Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви Номер ИС Р15-512-0610

Если мы внимательно вглядимся в себя, вспомним пережитое, то обязательно отыщем день и час, когда с нами произошло нечто удивившее нас, необычное, необыкновенное.

Например, миновала нас беда, даже смерть, которая была совсем рядом. Или неожиданно сбылось что-то, о чем мы только мечтали. Да мало ли бывает в жизни событий, которые поражают нас. И мы чаще всего говорим: ««Повезло!» Или: «Совпадение!»

И совсем редко: ««Чудо».

Но когда мы узнаем из личного опыта или из книг о людях, способных творить это самое чудо, мы от неожиданности замираем. Душа вздрагивает, иногда сотрясается, и наша жизнь порой круто меняется. И мы задумываемся: почему этому человеку дано, например, исцелять людей? Или идти под пули, веря, что они пролетят мимо?

И тогда задаем себе неожиданный вопрос: неужели и в самом деле Господь существует? Неужели он вручает дар чудотворения каким-то своим избранникам? И почему именно им, а не мне, к примеру?

В такие дни и часы происходит наше прикосновение к чуду. И нам предстоит ответить на самые важные вопросы жизни.

Когда узнаешь о жизни и подвижничестве таких святителей, как Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский (Максимович), как раз и происходит то самое прикосновение к чуду, о котором сказано выше. И не только удивление и восхищение овладевают твоей душой, но и нечто большее, – чувство, которое нельзя передать словами. Потому что твои обычные отговорки – «это было давно»; «это не подтверждено фактами»; «это преувеличение» и тому подобные, – рушатся именно под властью фактов, ибо необыкновенные события произошли совсем недавно, в наше время, и есть десятки, сотни людей, которые свидетельствуют об этом.

Когда узнаешь о жизни и подвижничестве таких святителей, как Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский, происходит прикосновение к чуду

Да, святитель Иоанн – невысокого роста, хромоногий, «гугнивый», который чаще ходил босиком, чем в обуви, не имел даже кровати и отдыхал в кресле, неизвестно когда спал, питался раз в день, а в пост ел только просфоры и запивал их глотком воды, молился беспрерывно, стремился каждый день служить Божественную литургию, – именно этот человек был избран Господом для того, чтобы спасти почти два миллиона русских изгнанников, выброшенных революцией со своей Родины и рассеянных по всему миру. В Европе, в Китае, на Филиппинах, в Северной и Южной Америке, на поездах, самолетах, в автомобилях и просто пешком он добирался до тех, кто падал духом, неизлечимо болел, умирал. Спасал бедных и богатых, строил православные храмы, вселяя в души не только русских, но и европейцев, азиатов, американцев Веру, Надежду, Любовь. Нес слово Христово через моря и океаны, через страны и континенты.

Именно этот человек был избран Господом для того, чтобы спасти почти два миллиона русских изгнанников, выброшенных революцией со своей Родины и рассеянных по всему миру

Творимые им чудеса описаны с документальной точностью в объемистых, в несколько сот страниц, трудах его духовных чад и почитателей – протоиерея Петра Перекрестова, игумена Германа (Подмашенского), иеромонаха Серафима (Роуза). Если вы захотите подробней узнать о великом святом двадцатого века, то возьмите эти прекрасные книги и прочтите.

Моя же цель – рассказать о святителе Иоанне в художественной форме, чтобы наши современники, особенно молодые, не привыкшие читать жития святых, прочли эту книгу в привычной для них форме повести, для которой я выбрал лишь некоторые яркие эпизоды жизни чудотворца.

Сделать это было непросто. Я избрал такую форму повести: мои персонажи размышляют, рассказывают об эпизодах жизни святого. Рассказывают о документально зафиксированных фактах. Это важно подчеркнуть.

А сами персонажи – литературные. Такая форма повествования давала возможность создать живую картину реальных событий – то есть выполнить задачу, которая всегда стоит перед писателем.

Для тех, кому мало художественного изложения событий, во второй части книги приведена биография святого.

Там же даны акафист и молитва святителю Иоанну Шанхайскому и Сан-Францисскому.

Теперь, когда объединились две ветви нашей Православной Церкви, Русская Православная Церковь Московского Патриархата и Русская Православная Церковь Заграницей, святитель Иоанн прославлен всей полнотой нашей Церкви. И мы можем молитвенно поминать Божьего избранника, который стал спасительным якорем для людей всего православного мира.

Алексей Солоницын

Солнечные лучи падали на крыло самолета наклонно, дробясь и вспыхивая, и по мере того как светло-серое металлическое туловище «Боинга 747–400» поворачивалось и самолет выруливал на взлетную полосу, лучи вытягивались, удлинялись, становясь похожими на оперенье рукотворной птицы. Казалось невозможным, что эта громадина способна оторваться от земли. Но вот она словно вобрала в свои легкие воздух, вздрогнув всем телом, потом выдохнула и легко стала подниматься в небо.

Федор Еремин особенно любил этот чудесный миг – начало движения по небу металлической птицы. Самолетами он летал редко, в особенности в последнее время, и всякий раз радовался этому чудесному моменту, когда начинается воздушное путешествие.

Федору недавно исполнилось шестьдесят, но выглядел он гораздо моложе. Не старили его ни седая бородка, ни седые усы. Видимо, дело заключалось в той мягкой приветливости, какая сразу читалась в чертах его лица. Он носил очки, но они шли к его лицу, не придавая ему строгого ученого вида, а лишь отчасти указывая, что он занимается творческим трудом. Как-то на улице к нему приблизилась какая-то дама и прошептала заговорщически: «Вы занимаетесь интеллигентным, полезным делом, ведь так?» Федор даже вздрогнул от неожиданности и испуганно посмотрел на незнакомку. «От вас исходит приятный запах, – пояснила дама. – А от большинства скверно пахнет», – и она пошла дальше, скрылась в потоке людей так же внезапно, как и появилась.

«Вроде я никакой парфюмерией не пользовался, – подумал тогда Федор. – Наверное, это одна из моих читательниц решила мне польстить».

Может быть, так и было на самом деле, но атмосфера, которую создавал Федор Еремин своим присутствием, или, как модно стало говорить, его «энергетика», была именно такой, как определила тогда на шумной улице старая незнакомая дама.

Федор покосился на соседа, подумав, что, пожалуй, пора познакомиться, – потому что длинноволосый юноша с черной небритостью на щеках, которая неожиданно стала модной у молодых людей, в цветастой разлетайке и белых джинсах тоже поглядывал на него, чуточку улыбаясь мягко очерченными губами.

– Позвольте представиться – Федор, – и он протянул соседу руку.

Юноша охотно приветствовал Федора – и улыбнулся уже по-дружески, открыто.

– Рад познакомиться, Федор Николаевич. Милош, студент Свято-Троицких духовных школ. Был на вашей лекции по русскому языку и подходил к вам, не помните?

– Да, конечно, – Федор совершенно не помнил этого молодого человека, потому что слишком много было встреч, выступлений, лекций, и мимолетные разговоры редко оставались в его перегруженной впечатлениями и событиями памяти.

Приглушенно гудели моторы, не мешая разговору. Полета совсем не ощущалось. Казалось, не по воздуху летит стальная громадина с крейсерской скоростью 940 километров в час, а обыкновенный автомобиль движется по ухоженному шоссе.

– Вы так хорошо говорили о святости русского языка, приводили такие замечательные примеры, – продолжал Милош, – что хотелось вас слушать и слушать. Но задерживать вас было неудобно. А теперь я рядом с вами на целых девятнадцать часов! Вы ведь тоже в Сан-Франциско летите?

Федор кивнул, тоже, как и Милош, дружески улыбаясь:

– Да.

– А… простите за нескромность… случаем, вы не на церковное ли торжество?

– Да, на торжество.

– В храм «Всех скорбящих Радость»?

– Совершенно верно. В ««Скорбященский», на праздник прославления владыки Иоанна теперь и нашей Церковью.

Милош даже чуть подпрыгнул в кресле, переполненный радостью:

– Это замечательно! Удивительно!

– Да чего же здесь удивительного? – вступил в разговор седовласый господин с аскетическим, гладко выбритым лицом. Он сидел в кресле напротив Федора и Милоша, чуть улыбаясь краешками тонких губ. – Нам забронировали места в одном самолете и, как видите, рядом.

– Но позвольте, я сам заказывал билет по Интернету, – возразил Милош. – А получилось, что…

– Мы рядом, чтобы удобней было всем, – закончил фразу Милоша человек, сидевший рядом с седовласым. Примечательные синие глаза, светившиеся радушием над черной окладистой бородой, оглядывали соседей чуть лукаво и весело. Хотя на нем была рубашка с короткими рукавами и летние белые брюки, все равно сразу было видно, что это батюшка. Слишком характерными были эти синие глаза, эта борода, да и весь его округлый, уютный облик. – По милости Божьей мы вместе и рядом до самого этого Сан-Франциско. И обратно будем путешествовать вместе и рядом – увидите, дорогие мои. Владыка Иоанн, к которому мы летим аж за десять тысяч верст, можно сказать, на край света, все сделает так, как и должно. Потому как он прозорливец и чудотворец. Не так ли, Алексей Иванович?

– Именно так, – кивнул седовласый аскет, нисколько не удивившись, что батюшка знает его. – Позвольте и мне обратиться к вам по имени, отец Александр. Заочно и я с вами знаком. Ваши работы читал.

– Мне, грешному, вдвойне приятно, что такой ученый человек, как вы, дорогой Алексей Иванович, упоминает мои скромные труды.

– Послушайте, вы – Черданцев? – обратился к аскету Милош. – Так ведь вы… разве не из Парижа? Вернулись на родину?

– Я гостил в Петербурге и Москве. А теперь вот лечу в Сан-Франциско.

Подошла стюардесса в голубом кокетливом костюмчике, в пилотке, надетой столь же кокетливо, улыбнулась накрашенными губами и предложила напитки.

Милош остудил свое любопытство кока-колой, батюшка Александр взял фруктовый сок, а Федор Еремин предложил всем выпить за начало путешествия по бокалу сухого вина. Алексей Иванович поддержал Федора, попросив стюардессу всем налить вина, – это оказалось французское «Перно», которое парижанин рекомендовал как подходящее для этого времени суток.

От вина отказалась только дама, сидевшая по левую сторону от Черданцева. Выяснили, что даму зовут Людмила Михайловна Дорогомилова, что она из Сиднея и тоже гостила в Москве. Она сразу хотела лететь из Австралии в Сан-Франциско. Но потом решила сделать остановку в Москве – уж коли путешествовать, так сразу по полной программе. Другая возможность едва ли представится: возраст, да и финансовые дела вряд ли сложатся так, как удачно сложились в данный момент.

За всеми этими столь разными людьми, оказавшимися друг против друга в одном самолете, внимательно наблюдал, пусть и не вмешиваясь до поры в беседу, человек, сидевший сбоку от дамы, у самого окна.

Вид имел он довольно странный: новая, но уже помятая куртка, которую явно надо бы снять, так как стоял жаркий июнь; брюки тоже, похоже, новые, но затянутые ремнем слишком туго, так, что рубашка на животе топорщилась; кроссовки, надетые на босу ногу. Через плечо у него висела кожаная сумочка, из которой он достал потрепанную, с волнистообразным козырьком, полотняную кепочку, какие обычно носят пенсионеры, и зачем-то надел ее. Этого странного пассажира, по виду явно нездорового, провожала респектабельная молодая дама, без умолку наставлявшая, видимо, близкого человека. Его, к удивлению, без всяких задержек впустили в «Боинг-747», летящий через полмира не куда-нибудь, а в штат Калифорния, в Сан-Франциско, город мечты и грез не только девиц, но и даже зажиточных буржуа.

Этого человека звали Иваном, а фамилия у него была, как прозвище – Рубаха. Деньги на билет и дорогу ему дала сестра Ирина, вышедшая замуж за богатого человека. Она была прихожанкой одной из главных церквей Москвы, там и узнала о прославлении блаженного Иоанна, архиепископа

Шанхайского и Сан-Францисского, чудотворца, которого ранее уже прославила Русская Православная Церковь Заграницей, а теперь, после объединения двух ветвей Церкви, и Русская Православная Церковь Московской Патриархии.

Ирина все прочла о владыке Иоанне, и уверенность в том, что по молитвам именно к нему произойдет излечение любимого брата, укрепилась в ней так, что она заставила мужа, отнюдь не филантропа, дать денег на дорогу Ивану. Конечно, о том, чтобы лететь в составе делегации, не могло быть и речи, но кто запретит простым православным людям побывать на торжествах? Расторопная Ирина узнала, когда летит из Москвы самолет на церковный праздник, а Иван согласился лететь столь далеко лишь для того, чтобы утешить сестру да и повидать Америку, – раз представилась такая возможность. Тем более, Иван почему-то чувствовал, что муж Ирины вот-вот разорится, – рано или поздно его бизнес рухнет, поскольку он неправедный. И тогда денег не будет.

Блаженного Иоанна, архиепископа Шанхайского и Сан-Францисского, ранее уже прославила Русская Православная Церковь Заграницей, а теперь, после объединения двух ветвей Церкви, и Русская Православная Церковь Московской Патриархии

У Ивана с полного лица с небольшим носом не сходила глуповатая улыбка. Волосы на лице росли клочками – вроде борода есть, а вроде и нет. На подбородке растет как будто кучно, а рядом, по вискам – редко. Усы и вовсе смешные – растут отдельными кустиками. Сколько раз Ирина заставляла брата бриться, но тщательно выбритый Иван скоро опять обрастал нелепой бороденкой. В конце концов Ирина вынуждена была смириться с неприглядным обликом Ивана – может быть, потому, что вид брата скрашивался наивными, смотрящими совсем по-детски глазами. Они живо реагировали на все, что происходило вокруг. И хотя Иван говорил мало или вообще молчал, было полное впечатление, что он активно участвует в беседе.

Иван тоже взял бумажный стаканчик с вином, повернувшись к соседям.

– Что же ты не представишься? – спросил его Федор.

Иван встрепенулся.

– А! Извините. Я – Иван. Тоже лечу туда. Сестра меня отправила.

– Та, что тебя провожала?

Иван кивнул.

– Она верит, что я вылечусь.

– Верь и ты. Только крепче молись.

– Она тоже так говорит. Можно выпить? А то во рту пересохло.

– А тебе можно вино? – спросил Федор.

– Конечно. Это же – такое знакомство! А Ира боялась.

– Да, все Господь управил, – сказал отец Александр. – Все у тебя хорошо будет, Ваня. Только ты кепочку сними. И чего тебе сестренка новую-то не купила?

– Да она купила, и не одну. Но эта у меня – дорогая. Я в ней от смерти спасся.

– Это как?

– А так, – Иван снял кепчонку, бережно положил ее к себе на колени. – Однажды сильно ушибли меня мальчишки. Камнем. Кровь течет. Я кепочку приложил – и быстрей домой. Голова кругом, чувствую – не дойду. Сел прямо на улице, к стенке прислонился. А потом дома оказался.

– А кепочка тут при чем?

– А она с головы упала. Один человек увидел, что она в крови. Поднял и меня, и кепочку и домой отнес. Ему дорогу Анна Петровна указала, соседка.

– Вот как, – отец Александр вздохнул. – Что же это за мальчишки такие? Поди соседи тоже?

– Озорники. Они меня олигархом прозвали и камнями кидали. А как кепочку эту стал носить – перестали.

Милош отложил принесенный стюардессой глянцевый толстый журнал с какой-то дивой в бикини на обложке. Позади дивы плескалась голубая вода – наверняка снят был знаменитый тихоокеанский пляж; в Сан-Франциско.

– Этот случай с тобой, Ваня, похож на тот, что произошел со святым блаженным Иоанном у нас, когда он в молодые годы преподавал в семинарии.

– В Битоле? – спросил Федор.

– Да, это городок не так далеко от Белграда, в Македонии. Я туда ездил не один раз.

– Будете писать?

– Это будет моя дипломная работа.

– А вы расскажите, – отец Александр дружески смотрел на Милоша своими синими глазами. – Это же куда интересней, чем макулатуру читать!

Он кивнул на новенький глянцевый журнал.

– Ну, если хотите…

– Конечно, хотим, – подбодрила Милоша Людмила Михайловна. – Нам все интересно, что связано с владыкой Иоанном.

– Хорошо. Я, конечно, не писатель, как Федор Николаевич. И русский язык всего лишь осваиваю.

– Довольно хорошо осваиваете. Начинайте, Милош.

– Битоль – значит «обитель», «монастырь». Городок небольшой, но известный у нашего православного народа. Монастыри, как вы знаете, с древних времен возникали в горах и лесах, и место, где появился первый монастырь в этих краях, как раз больше всего подходило для уединения и молитвы. Раньше Битоль входил в состав Сербии, но ведь сегодня Македония отделилась от нас, и теперь это уже зарубежье. Как для вас, русских – Украина или Белоруссия, хотя это и диковато звучит – ближнее зарубежье.

Милош не зря добился того, что стал учиться в Академии Троице-Сергиевой лавры. Говорить по-русски выучился еще у себя в Белграде. И, как всякий иностранец, изучал русский литературный – на нем и говорил.

Битоль – значит «обитель», «монастырь». Городок небольшой, но известный у нашего православного народа

Это сразу с удовольствием заметил Федор, болезненно воспринимающий современную разговорную речь, которая оказалась так варварски засорена не только чужеродными словами, связанными с «компьютеризацией всей страны», но и обильным бранным уличным жаргоном.

– Улочки в Битоле узкие, извилистые, как и в других горных городках, – продолжал Милош, чему-то грустно улыбаясь. – И вот на одной из них, уже на самом краю города, расположилась в старых монастырских стенах духовная семинария, куда и направили молодого иеромонаха Иоанна. Какой он был замечательный педагог, можно прочитать в книгах воспоминаний – теперь они изданы и в России.

Я же расскажу вам всего лишь одну историю, которую напомнила кепочка Ивана…

* * *

Этот подросток, Стас[1], почему-то сторонится сверстников, особенно когда нет занятий. Во дворе, довольно просторном, замкнутом каменными стенами, ребята играли в мяч – перепасовывались, как в баскетболе, или, встав кругом, по-волейбольному скидывали мяч друг другу. Иногда пас давался высоко, и тогда один из семинаристов, развитый больше других, сильно бил ладонью по мячу. Взять такой удар удавалось не всем, и тогда мяч отлетал в сторону, ударившись о кого-либо из ребят. Это вызывало смех, а бьющий, рослый Мирко, снисходительно-победно улыбался.

Окно кельи отца Иоанна выходило во двор, находясь примерно в двух метрах над землей, и он иногда подходил к нему и смотрел, как играют ребята. И вот тогда он обратил внимание, что один из подростков стоит или сидит в стороне, делая вид, что игра ему совершенно неинтересна.

Отец Иоанн разглядел, что мальчишка худой, нескладный. Плохо пошитая форма сидела на нем так, что он выглядел скверно, – брюки длинноваты, висят на коленях пузырями, а у кителя явно коротки рукава. Да и форменная каскетка как-то неудобно сидит на голове – наверное, маловата.

Отец Иоанн уже догадывался о причинах нелюдимости этого подростка, Стаса Дрожевича, и только искал случая, чтобы поближе познакомиться с ним.

Случай не замедлил представиться.

В очередной раз, когда у семинаристов выдался час для отдыха, Мирко, который так удачно бил по мячу, на это раз попал в одиноко сидящего на скамейке Стаса.

Удар пришелся по голове – каскетка отлетела в сторону, Стас покачнулся.

Все засмеялись.

– Ну, чего стоишь? – крикнул Мирко. – Подай мяч!

Но Стас не шел за мячом, оглушенный не столько ударом, сколько смехом сверстников. Минуту он стоял неподвижно, с ненавистью глядя на обидчика, потом пошел к стене, словно бы за мячом. На самом деле он искал камень, чтобы запустить им в Мирко.

Камень, пущенный Стасом изо всех сил, просвистел рядом с головой Мирко и угодил прямо в окно кельи отца Иоанна.

Громко звякнуло разбитое стекло.

И сразу повисла во дворе гнетущая тишина.

Из здания семинарии поспешно вышел воспитатель Владислав. Всем была хорошо известна его строгость. Да и сам вид воспитателя наглядно говорил о его характере – черный, всегда выглаженный костюм, белая рубашка с крахмальным воротничком и черным галстуком, до блеска начищенные ботинки. Такой же аккуратности и безукоризненного выполнения заданий – и главное, поведения, – требовал воспитатель от семинаристов. Говорил он кратко и чаще всего вопросами. Затем следовало столь же краткое резюме.

– Кто? – был первый вопрос.

Мирко показал на виновника, растерянно стоявшего в стороне, у скамейки.

– Так. Дрожевич, ко мне.

Стас подошел.

– Признаете вину?

Стас понуро кивнул.

– Без обеда и ужина. Стекло вставить за ваш счет.

И воспитатель ушел, не оставив Стасу ни единого шанса для оправданий.

Пока все были заняты произошедшим, как-то не заметили, что во дворе рядом с ребятами оказался отец Иоанн. Он вообще любил появляться тихо – невысокий, прихрамывающий, в черной рясе, с крестом на груди. Широкий и крепкий в кости, он выглядел не особенно худым. Всегда в очках в тяжелой оправе, он смотрел на собеседника особенным, тайным взглядом. Распознать его суть удавалось далеко не каждому – да и то только со временем. Сначала казалось, что глаза священника какие-то слишком уж детские. Смотрят на тебя, словно просят прощения за все те поступки, которые тебе принесли несчастье.

Потом эти глаза могли стать совершенно другими – словно смотрели как будто сквозь тебя, распознавая, что там, в тайниках души. И этот взгляд будто точно все определял.

Но это все ты понимал потом, когда проходило время и то, о чем говорил отец Иоанн, сбывалось. А поначалу даже неловко становилось за этого священника – ну что он за человек такой, нелепый в своей старенькой рясе, в клобуке, который часто надет почему-то скособочившись, так, что его все время хочется поправить!

– Ничего особенного не случилось, не переживайте вы так сильно, – сказал отец Иоанн Стасу. – Я сегодня же найду стекольщика, и он все исправит. И о деньгах, пожалуйста, не беспокойтесь – я все оплачу. Главное, чтобы вы на Мирко так не сердились – ведь он случайно в вас попал. Я у окна стоял и все хорошо видел.

Стас с ненавистью вскинул глаза на священника.

– Да вы… как могли видеть? Если вы почти слепой? И ваши благодеяния…, мне не нужны!

Он резко повернулся и пошел прочь от отца Иоанна.

Остаться без еды неприятно, но все же можно стерпеть. Но наказание проходило в трапезной, в то время, когда все семинаристы ели. Стоять полагалось на коленях в углу, рядом с кафедрой, за которой кто-то из учащихся читал отрывки из житий святых, чья память отмечалась в этот день.

Такое наказание казалось отцу Иоанну слишком строгим. Но ведь он только что прибыл в семинарию – и нельзя было сразу высказывать свои замечания.

После вечерней молитвы улеглись спать. Скоро обычные смешки и переговоры шепотком прекратились и наступила тишина. Стасу хотелось встать, подойти к Мирко, койка которого стояла у стены, ударить его. Можно спрятаться под кровать – со сна он не поймет, кто ударил, не догадается заглянуть под кровать. Скверно, конечно. Но если выйти на открытый бой, вряд ли удастся победить. Да и если узнают про драку, могут выгнать из семинарии. А тогда куда деться? Отправят домой, а там мать, которая столько мучилась, прежде чем устроить его в семинарию. Придется работать – скорее всего, на фабрике, выполнять какую-нибудь черную работу…

Размышления Стаса прервал свет, упавший в спальную комнату сквозь приоткрытую дверь.

Кто-то тихонько вошел, осторожно двигаясь от кровати к кровати. Около некоторых спящих вошедший останавливался, укрывая тех, кто спал беспокойно и сбрасывал с себя одеяло. Осеняя крестом спящих, этот человек, которого все больше узнавал Стас, приближался к нему. Он припадал на правую ногу, да и по фигуре человека Стас догадался, что это отец Иоанн. Вот он подошел к кровати Стаса, остановился. Лунный свет, наискось падающий сквозь окна, осветил лицо священника. Стас понял, что отец Иоанн молится. Перекрестив Стаса, он нагнулся над ним, вынул из сумки, висевшей поверх подрясника, сверток. Хотел положить сверток под подушку и тут увидел, что подросток лежит с открытыми глазами.

– Хлеб, – тихо прошептал отец Иоанн. – Еще оливы. Больше ничего нет – пост.

– Не надо, – Стас отстранил руку со свертком.

– Зачем ты так? Нельзя ожесточаться. Впереди много испытаний – учись их принимать со смирением. Трудно, я знаю. Но Господь учил нас видеть свои грехи и бороться с ними.

– Грех? Да разве я согрешил? Разве я виноват, что они меня презирают?

– Тише. Мы с тобой в грехе гордыни разберемся, если захочешь, в другой раз. Сейчас надо спать. А хлеб прими как мое желание помочь тебе справиться с болью. Вот и все, – он еще раз перекрестил Стаса и пошел дальше по спальне, смотря, кому надо поправить одеяло, или простыни, или подушки.

– Хлеб, – тихо прошептал отец Иоанн. – Прими как мое желание помочь тебе справиться с болью

И продолжал крестить ребят и шептать над ними молитвы.

После той памятной ночи Стас стал внимательнее присматриваться к необычному преподавателю. И несколько раз порывался «разобраться в грехе гордыни», как сказал отец Иоанн, но все не решался, тем более что с подачи Мирко и его ближайшего сподвижника Славко подшучивание над заиканием отца Иоанна, его хромотой и одеждой стало вроде бы нормой. И вот как раз в эти дни произошло еще одно событие, запомнившееся Стасу.

В классе, где выполнялись домашние задания, Стас сидел за столом позади Мирко и Славко.

– Хромоножка меня заставил наизусть выучить вот этот отрывок, – Мирко ткнул пальцем в книгу – А для чего, спрашивается? Можно все и по книге прочесть, как это и делают священники. Нет уж, я ему прямо скажу, что гундосить, как он, не буду!

– А давай ему что-нибудь устроим, а? – Славко ближе придвинул голову к другу, перед которым хотел выслужиться. – Например, что-нибудь ему подсыплем…

– Касторки?

– Где ее взять? Во, у меня мысль! – он взял коробку с кнопками, лежащую на столе для закрепления географических карт. – Подложить ему в кровать… Вот смеху будет!

– Ты подложишь? – Мирко улыбался хитро, с вызовом.

– Думаешь, струшу? – так же с вызовом ответил Славко.

Мирко оглянулся. Стас сделал вид, что ничего не слышит, пишет, склонившись над тетрадью.

– Сегодня сделаю, когда он в храм уйдет. Он долго молится…

И они ближе придвинули головы друг к другу, продолжая обсуждать задуманное и хихикая время от времени.

Первым решением Стаса было пойти к отцу Иоанну и предупредить. Но следом пришла мысль, что Мирко и Славко быстро вычислят его. Да и могут отменить свой дурацкий замысел. Как тогда будет выглядеть Стас? Обыкновенным доносчиком?

После отбоя опять ему не спалось. И опять он лежал с открытыми глазами, смотря на потолок, по которому скользили тени от ветвей деревьев. Их покачивал ветер, и тени двигались точно живые. Приотворилась дверь, и тени искривились. Стас увидел отца Иоанна. Он обходил спальню так же, как в прошлый раз, молясь и крестя спящих, поправляя одеяла, подталкивая выбившиеся из-под матрацев простыни. Он дошел по кровати Стаса, тот зажмурил глаза, делая вид, что спит.

Отец Иоанн пошел дальше, почему-то прерывисто вздохнув.

О кнопках, подложенных в его постель, он не сказал ни через день, ни через два. Стас подумал, что на глупую затею его враги не решились. Но они так внимательно смотрели во время занятий на священника, что Стас понял – подлое дело все-таки осуществилось.

– Мирко, ты сегодня был очень внимательным на уроке, – сказал отец Иоанн, закончив свое объяснение понятия греха. – Пожалуйста, скажи, какие виды греха ты запомнил.

– Первородный… наследственный… личный, – ответил Мирко, встав из-за стола.

– Цель нашей духовной жизни – научиться видеть свои грехи. Ведь так?

– Да, так, – вяло ответил Мирко, изучающе глядя в глаза отцу Иоанну.

– Вот и хорошо, что главное ты понял. На следующем занятии мы продолжим эту важную тему.

После занятий Стас все же решился пойти к отцу Иоанну в келью.

Робко открыл дверь, услышав разрешение войти.

Келья имела вид самый обыкновенный: рабочий стол, на котором лежали книги, сбоку от стола – кресло, в которое отец Иоанн усадил Стаса. По другую сторону от стола находился аналой с Евангелием и крестом на нем, в красном углу – иконы и горящая лампадка перед ними. И кровать, идеально застеленная. Будто отец Иоанн и не ложился на нее.

– Я ждал тебя, – начал отец Иоанн. – Хорошо, что ты решился.

– Я должен был вас предупредить. но струсил.

Голос Стаса пресекся. Лицо с розовыми прыщиками на лбу и на щеках, которые приносили Стасу столько мучений, перекосилось, он закрыл его ладонью.

– О чем ты, мальчик мой? – спросил отец Иоанн. – Не можешь забыть обиду? Сделал что-то нехорошее в ответ?

– Да! Эти кнопки…

Отец Иоанн немного подождал, пока Стас успокоится.

– Какие кнопки? – так же спокойно, но несколько удивленно спросил отец Иоанн.

– Которые вам подложили! – и Стас показал на кровать.

Отец Иоанн встал, подошел к кровати, провел рукой по тонкому суконному одеялу. Рука наткнулась на что-то острое, и тогда он снял одеяло, и увидел на простыни канцелярские кнопки, лежащие остриями вверх. Он улыбнулся, глянул сквозь стекла очков на Стаса печальными глазами. Через минуту в этих глазах вспыхнули искорки, он улыбнулся уже весело, собирая кнопки в ладонь.

– А здорово придумали ребята! Вот бы мне повертеться пришлось! Похуже, чем от клопов!

Стас тоже улыбнулся, но улыбка вышла растерянная.

– Вы., не ложились… что ли?

– Это неважно, Станислав. Важно, что ты пришел. Значит, разговор о грехе гордыни ты все же решил продолжить, – он повернулся лицом к красному углу и перекрестился. – Вот икона святого Наума. Ты, конечно, знаешь, что он был сподвижником Кирилла и Мефодия. Но, наверное, не знаешь, как он учил закалять душу. Ведь подставить левую щеку, когда тебя ударили по правой, значит вынести оскорбление, тебе нанесенное. Христос вовсе не говорил о поведении в бою, понимаешь? И о смирении перед подлостью тоже не говорил. «Любить врагов своих» – значит заставить их понять свой подлый поступок. Вот в чем дело. А для этого нужно терпение и мужество. Я могу много говорить о смысле слов Христа, но лучше всего, если ты сам задумаешься над вроде бы известными истинами. Святой Наум как раз и говорит об этом. Почитай его, и тогда многое тебе откроется. В том числе и про кнопки.

– Про кнопки?

– Да, и про камень, тобою брошенный. И про кусок хлеба. Про все. Нам с тобой о многом переговорить надо… Слава Богу, для этого есть время. А сейчас давай вместе помолимся. От самой глубины души, чтобы все высказать Ему, Его Святой Матери, всем святым. Из них выберем прежде всего святителя Наума, который нес свет Христов именно здесь, терпя муки, испытывая страдания, но не отступая от дела своего ни на шаг, ни на полшага, ни даже на вот такую малость, как острие кнопки. Повторяй за мной. Только вникай в каждое прошение, в каждое благодарение, в каждое слово. Ну, начнем…

Когда они увидели купол и стены древнего храма, нельзя было не подумать о горнем, высшем…

Непривычно было молиться вместе со священником в его келье. Здесь все выглядело как будто обычно, а оказывается, несло и загадку. Например, почему все-таки кнопки остались в постели? Почему он их не убрал? Неужели вовсе не ложился? Но разве это возможно?

Эта мысль появлялась и исчезала. Он все больше сосредотачивался на молитве, видя, как лицо отца Иоанна становится другим, как его глаза устремляются взглядом куда-то далеко, может быть, в самую дальнюю небесную высь, к Самому Господу. И странно, эта дальняя даль как будто приблизилась, как будто пришла в тесную келью, и будто Господь стал находиться вот здесь, рядом.

Это чувство повторилось и даже усилилось, когда они вместе с отцом Иоанном всем классом поехали в Охрид, в храм святого Наума и его сподвижника Климента.

Когда они вышли из старенького автобуса и увидели купол храма, напоминавший шлем воина, и древние стены, похожие на щит, которым защищал Божью обитель этот воин, нельзя было не подумать о горнем, высшем. Облака, медленно плывшие по небу, словно подхватывали золоченый крест, и он тоже плыл по голубому небосводу.

День выдался погожий, солнечный, и лучи от креста расходились, как Божьи лезвия меча духовного, который держал небесный воин.

Храм стоял на берегу озера, на высокой горе. Отсюда открывался вид на дома с красными черепичными крышами, храмы, могучие стены крепости царя Самуила, голубое озеро, окаймленное горами. По древним каменным ступеням семинаристы спустились к воде.

Горные озера отличаются особенной чистотой, и порой кажется, что само небо опустилось в горах на землю, чтобы люди лучше почувствовали небесную свежесть и чистоту творения Божьего.

Отец Иоанн присел на корточки, ладонью зачерпнул чистую воду и омыл лицо. Семинаристы последовали его примеру.

Сейчас мы предстанем перед святым Наумом. Говорите ему все, что у вас лежит на сердце. Просите, и вам воздастся

– Когда сюда пришел святой Наум, он понял, что для молитвы и бесед с Господом лучшего места выбрать нельзя, – он посмотрел на Славко, который оказался рядом. – Помните, я вам говорил, что Наум вовсе не значит «умный», потому что здесь корень слова вроде бы «ум». Это обманчивое умозаключение. Наум с греческого значит – «утешающий». Неожиданно, правда? И ведь это озеро – как его чистая слеза, пролитая за всех нас. И пусть это не покажется вам странным, потому что многое в нашей вере неожиданно и имеет основой Божественное, тайное, которое надо для себя и для души своей открыть. Понимаешь, Мирко? Открыть! Я не заставляю вас зубрить. Но когда учишь что-нибудь, лучше вдумываешься в смысл написанного святыми отцами. Ну, идемте в храм, сами увидите, как здесь благодатно молиться.

И правда: полумрак храма, горящие свечи, сами стены, от которых исходило нечто не поддающееся описанию, нечто заповедное, тайное, – все это проникало в душу и открывало смысл привычных молитв.

Когда они спустились в нижнюю часть храма, где под сенью покоились мощи святого Наума, отец Иоанн тихо сказал:

– Сейчас мы предстанем перед святым Наумом. Говорите ему все, что у вас лежит на сердце. Просите, и вам воздастся.

Он опустился на колени и перекрестился.

И начал молиться.

И Стас, и Мирко, и Славко, и другие семинаристы не могли не увидеть, как меняется лицо отца Иоанна, когда он молится.

И все больше понимали, что он молится не за себя, а за них, за их души.

И когда пошили новую форму Стасу, он принял ее, как принимают купленную обнову от отца. И уже почти все в семинарии знали, что отец Иоанн старается не спать вовсе, а молится за ближних и дальних, «о всех и за вся».

Красные прыщи сошли с лица Стаса, и кожа стала гладкой, чистой. Взрослые решили, что он прошел переходный возраст, а сверстники и не заметили вовсе, как изменилось лицо Стаса.

Жилош умолк, покосившись на стюардессу, которая ставила подносы с завтраком на столик, стоявший между креслами. Наши путешественники расположились в начале салона нижней палубы двухпалубного лайнера. Их кресла стояли по три в ряд напротив друг друга, так, что образовали отдельное небольшое помещение, удобное для беседы. При желании можно было отгородиться от прохода шторой – и это предусмотрели создатели комфорта для пассажиров. Зашуршали целлофановые обертки: все готовили приборы и холодные закуски для еды.

Людмила Михайловна, похоже, решила взять под опеку Ивана, помогая ему быстрее управиться с приготовлением к завтраку.

– Сколько бы я ни узнавала нового про владыку Иоанна, не перестаю удивляться, – сказала она, показав Ивану, как правильно распаковать чашечку со свежим салатом. – Вот как, например, он мог практически не спать даже в преклонные годы? Да и в молодости, когда вспоминаю себя, ничего слаще не существовало, чем утренний сон.

Алексей Иванович улыбнулся, показывая ровные белые зубы. Они у него, конечно, были искусственные, но так хорошо сделаны, что и подумать нельзя было о вставных челюстях.

– Все дело в закалке духа, о которой упоминал Милош, – отец Александр предварительно внимательно осмотрел салат, намазал кусочек булочки маслом, аккуратно уложил на него кусочек твердокопченой колбасы. – Он выучился засыпать в кресле, когда отдыхал и принимал в своей келье кого-то из посетителей. Но если посетитель умолкал, владыка говорил: «(Продолжайте, я слушаю». То есть он умел дремать и не выключаться из беседы. Его иногда заставали спящим на коленях перед иконами. Говорят, что он так отдыхал, исполнив молитвы.

– Да, я читала, – отозвалась Людмила Михайловна, убедившись, что Иван начал завтракать. По густым, тщательно уложенным черным волосам спереди шла седая прядь. Она вовсе не старила ее, а наоборот, придавала ей моложавый и элегантный вид. Сухопарая, с прямой спиной, которую не согнули годы, в сером английском костюме, она выглядела дамой если не из высшего света, то по крайней мере из привилегированного общества. – Одно дело понимать, другое – следовать этому, – продолжила Людмила, Михайловна. – Я вот до старости так и не научилась мало спать. И ничего так не люблю, как утром понежиться в постели. Хотя, признаться, это редко удается.

– Ну, насчет старости вы явно переборщили, – сказал Алексей Иванович, передавая даме чашечку кофе. – И то, что вы отправились в путешествие из одного полушария в другое, через два океана, лучше всего говорит о вашей молодости. Вы следуете за владыкой Иоанном, который никогда не боялся перемещений по всему свету. Он ведь путешествовал по миру на всех видах транспорта. Но более всего, конечно, самолетом. Причем заметьте – с юных лет.

– Да, это я знаю. Наше имение находилось в Харьковской губернии, как и имение родителей владыки.

– Вот как. А ваша девичья фамилия…

– Дорогомилова, – Людмила Михайловна улыбнулась отцу Александру. – Имение было обширное, в теперешней Донецкой области, не так далеко от Святогорья. А Максимовичи жили поблизости, в Адамовке. Отец владыки, Борис Иванович, был предводителем дворянства в Изюмском уезде. Город Изюм и теперь существует. На Северском Донце. Очень красивое место, между прочим.

Людмила Михайловна замолчала.

– Простите мое неуместное любопытство, – оживился Алексей Иванович. – Я понимаю, окунаться в прошлое далеко не всегда приятно. Я ведь, когда впервые приехал в Россию, от нашего дома в Москве вообще ничего не нашел. Стоит на этом месте какое-то уродство в виде коробки в 12 этажей из железобетона, вот и все. А на Подмосковной, на месте дома и церкви, что дед построил, теперь какой-то кавказец заправку организовал.

Федор Еремин попросил стюардессу, опять появившуюся около них, принести еще чашечку кофе.

– Может быть, с коньяком? – весело предложила стюардесса.

– Что ж, можно и с коньяком, – согласился Федор. – Вам как, отец Александр? Может, тоже с коньяком?

Батюшка вздохнул и, махнув рукой, сказал:

– Давайте с коньяком. Для бодрости духа и хорошей беседы. Вы, Людмила Михайловна, начали про юность…

– Да. О детстве и юности владыки я хорошо знаю от мамы. Она хотя и не была лично знакома с Борисом Ивановичем и Глафирой Михайловной, но от своей мамы, то есть моей бабушки, много чего узнала про семью Максимовичей. Так что и я могу кое-что рассказать. Правда, не знаю, получится ли так, как у вас, Милош. Моя профессия не связана с русским устным, а тем более письменным.

– Опять я лезу любопытничать, такой у меня порок, Людмила свет Михайловна, – галантно польстил Алексей Иванович. – Я ведь историческую науку очень люблю, собираю разные мемуары, воспоминания… Вы читали мою болтовню, уважаемая Людмила Михайловна?

– Теперь обязательно прочту. Может, в вашей новой книге появятся и мои воспоминания. Хотя меня в Сиднее знают совсем с другой стороны – как владелицу сети гостиниц. Да-да, не удивляйтесь. Начинала я с маленького отеля. Верхний этаж занимала наша семья, а нижние комнаты бабушка сдавала…

– Что ж, многие эмигранты тяжело начинали свой бизнес. Я это по Шанхаю знаю, – сказал отец Александр.

– Мы тоже через Китай в Австралии оказались. Комнаты, которые сдавала бабушка, использовались моряками для свиданий с девицами. Маме она передала уже нечто более приличное. А я поставила гостиничный бизнес на современный уровень.

– И это замечательно! – воскликнул батюшка.

– Все благодаря владыке Иоанну. Его молитвами наша семья спасалась не один раз.

– Рассказывайте, Людмила Михайловна. Прошу вас.

– И я присоединяюсь к просьбе Алексея Ивановича, – сказал Еремин.

– И я, конечно, – поддержал Милош, а Иван Рубаха преданно смотрел на Людмилу Михайловну, как на кинодиву, пожалуй. Ну, по крайней мере, как на представительницу какой-то иной цивилизации. Впрочем, так оно и было. Ведь Людмила Михайловна Дорогомилова и в самом деле была прямым продолжателем древнего дворянского рода.

Я думаю, что мальчик Миша стал великим святым XX века во многом потому, что с детства узнал Святогорье и его монахов

– Я начала с нашего имения, хотя от него ничего не осталось. Но я не о том… Я думаю, что мальчик Миша стал великим святым XX века во многом потому, что с детства узнал Святогорье и его монахов. Конечно, тут Промысл Божий. Но он учился не спать, питаться только хлебом и водой в Великий пост, носить старую одежду, все отдавать ближним, ходить большей частью босым, потому что увидел все это у монахов Святогорья. Ведь в то время их было в обители шестьсот человек. И молились они так, что их слышал Господь.

Впрочем, хотя бы два слова надо рассказать про Изюм, наш уездный городок. В этот уезд входило и Святогорье. В наши дни Изюм находится в Харьковской области. Вообще-то он не Изюм, а «Гузун», что в переводе с татарского значит «переправа». Почему переправа, я поняла, когда первый раз приехала туда. Дело в том, что Северский Донец весной разливается так широко, что переправиться с левого берега на правый можно только паромом, как раз там, где река делает крутой поворот. Город стоит на двух берегах – с обильной зеленью садов и парков. Недаром на его гербе запечатлены три виноградных кисти. Ох, слишком длинное вступление, друзья мои. Налейте мне минеральной без газа, Федор.

Но не успел Еремин и пошевелиться, как Алексей Иванович опередил его.

Еще более прекрасный вид открывается с вершины белого мелового утеса, где расположился, как дивное Божье гнездо, Святогорский монастырь…

Выпив, Людмила Михайловна продолжила:

– Гора Кремянец возвышается над излучиной реки, над городом, над садами. Стоит поехать в Изюм, чтобы постоять на этой горе… Но еще более прекрасный вид открывается с вершины белого мелового утеса, где расположился, как дивное Божье гнездо, Святогорский монастырь… Эвакуируясь из Харькова вместе с Добровольческой армией, владыка Иоанн, тогда Михаил Максимович, конечно, не мог миновать свою Адамовку Михаил, будем, звать его по мирскому имени, закончил юридический факультет Харьковского университета и успел немного поработать в окружном суде, прежде чем пал Харьков. Во время бегства на юг и произошло событие, о котором рассказывала бабушка. Оно не задокументировано, но очень в духе владыки, поэтому я склонна принять его за действительно произошедшее.

– Тем интересней, если это нигде не описано, – сказал Алексей Иванович. – Рассказывайте.

– Хорошо, – Людмила Михайловна видела, что не только Алексей Иванович, но и все приготовились ее слушать. – Представьте: вот идут остатки разбитого войска, с ними беженцы из Харькова, из соседних сел… И между ними – юноша Михаил, который только и ждет, когда покажутся меловые горы, а на них – монастырь.

* * *

Остатки Белого войска спешно отступали к югу. По дороге, шедшей понад берегом, лошади тащили несколько пушек. Ездовые, устав их погонять, раздраженно смотрели, как казаки, скакавшие верхами, обгоняли повозки. Лес подступал близко к берегу, и пешим воинам, еще недавно верившим, что будет существовать «единая и неделимая Украйна», приходилось идти узким строем, который вытянулся, как длинная серо-зеленая змея. Гимнастерки, а кое у кого и кителя, грязные от копоти после боя, теперь еще покрылись на спинах пятнами пота.

За остатками войска шло беспорядочной толпой гражданское население. Кто ехал на бричках, кто на телегах, но большая часть шла пешком, неся узлы с пожитками, какие удалось захватить с собой при бегстве.

Вся эта масса людей двигалась по левому берегу Северского Донца, и там, где река делала поворот и лес значительно отступал от берега, полого спускаясь к воде, ездовые остановились, чтобы напоить лошадей.

Лошади зашли в воду и жадно пили, а люди смотрели на правый берег, где белела отвесная скала, на которой, поднимаясь вверх, высились куполки и купола часовен и церквей Святогорского монастыря.

Входы в пещерные церкви и кельи походили на гнезда, черными точками отмеченные по белому отвесному склону. Взору открывался величавый Успенский собор, стоящий на ровной площадке склона, а вершину горы венчал храм святителя Николая Чудотворца.

Все ездовые и те, кто остановился немного отдохнуть, сняв шапки, фуражки, папахи, обратившись лицом к Белогорью, крестились. Некоторые бабы опустились на колени и клали земные поклоны.

– Ах, кабы зайти и помолиться, – сказала одна из женщин с худым измученным лицом.

– Перекреститься и то некогда, родная, – вздохнул пожилой ездовой. – Одна надежа на монахов – они и за нас, окаянных, помолятся.

– Если их красные, али петлюровцы, али еще какие бандиты не расстреляют, – казак зачерпнул во фляжку воды из реки. – В Харькове, сам видел, из собора священника пожилого выволокли и тут же расстреляли. Он комиссаров этих из храма гнал и анафеме предавал.

– Да, от них пощады не жди. Как бы они и нас не догнали.

Этот разговор слышал молодой человек невысокого роста в приличном сером костюме. Под пиджаком виднелся отложной белый воротник поверх свитера. В левой руке юноша держал кепку, а правой, присев на корточки, поплескал на лицо осенней студеной водицы.

После, отершись платком, встал на колени лицом к монастырю и стал молиться.

– Вишь, – сказал бабе ездовой, показывая кивком на молодого человека, – коли захочешь, найдешь время для молитвы.

За молодым человеком наблюдал строгого вида человек в пиджаке, в шароварах, заправленных в сапоги, в фуражке с лакированным козырьком. Он тоже перекрестился и устало пошел к реке. Это был кучер Ефим, посланный, чтобы привезти Михаила домой, в Адамовку, а оттуда, уже всей семьей, ехать в Крым. Куда, Ефим не знал, потому что и хозяин Адамовки, судя по всему, тоже еще не решил.

Ефим подошел к реке и уже хотел набрать воды, как вдруг замер, увидев плывущие по воде странные предметы, похожие не то на рухнувшие деревья, не то на остатки каких-то лодок.

Серо-черный островок, вытянутый по воде, сносимый течением, приближался.

Люди, стоявшие на берегу, замерли, напряженно вглядываясь в плывущие по воде странные предметы.

– Господи, – придушенно сказал ездовой. – Да это ж люди.

– Верно, люди, – подтвердил казак и снял с головы кубанку. – Похоже, наши.

Трупы кучно плыли по Донцу лицом вниз, будто разглядывали что-то на дне реки. Намокшая одежда почему-то не давала им уйти под воду, а держала на плаву. По шинелям и фуражкам, папахам, можно было определить, что это казаки.

С берега разглядели, что плыли убитые на остатках плота, разбитого снарядами.

– Это их на переправе накрыло, – сказал усатый мрачный казак. – Могли бы и мы так вот плыть.

– Бог миловал, – сказал тот, что набирал воду во фляжку. Теперь он вылил воду обратно в реку.

Баба, которая молилась, стоя на коленях, встала и пошла вдоль реки, пристально вглядываясь в плывущие по воде трупы. Неожиданно она стала заходить в воду, намереваясь, видимо, добраться до остатков плота.

– Куда? Одурела? – ездовой кинулся за ней, схватил за руку. – На что они тебе?

– Вдруг сынок там! Пусти!

Она стала вырываться, но ездовой, крепкий мужик, отшвырнул ее от воды.

– Какой тебе сынок! Не видишь, это казаки!

Баба никак не могла опомниться, продолжая смотреть на проплывающих мертвецов. Попав в воронку, каких немало по Донцу, плот с мертвецами медленно кружился. Зацепившись за него, коряги, а может, и полузатонувшие мертвецы образовали затор.

– Багром бы, – сказал пожилой казак. – Вытащить и похоронить по-христиански.

– Где там, – отозвался подошедший к реке молодой офицер. – Надо ехать.

Кучер Ефим подошел к Михаилу, который все стоял на коленях лицом к реке и монастырю.

– Михал Борисыч, пора.

– Что? Нет, нельзя, разве не видишь? Надо помолиться о убиенных. Они ведь не зря к монастырю приплыли.

– Пусть монахи и молятся. А нам надо скорей. Догоняют красные.

– Вот что, ты иди, я скоро.

В это время один из трупов отделился, пойдя ко дну. Другие, лежавшие так и сяк на останках плота, поплыли по реке дальше.

Ефим, беспокоясь, как бы его лошадь и подводу не увели, пошел к дороге. И точно: к подводе уже пристраивался какой-то малый.

– Я чего, я ее только с дороги убрать, – стал оправдываться он.

– Иди! А то щас! – и Ефим замахнулся на малого, который поспешно ретировался.

Передышка окончилась. И войско, и гражданский люд двинулись дальше. Ефим поставил лошадь на обочине дороги. Женщина с двумя детьми, которых они по дороге усадили на подводу, с нетерпением поглядывала на Ефима.

– Ждите, – недовольно буркнул он, не став объяснять, почему задерживается молодой барин. Не станешь же говорить, что он молится в эдакую пору.

Михаил в это время молитвенно обращался ко всем святым, в пещерах Святогорья погребенным и прославившим себя подвигами. Прежде всего – к иеросхимонаху Иоанну Затворнику, который прожил в затворе семнадцать лет. Его молитвенное правило состояло из семисот земных и ста поясных поклонов, тысячи Иисусовых и одной тысячи Богородичных молитв, акафистов Христу, Божьей

Матери и Страстям Христовым. Поминал он и всех, кто был упомянут в записках, поданных от богомольцев.

Иеросхимонах Иоанн Затворник прожил в затворе Святогорского монастыря семнадцать лет

Помнил Михаил и настоятелей монастыря, и особо почитавшихся братией монахов века с семнадцатого: архимандритов Фаддея, Рафаила, Арсения,

Германа; и особо Христа ради юродивого монаха Феофила Шаронина, почившего совсем недавно, в веке девятнадцатом.

Об этих и других святых угодниках Божьих Михаил узнал еще с детских лет, когда впервые отец привез его в Святые Горы. Первые монахи выкопали церкви и кельи в верхнем ярусе. Через маленькие оконные проемы в них проникал свет, освещавший фрамугу для иконы, вырубленную в меловой скале лежанку, ступеньку, проемы для дверей. Кельи соединялись с квадратным залом со сводом, опирающимся на массивный столб в центре. На восточной стене были видны следы от иконостаса первой подземной церкви монастыря. А ведь это начало шестнадцатого века…

Разветвленные коридоры в меловых горах, ведущие от кельи к келье и к пещерным церквам, произвели на Мишу ошеломляющее впечатление.

У родителей была летняя дача в местечке Голая Долина. Это в семи верстах от Святогорья. Миша и явно, и тайно стал ходить туда. И все больше узнавал о монашестве, о жизни затворников и схимников, безраздельно преданных Господу. Оказывается, подвиг бывает не только на поле брани – как в «Слове о полку Игореве». События, описанные безымянным летописцем, оказывается, происходили здесь, на этой самой земле.

Но есть и другой подвиг. В уединенной монашеской жизни, в молитве, которую слышит Господь. Если ты постоянно пребываешь в молитвенном состоянии, если живешь по Заповедям Божьим, многого можешь достигнуть. Есть и великие святые – проводившие дни и ночи в молитве. И даже были такие затворники и молитвенники, что научились не спать, а лишь дремать всего несколько часов в сутки. Не есть вообще Великим постом, да и воду пить не всегда. И быть при этом столь сильными духом, что Господь дает одним возможность творить чудеса исцеления, другим прозорливость, третьим дар рассуждения и изложения событий на бумаге.

Тогда же и решил Миша, что путь его будет в монахи. Но отец настоял, чтобы он учился сначала в кадетском училище, потом в университете, на юридическом. И вот он, уже судейский чиновник, бежит из Харькова неизвестно куда. Власть в Харькове сменилась уже в четвертый раз – конца и края нет братоубийственной бойне.

Кто же остановит убийства, спасет народ русский? Резня идет от ожесточения сердец, оттого, что народ отвернулся от Господа. Прости и помилуй нас, окаянных, Вседержитель…

– Михал Борисыч, да вы что же, не слышите? – возмущенно крикнул Ефим, снова подойдя к Михаилу. – Все ушли, одни мы остались! Ведь пропадем!

– Нет, Ефим, не пропадем. Не волнуйся, все будет хорошо.

– Да где хорошо, разве не слышите?

Отчетливо прозвучал разрыв снаряда. Послышался ружейный треск, крики.

– Господи, да ведь это наши погибают! – крикнул Ефим. – Напали поганые!

Они подбежали к своей повозке. Бой шел там, впереди, куда двинулись беженцы. Там их, оказывается, поджидала засада.

– Правь в лес, Ефим, – сказал Михаил, садясь на подводу и прижимая к себе перепуганную девочку. – Не бойтесь. Повторяйте за мной: «Господи Иисусе Христе, помилуй нас»..

Ефим погнал лошадь, и когда они укрылись в лесу, по дороге промчались какие-то кавалеристы. То ли петлюровцы, то ли махновцы, то ли красные – Михаил и Ефим разобрать не смогли.

День клонился к вечеру, в лесу становилось сумрачно, и Ефим решал, как поступить дальше. Выстрелы утихли и, похоже, неприятель ушел, сделав свое дело.

Молодой барин по-прежнему сосредоточенно молчал, глядя в одну и ту же точку, в просвет между соснами, откуда падали лучи заходящего солнца. Хвойный лес дышал смолистым запахом. Осенняя свежесть шла от папоротника и кустов снежноягодника, тут и там белеющего между высоких сосен.

– Надо ехать, – сказал Ефим, поняв, что решения надо принимать ему, потому что молодой барин, по всей видимости, опять молится.

– Да, Ефим. По дороге на Адамовку и поезжай.

– А коли враг по той же дороге пошел?

– Ничего, поезжай.

Ефим только сморщил свой лоб под козырьком картуза, опять подумав, какой никчемный сын вырос у барина. В кадетское училище его отдавали, военный из него не вышел. Учили в университете уму-разуму, да не научили. Два других сына у Бориса Ивановича вышли толковыми людьми. Да и барышня Люба пригожая девица. А этот… Ну чего молчит? Ведь убьют, как пить дать, ежели узнают, что он из судейских.

У развилки, где дороги расходились – одна на Адамовку, другая, через лес, к югу, – лошадь захрапела и прянула от дороги. Ефим едва смог удержать ее.

Было от чего испугаться и лошади, и всему живому.

Женщина плотнее прижала девочку к груди, а мальчик, вытянув шею, открыл рот и замер, остекленев взглядом.

По взгорку, до самой реки, валялись убитые люди. Порубленные саблями, в крови, лежали на жухлой траве пехотинцы, пытавшиеся, видимо, обороняться. Тот молодой офицер, что подходил к реке у Святогорья, лежал скрючившись, словно прижимал к животу нечто драгоценное. Ездовой, первым заметивший плывший по реке плот с мертвецами, лежал, раскинув руки, – пуля угодила ему прямо в голову, раскроив ее. Женщина с худым лицом, та, что бросалась в реку, была убита выстрелом в грудь. По всей видимости, залпы раздавались из леса и оттуда шло нападение, потому что большинство людей бежало к реке и даже пыталось спастись вплавь – трупы лежали и в воде, на мелководье, чуть покачиваясь на волнах.

Ефим дернул поводья; лошадь, всхрапывая, все же пошла вперед.

Михаил прижал мальчишку к себе.

– Не надо, не смотри! Отвернись!

Колеса подводы все же задевали за трупы, когда лошадь продвигалась между перевернутыми телегами и отброшенным за ненадобностью всяким домашним скарбом. Пожитки, что получше, были разворованы. Со многих убиенных сняли сапоги и шинели.

Солнце уже клонилось к горизонту, и вода в Донце окрасилась красным – то ли от закатных лучей, то ли от людской крови.

– Интересно получается, – сказал Иван, с уважением глядя на Людмилу Михайловну. – Он этого Ефима и женщину с детьми от смерти спас!

– Не только кучера и попутчиков, но и всю семью, – назидательно подтвердила графиня. – При эвакуации из Крыма.

– Из Севастополя, – уточнил Алексей Иванович. – История замечательная, хотя она описана биографами владыки как-то вскользь.

– Точно из Севастополя? – спросил Еремин. – Ведь эвакуация шла еще из Керчи, Феодосии, Евпатории, Ялты. Если мы говорим о Крыме.

– Да, разумеется. Скорее всего, они отплывали из Севастополя. Я почему на этом настаиваю – Борис Иванович, как предводитель дворянства, наверняка мог иметь знакомства с военным начальством Добровольческой армии. А оно было в Севастополе. Но это не столь существенно. Гораздо важнее уточнить, что эвакуация была замечательно организована Петром Николаевичем Врангелем. Сколько я ни читал советских книг, сколько бы ни смотрел советских фильмов, – везде пишут и показывают панику, неразбериху и так далее, вплоть до мародерства. А ведь было подготовлено 126 кораблей. Эвакуировалось сто тридцать тысяч человек. И паниковали только трусы да те из людей, у кого, что называется, рыльце оказалось в пушку, – Алексей Иванович не только имел важные вид и осанку, но и говорил столь же важно, веско подкрепляя каждую фразу если не цифрами, то интонацией своего баритонального баса. – Но даже при такой блестящей организации дела Врангель и его штаб не смогли предусмотреть, что эвакуироваться будет такое огромное количество людей, потому что уже тогда народ воочию убедился в зверствах большевиков и все, кто мог, уезжали.

– Да, вы правы, – согласился Федор. – По себе знаю: когда описываешь какие-либо драматические ситуации, всегда хочется «поддать жару». Особенно в кино. И все-таки… Борис Иванович вместе со всей семьей отправился получать разрешение на посадку, а Михаила оставил сторожить вещи на пристани. Сюжет для небольшого рассказа, как говорил Антон Павлович Чехов.

– Ну так расскажите, как бы вы это описали, – попросила Людмила Михайловна.

– Что вы, я редко импровизирую.

– Нет уж, давайте, показывайте свое умение, – сказал Милош. – Я же был у вас на лекции.

Федор пощипывал свою густую с проседью бородку, грустно улыбаясь.

– Доведись мне писать об этом, я бы начал с холодного ноябрьского дня, потому что тысяча девятьсот двадцатый год ознаменовался холодной ранней осенью и голодной зимой. И не только в России, но и у вас в Белграде, Милош. Стамбул, где Максимовичи прожили почти год, я бы не стал описывать, потому что он уже хорошо описан в нашей литературе. Начать надо с Севастополя, а потом мысленно перенестись в Белград…

Итак, осень, холодный ветер дует с моря, а на набережной сидит молодой человек с книжкой в руках. Он старается держать ее так, чтобы свет от зарева помогал ему читать бессмертные строки. Близится вечер, наползают серые сумерки.

Отдаленный гул пушечных залпов раздавался приглушенно, напоминая о том, что бой приближается к городу. Над городом, у горизонта, алело небо, но вовсе не от солнца, а от пожарищ.

Погрузка на пассажирский пароход заканчивалась, но люди, тесно прижавшись друг к другу, не хотели уходить с трапа. Напрасно и матросы, и кто-то из командного состава кричали, что судно больше принять пассажиров не может, что оно просто пойдет ко дну.

Да, эвакуация была блестяще организована генералом Врангелем. Но разве мог представить Петр Николаевич, что желающих покинуть страну окажется вдвое больше, чем он предполагал? Не хотят русские люди оставаться в какой-то новой стране, которая уничтожает все, что связано с Россией, ее верой, укладом жизни. Потому и не уходят люди с последнего трапа на последний пароход, покидающий город, страну, Родину, лезут вперед, толкая и давя друг друга.

И матросы, обессилев от борьбы, пускают на пароход отчаявшихся людей.

Трап убирается, дается гудок, между кромкой причала и палубой растет водная полоса, становясь все шире, шире…

Михаил оторвался от книги, услышав истошный крик. Это в воду упал человек. Он кричит, барахтается, тяжелая одежда тянет его ко дну, но он не хочет тонуть, борется за жизнь.

Михаил встал с чемодана, положил книгу и побежал к причалу. Здесь покачивались на волнах несколько шлюпок, привязанных к мосткам. Михаил запрыгнул в одну из них, попытался отвязать цепь.

– Эй, ты чего? – услышал Михаил чей-то крик, оглянулся и увидел человека в бушлате, в мичманке, видимо, хозяина шлюпки.

– Человек тонет!

Моряк посмотрел на воду, увидел, как голова человека то появляется, то исчезает под водой.

С борта парохода все-таки сбросили канат. Человек ухватился за него и был спасен.

Моряк внимательней посмотрел на Михаила, разглядев в нем человека непролетарского вида.

– А что же ты… не на пароходе?

– Да вот., родителей жду. Они выправляют документы, – Михаил улыбнулся и развел руки в стороны, объясняя этим, что «выправление документов» оказалось бессмысленным.

– Эка! – улыбнулся и моряк, которому Михаил явно понравился. – А чего драпаешь? В туретчину-то, а?

– Родители так решили.

– Вона. Что ж, видать, ты послушный сын. А кто отец?

Михаил смотрел на моряка открыто и прямо:

– Он ваш классовый враг, как нынче принято говорить. Дворянин. Могу назвать и фамилию: Максимович.

Скуластый загорелый моряк с черными пристальными глазами внимательно изучал Михаила.

– Пожалуй, я тебе подсоблю, Максимович. Не твои ли на причале?

– Мои, – Михаил увидел отца, мать, братьев и сестру, которые суетились у вещей, оставленных Михаилом на пристани.

Первым увидел Михаила отец и замахал ему руками. Михаил ответно поднял руку.

– Зови их всех сюда. Пароход встанет на рейде. Я вас туда доставлю. А возьмут ли вас на борт – видно будет.

– Благодарю вас. Господь вас не оставит.

– Э, что тут Господа вспоминать. Тут теперь другие боги.

Михаил подбежал к отцу:

– Там шлюпка. Матрос готов нас к пароходу доставить.

– А где вещи? – лицо Глафиры Михайловны, с полноватыми щеками, со светло-голубыми глазами, до почтенных лет сохранившими детское выражение, сейчас было – сплошное недоумение и обида.

– Чемоданы остались, и слава Богу, – сказал Борис Иванович. – А кто там, на шлюпке?

– Человек добрый. Ага, вот она! – он поднял книгу с земли. – Слава Богу.

Это он сказал о Евангелии, которое читал, сидя на чемоданах. Тележку с вещами, нагруженную сверх меры, увезли. Но два чемодана не унесли – видимо, рук не хватило. На книгу, конечно, не обратили внимания. А ведь это было Евангелие, подаренное Михаилу его духовным отцом, митрополитом Антонием, еще в Харькове. Тогда студент университета Михаил, изучавший юриспруденцию, читал и жития святых отцов, их богословские труды. Митрополиту представили юношу. Пораженный и памятью, и даром рассудительности молодого человека, сына предводителя дворянства из Изюма, которого он хорошо знал, митрополит подарил юноше это Евангелие, изданное в XVIII веке.

– Ладно, мать. Некогда по волосам плакать, коли голову рубят. Саша, бери вещи, – сказал Борис Иванович самому крепкому из сыновей. – Идемте!

Уселись в шлюпку, уместив и два чемодана, – для вещей с украденной тележки все равно бы не оказалось места.

Море потаенно молчало, превратившись в мятую серую шинель, брошенную теми, кто торопился в дальнюю дорогу. Шинель намокла, а там, у горизонта, окрасилась красным, будто хозяин ее получил пулю в грудь. Ветер утих, и пассажирский пароход «Саратов», нагруженный вчетверо больше, чем положено, замер на рейде, словно думал, а стоит ли брать на себя такое количество людей и груза – не лучше ли сразу пойти на дно здесь, у русского берега?

– Эй, на «Саратове»! – крикнул матрос.

– Кто там? – раздалось с высокого борта парохода..

– Максимовичи! – отозвался матрос. – Спускайте лестницу!

К удивлению всех, кто был в шлюпке, с парохода сбросили веревочную лестницу.

Борис Иванович протянул деньги матросу.

– Возьмите.

Матрос презрительно усмехнулся:

– Не надо.

– Но я хотел вас отблагодарить…

– Подсобите жене. И сами полезайте.

Борис Иванович послушался.

Потом подняли Любу, братьев.

Михаил повернулся к моряку.

– Скажите ваше имя.

– Зачем?

– Кого мне поминать в молитве.

– Вот еще, – лицо моряка изменилось, глаза потеплели. – Ты какой-то непонятный… Не знал, что у капитана такая родня.

Михаил недоуменно посмотрел на матроса. Но выяснять, в чем тут дело, было некогда. Есть нечто более важное, и он не спускал с моряка своего тихого, но требовательного взгляда.

– Прощевай, хороший человек. Тезки мы, – сказал матрос.

– До свиданья, брат.

И Михаил стал подниматься по шаткой лестнице.

Словно специально дождавшись шлюпки с Максимовичами, пароход дал протяжный гудок и двинулся по серой глади. Теперь казалось, что рукава простреленной шинели опустились на дно, а рана на груди расползлась до самого ремня. Сам пароход казался чем-то вроде пряжки или разорвавшегося пупка, из которого стали выползать длинные черные шлейфы не то дыма, не то каких-то странных существ, оказывается, затаившихся в его чреве.

Пароход сейчас представлял собой муравейник, который, похоже, стал успокаиваться после нависшей над ним смертельной опасности. Но тут и там еще не утихали слезы, скорби о потерях.

Люди плотно сидели на палубе, лестницах, переходах. Занятым оказался не только трюм, но даже и подсобные помещения.

Просачиваясь между людьми, их узлами, чемоданами, вахтенный матрос вел Максимовичей к капитану. На верхней палубе вахтенный показал, что семье надо остановиться. Провел Бориса Ивановича в капитанскую рубку.

– Ваши родственники, – доложил вахтенный.

Капитан, измученный бесконечными требованиями и просьбами предоставить место на пароходе с упоминанием высоких титулов и должностей, такое представление пассажиров услышал впервые.

Он изогнул густую черную бровь, недоуменно рассматривая Бориса Ивановича.

И Борис Иванович столь же удивленно смотрел то на капитана, то на вахтенного.

– Очевидно, недоразумение… Я Борис Иванович Максимович, предводитель дворянства из

Харьковской губернии. Впрочем, вот мой паспорт. В комендатуре уже никого не нашел. Вероятно, мы просто однофамильцы, господин капитан.

– Места вам предоставить не могу – сами видите, что творится. Определяйтесь самостоятельно.

Борис Иванович отдал поклон и уже хотел ретироваться, как капитан остановил его.

– Постойте. У вас жена, дети?

– Да, жена, дочь. Сыновья взрослые, как-нибудь устроимся, не беспокойтесь.

– Вахтенный, помоги, – капитан дал понять: он делает все, что в его силах. – Попозже подойдите, может, и впрямь мы родственники.

– Благодарю, капитан, – и Борис Иванович вышел из рубки.

Место всей семье вахтенный отыскал в отсеке, где хранились матрацы и постельное белье. Кое-как устроились, приготовились спать сидя, прямо на матрацах, расстелив их на полу.

Михаил сказал, что хочет подышать свежим воздухом, и вышел на палубу.

Уже наступила ночь. Горели сигнальные огни, и пароход тяжело, но все же преодолевал морское пространство. Море действительно сейчас было Черным, а не Чермным, как оно называлось изначально. То есть не «красным», «прекрасным», а именно черным – почерневшим от людского горя.

Пароход тяжело преодолевал морское пространство. Черное море действительно сейчас было черным – почерневшим от людского горя

Михаил пристроился на корме парохода. Пространство кормы освещал тусклый фонарь, укрепленный над палубной переборкой.

Михаил разглядел женщину, съежившуюся в комок в углу кормы. Женщина тоненько скулила, всхлипывая. Над ней стоял мужчина в коротком пальто с поднятым воротником и в шапке-ушанке. Что-то безнадежное было в его согбенной спине, в наклоненной к женщине голове.

Как понял Михаил, из отдельных фраз, произносимых мужчиной и женщиной, при посадке их оттеснили от детей. Людской поток занес их на пароход, а дети остались на причале.

Несколько раз мужчина протягивал к женщине руку, пытаясь ее поднять. Но всякий раз она отшвыривала руку и продолжила тоненько скулить.

Пытались утихомирить женщину сидевшие и стоявшие на корме люди.

Но все бесполезно.

Михаил прошел к женщине, опустился перед ней, присев на корточки.

– Это, может, и хорошо, что детки ваши дома остались.

Женщина аж вздрогнула от слов Михаила. Глаза ее заблестели, как блестят у кошек в ночи.

– В Турции у всех нас ни знакомых, ни родных. Никто нас не ждет. Принять-то нас правители разрешили, но временно – гражданства не дадут. А это значит, что работать нам придется на самой черной работе, – и то если ее дадут. Вот и представьте, каково было бы вам смотреть, как детки от голода пухнут? Им ведь лет по восемь-десять, да?

Женщина перестала скулить, лишь всхлипывала.

– А в России кто-то все равно из сродственников у вас остался. Они и пойдут их искать. И найдут. А бабушка ваша и дедушка их обогреют. Они ведь сейчас молятся за ваших деток.

– Откуда… вам знать? – внятно сказала женщина.

– Так разве наши бабушки и дедушки не православные?! Таких нет. Как ваших деток звать?

– Коля, Вася. И Надя.

– Вот видите. У старшего, Коленьки вашего, небесный заступник – святитель Николай. Он, чудотворец, разве забудет вашего мальчика? Тем более что он старший и на его плечи теперь легли заботы о младших. У среднего вашего заступник небесный очень сильный – недаром его называют Великим. Он – защитник веры православной, ему тоже надо обязательно крепко молиться. Ну, а маленькая ваша – ясно, что красавица, любимица. Разве братья ее в обиду дадут? Да что вы, никогда! – повысил голос Михаил, прямо глядя на притихшую женщину. – Надежда – она средняя дочь святой матери Софии. У нее и две другие дочери – Вера, Любовь. Вы, конечно, помните, что на виду этой святой замучили и убили ее дочерей? Сердце ее терзалось сильнее, чем от железа раскаленного. Но она все вынесла, не отреклась от Христа, и Господь воздал ей по вере – она стала заступницей и покровительницей малых сих из века в век. Вот и вы должны быть на нее похожи – тем более ваших деток никто не пытает. Да, им нелегко. А кому сейчас легко? Спасение наше в одном: в молитве. Становитесь со мной рядом на колени. Давайте вместе помолимся. Вот сюда смотрим, за корму. Повторяйте за мной: во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Отче наш, Иже еси на небесех…

Голос у Михаила был негромкий, к тому же он заикался, говорил не совсем внятно. Но когда начинал молиться, голос менялся, втягивая в свое поле всех, кто находился рядом.

Сердца людей чувствовали, что молится этот юноша всем своим существом.

Странно: юноша еще не был священником, но почему-то всем казалось, что он именно священник, – да такой, за которым надо непременно идти.

На молитву встал и муж женщины.

Потом и те, кто стоял рядом.

Потом и другие, стоящие на корме парохода, – глядя на юношу без пальто, без шапки, с длинными волосами, как будто видящего и Бога, и Сына Его, и Святую Богородицу, и святителя Николая, и святителя Василия Великого, и святую матерь Софию, и детей ее, всех, к кому он обращал свои молитвы, – все встали на колени, все молились.

И еще не знал юноша Михаил, что ему предстоит быть не только спасителем вот этой женщины, стоящей рядом на коленях, не только вот этих людей, стоящих на молитве на корме парохода «Саратов», но молитвенником и спасителем всех двух миллионов русских людей, рассеянных по двадцати пяти странам, осужденных нести крест изгнания; предстоит стать пастырем и утешителем в

Парагвае и Аргентине, в Калифорнии и Канаде, в Китае и на Филиппинских островах, в Тунисе и Марокко, во всей Европе – спасать сотни людей от болезней и смертей, укреплять духом и телом, верить, любить, ждать желанного возрождения Родины, веры ее и величия – и жизнь положить за это.

«Боинг 747–400» уверенно летел сквозь черноту неба. Лишь просверки огней на крыльях самолета освещали на мгновение пустоту неба, как те сигнальные огни кораблей, увозивших русских людей в изгнание.

Ровно гудел мотор, исправно работали все приборы, самолет летел точно по курсу и расписанию.

Алексей Иванович посмотрел на часы:

– Через тридцать минут будем в Париже. Если будет желание, на обратном пути я бы мог показать памятные места, связанные с жизнью владыки.

– Приглашение принимаю, – отозвался отец Александр. – Я в Париже ни разу не был. А сейчас что – остановка всего на час.

– Послушайте, Федор Николаевич, вы так описали эту молитву на корме, что я как будто там побывала, – сказала Людмила Михайловна. – Нет, правда, обязательно запишите этот рассказ! Я понимаю, кое-что тут додумано. А что, капитан действительно оказался родственником Максимовичей?

– Вполне возможно. Я интересовался родословной Блаженнейшего, – сказал Милош. – В роду у них и моряки есть. И святые, и ученые мужи. Самого известного, святого Иоанна, митрополита Тобольского, вы, конечно, знаете. В честь него и нарек Михаила митрополит Антоний, когда постриг его в иеромонахи. А вот что Максимовичи – выходцы из Сербии, не все знают. Они бежали в Россию от турецкого ига – в пятнадцатом веке. И Россия их приняла, стала второй Родиной.

– Как Сербия приняла русских при вашем царе Александре I Карагеоргиевиче, – дополнил отец Александр. – Потому как у нас одна вера – православие. Вообще, Милош, отношения наших стран всегда основаны были на вере. Когда она пропадала, пропадали и дружеские связи, было даже предательство. Согласны?

– Попали в самую точку, батюшка. Владыка с особой любовью относился к Сербии. Прежде всего потому, что наша страна приняла с любовью всех русских эмигрантов. Да и постригли владыку в сербском монастыре – Мильковском.

– Это место так называется – Мильково? – спросила Людмила Михайловна.

– Да, недалеко от Белграда. Я там был.

– Ну, вы в своей диссертации фундаментально опишете сербский период жизни владыки, – сказал Алексей Иванович. – Но наш разговор мы продолжим не в воздухе, а на земле. Пристегнем ремни – Париж!

«Боинг» начал снижение. Сначала показались отдельные островки огней, потом огни вычертили линии, ведущие к городу, а в следующий миг внизу разлилось сияющее море.

Федор Еремин смотрел в окно иллюминатора.

Когда-то в юности, студентом, он мечтал о Париже, как о заветном городе, где «праздник, который всегда с тобой». Так назывался роман Эрнеста Хемингуэя, которым зачитывались тогда, в семидесятые. Грезилось, что, как и знаменитому американскому писателю, охотнику на львов, отважному воину, путешественнику, ему тоже удастся посидеть в каком-нибудь знаменитом парижском кафе. И именно там написать книгу, которая покорит читающий мир.

Как давно это было! И как изменились его, Еремина, представления о мире, литературе и героях времени и книг!

Героем оказался воин, но совсем иной, нежели описанный «папой Хэмом». Он не выходит на боксерский ринг, не вскидывает хладнокровно ружье, когда на него бежит лев, не бьет его наповал одним выстрелом.

Он вершит подвиг совсем иной, куда как более трудный и действительно великий.

Оказалось, что подвиг заключается не в том, что надо уметь пить виски с содовой и джин с тоником хоть с утра до вечера и при этом победить гиганта-негра, схватившись с ним ладонями, упершись локтем в стол и повалив его руку через два-три часа борьбы. Труднее оказалось вообще не пить не только спиртного, но даже и воды в среду и пятницу Великого поста; научиться проводить бессонные ночи не с красавицами – а вообще не знать женщин, остаться девственником. Бессонные ночи посвятить молитве, размышлению о Слове Божьем. И самое главное – так полюбить Господа, что в любую минуту приходить, как заповедал он, к страждущим и скорбящим, ко всем тяжело больным – даже прокаженным.

Путь к пониманию этих истин для Федора Еремина оказался долгим, и сейчас, глядя на огни Парижа, он вспоминал себя молодым. Вот он в редакции молодежной газеты и одна из сотрудниц едет по вызову родственников в Париж;. Время «оттепели», можно уже не скрывать, что у тебя родственники из эмигрантов, и даже по особому разрешению поехать к ним.

– Что тебе привезти из Парижа? – спрашивает уже немолодая журналистка, симпатизирующая молодому таланту, каким считался тогда Еремин.

– Карту Парижа. Я изучу город по карте, чтобы знать, куда и как пойти, – ведь я все равно буду в Париже.

Сотрудница выполнила его просьбу, и карта Парижа долго висела над кроватью Еремина сначала на съемных квартирах, потом и в собственной «хрущевке».

Через несколько лет место карты заняла картина друга-художника – пейзаж с храмом Покрова на Нерли. И только потом, уже в зрелые годы, в красном углу появились иконы.

Ну вот, путь пройден, самолет заходит на посадку, – сейчас он побежит по взлетной полосе парижской земли.

И что же? Куда бы сейчас пошел русский писатель Федор Еремин? В Латинский квартал? Монпарнас? Отыскал бы то кафе, где попивал крепкие напитки Хемингуэй? Где тянул кальвадос Эрих Мария Ремарк, книги которого тоже тогда нравились Еремину?

Нет, не это теперь нужно ему. Теперь бы найти храм во имя святого преподобного Серафима Саровского, возникший сначала в гараже для обыкновенного автомобиля. Да-да, с этого и начинал свою службу в Европе владыка, когда оказался в Париже. Потом для русских верующих выделили еще один гараж;. Потом и пустырь между гаражами отдали этим странным русским, которые не хотят ходить молиться в Нотр-Дам де Пари, в другие соборы, знаменитые на весь христианский мир, а молятся вот здесь, на окраине Парижа, в гараже, где нет ни окон, ни вентиляции, а престол сделан из простых досок. Да и что это у них за священник такой? Что-то невнятное произносит, поднимает как-то нелепо руки… В странном облачении, которое неплохо бы постирать и погладить… Но почему они так слушают его, почему плачут, когда он накрывает их епитрахилью и что-то говорит, почему уходят из этого подобия церкви счастливыми?

Через несколько лет место карты заняла картина друга-художника – пейзаж с храмом Покрова на Нерли

И вот уже на месте гаражей начинает строиться каменная церковь. Все зримее ее очертания, такие непривычные для европейского глаза, все отчетливее видны светлые, легкие, словно не из камня созданные стены, плавно восходящие ввысь, поддерживающие барабан с куполом, напоминающим шлем воина. А шлем увенчан крестом, и церковь надо скорее называть храмом – он стоит как подарок небес, опущенный самим Христом вот на эти серые парижские улицы.

Да, таков кафедральный православный храм во имя святого благоверного князя Александра Невского. Храмы Серафима Саровского и Покрова Богоматери не так красивы, но все равно к ним тянутся русские люди, припадают, как к матери, к иконам, целуют их. А этот невысокий странный священник им даже больше чем отец. Он приходит на помощь по каждой просьбе, и есть немало свидетельств, что по его молитвам даже безнадежно больные выздоравливают. Божественную литургию служит каждый день, вне зависимости от того, сколько людей приходит на службу. И видели люди, как в тесном, без окон, помещении голубоватый огонь возникал из воздуха и сходил в жертвенную чашу, когда он стоял перед престолом при распахнутых царских вратах, сделанных тогда еще из фанеры.

Вот какой герой теперь занимал сердце и воображение Федора Еремина.

Было странно узнать, что могучий Хэм в толстом вязаном свитере, с обветренным суровыми ветрами лицом, не выдержал испытания болезнью…

Да, лучшие книги Хемингуэя – о «победе в поражении», то есть о том, что, погибая, человек все равно побеждает. И потому русское сердце так восприняло этого американца, что в основе его сочинений лежала Христова идея, хотя многие этого не понимали. Да и сам «папа Хэм» не был верующим – и потому выстрелил в себя, не захотел жить без виски с содовой и без охоты на зверье, без путешествий и женщин. Весть о его самоубийстве скрывали, замазывали «версиями», но все равно ведь правды не скроешь. И кумир молодой советской интеллигенции стал меркнуть – все же было странно узнать, что могучий Хэм в толстом вязаном свитере, с обветренным суровыми ветрами лицом и седой челочкой не выдержал испытания болезнью и выбросил свою душу в сточную канаву, пустив себе пулю в рот.

Аэропорт Орли, ярко освещенный, из стекла и бетона, был похож на подарочную коробочку, сделанную для удобства и комфорта пассажиров.

Алексей Иванович на правах хозяина пригласил путешественников в ресторан. Предложение приняли и скоро уселись за круглый, покрытый белой крахмальной скатертью столик с изящной вазочкой, в которой стояли живые гвоздики. С помощью Алексея Ивановича разобрались, кто что будет есть и пить, и когда выяснили все полетные дела, вернулись к беседе о владыке Иоанне.

Милош, обещавший рассказать о Мильковском монастыре, начал:

– Этот монастырь для сербов – все равно как Свято-Троицкая лавра для русских. Чтобы не утомлять вас, скажу лишь о двух сербах по имени Милько, в память которых и стали называть этот древний монастырь. Ведь он неоднократно разрушался то турками, то еще кем-то из захватчиков. В восемнадцатом веке монастырь восстановил торговец Милько Томич, в веке девятнадцатом – священник Милько Ристич. Он принял постриг с именем Мелентий. Восстановил монастырь в тяжелейших условиях. Пережил два сербских восстания. В монастыре и упокоился, как преподобный Сергий в Троице. Вообще-то монастырь называется Введенским, потому что главный храм – Введения Богоматери во храм. Это важно, потому что наш владыка принял постриг именно в этом храме.

– Да-да, владыка особенно чтил этот праздник. И в Шанхай он прибыл именно на Введение, в декабре тридцать четвертого года, – радостно сказал отец Александр. – Мы-то знаем, что в жизни нет ничего случайного. Когда при владыке говорили «случайно», он всегда поправлял: «Неожиданно». – Отец Александр откинулся на спинку стула, который более походил на кресло. Вид у него после еды и вина был умиротворенный, благостный. – Вообще, когда думаешь о нем, понимаешь, насколько наша жизнь, начиная с детских лет, определена Господом. Как ни старался направить его отец по своей воле, а он все равно выруливал на путь служения Господу. Вот смотрите: покупали ему оловянных солдатиков, потому что отец хотел видеть сына офицером. А он солдатиков переделывал в монахов, а крепости – в монастыри, – отец Александр добродушно засмеялся. – Отец определил его в кадеты, а он возьми и на параде-то, помните, что отчебучил?

– Это когда они шли маршем? В честь 200-летия Полтавской битвы? – спросил Федор, тоже улыбаясь.

– Ну да, – отец Александр продолжал добродушно смеяться. – Проходили мимо собора, а он возьми, сними фуражку и перекрестись. И все чины это заметили с трибуны. Скандал! Наказать нерадивого кадета!

– За что? – улыбаясь растерянно, спросил Иван.

– Как за что? Нарушил устав! А великий князь Константин Константинович возьми и похвали кадета Максимовича. Вот так! – отец Александр с веселым лукавством смотрел на Ивана. – Вообще принцип владыки был Иисусов: и в субботу можно спасать заблудшую овцу. Нет выше закона любви к Богу, Ваня. Давай я крошки с бороденки твоей отряхну, – и он крахмальной салфеткой вытер редкую бороду Ивана. – А вот еще вам деталь, господин писатель, – отец Александр повернулся к Федору. – По поводу икон помните? Он их такое количество накупил и насобирал, что отец сказал: хватит! А Миша: «Папа, вот эта пусть будет последней. Я ее из Святогорья привез». И знаете, какая это икона была? – отец Александр выдержал паузу, обвел победным взглядом сидящих за столом. – Всех святых, в земле Российской просиявших! Вот как!

Глаза отца Александра прямо лучились от восторга.

– Иконопись владыка высоко ставил, – сказал Милош. – В Мильковском у нас – чудотворная Богоматерь «Ахтырская». А иконостас и роспись выполнены в рублевском духе. Да, я говорил, что постригал Михаила в иеромонаха Иоанна митрополит Антоний. Но вы это и без меня знаете.

– Митрополит Антоний[2] и владыка – это отдельная тема, – сказал Алексей Иванович. – Ведь это он с юношеских лет, еще в Харькове, опекал студента Михаила. Он провидел, что не юристом будет юноша, а монахом, и у вас в Белграде благословил Михаила учиться на богословском факультете. Не так ли, Милош?

– Да, в Белградском университете он учился. Наверное, нам пора идти на самолет, друзья.

Вернулись на свои места в «Боинге». Стюардесса предложила пледы на ночь. Укутали ноги, откинули сиденья, когда самолет вновь поднялся в воздух.

– В Мильковском у нас – чудотворная Богоматерь «Ахтырская». А иконостас и роспись выполнены в рублевском духе

«Париж, – думал Федор Еремин. Спать ему совсем не хотелось. – Даже и сейчас для нас, русских, каждая поездка за границу – подарок. А уж тем более в Париж;! Кто прошелся по Елисейским полям, все равно как побывал в Эдеме. А ведь русским в этом самом Париже жить было так же тяжело, как и в каком-нибудь Парагвае. Или в Шанхае, какая разница… Интересно, какой-нибудь другой народ так тяжело страдает от ностальгии, как русский?»

Перед глазами Федора возникали то залитые светом залы аэропорта Орли, то лица новых знакомых, с которыми теперь он летел в Сан-Франциско. Потом он вызвал в памяти лик Блаженнейшего Иоанна. Более всего ему нравилась фотография владыки, где тот улыбался своей детской улыбкой.

««Я как будто все прочел о вас, дорогой владыка, а оказывается, так много не знаю! Как же я буду о вас писать? Может, вообще отказаться от этой затеи? И можно ли писать литературное произведение о святом? Я столько думал об этом…. Вроде бы можно. Ведь это должна быть художественная биография – есть такой литературный жанр. Меня в эту поездку отправили потому, что верят в мои силы. А хватит ли их? Надо молиться, просить у Господа и Блаженнейшего, чтобы они укрепили в этой работе»…

«Если начать о детстве, – продолжал думать он, – конечно же, надо написать об этих оловянных солдатиках. Я этого не знал! И напишу, как мальчик Миша впервые приехал с отцом в Святогорье. Как он в Голой Долине, на летней даче, лежит на сеновале и смотрит на звезды. Лето, тепло, «тиха украинская ночь»… Как она хороша, можно написать прозой, а не стихами, но проза должна пахнуть травами, свежескошенным сеном, а звезды должны быть близкими. Мальчик смотрит на них и думает о Христе, о Его Отце, Который так чудно устроил мир. “А люди? Почему они не живут по заповедям Христа? – думает мальчик. – Вот монахи живут праведно – и то молятся о своей грешной душе каждый день. Есть такие, кто молится беспрерывно, лишь немного подремав, без сна. Пищу принимают раз в день. Великим постом едят только просфоры. Почти не пьют воды." Не тогда ли он решил, что будет жить, как эти монахи? И не забыть про студенческие годы в Белграде. Как они бедствовали, как он продавал газеты, чтобы заработать на хлеб. И, конечно, описать постриг».

Еремину дважды довелось присутствовать на монашеском постриге, и он вспоминал то, что видел.

Он засыпал, и вот увиделся ему сумрачный неф монастыря.

Братия стоит с зажженными свечами. Там, у солеи, перед царскими вратами, стоит высокий, крупного сложения митрополит Антоний. Он в черном, серебром вышитом саккосе – митрополичьем одеянии, которое чуть ниже колен, с рукавами на три четверти. Саккос в переводе означает «рубище». Поверх него омофор – тоже черный и тоже с искусно вышитыми крестами. Это самое древнее одеяние священноначалия.

Борода митрополита серебристо-белая, под стать вышитым крестам, доходит ему до груди. Лицо со впалыми щеками, строгое. Взгляд старческих глаз обращен туда, где через врата вошел в храм, оставив все одежды на паперти, в одной белой власянице босой, невысокий, худой человек, по виду – совсем юноша, хотя ему уже двадцать шесть лет. Черные волосы доходят ему до плеч, падают на лицо, когда он простирается и ползет по полу туда, где стоит митрополит. Слева и справа от него идут два монаха, широкими полами своих риз закрывая от посторонних взоров ползущего. Его видят лишь те, кто стоит лицом к нему. Он ползет в знак того, что распинается, как Христос, перед тем как принять монашеский облик и свою жизнь уподобить жизни Спасителя.

Михаил доползает до ног митрополита, поднимается.

Постригающий спрашивает:

«Что пришел еси, брате, припадая к святому жертвеннику и святой дружине сей?»

«Желая жития постническаго, честный отче», – отвечает юноша.

«Желаеши ли уподобитися ангельскаго образа и вчинену быти лику монашествующих?»

«Ей, Богу содействующу, честный отче», – смиренно отвечает послушник.

«Воистину добро дело и блаженно избрал еси: но аще и совершиши е; добрая бо дела трудом стяжаваются и болезнию исправляются».

* * *

Постригающий не довольствуется добровольным приходом нового подвижника. Лицо митрополита становится как будто еще суровей. Он надел очки, пристальней вглядывается в раскрытую старинную книгу, которую держит стоящий лицом к нему молодой послушник. Другой, тот, что стоит справа, держит зажженную свечу так, что свет падает на церковнославянскую вязь буквиц.

И приступает митрополит к новым испытаниям того, кто хочет обрести монашеский облик, и спрашивает: вольною или невольною мыслью приступает к Богу, а не от нужды и насилия? Пребудет ли в монастыре и постничестве даже до последнего издыхания? Сохранит ли себя в девстве, и в целомудрии, и в благоговении, и в послушании к настоятелю и братии? Потерпит ли всякую скорбь и тесноту жития монашеского ради Царствия Небесного?

На все эти вопросы митрополит слышит тот же смиренный ответ: ««Ей, Богу содействующу, честный отче».

Вот будущий монах преклоняет колени и склоняет голову. Митрополит возлагает на его голову книгу и читает молитву. Суровым и громким голосом он просит Господа, признавшего достойными Себе служителями тех, кто оставил все житейское, оградить и этого раба Своего силою Святого Духа. Но прежде чем молодой человек будет сопричтен к лику избранных, он должен доказать это, пройдя еще одно испытание.

Митрополит, показывая на Евангелие, лежащее на аналое, говорит:

«Се, Христос невидимо здесь предстоит; виждь, яко никтоже ти принуждает прийти к сему образу; виждь, яко ты от своего произволения хощении обручения великаго ангельскаго образа».

Рядом с Евангелием лежат ножницы, и митрополит бросает их на пол.

«Возьми ножницы и подаждь ми я».

Это повторяется трижды, и трижды Михаил подает митрополиту ножницы от святого Евангелия и целует митрополиту руку.

И вот он – торжественный, непостижимый людским сознанием момент: крестообразно отстригаются пряди волос со склоненной головы, – как знак уже вечного удаления от помыслов земных, от мира.

Митрополит с особой силой произносит:

«Брат наш Иоанн постригает власы главы своея во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа».

Сердце Михаила дрогнуло.

«Иоанн! – отозвалось в нем. – Иоанн!»

Ведь так наречен был и предок его Иоанн Тобольский! Он просвещал именем Господним народы Сибири! Выпадет ли ему такая же участь?

«Иоанн!» – звучала в нем каждая клеточка, каждая частица души.

«Иоанн» – ведь это значит «благодать Божья»!

А братия тихо, протяжно пела: ««Господи помилуй, Господи помилуй».

И началось облачение нового монаха в одежды руками митрополита:

«Брат наш облачается в хитон вольныя нищеты и нестяжания»…

Затем надевается параман – четырехугольный плат с изображением креста. Он носится на раменах, то есть на плечах.

«Приемлет параман во обручение великого образа и знамение Креста Господня»..

Параман шнурами, пришитыми к его углам, охватил плечи монаха, обвил и стянул одежду.

Это знак обуздания всех похотей и плотских желаний.

С параманом возложили на монаха и крест, и стали одевать его в рясу.

Это «риза радования», потому что носящий ее избавляется от земных скорбей и печалей, вводится в нетленную жизнь, в полное послушание Господу.

Потом препоясали Иоанна кожаным поясом, чтобы, крепче стянув свое плотское естество, в бодрости и духовной силе всегда творить заповеди Божии.

А братия все пела «Господи помилуй», и он уже не мог сдерживать слезы, и они текли по его щекам, по черной бородке.

И облачили его затем в мантию – в одежду «нетления и чистоты», и обручили его ««ангельскому образу». Ведь, свободно развеваясь при ходьбе, ряса подобна крыльям ангела.

И надели на голову клобук – шлем надежды, спасения и послушания. Как воину, идущему на поле битвы, нужна защита от меча, так и монаху тоже нужен шлем для битвы духовной.

И обули его в сандалии-калиги, чтобы он благовествовал миру Слово Господа.

И вручил митрополит крест в правую руку Иоанна, а потом зажженную свечу:

«Рече Господь: тако да возсияет свет ваш пред человеки, яко да видят ваша добрая дела и прославят Отца вашего, Иже на небесех».

И дал ему еще и вервицу – четки для молитвы.

И дал ему Евангелие – проповедать Слово Божье.

И стал Михаил иеромонахом, то есть священником и монахом одновременно.

Федору Еремину продолжал сниться дивный сон – будто после пострига чернец призвал его следовать за собой.

И вот Федор идет каким-то темным коридором, двери распахиваются и он заходит в белый зал, где все наполнено чистотой и светом, а стен и потолка не видно вовсе. И стол, из-за которого встает митрополит Антоний, тоже какой-то необычный – парит в воздухе, а не стоит на полу, которого тоже нет. Федор замер у открытой двери, боится ступить – ведь провалится в пустоту. Но митрополит, улыбаясь, говорит:

– Да не бойтесь, идите сюда.

Он уже не в саккосе и омофоре, а в простом подряснике светло-серого цвета, с перламутровой панагией на груди. Волосы его как пух – седые, легкие, а лицо приветливое, совсем не такое, каким было во время пострига.

– Вот, Федор, что хочу сказать – надеюсь, вам в работе пригодится. Я ведь кое-что в литературе понимаю, как-никак на публичных чтениях Федора Михайловича присутствовал. Да! И представьте себе, не забыл, как он читал! Это было что-то необыкновенное! Голос-то у Достоевского был тихий да еще хриплый. А вот он читает, как Раскольников Сонечке признается, что это он старуху-процентщицу топором убил да еще родственницу ее тоже зарубил, – и в зале такая тишина, что слышно, как одна слушательница придушенно охнула. А господин, что со мной рядом сидел, давился слезами, когда Сонечка-то Родиону Романовичу стала говорить, что ему надо идти и во всем признаться! Вот, дорогой Федор, как твой тезка-то писал. Я к тому, что не надо тебе бояться, что ничего не получится. Но и видеть маяки, по которым свой корабль вести.

Ему приснился дивный сон – митрополит Антоний, какой-то необычный – парит в воздухе. Волосы его как пух – седые, легкие, а лицо приветливое

Митрополит приобнял Федора за плечи и повел за собой. И странно, по пустоте шагалось легко, свободно.

– Главное у тебя есть. Это любовь ко Господу. Владыка-то наш и сам так считал. А потом, надо любить свое дело, а тебе – своих героев. И не бояться жизни. Ведь он ничего не боялся? Верил, что Господь все управит? Вот! Когда я его из Битоля вызвал, он посчитал, что это ошибка. Всем сказал, что это какого-то другого отца Иоанна вызывают, чтобы наречь в архиереи. Едет в трамвае, одна женщина его узнала, спрашивает: «Отец Иоанн! Как вы в Белграде? Вы же в Битоле, в семинарии». А он: «Это случайно. Ошибка вышла. Я сейчас объясню». Приезжает. Ему говорят, что никакой ошибки нет. Надо ехать в Шанхай – требуется там архипастырь.

«Да какой из меня архиерей, – он говорит, – я же гундосю, речь у меня плохая. Да и как я буду управлять епархией, если управлять людьми не умею?»

«Ничего, у пророка Моисея тоже речь поначалу была гугнивая. Потом наладилась. А людьми управлять научишься – главное ведь молитва ко Господу, тогда и организаторские таланты появятся».

«Помилуйте, – он отвечает. – Как среди китайцев буду проповедать, если языка их не знаю?»

«Ничего, у тебя таланты к языкам более, чем у других. Сербский знаешь, на греческом литургию служишь, латынь и английский знаешь, по-французски тоже можешь говорить. Так что и китайскому научишься. И любому другому, коли Господь позовет. Готовься к хиротонии».

Митрополит улыбался, продолжая шествовать по легким облакам. И рука его была невесомой, хотя вел он Федора уверенно, будто знал дорогу, по которой можно идти, не боясь провалиться сквозь облака.

– Тяжело мне было с ним расставаться, прямо тебе скажу, Федор. Ведь он мне как сын. О нем узнал еще на Украине. Мне сказали, что у Максимовичей, видных дворян, есть мальчик, склонный к молитве и к духовной жизни. Но отец его, Борис Иванович, определил Мишу в кадеты. И по разным обстоятельствам все мы с ним никак не могли повидаться. Наконец увидел я подростка – и сразу понял, что предназначение его – служить Господу. Заметь, еще с детских лет развита у него была необыкновенная память – молитвы, тропари ко всем двунадесятым праздникам знал еще подростком. Да не просто знал, а мог толково объяснить, что они значат. Я Борису Ивановичу говорю: ««Ваш сын предназначен службе Господней». Он неловко так мнется, отвечает неопределенно: «Посмотрим, посмотрим». Ну ладно. Встречаю я уже студента Мишу Максимовича в Харькове, когда я там епархией управлял. Учится на юридическом, а как заговорили, святых отцов творения знает, сыплет наизусть целыми выдержками из их работ. Посвятил его в чтецы. Но только здесь, в Сербии, отец понял, что не надо препятствовать призванию сына. Стал Миша учиться на богословском факультете, в Белграде. Да…

Митрополит задумался, взял в правую руку откуда-то, из белых облаков, листки, исписанные крупным почерком.

– Вот его первые богословские труды. Я поручил ему написать о престолонаследии, про узаконенные нормы и правила с древнейших времен. И он блестяще с этой ответственейшей работой справился! Потом вот. – владыка перебрал листки, остановил свое внимание на одном из них, нагнулся к Федору и заговорщицки прошептал:

– Об иконописи! Он лучше меня в этих вопросах разобрался.

И Федору показалось, что владыка ему подморгнул.

– Ну сам посуди. Разве хотелось мне отправлять такого священника за тридевять земель? Ведь меня самого звали. Наша диаспора русская в Шанхае оказалась одной из самых крупных. Мне куда ехать – одной ногой уже у гроба стою, вот-вот должен был призвать Господь… Надо выбирать из тех, кто помоложе. А он ведь, отец-то Иоанн, самый дорогой для меня. Самого лучшего и решил отправить. Тяжело, ох как тяжело было прощаться..

Митрополит замолчал. На лицо его упала тень.

Федор решился и спросил:

– А вы… уже тогда знали, что по молитвам отца Иоанна происходят исцеления?

– Ну да. Ведь он как монашество принял, так решил в подражание святителю Григорию Богослову не спать на кровати, а лишь дремать в кресле или на коленях, после молитвы. Босой, правда, тогда еще не ходил. Это он позже принимать стал подвиг юродства. Блажить начал, то есть в определенные моменты жизни вроде как быть ненормальным. с точки зрения мирской логики.

– Да, это я понимаю. Скажите, владыка, а это правда, что Достоевский, когда «Братьев Карамазовых» писал, Алешу с вас во многом списал?

– А, это… – митрополит усмехнулся. – Ну, что-то, наверное, взял. Вот когда ты пишешь, тоже ведь берешь кого-то в прототипы. А потом герой сам у тебя начинает действовать, по своим законам, часто даже тебе неведомым. Верно?

– Да, владыка. К сожалению, это не все понимают.

– А ты не слушай никого. Держись правды Божией. И правды характера, конечно.

– Можно еще спросить? Это правда, что митрополит Сергий Страгородский был вашим однокурсником… и другом?

– Да-да… дружили мы. Он тогда Алексеем был. И еще был у нас друг, Миша Грибановский. Он стал митрополитом Таврическим. А Алексей, что же., ему досталась ноша не менее тяжкая, чем мне. Но я тогда уже ту жизнь закончил, – он показал пальцем вниз. – А Алексею, который стал во главе Церкви в России, многое пришлось пережить – и клевету, и искушения.

– Но ведь он Церковь сохранил! Ведь все посильное сделал, чтобы разделение Церквей ушло в прошлое? Чтобы настал день сегодняшний?

– Да-да… Но ты что-то далеко ушел от темы нашего разговора.

– Почему? Это ведь удивительно! Два друга, два студента академии становятся первыми иерархами! Один – в Церкви русского изгнания, второй в России. И оба служат Господу так, чтобы спасти Россию, опять сделать ее православной державой. Ведь так?

– Так, дружок, так. Только запомни, что я говорил: «Не люблю слов, заканчивающихся на “-ция”: революция, конституция, проституция»..

– Да, это надо помнить, – Федор не мог не улыбнуться. – Вы еще говорили и писали о монархии…

– Молодец, что вспомнил. Я ведь не случайно отцу Иоанну поручил написать работу о престолонаследии. Он идеи эти через всю жизнь пронес. Ну вот, хорошо, что поговорили. Пора тебе. Гроза надвигается. Видишь?

И правда – темные тучки шли на белые облака, становились все темней и темней, и вот-вот должны были накрыть их.

И тут Федор увидел, как из-за одного облака будто бы выглянула знакомая фигура в рясе, без клобука, с развевающимися на ветру волосами…

Неужели?

И панагия на груди…

И крест поднят в правой руке – высоко, твердо!

Облака под Федором затряслись, он почувствовал, что проваливается сквозь них.

– Владыка! – крикнул он.

Но митрополита Антония уже рядом не было.

Федор почувствовал, что кто-то тормошит его за плечо, и проснулся.

– Вы кричали, – сказал отец Александр. – Проснулись, однако, вовремя.

Все пассажиры «Боинга» уже были в нарастающей тревоге. Самолет вздрагивал, как будто попал на ухабистую дорогу. Вот он ухнул вниз, и Федор почувствовал, как будто внутри него образовалась пустота, подкатившая к горлу. Точно все внутренности враз исчезли, а потом вернулись на место.

Самолет вздрагивал, как будто попал на ухабистую дорогу. Вот он ухнул вниз, и Федор почувствовал, как будто внутри него образовалась пустота

Кокетливая стюардесса показалась в проходе салона. Лицо ее выглядело совсем иначе, чем тогда, в начале полета. Она стала показывать, как надо надевать спасательный жилет, как пользоваться кислородной маской.

Она снова и снова призывала всех сохранять спокойствие, объясняла, что самолет попал в грозовую зону. Экипаж самого высокого класса, опасную область самолет скоро минует…

Однако «Боинг» стало трясти с еще большей силой. Воздушные ямы участились. Многим пассажирам стало дурно. Некоторых, и в том числе Людмилу Михайловну, начало рвать.

Дурно стало и Алексею Ивановичу. Лишь Ваня чувствовал себя нормально. Теперь он помогал Людмиле Михайловне, давал ей пакеты, когда подступала рвота, помогал надеть кислородную маску.

И все у него получалось.

Когда Людмила Михайловна с серо-белым лицом откинула голову на спинку кресла, Иван спокойно встал и отнес пакеты стюардессе.

Та отдала ему пару чистых.

Иван будто не чувствовал, как трясется самолет, как ныряет в воздушные ямы. Он закутал Людмилу Михайловну пледом, потом прильнул к стеклу иллюминатора, приложив ладонь козырьком ко лбу.

– А-а! – вдруг громко крикнул он. – Смотрите!

– Что ты, Ваня? – испуганно сказал Алексей Иванович. – Молнии, чтоб им пусто было!

– Смотрите! – опять закричал Иван и откинулся, чтобы другие видели то, что видел он за стеклом иллюминатора.

Резко опять вспыхнула, черканув по темному небу, молния.

– Видели? – радостно крикнул Иван. – Видели?

– Да что – «видели»? – злобно сказал Алексей Иванович. – Сейчас водичку атлантическую увидим, понял?

– Что вы паникуете? Самолет не падает! – отец Александр старался говорить спокойно, но это у него не получилось. – Помолимся.

– Подождите вы! Стюардесса! Где выход? – в панике Алексей Иванович уже не понимал, что говорит.

Стюардесса показала, где аварийный выход, но сказала, что она откроет его сама, когда прикажет командир.

– Да плевать я хотел на вашего командира! Что, он не знал, что ли, о грозовом небе? Зачем летел?

– Мы над Атлантикой, уважаемый Алексей Иванович. Разве не знаете, как здесь меняется погода? – попытался урезонить его Федор.

«Господь упование мое, Господь сила моя», – молился отец Александр.

– Вот он! Опять! – крикнул Иван.

– Да кто? – спросил Федор.

– Не знаю! Летит рядом!

Федор приник к стеклу иллюминатора, но ничего не увидел.

«Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас», – продолжал молиться отец Александр.

Федор понял, что тоже надо молиться. Он припоминал молитву святому блаженному Иоанну, чудотворцу, к которому они и стремились. Но то ли от волнения, то ли по какой иной причине в голове образовалась странная пустота и все слова молитвы напрочь забылись.

Тогда он стал молиться своими словами:

«Святой Иоанне, архиепископ Мирликийский… ой, прости, это по привычке., архиепископ Шанхайский и Сан-Францисский… Ты чудотворче, ты стольких людей спас!

Это наш смертный час? Неужто мы не доберемся к тебе, владыка? Ведь так хотелось помолиться у святых твоих мощей, сил набраться для дел праведных! Значит, не дано нам…. По грехам нашим! Так? Что теперь делать? Читать молитву на исход души.»

И вслух сказал:

– Отец Александр, похоже, надо читать отходную.

– Да, но у меня с собой нет епитрахили! Она в чемодане. Придется так… Господи, помилуй! Молимтися.

И только он начал читать молитву на исход души, как Иван опять радостно засмеялся, что-то увидев за окном.

Самолет задрожал, готовый развалиться на кусочки. Резко пошел вниз. Казалось, что теперь он неминуемо упадет в океан.

Но внезапно, добравшись до безопасного воздушного коридора, самолет стал выпрямлять полет.

И вышел на чистое небо.

Терминал аэропорта Нью-Йорка, куда привезли пассажиров «Боинга» из Москвы, оказался более просторным и многолюдным, чем парижский. Но в общих чертах все было стандартным – что в Штатах, что во Франции, что в современной России. Разве что попадающиеся на глаза полицейские в черной форменной одежде, с пистолетами в кобурах на широких ремнях, говорили, что это – Соединенные Штаты Америки.

Те из пассажиров, кто летел в Нью-Йорк, ушли за своим багажом, а тем, кто летел дальше, в Сан-Франциско, предстояло ждать.

Обычная предполетная суета аэровокзала невольно настраивала на привычное безразличие к тому, что только что произошло с людьми, летевшими другими самолетами – парижскими, или московскими, или индийскими, неважно какими. Главное, что это не они чуть не упали в океан. Не им, спешащим к своим воздушным извозчикам, отправляющимся в Бостон, или в Техас, или на другой конец света – в Гонконг, например, – грозила гибель. Да о ней никто и не говорил. Разве что у членов экипажа «Боинга 747–400» и у пассажиров, которых они везли, оставалось в душе некое чувство то ли облегчения, что катастрофа миновала, то ли недоумения, почему вдруг лайнер вышел из смертельной ситуации невредимым.

– Слава Богу, мы уже в Америке, – сказал отец Александр. – Господу, значит, угодно, чтобы мы долетели до Сан-Франциско и помолились в храме владыки Иоанна. Как вы, Людмила Михайловна?

– Я бы выпила воды.

– Вон бар, пойдемте туда, – предложил Федор.

Сели за столик, Федор подошел к стойке и попросил у бармена минеральной для дамы. По-английски Федор говорил хорошо, но все же бармен определил, что это не американец. А когда увидел солидную фигуру отца Александра, задумался, что это за люди. То ли греки, то ли болгары, то ли еще кто-то, – редко ему приходилось ему видеть таких иностранцев. Но он и глазом не моргнул, когда услышал русскую речь, – батюшка обратился к Федору, сказав, что после перенесенного стресса неплохо было бы разрядиться водочкой.

Еремин согласился.

– А Алексей Иванович-то наш, а? – иронично сказал отец Александр. – Ему брать ничего не будем.

– Да… Но что видел Ваня? Как думаете?

– А сейчас у него и спросим.

Взяли водки, кока-колы, вернулись к столику.

Алексей Иванович сидел выпрямившись – лицо холодное, отчужденное. Видимо, еще переваривал, что случилось в самолете. Отправился к стойке и остался там, заказав себе виски.

Людмила Михайловна постепенно пришла в себя, хотя на лице все еще отражались следы пережитого – седая прядь волос с бледностью щек, сухостью губ теперь подчеркивали ее возраст. Но вида элегантной богатой дамы она не утратила.

– Я тоже выпить хочу. За нашу удачу, – сказал Иван.

– Это водка, Ваня.

– Я немного. А здорово мы летели, – он смотрел на Людмилу Михайловну, все время стараясь уловить, что ей нужно. Она улыбнулась.

– Мой рыцарь.

И Ваня улыбнулся.

– Не, не я. Он.

– Алексей Иванович? – отец Александр поднял рюмку.

– Не, он ругался.

– А кто?

Ваня пожал плечами:

– Может, показалось.

– А может, и нет, – Людмила Михайловна выпила воды. – Я столько знаю про «владыку чудес», что не удивилась бы нисколько, если ты, Ваня, в небе владыку видел.

Иван радостно улыбнулся.

– Выпьем по крайней мере за то, что мы живы, – сказал Еремин.

– Господи, благослови, – отец Александр перекрестил рюмку и выпил.

– А ничего, – сказал он после короткой паузы. – Похоже, наши поставки. А?

– Водки плохой не бывает, – подтвердил Федор. – Бывает хорошая или очень хорошая.

– И это правильно, – согласился отец Александр. – А?

– Я пошел, – ответил на его вопрошающий взгляд Федор.

– Возьмите и мне, – сказала Людмила Михайловна. – Вы так славно выпили.

– И Алексея Ивановича зовите, – сказал отец Александр. – Что это он один пьет? Это не по-нашему, не по-русски.

Федор выполнил распоряжение батюшки.

У Алексея Ивановича достало такта принести извинения.

Выпили, оживились, на щеках Людмилы Михайловны появился легкий румянец.

– Знаете, когда вы заговорили о том, что митрополит Антоний направил владыку в Шанхай, я вспомнила, как мы жили в Китае и какая тогда была обстановка. Это ведь мои детские годы, первые впечатления. Вот я могу не вспомнить, что было год назад, или два, или третьего дня, а то, что было в детстве, помнится отчетливо. Мама тогда ходила ухаживать за больными в госпиталь для бедных и в дом для умалишенных. И меня иногда водила туда помогать ей. Владыка приходил к больным по первой же просьбе и никогда не отказывал… Чаще приходил поздно вечером, а иногда и ночью. Я хочу рассказать случай, который произошел не при мне, а при маме. Она рассказала, и я хорошо запомнила ее рассказ.

Дождь зарядил еще в понедельник, а сегодня уже наступила среда. Казалось, что этому мутному потоку, который то усиливался, то несколько ослабевал, чтобы пойти с новой силой, не будет конца.

Владыка Иоанн шел по той части Шанхая, где теснились торговые лавки, ресторанчики, заведения сомнительного назначения. Подобрав подолы одежды, по узкой улице спешили люди, перепрыгивая через лужи. Все торопились укрыться от дождя, но, минуя владыку, обязательно косились на него. Он приходил сюда не в первый раз, и видели его тоже не впервые.

И все же не могли привыкнуть и к его черной рясе, и к овальной вещице[3], которая висела на цепи, опускаясь на грудь, с изображением на ней какой-то женщины. И его головной убор был слишком непривычен – похож на перевернутый котелок с прямыми стенками. А позади еще зачем-то прикреплена к обоим концам длинная черная материя[4].

Улица, мощенная давно стершимися камнями, с выбоинами, с ямками, заполненными водой и грязью, жила привычной для нее суетой, заботами о пропитании и плотских утехах.

Кривоногий рикша со своей повозкой догнал быстро идущего владыку, засеменил рядом.

– Господин, а господин, садись, подвезу, – рикша улыбался, морща скуластое худое лицо.

– Сколько раз говорил, что не буду на тебе кататься, – рикша приставал к владыке всякий раз, когда тот приходил в этот квартал Шанхая.

– Дождь, господина, а ты босой. Заболеешь.

– Я-то здоров. А сын твой?

– Спасиба, господина! – ответил рикша по-русски. – Большой спасиба!

Месяц назад владыка был у рикши дома. Просила прихожанка кафедрального собора Богоматери «Споручница грешных». Говорила, что этот китаец сильно страдает из-за болезни сына, что врачи не могут помочь мальчику. А рикша хороший человек – не раз выручал русских соседей, когда у тех не было даже лепешки.

Владыка пришел к больному мальчику, крестил его, причастил. Потом молился около его постели около часа. Ушел, сказав, чтобы иконка Богородицы, которую он принес из храма, была с мальчиком все время. И еще сказал, что сын рикши выздоровеет.

Так оно и произошло.

– Господин, я тебе ботинки купил. Посмотри, – и он достал из повозки ботинки, показал их владыке. Ботинки были потерты, не один раз подбиты, но все же годились для носки.

– Хорошие ботинки, – владыка связал шнурками правый и левый ботинок, перебросил их через плечо. – Спасибо, Иоаким, – рикшу звали Ким Ли, но владыка сказал, что теперь рикшу будут звать Иоаким. А сына его, Хе, теперь зовут Херимон, что значит «радующийся».

– В воскресенье жду в храме, – сказал владыка. – С сыном. А сейчас я спешу, до свиданья.

– До свиданья! – сказал по-русски Ким Ли, он же Иоаким, радостно улыбнулся и поклонился.

Владыка свернул в боковую улицу, где грязь доходила до щиколоток, и ему пришлось подобрать полы рясы.

Здесь стояли окраинные дома, дальше начиналось голое поле, но владыка не остановился, лишь ускорил шаги. Он спешил в дом для умалишенных, который расположился в тридцати километрах от Шанхая, и сейчас решительно двинулся по тропе среди голого поля, чуть ли не побежал… И не потому, что дождь усилился, а ветер подул сильнее, но совсем по другой причине.

Владыка, особо почитавший Тихона Задонского за его духовные труды, дал приюту имя великого святителя

Еще ночью, стоя на молитве, он встрепенулся, будто услышал что-то. Окончив молитву, он встал с колен.

Его комната располагалась в приюте для мальчиков, который владыка назвал во имя святителя Тихона Задонского. Святитель этот особую свою святую заботу проявлял к детям, лишенным родителей. Владыка, особо почитавший Тихона Задонского за его духовные труды, дал приюту имя великого святителя.

Сбоку от рабочего стола, всегда заваленного деловыми бумагами, а большей частью письмами с просьбой о помощи, стояло глубокое кресло, в котором владыка отдыхал и дремал. Еще с Битоля он приучил себя не спать и никогда не ложился в кровать – ее в Шанхае у него вообще не было.

В красном углу помещались иконы, по стенам фотографии. Сбоку стоял аналой с лежащим на нем Евангелием и крестом для исповедей, которые он часто принимал в этой своей комнатке.

Больше здесь ничего не было.

Именно в это время в палате, где лежала полная молодая блудница, соседки, потеряв всякое терпение, стали кричать и звать на помощь – нервы у них были на пределе.

Дело заключалось в том, что полная белокурая больная стонала сначала не так громко. Но потом стоны перешли в крики. Она повторяла: «Владыка Иоанн! Владыка Иоанн! Зовите его сейчас же! Зовите!»

И так снова и снова, несмотря на все увещевания.

Напрасно ей говорили, что теперь ночь, что идти до владыки далеко. Немного успокоилась, когда ее обманули, сказав, что послали за владыкой. Наступил рассвет, и она принялась снова громко, надсадно кричать.

Владыка между тем под проливным дождем пересекал голое поле.

У длинного деревянного дома, огороженного дощатым забором, он остановился. Подергал за шнурок звонка.

К двери в ограде подошла пожилая сторожиха, русская, с усталым, тяжелым лицом Была она массивная телом, грузная и, видать, обладала хорошей силой.

– Владыко! – искренне удивившись, сказала она. – А мы вас разыскивать хотели!

– Знаю.

Он пошел вперед протоптанной, но размытой дождем дорожкой. Босые ступни скользили. Сторожиха шла позади, успевая поддерживать маленькое, легкое тело владыки.

Войдя в дом, где содержались умалишенные, владыка протер запотевшие очки, осмотрелся.

– Тряпку дайте.

Сторожиха поспешно, как только могла, нашла сухую тряпку.

Горестно она смотрела, как владыка вытирает ноги.

– Давайте, владыка, я вымою их, – она показала на красные ступни с полосами от грязи.

– Не надо, – и он вошел в палату, где стояло с десяток кроватей, на которых сидели и лежали больные женщины самых разных возрастов и самого разного вида.

В палату вошел и доктор, хорошо знавший владыку.

– Как рад, как рад, – сказал он, сердечно улыбаясь. – Сами-то здоровы?

– Все слава Богу, – владыка прямо направился к кровати, где лежала молодая женщина, укрытая стеганым теплым одеялом. Под глазами синели круги, пышные русые волосы разбросаны по подушке, губы потрескавшиеся, распухшие.

Увещевания доктора, уколы, лекарства не помогали.

Она чуть приподнялась на подушках, устремив взгляд больных глаз на владыку.

– Пришли… – она выпростала полные белые руки из-под одеяла и сложила ладони под благословение.

Владыка благословил и сел на табуретку, ближе к изголовью кровати.

– Нехорошо мне, – сказала она. – Наверное, за грехи.

– Наверное! Разве не знаешь, что болезни за грехи и даются Господом? Но нам же во благо. Поймешь это – выздоровеешь.

– Да как выздоровею? Дурная болезнь! Неизлечимая! – голос ее, высокий, тонкий, сорвался. – Умираю!

– Подожди умирать. Давай сейчас я тебя исповедаю и причащу. А потом молиться будем.

– Я не умею.

– Умеешь. В прошлый раз учились.

С соседних коек смотрели и прислушивались, что происходит у кровати, к которой подошел владыка. Некоторые женщины встали с коек и, запахнув свои байковые серые халаты, встали за спиной владыки. Некоторые покрывали головы косынками или платками, уже зная, что сейчас будет молитва, потом исповедь и причастие.

Доктор уже распорядился принести стол, покрыть его белой скатеркой и поставить на стол подставку для иконы.

– Ты ведь в прошлый раз и «Трисвятое» выучила, и Богородице пела, – говорил между тем владыка молодой женщине. Он взял ее пухлую руку в свою, глядя ей прямо в глаза своим тихим, доверчивым взглядом. – Ну, не будешь умирать? Будем молиться?

– Святый Боже, Святый Крепкий, – пропела басом из-за спины владыки женщина с большими обвисшими щеками, с водянистыми глазами, в которых застыло безумие.

– Погоди, Клавдия, – сказал доктор. – Не лезь поперек владыки…

– В пекло! – и женщина, которую доктор назвал Клавдией, захохотала.

– Ну, Клаша, – владыка встал, подошел к женщине, положил на ее голову свою легкую ладонь. – Господь ведь ждет, когда мы к нему обратимся.

И странно – женщина, которая была выше владыка почти на голову, перестала кривить лицо, замерла.

– Давайте готовиться, – продолжил владыка, – Все встанем, как и раньше, друг подле друга. Я сейчас прочту молитвы, а вы их внимательно выслушайте. Потом, когда я скажу, будете называть свои имена, Ну, это вы уже знаете.

Только успел владыка прочесть «Царю Небесный», как в дальнем углу палаты женщина с реденькими волосами, худая, вдруг завопила, разинув свой беззубый рот:

– Вон! Вон отсюда! Прочь!

Владыка Иоанн повернулся лицом к молящимся, сделал рукой жест, мол, ничего, сейчас она успокоится, и продолжил читать молитвы общей исповеди.

Беззубая женщина не сразу успокоилась. Но постепенно голос ее становился тише, она легла на кровать, изо рта пошла пена.

И все – затихла.

Закончив общую исповедь, владыка выслушал еще и тех, кто хотел назвать свои личные грехи. Таких женщин оказалось всего несколько. Молодая блудница позвала владыку к своей кровати, с которой не вставала во время исповеди, что-то зашептала ему в ухо. Потом громко заплакала. Владыка накрыл ее епитрахилью и произнес разрешительную молитву.

Блудница плакала, но слезы ее как будто были другими – тихими.

К Святой Чаше подходили с благоговением. Доктор помогал владыке, красной тряпицей вытирая рты причастникам. Но вот дошла очередь до Клавдии – той самой женщины с обвислыми щеками, которая басом запела «Трисвятое» до времени.

Клавдия раскрыла рот, вытаращив глаза, и вдруг, неожиданно для всех, выплюнула Святые Дары.

Владыка поставил Чашу на стол, нагнулся и поднял причастной ложкой выплюнутое Клавдией.

– Владыка, остановитесь! – вскрикнул доктор, увидев, что владыка хочет принять то, что предназначалось Клавдии. – Она бешеная!

– Не волнуйтесь, доктор. Это ведь Святые Дары.

И владыка спокойно принял Тело и Кровь Господни.

Рассказ Людмилы Михайловны, казалось, больше других впечатлил Ивана.

– А он правда ходил босиком? И зимой?

– Не знаю как зимой, но точно мне известно, что митрополит к нему со специальным письмом обращался. Написал, чтобы владыка Иоанн носил ботинки. Так он знаете что сделал? Связал новые ботики за шнурки и стал носить их в руке. Тогда митрополит вынужден был написать ему, чтобы владыка обувал ботинки. Только после этого он стал ходить в обуви. Да и то до поры.

– Озорничал, – сказал Милош.

– Юродствовал, – поправила Людмила Михайловна. – Когда на него сильно нападали, он защищался, принимая юродство. Между прочим, никто так юродивых не почитает, как православные.

– Верно, – согласился Еремин. – Вообще жизнь русской эмиграции в Китае знают разве что по голливудским фильмам. «Леди из Шанхая», «Графиня из Гонконга». Красавицы Рита Хейворт, Софи Лорен… в роли русских падших женщин. И это еще классика! А что говорить про ширпотреб!

Русский Шанхай – это как государство в государстве. Свои кварталы – магазины, рестораны… И все вокруг величавого собора в честь иконы Богоматери «Споручница грешных»

– Да, тут графини и княгини наши – эдакие роковые женщины. Или еще краше – шпионки, – добавил отец Александр. – А ведь Шанхай был совсем другой. Так, Людмила Михайловна?

– Особенно русский Шанхай. Это как государство в государстве. Свои кварталы – магазины, рестораны, даже театр и кинотеатр. И все вокруг величавого собора в честь иконы Богоматери «Споручница грешных». Ведь этот собор владыка построил! Слава Богу, он не видел, как коммунисты из собора сделали ресторан.

– Я читал, что теперь его отдали под шоу танцев, – сказал, вздохнув, Алексей Иванович.

– Да, об этом писали. Но в России этого ничего не знают! Разве что про Вертинского известно, который в Шанхае жил и концертировал. А вот что владыка Иоанн создал приют для бездомных детей, никто не знает! А ведь он спас от голодной смерти три с половиной тысячи детей! И воспитал их, как семинаристов в вашем Битоле, Милош.

– Я читал про приют, – ответил Милош. – Везде он о детях заботился.

Отец Александр заметил, что Иван глазеет на витрины бутиков, виднеющихся сквозь стекла бара.

– А не посмотреть ли нам, чем у них здесь торгуют?

– Да чем угодно, – сказал Алексей Иванович. – Только учтите, цены здесь кусаются.

Отец Александр встал.

– Со мной, Иван?

Они ушли.

Алексей Иванович предложил выпить по чашечке кофе.

Разговор о Шанхае продолжился. Опять его начала Людмила Михайловна.

И рассказала историю не менее примечательную, чем со Святыми Дарами в доме для умалишенных.

* * *

Владыка ел один раз в сутки, вечером. Когда Маргарита Николаевна, воспитатель приюта, поставила на стол тарелку с жидкой овсяной кашей, он как-то жалостливо улыбнулся и зашептал «Отче наш», прежде чем приступить к трапезе.

Маргарита Николаевна, высокая стройная женщина в неизменном темно-сером длинном платье, с волосами, стянутыми в тугой узел, и строгим лицом, обычно немного поднятым вверх, сегодня выглядела несколько надменно. Она поставила пиалу зеленого горячего чая и, перекрестившись, уже хотела уйти, но владыка ее остановил.

– Сделайте одолжение, выпейте со мной чаю, Маргарита Николаевна.

– Благодарю. Я ужинала.

– Тогда присядьте, прошу вас.

Она послушно присела на краешек стула, показывая, что не намерена разговаривать, а просто выполняет распоряжение священноначалия.

– Такое дело, – словно извиняясь, начал владыка Иоанн. – Мне сказали, что в районе порта стали оставлять грудных младенцев. И такие случаи участились. Особенно сейчас, зимой.

Уже начиная понимать, куда клонит владыка, воспитатель и учительница языков – русского, английского и китайского, – Маргарита Николаевна, урожденная графиня Вербова, сурово спросила:

– И что же?

– Сегодня нам с вами предстоит туда пойти, – сказал владыка, все так же виновато улыбаясь. – Вот, посмотрите, я подготовился, – и он вынул из-под стола две бутылки мутной китайской водки.

Графиня удивленно изогнула тонкую бровь.

– Это еще что такое?

– Видите ли, там ходить, да еще ночной порой, небезопасно. Водка будет для нас оружием защиты.

И он со своей детской улыбкой посмотрел в выцветшие, когда-то голубые глаза Маргариты Николаевны.

– Но… почему ночью?

– Морозно, Маргарита Николаевна. Утром ребеночки уже мертвы.

Графиня работала у владыки уже не первый год, вроде привыкла к неожиданному поведению и поступкам архиерея, но сейчас его намерение показалось ей более чем странным.

– Владыка, я должна вам сказать… другие не решаются, но я скажу.

– Да я знаю, Маргарита Николаевна. Самим есть нечего, а тут еще лишние рты. Так-то оно так. Но нельзя и нам терпеть, если такое творится.

– Вот эта каша, – графиня показала на тарелку с овсянкой, которая стояла перед владыкой, – сварена из последних остатков. Завтра детям вообще есть нечего. Как смотреть им в глаза? Что говорить, когда они есть просят?

– Господь не оставит. Все же я прошу вас пойти со мной, Маргарита Николаевна. С грудным ребенком., одному мне не управиться.

– Мое дело – послушание, – прерывающимся голосом сказала графиня и встала.

– Вот и правильно.

Из приюта они вышли, когда стемнело. До портового района добрались без происшествий. Но когда пошли по узким улицам, освещенным лишь луной да редкими кострами, у которых грелись какие-то люди – то ли воры, то ли бездомные, – Маргарита Николаевна почувствовала страх. Владыка же шел совершенно уверенно. Как будто знал, куда именно надо идти.

Вот повернули в какой-то узкий проулок.

Перед ними оказался китаец в стеганом халате. Голова его была обмотана чем-то вроде полотенца. Лицо хорошо видно – редкие усы и бороденка, узкие глаза. Китаец стоял так, что закрывал собой мусорный бак, на котором, как успел заметить владыка, лежал тряпичный сверток.

Китаец недобро улыбался.

Владыка выхватил из сумки, которую нес, бутылку водки.

– Дам тебе, – сказал он по-китайски. – А это возьму себе, – он показал на сверток.

Китаец минуту раздумывал. Протянул вперед дрожащую руку.

Отдав бутылку, владыка подошел к мусорному баку.

Китаец, взвизгнув, убежал в ночь.

– Идите сюда, – позвал Маргариту Николаевну владыка.

Она подошла, раздвинула тряпье. Лунный свет упал на личико младенца.

Она взяла его на руки, прижала к груди.

– Господь нам даровал это дитя, дорогая Маргарита Николаевна.

Графиня не ответила, лишь убыстрила шаги. Страх прошел, но возникло беспокойство за ребенка, – как бы с ним чего не случилось.

На одной из портовых улиц, когда, казалось, они уже миновали самые разбойные переулки, перед ними выросли, словно из-под земли, два человека. Они шли в обнимку и пошатывались. Владыка сразу определил, что это матросы.

– Гляди! Священник! – сказал один.

– И женщина! – сказал другой.

– Новорожденный, – ответил владыка матросам по-английски, поскольку они говорили на этом языке. – Вот, выпейте за его здоровье! – и он вынул вторую бутылку водки из сумки.

– О!

Матросы рассматривали бутылку.

Владыка подошел ближе к ним.

– Ребенку холодно. Торопимся домой, друзья.

Один из моряков обдумал слова владыки и стал снимать бушлат.

– Закутайте!

– Выпьем! – сказал другой. – Его здоровье!

И он ловко откупорил бутылку и сделал несколько глотков прямо из горлышка. Передал бутылку товарищу. Тот повторил то же, что сделал первый, и протянул бутылку владыке.

Владыка взял бутылку и, к ужасу Маргариты Николаевны, тоже сделал глоток из горла.

Отдал ее морякам.

Маргарита Николаевна вернула бушлат моряку.

– Вас не пустят на корабль, возьмите.

Матрос подумал с минуту, взял бушлат и передал подержать товарищу. А сам стал снимать с себя матросскую тельняшку.

Пришлось ее взять, плотнее закутать младенца.

Моряк поднял бутылку над головой и помахал ей, прощаясь, как флагом.

– Счастья!

Больше происшествий с ними не произошло, и они благополучно добрались до приюта.

Утром, после литургии, когда владыка пришел в приют, он сразу понял, что произойдет что-то неприятное, похожее на скандал.

Так оно и случилось.

В вестибюле он увидел Маргариту Николаевну с заплаканным лицом.

– Вас ждут, – сказала она, вытирая глаза платком.

– Кто?

– Все. Собрались в зале.

Уже понимая, что будет крупный разговор, он прошел в зал, где проводились различные торжественные мероприятия. Увидел, что собрались, наверное, все работники приюта.

Он прошел вперед, встав перед ними – маленький, в заплатанной рясе. Ботинки на нем были те, что подарил рикша, – теперь изрядно поношенные, стоптанные.

Владыка снял очки, протер их, надел, глядя детскими своими глазами на сподвижников, которые, похоже, взбунтовались.

– Знаю, знаю, что вы хотите сказать. Есть нечего, а он еще одного ребеночка подобрал. Так ведь радоваться этому надо, родные мои. У нас появился еще один сын. Что же до продуктов, то они у нас будут, Господь не оставит.

– Да откуда они будут? – грозно сказала повариха Настя. – С неба упадут?

– Ну да, Настасья, с неба. Надо лишь усердней молиться.

– Владыка, всему есть предел. И терпению нашему тоже! – сказала учительница математики и других точных наук. – Невозможно на детей смотреть! Видеть их лица, глаза! Это ужас какой-то!

– Что нам надо в первую очередь, Настасья? – обратился владыка к старшей поварихе.

– Хотя бы немного овсянки.

– Хорошо, будем просить овсянку.

И он вышел из зала, прихрамывая на правую ногу, – она у него была короче левой. Прежде он носил ортопедическую обувь, но сейчас было не до заказов специальной обуви.

Поднявшись в свою комнату на втором этаже, он закрылся и стал на молитву.

Часа через два у дверей приюта остановился грузовик. Из кабины вышел приличного вида господин и подошел к входной двери, уверенно позвонив. Господин одет был в пальто с меховым воротником, в кепи с наушниками, в зимние, на толстой подошве, башмаки.

Открыла ему Маргарита Николаевна, случившаяся в вестибюле.

– Прошу прощения, – сказал господин. – Кто-нибудь у вас говорит по-английски?

– Да. Что вам угодно? – ответила Маргарита Николаевна, разглядывая господина.

– Мне сказали, что здесь приют для бездомных детей. И содержит его церковь.

– Совершенно верно. Настоятель собора и директор приюта архиепископ Иоанн. Как прикажете доложить?

– О, я всего лишь торговый агент, – господин назвался, – у меня одно предложение…

– Сейчас позову владыку, – Маргарита Николаевна провела нежданного гостя в приемную. – Прошу вас, присаживайтесь.

Владыка уже сам, спустившись по лестнице, шел к английскому торговому агенту.

Сердечно с ним поздоровался, радостно улыбаясь. Господин тоже невольно улыбнулся, ответив на крепкое рукопожатие владыки.

– У нас оказался излишек овсяной муки, – сказал господин. – И я подумал, а не отвезти ли муку в приют для детей? То есть к вам? Мне сказали, что у вас воспитывается около ста детей.

– Сейчас девяносто семь – со вчерашним малышом, которого обрели. Ему и месяца не будет. Такой славный мальчик.

– И где же вы его… обрели?

– Да вы, наверное, знаете. Оставляют прямо на улице… Голод, нищета. Вот мы как раз с Маргаритой Николаевной и обрели малыша.

Господин смотрел на владыку, уже по-другому улыбаясь, – с печальной радостью.

– Как я рад, что нашел вас, – сказал господин.

– А как рада Маргарита Николаевна! И повар наш, Настасья, рада! А больше всех дети. Что же, вы муку привезли?

– Да. Вы только покажите, куда мешки сгружать, – и он снял свое пальто с меховым воротником. – Я, пожалуй, тоже мешки потаскаю. А то у вас, гляжу, одни женщины.

И правда – весть о прибытии какого-то волшебного грузовика с мешками муки уже разнеслась по приюту.

В дверях толпились и воспитательницы, и учительницы, и весь обслуживающий персонал. Впереди всех стояла грузная Настасья, слышавшая разговор, но не понявшая его сути.

– Что же ты, Настасья? – сказал, все так же по-детски улыбаясь, владыка. – Покажи гостю, куда нести мешки.

– Господи, Твоя сила! – Настасья истово перекрестилась. – Можно, я вас расцелую?

Господин не понял, что сказала повариха, и не успел опомниться, как она прижала его к себе и поцеловала в губы.

А Маргарита Николаевна подошла к владыке и тихо сказала:

– Простите мое неверие, владыка.

Она хотела упасть перед ним на колени, но он удержал ее, взяв за руки.

– Господа благодари. И впредь всегда верь в Его силу и помощь.

Отец Александр и Иван вернулись, когда объявили посадку на самолет, летящий в Сан-Франциско. Иван надел купленную отцом Александром ковбойскую шляпу и стал похож на сына фермера откуда-нибудь из Техаса или Алабамы. Впрочем, и отец Александр мог сойти за его отца.

– Нам предлагали и кобуру для кольта, а может, и смит-вессона. Но мы отказались, – смеясь, сказал отец Александр. – Сюда, вот наш эскалатор.

Торопливо добрались до своего выхода на взлетное поле и снова оказались в «Боинге 747–400». Теперь предстояло лететь через все Соединенные Штаты, от океана до океана, с восточного побережья к западному. Но путешествие уже не казалось опасным – предстояло лететь над сушей, а не над океаном. Впрочем, и здесь могли быть всякие непредвиденные сюрпризы, и отец Александр перед тем, как усесться в кресло, вполголоса стал молиться. Его примеру последовали и остальные русские паломники.

Федор Еремин думал, что после пережитого да еще выпивки он сразу же заснет, как только самолет поднимется в небо. Ничуть не бывало – он всякий раз открывал глаза, когда мимо проходила стюардесса. Она вновь выглядела свежо, заученно улыбалась накрашенным ртом и предлагала напитки.

««Владыка умел и в самолетах не прекращать молитву, – думал Федор. – Потому она и была сильна, что свершалась постоянно. Стала образом его жизни. Он ведь не принуждал себя, не молился механически, лишь бы тысячу Иисусовых молитв прочитать – или сколько там еще, как положил себе за правило? У него все само собой получалось. Потому и была его молитва горячей, а не теплохладной, как у большинства из нас».

Когда в очередной раз он приоткрыл глаза, услышав, что стюардесса предлагает закуски, увидел, что и отец Александр тоже бодрствует.

– Не могу спать днем, – отец Александр вздохнул. – Вот младший мой, Васька, тот только до подушки голову дотянет – и уже спит. Просто удивительный карапуз. И аппетит у него отменный – ест все, что ни подаст мать. Я его грызуном прозвал.

– А сколько у вас грызунов?

– Ох, не спрашивайте. Три пацана, три девки. Я говорю: «Мать, давай седьмого, это же полнота православная – семь». А она: ««Как Бог даст. Может, и двенадцать будет – тоже полнота». Грамотная! А ты-то чего не отдыхаешь, Федор Батькович? Лететь-то еще долгонько.

– Слишком много впечатлений. Вот я думал сейчас… Как владыка умел найти общий язык со столь разными людьми? Ведь он невнятно говорил, заикался – особенно в трудных ситуациях. Пограничных, так сказать.

– Я думаю, что происходило как раз наоборот. Пограничные ситуации, как вы сказали, по-моему, его мобилизовали. Как апостол Павел учил: «С эллинами будь как эллин, с иудеями – иудей». И потом – сколько языков знал! Служил на сербском, греческом, английском, французском. Даже китайском!

– А с японцами как нашел контакт?

– Господь вразумил. Хотя с японцами, думаю, ему пришлось труднее всего. Особенно когда они Шанхай захватили. И когда шла война.

– Японцы ведь хотели вообще закрыть Русскую православную миссию. Руководителей нашего комитета просто убили.

– И тогда владыка взял управление на себя! – отец Александр значительно кивнул, словно в знак особого одобрения. – И не отступил перед самыми воинственными чиновниками! И военными! Вы знаете тот случай, когда он в церковь у реки прошел? Во время боя?

– Нет.

– Ну! Это вам обязательно надо знать. Вкратце расскажу. Как умею, вы уж меня простите. Я ведь тоже в Шанхае был. Правда, не жил, как Людмила Михайловна, но Господь сподобил и меня побывать в Китае. Получилось это вот как. В теперешнем Екатеринбурге, бывшем Свердловске, осело много «харбинцев» и «шанхайцев» после нашей победы в Великой Отечественной. Вы знаете, что владыка был решительно против соединения с советской Москвой, потому что считал грех цареубийства клятвопреступлением, к тому же нераскаянным. И считал, что за всех безвинно убиенных тоже должно быть принесено покаяние. Но всем, кто желал вернуться на Родину, не препятствовал. Хотя многих и не благословлял, зная, что они подвергнутся репрессиям. Но на волне победы все находились в радости за русский народ, за свою страну, и поэтому очень многие верили, что теперь наступит примирение, что русское рассеяние кончилось. Отнюдь. Кого-то из вернувшихся отправили в лагеря, но многим дали возможность жить и трудиться. Среди них был и мой прихожанин Юра Ведеркин, известный журналист. Простите за длинное вступление, но иначе вы не поймете, как я попал в Китай.

Так вот, значит, Юра Ведеркин. Он, конечно, скрывал, что верующий. И в церковь стал ходить, когда это стало неопасно – в девяностые годы. Вот тогда мы с ним и познакомились. И постепенно я стал узнавать подробности его китайского бытия. Мама водила его в храм, крестила, и сам владыка несколько раз благословлял мальчика Юру в кафедральном Богородичном соборе «Споручница грешных». О блаженном Иоанне даже мы, священники, если и знали, то только негатив: мол, держится позиции врагов, защищает капиталистов – в общем, вражина, черносотенец. Да что там о владыке Иоанне говорить, когда даже имени преподобного Иоанна Кронштадтского нельзя было и упоминать – он тоже считался «не нашим». Между прочим, Блаженнейший немало сделал, чтобы Иоанна Кронштадтского прославили во святых сначала за рубежом, а потом у нас. Но это к слову.

Так вот, вернусь к Юре Ведеркину. Ко времени нашего знакомства это был уже Юрий Васильевич Ведеркин – очеркист, автор многих заметных статей не только в местной прессе. И именно он первым открыл для меня Блаженнейшего. Я стал читать о нем все, что Юра мне приносил тайно. Потом, когда я понял, кто такой архиепископ Шанхайский и Сан-Францисский, сам стал читать о нем все, что возможно, – преимущественно, конечно, по-английски. По первому образованию я преподаватель английского – заканчивал пединститут. И вот Юра добивается командировки в Харбин и Шанхай – он раскопал богатейший материал о поэтах зарубежья. Алексей Ачаир – его главный герой. Это отдельный рассказ, дорогой Федор.

Даже имени преподобного Иоанна Кронштадтского нельзя было упоминать – он тоже считался «не нашим». Между прочим, владыка немало сделал, чтобы Иоанна Кронштадтского прославили во святых

Яркая личность, замечательный поэт. Это ведь его строки:

И поскольку нас Родина выгнала,Мы по свету ее разнесли.

Но я опять отвлекся. Перехожу к главному. Летим мы в Харбин – я без активнейшей помощи Юры ничего бы не добился. А потом в Шанхай. Юра собирает материал о поэтах русского изгнания, я – о Блаженнейшем. К тому времени он уже был прославлен Зарубежной Православной Церковью, а нашей – еще не был, объединения Церквей еще не произошло. Вот. Встречаем людей, которые лично знали владыку. Записываю, смотрю… Узнаю, что из собора иконы Богоматери «Споручница грешных» китайские коммунисты сделали склад, потом ресторан. А ведь именно этот собор сплачивал все русское изгнанье. Именно там Блаженнейший тысячам русских людей давал веру и надежду, укреплял, наставлял, спасал от голода и холода. Да! У нас «кукурузник» витийствовал, грозился последнего попа по телевизору показать. А у них Мао на священников хунвейбинов натравлял. А те просто палками служителей культа до смерти забивали. Да! Ладно.

Не сломила судьба нас, не выгнула,Хоть пригнула до самой земли.

Кстати, это тоже Ачаир написал. Вообще-то он Алексей Алексеевич Грызов. Из казачьей станицы Ачаирской в Забайкалье. Поэтому и взял себе такой поэтический псевдоним. И вот знавший его человек, уже совсем старенький, ведет нас к реке Вампу, или, как ее китайцы называют, Хуанпуцзян. Река просторная, сотни лодок около берега толпятся. Тут же и дома – новейшие, многоэтажные; старые, ниже этажами. И совсем низенькие. Река эта дает воду сотням каналов и канальчиков для орошаемых рисовых полей. Ну и, конечно, заходят в нее суда самые разные – торговые, грузовые… И вот этот старичок говорит нам:

«Вот здесь, перед рекой, стояло длинное одноэтажное здание – комнат до сорока или больше, все с разным назначеньем. А в центре несколько комнат были выкуплены русскими, и в них владыка обустроил храм. Богородичный, конечно, ибо Ее владыка считал самой главной ходатайницей за нас, грешных. Особенно за русских изгнанников. Так вот. Дело происходит в конце войны. Можете себе представить, какой жестокий бой идет за это место у столь важной для китайцев реки Вампу и ее порта. По реке подошли китайские суда. Лупят по японцам, которые держат береговую оборону. От этого длинного здания, что японцев защищает, только кирпичи и щепки в разные стороны летят. Японцы дают ответные залпы. Кипит бой. И вот к японской заставе подходит владыка. Говорит: «Мне надо пройти в храм». – ««Вы что, не видите, что происходит?» – ему отвечают. ««Мне надо пройти», – повторяет владыка. Японцы, видимо, узнали владыку, который к тому времени встал во главе Русской миссии. Позвали переводчика. Объясняют владыке, что от храма ничего не осталось – одни обломки. Владыка опять: «Мне надо пройти в храм». Дело идет к вечеру, сумерки, но бой не утихает. Офицер видит, что владыка непреклонен, говорит по-японски: ««Пропустите этого сумасшедшего. Хочет смерти – пусть идет».

И владыка пошел.

Вот представьте себе эту картину. Идет владыка, его видно и с той, и с другой стороны. Пули свистят – китайцы продолжают стрелять. Японцы прекратили огонь. Замерли. Сейчас этот маленький, прихрамывающий на правую ногу человек в черной мантии, в черном клобуке, с развевающимися позади черными полосами материи упадет подстреленный.

Сейчас!

Но владыка идет вперед. Будто не пули свистят, а надоедливые осы жужжат вокруг него.

Подходит к двери храма.

Заходит.

И видит – все в целости и сохранности!

Представляете – все!

Я просто вижу, как владыка подходит к аналою, целует икону. Заходит в алтарь. Целует напрестольный крест. Затепляет лампаду. Целует Евангелие. Молится. Японцы уже не ждут, что вернется владыка. Конечно же, его подстрелили. А владыка между тем совершает обход храма, как это он делал всегда после всякой службы. У каждой иконы останавливается, целует и прикладывается. И вот подходит к Богородице. Наверное, это была «Споручница грешных», одна из самых почитаемых владыкой. Ведь во имя Ее он дал имя собору в Шанхае.

И здесь Она предстала перед ним. От Нее исходил неземной, божественный аромат. Икона мироточила. Владыка опустился на колени. Стал молиться Владычице и Споручнице.

Споручница! Вы только вдумайтесь в сокровенный смысл этого имени! Она нам защита, Она, словно ребенка, берет каждого из нас за руку и ведет ко Спасителю, к Своему Божественному Сыну.

Я думаю, владыка собрал миро в бутылочку, положил в карман подрясника В руки взял икону Богородицы и пошел опять под пули. Конечно, он продолжал молиться. И японцы, и китайцы видели, как бесстрашно идет этот невысокого роста человек в черном клобуке и в черной развевающееся мантии.

Споручница грешных! Вы только вдумайтесь в сокровенный смысл этого имени!

Идет и поет:

«Царице моя Преблагая, надеждо моя Богородице, приятелище сирых и странных предстательнице, скорбящих радосте, обидимых покровительнице!»

И шел он, не задетый ни пулями, ни осколками.

И смотрели японцы, замерев.

И некоторые китайцы стреляли, тщательно прицеливаясь.

Но все пули летели мимо!

Голос отца Александра пресекся. Он достал из кармана подрясника платок, вытер глаза.

И только сейчас увидел, что слушает его не только Федор Еремин, но и все, кто сидел в этом отсеке ««Боинга 747–400», на нижней палубе.

За стеклами иллюминатора синела небесная бесконечность. Внизу белела плотная вата облаков. Казалось, самолет не летит, а лениво движется по воздуху.

Федор смотрел на небо и продолжал думать о владыке. Потом неожиданно вспомнилась гравюра, которую он увидел еще подростком в районной библиотеке, когда листал какой-то альбом – по астрономии или по живописи, он точно не помнил. Но гравюра запомнилась отчетливо и на многие годы. На ней был изображен странник, пилигрим, стоящий на коленях в левом углу картины.

Над ним дугой выгнулся небесный свод, на котором укреплены планеты, солнце, звезды. А пилигрим дошел до края Вселенной и заглянул за край небесного свода, просунув в щель голову. И увидел, что там, за краем – громадные механизмы вроде каких-то поворотных устройств, состоящих из шестеренок, колес, воротов и цепей.

Совсем недавно в Интернете Федор натолкнулся на эту гравюру. Прочел, что она принадлежит известному астроному Фламмариону, который был и неплохим рисовальщиком И вот на этой картине он замечательно изобразил вечную потребность человека заглянуть за край горизонта – туда, где небо соприкасается с землей. В этой наивной простоте было что-то очень мудрое – наверное, извечное стремление разгадать тайну мироздания. А тайна, оказывается, не поддастся разгадке. Не увидишь, как Господь управляет созданной Им Вселенной. Но все равно человек идет и идет, тщится и тщится, и его не остановишь – все ему хочется заглянуть за край небесного свода.

Кому же открывается тайна? Тем, кого избирает Господь. Они не тщатся умничать, не лезут туда, где человеческий разум бессилен. Они просто молятся, уповают на Бога, вот и все. Вот тогда и свершается чудо. А мы что говорим в таких случаях? «Повезло», «случайно», «совпали обстоятельства»… и прочую чушь.

– Бесконечность, – сказал отец Александр. – Хорошо думается, правда, Федор?

– Может, хотите спать? Зашторить иллюминатор?

– Не надо. У меня Катерина, средняя, говорит не «хотите», а «хочете». Сколько ни поправлял, все без толку. А у тебя кто – сын, дочь?

– Сын. Сейчас где-то в Африке. Набирает группу из нескольких таких же экстремалов, как он, и везет в разные малоизвестные места. Например, на какую-нибудь гору или озеро, где люди бывали редко, а может, и вообще не бывали. Я в молодости такой же был дурак. Хотел устроиться на китобойку. Слава Богу, не взяли. Потом я понял, что китобойцы – просто убийцы. Варвары. Как мне рассказали, за плавбазой по воде тянулся широкий кровавый след – от разделки китов. А их встречали в порту как героев. Покорители морских просторов… Ох-хо-хо…

Неожиданно вспомнилась гравюра: пилигрим на коленях, заглядывающий за край небесного свода…

– Теперь вроде запрет. Но японцы все равно промышляют – тайно.

– Да, я читал. Скажите, батюшка, а про остров филиппинский, куда китайцы русских депортировали, вам этот Веревкин ничего не рассказывал?

– Не Веревкин, а Ведеркин. Юра ничего не рассказал. Но я знаю, что из Шанхая пришлось увозить и всех детей из приюта. Представляете, какой тут был «экстрим»? Почище, чем у вашего сына со товарищи. Денег нет, провизии едва-едва. Нужно договориться, как туда добираться, купить хотя бы палатки – ведь отправили на почти необитаемый тропический остров пять тысяч человек! Сейчас вспомню, как остров называется…

– Тубабао, – подсказал Алексей Иванович. Лицо его сейчас выглядело не таким бледным, как в Нью-Йорке. Но резче обозначились круги под глазами, три глубокие морщины на лбу.

Федор посмотрел на Черданцева, только теперь подумав, что парижанину, наверное, больше семидесяти.

И не ошибся.

После испытаний в небе над Атлантикой Алексей Иванович чувствовал себя скверно – не помогла и выпивка в аэропорту Нью-Йорка. Ему хотелось как-то оправдать свое поведение в момент смертельной опасности, но он не знал, как.

И теперь такая возможность представилась.

– Мой отец, Иван Николаевич Черданцев, был одним из мальчиков Свято-Тихоновского приюта в

Шанхае. И на Тубабао отправился вместе с другими воспитанниками. Никого владыка не оставил, всех спас. И детей, и взрослых.

– Вот как? – удивился Милош. – Об этом почти ничего не известно. Если можно, Алексей Иванович, расскажите. Вы наверняка от отца многое слышали.

Черданцев только и ждал такого вопроса. Но помедлил, оглядел всех сидящих значительным взглядом.

– Ну, если хотите… Извольте.

Он многозначительно вздохнул.

– Какая в Китае творилась смута после сорок пятого, трудно даже представить. Япония повержена, кажется, Китай освободился. Куда там! Южные порты, в том числе и Шанхай, занимают американцы. С севера – наши. Коммунисты и Мао воюют против капиталистов и Чан Кайши. Не поймешь, кто за кого и какую принять сторону. Но наш владыка твердо знал, что с коммунистами ему не по пути. Он предвидел «культурную революцию» и все ужасы маоизма. Но куда уезжать? К кому обратиться за помощью? Ведь на его плечах оказалось пять тысяч человек! Была создана Международная беженская организация. Но она не могла управиться с огромным потоком беженцев – из Пекина, Циндао, Харбина, других городов – все устремились в Шанхай. А принять беженцев согласилась лишь одна Филиппинская республика. Но там, конечно, были и американцы – ведь они выгнали оттуда японцев. Владыка заранее предвидел, что Филиппины будут лишь временным пристанищем для русских шанхайцев. А дальше? И он пошел к американцам.

* * *

Когда владыка впервые услышал от полковника американской военной миссии название острова, куда разрешено было эвакуироваться русским, он подошел к карте, висящей на стене кабинета, и стал искать этот самый Тубабао.

Полковник ткнул пальцем на крохотную точку Филиппинских островов. Ближайший к точке остров, название которого можно прочесть – Самар.

Ноготь у полковника плохо подстрижен. Толстый палец накрыл точку на карте.

Владыка глянул снизу прямо в глаза высокому, боксерского вида офицеру и, улыбаясь, сказал:

– Добираться морем. Нужны корабли.

– Вам дано два парохода.

– Хорошо, – владыка продолжал тихо улыбаться, не спуская глаз с полковника. – Нас ведь пять тысяч. Много детей, женщин, стариков.

Офицер уже давно хотел попрощаться с этим странным русским, под взглядом которого почему-то чувствовал себя как-то непривычно смущенно. Словно священник заглядывал ему прямо в душу.

– Будут и самолеты.

– Спасибо, – сказал владыка, глядя на карту. – А на этом острове… жить под пальмами? Нужны на первое время военные палатки, полковник.

– Будут палатки, – согласился американец, хотя об этом и не думал вовсе.

– И питьевая вода, конечно, будет. И немного еды для нашего приюта – у нас ведь больше ста детишек. Все без родителей. Да вы, конечно же, знаете про наш приют милосердия.

– Конечно, – сказал офицер, хотя о приюте услышал впервые.

– А что обозначают вот эти полосы? – владыка показал на карту, где были прочерчены волнистые полосы у Филиппинских островов. Они отмечали тайфуны, которые обрушивались в первую очередь на Тубабао и соседние с ним острова.

Полковник хотел соврать, поджал свои мясистые губы, как это он обычно делал, заканчивая разговор с надоедливыми подчиненными. Но почему-то губы раскрылись, показав прокуренные зубы.

Он вздохнул:

– Это обозначение тайфунов. Но они будут позже, не беспокойтесь.

Владыка ближе подошел к офицеру и взял его ладонь в свою.

– Не только я вас благодарю, полковник. Но и все наши изгнанники. Коммунисты всюду считают нас классовыми врагами. И в России, куда нас хотели выслать китайцы, нам не было бы пощады. Так что Господь возблагодарит вас за доброе деяние.

Массивный, хорошо упитанный полковник в офицерской рубашке с короткими рукавами, в легких брюках цвета хаки, заправленных в высокие ботинки, вдруг почувствовал жар, охвативший его крупное тело.

– Постараюсь насчет тушенки, – неожиданно для себя сказал полковник. – Будет и яичный порошок.

– И медикаменты. Побольше хинина. Ведь там малярия?

– Да, нас предупреждали.

– Как ваше имя?

– Джон.

– Ну вот и хорошо, Джон. Это ведь по-русски – Иван. А по-древнееврейски – Иоанн. А значит это имя – «благодать Божья». Буду за вас молиться, Джон. Чтобы вы поскорей вернулись домой в свою семью. У вас ведь трое детей. Две девочки и мальчишка. И жена у вас верная и любящая, вы не сомневайтесь в ней. Они очень ждут вас.

Владыка отпустил мясистую ладонь полковника и перекрестил его.

Джон все стоял, приоткрыв свои мясистые губы и растерянно глядя на владыку до тех пор, пока тот не вышел из кабинета американской миссии.

Каждый из двух старых пароходов, выделенных для перевозки русских, мог вместить не больше четырехсот человек. Но дали и обещанные американцами самолеты, и эвакуация хотя и затянулась, но все изгнанники были спасены.

Жизнь, которая с такими трудами наладилась в Шанхае, кончилась. Как и в двадцатые годы, предстояло все начинать сызнова.

Тубабао оказался, как и предвидел владыка, островом, почти сплошь поросшим густыми зарослями деревьев и кустарников. На оконечностях леса, где желтели песчаные отмели, росли пальмы. Еще росли деревья, похожие на наши дубы и клены, бамбук.

Местные из единственной островной деревни рассматривали пришельцев с явным любопытством. Они никак не ждали, что на их маленький остров приплывет на пароходах так много людей с детьми, женщинами. Похоже, они собираются здесь жить. Но знают ли они, что здесь бывает до двадцати тайфунов как раз в это время года, с августа по октябрь? Что тайфуны сметают не только то, что пытаются построить люди, но и самих людей погребают волны высотой с самую высокую пальму?

С моря подул холодный ветер, небо потемнело. Да, полковник из американской военной миссии предупреждал, что на Филиппинах начинается сезон дождей.

Иоанн Шанхайский и русские беженцы на острове Тубабао

И вот полилась с неба вода – сначала не так густо, потом все сильней и сильней. Но все уже спали в просторных военных палатках.

Одну из них владыка обустроил под церковь и уже служил литургию. А после службы отправился в обход острова, хотя дождь не прекращался.

Владыка обратил внимание на одного из местных деревенских, малайца, человека средних лет. Тот все время находился неподалеку от владыки, стараясь остаться незамеченным, прячась то за спины людей, то за какое-нибудь дерево. Он заходил и в церковь, занимая место где-нибудь в уголке.

Сухощавый, одетый в старенькие, но чистые рубашку и штаны, в соломенной шляпе полями вниз, так, что с них стекала вода, этот малаец выглядел обычным местным жителем. В церкви он шляпу снимал, тщательно стряхивая воду.

Владыка, привыкший к тому, что за ним постоянно ходят разные люди, так же спокойно отнесся и к наблюдавшему за ним малайцу. Он знал, что придет время, когда незнакомец сам подойдет к нему.

Это случилось через несколько дней. Владыка, по своему обыкновению, с молитвой сначала обошел весь палаточный городок, а потом отправился вдоль кромки воды до дальнего обрывистого берега. Он уже знал о тайфунах, услышав ночной разговор двух моряков из команды парохода «Кристобаль», на котором перевозили беженцев.

«Этих русских мы знаешь куда везем?» – «Знаю, на тайфунный остров». – «А зачем?» – «Погибать». – «Да, это вероятно». – «Вероятно! Скажешь!» – «А что тут говорить? Детей жалко». – «Выпивка у тебя осталась?» – «Держи».

Владыка стоял на палубе, слушал этот разговор сквозь приоткрытое окно иллюминатора. Тихонько отошел в сторону.

И сразу, как оказались на острове, он начал обходить его с молитвой. На вторую ночь он определил, что к рассвету как раз успевает дойти до обрывистого мыса и вернуться обратно. Дождь, правда, надоедает – подрясник намокает, липнет к телу, идти становится нелегко. Но в Шанхае, когда тридцать километров предстояло пройти по голому полю к дому для душевнобольных не только в дождь, но и в пургу, бывало и потяжелей. И он к таким переходам себя приучил, укрепляясь непрерывной молитвой.

В эту ночь дождь перестал нудить и в небе показалась луна. Она проложила по морю дорожку и, казалось, звала пройтись по ней. Дорожка была не серебристой, как на Северском Донце, а золотой. Владыка даже остановился – впервые здесь открылась перед ним такая чудная картина.

– Благодарю Тебя, Господи, – вслух произнес он и опустился на колени. – Услышь меня, Вседержитель. Ты прекратил дождь. Прекрати же и страшные напастья, которые настигают остров сей. Даруй спасенье детям. Они готовы служить Тебе. Впрочем, не как я хочу, но как Ты велишь.

Он поднялся с колен.

Ночь была так тепла и светла, что он невольно вспомнил Адамовку, себя мальчишкой, лежащим на сеновале. Он смотрел в небо, на яркие украинские звезды. А теперь смотрит на море. Здесь оно называется Восточно-Китайским, а перед ним Манильский залив. Он на другом конце света, но разве и здесь не чудесен мир, созданный Господом? Прекрасна и украинская ночь, прекрасна и ночь здесь, на филиппинском острове Тубабао.

Владыка почувствовал, что малаец стоит за его спиной. Повернулся к нему, улыбнулся.

– Ну, пойдем вместе, брат, – сказал он и показал рукой в сторону палаточного городка.

– Ты молился, – сказал малаец на своем языке.

Филиппинских островов, больших, малых и совсем крошечных, более тысячи. Живут на них тагалы, биколы, высайя и другие народности. Говорят более чем на ста языках. Есть католики, есть мусульмане. А вот этот малец, похоже, станет первым православным на Филиппинах.

Малаец обратился к владыке на наиболее употребляемом здесь языке, на котором говорят тагалы.

– Может, ты немного знаешь по-английски? – спросил владыка. И увидев, что малаец отрицательно покачал головой, перешел на русский. – Ну хорошо, думаю, ты меня и так поймешь. Видишь, какая ночь, какая луна, какие звезды! – Он показал на небо. – Чудо, верно? И творец – Господь!

И он указательным пальцем опять показал на небо.

Малаец понял, радостно кивнул:

– Хоспод! Хоспод!

– Так! Господь! Давай Ему пропоем славу. Прислушайся и повторяй за мной: «Господи, услышь меня»… Ну, давай!

– Хоспод услиш менья…

– Так, так. И дальше: ««Услышь меня, Господи»..

– Услиш менья Хосподи…

Голос у владыки был негромкий, слух неважный, а у малайца и вовсе был тонкий теноровый голосок. Но в сердце владыки уже мощно звучал хор. Вел моление ко Господу глубокий, сильный бас, вроде баса знаменитого диакона Розова, который владыка слышал на пластинке у одного шанхайского любителя церковного пения:

Внемли молению моему…

И была непривычно тиха филиппинская ночь.

И внимал молитве и Манильский залив, а за ним – Восточно-Китайское море, а за ним – Тихий океан.

И золотом отливала лунная дорога, ведущая прямо к Господу.

И в самый сезон тайфунов все они обошли стороной остров Тубабао, где день и ночь молился архиепископ Шанхайский Иоанн. За двадцать семь месяцев, что жили здесь русские люди, впервые и океан, и земные недра, где клокотала кипящая лава, успокоились, не принесли бедствий и разрушений.

Лишь один раз грозный тайфун, поднявший огромную волну, двинулся на Тубабао. Но, не дойдя до него, вдруг повернул и унес волну в сторону океана.

И только после того как ушли отсюда русские изгнанники, уехав сначала в Манилу, а оттуда в Америку, тайфун обрушился на Тубабао, следа не оставив от палаточного городка.

– Примерно так мне рассказывал отец о подвиге владыки Иоанна, – закончил свой рассказ Алексей Иванович. – И если он мог тайфуны останавливать, то что говорить о наших болезнях или других проблемах? Но все же не могу умолчать о его поездке в Вашингтон. Ведь ему предстояло получить разрешение властей США на въезд наших шанхайцев. Вы только представьте: лететь через полмира, добиваться встречи с самыми высокими государственными деятелями! Кто примет его, какого-то никому не известного русского священника, да еще из Китая?! И вот является этот худенький человек в старой, потрепанной рясе в Вашингтон, никого там не знает. Сидит на ступеньках Капитолия сутки, вторые… Его вынуждены принять – и разрешить въезд всем русским скитальцам. Их насчитывалось более четырех тысяч.

Алексей Иванович полез за платком.

– Вы все замечательно описали, дорогой Алексей Иванович, – сказал отец Александр. – Не хотите ли прохладненькой минералочки, как говорит моя младшая? Я тут бутылочку припас на всякий пожарный.

– Пожалуй.

– Значит, вы сначала побывали в Штатах? А уж потом в Париж? – спросила Людмила Михайловна. – Маме удалось оформить визу в Сидней. А вам?

– Моего отца владыка взял с собой сразу, когда митрополит Анастасий определил его служить в Европе. Кафедра была в Брюсселе, потом в Париже. Там отец получил образование, женился. Там я и появился на свет.

– Ваш отец долго служил с владыкой? – вступил в разговор Милош. – Не был ли он с ним в Марселе?

– Понимаю, куда вы клоните. Нет, в Марселе владыка служил один. Никого с собой не брал – во избежание неприятностей.

– Неприятностей? – удивился Иван, внимательно слушавший все разговоры о владыке. – Каких?

– Больших, – отец Александр вздохнул. – Дело в том, что владыка ни на одного архиерея не похож. В Марселе он служил панихиду по убиенному королю сербскому Александру I. Служил прямо на улице, на том месте, где короля убили. [5]

– Я слышала, что он служил босой, – сказала Людмила Михайловна.

– Это правда, – подтвердил Милош. – В знак особого покаяния и верности Богу еще с древности был обычай ходить босым. Григорий Богослов так поступал, например. А ведь это учитель Церкви. Но многие это поведение владыки резко осуждали.

– Скажите, Милош, в чем, собственно, причина убийства короля? И почему это произошло в Марселе? Можете пояснить?

– Охотно. Все произошло в октябре тридцать четвертого, когда над Европой уже навис Гитлер. Фашизму надо было противостоять, и наш король Александр намеревался заключить договор с Францией. Вот он и отправился морем на военном эсминце в Марсель, потому что там установлен памятник французским добровольцам, которые сражались вместе с сербами против немцев в Салониках. Визит короля должен был начаться с возложения венка в память о франко-сербском союзе в Первую мировую.

– Понятно. А немцы, разумеется, этого союза не хотели.

– Фашисты, – уточнил Милош. – Они действовали через своих агентов и в Италии, и в Хорватии. Король Александр упразднил сербско-хорватский парламент, куда входили еще и словенцы. Создалось королевство Югославия, что ни в коей мере не устраивало хорватов. Вот тогда и появились головорезы по имени «усташи» – «повстанцы». Они хотели создать самостоятельное государство. И не брезговали ради этой цели ничем.

– Убийца – из усташей?

– Нет, черногорец. Но тоже фашист. Причем особо жесткий – некто по кличке Владо-шофер. Вот его-то и подготовили – то ли итальянские, то ли немецкие фашисты. И короля хладнокровно расстреляли. Убили и Луи Барту – министра иностранных дел Франции. После этого никакого антифашистского союза не создали, и Гитлер подчинил всю Европу – пока не напал на русских.

Федор читал про убийство сербского короля. Знал, что его особо почитал Блаженнейший. За то, что король принял русских изгнанников. За глубокую скорбь по убиенному государю императору Николаю II и его семье, прославленным во святых Зарубежной Церковью.

И еще по многим причинам.

Федор слушал рассказ Милоша, и увиделся ему солнечный осенний день, гладь голубого моря, эсминец в сопровождении французских военных кораблей, идущий к причалу марсельского порта…

Блаженнейший особо почитал сербского короля Александра I Карагеоргиевича

Вот король Сербии Александр I Карагеоргиевич в полной адмиральской форме сходит по трапу на набережную. Навстречу ему в черном сюртуке, в белоснежной манишке с галстуком-бабочкой, в безукоризненно отглаженных узких брюках и лакированных башмаках идет седовласый Луи Барту, стройный и элегантный, несмотря на свои семьдесят два года. Рядом с ним генерал Жорж, начальник штаба Салоникского фронта, где героически сражались сербы и французы в Первую мировую. Они садятся в лимузин с открытым откидным верхом. Ступенька у лимузина длинная, вдоль всей кабины, от переднего колеса до заднего. Сопровождения мотоциклистов нет. Лишь впереди лимузина гарцуют два офицера на лошадях.

Короля охватывает беспокойство. Потому что полицейские стоят спиной к людям, которые выстроились на тротуарах вдоль улиц. Они не видят, что происходит позади них. Короля предупреждали о готовящемся покушении, почему же французы так легкомысленно отнеслись к его безопасности?

Лимузин ползет со скоростью четыре километра в час, а по протоколу должен проезжать двадцать километров в час.

Вот лимузин выезжает на главную улицу Марселя, Ла-Канбьер. Вот и площадь Биржи, где над входом в здание муниципалитета вывешены французский и сербский флаги…

Внезапно из толпы выскакивает человек в сером костюме, бежит к машине. Запрыгивает на удобную, широкую ступеньку лимузина и оказывается прямо против короля. Выхватывает из кармана наган и стреляет.

Король валится на дно машины.

Убийца стреляет в Луи Барту и генерала Жоржа.

Конный офицер обнажает саблю и разворачивает лошадь к убийце. Лошадь встает на дыбы, но офицеру все же удается ее осадить, и он саблей бьет фашиста по голове.

Кровь на лице Владо-шофера. Но он не сдается.

Из другого кармана выхватывает второй наган и валит выстрелом бегущего к лимузину полицейского.

Офицер еще раз бьет убийцу саблей, но тот успевает еще несколько раз выстрелить по толпе.

Беспорядочно стреляют и полицейские. Попадают не в убийцу, а в людей, бегущих к убийце и в разные стороны.

Давка, крики, стоны…

Люди уже колошматят убийцу. Полицейские успевают оттащить Владо-шофера – он едва жив.

Убит король.

Умирает от пулевой раны Луи Барту.

Умирают несколько марсельцев, пришедших на торжественную встречу короля Югославии.

Умирает и Владо-шофер, не успев признаться, кто вдохновитель убийства.

Умирает и надежда создать коалицию против фашизма.

Прошло почти двадцать лет, и редко кто из сербов приезжает сюда, в Марсель, на улицу Ла-Канбьер, которая выходит на площадь Биржи. Здесь нет ни памятного знака, ни даже таблички, что 9 октября 1934 года в 16 часов 20 минут был убит последний король королевства Югославия Александр I Карагеоргиевич.

Но в этот самый день, в этот самый час подъезжает на машине на площадь Биржи русский священник.

Вот он берет метлу, подметает место убийства короля. Кладет на асфальт коврики, на которых изображены орлы. Ставит столик, застилает его белой скатертью. Выкладывает на столик напрестольный крест, икону Спасителя, Евангелие.

Возжигает лампаду и свечу, начинает службу.

Никто не мешает ему, хотя площадь Биржи и улица Ла-Канбьер в самом центре шумного и многолюдного Марселя, одного из самых крупных портов Средиземноморья. Это современный Вавилон, здесь смешались десятки языков и народов.

Полицейские воспрещают проезд транспорта через площадь, не подпускают любопытствующих к священнику.

А он уже зажег кадило, машет им, и колокольцы на цепях кадила позванивают.

– Упокой, Господи, душу убиенного раба Божия короля Александра, с ним же невинно убиенных здесь от руки нечестивого, и прости им грехи вольные и невольные…

Смотрят французы и англичане, африканцы и азиаты, белые, черные, желтые, как невысокого роста священник на непонятном им языке что-то распевает теноровым голосом, машет кадилом, опускается на колени. Священник бос, худ, но его молитва высока и крепка, и люди понимают, что на их глазах происходит таинственное, не поддающееся обыденному пониманию действие, нужное и живым, и мертвым.

– Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, идеже несть[6] болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная…

– Блаженнейший высоко чтил память убиенных государей, – сказал Милош. – Его отношение что к сербскому королю, что к русскому императору было одинаково благоговейным. Он вообще считал, что несчастья на наши народы обрушились как раз потому, что произошло помрачение умов. Народ отвернулся от помазанников Божьих. Предал, даже радовался, когда их свергли.

– Да, особенно у нас, русских, было прямо-таки ликование, – согласился с Милошем Алексей Иванович. – И что удивительно, даже среди духовенства нашлись аплодирующие временному правительству и господину Керенскому

– А что тут удивительного? – отец Александр вдохнул, устроился поудобней, положил свою лысоватую голову на спинку кресла и приготовился подремать, а может, и поспать. – Приди сейчас к власти какой-нибудь краснобай из Думы, сразу бы нашлись и среди священников люди, славящие балабола. Мы тоже человеки…

– Пишут, что Керенский был блестящим оратором, – заметил Черданцев. – А кто же не любит вдохновенных болтунов? Телевидение, Интернет… То бишь мусорная яма.

– Ну что вы так? – заступился за Интернет Федор. – Прекрасный справочник, можно получить любую информацию.

– Кто спорит. А вы почитайте, что пишут так называемые «блоггеры». Это же ужас, – отец Александр сладко зевнул. – В сон потянуло…

Федор зашторил иллюминатор.

– Давай и мы подремлем, Ваня.

Иван послушно закрыл глаза.

Но ему совсем не хотелось спать. Он узнал столько нового, что сейчас заботился только об одном, – не забыть даже самой маленькой подробности из всего, что он услышал от этих замечательных людей. Какое счастье, что он оказался вместе с ними! Спасибо сестре Ирине, что она не побоялась отправить его на край света, в этот Сан-Франциско. И мужу ее, Николаю Николаевичу, спасибо. Хотя он и скрытный, но деньги вложил, чтобы выкупить дело отца. И на Ирине женился. Но некоторые по телевизору говорили, что не по любви, а для того чтобы она стала его компаньонкой. А некоторые даже писали, что он папу Вани «заказал». А то, что киллер и маму расстрелял, так это потому, что она под руку попалась. Нет, не мог Николай Николаевич так поступить. Они же с отцом были друзьями. Отец сам говорил, что

Коля – деловой человек. Хваткий. Ну и ладно. Если он виновен в гибели родителей, Господь его все равно накажет.

А в том, что Бог есть, Иван теперь нисколько не сомневался. Он и раньше относился к верующим людям с почтением, а теперь твердо уверился, что Бог, конечно же, есть. Раз есть такие молитвенники, как Иоанн Шанхайский, какие могут быть сомнения?

«Надо будет мне попросить отца Александра, чтобы меня крестили. А то крест Ирина мне надела, а я не знаю, крещен или нет. Хотя она говорит, что бабушка меня крестила. Как жалко, что я бабушку плохо помню. Маленький был…. Ира говорила, что она меня любила. А мама такая… самая красивая. И папа… Если бы не этот огромный дом. Хотя все там есть. И магазины, и кино, и рестораны. Некоторые даже с детьми ходят туда гулять. Но убили как раз из-за этого дома.»

Когда Иван думал о матери и отце, ему становилось грустно. С тех пор как их убили, он и заболел головой. Но стоило подумать о чем-то радостном, пусть даже самом незначительном, как Ивану становилось лучше и постепенно голова переставала болеть. Например, как мама и папа приходили с работы. Приносили что-нибудь вкусненькое, а часто еще и какие-нибудь подарочки. Пусть маленькие и вроде незначительные, но зато такие хорошие. Больше всего радовали цветные карандаши или краски. Или тетради для рисования.

Ваня пристрастился к рисованию, стал ходить на занятия в школу живописи. Но когда отца и мать убили, в эту школу он перестал ходить. Болезнь не позволяет. Николай Николаевич, когда смотрит на Ванины рисунки, говорит: «Что-то есть, наверное. Но я этого не понимаю, честно скажу».

«Вот если б была мама… Или папа… Они бы меня похвалили».

В это время разговор зашел как раз о живописи. Потихоньку переговаривались Милош и Людмила Михайловна.

Ваня их хорошо слышал.

– Вы сказали, Милош, что владыка высоко почитал государя Николая II. Я об этом мало знаю. Попадалась на глаза лишь одна его проповедь. Но и она показалась какой-то общей, обычной..

– Владыка вообще любил говорить кратко и по существу – в подражание великим учителям Церкви. А что касается Николая II, то тут надо помнить, что именно в Сербии его впервые начали почитать как святого. Помните, я рассказывал про монастырь святого Наума на Охридском озере? Здесь произошло чудо с русским художником Степаном Колесниковым, прекрасным живописцем. Им даже Репин восхищался. Степан Федорович из эмигрантов. Остался в Белграде, потому что там его очень полюбили. И вот Колесникову заказали расписать своды собора святого Наума. Он решил написать пятнадцать медальонов и расположить в них лики святых. Написал четырнадцать ликов, а пятнадцатый почему-то не может’. Какая-то непонятная сила останавливает. Никак не решит, кого же из святых написать.

И вот, как-то ближе к вечеру он зашел в пустой храм.

Садилось солнце, сквозь высокие окна пробивались лучи. Листва деревьев у храма колыхалась под дуновением ветра. На сводах перемещались тени, причудливо колыхались, играя со светом…

И вдруг на стене, в пустом овале, проступили скорбные черты государя императора.

Художник отчетливо их увидел! Пораженный, он сразу взялся за кисти. Не стал наносить рисунок углем, как это обычно делается. Сразу стал писать кистью. Работал, пока не стемнело.

Ночь не спал. Ждал утра. И почти побежал в храм. И не ушел оттуда, пока не закончил работу.

И вдруг на стене, в пустом овале, проступили скорбные черты государя императора. Пораженный художник сразу взялся за кисти

Так появилось первое изображение царя-мученика как святого. Это было в тридцатые годы.

– Интересно, – Алексей Иванович повернулся к Милошу. – А я думал, что первый храм и первые иконы Николая II появились в Брюсселе. Ведь там построили храм в память царя и его семьи. Я, правда, там не был, но хорошо знаю, что там служил Блаженнейший.

– Это когда он прибыл в Брюссель в пятьдесят первом, – уточнил Милош. – А в тридцать шестом, при закладке храма-памятника, о котором вы говорите, сербский митрополит Досифей сказал, что Сербия чтит государя императора Николая II как святого. Вот с какого времени идет прославление царских мучеников.

– А у нас-то сколько лет пересуды велись: «Прославлять, не прославлять», – сказал отец Александр, не открывая глаз. – Сколько лжи, хитрования, клеветы… И все для тою, чтобы и смелыми себя показать, – мол, обличаем коммунистов, не боимся правды, – и в то же время осадить народ, да вы что, какой он святой, ваш Николай? Ну, хороший семьянин, а царь-то никчемный. Ох-хо-хо… И ведь как научились все перевирать, доказывать, что ложь есть правда.

– Все равно народное чувство не обманешь, – Алексей Иванович тоже собрался поспать, достал черные мягкие наглазники, откинул спинку кресла.

– Блаженнейший с первого известия об убийстве сразу все понял. Еще в Харькове, юношей. Митрополит Антоний отслужил заупокойную литургию. Наверное, это была первая служба по убиенным царственным мученикам. И владыка, тогда еще Михаил Максимович, молился на этой литургии, – вспомнил Федор.

– Коммунисты думали, что победили, – сказал Алексей Иванович. – В Париже я вас повезу в храм

Александра Невского. Это на улице Дарю. В пятидесятые, по подписке, собрали деньги на поклонный крест – к официальному прославлению царственных мучеников. Крест уникальный, стоит его посмотреть. Сделан в древненовгородском стиле, четырехметровый. На нем в квадратах, сверху донизу – иконы государя, государыни, цесаревича, четырех княжон. Затем портреты доктора Боткина и всех, кого расстреляли, докалывали штыками в доме инженера Ипатьева. Они надеялись, что никто и никогда не узнает об их зверствах. Ведь после расстрела тела ритуально обескровили, расчленили на куски. Потом сжигали… Кого не успели сжечь, зарыли в землю. Но верные Господу и своему народу поругаемы не бывают. «Сим победиши» – написано на вершине Креста. По-моему, это очень точно.

Федор Еремин смотрел на Черданцева с нескрываемым удивлением. Он не ожидал, что Алексей Иванович – такой поклонник царской семьи. Белые волосы Черданцева лежали на спинке кресла, черную повязку он снял с глаз.

Иван не спал, внимательно слушал.

«На могиле папы и мамы надо тоже поставить крест. Правда, не такой большой, но все же. А почему – крест?»

И сам себе ответил:

«Потому что папу и маму тоже расстреляли. Кому-то надо было заплатить, что ли. Конечно, из-за денег убили. И из-за этого дома. Николай Николаевич говорил, что он понадобился кому-то там из верхушки».

Ваня вспомнил, как его вызвал следователь. Прямо как в кино. Сидели друг против друга, в кабинете. Следователь выглядел вполне современно – коротко стрижен, без галстука, в футболке, в замшевой куртке. И лицо открытое, симпатичное. Только вот взгляд какой-то слишком уж пристальный, недобрый. Хотя он и улыбался время от времени, стараясь расположить Ваню к откровенности. Но Ване и скрывать-то было нечего, кроме разве одного.

Уже после похорон, утром, он чистил зубы в ванной комнате. И зубная щетка неожиданно выскользнула из руки. Он нагнулся, чтобы поднять ее, и заметил, что одна черная кафельная плитка, самая нижняя, которая шла от стены вдоль ванной, образуя вместе с другими полосу, соединяющую красный кафельный пол с белоснежной эмалью, слегка отвалилась, образовав щель. Ваня решил черную плитку придвинуть на место, но она выскользнула из его мокрой руки и упала. Ваня увидел у самой стены какой-то сверток. Не удержавшись, он достал его, развернул толстую ковровую ткань.

В нее был завернут пистолет. Серебристое дуло, коричневая рукоять.

Пистолет был тяжелый и холодный.

Ваня завернул его в ткань и положил на место, укрепив черную плитку так, чтобы она не падала и чтобы не видна была щель между этой плиткой и соседней.

«Это Николая Николаевича, – подумал тогда он. – Значит, пистолет ему нужен на всякий пожарный случай».

И когда симпатичный следователь спросил, не находил ли Ваня в квартире что-нибудь такое необычное, Ваня сразу понял, что следователь как раз имел в виду тот самый пистолет «Макаров». Ваня в Интернете посмотрел, что именно такой пистолет хранит Николай Николаевич. Владельцу такого большого дома, как супермаркет «Любимый», конечно же, надо иметь пистолет.

«Вот если бы у папы было оружие, – подумал Ваня. – Хотя убийца всегда появляется неожиданно… А если Николай Николаевич выстрелил в отца? Если и не он, то наемник:. Маму они не хотели убивать, она оказалась рядом с отцом случайно, об этом все газеты писали. Но почему он сохранил пистолет? Ведь его выбрасывают в реку или зарывают где-нибудь в лесу – так в фильмах убийцы делают. А тут в доме спрятал. Посчитал, что все сделал надежно? А плитка возьми и покосись. Лучше бы этого не видеть. Голова, голова болит..»

Ваня стал доставать лекарство из сумочки, которую носил на ремне.

Отец Александр заметил беспокойство Ивана, протянул ему бутылочку минеральной.

– Поплохело, Ваня? – спросил священник, видя, как болезненно морщится Иван.

– Сейчас пройдет. Сейчас…

Через некоторое время ему стало лучше. Повернувшись к священнику, Иван спросил:

– Отец Александр, вот хочу спросить… Это справедливо, если убийцу расстрелять? Например, мой друг выяснил, кто убийца. И решил отомстить за отца и мать, которых этот человек убил.

– Что ты, что ты, Ваня. Какой такой твой друг? Есть ведь суды.

– А если через суд ничего не докажешь?

– А если твой друг ошибается?

– Ну, он не совсем выяснил… И для верности хочет под пистолетом убийцу допросить.

– У него и пистолет есть?

– Есть. Он его нашел. Случайно. Убийца в доме спрятал.

– А-а-а, – многозначительно протянул отец Александр, уже кое-что понимая. – Дело серьезное, Ваня. Знаешь, может и выстрел случайно раздаться. Может и убийца ловчее твоего дружка оказаться. Возьмет и выбьет пистолет.

– Да, в фильмах так бывает. Надо как следует подготовиться. А скажите, отец Александр… Вот царю и его семье сделали крест в четыре метра высотой. А на могиле моего папы и мамы креста вообще нет. Просто плиты с портретами и надписями. Правда, все из мрамора. Это правильно?

– Если твои родители были верующими, то неправильно. Нужен крест, хотя и не в четыре метра, конечно. Просто выбить на плитах и все. Они ведь крещеные?

– Да, их в детстве крестили. И меня как будто тоже. Но я точно не знаю.

– Это дело поправимое, Ваня. Кресты на плитах твоих родителей мы выбьем. Тебя крестим. А вот с другом твоим надо как следует поговорить, чтобы он глупостей не наделал… Познакомишь меня с ним?

– Ну, посмотрим… Я с ним поговорю. Скажите, батюшка, а вот почему на могилках ставят крест? Вот и царю придумали крест в четыре метра..

– Потому что крест – это оружие православного. Посильнее твоего пистолета и даже какой-нибудь суперракеты. Разве ты не знаешь, что Христос распят на кресте? Из орудия смерти крест стал орудием победы. Потому что Христос воскрес, понимаешь? Ну, чего ты плачешь? У всех и каждого есть свой крест. Его надо уметь нести. Мы еще с тобой об этом поговорим.

Федор проснулся, когда по трансляции объявили, что самолет идет на посадку. Ну, вот и Сан-Франциско. Плотные облака пока еще застилали этот город, кварталы которого тянутся по полуострову – с одной стороны Тихий океан, с другой залив, названный в память святого из итальянского городка Ассизи, по имени Франциск.

«Странно все-таки, – думал Федор, – люди, алчущие золота, ради него готовые глотку перегрызать, свой город назвали именем святого, который как раз отринул не только золото, но и все, что связано с комфортом, даже маленькими слабостями человеческими. Грубая ряса, подпоясанная веревкой, – вот образ францисканца. Значит, рвущиеся к добыче все-таки понимали, что золотая жила вовсе не в горном чистом ручье, а в чистой душе? Понимали! А все-таки именно к американцам приклеилась эта фраза, сказанная О’Генри: “Боливару не снести двоих”.

Значит, один золотоискатель должен обязательно убить другого, хотя тот и был ему другом. Так живете вы, выстроившие вот эти небоскребы? Вы-то помните, кто такой святой Франциск? Или для вас конь по имени Боливар все же важнее святого?»

Уже стал виден океан, потом знаменитый мост Золотые ворота, словно парящий в воздухе, потом деловая часть города, громадная парковая зона и весь город, который, как пишут в путеводителях, расположен на сорока двух холмах. Здесь есть и кварталы домов в викторианском стиле – их называют «раскрашенная леди». Есть и «чайна-таун», китайский квартал, есть и русский.

«Но ведь не случайно именно сюда направил Господь русского святого, который ни в чем не уступал святому Франциску, а превзошел его в главном. Святитель не создавал свой орден, не стремился выделить себя, хотя как раз в этом его обвиняли главные гонители и прямые враги. Он, наоборот, все сделал для того, чтобы преодолеть раскол, чтобы не быть ему впредь никогда».

Город, где туманы заволакивают целые районы с утра до утра, все же открылся перед русскими паломниками.

Их встретили радушные улыбчивые хозяева, и кварталы города, по которым они ехали на небольшом удобном автобусе, тоже казались гостеприимными.

А вот и квартал, который называется Русским.

Стройный белоснежный храм как будто опустился с неба, принесенный Самой Богоматерью и Ангелами из снежной России сюда, на берега Тихого океана, в этот разноязыкий город

Разместились, привели себя в порядок и вновь встретились уже в небольшом ресторанном зале отеля. Отобедали и направились к цели своего путешествия – храму «Всех скорбящих Радость». Он на улице 6210, Geary Blvd, как гласила надпись на английском.

И вот – взглядам предстали такие родные и радостные русскому взгляду шлемовидные купола, увенчанные крестами. Их пять, они золотистого цвета. Под завершениями высоких арок, идущих по фронтону слева и справа от входа, расположены прекрасные мозаики с изображениями великих святителей, учителей Церкви. Над входом в храм – еще одна, где к Богоматери притекают коленопреклоненные страждущие и скорбящие, которых так много было и есть в русском рассеянии.

Выше – православный крест.

Стройный белоснежный храм как будто опустился с неба, принесенный Самой Богоматерью и Ангелами из снежной России сюда, на берега Тихого океана, в этот разноязыкий город.

Разбойный «Дикий Запад» принял респектабельный облик, стал одной из визитных карточек Соединенных Штатов.

Но Федору сейчас вовсе не думалось о том, что пряталось за внешним обликом Сан-Франциско, таким благополучным, сверкающим лакированной красотой.

Он шел к святому, которого так почитал и о котором столько думал.

И вот они уже в соборе, и трепетная тишина обступила их.

Впереди всех шел один из священников храма, направляясь к раке с мощами святителя. Она находилась под сенью, на высоких столбах. Горели неугасимые лампады.

– Ну, Ваня, проси у владыки Иоанна, чего больше всего желаешь, – тихонько сказал отец Александр.

В рясе, с наградным крестом, украшенным каменьями, сейчас он выглядел внушительно, солидно. Да и остальные паломники надели все самое лучшее, что взяли с собой.

«Святый Иоанне, архиепископ Шанхайский и Сан-Францисский, моли Бога за нас, многогрешных. Дай силы и мне, немощному иерею, – прошептал про себя отец Александр. – И моим чадам, и жене. И России нашей многострадальной. Чтобы она все вынесла, выстояла и победила».

И каждый просил о том же – на свой лад.

Отслужили молебен, по обычаю владыки обошли все святыни храма и приложились к ним.

И только после этого вернулись в отель.

Священник, который сопровождал паломников, был лысоват и улыбчив. Воспитанник местной православной гимназии, он потом окончил богословский факультет Калифорнийского университета. По-русски он говорил с заминками и с тем акцентом, которого редко кому из иностранцев, выросших вдали от Родины, удается избежать.

Когда разговорились, отец Александр, видя, что местный священник, отец Владимир, уже расположен к приехавшим, спросил:

– А что, батюшка, с вами-то было что-то чудесное по молитвам к Блаженнейшему? Не расскажете ли?

Отец Владимир улыбнулся несколько смущенно.

– Я вам расскажу, как у нас голосование шло, когда решался вопрос о воссоединении наших Церквей. Было некое смущение… И тогда решили положить резолюцию на мощи владыки Иоанна. Отслужили ему молебен. А когда на следующее утро вновь собрались, чудом Божьим единодушно была принята резолюция! Она, как вы должны помнить, говорила, что IV Всезарубежный Собор принял решение уврачевать рану разделения в Русской Церкви.

– У нас в Париже, – заметил Алексей Иванович, – отношение к православной Москве изменилось, когда прославили государя императора Николая II и его семью. Это было, пожалуй, одним из решающих обстоятельств для устранения разногласий.

– Да, конечно, – согласился отец Владимир. – Иначе бы и владыку Иоанна не прославили в Москве. Но, слава Богу, теперь разделение позади.

– А скажите, – начал отец Александр, – хотя я понимаю, что это вопрос особый… Сам владыка не любил говорить об этом прискорбном событии. Чаще всего не отвечал на этот вопрос..

– Вы имеете в виду суд нам ним? Здесь существует заблуждение: некоторые биографы сгущают краски, пишут, что владыку вызвали в суд, и так далее. На самом деле все обстояло по-другому. Ведь владыку и направили в Сан-Франциско, когда была приостановлена постройка кафедрального собора. Святитель Иоанн сидел на скамье подсудимых не потому, что его обвиняли в присвоении церковных денег, а по положению – как настоятель и глава приходского совета, понимаете?

Отец Владимир горестно вздохнул и продолжил:

– Конечно, вы знаете, что и в Шанхае у него были гонители и завистники. И открытые враги.

– Да, знаем, – подтвердила Людмила Михайловна. – Мама мне говорила, что один священник прямо в храме владыку стал обвинять. А тот стоял и смиренно слушал, как его поносят.

– Вот, – кивнул отец Владимир. – И великих учителей гнали. Свои злее других. Суд, конечно, во всем разобрался, слава Богу. Проверили все счета – все было оформлено как положено. Но клеветники и завистники на этом не успокоились. Вам я не боюсь рассказать этот случай. Вижу, что вы ревнители памяти владыки Иоанна. Мне эту историю рассказал непосредственный очевидец события. Да что там скрывать – это мама моя. Она в приюте работала. А у владыки там маленькая комнатка была – вы ее обязательно увидите…

Этот священник, иеромонах Потапий, с самого приезда владыки в Сан-Франциско норовил в чем-нибудь, пусть в самом малом, уличить архиерея. Причем всегда делал это с оговорками, предисловиями и извинениями.

– Вот, владыка, не знаю, что и делать со своею памятью, – к примеру, начинал он. – Ведь знаю, что не надо мне соваться, а все одно – проклятая память мешает, – Потапий был толст, ростом вышел значительным и возвышался, как скала, готовая вот-вот обрушиться на худенького владыку.

– Говори, в чем дело, – останавливал тот поток слов Потапия.

– Да ведь вы в проповеди сегодня произнесли, что старец Симеон отошел ко Господу после встречи Христа младенца, когда ему было 160 лет. А на самом деле – 360.

У святителя была прекрасная память, и он не мог ошибиться.

– Похвально, отец Потапий, что у тебя хорошая память. Но надо бы иметь и не менее хороший слух.

Владыка повернулся, чтобы выйти из ризницы, а отец Потапий, так, чтобы слышали все молодые алтарники, обиженным голоском произнес:

– Нас учат смиренно ошибки признавать, а сами пример обратный молодежи показывают.

Владыка знал, что отец Потапий давно рвется в настоятели храма и больше того – в архиереи. Но прислали из Европы владыку – и мечты рухнули.

Открыто отец Потапий выступил и на приходском совете, когда было затеяно дело о якобы растраченных не по назначению церковных деньгах.

Но все бы ничего, если бы не этот случай, что произошел уже после закрытия дела в суде.

В воскресенье, после вечерни, владыка вернулся к себе в комнатку. Мать отца Владимира, Софья, принесла владыке обед. Были там обычный суп, овсяная каша, чай, пара ломтиков хлеба.

Владыка потрапезничал, уселся за рабочий стол, как всегда, заваленный письмами. Это была его обычная почта, и вечером он разбирал ее, отвечая на срочные призывы о помощи. Нередко помогали письма, а не только его личный приход к больным.

Внезапно он почувствовал слабость. Подступила к горлу тошнота, выступил обильный пот.

Владыка встал, с трудом спустился по лестнице.

Софья, уже собравшаяся уходить, увидела, что святитель едва передвигает ноги и лицо его в поту.

Владыка выставил руку вперед, успокаивая помощ^ницу.

Дверь в туалет была приоткрыта, Софья видела, что владыку изнурительно рвет. Еду, как всегда, готовила она. Чем же тогда мог отравиться владыка?

Софья решила бежать за доктором.

– Не надо, – остановил ее владыка. – Сейчас все кончится.

Но рвота не кончалась.

– Сейчас, сейчас, – едва слышимым голосом уже шептал владыка.

Софья видела, что владыку рвет какой-то сизой жидкостью.

Наконец рвота прекратилась, и Софья помогла владыке добраться в его комнатку. Хорошо бы ему лечь, но, как и в Шанхае, и в Париже, всюду, где он жил, кровати у него не было. Стояло лишь кресло, в котором он отдыхал.

Она опустила его худенькое измученное тело в кресло.

– Да что же это вы съели? – спросила Софья.

– Ничего.

– Выходит, это я вас отравила?

– Не ты, – по движению губ она поняла, что он молится. – Иди, не беспокойся, – сказал он. – Все уже прошло.

– И врача не надо?

– Не надо.

Софья решила не уходить, боясь, как бы владыке снова не стало хуже. Она вслушалась в его шепот и разобрала:

««И сказал Марии, Матери Его: се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, – и Тебе Самой оружие пройдет душу, – да откроются помышления многих сердец».

Софья поняла, что владыка читает из Евангелия, кажется, от Луки – ведь праздник Сретения Господня еще не прошел.

– И все действительно обошлось без врача, – закончил свой рассказ отец Владимир. – И надо еще сказать, что никаких расследований владыка вести не стал. Более того, запретил. А отец Потапий спустя некоторое время уехал в Аргентину, кажется.

Нагулявшись по городу, Федор и Иван вернулись в отель. Здесь их уже ждал отец Александр.

– А я вас потерял. Идемте, я обо всем договорился, – сказал он. – Как раз до вечери успеем. Федор понял, что речь ведется о крещении Ивана. – Вы с Людмилой Михайловной будете восприемниками. Согласны, Федор? Ну, я и не сомневался. А ты, Ваня, готов?

– Да.

Вчера говорили о крещении с отцом Александром. Батюшка сказал, что в подобном случае, какой у Ивана, есть особый чин «докрещения». Называется он «Аще не крещен». Но и к нему надо серьезно подготовиться.

Ложась спать, он учил наизусть «Символ веры», как обязал его батюшка. Вроде выучил, хотя и нетвердо. Утром решил сбрить свою бороденку и усы.

Еще вчера, войдя в собор, Иван испытал особенное чувство, которого не испытывал ранее. И в Москве Ирина водила его в разные церкви – чаще всего в тот храм, где служил батюшка, который и помог Ирине пристроить брата в эту поездку в Сан-Франциско.

Но в том храме – хотя и было все богато изукрашено, блестело золотом, иконостас до потолка, все своды в росписях, полы выложены мраморными узорами, – все же не ощущалось того благолепия, что здесь, в соборе.

Иван еще не разобрался, в чем именно заключено отличие, но сердце его уже откликнулось, застучало радостно и тревожно.

Он объяснил это тем, что предстоит крещение.

Отец Александр помог ему раздеться до пояса, закатать до щиколоток брюки.

Отец Владимир, которого настоятель благословил крестить Ивана, свершил чин оглашения.

Иван отрекся от сатаны и «от всех его дел и всех его ангелов, всего его служения и всей его гордыни».

Трижды твердо ответил священнику, что «сочетается со Христом».

«Символ веры» он прочел и ни разу не споткнулся.

Отец Владимир в белом облачении – строгий, торжественный, совсем не такой, каким сидел вчера с ними за одним столом в отеле, – был для Ивана кем-то вроде посланника небес. А может, так было на самом деле.

Позади священника светились дивные иконы Иоанна Предтечи, того, что крестил Самого Иисуса Христа; Богоматери; крылатого Ангела с меч ом, опущенным вниз.

И какое-то новое, ранее совсем неведомое чувство все сильнее завладевало Иваном.

После молитв отец Владимир, свершив помазанием маслом, окунул склоненную голову Ивана в купель.

– Крещается раб Божий Иоанн во имя Отца… Аминь, – и погрузил голову Ивана второй раз. – И Сына… Аминь. – И в третий раз опустил голову в купель. – И Святаго Духа…. Аминь.

Помазали Ивана миром, надели крест, приобретенный отцом Александром здесь, в соборе, и стал Иван Иоанном – православным христианином. Уже не по словам сестры Ирины, а по действительному крещению.

Поздравили Ивана все, кто был рядом. Хотели вернуться в отель, но Иван попросил отца Владимира:

– А можно остаться? Я хотел бы все получше рассмотреть. Очень красиво.

– Пожалуйста. Собор расписывал архимандрит Киприан, лучший наш иконописец, – отец Владимир перекрестился. – Теперь его нет с нами. Если хотите, я немного расскажу о нем.

Возражений не было, и отец Владимир повел гостей и иконе святых царских мучеников – ведь отец Киприан был первым, кто написал икону царя

Николая II и его семьи, ставшую канонической во всем православном мире.

Отец Киприан любил собирать грибы. Хорошо идти хвойным лесом теплым днем и чувствовать благодать Божью. Запахи трав, хвои, посвист птиц, игра света и тени меж высоких дерев, – что может быть лучше для покоя души?

А вот и светло-коричневая шляпка гриба виднеется под иголками. Отец Киприан пошевелил суковатой палкой, разгреб палые иголки. Целое семейство маслят открылось перед ним… Одни побольше – это папа с мамой, другие поменьше – это детки. Срезать грибы надо ножичком аккуратно, чтобы не повредить матицу. Это только нерадивые да неумелые вырывают грибы с корнем. Не знают, глупые, что тогда не будет здесь больше грибов. А срежешь аккуратно – снова приходи и бери дары леса. И маленькие детки подрастут – они же для вас, глупых, и растут.

Вообще-то они, грибы эти, не маслята. Это ведь не родные тверские леса. Рос отец Киприан в Бежецке, там впервые увидел лес, полюбил и речку небыструю – задумчивую Мологу, и приток ее – Остречину.

И лес там был не с такими корабельными соснами, как здесь, а с березками и кленами, елочками, под которыми и растут маслята.

Американские грибы тоже хороши на вкус, но как они называются, никто не знает. Да и грибы здесь не любят – только русские монахи их и собирают.

Отец Киприан дал каждому виду американских грибов свое название. Вот и гриб со шляпкой красной, в белых пятнах, очень даже хорош на вкус. Угостил одного монаха, а тот в ужасе: «Да это же мухомор!» – «А ты попробуй». – «Не буду». – «Ну и дурак. Мы с тобой в Америке, а не в России», – и стал есть гриб, похожий на мухомор. Тогда и монах решил попробовать гриб – и разохотился, поел с отменным аппетитом.

Да, не в Тверской губернии они, не в родном Бежецке на реке Мологе, а в деревне Джорданвилль, округ Херкимер, штат Нью-Йорк. Здесь Свято-Троицкий монастырь, теперь известный всему православному миру, в том числе и в России. Это Лавра русского православного зарубежья. Трудами монахов создана здесь и семинария, и издательство есть, и храм, вокруг которого и сплотились русские изгнанники. Налажена духовная жизнь, а отец Киприан, который теперь возведен в сан архимандрита, пишет иконы для храмов русского рассеяния – более всего для тех, что возводятся в Соединенных Штатах.

Теперь отцу Киприану предстоит расписывать Свято-Богородичный собор во имя иконы Ее «Всех скорбящих Радость» в Сан-Франциско. Не брался бы он за такое ответственное дело, стар уже, – да как откажешь архиепископу Антонию, который сам приезжал к нему в Свято-Троицкий монастырь?!

Грибы владыка ел с удовольствием. И смеялся, когда отец Киприан сказал, какие он этим американским грибам дал названия.

– Так ведь ты Пыжов, отче. Пусть грибы называются пыжиками, не рыжиками.

– Согласен, владыка.

Помолчал. Потом сказал прямо:

– Боюсь, сил у меня не хватит.

– Хватит. Я тебе хороших помощников приготовил. Говорю и знаю, что ты все прекрасно сделаешь. Собирайся, со мной и поедешь.

Сборы недолги у монахов – отправились в Сан-Франциско, и приступил отец Киприан к делу.

Владыке Антонию по душе была та древнерусская манера иконописи, которой следовал отец Киприан. Ведь реалистическая манера письма, пришедшая из Италии, не в силах передать той надмирности, божественности, какую несла в себе иконопись и изография, утвержденная на Руси преподобным Андреем Рублевым, Дионисием и Феофаном Греком. Их письмо давало ощущение света небесного, а итальянцы, при всей гениальности Рафаэля и Леонардо, все равно писали земные лица.

Отец Киприан пришел к такому же пониманию храмовой изографии, как и владыка, трудясь и в Париже, и в Словакии, где принял монашество, а потом и в Америке, когда уехал после долгих скитаний и лишений. За это время пришел к тому качеству храмовой росписи, когда за видимым есть и невидимое.

Духовная сила и помогла ему написать икону царственных мучеников, которых он так высоко чтил.

Он так расположил их на иконе, что они, как Ангелы Святой Троицы у преподобного Андрея Рублева, вместе создали единое, нераздельное целое.

В центр он поставил цесаревича, слева от него – княжну Марию, справа – Анастасию. За Марией он расположил Ольгу, за Анастасией – Татьяну. За Ольгой – государя, за Татьяной – государыню.

И такой завершенной, трепетно-цельной получилась икона, что тот, кто смотрел на нее, сразу понимал: это – одна семья, одна кровь, одно страдание и воскрешение. Все держат в руках кресты, все едины и нераздельны, – как едина и нераздельна Россия, за которую они отдали жизнь.

Как едино и нераздельно православие.

Эту же мысль отец Киприан развил, когда писал икону новомучеников и исповедников Российских.

Он так расположил их на иконе, что они, как Ангелы Святой Троицы у преподобного Андрея Рублева, вместе создали единое, нераздельное целое

Здесь также поставил в центр царскую семью. По обе стороны от нее – последних митрополитов и архиепископов Империи Российской, умученных и убитых безбожниками.

Это – претерпевшие до конца, жизнь положившие за Веру, Царя и Отечество.

Ряды их уходят в глубину, один ряд за другим. Стоят они твердо и неколебимо – воины Христовы, нераздельно слитые со своим государем и его семьей.

Убили его, не понимая, что убивают удерживающего, как сказано апостолом Павлом в послании к Солунянам:

«Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь».

Отец Киприан трудился с утра до вечера, с вечера до утра.

Владыка часто приходил к нему, залезал на леса, утешая, ободряя, как только мог.

И помощники трудились с той же истовостью, что и их учитель.

И засиял храм небесной красотой.

И оказалось, что это частица святой Руси, чудом перенесенная сквозь время и пространство.

– Архимандрит Киприан расписал четырнадцать храмов в Европе, Америке, Канаде, – закончил свой рассказ отец Владимир. – Начинал он как живописец, писал акварелью, гуашью, маслом. Мог добиться известности как светский художник. В Париже он, например, расписал один из ресторанов на Монмартре. Был художником на фильме «Дон Кихот», где снимался Федор Шаляпин. Но скитаясь по Европе, уже в Словакии, где прожил довольно долго, он окончательно выбрал дорогу иконописца. И здесь, уже в Джорданвилле, в монастыре, служа у престола Божия более пятидесяти лет, написал самые лучшие свои иконы, создал в храмах лучшие свои фрески. Теперь он по праву считается лучшим изографом «русского зарубежья».

Более всего впечатление от икон и росписей отца Киприана произвело на «докрещеного» Ивана.

Он чему-то тихо улыбался, продолжая рассматривать стенопись собора.

«Теперь я знаю, чему мне надо учиться», – думал он.

О головной боли, которая мучила его, он забыл – навсегда.

Проснулся Федор рано.

Он умылся и подошел к окну, раздернув шторы. Утренний туман густо лежал в воздухе. Виднелись лишь тени деревьев да силуэты машин, стоящих внизу, у отеля.

Федор знал, что в Сан-Франциско бывает сезон, когда туманы окутывают весь город каждый день. Но ведь это бывает осенью! А сегодня 19 июля, день памяти святителя. Сегодня в соборе будет служиться заупокойная литургия. Будет служиться молебен и читаться акафист, сложенный в память о святом имени его.

Федор вычитал правило ко святому причащению – и когда закрыл молитвослов, в дверь постучали.

– Хорошо, что вы встали рано, – приветствовал его отец Александр. – Придем в собор пораньше – мне вчера сказали, что прибыло много паломников.

Когда пришли в собор, оказалось, что там уже немало людей. Все же отец Александр поставил своих поближе к клиросу, а сам ушел в алтарь.

Федор обратил внимание, что на клиросах уже стоят певчие: слева расположились совсем юные певцы, справа – старшие. Все нарядно одеты, улыбчивы. По юным лицам видно, что многие стараются скрыть волнение, понимая торжественность момента.

Наверху уже собрались певчие соборного хора.

Теперь всем вместе можно вознести молитву о России, ее возвращении ко Господу. И о том, кто содействовал этому всей своей жизнью.

Русская Православная Церковь едина. Нет трагического разделения на Зарубежную Церковь – и Церковь Московского Патриархата. Закончились взаимные претензии и горечь разрыва. И святые, прославленные по обе стороны раздела, теперь едины. И едиными устами поется сегодня слава тому, кто жизнь положил, чтобы спасти души и жизни русских изгнанников, кто жил для них, неся свой Крест во имя всех и каждого, даже самого пропащего и умирающего.

Он стал русским Моисеем, который вывел свой народ из пленения, – не весь, конечно, но немалую его часть. И дал этим людям, которых на родине, захваченной безбожниками, уморили бы в лагерях, тюрьмах, расстреляли в подвалах, – дал им веру, возможность трудиться, жить и нести свет православия по всему миру. Ибо где бы ни оказывались русские люди – на плантациях Уругвая или пастбищах Аргентины, в шахтах Китая или за рулем такси в Париже, везде они спасались и объединялись вокруг церквей, которые сами строили и украшали. И самым дорогим, самым родным стал для русских изгнанников этот худенький человек, Божий избранник, которому Господь вручил дар чудотворения.

Если на торжество прославления святителя прибыло несколько тысяч человек со всего мира, то и сегодня собор не мог вместить всех желающих. И сегодня здесь молились паломники из Европы, Африки, Азии, Южной Америки. Их можно было узнать по лицам – белым, желтым, черным.

Предстоятель на Божественной литургии – митрополит. Вместе с ним – множество священников. Среди них и отец Александр, и другие московские священники, приехавшие сюда.

Торжество осеняют три чудотворные иконы Божией Матери: Курская Коренная; Иверская, мироточивая; и местная святыня – обновленная Владимирская.

Курская Коренная – главная святыня русских за рубежом. Она – «Одигитрия», что значит «Путеводительница». Она вывела и из Шанхая, и с острова Тубабао всех, кто оказался в изгнании. Когда владыка сидел на ступеньках вашингтонского Капитолия, молился именно Ей.

И Богородица услышала его.

Курская Коренная – главная святыня русских за рубежом. Когда владыка сидел на ступеньках вашингтонского Капитолия, молился именно Ей. И Богородица услышала его

Ибо Она – «Знамение», в сердце Ее – Богомладенец Христос, Спаситель и защита праведных.

Прямо в душу падают, как будто с неба, слова и звуки Херувимской песни:

«Иже Херувимы тайно образующе, и Животворящей Троице Трисвятую песнь припевающе…»

Это святой момент Великого входа.

Из алтаря выходит свеченосец со свечой в высоком подсвечнике.

За ним – диакон, он несет сосуд, называемый дискосом.

В руках у митрополита Чаша со Святыми Дарами.

Из алтаря один за другим торжественно выходят священники.

Не в эти ли святые минуты, когда молящиеся просят Вышние Силы помянуть их во Царствии Небесном, видели и в Шанхае, и в Париже, как владыка Иоанн оторвался от пола и воспарил в воздухе? Свидетельствуют, что святитель, оторвавшись от пола примерно на полметра, словно вознес Чашу ближе к небу..

Диакон сильным баритоном вдохновенно возглашает:

«Возлюбим друг друга, да единомыслием

исповемы…»

Это означает, что все единодушно, открыто исповедуют православную веру, – и в подтверждение этого мощно, едино с тремя хорами, народ начинает петь «Символ веры».

И Иван поет вместе со всеми, и слезы сами собой выступают у него на глазах.

«Верую во Единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, видимым же всем и невидимым…»

Отцу Александру выпало произнести возглас после того, как хор пропел «Милость мира». Он громко, вдохновенно произнес:

«Горе имеем сердца.»»

Это значит, что наши сердца устремлены к горнему, вышнему, ко Христу.

* * *

Алексей Иванович во время службы забывал земные заботы и тяготы, ненужные споры и дрязги. Потому и полюбил он ходить в церковь, что только здесь отстранялся и от упреков жены, и от детей, визиты которых к родителям все чаще сводились к просьбе дать денег. Алексей Иванович не жаден, берите, но что же вы о чем-нибудь высоком, духовном не можете даже помыслить?

* * *

Людмила Михайловна радовалась, что добралась сюда, в Сан-Франциско. Ну и пусть ей было плохо в самолете. Но ведь она преодолела такой путь! Через Тихий и Индийский океаны! Через Атлантику!

А ведь ей шестьдесят четыре года.

Нет, она просто прекрасно поступила, не послушавшись подруги в Сиднее. Вот она вернется и расскажет всем в своем храме, что она пережила здесь, в Сан-Франциско. А сын обнимет и скажет: «Какая же ты у меня молодец, мама!» И поцелует ее.

* * *

Митрополит протянул руку к престолу, указывая на дискос с агнцем и частицами просфор.

«Приимите, ядите, сие есть Тело Мое, еже за вы ломимое во оставление грехов…»

Потом указал на Чашу со Святыми Дарами.

«Пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя Нового Завета, яже за вы и за многи изливаемая во оставление грехов…»

Не в этот ли момент прихожане храма в Гонконге явственно видели, как синее пламя в виде цветка, похожего на тюльпан, сошло в Чашу, когда владыка Иоанн вот так же стоял у престола?

Милош с непривычной ему умилительностью чувствовал, как к горлу подкатывают слезы. Он не был сентиментален, умел сдерживать себя даже в сложные моменты жизни. Но сейчас все более поддавался наплыву чувств.

Он не думал, что американцы так хорошо умеют петь и что русские, оказывается, не растеряли на чужбине ни своего языка, ни своих традиций.

Это особенно отчетливо увиделось сейчас, во время литургии. И торжественное богослужение, и такое количество людей, приехавших со всех концов света на общецерковное прославление владыки, которое уже состоялось в Москве, а теперь, в день памяти владыки, отмечается и здесь, в Сан-Франциско, и сама атмосфера праздника, которая была разлита в соборе, – все волновало Милоша.

И он тоже подумал о том, что хорошо сделал, приехав сюда.

* * *

Митрополит произносил молитву ко Святому Причастию:

«Вечери Твоея Тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя приими…»

* * *

С бьющимся сердцем шел, крестообразно сложив руки на груди, к Чаше Иван.

К первому своему причастию.

– Имя, – спросил митрополит.

– Иоанн, – твердо сказал Иван.

Митрополит чуть улыбнулся.

– Причащается раб Божий Иоанн Честнаго и Святаго Тела и Крови Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, во оставление грехов своих и в Жизнь Вечную.

Следом за Иваном причастился Федор. Он не мог не порадоваться за Ивана, видя его светлое чистое лицо и ясный, осмысленный взгляд.

«Хотя я и умер – но я жив», – вспомнились ему слова святителя.

* * *

Прощались как родные люди.

Обменялись почтовыми и электронными адресами, телефонами домашними и мобильными.

Людмила Михайловна улетала в Сидней, Алексей Иванович – в Париж. Он искренне сожалел, что новые друзья не могут погостить у него – Алексей Иванович располагал и загородным домом, а не только квартирой в Париже. Но у всех дома накопились неотложные дела.

Договорились, что встреча будет в Париже обязательно.

Федор Еремин, отец Александр, Милош и Иван летели одним самолетом – теперь беспосадочным рейсом прямо в Москву.

И когда наш, русский ««Ту» последнего поколения оторвался от земли и стал набирать высоту, отец Александр перекрестился и осенил крестом салон самолета.

И никто не сомневался, что полет до Москвы пройдет успешно. Потому что у каждого не только с собой находилась икона святителя, но был он и в сердце – живой, родной и любимый.

Невидимый, святитель Иоанн, чудотворец, летел по небу рядом с самолетом. Развевались по ветру его ряса, наметки клобука…

Летел он легко, свободно, рядом с громадой воздушного лайнера.

И неповторимая улыбка, теплая и ласковая, озаряла его лицо.

О, святителю отче наш Иоанне, Пастырю добрый и тайновидец душ человеческих! Ныне у Престола Божия за нас молишися, яко же и сам посмертне изрек: «Хотя я и умер – но я жив». Умоли Всещедраго Бога прощение нам во гресех даровати, да смело воспрянем духом и уныние сего мира отряхнем и Богу возопиим о даровании нам смирения и Богодухновения, Богосознания и духа благочестия на всяких путях жизни нашея. Яко милостивый сиропитатель и опытный путеводитель на земле бывший, ныне буди нам вождем Моисеевым и в смутах церковных всеобъемлющее Христово вразумление. Услыши стенание смущенных юношей нашего лихолетия, обуреваемых беснованием вселукавым и отряхни лень уныния изнемогающих пастырей от натисков духа мира сего и томящихся в оцепенении праздном. Да слезно вопием ти, о теплый молитвенниче, посети нас, сирых, во тьме страстей утопающих, ждущих твоего отеческаго наставления, да озаримся светом невечерним, идеже ты пребываеши и молишися за чад твоих, по лицу вселенныя рассеянных, но любовию слабою к свету все же тянущихся, идеже свет Христос Господь наш пребывает, Ему же честь и держава ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Попечение твое о пастве в странствии ея, се прообраз и молитв твоих, за мир весь присно возносимых: тако веруем, познав любовь твою, святителю и чудотворче Иоанне! Весь от Бога освящен священнодействием пречистых Таин, имиже сам присно укрепляем, поспешал еси ко страждущим, целителю отраднейший. Поспеши и ныне в помощь нам, всем сердцем чтущим тя.

Алексей Алексеевич Солоницын – писатель, кинодраматург.

Родился 22 марта 1938 года в г. Богородске Горьковской области. Окончил факультет журналистики Уральского университета в Свердловске (ныне Екатеринбург) в 1960 году, много ездил по стране, работал в газетах, на телевидении, менял профессии.

С 1972 года – член Союза писателей России, с 1984 года – член Союза кинематографистов России. За 55 лет творческой деятельности в Москве, Петербурге, Самаре, Нижнем Новгороде, Рязани и других городах России и зарубежья издано, включая переиздания, 30 книг прозы. Тема разбуженной совести, нравственного выбора – главная в творчестве писателя. Наиболее известные его произведения – романы «Вдоль обрыва» (о судьбах русской интеллигенции XX века), ««Звезда вечерняя» (посвященная старшему брату писателя, актеру театра и кино Анатолию Солоницыну), исторические повести ««Взыскание погибших», ««Борис и Глеб», ««Врата небесные» и другие (о подвиге русских святых вчера и сегодня).

С 1973 года живет и работает в Самаре.

Лауреат первых Всероссийских литературных премий им. Александра Невского (Петербург), Ивана Ильина (Екатеринбург), Серафима Саровского (Нижний Новгород).

В 2012 году стал дипломантом Патриаршей литературной премии Кирилла и Мефодия.

С. 9. Святитель Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский. Икона.

С. 10. Фотография святителя Иоанна Шанхайского и Сан-Францисского.

С. 20. Святитель Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский. Икона.

С. 25. Православная церковь Сорока мучеников Севастийских в Битоле, Македония. Автор снимка Petar Milosevic.

С. 32. Монастырский хлеб. Автор снимка Zvonimir Atletic.

С. 38. Монастырь святого Наума Охридского. Автор снимка elchicodelostrucos.

С. 40. Святой Наум Охридский. Мозаика в монастыре святого Наума. Охрид, Македония. Автор снимка Raso.

С. 48. Свято-Успенская Святогорская лавра. Донецкая обл. (Украина).

С. 50. Свято-Успенская Святогорская лавра. Донецкая обл. (Украина).

С. 57. Преподобный Иоанн, затворник Святогорский.

С. 73. И. К. Айвазовский. Закат на море. 1886.

С. 83. Церковь Покрова на Нерли. Рисунок на бересте.

С. 85. Памятник Эрнесту Хемингуэю в Памплоне. Автор снимка Iijjccoo.

С. 90. Икона Пресвятой Богородицы «Ахтырская».

С. 99. М. В. Нестеров. Архиепископ Антоний. 1917.

С. 117. Тихон Задонский. Иллюстрация из книги 1864 г.

С. 125. Кафедральный православный собор во имя иконы Божией Матери «Споручница грешных». Шанхай. Автор снимка stevechasmar.

С. 142. М. Брянский. Портрет Иоанна Кронштадтского. 1891.

С. 147. Икона Пресвятой Богородицы «Споручница грешных».

С. 151. Гравюра Фламмариона.

С. 158. Святитель Иоанн Шанхайский среди русских беженцев на острове Тубабао. 1949.

С. 167. Влахо Буковац. Портрет короля Югославии Александра I Карагеоргиевича.

С. 177. Икона императора Николая II.

С. 186. Храм во имя иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» в Сан-Франциско. Автор снимка Adam Engelhart.

С. 202. Святые страстотерпцы Романовы. Икона.

С. 208. Курская Коренная икона Божией Матери «Знамение».

С. 236. Святитель Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский. Икона.

Имена и фамилии персонажей здесь и далее изменены (прим. авт.).

Митрополит Антоний (в миру Алексей Павлович Храповицкий; 17 (29) марта 1863, Ватагино, Крестецкий уезд, Новгородская губерния – 28 июля (10 августа) 1936, Сремски-Карловци, Югославия) – епископ Православной Российской Церкви; с 30 мая 1918 года – митрополит Киевский и Галицкий; впоследствии, после Гражданской войны в России, первый по времени Председатель Архиерейского Синода Русской Православной Церкви Заграницей. Богослов, философ.

Имеется в виду панагия – медальон овальной формы с изображением Богородицы, знак епископского достоинства православного священноначалия (прим. авт.).

Головной убор монашествующих называется ««клобук», а прикрепленная к нему материя – «наметки» (прим. авт.).

Митрополит Анастасий (Грибановский) – второй после митрополита Антония (Храповицкого) глава Русской Православной Церкви Заграницей (прим. авт.).

Идеже несть (церк. – слав.) – там, где нет (прим. авт.).

Если не крещен (прим. авт.).

Акафист (греч. неседальное пение) – форма церковной поэзии, близкая к древним кондакам. Акафист посвящен прославлению Богородицы, Иисуса Христа, какого-либо праздника или святого (прим. авт.).

Кондак, икос – формы церковных песнопений. Сходны по содержанию и одинаковы по изложению. Разница между ними в том, что кондак короче, а икос пространнее: кондак – тема, а икос – ее развитие (прим. авт.).

Тропарь – одно из древнейших церковных песнопений, с которого христианская гимнография начала свое развитие (прим. авт.).