на какую базу данных будет расшифровывать ответы Перелесова? Как, вообще, можно уложить длинную, как стручок спелыми горошинами, набитую смыслами мысль в один-единственный графический символ?

Он долго размышлял, какой из предложенных цветочных фитюлек выразить впечатление от сиднейской конференции Института демократии и Общества пилигримов. Взгляд упирался в лепесток, отдаленно напоминающий S (как доллар, всплыло в памяти фрейдистское российское определение этой змеиной буквы латинского алфавита), но с наложением поверх буквы (знака) Х.

Ну да, обрадовался Перелесов, докладчики на конференции констатировали, что у полинезийцев и других коренных народов Южного полушария по каким-то причинам отсутствует чувство собственности. Все у них общее, как и — ничего, к чему они неудержимо стремятся, заполучив хоть что-то. Ему вспомнился показанный на конференции фильм, снятый, кажется, в Восточном Тиморе возле пункта бесплатной выдачи местным жителям продуктов и товаров первой необходимости. Четверо пошатывающихся, крепко поддавших косматых ребят тащили новенький, только-только высвобожденный из коробки холодильник. В какой-то момент он показался им тяжелым и ненужным, и они с хохотом швырнули его в болотистую канаву, перепугав лягушек и похожую на цаплю птицу, промышлявшую в этой канаве. А по другой дороге, размашисто и студенисто колыхаясь, бежали определенно не изнуряющие себя диетами представительницы женского пола, расшвыривая в стороны упаковки с прокладками, памперсами, отрывая рукава у свитеров и халатов. Кое-что из бесплатно выданного, впрочем, полинезийские люди донесли до битой железной будки с зарешеченным вместо окна проемом, сквозь который находившийся там человек (была видна только его похожая на палку вылезавшая рука) выдал ребятам в обмен на утюги, тостеры и… фаллоимитаторы (?), но, может, и блендеры (Перелесов не разглядел) несколько бутылок рома, которые были немедленно откупорены и (под строгий глазной контроль) пущены по кругу.

Не зря я, восхитился сам себе Перелесов, думал сегодня о древних египтянах, не знающих вещей. И дел-то всего ничего: выявить блокирующий чувство собственности ген в ДНК аборигенов и маори, синтезировать его, да и вставлять вместе с прививками кому надо. Он сначала подумал о китайцах и индусах, но потом мысль качнулась в сторону шведов. Да, надо начинать с них, хороший народ, им не нужна собственная страна, готовы уступить ее ребятам из Сомали и Ирака, зачем им какое-то имущество? И, вообще, разошелся Перелесов, слово «швейцар» в русском языке следует заменить на «швед». «Прибывших из Йемена гостей на пандусе отеля «Европа» встречали вежливые шведы в ливреях», — пришло на ум простое, как будто выхваченное из школьного сочинения «Как я провел лето в Европе», предложение. Но против придумавшего его (затаенного фашиста, плохого Перелесова) немедленно восстал другой, хороший Перелесов — толерантный мультикультуралист и фанат открытых дверей. Две противоположные сущности бесконфликтно и даже с юмором, как давно прервавшие физические отношения супруги, сосуществовали в его душе: «Что значит «гостей»? Они не гости!» «Хозяев, — издевательски подсказал плохой Перелесов: «Прибывших из Йемена хозяев на пандусе отеля «Европа» встречали вежливые шведы в ливреях». «Но почему только из Йемена? — не сдавался хороший. — Почему не из Марокко, Алжира, Судана или Албании? Это дискриминация!» «Тогда так, — примирил плохого и хорошего третий — универсальный (Всех Душ) — Перелесов: «Прибывших на пандусе отеля «Европа» встречали в ливреях». Скрыто этот универсальный, как казалось Перелесову, подразумевал (подобно Черчиллю в мае сорок пятого года) немыслимое: «Никто не встречал прибывших на пандусе отеля «Европа», потому что они навечно остались в местах постоянного проживания». И вовсе не обязательно, шепнул на ухо Перелесову универсальный, заморачиваться вопросом, живыми они там остались или мертвыми? Для истинной демократии это совершенно не важно. Подлец не сомневался, что будет именно так. Но до этого еще надо дожить, вздохнул, закрывая неуместную полемику триединой (Всех Душ) сущности Перелесов, пережить унижение ради грядущего торжества.

Кто, загрустил он, твердой рукой вгоняя перечеркнутый иксом (Х) S как доллар (в его интерпретации — S как собственность) в предназначенный квадратик, перебирая в памяти вкрадчивые лица преподавателей, оценит красоту и мощь моего проекта? Или они переправят анкету дальше, к… идиотам, точнее… универсальным людям, кто придумывает эту филькину грамоту?

Над итогами мероприятия в Буэнос-Айресе он размышлял недолго. Его даже изумила простота вопроса. Перелесову приглянулся цветок в виде фаллического цилиндрика с двумя параллельными черточками поперек. Даже дети сегодня знают, подумал он, что длительное употребление в пищу генномодифицированных (ГМО) продуктов ведет к бесплодию. Некоторые ученые (за это их изгоняют из лабораторий, лишают званий и наград, объявляют бойкот) полагают, что через два поколения только двадцать процентов питающихся ГМО-продуктами людей смогут заводить детей. Эти продукты, однако, было довольно сложно бесперебойно доставлять в места, где обитали приговоренные к бесплодию люди. Их, вообще, проще и надежнее было морить голодом и не лечить. Но наиболее активных и мобильных следовало выманить в Европу, пусть думают, что устроят там халифат. И кормить, кормить гостей-хозяев (они же не собираются работать, поэтому будут жрать, что им принесут («шведы») продуктами Монсато, проверяя по ходу дела и модифицируя (усиливая) их воздействие на репродуктивную систему человека. Перелесов с легкой душой внес в пустой квадрат цилиндрик (арабо-афгано-азиатско-африканский фаллос), обесточенный коротким, точнее, длинным (через пару поколений) пищевым замыканием в виде двух перечеркивающих его черточек.

Так же легко, можно сказать, играючи он разделался и с другими вопросами. И только над последним, набранным каким-то средневековым готическим шрифтом, снова задумался. В самом деле, почему судьбы мира определяют древние, стоящие одной ногой (если они еще способны ею шевелить) в могиле старцы, вроде пилигримов, господина Герхарда, трясущихся очкастых маразматиков, заседавших в Турине? Какой у них горизонт планирования? Насколько, вообще, (ре)продуктивны и жизнеспособны их мысли? Перелесову вспомнились монсатовские зерна-големы. Нет ли противоречия в том, что покидающие этот мир люди определяют наперед его судьбу? Что им до него? Они должны думать о другом мире, стопроцентных доказательств которого не существует. Что чуть живому, с десятым пересаженным сердцем человекоящеру до плывущих на надувных плотах в Европу эритрейцев? Ему ни при каких обстоятельствах, будь он хоть трижды пилигрим, не увидеть новой Европы с прислуживающими эритрейцам шведами. Или они знают что-то такое, чего не знают другие?

Молодняк нетерпелив, почему-то подумал (не по этому поводу) о Грасиеле Перелесов (интересно, когда у нее заканчивается смена?). Молодняк хочет все успеть, попользоваться на своем веку плодами сделанного, испытать физическое наслаждение от исполнения желаний. Это неправильно. Молодняк, как в личностно-персональном, так и в историкоцивилизационном смысле, спешит, ошибочно, как в свое время Наполеон или Гитлер, рассчитывает силы и время. Император и фюрер надсадили свои народы, слили их мощь. А ради чего? Чтобы, спустя полвека Берлин и Париж были в мечетях? Чтобы толстая немецкая тетка отворяла границы ближневосточному и африканскому сброду? Чтобы немцы соперничали со шведами за право встречать в ливреях гостей-хозяев из Йемена? Нет, вздохнул Перелесов, молодость, радость через силу — почти всегда ошибка, неэффективная трата энергии, дорога в никуда. Молодые деятельные миллиардеры с (революционными) идеями — вот истинная угроза миру. Где революционные идеи, там выходящие из-под контроля исполнители. Даже на Господа Бога поднялся падший ангел, вспомнил он скульптуру в Турине. Хотя, вздохнул, неплохо быть молодым миллиардером, но… упаси бог лезть поперед (или поперек?) старцев в грядущее пекло. Держать и не пущать! Гасить, как окурки в сухом лесу! А вот когда сыплется песок, когда под задницей самодвижущееся кресло с сортиром, в башке пустота и дурь, а в глазах тоска и смерть, вот тогда бьет час скорбного управления миром, вот тогда самое время строить планы, да такие, чтобы тем, кто остается жить, мало не показалось! Вдруг это и есть, промелькнула смешная мысль, единственный и главный побудительный мотив их деятельности? Месть за смерть.

Сущностно лишь то, что будет, когда меня не будет! Так пусть ничего не будет! Только так можно планировать на сотни лет вперед, не насилуя революциями капризную даму-историю (она этого не любит), но медленно и естественно доводя ее до предсмертного оргазма, чтобы ей хотелось еще и еще. Старые маразматики далеко не просты, вот только вечной жизни пилигримам никак не заполучить. Пока туда маршрута нет. А если заполучат, вымолят у своего Председателя? Неужели перестанут мстить живым за то, что те остаются, когда они сами сваливают? Вдруг тогда на мир прольется елей, и лев рыкающий возляжет у ручья рядом с агнцем блеющим?

Перебрав цветочные лепестки, Перелесов выбрал похожую на символ бесконечности волнистую змейку, ограниченную двумя строгими вертикальными линиями по бокам, как стенами. Вечность, ограниченная смертью, так он определил выбранный символ.

Перелесов так долго и внимательно рассматривал змейку, что у той как будто ответно образовались живые внимательные глазки. Неужели… в тебе вся моя жизнь, задумался он, отправляя заполненную анкету по зашифрованному адресу, и ты мне покажешь, где в стене дырка? Змейка молчала, как красноармеец на белогвардейском допросе. Одна, ограничивающая змейку, стена называлась смерть. Другая — человеческое тело. Телесная стена всегда обваливалась в сторону смерти, чего бы там ни выдумывали пилигримы.

Правильность хода перелесовских мыслей мистически или метафизически подтвердил телефонный звонок. Грасиела сообщила, что на адрес отеля поступил новый конверт для господина Пьера Лесли (так она произносила его фамилию на английском). «Я могу послать к вам горничную», — голос Грасиелы потеплел, как только она, вспомнив, что клиент знает португальский, перешла на портаньол. «Не надо, — сказал Перелесов. — Я сейчас спущусь».

Сообщение было от матери, но поступило оно через службу безопасности колледжа: «Он хочет тебя видеть. Срочно вылетай в Лиссабон». Открытое использование существующих средств коммуникации в некоторых случаях не допускалось. Использовались старинные, как в прошлом веке, но странным образом надежные способы, вроде доставляемых неведомыми курьерами плотно запечатанных конвертов на reception отеля.

Перелесов попросил Грасиелу заказать билет на ближайший рейс. Отыскался утренний прямой.

«Остался только бизнес-класс, сеньор Лесли», — сказала Грасиела.

«Не имеет значения. Закажи такси. У нас впереди пять часов, — придержал мгновенно поднятую телефонную трубку вместе с теплой рукой Грасиелы Перелесов. — Это целая жизнь. Когда заканчивается твоя смена?»

Экономический генерал-чекист, миллиардер Грибов (по мудрому замечанию Самого, защиту Родины преступно было доверять нищим) часто спрашивал у Перелесова, когда тот остепенится: женится, заведет детей, построит дом, займется хозяйством? У патриарха, тревожился Грибов, уже не хватает угодий и ферм, чтобы снабжать еще и вас, одиноких лентяев, качественными продуктами. Только в имение премьера каждое утро — двадцать кило творога и пятнадцать литров сливок! Премьер, понятно, святое. А тут еще… полправительства несемейных, и всем подай патриаршую сметанку! Сколько можно Бога гневить?

Строго (государственно) сощурившись, Грибов проинформировал Перелесова, что направил Самому аналитическую записку, где охарактеризовал упорное нежелание многих (мужского и женского пола) чиновников заводить семьи, растить детей, то есть жить по заведенному православному порядку, как угрозу национальной безопасности. Особенно почему-то Грибова возмущали неженатые прокуроры и незамужние прокурорши. «Сволочи, я бы их…» — грозно сжимал кулак Грибов, как гаечный ключ поворачивая его против часовой стрелки. Перелесову казалось, что, случись немыслимое, попади избегающие семейных уз прокурорские к Грибову в застенок, вряд ли бы они смогли потом полноценно исполнять супружеские обязанности.

— Что национальной безопасности до моей личной жизни? — неискренне удивился Перелесов. — Сплошная экономия. Не лезу со строительством в угодья патриарха, кстати, на творожок пасть не разевал, не знаю, кто внес в список, да ты, наверное, и внес, не пристраиваю жену в «Газпром» или «Роснефть». Опять же, нет детишек в Гарварде, значит, врагам не взять на крючок. Да и прокормить меня одного государству легче, чем тебя, — покосился на широко рассевшегося на диване друга-чекиста Перелесов. — Жена, сестра, теща, тесть, три дочери, твои родители… Кто там у тебя еще?

— Не скажи, — возразил Грибов. — Мы — народ, земля, вокруг нас жизнь, одной обслуги кормится сорок душ! Россия сохранится, только если превратится в большую могучую семью. Пусть кто-то побогаче, кто-то победнее, но все вместе — семья! А такие, как ты… — задумчиво пошевелил губами-шампиньонами Грибов, — вроде как призраки, нечистая сила в нашем русском доме. Как там их? Лешаки, водяные, гуменники, выменники, кикиморы, шишиги… Шуршите, ухаете, пугаете, анализируете, прогнозируете… При нас, но не мы! Я ему в записке несколько слоганов для баннеров подсказал, — похвастался Грибов: «Россия — большая семья!» «Моя семья — Россия!», «Семья — счастье завтрашнего дня!» Не знаю, какой выберет.

— Забыл любостая, — развеселился Перелесов.

— Кого-кого? — недоверчиво уточнил Грибов. Поставленный охранять национальную безопасность — контролировать на украинско-венгерском рукаве выручку за круглосуточно текущую по трубам в закрома вероятного противника нефть и летящий синей (исполняющей желания, но далеко не всех) птицей туда же газ — он не любил шуток над часто произносимым патриархом, да и Самим, словосочетанием семейные ценности. От Грибова каким-то образом ускользал (как соленый грибочек с вилки) известный факт, что и патриарх (по церковному закону), и Сам (в силу житейских обстоятельств) были людьми отнюдь не семейными.

— Любостай — домашний черт, ублажающий по ночам вдовиц и жен, если мужья не могут, — с удовольствием объяснил Перелесов. — Большой член… большой семьи.

— Не слышал, — насупился Грибов, — но намек понял, — уставился на Перелесова замороженным, как гриб из морозилки, чекистским взглядом. — Он, значит, по-твоему, этот… как его… любосрай, а Россия, значит, безмужняя баба, которую он дрючит глухими ночами во все дыры, да? Какой же ты… — взял горестную паузу Грибов, потому что не было в русском языке эпитета, способного полноценно выразить всю мерзость (по Оруэллу) мыслепреступления Перелесова. — Ты в основном резерве, — строго продолжил Грибов, — вот-вот сядешь губернатором на область с серьезным бюджетом, а то и… И так, — огорченно махнул рукой, — погано шутишь!

— Это ты шутишь! — возразил Перелесов. — Кто выменник? Кто держит Россию за нефтяное вымя? Точно не я!

Он давно и безуспешно пытался разобраться в логике мышления Грибова. С одной стороны, тот мыслил предсказуемо и примитивно — в духе охранительного, как писала либеральная пресса, патриотизма. С другой — подобно богомолу, иногда невидимо перемещающемуся в межветочном пространстве неизвестным науке — через четвертое, или какое там, измерение? — способом, Грибов в пространстве межмысленном тоже перелетал через одну или сразу несколько мыслей, оказываясь в неожиданной для собеседника (жертвы?) точке несовершенного или совершенного ею (не важно) мыслепреступления. Должно быть, это помогало ему вразумлять во время профилактических бесед, облепивших нефтяное иссякающее вымя, выдирающих перья из газовой птицы мерзавцев, уклоняющихся от перечисления куда следует оговоренных сумм.

Трико феодальное ему тесно, рвется из него в исступлении, вспомнил Перелесов строчки Маяковского из поэмы «Владимир Ильич Ленин» про крепчающее в Средневековье буржуазное сословие. Так и сейчас сырьевое российское экономическое трико истончалось, трещало на мощных чреслах чекиста Грибова. Он устал гонять маломерную рыбку в нефтегазовой трубе, его, как старика-рыбака из повести Хемингуэя, тянуло на океанские просторы, где гуляла та самая pez grande, которую тот поймал, но не уберег от акул. Грибов (а как иначе?) думал, что сумеет уберечь.

— Но ты прав, — спокойно продолжил Перелесов, — он будет дрючить Россию во все дыры до тех пор, пока она не очнется или пока к ней не посватается нормальный крепкий мужик.

— Типа Ленина или Сталина, — понимающе ухмыльнулся Грибов.

— Друг мой, — напевно и почти ласково произнес Перелесов, — ты просишь что-то из конспирологического, политологического, давно известного, но не усвоенного. Так получи: да, типа вождя! Только вождь, которого все обожают и боятся, при виде которого бабы визжат и кончают в трусы, способен проломить над отдельно взятой страной лед назначенного ей порядка, чтобы народ высунул в полынью дыхательное рыло, прокашлялся, натворил бед… — Почему-то в образе то ли тюленя, то ли беззащитного и, кажется, уже истребленного дюгоня увиделся Перелесову неназванный народ. — А потом — снова в полынью, только уже на большую глубину и под бронебойный лед, откуда не выплыть!

— Тогда Гитлер, — сказал Грибов, — или все-таки Сталин? Ты меня запутал.

— Гитлеру отвели двенадцать лет, чтобы он кончил Германию, — объяснил, вспомнив лекции в кельнском колледже, Перелесов. — Сталину на СССР — тридцать, но только потому, что сначала он должен был кончить Гитлера. Ну, и ребятам после столько же — на демонтаж.

— Почему так много? Могли уже в пятидесятых все решить.

— Вряд ли, надо было, чтобы подзабыли войну.

— Значит, выхода нет? — спросил Грибов. — Где та Германия, перед которой трепетал мир, и где победивший ее СССР? Дело только в сроках, а конец один?

— Выход есть, — пожал плечами Перелесов, — но он тебе не понравится.

— Понятно, — богомолом переместился из теоретической в практическую (в смысле, шитья дела по статье экстремизм, а то и — бери выше! — терроризм!) плоскость дискуссии Грибов. — Вовремя убрать вождя, так сказать, на взлете, когда он уже решил часть проблем — проломил полынью, куда народ просунул дыхало, уберег от распада страну, не противопоставил себя окончательно и бесповоротно большим дядькам, присматривающим за порядком, не преступил черту, за которой мы — failed state со всеми вытекающими. Ты этого хочешь? Гитлера не успели убрать в тридцать девятом. Сталина убрали вовремя. И что?

— Ничего, — сказал Перелесов. — Можно ведь только делать вид, что долбишь лед, или долбить не до пролома. Тогда шансов уцелеть больше. Не рисковать, наслаждаться жизнью и властью, пусть время само решает проблемы. А оно их всегда так или иначе решает, непрерывно сдает, как крупье в казино, картишки. Могут выпасть неплохие, отчего не сыграть? Кто понял жизнь, тот не спешит, ждет карту. Жизнь сильнее и отвратительнее любого плана и любой идеи. Она укатала и Гитлера, и Сталина, и даже… Иисуса Христа, так зачем переть на рожон? Только ведь карта может не прийти.

А дюгонь, подумал, но не стал огорчать Грибова Перелесов, тем временем сдохнет подо льдом, хотя кого это волнует?

— Значит, надо перетереть с крупье, — сказал Грибов, — или опрокинуть стол.

— Крупье недоговороспособен, стол опрокидывается только вместе с планетой Земля. Это называется неприемлемым ущербом, — возразил Перелесов.

— А мы пойдем другим — третьим — путем, — неожиданно зевнул, перекрестив рот, чтобы случайно не залетели бесы, Грибов. — Будем договариваться с крупье, подпиливая ножки стола. Изготовим инновационные ботинки с пилой в подошве. У Гитлера и Сталина не вышло — у нас выйдет! — сердито выставился на Перелесова. — Карта рано или поздно придет, не может не прийти.

Перелесов взглянул на часы. До встречи с китайскими инвесторами оставалось пятнадцать минут. Если кто-то выкатывается из Кремля и Большой Каменный мост перекрыт, можно опоздать, прикинул он.

— Нам пора, — поторопил Грибова, изъявившего желание участвовать в переговорах, чтобы одним своим видом сразу отбить у китайцев желание покуситься на национальную безопасность России. Или (это более вероятно) по поручению начальства. Китайцы исторически уважают толстых, заметил как-то Грибов, толстый чекист для них, вообще, бог, что-то вроде Конфуция.

— Ну, а ты? — грозно поднялся с дивана, пропустив обязательные мантры о монархии и особенностях русского национального характера, Грибов. — За войну или сдачу?

— За мир, — ответил Перелесов, — пока можно жить на сдачу за сдачу.

— А если зажать сдачу? — хмуро поинтересовался Грибов.

— Поздно, — подхватил со стола папку с материалами для переговоров Перелесов, — За сдачу сдачу уже не дают. Ты был позавчера на Совете безопасности? В офшорах банки каждый день блокируют на аффилированных счетах по миллиарду, а яхты…

Грибов значительно кашлянул, подошел к зеркалу, поправил галстук. Известная даже узбечке-уборщице в Минфине государственная тайна осталась в строгой неприкосновенности.

— Не понимаю, — продолжил уже в машине Грибов, — за что он тебя любит? Знаешь, что про тебя сказал? Перелесов — лес, который растет. Мы высосали, истощили, загадили почву, а он растет на мертвом грунте. Мы вымрем, а он останется, как те млекопитающие, которые выгрызли у динозавров спинной мозг. Разве можно за это любить, держать в министрах? — с недоумением посмотрел на Перелесова.

— Как вымя? — спросил Перелесов, освежая в памяти, подготовленные референтами бумаги. — Не пересохло?

— Подмерзло, — вздохнул Грибов, — оборудования, чтобы бурить в Арктике на шельфе нам… — показал пухлый кукиш. — Душат, сволочи, санкциями. Пощупаем, смогут ли китайцы взять у Канады через Сингапур?

Согласовав с представителями харбинской фирмы «Лесное чудо» по линии своего министерства многоступенчатый государственный контракт аренды участка приграничной дальневосточной тайги на сорок девять лет, Перелесов вспомнил, как облетал ранней осенью на вертолете этот, размером со Словакию или Словению, не меньше, участок.

Кедрово-лиственный лес был густ, как желтокрасное алычовое варенье с вкраплениями перетертого с сахаром фейхоа. По сопкам бежала упругая воздушная волна, когда вертолет зависал над лоскутными, напоминающими птичьи крылья, жилищами нанайцев в этнографическом заповеднике, полянами диковинных цветов, давно покинутыми, черными поплавками уходящими в земную глубь скитами старообрядцев.

Тайга была полна жизни и скрытой энергии. Семейство изюбрей поспешало за рогатым, продирающимся грудью сквозь кусты и подлесок отцом, а на речной песчаной отмели отдыхали объевшиеся рыбой медведи. Даже рев вертолетного винта не побуждал их сдвинуться с места. Набитые животы, как якоря, держали медведей на отмели.

Потом Перелесов вспомнил черные пни, выжженную землю, летающую сажу на другой приграничной территории, переданной на схожих условиях китайцам пять лет назад. Особенно озадачил его шест, увенчанный оскалившимся тигриным черепом с продетым в глазницы электронным ошейником. Он тогда подумал, что если существует ад, то он выглядит именно так. Какие сорок девять лет, ужаснулся Перелесов, им плевать, что мы охраняем тигров, следим за их передвижениями со спутников!

Одобрив предложение китайских партнеров поставить на месте тайги деревообрабатывающий комплекс, ферму для разведения нутрий, тепличный комбинат для выращивания лекарственных растений, Перелесов заявил, что цена контракта, тем не менее, представляется ему заниженной. Китайцы встревоженно посмотрели на расплывшегося в кресле Грибова. Тот ответил, что условия обговорены высшими руководителями двух стран, а потому пересмотру не подлежат, после чего предложил перейти к обсуждению имеющих отношение к национальной безопасности деталей контракта в специальном, защищенном от электронного проникновения помещении.

— Все свободны, — объявил Грибов мидовскому переводчику — ушастому, зыркающему по лицам и явно что-то мотающему на ус парнишке, — дальше будет работать наш специалист.

— Я тоже свободен? — уточнил Перелесов.

— Вы, господин министр, в первую очередь! — испепелил его взглядом Грибов.

На обратном пути в министерство Перелесов задумался о семье экономического чекиста Грибова: разъевшейся, не влезающей в шубы ходовых размеров (Грибов заказывал ей в особом меховом ателье в Швейцарии) жене, тупо и злобно ревнующей мужа к бесчисленным молодым девкам, охочим до денег и покровительства; похожих друг на друга и тоже раздавшихся вширь капризных дочек, упорно не желающих ходить в школу в России, рвущихся в Шотландию, где Грибов тихо прикупил, записал на своего садовника, да и отремонтировал небольшой средневековый замок; живущих в отдельных флигелях и постоянно выясняющих отношения родителей Грибова и его жены. Родители жены ходили в девяносто первом году защищать Белый дом от ГКЧП, а грибовские в девяносто третьем — Верховный Совет от Ельцина. Но это было далеко не единственным поводом для их взаимной неприязни.

Перелесов однажды, когда родители жены гневно покинули застолье, обозвав родителей Грибова жалким советским отребьем, обратил внимание друга-чекиста на очевидную нелепость происходящего.

«Они же были нищими, когда ты женился на Лидии?» — уточнил он.

«Не то слово, — вздохнул Грибов, — она работала администратором в кафе, они кормились тем, что она притаскивала. Я тогда сидел вице-президентом по безопасности в угольном холдинге. Ходил в это проклятое кафе на первом этаже обедать. Солянка там была… И беляши. Остальное так себе. Рыбу пересушивали. Эх, если бы знал…».

«Они живут за твой счет, — отвлек друга от кулинарных воспоминаний Перелесов. Он где-то читал, что мысли о еде посещают полных людей каждые сорок минут. Если прием пищи близок и неотвратим, полные люди радуются жизни, смотрят на мир добрыми глазами. Если он под вопросом — мир видится им иначе. — Почему они хамят, да еще оскорбляют твоих родителей?»

«Прибил бы гадов, — вздохнул Грибов, — но я два дня дома не ночевал, а Лидка позвонила дежурному по Управлению, не отравили ли меня секретным ядом враги России? Насмотрелась, дура, телевизора. Она, — огорченно махнул рукой, — не верит в специальные ночные задания, пишет жалобы руководству. Я как-то проснулся, а она… с ножницами надо мной в ночной рубашке, всклокоченная, бормочет, руки трясутся. И таблетки глотала, «скорую» вызывали. Хорошо, перепутала снотворные со слабительными. Что поделаешь, семья — нора, где тьма, вонь и все грызутся… Но как без нее? Когда ты женишься?»

Перелесов всеми силами избегал посещений семейного грибовского гнезда, а если вынужденно оказывался там, всегда уезжал с тяжелыми мыслями. Деньги, сорок душ прислуги, вертолетная площадка, шубохранилище и бассейн не могли облагородить темную сущность норы.

Его посетила странная мысль, что нормальная жизнь — это тайга с изюбрями, кедровыми и ореховыми рощами, ручьями, куда прет на нерест лосось, медведями, греющими животы на песчаных отмелях. Но вот накинули на живой таежный мир денежный аркан, и вместо тайги — гарь, летающая сажа, отравленная, с тигриным черепом на шесте преисподняя. Неужели то же самое и с ячейкой государства — семьей?

Перелесов вдруг подумал, что ему никогда — ни в детстве, ни в ранней юности, когда он ходил с Авдотьевым в контейнер, ни в поздней, когда учился и жил в Европе, ни в последующие годы, когда поднимался по служебной лестнице от референта до министра — не приходило в голову завести семью, растить детей, спешить после трудов праведных к согреваемому (нефтегазовым, как у Грибова, или иным служебногосударственным) огоньком домашнему очагу. Семья казалась ему какой-то дикостью, неудобьем, чем-то вроде окостеневшей черной дубленки со стоячим — выше головы — бараньим воротником, в какой выходила в зимний двор на Кутузовском проспекте Пра. Или — фальшивой отцовской инсценировкой Грибоедова «Ум на горе», где Чацкий под бурные аплодисменты зрителей истерически вопил из кареты: «Да здравствует свободная (от семьи?) Россия!».

Перелесов видел себя кем угодно, но только не верным мужем и любящим отцом — рогатым (во всех смыслах) изюбрем, прущим сквозь колючий бытовой кустарник. Семья отжила свое, спокойно подумал он, глядя из окна машины на проплывающие витрины Кузнецкого Моста, зачем Грибов пишет глупые записки Самому? Или правильно пишет, потому что Россия воздушна, как газ, слепа, как нефть, отчего же не объявить ее, мировую рекордсменку по разводам и абортам самой семейной страной в мире? Она поверит и проголосует за тех, кто это придумал. Даже Сам, подумал Перелесов, стряхнул с себя семью, как репей со штанины. Очищенный от семьи человек упруг и скользок, как угорь, голыми руками не возьмешь. Электрический угорь! Долбанет — мало не покажется. Энергия в себе, из себя и для себя.

Он перебрал мысленно людей вокруг, начиная с Пра (надо как-нибудь выбраться на Кунцевское кладбище), матери, отца и заканчивая сослуживцами, знакомыми банкирами, бизнесменами, экономическим чекистом Грибовым и — бери выше! — Самим. Ни у кого не было семейного счастья. Не было, хоть убей, в России счастливых семей. Были (по Льву Толстому) только несчастливые, причем все одинаково и каждая по-своему.

А еще ему вспомнилась рассказанная недавно шепотом под шум фонтана «Дружба народов» на ВДНХ Грибовым история о посещении Самим важного старца на Афоне, хотя она и не имела прямого отношения к семье как ячейке государства.

«Великого молитвенника, — пояснил Грибов, — он, значит, это, с Богом трет напрямую. Так говорят. Попасть к нему невозможно. Десять лет уговаривали, чтобы принял. Три дня сидели на сторожевике, греки пропустили на базу в Халкидиках. То туман, то ветер, то дождь со снегом. Наконец дернулись с палубы на К-52 в просвет. Болтало, думал, не долетим, размотает винты. Но ничего, приземлились на горе. Там этот дед сидит в пещере. Чистенькая такая пещерка с натуральным освещением. Ничего, жить можно. Ему туда все, что надо, носят, а он мало ест, обратно забирают. Сам к нему пошел один, так положено».

«Откуда ты знаешь, что там было, если он пошел один?» — сразу засомневался Перелесов.

«Кто ж ему позволит, — хмыкнул Грибов. — У деда в пещере двери нет, висит какая-то дерюга, мало ли кто спрятался? Сначала просканировали тепловизором. Вроде чисто. Сам на нервах: «Отошли, чтобы я вас не видел!» Отошли-то отошли, но у меня в ухе цифровая блоха. Ну такая специальная штука, китайцы подарили, — нехотя объяснил Грибов, — на сто метров сквозь любые стены берет звук».

«Разве так можно? — сделал вид, что удивился, Перелесов. — Он же не хотел, чтобы кто-то слышал».

«Слышал только я, — Грибов выдержал длинную паузу. — Мало ли чего он не хотел? Все равно кто-то должен! Потому что… Россия, понимаешь? Потому что он — это мы, наша жизнь. Пока еще. Ладно, — махнул рукой, — тебе не понять, хотя… — задумчиво посмотрел на Перелесова, — ты вроде с нами, но… в чужом измерении. Нам туда хода нет, а ты как-то просочился. Вот он с тобой и церемонится, я бы не стал. А если у бороды заточка под подушкой? — вернулся к теме. — Ситуация всегда должна быть под контролем! В общем, поговорили. Ты остался один, сказал старец по-русски, но с чудным таким, армянским, что ли, акцентом, чего тебе? Как если бы наш баклажаны пришел к нему купить. Посоветоваться, сказал Сам и еще сказал, что привез письмо от Святейшего. Ноль реакции. Помолчали. Деньги там, старец ткнул пальцем в землю. Я по тени определил. А Он там, поднял палец вверх. Ты где?» — Грибов снова выдержал паузу, потом озабоченно посмотрел на тускло мерцавшие платиновые часы. — Ладно, мне пора».

«Не мучай!» — ухватил его за рукав Перелесов.

«Не терпится, — довольно засмеялся Грибов, — еще бы, Комитет трехсот, Бейдельбергский клуб, или куда ты там сливаешь, оценят».

«Поделюсь гонораром», — усмехнулся Перелесов.

«Он не ответил, — закончил Грибов. — Вышел из пещеры, на нас даже не посмотрел. Махнул рукой в сторону вертолета. Вперед! Вот тебе и весь Афон». — Грибов, прищурившись, просканировал сквозь фонтанные струи пространство, но, похоже, посторонних цифровых блохоносцев не обнаружил.

После ухода Максима Авдотьева (он носил, как подтвердила занимающаяся проверкой паспортов посетителей министерства Федеральная служба охраны, фамилию отца) Перелесов долго размышлял, стоит ли подключать к делу чекиста Грибова. Подключение гарантировало быстрый результат, но пока у Перелесова не было ясного понимания, каким он должен быть? Зато было ясное понимание, что у Грибова возникнет собственный (еще какой!) интерес к диковинному пареньку. Скорее всего, подключение Грибова приведет к отключению от дела Перелесова, бесследному исчезновению Максима в государственной (энергетической) системе, точнее, в ее, контролируемом Грибовым, фрагменте.

В кельнском колледже Всех Душ Перелесова учили, что для решения сложных, но важных вопросов следует применять закон ограничения энергии. Ненужные импульсы тревожат не только отдельных впечатлительных людей, но и пронизавшую землю и небо государственную сеть. Получив такой импульс, она начинает самопроизвольно конструировать несуществующую реальность. Сконструированная сетью реальность, учили в колледже, плохо предсказуема и — одновременно (обмен буквами) — предсказуемо плоха. Все для всех закончится плохо, но как, когда и почему — неизвестно.

Мало что дал и сканированный службой охраны штемпель с регистрацией Максима. Перелесов не поленился, доехал до Носовихинского шоссе, 164, владение 6, строение 8/4, кв. 33. Его заинтересованному взору открылся огороженный котлован стройки, которая умерла, не начавшись. Это был воистину нулевой, с огромной овальной лужей (нулем) по центру, цикл.

Несколько лет назад там стоял дощатый барак, сообщила Перелесову промышлявшая на близлежащей заправке продажей лохматых пучков сорных цветов, видимо собранных по краям котлована, шустрая бабулька. Чтобы освежить ее воспоминания, Перелесову пришлось приобрести три штуки.

«Там никто не жил, но внутри и над крышей иногда что-то светилось».

«А люди?» — спросил Перелесов, выгребая из карманов куртки неизвестно как оказавшуюся там мелочь. Обычно он избавлялся от нее, ссыпая в сувенирную с красным гербом Санкт-Петербурга пивную кружку, прижившуюся под складками российского флага возле стола у него в кабинете. Когда ваза наполнялась, он ставил ее на пол рядом с корзиной для мусора. Уборщица (по умолчанию) забирала мелочь и тщательно — до блеска — надраивала кружку, так что, когда из окна на флаг падал солнечный свет, кружка рассыпала по бело-сине-красному шелку радужных зайчиков, похожих на тех, какие когда-то вольно прыгали по карте России в доме господина Герхарда в Синтре. Перелесову не хотелось занимать у водителя, а терминала, чтобы принимать оплату с карточек, бабуля точно при себе не имела.

«Шмыгал парнишка, — недовольно (российскую мелочь почему-то презирали не только состоятельные, но и бедные люди) ссыпала монетки в одежду бабулька, — худой такой, как карандашик, говорили, мастер из управляющей компании, а еще женщина приезжала, но давно».

«Молодая?» — уныло поинтересовался Перелесов.

«Тебе в старшие сестры, а ему в матери, — пояснила бензиновая бабулька, — но гладенькая такая, ухоженная, со спины, вообще, комсомолка».

«Когда снесли?» — тянул с оплатой очередного, проворно сунутого ему под нос букета Перелесов.

«А и не сносили, — нетерпеливо стукнула согнутым пальцем в боковое окошко машины бабулька, — исчез барак. Вечером был, а утром как не было. Наверное, ночью разобрали и увезли. Только никто не видел и не слышал. Борька-алкаш ночевал на стройке, сказал, что землетрясение было. Потом синий луч воткнулся в небо, как спица, и все. Что хошь, то и думай».

Перелесов почему-то подумал о сиреневом манекене. Вдруг это он воткнулся в небо как спица? Или сам Максим межпланетным жуком рванул в космос?

«Как же так? — удивился он. — Почему алкаш ночевал на стройке, а не под крышей в бараке?»

«Никто туда не ходил, — ответила бабулька, заинтересованно глядя на подлетевший к заправке тонированный «Мерседес». Но, завидев выбравшихся из него бородатых кавказцев, не тронулась с места. — Как подойдешь, такая тоска, будто кто-то сердце хочет заморозить… Жить не хочется. Во что превратили Россию! А отойдешь подальше — сразу веселее, хрен с ней, с Россией, превратили и превратили. С голодухи никто не пухнет, на работу не гонят, на водочку хватает… Туда через забор не всякий мог перелезть, такой дрянной краской был покрашен, и летом, и зимой пачкала и воняла».

Вернувшись на работу, Перелесов хотел выбросить бабулькины цветы в урну, но в последний момент передумал. Так и вошел в свою приемную с тремя покалывающими руки букетами.

«Вам звонили вице-премьер, заместитель министра обороны и четыре раза журналистка из газеты. Вы обещали интервью, она прислала вопросы. Я распечатала, они у вас на столе», — поднялась ему навстречу из-за стола Анна Петровна.

«Это вам, — протянул цветы Перелесов, — народные, взял у бабушки на заправке».

«Благодарю, — приняла букетики секретарша, — хорошие цветы, долго стоят. Хорошо бы их… проветрить».

«Вы верите в пришельцев? — спросил, расстегивая плащ, Перелесов. — В синие, улетающие в космос, лучи?»

«Что с вами? — с тревогой посмотрела на него Анна Петровна. — С вами все в порядке?»

«Я влюбился», — ответил Перелесов.

«А она… не пришла?» — едва заметно улыбнулась секретарша.

«Соедините меня с вице-премьером, — попросил Перелесов, открывая дверь кабинета, — и соберите всю, вы слышите, всю документацию по дальневосточному договору с китайцами. Затребуйте у всех, кто визировал договор, всю переписку».

«Решили подарить ей первозданную тайгу? — вернулась за свой стол секретарша. — Вместо этих милых букетиков?»

«Подарить? Кому?» — удивился Перелесов.

«Вам виднее», — надела очки Анна Петровна. Перелесов понял, что время внеслужебных разговоров закончилось.

«Она придет, — уверенно сказал он. — Не сможет, не посмеет не прийти. Она… — приложив палец к губам, прошептал: — любит меня…»

Перелесов любил ездить в Псковскую область. Эта западная приграничная территория убедительно подтверждала странную закономерность, что интенсивнее всего Россия вымирает и пустеет именно вдоль границ, свирепо выставляя напоказ свою цивилизационную и государственную бесприютность. Была некая тайна в необъяснимом самоубийстве приграничных территорий. В деревнях Пыталовского (в километре от Латвии) района люди зимой не выходили из домов, опасаясь волков, о которых и слыхом не слыхивали в проклятое советское время. В деревнях рядом с прекрасно (на вырост) обустроенной границей с Белоруссией в Невельском районе до сих пор не было централизованного газа, как, впрочем, и водопровода с канализацией. Хотя, если это могло служить утешением, водопровода и канализации там не было никогда — ни во времена Великого княжества Литовского, ни — Российской империи. Электричество имелось, но (как и земледелие в этих краях) рискованное, исчезающее во время сильных гроз (молнии жгли, рвали провода, как нити) и неохотно потом возвращающееся на грузовиках с лестницами и матерящимися электриками. Мусор в сельской местности сваливали где попало. Лес рубили неистово, с какой-то вековой яростью. Даже до непрофильного (в плане охраны природы) Министерства развития и благоустройства приграничных территорий доходили жалобы дачников — коренного населения в деревнях практически не осталось — на ночной в космическом свете прожекторов рев бензопил, на размазывающие проселочные дороги в глиняную кашу трейлеры и лесовозы. Дачники обращали внимание властей на то, что следы этих бесконтрольных вырубок затем скрываются рукотворными, подступающими к жилым домам пожарами. Но государство, упразднившее службу лесной охраны, вот уже три десятилетия гнавшее необработанную древесину по бросовой цене на экспорт, не откликалось на жалобы граждан.

«Если народ так ненавидит окружающую среду, — заметил Перелесову очкастый, с длинным, как огурец, лицом немец — заместитель комиссара Евросоюза по межрегиональным связям (они общались в Себеже на конференции по приграничному сотрудничеству), — как же он ненавидит саму страну, и, — тихо добавил после паузы, — власть».

«Это тысячелетняя формула существования России, — перешел с надоевшего упрощенного английского на полноводный, как Рейн, немецкий Перелесов. — Народ ненавидит власть, власть ненавидит народ. Вместе они ненавидят и всеми доступными им способами уничтожают страну. Это единственное, что их объединяет. Но страна в силу Божественного Провидения от взаимной ненависти власти и народа только крепнет, а от любви, случись она вдруг между властью и народом, гибнет. Странно, что вы до сих пор не поняли».

«Мы — это кто?» — уточнил, сняв очки, словно без них он видел лучше, немец. В смысле, не физиономию собеседника, а суть вещей.

«Европейцы», — ответил Перелесов.

«А кто тогда вы? — продолжил немец. — Я имею в виду конкретно вас, господин министр, а не русский народ».

«Хотел бы я знать», — вздохнул Перелесов.

«Я тоже», — извлек из кармана чехольчик, вставил туда сверкнувшие на холодном русском солнце очки немец.

«Значит, вы имеете такое же отношение к немецкому народу…» — начал Перелесов.

«Как вы к русскому, — закончил немец, — а Россия к Gottliche Vorsehung».

«Кельнский филиал колледжа Всех Душ, — Перелесову показалось, что замшевый чехольчик проглотил очки, как крокодил солнце в детском стихотворении Корнея Чуковского. — Какой год?»

«Через три выпуска после вас, — ответил немец. — Вас помнят. Мы изучали ваши анкеты, можно сказать, учились по вашим схемам».

«Вот как? — удивился Перелесов. — Моя единственная схема — полет в никуда, поиск неизвестного чего».

«Вы всегда знаете, куда лететь и что искать, — возразил немец, — Русский поэт Блок называл это чувством пути».

«Я бы предпочел другое знание: что точно долечу куда надо и успею воспользоваться тем, что найду».

Беседу прервало появление встрепанного помощника Перелесова, спешащего к ним по глянцевому коридору себежского бизнес-центра (там проходило мероприятие) с проектом итоговой резолюции.

А ведь и впрямь, нахмурился на перепуганного, вспотевшего помощника Перелесов, все ясно как божий день. Можно не тратить время на разговоры с немцем, не гонять помощника для замены в резолюции тезиса «сотрудничество с Евросоюзом» на «взаимодействие по вопросам природоохранной деятельности в приграничных регионах с заинтересованными организациями других стран». И Перелесов, и симпатичный очкастый немец точно знали, кто виноват и что делать применительно к данной (с экологическим уклоном) конференции.

Россия — уничтожаемая властью и народом огромная территория: земля, леса, вода. Убрать власть, убрать народ, чтобы спасти то, что еще можно спасти. Помогать власти сживать со свету народ. А если власть опамятуется, что маловероятно, поддержать народ в ответной ненависти к власти, поднять его пинком на борьбу за социальную справедливость и святые, записанные в европейской хартии свободы, человеческие права.

Рядовым кирпичиком в невидимом деле (участники, особенно с российской стороны, сильно удивились, если бы узнали) была эта конференция по приграничному сотрудничеству. Спустя некоторое время другие люди в приграничных местах найдут в подписанных соглашениях нужные (даже если их нет) параграфы и будут делать то, что должно.

Это была игра с предопределенным для России результатом, неизменно отвечавшей, как в свое время заметил Бисмарк, на любую западную хитрость непредсказуемой глупостью. Беда России, однако, заключалась в том, что со времени Бисмарка Запад научился предвидеть, а иногда и инициировать эту самую глупость.

Перелесов и немец это знали, а потому, согласовав резолюцию, перешли в бар бизнес-центра, где на кофе-брейке с виски и копченым угрем их поджидало местное начальство в лице главы районной администрации и председателя городского законодательного собрания. Расслабившись по случаю успешного завершения конференции, ребята из окна показали Перелесову и огуречному немцу свои особняки на берегу озера, ненавязчиво заметили, что там все готово к вечернему приему гостей, если, конечно, у гостей есть желание насладиться русским гостеприимством.

В фээсбэшной, полученной по грибовским каналам справке содержалось настоящее уголовное досье на крепких, плечистых, коротко стриженных (гвозди бы делать из этих людей!) представителей нового поколения русских руководителей, повсеместно теснивших старых советских хозяйственников и мало смыслящих в хозяйственных делах чекистов. Приграничное сотрудничество между псковичами и латышами было идеально налажено на таможне. Фуры с санкционным продовольствием и техникой, миновав сопредельные таможни, веером расползались по городам и весям России с непотревоженными пломбами на дверях. Ребята имели свой процент с каждой. Товар, причем по приемлемой цене, шел в народ, поэтому грибовские аналитики, информируя Перелесова о проделках ребят на подведомственной его министерству территории (они промышляли и чистой контрабандой — гнали в Латвию водку и сигареты, а оттуда лекарства), не рекомендовали заводить на позоривших великую Россию паршивцев дела, показательно их наказывать. В рамках сложившейся экономической системы, спокойно констатировали безымянные авторы справки, поведение местных руководителей представляется естественным и целесообразным. В масштабах страны подобное поведение — один из важнейших элементов устойчивости вертикали власти и стабильности в обществе. Расстрельную статью в отношении подобных руководителей имело смысл применять только в случае одномоментного или каскадного (Перелесов забыл уточнить у Грибова, что означает этот термин) перехода к новой политической и экономической модели государства.

«Один живой угорь, — тихо заметил немец, в очередной раз подставив дежурившему у стола с бутылкой виски официанту стакан, — ценнее всей местной власти. Они придавили своими уродскими дворцами песчаные водоносные слои, смешали их с рудной глиной, нарушили кислотный баланс источников, питающих реки. Через пять лет здесь не будет угрей».

Его вычислили, взяли в колледж, подумал про огуречного немца Перелесов, на экологии, на ненависти к человечеству, уничтожающему вокруг себя все живое и красивое. Сейчас он ненавидит прищемивших угрей себежских ребят. Но он никогда не поймет, а если даже поймет, не сможет усвоить одной простой вещи: чтобы окончательно победить Россию, Запад должен ее искренне, всем сердцем полюбить, прижать к сердцу, как Раскольников Сонечку Мармеладову. В мировой войне Россия может выстоять. В мировой любви никогда. Она растворится, бесследно исчезнет в ней, отдав все, что у нее еще не забрали.

Не прав ты и насчет Gottliche Vorsehung, дружески подмигнул Перелесов набирающемуся виски, как огурец подземной влагой, и явно собирающемуся продолжить диспут об угрях немцу. В Божественном Провидении, как в наложенном на мир снимке, имеется позитив и негатив. В позитив ты не веришь. Так продолжай путаться в угрях, как в цепях, пропадай в негативе, где черное — это белое, а белое — черное. Негатив Gottliche Vorsehung в том, мысленно объяснил немцу Перелесов, что ты (Запад) вместо того, чтобы полюбить белую, ну, может быть, слегка покрывшуюся азиатской патиной и немного раскосую (окосевшую от «боярышника») христианскую Россию, полюбил ненавидящих, только и думающих, как тебя (Запад) уничтожить мусульман-мигрантов. Любовь к России — решение всех проблем на сто лет вперед. Любовь к мигрантам — входной билет в комнату (дьявольского?) смеха под названием небытие. И не через сто лет, а гораздо раньше. Идиот, улыбнулся заместителю комиссара Евросоюза по межрегиональным связям Перелесов, в новой, черной, Европе не будет угрей! Может и останутся где-нибудь в Дании, но их судьба, как и права сексуальных меньшинств, харрасмент, ювенальная юстиция, толерантность, мультикультурализм и прочие важные для гаснущей Европы вещи, не будет иметь никакого значения. Докомиссарился!

Перелесов неожиданно поймал себя на мысли, что в нем не осталось ненависти. Ни к Западу, ни к России, ни к себежской власти, ни к экологическому немцу, ни к мигрантам, плывущим со всех концов в Европу на нерест, как угри в Саргассово море. А когда-то была, вспомнил он, пепел социальной справедливости стучал ему в сердце, как пепел Клааса в сердце Тиля Уленшпигеля. Должно быть, это было наследственное. Окончивший свою жизнь на виселице прадед отца, если, конечно, тот не врал, был народовольцем-террористом, смертельно ранившим житомирского градоначальника, закрывшего по санитарным соображениям ночлежные дома. На излете советской власти отец даже собирался поставить спектакль по роману Степняка-Кравчинского «Андрей Кожухов», воспеть образ револьверного борца за народное счастье. Но пока договаривался с театром, общественный пафос претерпел изменения. Ельцин перестал ходить с портфелем по улице, ездить на автобусе, сидеть в очереди к терапевту в районной поликлинике. ГКЧП разогнали, Горбачева вытряхнули из Кремля, как сломанную куклу из драного мешка, цены освободили, объявили приватизацию. Ненавистник неправедного богатства, защитник обобранных, униженных и оскорбленных Андрей Кожухов стал не ко двору.

Но отец не опустил руки, сразу после танкового расстрела Белого дома написал заявку на постановку пьесы о погибшем во имя государства и порядка житомирском градоначальнике. Назовите хоть одну причину, артистично, с паузами и рокочущими голосовыми переливами, цитировал отец кому-то по телефону (Перелесов сам слышал) слова градоначальника, почему нищая, потерявшая человеческий облик сволочь должна бездельничать, пьянствовать, жрать и спать на чистом белье вместо того, чтобы, как завещал Христос, в поте лица добывать себе пропитание? Я одену массовку в красные и коричневые рубашки, убеждал отец телефонного собеседника, все сразу поймут, о ком речь.

Перелесов был тверже отца, носил в себе волчью ненависть к собирающимся то в Турине, то в Сиднее пилигримам, никоим образом ее не обнаруживая и не пытаясь монетизировать. Он давно отучился проявлять на людях любые чувства. Но господин Герхард каким-то образом распознал его ненависть на невидимой лоции, птицей клюнул Перелесова в слабое место.

«Ненависть — главное и самое сильное человеческое чувство, — объяснил примчавшемуся на полугоночном «Мазератти» из колледжа на пару дней в Синтру Перелесову господин Герхард. — Первичное чувство, основа, базис, над ним легко возвести любую надстройку. Ненавидеть можно что угодно за что угодно. Богатых — за бесчеловечность богатства. Бедных — за бесчеловечность нищеты. Тебе нравится социализм?»

Перелесов молчал.

«Вижу, нравится, — похлопал его по плечу господин Герхард, — иначе ты бы не вылил шампанское за три тысячи евро в унитаз».

Это было до его поездки в Южную Америку к шаманам, организованной доном Игнасио. Господин Герхард едва стоял на ногах — желтый, рассыпающийся, как вековой давности газета… «Фелькишер Беобахтер»? Или еще более древняя, выходившая в Житомире газета, из которой отец (во сне, не иначе) вычитал про застреленного мифическим прадедом-народовольцем градоначальника.

«Не знаю», — Перелесову было по-своему жалко уходящего из жизни господина Герхарда. Он ценил, что тот тратит на него свое истекающее, как песок из перевернутых песочных часов, время. Задумавшись о социализме, Перелесов почему-то вспомнил Авдотьева. Он точно был за социализм, но не за тот, какой ругали на кухне под водку и ветчину из талонного партийного распределителя отец с друзьями. И не за тот, какой был мил сердцу отвергавшей дорогие шубы, носившей зимой стоящую колом черную дубленку Пра.

Этот социализм почему-то виделся Перелесову в образе примерзшего на морозе к железной штанге качелей (он сам в детстве однажды так примерз) человечьего языка. Если у Гоголя чиновный Нос разъезжал по Санкт-Петербургу в карете, отчего социалистическому Языку было не примерзнуть к качелям? И точно не за тот социализм стоял Авдотьев, в верности которому юный Перелесов клялся у Мавзолея на Красной площади, когда повязывающий ему пионерский галстук прыщеватый победитель конкурса «Лучший по профессии», ухмыльнувшись, заметил, что Ленин — не великий вождь, а великая вошь.

А может, подумал Перелесов про Авдотьева, плевать он хотел на социализм? Что социалистического было в контейнере на набережной? Какое отношение имели к социализму сиреневый манекен, полчища жуков, извлеченные зеленым лучом из мелового периода динозавры? Очки для Пра, да, имели. В них она не только легко читала мелкий шрифт в «Правде» и «Советской России», но и отлично слышала полузапретное «Радио-Большевик», едва пробивающееся со средних волн в хрипящий транзистор «ВЭФ» на кухне.

«Все исправить», так, кажется, говорил Авдотьев. Это не социализм. Это… новая религия, едва сдержался, чтобы не перекреститься Перелесов. Но ведь и христианство поначалу воспринималось как кощунство, за что, собственно, и распяли на кресте Христа. Не вышло из меня евангелиста, признал Перелесов, надо было писать на смартфон каждое слово Авдотьева, как сейчас Грибов пишет каждое мое. Хотя тогда, кажется, не существовало смартфонов, а Авдотьев все больше помалкивал…

«Чтобы мясо хорошо поджарилось, — между тем продолжил господин Герхард, — его надо переворачивать на сковородке. Под социализмом не хватило огонька, поэтому мясо пришлось перевернуть досрочно…» — его вдруг сильно повело в сторону. Перелесов едва успел придержать старика.

Огонь болезни точит тебя, Перелесов осторожно приставил господина Герхарда к стене, земля тянет к тебе руки, воздух треплет тебя, как драные кальсоны на веревке, а ты все о будущем, о человечьем мясе…

«Хочешь к троцкистам, левым либералам? — спросил господин Герхард. — Эти парни… точнее, старые евреи, сейчас в резерве, но у них есть работающая теория, деньги, перспектива. Коминтерн жив! А что? Они правы. Ресурсов на всех не хватает, загадили планету мусором, испортили атмосферу, надули денежный пузырь, убили науку, стянули трусы с культуры, миллиарды людей живут на доллар в день. Пора, пора взбодрить глобалистскую сволочь революционным огоньком. Хочешь вместе с ними сражаться за справедливое мироустройство?»

«Поздно, — сказал Перелесов, — мясо испортилось. Проще выбросить».

«Так и будет, — согласился господин Герхард, — но женщин невозможно отучить рожать даже в самых неподходящих для этого условиях. Нарастет новое».

«Что значит «хочешь?» — Перелесову показалось, что от болезни господин Герхард сходит с ума, разговаривает с ним как гитлеровец с узником в концентрационном лагере, где, кстати, некоторые женщины тоже ухитрялись рожать. Он как будто решал, постукивая себя стеком по зеркальным сапогам, отправить Перелесова в барак или сразу в газовую камеру.

Господин Герхард тяжело, как если бы волок за собой неподъемный груз (будущего?), дышал, на лбу выступили капли пота. Он походил на манекен, только не сиреневый, а белый. Перелесов налил в стакан воды, подал старику. Он думал о своем «Мазератти», о студентке с биологического факультета Лиссабонского университета Катарине, подрабатывающей в доме господина Герхарда приходящей прислугой. Перелесов договорился поехать с ней к океану. В то же самое время он понимал, что Катарин в мире много, а господин Герхард один, и что разговор с ним важнее, чем треп с тысячью Катарин. Господин Герхард если и не знал наверняка, то чувствовал, что произойдет с неподъемным грузом (будущего) за его спиной. Катарина тоже не знала наверняка, но чувствовала, что произойдет в отеле у океана, где Перелесов забронировал номер, однако за спиной у нее не было ничего, кроме смешливого расположения к Перелесову и упругого молодого тела. Два (не) знания были несопоставимы, как вращение в черном космическом безмолвии Земли и — детского волчка на полу.

Неужели вместо социализма феодализм? А может… рабовладение? Первобытно-общинный строй не катит. Перелесов вспомнил, что проведенные в Швеции, Великобритании и Германии исследования показали, что народы этих стран не готовы объединяться на родоплеменных принципах, чтобы противостоять сгоняющим их с земли переселенцам.

«Не гадай, — как всегда, легко прочитал его мысли господин Герхард. — Деньги до сих пор живы только потому, что нужны для оплаты работ по продлению жизни. Если вопрос бессмертия решится положительно, они исчезнут, процесс замещения в Европе резко ускорится. В мире будут две нации — мы и мясо, которое надо время от времени переворачивать. Если с бессмертием не получится, будут опробованы другие варианты. Окончательного решения пока нет. Больше никто не будет тебя учить, направлять, что-то объяснять. Никаких команд и распоряжений. Ты все будешь делать сам, и до тех пор, пока будешь делать правильно, тебе обеспечена могучая поддержка. Такие, как ты, везде, на всех этажах, как воздух. Никаких опознавательных знаков, сигнальных огней, масонских символов, только движение к не существующей для всех, растворенной в воздухе цели. Тебе наверняка захочется употребить термин сеть, но это не сеть. Сила времени. Ты — частица этой силы. Как только потеряешь чутье, свернешь с пути, вернешься туда, откуда пришел — в мясо, которое скоро соскоблят со сковородки. Надеюсь, — прикоснулся дрожащей рукой к плечу Перелесова господин Герхард, — ты все правильно понял. Скажи Катарине, чтобы прикатила кресло. Я хочу на свежий воздух».

Черными избами, холодным ветром, плевками осеннего дождя и дорожными выбоинами встретила приграничная Россия министра Перелесова, объезжающего с местным начальством на микроавтобусе (он решительно отказался от представительского лимузина) будущую (указ лежал на подписи у президента) территорию опережающего развития.

Перелесов смотрел из окна на зарастающие подлеском поля, серые озера, красно-желтые, теряющие листья деревья, и странное спокойствие входило в его душу подобно инъекции анестезии. Оно напоминало спокойствие Уинстона Смита из романа Оруэлла «1984», когда тот, выйдя из пыточного застенка, всей душой полюбил Большого брата. Какая, в сущности, разница, когда, как и каким образом отойдет Латвии (или Евросоюзу) эта территория, если мясо без Россий и Латвий, как проницательно писал сто лет назад Маяковский, будет жариться на зачищенной мировой сковородке единым человечьим общежитьем, а единственным развлечением мясных масс будет смена позиций (перевороты) на регулируемом огне.

Было, было усталое очарование в умирающей приграничной Псковской области. Природа за окном микроавтобуса напоминала женщину на излете красоты. Ее еще можно любить, но недолго. Господин Герхард был прав, вспомнил старшего друга и наставника Перелесов, ненависть — неправильное чувство. Мир спасет спокойствие. Он незаметно взял за руку сидевшую рядом Анну Петровну. Рука дрогнула, но не высвободилась. Спокойствие, подумал Перелесов — это высшая и последняя стадия (без Ленина в России никуда!) предопределенности.

Она спокойно отнеслась к известию, что завтра утром он отправляется в командировку в Псковскую область и что она, Анна Петровна, нужна ему там для работы.

«Согласен, это неожиданно, — сказал Перелесов, — вы можете отказаться, я не буду настаивать. Но вы мне там действительно нужны. Поедете?»

«Нестандартное решение, — на лице Анны Петровны не было удивления, только глаза, как показалось Перелесову, стали больше и темнее. — Конечно, я поеду».

«Спасибо за понимание», — вернулся в кабинет Перелесов. Откуда она знает, подумал он. В колледже Всех Душ учили: когда потерян контроль над ситуацией и нет понимания, что делать дальше, следует принять нестандартное решение. Перелесов не мог взять в толк, как решение взять с собой Анну Петровну связано с его желанием отыскать отсутствующего по месту регистрации Максима Авдотьева.

В советское время это была турбаза для слепых. Потом долгое время — ничья. Перелесов присмотрел ее пять лет назад, когда занимал в министерстве должность начальника департамента и впервые объезжал приграничные угодья. База на берегу озера ему понравилась.

Сквозь бурьян, выползшую на берег осоку, хрустящий от нападавших шишек песок, недовольное карканье отвыкших от людей ворон, провалившиеся крыши, выломанные двери, выставленные окна корпусов и домиков, он увидел чистый пляж, уходящий далеко в озеро пирс, катера, водные мотоциклы у причала, изящные коттеджи на спускающемся к озеру сквозь сосновый лес травянисто-песчаном склоне.

Он как будто на мгновение очутился в некоем психологически корректном, как выражаются дизайнеры, пространстве — в мягком кресле перед длинной стеклянной стеной (она же панорамное окно), смотрящей в озеро, сосновый лес, песок и небо с мелкими озерными чайками. Там обязательно будет камин, подумал Перелесов, ежась от пронизывающего ветра. Дело было точно такой же неприветливой, как сейчас, поздней осенью. Пробираясь сквозь осоку к воде, Перелесов потревожил огромную, с набитым зобом цаплю. Она с хрустом выломилась из прибрежных кустов, полетела, с трудом вытянув из воды опутанные водорослями длинные ноги. С питанием, судя по всему, у цапли проблем не наблюдалось. Немало умилила Перелесова и лебединая пара, белопенно плавающая вдали. Открывшаяся картина показалась ему выше, первичнее средств, требуемых на реконструкцию заброшенной базы.

Честно говоря, он не понимал, зачем слепым была нужна турбаза, да еще на берегу озера? Но служивший там в советские времена сторожем проспиртованный, сливающийся с окружающим пейзажем дедок, заинтересованно подтянувшийся к не виданному в невельской глуши министерскому кортежу, объяснил, что здесь отдыхали не только слепые, но и слабовидящие, а они ходили и обслуживали себя сами. В каждой области, заметил облаченный во всесезонный ватник и резиновые сапоги местный пришелец, имелись такие базы, разве инвалиды по зрению не люди?

«Конечно, люди», — не стал спорить Перелесов. Он не сомневался, что дед, как и весь русский народ, исповедует принципы бессознательного социализма.

Безденежный, добрый народ, подумал Перелесов, слегка отстраняясь от свистящего табачно-кислотного дыхания деда, спокойно освобождает территорию, не ропщет, боготворит любую власть. Живет как спит, что бы с ним ни делали во сне. Никаких хлопот.

В этот момент рыбак (издали — родной брат деда) на ржавом под сгнившими досками понтоне лихо выхватил из озера сверкнувшую на солнце красноперку, снял с крючка, бросил, недовольно оглянувшись на перелесовскую делегацию, в прибрежный песок. Серебристая рыбка забилась на холодном песке. Из кустов выскочил длинный полудикий кот, схватил красноперку и был таков. Вот она, живая иллюстрация: русский народ и капитализм, проводил кота взглядом Перелесов, неожиданно перейдя в мыслях на английский язык. Тот всегда был где-то рядом, словно стерег, когда русский неплотно прикроет за собой дверь. Кто ловит (работает) — не имеет. Кто имеет — ворует.

«Well…лосипеде, — кашлянув, кивнул на демонстративно отвернувшегося, никак не отреагировавшего на проделки кота рыбака Перелесов. — Он приехал сюда на велосипеде?»

«Ты кем будешь?» — внимательно оглядел Перелесова дед.

«Начальник департамента в министерстве», — честно признался Перелесов.

«Больно молодой», — усомнился дед.

«Этот недостаток быстро проходит». — Перелесов вспомнил крепостного мужика Марея, успокоившего, прижавшего к груди маленького Федю Достоевского, когда тот заполошно спасался от будто бы гнавшегося за ним по жнивью волка.

«Везет вам… евреям», — продолжил ознакомительную беседу дед, покосившись на недоуменно перетаптывающуюся за спиной Перелесова свиту.

«В чем именно?» — Перелесову стало интересно, какая именно сторона еврейского счастья открылась местному Марею (русскому народу) в лице приграничного деда.

«А в том, что вся Россия — инвалид по зрению, — длинно плюнул не то чтобы прямо ему под ноги, но так, что можно было это предположить, дед. — Ходит с белой палкой, в упор не видит, что вы творите», — на всякий случай отступил подальше от профессионально возникшего между ними водителя-охранника.

Не хочет прижимать к груди, вздохнул Перелесов.

«Будем восстанавливать базу!» — объявил свите и деду.

«Правильное решение! — хрипло рявкнула административная районная тетка из хвоста свиты. — Замордовали нас! Продать нельзя, только под оздоровительное учреждение. А кто, на х… возьмет? И кто… твою мать, приедет к нам в нищету оздоравливаться?»

«Примешь сторожем? — заволновался дед. — Я тут все знаю».

«А как со зрением? — усмехнулся Перелесов. — Не инвалид?»

«Зрю в корень! — обнаружил знакомство с афоризмами Козьмы Пруткова дед. — Да я не про тебя, — умерил оппозиционный пафос. — Телевизор — враг России, вот кто гноит глаза, невозможно смотреть!»

А еще в тот давний осенний день псковский Марей (его звали Василий Ильич, сокращенно Василич) озадачил Перелесова неромантичной правдой о лебедях. Они как волки, сказал он, где поселятся, никакой другой живности вокруг не потерпят. Всех разгонят, изведут. Парнишка на резинке проверял сетку, кидал им мелочь, а как перестал, подкрались со спины, сбили крыльями с лодки, когда нагнулся, чуть не утоп, запутался в сетке, хорошо я здесь был, вытащил.

Ну вот, успокоился Перелесов, и волки, то есть лебеди, сыты, и люди целы.

Вернувшись в Москву, он с помощью Грибова под обещание выделить кому надо сколько надо коттеджей в райском месте на берегу чудо-озера, перевел базу в ведение своего министерства. Перелесов так вдохновенно живописал красоты воспетой Пушкиным псковской природы, что чекисту Грибову явилась мысль самолично заняться реконструкцией базы.

«Спятил? — удивился Перелесов. — Не отобьешь!»

«Вложиться в Родину — честь для офицера и патриота! — ухмыльнулся Грибов. — А что делать? — продолжил, когда спустились из кабинета на улицу. — Все перекрыто! Ни в один нормальный банк из-за санкций не сунешься. Любое перечисление из России ковыряют, как… проктологи. Недвижимость в Европе — только на подставных из местных, а они… мразь, кстати, если нетрадиционный, документы шустрее оформляют, чтобы не обвинил в гомофобии. К китайцам не хочу, запутают иероглифами, обдерут. Знаю, что любой проект в России — дело гиблое, но куда тратить? Только недвижимость и осталась — земля, квартиры, эти, как их, пентхаусы. Я уже сам не помню, сколько чего у меня. Нахватал в свое время, а всего один участок выстрелил — в Тверской области ушел под скоростную магистраль».

Привел базу в порядок, точнее, снес старую и построил под ключ новую, немецкий концерн, заключивший миллиардный контракт с правительством России на монтаж и эксплуатацию свиноводческих комплексов, призванных обеспечить вымирающий русский Северо-Запад свининой, а заодно дать работу спивающемуся местному населению. Немцы важничали и упирались, пока Перелесов не выманил их из областной юрисдикции в подконтрольную министерству приграничную зону (территорию опережающего развития) снижением налогов и послаблениями в экологии. Решающей, упавшей на весы гирькой стало обязательство принимать на турбазе… слепых, которых на Псковщине обнаружилось даже больше, чем прежде. Причем вовсе не по вине гноящего народу глаза телевизора, как утверждал Василич, а из-за употребления ядовитых спиртосодержащих жидкостей. Кто-то сразу умирал, кто-то лишался разума, но некоторые, ослепнув, выживали. Проект, получив одобрение Всемирной организации здравоохранения, быстро прошел согласование в Европейской комиссии по инвестициям, и дело пошло.

Перелесов сам ездил с архитектором на берег озера, объяснял, что, где и как делать. Собственно, его интересовали два объекта: конференц-корпус со стеклянной панорамной стеной-окном, барной стойкой и камином, и небольшая (в отдалении от основных построек) рубленая русская баня (не сауна!) с мостками, откуда можно прыгать в озеро. Если в корпусе у панорамного окна, где он собирался отдыхать в мягком кресле, прислушиваясь к свисту ветра и плеску волн, Перелесов не возражал против присутствия других людей, баней он собирался распоряжаться единолично, пускать в нее только тех, кого хотел. За баней следил открывший Перелесову лебединую истину Василич. Оформленный охранником, он нес службу с достоинством бессознательного социалиста, в общем-то не возражавшего быть немного крепостным.

За невысоким и тщедушным Василичем ходил по пятам огромный черный терьер со спутанной челкой и напоминающей (когда зевал) красную, в обрамлении крокодильих зубов яму пастью. Терьера с нетипичным для здешних краев именем Верден (неужели в честь знаменитого сражения Первой мировой войны?), по словам Василича списали из охраны Великолукского мясокомбината за покус пьяного прапорщика, а еще раньше с питерской таможни, видимо, за покус контрабандиста. За два покуса служебной собаке полагался расход, о чем Перелесову не уставал напоминать нанятый немцами в соседней Белоруссии — до нее от базы было двадцать километров — прораб. Немцы, неплохо изучившие Белоруссию за годы двух мировых войн, не без оснований полагали, что там народ честнее, а расценки на стройматериалы дешевле. Может быть, белорусский прораб и был честнее и трудолюбивее русского аналога, но собак точно боялся больше. Верден это чувствовал, порыкивал на прораба, пытался даже заносить мохнатую ногу, чтобы его унизительно пометить, но тот успевал, матерясь, отскакивать.

Наблюдая издали, как величественно и несуетно движется по базе Василич (он даже как будто становился выше ростом) в сопровождении косматого черного терьера, Перелесов (по методу доктора Фрейда) составил его психологический комплекс. Дед бессознательно, как в социализме, искал в Вердене защиту от непонятного, злого, обрушившегося на него государства, где не было предусмотрено места таким, как Василич.

Но имелась, как и положено у доктора Фрейда, антитеза: свирепостью, мощью, непредсказуемостью (покусы) Верден одновременно олицетворял для Василича это самое государство, во враждебную сущность которого он, будучи бессознательным социалистом, не мог окончательно поверить. А потому кормил пса, ухаживал за ним, опять же бессознательно проверяя жизнью Христову истину, что за любовь — со стороны государства ответно воздастся любовью, а не покусом.

Перелесов оставил Василичу Вердена под строжайшую (еще раз кого-нибудь укусит — сядешь!) ответственность и даже назначил (из своего кармана) ежемесячное содержание псу. «Да ты чего, Леснович, — местные люди (бессознательно?) считали Перелесова евреем, — это две мои пенсии!». «Вот и корми от пуза, чтобы на людей не бросался!» «Да он ни-ни! — не поверил свалившемуся на него (еврейскому?) счастью, Василич. — Только на дураков, если сами лезут, или… — задумчиво потрепал Вердена по круглой и лохматой, как в кавказской папахе или в какой-то особенной раввинской кипе, голове, — от кого сильно разит».

«Не чесноком?» — автоматически уточнил Перелесов, мысленно ужаснувшись глубине и всеохватности бессознательного бытового антисемитизма в России.

«Не любит он этого, наверное, на таможне насильно поили», — продолжил Василич, отчасти успокоив Перелесова.

Охаживая себя березовым или дубовым веником (однажды чекист Грибов привез из Омана кедровые — в бане, как в церкви запахло ладаном, так что прислуживавший Василич, помнится, бессознательно перекрестился), бросаясь с мостков в озеро, Перелесов думал, что даже если после России в мире останется одна только русская баня, она существовала не зря.

Подготовив баню и убедившись, что нет нужды в его услугах, Василич обычно деликатно удалялся, а Верден (такой установился порядок) залегал на пригорке черной кучей, зорко контролируя окружающее пространство. «Пусть смотрит, мало ли что», — одобрял псовую вахту Василич.

Наведавшись как-то на базу ранней весной, Перелесов был озадачен неурочной вечерней иллюминацией деревни. Проезжая мимо магазина, он обратил внимание на девушку в ярких красных варежках. Одна из варежек светилась, видимо под ней скрывался фонарик. Шлагбаум перед воротами базы был опутан гирляндой разноцветных лампочек. Окончательно добил Перелесова мигающий огоньками ошейник на шее радостно обрушившего его в сугроб Вердена. «Новый год-то вроде прошел», — с трудом отбился от упорствующего в желании ткнуться ему в лицо засаленной в пахучих дредах бородой четвероногого друга Перелесов. «Это от волков, — объяснил Василич, — свет их смущает. Но, как стемнеет, на улицу только с ружьем. Всех собак и котов в деревне извели. Под сараи подкапываются, коз дерут».

Перелесов тогда прилетел из Москвы на вертолете Robinson R44 сразу после заседания правительства, где курировавший вопросы космической отрасли вице-премьер докладывал о программе освоения Луны. После Волоколамска до самых Великих Лук под прозрачной кабиной вертолета было темно. Скупые горсточки огоньков возникали, только когда приближались к рижской трассе. Все, что вокруг, похоже, было оставлено волкам. Вице-премьер клятвенно обещал обустроить на Луне постоянно действующую станцию через пять лет. «Сколько вам тогда исполнится?» — поинтересовался Сам, когда сопровождающая презентацию космическая музыка смолкла и экран в зале погас. «Тридцать три», — ответил вицепремьер. «Возраст Христа, — дружелюбно улыбнулся Сам. — Мы вас распнем, если украдете деньги и не… вознесетесь. Это шутка», — вздохнув, прервал звенящую паузу и, не прощаясь, вышел из зала.

Волки, рассеянно потрепал по холке Вердена Перелесов, не зря они воют на Луну, на тебя вся надежда.

Приняв нестандартное решение взять в деловую поездку по Псковской области почтенную секретаршу Анну Петровну, Перелесов, как и всегда, остановился на слепой турбазе.

Совещание в районной администрации затянулось. До базы добрались вечером. «Все как прежде, вот только седеет, поникает моя голова…» — крутилась в голове Перелесова строчка из старинного русского романса, просочившегося в машину из передачи местного радио. На сей раз шлагбаум не был перевит лампочной гирляндой, и пытавшийся приветственно вскинуться на задних лапах Верден (в эти моменты он напоминал крупную обезьяну или снежного человека, если бы те вознамерились заключить Перелесова в объятия) был в обычном, не иллюминированном ошейнике.

— Одолели волков? — поинтересовался у Василича Перелесов, боясь поверить, что все как прежде хоть в чем-то наладилось.

Тот не ответил, кашляя в кулак и украдкой косясь на выбиравшуюся из машины Анну Петровну.

— Ты это… Леснович, в баню когда? Все готово. Только в бар за пивом схожу. Как называется, забыл, помню, что темное, — хрипло зашептал в ухо Перелесову Василич.

— Белхевен. Я буду один. — Перелесову стало смешно. Он и в мыслях не держал приглашать Анну Петровну в баню. Но мысль, взяв разбег, не собиралась тормозить. Многомесячная подготовка к торжественному всероссийскому инаугурационному молебну, согласование плана размещения по периметру границы мобильных антенн для ретрансляции цифрового сигнала патриаршей проповеди и переливчатого колокольного звона, заседания комиссии по определению границ зоны присутствия Российской Федерации на… Луне, куда он, сам того не желая, угодил из-за присутствия в названии министерства слов «приграничные территории», на корню присушили личную жизнь Перелесова. Две недели, вздохнул он, глядя на прыгающего в лунном свете Вердена, мерцающее вдали, как лезвие, озеро, теплые пятна света из окон коттеджей на подмороженной траве, не видел, не нюхал живой… На Луне волков точно нет, попробовал переключиться с беспокоящей темы, но строгая, не по возрасту привлекательная Анна Петровна уже настойчиво белела перед его глазами ухоженным стройным телом в парном банном сумраке, а потом (куда более отчетливо!) на лежанке в комнате, где расслабленно отдыхали утомленные парильщики и парильщицы. Сама невозможность, недопустимость ситуации распаляла воображение Перелесова. Хорошо, что я в плаще, украдкой поправил он штаны.

— Раньше-то это… моложе, бойчее возил. — Василич, поплевав на окурок, смущенно отступил в сторону, как волк, приметивший лампочную гирлянду.

Верден, почуяв, что речь идет об Анне Петровне, глухо гавкнул, игриво прихватив ее за край пальто.

— Я те… — ухватил его за ошейник Василич.

— Даже не думай! — прикрикнул, давясь от нервного смеха, на присмиревшего пса, но скорее на себя Перелесов.

Ему вспомнилась летняя помывка в бане с девушкой по имени Дениз, прихваченной на слепую базу из Пскова после конференции Европейского союза городов — одной из бесчисленных организаций, единственной задачей которых было возить по миру и хорошо кормить своих мультикультурных и толерантных сотрудников.

Дениз руководила пресс-службой этого, присосавшегося к женевскому отделению ООН, союза. Веселая, с ямочками на щеках, пружинистыми светлыми косичками, не изнуряющая себя спортом и диетами, как говорится, девка в соку, Дениз точно была моложе и бойчее Анны Петровны. Полуфранцуженка-полунемка, она рассказала Перелесову, что ее прабабушка бежала после революции в Европу из России. Русская прабабушка оказалась не промах, устроилась горничной в немецкую семью, да и вышла замуж за сына хозяев, хоть и была на десять лет его старше. Ее муж — прадед Дениз — служил при Гитлере в войсках СС, после войны бежал, сменив имя, в Южную Америку, где пропал, но, вполне вероятно, сказала Дениз, его выследили и убили охотившиеся за немецкими офицерами евреи. Дениз даже показала Перелесову в смартфоне фотографию этого прадеда. С рюкзаком за плечами, в военных ботинках, в пилотке с горизонтальным нацистским орлом он задумчиво смотрел на заснеженные альпийские вершины, видимо, не понимая, почему фюрер Великой Германии не отдал приказ присоединить к тысячелетнему рейху Швейцарию.

Перелесов не стал уточнять, воевал ли этот прадед на Восточном фронте. Он вспомнил рассказ Пра про засмотревшегося на ее (до колен с начесом) нижнее белье пилота «Мессершмитта» и подумал о такой важной составляющей Божественного Промысла, как божественный же юмор в устройстве земных дел. Фюрер не оккупировал распухшую от денег и золота Швейцарию, зачем-то попер на нищий, но идеологически мотивированный Восток, где у него не было шансов. Деньги, конечно, разлагают, растворяют в потребительском ничтожестве любые идеи, но применительно к СССР это случится позже. Фюрер поспешил, хотя прекрасно знал, что человеческая жизнь на девяносто девять процентов состоит из ничтожества и (если повезет) потребления. Их иногда можно победить в пространстве, но никогда — во времени. Они всегда смеются последними.

Сегодня в Швейцарии весело катались на горных лыжах ребята, присвоившие себе то, что построили, защитили, восстановили, оставили после себя другие, не оставившие шансов фюреру, советские ребята. Хотя, нет, вспомнил про господина Герхарда Перелесов, кое-что перепало и укрывшимся от еврейской мести в русском плену немецким солдатам. Брянская фабрика расширяла производство женского нижнего белья с начесом. Мать, ставшая после смерти господина Герхарда главным ее акционером, говорила, что дела идут хорошо, посыпались заказы из Швеции, Финляндии и Канады. Тамошние мусульманки оценили приятно согревающие мягкие трусы и лифчики, невидимые под черными до пят платьями. На фабрике готовились запустить линию по пошиву зимних (с начесом) хиджабов для Норвегии.

Перед глазами Перелесова вдруг возникло грустное лицо Самого на параде в день очередной годовщины Победы у задрапированного Мавзолея, или во время шествия Бессмертного полка. Конечно, вздохнул Перелесов, ему больно обо всем этом думать, а еще и (по службе) гордиться тем, что спустя всего лишь полвека, обернулось столь странным результатом. Море, океан погибших. А по морю-океану… яхты, самые большие и дорогие в мире яхты его друзей и соратников. Перелесов давно заметил, что Самому куда больше по душе далекая Первая мировая война. Его лицо светлело, разглаживалось, когда он смотрел на скульптуры вздернувших шашки кавалеристов, бегущих в атаку пехотинцев в фуражках, фотографии ухаживающих за ранеными великих княгинь в белых одеяниях медсестер. Перелесов давно собирался, но все руки не доходили, выяснить, почему у русских, в отличие от немецких и английских пехотинцев, не было железных касок?

Самоубийственная для толерантной Европы откровенность Дениз произвела впечатление на Перелесова. Мелькнула смешная мысль, что Дениз его вербует. Но это было невозможно. Даже если их писали на камеру, видеоматериал шел в плюс Перелесову, укрепляющему связи России с Европой, успевшему громко сказать выскакивающей из трусов Дениз, что неплохо бы провести следующую конференцию Союза городов в Севастополе. Так что неизвестно было, кто кого вербует.

Они сошлись в первый же вечер, опрокинув в гостиничном номере торшер и провалив на пол кроватный матрас. Ощущение волшебной легкости не оставляло Перелесова все три дня, пока длилось мероприятие. Стоило ему только увидеть Дениз, и с души сползал наглухо, казалось, привалившийся камень, тело выходило из повиновения. Перелесов ходил широким шагом, прикрыв взгорбившуюся ширинку папкой, а если папку выхватывали помощники, оттянув сжатыми в карманах кулаками брюки, словно высматривал, кому дать в морду. Как опасный идиот, не пожал руку важному седому члену Европарламента. К счастью, выяснилось, что тот призывал усилить санкции против России и наотрез отказался посещать Крым, так что Перелесова даже похвалили в официальных СМИ.

По графику он должен был вернуться в Москву сразу после своего выступления, но зацепился за двусторонние встречи, продлил командировку. Гуляя с Дениз по угодьям Псково-Печерской лавры, Перелесов думал, что не все потеряно для Европы, если еще встречаются такие девушки, как Дениз, свободно произносящие не только запретное слово ниггер, но и высказывающие подсудное мнение, что холокост… Помнится, Перелесов, извернувшись на кровати ужом (угрем?), не дал ей договорить, запечатал уста страстным поцелуем. Он не знал, к кому попадет, если их все-таки пишут на скрытую камеру, материал. И дико сожалел, что невозможно это было сделать вторично, когда Дениз, проявив возмутительную для европейской чиновницы нетолерантность, на пленарном заседании отключила микрофон у мэра Брюгге — мусульманина-ваххабита, возмущенного высылкой из Бельгии единоверца, всего-то проходившего мимо синагоги и случайно своротившего челюсть какому-то еврею, оказавшемуся искушенным в юридическом крючкотворстве адвокатом.

Перелесов устал в Москве от жилистых, многоговорящих фитнес-подруг, заказывавших себе в ресторанах и кафе блюда, оскорбляющие тарелки, на которых их приносили. Ему было неприятно смотреть, как они хищно склевывают с этих тарелок нечто напоминающее… что угодно, но только не то, что хотелось бы съесть.

Уговорив Дениз возвращаться в Женеву через Латвию, он два дня провел с ней на слепой базе. Когда Василич, трижды предварительно постучав и многократно откашлявшись, заглянул в предбанник — не нужно ли чего, Дениз с русским бабьим визгом вышибла его из бани. А потом фонтанно бросилась с мостков в озеро. Суровый к женскому полу Василич, отследив полет, выдохнул с неутолимой мужской тоской: «Ох, огонь-девка…»

А потом она задремала, раскинув ноги на топчане в предбаннике, и влюбленно-анатомически ее изучавший Перелесов (нижние женские стати, как геометрические параметры цветочных лепестков или снежинок, никогда не повторялись) в очередной раз констатировал, что женщина изначально мощнее, жизнеспособнее мужчины. Хоботом, каким бы слоном ты себя ни считал, нельзя дотянуться до звездного неба, такая посетила Перелесова поэтическая мысль. Он сам не заметил, как смежил хмельные очи, но вдруг проснулся, заслышав царапание в дверь, нетерпеливый, переходящий в повизгивание скулеж, увидев просунувшуюся в проем лохматую голову Вердена. Прежде чем Перелесов успел, как рак, переползти задницей вперед по топчану, чтобы ударить дверь ногой (он остро предвкушал ее вразумляющую встречу с дурным собачьим лбом), Верден черным (как в сериале «Lost») дымом проник в предбанник, размашисто, с оттягом, красным, как пионерский галстук, извилистым языком, с жадным хлюпом прошелся сначала снизу-вверх, а потом сверху-вниз по приоткрывшимся недрам Дениз.

Перелесова прошиб пот — он вспомнил, что Верден совершает покусы, волком выгрызает… когда от человека, как выразился Василич, разит. От Дениз в данный момент разило (неуместное слово!) так, что у Перелесова, не рискнувшего после текилы и темного пива освежиться, как она, шампанским, кружилась на соседней лавке голова.

Замирая от ужаса, он сполз на пол, шепча: «Верден хороший, хороший песик», закрыл грудью промежность сладко застонавшей подруги, еле вытолкал упиравшегося всеми лапами косматого наглеца за дверь. Тот, однако, не уходил, недовольно сопел на крыльце. Да чем он… кроме покусов… занимался на таможне и мясокомбинате, нехорошо задумался Перелесов, спихивая дверью Вердена с крыльца.

«Это было классно, — неохотно разлепила глаза Дениз. — Не знала, что русские так умеют…»

«Мы, русские, — перевел дух Перелесов, — все умеем!»

От Дениз мысли переодевающегося в номере перед походом в баню Перелесова плавно перетекли к другим подругам. Некоторые просквозили, как бесплотные тени перед взором посетившего Аид Одиссея. Потом они начали наполняться цветом и плотью, но как-то непоследовательно и избирательно.

Пограничным (это слово сейчас определяло в жизни Перелесова практически все) явился образ Эли — смешной, похожей на цыпленка, девушки, с которой он общался в давние контейнерные времена. Из какого-то свечного, иконного полусумрака, из-под надвинутой на лоб косынки на Перелесова уставились ее не то чтобы печальные, но исполненные необъяснимой мудрости глаза. Эля, служившая, если ему не изменяла память, экспедитором на Курской птицефабрике, словно знала некую, тоже не то чтобы печальную, но неотвратимую истину. Перелесов, в принципе, тоже знал, но он и Эля смотрели на нее с разных углов, а потому видели по-разному.

Истина заключалась в том, что мир давно превратился в бройлера, то есть в обреченную, предназначенную к съедению, утратившую видовые признаки птицу, которая никогда не выберется из металлической секции. Перелесов видел в бройлере не лучшего качества генномодифицированное мясо. Эля — изуродованную гормональными экспериментами Жар-птицу, Сирина, Алконоста, освещавших некогда земное небо, дарующих надежду падшим душам. Угол зрения Перелесова пластал бройлера, как поварской нож. Эля тянула из своего тихого свечного уголка протестующие руки к ножу. Но Перелесов при всем (а его не было) желании не мог отвести нож. Он знал, что бройлер, как и John Barleycorn, must die!

Большая квартира на Кутузовском проспекте, Пра в черепашьих очках, прогуливающаяся по набережной с разжалованным министром Щелковым вместо того, чтобы вытаскивать отца из театральной студии ЗИЛа, вонючий гастроном, где мать получала завернутую в качественную коричневую бумагу вырезку по номенклатурным партийным талонам, выпивающий на кухне, обижаемый властями отец, школа с грузинским классом, бодрая биологичка, воспитывавшая внука-негритенка по имени Иван, Авдотьев-старший (план, как отыскать младшего, пока скрывался в тумане нестандартных решений), сиреневый манекен, набережная Москвы-реки с выбитыми фрагментами чугунной ограды, вытянувшиеся вдоль вытоптанного газона фуры, стелящийся над набережной синий дым от спиртовок… Ушедшая жизнь вдруг налетела… лебедем, нет, бройлером! клюнула Перелесова в темя, затуманила глаза. Бройлер, определенно, не хотел идти под нож.

Следом за сумрачно-иконной Элей, вне всякой очереди, ожила аргентинка Грасиела, с которой он всего-то провел единственную (неполную!) ночь в отеле в Буэнос-Айресе.

Натянутое белье на большой, как ледовая арена, кровати в номере сильно пахло лавандой. Грасиела оказалась нетипичной латинос. Перелесову пришлось немало потрудиться, прежде чем лед на кровати растаял. Запах лаванды поплыл вверх. Грасиела, приложив палец к губам, шепнула Перелесову, что два дня назад клиента — бизнесмена из Уругвая — ночью в номере заели… вши. Этот идиот их сфотографировал, стал звонить из номера в Лондон, в Международную гостиничную ассоциацию. Те, естественно, сразу дали обратную связь. Сначала специально обученные coledivos его избили, вытащили сим-карты из всех смартфонов, на всякий случай сфотографировали с голым подростком, дали немного денег и переселили в полулюкс. А белье во всех номерах пришлось залить лавандой. Вши ее не выносят.

У Грасиелы были аспидно-черные волосы, тонкие черты лица и интимное тату в виде солнца. Перелесову сначала показалось, что там паучок. Но не это, хотя это тоже, запомнилось Перелесову, а долгий рассказ Грасиелы о Мендосе — винной аргентинской провинции, откуда она была родом. Грасиела так гипнотически живописала ее красоты, что Перелесов, не выпуская из ладони солнечного паучка, как будто перенесся на виноградные холмы и луга долины Ла-Риоха, потерялся в ее хвойных лесах, рассекаемых снизу быстрыми речками, а сверху ступенчатыми, преобразующими солнечный свет в радужный туман водопадами. Зачем она мне это рассказывает, думал он, неужели, чтобы заполнить существующую между нами пустоту? Но это невозможно. Даже с помощью портаньола, на котором мы общаемся. Это вечная непреодолимая пустота между мужчиной и женщиной. В ней хорошо ориентируются проститутки, но она не проститутка. Она останется сражаться со вшами в Буэнос-Айресе, а я улечу в Лиссабон — прощаться с господином Герхардом.

Но пустота странным образом оказалась заполненной. Иначе он бы не вспомнил солнечного паучка на белоснежном лавандовом пляже. Каждый раз, открывая бутылку аргентинского вина, Перелесов искал на этикетке волшебное слово «Мендоса».

Засыпая ранним утром в летящем над океаном самолете, он обнаружил на рукаве рубашке медленно ползущую, изнуренную лавандой вошь. При чем здесь вошь, подумал Перелесов, что за символ? Вошь пауку не товарищ? Или я, как вошь, прыгаю через океан? А может, это… великая вошь? Он беспробудно спал до самого Лиссабона.

Когда Перелесов в накинутой на плечи куртке защитного цвета шел, сопровождаемый Василичем и порыкивающим на припозднившихся отдыхающих Верденом по вьющейся в заиндевевшей траве тропинке к бане, ему вспомнилась — опять вне всякой последовательности — женщина по имени Сандра. Хотя нет, определенная последовательность просматривалась — с Сандрой, дочерью народа басков, служившей в Интерполе, у него, как и с Грасиелой, случилась незапланированная единовременная близость — на пляже в Тель-Авиве перед самым отъездом с Международного семинара по изучению опыта арабо-израильского приграничного сотрудничества в условиях многолетнего вооруженного противостояния. Был и еще один объединяющий момент — на людях Перелесов и Сандра изъяснялись, как положено, на английском, а между собой на портаньоле.

Во время мирных передышек евреи и арабы, оказывается, ухитрялись не только сотрудничать (это участники семинара одобряли), но и заниматься разного рода противоправной (это осуждали) деятельностью, вроде хищения средств, выделяемых международными организациями на приведение в порядок разрушенной в ходе боевых действий инфраструктуры. Выглядело это так: палестинцы сообщали о разрушении водораспределительной станции (в действительности она не пострадала), соответствующие израильские структуры это подтверждали (на объекте укрывались террористы). Станция затягивалась густой сеткой (если будут фотографировать со спутников), обкладывалась по периметру строительным мусором (в нем в тех краях недостатка не наблюдалось). Уполномоченный фонд при ООН выделял на восстановление деньги, которые и распределялись между арабами, евреями и чиновниками из фонда.

Перелесов и Сандра вышли с прощального банкета прогуляться по набережной. До отъезда автобуса в аэропорт (почему-то Перелесов это точно запомнил) оставалось двадцать минут. Тогда он еще не был министром, российское посольство плотно им не занималось, не предоставляло персонального транспорта с сопровождающим дипломатом. Вместе со всеми — на автобусе!

Перелесов и в мыслях не держал склонять в эти двадцать минут Сандру к близости на дощатой набережной. Дело было в июле. Даже поздним вечером в Тель-Авиве было сильно за тридцать. Библейские звезды дрожали в распаренном воздухе. Рубашка под мышками и на груди, как только он вышел из-под кондиционеров на улицу, мгновенно потемнела от пота.

Сандра сказала, что арабо-еврейский опыт освоения средств мог бы пригодиться баскам во времена борьбы за независимость. «Мой брат был в ЭТА, получил пожизненное. Испанское правительство сделало мне предложение, от которого я не смогла отказаться».

Пока Перелесов размышлял над ее словами, не понимая, чем вызвал доверие годящейся ему в матери интерполовки, они сошли с деревянного настила, по которому, мигая фонариками, катились велосипедисты, на песок, остановились у поставленной на платформу лодки. Пляж был пуст, хотя люди с хорошим зрением могли их видеть из окон высившихся вдоль моря отелей. Сандра, отведя с покрытого мелкими бусинками пота лица влажную прядь, прислонилась задом к лодке, начала обмахиваться подолом платья. Потом, скосив глаза на Перелесова, развернулась, подоткнув подол, уперлась, расставив ноги, в пластмассовый борт лодки. Что оставалось делать Перелесову? Двадцать минут оказались скользкими, влажными, быстрыми и… неожиданными, как подарок, от которого нет сил отказаться, но нет и идеи, что с ним делать дальше?

В неисчерпаемые двадцать минут они даже успели искупаться в теплой, соленой, напоминающей остывший с медузами бульон воде.

В автобусе Сандра устроилась рядом с неподвижной, как изваяние, эфиопкой в пестром птичьем платье и башенном тюрбане на голове. За всю дорогу до Аммана (улетали оттуда) Сандра ни разу не посмотрела на Перелесова. Подарок растворился в море, а может, окаменел, успокоился он.

В Аммане притормозили возле круглосуточного магазина сувениров. Там Перелесов увидел новую — не широко расставившую, в синей сосудистой паутинке, как некстати припомнилось, ноги у лодки и не отрешенно-спокойную рядом с каменной эфиопкой — Сандру. Она носилась по залам, сшибая с полок серебряные чайники и сахарницы, стреляла в задержавшегося у витрины с браслетами Перелесова зовущими (куда?) и убивающими (за что?) взглядами, резко, словно хотела порвать, примеряла какие-то пыльные шали, колотила, пугая продавщицу, по витрине выложенными для осмотра перстнями и кольцами. Пятидесятилетняя баба (если Перелесов и ошибался в ее возрасте, то не критично, Сандра сообщила, что ее дочери двадцать семь лет, о внуках, правда, ничего не сказала) вела себя как растревоженная девчонка. Она пролетела мимо Перелесова, чудом не смахнув с прилавка серебряные браслеты. Хозяин едва успел броситься на них грудью.

Перелесов давно собирался расстаться с одной из своих московских подруг и, желая скрасить предстоящее расставание, решил подарить ей не самый дешевый тяжелый, с покушением на старинность, браслет. «Надеюсь, — вдруг коснулись его уха сухие губы Сандры, — она оценит. Но он не стоит двух тысяч долларов, это новодел». «Знаю, — успокаивающе обнял ее за мягкую, едва угадываемую талию Перелесов, — это прощальный подарок». «Если удачно бросит, — взвесила на руке браслет Сандра, — выбьет тебе глаз или сломает нос. Я бы била в висок…» — не договорив, выскочила на улицу, бешено крутнув вращающиеся лопасти стеклянной двери.

«Возьму два, — известил Перелесов хозяина, — но со скидкой. Эта женщина из Испании — ювелир. Она знает правильную цену. Пригласить?»

Спрятав по окончании торга футляры с браслетами в сумку, Перелесов терпел до аэропорта. А когда расходящиеся по разным терминалам участники конференции стали прощаться, оттянул Сандру в угол, вручил браслет.

«Ты идиот! — зашуршала она папиросной бумагой, высвобождая многослойно упакованное украшение с нечеткой пробой. — Сколько заплатил?»

«Не важно. — Перелесов вдруг как будто впервые увидел Сандру и удивился, какая она маленькая и широкая внизу, сколько седых прядей в ее голове. — Ничего дороже в магазине не было», — соврал он.

Теперь уже Сандра увлекла его к пустому ряду кресел, профессионально (как допрашиваемого подозреваемого) толкнула. Перелесов, мелькнув в воздухе желтыми подошвами ботинок, как копытами, растянулся на креслах. Сандра упала на него, придавив бедрами и грудью, одарила неистовым с покусом — он чуть не взвыл от боли — поцелуем.

Раздеваясь в предбаннике, Перелесов разглядел на стене среди развешанных березовых, дубовых и можжевеловых веников дощечку с портретом… Пушкина.

— Внук в школьном кружке выжигает, подарил, — пояснил Василич, — снять?

— Пусть висит, — Перелесову даже понравился заинтересованно выглядывающий из веток Пушкин. Он видел его облагороженные и явно расширенные с сияющими медными тазами и белыми гладкими лавками бани в Михайловском и Болдине. Наверное, не в одиночестве парился, с неожиданной завистью подумал Перелесов, снимая кроссовки. «Тебя, как первую любовь, — вспомнил Тютчева, — России сердце не забудет». А вот мне, самонадеянно уподобив себя России, посмотрев на шумно обнюхивающего (неужели крысы?) угол Вердена, подумал Перелесов, нечего забывать, не было у меня первой любви!

Ему стало не то чтобы грустно, но любопытно — чем различаются люди, пережившие первую любовь и проскочившие ее (вспомнилось название какого-то второстепенного литературного произведения «Станция первой любви») без остановки. Следом и вовсе неуместная мысль посетила Перелесова: будет ли чье-то сердце вспоминать его? Это было, как если бы он, стоя под дождем, загадал, что ровно через минуту выглянет солнце.

Ничье! — легко и даже с чувством некоего освобождения (от чего?) констатировал Перелесов, снимая с гвоздя дубовый (пусть он вспоминает, как шумел на ветру!) веник. Но мысленный поезд неостановимо помчался вспять, проскакивая мимолетные станции «Дениз», «Грасиела», «Сандра», другие, не столь мимолетные — с ресторанами, туристическими агентствами, залами повышенной комфортности, где он задерживался на некоторое время, пока наконец не влетел в… контейнер на набережной Москвы-реки. Он был темен и пуст, и только в темном углу белела прикрывшаяся руками сложенная девичья фигурка.

— Эля, — удивленно произнес он.

— Спрошу в баре, — отозвался с крыльца Василич, за время знакомства с Перелесовым существенно расширивший свои знания о сортах пива.

— Подожди, — вытащил из кармана куртки смартфон Перелесов. — Анна Петровна, не желаете помыться в бане? Я закончу через час, но если решите составить компанию… Конечно, шутка. Но вдруг… К вам заскочит мой помощник, объяснит, куда. — Положил смартфон на лавку, повернулся к Василичу: — Зайдешь к ней минут через двадцать, покажешь дорогу, если надумает.

В аэропорту Лиссабона Перелесов арендовал видавший виды «Пежо», позвонил матери, поинтересовался: «Как он?» Честно говоря, он сам не понимал, хочется ему или не хочется прощаться с господином Герхардом? Ему казалось, что все, что тот хотел ему сказать, он уже сказал, а еще больше сделал. Жизнь Перелесова, включая оставшуюся на лавандовой простыне Грасиелу с холодным интимным (паучьим) солнышком, перелет через океан в бизнес-классе, раздолбанный «Пежо», на котором он в данный момент мчался в Синтру, была отражением воли и, стало быть, жизни господина Герхарда.

Перелесов часто ощущал себя нагретым воском, глиной в старческой с пигментными пятнами леопардовой руке мужа матери. А иногда — неизвестно каким по счету пальцем на этой руке. С некоторых пор ему казалось естественным состояние: тебя мнут, но и ты мнешь.

Мнучин, пришла на память фамилия молодого финансиста, недавно читавшего в колледже лекцию о современной экономике. Капитализм, сказал он, может самоликвидироваться только вместе с миром, в котором мы живем. Единственным утешением для людей в переходный период будет мысль, что те, кто навязал им этот мир, тоже смертны и рано или поздно умрут. А что дальше? — задал Перелесов неуместный вопрос. Ничего, ответил рано облысевший потомок эмигрировавших из царской России евреев, переходный период будет длиться до тех пор, пока существует равенство в смерти, вполне возможно, что он будет длиться до самого конца человеческой цивилизации. Новая жизнь начнется, только когда это равенство удастся преодолеть. Ребенок ворочается в утробе, но неизвестно, появится ли он на свет.

Мять не перемять, недовольно всмотрелся Перелесов в летящий ему навстречу сквозь лобовое стекло обреченный, но пока еще красивый мир. Он уже много лет жил в Европе, и сны ему снились на разных — английском, немецком, даже на портаньоле — языках. Но готовый мять палец почему-то указывал на Россию, где Перелесов бывал нечасто и наездами.

Родная страна представлялась ему резервуаром бесхозной глины. Из нее предстояло смоделировать, замесить, вылепить, обжечь, расписать, выставить на продажу нечто приемлемое для затаившегося в утробе (капитализма?) нового мира. Или не в утробе, а в голове, подумал Перелесов. Мир-младенец выходил на свет божий, подобно Афине-Палладе из уха Зевса, в доспехах и полной боевой выкладке. Вот только не всем повитухам, с грустью подумал о господине Герхарде Перелесов, дано дожить до его интронизации, всплыло в памяти церковное слово.

В боковое окно «Пежо» ворвался ветер, вздыбил на голове волосы. Дальше один, проникся античным (асбестос геллос) ужасом пополам с гибельным восторгом Перелесов. Мир движется куда надо, даже если туда не надо, вспомнились слова старого гитлеровца, последнее дело — жалеть людей.

Смерть, подумал Перелесов, неотъемлемая и, возможно, главная часть жизни. Но есть ли божественный смысл в последних словах уходящих, или это случайные сполохи гаснущего сознания вроде мифического черного коридора, по которому летит навстречу белому свету душа?

Авдотьева хоронили в закрытом гробу. Если он и хотел что-то сказать перед смертью Перелесову, то его слова унесли тяжелые холодные, как намокший саван, волны Белого (!) моря.

Пра умерла зимой. Инсульты били в ее голову, как (белые!) биллиардные шары, однако Пра хоть и с потерями, но восстанавливалась, поднималась с инвалидного кресла. Она бесстрашно шла на болезнь, как на партсобрание, где ее должны были вычистить из рядов за несуществующий уклон. Подобная решимость смущала Провидение, рассмотрение персонального дела Пра переносилось.

Мать наняла круглосуточную медсестру-сиделку. Та жаловалась, что Пра отказывается от памперсов, а после самостоятельных походов в туалет падает в коридоре. Последний инсульт случился зимой. В Кунцевской больнице, куда увезли Пра на «скорой помощи», сказали, что надежды нет. Господин Герхард велел матери переписать квартиру на Перелесова, выплатив отцу причитающуюся долю. Отец капризничал, но юрист господина Герхарда быстро решил проблему. «Я хочу увидеть Пра, — сказал матери Перелесов, — но не буду жить в этой квартире. Это… как лежать в советском гробу». «У тебя не должно быть перерыва в регистрации, — передала мать указание господина Герхарда, — когда начнешь работать, сможешь продать и жить где захочешь».

В тот же день Перелесов прилетел в Москву. В прихожей долго смотрел на черную, раскинувшую рукава, как вороньи крылья, дубленку. Она напоминала грубую, долговечную, презирающую постсоветскую действительность, не говоря о моде (дубленка существовала вне этого понятия) жизнь Пра.

Но ведь она согревала ее столько лет, продолжал размышлять о дубленке коченеющий на Кунцевском кладбище Перелесов, не особо вслушиваясь в прощальные речи проклинающих власть ветеранов. Один из них был в полярных, скрепленных, как бочка обручами, узкими кожаными ремнями унтах или бурках. Перелесов забыл, как точно называется по-русски эта обувь. Вот ему-то, решил Перелесов, смерив взглядом папанинца, я и подарю дубленку, скажу, что это последняя воля Пра. Пусть носит, она не женская и не мужская, общая, как все при социализме. Мать уже успела оперативно запихать сопротивляющуюся дубленку в мешок для мусора, но еще не успела вынести на помойку.

Она наняла для пожилых друзей Пра автобус от дома до кладбища и обратно, оплатила в ближнем с издевательским названием «Старый козел» баре поминки, заказала несчитанное количество роз и гвоздик. Перелесов искал среди ветеранов адмирала во флотской шинели с золотыми погонами, но не обнаружил. Спрашивать остерегся.

Да, жизнь собравшихся на кладбище людей винтом вворачивалась в ледяную яму, но сами они, если отвлечься от их речей и винтажной советской одежды, мало чем отличались от господина Герхарда и его приятелей, летающих на личных самолетах, пересаживающих себе сердца и почки, бронирующих для встреч дорогие отели.

В ледяную яму ввинчивались и те, кто проиграл свой (социалистический) мир, и те, кто управлял победившим (капиталистическим) миром. И те, и те оказывались пилигримами, идущими разными маршрутами в одну точку. В этом заключалась высшая справедливость и одновременно загадка, разгадать которую пытался молодой финансист Мнучин. Люди Пра надеялись на бессмертие единственно верной идеологии. Люди господина Герхарда — на бессмертие единственных и неповторимых себя. Но Бог, в которого ни первые, ни вторые не верили, как строгий отец расшалившихся детишек, равнозначно успокаивал (примирял) их в ледяной яме. Пока ты смертен — ты вошь! — напоминал Господь. Даже если, как Ленин, великая вошь, это ничего не меняет.

Дед в унтах или бурках, уточнив номер квартиры, пообещал, что зайдет вечером за шубой. «А ты к нам приходи», — сунул Перелесову листок с объявлением: «Очередное заседание дискуссионного клуба «Ленинист» состоится…» В баре «Старый козел», где же еще, подумал Перелесов, провожая взглядом опускаемый кладбищенскими тружениками гроб в запорошенную злым колючим снегом яму. У него вдруг потекли слезы. Они превращались на щеках в льдинки, падали на шарф. Глаза полярника в унтах оставались сухими, и только под носом дрожала большая незамерзающая капля.

Обгоняя фуры и туристические автобусы, Перелесов размышлял над странным ответом матери на вопрос: «Как он?» «Как кактус», — ответила мать. Что это означает? Колет иголками врачей и прислугу? Или исхудал до такой степени, что вылезли кости? Поворачивая к дому господина Герхарда, Перелесов нашел, как ему показалось объяснение: кактус — многолетнее и упорное растение — умирает, вцепившись в землю, так что еще долгое время кажется живым.

«Успел?» — спросил он у вышедшей из дома матери. Она классно смотрелась в шортах и белой рубашке, хотя и показалась Перелесову задумчивой и немного растерянной.

«Не опоздал», — обняла его мать.

Каждый раз, соприкасаясь с матерью, Перелесов как будто проваливался в детство. В его осязательнообонятельную память на всю жизнь впечатался тонкий, едва уловимый аромат духов (она много лет предпочитала одни и те же), слетающий с прохладной, почему-то всегда прохладной, гладкой щеки. Перелесов исчезал, растворялся в этом мгновении, укрывался в нем, как в крепости. Позже он научился по мимолетным прикосновениям определять настроение, тревоги и, как ему казалось, мысли матери. На похоронах Пра, обняв мать, он не ощутил привычного аромата, щека матери была безучастной и сухой, как будто он прижался лицом к холодильнику.

А сейчас в Синтре со щеки матери в его душу, как с горки, съехали тревога и беспокойство. Он не придал этому значения, рассудив, что подобные переживания естественны для теряющей мужа женщины. Странно, если бы их не было, этих переживаний.

В доме, однако, определенно не наблюдалось скорбной суеты. На стоянке не было лишних машин. Садовник Луис в дальнем углу мирно щелкал секатором, поправляя живую изгородь. Из открытого окна комнаты для прислуги доносилась музыка. Пожалуй, что и утренний дресс-код матери не соответствовал предстоящему вдовству.

На фонаре Перелесов приметил чайку. Склонив голову, она с интересом наблюдала, как он извлекает из багажника сумку. Если это душа господина Герхарда, подумал Перелесов, она не торопится отлетать.

«Где он?»

«На корте».

«Где?» — удивился Перелесов. Господин Герхард в былые годы любил помахать ракеткой, но не до такой степени, чтобы с ним прощались на корте, как с каким-нибудь победителем Уимблдона.

«Играет с Лорой», — пояснила мать.

Лорой звали их соседку — крепкую, грудастую немку неопределенного возраста, владелицу спортклуба.

«Как это… играет?» — растерялся Перелесов.

«Увидишь», — ответила мать.

Я собирался услышать последние слова, мудрое напутствие, подумал Перелесов, переодеваясь после душа в своей комнате, но, похоже, увижу что-то другое.

«Его отвезли туда на машине?» — спросил он на кухне у поварихи.

«Não, senhor, ele part in para a bicicleta».

«На велосипеде?» — пожал плечами Перелесов, принюхиваясь к запаху из духовки. Там, как он определил, дозревала баранья нога с овощами и специями. Самое то для умирающего.

Идти до корта было минут десять, причем слегка в горку. Подняв взгляд на частично скрытую туманом мавританскую крепость, вросшую в зеленый холм, он почему-то вспомнил о домике-музее Ганса-Христиана Андерсена, невидно притулившемся возле дороги, анакондовыми кольцами поднимающейся вокруг горы к крепости. Что за сила занесла загадочного одинокого, не любившего (по свидетельствам современников) детишек, сказочника в глушь, какой была Португалия в начале девятнадцатого века? Андерсен давно покинул мир, но его сказочное дело продолжалось.

Странно, но, когда Перелесов летел из Буэнос-Айреса в Лиссабон, он мало думал о господине Герхарде и даже вспоминал во сне бессмертные строки из «Евгения Онегина» про успевшего умереть до приезда племянника дядю самых честных правил. А вот несколько месяцев назад, пробиваясь сквозь грязные зимние пробки из Шереметьево на такси в больницу к Пра, почему-то надеялся на (сказку?) чудо. Как если бы сегодня вечером решил наведаться к невидному домику с мыслью увидеть в окне длинную в седых пейсах голову Андерсена. Перелесов был уверен, что на голове великого сказочника будет засаленный, сбившийся набок ночной колпак, в руке свеча, а на лице выражение живейшего неудовольствия.

И ведь сказка тогда в Москве почти предстала былью, таким приветливым, спокойным, ясным было лицо Пра, когда он вошел в палату. Она все слышала и понимала, отвечала на вопросы, ее рука была живой и теплой.

«Ты ведь не думал, — спросила Пра, — что я буду жить вечно?»

«Выглядишь хорошо, — положил на столик букет замерзших белых роз Перелесов, — как будто и не болеешь».

«Как там?»

«Где?» — зачем-то уточнил Перелесов, хотя прекрасно понимал, о чем она спрашивает.

«Где ты».

«Не знаю», — честно ответил он.

«Что будет?» — Пра попыталась приподняться с подушки, но не смогла.

Помогая ей, Перелесов подумал, что, в сущности, коммунизм не так и плох для России. Он не видел большой трагедии в его реанимации. Господин Герхард, преподаватели в колледже Всех Душ тоже относились к отжившему социальному строю вполне доброжелательно. Перелесов еще на втором году обучения направил в научный совет работу на данную тему. Ее даже обсудили на заседании совета, что происходило нечасто.

«Вы правильно обратили внимание на внеэкономичность коммунизма, — подвел итог председатель совета (двоюродный брат норвежского миллиардера-мебельщика), — но не объяснили, откуда при вопиющей внеэкономичности появляется такое количество героев, готовых отдать жизнь за этот строй? Вспомним историю СССР, — продолжил он. — Война, понятно: молодогвардейцы, пионеры-герои, Зоя Космодемьянская, Александр Матросов. Но я читал статью про освоение целины, это начало пятидесятых, массовые репрессии уже остались в прошлом. В дикую жару у трактористов закончилась вода. А когда ее привезли, они употребили всю воду для охлаждения моторов. Вы что, не хотите пить, спросил корреспондент. Мы живые, ответили трактористы, выдержим, а вот моторам без воды никак».

«Пропаганда, — ответил Перелесов, — ложно понимаемое чувство долга. Трудовая доблесть как проявление эдипова комплекса по отношению к государству-отцу».

Члены совета заулыбались.

«Мир не выдержит такого количества коммунистических Эдипов, — подвел итог председатель. — Они нас угробят. Хотя, — на мгновение задумался, — где-нибудь в Антарктиде или на арктическом шельфе для них нашлось бы дело. Но где взять время для этой, как ее… perekovki проворовавшейся России?» — употребил сохранившееся лишь в толковых словарях словечко тридцатых годов.

Я бы сейчас объяснил тебе, откуда берутся герои при коммунизме, подумал, глядя на истончившуюся, почти незаметную под одеялом Пра, Перелесов.

Жизнь Пра — от засмотревшегося на ее советское нижнее белье пилота «Мессершмитта» до фотографии с прикалывающим ей на лацкан пиджака орден Брежневым — пронеслась перед его глазами длинным составом со слепыми, окутанными железным паровозным дымом вагонами. В окнах много чего было не разглядеть, но ведь это Пра вырастила внучку, мать Перелесова, вывела в люди. Не ее вина, что, выйдя в люди, мать утонула в мягких шубах, сменила отца на господина Герхарда, покинула Россию. Это ведь Пра до самого отъезда Перелесова в Португалию заботилась о нем — ненужном, как коммунистические Эдипы, миру. Упертая коммунистка Пра вытерла правнуку слезы суровым платком, не дала пропасть, кормила, поила, стирала его джинсы и рубашки.

Пра никогда не сдавалась, продолжил Перелесов мысленный диалог с председателем научного совета, потому что ее жизнь была вечной борьбой за жизнь! Даже сейчас, в последнем больничном раунде, она думает не о себе, а о том, что будет с отвергающим ее, как… (Эдип не годится, спохватился Перелесов, пусть будет как… коммунистическую Электру) миром. Когда жизнь как смерть — все герои! — бросил в лицо председателя очередной тезис. Или не все, тут же засомневался, вспомнив отца, матерящихся у них на кухне артистов и режиссеров. Почему русские герои так быстро и позорно сдали коммунизм, где их твердость? Концы не сходились. Или сходились, но не в метафизическом, а в материальном измерении — в точке, где героическую внеэкономичность коммунистического бытия Хрущев и Косыгин с его реформой вздумали, как гармонию алгеброй, проверить экономическими законами враждебного капиталистического мира.

Коммунизма не будет, признал Перелесов правоту председателя научного совета колледжа Всех Душ аналитической (холодной и бесчувственной) частью сознания, потому что вместо рабочего класса, трудового крестьянства, научной и творческой интеллигенции образовалось гнилое болото денационализированного даже не среднего, а… нижесреднего, отпавшего от христианства, потерявшего навыки самоорганизации класса. В авангард нижесредних выдвинулись сексуальные, социальные и прочие меньшинства. Они добьют, изгрызут выброшенное из жизни, как туша кита на берег, большинство. Кому делать революцию — роботам, которые скоро заменят людей на всех производствах?

«Что-то будет, — сказал он, — но не то, что ты думаешь. Я и сам не знаю».

«Он знает», — одними губами произнесла, но, может, это только послышалось Перелесову Пра.

«Кто?»

«Парнишка, ты с ним ходил, он сделал мне очки».

«Он погиб, — напомнил Перелесов, — утонул в Белом море».

«Он не мог», — закрыла глаза Пра.

Перелесов понял, что пора звать медсестру. Волнистые линии на экране медицинского дисплея запрыгали, словно кто-то (понятно кто) тянул, распрямлял их как проволоку.

«Но я был на похоронах…»

«Не весь…» — Судорога скомкала лицо Пра, как лист бумаги.

Линии на дисплее выровнялись. Три параллельные прямые устремились в бесконечность. Перелесов метнулся к двери, налетел на вкатывающих в палату агрегат для стимуляции сердечной деятельности врача и медсестру. Медсестра велела ему выйти, но и в коридоре у Перелесова в ушах звенело последнее услышанное (или ему показалось?) слово Пра: «Найди…»

Господин Герхард в зеленых трусах и футболке, на крепких шишковатых ногах в кроссовках и впрямь напоминал выскочивший из земли кактус. Перелесов не сразу приблизился к корту, затаился за деревом, не веря глазам. Старый фашист уверенно принимал подачу, лихо отбивал мяч, успевал к сетке, если Лора подрезала. Этого не могло быть, но, когда на ракетку господина Герхарда падал солнечный луч, с нее как будто взмывала в небо искрящаяся свастика.

«Играем на вылет! — крикнул он, заметив Перелесова. — Занимай очередь!»

И ведь выиграет, подумал Перелесов, точно выиграет!

«Он сказал, что полетел в Южную Америку попрощаться со старыми друзьями, — сказала Лора, когда по завершении игры партнер отправился в раздевалку, — а сам… Наверное, как Фауст, продал душу дьяволу».

«Это вряд ли, — возразил Перелесов, — дон Игнасио отправил его в Парагвай к индейским шаманам. Никто не верил, но сработало. Шаманы не знают про Фауста».

«Зато знают, как лечить рак легких в терминальной стадии», — заметила Лора.

Пилигримы, подумал Перелесов, неужели все-таки протоптали дорожку? И тут же усомнился: шаманы — потомки уничтоженных, загнанных в резервации индейцев. Один этнограф на сельскохозяйственном симпозиуме в Буэнос-Айресе заявил, что они — исчезающий осадок на дне западной цивилизации. Какой им интерес продлевать жизнь таким людям, как господин Герхард?

«Пойдешь со мной в душ?» — прихватила Перелесова за локоть Лора.

«Спасибо, я не играл».

В принципе Перелесов не возражал против водяного секса со склонной к доминированию, фарфорово-гладкой, плотно затянутой в спортивный мундир женщиной на два десятка лет старше, но сам к нему не стремился. Если и играл иногда по соседскому (со скидкой) абонементу на корте, то с приезжающими на фитнес девчонками. У тех и в мыслях не было доминировать над угощавшим их пивом Перелесовым.

Из раздевалки тем временем вышел освежившийся под душем господин Герхард, энергично вытирая на ходу полотенцем загорелую лысину. Надраив ее до медного блеска, он сунул полотенце в рюкзак, надел бейсболку, забросил рюкзак за плечи, взялся твердой рукой за велосипед. Рядом с энергичным теннисистом-долгожителем Перелесов в плотных вельветовых штанах, темной рубашке, кожаных туфлях, в горьковской (времен скитания по Руси) шляпе с обвисшими полями (переоделся в то, что подвернулось под руку) выглядел каким-то любавическим хасидом.

«Удачно съездили, — он все же отобрал у господина Герхарда велосипед, покатил сам. — Я рад».

Он не врал. Возвращение мужа матери к жизни освобождало его от множества проблем.

«Me too», — усмехнулся немец, вонзившись взглядом в футболку пробегавшей по спортивной дорожке девушки. Груди под буквами бились внутри футболки, как крупные рыбы в тесном садке.

С таким-то бюстом, удивился Перелесов, как без «Шо»? В голову даже закралась сексистская мысль, что как раз для умножения «Шо» и бежит распаренная девушка в тесно облепивших (нижний) бюст легинсах.

«Гарантий нет, — вздохнул господин Герхард. — Это не исцеление, это что-то другое».

«Но результат налицо», — констатировал Перелесов.

«Он был седой, похож на обгоревшую кость, я так и не понял, сколько ему лет, — задумчиво произнес господин Герхард. — Оставил меня на берегу реки с биноклем, а сам поднялся на гору в полукилометре примерно вверх по течению».

«Как в книге Кастанеды», — заметил Перелесов.

«Слышал про него, но не читал, — пожал плечами господин Герхард. — Я смотрел в бинокль, но он вдруг исчез, а потом вышел из воды там, где я стоял. Я не видел, как он спрыгнул, как плыл. Он сказал, что понимает мое удивление, но это вовсе не означает, что он, как и я, не умрет. А потом добавил, что смерть — самый интимный момент в жизни человека».

«А дальше?»

«Ничего особенного, какие-то отвары, истолченные коренья, компрессы, ингаляции, мануальная терапия, что-то типа гипноза. Когда прощались, сказал, что не знает, много мне осталось или мало, но в любом случае, даже если завтра, я уйду в разуме и с достоинством, а не раздавленным обездвиженным овощем в памперсах и с трубкой в носу».

«Дай-то Бог, чтобы подольше».

Перелесов прикинул, что уже завтра может вернуться в Кельн, сдать оставшиеся экзамены (они в колледже назывались собеседованиями по предметам) и спокойно ждать предложений по трудоустройству. Ему, как сталинскому соратнику Кирову, «чертовски хотелось работать». Киров, Горький, Бухарин, другие советские деятели часто употребляли в тридцатых годах это определение применительно к самым разным обстоятельствам. А еще, вспомнил Перелесов, Киров, выступая на партийном мероприятии, весело острил, что черти скучают у ворот преисподней, мало отправляют туда чекисты людишек. Как хорошо, подумал он, что следы этого Кирова — памятники, названия городов и прочее — смыли брандспойтом. Но, вздохнул, Пра бы со мной не согласилась.

«Он не знает, кто такой Иисус Христос, — ответил господин Герхард, — они верят во что-то другое».

«Более действенное?»

«Более конкретное и избирательно интерактивное, — туманно (а как иначе?) пояснил господин Герхард. — Их вера там, где был шаман с момента исчезновения с горы до появления на берегу».

Некоторое время шли молча, вслушиваясь в поскрипывание велосипеда.

«Перед отъездом я добавил пункт в завещание, — прервал паузу господин Герхард, — чтобы меня похоронили в Парагвае, в нашем пантеоне в Альта-Парана. Не было никакой уверенности, что вернусь обратно, да еще на своих ногах. Хотя, конечно, я не заслужил Альта-Парана. Я всего лишь рядовой, и к тому же был в плену».

«Что за пантеон?» — Перелесов знал, что в Южной Америке прячутся недобитые нацисты, но никогда не слышал про пантеон.

«Назовем это нашим зарубежным кладбищем ветеранов, — не стал вдаваться в объяснения господин Герхард. — Немецкий народ ограблен по части героев и воинской славы. Две мировые войны — мимо! Только я знаю по Сталинграду пятерых, кто достоин высших воинских почестей. Они держали подвал под развалинами два дня против русской штурмовой роты. И держали бы дальше, если бы ваши не подогнали с другого берега танки. Ладно. — Он махнул рукой, закрывая, как понял Перелесов, тему своего чудесного исцеления. Исцелившись, господин Герхард предсказуемо начал думать об исцелении Германии и о том, как несправедливо обошлись с героями вермахта под Сталинградом. — Поговорим о тебе».

Перелесов молчал. Он никогда ничего не просил у мужа матери. Привык, что тот, как Воланд в романе Булгакова, дает не спрашивая.

«Ты сам-то бываешь на кладбище?» — спросил господин Герхард.

«В Парагвае?»

«Там тебе делать нечего, — строго посмотрел на него немец. — На Кунцевском в Москве, где похоронена твоя… UrgroBmutter?»

В совершенстве освоивший русский язык в плену, муж матери не знал (или забыл) слово прабабушка. Он жил в послевоенной России вдов, сирот и быстро уходящих мужиков-победителей, откуда ему было знать это слово? Отдельные прабабушки появились в СССР лишь к началу восьмидесятых.

«Пра…» — растерянно пробормотал Перелесов.

Немец и Пра были двумя полюсами его жизни. Между ними пролегал материнский меридиан. Он точно не знал, сходились ли когда-нибудь полюса, виделись ли Пра и господин Герхард.

«Давно не был. Позор, — признал Перелесов. — То Сидней, то Буэнос-Айрес, загоняли по волонтерским командировкам».

«Скоро сможешь бывать чаще, — успокоил господин Герхард. — Будешь работать в России, в аппарате правительства».

«Бюджет? Инвестиции? Госимущество?»

«Пройдешь по кругу, — остановился немец. Все-таки устал, отметил Перелесов. Шаманы, конечно, творят чудеса, но теннис в девяносто — это слишком. — У них пока нет структуры, занимающейся приграничными территориями, но скоро появится. Ориентируйся на это».

Перелесов обрадовался работе в России. Туда отправляли лучших. Начальствующий народ из правительства, госкорпораций, международных финансовых учреждений жил там в огороженных, охраняемых резервациях, практически не соприкасаясь с другой жизнью. Российские министры не стеснялись открыто владеть тысячеметровыми квартирами и загородными дворцами. В Европе за это чиновников сажали в тюрьму, в России — вешали на грудь ордена. А еще Россия, как между делом сообщил «Вестник ЮНЕСКО», давно и с огромным отрывом держала первое место в мире по числу юмористов, хохмачей и эстрадников, отмеченных высшими государственными наградами. Перелесов пока не знал, как к этому относиться, но точно знал, что скучать в России не придется. Правда, иногда случались осечки. Русская девчонка с младшего курса поведала ему, что президент выгнал из администрации ее папу после того, как побывал у них в особняке на Воробьевых горах и папа показал ему семидесятипятиметровый четырехдорожечный бассейн. Обиделся, смеялась девчонка, что у него в Горках всего лишь пятидесятиметровый. Боже, кто нами правит! И где сейчас папа, поинтересовался Перелесов. На передержке в Совете Федерации, махнула рукой девчонка. Полечу на выходные домой, сообщила она, хочешь со мной — поплаваем в нашем бассейне.

Семьдесят пять метров, уязвленно подумал Перелесов, а у ветерана борьбы с большевизмом, героя вермахта, едва не сложившего голову в Сталинграде, — всего десять и открытый, надо каждый день чистить.

Всем хороша была Россия, только вот климат не нравился Перелесову. Особенно удручала зимняя, засыпанная солью, залитая ядовитыми химикатами Москва. Забитый, как ватой, снегом, нечищеный зимний Питер и то казался симпатичнее.

Хотя, если вспомнить про неотвратимое, уже сейчас влияющее на геополитические расклады, потепление, Россию ожидало большое будущее. На арктическом шельфе можно будет, как на берегу Аравийского моря, закачивать нефть прямо в танкеры, а в тундре выращивать виноград и апельсины.

Только вряд ли это уже будет Россия, без особой грусти констатировал Перелесов. В голове фотографически щелкнуло. Черно-белый кадр был четок: безлюдье по периметру границ плюс предоставление на максимально возможные сроки в аренду территорий — от границ и как можно дальше вглубь. Остальное — детали. Прикрыть больницы и школы, присушить местные бюджеты, вздуть налог за землю, тарифы на газ, электроэнергию и железнодорожные перевозки. Где будут упираться — придавить экологией, организовать заповедники, запустить зубров, пусть пасутся, как овцы в Англии в годы промышленной революции. Зубр прекрасен, а человек… зачем человек?

Боже, как все просто, вздохнул Перелесов, интересно, доживу я до превращения Москвы в Калифорнию? Вряд ли. Хотя… посмотрел на бодро переставляющего шишковатые ноги господина Герхарда, who knows.

«Что ты думаешь о предстоящем месте работы?»

Они уже приблизились к дому. Совмещавший функции водителя, садовника и охранника, Луис (господин Герхард не любил бросать деньги на ветер) придал живой изгороди идеальную форму. Издали казалось, что дом обставлен по периметру зелеными артхаусными фигурами. Перелесов видел такие, только красные, на центральной площади в Перми. Там на них еще сидели, свесив ноги, красные же человечки.

Луис почтительно приветствовал хозяина, приложив два пальца к шляпе. В другой руке он крепко сжимал секатор. «Жаль, — однажды заметил Луис, ласково глядя на секатор, — что у нас не было таких в Мозамбике». Дон Игнасио потом объяснил Перелесову, что Луис — человек военный, много лет служил в Африке. Перелесов поинтересовался у дона Игнасио, что он имел в виду, неужели тоже подстригал в Африке живые изгороди? «Он имел в виду, — сказал дон Игнасио, — что в прежние годы секаторы были без гидравлики, ими трудно было отхватывать у черных пальцы с одного щелчка, ребята не успевали отстирывать форму от кровищи».

В комнате, где на большой, разбитый на клетки, экран транслировались изображения с видеокамер и где иногда оставался на ночь Луис, на стене висел большой портрет Салазара. Иногда, видимо в дни былых праздников, под портретом устанавливалась ваза с цветами. Но с тех пор, как рядом со спорткомплексом Лоры появился мобильный с антеннами и мотоциклами delegacia de Policia, Луис стал уходить ночевать домой. Во всех окрестных домах установили прямую связь с участком.

«Что я думаю о русском правительстве? — уточнил Перелесов, вновь заметив на фонаре чайку. Он был готов поклясться, что это та самая, любопытная и насмешливая, встретившая его утром. Похоже, пернатая душа господина Гектора прикипела к фонарю, как кактус к земле. — А что, собственно, я должен думать о правительстве, уничтожившем вторую в мире экономику, сократившем на треть территорию страны, вогнавшем народ в нищету, сказочно обогатившем ничтожных ублюдков, которых потом назовут олигархами. А еще, — положил вишенку на торт, — завалившем орденами телевизионно-эстрадное гогочущее отребье».

Господин Герхард молчал.

«Так пишут в газетах», — нейтрально добавил Перелесов.

«В китайских?» — спросил немец.

«Почему… в китайских?»

«Слышал про китайский вариант глобализации?»

«Конечно, но он, насколько мне известно, запасной и не донца просчитанный».

«Как китайцы называют новейшие русские ракеты?» — строго, как экзаменатор, уставился на Перелесова господин Герхард.

«Используют иероглиф «гнилые огурцы».

«А отношения с Россией?»

«Полудохлый верблюд для нас пока важнее живых лошадей», — легко вспомнил много размышлявший над этой стратагемой Перелесов.

«Они не сомневаются, что Россия развалится», — задумчиво произнес господин Герхард.

«А разве есть кто-то, кто сомневается?» — удивился Перелесов.

«Лезут в Сибирь, называют ее «сокровищницей китайского народа», — неодобрительно покачал головой немец.

«Это неправильно». — Перелесов едва удержался, чтобы не рявкнуть: «Сибирь — сокровищница германской нации!»

«В их варианте глобализации верблюд должен сдохнуть, — потеплев лицом, продолжил господин Герхард, видимо, не испытывая сочувствия к двугорбому русскому кораблю пустыни, завершающему, по мнению китайских товарищей, жизненный путь на просторах Сибири, — но сдохнуть посреди отравленной, сожженной, пустой земли. Китайский вариант имеет шанс осуществиться только после ядерной войны, а еще лучше, — посмотрел на растворяющийся в утреннем небе месяц, — на Луне. Не зря они туда зачастили. Имей это в виду».

«Вы спросили меня, что я думаю о русском правительстве, — Перелесову надоел футурологический ликбез, захотелось конкретики. — Народ в России — ноль, полудохлый верблюд. Все решает власть, то есть правительство с поправкой на высочайшие, типа запуска гнилых огурцов с оповещением об этом человечества, капризы. Зачем, когда сто спутников видят каждую заклепку на огурце, отслеживают каждый метр его полета? То, чем русское правительство занимается все последние годы, можно охарактеризовать как растянутую во времени эвтаназию верблюда. Что от меня требуется? Ускорить, замедлить, остановить?»

«Эвтаназию остановить невозможно, — недовольно (как только могло такое прийти в голову?) посмотрел на Перелесова господин Герхард. — Точка невозврата пройдена. Не считай себя равным Господу Богу. Ты никто и звать тебя никак. Твоя задача — мягко корректировать процесс применительно к ситуации. Где-то ускорить, где-то притормозить, где-то спрятать его в другой проект, как маленькую серенькую и вонючую матрешку в большую расписную и пахнущую розами. Сидеть тихо, не конфликтовать, дружить с начальством. Идеальный путь вписаться в систему, забыл, как ты ее описывал в реферате…»

«Капфед! — не без гордости напомнил Перелесов. Он знал, что господину Герхарду, как его финансовому попечителю, отправляются какие-то отчеты, но не предполагал, что столь подробные. — Капиталистический феодализм».

«Остроумно, — согласился немец, — но феодализм предполагает передачу богатства и власти по наследству, а у твоих будущих коллег дети учатся, живут и работают в Европе и Штатах. Семьдесят пять процентов, если верить нашей статистике. А если взять внуков, то девяносто пять процентов! Что же это за наследственность?»

«Противоречия нет, — возразил Перелесов. — У капфеда две стадии: нынешняя, условно либерально-монетаристская, и следующая, уже не условно, а открыто террористическая, она же, почти по Ленину, высшая и последняя. Первая длится, пока функционирует схема наследственного трансграничного высасывания из страны сырьевых ресурсов и — из населения — налогов. Когда ресурсы иссякнут, насосавшиеся детишки и внучата отвалятся, растворятся в Западе, быстро потеряют свои богатства. У тридцатилетнего внеэкономического воровского капитализма нет шансов против бронированного шестисотлетнего западного, как у щуренка против крокодила. Вторая стадия капфеда — возвращение в Россию обнищавших правнуков, как злых волков в хлев к недогрызенной корове, если, конечно, примут те, кто остался править, а они примут в силу классовой солидарности и денег, которые тем придется заплатить за входной билет. А дальше — полнейший отказ, даже в плане управляющей демагогии, от любого социального патернализма, возвращение к крепостному праву, отмена всех личных свобод, прикрепление людей к земле и действующим производствам, концлагерный правеж за недоимки и нарушение драконовского порядка. Хотя, конечно, — развел руками Перелесов, — мой капфед — чистая импровизация в духе исторического материализма. Призрак бродит по России, но ему не суждено материализоваться, все будет, как в романсе Петра Лещенко, сметено могучим ураганом. Сладкие дни русского капфеда отмерены и сочтены».

«Красиво излагаешь, — усмехнулся господин Герхард. — Тебе бы лекции читать, да больно молод, — покачал головой. — Таких не любят».

Перелесов скромно потупился, мол, мне ли не знать.

«Но почему стадия — высшая и последняя? — с беспокойством взглянул на чайку немец. Похоже, он тоже не мог объяснить ее долгого присутствия на фонаре возле дома. — Высшая, понятно, для красоты и в память о Ленине, — а последняя?»

«Три причины, три составные (опять Ильич!) части, — ответил Перелесов. — Первая — потому что рано или поздно закончатся ресурсы. Вторая — потому что при крепостном террористическом правлении люди тоже быстро закончатся. Третья — потому что у капфеда элементарно не будет времени, чтобы осуществиться. Россия не одна на земном шаре. Ее разберут по частям до того, как капфедовские парни успеют выпотрошить».

«Ладно, — взявшись за ручку двери, господин Герхард стащил с головы бейсболку, неуверенно махнул ею в сторону фонаря. Чайка никак не отреагировала. Он вдруг споткнулся, а может, у него закружилась голова. Перелесов едва успел подхватить мужа матери на ступеньках. — Хватит фантазий. Китайцы правы, — продолжил он, переведя дух, уже со скрипучего кожаного дивана в холле. — Россия внутренне мертва, но тушу верблюда надо успеть поделить, пока мясо пригодно к употреблению, хотя, — поморщился, — китайцы не брезгуют и дохляком, такие у них пищевые традиции. — Ты угадал, в России вызревает наследственная вертикаль власти, но она на ходу разваливается из-за негодного генетического материала. Дети тупее и омерзительнее отцов, а внуки — чистые выродки. Кто наверху поумнее, те понимают. Поэтому наследственные волны будут время от времени гасить, выставлять волноломы. Ты подходишь. Папа — не олигарх, не министр, не друг президента, а пострадавший от коммунистов талантливый театральный режиссер. Мать в девяностые годы выбрала свободную обеспеченную жизнь на Западе, вытащила тебя из упавшей в кровавую грязь России. Ты знаешь языки, получил профильное образование в Европе, причем поступил сам, по честному конкурсу! Тих, скромен, неглуп, не замечен в воровстве. Мог сто раз сменить гражданство, но остался в российском. За тебя в каждую кампанию по чистке рядов, а они неизбежны, будут хвататься как за волшебную палочку. Ты свежее молодое лицо новой России! За уши потащат наверх! — Господин Герхард обессиленно откинулся на диванную подушку. — Какого черта… она там сидит?»

«Чайка?»

«Тоже заметил?» — с подозрением уставился в будущее молодое и свежее лицо России старый немец.

«Птица счастья завтрашнего дня», — всплыли в памяти Перелесова слова какой-то дремучей песни из давних, едва ли не детсадовских, времен.

«Увидимся за обедом, — легко поднялся с дивана господин Герхард, вновь обретя прыгучую легкость теннисного мячика. — Вопросы есть?»

«Только один, — тоже отклеился от дивана Перелесов. — Почему вы спросили меня про Пра…бабушку?»

«Сам не знаю», — ответил господин Герхард.

«Так не бывает», — возразил Перелесов.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

«Поговорим об этом после, — с отвращением отвернулся от притаившегося в углу холла инвалидного кресла господин Герхард. — Ты готов к работе, я бы даже сказал, избыточно готов. Сдавай экзамены, и в Москву! Тебе здесь нечего делать».

«Чаю хоть успею выпить?» — угрюмо поинтересовался Перелесов.

«Одну чашку», — не оборачиваясь, произнес господин Герхард.

Как Перелесов ни крутил в голове вопрос немца насчет Пра, ответ не выкручивался. Вернее, выкручивался, но какой-то слишком простой. Пра знала что-то такое, что интересовало фашиста. А тот в свою очередь забрасывал удочку, не посвятила ли она в это случайно (или преднамеренно) Перелесова. Выходило: иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Ладно, вздохнул Перелесов, мало ли что болтает старый маразматик?

Некоторое время он бесцельно слонялся по холлу, даже заглянул в охранную комнату с большим, разделенным на квадраты, экраном. Его вдруг заинтересовало: видят ли камеры фонарь и на месте ли чайка? Камеры все видели. Чайка улетела.

Один из квадратов на экране был слеп.

«Хозяин велел выключить камеру в спальне, — не оборачиваясь, объяснил, как оказалось, затылком контролирующий ситуацию Луис. — Я ее установил для медсестры, она здесь дежурила по ночам. Несколько дней назад он велел отключить».

«А сегодня медсестра будет дежурить?» — с надеждой спросил Перелесов.

«Нет, сеньор, — понимающе засмеялся Луис, — хозяин отпустил ее до конца недели. Меня тоже сегодня не будет. Но вы не волнуйтесь, туристов сейчас мало, перед уходом я переключу внешние камеры на delegacia de Policia».

«Вдруг ему станет ночью плохо?»

«Он надевает специальный браслет. Если что, хозяйка услышит сигнал. Она знает, что делать».

Когда Перелесов вошел в свою приемную, навстречу ему поднялся фельдъегерь в серо-зеленом мундире. По мере приближения всероссийского инаугурационного молебна по случаю вступления в должность президента России, число доставляемых секретных документов в министерство резко увеличилось. Сегодня, как определил Перелесов по строгому и неулыбчивому лицу служивого, а также подполковничьим звездам на погонах (обычно пакеты привозили лейтенанты), прибыл наисекретнейший в печатях, как в медалях, конверт, за который он должен расписаться лично. Менее секретные документы лейтенанты, не застав адресата на месте, оставляли в специальной комнате, куда Перелесов периодически приглашался для ознакомления с государственными тайнами.

Расписавшись в прошитой с болтающейся пломбой и жирно пропечатанными типографским шрифтом номерами страниц книге, Перелесов выпроводил важного фельдъегеря, вскрыл похрустывающий желтовато-коричневый конверт. По цвету он был точь-в-точь как бумага, в какую много лет назад в вонючем магазине «Мясо. Рыба» заворачивали секретную вырезку, получаемую матерью по талонам Пра. Кто смеет говорить, что во власти нет преемственности, подумал Перелесов, увидела бы меня сейчас Пра… Ей тоже в свое время доставляли подобные конверты.

В послании премьер-министр информировал Перелесова о назначении его, Перелесова, персонально ответственным за проведение инаугурационного мероприятия исключительной общественнополитической значимости. К письму прилагалась копия распоряжения.

Заперев, как требовала инструкция, секретное распоряжение в сейф, Перелесов велел Анне Петровне срочно соединить его с дрессировщиком медведей из смоленского (приграничной области!) цирка.

— Из-под земли!

— Из берлоги, — уточнила Анна Петровна.

Перелесов хотел спросить у нее, спят ли зимой

цирковые медведи, но она быстро вышла из кабинета.

Пару месяцев назад он опережающе посетил смоленский цирк, посмотрел, как бурая медведица по имени Пятка каталась по арене на самокате, а потом в белой кружевной юбке вместе с двумя другими медведями исполняла танец маленьких лебедей.

«Сможешь сделать, чтобы она опустилась на колени и перекрестилась?» — спросил Перелесов у дрессировщика — цыганистого малого с косо перечеркнутым шрамом щекой и непонятным именем Виорель.

«Легко, — ответил тот, — недельку попостится, и — в храм на исповедь к патриарху. Про меня пишут, что я истязаю медведей. Это ложь. Основа любой дрессуры — дозированное питание. Голод творит чудеса не потому, что усмиряет плоть, а потому, что лечит душу, просветляет и обостряет ум. Голод раздвигает мысленные горизонты любого живого существа. Мое дело — определить внутри горизонта нужную точку и привести в нее это существо, причем так, чтобы оно думало, что пришло туда само, что эта точка для него — цель жизни. Потом можно начинать работу».

«Ну да, — согласился Перелесов, — голод и боль. Как еще можно заставить полюбить Большого брата?»

«Метод запатентован, я сейчас работаю над диссертацией, скоро защита», — на всякий случай сообщил дрессировщик.

Из переданной чекистом Грибовым справки Перелесов знал, что приватизировавший цирк Виорель — первостатейный жулик, тянущий из государства дотации и гранты, но одновременно присваивающий немалые деньги через выведенную на аутсорсинг бухгалтерию. Грубо говоря, деньги за билеты шли ему, а государство кормило зверей, оплачивало аренду, коммунальные расходы и гастроли цирка.

Мало того, когда на освоенные цирком территории пытались зайти конкуренты, особенно зарубежные, парень поднимал в прессе волну про дискриминацию русского цирка, ругал иностранных клоунов, пропагандирующих сексуальную распущенность и неуважение к православию. В ответ получал обвинения от проплачиваемых конкурентами зоозащитников в зверском обращении с несчастными медведями. В европейских цирках, напоминали зоозащитники, номера с животными запрещены, хватит и нам их мучить! Гражданам России, впрочем, плевать было на медведей, как и на многое другое.

Но это были мелкие для ведомства Грибова семечки. Грибов сам как-то показывал Перелесову видео охоты на разбуженного медведя в костромских, кажется, угодьях. Мишка, шатаясь, выбрался из берлоги и, не обращая внимания на расположившихся неподалеку с карабинами Грибова и губернатора, зачем-то полез на тонкую сосну, откуда те и сняли его двумя выстрелами. Разве можно охотиться на спящих медведей, помнится, удивился Перелесов. Можно, махнул рукой Грибов, но скучно.

Куда более заслуживающим внимания ведомству Грибова показался интерес Виореля, точнее стоящих за ним уважаемых и хорошо известных премьер-министру людей с Кавказа, к земле под развалинами завода «Молот» на востоке Москвы. Там предполагалось возвести культурно-развлекательный центр «Цирконий». Русский цирк нового тысячелетия, как писали в купленной прессе. Возглавить его и собирался скромный смоленский дрессировщик, за один год превратившийся в Народного артиста России, орденоносца, защитника вековых традиций русского цирка, члена многочисленных советов по культуре и светило науки.

Перелесов не сомневался, что «Цирконий» в лучшем случае приютится где-нибудь в уголке, а остальная земля уйдет под строительство элитного или многоэтажного коммерческого (в зависимости от спроса) жилья. Не сомневался он и в том, что Виорель костьми ляжет, но выучит медведицу Пятку коленопреклоненно креститься. Единственно, не знал, когда в их деловое сотрудничество ударит «Молот» — до (как шантаж) или после (как награда) инаугурационных торжеств? А еще Перелесову было любопытно, какой бонус будет ему предложен за содействие? На этом этапе обычно к делу, потирая руки, подключался Грибов.

«Она должна выглядеть как дикая, — объяснил задание Виорелю Перелесов, — вышла из чащи на поляну, задрала башку в небо, увидела самолет, услышала колокольный звон, опустилась на колени и перекрестилась. И чтобы все под камеру, может быть, даже в прямом эфире».

«Не понял, откуда звон», — наморщил лоб Виорель.

«К самолету подвесят динамики, как… яйца». — Перелесов сам не очень понимал инновационную, как утверждал министр связи и массовых коммуникаций, технологию проникающего атмосфернопространственного звука.

«Нет проблем, — резко оживился Виорель. — А хочешь, — в волнении он перешел с Перелесовым на «ты», — подгоню кабана? Это же… полное единение народа, природы и животного мира! Есть у меня кабанчик, умнее человека, берегу для «Циркония», слышали про проект? Усадить его — точно усажу, но дотянется ли до рыла копытом? И башку может не задрать, у него шея не гнется. Вот только если резко похудеет… Или землю подкопать?»

«А сома у тебя нет, — спросил Перелесов, — чтобы высунулся из омута и… правым плавником?»

«Сома нет, — признался Виорель. — В «Цирконии» будет аквариум, может, тогда».

«Что со щекой? Медведь порвал?»

В предложении Виореля смутно мерцал смысл, но Перелесов пока его до конца не уловил, а потому тянул время. Чем-то все это напоминало свадьбу карликов в Ледяном дворце при императрице Анне Иоанновне. И ничего, устояла Россия, не просто устояла, а двинулась семимильными шагами в великое будущее. В принципе, я все понимаю, самокритично подумал Перелесов, но не до конца, какие-то тонкие нюансы мне не даются.

«Считается, что так, — перестал улыбаться Виорель. — Вам врать не буду, вы же не случайно ко мне приехали, посмотрели справочки. Одна сука на зоне пометила, но я, этого в справочках точно нет, его за это кончил!»

Какой милый дрессировщик, подумал Перелесов.

«Занимайся, — бросил на стол конверт. — Благотворительный взнос на развитие русского цирка третьего тысячелетия. Кабанчика… — задумался, — тренируй. Позже решим».

«Кабанчик — первый сорт, — привычно измерил не сказать, чтобы жадным, скорее, равнодушным (мелочь!) взглядом толщину конверта Виорель. — Секач! Морду в экран крупным планом — народ сам на жопу сядет, свят-свят-свят! А если перекрестится копытом — все, правь вечно, никто хлебало не разинет! Медведь и кабан — основные звери, тотем России. Закроем тему».

«Ты это… не сильно распространяйся», — Перелесову не понравилась политологическая проницательность Виореля. Не оскудела, мрачно подумал он, Россия быстрыми умами.

«Обижаешь, министр, — поправил гусеницей обвивший палец золотой перстень Виорель, — я маневр знаю, иначе давно бы порвали».

— Ваш дрессировщик сейчас на арене с медведями, — заглянула в кабинет Анна Петровна. — Из этой берлоги его не вытащить. Перезвонит, как только сможет. Представление закончится через двадцать пять минут.

Усевшись за письменный стол, Перелесов открыл папку с резюме и рекомендациями конкурсной комиссии по кандидатам на замещение вакантных государственных должностей в Министерстве развития и благоустройства приграничных территорий. Пролистывая страницы, автоматически поставил плюсы на резюме кандидатов с армянской, татарской и еврейской фамилиями. На менее значимые должности выбрал чеченца и дагестанца, потом, спохватившись, поменял дагестанца на русского.

Перелесов поймал себя на мысли, что давно и незаметно знает ответ на третий после «Что делать?» и «Кто виноват?» вечный русский вопрос: «В чем сила, брат?» Его, Перелесова, как, впрочем, и обобщенного (Большого?) брата, сила была в стопроцентной отъединенности от происходящего вокруг, ментальном космическом отрыве от того, что называлось Россией. В том, что он в доступном ему временном континууме творил реальность, презирая и ненавидя исходный материал. Он ощущал себя капсулой (пулей?), встреленной в тело России. Пуля пробивалась к некой (когда отчетливой, а когда ускользающей) цели через сочащееся мясо, волокна нервов, хрустящие позвонки, рыхлый, как болото, мозг. Но в последнее время он все чаще чувствовал не столько естественное сопротивление плоти (его не было), сколько не поддающуюся законам анатомии динамику внутри обреченного, фантомно распятого между болью и голодом тела. Перелесов не мог дать однозначного определения: предгибельная ли это (по Розанову) агония или нечто иное, чему не может быть линейного объяснения?

Он с ходу отверг тютчевское в Россию можно только верить.

Ни в какую особенную стать он не верил.

Какая еще стать?

Перелесову вспомнился давний (за много лет до Крыма) разговор с господином Герхардом.

«Когда закончатся нефть, газ и лес, они начнут торговать территориями, — едва слышно (это было незадолго до оздоравливающего визита в Парагвай к индейским шаманам) произнес господин Герхард, подкатив в инновационном инвалидном кресле к карте России, украшающей стену в его доме в Синтре. — У них не будет другого выхода, потому что они не смогут удерживать и защищать границы. Военная мощь и несменяемая власть воров — вещи несовместные. Верхний вор может захотеть иметь сильную армию, но боковые, нижние и прочие воры не дадут это сделать — продадут, растащат, заболтают, не выполнят. На переходном к продаже территорий этапе их следует поддерживать, давать после каждой уступки послабление, следить за ценами на нефть и алюминий, пускать с деньгами в Европу. Это единственный шанс, — мазнул по карте, как плетью, пляшущей паркинсоновой рукой немец, — решить вопрос с Россией миром. Территории в обмен на продление царской жизни верхушки. Пусть успокаивают себя мыслью, что сдают не кому-то, а себе в новом мире, куда они так стремятся и куда, как им кажется, их пустят. Идеально — растянуть процесс на пару поколений, — начал путать русские и немецкие слова господин Герхард. Ему было трудно долго говорить и ровно, без кашля, дышать. — Но, боюсь, случится блицкриг. Слишком мало времени. Меня списали, мое слово ничего не значит…» — Голова упала на грудь, немец то ли заснул, то ли потерял сознание.

Все, казалось, шло по сценарию старого фашиста. На приграничных территориях незаметно велась предпродажная подготовка. Россия, как глупая щука живца, заглотила Крым, напоровшись на разрывающий брюхо санкционный тройник. Некогда родственная Украина тряслась от ненависти, ждала подходящего момента, чтобы выгрызть Крым, а если не получится — погибнуть вместе с Россией. Оставалось только крутить катушку спиннинга. Но пока рыбак играл, мотал щуку, посмеиваясь над ее (уже подводными) гнилыми огурцами, будто бы готовыми взорваться в океанской глубине, обрушить цунами на Лондон и Майами — излюбленные места щучьего нерестилища, где в тепле и неге резвились щурята.

Перелесову, хотя эта информация отсутствовала в доставляемых грозными фельдъегерями пакетах, было в общих чертах известно, с чего начнется, в какой очередности пойдет, как будут торговаться и что просить взамен.

Это было и — одновременно — не было.

Чекист Грибов называл неопределенность воздухом предательства. «Какая-то невидимая сволочь, — однажды вырвалось у него, — заносит во все кабинеты и коридоры газовые баллоны, портит атмосферу. Как поменять воздух, если все им дышат?»

«А народ? — помнится, решил позлить друга Перелесов. — Чем дышит?»

«Чем надо, — хмуро посмотрел на него Грибов, — пока держим за глотку. Но рука…» — не договорил, удивленно уставился на свою холеную, под мужским маникюром руку с перламутровыми ногтями и миллионными часами на запястье.

«Слабеет?»

«Теряет хватку, ориентацию».

«Сексуальную?»

«Да пошел ты!» — Грибов неожиданно ловко, учитывая его комплекцию, стиснул согнутой в локте рукой шею Перелесова. У того потемнело в глазах. Толстый-толстый, перевел дух, когда чекист отпустил, а хватку не потерял.

«Зря обижаешься. — Перелесов извлек из шкафа бутылку коллекционного двадцатипятилетней выдержки виски, два отшлифованных благоволившей ему уборщицей до алмазного блеска стакана. — Обычное дело в сексе, особенно между властью и народом. Когда один партнер сильно, но не до смерти придушивает другого, у обоих оргазм многократно усиливается, можно сказать, наполняется жертвенным кокетством. Но важно не переусердствовать».

«А то что?»

«Обвал системы, хаос, схождение в точку zero, с которой, собственно, только и начинается истинное, то есть непредсказуемое и асимметричное развитие России. Через Смутное время вышли на Империю, добрались до Аляски и Калифорнии. Через семнадцатый год — на СССР, сломали Германию, контролировали полмира. Душить, конечно, надо, но не до конца, так, чтобы не умирали, но и не жили в полную силу. Лучше пусть спят у телевизора, как эта… царевна в хрустальном гробу. Пока она спит — мы живем».

«Ишь, как заговорил, — сильно отпил из стакана Грибов, приблизив к Перелесову похожее на подтаявшую снежную гору лицо. С горы на широких красных санках съезжал нос. — У нас тоже один такой появился, учился, как и ты, в Европе, прислали из администрации. Стратег!»

Перелесов сразу понял, о чем пойдет речь, но ни малейшего интереса к продолжению разговора не проявил. Странно, подумал он, Грибов скрытно (добровольно) любит Запад и служебно (вынужденно) Россию. Я не люблю Запад и еще сильнее не люблю Россию. Я свободен в своей нелюбви, потому что ничего не жду ни от Запада, ни от России. Он ущербен и ограничен в своей любви, потому что она изначально и исторически безответна. Значит, я сильнее, неуязвимее его. Меня ни на какую наживку не взять, потому что я сам не знаю, что делаю — торможу или ускоряю движение к точке zero. Скорее, одновременно торможу и ускоряю. Им не понять этого вечного, определяющего судьбы мира, невидимого движения. Оно сродни неуловимому перемещению в пространстве богомола вопреки всем существующим физическим законам. Маршрут богомола непостижим, как прыжок индейского шамана с вершины горы в реку. Как исцеление немца, или… Стоп! — приказал сам себе Перелесов.

Грибовцы, он снова наполнил стаканы, не есть кощеева игла, которую надо сломать, чтобы решить вопрос с Россией. Они даже не скорлупа яйца, где таится игла. Они хотят власти, покоя и денег. Разрушающие Россию защитники, потому что только в перманентном разрушении и расхищении того, что они защищают, возможна их сладкая — тысячу раз прав господин Герхард! — жизнь. Но разрушение, как бы они его ни маскировали, рано или поздно дойдет до точки zero. И то, что многие посчитают безжизненными отвратительными развалинами, кому-то покажется превосходным строительным материалом.

Ленин строил новую Россию из нищеты, звериной злобы, ненависти и подлости. И ведь крепкий оказался материал — на семьдесят с лишним лет!

В сущности, грибовцы — смешной, мелкий, доморощенный извод больших стариков-пилигримов. Настоящим пилигримам они не нужны! Те, как Василич на слепой турбазе, зрят в корень — кто придет на развалины мира и что будет строить?

Единственный и последний для вас, дружески улыбнулся Грибову Перелесов, вариант — оградить, что удастся, колючей проволокой, отменить паспорта, ввести правеж, приколотить народ к земле вокруг своих усадеб. Вот оно, воплощение русской мечты, птицы-тройки! Дальше крепостного права не летит. Только поздно, снова вспомнил мудрого немца. Хотя… Вдруг на них обкатывают технологию глобального возвращения в темные века? У ребят есть шанс! Им молиться на присланного пилигримами — кем же еще? — стратега, а не нос воротить.

«Проводишь?» — поставил на стол пустой стакан Грибов.

Спустились на лифте на огороженную, с постом ФСО, стоянку, где Грибова ожидал ощетинившийся антеннами с прилипшим к крыше осьминожьим пузырем-мигалкой новейший лимузин отечественной сборки. Седьмой, считая от Самого, со значением заметил Грибов, когда месяц назад впервые приехал на нем в перелесовское министерство.

Вышли за ограду в Воскресенский, всегда тихий из-за дорожных ограничений, переулок. Грибов долго, светлея и расплываясь лицом, смотрел на золотые купола собора. Тут как раз сквозь серую рвань зимних облаков пробился солнечный луч, а на колокольне мягко заблаговестили колокола. Небесный рай большим божественным голубем пролетел, воркуя, над головами министра и генерала. Воистину, Божье попущение не знало границ, как, собственно, и (с некоторых пор) Россия.

«В общем, так, — окаменев лицом (нос уже не съезжал с него на красных санках, а, поигрывая ноздрями, хищно пружинил на ветру, как аэродромный колпак), директивно-оперативно заговорил Грибов, — этот деятель, посмотришь по нему материал, вдруг пересекался, когда учился или позже, подал на верх записку. Мол, осталось нам, грешным, всего ничего, подобралась к нам трехголовая гидра, Змей-Горыныч, твою мать! Первая башка отжимает алюминий, энергетику, лес, нефть с газом. Все скоро будет не наше, хотя и сейчас… — огорченно махнул рукой. — Вторая — вынуждает сдавать территории, дышит нам в харю ядерным смрадом. Предлагает сдавать по-тихому в аренду под совместное развитие на сорок девять лет, чтобы народ не возбухал. Тогда не будет ядерной войны, кто станет гробить свою по факту территорию? Третья — советует системно гасить народ случайными, выборочными, децентрализованными и нелогичными репрессиями. Кого по закону через суд с адвокатом, кого — битой у подъезда, кого — травануть, чтобы кожа, как со змеи, сползла клочьями, кому — пакет с героином в багажник или в письменный стол. Все сверху донизу прогнило, кого ни прижми — будет в масть. Сегодня олигарх, завтра депутат, послезавтра режиссер или там директор школы, журналистишка, блогер какой-нибудь. Кого попроще — из мелкого бизнеса, торговли, института там, или Высшей школы экономики — тоже не забывать. И чтобы в полном отрыве от того, что реально думает, как живет, что делает человечек. Плевать, что он думает, потому что все они плохо думают! Нет наказания без преступления, не помнишь кто, святой Августин, кажется, так сказал? — строго глядя на Перелесова, возвысил голос Грибов, должно быть, вспомнив про какое-нибудь новейшее (гиперзвуковое?) подслушивающее устройство. — Как там у Ильича? От пассивного созерцания через критическое осмысление к революционной практике! Пусть лучше думают о том, как на нары не залечь и чтобы башку не проломили, а не революционно практикуются! Всегда найдется за что, да хотя бы за… несанкционированное проникновение в интернет! Есть и на этот счет идеи. Тогда, считает этот парнишка, продержимся какое-то время».

«Сколько времени дает?»

«Мало, — упавшим голосом произнес Грибов, как если бы пришел в банк и узнал, что деньги с его счета кто-то снял, — на детей не хватит».

«Может, и хватит, — предположил Перелесов, — в плане критического осмысления действительности русский народ — тормоз, терпила».

«Ага, тормоз, — не согласился Грибов, — послушал бы выборки по мобильной связи, что несут».

«Критическое мышление предполагает определенную реакцию, так сказать, ответ действием, — пояснил Перелесов. — Увидел, допустим, что лобовое на машине треснуло или там унитаз в туалете, раз, и заменил! Нет, — вздохнул, — будет тупо ездить, пока стекло не вывалится, а унитаз под задницей не развалится».

«Или на хрен поменяет машину, купит новую квартиру, чтобы не возиться», — добавил Грибов.

«На власть не распространяется, — успокоил друга Перелесов. — Если не меняет машину и унитаз на новые, которые теоретически должны быть лучше, как поднимется на власть, если точно знает, что новая будет хуже? Это он железно усвоил».

«Потому и добрались до Калифорнии, что у себя не смогли ничего критически осмыслить. Плакали, когда царь отменил крепостное право, лизали сапоги Сталину, — задумчиво и как-то неожиданно радикально-либерально продолжил Грибов. — Бесконечно куда-то валить легче, чем один раз напрячься да навести порядок. Столыпин понимал, потому и гнал народ в Сибирь, на Дальний Восток, чтобы не кисли в общине. И сейчас валят, — добавил мрачно. — Только не в Сибирь и не на Дальний Восток за гектаром, а в Европу. А кто и подальше — в Новую Зеландию».

«Куда конь с копытом, — усмехнулся Перелесов, недавно отправивший по квоте министерства дочку Грибова, как победительницу Всероссийского географического конкурса старшеклассников, в Эдинбургский университет, — туда и рак с клешней».

«Русский народ, он такой… — не стал спорить Грибов, ласково поглядывая на свой служебный лимузин, где за (бронированными?) стеклами в кожаном салоне был полный порядок. — Парнишка в общем-то по делу разложил, — повернулся к лимузину спиной (чтобы водитель по губам не прочитал?), — кроме двух моментов: ядерной войны и этих, как их… децентрализованных репрессий».

Колокола смолкли. Грибов внимательно посмотрел в небо, а потом размашисто, спугнув прыгавших у лужи воробьев, перекрестился.

«Ты меня знаешь… Не могу молчать!»

«Не верю! — выдержал паузу Перелесов. — Неужели… ходил?»

«Ходил, — подтвердил Грибов. — А куда деваться? Земля под ногами горит».

«Хорошо принял?»

«Плохо».

«В бассейне?» — Перелесов был наслышан о водяных аудиенциях, когда Сам, натянув на уши шапочку, плавал (иногда с ластами) в бассейне, а собеседник, излагая дело, поспешал в бахилах вдоль бортика.

«Если бы, — широко, с потягом зевнул Грибов, — на поле для конных прогулок. Разрешил взяться за стремя, и… поскакали».

«Поскакали?»

«Сначала шагом, — каким-то мертвым (так, наверное, говорили на расстрельных процессах тридцатых годов арестованные сталинские соратники) голосом продолжил Грибов. — Слушал молча. Потом стал наддавать, сапожком придавил мою руку к стремени, чтобы, значит, мои двести килограммов тряслись по полю, да еще на глазах у охраны…»

Лицо Грибова оставалось совершенно спокойным. Перелесов понял, что он давно все критически осмыслил. Понимать дальше было страшновато, потому что (Перелесов точно знал) Грибов доносил до Самого не свою, а общую точку зрения серьезных людей. Теперь уже земля горела под ногами Перелесова. Он мог прервать Грибова, развернуться и уйти, тот бы отпустил. Тонкий и постоянный, как называл его мало цитируемый в современной России философ девятнадцатого века Константин Леонтьев, страх чиновника за свою шкуру был сродни воздуху предательства, поступающему, по мнению Грибова, из неведомых баллонов в кабинеты и коридоры власти. Это был уважаемый и признаваемый в их среде страх. Но поздно было уходить после того, как друг открыл Перелесову невыносимую для мужика, хоть и в генеральском звании, тайну — унижения.

«Что ты ему сказал?» — обреченно спросил Перелесов. Он как будто на ходу запрыгнул в трамвай, не имея понятия, куда тот едет и какой взимается штраф за безбилетный проезд. А еще он вспомнил рассказ Пра, как она, служа в комиссии по реабилитации, восстанавливала после Двадцатого съезда в партии зоотехника, отсидевшего десять лет за троцкизм. Его отправили из колхоза в район на партийную конференцию. Вечером мужик крепко выпил с работниками мясокомбината, утром едва дополз до Дома культуры или где там проходила конференция, и всю ее благополучно проспал в последнем ряду. А через семь лет его арестовали, оказывается, на конференции какая-то сволочь зачитала воззвание Троцкого. Мне уже не заснуть, подумал Перелесов, и семь лет никто ждать не будет.

«Бог дал нам ядерное оружие, чтобы сохранить Россию, — уверенно, как с бумажки, зачитал Грибов первый тезис. — Мы не смогли им правильно распорядиться, когда потеряли СССР. Совершить эту ошибку во второй раз — преступление».

«Как это — правильно распорядиться?» — заинтересовался Перелесов.

«Довести до сведения руководителей республик, что против того, кто дернется в сторону независимости и выхода из СССР, будет применено ядерное оружие, — отчеканил Грибов и продолжил: — Ядерная война — туз, прожигающий стол. Кто к нам сунется — на тот свет вместе с нами! Других козырей у России нет. Какие Курилы, какая аренда? Они хотят обрезать нас со всех концов, загнать в угол, чтобы все ракеты, как сельди в бочке, где-нибудь под Костромой или Вологдой, где одни русские, и кончить точечным ударом в эту точку-бочку. Выбор: терпеть, ужиматься, пока будут резать, прессовать в бочке, или ударить самим, пока можем. Любой их глобальный — католический, мультикультурный, еврейский, китайский, англосаксонский, германский, — внимательно посмотрел на Перелесова, едва заметно дернув губой, Грибов, — проект — в пепел! И не хрен тратиться на ПВО! Просто возьмем и взорвем, что есть, сами у себя вдоль границ. Никому мало не покажется, ни одна гадина не убережется. Как можно проиграть с такой картой?»

«Здесь он и поскакал?» — предположил Перелесов.

«Выборочные, децентрализованные репрессии не нужны, — не отреагировал на вопрос Грибов. — Воздух предательства автоматически превращается в воздух наказания, как при Сталине. Это не крепостной, хотя, в душе он навсегда крепостной, русский народ переходит от критического осмысления к революционной практике, а ответственная часть власти пинками выгоняет его из пассивного созерцания, вкалывает адреналин, тащит на ратный и трудовой подвиг. Организм государства нуждается в тотальной и жестокой чистке. Страх смерти — основа и начало дисциплины. Способ один — самим заняться революционной практикой, выжечь гниль. Сначала в себе и вокруг, — вздохнул Грибов и как-то отстраненно добавил: — Это больно. Но необходимо».

«Через потоки крови и немыслимые ужасы анархии, — снова процитировал Перелесов забытого Константина Леонтьева, необъяснимым образом осмыслившего в позапрошлом веке волнующий экономического чекиста Грибова вопрос. — Мировое сообщество, — продолжил уже от себя, — стопроцентно кончит вас (он еще не был готов произнести нас), едва начнутся эти немыслимые ужасы».

«Увидим, — деловито ответил Грибов, — извини, мне пора», — повернулся к лимузину.

«А если…» — Голос Перелесова как будто провалился в воздушную (предательскую?) яму.

«Окна Овертона не просто захлопнулись, — обернулся Грибов, — а защемили яйца. Уже не вылезти. У него нет времени и выбора».

«А у вас?»

«Тебе ли не знать, — усмехнулся Грибов, — как это делается? Можно через революцию — пролетарскую, буржуазную, цветную, черно-белую, негативную, позитивную, какую угодно. Мне нравится позитивная, чистенькое, шустрое такое словечко, как змейка, подползла, ужалила и ищи-свищи. Или — ракетноалтарное единство народа, власти и Церкви. Только… много канители. В сущности, ведь ни алтарей, ни ракет. Власть в золоте, Церковь в расколе, народ в нищете на макарошках. Одной пропагандой единство не слепить, хотя есть затейники, поют на дубу, как птицы Сирины, про фаворский свет, светоносный код, симфонию духа, красно-белую империю…

Еще можно поиграть в мобилизацию, в великую столыпинскую Россию с могучей армией, не тонущим флотом, военными базами на Луне, «Газпромом», мостом от Москвы до Владивостока, «Силой Сибири», северными и южными потоками. Но тогда надо закрывать границы, чтобы не сравнивали, а это, сам знаешь, хлопотно. Ну, а на крайний случай — биоробот, хоть сейчас выпускай к народу. Кстати, американцы делали, странно, да? Делали-то Ельцина, но ничего, потом довели — фигурку уменьшили, приплюснули головку, походочку отрегулировали, словечек разных, типа мочить, тырить, борзота, чтобы, значит, ближе к народу, добавили. Будет править сколько надо, хоть сто лет, да только… — тяжело вздохнул Грибов, — где их взять, эти сто лет… одиночества? Самого-то, собственно, давно нет. Точнее, не важно, есть он или нет. Он — деталь механизма, который пошел вразнос. Нужен ремонт. Механик посмотрит, — подмигнул Грибов, — и скажет, что заменить. Может, вообще, мотор накрылся».

«Понимаю, глупый вопрос, — прикрыл шарфом рот Перелесов. — Армия?»

«Не смеши», — ответил, усаживаясь в машину, Грибов.

Рявкнув сиреной, чудо отечественного автопрома вылетело, разбрызгивая лужи, в испуганно притихший Воскресенский переулок.

Поднимаясь в лифте на министерский этаж, Перелесов почти физически (как Грибов, когда рассматривал свою теряющую ориентацию и хватку руку), то есть на языке не разума, но тела ощутил, что, невзирая на отъединенность, тщательно оберегаемую ментальную независимость от окружающей действительности, он втягивается в гибельную виртуальную воронку.

Гравитация воронки была сильнее его нелюбви к России, сильнее любых его умственных построений. Он крутился внутри воронки, как оброненное птичкой пуховое перышко. У воронки был собственный светоносный код. Он перехватывал код Перелесова, переводил его в ничтожно малую, не способную ни на что повлиять погрешность, мгновенно гаснущую на ветру искру, из которой не могло возгореться пламя.

Воронка творила реальность, управляла собой, не следуя ни умеренно-щадящему (господина Герхарда), ни последовательно-беспощадному (отцов-пилигримов), ни агонийно-истерическому, слепленному из сна разума (народа) и воздуха предательства (власть имущих) сценарию экономического чекиста Грибова.

Открывшаяся, как внезапная бездонная пропасть посреди ровной дороги, реальность ужаснула Перелесова космическим отрывом от первичной природы человека, то есть от того, от чего никакая земная реальность в принципе не могла оторваться, как, к примеру, сам человек — от сердечного стука, насморка или бегущих по мозговым извилинам сигналов.

Почему он, будучи российским министром, выбрал на ответственные должности армянина, татарина и еврея? У татарина — его он поставил на самую высокую — к тому же имелась снятая судимость по статье мошенничество в составе организованной преступной группы. Но именно она, если татарин не позаботился вычистить ее из резюме, была кнопкой вызова социального лифта в современной России. Парень не просто сделал деньги, но еще и снял судимость, с ним можно работать, такая (на подсознательном уровне) мысль должна была посетить (и по умолчанию посетила!) работодателя.

Почему карьера Перелесова — не просто же так привез фельдъегерь пакет? — оказалась в карикатурной зависимости от того, опустится ли на задницу и перекрестится медведица Пятка? А кабан… Перелесов уже гадко предчувствовал, что без кабана никак, кабан обязательно хрюкнет, еще как хрюкнет. Интересно, подумал он, есть у него кличка? Хрящ! Или… Пятак? Пятка и Пятак!

Еще мгновение назад пугающий грибовский план вдруг показался Перелесову не просто глупым и невозможным, а… давно и незаметно осуществившимся. Виртуальная реальность легко и без видимых последствий всосала его в себя, как двухсоткилограммовый Грибов очередную рюмку водки на банкете. С таким же равнодушным превосходством она принимала в себя любые другие, в том числе разнонаправленные, планы, допустим, сделать Россию великой, и — стереть ее с карты мира; вернуть русскому народу духовное первородство, и — разогнать к чертям собачьим Фонд славянской письменности и культуры.

Изготовленный, если верить Грибову, американцами биоробот перемещался внутри виртуальной реальности по планам, как по проложенным сквозь топь дощечкам. Он был временным символом, но не стержнем этой реальности. Было в ней место и для Пятки с… Хрящом. Или Пятаком? И — для Перелесова, как бы он ни старался себя отделить, вырваться из ее засасывающей гравитации. Это был какой-то новый — насильственный — вид патриотизма. Иногда Перелесова оторопь брала от того, с каким пафосом, искренностью, горючей и одновременно счастливой слезой произносили люди его круга здравицы и тосты за любимую, которую они сводили на нет, Россию, причем не только на государственных приемах, но и на дружеских пьянках, где не было смысла лицемерить.

Новым русским патриотом был Грибов. Новыми русскими патриотами были: молодые министры, банкиры, олигархи, так называемые силовики, топ-менеджеры корпораций, обслуживающая власть телевизионная челядь, бесчисленные управленцы от Курил до Калининграда, включая славных ребят из Себежа.

Новизна патриотизма заключалась в их готовности не жертвовать собственной жизнью ради России, а жертвовать Россией ради собственной жизни.

Это были люди-цифры. Не случайно они так любили говорить о цифровой экономике и цифровом обществе. Знаменателем всех цифр была виртуальная реальность. Числители были на первый взгляд разные, но взаимозаменяемые. Биоробот легко пересаживал доверенных людей с судостроения на геологию, с космоса на мясное животноводство, а оттуда на спорт и туризм.

Перелесов подумал, что он тоже новопатриотическая цифра, только с перегруженным и усложненным господином Герхардом, пилигримами, колледжем, матерью и Авдотьевым… (стоп!) числителем. Он отличался от прочих цифр тем, что самообучался, по ходу дела менял программу, в то время как те шли точно по числовому лучу, или светоносному коду: власть — деньги — прощай, Россия! В последние годы, правда, пунктирно высветился еще один, пока не луч, но набирающий силу пульсирующий пучок: власть-деньги-Россия-крепостной правеж-концлагерь.

По кремлевским кабинетам давно гулял (пока в виде развлекательного чтива) проект Россия — городская крепость. Речь в нем шла не о защищающих города системах противоракетной обороны, а… о закрепощении по месту регистрации городских жителей. В сельской местности по причине безлюдья и перевода пахотных земель в собственность иностранных агрохолдингов было не разгуляться.

Новому дворянству предлагалось передавать в крепость (наследственное владение) многоэтажные и прочие жилые дома вместе с зарегистрированными в квартирах людьми. Особо отличившимся на государевой службе дворянам — улицы, кварталы и целые города. Гражданам, точнее городским крепостным, вменялась дополнительная (к налогам и услугам ЖКХ) финансовая повинность — откуп в пользу владетельных хозяев домов и улиц. Тем же, кто не имел возможности выплачивать назначенный барином откуп, устанавливалась градчина — часы и дни, которые неплательщик должен был отработать на принадлежащих барину предприятиях. Авторы проекта не рекомендовали тратить время на подготовительные мероприятия, а ввести городскую крепость президентским указом прямого действия. Они гарантировали семидесятипроцентное, не меньше, одобрение народом такого указа. С утверждением городской крепости, по их мнению, в России должен был восторжествовать истинный, а не смехотворный (по Фукуяме) конец истории, поскольку реализованный в жизни социально-общественный идеал вносит в душу народа успокоение на долгие-долгие века.

Я пастух, нет, подпасок, помогающий пастуху вести куда надо цифровое стадо, с грустью подумал Перелесов. Вот только что присоединил к нему избавившегося от судимости за мошенничество татарина, армянина, еврея и — для статистики — русского. Нет, врешь, устыдившись, возразил коллективному новопатриоту, я не такой, как ты, я не ворую, не ратую за городскую крепость!

А что толку, Перелесов вспомнил непроезжие дороги, исчезающие в бурьяне избы Псковщины, оставленные китайцами черные пни, закопченные шесты с неизвестно чьими черепами на месте дальневосточной лиственничной тайги, что толку…

Но была, была у Перелесова в запасе тайная, о которой не ведали программисты, цифра: отец и сын Авдотьевы, и… стоп! Он не был готов ввести ее в свой числитель, потому что не понимал ее природы. Она была вне виртуальной (с биороботом) реальности, летала высоко над ней как та самая, обронившая перо птичка.

Что она может, размышлял Перелесов, в чем ее сила? В отсутствующей единице измерения? Не в наползающих же на рубашку жуках или призрачных динозаврах ее измерять? Чем сиреневый манекен лучше биоробота? Та реальность везде, а где эта? В его приемной? Или она воткнулась, как авдотьевский барак за МКАДом синей спицей в небо, уползла в космос межпланетным жуком? Не было у Перелесова допуска к тайной цифре. Он ходил вокруг нее, как жадный банкир вокруг неочевидного, но, возможно, перспективного актива. Тупо стоял на пороге и не знал, возьмут ли в дело, а главное, хочет ли сам, чтобы взяли?

Я влип, Перелесов вспомнил баню на слепой турбазе в Псковской области, Анну Петровну в выданном Василичем огромного размера ватнике с напоминающими пожарные шланги рукавами. Она (почти как Сольвейг к Пер Гюнту, только не на лыжах) пришла, подсвечивая путь фонариком, по ночной заиндевевшей траве сообщить, что с ним срочно хочет переговорить заместитель главы администрации президента.

Окончив разговор (заместитель интересовался, все ли средства, выделенные министерству по программе переселения жителей Курильских островов на материк израсходованы), замотанный до пояса в простыню, распаренный Перелесов вернул Анне Петровне телефон. Его рука, как в трубу, вошла в рукав ватника, нащупала там руку Анны Петровны. Телефон потерялся в глубинах ватника, как подводная лодка. Перелесов чудом удержался, чтобы не стиснуть пойманную руку, прижать Анну Петровну к своей облепленной дубовыми листьями груди. Но нет, только коснулся, скользнул горячими пальцами по ее прохладной ладони, медленно, с сожалением, как красивую бабочку, отпустил. Пожарный рукав ватника показался ему бесконечным, как… Северный поток, или Крымский мост. Нет, этот огонь никакой мост не выдержит, никакой поток не погасит, успел подумать Перелесов, не вполне понимая, почему дрожит, как озабоченный подросток, нервно топчется в предбаннике рядом с собственной секретаршей?

Он услышал, как выпал из рукава телефон. Затем рука Анны Петровны догнала его руку, их пальцы сплелись. Перелесов осторожно расстегнул на ней ватник, взял с полки чистую сложенную простыню, протянул Анне Петровне. Молча вернулся в баню, присел на полок. Было трудно дышать. Сердце колотилось так, что ожили, зашелестели прилипшие к груди дубовые листья. Вот так и помру…Что напишут в газетах? Сколько ей лет, попытался вспомнить Перелесов. Плохо, очень плохо напишут. За дверью было тихо. Ушла, вздохнул, потянулся к ковшу, чтобы плеснуть на раскаленные камни. В этот момент дверь открылась, выпустив из бани облако пара и впустив обмотанную простыней Анну Петровну.

Он не помнил, о чем они говорили, но помнил, как с них постепенно сходили простыни, как он охаживал ее веником, а потом она его. В скупом банном освещении ему открылось, что тело Анны Петровны моложе ее возраста, да, пожалуй, что и его накаченного в фитнесе, периодически освежаемого мальдивским солнцем и солеными морями тела. Но и тогда Перелесов тормозил, запоздало обматывал чресла простыней, даже один раз выскочил из бани, бросился с понтона в ледяное черное озеро, чтобы унять страсть. Потом, согревшись на полке, исхлестав себя до изнеможения веником, упал в предбаннике на знаменитый топчан, где когда-то лежала (и если бы только одна она!) Дениз. Ему вдруг показалось, что на крыльце скулит и царапает дверь лапой Верден. Он проверил. Вердена не было. А когда вернулся в предбанник, обнаружил, что там остался единственный источник света — большая желтая луна в окне, как в раме. Она висела между двух сосен, как между огромных оленьих рогов. У нее есть муж? Где она живет? Почему я до сих пор не выяснил? Перелесов прилег на топчан, закрыл глаза, зная, что прямо сейчас к нему под простыню неслышно скользнет, прижмется чистым телом, а потом разлучит колени Анна Петровна. Они не сказали друг другу ни слова, только когда покидали баню, Анна Петровна, набросив на плечи ватник, заметила: «Он тоже любил тебя».

Самое удивительное, что Перелесов не спросил: «Кто?»

Он знал.

Собираясь в дорогу из Синтры, где играл в теннис вчерашний покойник господин Герхард, получивший назначение в Россию выпускник Кельнского колледжа Всех Душ Перелесов, помнится, задумался о тайных (крысиных?) ходах между жизнью и смертью.

До тех пор, пока он не увидел машущего на корте ракеткой старого фашиста, Перелесов был уверен, что не поддающаяся человеческой логике возня пилигримов — инвалидов-колясочников с пересаженными сердцами и почками — в конечном счете упирается в единственную и непреодолимую стену — смерть. Человеческая жизнь была мгновенным случайным выплеском из вселенной смерти. Невесть что возомнившие о себе пилигримы пытались что-то конструировать из летящих капель, дергались внутри стремительно высыхающего выплеска. Между тем достаточно было просто написать на бумаге — 2150, чтобы осознать: никого из существующих здесь и сейчас людей, включая в первую голову обезумевших пилигримов, в это время не будет.

У них не было никакого плана переустройства мира. Они просто тянули его в могилу вместе с собой!

Если они были людьми Запада, как считали в России, то почему с не меньшей страстью, чем Россию, уничтожали Запад — наводняли пришлыми народами, рассаживали в правительства и на выборные муниципальные должности геев, лесбиянок, индусов, арабов (в глухой ледяной исландской деревне у подножья вулкана с непроизносимым названием Перелесова важно встретил бургомистр-полинезиец), мешали европейцам заводить и воспитывать детей?

Перелесову были известны молодые пары, свирепым медицинским способом лишившие себя этой возможности по причине большого числа голодных и несчастных детишек в Нигере, Мьянме и других местах. Зачем нам заводить своих, объясняли они понимающе кивавшему Перелесову, лучше мы обеспечим нормальную жизнь в Швеции трем (они выбрали их по картотеке Всемирной организации здравоохранения) сомалийским близнецам-гидроцефалам. Перелесову стоило немалых трудов умильно улыбнуться, глядя на фото трех будущих, похожих на инопланетян, шведов. Голые, с дынными (овальными!) животами и дынными (овальными!) головами, они сидели, скрестив ноги, на песке, отмахиваясь от мух. Пара была из Гетеборга, куда он приехал на практику — изучать взаимоотношения местных и новых мусульманских общин. А если будет трудно, продолжили молодые шведы, примем в семью третьего родителя. Кажется, они имели в виду одинокого пожилого соседа, показавшегося Перелесову спившимся извращенцем.

В отчете о поездке по Скандинавии Перелесов отметил, что процесс ликвидации семьи, как первичной межполовой общности людей, идет в общем-то успешно, но обратил внимание на недостаточно активное участие местного населения в разрушении и сносе христианских символов — памятников апостолам и святым, фонтанов со святой Бригиттой, соборов, молельных домов. Да и галереи со средневековым, сплошь христианским, искусством пока не полыхали факелами в европейских городах. Процесс шел, но (в прямом и переносном смысле) без огонька. Кое-где коренные жители (в СМИ их называли христианскими фашистами) даже осмеливались выходить к подогнанной технике с протестами. А еще Перелесов предложил запустить общеевропейский проект судебных разбирательств между родителями и детьми. По его замыслу европейскую судебную систему следовало парализовать судебными исками детей к родителям за изначальное нарушение их прав, а именно права появления, точнее непоявления на свет. «Как жаль, — сказал пригласивший Перелесова на беседу по этому поводу ректор колледжа, — что не удастся распространить предлагаемую вами правовую норму на Россию, где она представляется в высшей степени разумной, справедливой и востребованной. Сколько там, кажется восемьдесят процентов, семей едва сводят концы с концами?» «Да, — был вынужден признать Перелесов, — в России это называется плодить нищету, но понимания, что может быть по-другому, у народа пока нет. А почему не хотите в Европе?» «У нас все упрется в деньги, — с сожалением признал ректор, — в семейные накопления и долгосрочные активы. Пять веков капитализма со счетов так просто не сбросить. Имущественные тяжбы перебьют общественный резонанс, вы же знаете, как работают в Европе адвокаты».

За время обучения в колледже Перелесов немало потаскался по разным — богатым и бедным — странам. Везде у людей становилось больше проблем. Везде они жили беднее и хуже. Везде спускаемый на них сверху идиотизм зашкаливал.

Пилигримы тупо играли народами, золотом, цифровыми технологиями, ядерным оружием, пытались редактировать ДНК, насиловали климат, лезли в Гольфстрим и Антарктиду. Они генерировали предсмертное безумие, гнали его через телевизионные и компьютерные экраны в мир, обрушивали на слабые головы правителей и обывателей, не предлагая взамен ничего. Точнее, предлагая нечто, что было хуже, если не сказать ужаснее, той жизни, какой люди жили в данный момент. Выходило, что Перелесов, полный знаний, сил и презрения к любым авторитетам, был наемником… да, отсроченной, выдаваемой за жизнь смерти!

Я отрываюсь от России, подумал он, Россия отрывается от мира, мир отрывается от Бога. Бог… отрывается от меня! Получалось, что единственной нитью, на которой все держалось, было то, что Бог не мог оторваться от человека, какой бы дрянью тот ни был. Не сказать, чтобы эта не сильно новая мысль утешила Перелесова.

Все так. Но странный случай господина Герхарда свидетельствовал, что в непреодолимой стене имелись трещины, и это меняло дело. Бога, понятно, мало интересовали просачивающиеся сквозь них парагвайские шаманы — наследники иной, доисторической цивилизации. Но как объяснить противоестественный антиприродный казус господина Герхарда? Не заслугами же немецких медиков, заложивших основы медицины и фармакологии двадцать первого века чудовищными опытами над узниками концлагерей? Да и не служил старый фашист в концлагерных лабораториях, припомнил Перелесов, наоборот, сидел в советском лагере, где ставили другие опыты: как немецкому солдату не сдохнуть от голода и выжить, пристроившись к вдове убитого другими немецкими солдатами русского солдата.

Перелесов в тот судьбоносный (тогда он этого, естественно, не знал) день долго бродил по зеленым холмам Синтры, пока его не настигло сообщение о забронированном билете на завтрашний утренний рейс Лиссабон — Франкфурт-на-Майне. Неуместная оперативность немного озадачивала. Обычно его не гнали из Синтры.

«Жаль, — еще больше удивила Перелесова мать, когда он вернулся в дом. — Я думала, ты улетишь сегодня».

Он только пожал плечами. Раньше мать всегда старалась его задержать. Приходила в столовую, когда он завтракал, сидела, глядя на него, так что он начинал торопиться, ронял на скатерть крошки и обжигался кофе, иногда даже ездила с ним на заветное место между скал к океану, сидела на полотенце, пока он плавал в пенных волнах. А случись ему поддаться слизывающему в океан отливному течению, поднималась с полотенца, махала руками: «Назад, назад!» И Перелесов возвращался. Ему казалось, если он замешкается, она бросится за ним в воду. А еще она всегда выходила провожать, когда он уезжал. Последнее, что он видел в боковом зеркале, сворачивая на общую дорогу — мать в белом платье (она любила белое), машущую ему рукой.

Как хотите, решил Перелесов. Он давно взял за правило не приставать ни к кому с расспросами, искать ответы самостоятельно. Для поиска была нужна точка отсчета. Но как ее определить в доме, где жизнь тиха и безмятежна, каждый знает свой маневр и шесток, где даже случившееся с хозяином чудо не нарушило заведенного порядка?

Единственно, радовало, что он так и не успел распаковать свой рюкзак и расстаться с арендованным в аэропорту «Пежо». Отлично, подумал Перелесов, а то бы сказали, вали на автобусе. Пришла в голову злая подростковая мысль вернуться на корт, позвать Лору в душ, но кого, собственно, он мог этим уязвить? Затаившуюся в неясных мыслях мать? Возгордившегося пилигрима — господина Герхарда?

Может, он потому и гонит меня в Россию, чтобы другие пилигримы не прознали про крысиный маршрут? Но тогда, прогнал глупую мысль, проще было меня убить. Хотя, одного меня мало, надо всех в доме, включая дона Игнасио, Лору, да, пожалуй, и остальных соседей. Возможно, в другой жизни, если бы Третий рейх победил во Второй мировой войне и в Синтре располагался гарнизон вермахта, господин Герхард так бы и поступил, но та другая жизнь, если и существовала, то исключительно в виде отложенной мечты в сознании старого фашиста.

Вытряхивая из прихваченной в самолете косметички в мусорную корзину лишние туалетные принадлежности, вроде распылителя воды для увлажнения лица, усложненной (для головы и бороды?) расчески, каких-то глубоко запаянных в пластик кремов и aftershave, он вдруг увидел, что корзина полна… запечатанных коробок с духами. Перелесов не верил своим глазам, извлекая из корзины нетронутые «Selenion», «Hermes 24 Faubourg», «Clive Christian». Это же… тысячи евро. Все встало на свои места: мать сошла с ума!

Он поднялся в ее комнату, протянул ладонь с разместившимися на ней на манер шумерского зиккурата коробками.

«Ты смотрел на даты?» — спросила мать.

«Нет. Разве духи имеют срок годности?»

«Посмотри, там в углу маленькими цифрами. Им всем по десять и больше лет».

«Ну и что? Заматерели, набрались крепости…» — Он хотел добавить, как твой муж, но, взглянув в темное лицо матери, промолчал.

«Старые духи пахнут… старостью. Это особый запах. Я его ненавижу! Так пахнут бывшие красавицы на приемах и концертах. Это тлен. Я не хочу…» — Она закрыла лицо руками.

«Зачем выбрасывать? — обнял мать Перелесов. — Отдай мне, я подарю каким-нибудь девчонкам. Ты — не бывшая, ты — долгоиграющая красавица».

Он почему-то вспомнил, что Пра никогда не пользовалась духами и при этом не пахла тленом. От нее, когда она приходила забирать его после уроков из школы, пахло суровым хозяйственным мылом, сигаретами «Новость», мокрыми, если шел дождь, деревьями, а зимой — морозом, стоящей колом дубленкой и яблоками. Пра любила крепкие поздние сорта.

«Когда твой рейс?» — улыбнулась сквозь слезы мать.

«Завтра. Я отвалю в шесть. Надо еще сдать машину в аэропорту».

«Я тебя провожу, — сказала мать. — Если…»

«Что?» — остановился у двери, так и не решивший, как поступить с духами Перелесов. Он подумал, что их покупал матери господин Герхард. Вряд ли он обрадуется, увидев нераспечатанные коробки в мусорной корзине.

«Если не просплю», — ответила мать.

Она не вышла проводить Перелесова утром.

И Перелесов не улетел во Франкфурт-на-Майне.

Господин Герхард умер ночью во сне от внезапной остановки сердца.

До сих пор Перелесов не мог понять, как среди утренней беготни, врачей, полиции, встревоженной прислуги и любопытствующих соседей ему явилась мысль заглянуть в охранную комнату, вытащить и сунуть в тайный карман шорт флешку с установленной в спальне господина Герхарда камеры.

Он сделал это чисто автоматически, вспомнив, что Луис говорил про распоряжение хозяина отключить камеру. Но камера по какой-то причине не была отключена. А может, была, и флешка просто торчала. В ее неожиданном присутствии в компьютерном гнезде угадывалось некое противоречие, нарушение установленного хода вещей. Перелесов с юных лет воспринимал подобные противоречия как революционные артефакты бытия, меняющие течение (реку) жизни. Потому и прихватил флешку, как хамелеон длинным языком зазевавшегося жучка, и даже успел прикрыть за собой дверь охранной комнаты.

В холле он столкнулся с входящим полицейским и вызванным по тревоге Луисом. «Прошу со мной!» — приказал полицейский, после чего проверил все камеры. «Это?» — ткнул пальцем в пустое гнездо на компьютере. «Отключена, — объяснил Луис, — по просьбе хозяина». «В день смерти?» — усмехнулся полицейский. «Нет, уже несколько дней, сразу, как он вернулся из Парагвая». «Луис мне говорил, я свидетель, камера не работает, — подтвердил Перелесов. — В спальне есть пульт вызова медсестры». «Прошу вас не покидать дом», — даже не обернулся полицейский. Похоже, его раздражает мой портаньол, подумал Перелесов.

«Ataque cardias, — заглянул в комнату врач. — Ele noventa anos».

«Девяносто один, — уточнил Луис. — Ele era amigo do Salazar».

«Мои соболезнования», — обернувшись, полицейский просканировал взглядом карманы Перелесова, но обыскивать после слов врача не стал.

Перелесов вспоминал день смерти господина Герхарда, гуляя по разоренной территории завода «Молот» — флагмана советского станкостроения. Его поставили в начале тридцатых американские инженеры на деньги, выжатые из коллективизации. Крестьянская Русь корчилась и билась под изрыгающими металлическую стружку, сварочную искру станками.

Завод вроде бы находился в Москве, но место напоминало пейзаж после битвы. Ветер стучал в ржавые листы ограды, тоскливый железный вой плыл над проломленными крышами. Цеха стояли частично разрушенные, с выбитыми окнами, зияя проломами в стенах, как будто их атаковали отлитые в годы войны на «Молоте» самоходки. Асфальт под ногами напоминал слоистые волны с воронками. Бетонные плиты были выворочены из земли и зачем-то разбиты (у Перелесова сразу встали перед глазами выломанные фрагменты чугунной ограды набережной Москвы-реки, по которой он когда-то ходил с Авдотьевым). Среди поваленных и срубленных деревьев в заводском сквере мерцала в лунном свете страшная статуя Ленина с отбитой головой и повешенной на руку автомобильной покрышкой.

Это был кусок приграничной Псковской области, непонятным образом переместившийся в Москву. Если бы, конечно, в Псковской области имелся сопоставимый с «Молотом» промышленный гигант. Он был не просто уничтожен (Перелесов видел немало аккуратно закрытых, точнее законсервированных, предприятий в Европе), но уничтожен с торжествующим цинизмом, победительным осквернением самой идеи коллективного труда и инструментального станкостроения.

Станкостроение, вспомнилось Перелесову изречение забытого ныне сталинского наркома Серго Орджоникидзе, вбившего «Молот» в окраинную московскую землю, — мать промышленного производства. Применительно к улью — пчелиная матка. Сейчас мать (матка) промышленного производства была мертва. «Молот» лежал в грязи и лужах, как поверженный с остатками сотов улей. Убитую территорию облюбовали вороны, апокалиптически носившиеся в мутном весеннем небе, и крысы, энергично осваивавшие стихийную мусорную свалку посреди центральной площади перед заводоуправлением. Не хватало стаи свирепых бродячих собак, но может быть, где-то они прятались, обкладывали Перелесова, как… кабана?

Он приехал на напоминающие павильон для съемки футуристического блокбастера развалины не только потому, что хотел посмотреть будущие угодья Виореля, но еще и потому, что неожиданно оказался миноритарным акционером «Молота».

Перебирая в квартире на Кутузовском проспекте (он там не жил, но по просьбе матери оставил за собой) старые книги, советского и перестроечного времени журналы, папки с напечатанными на пишущей машинке пьесами и сценариями (одна пьеса, видимо времен тайного противостояния отца с советской властью, заинтересовала Перелесова странным названием «Зилоты на ЗИЛе»), бледные (четвертый экземпляр) перепечатки запретных «Зияющих высот» и «Архипелага ГУЛАГа», он наткнулся на плотный, втиснувшийся между томами Лескова конверт с акциями станкостроительного завода «Молот».

В начале девяностых по квартирам ходили люди, обменивавшие выданные народу ваучеры на спешно напечатанные акции разных предприятий. Столы приемщиков устанавливались прямо на лестничных клетках. Жильцы выстраивались в очередь, торопясь расстаться с непонятными ваучерами, слушая рассказы о золотом дожде, долженствующем пролиться на них в недалеком будущем, когда приобретенные акции выйдут на мировые рынки, потеснят американских, европейских и японских биржевых гигантов. Как вы не понимаете, запомнил Перелесов слова (почти по Маяковскому) рыночного агитатора-горлана-главаря: «Гермес» — это наш российский «Дженерал Моторз»!

Пра упорно отказывалась менять семейные ваучеры на акции, захлопывала дверь перед носом сборщиков, громогласно объявляла их мошенниками, один раз даже вызвала милицию, чтобы очистить социалистический подъезд образцового содержания от незваных капиталистических гостей. За это на площадке вывинтили лампочки, а дверь их квартиры густо обмазали дерьмом и подожгли. «Перестаньте блажить! — разозлился перепачкавший руки в горящей краске и дерьме отец. — Историю не остановить! — И, видимо, чтобы Пра было понятней, продолжил: — Это все равно что выйти навстречу коннице Буденного с портретом Деникина!» Пра молча ушла в свою комнату, а потом долго отскабливала дверь скребком, отмывала содой, хлоркой и хозяйственным мылом.

В конце концов, когда мать была на работе, а Пра ушла в школу встречать Перелесова, похмельный отец обменял все выданные им ваучеры на акции «Молота», предварительно сгоняв позвонившего в дверь сборщика в ближайший ларек. «Литровый «Рояль», пять бутылок «Балтики» плюс акции «Молота» по номиналу ваучеров, — потом, икая, оправдывался он перед Пра, — очень удачная негоция. Мне бухло, вам… Волобуев, держите «Молот»! Я сделал правильный социалистический выбор! Разобьем «Молотом» башку поганой власти. Берите, берите, мама (в сильном подпитии он так издевательски величал Пра), перекуем «Молот» на… «Рояль».

Кирпичные трубы разгромленного завода вдруг показались Перелесову дорическими (или ионическими?) колоннами опять же разгромленного храма утопического благоденствия. Люди приносили на алтарь труд и талант. Инструментальный бог превращал их дары в металл (станки), способные производить то, в чем нуждались другие люди.

В этот момент косая (одичавшей собаки, но, может, и волчья) тень скользнула по разбитому асфальту, перерезала величественные мысли Перелесова, растворилась в непривычно контрастном лунном свете. Провожая взглядом злую тень, Перелесов порадовался, что приехал на казенной машине в сопровождении вооруженного охранника. Тот мгновенно отреагировал на тень, метнув руку под расстегнутый плащ. При этом на его лице не дрогнул ни единый (если это слово применимо к анатомии лица) мускул. Видать, парню доводилось бывать и в куда более жутких местах. В позднее ночное время на незапланированные в графиках мероприятия охраняемых персон сопровождали особые сотрудники ФСО. Лицо этого показалось Перелесову знакомым. Точно! Он видел его во втором кольце охраны Самого, а персонально он, кажется, отвечал за вицепремьера по фамилии Линдон, курирующего в правительстве финансовый блок.

Перелесов хотел приехать сюда пораньше, но заседание рабочей группы по подготовке всероссийского инаугурационного (ему никогда не удавалось правильно набрать это слово на компьютере с первого раза) молебна затянулось, поэтому добраться до «Молота», точнее, до склепа инструментального бога, удалось только к часу ночи. Он бы успел раньше, если бы не настигший у двери звонок Грибова по секретному с мечущейся по черному экрану красной (адской?) точкой телефону. Разговор был долгий и вроде бы ни о чем, за исключением последних слов. «Вибрируешь, геронтофил?» — спросил Грибов. «Какой частью тела?» — уточнил Перелесов, превратившись в одно большое ухо. Вот сволочь, неужели знает? «Бздишь!» — грубо продолжил Грибов. «А пошел ты…» — привычно послал экономического чекиста Перелесов. «Не бзди, конек, — успокоил Грибов. — Никаких резких движений до этой… тьфу, вот, б… придумали слово… ингуринации. Он с нами!»

Глядя на проносящиеся в небе серые облака, Перелесов подумал, что над особо необитаемыми приграничными местами вполне можно повесить транслирующие колокольный звон аэростаты. А можно специально для церемонии оперативно изготовить партию инновационных дирижаблей. У него не было ни малейших сомнений, что деньги из казны будут немедленно выделены.

«Он с нами», — вспомнил Перелесов слова Грибова. С кем? Кто эти «мы»? Новые городские крепостники? И совсем странная, но естественная для акционера «Молота» мысль посетила его: большевики не разрушали промышленность царской России, поэтому Провидение дало им шанс. А после того, как Сталин ударил по избам тысячью «Молотов», оно же перевело Россию (СССР) в главный зал исторического казино. Но шанс был бездарно упущен, обменен на яхты и тысячеметровые квартиры для новых крепостников и — ваучеры убитого «Молота» для народа.

У нынешних хозяев страны шансов нет!

Мысль была противоречивой, поскольку, во-первых, Перелесов был одним из этих хозяев, во-вторых, кому-кому, а ему-то точно было известно, что шансов нет. Он работал на уничтожение этих шансов. Хотя за годы, минувшие после смерти господина Герхарда, поводок, на котором бегал Перелесов, существенно удлинился. Иногда он уже сам не вполне понимал — кто держит поводок и в какую сторону бежать.

После неожиданной смерти немца Перелесов на некоторое время застрял в Синтре. За урной с прахом мужа матери приехали молодые, подтянутые люди, говорящие на звонком, как сплав стали и никеля, немецком. Господин Герхард завещал упокоить свой прах в таинственном пантеоне в Парагвае. Неведомый Германо-парагвайский союз ветеранов трансконтинентальных авиалиний взялся исполнить волю усопшего. «Мы вышлем вам фото участка и памятника, — пообещал Перелесову представитель Союза, — памятник будет стандартный, — пояснил он, — каменный немецкий крест с пряжкой армейского ремня». «Ну да, конечно, Gott mit Uns», — понимающе кивнул Перелесов. «Вам и вдове будет предоставлена возможность посетить место захоронения вашего родственника, — обнадежил представитель Союза, — естественно, за наш счет в удобное для вас время. Это тоже оговорено в завещании».

Вернуться в Кельн, закончить дела в колледже, отправиться на работу в Москву Перелесов смог только после того, как мать вышла из психиатрической клиники и вступила после медицинского и юридического подтверждения дееспособности в права наследницы имущества скончавшегося мужа.

Утром он практически не видел мать, плотно опекаемую полицией. Возле ее комнаты поставили строгую вооруженную сотрудницу. Проходя мимо, Перелесов понял, что мать допрашивают, но услышал только мужские голоса. А потом увидел, что ее выкатывают из дома на медицинской кровати, грузят в красный фургон Ambulancia emergencia и стремительно увозят.

«Бедная женщина лишилась рассудка, — шепнул, придержав рванувшегося за Ambulancia Перелесова дон Игнасио. — Винит себя в смерти мужа. Это естественно для любящей жены».

Перелесова долго не пускали в закрытую полицейскую clínica psiquiátrica к матери. Дон Игнасио был знаком с главврачом, как догадался Перелесов, тоже старым салазаровцем. «Мы вместе ездим в Андалусию на настоящую корриду», — сказал дон Игнасио. «Разве в Португалии коррида запрещена?» — удивился Перелесов. «Нет, — ответил дон Игнасио, — но у нас кастрированная коррида. Убивать быка на арене нельзя. Его гуманно умерщвляют после корриды в специальном стойле». Дон Игнасио чувствовал себя частично ответственным за смерть старого друга (с чьей подачи тот отправился в Парагвай?), а потому взялся организовать Перелесову свидание с матерью. Сначала он съездил в клинику сам. «Она молчит, за все время не произнесла ни слова, — рассказал по возвращении. — И отказывается от пищи. Завтра вечером ей разрешат выйти в сад. У тебя будет время с ней поговорить. Передай мои соболезнования».

К тому времени Перелесов, естественно, внимательнейшим образом изучил запись с флешки. Для этого ему пришлось отъехать на двадцать километров в сторону — в Кабо-да-Рока, самую западную географическую точку Европы. Там в специально присмотренном скальном гроте, куда не дотягивалась бушующая пенная лапа океана, он смотрел и пересматривал запись, точнее, один ее двухминутный фрагмент.

Он выбрал столь уединенное и захлестываемое место потому, что знал о существовании спутников, способных сканировать изображения со всех работающих компьютеров в определенном квадрате и воспроизводить их на экранах заинтересованного оператора. Сквозь десятиметровую скалу спутник, как надеялся Перелесов, вряд ли мог снять изображение с флешки. Он не сомневался, что смерть такого человека, как господин Герхард не могла остаться без внимания, и был уверен в том, что если кто и захочет увидеть verum, как говорили римляне, или verdade — как португальцы, то это будут не римляне и не португальская полиция, а совсем другие люди.

Чтобы этого не случилось, он вжался в дальний угол грота, куда почти не проникал свет и где под ногами шуршал занесенный ветром мусор. Сначала он хотел доверить verum (истину) океану, но, памятуя о спутнике, решил, что надежнее будет доверить огню. Сложенные в кучку сухие листья и птичьи перья неожиданно весело и искристо занялись, и вскоре флешка растеклась на камне, как горючая пластмассовая слеза. Был verum, да сплыл!

Сад при полицейской clínica psiquiátrica был удивительно ухожен и производил впечатление райского, до того все было в нем продумано и организовано. Здесь определенно наблюдался нарушающий картину действительности рукотворный артефакт, но, так сказать, локального, не выходящего за высокую каменную с колючей проволокой поверху ограду. Жизнь многомерна, подумал Перелесов, прекрасное живет где хочет. Где еще быть идеальному саду, как не в полицейской clínica psiquiátrica?

Сидя на каменной (клиника располагалась на территории средневекового монастыря) скамейке, Перелесов наслаждался невозможной гармонией монастырского сада, изысканным совершенством расположения пальм, туй, апельсиновых деревьев, растущих вдоль мощеных дорожек камелий, перемежаемых эштрелой де наталь (молочаем красивейшим), живыми изгородями из мимоз, форцизий и глициний, сезонным (апрельским) цветением рододендронов, гигантских ирисов, бугенвиллей и лобелий. Сад возле дома господина Герхарда, прежде казавшийся Перелесову верхом изящества, в сравнении с монастырско-полицейским предстал каким-то стандартным и неодушевленным, точнее — никаким, а еще точнее — как у всех.

Любитель корриды и друг дона Игнасио главврач clínica psiquiátrica холодно отозвался на восторги Перелесова:

«Полковник ВВС, судили за военные преступления в Анголе, двадцать лет назад признали невменяемым. С тех пор здесь. Был преступником, стал садовником. Давно мог выйти по амнистии, не хочет».

«Если бы все вокруг было, как в вашем саду, мир бы стал другим», — заметил Перелесов.

«Это вряд ли, — возразил главврач, — он расстрелял автобус с детьми, думал, что партизаны перевозят оружие. Дети точно не попадут в наш сад».

«Смотря, что принимать за точку отсчета, — сказал Перелесов, — момент, когда он нажал кнопку и пустил ракету, или — когда посадил первый куст в саду».

«Русские… — иронично скривил губы главврач, — любите Достоевского».

«Скорее, Христа, — уточнил Перелесов, — у раскаявшегося злодея больше шансов на рай, чем у законопослушного ничтожества. Если Господь радуется раскаявшемуся преступнику сильнее, чем унылому праведнику, он всяко позаботится о невинных жертвах».

«Слабое утешение, — поднялся со скамейки, давая понять, что разговор окончен, главврач. — У вас пятнадцать минут, я нарушаю закон, полиция может приехать с проверкой в любой момент. Оставайтесь здесь, сейчас она придет».

Он ничего не сказал ни о состоянии матери, ни о том, как долго ее будут здесь держать. Перелесов понял, что главврач не верит в сказки о помешавшейся от горя женщины, считает ее молчание и отказ от еды доказательством вины. У них ничего нет, не очень уверенно успокоил себя Перелесов.

Никогда еще он не видел свою мать такой красивой. Она похудела, ее лицо стало бело-голубым, а губы почти черными. Она выглядела как одушевленная часть окружающего сада. Обняв ее, Перелесов как будто прижал к себе весь райский полицейскопсихиатрический сад, выращенный и доведенный до невозможного совершенства сумасшедшим полковником португальских ВВС, расстрелявшим в Анголе автобус с детьми.

«Я бы хотела здесь умереть», — одними губами, как цветочными лепестками, прошептала в ухо Перелесову мать.

«Плохая идея». — Он осторожно усадил ее на каменную скамейку.

«Я здесь умру», — еще тише произнесла мать.

«Нет необходимости, — прикрыв рот рукой на случай, если райский сад нашпигован камерами, — сказал Перелесов. — У них нет ни одного доказательства. Ты чиста».

«Ты не знаешь», — покачала головой мать.

«Знаю, — не разжимая губ, проурчал Перелесов. — Я сжег флешку с камеры в его спальне. Он велел ее отключить, но она почему-то в ту ночь работала. Теперь ее нет».

«Я знаю, почему! — громко крикнула, разрушив всю конспирацию, мать. — Он хотел записать… — осеклась. — Но это ничего не меняет», — покачала головой.

«Все меняет, — возразил Перелесов. — Я буду ждать тебя дома», — поцеловал мать и быстро пошел к выходу.

Что мне «Молот»? — поднял взгляд в ночное небо Перелесов. Белое лезвие новорожденного месяца нарезало летящие облака, как серые булки. Много лет назад в райском полицейско-психиатрическом саду он дал себе слово никогда больше не говорить с матерью о том, что случилось в Синтре. И держал слово, вспоминая давний, когда тот был в силе и планировал жить вечно, разговор с господином Герхардом.

Перелесову исполнилось шестнадцать. Он учился в посольской школе, жил в съемной квартире в Лиссабоне, куда два раза в неделю приходила убираться empregada doméstica.

Вечером они отмечали день его рождения на открытой веранде ресторана. Господин Герхард наливал Перелесову как взрослому и даже позвал с собой курить в дальний, отгороженный от веранды передвижной пластмассовой ширмой угол. Европа в те годы только начинала борьбу с курением.

«Знаешь, почему я вожусь с тобой?» — прищурившись, выдохнул дым немец.

Перелесов молчал, предчувствуя, что ответ на этот вопрос его не обрадует.

«Таких, как ты, много», — задумчиво продолжил, стряхивая пепел в овальную металлическую пепельницу на длинной ноге, господин Герхард.

«Каких?» — угрюмо уточнил Перелесов, отмечая удивительное сходство длинноногой пепельницы с цаплей. И крепко, как будто и не пил, стоящий на ногах пожилой немец тоже показался ему большой и недоброй цаплей, высматривающей лягушку. Куда ни прыгни, подумал Перелесов, всюду клюв.

«Умненьких, — господин Герхард употребил именно такое, иронично снижающее понятие «ум», определение, — равнодушно ненавидящих жизнь, Россию, Европу, да все на свете, включая золотую курицу и дающую руку».

«Золотую курицу?» — Перелесов задумался об очевидном пробеле в своем образовании, но быстро догадался, что речь идет о курице, несущей золотые яйца. Господин Герхард в духе немецкой философии и военной науки спрямил путь к сущности. Действительно, если курица несет золотые яйца, она тоже золотая.

«Твоя мать и я… — Он вздохнул, втыкая сигарету в пепельницу. — Это смешно, но она для меня и есть Россия, к которой я всегда стремился и в которой чуть не погиб. Ты — нет, ты — не Россия. Ты — вирус, который Россия или одолеет, или примет в себя и станет другой. Я не смог овладеть ею в Сталинграде, но владею здесь и сейчас. Это мое счастье, mein Glück. Поэтому я…»

«Можете не продолжать», — вышел из курительного угла, задев плечом ширму, Перелесов.

Выйдя из ресторана на вечернюю улицу — в оживленную туристическую толпу, звон желтых и красных лиссабонских трамваев, догорающий над Тежу закат, опутанные светящимися гирляндами деревья, в тени которых скромно укрылись памятники великим португальским людям, он размышлял над золотой курицей номер два, а именно над термином равнодушная ненависть.

Я люблю мать, люблю Пра, пожалуй, еще люблю Авдотьева, Элю, да… и все оставшееся человечество, до которого мне нет дела. Почему я вирус? Человек всегда шире рамок, в какие его заключает другой человек, успокаивал себя обиженный Перелесов.

И потом, что значит вожусь с тобой? Он вдруг вспомнил про приходящую два раза в неделю убираться в его съемную квартиру empregada doméstica — перуанскую гастарбайтершу, крепкую, за тридцать девицу с сильной примесью индейской крови. Он, собственно, ничего не планировал с этой цвета арахисового масла домработницей, но стоило только ему задержать взгляд на вырезе ее комбинезона, она обхватила его за плечи, и комбинезон, как по арахисовому маслу, съехал на пол. И в другие дни, окончив убираться, она обязательно спрашивала: «Querer?» И Перелесов отвечал: «Хочу». Уходя, empregada doméstica интересовалась, какое сегодня число, и делала пометку в извлеченном из кармана комбинезона блокнотике. Я не просил со мной возиться, подумал Перелесов, вспомнив контейнерных подруг с набережной Москвы-реки. Потом он вспомнил Элю, но мысль оборвалась.

Обрыв — такая же естественная форма мысли, как логический вывод. Перелесов снова поднял взгляд на скучающее без дела (облака прошли) лезвие месяца. Надо показать ему денежку, вспомнил старую примету, чтобы он помог ей размножиться. Пошарил по карманам, но ни монеты, ни купюры не обнаружил. Пришлось показать пластиковую карту. Надеюсь, не обидишься, чего мелочиться, подмигнул месяцу Перелесов.

Ему вдруг до слез стало жалко господина Герхарда, раз и навсегда избавившего его от необходимости тревожить месяц демонстрацией денежки. Немец точно определил состояние подлунного (подмесячного?) мира, как равнодушную ненависть, но не учел, что сам был (внезапно стал?) ее объектом.

Иначе почему пришедшая ночью в спальню мать Перелесова задушила его подушкой?

Возможно, как выяснилось позже, господин Герхард хотел смотреть и пересматривать один (о воскресшей мужской силе?) сюжет. Но вышло так, что смотреть и пересматривать другой — о его (вместе с воскресшей мужской силой?) смерти — пришлось Перелесову.

В скальном гроте под Кабо-да-Рока он многократно, можно сказать покадрово, прощелкал две ночные минуты, перед тем как сжечь флешку. Его изумило, как быстро и технично действовала мать. Она вошла в спальню на легких ногах, опустила подушку на лицо мужа, а когда тот зашевелился, села на подушку и сидела, вцепившись в кровать, пока тот не перестал шевелиться.

Потом, после того как обмотанная липкой бумагой (чтобы скрыть готические буквы нацистского девиза и свастику) фарфоровая урна с прахом господина Герхарда отбыла в Парагвай, встречаясь с матерью в Москве, Брянске, Синтре, в других странах и городах, Перелесов против собственной воли и мысленно проклиная доктора Фрейда, часто задерживал взгляд на этой упругой и подтянутой части материнского тела. Спальня господина Герхарда в Синтре к тому времени была переоборудована в тренажерный зал, где мать проводила немало времени.

Конечно же, она обратила внимание на неуместные сыновние гляделки и однажды заметила: «Ты прав, задница такое же орудие убийства, как нога, рука и голова».

Перелесов, смутившись, забормотал что-то про прекрасную физическую форму, но она прервала: «Хочешь знать, почему я это сделала?» Перелесов молчал, и она продолжила: «Certainly, yes! Ты всегда думал, что отлично знаешь меня, что я ничем не могу тебя удивить, но это, — хлопнула себя по заду, — разрушило образ, и ты хочешь понять».

«Не продолжай, — поднял вверх руки Перелесов, — я сдаюсь. Нет никакой необходимости…»

«Но я скажу, — продолжила мать. — После возвращения из Парагвая, ты помнишь, теннис, волчий аппетит, велосипедные прогулки и все такое, он захотел снова, после десятилетнего перерыва, спать со мной…».

«Он твой муж», — растерянно произнес Перелесов.

«Я оттягивала как могла. У меня был выбор — покончить с собой или с ним. Я хотела — с собой. Но не смогла, струсила. Он… был хорошим человеком, я любила его! — Она вдруг разрыдалась, закрыв лицо руками. — Я знаю, что буду гореть в аду!»

Закончив осмотр «Молота», Перелесов отошел под дерево отлить. Охранник сделал знак водителю. Тот быстро вернулся за руль. Взвизгнув тормозами, машина встала носом к снесенным воротам завода.

Застегивая ширинку, Перелесов окинул взглядом темные корпуса, выщербленные трубы, безголового серебристого рыбного Ленина, несущего куда-то на укороченной руке черную автомобильную покрышку.

В этот самый момент вдруг стало неестественно светло. Перелесов увидел пробивший крышу дальнего корпуса, устремившийся в небо синий луч. Он, как длинная спица, достал до месяца и тут же растворился в облаках, как его и не было.

— Выруби дальний свет! — крикнул охранник водителю. — Всех крыс перепугаешь!

Когда выехали с территории «Молота», сидевший рядом с водителем охранник обернулся.

— Вам звонили.

— Кто?

Охранник протянул смартфон.

— Линдон, — прочитал фамилию Перелесов. — Набери, — попросил охранника.

— Он ждет вас в ресторане «Царская охота», — сказал охранник. — Будем там через двадцать минут».

В последнее время Перелесов все чаще задавался вопросом: придется ли переформатирование остаточной России на его век, или он вослед пилигримам и господину Герхарду успеет уйти за горизонт, а Россия так и останется скрипеть костями?

Как-то некстати вспомнилась строчка: «Подушка неба — горизонт». Какая разница, вздохнул Перелесов, за горизонт или под подушку? Тут же всплыла вторая (последняя) строчка ненаписанного стихотворения: «Уйду в тебя и задохнусь от счастья». Это был первый и последний поэтический опыт в жизни Перелесова. Адресовалось стихотворение почему-то… похожей на подрощенного цыпленка экспедитору с Курской птицефабрики Эле. Значит, было в ней что-то такое, что подвигло юного Перелесова на сочинение стихов. Но что? Он не помнил.

А может, он тогда ушел в подушку неба, задохнулся от счастья и умер, а сейчас по земле ходил другой, презревший лирику, Перелесов? Жизнь не уставала радовать невозможными причинно-следственными связями, причем не косвенно (художественно), а по Маяковскому весомо, грубо, зримо, подтверждая даосский тезис: «Все связано со всем».

Точно такое же стихотворение мог бы сочинить господин Герхард в роковую ночь, если бы, конечно, у него было для этого время. Он, в отличие от юного Перелесова, реально задохнулся… от счастья?

По всем расчетам, русский народ должен уступить территории, раствориться в некой безнациональной сущности к 2050 году.

У Перелесова были неплохие шансы дожить: он не пил, не курил, следил за здоровьем, занимался (в меру) спортом, фитнесом, правильно питался.

Ну и что, подумал он, глядя из окна машины на ночную, но не спящую Москву, что с того, что я доживу до развала России (перехода в новое качество — такое словосочетание все чаще вкрадчиво просачивалось в государственные бумаги под грифом «секретно»), какая мне в этом радость?

На подушку неба была натянута черная наволочка с булавками звезд. Перелесову хотелось уйти в нее и задохнуться от счастья.

Но нижняя больная сумеречная жизнь густо выпирала светящейся пеной из дверей и пандусов ночных клубов, круглосуточных супермаркетов, ресторанов, каких-то непонятных поздних театров. Это была злая, оскорбляющая небо, кислотная пена. Клейкая, она растворяла в себе людей, сводила на нет их силы, рубила на корню человеческий век. Как хорошо, подумал Перелесов, что у меня нет дочери, зависающей в наркоманическом ночном клубе, нет сына, готового врубиться в отбойник на «Мазератти» или «Ломбарджини-дьябло».

Красивые, вспомнилось ему определение из неправдоподобного, как сама правда, научного эксперимента американского ученого Джона Колхуна под названием «Вселенная-25». Этот парень организовал настоящий рай — идеальная температура воздуха, изобилие еды и питья, отсутствие хищников, оборудованные гнезда — для небольшой популяции мышей и стал следить, что будет дальше. Сначала мыши радостно плодились, деятельно осваивали пространство, но потом с ними начали происходить удивительные вещи. Они постепенно перестали размножаться, среди них (при равном доступе к жизненным благам) появились так называемые отверженные, число которых неуклонно росло. А потом (Колхун назвал эту стадию развития мышиного социума предпоследней) появились красивые. К этой категории относились особи, демонстрирующие нехарактерное для вида поведение. Самцы отказывались драться и бороться за самок и территорию, не проявляли никакого желания спариваться, были склонны к пассивному образу жизни. Точно так же вели себя самки. Красивые ели, пили, спали и очищали свою шкурку, избегая конфликтов и выполнения любых социальных функций. В отличие от большинства прочих обитателей мышиного рая, на их теле не было шрамов, выдранной шерсти. Это были настоящие мышиные нарциссы, не способные ни на что, кроме бессмысленного самолюбования. В предпоследней популяции красивые превратились в доминирующее большинство, после чего стремительно — а как иначе при отказе от размножения? — вымерли. Ну, а завершающая (после красивых) популяция мышей оказалась сплошь ублюдочной. Последние мыши практиковали однополовые связи, вели себя девиантно и агрессивно. В условиях избытка жизненных ресурсов и качественной пищи у них процветал каннибализм (мышеедство?), они с непонятной страстью пожирали друг друга. Самки отказывались заниматься детенышами и попросту отгрызали им головы. На 1780-й день после начала эксперимента умер последний обитатель мышиного рая.

Проецируя результаты исследования на человеческую цивилизацию, Джон Колхун сформулировал «Теорию двух смертей». Первая ступень — смерть духа, за которой неотвратимо следует вторая — вырождение и физическая смерть.

В России, творчески развил мысли американца несущийся в черной машине по ночной Москве Перелесов, красивые — это власть, а плебс — девиантный отстой. Ему одна дорога — смерть. Сейчас он упирается, митингует, кипит в сетях, но вскоре сможет протестовать исключительно посредством массовых сексуальных извращений, каннибализма и… смерти. Власть уже пережила смерть духа, но еще не утратила воли к наслаждению. А потому сформировала буферную между собой и плебсом популяцию силовых мышей (мышгвардию). Нам, русским красивым, с гордостью за свой народ подумал Перелесов, хватило ума оградить себя от девиантного (в недалеком будущем гомосексуально-каннибалистического) отстоя мышгвардией. Вот только, вспомнил экономического чекиста Грибова, ограда трещит и валится.

Стриженый затылок охранника впереди застилал Перелесову обтянутую черной наволочкой, обколотую булавками звезд подушку неба. Оно так редко бывает над Москвой ясным и чистым, вздохнул он, а тут эта голова.

Почему-то захотелось позвонить матери, услышать ее голос. Последний раз они разговаривали две недели назад. Мать сказала, что собирается в Парагвай. «Зачем?» «Хочу увидеть место», — ответила она после долгой паузы. «Валгаллу?» «Он говорил, что в Германии для его могилы места нет». «Ну да, — согласился Перелесов, — где же еще? В Парагвае нет такой, как в Германии, Willkommenskultur для мигрантов и сексуальных меньшинств». «Он говорил, что его место среди товарищей по оружию». «Да, но при чем здесь ты?» — Перелесов вспомнил рассказ Пра, как она спасалась в поле от расстреливавшего из пулемета беженцев «Мессершмитта». Если бы не изумившие пилота теплые до колен трусы с начесом, так бы и пропала. И не было бы на свете ни матери, ни Перелесова. Вполне возможно, что и тот пилот мирно покоится под каменным крестом Gott mit uns с орлом и свастикой в парагвайском пантеоне. «Мне сказали, там рядом есть кладбище для вдов».

Похоже, генетическое движение к красивым начинается в предшествующих поколениях, подумал Перелесов. Какое дело красивым до Второй мировой войны? Какая им разница, кто победил и на чьей стороне был Бог? Красивые не знают Бога.

Фотографии господина Герхарда и Салазара по-прежнему висели на почетном месте в доме матери в Синтре. Перелесов обратил внимание, что мать подолгу смотрит на них, и в ее глазах появляются слезы. А еще заметил, что она с некоторых пор как бы не помнит обстоятельств смерти мужа, верит (или делает вид), что он умер естественной смертью.

Господин Герхард так и не смог ему объяснить, зачем он, немец, всю жизнь лез в Россию? Воевал в Сталинграде, хотел уничтожить, порвать ее на части. В ельцинские годы рвал, как марлю, ее промышленность. Вырвал для себя такой клок, что хватило на всю оставшуюся жизнь. Радуйся! Но нет, Россия для него воплотилась в матери. Обладая ею, он доминировал над тихой, покорной его воле и безответной, как ему казалось, Россией. Но она вдруг придушила его, воскрешенного к новой жизни парагвайским шаманом, исправила ошибку пощадившей в свое время юного солдата вермахта орудийно-танковой грозной сталинградской России.

Он мог стать вождем, проводником парализованных пилигримов к вожделенному бессмертию, но кроткая, потерявшая волю и память, красивая мать-Россия задавила его своей задницей. Воистину, все связано со всем!

Но ведь и для меня, отвернулся от стриженого охранного затылка Перелесов, моя мать — это Россия, как иначе? А Анна Петровна… Неужели… тоже Россия? Он сам не понимал, почему мать и Анна Петровна шагали в его мыслях как два солдата в затылок друг другу. Про доктора Фрейда он старательно не думал, вскользь признавая, что тот бы обосновал и разъяснил эту мнимую загадку на раз, как и любую другую мерзость, упорно лезущую в голову человека. По прошествии времени мать начала сомневалась в причине смерти господина Герхарда. Перелесов по прошествии времени начал сомневаться в факте разовой банной близости с Анной Петровной. Его протянутые руки, ищущие взгляды, тягучие перетаптывания возле ее стола разбивались как глупые птички о невидимую служебную стену. Продолжения не последовало. Он не пробудил в Анне Петровне ни женской, ни материнской, никакой другой нежности. Как, впрочем, и отвращения, что несколько утешало.

Если мать — первичный эскиз красивой, воплотившейся во мне России, подумал Перелесов, то Анна Петровна, он вспомнил то ли виденный, то ли пригрезившийся синий луч над дальним корпусом «Молота», непонятная и непостижимая (последняя?) Россия. Неужели Максим Авдотьев продолжил (и завершил?) дело отца, как мать дело сталинградской России? Мать ликвидировала врага России. Неужели Авдотьев-junior хочет, как парагвайский шаман господина Герхарда, воскресить смертельно больную последнюю Россию, ликвидировав Россию красивую? Как? Где? В развалинах «Молота», которые не сегодня-завтра захватит дрессировщик Виорель с обученными креститься медведями и хрюкающими во славу всероссийского молебна кабанами?

Заметив, что машина свернула с кольцевой на Рублевское шоссе, Перелесов вспомнил, что едет на встречу с курирующим в правительстве финансовый блок вице-премьером по фамилии Линдон. Отказаться от встречи с главным финансистом России не смел никакой правительственный чиновник.

Что он знал о Линдоне? Официальная его биография, как и биография многих больших чиновников в России, имела мало отношения к реальности. Говорили, что он еврей, увезенный родителями из СССР в Израиль в начале восьмидесятых и вернувшийся в новую Россию в середине девяностых. Была версия, что он родился не в России, а в Лондоне — в семье советника-посланника посольства СССР, только не от отца, а от видного (опять-таки еврея по национальности) представителя клана европейских банкиров, увлекшегося красавицей женой советского дипломата. Обычно за такие вещи служащих советских загранучреждений со свистом отправляли на Родину, но биологический отец Линдона был столь влиятельным и, видимо, важным для СССР человеком, что на проделки неверной жены закрыли глаза, а самого дипломата даже повысили по службе. Более того, до самой перестройки эта, с позволения сказать, жена жила на два дома — с мужем в съемной посольской квартире и в особняке или имении своего любовника, носившего к тому же наследственный титул барона. Будто бы барон-финансист дал сыну (видимо, по месту рождения, как Екатерина Великая своему сыну графу Бобринскому по названию села) фамилию Лондон, которую тому пришлось слегка подправить перед устройством на государственную службу. Даже для беспредельно терпеливой и покорной России фамилия Лондон во власти была перебором.

На правительственных приемах Перелесов иногда ловил быстрый поворот птичьей — с длинным носом и долгой шеей — головы Линдона в свою сторону. Он не сомневался, что тому известно о нем многое, если не все. Линдон с Перелесовым, как и барон-финансист с господином Герхардом, были одновидовыми птицами, но барон (отец) и Линдон (сын) были исторически (по Платону) и политически (по Оруэллу) равнее, летали выше, питались из других кормушек, гнездовались в местах покруче Синтры. Они, в отличие от бывшего солдата вермахта и приблудного Перелесова, управляли временем и пространством, в то время как те всего лишь обслуживали их систему управления. Перелесов прекрасно понимал, что его кельнский колледж был для Линдона чем-то вроде интерната для смышленых сирот, а потому встреч с ним, как ефрейтор со старшим офицером не искал. Когда надо, позовет.

Едва ли к кому из своего окружения Сам выказывал больше приязни, нежели к Линдону. Перелесов не помнил случая, чтобы он перебил, поправил его на каком-нибудь совещании или заседании. Линдон сопровождал Самого в зарубежных визитах, не тратя время на пустые церемониальные встречи во дворцах, где у дверей прели истуканы в медвежьих шапках или в шароварах с саблями на боку. Линдон работал по своей программе. Был случай, когда Сам, дожидаясь его, задержал на час вылет президентского борта из Нью-Йорка. «Раньше мы думали, что в России только один человек может позволить себе опаздывать, — помнится, заметил по возвращении затесавшийся в делегацию Грибов, — теперь, стало быть, их двое». А еще он посоветовал Перелесову держаться от Линдона подальше. «Почему?» — сделал вид, что не понял, Перелесов. «Линдон, — нехотя объяснил Грибов, — отмычка к разным сложным замкам, ручка ко многим закрытым дверям. Даже если просто пройдешь мимо, будут думать, что непросто прошел».

Но совсем не общаться с коллегой по работе в правительстве было невозможно. Однажды они оказались рядом в ложе на ипподроме во время скачек на приз Президента России среди лидеров близлежащих стран, дам в дресс-коде дневной коктейль (в непременных шляпках), чиновников, олигархов, владельцев конезаводов и прочих уважаемых людей. Линдон без малейшего интереса провожал водянистыми глазами уносящихся жеребцов с прилепившимися к их спинам, как жевательные резинки, жокеями в напоминающих медицинские утки шлемах.

«Вы сделали ставку?» — спросил Перелесов.

«Не люблю тотализатор», — ответил Линдон.

«Много проигрываете?»

«Тотализатор, — проводил взглядом даму в шляпке, напоминающей горшок с цветами, Линдон, — это временная, точнее спровоцированная, потеря контроля над собственными финансами. Вы делаете ставку и не знаете, что будет с вашими деньгами. Но тот, кто перехватывает у вас контроль, знает точно. Тотализатор, как и политика, в руках мошенников. Вы надеетесь, что вам повезет, но выигрывают всегда они».

«Я поставил на жеребца из Абхазии», — признался Перелесов.

«Это правильно, — вздернул вверх птичью голову Линдон. — Мы все утро думали о бонусе для абхазского президента. Решили, что его лошадь должна взять главный приз, все-таки десять миллионов».

«Сейчас предварительные забеги, — заволновался Перелесов, — главный приз будет после перерыва. Я успею поставить?»

«Потом решили не суетиться, выдали ему банковскую карту на предъявителя. Я же вам сказал, все в руках мошенников, — засмеялся Линдон. — Извините, президент зовет».

Перелесов давно обратил внимание, что народ в правительстве, несмотря на поощряемый президентом культ молодости, спорта и здорового образа жизни, быстро ветшает, лысеет, сохнет или, наоборот, расплывается, деформируется лицом. Сам хорошо смотрелся на экранах и встречах с народом, но в повседневной реальности старел, сдувался перекаченным лицом, обвисал плечами, каменел уставшим от бронежилета позвоночником. Перелесов с грустью замечал, что и у него (а он по возрасту годился президенту в сыновья) вдруг начинают дрожать руки, голова становится ватной, перед глазами рассыпчато плавают черные точки. Спорт и фитнес не спасали. Перелесов все чаще вспоминал парагвайских шаманов. Он чувствовал, что длинная, как у господина Герхарда, жизнь ему не светит. Нацисты, если их сразу не казнили, а потом не поймали еврейские мстители, живут долго. Если, конечно, не берут в жены русских женщин.

В предстоящем визите матери в Парагвай Перелесов видел уже не двойное, а тройное дно. Как он раньше не догадался — она тоже хочет помолодеть!

Только Линдон среди членов правительства оставался человеком без возраста. Ему было за пятьдесят, но Перелесов ни разу не видел его в очках, и по лестницам он прыгал через несколько ступенек, как худая ходячая птица.

«Господин Линдон, вы носите титул барона?» — спросил у него Перелесов, когда они в кольце охраны шли за президентом по весенней набережной Ялты сквозь ликующие, устилающие их путь цветами толпы.

«Нет, — нисколько не обиделся неуместному вопросу Линдон, — я — рожден вне брака, бастард».

«Неужели это до сих пор учитывается?»

«Очень строго, — ответил Линдон. — На вопросы крови прогресс не распространяется».

«Не думаете прикупить домик в Крыму?» — сменил, не поверив вице-премьеру, тему Перелесов.

«И вам не советую, — приветливо помахал рукой радостно скандирующим «Россия! Россия!» девушкам Линдон. — Крым не то место, где следует приобретать недвижимость в ближайшие… — на мгновение задумался, — двадцать лет».

Машина тем временем въехала на стоянку перед рестораном «Царская охота». Охранник открыл дверь, выпустил Перелесова.

Линдон сидел в дальнем углу возле бочек с мочеными яблоками, квашеной капустой, плошек с клюквой и брусникой. Бревенчатую стену над его головой украшали пучки трав. Слегка взлохмаченный Линдон напоминал еще не успевшего состариться лешего, переодевшегося в костюм, чтобы посетить ресторан. Возможно, он был из новой — урбанистической — популяции леших. Увидев Перелесова, Линдон приветливо помахал ему рукой.

— Извините, если нарушил ваши планы.

— Нет проблем. Я был недалеко.

— Надеюсь, не на работе? — по-волчьи, одними зубами улыбнулся Линдон.

— На «Молоте». — Перелесов не сомневался, что Линдон прекрасно знает, где он был.

— Это был лучший завод в СССР, — сказал Линдон. — В девяностом году его укомплектовали самыми современными на то время швейцарскими станками с числовым программным управлением. Их даже не успели смонтировать, продали через год в Индию по цене металлолома, а цеха использовали под склады для сигарет.

— «Молота» нет, — подтвердил Перелесов, — осталась только земля.

— Это точно. Земля, как Пушкин, наше все. Как говорили ветхозаветные пророки, из нее вышли, в нее вернемся. Присаживайтесь, — спохватился Линдон. — Меню, — кивнул на тяжелый в тисненой коже (как в земле) альбом.

— Я не голоден.

— Я тоже, — обвел взглядом стол Линдон. — Но надо что-то заказать. Может быть, выпить?

Перелесов покачал головой.

— Тогда чай, — сказал Линдон официанту. — Заварите Те Гуанинь и принесите ягод, только не кислых. Я пригласил вас… — повернулся к Перелесову.

— Чтобы сообщить пренеприятнейшее известие, — продолжил тот. — К нам едет ревизор?

— В некотором смысле да, — не обиделся Линдон, наоборот, как будто даже повеселел, — только он никуда не уезжал.

— И что же он нарыл на меня, грешного? — Перелесову вдруг вспомнился роман Булгакова «Мастер и Маргарита». Он показался себе Берлиозом, простодушно беседующим с Воландом и одновременно мечтающим, что неплохо бы бросить все к чертовой матери, да и махнуть в Кисловодск. Перелесову тоже мучительно захотелось бросить все и махнуть в Синтру, да хоть… в Парагвай, но он помнил, чем закончился для Берлиоза разговор на Чистых прудах.

— Коллективный ревизор, назовем его так, всего лишь систематизировал и привел в боевую готовность давно известные факты, — ответил Линдон.

— Значит, чистка государственного аппарата, о необходимости которой так долго говорили… не большевики, конечно, а истинные патриоты России (Грибов вместе с городскими крепостниками, мысленно уточнил Перелесов), все-таки свершится?

— Вам бы не приграничными территориями заниматься, а культурой, — засмеялся Линдон. — Изъясняетесь цитатами. Да, свершится. Точечные аресты перейдут в массовые, ожидаются громкие отставки. Кто-то сбежит, кого-то разорят, кого-то возьмут с поличным. Власть будет переформатирована. Вы же сами понимаете, без этого никак.

— Кто понимает культуру, тот понимает будущее, — сказал Перелесов. — Не помню, кто так сказал.

— Вы, — ответил Линдон. — Вы так сказали. В противном случае это изречение было бы в моем списке цитат. Чего вы ждете от будущего, господин министр? И где, по-вашему, начинается культура?

— Помните, — вольно вытянул ноги под столом, нагло задев ботинки Линдона, Перелесов, — в незапамятные времена была такая передача «Спокойной ночи, малыши?»

— Конечно, я смотрел ее в Лондоне и в Израиле. Правда, учитывая разницу во времени, тогда она была в три часа, я после нее не ложился спать.

— Там были очень симпатичные ведущие — милые женщины, добрые мужчины, одного, кажется, звали дядя Володя.

— Помню дядю Володю, — с любопытством взглянул на Перелесова Линдон, — а еще были Хрюша и Степашка.

— Сейчас эту передачу ведет бывший спортсмен — больной парень с опухолью в гипофизе. Ему под пятьдесят, но он продолжает расти, поэтому каждые полгода ложится на операцию, чтобы облучить опухоль и замедлить рост. Его лицо не вмещается в экран, он похож на злого великана из «Игры престолов», ему трудно говорить. По его лицу видно, что он не любит детей, его тошнит от мультиков и сказок. Почему он ведет передачу «Спокойной ночи, малыши»?

— Вы не хотите, чтобы ваши дети смотрели? Извините, — спохватился Линдон, — я забыл, у вас нет детей. Можете не отвечать на вопросы о будущем и культуре.

— В Конституцию вернется понятие идеология? — Перелесову надоело ходить вокруг да около. В последнее время его все чаще охватывало необъяснимое нежелание жить и действовать внутри чужих проектов. Его воле, как атому, было тесно в реакторе. При этом он затруднялся ответить, чего конкретно ему хотелось? Денег? Нет. Власти? Нет. Наслаждений? Опять нет. Свободы и тихой жизни? Пожалуй, но умозрительно и не в первую очередь. Неужели… разнести реактор? Атом первичен, реактор вторичен, значит, атом сильнее реактора. А что, подумал Перелесов, больной не дышит, сердце не бьется. Любая, даже самая дикая и невозможная с медицинской точки зрения попытка вернуть его к жизни — благо. Авдотьев… Где он прячется? Грибов прав, отсчет пошел. А этот парень, покосился на Линдона, предпочитает эвтаназию.

— В духе Россия превыше всего, — кивнул Линдон. — Но вам нечего опасаться. Вы не вор.

— Благодарю за редкий в наше время комплимент, — усмехнулся Перелесов.

Официант принес чайник с Те Гуанинем, расставил на столе ряды чашек, плошки с ягодами.

— Работайте спокойно, — приступил к сложной церемонии переливания чая из одних чашек в другие Линдон. — Концепция развития приграничных территорий должна быть дополнена пунктом об уважительном отношении к культуре, традициям и образу жизни народов сопредельных стран. Желательно введение обязательного изучения их языков в школах, но это можно провести нормативным актом по Министерству просвещения. Нет учителей? Приглашайте из этих стран, не важно, знают или нет русский. Платить будем по закрытой статье. И не беспокойтесь насчет патриотизма. Кампания рассчитана на несколько лет, но, я думаю, закончится быстрее. Сколько продержался военный коммунизм?

— Два года.

— Для истории это мгновение.

— А что потом — НЭП?

— С умным человеком и поговорить приятно, — поднес чашку к губам Линдон. — Видите, я тоже люблю цитаты. Они умнее нас, а главное, избавляют от лишних слов и экономят время. Смердяков и Иван Карамазов давно все обсудили, договорились и сделали. Вы не хуже меня знаете, что будет после того, как правительство разгонят, олигархов пересчитают, Рабкрин реорганизуют, объявят патриотизм государственной идеологией. НТП, если вы любите термины.

— Новая территориальная политика, — легко расшифровал Перелесов.

— Пусть будет так. Я — о сроках.

— Мы все… о сроках, — пробормотал Перелесов.

— Так точно. Человек знает и не удивляется тому, что когда-нибудь умрет. Удивление начинается, если он вдруг узнает, что должен умереть здесь и прямо сейчас. Мы все о сроках, — задумчиво повторил Линдон. — И это изречение отсутствует в моем цитатнике. Вы мне нравитесь, господин министр! Я завидую вам — вы моложе меня, ваши сроки длинные.

— Но вы, если захотите, можете их укоротить, — взглянул в непроницаемые, как лед над темной водой, глаза Линдона Перелесов.

— Напротив, я хочу их удлинить и наполнить новым смыслом. Мы могли бы объединить свои цитатники.

— Ваш цитатник — эталон, канонический, проверенный веками и утвержденный высшими силами руководящий текст, — ответил Перелесов. — А что мой? Жалкий vulgaris неграмотного любителя.

— Похвальная скромность. Как чай? — поинтересовался Линдон.

— Я уже в раю, — отхлебнул из чашки Перелесов.

Те Гуанинь, кажется, тысяча семьсот долларов за килограмм, припомнил он, не самый дорогой чай, мог бы выбрать получше.

— Еще нет, — покачал головой Линдон, — но я готов указать вам путь и дать совет.

— Дорожная карта в рай стоит дорого, — заметил Перелесов. — Не расплачусь.

— Я бы рекомендовал вам Алтай — чистый воздух, здоровый климат, прекрасная природа. Вы совершенно правильно притормозили контракт с китайцами, можно сказать, угадали монаршую волю. В телеобращении к народу после инаугурации президент поддержит вашу позицию, назовет вас верным сыном великой России. Ну а те, кто лоббировал сделку, пойдут по этапу. Алтай будет защищен ракетным поясом, возможно, продержится двадцать-тридцать лет, но в перспективе уйдет. Я лично выбрал Северо-Запад. Там появится вполне жизнеспособная республика по образцу Скандинавских стран.

Русский, наряду со шведским и финским, даже останется государственным языком. Питер решено не включать. Судостроение, энергетику, химию переведут на европейские стандарты, сам город объявят вольным, как когда-то Данциг. В общем, живи да радуйся, вот она, русская Европа, — на блюдечке! Мечта Петра Великого сбылась!

— А Москва? — поинтересовался Перелесов.

— Первое время — столица расползающейся конфедерации, но без реальной власти и денег. Потом — город мигрантов, ислам, мечети, курбан-байрам и все такое. Собственно, и наша НТП — не на века. Временный заслон, пауза, последний шанс Запада против Востока. Пока противостоящие желудки будут переваривать Россию, возможно, удастся что-то придумать, вставить лом в колесо истории. Но этим будут заниматься другие люди. Наш с вами горизонт — НТП.

— Куда вывезут золото? — спросил Перелесов.

— Разделят между достойными людьми, возглавившими новые государства.

— Сибирь, Дальний Восток?

— Арктика — заповедник для белых медведей и северных народов. Середина — Китай и Япония. Чукотка, возможно Якутия, — Штаты, если они договорятся с китайцами. Вдоль мусульманской дуги от Кавказа через Поволжье до Бурятии война, уйгуры, арабы, китайцы, Дагестан с Чечней. Туда лучше не соваться. Центральная Россия — свободное плавание. Русские жалуются, что евреи, либералы, олигархи и мировая закулиса не дают им жить своим умом. Берите, живите. Новая карта мира сейчас как ртуть — подвижная, токсичная. Никто не знает, где поскользнется или отравится. Точный план, конечно, существует, но мы-то с вами, господин министр, знаем цену точным планам. Как, кстати, поживает ваша матушка — die Witwe des angesehenen Herrn Gerhard»? — произнес Линдон на чистом немецком с едва заметным еврейским акцентом.

— Блюдет память о муже, — ответил Перелесов, — собирается в Парагвай.

— Да-да, Парагвай, — лицо Линдона на мгновение осунулось, водянистые глаза блеснули сталью. — Игра под названием Угадай будущее увлекательна, но давайте вернемся на землю. Мы должны решить две задачи. — Он заговорил директивно и сухо, как на совещании с нижестоящими чиновниками. — Во-первых, избежать большой крови, во-вторых, насколько это возможно, растянуть во времени период НТП. Экономически самодостаточные, обладающие ресурсами территории пристегнуть на правах лимитрофов к Европе. Всячески затруднить, осложнить, политически запутать неизбежный уход под ислам не способных к самоорганизации, нестабильных, с преобладанием мусульманского населения, территорий.

— Новое в России — возвращение к тому, что предшествовало старому, — вспомнил известный афоризм неизвестного писателя Перелесов. — Я бы остановился на Псковской области, — зачерпнул из деревянной миски специальной кривой ложкой желтую пористую морошку. — Не рвусь я грудью в капитаны и не ползу в асессора. Мне бы где потише, но при золоте и желательно при ПВО с парой ядерных зарядов в подземном бункере, чтобы не достали с воздуха. Отчего не попытать счастья в военнофеодальном государственном строительстве?

— Логично, — произнес после паузы Линдон. — Он меня предупредил, что вы попросите Псков. Восточная Европа — славянская каша, ложка вязнет. Хотите воссоздать Великое княжество Литовское, Белую альтернативную Русь? Карты в руки! Начинайте работать по псковскому проекту, подтягивайте белорусов, прибалтов, поляков. Я дам контакты. Добивайтесь совместной с НАТО военной базы с преобладанием русского персонала под золото и ядерные заряды. Думаю, он вам не откажет, вы в любимцах. Иноходец в упряжке. Идете сбоку пристяжным, — с обидой произнес Линдон. — А я коренник, мне все кнуты. Знаете, что он сказал про вас? — окунул нос в чашку с остывающим чаем, хищно зыркнул оттуда, как водяной из колодца. — Этот сможет! Так он сказал. Я обязательно приеду к вам из русской Скандинавии с официальным визитом, — подмигнул Перелесову. — Ну что вы смотрите на меня как на врага народа? Мы спасаем Россию!

— А может, лучше было не спасать? — не удержался Перелесов.

— Оставьте Джека Алтаузена литературоведам, — поморщился Линдон, — не уподобляйтесь идиотам, расхватавшим нефтяные и газовые месторождения. Они думают, что усидят под китайцами в протекторатах вдоль трубопроводов. Воистину, безумные деньги отнимают у людей разум… Господин министр, вы знающий правила игры человек. Ценность Псковской области в том, что она никому не нужна, как и прочая земля от Вологды до чернозема. Поэтому в ближайшие годы туда перекинут полигоны с самым токсичным мусором. А ведь это, — сожалеюще вздохнул, — колыбель великой русской цивилизации. Но ничего, — весело подмигнул Перелесову. — Псков оставим чистым. Построите себе дворец, нагоните девок, холопов, будете жить, как польский магнат на всходних кресах!

— А где будет… — перебил Перелесов.

— Это не должно вас волновать, — по-волчьи оскалился Линдон. — Вам оказано высочайшее доверие, выписана подорожная в новый мир. Он будет там, где должен быть.

— Смотреть как бог… — сказал Перелесов. — И, против собственной воли, не успев затормозить, добавил: — С земли обетованной?

— Куда вас занесло, — покачал головой Линдон, посмотрел на часы. — Половина второго ночи. Вчера запущен на полную мощность Северный поток, газ пошел в Европу, а к нам пошли евро. Сорок пять минут назад, — поднял вверх палец, — выдаю вам государственную тайну, Россия успешно испытала неуловимую гиперзвуковую миниракету на ядерной тяге. Она была неуправляемой, а теперь стала управляемой. Семь минут до Белого дома. Две — до Лондона. Никаких ядерных грибов и диких разрушений, влетает в форточку, выжигает внутри все живое, не трогая стен. Ладно, хватит о делах, давайте о душе! Итак, ресторан «Царская охота», еврей и русский, я надеюсь, вы русский, господин министр, не могут разойтись без спора о судьбе России. Хотя я, — продолжил Линдон, не дожидаясь от Перелесова подтверждения, что он русский, — тоже русский, как там писал Константин Симонов: «Меня русская мать родила…» Не хватает, — обвел глазами стол с чашками и плошками, — икон, водки и… пауков по углам на потолке.

— Вы правы. Я бесконечно благодарен вам за эту встречу. Я все понял. Передайте ему, что я сделаю все, чтобы оправдать доверие. Можете на меня рассчитывать, — поднялся из-за стола Перелесов.

— Сядьте, — раздраженно произнес Линдон. — Оставьте его в покое. Трагедия России в том, что ей никогда не позволяли идти своим собственным, национально-самобытным, как говорят славянофилы, путем. Три века под Ордой. Затем Романовы еще три века вынуждали русских подражать западной цивилизации. Большевики семьдесят с лишним лет душили марксизмом, заставляли бороться с Западом. Что в результате? Россия чахнет от язв капитализма, либерализма и глобализма, не будучи ни капиталистической, ни либеральной по духу страной. Глобальной, в смысле мессианской, я имею в виду СССР, да, но не получилось. То, что сейчас у нее нет и уже никогда не будет собственного глобального проекта — полбеды. Хуже то, что она вообще не имеет понятия, как жить, к чему стремиться. Беда в том, что никто — ни мы, ни Запад, ни сами русские не знают, какой должна быть Россия. Знают Иисус Христос, Богородица и Илья Ильич Обломов, но они не говорят. Маркиз де Кюстин писал, что цивилизация в такой патриархальной стране, как Россия, портит человека. Вдруг она уже испортила его настолько, что не исправить? Не протолкнуть в будущее и не вернуть в прошлое? Закон жизни суров, но это закон: что невозможно понять, то необходимо уничтожить. Так было всегда. Это не его вина, — кивнул на скромно висящий в галерее почетных посетителей портрет. — Он пришел на развалины и ни в чем не виноват! Романовы, коммунисты, нынешняя власть преобразовали русский генотип, очистили от иллюзий Третьего Рима, славянского братства, державного величия и прочей чепухи. В сущности, умножили его на безнациональный и внеэкономический ноль. Тридцать миллионов мигрантов из Азии завершат дело. На очереди избавление от последней иллюзии — удержания оставшихся территорий любой ценой. В мире нет стран, бесконечно долго удерживающих территории, которые они не в силах освоить. Эти попытки бессмысленны и вредны. В этом корень русского несчастья и русской неустроенности, лютого пьянства и дощатых сортиров на ветру. Маленькая, как плевок, Исландия вся в тундре и под ледяным панцирем, но там покой, достаток и счастье. Россия — замерзшая кровавая глыба. Единственный шанс сохранить хоть что-то — расколотить глыбу на тысячу Исландий. Разделить, чтобы сохранить! Чем плох девиз? Он, — кивнул на портрет в галерее, — дает нам шанс счастливо дожить в небольших, уютных государствах с человеческим лицом. Мы все о сроках… А между тем чертовски хочется работать! За работу, господин министр, нас ждут великие дела!

Подготовка к всероссийскому инаугурационному молебну вошла в терминальную, как пошучивали некоторые остряки в правительстве, стадию отбора и размещения вишенок на величественном — с кремово-цукатными соборами, колокольнями, шоколадными гиперзвуковыми (мини и макси) ракетами по углам — торте.

Одной из вишенок стала отправка на Луну человекообразного сиреневого робота. У него было немного грустное выражение лица, а на груди мерцал инновационный голографический православный крестик, освященный патриархом. Грибов, конспиративно выведя Перелесова в большое поле на краю своих подмосковных угодий, рассказал, что двадцать с лишним лет назад ФСБ через Церковь овладела частью архива сумасшедшего юного изобретателя, утонувшего в Белом море. Этот гений сильно опередил свое время, склепал в каком-то подвале универсального робота, способного автономно существовать и выполнять различные задания в космическом пространстве. Робот, однако, оказался непрост. Ученым так и не удалось установить, каким образом он воздействует на сознание окружающих людей. Они долго бились над проблемой, разбирали и собирали его до последней мельчайшей микросхемы, пока не сошлись на том, что эта технология заимствована из иной — параллельной — реальности, так называемого мира тонких энергий. После этого всякие официальные работы по изучению робота были прекращены.

Есть соответствующие международные меморандумы, пояснил Грибов, по инопланетянам, параллельным мирам, астралу и миру тонких энергий. Специально обученные автономные люди вычисляют и ликвидируют нарушителей, где бы те ни находились. Если какой правитель чинит препятствия, получается, как в Югославии, Ираке или Ливии. Страна под снос, чтобы другим неповадно. Скрыть это дело невозможно, в каждый заводской смартфон вставлен отслеживающий чип.

Механический гуманоид был на первый взгляд безобиден. Цитировал Священное Писание, нес околесицу о судьбе человеческой цивилизации, об экологической катастрофе, социальной справедливости, рассказывал сказки, в общем, проповедовал, как когда-то Иисус Христос.

Оно бы и ничего, даже мило, искать истину не запретишь, только находившиеся от него в радиусе двух метров люди (не все подряд, а по непонятному алгоритму, его так и не удалось выявить и расшифровать) проникались его истинами и начинали — это открывалось спустя какое-то время, поначалу-то они помалкивали — вести себя как идиоты. Ученые переругались. Попавшие под гипноз отказались участвовать в откатах.

А у нас как, вздохнул Грибов, нет отката — нет бюджета. Нет бюджета — нет работы.

Устоявшие против гипноза разоблачили ставших честными идиотами коллег, как американских шпионов, после того как один из них, долго таившийся, нахамил Самому, когда тот прихватил его с собой в Уссурийск, чтобы опробовать спутниковые ошейники для тигрят. Трех тигрят, как подрастут, должны были выпустить в тайгу. Президент еще объявил конкурс на лучшие имена. Хам гавкнул в прямом эфире: «Откат, Распил, Занос!» На Москву не прошло, успели вырезать, а Восток от Урала увидел. Сам промолчал, но запомнил и решил разобраться.

Вернулись в Москву. Он пришел в лабораторию посмотреть на чудо-робота. Ученые стали говорить ему дикие вещи, хуже правоверных коммунистов и либеральной сволочи. Губишь страну, вцепился как клещ во власть, превратился в царя, окружил себя ворьем, придушил оппозицию, не читаешь книг, без конца награждаешь позорную эстрадную шваль, загнал народ в нищету — это самое ласковое. Стали совать ему под нос какие-то графики с отвесно падающими линиями. Охранники ломанулись, чтобы их заткнуть, заступили черту, которую нельзя, а потом… — в ужасе прикусил язык Грибов. Вся смена — год в закрытой дурке под психотропами и — по статье — из ФСО. Половина, причем добровольно, в монастырь замаливать грехи. Остальные — в пожарники — в огонь на парашютах. Хотели одному дать Героя России, целую деревню спас, — отказался. Сказал, лучше накажите тех, кто рубит, продает, а потом поджигает лес. Похоже, навсегда спятил парень.

Была идея, Грибов тревожно отследил в небе низко протянувших над полем уток (уже имелись в России опытные образцы дронов в виде водоплавающих пернатых), довести гипнотического робота до ума, одеть в рясу, крест на пузо, и вперед с пасторской миссией по странам СНГ. Но… — огорченно махнул рукой. В общем, засунули на двадцать лет в бронированную барокамеру, а сейчас от греха подальше — на Луну. Я предложил на Украину, ходил бы там, объяснял хохлам, что есть истина. Не поддержали. Думали, удалось почистить ему башку, целый год возилась международная команда в непроницаемых скафандрах. Но не тут-то было. Снова взялся за старое — и уже не в радиусе двух метров, а через бронированную дверь. Один майор, помнишь эту историю, чуть здание Пенсионного фонда из танка не расстрелял. Ученые даже специальный термин изобрели: эффект самовосстанавливающегося искусственного сознания. Решили, что на Земле держать такую тварь опасно. Если что, у нас есть свой — правильный, еще американцами сработанный — биоробот! Никто его, правда, не видел, но зачем ему конкурент? Пусть лучше на Луне молится за Святую Русь. Так что, хлопнул Перелесова по плечу Грибов, можешь отдыхать со своими медведями, они — тьфу! против лунного молитвенника!

Перелесов с детства любил японского писателя Агутагаву Рюноске, обнаруживая в его произведениях мистическую связь с событиями в собственной жизни. В последнее время он все чаще вспоминал новеллу «Бататовая каша», где мелкий, напоминавший гоголевского Акакия Акакиевича, служивый самурай мечтал, как бы нажраться от пуза бататовой каши. И вот мечта сбылась. Богатый и грубый (большой) самурай пригласил служивого в свое имение, обещая накормить этой самой кашей. Во время путешествия мелкий самурай с грустью признался себе, что если уподобить его волю окружности, то эта окружность целиком и полностью вместится в окружность воли большого самурая, границы которой теряются за горизонтом.

После разговора с Линдоном Перелесов ощутил себя мелким униженным самураем, чей волевой круг оказался грубо истоптанным. При этом тот, кто топтал, издевательски не обозначил горизонта своей воли. Утрата личности у самурая случилась в момент исполнения мечты о бататовой каше. Каша не лезла в рот. Нет воли — нет вкуса, нет радости.

Перелесову захотелось превратиться в другого персонажа новеллы — рыжую лису из Сакамото. Ее ловко изловил по дороге большой самурай, но не убил, а отпустил, дав задание бежать вперед и предупредить челядь о его скором прибытии в имение. Перелесов как будто увидел эту рыжую в обновившейся шкуре (дело происходило поздней осенью) лису, стелющуюся по покрытым осенними листьями холмам упругой меховой волной, растворяющуюся в закатном горизонте неведомо чьей, возможно высшей, воли. Да, ему, как и лисе, была оставлена жизнь, но лиса, в отличие от него, несла благую весть челяди о прибытии хозяина. Перелесов же не был удостоен благой вести, в его услугах, похоже, больше не нуждались. Разговор о Псковской области еще предстояло осмыслить. Это тоже была весть. Но ее некуда и некому было нести, помахивая огненным хвостом.

Господин Герхард — его большой самурай — покоился под каменным крестом в фашистском пантеоне в Парагвае. Мать, вздумай Перелесов поделиться с ней этими мыслями, скорее всего прижала бы его к себе: «Женись на хорошей девушке, приезжайте ко мне в Синтру, дом большой, места хватит, я так хочу внуков».

Жаль, подумал Перелесов, что Акутагава не дожил до космической эры, не успел написать о сиреневом, проповедующем истину, роботе. Неужели, вздохнул, мне — новоявленной лисе из Сакамото — один путь в команду к Пятке и кабану под хлыст Виореля? Достойный финал!

Обрусел, удивлялся сам себе Перелесов, я определенно обрусел. Он почти физически ощущал, как жесткие конструкции внутри его сознания размягчаются, оплывают, становятся округлыми (овальными!) и влажными, как небо над озером на слепой турбазе. Перелесов любил сидеть на крыльце бани, смотреть в неопределенную даль, и небо, уже как другая (природно-народная?) мать прижимало(а) его к необъятной воздушной груди, шептало(а): женись, заведи детей, возлюби Господа, живи, и будет тебе счастье… Господь всегда взаимен!

Он знал людей, в том числе русских по происхождению, которые ни при каких обстоятельствах не русели, наоборот, с каждым годом наливались взрывчатой, как пластид, ненавистью к России. И знал некоторых, кто русели довольно быстро, даже не будучи по крови русскими. Когда обрусевшие говорили о России, их лица добрели, непроизвольно размягчались, как если бы в них мистическим образом проникало тесто. Хотя функции теста в современной косметологии выполняли округляющие лица и как утюгом разглаживающие морщины искусственные филлинги. Сам тоже иногда выглядел как обрусевший, если отвлечься от того, что вместо теста в его лицо не мистическим, а хирургическим образом закачивали филлинги.

Круги воли обрусевших неизменно сужались, а горизонты надежд и несбыточных (в том числе о гоголевских шинелях и самурайской бататовой каше) мечтаний неоправданно расширялись. Это было невозможно, но иногда Перелесову казалось, что в обрусевших проглядывают скрытые черты… Иисуса Христа. А еще ему вспоминался сериал «Игра престолов». Там в вечных снегах, нищете, боях и голоде обитал народ под названием одичалые. Чем были плохи одичалые, Перелесов не помнил, но ему казалось, что в новом, конструируемом пилигримами, Линдоном и прочими невидимыми архитекторами мире русским и обрусевшим отводилось место этих самых одичалых. Им (нам?) бы взъяриться, реально одичать, вцепиться в глотку пилигримам, сломать сценарий, неожиданно подумал Перелесов. Но нет, ждем, что взаимный Господь укроет шинелью, накормит бататовой кашей, уложит, как Илью Ильича Обломова, на засаленный диван. Свели круг воли до точки, целуем вставший на точку, вдавливающий нас в мать-сыру землю гиперзвуковой с филлингами каблучок, продолжил мысль Перелесов как бы не о себе (у него так часто бывало), но уже как бы и о себе.

После встречи с Линдоном он предупредил Грибова, что сделка с китайцами на контроле у Самого.

— Надо же, — меланхолически и без малейшего почтения отозвался тот, — полстраны — псу под хвост, а тут уперся.

Они встретились на Маросейке. Был теплый апрельский вечер. Небо над Москвой медленно темнело. Перелесову вспомнилось стихотворение Арсения Тарковского про рабочего ангела, отворяющего и затворяющего небесный свод, как тяжелые ворота, для перемены светил. Пока что ангел одной рукой размечал синее полотно мелками звезд, трудился, как закройщик. Другой рукой подталкивал догорающее солнце в сторону кремлевских башен. Луна ожидала своей очереди за воротами.

Бесшумные трамваи мягко тормозили у светофора на пересечении с Покровским бульваром, а потом длинными гусеницами сползали под горку в сторону Яузы. Витрины магазинов, большие окна кафе и ресторанов, как аквариумы водой, наполнялись теплым светом. Внутри разноцветными рыбами плавали товары и люди. Магазины большей частью были пусты, скучающие продавщицы устрицами выглядывали из створок-углов. В ресторанах тоже было негусто. Зато в недорогих кафе молодых посетителей было полно. Перелесов смотрел на них и вспоминал набережную Москвы-реки середины девяностых, фуры, прозрачный дым над походными горелками, девушек, скрашивающих отдых разноплеменным дальнобойщикам. Нынешние девушки выглядели куда более спортивными, энергичными и лучше одетыми. А вот вычурно подстриженные пареньки в паучьих штанах не нравились Перелесову. В их облике отсутствовала сопричастность грубой правде реального мира. Они порхали над ним, как бабочки, спрятав головы в капюшоны толстовок.

Одно время Перелесову казалось, что понять новое поколение можно, проанализировав их татуировки. В Сочи (Сам часто проводил там встречи и совещания) Перелесов, выбираясь из отеля на пляж, считывал с живых экранов юных загорелых тел разноцветные картинки, переводил с английского (на русском почти не было) выполненные слитной черной, как пишут англосаксы, вязью слова: «Это тоже пройдет», «У меня есть целый мир», «Будь смелым, иди туда, где хорошо», «Она летит, окрыленная храбростью», «Я несу твое сердце в своем», «Верь своей борьбе» (этот девиз ему понравился, смущала только локация — на внутренней стороне бедра девушки), «Без темноты мы никогда не увидим звезд».

Он вдруг вспомнил недавний километровый (как из девяностых годов!) хвост фур с просроченными, но взбодренными красителями и усилителями вкуса продуктами на российско-белорусской границе в Псковской области. Затор образовался на переходе с двусмысленным географическим названием «Лобок» по вине честного таможенника, неизвестно как попавшего на должность заместителя начальника терминала. Обычно таких нейтрализовали раньше.

Когда Перелесов по свирепому звонку из секретариата премьер-министра кинулся на место разруливать ситуацию, честного таможенника благополучно уволили за систематические нарушения трудовой дисциплины и превышение должностных полномочий, а хвост из фур, прошерстив «Лобок», втянулся вглубь Псковской области.

Россия определенно куда-то движется, подумал про молодежь и преследующие его по жизни фуры и лобки Перелесов, только вот по-прежнему физически и духовно питается просроченными санкционными продуктами. А что, если, посмотрел в небо, это самовосстанавливающийся лунный молитвенник взялся за дело, начал, как мужик, с… «Лобка»?

Выходящая из кафе на тонких куриных ногах, норовисто встряхнувшая головой, так что крашеные светлые волосы рассыпались по плечам, девушка показалась ему родной и знакомой, как будто вышедшей из прошлого, где жизнь была хуже и проще, а он — моложе и лучше. Эля! Перелесов непроизвольно ускорил шаг.

— Ни кожи ни рожи, — удивленно придержал его Грибов, — сутулая, ноги врозь. Ты чего?

— У нее точно нет татуировок, — проводил запрыгнувшую в притормозившую маршрутку девушку Перелесов.

— Кто знает, — умудренно вздохнул Грибов. — У меня сидела одна такая в кадрах — чистенькая, голосок как у птички, тю-тю-тю, и все про музыку, про книги, а как… Лобок бритый в красных зигзагах, как кот поцарапал, и — черная змея с языком от промежности до живота.

— И что? — заинтересовался, отвлекаясь мыслями от Эли, Перелесов.

— Что-что, — строго посмотрел на него экономический чекист, — ввел закрытый пункт в анкету. При приеме на работу в органы государственной безопасности смотреть, если есть, татуировки на органах и докладывать начальству.

— Кто будет смотреть?

— Найдутся охотники, — неопределенно, но без раздражения произнес Грибов, видимо намереваясь оказаться в их числе.

— А что другие охотники? Когда вдарим? — Перелесов решил поделиться с Грибовым государственной тайной о новой ракете, способной долететь до Вашингтона за семь, если верить Линдону, минут.

— Да знаю, знаю, — сердито махнул рукой Грибов, — они его убедили. Бесполезная трата денег!

— Почему?

— Потому что это наступательное оружие, первого удара! Мы никогда не ударим первыми, это невозможно, это все равно что взорвать банк, где твои деньги, или дом, где твои дети. Все ведь оттуда, даже эти… гиперзвуковые технологии, — по-кабаньи крутнулся вокруг своей оси Грибов, рыком запечатав уши возможным слушателям и насмерть перепугав идущую сзади слипшуюся парочку. — Они-то у себя не стали развивать, слили нам, а наши повелись, ордена на грудь за гениальную разведывательную операцию… Козлы! Забыли про СССР и звездные войны!

— Зачем же слили, если могли сами первыми ударить? — спросил Перелесов.

— Если бы могли, давно бы ударили и не учили тебя пять лет в масонском гадюшнике, как гнобить Россию, — угрюмо посмотрел на него Грибов. — А слили, чтобы заземлить средства, чтобы они не пошли на что-то полезное для страны. И ведь есть асимметричный ответ. Сколько раз предлагал. Зарыть на границе, да хоть в твоей Псковской области, самую мощную оставшуюся от СССР ядерную бомбу и передать, кому надо: сунетесь — взорвем! Вся ваша Европа сгниет от радиации, у нас-то в Псковской области один хрен народа не осталось. Облака в природе ходят вокруг Земли по часовой, а после взрыва — с диким ускорением против, так что и Штаты накроет, не отсидятся за океаном.

А может, подумал Перелесов, не надо искать логику? Вдруг Россия одновременно пребывает в трех раздельных сущностях: гусеницы, куколки и бабочки? Грибов и Линдон жрут листья, подгрызают стебли, высасывают корни. Народ каменеет в куколке. А бабочка… Где бабочка? Когда она взыграет крыльями, устремится опылять полезные растения? Вдруг Сам — воплощение высшей мудрости — холит и лелеет гусеницу, потому что без нее не будет ни куколки, ни бабочки?

А если, остановился посреди улицы Перелесов, что-то нарушилось, случился генетический сбой: куколка навечно окаменела, как мезозойский моллюск, никакой бабочки не будет, осталась только пожирающая все, что видит, гусеница?

— Странно как-то идешь, — заметил Грибов, — то бежишь за крашеной кикиморой, то стоишь как столб. — И ехидно добавил: — Не знаешь, в какую сторону податься, кого заложить? Это Россия, не угадаешь!

— Ты сам-то угадал? — Перелесов решил не говорить другу про встречу с Линдоном. Грибов сравнивал вице-премьера с отмычкой к сложным замкам. Замки, как и тату, — дело интимное. У Перелесова не было уверенности, что Линдон вскрыл для него верную дверь. Крепостная с зарытой под ней ядерной бомбой дверь Грибова тоже вызывала сомнения. Третья, вдруг выстрелило в голову, есть третья — авдотьевская! — дверь. В нее!

Рабочий ангел (молодец!) наконец-то пропустил на небо Луну. Она немедленно укрылась в подоспевшем облаке, чтобы прихорошиться и почистить перышки, а потом выплыла из него во всей лунной красе. Перелесов хотел спросить у Грибова, добрался ли до места сиреневый робот, но передумал. Слишком много государственных тайн.

— Я же сказал, — с тоской посмотрел на Луну Грибов. — Мы в России. Здесь не угадаешь.

В свое время господин Герхард настоятельно рекомендовал Перелесову изучать мемуары Бисмарка о России. Железный канцлер, экономя на дровах, несколько лет прожил в Санкт-Петербурге в должности посла Королевства Пруссии. В мемуарах Бисмарк постоянно сетовал на дороговизну дров, плутовство поставлявших в посольство продукты торговцев (брали за замороженные свиные туши как за свежую убоину), удивлялся нелюбви и презрению императорского двора к русскому народу, рассыпал между делом точные (на все времена) афоризмы, типа: «Россия опасна мизерностью своих потребностей».

А еще, продолжил спустя годы мысль железного канцлера Перелесов, она «сильна своей неопределенностью». За несколько дней до инаугурации расплодившиеся в Москве букмекерские конторы принимали ставки как на то, что Сам будет провозглашен императором, так и на то, что, приняв корону, он немедленно объявит об отставке и… уйдет в монастырь.

Ни Грибов, размышлял Перелесов, просматривая присланные Виорелем видеоматериалы, ни Линдон не понимают президента. Сам ювелирно работал в пространстве универсальной (Бисмарка-Перелесова) формулы: Россия опасна мизерностью своих потребностей, но сильна своей неопределенностью.

Виорель, впрочем, не менее ювелирно работал в пространстве другой формулы: Россия опасна и сильна своим природным православием. Выбравшаяся из берлоги Пятка сначала широко — во всю пасть — зевала, скребла щеку, потом истово крестилась, завидев в небе инновационные дирижабли с крестами и висящими, как гудящие яйца, колоколами. Крестилась, правда, Пятка почему-то на католический манер — слева направо. Из десяти отснятых дублей получился только один правильный, православный. У Перелесова отлегло от сердца. Съемка вполне годилась для подстраховки прямого таежного эфира. Кабан тоже смотрелся молодцом. Вылетал из зарослей облепихи хрустящей стрелой, пер, выставив клыки, на вековой кедр, как если бы хотел удариться в него башкой и убиться во славу веры. Но не убивался, а ловким вертикальным перебором копыт отталкивался от ствола, делал в воздухе сальто, с громким хрюком приземлялся на задницу, выставив в камеру разъяренное рыло, после чего победно скрывался в чаще.

Одобрив дубль с Пяткой, Перелесов засомневался в целесообразности кабаньего акробатического этюда.

«Мелко плаваешь, министр, — панибратски объяснил Виорель. — А что, если он того…»

«Что того?» — не понял Перелесов.

«Ну это, откинется с царства».

«Куда откинется?»

«А хрен его знает, — пожал плечами Виорель, — ведь надоел всем, как…»

«Ладно, — строго оборвал дрессировщика Перелесов, — отдаю на монтаж, а там по ситуации».

Некая дикая и неподвластная стандартному разуму пародия на реальность определенно присутствовала в организованном Виорелем кабаньем действе. Не зря, еще раз восхитился Перелесов скрытым (как угроза из фильма «Звездные войны») величием Самого, клоуны и хохмачи в России — стахановцы по государственным наградам. Ему вдруг ясно увиделся агитационный (на все случаи жизни) плакат: Сам задумчиво смотрит на лежащую перед ним на стеклянном столе соболиную, но лучше медвежью, усыпанную самоцветами, шапку Мономаха, а внизу надпись: Спокойная Сила. Принял — сила, отказался — сила, не принял, но и не отказался — апофеоз силы. Россия, в голове Перелесова родилась очередная формула, бесконечно сильна своим бессилием.

Он вспомнил, как в колледже его вдруг сорвали с занятий и отправили на остров в Северном море к столетнему норвежскому миллиардеру-мебельщику, опутавшему мир сетью гигантских торговых центров, где продавалась дешевая, из бросового материала, сборная мебель и хозяйственные товары на все случаи жизни.

Скалистый, изрезанный фьордами остров торчал из моря как острый кукиш. К самому ногтю кукиша прилепился мрачный (Перелесов видел такие в сериалах о викингах) дом с огромным камином, играючи съедающим толстенные (их доставляли из Карелии на вертолетах) бревна. У Бисмарка в Санкт-Петербурге точно не хватило бы денег на такие исполинские дрова.

Столетний миллиардер готовил к изданию книгу о своей жизни. Она должна была выйти сразу на всех языках и немедленно стать глобальным бестселлером. Мировую общественность уже несколько месяцев разогревали и информационно тревожили на предмет будущего шедевра. То извещали, что миллиардер утонул, упав с ладьи. То — что он женится на двадцатилетней «мисс Вселенная» из Нигерии. Перелесову было поручено подготовить версию интервью мебельного магната для тогда еще существовавших европейских молодежных изданий.

Столетний маразматик был молчалив, ходил исключительно по расстеленным на каменных полах оленьим и медвежьим шкурам. Он сразу же объявил Перелесову, что будет общаться с ним не более двадцати минут в день в удобное для него время, поэтому тот должен быть постоянно в боевой готовности. Горничная сказала Перелесову, что он первый гость на острове за последние пять лет.

«Вы не любите людей?» — спросил Перелесов после ознакомительного двадцатиминутного сеанса.

«Не в этом дело, — ответил мебельщик, — все люди похожи. Видя перед собой новое лицо, я вспоминаю похожие лица других — умерших — людей. Смотрю на живого — вижу мертвого. Устал».

«Я вам тоже кого-то напоминаю?» — осторожно поинтересовался Перелесов.

«Моего брата-близнеца, — не оборачиваясь, ткнул пальцем в висящую за его спиной на стене черно-белую фотографию миллиардер. — Хакен воевал в добровольческом шведском корпусе в Финляндии. Подорвался зимой сорокового на русской мине».

Перелесов пожал плечами. Ушастый белобрысый парень в разъехавшейся на голове пилотке был совершенно на него не похож. Но потом, чем внимательнее и пристальнее он всматривался в фотографию, тем больше, внутренне холодея, обнаруживал сходство с собой. Даже старик это заметил и дружелюбно пробормотал по-норвежски, но Перелесов разобрал: «Похож, не значит ты».

Слоняясь по острову, глядя с обрывов на вскипающую в фиордах холодную соленую пену, Перелесов постоянно ощущал затылком внимательный, непонятно-равнодушный или недобрый, взгляд огромного ворона, сопровождавшего его по верхам сосен.

Вернувшись в дом, рассматривая в каменной сводчатой галерее портреты предков мебельщика, музейные, включая фрагмент черной прокопченной ладьи, артефакты эпохи викингов, Перелесов тоже не оставался в одиночестве, ощущая на себе пронизывающий из-под белых, как вата, бровей и челки взгляд миллиардера.

Он, помнится, долго размышлял над природой всеобъемлющего присутствия ворона в пространстве острова и старика в пространстве дома, пока не пришел к спорному и недоказуемому выводу об одушевлении пространства как основе человеческой цивилизации. Разрушение одушевленного пространства — великие переселения народов, нашествия мигрантов, завоз гастарбайтеров, трудовая мобильность, выученная психология молодых менеджеров сегодня здесь, завтра там — означало разрушение цивилизации. Ворон и старик были душой острова, но их мир был конечен.

Старик показал Перелесову место своей будущей могилы среди поросших мхом валунов ледникового периода, сказал, что после его смерти остров будет закрыт для посещения посторонними на сто лет. «Это мне стоило, — заметил он, — но стоило того».

Отправляясь на остров, Перелесов сомневался, что обросший мифами, как ледниковый валун мхом, дед скажет нечто представляющее интерес для отвязной, с пеленок толерантной, бисексуальной, отрекшейся от Христа европейской молодежи. Но ошибся. Да, дед врос в прошлое, как в свой остров. Но мысль его, не покидая прошлого, черным вороном летела в будущее.

«Девяносто семь процентов всего, что продается в моих торговых центрах, — сообщил он Перелесову, — изготовлено из переработанных отходов. Мы живем в эпоху мусора. Если хочешь понять, что будет дальше, стань мусором, думай как мусор, не ошибешься».

«Мусор имеет склонность к самовозгоранию», — заметил Перелесов.

«Утилизации, — поправил норвежец, — когда приходит время. Ты хочешь спросить, когда закончится капитализм? Я отвечаю: никогда!»

«Даже если закончится мусор?»

«Он закончится только вместе с людьми. Пока человек существует, он мусорит».

«А если вернуться к золотому стандарту?» — вспомнил Перелесов один из обязательных вопросов, показавшийся сейчас ему каким-то глупым и наивным, как если бы он спросил у старика, верит ли тот в Санта-Клауса.

«Сегодня золотой стандарт и основной ресурс — это мусор, — усмехнулся старик, — я сделал на нем тонны золота. Золото — мираж, из него ничего нельзя сделать, кроме женских украшений и унитазов, как предлагал Ленин. Из мусора сегодня делают все, включая людей! Это надолго».

«Делают или превращают?»

«Не имеет значения, главное — результат».

«Значит, и вы… — набрался наглости Перелесов, — со своими островами, мировой торговой империей, тоннами золота — мусор?»

«А куда деваться, — не обиделся, а как-то даже приободрился миллиардер, — если миром правит мусор? Жить в мусоре и быть свободным от мусора невозможно. Хотя, — задумался на мгновение, — он всегда правил миром. Что, пролетариат в СССР или в Германии не был злым и опасным, как сейчас говорят, социально токсичным, мусором? Еще каким, пока его не утилизировали во Второй мировой войне. А послевоенный средний класс? Его изготовили, как мою мебель, из спрессованных интеллектуальных отходов, отполировали деньгами, залакировали скандинавским социализмом и выдали за натуральное дерево. Но лак стал дороже опилок. Самая передовая и активная сила общества теперь — идеальный, классический, убираемый во все предшествующие времена человеческий мусор: геи, лесбиянки, бисексуалы, педофилы, ненавистники семьи и религии, скотоложцы, ювенальные юристы, сектанты, извращенцы, мультикультуралисты и прочее отребье. Мусор к мусору. У тебя пока нет своего острова, — он с сожалением посмотрел на Перелесова, — думай сам, как жить в мусоре, не превращаясь в мусор».

«А дальше? — не удержался Перелесов. — Что будет после мусора?»

«Дальше? — Взгляд норвежца остановился на фотографии сложившего ушастую голову на советско-финской войне брата-добровольца. — У нас был шанс, но мы проиграли. До следующего мне не дожить. Может быть, тебе повезет».

В день отплытия Перелесов сидел с книжкой в холле перед камином, высматривая в панорамное окно катер, посланный за ним с материка из туристической деревни Гудванген. Оттуда он должен был вылететь местной, принадлежащей, как и все в этой части Норвегии, старику авиалинией в Берген. Горничная в это время протирала висящие на стене в рамках застекленные фотографии. На физиономии ушастого брата в пилотке рука с салфеткой замерла. «Каким он был ангелочком, — повернулась горничная к сидевшему на диване Перелесову (они общались на упрощенном немецком) и продолжила: — год лечился после подрыва на мине в Финляндии, собрали по кускам, потом до сорок пятого воевал добровольцем в дивизии «Викинг» на Восточном фронте. Два Железных креста. После войны пять лет прятался в угольной шахте, пока англичане не объявили амнистию. Один Господь ведает, как ему удалось выжить в это ужасное время?»

«Gott mit uns, — сказал Перелесов — Уже сто с лишним лет, но по индивидуальному плану».

«Wahr so», — согласилась горничная.

Перелесов вспомнил не столько самого, отправившегося в Валгаллу через год после его визита на остров миллиардера-мебельщика, сколько неуютное ощущение, что тот смотрел на него из всех углов каменного, застланного оленьими и медвежьими шкурами дома.

Примерно так же сейчас на Перелесова из всех углов России, включая глухой таежный, где крестилась Пятка и исполнял сальто с переворотом кабан, смотрел Сам. Самое удивительное, что Перелесов, угадывавший и знавший практически все, сейчас реально не знал, разрежет ли Сам страну, как торт (по Линдону), возведет ли городскую крепость с зарытой под ней ядерной бомбой (по Грибову), примет корону или откинется в монастырь (по Виорелю)? Следовательно, даже возникни у Перелесова такое желание, он бы не смог предать своего президента. Сам знал и понимал золотой стандарт человеческого мусора лучше его.

В предшествующие инаугурации дни Перелесов по совету экономического чекиста Грибова сидел тихо. Грибов сказал, что списки давно составлены и ждут своего часа. Сначала, пояснил он, грядет легкая точечная зачистка. Ребята спорят, ухмыльнулся он, до или после. Но это будет не та зачистка, о которой все думают.

«А какая?» — поинтересовался Перелесов.

«И не такая, как ты думаешь, — недобро пообещал Грибов. — Не по вершкам, а по корешкам. Вершки, что? Головы, их легко отвинтить, но сразу вырастают новые. Идеи — вот корешки! Перерубишь корешки, головы засохнут, загремят как погремушки вложенными в них горошинами».

Он хотел казаться уверенным, как человек при делах. Как если бы позорный бег с прижатой к стремени рукой за совершающим конную прогулку президентом был досадным недоразумением, а сейчас он твердо (охранно!) шагал за державным всадником. Но Перелесов чувствовал в нем проступающую сквозь бодрость, как синяк сквозь тональный крем, нервозность.

«Смотри, — посоветовал он, — раньше времени не загреми».

Ему было не отделаться от мысли, что он сидит в цирке и ждет появления на арене клоуна, но не такого, какой будет смешить почтенную публику, а другого, считающего за коллективного клоуна как раз саму почтенную публику, готовую смеяться и аплодировать всему, что он будет делать. Одесную от клоуна поспешала Пятка в православном платочке. Ошую — крутил сальто с переворотом свирепый кабан.

«А ты посоветуйся со своими, — по-смершевски сощурился Грибов, — не все же возле меня пастись».

«Сказали, иди за генерал-лейтенантом Грибовым, — ответил Перелесов, — он знает куда».

«В камеру! — рявкнул экономический чекист. — Куда еще? Чего нам надо? — с тоской посмотрел в расписной потолок с лепниной и огромной, как распустившая солнечные батареи космическая станция, золотой люстрой по центру. — Все ведь есть. Чего не жить?»

Они встретились в Большом театре на приеме для высших чинов дипломатического корпуса в перерыве премьерного показа балета «Дох Кихот».

«Думаешь, оборвется? — кивнул на люстру Перелесов. — Накроет нас?»

«Пластмасса, — презрительно поморщился Грибов, — с латунным напылением. Скрючится, осыплется через пару лет. Если и накроет, то легко. Таджички с узбечками подметут. Знаешь, сколько украли на реставрации? Второй Большой можно поставить. Но разве когда-нибудь было, — добавил задумчиво, — чтобы все жили хорошо, никто не воровал и всем всего хватало?»

«Было, — решил позлить друга Перелесов, — в СССР Не хорошо, а средне. Воровали, но не театрами. Не всего хватало, но с голода не умирали. Для человечества уже сказка».

«Так чего же ты… — помахал рукой Грибов военному атташе какой-то африканской страны, приветливо приподнявшему леопардовую пилотку. — Куда тянешь?»

«Не я, — напомнил Перелесов крылатые слова Самого: — У кого меньше ста миллионов долларов, тому стыдно называться патриотом, он ничего не сделал для России».

«Не до конца цитируешь, — уточнил Грибов. — Оставь себе десять, остальные отдай и не греши».

«Кто слышал?»

«Кто надо!» — произвел рукой в кармане пиджака некие манипуляции с прямоугольно выступающим сквозь ткань смартфоном экономический чекист. — Что же тогда твой СССР бесславно сдох?» — спросил он уже почти мирно.

«Потому и сдох, — вспомнил тоже бесславно, точнее беспобедно сражавшегося против СССР норвежского миллиардера-фашиста Перелесов, — что у него был шанс».

Один шанс убивает другой шанс, подумал он, результат — жизнь без шансов. Но остерегся вовлекать в сложную историософскую дискуссию о Великой Отечественной войне, Сталине и Гитлере Грибова.

«Был?» — оттянул Перелесова к приоткрытому с колышущимися многослойными занавесками окну Грибов. Уйдя под волнующуюся кисею, они присели на хрустнувший, определенно не мраморный подоконник, как бы отделились от разноговорящего общества — строгих черных смокингов, благоухающих, в драгоценностях, дам, парадных — в орденах под золотыми погонами — мундиров.

Перелесов отметил, что у реставраторов Большого все же имелась совесть. Псевдомраморный подоконник хоть и прогнулся под тушей Грибова, но не треснул, не обрушился.

«Возможно, шанс был, — между тем продолжил экономический чекист, отхлебнув из бокала пятилетнего «Hennessy», — да только… непонятный какой-то. Я тут недавно готовил материалы для переговоров по искусственному интеллекту, лезут сейчас к нам с этой хренью, как бы интеллект сам, без нас, не устроил ядерную войну, смотрел документы из железной радиоактивной — никогда не будут рассекречены — папки. Но пришлось распаять и как это… язык сломаешь! денуклеаризировать… Они нам предлагали в восьмидесятых уйти в третий мир, сползти к экватору, строить социализм вместе с индусами, вьетнамцами, китайцами, если получится. Научно доказывали, что социализм у азиатских ребят в крови, на генном, так сказать, уровне. За собой оставляли Европу, Штаты, Канаду с Австралией, Южную Африку, еще что-то, не помню. Чувствовали, суки, что глобальные Юг и Восток их кончат! А тут большой, на две трети мира, СССР: ни богатых, ни бедных, ни белых, ни черных, все одинаково желтенько-смугленькие, всем всего понемногу, по справедливости, кому рис, кому картошку, детишки в школе. Опять же этот… ленинский университет миллионов, нет, уже миллиардов по телевизору, партия наш рулевой, цензура, покой, порядок! Никаких беженцев, никаких мигрантов, никакого терроризма, все — атеисты, никаких попов с муллами и далай-ламами, семья — ячейка государства, дети — наше будущее, естественный товарообмен. Мы им — ресурсы, рабсилу, границу на замке, они нам — товары, технологии, идеи, чтобы всемирный советский народ не закисал. Гармония! У них нулевая рождаемость, у нас — конвейер, могли бы со временем их проглотить, растворить в себе. Тогда вообще — другой мир, новая цивилизация. Поперли бы в космос, растопили Антарктиду, озеленили Сахару… Не договорились с Андроповым. Сказал, мы тоже Запад, будем как вы, влезем в ваш проект. Принимай нас, Суоми-красавица! Была такая военная песня, выучил, наверное, в Карелии в советско-финскую, когда мы Выборг оттяпали. Стали, влезли, б..! Сейчас расхлебываем», — забился в занавеске, как огромный пингвин, Грибов.

«Ему-то что, — помог выпростаться другу из вертикальных белых волн Перелесов. — Говорят, знал, что жить всего ничего».

«Ошибаешься, — хмуро зыркнул по сторонам Грибов. — Хотел жить вечно, как твои…» — замолчал.

«Пилигримы, — подсказал Перелесов. — Они просят у Христа жизни вечной и беспечной».

«Выпросили?» — поставил пустой бокал на подоконник экономический чекист. Хотел подозвать официанта, но тот прошел мимо. Видимо, в его функции не входило обслуживать укрывшихся за занавесками неустановленных лиц.

Неужели знает, посмотрел в окно на опутанные светящимися гирляндами деревья Перелесов. Вряд ли, столько лет прошло.

Весна в год всероссийского молебна получилась ранней. Президент выбрал отличное время для инаугурации. Он входил в народ, как вечная весна в природу.

Тепло могло спокойно перетечь в лето. Но могло и морозно побить поверившую в него природу. Перелесов давно понял, что тайн нет, а потому не любил врать. Когда это было невозможно, он старался уйти дальше правды, дальше истины — туда, где жалкие человеческие категории превращались из распустивших перья художественных жар-птиц, сиринов и алконостов в ощипанные тушки конвейерных бройлеров. Здесь он брал пример с Самого. Перелесов навсегда запомнил его ответ обнаглевшему журналисту, выкрикнувшему на прямой линии: «Скажите хоть раз правду: сколько у вас миллиардов?» «И я, и вы, и все, кто здесь, и даже те, кто еще не появился на свет — мы все умрем, — ответил Сам. — Неужели правда, какую вы хотите знать, имеет хоть какое-то значение? Для меня нет!»

«Даже если выпросили, — ответил Перелесов, — я не буду первым, кому они об этом сообщат».

«А ведь в это все упирается. Пошли отсюда! — Грибов решительно раздвинул занавески, и они с Перелесовым, как из пены морской, выбрались к роялю, за который как раз усаживался, разминая длинные пальцы, парнишка в черной блузе и лакированных сценических туфлях. Волосы у него на затылке были схвачены в хвостик, как если бы из черепушки бил родничок. — Я тоже раньше думал, что коммунисты не боятся смерти, — продолжил Грибов уже на лестнице, — ан нет!».

Перелесову сразу вспомнилась Пра, сказавшая перед смертью в больнице: «Он знает…» и: «Найди…» Кто знает? Кого он должен найти? Так, если верить Карамзину, Петр Первый, умирая, гневно обвел глазами стоящих у одра: «Отдайте все…» — и отошел, не закончив фразы.

Пра умерла в безвластной библейской нищете, поэтому речь точно шла не о спрятанных сокровищах или тайных счетах.

В спину рассыпчато ударил «Турецкий марш» Моцарта. Фортепианный парнишка знал свое дело. Россия обслуживала дипломатический корпус по высшему разряду.

Перелесов с давних пор избегал додумывать до конца опасные мысли.

Проклятые эти мысли были чем-то вроде медленного эпилептического припадка. Прояснение наступало в падучей, в судорогах, в идущей горлом пене, от которой брезгливо шарахались окружающие.

Вот и сейчас он почувствовал приближение прояснения, явление недостающего, завершающего долго складывающуюся картину, пазла. Он еще не видел всю картину, но уже чувствовал ее никому не подвластную истинность, как если бы картину собирал Господь Бог.

Зачем мне это?

Спускаясь вместе с Грибовым по мраморной, удачно пережившей реставрацию, лестнице (только двухсотлетний мореный дуб на перилах поменяли на какую-то липкую пластмассу), Перелесов точно знал, что не будет ничего выяснять. Но не мог отделаться от ощущения, что в этот московский вечер он, как некогда ранним утром в Синтре, оказался в месте и времени, которые не выбирал. На расстоянии вытянутой руки от запретной флешки с запретным изображением, снятым (якобы) отключенной камерой. И флешка податливо скользит в его сопротивляющуюся дрожащую ладонь.

«Такие страсти, — сказал Грибов, когда вышли на улицу, — хоть конспирологический роман пиши. — И добавил, видя, что Перелесов не проявляет ни малейшего интереса к теме: — И ведь напишет какая-нибудь сволочь, точно напишет!»

«Что толку? — пожал плечами Перелесов. — Все равно никто не поверит».

«Потому и существуем, — повеселел Грибов, — что никто не верит, что такое возможно. Наверное, так всегда было?»

«Возможно. Извини, мне надо в министерство».

«Думаешь, отрицание законов бытия освобождает от ответственности за их действие или — не важно! — бездействие?» — задержал его руку, как утопил в маленькой, но хваткой подушке, Грибов.

«Здесь и сейчас? Или во времени и пространстве?»

«Все имеет обратную силу, — вздохнул Грибов. — Но ты прав, человек слишком ничтожная величина, песчинка. Правда, иногда он застревает в механизме, сбивает хронометр. Щупали по нашей линии твоих пилигримов ребята сорок лет назад насчет Брежнева. Обещали уйти из Афганистана, убрать ракеты из Европы, отпустить всех евреев. Дали понять, что любой другой после него будет хуже. Те включились, Брежнев им тоже нравился. Это сейчас у нас все заточено под бессмертие, сто лабораторий пашут, а в то время… — махнул рукой. — Отставали, хотя это странно при старцах у власти. Вторая мировая держава, ресурсов немерено, все в их руках! О чем еще думать, как не о жизни вечной и беспечной? — задумчиво посмотрел на Перелесова. — Пилигримы гарантировали Брежневу десять лет такой жизни, то есть до девяносто третьего. Прилетал от них человечек, говорил с Брежневым в Завидово на лодке. Не записали, они в последний момент пересели. Егерь, идиот, с другого берега приплыл за кормом для уток. Пилигрим, как положено, завалил с вышки кабана, улетел с мясом, а Брежнев резко передал дело от Андропова Щелкову, был такой министр внутренних дел, его кореш, и все — никаких концов! С Брежневым через медицину работали — давали таблетки, чтобы хорошо спал, а на самом деле, чтобы во сне говорил. Лучшие специалисты слушали его ночной бред. Глухо. Разобрали только, что через сорок лет кто-то появится, кто сможет. Кто? Иисус Христос? Что сможет? Даст людям, как ты говоришь, жизнь вечную и беспечную? С Брежневым через пару месяцев понятно что, а Щелкова Андропов долго мурыжил, но тот ничего не сказал, а как понял, что не отстанут, застрелился».

«Мне пора», — напомнил Перелесов.

«Когда запаивали дело в железную папку, облучали изотопами, — не отреагировал Грибов, — еще раз прошлись по всем, кто с ним в последние дни общался, но мягонько так, без фанатизма. Черненко уже было не вытащить. Громыко пообещали десять лет здоровья, чтобы выдвинул Горбачева, мол, есть у партии такая возможность, для Леонида Ильича готовили, но не успели. Тот что-то слышал, поверил. Да и не поверь он, ничего бы не изменилось. Союз готовили к сдаче, какое бессмертие, однова живем! Другие вопросы решали: куда золото, что с оружием, кому нефть, кому алюминий? Деньги дороже жизни! Зять Щелкова, или двоюродный брат зятя, не важно, сказал, что Щелков ходил по набережной с одной дамой из соседнего дома. Последняя нитка, а вдруг… Знаешь, с кем?»

«Знаю. Только это было до моего рождения».

«Да, ты через год родился, — согласился Грибов, — но ты не Иисус Христос, не чудотворец. За тобой присматривали вполглаза, на всякий случай засунули в этот… немецкий филиал колледжа Всех Душ поближе к пилигримам, потом отстали. Решили, что не тот у тебя масштаб, чтобы перевернуть мир, грохнуть его, как кубок об пол. Иван Карамазов, кажется, собирался, да? Да и не было тогда в работе системности, рвали на куски, что осталось от СССР. Ошибка. Я бы тебя все время держал под микроскопом. Столько лет крутишься где… не надо. Но что сейчас говорить? Сейчас отступать некуда, позади Москва. Ты был последним, кто с ней говорил в ЦКБ… двадцать лет три месяца и девятнадцать дней назад. Для времени и пространства сущий миг, но, сам понимаешь, закон бытия — это закон обратной силы. Догонит и спросит. Не ответишь — убьет. Ничего личного, закон есть закон».

Перелесов еще в колледже читал мемуары руководителя КГБ, выдавшего американцам схему прослушивающих устройств в их посольстве в Москве. Тот вскользь упомянул, что подобные устройства с неограниченным сроком действия устанавливались везде, где (теоретически) могли оказаться высшие руководители государства, в том числе в кабинетах врачей в поликлиниках Четвертого управления Минздрава, в палатах, библиотеке, саунах и бассейнах ЦКБ. Мы все умрем (второй раз за короткое время!) вспомнились бессмертные слова президента. Промедление было смерти подобно.

«Она сказала три слова, — спокойно, как давно завербованный источник, или информатор, отрапортовал Перелесов: «Он знает» и «Найди…»

«Совпадает, — удовлетворенно констатировал Грибов. — Ты с нами».

Виорель, Пятка, кабан, цирковая и съемочная группы отбыли спецбортом в Кызыл. Оттуда их должны были переправить в поселок Хову-Аксы, а потом на армейских вездеходах доставить на точку, где все было подготовлено к таежному молебну.

Местные руководители попытались включить в звериный коллектив священного яка, символизирующего, по их мнению, выживающую в холоде на подножном корму евразийскую Россию, но Перелесов с Виорелем зарубили инициативу, сославшись на невозможность воцерковить пусть даже и священного, предположительно превосходящего собратьев умом и холкой яка за столь короткое время.

Православные инновационные дирижабли (колокольные яйценосцы), как доложил председателю правительства министр обороны, стояли на маршруте. Специальные метеорологические самолеты распылили вдоль границ от Мурманска до Владивостока тонны разгоняющего тучи технического серебра. Над всей Россией в день инаугурационного молебна ожидалось безоблачное небо.

Спокойствие и тишина установились в неурочно согретом солнцем весеннем воздухе. Сама Россия как будто поднялась в ясное, как любящий взгляд Господа, небо огромным православным дирижаблем, ласково позванивая яйцами-колоколами, щедро рассыпая во все стороны духовно-нравственное серебро.

Перелесов со времени обучения в колледже Всех Душ не забывал определение этого (аналогичного природному) благостного состояния общества — выученная обреченность. Определение, однако, не представлялось ему исчерпывающим. Негативом или позитивом (смотря где) выученной обреченности являлась выученная воля.

В России народ смиренно отвечал выученной обреченностью на любую назначенную властью участь. Не случайно самой массовой русской фамилией во все времена была Смирнов, а самая ходовая водка в дореволюционной России носила название Смирновская.

Европейцы, напротив, склонялись под выученную волю. Над готическими соборами, Биг-Беном и Эйфелевой башней, тоже иногда разливалось общественное умиротворение, но заряженное, пружинное, как снятый с предохранителя курок. В сороковых, при Гитлере, побежденные народы — бельгийцы, фламандцы, датчане, даже эстонцы с латышами и литовцами, не говоря о свирепых мадьярах, деятельно присоединились к рвущим Россию в клочья немцам. Сегодня, опять же под водительством немцев, они присоединились к другой — анонимной, отвращающей их от христианства, семьи, детей, понуждающей уступать свою территорию мусульманам-мигрантам — воле.

Угробив свой генофонд в битве за жизненное (на просторах России) пространство, Европа, спустя несколько десятилетий, отдавала собственное жизненное пространство пришлым, не победившим ее в войне народам. Впрочем, некоторым утешением для европейцев могло служить то, что одолевшая Гитлера, отстоявшая (как выяснилось, временно) свое жизненное пространство Россия тянулась, слегка приотстав, той же (европейской) дорогой.

Выходило, выученная обреченность и выученная воля произрастали из одного корня и на выходе давали общий плод. Божественная генетика была сурова, но это была справедливая генетика.

Будущее, как разорванная на ленты река, текло в разные стороны. Было будущее Грибова и будущее Перелесова, будущее пилигримов и будущее Самого. Будущее не умирало вместе с людьми. В смерти разорванные ленты, как подземные черви, искали и находили друг друга. Будущее господина Герхарда сплеталось с будущим Адольфа Гитлера. Будущее Авдотьева с будущим его сына Максима. Будущее Перелесова с… чьим будущим?

Господь сливал разные варианты будущего в один (небесный?) котел, опрокидывал на головы людей, не различая правых и виноватых. Иногда Перелесову казалось, что будущее — это пресечение времени и пространства, та самая благостная пауза между выученной обреченностью и выученной волей перед тем, как земля вздрогнет и из нее выползет набравшийся силы подземный уже не червь, а огнедышащий дракон.

После проводов в Кызыл спецборта у него возникло ощущение, что загадочный мертвоживой ленточный червь сидит не в земле, а в нем, высасывая из него выученную обреченность и наполняя его выученной волей. Дело оставалось за малым. Перелесов должен был поверить, что выученная — это его воля, а еще определить — кто учит? Неужели… сама Россия, о которой он всегда думал с отвращением, которую, работая в правительстве, сознательно унижал глупыми и злыми решениями, вынуждал нелепо креститься, как дрессировщик Виорель медведицу Пятку, противоестественно кувыркаться через голову, как кабана, выживать в холоде на подножном корме, как мохнатого священного, но не воцерковленного яка в Туве.

Усаживаясь за длинный или короткий (в зависимости от важности обсуждаемых вопросов и количества вызванных персон) стол, Перелесов как будто попадал в некую волшебную реальность, где было возможно все и где не предусматривалось никакого наказания, если это все окажется вредным или неправильным.

Помещение, где собирались демиурги, превращалось в территорию свободного, сбросившего оковы ограничений, социального, политического, экономического, какого угодно творчества. Здесь рождались удивительные проекты, ставились ошеломляющие опыты, принимались асимметричные (уничтожить расплодившихся в лесах клещей специальной гиперзвуковой ракетой или объединить в целях

экономии средств и сокращения обслуживающего персонала детские сиротские интернаты с домами престарелых) решения.

Это была наэлектризованная пытливой мыслью зона поверх жизни, поверх земного океана покорных голов, то ли понимающих, то ли нет (не важно!) топориный (неологизм Солженицына) замах власти.

Когда обсуждали методику исчисления санитарного сбора на унитазы в квартирах граждан, Перелесову некстати вспомнился знаменитый (времен Второй мировой войны) японский Отряд 731, занимавшийся в Маньчжурии разработкой биологического оружия и дикими, превосходящими самое отчаянное воображение опытами над людьми. Японские ученые выкачивали из подопытной жертвы кровь и закачивали ей в вены… лошадиную мочу, отслеживая по секундомеру время агонии.

А иногда на тех же самых совещаниях в правительстве или в администрации президента Перелесову казалось, что они все делают правильно. Тянут, как бурлаки на картине Репина, неподъемную баржу, переполненную ленивым, плюющимся семечками, присосавшимся к пивку и социальным пособиям, не понимающим своего интереса, готовом опошлить или тупо не заметить любое правильное начинание власти биологическим балластом. Вдруг лошадиная моча и есть оптимальный заменитель человеческой крови, а невидимо пронесшаяся над лесами гиперзвуковая ракета очистит их от клещей? Что, если совместное проживание в социальных учреждениях проблемных детей и брошенных стариков даст миру новую — совершенную и гармоничную — общность людей, сформирует того самого русского всечеловека, о котором грезил великий Достоевский?

Перелесов вспомнил, как однажды после обсуждения технических деталей отправки на Марс флотилии космических на ядерных реакторах кораблей с тремя тысячами колонистов, представляющих все без исключения народности великой России, Сам горестно вздохнул, скользнув взглядом по круглому румяному, как садящееся солнце, лицу руководителя государственной космической корпорации: «Вот так, только долетишь мыслью до Бога, жизнь снова заталкивает в жопу!»

Перелесов часто размышлял над природой волшебной реальности, пока не пришел к выводу, что это — серая зона, расходящийся крысиный конус между тем, что делает власть и чего (осознанно, но большей частью неосознанно) хочет народ. Он точно не хотел того, что делала власть. Перелесов играл на стороне власти, как мог расширял конус, потому что был действующим и действенным атомом власти, но иногда закрадывались странные мысли, что (теоретически) страшные решения из серого конуса могут принести (тоже страшную, как в сталинское время) пользу народу и что если когда-нибудь конус сойдет на нет, то это произойдет не по воле пребывающего в выученной обреченности народа, а из-за необъяснимой фатальной ошибки (сбоя) внутри серого крысиного конуса, то есть непосредственного божественного вмешательства.

Мысль немедленно встретиться с Максимом Авдотьевым и единым махом покончить с крысиным конусом, как ни странно, точнее, совсем не странно, явилась Перелесову именно во время пребывания в серой зоне — на заседании даже не всего правительства под началом премьера, а его образовательно-просвещенческого блока.

Он бы проигнорировал приглашение на второстепенное заседание, если бы не один вопросик в повестке, подготовленный молоденькой заместительницей министра просвещения — недавней выпускницы не немецкого, как Перелесов, филиала, а головного оксфордского колледжа Всех Душ. Девчонка была быстра, смышлена. Перелесов объединял два этих качества в собственном (не одному же Солженицыну спасать тонущий, облепленный англицизмами русский язык) неологизме быстроумна. Она прошла через жернова американских и европейских аналитических центров, пообтерлась в НКО, покрутилась, как некогда Перелесов, среди пилигримов. Была даже представлена единственной не впавшей в деменцию дамой в этом сообществе — английской королеве. Искусство самоуничтожения — так называлась дипломная работа девчонки о деятельности властных институтов России, присланная ему на отзыв.

Перелесову доставляло истинное, а не формальное, как брюзжащему маразматику-куратору, удовольствие заниматься с быстроумной чиновницей, что-то подсказывать, от чего-то предостерегать. Она была представительницей нового, даже краем не задетого СССР, поколения. Вопросы, травматично волновавшие в свое время Перелесова, для нее попросту не существовали. Она росла на другом, без старых трещин и проросших сквозь бетон деревьев, фундаменте.

Удивительно, но даже секс не играл в жизни девчонки сколько-нибудь заметной роли. То, что иногда происходило между ней и Перелесовым, она между делом определила как технический секс. Выпускница колледжа Всех Душ существовала вне любви, как подземная личинка вне неба. И, в отличие от Перелесова, горестно осознавшего собственную отъединенность от любви на слепой турбазе в Псковской области, не испытывала по этому поводу никаких комплексов.

Что же тогда жизнь без любви, однажды не удержался, спросил у нее Перелесов. Шоу-бизнес, ответила девчонка, большой зал, где одни уроды на сцене, а другие в партере, бельэтаже и на балконах. Есть еще третьи, добавила, чуть подумав, кто делает вид, что не участвует. Конченые мудаки! «Почему, вдруг новые святые?» — предположил Перелесов. «Святых травили дикими зверями на аренах, — возразила девчонка, — распинали на крестах вниз головой. А эти всего лишь не покупают билеты в зал. Святые умирали за веру, а эти живут, злобствуют и завидуют, что сами не на сцене».

Перелесов был готов подписаться под мудрыми, услышанными им на каком-то молодежном форуме, словами Самого: «Мир принадлежит молодым». Помнится, он, нарушая субординацию, пробился тогда к самому уху президента и тихо продолжил мысль: «Поэтому их нужно сжигать в войнах». Сам ничего не ответил, только положил руку на плечо готового отшвырнуть Перелесова охранника. Перелесов отошел сам. А через неделю был подписан указ о назначении его министром.

Девчонка доложила по своему вопросу коротко и ясно: преподавание труда в начальной школе осуществляется по изжившим себя советским стандартам, их следует модернизировать, сделать привлекательными для современных, с младенчества живущих в информационном обществе детей.

«Изменения в бюджетных статьях по среднему образованию предполагаются?» — хмуро перебил молодую чиновницу начальник финансового департамента Министерства просвещения.

«Они останутся без изменений», — твердо ответила девчонка, после чего тот расслабился, уткнулся в свой планшет.

Суть вопроса была в существующем разделении уроков труда по половому признаку. Мальчики делали в кабинетах труда табуретки, вытачивали металлические детали, девочки кроили фартуки, подшивали занавески. Молодая заместительница министра предлагала отменить разделение по гендерному признаку, сделать выбор для учеников свободным. Если девочка не хочет шить, а хочет строгать и паять, а мальчик, наоборот, имеет склонность к изготовлению мягких игрушек, надо это разрешить. Совместное обучение всегда показывало лучшие результаты, чем раздельное. Дети смогут по желанию переходить из одной группы в другую. Это сделает скучные уроки труда живыми, интересными. Разве плохо, если девочка будет знать, как ввинтить лампочку, а мальчик — как подшить брюки?

Перелесов быстро вставил лыко в строку, заметив, что это правильный, направленный на развитие креативных начал в подрастающем поколении, шаг.

«Я сам научился, как надо стирать рубашки и пришивать пуговицы, только когда пришел работать в правительство, — добавил он, — если бы меня обучили этому раньше, я бы сэкономил кучу времени для решения важных дел вместо хождения по прачечным и химчисткам. Кстати, — с доброй улыбкой обвел глазами скучающих коллег, — еще надо поискать такие, где пришивают пуговицы! Я обнаружил одну-единственную и то в соседнем районе. Предложение о совместных уроках труда правильное. Для пограничных территорий это вопрос государственный. Охрана границы требует не только бдительности, но и разносторонних трудовых навыков, поэтому прививать их следует со школьной скамьи!»

«В протокол», — буркнула ведущая совещание вице-премьерша.

Она только что вернулась из Лондона, где на официальном, посвященном борьбе с нищетой в странах третьего мира приеме ее неудачно сфотографировали в бриллиантах, стоимость которых была больше ее официальной зарплаты за сто пятьдесят девять с половиной, как подсчитали недоброжелательные репортеры, лет. На вырученные от продажи ее бриллиантов средства племена королевства Лесото в Южной Африке могли бы усиленно питаться до предсказанного Нострадамусом конца света в 2047 году. Фотографии попали в Интернет и газеты. Их публиковали рядом с информацией о голодных обмороках детей в провинциальных школах России. Вицепремьерше пришлось обратиться с личным письмом к президенту, содержание которого тоже сделалось известным. Россия — средоточие всего природного, истинного, святого, писала она, якутские алмазы — наша гордость. Если бы я появилась в Вестминстерском дворце в дешевой бижутерии, я бы унизила свою Родину, дала повод к насмешкам ее врагам. Россия по государственной линии выделила средств на борьбу с голодом и нищетой в странах третьего мира больше, чем США, Евросоюз, Китай и Япония вместе взятые! Как еще я, женщина, государственная служащая, могла защитить честь и достоинство своей страны?

Президент пока молчал, и это беспокоило вицепремьершу.

Пошли дальше по повестке, даже не поставив вопрос по урокам труда на голосование, настолько он показался участникам совещания техническим.

Как наш секс, посмотрел в строгое, исполненное служебной ответственности лицо девчонки Перелесов. Она бы точно не явилась во дворец к британской королеве на благотворительный прием в бриллиантах. Страсть к драгоценностям, как-то заметила она, это разновидность умственной и социальной отсталости.

Перелесов не сомневался, что она доведет дело бесполого обучения в российских школах до конца. В качестве следующего шага выпускница колледжа Всех Душ планировала ввести психологическое тестирование младшеклассников на предмет осознания ими собственного пола с последующей постановкой будущих трансгендеров на учет в службу опеки во избежание эксцессов со стороны родителей в случае их скрытого или явного противодействия свободной воле ребенка. Перелесову уже виделась крепкая статья в Уголовном кодексе за подобное противодействие: штраф, лишение родительских прав, срок!

«В Пушкинском музее выставка Вермеера, — прислала на смартфон Перелесову сообщение девчонка, — а в 19.00 в Консерватории (Большой зал) орган (Бах, Рейнкен, Палестрина, Фрескобальде, Гендель). Можем успеть туда и туда».

Странно, подумал Перелесов, прикидывая, как бы пораньше смыться с совещания, почему она зовет меня на Вермеера и орган, а не на культовый, как писали в газетах и говорили по радио, спектакль «Ромео и Джульетта». Его поставил модный режиссер, недавно победительно вырвавшийся из-под домашнего ареста, назначенного ему за воровство бюджетных денег, причем не на театральной сцене, а в самом большом — в Государственном Кремлевском дворце — подвальном туалете, где по ходу постановки (без разделения по гендерному признаку) справляли нужду артисты и зрители.

Перелесов пришел к выводу, что это какой-то фантомный рефлекс. Разрушение жизни имело свою логику. Эта логика требовала ума. Но ум, даже включая такую его разновидность, как быстроум, не мог жить одним лишь разрушением, точнее, искусством самоуничтожения. Так эсэсовцы в концлагерях, роняя слезы, слушали классическую музыку в исполнении музыкантов в полосатых робах с желтыми шестиконечными звездами на груди. Некоторым из них они даже оттягивали свидание с газовой камерой.

«Любишь не только техническую культуру?» — написал Перелесов девчонке.

«Надо пользоваться, пока есть возможность», — рассудительно ответила та.

«Не могу, дела!» — написал Перелесов.

«Какие?» — поинтересовалась девчонка, видимо полагавшая, что главное свое дело на сегодня он уже сделал.

«Собираюсь изменить мир», — честно признался Перелесов.

«Не смею мешать», — приветливо, но холодно, как на идиота, с которым для пользы дела иногда приходится иметь технический секс, посмотрела на него девчонка.

Конечно же, он ни секунды не верил, что единожды (с ним) разлучившая колени на слепой псковской турбазе Анна Петровна — мать Максима Авдотьева.

Банная фраза «Он тоже любил тебя» отправила Перелесова в прошлое, причем не просто исчезающе догорающее в настоящем, как положено по закону памяти, но протягивающее к шее Перелесова пылающие руки. Он подумал, что это божественное, от которого не уклониться и не спрятаться, объятие.

Перелесов недавно перечитывал Аркадия Гайдара. Ему нравился этот писатель. Он был безжалостен к врагам революции, по ночам ему снились убитые им (контрреволюционные) дети, и он, стоя перед зеркалом в ванной, резал себя бритвой. А потом, выйдя из лечебницы, писал для детей о детях с удивительной душевной теплотой и любовью. Про сына Аркадия Гайдара Перелесов мало что знал, а вот внуком, в два года располосовавшим, отправившим на помойку вторую (СССР) экономику тогдашнего мира, искренне восхищался. Это был поистине ленинско-солженицынский, топориный замах. Внук Аркадия Гайдара, не важно — снился ему или нет убитый «Молот», расплющенный под обломками рухнувшей кровли на Байконуре космический челнок «Буран», канувший в Лету «ЗИЛ», где некогда в заводской театральной студии страдал от творческой несвободы отец Перелесова, стоил сотен Грибовых, пытавшихся сейчас что-то сложить из гайдаровских экономических щепок. Вот как надо любить наше будущее — детей, и наше все — Россию, с теплотой думал о деде-писателе и внуке-экономисте Перелесов.

В одном из рассказов великого деда он наткнулся на слово костровые. Так, оказывается, назывались ответственные за разведение ритуального вечернего костра пионеры. «Взвейтесь кострами синие ночи», — Перелесов еще не успел забыть славную песню.

Вычислив местонахождение Максима по синему лучу на «Молоте», хотя неизвестно было, кто кого вычислил, Перелесов понял, что определен Божественным Провидением в костровые. У Гайдара они собирали сухие ветки, формировали скелет костра и, видимо, имели преимущественное право на спички. Перелесов такого права на спички не имел и скелет костра пока представлял слабо.

Конечно же, он (уже без охранника и служебной машины) побывал в дальнем застекленном цехе на «Молоте», но, естественно, никаких следов Максима не обнаружил. Он, впрочем, особо и не надеялся. Где материальные следы — там Грибов, конкурирующий костровой при государственных спичках. Он же, Перелесов, там, где синие ночи, точнее, взвивающиеся в космос синие лучи.

Грибов ходил с телефоном, который было невозможно прослушать, гордо ездил на седьмом по счету, начиная от президентского, отечественном лимузине, строил Городскую крепость.

Перелесов — собирался грохнуть, как Иван Карамазов, кубок об пол, опрокинуть, как спятивший гроссмейстер, все шахматные доски на сеансе одновременной игры, чтобы начать другую, никому кроме него не известную игру. Ему уже виделась в безоблачном российском пограничном небе армада яйценосных дирижаблей (новых шахматных фигур), несущих не грибовскую крепостную, не линдонскую расчлененную, а его, Перелесова, благую весть!

…После бани на слепой турбазе Анна Петровна, не дожидаясь его, ушла по заиндевевшей траве в свой номер. У Перелесова и мысли не возникло поскрестись к ней ночью, чтобы продолжить. Спетая в лунной банной темноте песня состояла из единственного без припева куплета.

Из кустов черной тучей выломился Верден, повалил Перелесова на крыльцо, дружественно обмазав ему щеку слюнями и чем-то неистребимо вонючим. Василич упорно кормил пса варевом из перловки с петушиными головами с близлежащей бройлерной фабрики и свиными потрохами с немецкого свинокомплекса. Перелесов однажды поинтересовался судьбой недешевого сухого собачьего корма, который он привозил на базу. Василич угрюмо отвел его в лодочный сарай, показал запечатанные мешки. «Я

не буду кормить пса этой дрянью, пусть ест вонючее, но натуральное». «Тогда продай кому-нибудь», — посоветовал Перелесов. «Да кто же это здесь купит? — изумился Василич. — Сколько, Леснович, говоришь, платил за мешок?»

Перелесов задержался на крыльце с радостно привалившимся к нему Верденом. Ему казалось, что примятая секретаршей трава расправляется, оживает под звездным небом. Он, подобно средневековому звездочету в остроконечном колпаке, всматривался в бесконечную Вселенную, пытаясь по наитию определить, какие звезды живые, а какие давно умерли и испускают мертвый свет. А вдруг, мелькнула странная мысль, они все мертвы и я вижу скелет Вселенной… А внизу и вокруг, взгляд, оттолкнувшись от лунного озера в камышах, вернулся на серебрящуюся в инее траву, скелет России?

…Он как будто вновь оказался на склоне набережной Москвы-реки, напротив Дома международной торговли и Трехгорной мануфактуры (изгибистых, как выпрыгнувшие из воды рыбы, небоскребов Москва-Сити тогда не было и в помине), где Авдотьев испытывал прибор, мобилизующий жуков посредством генератора биологических, так он их называл, волновых колебаний.

«Эти волны — швы, удерживающие, сшивающие мир, — объяснил Авдотьев, когда они, стряхнув с одежды жуков, поднялись наверх и направились (куда же еще?) в гастроном за вином. — Их можно укрепить, почистить, направить куда надо, а можно ослабить, распустить, и все покатится… — огорченно махнул рукой. — Как сейчас».

«А куда надо направить?» — Перелесову показалось, что крохотный твердый жучок каким-то образом проник ему в ботинок и теперь ползает там, покусывая сквозь носок.

«Биологические законы едины для всего живого, иначе как бы Бог всем управлял?» — Авдотьев, похоже, одновременно разговаривал с Перелесовым и с кем-то еще — невидимым и всезнающим.

«А он, — вдавил пятку в землю Перелесов, — точно всем управляет?»

«Играет на волнах, как на струнах, — сказал (кому?) Авдотьев. — Бог — композитор, мир — его мелодия».

«А ты, стало быть, — покосился на друга Перелесов, — музыкальный критик?»

«Мне, как Менделееву, — не стал отвечать на глупый вопрос Авдотьев, — вчера приснилась периодическая таблица биологических волновых колебаний живых существ. Осталось заполнить клетки параметрами частот и переделать генератор. Казалось бы, люди — один биологический вид, размножаются одинаково, но биоволны у разных рас и народов разные».

«Что русскому хорошо, то немцу смерть!» — вставил лыко в строку Перелесов.

«Это точно, — согласился Авдотьев, — если учесть, что биоволны имеют обратную силу во времени и пространстве. Они как ноты, только живые, постоянно звучащие. Гармония внутри хаоса. Мелодию можно услышать и вытащить, как нить из спутанного клубка. Народы — инструменты. Можно взять и настроить современных толерантных и мультикультурных немцев, как аккордеон, на музыку тысяча девятьсот тридцать девятого года. А русских… даже не знаю. На время Разина, Пугачева, на семнадцатый год? Можно, конечно, попробовать на сорок пятый, но…»

«Красное или белое?» — спросил Перелесов.

Они уже вошли в избавившийся от прежней («Мясо. Рыба») вони бывший гастроном. Теперь он назывался «Убон», в нем хозяйничали кавказцы. Перелесов тогда еще подумал, что вонь в отделе «Мясо. Рыба» была компенсацией за относительную доступность этих многократно подорожавших, но зато переставших вонять пищевых продуктов. «Уважаемый, — как-то поинтересовался он у орлино осматривающего зал охранника, — что означает слово «Убон»?» «По-нашему это еда, — снисходительно-презрительно объяснил тот, — какую едят разные… ну, не все». «А кто не ест?» — заинтересовался Перелесов. «Мы не едим!» — повернулся к нему спиной охранник, давая понять, что разговор окончен.

«Нужен новый генератор малой, на уровне погрешности, мощности, — продолжил разговор с невидимым и всезнающим собеседником Авдотьев, — чтобы испытать на каком-нибудь живом человечке, а потом… Готовься!» — хлопнул по плечу Перелесова.

«На мне будешь испытывать?» — испугался Перелесов, почему-то вспомнив сиреневый с выпиленным животом и пустым черепом манекен.

«Не хочешь? — удивился Авдотьев. — Я бы сделал из тебя совершенного человека, какого хотел изобразить Гоголь во втором томе «Мертвых душ».

«Он сжег второй том, — вспомнил Перелесов уроки литературы, — вместе с совершенным человеком. — Попробуй на Эле!» — вдруг вырвалось у него.

«Почему на Эле?» — спросил Авдотьев.

«Не знаю! — схватил с полки сразу две бутылки Перелесов. — Потому что ее… не жалко! Ей хуже не будет, точно!»

— Зачем все это? — спросил Перелесов у Анны Петровны, вернувшись из Большого театра. — Чего он хочет?

— Он? — Анна Петровна дисциплинированно поднялась из-за стола, как делала всегда, когда Перелесов входил в приемную. — Или вы?

— Виорель, «Молот», синий луч, — перечислил Перелесов, — всероссийский молебен с медведями и кабанами, дирижабли, бессмертие, генератор, способный перенастроить душу народа. Это авантюра, Анна Петровна, зачем мне в этом участвовать?

— Вы не просто в этом участвуете, — ответила секретарша. — Вы — режиссер-постановщик этой пьесы.

— Однажды, — вспомнил Перелесов, — мой отец ставил «Горе от ума» Грибоедова как «Ум на горе», или «Горе уму», точно не помню. У нашей пьесы два режиссера. Мы идем встречными курсами. От «чем хуже — тем лучше» к «хуже быть не может, следовательно, будет лучше». Но продюсер пьесы вы, Анна Петровна.

— Хуже — всегда может, — возразила секретарша, — это неисчерпаемая величина.

— Когда я смогу с ним встретиться?

— Вы задаете вопросы, на которые я не могу ответить, — развела руками Анна Петровна.

— Потому что вы не его мать! — резко сказал Перелесов.

— Я не его мать, — согласилась Анна Петровна, — и, кстати, я вам этого никогда не говорила. Его мать… В свое время вы ее не пожалели, господин министр.

— Где она?

— В монастыре на острове в Белом море. Она…

— Значит, Авдотьев испытал эти свои волны на ней, превратил ее в совершенного человека? — перебил Перелесов. — Он никогда бы этого не сделал без ее согласия.

— Он сделал это с ее согласия.

— А потом она родила ему сына. — Перелесов вдруг ясно, как в цветном сне, увидел Элю, выпрыгивающую из кабины фуры. Юбка на ней взлетела вверх, как парашют, открыв до трусов длинные белые ноги. Но Эля не опустилась на землю, а продолжала лететь вниз, едва заметно перебирая в воздухе ногами. — Странно, — пожал плечами Перелесов, — он никогда мне не говорил, что она ему нравится.

— Когда он испытал на ней эти свои, как вы выразились, господин министр, волны, она была беременной, хотя, возможно, сама этого и не знала. Я поздравляю вас с сыном, господин министр!

— Хорошо, — спокойно, как учил господин Герхард реагировать на то, чего не могло быть, но что по какой-то причине произошло, не теряя головы и не впадая в панику, произнес Перелесов, опять же, как учил господин Герхард, перенацеливая копье судьбы в сторону, откуда оно прилетело. — Что вам до этого, Анна Петровна? Или, как говорит мой друг Грибов, в чем ваш интерес?

— Моя карта в этом раскладе невысока. Я всего лишь вырастила и воспитала вашего сына, господин министр.

— Она вам его отдала?

— Она умерла. В поселке с милым названием Соловецкий не было роддома, а только медпункт. Пытались вызвать вертолет, но он не прилетел. Не было керосина.

— Вы только что сказали, что она в монастыре!

— На монастырском кладбище на острове в Белом море. Вы меня не дослушали, господин министр. Она бросила все и уехала в монастырь. Ее приняли. Там жил старец, он сказал, что у нее родится… Ладно, не важно. Вы ведь атеист, господин министр?

— Скорее агностик, но это не имеет значения, — ответил Перелесов. — Я точно не святой Иосиф, а она не Дева Мария. Немедленно с ним свяжитесь, передайте отцовский наказ. Пусть готовит генераторы. Другого шанса реорганизовать Рабкрин… тьфу, бери выше, Россию! — не будет. Позвоните мне в машину, сообщите, куда ехать, где я смогу с ним встретиться. Вы не поверите, Анна Петровна, но у меня большие планы на моего внезапного сына. Подготовьте ему командировку, как привлеченному специалисту по обслуживанию дирижаблей. Полагаю, у вас имеются его паспортные данные. Пусть все сам рассчитает и определит, где и как установить генераторы. Он знает, на какую волну их настроить. Понадобятся помощники — подберите приличных ребят из нашей технической службы. Помните, — Перелесов положил руки на плечи секретарши, притянул ее к себе, — что сказал Лазарь Моисеевич Каганович, взрывая в тридцать втором году храм Христа Спасителя?

— Задерем подол матушке-России, — попыталась выскользнуть из-под рук Перелесова Анна Петровна, но он держал крепко.

— Последний вопрос, — посмотрел ей в глаза. Никогда еще ее лицо — чистое, ухоженное, но в сеточках морщин под глазами и усталыми уголками губ не было перед ним так близко. — Тогда в бане… Что это было?

— Должны же были мы с вами хоть на мгновение ощутить себя семьей, господин министр, — и не подумала стыдливо зардеться, опустить взгляд долу Анна Петровна. — И у меня… тоже последний вопрос, — гибко вывернулась из объятий Перелесова. — Зачем вам это? Вы же ненавидите… — не договорила.

— Россию, — вздохнул Перелесов. — Так бывает, Анна Петровна. Ненавидеть Россию — старая исконно русская традиция. Высшая, но не последняя стадия этой ненависти — любовь. Правда, до нее поднимаются немногие. Моя биологическая волна уродлива, но это моя волна. Думаете, Ленин и Сталин не любили Россию, а Гитлер — Германию? Любили, но не могли отпустить на волю, потому что не знали, будут ли тогда нужны им? Вы правы, я не пожалел несчастную Элю. Сейчас я хочу пожалеть за нее Россию. Я хочу опустить ей подол, отпустить на волю. Я ничего от нее не прошу и не требую. Пусть впервые за тысячу лет живет как хочет и как знает. Жду вашего звонка! — вернулся в кабинет, надел плащ, направился к лифту через комнату отдыха.

— А какая стадия ненависти, или любви, вы меня запутали, господин министр, последняя? — догнал его вопрос секретарши.

— Смерть, — ответил, не оборачиваясь, Перелесов.

Секретный с бегающими красными точками телефон Грибова задергался у Перелесова в кармане на полпути к «Молоту».

— Не торопись, — услышал он довольный голос экономического чекиста, — а еще лучше немедленно разворачивайся: обедненный уран — штука вредная.

— Какой еще уран? — не понял, точнее, понял, но наотрез отказался поверить, Перелесов.

— Достали этого маньяка, — продолжил Грибов, — бесшумной глубинной минибомбой — знаешь, сколько миллиардов на нее угрохали? Протыкает на километр, как шило, все испаряется, а главное, никаких следов. И раньше пытались, но он каждый раз сбивал у спутников наводку синим лучом. Только сегодня удалось. Ребята уже сделали замеры — под «Молотом» до самого центра Земли жизни нет. Но я, собственно, по другому поводу. Сразу после инаугурации и молебна назначено совещание. Ты должен быть.

— А кто еще? — ткнул в плечо водителя, велел знаком разворачиваться Перелесов.

— Он, я, ты и Линдон, — ответил Грибов. — Больше никого. Новое политбюро.

— О чем будем говорить? — поинтересовался Перелесов.

— Да все о том же, — хмыкнул Грибов, — что нам делать с Россией?

2017–2019 гг.

Этот легендарный вопрос хоть раз в жизни задавал себе каждый мыслящий человек. Казалось бы, всего два простых устаревших слова, но в них заключено прошлое, настоящее и будущее. В наши смутные времена смешения морально-этических норм, подмены прежних символов веры имитациями этот вопрос со страниц своего нового романа не боится задать читателю Юрий Козлов, предлагая определиться наконец с выбором пути на той роковой развилке дорог, где оказалась Россия в начале ХХI века.

Проза Козлова – это всегда интеллектуальное и духовное потрясение. Многие утвердившиеся в твоей картине мира сюжеты и явления под воздействием его романов вдруг начинают требовать перетолкования и переакцентировки. Смутные догадки обретают черты сбывшегося провидчества – результата писательского «предведения» (от понятия – ведающий), беспощадно и буднично обнажающего еще не различимые большинством «концы и начала» многих важных событий в современной российской действительности, проникающего в их суть. Как скальпель хирурга в больную плоть. Но выздоровление не гарантировано…

При всем мастерстве Козлова создавать интригующие, а временами провокационные сюжетные коллизии, заостренные порой до гротеска, в «Новом воре» вызывает протест кажущаяся противоестественной нечувствительность автора к тому, что происходило и происходит с его персонажами. Но по мере чтения романа понимаешь, что это единственно возможный точно выбранный литературный прием. Ледяное бесстрастие интонаций повествования оттеняет насыщенность текста иронией и символами, требует прорываться сквозь имитацию злободневности в информационном шуме. Возникающие у читателя когнитивные эмоции побуждают преодолевать стереотипные представления об окружающей реальности и убаюкивающее желание внутреннего комфорта.

Автор показывает кризис личности и – шире – гуманизма в пространстве грандиозного социального эксперимента, охватывающего целые цивилизации, где запущен процесс ломки традиций. Его исход пока не явлен отчетливо, хотя существует в сценариях тех сил, которые смотрят на народы и страны как скульптор на безгласный, лишенный культурного и исторического сознания неживой материал, подготовленный к лепке.

Пока же наша реальность, о которой в узнаваемых и метких деталях пишет Козлов, реальность, какую мы сотворили и где находимся, еще укладывается в классику. Например, в начальные строки знаменитого стихотворения Ахматовой, созданного под впечатлением трагедии революционных перемен столетней давности: 

Но – не в его мерцающее надеждой продолжение: «Отчего же нам стало светло?»

В финале романа света нет.

Есть апофеоз насилия (зато высокотехнологичного!) ради торжества «новых воров», «всеобщих и всеобъемлющих», но уже не удовлетворенных кражей материальных ресурсов (да и все украдено!), а претендующих на онтологические основы человеческого существования. В их проекте предусмотрена кража будущего, исчезновение стран и народов из истории, из метаисторического контекста развития.

Ведь невозможно считать «светом» грядущего обновления, знаком близости «чуда» преображения России из тьмы разрушительного хаоса «перемен» зарево от взрыва точечного заряда с обедненным ураном, прожигающего землю чуть ли не до ядра. А заодно и возникший шанс на альтернативное будущее, не запрограммированное «продвинутыми» «умами» обученных в элитных иноземных спеццентрах социальных стартаперов во власти, эффективных менеджеров.

Люди-куклы направляют ход событий в стране. Вот, к примеру, молоденькая заместительница министра просвещения, представительница нового, как ее характеризует автор, «даже краем не задетого СССР, поколения… Она росла на другом, без старых трещин и проросших сквозь бетон деревьев фундаменте… даже секс не играл в жизни девчонки сколько-нибудь заметной роли… Выпускница колледжа Всех Душ существовала вне любви, как подземная личинка, вне неба».

«Вне неба» существуют и «экономический чекист» Грибов, и циничный международный финансовый авантюрист Линдон, и любитель псевдоправославных обрядов, да и примкнувший к этому зловещему кукольному театру главный герой романа Перелесов (при всем пока еще теплящемся в нем атавизме человечности и попытках рефлексии). Все они, хоть и уповают на бессмертие, уже мертвы в пространстве, которое сами же тщательно выстроили, куда «опустили» страну, не умея любить и чувствовать себя по-настоящему живыми. Будто сошедшая из офортов «Капричос» Гойи, это челядь региональных масштабов, существующая для себя и во имя свое, это винтики внутри глобальной машины, для которой нет тайн мироздания и духовных начал в человеке. Все идеальное и высокое «снято» у них в голове, стерто кнопкой «delete». Тем более что народ, обильно залитый «словесной телевизионной водой», отвлекаемый «разными мероприятиями вроде выборов, наделения всех желающих землей на сопках Маньчжурии, подъемом с колен, спортивными состязаниями и подробностями из жизни эстрадных звезд», в представлении того же Перелесова «взялся за ум, нащупал золотую середину, обрел желанное равновесие между Николаем Вторым и Сталиным, Иваном Грозным и Горбачевым. Между давить и терпеть. Рваться в космос и тихо жить на земле. Русский народ в кои-то веки самостоятельно выбрал себе национальную идею – потребление и стабильность».

Нет света в финале романа. Но нет и у победителей, успешно подавивших противодействие своим планам, уверенности в том, что погас, не проснется «многоголовый народный вулкан». Для них по-прежнему остается актуальным вопрос: «Что нам делать с Россией?»

Людмила Лаврова

"Литературная газета" 2019 г. №50.

Это беспощадная проза для читателей и критиков, для уже привыкших к толерантной литературе, не замечающих чумной пир в башне из слоновой кости и окрест нее. «Понятие «вор» было растворено в «гуще жизни», присутствовало неуловимым элементом во всех кукольных образах, как в девятнадцатом, допустим, веке понятие «православный». Новый российский мир был новым (в смысле всеобщим и всеобъемлющим) вором. Все флаги, то есть куклы, точнее, все воры в гости к нам. Потом – не с пустыми руками – от нас. А мы – к ним с тем, что осталось. Навсегда. Когда здесь все закончится».

Любая идея об обустройстве России разбивается, как о волнолом, о несменяемые твердыни коррупции. Автор исследует судьбы героев, молодого министра Перелесова, выглядящего белой вороной и не утратившего до конца идеалистических взглядов. Родившийся в Москве в конце 80-х, Перелесов видит поле постакапокалиптической битвы, где всплывают прежние персонажи, неожиданно берущие реванш. Своего мужа, тяжело больного немца, отправляет в небытие мать героя: «Господин Герхард так и не смог ему объяснить, зачем он, немец, всю жизнь лез в Россию? Воевал в Сталинграде, хотел уничтожить, порвать ее на части. В ельцинские годы рвал, как марлю, ее промышленность. Вырвал для себя такой клок, что хватило на всю оставшуюся жизнь. Радуйся! Но нет, Россия для него воплотилась в матери. Обладая ею, он доминировал над тихой, покорной его воле и безответной, как ему казалось, Россией. Но она вдруг придушила его, воскрешенного к новой жизни парагвайским шаманом, исправила ошибку пощадившей в свое время юного солдата вермахта орудийно-танковой грозной сталинградской России».

При помощи объемного, художественного отображения действительности, заглянув за ширму показанной нам голограммы, автор преподносит все проблемы как исходящие от одного источника темной воли.

Хватит ли у народа и власти, которая также оказывается заложником зомбирования, способности к сопротивлению и созиданию? «Починка» мира, которой были заняты многие в стране советов и за ее пределами («Как нам реорганизовать Рабкрин?» «Как нам обустроить Россию?») оканчивалась провалом в неизбежную бездну, откуда голоса предупреждавших не были слышны, в некий экоцид и эхоцид, отсутствие отклика сверху. Виной тому своеволие либо рабская покорность народа?

Прабабка Перелосова из поколения синеблузочников, воспитавшая его, «в тридцатых годах ходила с комсомольцами по избам, плевала в иконы, наглядно показывая несознательным согражданам, что Бога нет. А когда вышла в начальство, гоняла колхозников высаживать в снег свеклу, как учил народный академик Лысенко. А потом вместо того, чтобы спасать отца, погибавшего в театральной студии ЗИЛа, прогуливалась по набережной под ручку с человеком со щелкающей фамилией, который потом застрелился. Неужели она тоже хотела починить мир?»

На самом деле в эпоху громогласного «ускорения» мало кто питал иллюзии на оздоровление, страна стала походить на перевернутого кверху тормашками жука на проселочной тропинке, не имеющего возможности самостоятельно подняться, ждущего помощи скрупулезного зоолога, который наколет его на булавку. «Почему русские герои так быстро и позорно сдали коммунизм, где их твердость? – размышлял Перелесов. – Концы не сходились. Или сходились, но не в метафизическом, а в материальном измерении – в точке, где героическую внеэкономичность коммунистического бытия Хрущев и Косыгин с его реформой вздумали, как гармонию алгеброй, проверить экономическими законами враждебного капиталистического мира».

Перелесов, окончивший колледж за границей, как и большинство детей новой элиты, анализирует себя и окружающих, безошибочно определяя законы мира власти, понимая невозможность существования в чиновничьей среде такого понятия, как покаяние. «Возможно, некоторых из них даже иногда посещала мысль, что если на руке часы ценой в годовой бюджет среднего российского городишки, то и смерть должна ходить где-то рядом, потому что смерть – верная (и вечная!) тень справедливости, ее высшая и последняя стадия. Но таких были единицы».

Когда культура массово подменена попсовой эстрадой и смехачами, сама подобная постановка вопроса кажется смехотворной. Есть клонирование, в конце концов, и далеко не за горами. Но здесь опять-таки надо решать вопрос души, не существующей в заводимом чужой рукой цифровом механизме тела. «У большинства его коллег в правительстве и других органах власти были похожие, запертые как сейф, глаза. К каждому имелся секретный код. Но это было дело интимное, сокрытое от посторонних, даже близких (по духу?) глаз. Список секретных кодов несомненно был у Самого, но он не злоупотреблял этим знанием, не лез в чужое личное пространство. Разве только, если обладатель (или временный хранитель) сейфа собирался с ним исчезнуть. Но и то не всегда. Люди несовершенны, говорил Сам, а Россия бесконечно щедра, от нее не убудет. А если и убудет материально, прибудет духовно. В этом (он любил цитировать Достоевского) ее спасение. Нам – все (было непонятно, шутит Сам или говорит серьезно), русскому народу – вера и духовность. Чем меньше собственности у народа, тем выше должна быть его духовность и крепче вера в тех, кто от этой собственности его избавил!»

Цифровой мир начинается с головы гниющей рыбы, зловеще преломляясь в рабах смартфонов и планшетов, превращающихся в андроидов на наших на глазах. Виртуальная реальность заслоняет картинкой оголенные окраины России, вымершие Псковскую и Новгородскую область и дальние регионы. «Когда закончатся нефть, газ и лес, они начнут торговать территориями, – едва слышно (это было незадолго до оздоравливающего визита в Парагвай к индейским шаманам) произнес господин Герхард, подкатив в инновационном инвалидном кресле к карте России, украшающей стену в его доме в Синтре. – У них не будет другого выхода, потому что они не смогут удерживать и защищать границы. Военная мощь и несменяемая власть воров – вещи несовместные. Верхний вор может захотеть иметь сильную армию, но боковые, нижние и прочие воры не дадут это сделать – продадут, растащат, заболтают, не выполнят. На переходном к продаже территорий этапе их следует поддерживать, давать после каждой уступки послабление, следить за ценами на нефть и алюминий, пускать с деньгами в Европу. Это единственный шанс, – мазнул по карте, как плетью, пляшущей паркинсоновой рукой немец, – решить вопрос с Россией миром. Территории в обмен на продление царской жизни верхушки. Пусть успокаивают себя мыслью, что сдают не кому-то, а себе в новом мире, куда они так стремятся и куда, как им кажется, их пустят. Идеально – растянуть процесс на пару поколений, – начал путать русские и немецкие слова господин Герхард. Ему было трудно долго говорить и ровно, без кашля, дышать. – Но, боюсь, случится блицкриг. Слишком мало времени. Меня списали, мое слово ничего не значит…»

При такой перспективе, излагаемой не врагами России, а своеобразными доброжелателями, знающими, как продлить агонию, Перелесов невольно возвращается к мысли о «новопатриотизме» и абстракции патриотической идеи в стане воров. Тем более, этот клан в разных странах ведет гибридную войну разными методами, чтобы лишить население земли исторической памяти: «В отчете о поездке по Скандинавии Перелесов отметил, что процесс ликвидации семьи, как первичной межполовой общности людей, идет в общем-то успешно, но обратил внимание на недостаточно активное участие местного населения в разрушении и сносе христианских символов – памятников апостолам и святым, фонтанов со святой Бригиттой, соборов, молельных домов».

Русский народ всегда объединялся ради ненависти к чему-либо, размышляет Перелесов, в этом мы сильны. А в любви разобщены и аморфны. «Ненавидеть Россию – старая исконно русская традиция. Высшая, но не последняя стадия этой ненависти – любовь. Правда, до нее поднимаются немногие. Моя биологическая волна уродлива, но это моя волна».

Преодолевая горечь от сознания поражения, нужно быть созидателем, восстанавливать, возможно, не существовавший никогда диалог между властью и народом. Автор не показывает нам праведника – скорее, прагматичного агностика в образе Перелесова, однако такой герой способен на поступок наперекор разрушительным силам, восставшим из ада.

Алексей Филимонов

"Литературная Россия" 2019 г. №47.