Осенью 1993 года коллега по работе предложила мне взять у нее щенка русской псовой борзой — суку, которая пять дней благополучно пребывала на этом свете. На тот момент представителей данной породы я видела только в кинокартине Сергея Бондарчука «Война и мир». Незадолго до моей встречи с коллегой муж начал подумывать о заведении собаки. Он заинтересовал и меня. Мы вместе изучали кинологические публикации, чтобы выбрать, само собой разумеется, исключительную, неповторимую породу. Сыну тогда было пять лет, и мы считали, что собака не только станет сердечной отдушиной для каждого члена семьи, но и окажет положительное воздействие на воспитание единственного ребенка. О русской псовой борзой речи не велось вообще. Наверное, в голове крепко засел стереотип, что такая красивая, редкая и дорогая собака — не про нас.

Ничто не откликалось во мне, когда я мысленно перебирала образы собак из общераспространенных пород. Муж тоже не мог отдать предпочтение ни одной породе. Мы словно заблудились в лабиринте, отыскивая выход. Поэтому дальше разговоров дело не шло. Приобретение щенка откладывалось на неопределенный срок, который мог никогда не наступить. Встреча с коллегой явила свет в конце запуганного тоннеля мысленных блужданий. Как только до сознания дошло, какого именно щенка мне предлагают, ноги ослабли, а в сердце екнуло от приятно нахлынувшего волнения — борзая была тайной мечтой детства, и мечта эта, оказывается, осталась во мне. Мечты не умирают. Во всяком случае — пока мы живы.

Не ответив коллеге ничего определенного, но и не сказав «нет», я направилась домой окрыленная. Муж мой радужный настрой не разделил. Он категорически возражал. На следующий день супруг купил в книжном магазине открытку с изображением русской псовой борзой и положил передо мной на стол со словами: «Ты только посмотри на эту длиннющую и хитрющую морду с высокомерным барским выражением! Она нас ни в грош ставить не будет. А вот мы будем ей прислуживать пожизненно». Муж не претендовал на роль пророка, когда произносил слово «пожизненно», но будущность подтвердила это его пророчество.

В то время у меня не нашлось аргументов в защиту избранницы, чтобы спорить с супругом, и я уступила. По крайней мере так выглядело мое молчание. Но на протяжении месяца вслед за описанным событием частенько со мной бывало следующее — голова вдруг начинала приятно кружиться, и одновременно возникала мысль: «Где-то там растет моя девочка». Я не гнала эту благостно волнующую мысль, а с сожалением убирала в дальний отдел памяти. Жила дальше…

Спустя месяц судьба опять свела меня с коллегой. Я зову ее Натель. Хоть мы и занимаемся одним делом, но работаем в разных местах, поэтому можем не видеться очень подолгу. А тут — надо же такому случиться! — встреча ровно через месяц. И где? В общественном транспорте.

Я ехала с работы домой, когда на одной из остановок в автобус вошла Натель. Она меня сразу увидела, и лицо ее просветлело. Кресло рядом со мной было свободно, и Натель плюхнулась в него с нескрываемым вздохом облегчения, словно космонавт, приземлившийся после долгого путешествия в межзвездном хаосе. Я напряглась — понимание, что сейчас предстоит принять немедленное решение, зависло надо мной. Над головой занесли то ли топор, то ли лавровый венок. Что точно — я не могла определить в первые мгновения.

Натель с ходу принялась возмущаться: мол, почему не забираю щенка, причем самого красивого, которого она и так дает в рассрочку. Борзой девочке неделю назад перевалило за месяц, и Натель, по ее словам, было тяжело управляться с оставшимися восемью из девяти щенков в помете (алиментного взял владелец кобеля-отца). Пока Натель говорила, до меня доходило, что жизнь вступает в какой-то новый оборот, которого уже не суждено избежать. От интуиции не ускользнуло, что, с одной стороны, меня используют, и с другой — мне доверяют. Получалось, что я — дура наивная, но человек хороший. Эти размышления скользили по поверхности сознания, но не могли тягаться с охватившей меня эйфорией. Душа пела песню любви и кружилась в воздушном танце. Повеселевшая и заискрившаяся необъяснимым задором, я извинилась перед Натель за проволочку и пообещала на днях прийти за щенком.

С порога квартиры я уверенно и твердо заявила супругу, что борзую девочку пора забирать. Сначала он обомлел от неожиданной вести, затем забегал по квартире: муж воздевал к потолку руки и просил меня одуматься, пока не поздно. Но я держалась непреклонно. Супруг приводил всевозможные доводы «против». Мне приходилось туго, и тогда чутье посоветовало обратиться за поддержкой к сынку. Пятилетнее создание невинно заявило, что девочку надо срочно выкупить. Для супруга сын является непререкаемым авторитетом, самым важным человеком в жизни, поэтому все, на что муж решился, это отметить: «Сами будете с ней возиться».

На следующий день я и сын прибыли к Натель. В просторной многокомнатной квартире нас встретили два очаровательных творения природы: бабка и мать щенков.

Колоритные — красного и муругого окрасов — борзые поражали воображение своей неземной, воистину божественной красотой. Притом в большей степени, чем с киноэкрана или картинного полотна. Ярко-красный у бабки и муругий у матери — то есть красный с редкой черной остью — окрасы томно переливались в бронзовых лучах заходящего осеннего солнца, что светило сквозь окно и придавало изысканности природным плащам, в которые были одеты животные. Они и впрямь выглядели наряженными в верхние одежды, поскольку у каждой щипец, грудь, живот и ноги ниже локотков были белыми.

Стройные и высокие, грациозные и величественные, интеллигентные и не высокомерные, умудренные нелегким многовековым опытом своих поколений, борзые внимательно изучали нас пронзительным взглядом красивейших — огромных и навыкате, черных, блестящих, влажных — глаз. Скачав визуальную и энергетическую информацию, они плавно приблизились, чтобы обнюхать и тем самым получить последние сведения о прибывших людях. Исполнив задуманное и оставшись, судя по всему, довольными будущими хозяевами своего потомка, собаки полизали моего маленького сыночка в нос, от чего тот пришел в полный восторг. Он громко засмеялся, подпрыгнул на месте и захлопал в ладошки. Царственные особы в ответ приветливо махнули доходящими до пола хвостами, украшенными длинной, тончайшей, свисающей волнами шерстью, и снисходительно заулыбались: «Совершенно не владеет чувствами. Ребенок — что с него возьмешь…» Борзые важно удалились с видом исполненной миссии.

Натель провела меня и сына в дальнюю комнату. Там, в углу, посреди белых пеленок, уложенных на полу, мы увидели сплошное черное пятно, из которого торчала головка одного из щенков. Она уставилась на нас мутными, но серьезными глазами крохотного волчонка. Натель удивленно воскликнула: «Ваша вас узнала!» Она выхватила за шкирку щенка и отдала мне в руки. В то же время пятно стало деформироваться и превратилось в семь борзых малышей. Я ожидала взять на руки огненного окраса комочек (ведь только что видела красных предков!), а мне всучили «Черную Ноченьку» — так впоследствии я часто звала свою первую борзую. На мой понятный всем присутствующим немой вопрос, читавшийся в расширенных глазах, находчивая, быстро мыслящая и общающаяся скороговоркой Натель без промедления ответила, что детки пошли окрасом в папашу. Отец их, дескать, такой же красивый и такого же темно-шоколадного цвета, как… недолго думая, она указала пальцем на расположенный по центру комнаты полированный стол. Стол мне не очень понравился, да и недоставало ассоциативного мышления, чтобы разглядеть в предмете мебели русского псового борзого кобеля. Но я уже не могла упустить мечту, копошившуюся в моих объятиях, страстно лизавшую мою щеку и успевшую на радостях увлажнить мой новый свитер.

Сентябрь ознаменовался холодными рассветами. Айна дождалась сезона охоты. Осень. Наконец-то! Анюша расцвела и заматерела. Борзая госпожа в соку. Однако по-прежнему ее уделом было дамское одиночество. О личном она мечтала, но редко, коротко, украдкой. К чему лишний раз тревожить душу, если все понапрасну.

Лунным вечером середины сентября муж вернулся с работы в приподнятом настроении. Он купил мой любимый ликер, и я поняла, что супруг будет подлизываться и о чем-то просить. Иными словами, от меня ему чего-то нужно. Заканчивался четвертый год моего главенства в семье. Оно основывалось на материальной подоплеке. Проще говоря, все эти годы муж, служа обороне государства, получал мизерную часть зарплаты. Остаток заработанного записывался в долги, и срок их погашения не определялся.

Подливая мне ликер, муж неторопливо излагал причину своего хорошего душевного настроя. На работе одна из сотрудниц завела с ним разговор о борзых. Она откуда-то знала об Айне и сообщила, что ее знакомая тоже имеет борзую суку. Весной, в период пустовки, эту девочку выставили. Она получила отличную оценку и приглянулась владельцам одного заезжего столичного борзого кобеля, тоже участвовавшего в выставке. Мальчик оказался потомком знаменитых московских борзых, чемпионом России. Собак повязали. Как и положено, по истечении двух месяцев появились щенки. Почти всех разобрали. Остались мальчик и девочка. Мальчика владельцы хотят передать в наши, хорошие, руки. Девочку не предлагают, будучи наслышаны о крутом нраве Айны. С платой за щенка заранее согласны повременить.

Муж заявил, что хочет забрать кобелька в пару Айне, чтобы скрасить ее борзое одиночество. Я молчала. Борзой кобель, о котором я мечтала, сам шел в руки. Но суровая действительность нашего существования его приходу не благоприятствовала. Было обидно до зубовного скрежета при воспоминаниях о нашем и без того нелегком материальном положении и всего лишь однокомнатной квартире. Данные обстоятельства не позволяли, как мне казалось, иметь еще одну борзую. А так хотелось! Из груди, как из темницы, рвалась на свободу пленница-душа, и с языка готовы были сорваться громкие слова: «Да! Да! Да!» Но вслух я тихо сказала: «Нет». Это плохое слово ножом вошло в мое сердце. Стало больно. Боль просилась наружу и слезами застилала глаза.

Супруг пустился в уговоры, основанные на русском «авось»: «Все как-нибудь и само собой образуется, а щеночка в это время и выкормим». Машинально отвергая наивные аргументы мужа вслух, я мысленно пыталась представить щенка.

Вот мою его слабенькие, растущие лапки, ношу детку на руках и прижимаю к груди. Птица счастья запевала во мне. Нет, она горланила, не жалея своего сладостного голоса. Знала, что от нее не отказываются ни по каким причинам и мое тихое «нет», по существу, и есть громогласное «да». Колотила внутренняя дрожь. Я приказывала себе одуматься. В разговоре с супругом перешла на упреки, напомнив, что не он кормилец в семье. С оскорбленным видом муж уговоры прекратил и удалился. Я осталась одна и промечтала всю ночь.

На следующий день, придя с работы, супруг поставил меня в известность, что поздно вечером на смотрины привезут щенка. Мне решать, что с ним делать. Ничего не скажешь — супруг предпринял козырный ход. Я оценила, но сквозь зубы прошипела: «Сам его будешь кормить». Стемнело. Взошла полная луна. Я вышла на лоджию и стала смотреть на ночное светило. Ненавязчивый, но магический, серебристо-желтый лунный свет колдовскими чарами вторгался в мысли. Он как бы обнажал желания, очищая их от вредоносной корки умозаключений. Луна сияла сама по себе, не обращая внимания на кружащую вокруг черноту ночи. Она лучилась в свое удовольствие вопреки мраку бездны, в которой парила, и показывала мне пример. Я поняла, что страстно хочу этого щенка. Меня поглощала уверенность, что мне будет хорошо с ним, а ему — со мной. Я знала, что он нуждается во мне и ждет. Терпеливо, безропотно, сильно.

«А как же материальная сторона?» — взъерепенилась реальность. «Да не оскудеет рука дающего», — возразил ей оптимизм.

Я ждала появления щенка, как чуда, и не находила себе места. Для меня ощущение от приобретения щенка сравнимо с праздником детства, исполнением сказки, новогодней ночью. Это — всепоглощающее удовлетворение. Это — таинство рождения любви. Скоро маленькая, новая жизнь будет со мной. Недавно вышедшая из Небытия, она предназначена для меня, направлена Оттуда. Мне посылают любовь. Ее всегда посылают тому, кто мечтает и ждет.

В дверь позвонили. Незнакомый мужчина поздоровался и предложил спуститься. «Щенок в машине возле дома. Пойдемте посмотрите. Может, сразу не понравится», — невыразительным тоном изрек он.

Муж поздоровался с незнакомцем за руку, как со старым приятелем, и назвал того по имени. Я удивилась, но расспрашивать супруга не стала.

Машину освещал уличный фонарь. Дверца автомобиля открылась, и из него вышла женщина. На руках она с трудом удерживала большое, в основном белое, невероятно длинное живое существо. Мой взгляд обратился к свисающим почти до земли ногам щенка, но еще ниже опускался тонкий, длиннющий, гладкошерстный хвост. Я не могла оторвать глаз. Меня поразили внушительные размеры конечностей щенка. «И этому дитятке только два с половиной месяца! А что же будет дальше?» — промелькнуло в моем сознании.

Женщина поздоровалась, и воцарилось молчание.

— Как вам наш Сармат? — блеклым голосом нарушил тишину мужчина.

— Как его много, — брякнула я, не подумав.

— Давайте поднимемся в квартиру, — предложил тактичный супруг.

— Как скажете. — В интонации мужчины появилась нотка надежды. Она передалась женщине и светлыми лучиками заискрилась в ее глазах.

В комнате Сармата поставили на паркетный пол, и тогда я заметила, какой он высокий для своего возраста. Мне щенок доставал до колена. Айна — крупная собака, но в его годы имела гораздо меньший рост. Изящество и утонченность линий и форм маленького борзого кобеля составляли полную противоположность Айне. В нем с детства безошибочно угадывалась его борзая порода. Стати Сармата были правильными и красивыми, телосложение ладное, многообещающее, но уж очень тонко все в нем выглядело. Никакой мощи — одни мощи. Окрас чубаро-белый, по паспорту. Голова чубарая (черного в рыжих мазках цвета) с белым щипцом. По основному белому фону псовины на теле расположились два больших чубарых пятна неправильной формы. Одно занимало левый задний бок, а другое примостилось на ребрах справа. Первое пятно накрывало крестец и спускалось на левую ногу, окрашивая ее снаружи по пятку. В глаза бросалась преимущественная белизна окраса, а пятна — потом.

Сармата разглядывали, а он послушно стоял. Невиданное дело! Я не привыкла к покорности. Айна приучила меня к ее противоположности. Щенок посмотрел на меня искоса и словно сиротинка. Яркий, влажный, черный взгляд был жалок и недоверчив. Сармат уже понимал, что его отдают, а я становлюсь его главной хозяйкой. Но он не знал, кто я и чего от меня ждать. Ему было страшно прощаться с беззаботным детством подле матери.

Я рассматривала щенка и не произносила ни слова. А в его глазах тем временем зажигалась решимость. Набравшись храбрости, он обратился ко мне обиженным лаем: «Да, я маленький и слабый. Меня продают. Никому-то я не нужен. Двух братьев и сестру забрали, а меня не выбрали. Мне хочется есть, плакать и спать. Вы — такая большая и сильная — без стеснения, без сострадания разглядываете меня, будто игрушку. А я живой, и мне хочется есть, плакать и спать».

Я внутренне сжалась. Мысли и чувства щенка проникли в меня и стиснули сердце. Оно не устояло, и я влюбилась на всю жизнь. Никто бы не смог теперь отнять у меня малыша. В ответ на мои чувства щенок приободрился, уверенно отряхнувшись.

Но тут в кухню вошли вместе, словно сговорившись, Айна и кошка Машка. Я напряглась. Как могла забыть — они тоже решают! Настал переломный момент. Обе девушки — разбойницы, натуры зловредные и эгоистичные. Но между собой дружат. Что называется, нашли друг дружку. Примут ли новенького?

Сармат сжался и покрепче уперся в пол тоненькими ножками. Подобная черной горе, Айна и на ее фоне крохотная и серенькая, как мышка, Машка миролюбиво обнюхали гостя. Обе уточнили его пол, перекинулись одобрительными взглядами и присели подле щенка. Я вытерла холодную испарину, покрывшую лоб: «Слава богу, не отвергли!» Супруг, сын и владельцы щенка разом облегченно вздохнули — все оценили судьбоносность момента.

Не откладывая дело в долгий ящик, хозяева щенка приступили к обсуждению деталей сделки и передали родословную. Сармат остался стоять посреди кухни. Голова его от переживаний шла кругом. Чтобы не упасть, щенок глазами уперся в пол. Я предложила ему прилечь и указала рукой на место у батареи. Сармат мгновение смотрел на меня чрезвычайно серьезным взглядом и — о диво! — последовал к батарее и там улегся. «В кого ты такой послушный?» — вырвалось у меня. За Сармата ответили заводчики.

От них я узнала, что мальчик был сыном той самой, однажды встреченной в парке мужем борзой девочки, которая до того погибала в сарае одного частного домовладения, пока ее не приютили и не выходили нынешние заводчики. Они сказали, что Сармат — копия матери, взять хоть окрас, хоть ум. «Борзые — все послушные», — хором добавили мужчина и женщина. Я покосилась на Айну и подумала: «Не все! Я — „счастливая“ обладательница единственного исключения». Вслух же сказала другое: «Ну и замечательно!»

Заводчики заулыбались. Лица сына и мужа просияли.

Мама отсутствовала и даже не была осведомлена о нашей очередной «борзой» авантюре.

Утром 19 апреля Айна, загадочным взглядом проводив супруга на работу, начала ко мне ластиться, что было ей несвойственно. Девочка клала голову мне на колени, виляла правилом и преданно смотрела мне в глаза. Получив мои ответные ласки, Айна уходила и принималась слоняться по квартире из угла в угол. Девочке не лежалось.

У меня был нерабочий день. Мама еще до ухода мужа убыла на центральный (удаленный) рынок за продуктами. Мне не надо было никуда отлучаться, и с учетом необычного состояния Айны это было кстати.

Я осмотрела свою борзую и ничего нового в ней не заметила, но для очистки совести поставила кипятить нитки, ножницы, иголки и шприцы. Притащила в кухню литературу по собаководству и вновь перечитала главы по щенению. Помыла руки и обработала кисти йодом, смешанным с борным спиртом. Ни к чему не прикасаясь, принялась ждать.

Часа через два девочка подошла ко мне, прислонилась боком к моему бедру и стала тужиться. Я не верила собственным глазам: Айна щенилась. Да и как поверить — воды у нее не отходили, а за плечами борзой были многие годы жизни и две бесплодные попытки заиметь потомство.

Айна задерживала дыхание, напрягала тело, живот, выдавливала из себя, кряхтела. Пока я размышляла, что требуется предпринять в первую очередь, Айна родила первенца. Он плюхнулся в мои ждущие ладони, сложенные лодочкой. Кожа рук осязала живое тепло и движение.

Освободив щенка от пленочной оболочки и марлей очистив его пасть от слизи, я перевязала и перерезала пуповину, обработала ее йодом и уложила малыша на фланелевую пеленку в пластиковой чаше, предназначенной для стирки белья. Пеленок сохранилось множество со времен младенчества сына.

Щенок был крупным. Общий окрас черный, но лапы (кончики ног), живот, пах, грудь, шея спереди и щипец были белыми. Имелась и загривина — на загривке примостилось белое пятно. Щенок по длине занимал всю ладонь, а хвостик не умещался и свисал с кончиков пальцев. Сбылась мечта мужа: Айна родила сына, и сын пошел в мать.

В кого из предков выдался щенок, судят по окрасу, а кобелек повторил им Айну.

Я не сразу обратила внимание, что хвост щенка странно изогнут посредине (внутрь). Малыш вел себя очень спокойно: слабо перебирал лапками по пеленке и не пищал.

У Айны вышел послед, и я переключилась на нее. Муж на работе, мама на рынке, сын в школе. Мы с Айной — одни дома. Помочь некому. Машка и Сармат не в счет. Притихшие, они не покидали зала, вдвоем забившись в одном углу кровати. Вид у кобеля и кошки — испуганный, жалкий, как у пойманных в сети зверей. Сармат даже забыл про свою неприязнь к Машке и притиснулся к ней поближе.

Айна лежала в черно-зеленой жиже. Лужа была размером с саму борзую, которая умиротворенно в ней отдыхала. Затерев полы и обмыв собаку, я позвонила ветеринару. Он пообещал приехать, как только освободится. Следующие три с половиной часа Айна страдала. Она улеглась на правом боку, и ее тело периодически сотрясали судороги. Было уже трудно определить, что это — схватки или потуги. Одно сделалось ясным: у девочки щениться не получалось.

Ветеринар все не ехал, на звонки не отвечал. Меня охватывала паника. Хорошо, с рынка вернулась мама, а с ней мое самообладание. Айна тоже приободрилась: вымученно улыбнулась маме и начала тужиться. Минул еще час — безрезультатно. Я созвонилась с супругом и все ему рассказала.

— Анечка щенится? Кобельком угодила? Невероятно… — тихим, дрогнувшим голосом вымолвил муж.

— Что делать с ветеринаром? Другого врача искать? — спросила я беспомощно.

— Не надо! Жди нашего, проверенного! Пытайся ему дозвониться, а я постараюсь с работы отпроситься, — уже громко приказал супруг.

Я снова в ожидании. Из школы пришел сын. Увидев крошку-кобелька в стиральной чаше и истерзанную родовыми муками Айну на голом полу, потрясенный сын безмолвно скрылся у себя в комнате.

Айна, щенившаяся дотоле молча, стала повизгивать. Я поняла, что должна срочно оказать собаке помощь и рассчитывать придется исключительно на себя. Я снова тщательно вымыла с мылом и щеткой руки, опять окунула их в стакан с йодом и борным спиртом и правой рукой вошла в Айну. Нащупала раскрывшуюся шейку матки и в момент очередной потуги постаралась ее расширить пальцами. Они сразу ощутили прикосновение прорывающихся наружу малюсеньких коготков, а я впервые притронулась к существу, которое позже стало моей неотъемлемой частью.

Дело принимало серьезный оборот. Царапающиеся коготки еще не рожденного щенка означали, что его околоплодная оболочка разорвана и малыш рискует задохнуться или захлебнуться. Потуги участились. Я содействовала Айне, как могла. Мама посоветовала оставить девочку в покое и дать ей попробовать родить самой. Я послушала маму и отошла от Айны. Взглянула в окно.

Едва отвернувшись от борзой, тут же услышала сильное кряхтение и следом вскрик Айны. Оглянувшись, увидела наполовину высунувшегося из нее щенка. Он барахтался в воздухе, загребая его передними лапками. Щенок воинственно сражался с невидимым врагом, не позволяющим ему родиться. Растопыренные пальчики с острыми коготками что есть мочи цеплялись за жизнь. Пасть детеныша раскрылась до предела. Он задыхался. Я очистила ротовую полость от слизи, и щенок часто-часто задышал.

Туловище малыша было зажато посредине материнской плотью, так как Айна расслабилась в передышке. Я закричала ей, чтобы дулась. Очнувшись от полузабытья родовых мук, Айна встревоженно посмотрела на меня и начала снова тужиться. При каждой потуге я понемногу высвобождала тело щенка из материнских оков, и через полминуты в моих ладонях очутился второй ребенок моей собаки.

Это была сука!

Она существенно уступала брату по габаритам и весу. Как и кобелька, природа богато одела маленькую девочку в черный плащ. Белые отметины щенков также совпадали, за исключением хвоста и загривины. У суки нижняя треть правила была белой, как у матери, а загривина окутывала шею сплошным белым шарфом. Чернота псовины девочки тоже отличалась — была посветлей, чем у брата.

В паху маленькой суки я ненароком разглядела крохотную родимую отметину.

Правило девочки — тонкое и длинное — то изгибалось ужом, то выравнивалось в струну, и тогда до меня дошло, что у кобеля правило с изъяном: с изломом посредине и негибкое. Поразительно, но я совершенно безмятежно отнеслась к пренеприятному, по существу, открытию. Мысль о выбраковке и умерщвлении щенка была истреблена мною на корню. Что двигало мной в тот момент, неизвестно, но я чувствовала рядом присутствие чужого сознания — не враждебного и гораздо более разумеющего в вопросах земного бытия, нежели я сама. Неведомый мир указывал, как поступить. От него исходила благость, и ему хотелось подчиниться.

В ходе обработки пуповины суки в глаза бросилась торчащая из-под ее хвоста веревочка плоти, напоминающая кишку. Я заподозрила неладное. Сердце наполнилось состраданием к несчастной крохе. Однако казалось странным, что щенок не кричал. Похоже, боли не испытывал. Мама помогала мне перевязывать пуповину и тоже увидела это подобие кишки. Пока она разглядывала непонятный отросток, мне на ум пришло, что суку надо утопить, чтоб не мучалась. Находясь в состоянии прострации от пережитого, я ровным голосом озвучила свое умозаключение. В глазах мамы проступил ужас. Она открыла рот и беззвучно застыла, лишенная дара речи. Новорожденная же сука, наоборот, закричала диким, пронзительным голосом — так, что барабанные перепонки в моих ушах пребольно задергались. Любая взрослая собака не смогла бы переорать этого щенка.

После моих страшных, равноценных смертельному приговору слов и прорезавшегося отчаянным криком голоса маленькой суки ко мне пулей подлетела Айна, до того обессиленно лежавшая на полу с прикрытыми веками и ни на что не реагировавшая. Она энергично и зло тявкнула мне в лицо и зубами аккуратно, за шкирку, забрала из моих рук дочку. Бросив на меня остервенелый взгляд, Айна положила щенка на пол и стала тыкать носом в разные участки его щуплого тельца. Подобным образом суки стимулируют в новорожденных щеках жизненные процессы. Щенок моментально заткнулся. Он почувствовал надежную материнскую защиту.

Убедившись, что с дочкой все в норме, Айна, ни секунды не сомневаясь, отгрызла по основание ту самую кишку, подлизала детеныша и недоверчиво покосилась на меня. Я предположила вслух, что кишка, по-видимому, была и не кишкой вовсе, а детскими экскрементами, которые сформировались у щенка еще в материнской утробе и из-за сдавливания кишечника детеныша во время щенения его матери вылезли наружу. Внимательно выслушав мое предположение, Айна одобрительно кашлянула и задорно подпрыгнула, лизнув меня в лицо. Радость борзой свидетельствовала, что мой вывод верен.

Моими стараниями дочь Айны благополучно перекочевала к брату в чашу для стирки. Детки тут же нашли друг друга и прижались телами.

Айна больше щениться не желала. Обмытая влажными тряпками и подсушенная полотенцем, она восседала в кухонном кресле и беспрестанно взлаивала, а периодами и того хуже — голосила. Издаваемые звуки не относились к разряду тех, что свидетельствуют об испытываемой боли. Они скорее выражали эмоциональное состояние собаки.

Исполненный долга, вид Айны говорил, что роды завершены — и по количеству, и по ассортименту. Щенка два: сука и кобель. Все, как мечтали хозяева. Что просили, то получили. Уж она расстаралась! А теперь ей требовалось выговориться. Девочка рассказывала о перенесенных страданиях и об обеспокоенности судьбой детей. Айна гипнотизировала меня своим лаем, внушая, что не может доверить щенков никому, кроме нас, и клянчила: «Давай, оставим деток у нас, ну давай!» Для большей доходчивости она выбрала высокую тональность, и звон ее голоса заставлял думать так, как она желала.

Вскоре появился ветеринар, точно как в любом из американских триллеров. Полиция прибывает в конце фильма и в момент, когда герой уже сам расправился с преступниками.

Неторопливый, спокойный и готовый к любому повороту событий Айболит вежливо задал традиционный вопрос: «Как тут наши дела?» Два «наших дела» спали в чаше, а третье орало в кресле.

Более двух метров ростом, крупный телом, приятной мужественной наружности и в расцвете лет, ветеринар быстро осмыслил мое повествование о ходе щенения и сделал Айне несколько важных уколов. Прослушав ее фонендоскопом, ощупав и осмотрев, сказал, что в утробе щенки не прослушиваются и не прощупываются. Он был уверен, что их там нет. Безудержный лай Айны ветеринар отнес насчет возбуждения собаки после родов и назвал «послеродовым стрессом». Собачий доктор уверил нас, что при помощи успокоительных средств и подчеркнуто ласкового обращения с собакой стресс постепенно пройдет. Щенков ветеринар нашел здоровыми. Сломанный в двух местах хвост кобелька доктора смутил, но, по его словам, существовала большая вероятность исправления данного врожденного дефекта. Ветеринар пояснил, что коррекция производится путем операции, но сперва щенок должен подрасти.

Еще с января моему сердцу стало неспокойно. Как ни старалась, я не могла понять, с чем связано это растущее беспокойство. Примерно через месяц во мне поселилось чувство надвигающейся опасности. Странные и омрачавшие жизнь ощущения вроде бы не имели под собой оснований. Что они значили? Я не знала. Чего мне нужно было бояться? Я не понимала. Что нужно предпринять? Интуиция не давала ответа. В голову ничего не лезло — ни плохого, ни хорошего. Но, судя по тоскливому трепету в сердце, мне уже явственно казалось, что к нам стремится нечто ужасное, и оно не горами.

Я поделилась переживаниями с мужем. Его страшно взволновало мое состояние. Он утешал меня, но сам был озабочен не на шутку, потому что предстоявшая перемена не конкретизировалась в моей голове. Она лишь маячила на горизонте моих ощущений в образе вязкого, липкого, беспросветного тумана. И от него веяло смертью.

Беда приходит нежданно, но беда беде — рознь. Иная наносит поправимый вред, другая — непоправимое горе. Если бы я знала, какие испытания предстоят впереди!

Они начались в апреле. Одним утром муж сообщил мне, что заметил на языке Анфисы кровь. Он осмотрел ее нёбо и увидел, что та самая, не беспокоившая девочку и нас на протяжении почти двух лет опухоль увеличилась в размерах.

Дрожащими пальцами я раздвинула Анфисе челюсти и убедилась, что супруг прав. Опухоль не только выросла в полтора раза, но и чуточку кровоточила. Выглядеть она стала пугающе неестественно. В живой и здоровой природе подобного не встретишь. Старая гладкая опухоль розового цвета словно отрывалась с одной стороны, что ближе к середине нёба, и источала кровь. Там же нарастала новая ткань. Она была волнообразной, рыхлой, мертвенно-желтой и не имела определенной формы.

Мне стало муторно. Земля уплывала из-под ног, я с трудом воспринимала окружающее.

Вызвали того самого ветврача, с которым консультировались с момента приобретения Айны. Он предложил удалить новообразование в ветклинике и заодно исследовать кусочек опухолевой ткани на предмет (вы догадываетесь чего…). Так и сделали. Анфиса вела себя на удивление послушно — и в автомобиле ветеринара, и в лечебнице. Девочка верила мне безусловно. Моя любовь была для нее высшим благом и главной гарантией исцеления.

После удаления опухоли ветеринар изучил ее под микроскопом и констатировал, что она состоит из доброкачественной и недоброкачественной ткани, между ними существует четкая граница, свидетельствующая о борьбе двух типов ткани (привожу его высказывание дословно). Поэтому есть надежда на успех лечения.

У меня мелькнула мысль, что доброкачественная — это застарелая опухоль, а новый нарост — злокачественный. Следовательно, старое и неопасное было, а новое и страшное пришло. Я содрогнулась от своей мысли. Мне хотелось забыть ее и довериться утешительным прогнозам доктора, но гадкая мысль присосалась, как пиявка, и не покидала меня. Во мне все восставало против этого враждебного, беспощадного предположения ума. Я молила свою мыслительную пиявку оторваться от меня, но она не поддавалась ни на какие уговоры и не намеревалась покидать мою бедную головушку. Это существо намертво вонзилось в меня и питалось мною, отбирая душевные и физические силы. Оно росло в непостижимой скоростной прогрессии и напоминало уже необъятный, живой, зловещий океан, в котором я судорожно барахталась. Руки и ноги немели, слабли. Мое тело наполнялось неизбывным горем, губы беззвучно двигались независимо от моего желания, и я безнадежно спрашивала саму себя: «Как такое могло случиться с моей крошкой?! Я не хочу! Она не умрет! Мы любим друг друга! Ей только что исполнилось два года! Она не заслуживает смерти! Я не смогу жить без нее. За что? Господи, помоги нам!»

Во время удаления опухоли обнаружилось, что затронут зуб. Ветеринар решил его не вытаскивать, чтобы не спровоцировать дальнейший рост новообразования. Он надеялся на силу послеоперационных препаратов, которые остановят деление и рост «плохих» клеток. Потом и зуб можно удалить.

Глаза мои застлали слезы. Анфиса перенесла операцию хорошо, и теперь, приходя в себя, лежала у моих ног, на простыне, в послеоперационной комнате. Он открыла страдальческие глазки и с сожалением посмотрела на меня. Придвинувшись туловищем, девочка вложила нос в мою ладонь. Так умела делать она одна. И она делала это, утешая меня — свою хозяйку, — в то время как сама была, возможно, обречена. Я взяла себя в руки и обратилась к своей любимейшей борзой: «Анфисушка, все будет хорошо. Мы будем долго лечиться и вылечимся».

Анфиса прикрыла глазки и задремала, а я сидела рядом и верила, что ее болезнь — нелепое и жесточайшее недоразумение. Все обязательно прояснится. На сердце полегчало — мне почудилось, что будущее не принесет печали и все образуется наилучшим образом. Веки девочки были прикрыты. Я подумала, что она уснула, и вышла в приемное отделение, чтобы оплатить расходы на лечение.

Только я покинула комнату, как девочка возникла на пороге. Анфиса стояла хмурая, раскачиваясь на непослушных ногах, и пьяным взглядом обводила помещение для приема пациентов. Завидев овчарку, сидевшую возле хозяина и смирно ожидавшую своей очереди, она рявкнула в ее адрес и решительно направилась в мою сторону.

Моя борзая «козочка» не могла прожить без меня ни минуты. Мигом сунув в кассу деньги, я кинулась навстречу своей верной девочке, прижала к себе и вывела на улицу. Мы расположились на сочной весенней травке у забора клиники. Около часа Анфиса нежилась на солнышке в моих объятиях и восстанавливала силы, а я шептала ей на ушко о своей великой любви и просила не сдаваться. Анфиса была счастлива.

Дома нас встречали все домочадцы. Они волновались за Анфису и не находили себе места в наше отсутствие. Теплое солнце и ненавязчивый освежающий ветерок того дня сулили только хорошее. Назавтра страна собиралась праздновать 1 Мая. Радостный настрой людей и природы витал в прозрачном весеннем воздухе. Он передавался нам и заглушал нудный, назойливый голос рассудка с его смертоносными выводами. Мы сторонились подобного голоса, потому что слишком любили нашу цветочную, цветущую, сияющую жизненным светом девочку. Все домашние думали об одном — итог лечения будет положительным. Ведь не всякая злокачественная опухоль неизлечима. Медицина продвинулась далеко вперед. Ветеринар намеревается посоветоваться с медиками — специалистами в области челюстно-лицевой хирургии и онкологии. Он дал мне эффективное, по его мнению, лекарство, которое я должна была ежедневно добавлять Анфисе в еду.

Анфиса чувствовала себя хорошо. Аппетит у нее не испортился. Псовина блестела. В глазах сияла надежда. Мама гладила Анфису и приговаривала, как сильно она дорога нам, как крепко мы ее любим, как непрестанно думаем о ее выздоровлении. Анфиса внимательно слушала — одно ухо она держала немного приподнятым — и все понимала. Ей были приятны слова любви и утешения.

Месяц пролетел по обычному расписанию, не считая лекарственного курса для Анфисы. Девочка с кобелями ходила в поля, бегала и резвилась на природе. Дома она, как всегда, играла до одури с Наяном и Сарматом. Ничего в ее состоянии не предвещало ухудшения здоровья, кроме постепенного, но неуклонного роста опухоли.

Теперь нарост приобрел форму, напоминавшую наслоившиеся друг на друга, малюсенькие, нераскрывшиеся лесные шишки. Цвет его был неприятным глазу — приторно розовым. Я смотрела на эту инородную гадость и ненавидела ее, мечтая сглазить и тем самым уничтожить. Я не желала думать ни о чем плохом.

Но мой рассудок независимо от меня продолжал своевольно и упрямо строить логические заключения. Холодный и расчетливый, он, напротив, вещал о нехорошей перспективе. Этот высокомерный и интеллектуальный аппарат бахвалился своими неоспоримыми аргументами. Он действовал против моей воли, как лютый враг. Размахивая флагом здравого смысла, рассудок больно ранил меня. Он теребил сознание, словно оно находилось в обморочном состоянии, а рассудок хотел привести его в чувство. В такие мгновения душа начинала разрывать тело изнутри, чтобы вырваться и бежать от моего рационального начала, куда глаза глядят… но только вместе с Анфисой.

Я презирала свой безжалостный, бесчувственный рассудочный механизм, который, как варвар, вторгался на чужую для него землю — землю высоких чувств, — чтобы крушить ее святыни. Он без спросу лез в мою душу и пытался убить в ней любовь, но не мог совладать с моей наивной и исконной верой. Мой рационализм бился в конвульсиях, содрогался, стенал… в потугах привлечь к себе внимание, но я не откликалась. Презренный обожатель логических умозаключений, лишенный нравственного начала, он разбивался о мою любовь, как о каменную стену. Бесстрастный гений, он был бессилен перед моей искренней страстью, которая энергетически на порядок превосходила его докучливую умственную гениальность. Рассудок отступил и замер на выжидательной позиции, ожидая решения разума. Но разум был бессилен примирить рассудок и чувства. А может, он жалел меня. Как бы то ни было, разум молчал.

Помимо роста основной опухоли, на исходе месяца у Анфисы дополнительно припухла десна над затронутым болезнью зубом — со стороны щеки. Новая припухлость Анфисы обволокла мою душу непреходящей безысходностью и нещадно ее сотрясала.

Муж переживал за Анфису не меньше моего и все больше хмурил лоб. Сын стал горько вздыхать в своей комнате. Жалкий, потерянный мамин взгляд искал и не находил спасения.

Свои страхи каждый из нас прятал в себе. Мы не обсуждали новую проблему. Нам тяжело было об этом говорить.

Оканчивался всего лишь месяц после операции, а новообразование увеличилось до такой степени, что девочке стало трудно поглощать пищу — та вываливалась из пасти. Еда стала занимать у борзой много времени и отнимать массу сил. Вскоре Анфиса не могла уже питаться самостоятельно, и я начала кормить ее с руки, засовывая пищу в пасть со стороны, где опухоли не было. Там оставался приличный проход. Само собой, пища готовилась для девочки отдельно и была мягкой по консистенции.

Вода, которую Анфиса лакала, отныне тоже не поступала в ее организм. Она выливалась обратно в миску. Я быстро сообразила, как справиться с новой проблемой. Купив в аптеке резиновую грушу, принялась поить Анфису из нее. Внутрь приспособления заливала воду, молоко, любимый девочкой чай — как и кофе, полезный для обессиленных травлей борзых сразу после охоты, — вводила узкий кончик груши меж коренных зубов, позади опухоли.

Анфиса моментально освоилась с придуманным мной способом потребления жидкости. Более того, если у девочки появлялась жажда, она тыкала носом в резиновую грушу, отныне всегда стоявшую на кухонном столе, или же опускала нос в миску с водой и при этом просительно на меня смотрела.

К концу мая сделалось очевидным, что нарост надо опять удалять. Пришло красочное лето. Было первое июня.

Ветеринар мастерски провел вторую операцию. Я ему ассистировала, как и в первый раз, удерживая челюсти моей девочки раздвинутыми. Пребывая в полусне от наркоза, Анфиса порой вскрикивала, порой вздрагивала от боли. Сердце сжималось в комок, и мороз пробегал по телу при каждом вскрике и содрогании моей ненаглядной борзой, но я не имела права расслабляться и давать волю эмоциям.

Отторгнув инородную ткань, ветеринар обратил мое внимание на срез корня опухоли: уходившего в глубь живой ткани стержня, напоминавшего хрящ. По сравнению с первой операцией, на срезе диаметр корня уменьшился раза в два. Ветврач предположил, что дело пошло на поправку. Окрыленная появившейся надеждой, я затаивала дыхание и ловила каждое его слово.

Домой мы с девочкой вернулись ободренные и настроенные оптимистически. Я верила в выздоровление Анфисы, а моя борзая безоглядно мне доверяла. Семья, узнав новые, обнадеживающие сведения о состоянии здоровья девочки, вздохнула с облегчением.

Анфиса лечилась послушно, ответственно. Она всякий раз приветливо встречала ветеринара и с надеждой смотрела прямо в его глаза. Девочка безукоризненно выполняла требования врача лечь или встать. Она мужественно заходила в операционную, не избегала уколов и спокойно лежала под капельницами.

Мой рассудок временно заткнулся. Разум держал меня в неведении. Мои чувства были сложными, предчувствия — неопределенными. Я ни о чем не думала, кроме как о тщательном выполнении врачебных инструкций. Июнь пролетел молниеносно в заботах об Анфисе.

Лето на моей работе — период затишья в делах и отпусков. Большую часть времени я находилась дома со своей тяжелобольной борзой и была рада, что судьба подарила нам это время. В мое отсутствие на смену приходила мама, которая любила Анфису бесконечно, всей душой.

Поначалу казалось, что свет в померкшем окошке нашей семейной жизни забрезжил рассветом. Животворящая прохлада и нежное солнце июня навевали мысли о грядущем положительном переломе в болезни Анфисы. Убийственная жара еще не начала испепелять полевые просторы и городские улицы. Она затаилась и ждала своего июльского часа…

В течение двух недель после второй операции опухоль увеличивалась крайне медленно. Анфиса ела и пила сама, а потому с удовольствием. Своими великолепными и лихими ножками (кстати скажу, что лихая борзая — большая редкость, на больших и открытых просторах от нее не уходит ни один заяц) она накручивала большие гоночные круги в полях, бередя самолюбие Наяна. Он, как и раньше, не мог пробежаться с Анфисой вровень, не говоря уже о большем. Мальчик отставал и грезил об их обоюдной скачке, в которой не будет первых и вторых, победителей и побежденных. Они — брат и сестра — вместе, голова в голову пройдут избранную дистанцию с начала и до конца. Однако мечты его оставались мечтами.

Анфиса первой срывалась с места и уносилась в даль, Наян предпринимал погоню, и уже казалось, что нагонит сестру, но та делала рывок в сторону, и инерция проносила мимо внушительную массу Наяна. Он массивно и неуклюже тормозил, и весь вид его говорил, что кобель теряет терпение и энтузиазм. Но, разгоряченный зрелищем не прекратившейся бешеной скачки сестрицы и мыслями об ее неуловимости, Наян опять разгонялся в попытке достать Анфису и промахивался в очередной раз. Он злобно рычал, ослабляя скорость для разворота за вновь проскочившей перед его носом сестрой, а Анфиса, остановившись при этом поодаль, добродушно улыбалась и, залегая в траве, нажидала братца, чтобы наново от него ускользнуть.

Миновала еще неделя, и начался быстрый рост новообразования. Он захватил участок на десне со стороны щеки, навис затупленной и чернеющей на конце сосулькой над зубом и приступил к его выдавливанию. Настала пора искусственного питания девочки. Незамедлительно требовалась новая операция.

Меня изнутри сотрясали рыдания. Муж крепился, но его выдавали появившиеся под глазами темные круги и потупившийся, сосредоточенный, страдальческий взгляд. Сын стал уделять Анфисе большую часть времени. Он гладил ее волшебного окраса псовину, баловал девочку конфетами и вообще отдавал ей все вкусненькое, что ему перепадало. Сын забирал Анфису к себе на кровать и там уверял ее, что она обязательно поправится.

Мама плакала в открытую — всхлипывая и причитая. Я обрывала ее плач резкими словами и объясняла, что своим нескрываемым отчаяньем она ранит девочку, отнимает у нее веру и силы. Мама замолкала, и только крупные, как виноградины, соленые, как океан, и горькие, как жизненный удел Анфисы, слезы продолжали катиться по маленьким морщинистым маминым щекам. Слез было так много, что они образовывали на полу небольшие лужицы.

Мне самой хотелось зарыдать в голос, закричать во всю глотку, заорать в полную мощь легких. Но я все-таки крепилась из последних сил. Моя телесная оболочка стала частенько слоняться по квартире из угла в угол.

Я ни о чем старалась не думать. Когда дурные предчувствия особенно настойчиво лезли в голову, я замирала на месте и качалась из стороны в сторону. Сознание забывалось, и мне становилось легче — появлялась возможность делать работу по дому, думая только о ней. Я молчала, сдерживая клокочущие в груди рыдания, и старалась не давать воли даже молчаливым слезам, но очень скоро и мои щеки стали намокать, а по полу за мной потянулся шлейф из бесцветных капель горя.

Айна исследовала их носом и вопросительно смотрела мне в глаза. Я не знала, что ей ответить. Моя борзая старушка вздыхала и уходила в отдушину своей души — излюбленную ванную комнату.

Погрустнел и Сармат. Он отрешенно и без нужды скитался по комнатам. Анфиса перестала с ним играть.

Наян по привычке жался к Анфисе, как главной в их тандеме. Чуя неладное, он с жалостливой мольбой заглядывал в ее глубокие черные очи. Наш большой мальчик не мыслил себя без сестры. Он ждал от нее знака, что она не покинет его, но Анфиса никакого знака не подавала. Она сама нуждалась в помощи и крепком плече.

За истекший год у меня с Анфисой сложилась традиция. Вечерами, после окончания трудового дня и завершения дел по домашнему хозяйству, мы с девочкой лежали в обнимку на кровати и вели беседы о жизни. Вернее, я рассказывала борзой о своих успехах, радостных моментах, друзьях, а также проблемах, неприятностях и обидчиках.

Если рассказ имел просто благотворную эмоциональную окраску, Анфиса слушала меня, устремив в потолок затуманенный мечтой взор, и выглядела безучастной. Когда в моем повествовании звучали нотки веселья, она вскакивала на ноги и делала в воздухе разворот на триста шестьдесят градусов. Таким способом Анфиса приглашала меня порезвиться и в шуточной борьбе с ней выплеснуть радость наружу — пусть она заполнит дом и достанется всем.

Если мой голос срывался на возмущение, борзая упиралась передней лапой в мою грудь и надавливала. Строгий взгляд выражал требование успокоиться и перестать расстраиваться по пустякам. В случае, когда моя история заканчивалась пролитием слез, девочка кидалась мне на грудь и яростно слизывала со щек капли обиды — словно уничтожала моих недругов.

Эти искрометные мгновения общения с Анфисой давали мне такой заряд доброй энергии, которого вполне хватало, чтобы жить и творить с оптимизмом. Девочка умела изгонять из меня отрицательные чувства и заставляла думать о хорошем и светлом.

И вот пришли другие времена — мне предстояло отплатить добром своей борзой. Я убеждала девочку в неминуемости ее выздоровления, когда вечерами говорила о своей любви. Я хвалила Анфису за стойкость в битве с болезнью и искренне утверждала, что все будет хорошо. С конца июня к моим простым словам прибавилась особая фраза, которую я произносила поначалу неосознанно. «Бог нам поможет!» — говорила я. Борзую завораживали эти магические слова — она подолгу не сводила с меня пытливого взгляда, в котором возгоралась искра надежды. Я ощущала, что любимому борзому сердечку становилось спокойнее.

Откровение, заключенное в последних двух строках стихотворения, написанного в память об Анфисе, было неожиданным. Я перечитывала его строки снова и снова, а думами всецело владела Анфиса. В них не было места для какого-то там щенка. Прошло всего девять дней, как девочка ушла, но я точно знала, что боль и любовь воспоминаний о ней не покинут меня никогда. Боль со временем станет не такой невыносимой, а любовь не изменится. Никто и ничто не вытеснит из сердца мою верную и незабвенную Анфису. Меня может утешить одна она.

Почему же подсознание выдало такую несуразную, дикую идею: взять нового щенка и вырастить его? Какая в этом необходимость? Зачем мне это? Чтобы в кромешных хлопотах о нем забыться и перестать страдать? Но ко мне сие не применимо! Я не изменяю чувствам. Слишком они сильные. Мой рассудок подчиняется эмоциям, поскольку не способен соперничать с их стихией, страстностью, глубиной и интуитивной мудростью. Они зарождаются и живут в душе, которой я верю бесконечно, потому что она меня никогда не подводила. Я не гоню прочь душевные порывы из соображений трезвого расчета и не ищу в них выгоды. Мое отношение к всплескам души — трепетное и бережное.

И все же размытый образ борзого щенка преследует воображение, а слова «борзой щенок» ни на секунду не желают улетучиваться из головы. Всю ночь я не смыкаю глаз. Где найти спасение от наваждения? Анфиса подскажет мне. Только ее я не ослушаюсь.

Ночная пора еще не отмерила свою половину. Темно. Свеча давно сгорела. Осторожно, чтобы не разбудить чуткое семейство, завариваю чай. Зажигаю новую свечу и прижимаю к груди фотографию Анфисы — лучшую из тех, которые сделала незадолго до ее ухода.

Девочка лежит животиком на зеленой травке, в тени буйно разросшихся деревьев и кустарника лесопосадки, что позади нее. Она подобрала под себя задние ножки и вытянула к объективу передние. Девочка отдыхает. Ее голова приподнята. Анфиса смотрит прямо на меня. Фотография помещена в прозрачную рамку из оргстекла и установлена на кухне, где я провожу большую часть времени. Моя Анфиса всегда со мной.

Закипает чайник. Свежий, сладкий, ароматный чай в ночной тиши, дымящаяся сигарета в пепельнице, я и Анфиса. Что еще нужно для счастья? Лишь одно: чтобы Анфиса была не грезой с листа бумаги, а живым созданием природы и смотрела бы на меня из окружающего пространства, чтобы к сердцу я прижимала ее родное теплое тело, а не холодную стеклянную рамку с плоскостной иллюзией любимого существа… призраком моей бесконечной любви.

Я мечтаю. Я желаю всем естеством, всей силой своей внутренней сути, чтобы Анфиса вернулась! Это первое, что приходит на ум.

Потрясение дня 29 ноября, помноженное на долгие восемь месяцев страданий и борьбы, временно затмило память, и вместе с ней — то основное, что давало надежду и двигало мной в схватке с недугом девочки. А ныне, глядя на фотографию, я все вспомнила и застыла в оцепенении.

Мозг воссоздал видение, в котором «неземные люди» совещались у меня над головой, и один из них предупреждал о смерти Анфисы, но одновременно заверял, что после она снова будет со мной на земле.

В сознании ожил и один из последних снов. В нем врачи принимали решение ремонтировать мою девочку.

Если перевести знамения на язык реальности, получалось, что Анфису можно воскресить?! Хороша реальность! Не надо никому говорить. С другой стороны, для высших сил не существует земных преград. Они всемогущи и способны творить чудеса. То, что кажется невозможным нам, смертным, для них таковым не является, и они могут вершить это «невозможное», если посчитают нужным.

У меня складывалось твердое убеждение, что умозаключения формировались независимо от меня и вкладывались в мою голову. Они прокрадывались в форме чувств и образов незаметно, чтобы ненароком не вспугнуть упрямый рассудок, который не замедлит их публично высмеять и напрочь отмести. Мой упертый рассудок склонен отвергать все, что не в состоянии объяснить с позиций земной логики. Он старается избавиться от небылиц еще на подсознательном уровне. Абсолют, который милосердно протягивал мне руку спасения, позаботился, чтобы этого не случилось.

В меня была внедрена данность, что Анфису можно вернуть. И в борзом щенке, которого я приобрету, в той маленькой борзой суке, которая в свое время станет моей, будет сиять душа несравненной Анфисы. Как это будет, когда случится, где произойдет — не важно! Все свершится своим чередом.

Неужто моя сказочная греза оборачивалась действительностью?!

Сладкоголосое эхо мироздания трепыхалось в моем чреве, восходило к голове и без конца повторяло: «…Действительность!.. Действительность!.. Действительность!»

Будущее посулило фантастическую радость. Оно обещало исполнить мою неосознанную доселе мечту, которую я наконец охватила пониманием. Мечтой была Анфиса — живая и невредимая, любящая и любимая. Она всегда была моей мечтой, только я узнала об этом, когда Создатель впервые доверил ее мне. Сейчас мечта — пока еще как надежда — выплывала белым лебедем из тумана небытия и устремлялась мне навстречу.

Моя Анфиса может ко мне вернуться! Допущение вероятности данного события выглядело странным, необычным, наивным и казалось несбыточным. Сомнения — не заблуждаюсь ли я, не являются ли подобные мысли фантазией исстрадавшейся души или плодом больного воображения — не покидали меня ни на секунду. Но я мыслила достаточно адекватно! Посетившие же мозг аномальные суждения сами по себе не могли являться признаками душевной болезни. Напротив — глупо отрицать существование явлений по причине их непостижимости для человеческого ума. Да их и нельзя отрицать — в силу пространственной и временной ограниченности самих свойств этого ума. Не стоит отрицать, когда доподлинно известно, что сверхъестественные явления имеют место быть. Они случаются на белом свете!

То, о чем я вознамерилась мечтать, с общепринятой точки зрения выглядело ненормальным.

«Впрочем, какое мне дело до постороннего мнения, до общепризнанных воззрений, до окружающих! Я не должна быть озабочена этими вещами. Они встали на моем пути и не дождутся, чтобы я с ними считалась», — думала я.

Существовало три условия воплощения мечты. Первое — наличие подлинного чувства. Второе относилось к личностным качествам возмечтавшего субъекта, а именно: достойна ли я бесценного дара Создателя? Третье было связано с верой. Она должна была всецело заполнить мое существо.

Я так искренне, так беззаветно любила, что не могла не поверить в возможность возвращения Анфисы, поэтому с откровенной радостью раскрыла вере свою воспрянувшую душу. Таким образом, два условия выдерживались несомненно. А третье… Вера — это безоглядная и беспредельная надежда, и мне предстояло безоглядно и беспредельно надеяться, что небеса смилостивятся и снизойдут ко мне. Ведь не зря же они намекнули!

И пускай отныне мой здравый рассудок не ерепенится. Я решила, что не намерена с ним считаться впредь. Моя мечта — не его «ума» дело. Он будет служить мне, как и прежде, в житейской обыденности, но высокие чувства и помыслы не подпадают под его власть. Его бездушные механические приемы примитивны, поскольку не объемлют сверхъестественное, как не познанное и не познаваемое им. Он ограничен, так как не разумеет и не принимает того, во что можно лишь верить.

А сверхъестественное существует, но оно гораздо выше естественного, привычного, доступного нашему пониманию. Наличие в мире необъяснимого подтверждается материальностью всего сущего, которое создается высшим началом, и доказательств обратному нет.

28 июня 2004 года. Восемь часов утра. Я сплю блаженным сном младенца, но даже во сне мое ожидание настроено на звонок телефона — звонок из страны Счастья. Он, наконец, раздается — пронзительный, требовательный, резкий, вызывающий.

Я срываюсь с кровати и бегу, понимая, что звонит Мила. На ходу за секунды, которые занимает продвижение от спальни к кухне, где находится телефон, пытаюсь сообразить, предугадать, предвидеть: сбылось или нет? Ничего не соображаю, не предугадываю, не предвижу, но краем глаза успеваю заметить необыкновенно праздничную атмосферу солнечного сияния, врывающегося в открытые летние окна. Она дополняется звонким, жизнерадостным птичьим щебетом, доносящимся с улицы, и прозрачным, нежно-голубым небом. Кажется, что небеса на время открыли врата своего необъятного и непостижимого мира. Несколькими прыжками преодолеваю расстояние между спальней и кухней, между сном и действительностью, между мечтой и реальностью, между страданием и счастьем:

— Алло! Мила, ты?

— А кто же еще! Ну, что тебе снилось? — интригующей и вкрадчивой мелодией своего бархатистого голоса вопрошает моя победоносная фея.

— Ничего не снилось. Мало спала, — растерянно отвечаю я своей покровительнице спросонок, и тут же в моей изможденной голове выстраиваются события прошедшей ночи.

Скороговоркой, захлебываясь словами от переполняющих меня эмоций, рассказываю Миле, как проснулась под утро в слезах, металась с фотографией Анфисы по кухне, просила девочку родиться и заявила мужу, что родившаяся накануне сука — не Анфиса.

— Ух ты! — восклицает ошеломленная Мила и заговорщицки продолжает: — А теперь слушай меня! Сразу после полуночи родилось еще два красных (она имеет в виду муругий окрас щенков) кобеля. Итак — пять кобелей и одна сука. Я была в полной уверенности, что это — все, и больше никого не жду. Вдруг, в пять утра, на свет появляется последний щенок. Ты помнишь, как просила меня перезвонить, когда родится последний?

— Да, помню, — говорю я замедленным и дрожащим голосом.

— Слушай дальше! Этот последний — седьмой — рождается самым крупным и… белого окраса, то есть именно такого, какого нельзя было ожидать. Щенок не похож ни на маму, ни на папу, ни на братьев и сестру. Я любуюсь щенком и в то же время раздосадована. У меня не возникает ни малейшего сомнения относительно пола белого малыша. Он больше остальных, хоть и последний. Следовательно — кобель. Причем шикарный кобель. С другой стороны, в помете лишь одна сука, а ты не очень-то ей обрадовалась и ждала другую. Я тебе другую предложить не могу, потому что ее нет. Меня гнетет неудовлетворенность, словно не сбылось основное: нет кандибобера — нет Анфисы. Такие мысли роятся во мне и — подобно злым осам — жалят сердце, пока я разглядываю помет. Моя дочь тем временем обрабатывает белого щенка. Вдруг она как закричит: «Мама, это же сука!» Я беру белого щенка на руки и не верю глазам: сука, действительно сука: великолепная, породная сука, с идеальной от рождения формой головы — с «правильной головой», такой, как на эмблеме РКФ. Вызывающе красивая сука! «Уж это кандибобер так кандибобер!» — думается мне. Легким недостает воздуха от охватившего меня волнения. Я делаю глубокий вдох и на выдохе торжественно произношу: «Это точно Анфиса!» Рассматриваю щенка уже более детально и замечаю у него между нежно-палевыми (бледно-бежевого цвета с легкой примесью рыжего тона) ушками такого же окраса соцветие во лбу. Четыре еле видных аккуратных пятнышка образуют цветок. На память приходит, что Анфиса, по сути, означает «цветочная», «цветущая», как сирень. У щенка во лбу — тоже сирень. Представляешь?! Мурашки пробегают по коже от подобного совпадения, но я уверена, что цветок сирени — не совпадение. Передо мной — Анфиса собственной персоной, твоя Анфиса! Ты счастлива?

— Это моя Анфиса? — пришибленно отвечаю я вопросом на вопрос.

— Твоя, твоя! Не узнать невозможно! И с цветком во лбу! — подбадривает меня Мила.

— О-НА ПРИ-ШЛА… — произношу я по слогам, и постепенно до меня доходит смысл произнесенного.

— Пришла!!! И притом — писаной красавицей! — торжествующим голосом изрекает Мила.

— Она пришла… — шепчу я, кивая, и оказываюсь в золотом, как солнце, облаке радостного волнения. Облако исходит из меня. Оно заполняет мою сущность и окружающий воздух, а потом внезапно проливается солнечным дождем: я плачу откровенно, не сдерживаясь, не стесняясь. Даже не думаю о стеснении. Это — счастливые слезы. Это — солнечный дождь моей мечты.

— Да, и я сразу ее узнала. Девочку невозможно было не узнать! Все произошло так, как предполагали ты и твой муж. — Волшебная Мила угадывает и старается укротить мои слезы.

— И она отмечена цветком?

— Самым настоящим, как цвет сирени. Ты же сама вычитала в Интернете, что ее имя сравнивают с сиренью!

— Милочка! Ты назовешь ее Анфисой?

— Обязательно, как и обещала. Но приставкой к имени будет название моего питомника, а заглавное слово названия означает звезду — и получается, что твоя Анфиса пришла с большой звезды, то есть с неба. И вдобавок она — белая!

— Мила, знаешь, почему у нее идеальная голова?

— Почему?

— Анфису Там пожалели и потому «отремонтировали» ее бедную головушку: она была изуродована болезнью, и ее создали заново — совершенной. Это милость за страдания Анфисы.

— М-да… Похоже на то… — соглашается Мила.

— А как здоровье моей девочки? Как ее мама и другие щеночки? — спохватываюсь я.

— Все чувствуют себя хорошо. Анфиса — ну очень крупная, лапищи толстые. Большая собака из нее вырастет. И вообще, она — чудо как хороша! Она и есть чудо.

— Спасибо! За все тебе огромное спасибо, Мила.

— Пожалуйста! Я испытала такое огромное напряжение, что сил не осталось, и от усталости слипаются глаза. Я хочу спать.

— Отдыхай, моя милая фея! Что бы я без тебя делала?!

— Ты счастлива?

— Очень. Мое счастье у тебя.

— И ты его получишь, даже не переживай. Анфиса — только твоя!

— Моя… Она моя! Моя, моя, моя!

— Единственно твоя…

Разговор завершается. Я кладу трубку на рычаг, пребывая в сказочном блаженстве. Мне хочется продлить это состояние в тихом уединении, но мою благостную отрешенность нарушают муж и сын. Они с нетерпением ждут подробностей телефонной беседы и требуют ее немедленного пересказа.

Мои мужчины слушают меня с горящими глазами и не перебивают, как обычно. Восхищенные возгласы, выдающие их чувства, не в счет.

Когда я перестаю говорить, муж подытоживает:

— Дождались, значит! Прямо с небес сошла! Белая… — Его голос пронизан покоем и умиротворенностью.

— А когда мы за ней поедем, мама? — живо интересуется нетерпеливый сын.

— В средине августа.

Вспоминаю, как однажды один старенький-старенький борзятник сказал мне: «Борзая приходит не ко всякому. Она выбирает…»

Ко мне борзая пришла. Пришла опять…