Родителей любят все дети. Женька Орлов, ученик 7-го класса зарецкой школы, пионер отряда имени Гагарина, не был исключением. Он тоже любил своих родителей. Но тут надо сделать оговорку. Любовь бывает разная. Одних родителей дети любят любовью гордой, чистой, открытой. Родителей похуже дети тоже любят, но любовь у них другая. Они как бы стыдятся этой любви и любят родителей, жалея и даже ненавидя их за то, что те не могут быть лучше.

Мечта о том, чтобы стать летчиком, капитаном, инженером, приходит потом, а сперва все дети, пока маленькие, на вопрос, кем будут, отвечают:

— Как папа, слесарем…

— Как мама, дояркой…

Женька Орлов тоже так отвечал, когда был маленьким: «Как папа», — но не уточняя при этом профессии родителя. Раз, правда, он ее уточнил, себе на горе.

— Женя, кем ты будешь? — спросила у него тетя-попутчица, когда они ехали на пароходе.

— Как папа, — сказал Женя, — помощником.

— Помощником это не дело, — сказала тетя, — помощник — это так, человек на побегушках.

Женя обиделся на папу. «Человек на побегушках»! — скажет тоже.

Дома Женя спросил у папы:

— Папа, какое твое дело?

Папа долго молчал, соображая, потом сказал:

— Дело такое, умным людям помогать.

Женька уже знал, «умные люди» у папы — это председатель, начальник, заведующий, директор… И папа, сколько помнит Женька, всегда был у кого-нибудь из них помощником. Помощник заведующего, помощник директора…

«Помощник директора слушает!» — кричал он в телефон, а выходило «помощник-директор слушает». В слове «директора» папа опускал «а». «Помощник-директор…» Женьке хотелось поправить папу, но потом он понял, папе нравится так говорить, нравится быть чуть выше самого себя. Ну и что? А ему разве не случается хвастаться тем, чего у него нет? Папа помощник, и он, когда вырастет, тоже будет помощником. Помощник — это тоже дело, а не «побегушки», как сказала тетя-попутчица.

Однако обидное слово «побегушки» засело в голове, как пробка в бутылке, — не вытряхнешь. И чем старше становился Женька, тем чаще давало о себе знать. «Побегушки» были, и от этого никуда нельзя было деться.

Раз Женька пришел из школы домой и ахнул: по комнате бегал и хрюкал… мешок.

— К Новому году, — догадался Женька. — Нам?

Папа поднял глаза и показал пальцем на потолок.

— Директору, — сказал он.

Женька нахмурился: гусь — в позапрошлом году — начальнику, барашек — в прошлом — заведующему, поросенок — в нынешнем — директору…

— Все им, — сказал Женька.

— Не все, — сказал папа. — Им гусь — нам крылышко от гуся, им барашек — нам ножка от барашка, им поросенок — нам… — Он почмокал толстыми губами, выбирая, что бы такое оттяпать от поросенка, но не выбрал, а только махнул рукой: — Не все им…

«Побегушка несчастная, — подумал Женька, — побегушка, побегушка…»

Выбежал в коридор и заревел, зарывшись в шубы, злясь на себя за то, что так нехорошо подумал о папе, и чувствуя, что имел все основания так думать. Вспомнилось папино: «Кто у власти — тот и сила. Я при власти, значит, я и при силе». Только никакая он не сила, хоть всегда при власти. Да и странных папа умел выбирать начальников. Был помощником при начальнике конторы связи. А тот, вместо того чтобы «улавливать» подписчиков на газеты и журналы, увлекся совсем другой охотой, дни и ночи пропадал на Снежке: бил острогой щук, глушил рыбу порохом, черпал ее сетями… Наконец эта незаконная сторона деятельности начальника привлекла внимание народных контролеров, и начальника сняли, а заодно и папу — как помощника начальника в законных и незаконных делах. Тогда его взял к себе заведующий банями. У этого тоже было «хобби» (увлечение взрослых людей). Он забавлялся тем, что стрелял в зарецких лесах белок. Однажды его, а заодно с ним и папу задержал егерь.

— Белочек пугаете? — спросил он.

— Да так, пустяки, — отмахнулся заведующий, — подбили одну тощенькую.

Егерь попался любопытный и, как ни смущался заведующий («тощенькая, смотреть не на что»), полез в охотничью сумку и удивился.

— А белочка-то с усами.

И повел заведующего, а заодно с ним и папу в отделение милиции, где заведующий, ссылаясь на близорукость, долго объяснял, что подстрелил бобра по ошибке, приняв его за белочку, ныряющую в озере.

Браконьерам-охотникам пришлось уплатить штраф и сдать ружья. В результате Женькин папа снова сменил начальника.

Он неплохо фотографировал. И даже выставлял свои этюды в Доме культуры вагоноремонтного завода. Раз увидел их Егор Егорович из горисполкома и вспомнил, что у заведующего горфотоателье нет помощника…

Судьба Ильи Борисовича была решена.

Новое начальство огорчило папу — оно было одинаково равнодушно ко всем видам дичи: плавающей, летающей, бродячей. Но папа не сдался. Решил найти в начальнике «слабинку». Может быть, премия? Ближайшим календарным праздником было 8 Марта — Международный женский день. Женькин папа сочинил приказ и дал начальнику для согласования. Среди работниц фотоателье, премировавшихся к празднику, значилась и фамилия начальника — мужчины (фотоаппарат «Зенит»). И надо сказать, усердие Женькиного папы было замечено. Начальник объявил ему выговор, устный, но строгий, за подхалимаж.

Женькин папа решил действовать самостоятельно. Но действовать хитрей и осмотрительней, чем раньше.

Раз он принес домой охотничье ружье и повесил на стену.

— Вернули? — обрадовался Женька.

Илья Борисович ухмыльнулся.

— Эх, ты, коршуна от перепелки отличить не умеешь! Разве эта дудка похожа на аппарат убийства? Аппарат, да не тот, фотографический. Фоторужье называется, не слышал?

Фоторужью Женька обрадовался еще больше. Но папа, сославшись на то, что охота с фоторужьем требует большой осторожности и тишины, никогда не брал Женьку в лес. Вскоре стены городских выставок расцвели фотоэтюдами И. Орлова: «Белкин туалет», «Птичья столовая», «Лебединая песня», «Снегири», «По басне дедушки Крылова». Но Женька знал: все это только мимикрия. Папа возвращался из лесу не с одними снимками. И порой, пока папа в лаборатории работал над фотоэтюдами «Завтракающего зайца» и негатив становился позитивом, сам оригинал тоже претерпевал изменения в руках умелой хозяйки. Между тем все знали: бить боровую дичь в эту пору года запрещалось.

В Женьке жило два «я». Одно «я» совершало поступки, другое, чуткое, как стрелка компаса, давало оценку тому, что было сделано. Это второе «я» было неумолимо, его нельзя было ни уломать, ни умаслить. Но с ним можно было не считаться.

Первое Женькино «я», не считаясь с мнением второго, относилось к поступкам Ильи Борисовича примирительно. Больше того, оправдывало эти поступки, принимая обычный лесной разбой за борьбу с несправедливостью. Илья Борисович сам учил сына:

— У человека, кого ни возьми, один рот. Сколько одному надо, столько и другому. Да не всем поровну попадает. Одному больше, другому меньше. Почему? По справедливости. Кто на что способен, тот за то и получает. А мои, например, способности кто мерил? Я, может, по способности, на целый каравай имею право, а мне за мой труд — полкаравая. Вот я и смекаю, как себя с другими в способностях уравнять. Подстрелю зайчишку — и с «караваем».

Из всех этих папиных рассуждений Женьке больше всего нравилась мысль о неоцененных, немереных способностях. Разве папа только «на побегушках» может? Да дайте ему возможность, он любого начальника, заведующего, председателя, директора за пояс заткнет. И не придется тогда папе смекать, как себя с другими в способностях уравнять.

У Женьки с папой была одна беда. Женькины способности тоже не были оценены. С четвертого класса, с того дня, как стал пионером, он был никем. За три года все, с кем учился Женька, кем-нибудь да были: вожатым звена, членом совета отряда, председателем совета отряда, членом совета дружины, редактором стенной газеты, шефом октябрят… А Женька — никем, хотя, по его соображению, мог быть кем угодно. Жаль, что этого не знали другие. Для других Женька всегда был на замке. И на сборах, слетах, в походах — везде, где можно было как-то отличиться, показать себя, проявить смекалку, находчивость, поспорить с другими, вел себя тише воды, ниже травы. Ну, что же тут странного, что ребята не замечали «тихоню», полагая, что, если выбрать кем-нибудь Женьку, значит, наверняка погубить дело? А Женька так мечтал, чтобы его выбрали!.. Но его не выбирали. И тогда он, по примеру папы, решил сам себя с другими «в способностях уравнять»: пусть все видят, что он вожак не хуже других.

…Ляльку Сергееву, вожака зоны пионерского действия «Восток-2», поднял с постели грачиный крик. Так поздно вечером они никогда не кричали. В грачиный хор вмешивались какие-то посторонние голоса. Лялька прислушалась. «Ура-а-а!» — услышала она. Лялька зажгла свет. В парке что-то случилось, и грачи молят о помощи. Лялька оделась — и не мальчишка, а храбрости не занимать, — тихонько выскользнула на улицу. В парк, скорей в парк…

Вот он, парк. Ой, как страшно кричат грачи! А это что?

— Залпом, пли! — донесся до Ляльки чей-то крик.

Голос показался Ляльке знакомым. Но вспоминать, чей он, не было времени. Лялька по шелесту камней в листве уже поняла, что происходит в парке: птичье побоище. Броситься на обидчиков и одной защищать грачей? Одной против всех не выдержать. Надо бежать и звать на помощь. Бежать? Да уж не боится ли она этих, с рогатками? Нет, не боится. Но благоразумней бежать и звать на помощь, благоразумие — не трусость.

И вот уже Лялька мчится обратно. Подбегает к дому, где живет Юра Кириллов, и нажимает кнопку потайного звонка. Юра еще не ложился спать.

— Кто там? — высунувшись из окна, спрашивает он.

— Я, — задохнувшись от бега, отвечает Лялька. — Скорей… по цепочке… всем… с фонариками… сбор возле парка…

Юра на минуту скрывается в комнате, а потом вываливается из окна и спешит к соседнему дому. Ляльки уже нет. Она на другой улице, будит зону пионерского действия «Восток-1».

Мольба грачей о помощи не имела успеха. Тогда они, подгоняемые страхом, снялись и покинули насиженные места. Грачиный крик прокатился над Зарецком и замер вдали.

— Комиссар… Это комиссар… — бродят по парку мальчишеские голоса.

Один голос откликается всем.

— Сюда. Ко мне.

И немного погодя:

— Все в сборе? Первый…

— Я!

— Второй…

— Здесь!

— Третий?..

— Есть. Вместе с четвертым…

— Не острить. Четвертый?..

Четвертый не успевает ответить.

— Огонь! — раздается команда, и три десятка фонариков устремляют лучи на «комиссара».

Воцаряется мертвая тишина, и в этой тишине звучит чей-то голос:

— Смотри, Женька Орлов. Тихоня!

Женька заносчиво ухмыляется: Орлов, он, ну и что? Все видят какой, да?

Женька в кольце огня, как артист на сцене. Его всем видно, а ему — никого. Пусть посмотрят. А что скажут — он наперед знает: вызовут на совет.

Именно это и объявляет ему Воронок, прежде чем ребята погасили фонарики и разошлись по домам.

Папин рот кричит в ухо гостя, а тот, силясь удержать на лице сползающую улыбку, беспомощно разводит руками.

— Не слы-ышшу…

Папа кричит еще громче, изображая стрелка.

— Думаешь, просто: пух, пух — и растянул зайца? Нет, барьер есть — жалости. Ты его, косого, на мушку, а она тебя за сердце цап: не смей, живое!..

Папин рот хрустит заячьим ребрышком.

— Это природа с тобой в дурачка играет, — продолжает он, — козырным кроет, жалостью. А ты бей, не жалей… Чего его жалеть, зайца? Природа-мать щедрая, наплодит.

Папину болтовню Женька слушает вполуха. Не ему судить, прав папа или нет. А кое-что в папиной «философии» ему даже нравится. Действительно, что случится, если он подстрелит косого? Просто сравняет себя в способностях с другими и получит «по труду»… Женька, конечно, понимает, что «труд» этот воровской, но… иного выхода у папы пока что нет. Вот станет председателем, заведующим, начальником или директором, тогда другое дело, тогда он, как все другие руководители, будет по закону получать все то, что сейчас получает, нарушая закон.

Впрочем, будет — не будет, это его, Женьки, не касается. Лично ему ничего не надо. У него другие идеалы: не богатство, не прибыток в доме, а нечто другое. Что? Этого Женька точно не знает. Но знает точно — не домашний уют и не то, из чего он складывается. Мама и папа! Женька вас любит и жалеет. Может быть, вы не во всем правы, не ему, Женьке, вас судить. Возьмите себе телевизор, холодильник, пылесос, стиральную машину — все, что есть в доме, все, что еще в нем появится, а ему, Женьке, дайте одно — море. Нет, не одно, а вместе с кораблем: без корабля море, все равно что пустыня без верблюда — мертвое.

Здравствуй, корабль! Полный вперед, капитан Женька! Эй, впередсмотрящий, не зевать! Как вахта, моряки-братишки?

Че-пу-ха… Нет у Женьки ни корабля, ни моряков-братишек. Самого Женьки-капитана и того нет. Есть просто Женька-пионер, если не сказать «бывший». А что? Вполне возможно. Возьмут и выкинут за грачиное побоище. Ну и пусть выкидывают. Зато он всем доказал, никакой он не тихоня, а командир не хуже других.

«Командир»! Женька горько усмехается. Был командир, а стал «заяц». Как это папа говорил: «Барьер жалости». А верно, есть такой. Он когда в первый раз по грачу из рогатки — рука дрогнула… Есть, есть барьер… А теперь вот по нему — все равно что из рогатки — не камнем, а словом.

Часы, папина игрушка, кукуют пять. В семнадцать тридцать три — совет. Женька надевает пальто.

— Куда это? — сердито спрашивает мама.

Женька, не отвечая, выходит. Знает, спрашивает для порядка, не требуя ответа.

На коньке крыши Вороновых светит красная звезда, знак того, что в доме совет. Приходи кто хочешь и с чем хочешь. Воронок за столом с часами. В углу, возле шведской стенки, Мишка-толстый, сестры Оля и Поля и еще человек пять. В руках у близнецов гантели. Они суют их Мишке-толстому и обижаются, что он не берет.

— Ну, Мишенька, — наседает Оля, — чего тебе стоит? Мы ведь поспорили.

— Сколько выжмешь, столько и ладно, — упрашивает Поля.

Мишка-толстый злится. Нашли на что об заклад биться: сколько раз он гантели выжмет. Дай им волю, они его завтра лягушек глотать заставят. Мы, мол, поспорили, глотай, Миша, сколько проглотишь, столько и ладно, толще будешь. Не будет он лягушек глотать, не будет гантели выжимать, на то утро есть, физическая зарядка…

Рядом с Воронком Генка Юровец. Ковыряется в транзисторе. Поковыряет, поднесет к уху и слушает.

Все члены совета в сборе. Одного Юры Ермолаева нет. Но он непременно придет. Хоть с опозданием, но придет. Генка Юровец и Воронок переглядываются. Им так хочется, чтобы Юра Ермолаев не изменил своему правилу и опоздал сегодня, как всегда. В последний раз опоздал. Потому что другого раза уже не будет. Они его отучат опаздывать. Женька, попав на совет, стал невольным свидетелем заговора против Юры Ермолаева. Подробностей не знает, но знает, опаздывающему Юре Ермолаеву приготовлен какой-то сюрприз.

На Женьку Орлова никто не смотрит.

Внешне Женька спокоен, внутри — мина натяжного действия, дерни — взорвется.

— Внимание, внимание… — Генка Юровец в своем репертуаре. Держит немой транзистор, как микрофон, и пытливо, как заправский репортер, поглядывая вокруг, говорит о том, что видит. — Внимание, внимание… Наши микрофоны установлены в штабе зоны пионерского действия «Восток-1». До начала заседания штаба остается ноль часов три минуты. Председатель совета отряда имени Гагарина, он же начальник штаба зоны Игорь Воронов, он же Икар Воронок, нетерпеливо посматривает на часы. Вожатый звена, он же член совета отряда, Михаил Онуфриев, он же Мишка-толстый, не теряя времени, прививает любовь к физической культуре и спорту сестрам, членам совета отряда, Оле и Поле.

Пауза. Взгляд Генки Юровца скользнул по карте зоны и задержался на желтом флажке. Женька Орлов похолодел. Он знал, что означает этот флажок — беду. Стоило в зоне случиться беде, проворные руки вожатого дежурного звена сейчас же водружали желтый флажок на карте зоны. Зона знала все и молчала, самим молчанием казня виновника. Флажок висел до тех пор, пока провинившийся каким-нибудь добрым поступком не искупал вину. Собирался совет и без вызова провинившегося решал: флажок снять, о случившемся забыть. Узнав, что флажок снят, зона облегченно вздыхала.

Может быть, Генка Юровец нарушит обычай и поведет репортаж о нем, Женьке Орлове, герое грачиного побоища? Ведь это его флажок мозолит сейчас глаза отрядного остряка. Но нет, Генкин взгляд оторвался от флажка и, скользнув по часам на руке, уперся в дверь.

— Семнадцать часов тридцать три минуты ровно, — продолжает он. — Время вышло, но, увы, заседание совета все еще не начинается. Собравшиеся члены ждут недостающего Юру Ермолаева, который, как известно, всегда и всюду опаздывает ровно на пять минут. Внимание, внимание! «Без пяти минут человек» Юра Ермолаев приближается к штабу зоны. Входит в дом и поднимается к нам, сюда, по лестнице. Раз… два… три… четыре… пять… Добравшись до пятой ступени, Юра Ермолаев испуганно вскрикивает и стремглав взлетает на десятую, где глубоко задумывается над странным явлением, которое только что пережил. Поднимаясь по лестнице, он вдруг увидел, как под потолком сверкнула ослепительная молния, грянул гром и поток воды обрушился на голову Юры Ермолаева. Ошеломленный Юра Ермолаев легко преодолевает оставшиеся ступени (Пауза. Генка Юровец смотрит на часы)… подходит к двери, распахивает ее и…

И смех, которым ребята приготовились встретить Юру Ермолаева, замер у них на устах. Дверь действительно распахнулась, но вошел в нее не Юра Ермолаев, а… грач. Вслед за грачом вошли мокрые с ног до головы женщина с портфелем, дюжий дядька с огромным, как дирижабль, мешком на плечах, а потом уже Юра Ермолаев, мокрый с ног до головы. Но на него никто даже не посмотрел. Взгляды всех были устремлены на вошедших первыми.

— Поставьте здесь, — сказала женщина с портфелем.

И дядька, перехватив мешок руками, осторожно, как ребенок, поставил его на пол.

— Там у вас что-то с канализацией, — сказала женщина, кивнув за дверь, и укоризненно посмотрела на Воронка.

Воронок кинул свирепый взгляд на Генку Юровца: доигрался, изобретатель.

— Да, мы уже вызвали слесаря, — соврал Воронок, но женщина уже не слушала его.

— Мы со станции юных натуралистов, — сказала она и назвала себя: — Анна Павловна, методист.

Села за стол, открыла портфель, порылась в бумагах и продолжала:

— Мы получили ваш запрос. Вот он: «Сколько стоит один грач?» Ответ в этом мешке. Леонид Павлович, покажите.

Леонид Павлович, дюжий дядька, схватил мешок за ушки и опрокинул на пол. Из мешка, как мячи, с веселым хрустом выкатились капустные кочаны.

Женщина внимательно посмотрела на ребят и раздельно сказала:

— Один грач за одно лето может съесть такое количество гусениц, которые, в свою очередь, могут сожрать вот такой мешок капусты. Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Спасибо, — сказал Воронок, — от всех ребят.

И они ушли, собрав капусту: женщина с портфелем, дюжий дядька с мешком и грач, драгоценная птица, которая стоила целого овощехранилища.

Воронок закрыл заседание совета.

— Все, — сказал он, — можно расходиться.

Ко всему, что произошло в штабе, Женька Орлов отнесся безучастно, хотя рассказ Анны Павловны и пробудил в нем некоторый интерес. Просто, взволнованный предстоящим разговором с членами совета отряда, он как-то не поставил ее визит в прямую связь со своей виной. Сидел и ждал наказания — выговора, исключения из пионеров… Странно только, что члены совета, оживленно переговаривающиеся, вроде бы забыли о нем. Не самому же ему набиваться на наказание! Хотя для него наказание равно признанию: признанию его заслуг, как организатора. Женька устал ждать. Он поднял руку.

— Ты чего? — спросил Воронок.

Женька Орлов встал:

— Это… Когда меня обсуждать будут?

Воронок удивился:

— Тебя? Не собирались.

— А вызывали.

— Ну, это на лекцию. — Воронок улыбнулся. — Ты разве не понял? Про грача?

— Нет. — Женька Орлов лез на рожон. — Не понял. Раз вызвали, обсуждать надо.

— Ну, это не обязательно, — твердо сказал Воронок. — А если сейчас не дошло, потом дойдет. Пошли, ребята…

Девочка первой увидела его.

— Мама, — крикнула она, — смотри, лось!

Мама вздрогнула и прищурилась, напрягая зрение. И вдруг увидела — огромного, рогатого.

— Бежим скорей, — крикнула женщина, — он живой!..

В ее словах был страх, а девочка засмеялась и с протянутой рукой пошла к лосю. Женщина бросилась было за ней и тут же отпрянула обратно. А девочка все шла. Лось — волосатая морда лопатой, с большими ушами, с кустищем рогов, глаза выпуклые, как яблоки, темно-голубоватые — стоял и ждал.

— Мама, иди сюда. Он совсем ручной: добрый и домашний.

Но лось вовсе не был домашним. Он был настоящим диким лесным зверем. Правда, добрым. Потому что не знал и не помнил зла. Разумеется, разлуку тоже можно отнести к числу зол, но кто тот враг, который разлучил его с мамой-лосихой? Он ведь не знал, что этим врагом было время. Пришло время, и лосиха-мама, в отличие от мам-людей, для которых время не властно над родительскими чувствами, оставила и забыла его. Все, что надо было для жизни, она дала ему: быстрые ноги, крепкие зубы, чуткие уши, меховую шкуру. Научила нехитрой лесной премудрости: добывать корм, а он — вот он, зимой и летом одним цветом — зеленый. Зимой под снегом: разгреб крепким копытом и стриги зубами-ножницами травку-муравку, набивая живот. Голодно — можно невеличку-сосенку обглодать: ох и вкусная «кашка» на ней растет. Летом, куда ни ступишь, везде лосю скатерть-самобранка. Горьковато-сладкие ветви и листья осин… Ива, рябина… Ну, чего лосихе его за собой водить? Оставила и забыла.

А лось не сразу ее забыл. Приходил на то место, где она его покинула, и долго стоял, немой, прислушиваясь: не позовет ли? Потом, тихонько постонав, уходил: голод не тетка — любую беду заставит забыть.

Шло время, и он все реже и реже приходил на место разлуки. А потом и вовсе перестал приходить, забыв, для чего это нужно. Правда, иногда он вспоминал маму, но только во сне, когда возвращалось детство. Однако, проснувшись, тут же забывал то, что видел: животные никогда не помнят своих снов.

Оставшись один, он не пропал: с такими ногами, с такими ушами, с такими зубами, при такой скатерти-самобранке? В тех местах, где обитал лось, у него не было врагов ни среди людей, ни среди зверей.

Вот и сейчас: незнакомая девочка кормит его из своих рук черным хлебом с солью, лакомство, которым она, по совету бабушки, всегда запасается, отправляясь в лес по грибы. Девочка эта — Лялька Сергеева.

Лось поел и ушел, помотав головой, как будто раскланиваясь. Как будто… А почему бы ему и в самом деле не раскланяться с Лялькой? Дикий зверь, животное? Дельфин тоже животное, а некоторые ученые относят его к разумным существам, изучают дельфиний язык. Может, животные все разумные, и этот лось тоже? Вот удача! Тогда его будет легко приручить — и зона пионерского действия «Восток-2» утрет нос зоне пионерского действия «Восток-1»: разведет лосей и заселит ими зарецкие леса. Над тем, где зона возьмет лосей для развода, Лялька не стала ломать голову. Другой… третий… пятый… десятый найдутся непременно. Надо только этого, первого, сохранить в тайне, чтобы не перехватила чужая зона. Она-то сохранит, а вот мама… С мамы она возьмет честное слово: молчать о том, что видела. Ох, нет, не сдержит мама слова. Как только начнет говорить по телефону, так и проговорится. Папа, Сергей Егорович, тот может. Как же быть? Ага, кажется, придумала.

— Мама, — говорит Лялька, когда они возвращаются домой, — давай приготовим сюрприз.

Мама встрепенулась: сюрпризы — это по ее части.

— Кому? Какой?

— Всем. Приручим лося и домой заманим.

Мама опять заволновалась:

— Лося? Этого зверя?

— Ну, какой же он зверь, мамочка. — Лялька покраснела от возмущения. — Совсем ручной. Ты же видела…

Губы Ляльки задрожали от обиды, и мама сдалась: ладно, пусть будет лось. Лесной зверь у них во дворе. И совсем домашний. От посетителей отбою нет. «Мария Семеновна, скажите, как зовут этого… вашего сохатого?» — «Геркулес…»

— Геркулес, — сказала мама вслух.

— Что? — спросила Лялька.

— Геркулес. Мы назовем твоего лося Геркулесом.

Лялька поняла, мама у нее в руках, но на Геркулеса не согласилась.

— Что ты, мамочка, Геркулес — старо. Назовем по-современному… — Лялька задумалась. — Вот… Леший!

Мама согласилась.

— Ну что ж, очень мило. Леший…

Увы, сюрприз не состоялся. За всей этой сценой наблюдали еще чьи-то глаза. И когда Лялька на следующий день пришла в школу, все классы высыпали ее встречать. Что за встреча?

— По поводу лося! — Тот, кто сказал это, хотел доставить Ляльке удовольствие.

Но Лялька нахмурилась. Обида комочком подкатила к горлу. Проглотив его, Лялька спросила:

— Кто сказал?

— Он вот. — Ребята, недоумевая (в чем, собственно, дело?), вытолкнули вперед Женьку Орлова. — Он все видел и слышал.

Женька Орлов ухмылялся: да, он. Взял и сказал. Он ведь не обещал ей, как мама, хранить лося в тайне. И вообще, плевал он на все тайны. «Лосей развести… Лес заселить…» Женька злился. Он терпеть не мог активистов-выскочек.

Ну чего же ты, Лялька, не плачешь? Он бы, честно говоря, заплакал. Эх, Женька, Женька, ну когда же ты отучишься мерить сверстников на свой аршин? Чтобы Лялька Сергеева заплакала!.. Жди — не дождешься. Железная девчонка. И не ты над ней, а она над тобой скорей посмеется. Вот уже, слышишь, хохочет.

— Ой, умру, какой лось? Объездчикова лошадь. Объездчик на поляне пас, а мы с мамой шли… Честное слово.

— Лошадь… Ха, ха, ха… — подхватили ребята.

Женька Орлов стоял как вкопанный. Ну погоди, сейчас он тебе… Сейчас он… О, если бы Лялька знала, что он сейчас с ней сделает. Ее честь, весь ее авторитет был у него в руках, точнее, в его кармане. Стоило Женьке Орлову кое-что достать из кармана — и нет Ляльки — председателя совета отряда имени космонавта Германа Титова, Ляльки — начальника штаба зоны пионерского действия «Восток-2», а есть обыкновенная лживая девчонка.

Женька Орлов сунул руку в карман и, как обжегся, тут же выдернул ее обратно. Вдруг понял, что если поступит так, как задумал, то навсегда, на всю жизнь потеряет к себе уважение как к человеку. Повернулся и молча, сопровождаемый смешками, пошел прочь.

Лялька задумчиво смотрела вслед. Странно, чего хочет этот мальчик? Зачем он выдал ее тайну? Прозвенел звонок и, прервав Лялькины мысли, позвал ее на урок. Она села за парту и под диктовку учителя написала: «Каким я хочу видеть своего современника». Именно это хотел выведать у нее учитель Степан Иванович, продиктовав тему сочинения. Каким же она хочет видеть своего современника? Лялька достала шариковую ручку и начала: «Идеалом моего современника являются слова «мир» и «дружба». Слово «убить» для него является глаголом прошедшего времени». Остановилась. Перечитала написанное и ужаснулась: «…являются слова», «является глаголом»… Поискала другие слова и не нашла. Интересно, где они прячутся? Когда их не ищешь, в разговоре, например, они сами находятся. А захочешь записать — ни за что сразу не дадутся. Ладно, сразу не дадутся, потом вспомнятся. Не в словах дело, а в мыслях.

Итак, каким же она хочет видеть своего современника? Красивым? Ну, это не обязательно. Хотя если честно, то и красивым. А главное, добрым, смелым, умным… Ну, а раньше какая-нибудь Лялька XV столетия не хотела именно такими видеть своих современников? Какая же разница? Неужели, с тех пор как свет стоит, ничего не изменилось в желаниях? Изменилось. Масштабы стали другими. Она, Лариса, хочет видеть такими всех своих современников. Не какого-нибудь одного человека, даже не один какой-нибудь избранный народ, а всех живущих на земле людей.

Однако — добрый, умный, смелый, образованный — это все как-то неконкретно. Надо раскрыть, в чем, по ее, Лялькиному, разумению, эти качества выражаются. Доброта, например. Ну, доброта, скажем, — это когда не просто отдаешь другому то, что имеешь, а помогаешь другому стать таким, как ты. Ну, а доброта как жалость, просто жалость к птице, зверю, человеку, — без этого она может представить себе своего современника? О, сколько угодно. Едва подумав об этом, Лялька сейчас же представила себе Женьку Орлова, вредного человека. Грачей побил, раз. Ее не пожалел, два. Хорошо, что ему нечем было подтвердить свои слова, а то бы прощай, тайна. Да что там тайна — авторитет! Честное пионерское дала. Угораздило ее сгоряча. Мучается теперь. А все он, Женька Орлов, вредный человек. А ведь он тоже ее современник. Современник, которого она не хотела бы видеть в своих современниках. Нет, не то. Хотела — не хотела, он есть, и от него никуда не денешься, и его никуда не денешь. Другое дело, помочь ему избавиться от недостатков: от зависти, от жадности, от жестокости, от всего того, чего она не хочет видеть в своем современнике. Вот именно, не хочет видеть.

Лялька достает новую тетрадь, склоняется над партой и решительно пишет: «Каким я не хочу видеть своего современника». Она первой заканчивает сочинение и выходит из класса. В коридоре никого. До звонка еще минут пять. Вдруг она замечает Женьку Орлова. Он стоит поодаль и косит на нее глазом. Горький комочек обиды снова подкатывает к горлу.

Женька Орлов направляется в ее сторону. Лялька гордо вскидывает голову. Пусть видит, как она его презирает. Вот он с дурацкой улыбочкой на лице сует ей в руки какую-то карточку и проходит мимо. Лялька смотрит и бледнеет: на карточке — она, лось и мама вдали. Карточка подписана: «Фото И. Орлова». И. Орлов — это Женькин отец, помощник заведующего горфотоателье. А еще, как он сам себя называет, «бескровный охотник». «Охотится» на птицу и зверей с фоторужьем. Только все это неправда. От «бескровного» охотника кровью птиц и зверей за версту пахнет. Об этом весь Зарецк знает. От соседского глаза разве что скроешь? То собаки на Женькином дворе заячьим хвостом разживутся, то кошки тетеревиное крылышко притащат. Дядя Ваня, участковый, сколько раз к Женькиному отцу присматривался: пустой из леса возвращается. Только вот что странно дяде Ване. Как Женькин отец в лес, на фотоохоту, так и Женькина мать туда же: летом — по грибы, зимой — по рябину. Смотришь — тащит корзину. А что там в ней? С обыском не полезешь: закон не велит.

Лялька вспоминает все плохое, что слышала о «бескровном охотнике» И. Орлове, и приходит в ужас. Лось, ее лось, который пока тайна для всех, для него, И. Орлова, уже не тайна, а мишень для съемок. Но только ли для съемок?

Лялька дико вкрикивает и испуганно озирается: что это? А, прозвенел звонок, и хлопают двери классов, выпуская учеников.

Лялька нервно смеется. Беды еще нет, а ей уже выстрелы мерещатся. Не зря, не зря мерещатся. Вот он, лось, уже на мушке, правда, пока еще на фотографической. А рядом с ним она, Лялька. Кормит лося с руки хлебом. Что значит эта фотография: угроза, предупреждение? Занятая мыслью об Орлове-старшем, она совсем забыла об Орлове-младшем, который только что с дурацкой ухмылочкой сунул ей этот снимок. Если это угроза, что ж, значит, младший от старшего недалеко ушел. Нашел, кому грозить, девчонке: никакого мальчишеского достоинства. Да и опоздает он со своими угрозами. Она сама сегодня сознается, что солгала. И объяснит почему. Ради общего дела. «Ради общего…» Нет уж, ложь всегда ложь, во что ее ни наряжай. И вряд ли ей легко простят «честное пионерское». А все он, этот Орлов-младший. Из-за него, из-за обиды на то, что он выдал ее тайну, решилась она на ложь… А что, если снимок не угроза, а предупреждение? Вряд ли. Но что, если Орлов-младший действительно предупреждает ее об опасности, грозящей лосю?

В школе Женьку Орлова учили: подражай тем, кого ставят тебе в пример, и ты вырастешь настоящим человеком. Школа очень любила это слово: «Настоящий». Настоящий октябренок, настоящий пионер, настоящий комсомолец, настоящий коммунист. А Женьку оно злило. Он был глубоко убежден, что слово «настоящий» несовместимо со словами «октябренок», «пионер», «комсомолец», «коммунист». Не настоящий, значит, просто не октябренок, не пионер, не комсомолец, не коммунист. Но разве школу переспоришь? И Женька не спорил. Школа умней его, и, если она разделяет ребят на «просто пионеров» и пионеров в превосходной степени — «настоящих», значит, в этом есть какой-то смысл. Подрастет — докопается.

Перед теми, кому его учили подражать, Женька Орлов чувствовал себя неловко. Что он знал о них? Одно хорошее. А он, Женька, был далеко-далеко не настоящим. Настоящий — это уступи место старшему, носи домой пятерки, не лезь первым в драку, не тронь чужого. А Женьке порой так не хотелось уступать места (у самого ноги, как телеграфные столбы, от ходьбы гудели), так не хотелось иногда корпеть над учебником (не нужны мне пятерки!) и, наоборот, так хотелось первым полезть в драку, натрусить яблок в чужом саду. Да что там хотелось! Как хотелось Женьке Орлову, так он и поступал, а школа, узнав об этом, ахала: у него такие примеры для подражания были, а он вот ими не воспользовался… Женьке вспомнилась одна сказка.

Жили два брата. Один — Ловкач, другой — Простак. Пошли счастья искать. Да где оно, под какой крышей? Смотрят, дом стоит.

— Кто под крышей есть?

— Я, Злосчастье.

— На постой пустишь?

— Пущу.

— Что возьмешь?

— Ничего.

— Что дашь?

— Все.

Обрадовался Ловкач: ни за что — все. Остался у Злосчастья в постояльцах.

А Простак дальше пошел. Смотрит, дом стоит.

— Кто под крышей есть?

— Я, Добросчастье.

— На постой пустишь?

— Пущу.

— А что возьмешь?

— Все.

— Что дашь?

— Что заслужишь.

Что заслужил, то и получил: долгий век и добрую память. А Ловкач? Следа-памяти не оставил. Как раздобрел на даровых хлебах, так Злосчастье его и съело. Оно жирных любит.

Сказку эту Женька слышал от своего сводного брата Бориса. Да разве только сказку? Многое о жизни рассказывал Женьке брат Борис, мамин сын. Он, Женька, тоже мамин сын. Но в то же время и папин. А Борис только мамин. Женькин папа ему чужой. И не только по крови. Чужой по всему, по всей жизни. Он и от них ушел, потому что не разделял папиных взглядов. «У нас, — говорил он Илье Борисовичу, — разные точки зрения на жизнь. Поэтому и смотреть на нее нам лучше с разных точек зрения». Ушел и поселился отдельно. Но папе, Илье Борисовичу, не стало от того легче. Борис не оставил его в покое, приходил и допекал, учил жить правильно. Норовил почему-то «учить» при всех, при нем, Женьке, и при маме.

Хороший у Женьки брат: шумный, веселый и смешной, оттого, что маленький. Но оттого и гордый. Женька замечал, все маленькие люди — гордые, не сносят никакой обиды. Женькин брат тоже не сносил обид. Но сам никого не обижал. Наоборот, всегда заступался, если тот, кого обижали, был прав. Если нет, не заступался. Что заслужил, то и получай: на лоб венок или по лбу щелчок. Брат любил сказки, присказки, пословицы, поговорки. Если не случалось под рукой подходящей, придумывал сам. Когда был пионером, придумал: «Делами звена дружина сильна», «В звене работа ладится, отряд делами славится»… Поговорки до сих пор живы. Узнав о грачином побоище, Женькиных оправданий не принял и ушел, не попрощавшись. Сколько дней прошло, а брат молчал. Сердится, значит.

Женька подошел к дому, ткнулся в калитку и замер, как пловец перед прыжком в воду. В следующую минуту он со всех ног несся по улице, размахивая портфелем, как маятником… На калитке был знак — морской якорь. Знак брата, бывшего моряка. Римская тройка в якорном ушке означала, что брат Женька позарез нужен брату Борису и должен найти его немедленно и где бы то ни было. Рабочий день. Где же еще может быть Борис, как не на работе? И Женька Орлов побежал на почту, где брат Борис (на военной службе — моряк-связист) работал бригадиром телефонистов.

Бежал на почту, а попал на птичник: пищат цыплята, долбят дятлы, кричат петухи… Ну, Женька — не редкий гость, сразу разобрался, что к чему: цыплята — азбука Морзе, дятлы — буквопечатающие аппараты, петухи — искаженные голоса в наушниках у телефонисток. За стеклянной перегородкой, на высоком, как трон, кресле — брат Борис. Он был хмур и угрюм.

— Отец в область звонил.

Женька молча кивнул, ожидая продолжения.

— На весь Зарецк гремел, хоть и оглядывался, когда в трубку кричал. Охотников на зверя вызывал. Какой в наших лесах зверь?

Женька похолодел. Он-то знал какой: Лялькин лось, папина фотодобыча. Они оба тогда Ляльку видели. Ляльку и Лялькиного лося. Папа отпечатал снимки и спрятал. Женька нашел и взял один, чтобы проучить Ляльку-активистку…

Непонятно, к чему Борис клонит? Он, Женька, хоть и знает, что охота в зарецких лесах запрещена, все равно папу ловить не пойдет — родной. А Борис пусть знает, он, Женька, папу все равно предупредит.

— Знать бы, какой зверь, — сказал Борис.

— А что? — насторожился Женька.

— Письмо в газету: редкий зверь в зарецких лесах. Просим взять под охрану… Не посмел бы папаша.

Женька с благодарностью посмотрел на брата. Вон он какой, оказывается. А он о нем…

— Лось, — сказал Женька.

— Что — лось? — не понял Борис.

— Лось — зверь, — сказал Женька.

Борис соскочил с трона-кресла и сразу стал маленьким.

— Ты откуда знаешь?

Женька рассказал.

— Значит, письмо в газету?

— Да. А напишет кто?

— Ты и напишешь.

Женька опять с недоверием посмотрел на брата: против папы учит.

— Я?

— Ты.

Женька очутился между двух огней. Откажешься — брат трусом сочтет. Согласишься — папе насолишь. Что же делать?

— Ладно, — сказал он, — напишу. Под псевдонимом.

Борис усмехнулся.

— На свое имя смелости не хватает?

Женька разозлился: да, не хватает, не всякий может против отца идти. Но вслух ничего не сказал. Однако брат, наверное, догадался. Успокоил:

— Не прицельным по папаше ударим, предупредительным. Ему наш огонь на пользу.

У бывшего моряка и слова морские. Морские не морские, а правильные.

— Ладно, — сказал Женька, — я подпишусь.

И он подписался. Под письмом, которое вскоре появилось в «Зарецком рабочем», стояла Женькина фамилия и его полный титул: «Начальник пионерского лесничества зоны пионерского действия «Восток-1».

Письму предшествовали следующие удивительные события. Вернувшись от брата домой, Женька нашел в ящике для писем фронтовой «треугольник». Сердце у него тревожно забилось. Такие «треугольники» получали те, кого срочно хотел видеть совет дружины. Женька распечатал и прочитал. «Вызов. 8.Х. 18.25. Совет дружины». Ясно, сегодня в 18 часов 25 минут (совет любит точность!), но зачем?

Женька посмотрел на часы. Стрелки, растопырив пальцы, показывали «5». Было время собраться, привести в порядок себя и форму. Дежурный по штабу на порог пионерской не пустит, если не по форме одет: белая рубашка, красный галстук, синий китель с голубыми погонами и эмблемой ракеты… (Дружина «Юные друзья космонавтов». Знай и не роняй марку!)

Пора. У ворот Тузик жалобно поскулил вслед, грустно, по-человечески, вздохнул и помахал хвостом.

Шесть часов двадцать минут. Из пионерской вышел горнист и сыграл «сбор общий». А так как все общество, находившееся в данный момент в коридоре, состояло только из одного лица, то есть Женьки, то Женька сразу сообразил, кого касается «общий» призыв, и соскочил с подоконника.

— Евгений Орлов! — крикнул дежурный по штабу, и Женька вошел в пионерскую.

Все встали, приветствуя вошедшего, потом сели, и самый серьезный на свете человек с самой смешной на свете фамилией, начальник штаба дружины Лева Смехов, представляя Женьку, еще раз назвал его фамилию: Евгений Орлов.

Но Женька не смотрел на Леву. Он не сводил удивленного взгляда с Ляльки. Такой расстроенной он никогда еще не видел «железную девчонку». Красная, как ее красный галстук, Лялька сидела хмурая и, хотя не хныкала, то и дело дергала носом, как после недавнего рева.

— Где лося видел, Женя?

Женька не расслышал вопроса:

— А?

Старшая вожатая повторила. Женька хмуро посмотрел на Валентину.

— Это был не лось.

— А кто же?

Солгать? Сказать правду? Нет, лучше солгать, чтобы не причинить зла другому.

— Не лось, — промямлил Женька.

— Кто же?

— Лошадь.

Смех разразился сразу, как ливень после удара грома. Валерий Дмитриевич, директор школы, захохотал, как саксофон. Валентина по-девчоночьи захихикала безудержно и бесконечно. Даже самый строгий человек на земле Лева Смехов оправдал наконец свою фамилию.

У Ляльки, зареванной Ляльки, и у той выступили слезы, на этот раз не от рева, а от смеха. Женька не удержался и, злясь на себя за то, что не может удержаться, тоже засмеялся. Он ведь не знал, чем был вызван припадок смеха. То есть знал, что его ответом, но не знал, что, кроме лошади, которую он имел в виду, скрывается за этим ответом. Наконец Валентина переборола себя и сказала:

— Не лошадь, Женя… Не лошадь… Лось… Я показала снимок.

Женька удивленно посмотрел на Ляльку. Лялька покраснела и отвернулась. Вот она какая, не побоялась позора, призналась в своей лжи. А может, его испугалась, его снимка? И призналась, чтобы опередить? Нет, она знала, что он не скажет. С той минуты знала, когда он мимоходом сунул ей в руки снимок. Знала и все-таки созналась. Женька снова посмотрел на Ляльку. На этот раз с уважением.

Валентина что-то говорила, но он не слышал. Его мысли были заняты Лялькой, ее поступком: а он мог бы так, как она?

— Никакая ложь не достойна честного пионерского, — говорила Валентина. — Только — правда. А правда всегда одна. Даже неприятная. Даже назло себе.

Лева Смехов встал.

— Начальник штаба зоны «Восток-2» Лариса Сергеева… (Лялька встала.) Штаб всех зон признает твою вину и отклоняет просьбу о взыскании.

Женька понял, почему Лялька зареванная: дорого далось ей признание. А Лева Смехов между тем продолжал:

— Пионер Евгений Орлов. (Женька встал.) Штаб всех зон назначает тебя начальником пионерского лесничества.

Женьке показалось, что он ослышался. Пионерское лесничество? И он — начальник? Розыгрыш, сон. Нет, не сон и не розыгрыш. Его ответа ждут.

— Штаб ждет ответа, — сказал Лева Смехов. — Ты как, согласен?

Женька разозлился. До чего у Левы все просто: согласен — не согласен… Ну, допустим, согласен. Или нет, не согласен. Не это сейчас его волнует, другое: почему его вообще выбрали? Чтобы исправить? Обидно. И если это так, он из чувства собственного достоинства не согласится, умрет, а подачки не примет. С папой-браконьером столкнуть? Еще обидней. Для них его папа ничто, а для него всегда папа. Он от него никогда не откажется. Ни за что. Почему же его выбрали?

Старшая вожатая Валентина, кажется, догадалась, о чем он думает.

— Это я тебя выдвинула, — сказала она и, развернув, показала ему «Зарецкий рабочий».

Он сразу узнал этот летний номер газеты. Там, на последней странице, была фотография. Он — в полный рост, колчан стрел на груди, индийский лук за плечами — стоит, опершись на посох, и подпись: «Лучший следопыт пионерского лагеря зарецкой школы».

— Штаб ждет ответа, — напомнил Лева Смехов.

— Я согласен, — сказал Женька.

Через несколько дней в «Зарецком рабочем» появилась заметка о пионерском шефстве над сохатым новоселом, подписанное начальником пионерского лесничества Орловым-младшим.

Орлов-старший сказал: «Ну-ну» — и поздравил сына с выдвижением в начальники.

Женька Орлов, начальник пионерского лесничества, идет по своему хозяйству.

Слева от Женьки семенит Генка Юровец, справа — напролом, по-медвежьи, сопя и отдуваясь, лезет Мишка-толстый. Позади, то отставая, то догоняя впереди идущих, порхает легкая, как бабочка, Оля Румянцева. Женька Орлов, оглядываясь, недовольно косится на Олю-учетчицу: нарядилась… Гнев у Женьки вызывают куцые косички учетчицы с красивыми бантами.

У Генки Юровца на груди бинокль. На голове, как, впрочем, и у всех других, зеленая пилотка со значком — дубовым листиком, — символом лесного пионерского хозяйства. У Мишки-толстого в руках магнитофон. Закончат дела, притаятся и будут записывать птиц.

— Муравейник! — кричит Женька Орлов.

— По счету — семь, — отвечает Оля-учетчица, сверяясь с записями.

— Барсучья нора.

— Первая и единственная, — грустно вздыхает Оля-учетчица.

На все пионерское лесничество один барсук. Да и того они еще ни разу не видели. Слышали только, как он там пыхтит, под землей.

— Птичья столовая…

— Пятнадцатая…

— Тише! — Мишка-толстый прикладывает палец к губам. — Слышите?

Женька Орлов усмехается: глухой услышит, дятел долбит. Неужели Мишка-толстый дятла собирается записывать? Ну и дурак. Дятла в лесу всегда услышишь. А вот чижа у них нет. Сколько раз слышали, а записать не могли. Женька прислушался. Нет, не дурак Мишка, не дятла он услышал, то есть не только дятла, а и еще кого-то. Дятел раз долбанет, а тот, другой: «Ох, ох, ох!..» Как будто дерево от боли стонет. Но не дерево же? Нет, конечно, филин! Дятел филина разбудил, вот он спросонок и охает. А кажется, дерево. Молодец Мишка, что услышал. Это надо обязательно записать.

Останавливаются и записывают. Потом дальше идут, ведя учет сеянцам и саженцам, сухостою, обреченному на вырубку, и деревьям-патриархам с табличками, на которых написано: «Охраняется ЮДЛ» (таблички — Женькина выдумка, ЮДЛ — «Юные друзья леса»).

Вдруг вдалеке запел охотничий рожок. Женька Орлов, Генка Юровец, Мишка-толстый и Оля-учетчица замерли. Лица всех отразили одно и то же — тревогу. Охотничий рожок («робингуд», как окрестили его ребята) мог кричать только в одном случае: если владельцу рожка или обитателям леса грозила беда.

— За мной! — крикнул Женька и побежал.

Скорей, скорей, скорей… Мягкая, как резиновая, пружинит под ногами тропинка. Когтистые, как у бабы-яги, руки-сучья хватают бегущих, рвут что могут: с Мишки-толстого пилотку, с Оли-учетчицы бант… Скорей, скорей, скорей… Стоп! У входа в лосиный загон стоит Лялька и, запрокинув голову, трубит в «робингуд». Ничего не видит, ничего не слышит, как глухарь на току, трубит и трубит…

— Что… случилось? — Женька налетел, вырвал рожок у Ляльки изо рта. — А?

— Лось ушел.

— Сам?

Вопрос не напрасный. Обшивали загон прочно, в три жерди: не проскочишь и не перескочишь.

— Не знаю, — сказала Лялька, хмурясь. — Нет, и все.

Женька Орлов свистнул. Изгородь цела, а лося нет. На вертолете его, что ли, вывезли? Пошел вдоль, пробуя прочность жердей. В одном месте жердь поддалась его усилиям и отвалилась: держалась на честном слове. Нет, не на одном слове. Еще на лыке, которым была привязана к дереву. Плохо привязана. Тот, кто выпустил лося, не хотел привязывать крепче. Так привязал, для отвода глаз. Кто же выпустил лося?

Впрочем, это не трудно будет узнать. Женька Орлов поманил ребят и повел по лосиному следу: вон он, широкий — рожками вперед, — незрячий увидит.

Шли тихо, по-лесному, жарко дышали в затылок друг другу.

Женька Орлов остановился и поднял руку. Замерли, прислушиваясь. Впереди, за ореховыми кустами, кто-то басом нежничал с лосем: называл по имени и командовал «встань», «ляг». Женька сразу узнал этот голос. Оглянулся на Ляльку и глазами приказал: посмотри. Лялька скрылась в кустах и вернулась сияющая.

— Там твой папа лося фотографирует. Сохатый за ним как собачонка ходит.

Сказала и нахмурилась, ревнуя лося к Женькиному отцу. За ней сохатый тоже как собачонка ходит. Зачем же еще за кем-то?

— А кто позволил?.. — вспылил было Мишка-толстый, но, вспомнив, что отец-то Женькин, а Женька как-никак начальство, замолчал.

— Ладно, — пообещал Женька, — я ему… — и осекся, измеряя свои возможности, — я ему скажу, чтобы, когда надо, спрашивал…

Затрещали кусты. Ребята попрятались. На тропинку вышел лось и стал тревожно принюхиваться. Женька догадался: почуял Ляльку. Но тут в зеленом тоннеле, пробитом сохатым, показался Илья Борисович и поманил лося за собой: повел к загону.

Ребята осуждающе смотрели на Женьку. Он понял, осуждают за то, что при них не поговорил с папой. Вот люди. Их бы на его место, чтобы поняли, как это непросто против отца сыну…

Глаза ребят ждали ответа.

— Дома скажу, — буркнул Женька, — пошли.

Прошла в лесных и школьных хлопотах осень. Наступила зима, да такая, что по утрам из-за снега дом дома не видел. Дед Матвей, долгожитель, признал: даже в его время ничего подобного не было. Чтобы дед Матвей такое признал? Сроду не случалось. Малышня ликовала: хоть по снегу их время превзошло дедово. Ребята в лесу лесную сторожку сделали. Пусть не все сами, парни с вагоноремонтного помогали, но зато что за дом! Что за лежанка в доме! Сама варит, сама парит, сама обувь сушит! А под домом — погреб, да что там погреб, кладовая подземная. Все, что на пришкольном участке вырастят, — туда: картошку, капусту, морковку, лук, огурцы, яблоки… Себе хватает, и лесной народ не в обиде. Дежурные подкармливают птиц и зверей, когда в лесу голодно. Рядом с домом силосные ямы. Одна с кормом для лося, другая пока пустая. Для одного лося одной ямы хватит. Прибьются еще сохатые — вторую засыпят…

Завтра воскресенье. С утра всей зоной в лес — спасать зверье. Поубавятся завтра запасы подземной кладовой, да и с собой из дому кое-что захватят: пшена, гороху, гречки, конопли. Попирует лесной народ…

Орлов-старший принимает гостя. Гость — большой, грузный, в дверь вошел боком — больше слушает, чем говорит. Во всяком случае, Орлову-младшему его голос слышится реже, чем голос папы. Женька лежит в горнице, на раскладушке. Его комната вместе с кроватью отданы гостю. Заснуть бы, завтра в лес. Но чем настойчивее Женька хочет заснуть, тем меньше хочется ему спать. Интересно, что такое сон? Ученые, наверное, знают, а он, Женька, еще нет. Потом узнает…

За стеной чокнулись рюмками. Слух у Женьки обострился, и он уловил такое, отчего сон совсем пропал.

— За вашего лося, — сказал папа.

Гость сыто хрюкнул, и рюмки снова чокнулись.

Женька вскочил и сел. За лося? Как он сказал? Ну да, так и сказал: «За вашего лося». Вот он какой гость, свинья в медвежьей шубе. И шапка медвежья. И унты. Сколько медведей на себя перевел. А ружье? В медвежьем чехле, складное. Он сперва про этот чехол подумал, что… А, ничего он не подумал, просто не обратил внимания: ни на чехол, ни на самого гостя. Папа, как гость пришел, турнул Женьку спать.

Вот он какой, его папа. Как был, так и остался «на побегушках». Лося к себе приручил. Чтобы гостю услужить. Гость, видно, из области. Тот самый, кому папа звонил.

Злость борется в Женьке с жалостью. Ему хочется вскочить, схватить что-нибудь потяжелее, смазать гостя по жирной шее и заорать так, чтобы у того перепонки лопнули: «Катись, пока цел…»

Но вот злость уступает место жалости: «Папа, ну зачем ты… эх!»

Женька ложится и притворяется спящим. По шагам чувствует, входит мама. Постояла, подышала, ушла. За стеной ни звука. Отзвенели рюмки, умолкли голоса. Ти-ши-на. Какая там тишина! В носу у гостя так вдруг затарахтело, будто трещотка заработала. За другой стеной заворочался папа, заворочалась мама. Опять все стихло.

Женька встал, оделся, вышел из дому и нырнул в ночь…

Двое идут по утреннему лесу. Морозно, солнечно, снежно. Сосны стоят как недорисованные. С одного боку коричневые — свой цвет, с другого — белые, от снега. Это ветер намалярничал. Птиц не слышно. Заячий следок: завился веревочкой и пропал.

Ель на лапе белый гриб нянчит. Ножка, шляпка, все как у летнего. А дунь — и рассыплется…

Двое идут по лесу. Не идут, крадутся. Один толстый с ружьем, в глазах нетерпение и восторг: пальнуть бы скорей, ух! Другой тощий, без ружья. Впереди просвет, полянка.

— Вправо чуток… Пряменько… Влевочки… Туточки, стоп!.. Где он, окаянный? Всегда сюда жрать является. В самое это время.

Тонкий врет. Он хорошо знает, что ни в это, ни в какое другое время лось сюда не является. Ест из ясель в своем загоне. А врет для того, чтобы найти предлог для отлучки. Отлучится, выманит лося из загона и подведет под пули толстого.

Неожиданная и оттого пугающая, гремит вдали соловьиная трель. Толстый и тонкий вздрагивают: — соловьи зимой, откуда? Толстый оглядывается и зло усмехается: «Соловьи!» К ним со всех ног спешат двое — милиционер и длинный парень с красной повязкой. В глазах у толстого ни испуга, ни удивления, одно равнодушие. Глядя на него, и тонкий спокоен. А может быть, и не очень спокоен? Может быть, где-то там, внутри, в печенке или селезенке, что-то таится, подрагивает, холодит? Страх. Но чего ему опасаться, если толстый спокоен?

Тонкий косится на толстого. Да, спокоен. Ему-то что! Приехал и уехал, а тут оставайся, отвечай…

Скрип снега все ближе и ближе. Красная повязка на рукаве длинного парня режет глаза. Какой неприятный цвет… Снег белый-белый, чистый-чистый, а повязка алая, будто кровь…

Тонкий даже вздрогнул, представив кровь на этом чистом белом снегу. Теплая, над ней парок, она бросается в глаза.

Шаги ближе, ближе.

— Милиция, — пробормотал тонкий, глядя на спутника.

— Ну и что? — недоуменно глядит толстый на тонкого.

Подошли. Милиционер отдал честь и спросил у толстого:

— Документики, гражданин!

Толстый небрежно протянул алую книжечку с зеленой вкладкой. Милиционер посмотрел и… напустился на парня с красной повязкой.

— Что же вы, товарищ Долгий, органы в заблуждение вводите? У товарища из области лицензия. На отстрел одного, — милиционер поднял палец, — одного лося. А вы — «браконьеры»… Извините, товарищ, счастливой охоты.

Он снова отдал честь, на этот раз персонально толстому, и по всем правилам круто повернул и пошел.

— Дядя Ваня… — окликнул его Долгий.

Милиционер зло обернулся.

— Я вам не дядя, товарищ Долгий. Я вам товарищ участковый уполномоченный.

— Пусть так. Так вот, товарищ участковый уполномоченный, прошу принять к сведению, — он покосился на толстого, — счастливой охоты не будет. — И Долгий исчез.

— Товарищ Орлов!

— Я, — отозвался Илья Борисович.

— Ведите.

Женькин отец решил, что терять нечего, и повел толстого прямо к загону. Вот и он. Теперь только снять две жердочки с петелек, переступить через третью и…

И дальше произойдет то, что должно было произойти. Ручной лось конечно же выйдет без всякой опаски, недаром он столько времени потратил, чтобы приручить лесного великана, — мерз, дрожал на ветру и морозе, однако результат налицо. Пожалуйста! Лось на блюде! Цельтесь неторопливо, неспешно, как в тире, стреляйте в упор. Завалите зверину — ваше счастье, промахнетесь — будет его счастье, лосево. И он, Илья Борисович, тут уж ни при чем, он сделал все, что мог. Все, и даже больше.

Толстый что-то бормочет: видно, недоволен, что люди в лесу, они мешают ему. Вот милиционер появился некстати, невесть кого может еще принести. А он любит тишину и покой. Он приехал сюда передохнуть после забот и трудов, подышать лесным прозрачным воздухом, набраться кислорода и бодрости, поохотиться и вернуться с таким трофеем, о котором долго станут судачить его изумленные сослуживцы.

— Ну чего там? — недовольно спросил толстый. — Скоро ли?

— Да-да! — заторопился Илья Борисович, ускоряя шаг.

Только снять две жердочки с петелек, переступить через третью и…

Лялька как из-под земли выросла:

— Стойте… Стойте…

Толстый зло посмотрел на Илью Борисовича: эта еще откуда? А вслух спросил:

— Тебе чего, девочка?

— Сюда нельзя. Здесь наше хозяйство.

— Ваше? — удивился толстый. — Чье — ваше?

— Пионерское.

Толстый сверху вниз посмотрел на девочку.

— Пионерских хозяйств не бывает, девочка. В хозяйства не играют. В хозяйствах хозяйничают.

— Мы не играем, — просвещала Лялька толстого, — мы хозяйничаем.

— Хозяева!.. — встрял Илья Борисович. — Лося заманили, в западне держат…

— Лося нельзя. Не по закону, — сказал толстый.

— А убивать по закону? — крикнула Лялька.

— Что такое? — спросил толстый.

— Мы выпустим, а вы убьете. Это по закону?

— По закону. Видишь, лицензия, — сказал толстый и протянул Ляльке алую книжечку. — На отстрел одного лося.

— На убой, — сказала Лялька.

— Пусть так, — сказал толстый. — На убой.

— Глагол прошедшего времени, — сказала Лялька.

— Какой глагол? — опешил толстый.

— Убивать, — сказала Лялька.

— Кому что нравится, — сказал толстый, — по закону.

— Плохой закон, — отчеканила Лялька.

— Что? — Толстый закипел, как самовар. — Как ты смеешь? Чему вас только в школе учат?

И для острастки, в шутку, конечно, навел на Ляльку ружье.

Ни один мускул не дрогнул на лице «железной девчонки». Она, конечно, понимала, что толстый не выстрелит, но тот, в кого хоть раз, пусть в шутку, целились из заряженного ружья, знает, что это такое: душа в пятки уходит. А у Ляльки не ушла, осталась на месте, и Лялька гневно и вызывающе, зрачок в зрачок, смотрела в дуло ружья.

Грянул выстрел…

Потом, когда все успокоились и во всем разобрались, поняли, почему ружье выстрелило. Но в ту минуту, когда это произошло, каждый повел себя так, как ему скомандовал страх и долг: толстый бросил ружье и пустился наутек, не разбирая дороги, Илья Борисович растянулся на земле и замер, втянув голову в плечи, Долгий, подоспевший на выстрел, бросился к Ляльке, а Лялька… Лялька стояла, живая и невредимая, и смотрела на всех смеющимися глазами.

Она-то видела, как из-за спины толстого выскочил Женька Орлов и головой наподдал нацеленное в нее ружье.

Заулыбался, выслушав Ляльку, Долгий, заулыбались, узнав у Долгого, в чем дело, прибежавшие на выстрел ребята, заулыбался, польщенный всеобщим вниманием, Орлов-младший. И только Орлову-старшему было не до улыбок: так опозорить себя перед гостем! Он полежал, встал, постоял, глядя на ребят, и пошел, не поймав на себе ни одного любопытного взгляда. Даже сын и тот на него не посмотрел. Не отец, а пустое место, ноль, невидимка.

— Папа!

Орлов-старший вздрогнул и остановился. Обернулся и увидел Женьку.

— Ну?

— Папа, ты не сердись, ладно? А ружье, вот передай тому, толстому. И скажи, пусть не приезжает больше.

Орлов-старший отвернулся. В глазах у него защипало.

День в паспортном управлении Министерства внутренних дел начался, как обычно, с разбора почты, и Надежда Иосифовна — худенькая, большеглазая — с тревожным нетерпением набросилась на письма: что-то она выудит сегодня? Может быть, ей, наконец, повезет, и она после долгих и безуспешных поисков сумеет сообщить безутешным родителям, что стало с девочкой Лизой, пропавшей в дни войны? Или узнает что-нибудь о сестре и брате заслуженного генерала? А может быть, объявится мать многих сыновей и дочерей — заведующая детским домом, пропавшая без вести во время налета фашистских стервятников?

Охваченная охотничьим азартом, Надежда Иосифовна ничего не видит, ничего не слышит.

— Надежда Иосифовна…

Молчание.

— Надежда Иосифовна, к вам гости!

Надежда Иосифовна поднимает глаза. Перед ней стоит лейтенант Петров и держит за руки двух девочек — одну в синем сарафане с красными горошинами, другую в красном сарафане с синими горошинами. Поодаль жмется мальчик, по виду чуть старше девочек.

— Ваши? — Надежда Иосифовна улыбнулась. Лейтенант Петров давно грозился познакомить ее со своим семейством.

Лейтенант Петров сердито посмотрел на ребят.

— Что вы, Надежда Иосифовна, мои послушные. Одни по Москве не путешествуют.

Вот оно что! Надежда Иосифовна с любопытством посмотрела на гостей. «Одни по Москве…» Первой, в красном с синими горошинами, и семи нет. Второй, в синем с красными горошинами, того меньше. Мальчику… Мальчику лет десять…

Она незаметно кивнула лейтенанту, и тот вышел из кабинета.

Надежда Иосифовна встала из-за стола и поманила к себе ребят.

— Идите сюда… Идите…

Девочки стояли посреди кабинета, где их оставил лейтенант, и не двигались.

— Иди ты, — боднула старшая младшую.

— Нет, ты, — сказала младшая и спряталась за спину старшей.

— Меня зовут Надежда Иосифовна, а вас?

— Тайка, — сказала старшая.

— Майка, — сказала младшая.

— Антон, — с достоинством ответил мальчик.

— Идите сюда, — сказала Надежда Иосифовна. — Садитесь. Я знала, что вы придете, и приготовила три стула.

Девочки удивленно переглянулись. Действительно, возле стола стояли три стула.

Первой на стул вскарабкалась Тайка, второй Майка.

— Как вы сюда попали? — спросила Надежда Иосифовна.

— Нас привел вот он, — ответила Тайка.

— Я их привел, — сказал Антон. — Мы в одном доме живем. Они ищут дедушку.

— Он у нее в кармане, — сказала Майка, кивнув на Тайку.

Надежда Иосифовна улыбнулась: «Дедушка в кармане». Интересно, что все это значит?»

Сто вопросов вертелось у нее на языке, но она решила повременить с ними. Пусть девочки сами выговорятся. Может быть, и без вопросов что-нибудь прояснится.

— Он у меня в кармане, — сказала Тайка и вытащила фотографию.

С карточки на Надежду Иосифовну глянул ясноглазый, со стрелочками усов, с автоматом через плечо и с орденом на груди человек.

— Какой же он дедушка? — возразила Надежда Иосифовна. — Совсем еще молодой человек.

— Нет, дедушка, — возразила Тайка, — он не стареет, потому что фограто… фотогра…

— Фотографический, — подсказала Надежда Иосифовна.

— Грахический, — кивнула головой Тайка.

— И пропал без вести, — подсказала Майка.

— Ясно, — сказала Надежда Иосифовна. — Вы хотите найти своего дедушку. Ну что ж, можно и дедушку. А как его зовут?

Вот тебе и на! Тайка и Майка растерянно переглядываются. Они и понятия не имеют о том, как зовут их дедушку.

Тайка морщит лоб и вдруг вспоминает:

— Кавалер.

— Что? — изумляется Надежда Иосифовна.

— Кавалер, — вторит Майка.

— Какой кавалер?

— Красной Звезды… Вот… Папа сказал… — Высказавшись, Тайка облегченно вздыхает.

— Так. — Надежда Иосифовна задумчиво смотрит на ребят. — Дедушка-кавалер… Ну а свою фамилию вы, по крайней мере, помните?

Они не успевают ответить: на столе гремит телефон.

— Тайка и Майка? В красном с синими горошинами и в синем с красными горошинами? — Прикрыв трубку ладонью, Надежда Иосифовна укоризненно смотрит на девочек. Потом говорит в трубку: — У меня, приезжайте, пожалуйста, — и называет адрес.

Спустя двадцать минут в кабинет Надежды Иосифовны влетает мать Тайки и Майки — Вера Кирилловна — с твердым намерением тут же отшлепать дочек, но, увидев их испуганные рожицы, меняет гнев на милость, и Тайка с Майкой вместо шлепков награждаются поцелуями. Мать, оказывается, нашла их по записке. «Пошли в милицию искать дедушку. Майка, Тайка, Антон».

Потом, попрощавшись, они все четверо уходят восвояси. А на столе у Надежды Иосифовны остается забытый впопыхах дедушка-кавалер. Вот так штука! Она ведь не узнала, где живут Тайка с Майкой и как их фамилия! Ну да ничего, сами придут за фотографией.

Надежда Иосифовна продолжает разбирать почту. Письма, выпорхнув из гнездышек-конвертов, одно за другим приземляются у нее на столе. Ого, какое тяжелое! Надежда Иосифовна вскрывает конверт и вынимает из него фотографическую карточку. Смотрит на нее — и глазам своим не верит. Карточка как две капли воды похожа на ту, которая лежит у нее на столе. Надежда Иосифовна, волнуясь, ищет на конверте обратный адрес. Он необычен: «Зарецк, Ленинская, зона пионерского действия «Восток-1», отряд имени Юрия Гагарина».

По улицам Зарецка ходил «Крокодил» и ставил отметки. Для того чтобы попасть на берега реки Снежки, ему не пришлось покидать берегов реки Конго. «Крокодил» был местный, домашний, вооруженный, в отличие от своих африканских собратьев, не зубастой пастью, а самопишущей ручкой, блокнотом и фотоаппаратом. Он носил алый пионерский галстук и, ставя отметки, пользовался при этом не пятибалльной, как принято в школе, а двухбалльной системой, в которой было всего две меры: плюс и минус.

Ко всему прочему, «Крокодил» был… девчонкой. А еще точнее, редактором стенной газеты дружины зарецкой школы Нелей Исаевой. Но те, кто знал эту девчонку-редактора, имели все основания трепетать перед нею больше, чем перед каким-то там аллигатором. В каждом глазу у Нели сидело по Шерлоку Холмсу. Поэтому было просто смешно пытаться скрыть от нее какой-нибудь недостаток.

Неля Исаева была председателем жюри конкурса на лучшие дворы зоны пионерского действия. И все знали, что, чем больше плюсов она поставит дворам, тем больше будет у зоны шансов послать кого-нибудь в Артек.

Так что все зависело от Нели. Путевка в Артек, образно говоря, лежала на дне ее ученической сумки-портфеля. Это знали все, как, впрочем, знали и то, что рядом с путевкой лежали и крокодильские вилы, на которые могла угодить зона, набравшая наибольшее количество минусов.

Игорь Воронов, пионерская кличка — Воронок, не боялся за дворы своей зоны. На плюс тянули все. Что ни дом — бравый вид, как у солдата в строю. Что ни двор — чисто, как на палубе после приборки.

Чтобы окончательно успокоить себя, Воронок еще раз совершил мысленное путешествие по дворам своей зоны и вдруг тревожно свистнул. Мысленный взор его натолкнулся на острые пики голубого, как небо, забора. За забором в просторном особняке жили Соловейчики. Он и она. Соловейчик-жена стерегла особняк, набитый квартирантами. Соловейчик-муж, бывший партизан Великой Отечественной войны, управлял банями и прачечными. Гостей он не терпел и так турнул однажды пионерский патруль порядка со своего двора, что отряд имени Гагарина надолго забыл туда дорогу. А забывать не следовало. Неля Исаева непременно сунет к Соловейчикам свой нос, и… прощай Артек. Минус, здоровый минус, а то и вилы в бок, наверняка обеспечены зоне «Восток-1»…

Воронок нахмурился: и поделом. Во дворе Соловейчиков сам черт ногу сломит…

Думая так, Воронок нисколько не грешил против истины. Юное поколение квартирантов, обитавших в особняке за голубым забором, отважившись на раскопки дворовых окаменелостей, не раз находило в них чертовы пальцы. И хотя всезнающий Генка Юровец уверял, что это никакие не пальцы, а всего-навсего белемниты, останки головоногих моллюсков, обитавших еще в меловом периоде, Воронок стоял на своем: именно черт, оказавшись во дворе Соловейчиков, оставил здесь свои члены…

Воронок не мучил себя догадками о том, как попали сюда белемниты. А зеленый чайник с перебитым, как у боксера, носом? А трехколесный детский велосипед без колес? А футбольный мяч, похожий на дохлую лягушку? А лейка без дна? А мясорубка без ручки? Как они очутились во дворе у Соловейчиков, каким половодьем занесло их сюда? Ответ могло дать все то же юное поколение квартирантов, обитавших за голубым забором. Это оно с незапамятных времен таскало сюда с улицы все, что плохо лежало или вообще никому не было нужно. Но плохая ли, хорошая вещь, попав однажды во двор к Соловейчикам, тут навсегда и оставалась. Назад ей ходу не было. Соловейчик-жена, хозяйничавшая по дому, строго наблюдала за тем, чтобы юные квартиранты ничего никогда не выносили со двора.

Так продолжаться не могло. Опасность приближалась. Зубовный скрежет «Крокодила» и слезный плач его жертв раздавались уже на соседних улицах. Стоило остроглазой Неле заглянуть во двор за голубой забор и… О дальнейшем Воронку, председателю совета отряда имени Юрия Гагарина, думать не хотелось. Но и сдаваться без борьбы было не в его духе. «Крокодила» следовало опередить. Но как?

Воронок собрал отряд и поделился с ребятами своими планами. Сбор решил: взять «голубую крепость» «на мушку». Началась подготовка к операции, которая вошла в историю зоны под девизом «Фиксаж».

К Соловейчикову двору подошли поутру, соблюдая все правила предосторожности. Впереди дозорный — Мишка-толстый, за ним сестрички-близнецы Оля и Поля, которым строго-настрого приказано было забыть, для чего человеку язык дан. В боевом охранении Воронок и Женя Соболева.

По небу, как льдинки, бегут облака. Солнце ныряет среди них, словно пловец, выбившийся из сил. Время от времени оно с головой погружается в пучину небосвода, и тогда на земле воцаряется мрак. Как он мешает ребятам! Им необходимо солнце, только солнце. Наконец, небо чисто, и Воронок тихо командует:

— На штурм!..

Перемахнуть через забор и открыть калитку для Воронка было пустяковым делом. Бесшумно ворвались во двор — солнца хватало, злости тоже, — и все было кончено: фотоаппараты, которыми были вооружены ребята, сделали свое дело.

На следующий день Ленинская, главная улица зоны пионерского действия «Восток-1», ахнула, увидев в уличной фотогазете двор Соловейчиков. Она и не подозревала, что за голубым забором может быть такое. Нет, этого терпеть нельзя.

Соловейчику не расчет ссориться с уличной общественностью. Нельзя так нельзя. Пусть только убрать помогут… И он нехотя открывает ворота перед патрулем порядка зоны «Восток-1». Патруль свое дело знает. Грабли, лопаты в руки и — добро пожаловать «Крокодил», Неля Исаева, — ни соринки ни пылинки за голубым забором. Все вычистили, все убрали, смело ставь плюс.

Среди никому не нужных находок, вывезенных со двора Соловейчиков на городскую свалку, оказался потрепанный портфелишко с такими же потрепанными учебниками и тетрадями. «…Ученика 6-го класса 2-й зарецкой школы Вениамина Перовского», — было написано на одной из них. Перовский… Имя ничего не сказало Воронку. И не оно привлекло внимание председателя совета отряда гагаринцев. А дата — год и месяц, — которые он обнаружил в одной из тетрадей: «2 января 1942 года». Именно в этот день хозяин тетради писал сочинение на тему о том, кем он мечтает стать, когда вырастет. Интересно? Конечно. Но еще интереснее было то, что сочинялось это в годы войны, о которой Воронок знал только понаслышке… Тетради и книги, оказывается, почти фронтовые, потому что фронт в тот год проходил под стенами Зарецка… Кидаться такими портфелями не следовало, и Воронок передал его Жене Соболевой, заведующей краеведческим музеем зоны. Фамилию и имя Вениамина Перовского он, на всякий случай, запомнил, не подозревая, что очень скоро вновь услышит ее.

Зона «Восток-1» получила в конкурсе на лучший двор (а учитывалось все — от самодеятельности художественной до самодеятельности трудовой, не исключая образцового порядка) больше всего плюсов, и Воронок поехал в Артек.

До чего хорошо было в Артеке! Синее море, голубое небо, белые дворцы — палаты, похожие на плывущие по морю корабли… И настоящие корабли, айсберги-громадины, плывущие по морю в неведомый мир приключений… И пальмы на берегу, машущие им вслед фантастическими веерами…

До поездки в Артек Воронок любил сказки, но не верил в них. После Артека он поверил в сказки, потому что Артек, окруженный со всех сторон четырьмя стихиями — света, воздуха, зелени и воды, сам был сказкой.

Однажды артековцы собрались возле «костра приключений». Зажженный на берегу моря, он пылал в ночи, как Везувий, щедро разбрасывая на все, что ни попало, огненную лаву света.

Вокруг костра — бородатый, в ослепительной короне, с посохом-трезубцем в руках — похаживал грозный бог морей Нептун.

— Ребята! — закричал он вдруг таким громким голосом, как будто у него внутри был спрятан динамик. — К нам на «костер приключений» пожаловал Робинзон Крузо…

— Ур-ра-а! — И на костровую площадку обрушился веселый ливень аплодисментов.

И вот появился он, Робинзон Крузо, в белой козьей жакетке, козьих, до колен, штанах, босой. За ним, приплясывая под тяжестью огромного мешка, черный, как сама черноморская ночь, плелся верный слуга Пятница.

— Высыпай! — крикнул Робинзон Крузо, приблизившись к костру, и Пятница, развязав мешок, вытряхнул из него на площадку кучу… угольков.

— Кому углей? — девчоночьим голосом закричал он. — Отличных углей с необитаемого острова! Налетай, расхватывай!..

— Не сметь! — грозно прикрикнул на ребят Нептун. — Уголек на память получит только тот, кто расскажет интересную историю.

Вот тут, на «костре приключений», Воронок и услышал вторично фамилию Вениамина Перовского. О нем рассказали красные следопыты Ленинграда. Вениамин был сыном моряка. Когда фашисты подошли к городу, его вместе с матерью эвакуировали в тыл. Куда? Ленинградцы не знают. Мать Вениамина умерла, а больше спросить было не у кого.

В тылу Вениамин учился в школе. А потом убежал на фронт к отцу. Он погиб, как герой, вместе с отцом, прикрывая отход моряков. Об этом красным следопытам рассказал десантник из отряда, которым командовал отец Вениамина. Еще он рассказал, что Вениамин, пробираясь на Волгу, под Сталинград, где сражался отец, попал к партизанам и был у них разведчиком.

Воронок задумался. Вениамин Перовский… Не тот ли это Вениамин, чей портфель он нашел во дворе Соловейчиков? На всякий случай, спросил, не знают ли ленинградские следопыты, где партизанил Вениамин? Оказалось, знают: в Зарецких лесах.

Воронок не выдержал и рассказал им о своей находке.

Всю ночь мела метель, и утром Зарецк проснулся по пояс в снегу.

Снегопад, да еще под воскресенье, самое, самое веселое бедствие, о каком только можно мечтать в детстве.

Воронок, в трусах, без майки, отложил гантели и посмотрел в окошко. Видимость в окошке равнялась нулю. А он-то старался, натер с вечера стекло лыжной мазью. Сказали, предохранит от замерзания… Затянуло ледком, как лунку в проруби. Гляди не гляди, все равно ничего не увидишь. А разглядеть надо. Часы вот-вот пробьют восемь.

Воронок достал из кармана штанов пятак, подышал на него, а потом раз-другой приложил, как печать, к оконному стеклу. И стекло прозрело на два глаза.

Воронок смахнул со лба рыжую чуприну, чтобы не мешала, и посмотрел на улицу.

Часы, зашипев, как рассерженная гусыня, пробили восемь. В ту же минуту горн пропел улице «подъем флага». И флаг (Воронок отлично видел это со своего НП), вскарабкавшись по мачте, забил над улицей крылом, как летящая птица.

Жизнь в зоне «Восток-1» началась.

Дверь распахнулась, и в дом, дыша морозным паром, ввалился веселый толстяк Мишка Онуфриев, вожатый третьего звена. Воронок, успевший одеться, подтянулся: Мишка-толстый пришел с рапортом.

— Происшествий нет? — спросил Воронок.

— Нет, — сочувственно пожал плечами Мишка-толстый, сожалея, что не может порадовать председателя ничем из ряда вон выходящим.

— Вахтенный журнал?

— Вот, — Мишка-толстый протянул Воронку тетрадь в кожаных корочках.

Звенья дежурили в зоне понедельно и по очереди вели вахтенный журнал, занося в него все происшествия.

Воронок полистал страницы.

«24 декабря, понедельник. Заступили на вахту. Никаких происшествий. Вожатый вахтенного звена Онуфриев М.».

«26 декабря, среда. Человек за бортом. Вчера, плавая по ботанике, Ибряев Костя получил двойку и очутился за бортом челна успевающих. Вахтенное звено организовало спасение «утопающего», и с нашей помощью Ибряеву Косте удалось выплыть на поверхность: ответить сегодня по ботанике на тройку. Вожатый вахтенного звена Онуфриев М.».

«29 декабря, суббота. Письмо из Ленинграда. Красные следопыты запрашивают о Вениамине Перовском. Отвечено: «Узнать, в каком партизанском отряде воевал Вениамин, пока не удалось». Вожатый вахтенного звена Онуфриев М.».

Воронок задумался. С этой записью связана целая история. Вернувшись из Артека и поведав ребятам о Вениамине Перовском, Воронок взялся за Соловейчиков.

Соловейчик-муж к просьбе ребят рассказать о своих квартирантах Перовских отнесся неприязненно. Он ничего не знал и знать не хотел о тех, кто жил под его крышей. Соловейчик-жена, повздыхав, припомнила, что да, были такие… И мальчик был… Вениамин не Вениамин… Разве все в памяти удержишь? Мать, точно, ленинградская… Очень убивалась, когда сын на фронт убежал.

Это уже был след, и гагаринцы, воспользовавшись осенними каникулами, пустились в поход по партизанским тропам, в надежде, что им удастся напасть на след партизанского отряда, в котором сражался Вениамин Перовский.

«Тропы» начинались недалеко от Зарецка и однажды привели ребят в небольшое село Крикуны у истоков Снежки. Жители Крикунов оказались удивительно неразговорчивыми людьми. Ребята с трудом выведали у них происхождение названия села.

— Кабак стоял. От кабака крик. Крикуны и пошли, — сказали одни.

— Крикуны жили. Секта такая. «Христос надежда всех сердец» — кричали, — сказали другие.

На всякий случай, записали два толкования.

Через село, разваливая его, как пирог, на две части, бежала улица Макара. Ребята и улицей поинтересовались: почему Макара?

На этот счет у старожилов было единое мнение.

— Потому что здесь Макар фрицев гонял.

Не успокоились, пока не узнали, как гонял.

Однажды в Крикуны, занятые фашистами, прикатила телега с тощим, как аршин, возницей и таким же тощим спутником возницы — пареньком лет тринадцати-четырнадцати. Полицаям, перехватившим телегу у въезда в село, она показалась подозрительной. Да и немудрено. На телеге, закутанная в одеяло, лежала фигура, похоже человеческая, не подававшая к тому же признаков жизни. Решив, что дело неладно, полицаи подхватили коней под уздцы и доставили к дому, где была расквартирована комендатура.

На крыльцо вышел немецкий комендант — тучный, лысый, с глазками усталыми и жестокими.

Выслушав переводчика, приказал снять одеяло. Полицаи выполнили распоряжение и — опешили: перед ними лежал… женский манекен.

Тощий возница угодливо улыбнулся.

— Что есть это? — спросил комендант.

Улыбка у возницы стала еще угодливей.

— Их ист портной, — ткнул он себя пальцем в грудь, — портной. То есть я…

Из дальнейших расспросов выяснилось, что портной Семен Слива, из украинцев, проживший в одном из сожженных сел и трудившийся в районном ателье, оказался, по причине войны, без работы и желает иглой и аршином послужить великой немецкой армии.

— Гайль Хитлер!

Комендант снисходительно усмехнулся и приказал распорядиться судьбой портного-добровольца старшему полицаю, представителю местной власти в Крикунах.

Семена Сливу допросили, сочли благонадежным и разрешили обшивать немецкое воинство.

Как-то утром в мастерскую пожаловал сам комендант и приказал в один день сшить ему мундир. Комендант ждал важных гостей. Ввиду этого, должно быть, он приказал с наступлением ночи расстрелять группу партизан, томившихся в тюрьме-больнице. Об этом Семену Сливе поведали полицаи, забегавшие к портному «на огонек» — выпить водки.

— Будет сделано, — сказал портной.

Большой Ганс, как звали полицаи коменданта и немцы пониже чином, ушел, а спустя час занялась и сгорела дотла рига, принадлежавшая одному из подмастерьев Семена Сливы — Пантелею Сухоногому.

В Крикунах поднялась легкая паника.

Капитан приказал найти и примерно наказать виновника переполоха. Им оказался малолетний сын Пантелея, и право расправы было доверено отцу.

Ну и визжал же Пантелеев сын, когда отец «выхаживал» его в избе ременным кнутом! А выбежал на улицу — странное дело, — будто и не был бит.

Впрочем, на это никто не обратил внимания.

Наконец, свечерело. Село ощетинилось штыками дозоров: попробуй проползи. Но, кому надо было, проползали. Ужом, змеей, ящерицей, зайцем, лисой, рысью, кошкой проскальзывали под носом у немецких часовых и огородами пробирались к избе, в которой портняжил Семен Слива. Сигнал, поданный сожженной ригой, сделал свое дело.

В десятом часу пожаловал сам Большой Ганс.

В избе, озаренной трехлинейной лампой, было тихо, как в норе. Сонные подмастерья мухами липли к стене.

Семен Слива встретил коменданта, держа мундир за плечики.

— Готово есть, герр комендант.

Большой Ганс разделся и бросил старый мундир ординарцу. Потом повернулся спиной к Сливе и подставил руки.

— Бистро!.. — нетерпеливо скомандовал он и больше ничего не успел сказать. А завыть от боли ему помешал кляп, очутившийся у него во рту при помощи одного из сонных подмастерьев.

Другой успел оглушить ординарца.

Сделав дело, подмастерья вышли во двор и замерли на часах возле избы. А в избе поднялась суматоха. Из сеней в хату ввалились человек десять и, расхватав одежду, припасенную Сливой, стали переодеваться. Один из десятерых, схожий фигурой с капитаном, напялил его мундир.

…Часовому возле ворот тюрьмы-больницы почудилось, будто кто-то идет.

— Стой, кто идет? — крикнул он в ночь.

Из ночи, бледный как смерть, высунулся ординарец коменданта. За спиной у него смутно маячила чья-то фигура.

— Пароль?

Ординарец ответил. Голос у него дрожал. Солдат зябко поежился: догадался, зачем пришли.

Пропустив последнего и узнав мрачную фигуру коменданта, солдат прикрыл за вошедшими ворота. То, что произошло в тюрьме, навсегда осталось для него тайной, потому что в эту ночь его служба в фашистской армии кончилась. Последнее, что он помнил и о чем мог часами рассказывать потом, было: ворота заскрипели, распахнулись, и оттуда медленно, осторожно, словно поток, набирающий силы перед тем, как обрушиться с плоскогорья в долину, потекли люди. Обреченные, они шли, сжимая в руках… Сперва солдату показалось, что они сжимают в руках черенки лопат (фашисты заставляли смертников самим рыть себе могилы), но, присмотревшись, солдат ужаснулся: обреченные сжимали в руках не лопаты, а ружья. Ружья! Откуда ружья?

Судьба не стала испытывать его терпения, и, спустя несколько минут, очутившись в мертвецкой, где хранилось оружие, он получил исчерпывающий ответ на свой вопрос. Оружия здесь не было. Зато полно было знакомых — тюремщиков, дрожащих, как крысы, во главе с крысой № 1, начальником тюрьмы-больницы, полицаем Кочемасовым и его немецким шефом ефрейтором Вульфом.

Узенькое, забранное решеткой окошечко разделяло два мира: живой и мертвый. Сквозь это окошечко немецкий солдат и увидел свет новой жизни. Он вспыхнул в нем зеленой ракетой, загремел раскатами громов — выстрелов и под утро затих, утвердившись алой полоской зари — флагом над сельсоветом.

В Крикунах была восстановлена Советская власть, и все узнали, что Семен Слива никакой не портной, а партизанский разведчик Макар из отряда Старика. И хотя никто не приказывал, единственную безымянную, как во многих деревнях, улицу в Крикунах стали звать именем Макара. Было ли оно подлинным именем партизанского разведчика из отряда Старика или кличкой, старожилы не знали. Не смогли они также сказать, как звали Макарова подмастерья — мальчонку лет тринадцати-четырнадцати. Немые Крикуны…

Ребята вернулись из похода обескураженные. Но Воронок никому не позволил повесить нос. В самом Зарецке могли оказаться люди, знавшие Макара. Поиск следовало продолжать.

Штаб зоны написал объявление. В нем говорилось: «Будь готов! Штаб зоны пионерского действия «Восток-1» разыскивает тех, кто знал партизана-разведчика по имени (кличке) Макар. Знающих просят сообщить в штаб-квартиру зоны по адресу: Ленинская, 37. Совет отряда имени Юрия Гагарина».

Вывесить объявление было поручено дежурному звену Мишки-толстого.

— Сегодня тридцатое, а по объявлению никого не было, — сказал Воронок. — Может, забыли повесить?

Мишка-толстый запыхтел, как паровозик, преодолевающий подъем. Этим оригинальным способом он выражал свое возмущение. Как, его, Мишку, заподозрить в неисполнительности?!

Открылась дверь, и в дом вприпрыжку влетел Генка Юровец. Воронок с нетерпением посмотрел на вошедшего. Вчера он кое-что поручил ему…

— Нет объявления! — с порога крикнул Генка Юровец.

Мишка-толстый стрельнул глазами в Воронка. Вот оно что, Генку проверять послали.

Пальцы у Мишки-толстого сами собой сложились в кулачки, и он, злой и красный, как петух, вприпрыжку понесся на Генку. Сейчас он ему покажет, как врать…

— У вас что здесь, бокс? — неожиданный и звонкий голос образумил Мишку, и он застыл в позе, не оставляющей сомнения в его намерениях.

Голос принадлежал Ларисе Сергеевой, по-семейному, Ляльке, председателю совета отряда имени Германа Титова, командиру зоны «Восток-2».

— Бокс, да? — не унималась Лялька. — Как интересно… Можно посмотреть?

— Ч-черт! — ругнулся Мишка.

— Что? — спросила Лялька.

— Бокс, — сказал Воронок. — Подготовка к чемпионату зоны. Разучивали хук справа. Ты, когда шла, объявления не видела?

— Нет… Я думала, штаб уже снял.

— Снял то, что не вешал. — Генка Юровец с издевкой посмотрел на Мишку-толстого.

— Он вешал, — возразила Лялька, — я сама видела.

— Тогда, значит… — сказал Воронок и замолчал.

Одна и та же мысль мелькнула у четверых сразу: «Тогда, значит, кто-то нарочно содрал это объявление. Однако кто и зачем? Озорство, хулиганство, месть? Но у зоны не было врагов».

Ребят набилась полная горница.

Последней, румяная от мороза, пришла Лялькина сестра, Валентина Сергеева, старшая вожатая зарецкой школы.

— Садись! — скомандовал Воронок, и все расположились, кто где мог.

Давка, шум, визг, смех…

Валентина подняла руку, и все притихли.

— На днях меня вызывали в банк, — сказала она.

…Да, на днях ее вызывали в банк. Узнав о вызове, Валентина очень удивилась. Единственное место, куда ее время от времени вызывали, был райком комсомола. И вдруг вызов в банк… Может быть, старшим вожатым повысили зарплату, и ей первой предстоит узнать эту приятную новость?

Пушистая, как снежинка, в заячьей шубке, Валентина переступила порог банка и, не раздеваясь — в банке было почему-то холодно, — прошла в кабинет управляющего.

Седой, маленький, худощавый, он чем-то напоминал Кощея Бессмертного, и Валентина, обнаружив это сходство, нисколько не удивилась. Именно таким и представляла она главного хранителя городских сокровищ. Интересно, где они, мешки с золотом? В подвале, наверное. Вот бы посмотреть… Но разве Кощей покажет? Вон он какой строгий.

Кощей неожиданно улыбнулся, и иллюзия пропала. Перед Валентиной сидел добрейший в городе человек Михаил Гаврилович. Порывшись в голубых бумажках, он сказал:

«На ваше имя пришел перевод. Как прикажете распорядиться?»

Валентина смутилась.

«Я не жду наследства».

«Не вы, не вы! — Михаил Гаврилович дружески похлопал Валентину по руке. — Не вы, а дружина вашей школы. По перечислению. За металлический лом плюс премия. Как прикажете распорядиться?..»

…И вот она держит совет с зоной «Восток-1». Потом пойдет в другие зоны. Интересно, как распорядятся ребята принадлежащими им деньгами?

Пионеры долго и сосредоточенно молчат. Наконец, Мишка-толстый не выдерживает:

— Я бы на них мотоцикл купил.

Ребята прыскают, представив себе увальня Мишку на гоночной машине. Но смеяться долго некогда. Надо думать, как быть с деньгами.

— Мы бы…

Взоры всех обращаются на двух сестричек — Олю и Полю, отчаянных птицелюбов и рыбоводов, знающих по именам всех собак и кошек своей улицы. Ой, нелегко им выдавать заветное, но что будет, то будет.

— Мы бы, — сказала Оля, — столовую открыли.

— Бесплатную, — добавила Поля.

— Для рыб и птиц, — уточнила Оля.

— Для собак и кошек…

Такое расточительство вконец расстроило Мишку-толстого. Он запыхтел, готовясь было вразумить сестричек, но одумался и решил послушать, что скажут другие.

— Я бы автобус купил. Для дальних путешествий, — сказал мечтательный Костя Ибряев.

— Я бы дом построил, — встал Генка Юровец, — для всех зон, с обсерваторией.

— С оранжереей, — подхватили Генкину мысль Оля и Поля.

— С бассейном…

— С комнатой сказок…

— Игротекой…

Какие пустяки! Мишка-толстый пыхтит от возмущения: сказки, игры…

— А куклы будут?

Мишка-толстый взрывается.

— Нет! — восклицает он. — Кукол не будет. Будет гараж. Для мотоциклов.

На этот раз никто не смеется. Мечта о доме захватила всех. Валентине жаль ее разрушать, но что поделаешь?

— На дом денег не хватит, — разводит она руками.

Воцаряется молчание. Вдруг Воронок встает и уходит. Слышно, как он спускается по лестнице на первый этаж. Собравшиеся удивленно переглядываются. Воронок возвращается со скатанным в трубочку холстом. Разворачивает. На холсте запечатлены трагические события. Мальчишка в тельняшке — она проглядывает из-под распахнутого полушубка — швыряет гранату в наседающих фашистов. А рядом, припав к пулемету, который уже никогда не заговорит, в таком же полушубке, из-под которого проглядывает такая же тельняшка, лежит моряк, и безжизненные глаза его устремлены в синее небо, которого он уже никогда не увидит.

— Подвиг пионера-героя Вени Перовского, — тихо говорит Воронок. — Подарок красных следопытов из Ленинграда…

Эту картину Воронок получил вчера по почте. И вот приберег сюрприз к сбору.

Все молчат. Молчат и ждут, потому что понимают: речь Воронка не окончена. Да, не окончена. У Воронка тоже есть предложение. На те деньги, которые получила дружина, соорудить памятник пионеру-герою Вениамину Перовскому. И еще Пионерстрой создать… Дядю Кирилла прорабом назначить…

Хороша Ленинская зимой. Не улица, а многотрубный корабль-флагман с палубой-мостовой, запорошенной искристым снежком, с бортами-палисадниками, с каютами-домами, с пионерской мачтой на палубе… Гордо реет на флагштоке алый вымпел зоны «Восток-1», и улица-корабль, не подвластная ледяным штормам и снежным вьюгам, упрямо прокладывает путь вперед. Счастливого пути, корабль-улица!

Воронок с Лялькой идут по Ленинской. У Воронка под мышкой объявление, свернутое дудочкой. Он идет по делу. Лялька так, за компанию. Вот и поворот на Лялькину улицу.

— Ну, я пошла, — говорит Лялька и не уходит.

— И я пошел, — говорит Воронок и — ни с места.

Замерзнете… Марш, марш, куда кому надо! Стоят, поглядывают исподтишка друг на друга и ни с места.

Над ними сосна, как наседка, колючие лапы растопырила. На сосне — ворона косит вниз воровским глазом. В глазу вопрос: «Долго ли еще эти торчать тут будут?»

Не выдержала, хлопнула крылом, снежинку-пушинку сшибла. Прямо Ляльке за шиворот.

— Ой! — взвизгнула Лялька и схватилась за шею.

— Ах ты! — крикнул Воронок и запустил в пернатую тезку подвернувшимся под руку катышком.

«Дур-р-рак!» — каркнула ворона и улетела. Видала она таких!..

А Воронок с Лялькой рассмеялись и разошлись по своим маршрутам. Вот и тесовые ворота автобазы, самое приметное место зоны. Воронок пришпиливает к ним объявление и — одну руку в карман, другую за пазуху — отправляется домой. Шагов через двадцать, сам не зная, почему, он вдруг оборачивается и видит белого, в мохнатой шубе, похожего на медведя, человека, читающего объявление. Что такое? Прочитав объявление, человек срывает его и, сунув в карман, уходит. Воронок не выдерживает. Бежит за «медведем», обгоняет его и, заступив дорогу, узнает Соловейчика.

— Вы зачем, а? — как можно миролюбивей спрашивает Воронок.

— Что зачем? — хмурится Соловейчик.

— Объявление сорвали.

— Объявление? А затем, что не положено, — лоб у Соловейчика сердито морщится, — параграф второй, пункт третий. Не читал небось?

— Нет, — честно признается Воронок, смущенный параграфами и пунктами неизвестного положения.

Это не ускользает от внимания «медведя».

— То-то и оно. А за это, знаешь, штраф, — говорит он и, пристально посмотрев на Воронка, добавляет: — А Макара твоего я знаю…

Известие так неожиданно, что Воронок не сразу обретает дар речи.

— Знаете?

— Знаю.

Сотни вопросов готовы слететь с уст Воронка, но Соловейчик опережает его:

— Точнее сказать, знал.

— Где же он?

— Погиб. Пал смертью храбрых.

В пустых, холодных глазах Соловейчика ни мысли, ни чувства. И голос какой-то скучный, будничный. Воронок потрясен. Знает, что погиб, а говорит об этом, как о чем-то недостойном внимания.

«Что же делать?» — размышляет Воронок, шагая по улице. Продолжать поиски или нет? Стоп! Ведь они ищут не самого Макара, а его родственников, друзей, тех, кто его знал и может о нем что-нибудь рассказать. Вот, оказывается, Соловейчик знал. Но Соловейчик не в счет. Из него слова доброго не выжмешь. Нет, нет, поиски надо продолжать. Разве мало в Зарецке бывших партизан? Вполне возможно, что кто-нибудь из них… Эх, жаль, что объявления повесить нельзя. Может быть, по радио?.. А что, вполне возможно… «Товарищи радиослушатели! К вам обращаются пионеры зоны «Восток-1». Тех, кто знал партизана-разведчика Макара, просят…» Чья-то тень упала на Воронка. Он остановился и поднял голову. Перед ним стоял Генка Юровец.

— Ты куда?

— К прорабу, дяде Кириллу. Надо же сказать.

— Пошли. Все равно делать нечего.

Сапожник дядя Кирилл был давним и добрым другом зоны. Каких только историй не наслушались ребята, бывая в мастерской у балагура-сапожника, чему только не научились: и паять, и строгать, и пилить, и сапоги тачать. Все мог, все умел дядя Кирилл, за исключением самой малости: «лодыря корчить» и «труса праздновать». Нехитрая наука, но к ее познанию дядя Кирилл никогда не стремился. Впрочем, никто ему это в вину не ставил.

Вот к нему-то, к «веселому башмачнику», и направились Воронок и Генка, чтобы сообщить ему новость: об избрании прорабом пионерской стройки.

Воронок потянул дверь сапожной и едва успел отскочить в сторону: прямо на него из мастерской вывалился «медведь» — Соловейчик. Впрочем, встреча не удивила Воронка. Соловейчик, как и все другие, мог зайти к дяде Кириллу, чтобы сдать в починку обувь.

Дядя Кирилл встретил ребят загадочной улыбкой. Воронок и Генка в ответ тоже улыбнулись, полагая, что дядя Кирилл хочет их чем-нибудь потешить.

— Соловейчик, видели, а? — ухмыльнулся дядя Кирилл.

— Что Соловейчик? — насторожился Воронок, вспоминая встречу на улице.

— Лет пять не захаживал. А тут вдруг: «Здрасте, Кирилл Макарович… Не желаете ли путевочку на курорт?» — «За чей счет?» — спрашиваю. «За мой, — говорит, — для себя купил, а ехать не могу». А мне за его счет не нужно. Я и за свой могу. А вы зачем?

Воронок подтолкнул Генку. Пусть скажет дяде Кириллу о решении зоны. Его мысли были заняты другим: Соловейчиком, срывающим объявления… Скупцом Соловейчиком, раздаривающим путевки на курорт. Всем этим необходимо было срочно поделиться с Валентиной и Долгим, слесарем с вагоноремонтного завода, вожатым отряда имени Гагарина. Интересно, как отнесутся они ко всему этому?

Он разыскал их в тот же вечер, на танцах, в клубе вагоноремонтного завода.

Выслушав Воронка, Валентина и Долгий задумались. Сорвал объявление… Предлагал путевку дяде Кириллу… Ну и что? Что в этом странного? И все же что-то странное есть. Соловейчик не из тех, кто вот так, за здорово живешь, станет дарить путевку.

— Что будем делать? — спросил Воронок.

— Ждать, — ответил Долгий. — Ждать и ничего не делать.

Ждать и ничего не делать? Воронок не узнавал своего энергичного вожатого. Впрочем, его слова, наверное, не следовало понимать в прямом смысле. Советуя Воронку воздержаться от каких бы то ни было действий, сам он, конечно, будет действовать не покладая рук. Ну что ж, Воронок подождет.

Прошла неделя. Однажды на перемене Долгий пришел в школу и вызвал Воронка в пионерскую.

— Садись, — сказал Долгий, — и слушай. Нам удалось найти человека, который знал Макара.

— Кто он? — сердце у Воронка забилось.

— Вечером он придет в штаб. Собери совет и жди.

И вот они сидят у Воронка в мезонине и ждут: он, Воронок, Генка Юровец, Мишка-толстый. Появляются Валентина с Долгим, а за ними — Егор Егорович, Лялькин дедушка, пенсионер.

— Все в сборе? — спросил Егор Егорович, окинув из-под бровей собравшихся. — Тогда пошли, — сказал он, возглавляя шествие. — К Макару…

Они вышли на улицу, и притихшие ребята, поеживаясь, засеменили вслед за Егором Егоровичем, Валентиной и Долгим. Неужели сейчас они увидят Макара? Это казалось невероятным.

Миновали базар, пожарную каланчу, остановились возле сапожной мастерской. Удивительно, что в ней все еще горел свет, хотя рабочий день давно окончился. «Дядя Кирилл выполняет план», — догадались ребята.

Егор Егорович взялся за ручку двери, ведущей в мастерскую. Открыл. Задержался на пороге. Поманил их за собой. Но зачем? Они ведь были недавно у дяди Кирилла с известием, что избрали его прорабом пионерской стройки. Однако раз зовут, отказываться неудобно. Обогреются, пока Егор Егорович заберет у дяди Кирилла починку. Иначе, зачем он сюда зашел? Ого, они, оказывается, друзья, дядя Кирилл и Егор Егорович. Смотри, как обнимаются!

Обнялись. Егор Егорович слегка отстранил дядю Кирилла, как-то странно посмотрел на него и, обернувшись к ребятам, сказал:

— Вы хотели видеть Макара? Вот он, перед вами.

Все зажужжали и, как пчелы, налетели на дядю Кирилла. Из мастерской перешли в комнату, где он жил, не уставая расспрашивать и слушать. Здесь, рассматривая фотографические карточки, пришпиленные к стене, ребята увидели дядю Кирилла молодым, в гимнастерке, с автоматом через плечо и орденом Красной Звезды на груди. Еще узнали, что дядя Кирилл одинок, а его единственная дочь Вера Кирилловна погибла при переходе фронта. Погибла? Это точно? Да. Об этом сообщил Соловейчик, сопровождавший транспорт раненых, больных, стариков и женщин на Большую землю.

— Соловейчик? — Воронок вскинул глаза. — Он сказал, что и вы погибли…

— Я? — удивился дядя Кирилл. — Кому сказал?

— Нам, — ответил Воронок, — когда мы по вашим следам шли.

— Вот как… Ты что-нибудь понимаешь, Егорыч?

Егор Егорович пожал плечами. Он ведь тоже партизанил с Макаром и хорошо помнил, как потрясла отряд Старика весть о гибели транспорта. По словам Соловейчика, сам он спасся чудом. Соловейчик… Соловейчик… Правду ли ты сказал тогда?

Егор Егорович и дядя Кирилл задумались. Тишину нарушил Воронок:

— Дядя Кирилл, а Вениамина Перовского вы, случайно, не знали?

— Веньку? — вскинул мохнатые брови дядя Кирилл. — Как же, был такой партизанский мальчонка. Подмастерьем у меня служил, когда я…

— Когда вы в Крикунах фрицев гоняли, — перебил Воронок.

— А вам сие откуда известно? — удивился дядя Кирилл.

Пришлось рассказать о походе красных следопытов в Крикуны. Потом стали прощаться. Но тут Генка Юровец, не сводивший глаз с фотографии молодого дяди Кирилла, вдруг спросил:

— У вас одна такая?

— А зачем тебе? — поинтересовался дядя Кирилл.

— А для музея зоны.

— Ну, раз для музея, придется подарить.

Но не только музей имел в виду Генка Юровец, выпрашивая фотографию. У него возникла одна мысль, которой он поделился с Воронком.

Прошло недели две. Зима еще держалась, но без прежней уверенности в своих силах. Она знала, что скоро сдаст город, и сквозь пальцы смотрела на проделки гонцов-разведчиков, наступающих на Зарецк армий весны. Только ночью, таясь от чужих глаз, зима заделывала солнечные пробоины во льду Снежки, забеливала черные проталины на полях… Но прежнего усердия у нее уже не было. Весна шла ранняя, неуступчивая, и безоговорочная сдача зимы в плен была делом нескольких дней.

Наступило воскресенье, и зона «Восток-1» с утра была на ногах. Предстояло два торжества: закладка памятника герою-пионеру Вениамину Перовскому и переселение дяди Кирилла в новую квартиру, о чем он пока еще не знал.

Памятник решено было соорудить в «Парке космонавтов». Ленинская пестрела табличками. Дома наперебой представлялись прохожим, как «Отдел кадров Пионерстроя», «Отдел техники безопасности», «Отдел снабжения», «Отдел технического контроля», «Отдел зеленого строительства». В этих домах жили начальники отделов. Главная табличка была приколочена на воротах штаб-квартиры зоны: «Пионерстрой. Управление строительством»!

Воронок, Мишка-толстый, Генка Юровец, октябренок Ленька, неразлучные Поля и Оля, а с ними и все остальные, не исключая Долгого и Валентины, стояли у ворот «Управления» и чего-то ждали.

— Едут! — крикнул Генка Юровец, высмотрев вдали машину с красным флажком.

Машина подъехала и остановилась. Из кабины выпрыгнул шофер Федя, с которым Воронок познакомился на кирпичном заводе.

— Принимайте гостинец! — крикнул он. — Где разгружать будем?

— Там, — неопределенно махнул Воронок. — Садись, ребята.

Все уселись, и машина понеслась с чем-то огромным, как сундук, дальше. Возле сапожной мастерской она еще раз остановилась и приняла на борт не пожелавшего сесть в кабину дядю Кирилла.

Без пяти двенадцать машина была на месте.

Строительную площадку, всю в проталинах, окружила плотная стена ребят. По площадке короткобородый, худощавый, покуривая трубочку, ходил главный архитектор города Матвей Матвеевич, без которого ничто не закладывалось в Зарецке.

— Начнем? — спросил он, поздоровавшись с пионерским прорабом дядей Кириллом.

— Пожалуй, — сказал дядя Кирилл. — Разгрузят, и начнем.

Откинули задний борт и, приняв на носилки закутанный в рогожу «сундук», потащили его на середину площадки.

— Развязывай! — крикнул Воронок.

Два десятка рук вцепились в рогожу, содрали ее и…

— У-у-у! — весело загудели ребята. Да и было отчего загудеть. Перед ними — немыслимый, небывалый, невообразимый лежал царь-кирпич, гулливер-кирпич, всем кирпичам кирпич…

Наиболее нетерпеливые подбежали ближе и прочитали: «Здесь будет сооружен памятник пионеру-герою Вениамину Перовскому».

Матвей Матвеевич вынул изо рта трубочку, посмотрел на часы, на солнце и, постучав трубочкой по ногтю большого пальца, не то выколачивая пепел, не то призывая к порядку, тоненьким и потому далеко слышимым голоском крикнул:

— Время, время!.. Разобрать лопаты!..

Лопаты шалашиком стояли на краю площадки. Их было немного. Всего десять. Но больше и не нужно было. Сегодня только закладка. Планировка площадки начнется завтра. Тогда и лопат понадобится больше.

— Копай здесь, — приказал Матвей Матвеевич, и десять счастливчиков, поплевав на руки, вонзили лопаты в землю.

— Кати кирпич сюда, — распорядился дядя Кирилл. Под кирпич подложили бревнышки и покатили к месту вечной службы.

Минута, другая, и царь-кирпич, скатившись по деревянному настилу, оказался на том самом месте, где ему предстояло лежать краеугольным камнем будущего постамента.

«Краеугольный камень»… — Воронок не раз слышал эти слова. Но только сейчас, при закладке памятника, он понял их точный смысл: камень, на котором держится то, что на нем возведено.

Песня возникла сама собой: торжественная, зовущая к подвигам и приключениям. Построила ребят в колонну по четыре и повела по весенним улицам Зарецка.

Завтра, послезавтра, много, много дней потом будет приводить она сюда, на площадку «Парка космонавтов», отряды юных строителей. Пока не встанет на пьедестале с автоматом на груди, прикрывая грудью раненого отца-командира, молодой партизан-орленок. Да и потом, когда памятник будет сооружен, к его подножию будут часто-часто приходить ребята, чтобы поиграть здесь, попеть, провести сбор. Так будет, в этом нет сомнения, но сейчас речь не о будущем, а о настоящем.

После закладки памятника в зоне «Восток-1» предстояло еще одно дело: переселение дяди Кирилла в новую квартиру. Воронок, Генка Юровец, Мишка-толстый, сестрички-близнецы Поля и Оля — словом, все перебывали там, любуясь видом, открывающимся из окна на площадь Ленина и дальше за ней, на Снежку, закованную в синий панцирь льда. Но никто не проговорился об этом дяде Кириллу. Ребята умели держать язык за зубами.

При выходе из парка Долгий пригласил дядю Кирилла, Валентину и Воронка занять места в машине.

— А вам, — сказал он Генке Юровцу, Мишке-толстому и другим ребятам, — на своих двоих по старому адресу. Как поняли?

— Поняли! — заулыбались ребята.

И машина покатила по весенней дороге, хотя со стороны казалось, что она не катила, а плыла, то погружаясь в воду, то выныривая из нее, как дельфин.

Возле нового дома на площади Ленина (бывший Рынок) машина остановилась.

— Приехали, — сказал Долгий, и так как для других, видимо, не составляло секрета, куда они приехали, дядя Кирилл осмелился спросить, какой пункт назначения подразумевает в данном случае Долгий?

Долгий притворился изумленным: «Как, разве дядя Кирилл не знает, что это его дом?» — «Нет, дядя Кирилл не знает». — «Ах да, он забыл вручить дяде Кириллу ордер и ключ от квартиры. Ну что ж, лучше поздно, чем никогда. Вот ключ. А вот и ордер: «Дом один дробь два, подъезд второй, квартира тридцать семь». Может быть, дядя Кирилл пригласит их в гости?» — «Что за разговор? Конечно, пожалуйста, но честное слово, он в толк не возьмет, как это все произошло: ордер… ключ от квартиры…»

Ноги с трудом повиновались дяде Кириллу, когда он поднимался на второй этаж. Вот и его квартира. Его? Но ведь она обитаема. Там слышны чьи-то голоса. Он укоризненно смотрит на своих спутников. Нет, он не в обиде на них: каждый шутит, как умеет, но он хочет видеть, как они выпутаются из положения, в которое поставили себя и его.

Долгий, Валентина, Воронок, не дрогнув, выдержали взгляд дяди Кирилла. Значит, это серьезно. Но там…

— Там уже кто-то есть, — сказал дядя Кирилл.

— Возможно, — сказал Долгий. — Значит, гости опередили хозяина.

Они открыли дверь и вошли в коридор, а оттуда в комнату.

Высокая, стройная и почему-то очень бледная женщина, сидевшая на диване в окружении двух девочек, порывисто встала и, не спуская глаз с дяди Кирилла, шагнула ему навстречу:

— Отец…

— Верочка…

Тайка и Майка (это были они) терпеливо ждали, когда взрослые нацелуются и вспомнят, наконец, о них. Нет, никак не могут вспомнить. Придется, видно, напомнить им о себе. Решено — сделано. Тайка схватила деда за правую полу пальто, Майка — за левую, и, общими усилиями оттащив его от мамы, сказали:

— А мы тебя знаем… Ты наш дедушка… Кавалер… Из альбома…

Они могли болтать что угодно. Все равно смысл их слов не доходил до сознания дяди Кирилла.

Он взял внучек на руки, прижал их к груди и не отпускал до тех пор, пока чей-то голос не произнес:

— Узнаю льва по гриве, а Макара по кудрям.

Знакомый-знакомый голос, которого даже время не в силах было изменить. Дядя Кирилл оборачивается и глазам своим отказывается верить — Старик, командир партизанского отряда, в полной генеральской форме, стоит у окна, сверкает радугой орденских планок и не спускает влюбленных глаз с него, Макара. А рядом кто? Бритый, круглолицый, маленький… Маленький, да удаленький. Дядя Кирилл сразу узнал партизанского артиллериста Ваню Петухова. С ними третий — Егор Егорович, старый друг…

— На новоселье приехали, — сказал Старик, обнявшись с дядей Кириллом. — Узнал от него вот, — он кивнул на Егора Егоровича, — что ты квартиру получаешь, и приехал…

Старик был не совсем точен. В Зарецк кроме новоселья его привело подозрение в предательстве Соловейчика, возникшее у Егора Егоровича. Но, как оказалось, Соловейчик не был предателем. Он был просто трусом. Немцы напали на транспорт из засады. При первых выстрелах Соловейчик повернул назад и скрылся в лесу. Скрылся в лесу, бросив автомат, бежал, подгоняемый звуками выстрелов, которые гремели позади. Там раненые и обессиленные его товарищи вели бой с немцами. Но что они могли сделать с «превосходящими силами противника»?

Вернувшись в отряд, Соловейчик сообщил о гибели транспорта. Ему поверили. А верить не следовало. В бою с немцами погибли не все. Многие были захвачены в плен. Об этом потом рассказывала Старику дочь дяди Кирилла — Вера, с которой он встретился в Зарецке еще до того, как сама Вера встретилась с отцом.

Впрочем, не стоило огорчать всем этим сегодня дядю Кирилла. С Соловейчиком разберется суд чести бывших партизан. Сегодня черт с ним, с Соловейчиком! Не до него, раз у дяди Кирилла, партизанского разведчика Макара, такая большая радость — встреча с дочерью, которую он считал погибшей.

…Весна… Весна… У каждой из служб зоны «Восток-1» свои заботы. У юных натуралистов. У юных метеорологов. У юных друзей милиции. У юных спортсменов. У каждого на уме свое: саженцы, погода, чистота и порядок, мячи и бутсы…

Последнее особенно важно. Летом зона собирается выставить такую дворовую команду, что весь Зарецк ахнет.

Но мячи требуют заплат, бутсы — подметок. Что ж, от штаба зоны до «дома обуви» не длинен путь.

— Здравствуйте, дядя Кирилл. Мы к вам с починкой…

Дядя Кирилл и прежде был рад гостям. Теперь он рад им вдвойне. Да и есть отчего: дочь вернули. По фотографической карточке нашли.

— Здравствуй, Воронок! Здравствуйте, товарищ Долгий! — Мохнатые брови у дяди Кирилла разлетаются от удовольствия. — Что за починка?

— Мячи, бутсы…

Кипит работа в руках дяди Кирилла. Воронок любуется и недоумевает: «Партизан, герой, орденоносец и вдруг — сапожник. Странно…»

Своими мыслями по дороге домой он делится с Долгим. Но Долгий не видит в этом ничего странного.

— Разве дело в том, кем работать?.. — задумчиво говорит он. — Дело в том, как работать…

Так отвечает Долгий Воронку, жалея, что не умеет выразить свои мысли более возвышенным образом. А если бы умел? О, если бы Долгий умел выражать свои мысли, он сказал бы:

«Слушай меня, Воронок. Посмотри вокруг и полюбуйся, как здорово, черт возьми, работает на земле весна. Рукава засучила, подол подоткнула и скоблит, моет, чистит, белит, красит… А знаешь, Воронок, сколько стихов и песен о весне сложено, сколько портретов с нее написано, сколько скульптур изваяно, сколько легенд и сказок по свету пущено?.. Не счесть. Ей бы, да при такой бессмертной славе, стоять на пьедестале почета, задрав нос кверху, и поплевывать оттуда на нас, смертных, а она — нет, как работяга из работяг, скоблит, моет, чистит, белит, красит, и начхать ей, Воронок, на бессмертную славу. Не до нее… Вот бы и нам с тобой так всю жизнь, как весна, как дядя Кирилл…»

Город Равелатс открыл Вовка-маленький. Он пришел в компанию и сказал:

— Раве…

Компания, занятая своими делами, не обратила на Вовкино изречение ни малейшего внимания.

Вовка-маленький надулся, как шар, и выдохнул:

— Латс…

Компания продолжала хранить молчание. Она, разумеется, слышала, что сказал Вовка-маленький, но не сделала ни малейшей попытки понять его. Компания состояла из бывалых, видавших виды людей двенадцати лет и знала: творить непонятные слова — привилегия шестилетних. Понять эти слова невозможно, так что лучше не обращать на них внимания.

Уяснив, что произнесенное им слово не произвело на компанию ни малейшего впечатления, Вовка-маленький махнул на нее рукой и пробасил:

— У-у-у…

Это означало, что он перевоплощается в паровоз и начинает регулярные рейсы между подъездом родного дома, в теки которого расположилась компания, и зеленой лужайкой — яркой заплатой на сером асфальте двора.

Всякий раз, проезжая мимо компании, Вовка-маленький гудел: «Равел-а-а-атс!» — и катил дальше.

Компания не отличалась особой выдержкой, и бормотание Вовки-маленького, в конце концов, заставило ее отложить все другое и заняться источником беспокойства.

Вовка-маленький был призван и допрошен.

— Что такое Равелатс? — спросил Феликс Кудрявцев, задумчиво разматывая запятые завитушек. Он терпеть их не мог и при всяком удобном случае старался придать волосам прямолинейную форму.

Вовка-маленький «пыхнул» раз, другой и остановился.

— Равелатс там, — махнул он рукой в неопределенном направлении.

— Где там? — попытался уточнить Феликс Кудрявцев.

— На станции, — ответил Вовка-маленький.

Компания переглянулась и впервые с любопытством посмотрела на Вовку-маленького.

— А не врешь? — спросила Вера Дюжева.

Вовка-маленький отрицательно качнул головой. Он еще не умел клясться.

— Не врет, — сказал Феликс Кудрявцев. — Равелатс там. Остается узнать, что такое Равелатс?

Компания рассмеялась.

— Ты это можешь показать? — спросила Вера Дюжева.

Вовка-маленький утвердительно кивнул. В его возрасте люди немногословны.

— Он может это показать! — крикнул Феликс Кудрявцев. — Пошли!

От дома до станции — с воробьиный шаг. Вот и она: рельсы-линии, расписанные на полотне, как на нотной бумаге; похожий на грушу колокол, прикусивший язык и давным-давно не подающий голоса; водонапорная башня, свысока поглядывающая на все, что кругом… Ну а где же Равелатс?

— Равелатс там, — сказал Вовка-маленький, показывая глазами на станционную вывеску. — Ра-ве-латс!

Феликс Кудрявцев с ехидством посмотрел на Вовку-маленького.

— Равелатс? Не вижу.

— Там, — упрямствовал Вовка-маленький, по-прежнему глядя на вывеску. — Ра-ве-латс…

Компания все еще ничего не понимала.

— Ой! — крикнула вдруг Вера Дюжева и села на горячий перрон, уткнув нос в голые колени. — Ой, не могу!..

Сперва компания подумала, что Вера Дюжева всхлипывает. Потом расслышала: смеется.

Стоит кому-нибудь засмеяться, как другие сейчас же начинают ему завидовать. И завидуют до тех пор, пока не узнают причину смеха.

— Ой, не могу!.. — Вера Дюжева подняла голову и уставилась на Вовку-маленького. — Разве ты умеешь читать?

Вовка-маленький утвердительно кивнул головой и посмотрел на брата.

Митя Удальцов, старший брат Вовки-маленького, почему-то покраснел и отошел в сторону.

— Умеет! — крикнул нетерпеливый Степа Варенец. — Ну и что?

— Прочитай это, — сказала Вера Дюжева и, подняв уголек, написала на припудренном пылью перроне слово «мама».

— АМАМ, — прочитал Вовка-маленький.

— А это? — Вера Дюжева написала еще одно слово.

— АПАП, — прочитал Вовка-маленький.

На всякий случай, смеяться лучше сидя. Компания так и сделала. А когда отсмеялась, очень легко установила истину, прочитав станционную вывеску не шиворот-навыворот, как это сделал Вовка-маленький, а как надо, слева направо, СТАЛЕВАР. Так называлась станция, где они жили.

Брат Вовки-маленького, Митя Удальцов, объяснил остальное. Когда Наташка, сестра братьев Удальцовых, приходила из школы и садилась учить буквы, Вовка-маленький, подражая ей, делал то же самое. Разница была в том, что Наташка, складывая буквы в слова, читала их слева направо, а Вовка-маленький, сидя рядом, — справа налево. Он ведь не знал, с какого края начинается чтение, с правого или с левого. У Наташки выходила МАША, у Вовки-маленького — АШАМ, у Наташки — ЛЕС, у Вовки-маленького — СЕЛ. Вот также вместо станции СТАЛЕВАР у него вышел и таинственный РАВЕЛАТС.

Выслушав Митю, Степа Варенец равнодушно вздохнул и, вперив взгляд в небо, стал следить за тающим облачком. Вера Дюжева тут же вызвалась переучить Вовку-маленького, на что Митя Удальцов, чрезвычайно занятой человек, охотно согласился. Феликс Кудрявцев, занявшись вновь раскручиванием «запятых», выразил от имени компании признательность Вовке-маленькому за доставленное удовольствие и надежду на то, что он и впредь не оставит их своим вниманием.

…Вовка-большой вырос как из-под земли. Компания оживилась. Кто воскликнул, кто улыбнулся, кто просто поднял руку. Вовка-большой — рукастый, ногастый, глазастый — был вожак. А вожаков принято встречать почтительно.

«Открытие» Вовки-маленького, в отличие от других, не вызвало у него усмешки. Больше того, оно заставило его задуматься. И — что повергло компанию в изумление — привело вдруг в восторг.

— Равелатс… Город в поселке… — Ноги Вовки-большого ходили ходуном. Руки Вовки-большого, не зная покоя, рисовали в воздухе незримую картину. — Гарнизон… Поверка… Дежурный комендант…

Компания притихла, слушая вожака. В башке у Вовки-большого рождался какой-то замысел. Вот тебе и Вовка-маленький! Утер им нос своим Равелатсом. Однако что же придумал вожак?

Отправив Вовку-маленького в очередной рейс — мал еще, не дорос до тайны, — Вовка-большой поделился своими мыслями.

…Компании больше нет. Есть гарнизон. Поселка Сталевар тоже нет. Есть город Равелатс. И вожака нет. Есть комендант. («Дежурный», — подчеркнул Вовка-большой, показав тем самым, что он не властолюбив.) Комендантами будут все, по очереди. Приказ коменданта — закон. Хочешь не хочешь — выполняй. Вечером, в любую погоду, — поверка и смена комендантов. Тут уж не зевай. Крой коменданта за промахи, за то, что задирал нос. Пусть другим неповадно будет!..

Вовка-большой вдруг присмирел. Глазищами строго скользнул по лицам ребят:

— Ну как?

— Согласны! — завопила компания.

Собрались возле глухой кирпичной стены. Утро еще не разгорелось, и холодок приятно щекотал тело.

Митя Удальцов — дежурный комендант. Сегодня в Равелатсе главней его нет. Комендант исподлобья поглядывает на свое воинство и краснеет. Он всегда краснеет перед тем, как что-нибудь сказать.

— Городу нужна вывеска, — изрекает он и вызывает Вовку-большого.

Вовка-большой, морщась, выходит из строя. Ох уж эти коменданты! Каждый норовит покомандовать вожаком.

— Вот кисть, — говорит Митя Удальцов. — Вот ведро с краской. Бери и рисуй.

Вовка-большой сверху вниз смотрит на Митю Удальцова. Он уже не сердится на коменданта. Комендант прав, выбрав его в художники. Вовка-большой длинней всех.

Он берет кисть и аршинными буквами выводит на стене: «Равелатс».

— Ну как?

Гарнизон, свесив головы набок, критически рассматривает творение своего вожака. С оценкой никто не спешит. Пусть лучше это сделает комендант. Ему по должности положено.

Митя Удальцов знает это и начинает краснеть. Но ему не удается раскрыть рта.

— Скучно! — изрекает Феликс Кудрявцев, теребя завитушки.

Вовку-большого не просто вывести из терпения. Он редко сердится. Но тут задето его самолюбие. В душе он считает себя неплохим живописцем.

— Скучно!.. — фыркает Вовка-большой. — А ты сам… — И сует Феликсу кисть.

Феликс не заставляет себя ждать. Он подходит к стене и ставит перед словом «Равелатс» большой вопрос.

Гарнизон пожимает плечами. Митя Удальцов, предварительно покраснев, обращается к Феликсу:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Спросить, — поправляет Феликс.

— Что ты хочешь этим спросить?

— Будет ли у нашего города герб?

Вовка-большой готов лопнуть от зависти. Герб… Ну что бы ему догадаться! Однако не все еще потеряно. Надо просто взять инициативу в свои руки.

— Будет! — кричит он. — Орел!

— Буревестник! — выскакивает Вера Дюжева и смотрит почему-то на Феликса Кудрявцева.

— Лев! — подбрасывает хвороста в огонь Степа Варенец и тоже смотрит почему-то на Феликса.

Вовка-большой добродушно злится. Видно, не перехватить ему инициативу. А раз так, пусть Феликс и судит, кому из птиц или зверей отдать предпочтение.

— Сокол?

— Нет.

— Медведь?

— Нет.

— Слон?

Но даже слон не производит на Феликса впечатления.

— Почему нет? — злится дежурный комендант Митя Удальцов. — Слон вполне подходящий зверь.

— Не вполне, — возражает Феликс, — у него нет легенды.

— А у кого есть? — Митя спрашивает об этом просто так, на всякий случай. Он понятия не имеет, о чем говорит Феликс, и очень удивляется, когда тот принимает его вопрос всерьез.

— У оленя есть.

— Потому что он что? — продолжает хитрить Митя.

— Потому что он в старину спас город Северск.

Степа Варенец — глаза и уши. Олень, спасший город! Надо же…

Феликс Кудрявцев рассказывает…

Оленя вспугнули враги, когда пытались тайком напасть на Северск. Олень прибежал в город. Вид его встревожил жителей. «Что-то неладно в лесу», — подумали они и выслали разведку. Разведка донесла:

«Враг!» Северск приготовился к обороне…

Степа Варенец вздыхает:

— На наш Равелатс никто никогда не нападал.

Его воинственность не по душе Вере Дюжевой.

— Еще чего захотел! — возмущается сторонница мира.

Степа Варенец упрям.

— На наш Равелатс никто никогда не нападал. Поэтому у нас нет легенды.

— Нет, есть!

Это — Вовка-большой. Гарнизон с надеждой смотрит на своего вожака.

Ноги Вовки-большого ходят ходуном. Руки Вовки-большого рисуют в воздухе незримую картину…

— Степь да степь. По степи охотник идет. Вдруг видит — зверь. Рыло — как у кабана. А на рыле — рог. В земле роется. Догадался охотник — носорог. Зверь редкий, бить не стал. Покопался носорог и ушел. Охотник — к тому месту, где носорог копался. Видит: тут ком земли, там ком — носорогова работа. Поддал один ногой и от боли взвыл. Поднять захотел — дудки. Поскоблил ножом — железо. Вот что носорог из земли выворотил. Узнали об этом люди. Там, где степь была, завод поставили. Возле завода поселок вырос. Как называется? Если слева направо читать — Сталевар. Если справа налево…

— Равелатс! — недисциплинированно вопит гарнизон.

От сараев, чернеющих поодаль, с громким кудахтаньем разлетаются куры. Сердито кричит петух.

Митя Удальцов пристально смотрит на Феликса Кудрявцева. Феликс кивает головой. «Ясно, — догадывается Митя, — возражений нет», и, пользуясь комендантскими полномочиями, властно поднимает руку:

— Гербом города Равелатса объявляется носорог!

В тот же день вечером, встретив Вовку-большого и потолковав с ним о том о сем, Феликс Кудрявцев как бы невзначай заметил:

— По-моему, в наших краях носороги не водятся.

Чудак, он хотел поймать вожака на слове.

— По-моему, тоже, — согласился Вовка-большой. — А олени в Северских лесах водятся?

Феликс Кудрявцев снисходительно усмехнулся:

— Олень, спасший Северск, был лошадью.

— А рога? — спросил Вовка-большой.

— Рогами его наградила народная фантазия.

— Ну так вот, — сказал Вовка-большой, размахивая для убедительности руками, — носорог, открывший в наших местах железо, был диким кабаном.

— А рог? — спросил Феликс.

— Рогом наградил его я. Для фантазии.

Приятели посмеялись и разошлись. Завтра снова встретятся.

Дверь распахнулась, и в кабинет председателя поселкового Совета вошли четверо негров. Председатель нервно засмеялся и встал. Не то чтобы он очень удивился появлению иностранцев — в Сталеваре к ним привыкли, но, во-первых, иноземцы, наезжая в Сталевар, прямо со станции отправлялись на завод; во-вторых, все они и каждый в отдельности значительно превышали в росте поселковую ребятню. Этим же поселковая ребятня нисколько не уступала в росте. «Пигмеи», — решил председатель, вспомнив о существовании в Африке лилипутского племени, и поискал глазами переводчика. Увы, среди сопровождавших пигмеев лиц такового почему-то не оказалось. Были, правда, два дворника и участковый милиционер Еремин, но их при всем желании нельзя было заподозрить в знании иных языков, кроме русского.

Председатель поманил милиционера Еремина.

— Пигмеи? — тихо спросил он, кивнув на негров.

В отличие от председателя, милиционер Еремин никогда ни о каких пигмеях не слышал и понял это слово как ругательное.

— Так точно, — сказал он, — ироды.

— Что? — Глаза у председателя округлились. — Какие ироды?

— Обыкновенные, — уточнил милиционер Еремин, — которые… хулиганы.

И тут вдруг, на взгляд председателя, произошло нечто невероятное: пигмеи заговорили на чистейшем русском языке.

— Мы не ироды, — сказал один из них.

— И не хулиганы, — сказал другой.

— Мы трубочисты, — сказал третий, сверкнув белками.

Прежде чем председатель поселкового Совета придет в себя от изумления, мы успеем рассказать историю появления «пигмеев» в поселковом Совете.

Началось с того, что Митя Удальцов опоздал на утреннюю поверку. Когда он, с разрешения дежурного коменданта Веры Дюжевой, встал в строй, соседи беспокойно задергали носами.

— Эй, чего там? — крикнула Вера.

— Удальцов пахнет, — отозвались из строя.

Митя был вызван и обнюхан.

— Ну что? — крикнули из строя.

— Пахнет, — сказала Вера Дюжева.

— Чем? — поинтересовались в строю.

Вера Дюжева задумалась, перебирая в памяти знакомые запахи, и вдруг догадалась: Митя Удальцов пах, как свежекопченый окорок.

— Окороком! — крикнула она. — Копченым!!!

Гарнизон города Равелатса дрогнул и расхохотался.

Митя Удальцов был стреляный воробей. Он знал, обижаться опасно. Обидишься, прозовут «копченым». Поэтому он расхохотался вместе со всеми. Потом спросил, не заинтересует ли гарнизон причина его, Митиного, опоздания на утреннюю поверку?

Ответил Феликс Кудрявцев. По его словам, гарнизон просто сгорает от любопытства.

— Я был в сапожной мастерской, — сказал Митя.

— Ну и что? — сказал Феликс. — Там коптят детей?

— Я был в сапожной мастерской, — повторил Митя, — потому что один мой башмак просит каши.

Он поднял ногу, и все увидели, что один Митин башмак с разинутой, как у крокодила, пастью действительно «просит каши». Но если Митя был в мастерской, почему зверь-башмак остался голодным?

На это Митя ответил так. В мастерской засорился дымоход. И она закрылась. Однако, прежде чем был прекращен прием обуви, заказчики, ожидавшие очереди, основательно прокоптились. Вместе с ними прокоптился и Митя. Желающие могут легко убедиться в этом, если по примеру Веры Дюжевой захотят обнюхать своего товарища, то есть его, Митю. Он охотно предоставит себя в распоряжение друзей.

Желающих нюхать Митю, однако, не нашлось. Вовка-большой предложил заняться другим, более полезным делом.

— Каким? — на правах коменданта спросила Вера.

— Потом скажу, — ответил Вовка-большой. — Сперва вербовку провести надо.

Феликс Кудрявцев насторожился. Он всегда настораживался, когда не ему, а кому-нибудь другому приходила в голову интересная идея.

— Давай, — сказала Вера, — проводи.

— Кто хочет записаться… — Вовка-большой прищурился: он любил эффекты. — Кто хочет записаться в трубочисты?

Феликс фыркнул. Остальные переглянулись. Шутит вожак, что ли? А если не шутит, что ж, они не против. Не все же в космонавтов играть. Можно и в трубочистов. Интересно даже. Вот только как играть? В космонавтов просто: напялил скафандр, залез в ракету и сиди, воображай, что несешься в безвоздушном пространстве. А в трубочистов? Не лезть же ради игры на крышу?

Оказалось, лезть. Именно крышу, и не какую-нибудь, а крышу сапожной мастерской имел в виду Вовка-большой, когда вербовал друзей в трубочисты.

Лезть так лезть. С Вовкой-большим они готовы пройти огонь, воду и печные трубы.

Феликс Кудрявцев счел необходимым вмешаться. Нет, он не стал возражать против вербовки в трубочисты — сам первым записался, — он просто спросил у Вовки-большого, какими орудиями производства, кроме пары рук на брата, они располагают?

— Кроме пары рук, — обрезал насмешника Вовка-большой, — нужна еще одна кошка.

Вовка-маленький, вертевшийся под ногами у больших, вдруг взвизгнул и, разбрызгивая осенние лужицы, со всех ног понесся к дому.

Гарнизон переглянулся: «Чего это он?» Ребята недолго терялись в догадках. Подбежав к дому, Вовка-маленький схватил рыжего котенка, гревшегося на осеннем солнышке, засунул за пазуху и погрозил кулаком Вовке-большому. Гарнизон рассмеялся. Он-то догадался, какую «кошку» имел в виду Вовка-большой — железную, на которую наматывают тряпку, прежде чем сунуть в трубу.

«Кошку» поручили сделать Мите Удальцову — он и не то еще мог! Веревку поручили достать Вере Дюжевой, освободив от всего дальнейшего. И на следующий день утром отправились на операцию. Утро, правда, еще не начиналось, но по тому, как свет брал верх над тьмой, чувствовалось, что оно вот-вот подоспеет. И оно подоспело: пришло вместе с солнцем, осенним лежебокой, с трудом разбуженным объединенным хором равелатских петухов.

К сожалению, петушиный хор разбудил не только солнце. Одновременно с ним проснулись и дворники и первым делом принялись обозревать свое дворово-уличное хозяйство. Вот тут один из них и узрел нечто из ряда вон выходящее: четыре силуэта на крыше дома, где помещалась сапожная мастерская. Интересно, что они там делают? Дворник присмотрелся и сразу сообразил: «силуэты» пытались спихнуть с насиженного места печную трубу. Зачем? Ну, конечно же для того, чтобы проникнуть в сапожную мастерскую. Мешкать было нельзя. Дворник свистнул. Вдали, как петух петуху, ему откликнулся другой свисток. И вскоре — важный и усталый после ночного дежурства — появился милиционер Еремин. С его помощью «силуэты» были сняты с крыши и под конвоем препровождены в поселковый Совет.

И вот они стоят перед успевшим прийти в себя председателем. Председатель скользит взглядом по лицам «пигмеев» и вдруг спотыкается: «Вовка, сын…»

Лицо у председателя каменеет. Вовка-большой улыбается. Он всегда улыбается, когда отец сердится. Но улыбается по-разному: виновато, если натворил что-нибудь; вызывающе, если не чувствует за собой вины.

На этот раз Вовка-большой улыбается вызывающе. Отец догадывается: лазал на крышу неспроста. И уж конечно не из озорства. Зачем же? Ах да, «пигмеи» назвались трубочистами…

Председатель задумался. В свое время он тоже был пионером. И у них были звенья по интересам: звено юных переплетчиков, звено юных авиамоделистов, звено юных животноводов… Вот только звена юных трубочистов, кажется, не было. Да и какой интерес в чистке труб?

Он так и спросил у «пигмеев»:

— Какой интерес в чистке труб?

«Пигмеи» один за другим пожали плечами, из чего председатель заключил, что особого пристрастия к печным трубам они не питают. Тогда председатель грубовато поинтересовался, какой черт занес их на крышу?

— Не черт, а башмак, — сказал Вовка-большой.

— Который каши просит, — уточнил Феликс Кудрявцев и, видя, что даже после этого уточнения председатель все еще пребывает в недоумении, сказал: — Митя, покажи дяде Пете ножку.

Митя показал. Но и это не рассеяло тумана в голове председателя. Башмак как башмак. Только худой. Неужели он, этот худой башмак, мог загнать четверых вполне здоровых ребят на крышу?

— Его не взяли в починку, — сказал Вовка-большой.

— Потому что испортился дымоход, — поспешил выскочить Митя.

— И мастерская закрылась, — вздохнул Степа Варенец.

Наконец-то председатель все понял. Он снял трубку и вызвал мастерскую. Мастерская не ответила. Тогда он назвал другой номер и вызвал к себе товарища Чумакова, заведующего коммунальным хозяйством.

Товарищ Чумаков, круглый и лысый, влетел в дверь, как мяч в ворота. Увидев «пигмеев», он дико вскрикнул:

— Кто это?

— Трубочисты, — скривился председатель. — У тебя, я слышал, нехватка.

— Смеешься, — сказал товарищ Чумаков, — а у меня действительно нехватка. То есть ни одного нет. Сапожная мастерская стала…

— Знаю, — сказал председатель, — бери машину и — по селам. Там не найдешь — в райцентр скатай. Без трубочиста не возвращайся. Скажи — как космонавта встретим. А вы, — взгляд на часы и на «пигмеев», — марш по домам. В школу опоздаете.

И, турнув юных трубочистов, председатель занялся своими делами.

Воскресенье в Равелатсе сказкин день. Адрес сказки — дом бабушки Кисловской Марии Спиридоновны. Вход бесплатный. Точнее, почти бесплатный, если не считать березовых полешек, которыми в Равелатсе принято расплачиваться за сказку. Могут, правда, сойти и еловые, даже осиновые, но березовые лучше. Вспыхивают, как порох.

Расплачиваться полешками за сказку придумала Вера Дюжева…

В тот день собрались у нее. В коридоре. Возле огромной, как железная башня, печки. Тепло и уютно. Вера пожевала косичку, похожую на козий хвостик, и сказала:

— Завтра сказкин день.

Но это почему-то никого не обрадовало.

— Завтра сказкин день, — повторила Вера. — Мы идем к Марии Спиридоновне.

— А зять? — спросил Степа Варенец.

— Что зять? — спросила Вера Дюжева.

— Ругаться будет, — сказал Степа и передразнил: — «Опять хату выстудили…»

Вера приуныла. Этот зять! Он всегда ворчит, когда они приходят. И никогда не слушает сказок. Вера, когда была маленькая, не любила одну сказку. Отворачивалась, когда ее рассказывали. Как будто можно было отвернуться от сказки. Но сказка выбегала из-за спины и снова оказывалась перед Верой. «Вот и я, — говорила. — Узнаешь?» Как было не узнать!.. Ведь «одной девочкой-волшебницей, которая обещала цветочному зернышку дождь, а потом забыла про свое обещание», была она, Вера. Она! Хотя, в отличие от девочки-волшебницы, и повелевала не стихиями, а всего-навсего заурядной лейкой. Но именно о ней, о лейке, Вера и забыла, когда пришла пора напоить зернышко…

Может быть, зять уходит от сказки потому, что боится ее? Может быть. Не в этом дело…

Вера поплевала на пальцы и открыла дверцу печи. Прищурилась от жары. Выбрала полешко поберезовей и сунула в печь. Полешко вскрикнуло, пустило было слезу и тут же весело загорелось. Как будто даже обрадовалось огню.

Вот это полешко и натолкнуло Веру Дюжеву на одну мысль.

— Эй, — крикнула она, — смотрите сюда! — Выхватила из охапки полешко и подняла над головой.

— Ну и что? — Степа Варенец насторожился и посмотрел Вере в рот. Он ждал новостей.

— Завтра сказкин день, — сказала Вера, — идем к бабушке с полешками.

Вовка-большой и Феликс Кудрявцев переглянулись: молодец!

В воскресенье отправились. «Скрип, скрип, скрип…» Думается: снежинки скрипачат. В ожидании встречи со сказкой и думается о сказочном.

Вон и дом бабушки Кисловской. Ростом не взял, зато в плечах широк. Стоит по щиколотки в снегу. К двери зять тропинку пробил. Рабочий человек. Только сказок не любит. И тепла жалеет. Ладно, теперь не будет жалеть. Свое под пальтецами несут.

Стучат. Входят. Зять!

Вера Дюжева зятю — полешко.

Вовка-большой зятю — полешко.

Степа Варенец зятю — полешко.

Феликс Кудрявцев зятю — полешко.

Митя Удальцов зятю — полешко.

Вовка-маленький (по дороге прибился) зятю — коры березовой.

А зять? Нахмурился. Ушел, рта не раскрыв.

Здравствуйте, бабушка!

…Жаль, что скоро сказывается сказка. Жаль, что еще скорее догорают в печурке полешки.

Раньше не они приходили в гости к сказке. Раньше сказка сама приходила к ним в гости.

И Вера Дюжева, и Вовка-большой, и все другие помнят: мама с папой в кино, а в дом сказка — жданая и званая — бабушка Кисловская.

Теперь бабушка Кисловская «посидеть с детьми» не ходит. Да что по гостям! По дому и то бабушка Кисловская больше не ходит. Отказали сказке ноги. Жаль, что, как в сказке, нельзя побрызгать на них живой водой…

— До свидания, бабушка Кисловская!..

«Здравствуйте»… «До свидания»… Так, воскресенье за воскресеньем. Всю зиму. С полешками под пальтецами. А Митя Удальцов с магнитофоном. Придумал бабушкины сказки записывать. Пусть записывает. Что-то услышит… Он хоть и мастер, но больше с приставкой «ло». И сколько пока ни записывал, никто этих записанных сказок не слышал.

Зима кончалась, и это огорчало. Зато сказкам, казалось, конца не будет, и это радовало.

В воскресенье, как всегда, собрались в гости к сказке. Вот и дом бабушки Кисловской. Возле дома народ толпится. Толпится, толпится и ни о чем не говорит. Разве что шушукнется кто друг с другом и — снова молчок. Галка крикнула. Может, спросить хотела, почему все молчат? В доме окна затянуты. Утро вовсю, а они затянуты. Дверь в дом настежь. Зятя не видно. Где-то кто-то плачет…

В комнате у бабушки полумрак. Но если приглядеться — все, как всегда: кровать, стол… Только люди чужие. Толпятся, как на улице, и молчат. На кровати никого. А на столе? А на столе — гроб. В гробу — между двух медных пятаков острый, как шило, нос. Острый нос между двух пятаков на месте глаз. Бабушка Кисловская, Мария Спиридоновна…

Умерла сказка.

Даже не обиделись, когда вытурили. Впрочем, и обижаться было не на что. Вытурили вежливо. Зять сказал:

— Все!

Да, все. Не вернешь сказку. И не будет в Равелатсе сказкиных дней. Потому что нет бабушки Кисловской. Ужасно и удивительно: была и нет.

Расходятся, забыв договориться о встрече. Вечерняя поверка, по молчаливому согласию, отменяется. В Равелатсе траур.

Утром встречаются возле школы. В руках у Мити Удальцова магнитофон. Под мышкой у Мити Удальцова лист бумаги, скатанный в трубку.

Степа Варенец любопытней всех:

— Что это?

Митя Удальцов краснеет. Он всегда краснеет перед тем, как сказать что-то. Но Митя Удальцов молчит. Вместо него печатными буквами говорит плакат: «Сегодня вечером в школьном кафе «Лунник» сказки бабушки Кисловской»… Пока остальные рассматривают плакат, Митя включает магнитофон. Что это? Магнитофон рассказывает сказку. Рассказывает сказку голосом бабушки Кисловской. Все замерли и слушают. Значит, не умерла сказка, жива!

Звенит звонок. Митя выключает магнитофон. Остальное дослушают вечером, в школьном кафе «Лунник».

В милицейском протоколе об этом было сказано скупо: такого-то числа в таком то магазине при попытке купить семь килограммов соли был задержан дошкольник Владимир Удальцов. На допросе задержанный показал…

За этот протокол кое-кто потом получил по шапке. Но факт остался фактом. Вовка-Маленький действительно пытался купить семь килограммов соли.

Он пришел в магазин и, выстояв огромную очередь, протянул кассирше горсть денег.

— Тебе чего, мальчик? — спросила кассирша, выглядывая из своего окошечка, как скворчиха из скворечни.

— Соли, — сказал Вовка-маленький.

— На сколько? — спросила кассирша, пересчитывая деньги.

— На все, — сказал Вовка-маленький.

Кассирша чему-то ужаснулась. Закрыла окошечко и убежала. Пришел заведующий и увел Вовку-маленького. По магазину пронесся слух: мальчонка — от горшка два вершка — пытался купить семь килограммов соли!

— Семь килограммов!

— Подумать страшно!

— Вот где собака зарыта!

Так осуждала очередь поступок мальчонки.

Она имела на это право. Дело в том, что в Равелатсе вдруг исчезла соль. Хозяйки заметались по магазинам. Из магазина в магазин, как галки с дерева на дерево. Но в магазинах соли не было. К слову сказать, и магазинов-то в Равелатсе было раз, два и обчелся. Всего два: один побольше, другой поменьше. Но соли там всегда было вдоволь. Бери сколько хочешь. Хоть мешок. Но никто не брал. Зачем?

И вдруг соль исчезла. Поползли слухи: война! Слухи — как грипп. То его нигде нет, прячется. И вдруг здрасте: вот он. Один заболел, другой…

Так и слухи. Прячутся, прячутся, потом выползают, и люди заболевают ими, как гриппом. И разносят слухи, как грипп.

Ладно, слухи слухами, но куда делась соль? Может, милиция знала? Не знала. Пыталась узнать и не могла. Председатель поселкового Совета выходил из себя. Милиционеру Еремину было поручено выследить и задержать злостных скупщиков соли. Так в поле зрения милиции попал Вовка-маленький.

— Зачем тебе столько соли? — спросил у него милиционер Еремин.

Вовка-маленький покрутил головой:

— Не мне.

— А кому?

— Сэпэгэрэ, — сказал Вовка-маленький.

Усы у милиционера Еремина стали злыми, ершистыми. Ему не нравилось, когда над ним подшучивали. Особенно дети.

— Что значит сэпэгэрэ? — строго спросил он.

Вовка-маленький посмотрел за окно. На стеклянные тротуары, по которым скользили прохожие. На заснеженную мостовую, которую месили резиновые ноги машин. Сэпэгэрэ? Ну, как скажешь, что такое сэпэгэрэ. Сэпэгэрэ — это чтобы не скользили и не падали прохожие. Чтобы не месили снег машины… Понимать понимаешь, сказать — слов не хватает.

А милиционер торопит:

— Что значит сэпэгэрэ?

— Не знаю.

— А кто знает?

— Они.

— Кто они?

— Там. — Вовка-маленький машет рукой за окно. Он сказал все. Пусть милиционер Еремин поступает как знает.

И милиционер Еремин поступает как знает: берет Вовку-маленького и ведет туда, к ним.

Вот и они: Вовка-большой, Митя Удальцов, Феликс Кудрявцев, Вера Дюжева, Степа Варенец. Весь гарнизон в сборе. A-а, дядя милиционер Еремин! Добро пожаловать. Бывшие «трубочисты» рады тебя приветствовать. Что? Дядя милиционер Еремин тоже рад их приветствовать? Очень хорошо. Но неужели ради этого он и пришел сюда? Нет? Тогда ради чего же?

— Что значит сэпэгэрэ? — спросил милиционер Еремин.

Ах, вон оно что! Вовка-большой кольнул взглядом Вовку-маленького (выдал-таки!) и сказал:

— Сэпэгэрэ? Служба погоды города Равелатса.

Название города милиционер Еремин пропустил мимо ушей: все равно не понять что. Службой погоды заинтересовался:

— Для чего службе погоды семь килограммов соли?

Вовка-большой оживился:

— Семь что! Нам больше надо.

— Значительно больше, — сказал Митя Удальцов.

— Больше, чем вы думаете, — сострил Феликс Кудрявцев.

— А у вас есть? — спросила Вера Дюжева, покусав косичку.

Милиционер Еремин смотрел на них как на ненормальных. Вовка-маленький счел нужным вмешаться:

— Я хотел купить, а он не дал.

Гарнизон возмутился: «Что?»

Милиционер Еремин подтвердил: Вовка-маленький пытался купить семь килограммов соли и был задержан.

Гарнизон еще больше возмутился: задерживать за соль? Где это видано? Да знает ли он, дядя милиционер Еремин, сколько им соли нужно?

Нет, милиционер Еремин этого не знает. Но очень хочет узнать: сколько и зачем?

Хочет — пожалуйста.

И тут милиционер Еремин услышал такое, отчего глаза у него полезли на лоб.

…Все случилось из-за весны. Ее не ждали, а она пришла. Может, спросонок, может, из озорства влезла в дом, где еще квартировала зима, и стала наводить свои порядки: протерла окна луж, побрызгала на тротуар водичкой-дождиком… Но тут явилась зима. И так турнула непрошеную гостью, что та едва убежала, скользя и падая. Вслед за весной заскользили и стали падать прохожие. В гарнизоне города Равелатса была объявлена тревога.

Вера Дюжева решительно предложила:

— Надо всюду таблички повесить: «Гололед».

Феликс Кудрявцев предложение высмеял:

— Лучше соломки подстелить. В крайнем случае, падающий хоть на мягкое упадет.

Вера Дюжева обиделась, и Феликс Кудрявцев получил «дурака».

Вовка-большой, дежурный комендант, призвал их к порядку и отверг оба предложения.

— Лучшее средство — песок, — сказал он, — потому что песок увеличивает трение.

Феликс Кудрявцев, услышав это, в шутку рот разинул: смотри, что знает! Но Вовка-большой даже не посмотрел в его сторону.

— Кто за песок? — спросил он.

За песок были все. Не было только самого песка. Правда, Вовка-маленький хотел было выручить гарнизон, намекнув, что у них на чердаке песка сколько угодно, но Митя, брат, так на него посмотрел, что Вовка-маленький счел за лучшее перевоплотиться в аэросани и убраться подобру-поздорову. Где ему было знать, что песок на чердаке для тепла.

— Песок что! — сказал Митя Удальцов. — Соль лучше.

— А что соль? — насторожился Степа Варенец.

— Соль? — Митя Удальцов пожал плечами: ну и невежда! — Соль съедает снег!

Вовка-большой одобрительно кивнул головой. Он кое-что слышал о соли, съедающей снег.

Феликс Кудрявцев тоже кивнул. И он слышал.

— Кто за соль? — спросил Вовка-большой.

За соль были все. И соли в Равелатсе было сколько угодно. Семь копеек килограмм. Чепуха!

В тот же день соли в Равелатсе поубавилось. На второй день поубавилось еще больше. На третий она исчезла совсем.

Зато тротуары в Равелатсе почти везде очистились ото льда, и прохожие перестали скользить и падать.

…Вот что услышал милиционер Еремин, и вот отчего глаза у него полезли на лоб.

Милиционер Еремин был человеком дела. Остановил порожнюю «Волгу» и, набив ее ребятами, погнал в поселковый Совет.

Увидев «трубочистов», председатель нахмурился: опять чего-нибудь натворили. Вопросительно посмотрел на милиционера Еремина. Тот подошел и зашептал на ухо. Председатель изменился в лице: оставить поселок без соли! Да понимают ли «трубочисты», что они натворили?

«Трубочисты» улыбались и смотрели на председателя ясными глазами. Они ждали благодарности. За чистые тротуары… За целые носы и ноги…

Они удивились, когда председатель сказал:

— Из-за вас поселок остался без соли. — И посмотрел на Вовку-большого: — Опять ты?

Вовка-большой виновато улыбнулся. «Он», — решил председатель.

— Нет, — сказал Митя Удальцов.

— А кто же? — спросил председатель.

— Я, — сказал Митя Удальцов. — Соль съедает снег… Наукой доказано.

— Возможно, — сказал председатель, — а соль съедают люди. И жить без соли не могут. Это и доказывать не нужно.

— Что же нам теперь делать? — спросила Вера Дюжева. — Пусть падают?

— Зачем же? — сказал председатель. — Есть средство.

Он черкнул что-то и протянул листок милиционеру Еремину.

— Товарищу Чумакову.

Милиционер Еремин исчез. Председатель уткнулся в бумаги. Гарнизон, переминаясь с ноги на ногу, ждал, что будет дальше.

Дверь распахнулась, и в кабинет с лопатами под мышкой вошел Чумаков. Увидев ребят, удивился. Эти еще зачем здесь?

Он не успел удовлетворить свое любопытство.

— Как с техникой? — спросил председатель.

— На ходу, — ответил товарищ Чумаков. — Да что толку. Рабочей силы нет.

— Рабочая сила есть, — сказал председатель, — раздайте лопаты присутствующим.

— Мальчишкам? — удивился товарищ Чумаков.

— Именно им, — сказал председатель, — если вы хотите, чтобы в поселке осталась хотя бы крупица соли.

Товарищ Чумаков намека не понял, но лопаты роздал.

Ребята переглянулись: лопаты. Вот, оказывается, о каком «средстве» говорил председатель. Ладно, пусть будут лопаты, если им жалко соли.

Феликс Кудрявцев не выдержал:

— Немного наковыряешь этим инструментом.

Товарищ Чумаков обиделся:

— Каждой лопате придается автомобиль с песком.

Вот оно что! Ребята, как по команде, посмотрели на председателя. Председатель усмехнулся:

— Идите!

Какое там идите! Не выдержали, кинулись наперегонки — разбирать машины.

Прощай, гололедица!

Кинокамеру купили в складчину. Снимать фильм вызвался Митя Удальцов. Написать сценарий хотели поручить Феликсу Кудрявцеву. Но Феликс отказался.

Вовка-большой возмутился: по русскому всегда пять, и отказывается, почему?

— Писателей не назначают, — сказал Феликс. — Писателями рождаются.

Вовка-большой спросил у всех:

— Кто родился писателем?

Вера Дюжева хихикнула: во всяком случае, не она. Митя Удальцов развел руками: и не он. Степа Варенец погрузился в размышления: пожалуй, что нет. Про себя Вовка-большой знал точно: нет!

— Вера Дюжева?

— Нет.

— Митя Удальцов?

— Нет.

— Степа Варенец?

— Нет.

— Я тоже нет.

Все — нет. А Феликс Кудрявцев? Молчит. Сказать «да» — неловко, сказать «нет» — обидно. Ведь сочиняет.

На это Вовка-большой и рассчитывал, кое-что знал.

— Молчание — знак согласия, — сказал он.

Феликс Кудрявцев понял — не отвертеться. Да и не хотелось. Наоборот, было приятно. Всегда приятно, когда другие видят в тебе то, что ты сам хочешь. Так что, если все признают в нем писателя, он согласен. С ходу даже название фильму придумал: «Город на заре». И если никто не возражает…

Никто не возражал, и вскоре фильм по сценарию Феликса Кудрявцева был запущен в производство.

Он состоял из двух частей: как просыпается природа и как просыпаются люди.

Природа, по сценарию, просыпалась так. Всходило солнце, и цветы удивленно разевали рты: вот так штука!

Написать оказалось легче, чем заснять. На пожарную каланчу не пустили. А выше места не было.

Заснять солнце с улицы мешали дома, заборы и заводские трубы.

Сунулись на каланчу еще раз.

— Детям нельзя, — сказали на каланче.

— Мы не дети…

— А кто же?

— Юные пожарные.

— Юным пожарным можно, — сказали на каланче и пустили.

…Цветы решили заснять у Дюжевых. Пришли ни свет ни заря. Разбудили бабку.

— Разрешите заснять цветы?

Бабка, добрая душа, не так поняла. Пошла в сад, нарвала из последних: снимайте. А им цветы на корню нужны. Вера Дюжева, узнав, чуть не разревелась: почему ее не разбудили? А ее нарочно по утрам не брали: жалели.

Пришлось снимать цветы у других.

Вторую часть снимали где придется.

Поймали в кадр дворника, милиционера, пассажира, шофера, молочницу и других утренних людей.

Однажды пошли ловить сторожа.

…На заре всегда тихо, потому что все шумы спят. Воробей чирикнет — не в счет. Один воробей утра не делает. Петух заголосит — не в счет. И один петух утра не делает. Вот когда они все вместе зачирикают и заголосят, тогда, считай, дело сделано: утро пришло.

Но до этого еще далеко. А пока четверо идут в тишине: Митя Удальцов — оператор, Феликс Кудрявцев — сценарист, Вовка-большой — режиссер, Степа Варенец — просто так человек, на всякий случай. Идут ловить в кадр сторожа сберегательной кассы. Как он, внезапно пробудившись, мечется возле оберегаемого объекта и не может понять, то ли наяву слышал: «Караул», то ли приснилось.

Спящего сторожа они засекли давно. Когда снимали первых пассажиров. И тогда же решили: будет отличный кадр. И вот они идут делать этот кадр.

Вовка-большой крикнет: «Караул!»

Сторож, проснувшись — а спит он на крылечке соседнего дома, — бросится к сберегательной кассе.

Митя Удальцов снимет сберегательную кассу и направит кинокамеру на бегущего сторожа.

Это конец съемки, финал. А начнется она с того, что Митя Удальцов снимет спящего сторожа…

Вот он.

За дело, оператор. Кинокамера жужжит, как муха в спичечной коробке. Сторож, всхрапывая, разевает рот. Во рту у сторожа серебряный зуб.

Готово!

Теперь к сберкассе.

Жжжжжжж…

Митя снимает и ждет. Вот оно:

— Караул!!!

Это Вовка-большой. Сейчас появится разбуженный сторож. Надо перевести аппарат на него.

Однако прежде, чем Митя успевает это сделать, дверь сберегательной кассы распахивается, и оттуда прямо на Митю, грозя кувалдами-кулаками, вываливается какой-то человек.

О, черт! Еще один сторож. Митя Удальцов бросается прочь…

— Держи! — слышится сзади. — Держи-и-и!..

А вот уже и ничего не слышится. Митя Удальцов близ дома. Крадется вдоль сараев. В одном из них — летний штаб гарнизона. Сарай шумно дышит. Кто-то уже прибежал. Митя Удальцов входит. Ага, все здесь! В горле горько от бега. Говорить ни о чем не хочется. Голова от бессонницы как не своя. Спать!

Просыпаются от яркого солнца. Сарай — как сито. Сеет солнце на что попало. Глазам больно. Сосновый сучок в стене горит, как раскаленный уголек. За стеной — собачий лай и голоса.

— Здесь они, товарищ лейтенант!

Голос знакомый, милиционера Еремина. От этого голоса мороз по коже. Сна как не бывало. Сгрудились возле двери. Вот она, расплата! Сторож сберкассы что хочешь наговорить может…

Митя Удальцов весь красный. Вот-вот заплачет. Только пример подай. Но никто не подает, и Митя сдерживается.

Феликс Кудрявцев, наоборот, весь бледный. А в животе, как от мороженого, холодно. Только холод не сладкий, а горький.

Степа Варенец — весь внимание: страшно, но любопытно.

Вовка-большой решительней всех, хотя, если честно, и у него дрожат поджилки. Решительность у Вовки-большого от вожатства.

Митя Удальцов ближе всех к двери.

— Открой! — приказывает Вовка-большой.

Митя открывает.

— Выходи! — кричит милиционер Еремин.

У милиционера Еремина пистолет. Рядом с милиционером — лейтенант. И у лейтенанта пистолет. В правой — пистолет, в левой — на поводке — собака.

Позади милиционера и лейтенанта жмется сторож с серебряным зубом.

Первым выходит Вовка-большой. За ним — все.

Собака угрожающе рычит и рвется.

— Они? — спрашивает милиционер у сторожа.

— Что? — Сторож криво усмехается. — Тот во! — и заносит руку над головой.

Но лейтенант сторожу не верит. Лейтенант верит собаке. Забирает ребят и в машине с красным пояском везет в райцентр.

Сторож тоже едет.

В окошечках, забранных решетками, как на экране телевизора, то появляются, то исчезают, чтобы уступить место другим, картины родного пейзажа.

…Верба на берегу Ворожейки. Вовка-большой вздыхает: его гордость. С этой вербы, кроме него, никто еще в речку сигануть не отважился.

…Подсолнухи в поле. Важно, как дамы-иностранки, кивают шляпками. Феликс Кудрявцев, забыв, куда едет, усмехается: «Подсолнухи на ходулях… его затея». Воткнул ходули в поле, срезал два подсолнуха и к ходулям привязал. У пеших и машинных людей глаза на лоб при виде такого чуда: гляди, какие подсолнухи под Сталеваром вымахали!..

…Кукушкина роща.

Ку-ку, ку-ку…

У Мити Удальцова ушки на макушке. «Его» кукушка. По голосу узнал. Рекордистка. Дольше всех кукует. Он за ней столько дней с магнитофоном охотился. Сколько батарей сжег, а все впустую. Не записал. Ну, погоди, артистка…

Митин взгляд упирается в решетку, и настроение у него падает: теперь разве запишешь?..

В райцентре, в милиции, начальник сама доброта. Лейтенанту от начальника нахлобучка: надо знать кого брать… Зачем ребят привез? Собака показала? Не всякой собаке верь. Могла вчерашний след взять.

— Не могла, — сказал Вовка-большой.

— Почему?

— Вчера еще не было.

— А сегодня?

— Сегодня уже был.

— Где?

— Возле сберкассы.

— Что вы там делали?

— Ловили.

— Кого?

— Сторожа.

— Допустим. Хотя чаще бывает наоборот. А сторож?

— Что сторож?

— Что делал сторож?

— Спал.

— Спящего ловили?

— Да.

— Как это?

— Я крикнул: «Караул».

— А сторож?

— Проснулся.

— Потом?

— Побежал.

— Куда?

— В кадр.

— В какой кадр?

— Из фильма «Город на заре».

Вовка-большой посмотрел на Митю Удальцова. Митя показал камеру, с которой не расставался: здесь фильм!

Разговор продолжался. Начальник спросил, вбежал ли сторож в кадр?

— Нет, — сказал Вовка-большой.

— Почему?

— Другой помешал.

— Кто?

— Сторож.

— Разве их было двое?

— Да. Один снаружи, другой внутри.

— Внутри чего?

— Внутри сберкассы. Выбежал — и на Митю.

— А Митя?

— От него.

— Можно посмотреть?

— Что?

— Пленку.

— Она еще не проявлена.

— Мы проявим. А вы пока погуляйте…

И гарнизон, на деньги начальника, был отправлен на первый утренний сеанс в кинотеатр «Родина».

Фильм смотрели вполглаза. Хотелось скорей вернуться и узнать, что с пленкой.

И вот они снова в милиции. Кабинет преобразился. На стене — белый лоскут экрана. Посреди — головастая тренога киноаппарата. В кабинете начальник, лейтенант, сторож, еще кто-то…

Мелькают кадры. Всходит солнце… Распускаются цветы… Идут утренние люди: дворники, пассажиры, продавцы… Подложив под голову крыльцо, спит сторож сберегательной кассы. А вот и касса. Распахивается дверь, и на зрителей, грозя кулаками-кувалдами, бросается…

— Стоп! — кричит начальник.

Изображение на экране замирает.

— Он! — кричит сторож. — Грабитель…

Ребятам становится не по себе. Вот, оказывается, в чем их подозревали: в нападении на сберкассу.

Грабитель, кривясь, смотрит с экрана.

— Старый знакомый, — замечает начальник, — Мишка-пугач. Недавно из заключения — и вот опять за старое взялся. Задержать!

Двое в форме встают и выходят.

Начальник подходит к ребятам:

— Спасибо… Помогли вора опознать.

Гарнизон дружно улыбается: они не то еще могут!

В Равелатс возвращаются в открытой машине. Свистит ветер в ушах… Грачи ракетами взрываются из-под колес… Скорей домой! Дома много разных дел.

Городок звался Наташин.

— Говорит Наташин, — кричало по утрам радио, — передаем Наташинские известия…

— Наташин… Наташин… — сновали из купе в купе проводники, будя пассажиров. Поезд стоял в Наташине всего пять минут и прибывал рано утром.

Наташин! Ничего удивительного. Сколько угодно городов и поселков носят людские имена: Ваня, Люся, Алеша, Вера, Лена, Володя, Саша, Миша, Боря… А один, на Дальнем Востоке, даже называют уважительно по имени и отчеству — Ерофей Павлович.

Лежит Наташин на правом берегу Десны. На правом — не значит высоком, хотя обычно правый берег реки бывает выше левого. В Наташине оба берега равные, и правый не задирает нос перед левым, хотя в глубине души, наверное, и гордится тем, что он, правый, «городской» берег, а левый — «деревенский». Но это потому, что города всегда немножко заносились перед селами, а на левом берегу Десны как раз напротив Наташина лежало село. Называлось оно Стародуб, хотя в лесах, со всех сторон подступавших к селу, дубов не водилось. Сосняк, ельничек, березняк — этого было сколько угодно, а вот дубов, давших, по-видимому, название селу, вовсе не… Едва не сказал «не было». Хотя, если брать во множественном числе, то и не соврал бы. Дубов во множественном числе в Стародубских лесах действительно не было. Был один-единственный дуб — «мамонт» здешних лесов, росший на ближней от села поляне, которая поэтому называлась первой, в отличие от других, лежащих в глубине леса и называвшихся второй, третьей и т. д. Но что это был за дуб!!! Даже трех — какой там трех! — всех трехсот восклицательных знаков не хватит, чтобы выразить восхищение, которое охватывало очевидцев, созерцавших «мамонта» Стородубских лесов.

Может быть, это преувеличение и мальчишеская фантазия, но юные «дуболазы» клятвенно уверяли, что, забравшись на вершину «мамонта», в солнечный день могли видеть… Москву, а в пасмурный, когда над Стародубом ходили тучи, — солнце.

Дуб был могуч и древен. В его «паспорте» — табличке, укрепленной на дереве, — сообщалось: «Дуб — обыкновенный. Возраст — 500 лет. Памятник природы. Охраняется пионерским лесничеством стародубской школы». К слову «обыкновенный» какой-то остряк приписал частицу «не». Юные лесничие сперва рассердились и хотели соскоблить, но потом раздумали. В конце концов, дуб был действительно необыкновенным[1].

Напротив дуба, через реку, еще одна «высотная достопримечательность», но уже не естественного, а искусственного происхождения, — бывшая парашютная вышка, потом кафе «Посошок», а ныне НП «Зарницы».

От «Посошка» «Зарнице» досталась открытая веранда, похожая на гондолу воздушного шара, с той лишь разницей, что у воздушной гондолы и опора воздушная, а у гондолы-веранды вполне земная — железные фермы бывшей парашютной вышки.

Если забраться на веранду и посмотреть окрест, то увидишь как на ладони и городок Наташин, и Десну-реку, и село за Десной — Стародуб, и тот самый дуб, «памятник природы», о котором говорилось выше. Но забраться на веранду не так-то просто. Для этого надо знать пароль, потому что вышка охраняется и посторонним на нее вход воспрещен.

К счастью, я не посторонний и знаю пароль.

— Стой, кто идет?

Это часовой у вышки. Сейчас он спросит пароль. Но я опережаю его.

— Соха, — произношу я вполголоса.

Часовой сердито:

— Проходите.

Ишь какой хитрый. Знает, что, не получив отзыва, я шагу ступить не смею. А если ступлю, тут мне и крышка. Часовой поднимет тревогу и… Нет уж, лучше без тревоги.

— Отзыв? — строго спрашиваю я.

Конопатенькое от веснушек лицо часового расплывается в улыбке.

— Луноход, — отвечает он, провожая меня подобревшим взглядом.

Я поднимаюсь на вышку и, отдышавшись, гляжу вокруг.

Тихое майское утро. Земля вся — как под влажным полотенцем только что испеченный хлеб — дышит прозрачным парком. То там, то тут поблескивают серебром лужицы, оставшиеся после ночного дождя. Серебра в лужицах чуть-чуть — вылизало до донышка лакомка-солнце, но для воробьишек и это «море», пусть по колено, однако искупаться можно, и они плещутся в лужицах на зависть всем прочим пернатым, облетающим «воробьиные моря» стороной.

Не по-весеннему жарко. Май, а тепло июльское. Такой уж год. Наташин еще только просыпается — после рабочей недели спится всегда дольше, — а Стародуб весь уже в поле, несмотря на выходной. У деревни в страду свое чередование дней труда и отдыха.

Обычно в этот час вышка безлюдна, но сегодня воскресенье, уроков нет, и на вышке наряд — дежурные юнармейцы. Их двое — курносых — с красными повязками на руках, но есть еще и третий, у которого нос как нос, прямой и строгий, зато все остальное на лице круглое и полукруглое — лоб, глаза, рот, уши, подбородок… Это Спартак Журавлев, семиклассник, командир батальона юнармейцев города Наташина. Он — весь внимание и не сводит глаз, вооруженных стереотрубой, с лоскутка «пионерской целины» по ту сторону Десны: там копошатся юнармейцы Стародуба. О, если бы командиру Спартаку узнать, что они там делают? Благодаря наблюдениям он знает, вчера на «целине» — небольшом участке школьной земли — весь день гудел трактор, подаренный стародубской школе шефом-совхозом, а сегодня трактор таскает сеялку. Вчера пахали, сегодня сеют. Но что и для чего?

Задумавшись, Спартак уводит окуляр в сторону от объекта и испуганно вздрагивает: по небу, растопырив, как планер, крылья, летит… ангел. Впрочем, испуг тут же сменяется весельем. Небесный ангел ужасно похож на земного комара. Комар и есть. Проснулся где-то на припеке, разбуженный солнцем, и полетел обозревать окрестности. Да не с того конца за дело взялся. Вместо окуляра на объектив уселся. Лети, лети дальше, не мешай…

Смахнул комара пилоткой и тут же снова ее на голову натянул. Без пилотки бритой голове даже в тепле прохладно. Но прохлада что! На бритую Спартакову голову и не такие беды обрушивались. Как только ни обзывали его волосатые стиляги: и «лысый», и «плешивый»… А те, что поостроумней и поволосатей, зажав где-нибудь в укромном местечке — трое на одного! — участливо осведомлялись, в каком отделении милиции Спартаку Журавлеву сделали такую шикарную «прическу».

— Не в милиции, а в «Космосе», — отвечал Спартак, вырываясь, и нисколько не врал, отвечая так.

В прошлом году осенью в «Космосе», главном кинотеатре города, проводился «месячник повторного фильма». И батальон юнармейцев, которым командовал Спартак Журавлев, не пропустил ни одной картины. Даже конкурс провел «Лучший фильм месяца». И на этом конкурсе большинством голосов киноприз «Зарницы» — оловянная медаль, отлитая батальонными умельцами, — юный стрелок на фоне мишени — был присужден «Котовскому», о чем штаб батальона в тот же день послал сообщение в «Пионерскую правду». Но и это было не все. После конкурса в батальоне прошел диспут: «Чему я научился у любимых киногероев?» Диспут проводила старшая вожатая Зоя Алексеева. Когда почти все уже высказались, на сцену школьного зала поднялся Спартак Журавлев, сияющий, как звезда первой величины, и почему-то в офицерской фуражке — папиной, как потом выяснилось.

— Спартак, — ахнула Зоя, теребя косу, спускавшуюся на грудь, — на сбор в фуражке?

Но Спартак не обратил на нее внимания.

— Я хочу показать, чему научился у любимого киногероя, — сказал он.

— Спартак хочет рассказать, — поправила Зоя Алексеева, — чему он…

— Показать, — сердито перебил вожатую Спартак и снял фуражку.

Сперва все ахнули.

Потом дружно, не сговариваясь, расхохотались.

Потом, так же дружно, захлопали.

Голова Спартака — вчера еще в густой шевелюре — сейчас, без единой волосинки, была похожа на большое круглое яйцо.

— А что?.. — Зоя Алексеева подняла руку, взывая к тишине. — А что?.. Культурно и гигиенично! Была бы я мальчишкой… — и она, не договорив, небрежно перебросила гибкую, как змея, косу за спину.

Ребята засмеялись: знали, как берегла и холила свою косу старшая вожатая, но тут же и похлопали ей — за храбрость.

…Это неправда, что заразительны только плохие примеры. Заразительно все, что необычно. Носить длинные волосы было необычно, хотя и негигиенично — ни промыть, ни расчесать, у мальчишек на это просто терпения не хватало, — и одной этой необычности было достаточно, чтобы одна «волосатая клетка», размножившись, породила целое воинство себе подобных.

Стоило Спартаку, подражая Котовскому, бросить вызов «волосатикам» и обрить голову, как у него тоже появились последователи: на следующий день весь батальон предстал перед своим командиром бритоголовым и стриженым.

Нет, вру, не весь… Пятиклассник Игорь Аникеев, по прозвищу Аника-воин, не пожелал уступить новой моде. Командир Спартак, узрев среди стриженого воинства одного нестриженого, велел Анике-воину выйти из строя и отправиться в ближайшую парикмахерскую. Аника-воин отказался, и тогда командир Спартак, проявив характер и власть, велел ослушнику убираться из строя на все четыре стороны.

Аника-воин «убрался», но в тот же день в школу прибежала Аникина мама и, нападая на встречных и поперечных, стала жаловаться на самоуправство командира ее сына. В конце концов она «напала» на самого Спартака, и тот, выслушав Аникину маму, с «железным» спокойствием в голосе сказал, что она зря волнуется и что ее сын может отныне носить волосы любой длины.

Аникина мама расцвела:

— Так ему и передать?

— Да, — сказал Спартак и прибавил: — В связи с тем, что юнармеец Аникеев увольняется в запас…

Если вы думаете, что после этого батальон недосчитался одного из своих солдат, то глубоко ошибаетесь. Аника-воин как ни в чем не бывало точно в срок прибыл на очередное занятие, правда, не забыв перед этим подстричься.

Операция «стриженая голова» дорого обошлась старшей вожатой Зое Алексеевой. Аникина мама, добравшись до директора, все ему выложила, и насильственное «пострижение» Аники-воина в юнармейцы стало предметом обсуждения ближайшего педсовета. «Пострижение» было признано непедагогичным, и Зое Алексеевой впервые в жизни был объявлен выговор. «За потворство неразумным действиям своих воспитанников» — было сказано в протоколе. Но все знали, а Зоя Алексеева лучше всех, что множественное число тут имело чисто символическое значение. Под этим числом подразумевался всего-навсего один-единственный воспитанник — командир батальона юнармейцев Спартак Журавлев, действия которого были оценены как ошибочные.

— Пусть ошибочные! — кипятилась Зоя Алексеева. — Учатся на чем? На ошибках! А если ошибок не будет, на чем они будут учиться?

Увы, педсовет не внял Зоиной философии…

В отличие от времен года, которые постепенно сменяют друг друга, смена настроений у старшей вожатой Зои Алексеевой совершалась мгновенно.

Вот она только что весело отстаивала свою точку зрения на ошибки — и вдруг, услышав о выговоре, уткнулась лицом в ладони и заревела. Толстый Иван Васильевич, директор школы, запыхтел, как паровоз, бегая вокруг старшей вожатой со стаканом воды. Остальные тактично разошлись.

Секреты учительской никогда долго не бывают тайнами для учеников. Через час после вынесения выговора старшей вожатой батальон юнармейцев Наташинской школы был поднят по тревоге и бегом — командир впереди — припустился к школе.

Зоя Алексеева перехватила юнармейцев в пути. Возвращалась из школы и вдруг увидела бегущих ребят. Сердце тревожно забилось. Сняла туфли и понеслась вдогонку. На бегу, поравнявшись со Спартаком, крикнула:

— Что случилось? Куда вы?

Спартак опешил, увидев вожатую, но бега не замедлил.

— Заступаться, — крикнул он, — за вас!

Смех и гнев одновременно охватили вожатую, но Зоя Алексеева ни тому, ни другому не дала выхода. А «запасным» воспользовалась сама.

— И я с вами! — крикнула она, шлепая босыми пятками по сохранившей дневное тепло мостовой.

— Зачем?! — крикнул Спартак.

— Подавать заявление об увольнении! — крикнула старшая вожатая.

Спартак остановился как вкопанный, увы, не успев предупредить об этом позади бегущих, и — куча мала! — мостовая превратилась в веселую ребячью свалку.

Воспользовавшись остановкой, Зоя Алексеева поговорила с командиром Спартаком и, убедив того в нелепости задуманного заступничества, велела распустить батальон по домам. Ну а в душе она была очень довольна этим заступничеством.

…Возясь со стереотрубой, установленной на подставке, командир Спартак то и дело искоса поглядывает на меня. Я — человек, который знает все по обе стороны Десны — и то, что делается у юнармейцев Наташина, и то, чем заняты юнармейцы Стародуба.

Говорят, в каком-то грядущем тысячелетии люди овладеют телепатией. И тогда ни у кого ни от кого не будет секретов. Как человек, обязанный хранить тайны, я категорически против этого. Командир Спартак — наоборот, за телепатию, потому что тайны, которые знаю я, не дают ему покоя ни днем ни ночью. Но в этом он не оригинален. Там, за рекой, есть еще один человек — его сверстница и соперница, командир стародубских юнармейцев Юлька Цаплина, которой мои тайны также не дают покоя ни днем ни ночью.

Что это за тайны? И кто такой я, что знаю то, чего не знают, но хотят узнать другие? Я посредник «Зарницы», военной игры, которую ведут и в которой ищут победы два батальона юнармейцев: батальон пионерской дружины наташинской школы («журавли» — от фамилии командира Спартака) и батальон пионерской дружины стародубской школы («цапли» — от фамилии командира Юльки). «Войну», которую они ведут между собой на «городском» и «деревенском» берегах Десны, называют «войной журавлей и цапель».

Теперь о себе — кто я, откуда и зачем здесь? Я журналист и в Наташине — гость. Приехал сюда из Москвы в отпуск. Наташин дорог и близок мне. Это папина родина и город маминой «первой любви». Здесь в горсовете когда-то председательствовал мой отец, и здесь, в Наташине, затерялся в войну его след. Своего отца я никогда не видел и очень долго, до самого совершеннолетия, не подозревал о его существовании. Считал родным отчима, всегда невозмутимо спокойного и неизменно доброжелательного Игоря Павловича.

В Наташине, когда узнали, что я журналист, да еще пионерский, то есть работающий в журнале для детей, обрадовались мне, как родному, и уговорили стать главным посредником «Зарницы».

И вот я посредник.

Мне ведомы все тайны «противников» по обе стороны Десны, а им только те, которые удается разведать при «счастливом стечении обстоятельств», то есть или самим подсмотреть, или выведать у болтунов.

О, это «стечение счастливых обстоятельств»!.. Сколько горя причиняет оно тем, против кого срабатывает!

Однажды «цапли» со своего НП — «вороньего гнезда», устроенного на дубе — «памятнике природы», — заметили у «журавлей» какое-то движение. Четверо юнармейцев-старшеклассников волокли по мостовой какое-то трехколесное сооружение, похожее на багажную тележку с мотором. Но почему волокли, а не ехали на ней?

«Цапли» усилили наблюдение и вскоре обнаружили, что тележка не что иное, как маленькая лесопилка. Только пилит не лес, а дрова. «Журавли» возили ее из дома в дом и, заведя бензиновый мотор, пилили дрова всем желающим. Что это, тимуровская помощь? «Цапли» сперва так и подумали. Но вот что им показалось странным: закончив работу, «журавли»-пилильщики, прежде чем уйти, вручали хозяевам какие-то квитанции. Для чего? Этот вопрос целый день мучил «цапель». Разведчики, посланные за Десну, вернулись ни с чем: «журавли» умели держать язык за зубами. А на прямой вопрос о квитанции глупо улыбались: «Квитанция? Первый раз слышим».

«Цапель» выручило счастливое для них стечение обстоятельств. В Наташине на почте старушка попросила девочку написать адрес на бандероли. «Набережные Челны, средняя школа, дружина имени…» — прочитала девочка и поинтересовалась, какие родственные узы связывают наташинскую бабушку с городом автомобилистов на Каме.

— Какие такие узды? — рассердилась бабушка. — Никаких таких узд нет.

— Узы, — смутилась девочка, — родственные связи.

— И связей никаких нет, — решительно отказалась от родства бабушка.

— Но… адрес? — спросила, недоумевая, девочка. — От кого он?

Лицо у бабушки просветлело. От глаз лучиками разбежались морщинки.

— От юных этих… армейцев, — сказала бабушка, погладив шершавой рукой глянцевый переплет книги, — в подарок, за дрова.

Девочка оказалась «цаплей», и тайна «журавлей» всплыла наружу раньше, чем должна была всплыть по правилам игры.

А правила были таковы. «Журавли» и «цапли» втайне друг от друга затевали какое-нибудь полезное, нужное, просто хорошее дело. Но — дело с «сюрпризом». Например, за распиленные дрова полагалось послать какую-нибудь книгу, учебник по указанному адресу. Тайне-сюрпризу после окончания дела, которое в общем-то происходило у всех на виду, полагалось жить два дня. Если за это время «противникам» не удавалось проникнуть в тайну сюрприза, хозяева сами открывали его посреднику, то есть мне, а посредник, то есть я, сообщал об этом «противнику», и дело становилось достоянием всех играющих. Были и просто дела, без сюрпризов, которые совершались втайне. Так, «цаплям» удалось за одну ночь, как в сказке, расчистить и оборудовать площадку для малышей, с качелями и каруселью, под самым носом у «журавлей» — возле дуба-памятника. Я помню, как негодовал на свою разведку командир Спартак, увидев эту возникшую, как мираж, игровую площадку.

За каждую сохраненную до поры до времени тайну «противникам», по условиям игры, полагалось десять очков. За каждую утраченную — только половина. Вторая половина засчитывалась в пользу тех, кто эту тайну сумел открыть.

«Целина», которую поднимали «цапли», тоже, конечно, была с сюрпризом. «Цапли», несомненно, собирались что-то посеять. Но что? И потом — для чего? Для усиления школьного питания? Ерунда, школьная кладовая и без того продуктами располагает.

Сколько разведок посылал командир Спартак за Десну, а все без толку. Все они оставались с носом, так и не сумев пустить в ход этот чуткий орган обоняния. Контрразведка «противника» была начеку и тотчас выпроваживала непрошеных гостей, едва те приближались к мешкам с посевным материалом. Ну а все прочие «цапли» умели держать язык за зубами.

Часа через два первая половина тайны перестанет быть тайной. «Цапли» донесут мне, посреднику, что сев лука новейшего сорта на «пионерской целине» закончен, и я поставлю батальону полновесный балл. Вторая половина тайны — сюрприз — еще на двадцать четыре часа останется тайной. Я исподтишка слежу за командиром Спартаком, с тоской наблюдающим за «посевной компанией противника». Конечно же он понимает, что первая половина тайны уже «улыбнулась» ему. А вот вторая, сюрприз… Как к нему подобраться?

Командир Спартак переводит стереотрубу на свой берег, и лицо его озаряет горделивая улыбка. Я смотрю в том же направлении и сразу догадываюсь, чем вызвана улыбка на лице командира Спартака. На берегу реки, на самом его взлобке, саперы копают землю… Одни землю копают, другие мастерят что-то. Что? Зачем? Именно эти вопросы вот уже который день задает себе командир «цапель» Юлька, не спуская глаз с работающих саперов.

Окопы? Не похоже. Дот? Еще менее похоже. Обыкновенная яма, а от нее — лучиками — дорожки. И лавочки вдоль дорожек. Может быть, яма для мачты? Мачта, а на ней флаг батальона. Возле флага караул. Вот только лавочки зачем? Караулу отдыхать, что ли? Сидячий караул… Смешно и непонятно.

Ничего-то им не понятно, «цаплям». Ладно, скоро недоумение рассеется. В конце дня. Когда саперы батальона принесут из лесу давно уже примеченную там березку и посадят на берегу реки, на взлобке, похожем на богатырский шлем. Тогда рассеется первая половина тайны, и «журавли», сумевшие ее сохранить, получат полновесный балл. Вторую пятерку они получат через двадцать четыре часа посадки, если сумеют сохранить в течение этого времени тайну сюрприза.

Писатель для читателя — тот же волшебник. Ведь он заранее знает о том, что произойдет. Так вот, я хочу воспользоваться этой своей осведомленностью и, чтобы не мешать дальнейшему повествованию, открыть читателям тайны сюрпризов «журавлей» и «цапель», в которые «противникам» так и не удастся проникнуть. Сюрприз «журавлей» — посадить «Дерево дружбы», а землю, на которой оно будет расти, получить от пионеров всех республик страны. Сюрприз «цапель» — вырастить лук, а деньги, которые за него будут выручены, послать в фонд помощи детям Африки.

Ну а теперь продолжим обозрение Наташина и Стародуба и познакомимся с участниками тех удивительных событий, которые нам с вами предстоит пережить.

Я вооружаюсь подзорной трубой и смотрю.

Вот в одном окне, забранном легкой решеткой, я вижу узколицего, с залысинами и нищим на растительность черепом, Федора Андреевича Черняка, по-уличному Чернягу.

Федор Андреевич быстро, как лиса в клетке, снует по комнате, и решетка на окне лишь усиливает сравнение Черняги с этой хищницей. Он и есть хищник, Федор Андреевич Черняк. Когда учился, водил дружбу только с теми, кто мог быть ему полезен. Окончил школу, потом курсы счетоводов, стал работать в райисполкоме, но не столько дело делал, сколько принюхивался к тому, где и чем можно разжиться. И разживался, обхаживая тех, кто ему мог быть полезен. Однако стоило «полезному» потерять служебное место и связанный с этим местом доход, Черняга вдруг «терял» его адрес и «забывал» телефон. Встретившись невзначай, спохватывался, записывал то и другое, чтобы тут же «забыть» и «потерять». С теми, кто ему ничем не мог уже быть полезен, Черняга не водился. И еще одно, с самого детства, взял он за правило: «двое дерутся — третий не мешай». Черняга никогда никому не мешал драться, никогда никому не помогал добиваться победы, но первым спешил поздравить того, кто брал верх. Ведь победителю, при случае, всегда можно было напомнить об этом и чем-нибудь поживиться от него.

«Моя полоса нейтральная», — любил он похваляться в домашнем кругу, забывая, что даже в мальчишеских схватках тем, кто держится в стороне, не всегда это проходит даром. Те, что дерутся между собой, лупят их подчас больней, чем друг друга. «А, нейтралитет держите? Ждете, чья возьмет? Нате же вам…»

Первую трещину нейтралитет Федора Андреевича дал, когда он еще работал в финансовом отделе райисполкома. Борющимися сторонами были проныра Харчин — человек-змея с гибкой, как у змеи, талией и маленькой змеиной головкой, — ведавший дровяным складом, и государство. Конечно, проныре Харчину не под силу было победить государство и даже причинить ему сколько-нибудь заметный ущерб, но ведь и комар мал, а укусит — большой не стерпит.

Почувствовав укусы проныры Харчина, государство не стерпело и прихлопнуло его, как комара. А прихлопнув, поинтересовалось, с кем он делил добычу, обворовывая на дровах государство? Комары, они ведь чаще тучами нападают.

И вот однажды Федору Андреевичу Черняку стало известно, что и он может быть привлечен по делу Харчина-проныры. Какой-то дотошный следователь раскопал акт ревизии дровяного склада, подписанный фининспектором Черняком. Из этого акта явствовало, что если завскладом Харчина и можно было в чем-нибудь упрекнуть, то разве что… в беззаботном отношении к своему здоровью. Расход энергии, которую Харчин отдавал работе, нимало не восполнялся его скромным личным доходом. На деле, как доказал следователь, все было наоборот. Торгуя утаенным от государства дефицитным в ту пору топливом, Харчин здорово нагрел на нем руки.

Первой мыслью Черняка было: «Знал, но не брал». На том он и решил стоять. Потому что отказаться от первого ему было не менее трудно, как суду доказать второе: брал Черняга с глазу на глаз, без свидетелей.

Однако, когда Федора Андреевича вызвали к следователю, он переменил свое намерение. Накануне Харчину, сидевшему в тюрьме, удалось снестись с Чернягой и через верного человека передать, чтобы он, Черняга, ни в чем не сознавался: ни в том, что знал, ни в том, что брал. Конечно, не ради самого Черняги старался жулик Харчин, а ради себя. Знал: «за компанию» дают больше.

Черняга ни в чем не признался, и ему ничего не было.

Войну Федор Андреевич встретил начальником финансового отдела райисполкома. И тут его нейтралитет дал вторую трещину. На этот раз борющимися сторонами, уже не в переносном, а в прямом смысле, были его родина СССР и фашистская Германия. Но что ему, Черняге, было до Родины! Пока кормили, пока поили, пока он мог ловчить, выгадывая без заслуг то, чего у других, с заслугами, не было, Родина была ему матерью. Но вот она попала в беду, и неизвестно еще, то ли выстоит, то ли нет. По крайней мере, ему, Черняку, неизвестно. А поэтому от попавшей в беду Родины-матери лучше всего держаться подальше. В конце концов, своя рубашка ближе к телу. Полезешь за Родину-мать в драку, не то что без рубашки, без головы можешь остаться.

И Федор Андреевич решил выждать. Пережить драку где-нибудь в укромном местечке. Как быть потом — видно будет. К тому, кто победит, он сумеет подладиться.

И в ночь перед эвакуацией, набив рюкзак кое-каким барахлишком, а все остальное неправедно нажитое доверив земле, Федор Андреевич подался за Десну, надеясь укрыться в Залесье, лесном краю, у дальней родни.

Только что прошел дождь, но небо уже очистилось. Звезды сверкали как умытые. Месяц смотрел, вылупив бельмо. Земля под ногами чавкала, как обжора. На западе сыто урчал сын войны — артиллерийский гром. На востоке ему добродушно отзывался другой — сын грозы. Коварная доброта звуков не обманывала Черняка. Он по слуху определил — гроза с той и другой стороны не стихает, а разыгрывается, приближаясь. Где же та середина, чтобы проскользнуть и выйти сухим из воды?

— Стой! — в лицо ударил свет фонарика.

Руки у Черняги повисли как плети. Губы задрожали, как у зайца: «Кто это, враг, дезертир, обирала?» Ночь ответила хохотом:

— Начфин… Ха-ха-ха… Испугался?

Тот, кто спросил об этом, хотел ободрить начфина, но Черняга, услышав знакомый голос, впал в отчаяние. Пути в Залесье были отрезаны.

Голос подошел ближе.

— Почему не той дорогой?

Он знал, о чем спрашивал. Явка была назначена у старой мельницы, на «городском» берегу Десны, а начфин Черняк очутился вдруг на «деревенском».

— А я… это… — заюлил Черняга, — сперва сюда, по мосту, а потом обратно, бродом, к мельнице.

— Для конспирации значит, — усмехнулся голос, не очень сердясь и по-своему понимая Черняка: сперва вступил в партизаны, а как до дела дошло, струсил…

Он мог понимать это, старый чекист-подпольщик, военком Пасынок, которому принадлежал голос. Скольких еще в гражданскую приучил смотреть в лицо смерти. Приучит и этого. Вакансий для трусов в партизанском отряде, где он комиссаром, нет и не будет.

— Ну что ж, — сказал Пасынок, — пошли бродом, разведаем подступы к родному городу.

Так Федор Черняк стал партизаном Великой Отечественной войны. Стать-то стал, а быть не был. Сбежал, как только представился удобный случай, и, пока властвовали фашисты, какое-то время отсиживался в ожидании, чья возьмет, в подполье у дальней залесской родни. Да не отсиделся. Проныра Харчин, бежавший из тюрьмы и ставший бургомистром Наташина, нашел его и — долг платежом красен — заставил служить «новому порядку». Обо всем этом Федор Черняк сам рассказал на допросе. Но до этого допроса сколько времени прошло — годы! И все эти годы, до самого последнего дня, Черняга ходил в «народных мстителях» и, занимая почетные места в президиумах собраний и слетов, потрясал воображение слушателей своими невероятными, совершенными в одиночку подвигами. Он смело врал, потому что кто же уличит партизана-одиночку, если он одиночка? И еще потому смело врал, что один подвиг, самый невероятный, совершил на глазах у всех: помог майору Орлу, ныне полковнику в отставке и почетному гражданину города, взять Наташин.

Майор-десантник Орел ворвался в город на танке, преследуя отступающих немцев. Ворвался, форсировав мост, который фашисты в суматохе не успели взорвать. Но на «городском» берегу Десны его встретил плотный огневой заслон. Пехотный десант как ветром сдуло с танка. Да и танк вдруг, как собачонка, закрутился на одном месте, ловя собственный хвост. Снаряд, выпущенный фашистским орудием, угодил танку в гусеницу. Майор с экипажем выбрались из горящего танка и присоединились к пехотинцам, зарывшимся в снег. Но все равно их темные фигурки на белом снегу были отличными мишенями. Майор чертыхнулся, вспомнив, как решительно отказались десантники от маскировочных халатов. «В город в юбках? Ни за что!» И он еще так легко уступил им. Пижоны проклятые! Вот и лежать теперь… А могли бы замаскироваться… Что делать? Спасение только в движении.

— За мной! — крикнул маленький юркий майор и, грозя врагу пистолетом, согнувшись, кинулся вперед.

Солдаты вскочили и тут же как подкошенные попадали в снег. С обгоревшей колоколенки, торчавшей посреди площади, ударил пулемет.

Вдруг пулемет замолк. «Заело», — злорадно подумал майор, собираясь снова поднять десант в атаку, как вдруг пулемет снова ожил. И в ту же минуту среди фашистов, преграждавших путь десанту, раздались дикие вопли и проклятья. Майор поднял голову и глазам своим не поверил: немецкий пулемет бил по немцам!

— Вперед, за мной!..

Десантники неумолимо надвигались на фашистов. И враг дрогнул, побежал, преследуемый огнем русских автоматов и немецкого пулемета.

…Майор первым взлетел на колоколенку. Возле пулемета валялся фашист с проломленным черепом, а за пулеметом, все еще целясь, но уже не стреляя — немцев и след простыл! — лежал худой, горбоносый, во всем поношенном, волосатый дед. Увидев майора, дед встал и молодым голосом представился:

— Черняк… Федор… Партизан…

С тех пор сколько воды в Десне утекло… Федор Черняк знаменитая в Наташине личность, партизан здешних мест, непременный участник всех пионерских слетов и торжественных сборов. Дом его — не дом, а не поймешь что: сразу и бакалейная лавка, и промтоварный магазин. Бывший начфин давно уже на пенсии — не по возрасту, «по партизанским ранам», — но его трудовой деятельности могли позавидовать молодые и здоровые. Только вот «деятельность» эта приносит пользу не всем, а всего-навсего одному человеку — самому Черняге. В городе его, хоть он и «заслуженный», недолюбливают: за нелюдимость, за скопидомство, за решетки на окнах (это на втором-то этаже!), но виду не подают из уважения к былым заслугам. А полковник Орел, поселившийся в городе после войны, и заслуг не уважает: вслух ругает за то, за что все остальные презирают молча. Вот он, Орел, маленький, лысый, с буклями седых волос у висков, копается в саду. Но стоит ему завидеть кого-нибудь, Орел взлетает на стремянку и зазывает из-за забора прохожего. Я знаю зачем. Сам не раз отзывался на призыв. У Дмитрия Семеновича вышло курево. Конечно, папиросы только предлог. Попавшись на удочку и угостив Орла, прохожий может смело забыть о том, куда шел. Дмитрий Семенович не отпустит его, пока не выговорится.

Случается, правда, что у прохожих не оказывается папирос. Орел и тут не теряется. С озабоченным видом он осведомляется у прохожего, чем тот подкармливает по весне клубнику. Прохожий задумывается, но ни единого слова так и не успевает вымолвить. Орел сам разражается речью на эту тему. И пока прохожий слушает, Орел успевает выдымить две-три папиросы из собственного запаса, начисто забыв о том, что только что просил закурить.

Впрочем, на Орла не обижаются. Его все любят — за общительность, за то, что любой обиженный или невинно наказанный найдет у него заступничество. Но с «виной» к Орлу лучше не суйся: у «депутата без мандата», как зовет его улица, он не найдет ни оправдания, ни поддержки. За одним исключением: если правонарушитель — ребенок. В отношении остальных исключения не бывает. Никакие заслуги — ни те, что предшествовали преступлению, ни те, что следовали за ним, — не оправдывали в глазах Орла того, кто его совершил. «Закон — генерал, как он велит, так тому и быть», — поучал Орел тех, кто пытался с его, Орла, помощью сыграть с законом в прятки, чтобы потом, если удастся скрыть концы в воду, усмешливо гордиться перед себе подобными: «Не пойман — не вор».

Орел сам помогал закону ловить таких.

Я перевожу взгляд дальше и вижу бегущего по улице мальчишку — Тарас, внук Черняги. Не узнать его нельзя. Да и сказать, что он «бежит», тоже нельзя. Точнее, спешит, подпрыгивая на одной ноге, помогая себе костылем. По этому костылю я и узнаю Тараса. Когда-то, живя у отца в Туле, он, гоняясь на коньках за машинами, попал под трамвай, и ему по самую щиколотку ампутировали ногу. Несчастье озлобило мальчика, и отец с матерью, отчаявшись справиться с ним да и пользуясь предлогом, чтобы сбыть с рук отбившееся от этих самых рук дитя, отправили его к деду, в Наташин, где жизнь и потише, и вся на виду. Так что проказнику Тарасу от зоркого дедова взгляда никуда не деться.

Тарасовы мама и папа были «современные» родители и полагали, что воспитание детей давно пора передать в школы с продленным… нет, нет, не днем, а… годом. И пусть школа обучает и воспитывает детей весь год, включая каникулы. Как вам это понравится? По-моему, некоторым родителям надо бы снова стать маленькими, чтобы вспомнить, как они сами нуждались в папах и мамах, не правда ли?

Дед Черняк сам привез внука Тараса в Наташин. Осенью внук пошел в школу и с прошлого года стал учеником и грозой пятого класса «Б». Имя Тараса склонялось на всех педагогических советах и пионерских сборах, потому что его костыль, в отличие от его языка, никогда не оставался без дела. Язык на уроках, когда требовалось отвечать, молчал, зато костыль на переменах действовал куда энергичней. Скорый на расправу, Тарас «костылял» им правого и виноватого.

«Костыль проклятый», — шипели обиженные, не очень повышая голос. Услышит — еще добавит.

Другого на месте Тараса давно бы выставили из школы, но Тарас, как заноза, держался прочно. Его держали авторитет деда-партизана и собственная травма.

Знала или не знала все о Тарасе старшая вожатая Зоя Алексеева, когда год спустя приняла дружину? Впоследствии, когда я спрашивал ее об этом, Зоя Алексеева отвечала улыбкой — лучший способ увильнуть от «да» и «нет».

Знакомство с грозой пятого класса «Б» состоялось на батальонном смотре.

Построив ребят, командир Спартак отдал салют и доложил:

— Товарищ старшая вожатая, батальон к смотру готов.

Но старшая вожатая не смотрела на него. Она смотрела на Тараса, корчившего рожи юнармейцам. Она смотрела долго, пока Тарас наконец не ощутил на себе ее взгляда. Смешался, покраснел, язвительно усмехнувшись, отвернулся.

То, что за этим последовало, повергло всех в недоумение.

— Юнармеец Черняк, — громким, с хрипотцой, голосом крикнула старшая вожатая, — стань в строй!

«Что? Что? Что?» — прошелестело в строю.

Тарас, побледнев, резко обернулся: «Дура она, что ли? Я, во-первых, не юнармеец, а во-вторых…»

Командир Спартак все еще стоял с салютом. Наконец опустил руку, подошел к вожатой и что-то шепнул на ухо, скосив глаза на Тараса.

— Знаю, — не меняя тона, крикнула вожатая. — Юнармеец Черняк, батальон ждет!

Тарас затравленно посмотрел на вожатую. Ах так… Загонять хочет?.. Ладно, он встанет в строй… Он пойдет вместе со всеми… Пойдет… Почему не пойти? Синие Тарасовы глаза зло сверкнули. «Туда» — пойдет, а назад… Назад она его сама потащит, когда он, обессиленный, упадет где-нибудь по дороге.

Тарас, ковыляя, стал в строй.

— Смирно! — скомандовал командир Спартак. — Равнение на середину! — и повторил свой рапорт.

Старшая вожатая прошла вдоль строя. Остановилась и скомандовала:

— Летописец батальона, три шага вперед, марш!

Батальон заулыбался. Но вовсе не потому, что нашел в словах старшей вожатой неточности, нет, строевые команды она знала будь здоров! Но не мешало бы ей знать и другое — что летописца в батальоне отродясь не было.

Аника-воин первым не выдержал.

— Его нет! — крикнул он, потешаясь над попавшей впросак вожатой.

— Где же он? — не меняя тона, спросила старшая вожатая.

— А не было! — крикнул Аника-воин, продолжая веселиться.

— Очень жаль, — сказала Зоя Алексеева, с упреком посмотрев на командира Спартака. — Разве не интересно то, что мы делаем?

Вопрос был обращен ко всем, и батальон вразнобой ответил:

— Ин-те-рес-но!

Старшая вожатая подняла руку:

— Предлагаю летописцем батальона назначить Тараса Черняка. Кто против?

У всех, по кому прогулялся костыль Тараса, зачесались спины. Но травма и авторитет деда и на этот раз выручили внука партизана. Против не было никого.

— Летописцем батальона назначается Тарас Черняк, — сказала Зоя Алексеева и, пошептавшись с командиром Спартаком, добавила: — Пребывание в строю необязательно.

Голос командира Спартака взвился, как ракета.

— Батальон, на-право! На стрельбище шагом марш! — крикнул он и, увидев, что Тарас не вышел из строя, скомандовал передним: — Реже шаг…

Я смотрю в трубу на бывшего «грозу» пятого класса «Б» и замечаю в руке Тараса предмет. Вглядываюсь и узнаю в «предмете» тетрадь в черном клеенчатом переплете. На лице Тараса тревога. И одет он как-то странно, точнее, полуодет. Одну руку засунул в рукав куртки, другую не успел. Так и на улицу выбежал. Бежит и поминутно оглядывается. Собак, что ли, опасается? Так городские собаки сами боятся Тараса. Нет, тут что-то другое. Уж не от деда ли убежал? Дед Черняк, слышно, не очень обрадовался, когда узнал, что внука чуть не насильно «забрили» в юнармейцы. (Кстати, Тарас, подражая Спартаку, в тот же день обрил голову.) По этому поводу у старшей вожатой Зои Алексеевой был с дедом Черняком особый разговор. Дед пришел в школу с жалобой.

— «Зарница», — сказала старшая вожатая, — отвлекает детей от всего плохого.

— Ну для этого у нас свой агитатор имеется, — нахмурился дед Черняк, — похлеще «Зарницы» действует.

— Это какой же? — насторожилась Зоя.

— Кожаный. — Дед Черняк щелкнул по солдатскому ремню, которым был подпоясан. — И отвлекает и увлекает.

Вожатая вспыхнула и, с трудом сдержавшись, поинтересовалась, каким же таким делом с помощью «кожаного агитатора» дед Черняк думает увлечь внука Тараса.

— Сапожным, — оборвал дед и ушел не простившись.

Старшая вожатая по-мальчишески свистнула: вон оно что! Ход рассуждений деда Черняка был для нее ясен. Внук — калека, учится — из рук вон, значит, одна дорога — в холодные сапожники. По-житейски Зоя понимала деда, но не оправдывала — зачем же перед мальчишкой-пятиклассником закрывать другие дороги в жизни? Ну а в том, что дед Черняк может выучить внука Тараса «на сапожника», старшая вожатая нисколько не сомневалась. Все знали, и она не хуже других, что Черняга «сапожных дел первый мастер». В партизанах — когда успел только? — научился.

Я перевожу подзорную трубу на дом, где живет Черняга, проникаю взглядом за решетку дедова окна и, пораженный, замираю без движения, чтобы не сместился фокус. Дед как смерч носится по комнате. Закрывает и открывает дверцы шкафа. Выдвигает и задвигает ящики письменного стола. Расшвыривает подушки. Ныряет под кровать. Выныривает и замирает в позе человека, перед которым вдруг разверзлась пропасть. Глаза у него выпучены. Рот перекошен. Постояв в раздумье, Черняга вдруг срывается с места и выбегает из комнаты. Больше я его не вижу. А Тараса? Тараса вижу. Он все ближе, ближе. Взгляд устремлен на нас, стоящих на вышке, и по этому горящему Тарасову взгляду нетрудно догадаться о цели, которой он спешит достигнуть. Эта цель — НП «Зарницы». Но ведь он не знает пароля. А без пароля попасть на вышку труднее, чем птице взлететь без крыльев. Командир Спартак тоже видит своего летописца. В глазах у него недоумение: Тарас сегодня не в наряде, а торопится так, будто на дежурство опаздывает. Что делать? Он вопросительно смотрит на меня. Я догадываюсь: молча спрашивает разрешения нарушить правило. Я так же молча киваю в ответ.

Спартак снимает трубку.

— Пропустить, — распоряжается он.

Железная башня — ступеньки веером — глухо гудит. Это Тарас, бодая железо костылем, поднимается на веранду. Остановился запыхавшись. Шумно дышит. Мы ждем, наклонившись над люком.

— Эй, нашел чего… — кричит снизу Тарас. Голосок будь здоров — иерихонская труба!

— Чего нашел? — строго, не теряя командирского спокойствия, спрашивает командир Спартак.

— След, — продолжая прерванное восхождение, бросает вверх Тарас, — Мазая…

Говорят, при звуке иерихонской трубы рушились башни. Не знаю, верно ли это, а вот то, что мы — командир Спартак и я, — услышав сообщение Тараса, сами не рухнули с башни, на которой стояли, можно объяснить лишь чудом или, по крайней мере, тем, что мы вовремя ухватились за поручни. Напасть на след легендарного Мазая? Нет, это слишком невероятно, просто потрясающе!..

Когда фашисты во время войны заняли Наташин, в его окрестностях появился странный партизанский отряд. О его существовании немцы узнали так. Они устроили собрание городской интеллигенции. Пришло не густо: глухой Тимофеич, школьный сторож, тетя Паша, почтальон, поп Рождественский и еще человека три-четыре, имена которых в памяти наташинцев не сохранились.

Бургомистр Харчин — человек-змея — рассвирепел. По его сведениям, в городе были и настоящие интеллигенты. Однако вот из «настоящих» никто не пожаловал, хотя в приглашении именно так и было написано: «Вас просят пожаловать…» Тогда Харчин послал за ними полицаев.

На окраине Наташина в крошечном деревянном домишке жил учитель Капустин — высокий, сухой, вечно задумчивый, словно погруженный в таинственные вычисления человек. Последнее — не исключено. Капустин был учитель математики, и, вполне возможно, его задумчивость была вызвана как раз тем, что он искал решение какой-нибудь невероятно трудной задачи.

Полицаи пришли и потребовали, чтобы Капустин «пожаловал» на собрание.

— Это с какой же целью? — рокоча басом, спросил Капустин.

— Цель вам укажут, — сказал первый полицай, но второй решил просветить учителя.

— Цель у нас одна, — сказал он, — служение новому порядку.

— А меня и старый устраивал, — сказал учитель Капустин и бесцеремонно захлопнул перед носом полицаев калитку.

Полицаи ушли, а через час на глазах у перепуганных насмерть соседей учитель Капустин был расстрелян.

На другой день утром у немецкого коменданта города Пауля Штока зазвонил телефон. Немецкий голос с русским акцентом попросил принять телефонограмму. Адъютант Пауля Штока стал записывать. Записал и чертыхнулся идиотскому розыгрышу. В телефонограмме, принятой им, говорилось, что какой-то «Суд Мазая», рассмотрев в судебном заседании дело о бесчеловечной акции — расстреле учителя Капустина, приговорил главного исполнителя этой акции полицая Федосьева к высшей мере наказания — казни через повешение. Далее говорилось, что приговор окончательный, обжалованию не подлежит и будет приведен в исполнение в течение двадцати четырех часов.

Адъютант рассердился и, скомкав бумагу, бросил ее в корзину. Но на часы почему-то посмотрел и время запомнил. Было ровно десять. Именно в это время на следующий день в приемной коменданта снова раздался телефонный звонок, и тот же голос по-немецки с русским акцентом сообщил, что приговор «Суда Мазая» в отношении Федосьева приведен в исполнение.

Адъютант задохнулся от гнева, но выругаться не успел: голос в трубке пропал. Тогда он вызвал дежурного и послал за полицаем Федосьевым. За тем долго ходили, но вернулись ни с чем. Полицая нигде не было. Адъютант, почуяв неладное, объявил всеобщий розыск и наконец узнал, что полицай Федосьев покончил жизнь самоубийством, повесившись на старой мельнице. Адъютант скрепя сердце пошел с докладом к коменданту…

Вторично «Суд Мазая» дал о себе знать после того, как отряд карателей сжег Марфино — партизанское село. Все участники карательной акции — пятеро фашистов и трое полицаев — были приговорены к смертной казни. Об этом «Суд Мазая» уведомил Пауля Штока письменно, по почте, а жители Наташина узнали из листовок, расклеенных ночью на улицах. Как ни бодрились каратели, но по городу ходили с опаской. Однако не ушли от возмездия.

Третьим подсудимым «Суда Мазая» стал сам Пауль Шток, жестокий комендант, затравивший овчарками цыганского мальчика. Откуда он взялся — жалкий, ободранный, — никто не знал. Пришел в город и стал попрошайничать. Комендант Шток увидел мальчика из окна, вывел на улицу двух овчарок, ходивших за ним по пятам, и велел «взять»… Через несколько дней в канцелярии коменданта, разбирая почту, нашли «Приговор «Суда Мазая». Прочитав его, Пауль Шток не столько испугался, сколько подивился наглости неизвестных мстителей. Надо же, на него замахнуться! И если верить дурацкому приговору, то ему, эсэсовцу Паулю Штоку, остается жить каких-то жалких двадцать четыре часа. Дудки! Его жизнь в руках господа бога и Адольфа Гитлера. И проживет он столько, сколько будет угодно небесному и земному фюрерам. Рассуждая так, Пауль Шток решил все же в текущие двадцать четыре часа не выходить из дому. Он и не вышел оттуда. Его вынесли. Немецкий комендант подорвался на мине в… уборной.

Много этих и подобных им легенд жило в Наташине. Но подтвердить их документально никто не мог. Листовки с приговорами «Суда Мазая», по словам очевидцев, тут же уничтожались оккупантами. Архив немецкой комендатуры, где могло кое-что сохраниться, сгорел во время бомбежки. Сам Мазай после освобождения Наташина не подал о себе никаких вестей. В других партизанских отрядах о нем ничего не слышали. Кто же он был, этот загадочный, легендарный Мазай, державший в трепете оккупантов и беспощадно казнивший их? Мститель-герой, единолично вершивший суд, или группа народных мстителей, избравшая имя некрасовского Мазая своим коллективным псевдонимом?

Поиск Мазая «журавли» вели давно и безуспешно. И вдруг удача! Тарас, тот самый Тарас, от которого никто не ожидал подвигов («Калека, куда ему, пусть бы хоть грамотно о подвигах других писал»), совершил такое, что сразу увеличило шансы «журавлей» на победу в «Зарнице». Тарас напал на след Мазая. Да так ли это?

Мы смотрели на лестницу, спиралью уходящую вниз, и ждали Тараса. Он вынырнул внезапно, просунув в люк бритую, в крапинках-веснушках, голову. Мы наклонились и, как морковку, выдернули Тараса из люка. Вот что он нам рассказал.

В квартире, где Тарас жил с дедом и бабкой — всегда надутой и вечно молчаливой Тихоновной («уж тише поищи — не найдешь», смеялись люди), — имелась одна комната, куда ни бабке, ни внуку ходу не было. Там дед Черняк спал, там читал и писал, водрузив на нос очки в золотой оправе. Читал не книги, нет — до книг дед Черняк не был охотником, — а толстую тетрадь в черном клеенчатом переплете. Читал обычно запершись — Тарас сколько раз видел в замочную скважину. И стоило кому-нибудь постучаться, как дед сразу прятал тетрадь. Ну а писал он всегда одно и то же — какие-то «происшествия», в суть которых Тарас не вникал, да дед и не позволял этого. Подписывал: «Заслуженный партизан Великой Отечественной войны Ф. Черняк» — и отправлял куда-то по почте.

Тайна черной тетради не давала Тарасу покоя. И вот однажды, подобрав ключ, он пробрался в дедову комнату. Достал тетрадь и… тут же взвыл от боли. Это подкравшийся внезапно дед рукой, как клешней, схватил его за ухо. Потом зажал орущую Тарасову голову между ног и высек внука ремнем. Из-за тетради? Ну погоди, дед, Тарас ни за что не простит тебе обиды! Он вот что сделает. Он сорвет зло на черной тетради, которой так дорожит дед. Он выкрадет эту чертову тетрадь и сожжет. Тетрадь сожжет, а сам убежит.

И вот сегодня, улучив время, когда дед Черняк пошел на базар, Тарас пробрался к нему в комнату и осуществил задуманное. Выкрал черную тетрадь и понес за сарай жечь. Отодрал черную клеенку, чтобы скорее сгорела, и опешил, прочитав под клеенкой слова: «Протоколы «Суда Мазая».

Ему не надо было вспоминать, кто такой Мазай. Весь батальон жил этим именем.

Забыв о мести, Тарас в чем был — в курточке на одну руку, в башмаках на босу ногу, неумытый, без пилотки — побежал на НП «Зарницы», чтобы поднять тревогу, вызвать командира Спартака, командующего Орла и сообщить им о своей…

Кажется, он сказал «находке». Но мы уже не слушали Тараса. Мы оба — командир Спартак и я, — как в воду нырнув, с головой погрузились в черную тетрадь. Удивительное началось с первой страницы. «Дело полицая Федосьева», — прочитали мы, и сердца наши тревожно забились. Значит, не легенда это — «Суд Мазая». Не легенда, а настоящее партизанское дело. Вот оно, это дело, в датах и фактах: «Сентябрь, 22. Сегодня возле своего дома убит учитель Капустин. Убийца — полицай Федосьев. Сентябрь, 23. Объявлен приговор полицаю Федосьеву. Сентябрь, 24. Приговор приведен в исполнение».

Еще одна запись. «Октябрь, 2. Фашисты сожгли Марфино. Октябрь, 3. Объявлен приговор поджигателям. Октябрь, 4,5,6. Приговор приведен в исполнение».

Еще одна — о самом коменданте Штоке. «Октябрь, 17. Комендант Шток затравил собаками цыганского мальчика. Октябрь, 18. Объявлен приговор коменданту Штоку. Октябрь, 19. Приговор приведен в исполнение».

Дальше мы пока читать не стали. Надо было решить, что делать с тетрадкой. Дед Черняк, который так дорожил ею, мог в любую минуту хватиться своего сокровища. А пожалуй, что и хватился уже. Я рассказал о том, что видел, и Тарас, узнав, позеленел от страха.

— Убьет…

— Скажет тоже, — фыркнул командир Спартак и вдруг как-то странно спросил: — А за что?

Тарас опешил:

— За что? За тетрадь… Эту вот…

— А что в ней такого, чтобы убивать? — спросил Спартак.

Тарас нахмурился, вспомнив обиду.

— А за что тогда бил?

Мы, я и Спартак, молча переглянулись. «Действительно, за что?» — спрашивали наши глаза.

Чирикали, как на пожаре, воробьи. На Десне, пробуя голос после зимнего сна, сипло прогудел катер спасательной службы. Налетел ветерок и, как ученик перед экзаменами, стал лихорадочно листать черную тетрадь…

— Знаете что? — Голос командира Спартака сулит нечто необычайное. — Я, кажется, догадываюсь, кто это «Суд Мазая»…

— Кто? — Синие глаза Тараса, как клещи, впиваются в Спартака. — Ну?

— Черняк… Твой дед…

Улыбка у Тараса — от восторга — от уха до уха: его дед — «Суд Мазая»? Вот это да!

Но я недоверчиво хмурюсь, и Тарасова улыбка переворачивается рожками вниз. Однако Спартак продолжает сиять. Он рад догадке и просто так, без «вещественного доказательства», от нее не откажется. Что ж, придется предъявить ему эти «доказательства». Я достаю из кармана лист бумаги, разворачиваю его и кладу рядом с тетрадью. На листе бумаги рукой Черняги написано: «Посреднику военной игры «Зарница». Прошение. О выделении 2 (двух) кубометров дров консультанту военной игры «Зарница», заслуженному партизану Великой Отечественной войны Ф. А. Черняку».

Тарас прочитал и, стыдясь за деда, отвернулся. Командир Спартак пожал плечами и вопросительно посмотрел на меня.

— Почерки, — ответил я на взгляд. — Разные почерки. Это — не Черняга, — щелкнул я по черной тетради.

Глаза у командира Спартака погасли. Но он не привык сдаваться без боя.

— А может… — Командир Спартак собрался с мыслями. — Может, он не один. — Взгляд у него снова загорелся. — Может, их там в «Суде Мазая»…

— Может, — согласился я, — проверить надо. А пока… — Я сделал паузу и добавил: — Тетрадь Черняге вернуть.

Командир Спартак ощетинился, как еж. Сейчас фыркнет…

— Вернуть, — опережая Спартака, сказал я. — Видишь, тетрадь — тайна Черняги. Может, он один из «судей Мазая». Только не хочет признаваться. Из скромности… — Командир Спартак и Тарас переглянулись: в скромность Тарасова деда им не очень верилось. — Чужая тайна, — продолжал я, — все равно что чужой дом. Залезешь — вором сочтут. А разве мы хотим, чтобы в нас, как в воров, пальцами тыкали?

— Что же делать? — спросил командир Спартак. — Пойти к Черняге и…

— Ни в коем случае, — предостерег я. — Просто вернуть, а перед тем… В общем, это военная тайна, и если вы клянетесь…

— Клянемся! — Спартак поднял руку.

Тарас вытянул свою.

— Ну, если клянетесь, тогда слушайте. Перед тем как вернуть тетрадь, мы ее сфотографируем, ясно?

— Нет, — сказал Спартак, — не ясно.

— Что неясно? — удивился я.

— Что с фотографиями будем делать? — сказал Спартак.

— Ничего, если окажется, что это Черняги тетрадь.

— А если не окажется?

— Тогда Черняге придется рассказать, как она к нему попала.

Я снял с гвоздика ФЭД и прицелился снимать. Вдруг какое-то смутное воспоминание задержало мой палец на кнопке затвора. Почерк, которым была заполнена черная тетрадь, показался мне знакомым. Где-то когда-то я его уже видел. Но где и когда? Мама… Мама, читающая письмо и плачущая над ним… Ну да, письмо… Почерк письма и почерк черной тетради был один и тот же — косой, но не с наклоном вправо, каким все пишут, а с наклоном влево. Поэтому он мне и запомнился. Но чей это почерк? Память молчала. «Без мамы не обойтись», — подумал я, щелкая затвором.

— Смотрите! — крикнул вдруг Спартак. — Черняга…

— На речку пошел, — нахмурился Тарас, — меня ищет.

— Ну что ж, воспользуемся случаем, вернем тетрадь и ни гу-гу. — Я пристально посмотрел на Тараса.

— Понимаю, — буркнул Тарас и, сунув тетрадь за пазуху, полез в люк.

Спартак посмотрел на часы и тоже заторопился. Он, оказывается, еще не завтракал. Но ему так и не удалось уйти.

— Я, кажется, напал на след Мазая, — сказал я и задумчиво посмотрел на Спартака.

Спартак тут же забыл о завтраке.

— Напал? Кто же он? — глаза у него горели.

— Еще не знаю, — сказал я.

— А говоришь, напал, — хмыкнул Спартак.

— Напал на след, по которому мы будем искать Мазая, — уточнил я.

Спартак загорался с первой спички.

— А как? — тут же насел он на меня. — Как мы его будем искать?

— По телеграфу, — сказал я, не подозревая, что мой ответ будет воспринят как шутка.

— A-а, тире, тире, точка, — насмешливо сказал Спартак. — «Всем, всем, всем… Ищем…» Да, а кого мы ищем? Приметы есть?

Он шутил, но мне было не до шуток.

— Есть, — сердито сказал я, — косой почерк.

Но Спартак все еще не мог поверить в серьезность происходящего и продолжал потешаться.

— Ясно, — сказал он. — «Всем, всем, всем, ищем человека с косым почерком…»

— Не дурачься, — строго сказал я. — И ничего тебе не ясно. А этот почерк… В общем, я его уже видел.

— Ты? — глаза у Спартака округлились. — Значит, ты знаешь, кто…

— Нет, — вздохнул я, — но, по-моему, я знаю того, кто мог знать человека с косым почерком.

— Кто же он? — нетерпеливо спросил Спартак. — Тот, кто мог знать?..

— Моя мама, — ответил я и рассказал о своей догадке.

Любопытства у Спартака сразу поубавилось. Он потупился…

Владелец черной тетради — мамин корреспондент? Ерунда, такие удивительные совпадения возможны только в книгах.

— Значит, телеграмма — маме? — равнодушно спросил Спартак.

— Да, — сказал я, — только не телеграмма.

— Как?.. — опешил Спартак. — Ты же сам говорил, пошлем телеграмму.

— Почерк, — сказал я.

Спартак задумался, а потом, как в комариной охоте, щелкнул себя по лбу:

— Фототелеграф! — вскричал он.

— Угадал, — кивнул я, ныряя в люк, и из люка уже добавил: — Сегодня же и пошлю.

Увы, ни проявить пленку, ни сделать отпечатки, ни тем более послать образец почерка маме мне в тот день не удалось. По дороге домой меня перехватил посыльный «цапель» и передал срочный вызов: «цапли» желали немедленно видеть своего посредника. Я поспешил к дубу.

…Юлька Цаплина никогда, ни разу в жизни не была в церкви. Хотя сколько раз проходила мимо. И даже не раз останавливалась, чтобы полюбоваться. Маленькая, будто из белой муки выпеченная, с куполом-яичком, пряником-колоколенкой церковь, как в сказке, сама просила: обломи и полакомься. Юлька не заставляла себя упрашивать дважды — мысленно обламывала и лакомилась. Этими вкусовыми ощущениями и ограничивались Юлькины отношения с богом, которого, как она точно знала, никогда не было и не могло быть. И потом, как зайдешь в церковь, раз пионерка, раз в галстуке? Но любопытство тянуло, и Юлька решилась. В конце концов, она не рядовая пионерка и в некотором роде над рядовыми командир, пусть в игре, но все равно командир. А это совсем не то, что рядовой. Учителя, вожатые, родители — те же командиры. Одни в классе, другие в дружине, третьи дома. И им, как командирам, разрешается то, что запрещается детям. Да это и понятно. Чтобы знать, что огонь жжется, надо ведь кому-нибудь обжечься. Вот командиры-взрослые и «обжигаются», чтобы потом предостерегать детей от опасности. Рассуждая так, Юлька и себя имела в виду. Раз она командир, значит, и ей, как командиру, позволено чуть больше, чем другим детям. Вот она пойдет и посмотрит, в чем опасность. Чтобы потом предостерегать других.

Вошла и прищурилась, чтобы разглядеть что-нибудь. В церкви мрак, а она со света. Огляделась. Люди во всем черном и, как тени, из одного каменного угла в другой скользят. На одной стене мужчина нарисован. По лицу мужчина, а по одежде нет. Одежда на нем женская. Длинная, до пят ночная сорочка. Юлька посмотрела и отвернулась, застыдившись. Пятки у мужчины голые, и кто хочет — эти пятки целует. Наверное, потому, что до головы достать не может. Топленым воском пахнет. Это от свечей. Огоньки на свечах, как бабочки крылышками, трепещут, а улететь не могут. Вот-вот погаснут и умрут. Скучно Юльке в церкви. Каменное со всех сторон давит. И зачем только люди сюда ходят: со света во тьму? И молятся тому, кого нет? Ведь вся жизнь и все, что есть в этой жизни, не от бога, а от материи, вещества, из которого все происходит. Юлька нащупала в кармане галстук, который спрятала перед тем, как войти в церковь, и как обожглась: скорее, скорее, вон… Стала пробираться к выходу и вдруг услышала знакомый дребезжащий, как стакан с трещинкой, старческий голос. Не узнать его было нельзя. Потому что с этим голосом у командира Юльки было связано важное воспоминание. Ее батальон стоит буквой «П» возле могилы Семи неизвестных, похороненных под дубом во время войны. Во главе отрядов командиры, замполиты, флажконосцы. А во главе всех она, Юлька Цаплина, с косичками-метелочками, широколицая, длинноносая, некрасивая. В другой раз на нее, голенастую, и глаз никто не поднял бы, а тут все смотрят. И оттого, что смотрят, Юлька сама себе красивой кажется: глаза у нее горят, щеки пылают, губы алеют… Хотя, если разобраться, смотрят вовсе не потому, что она краше других, а потому, что командир. Справа от Юльки — веселый и словоохотливый Андрей Громов, комиссар, слева — суровый и молчаливый Дима Горемыкин, начальник штаба. А перед ними троими буквой «П» — юнармейцы. Красавец к красавцу, что мальчики, что девочки. Все в пилотках, все в гимнастерках, все в сапожках. И на груди у каждого эмблема его воинской специальности: стрелка, разведчика, связиста, сапера, санитара, военкора, повара… Эмблема не простая, не пришитая, а живой ниткой вышитая. Юлька улыбается, вспомнив, как учила батальон вышивать — всех, и мальчишек и девчонок. Познакомилась со всеми бабушками-вышивальщицами, «придала», по-военному говоря, каждой бабушке по два-три юнармейца, и вот, пожалуйста, на груди у стрелков — гладью — автомат, у разведчиков — глаз с ресничками, у связистов — телефонная трубка, у санитаров — крест, у военкоров — ручка-самописка, у поваров — крест-накрест нож и вилка, у саперов — топорик и лопата.

Солнце, все лето без устали жарившее землю, под осень устало и едва греет. Деревца вокруг могилы Семи неизвестных печально кивают друг другу макушками. Они, как послушные солдаты, уже сменили зеленую форму одежды на желтую, осеннюю. И лишь дуб-упрямец не подчинился приказу генерала Осени. Стоит над могилой, как в карауле, в гимнастерке защитного цвета и важно побрякивает тяжелыми листьями-медалями.

— Смирно!

Голос у командира Юльки такой пронзительный и неожиданный, что один из флажконосцев, вздрогнув, роняет флажок. На него сердито фыркают, и он, подобрав драгоценную ношу, до дрожи сжимает древко.

Перед строем юнармейцев появляется «запасной полковник» Орел. Футбольный болельщик — он сам так всем представляется. Дмитрий Семенович в мундире, который делает его шире и выше с орденами и медалями. Юлькин батальон только что сформирован, и «цапли», как уже успели прозвать юнармейцев в селе, построились, чтобы получить первое боевое задание. Какое — они еще не знают. Об это им скажет командующий военно-спортивной игрой «Зарница», почетный гражданин города Наташина полковник запаса Орел. По уставу не положено, но лица ребят при виде веселого дяди Мити расцветают улыбками. Командир Юлька дольше всех сдерживается, но в конце концов не выдерживает — ухмыляется, вспомнив, как дядя совсем недавно разрешил спор двух мальчиков. Они оба хотели быть старшими в игре. Дядя Митя шел мимо и, узнав, в чем дело, спросил, кто из них знает команды. «Я», — сказал один мальчик. «Какие?» — спросил дядя Митя. «Ha-лево», «На-право», «Шагом марш», «Пли», — сказал мальчик. «А когда они подаются?» — спросил дядя Митя. Мальчик смущенно развел руками. «Ну так вот, — сказал дядя Митя, — было такое дело. На фонарном столбе разбили лампочку. Во дворе в это время, кроме Вити и Мити, никого не было. Митя — старший, с него и спрос:

«Кто лампочку разбил?»

«Не знаю».

«Значит, ты».

«Не-е… Я только «Пли» командовал».

Ребята рассмеялись, а потом спросили, кому же из них командовать?

«Кому лампочек не жалко», — сказал дядя Митя и ушел.

…Командир Юлька усмехается и злится на себя и на других за то, что никто при виде «запасного полковника» не может сдержать улыбки. А разве им до улыбок сейчас? Разве это где-нибудь видано, разве это где-нибудь слыхано, чтобы солдаты, а юнармейцы-мальчики — все будущие солдаты, с улыбкой выслушивали приказ своего командующего? Командующий игрой «Зарница» полковник Орел, чего доброго, еще обидится, увидев сияющие лица.

И командир Юлька, сердясь, снова крикнула:

— Смирно!

— Вольно! — сказал Орел, подходя к юнармейцам, а дальше, к Юлькиному ужасу, повел себя совсем не по-уставному: раскинул руки, будто собираясь обнять всех сразу, улыбнулся и крикнул: — Здравствуйте, орлята!

Батальон отозвался грачиным гвалтом, но командующий Орел вдруг посуровел, и голоса смолкли, улыбки погасли. Командующий Орел сразу умел подчинять себе тех, кем командовал. Он вынул из мундира хрустящую бумагу и прочитал:

Прошлым летом, в сенокос, спустилась она к реке. Видит, плещется кто-то. Со спины не понять — свой или чужой? Да бабке и дела нет. Хотела мимо, кустами, прошмыгнуть, а ноги вдруг как пришитые — ни с места. Но не в ногах дело, а в глазах. Глаза как плескуна увидели, так ногам остановку и скомандовали. Стоит бабка Алена ни жива ни мертва, а сама: «Меченый, — шепчет, — меченый». Узнала плескуна. По русалке под мышкой. У плескуна под мышкой русалка нарисована. Синенькими такими точечками. А она эту русалку уже раз видела. У полицая, когда тот у костра кочегарил, трупы сжигал. Разделся по пояс — жарко! — и сжигал. Хочет бабка Алена убежать — и не может. Как во сне. Спроси, как до дому дошла, — не помнит. Закрылась, и никого к себе. Лишь голос подавала: жива, мол. Так ее плескун напугал. А теперь вот, как страх прошел, сомневаться начала, точно ли она полицая видела? Откуда ему в здешних местах взяться? Обозналась…

Орел, слушая бабку Алену, хмурился. Мы — я и командир Юлька — сидели не дыша. Грозное, страшное, из дальнего давнего, протянуло руку и пошевелило волосы: помни!

Мы попрощались и ушли: я и командующий Орел. А командир Юлька осталась. По тому, как она смотрела на трубку, я догадался, зачем. Не могла же она упустить такой ценный боевой экспонат! Тем более, как я уже знал, «цапли» втайне, чтобы опередить «журавлей», готовились к открытию музея боевой славы.

На околице Стародуба в саду стояла заброшенная баня. Сад был общий — приходи хоть кто и гуляй, — а баня была ничьей, никому не нужной. У «журавлей» на топографической карте наблюдений за объектами «противника» баня значилась под литерами НПИ, что расшифровывалось, как «не представляющая интереса». А напрасно. В один прекрасный — увы, не для «журавлей» — день возле бани, случайно попавшей в объектив наблюдателя, было отмечено какое-то движение. Прошла лестница-сороконожка: «цапли» на плечах пронесли… Проплыла похожая на растянутую гармошку пила… Сверкнул топор… «Журавли» послали разведку, но «цапли» были начеку, и разведке дальше сада носа не удалось сунуть. Тогда, пользуясь визуальным наблюдением своих дежурных, командир Спартак донес посреднику: «По данным разведки, на территории «противника» ведется разрушение старой бани. Предполагаемая цель — благоустройство территории сада».

— Донесение не принимается, — сказал я, — цель определена неверно.

Командир Спартак заупрямился:

— Зачем тогда ломают? Я сам видел.

Я ответил иносказательно:

— Не спорешь старого, не пришьешь нового.

Командир Спартак насторожился: «цапли» что-то «шьют»? Но что?

Я не стал испытывать его терпение и выдал тайну, которой вышел срок.

— «Цапли» не ломают, — сказал я, — они перестраивают. У них будет музей боевой славы.

Командир Спартак молча погрозил кому-то за стеной. Я догадался — своим разведчикам: не могли узнать, что затевают «цапли» со старой баней… Потом сказал:

— А мы свой откроем. Музей Мазая.

Я записал, чтобы хранить в тайне.

…На открытии музея в Стародубе «журавли» были почетными гостями. Ходили, смотрели и завидовали догадливым «цаплям». Медали, оставшиеся после смерти дедушек, фронтовые кисеты, немецкие каски, стреляные гильзы, «треугольники» с номерами полевой почты, газеты и журналы военных лет, армейские фотографии родных и близких, солдатские котелки и ложки, сапоги, гимнастерки, шинели, мундиры, боевые карты-трехверстки… Да разве только это могли они собрать у себя в Наташине?! И это, и много другого, чего и не снилось «цаплям»…

Хвастовство не только скверное качество. Оно еще и громоотвод для зависти. Зависть вызывает обиду, а хвастовство отводит ее и заставляет действовать. Похваставшись друг перед другом своими возможностями, «журавли» ушли уверенные, что создадут музей лучше стародубского.

За два дня в музее перебывал весь Стародуб. Но и на третий посетителей не убавилось. Шли из Наташина, из Залесья, прочитав о музее очерк в местной газете. Книга отзывов пухла от похвал, а запасник музея — от новых экспонатов, поставляемых юнармейцами. Павел Семенович, директор стародубской школы и он же по совместительству хранитель музея боевой славы, хватался за голову и не всякий экспонат брал. Только с письменного разрешения родителей. Знал, как опасна увлеченность. Не удержи он юных Стародубцев, весь дом, — да что там дом! — поселок, чего доброго, на экспонаты растащат. «Люди гибнут за металл…» Он тоже чуть не «погиб», когда в разгар кампании по сбору металлического лома к нему нагрянул директор совхоза и потребовал выдать… «дантистов».

«Каких дантистов?» — удивился директор.

«Тех самых, что у деревянной бороны зубья повыдирали».

Ну он, директор, за своих ребят горой, а его — на партийное бюро. Пришлось ответ держать. И больше того, вернуть, что собрано было. С тех пор на вопрос: «Что такое якорь?» — он мог без запинки ответить: «Железная вещь, которую приковывают к кораблю, чтобы уберечь от школьников, собирающих металлолом».

Готовый ко всему, Павел Семенович нисколько не удивился, когда к нему подошла экскурсовод Таня и шепотом, чтобы не привлекать внимания окружающих, сказала:

— Там один дядечка экспонат требует…

Павел Семенович поморщился: старшеклассница, девятый кончает, а все «дядечка», нет, чтобы «товарищ». Крякнул — не уследил! — и пошел разбираться. Опять какую-нибудь семейную — отцу с матерью дороже золота — реликвию увели!

Возле витрины с трубкой стоял незнакомец. Высокий, худой, сложился циркулем и смотрит, как на потерянную. У Павла Семеновича отлегло от сердца. Обознался. Не его трубка. Им ее бабка Алена подарила. Командир Юлька — вон она, возле витрины зачем-то — подтвердить может. А Юлька по той же причине, что и он, здесь. От своих первой про незнакомца узнала.

Павел Семенович представился. Незнакомец тоже. Он в Стародубе гость. В музей случайно зашел. Увидел трубку и вот хотел бы получше рассмотреть. «Собиратель», — решил Павел Семенович и велел открыть витрину.

Незнакомец взял трубку и — все заметили — побледнел. Вынул мундштук, посмотрел внутрь и разочарованно рассмеялся:

— Не она, извините, — положил трубку на витрину и ушел смущенный.

Командир Юлька и директор тревожно переглянулись. Неужели незнакомец искал то, что они уже нашли и в директорский сейф спрятали — бумажку с прозвищами? Тогда кто он?

Узнать это не составляло труда. Разведчик, посланный по следам незнакомца, вскоре вернулся и сообщил с солдатской лаконичностью:

— Агроном… Брянский… В Стародуб — за опытом… Гостиница «Десна». Номер пять…

Командир Юлька тут же отправила разведчика обратно, наказав не спускать с приезжего глаз, а сама помчалась на НП, к телефону, сообразив, что о случившемся надо немедленно сообщить командующему Орлу и мне, посреднику.

Приезжий, наверное, читал, когда мы постучались. Крикнул: «Войдите!» — и, лежа на диване, под настольной лампой, смотрел на нас, входящих, не выпуская из рук книги. Не узнав никого, вскочил, зеленый от абажура, включил верхний свет и удивился:

— Вы ко мне?

— Да, — сказал Орел, берясь за стул. — Разрешите?

— Пожалуйста, — засуетился приезжий, уступая диван мне и командиру Юльке. Уселся на второй стул и сказал: — Слушаю.

Орел вынул из кармана трубку:

— Вас, кажется, интересовала эта вещь?

Приезжий, смутившись, покраснел.

— Не именно эта… — начал он, но Орел не дал ему договорить.

— Эта, — сказал он. — Именно эта. Но то, что вы искали, мы уже нашли.

Приезжий вскочил и врос головой в потолок. Губы у него дрогнули.

— Нашли? — удивленно воскликнул он. — Где же она?

Орел, полагая, что приезжий имеет в виду бумажку с прозвищами, ответил уклончиво:

— Это военная тайна.

— Клятва брата военная тайна? — крикнул приезжий. — Семейная — куда ни шло, но военная?.. — Он пожал плечами.

— Дайте мне!

Мы все, как по команде, посмотрели на Юльку. Такой взволнованной я еще никогда не видел командира «цапель».

— Ну что ж, выступай, — пошутил Орел.

— Я не выступать, — заторопилась Юлька, не поняв шутки. — Я спросить. У них вот, — кивнула она на приезжего…

Тот кивком разрешил: пожалуйста. И Юлька спросила:

— Ваш брат Май?

Незнакомец окаменев смотрел на Юльку. Я позавидовал Юлькиному уму, догадавшись, в чем дело. Юльке пришла в голову простая мысль: партизанские клички семерых могли быть их школьными прозвищами. Орел в Юлькин диалог с приезжим не вмешивался.

А Юлька между тем сыпала:

— Коваль? Матрос? Соловей?

Приезжий нахмурился, дав нам понять, что если все происходящее шутка, то довольно глупая и затянувшаяся.

— Я не понимаю… — начал он, но тут Юлька выпалила последним:

— Испанец!

Приезжий вздрогнул.

— Да, — сказал он, садясь и не спуская глаз с Юльки. — Испанец… Школьная кличка моего брата. — И перевел взгляд на Орла: — Вы о нем что-нибудь знаете?

— Да, — сказал Орел, — кроме одного, как его имя?

— Странно, — сказал приезжий, — а говорите — нашли то, что я искал?

— Нашли, — подтвердил Орел.

— Но ведь под клятвой — имя брата, — сказал приезжий.

— Прозвище, а не имя, — сказал Орел, пристально глядя на приезжего, — и вы это отлично знаете.

— Я отлично знаю, — холодно сказал приезжий, — что под клятвой, которую мой брат дал нашему отцу, стоит его имя.

Пора было объясниться. Мы явно зашли в тупик. Какую, в конце концов, клятву имеет в виду приезжий? Клятву семерых? Непохоже. Тогда какую же?

Пока Орел разговаривал с приезжим, а я прислушивался к разговору, командир Юлька не сводила глаз с книги, которую тот читал перед нашим приходом, точнее, с портрета во всю страницу, напечатанного в книге. И вдруг вскочила как ужаленная:

— Ой! — крикнула она, глядя то на портрет, то на приезжего. — Ой, это вы?

— Да, — смутился приезжий, — не знал даже. В киоске купил и вот…

Он хотел закрыть книгу, но я не дал. Взял в руки и прочитал вслух:

— «Герой-подводник Севера, капитан-лейтенант Князев, агроном колхоза «Рассвет» Брянской области…»

С портрета, в орденах, на нас глядело молодое лицо нашего собеседника.

Орел вынул из бумажника и, не дыша, положил на стол клятву семерых.

Приезжий, прочитав, долго молчал, не находя слов. Когда волнуешься, никогда не находишь слов. Наверное, потому, что их гасит боль.

— Мы зайдем еще раз, — сказал Орел, вставая.

Я тоже встал.

— Нет… Когда же? Завтра я уезжаю, а мы еще даже не познакомились.

Орел представился — «командующий «Зарницей» — и представил нас: посредник, командир батальона Юлька Цаплина… Потом в подробностях рассказал о том, как мы напали на след семи неизвестных и как этот след привел нас в гостиницу «Десна».

Приезжий вздохнул:

— Жаль, если вы его здесь потеряете. Не знаю даже, чем я лично могу вам помочь.

— Чем можете? — спросил Орел. — А вот чем. Вашего брата звали…

— Андрей, — сказал приезжий, — Андрей Князев. Перед войной — я тогда в «мореходке» учился — писал мне, в райкоме комсомола работает. — И, опередив вопрос ответил: — Да, в Наташине. Мы ведь все из Наташина. Только в живых вот теперь я один.

— Ну все, — сказал Орел, вставая. — Спасибо.

— Да, — сказал приезжий, — все.

— Как все? — удивилась Юлька, которую всегда кто-то тянул за язык. — А клятва отцу?

Мы с Орлом смущенно переглянулись: ну как она не понимает, разве приезжему сейчас до семейных воспоминаний?

— Все! — строго сказал Орел.

— Нет, почему же, — сказал приезжий, — если командир Юлька хочет, я расскажу.

…В пятом, с первой двойкой в новом учебном году, Андрей Князев принес домой и первую папиросу. Дневник с двойкой он показал сам. Папиросу нашла мать. В штанах. Когда сын спал. Полезла перед стиркой за носовым платком и нашла. Ужаснулась и, показав отцу, потребовала: «Накажи».

Отец, паровозный машинист, сам не куривший и не поощрявший тех, кто курит, не был, однако, сторонником крутых мер. Он решил поступить иначе. И в день рождения Андрея при всеобщем изумлении и под общий смех гостей подарил сыну-пятикласснику… трубку. Тот, над кем хоть раз смеялись, знает, что это такое: страшней наказания нет. Но еще страшней были слова отца:

«Мой сын, — сказал он, — никогда не обещал, что не будет курить. Но он обещал ничего не делать втайне от меня».

И ушел, не пригубив вина, налитого взрослым.

В тот же день Андрей вернул трубку отцу. С письменной клятвой не курить никогда в жизни. Отец спрятал клятву в трубку, а трубку опять отдал Андрею.

«Ты еще не знаешь… — сказал он, — это трудный зарок. Потянет к трубке — сожги клятву».

Приезжий все сказал, а командир Юлька сидела и ждала продолжения, как в книге. Приезжий, наверное, понял и добавил:

— Не знаю, сдержал ли он клятву? Может, и нет.

Он еще мог сомневаться! Командир Юлька тут же вступилась за брата приезжего:

— Ну что вы, конечно, сдержал. Я про Испанца жду.

— Про какого Испанца? — не понял приезжий.

— Вашего брата, — сказала Юлька. — Почему его Испанцем прозвали?

Приезжий посмотрел на часы, потом, загадочно, на Юльку.

— Кто прозвал, тот и расскажет. Через пять минут я жду его в гости.

Пока мы, недоумевая, снова усаживались, коридорные «куранты» пробили семь. И ровно в семь — минута в минуту — дверь отворилась и в номер вошел человек, которого знал весь Наташин, — бывший учитель химии, ныне пенсионер и лектор общества «Знание» Марк Иванович Матвеев.

Не глядя на командира Юльку, я знал, что она сейчас сделает: спрячется за мою спину. Дело в том, что Марк Иванович тоже был причастен к «Зарнице» и, как один из «главных специалистов» штаба, отвечал за подготовку санитаров.

У Марка Ивановича была присказка:

«Хочу убедиться в совершенстве вашего слуха, — говорил он, обходя строй перед началом занятий, и, сделав паузу, добавлял, глядя на улыбающихся юнармейцев, явно гордившихся своим слухом: — Убедиться в том, что если мое слово в одно ваше ухо влетит, то уж из другого ни за что не вылетит».

Начинались занятия. Марк Иванович рассказывал, как накладывать швы при переломах, или о том, как переносить раненого в паре с другим санитаром, или о чем-нибудь третьем, по программе. Потом учил этому на практике и распускал ребят. Но тот, кто думал, что это все, глубоко заблуждался. Вот он идет по улице. Навстречу Марк Иванович — сухой, прямой, живой как ртуть. Увидел санитара и зовет. Тот, ничего не подозревая, подходит и, потрясенный, узнает, что у Марка Ивановича, такого на вид веселого и здорового, перелом! И ему, Марку Ивановичу, надо немедленно наложить на правую руку шину. Что? У санитара нет для этого бинта и дощечки? Зато у Марка Ивановича есть. Вот они. Бери и «ремонтируй» руку.

Хорошо, если санитар быстро справится с делом. А замешкается или совсем не справится, быть грозе: самому достанется и двум его командирам — отрядному и батальонному.

Так что у командира Юльки были основания спрятаться за мою спину: может быть, только что какой-нибудь из ее санитаров не сдал экзамена строгому Марку Ивановичу.

Однако, как это ни странно, ни на нее, ни на нас, своих коллег по штабу игры, Марк Иванович даже не посмотрел. Я подозреваю, что он даже не заметил нас. Потому что как вошел, так, замерев на пороге, уставился на приезжего. Потом оба они, заморгав и вытянув руки, как пловцы перед прыжком в воду, пошли навстречу и утонули в объятиях друг друга.

Впоследствии мы узнали — младший Князев учился у Марка Ивановича и был его любимым учеником. Они долго не виделись, и вот — первая за много лет встреча. А в гостинице потому, что младший Князев не застал Марка Ивановича дома и оставил ему записку. Но это мы узнали потом, а сейчас, затаив дыхание, смотрели и слушали. Первым, подавив волнение, заговорил наш хозяин:

— Принесли, Марк Иванович? — В голосе у него надежда и тревога.

— А как же? — В голосе у Марка Ивановича, наоборот, уверенность и гордость, наверное, потому, что он может чем-то удружить своему бывшему ученику.

А вот чем?.. Марк Иванович передает агроному какую-то фотографию. Но странно, почему у него такой вид? Как будто и рад оказать услугу и в то же время сожалеет о том, что делает.

— Надеюсь, это вас обрадует? — говорит он с грустью.

— Не только меня, Марк Иванович, — взволнованно отвечает агроном Князев, глядя на фотографию. — Не только меня… Но еще и моих гостей.

Марк Иванович не понимает — каких гостей? — оглядывается, и его изумлению нет границ: он видит своих — меня, Орла, командира Юльку…

Но мы не смотрим на Марка Ивановича — да извинит он нас! — мы смотрим на фотографию, которую держит агроном, и видим на ней юношу, очень похожего на самого агронома. Может, он и есть?

Юлька, конечно, тут же высказалась:

— Опять вы. Молодей, чем в книжке.

— Нет, — сказал приезжий, — это не я, это мой брат Андрей.

Командир Юлька — не сказать взяла — чуть не выхватила у него фотографию.

— Испанец, смотрите, Испанец! — закричала она, приглашая всех разделить ее восторг.

Марк Иванович, и без того изумленный встречей, услышав «Испанец», изумился еще больше:

— Испанец… Но откуда?.. Столько лет прошло… Молодой человек, откуда вам известно, что моего бывшего ученика звали Испанцем?

Командир Юлька не сразу поняла, что, говоря это, Марк Иванович имеет в виду ее. «Молодой человек…» Разве так обращаются к лицам женского пола? Но бывший учитель смотрел на нее, и до Юльки наконец дошло, что «молодой человек» это не кто иной, как она, и не кому иному, как ей, предстоит отвечать на сердитый вопрос Марка Ивановича. На всякий случай Юлька вопросительно посмотрела на нас: может быть, лучше мне или Орлу? Но я кивнул — «давай», и она начала…

Слушая Юльку, Марк Иванович вел себя странно. Как ученик, которому учитель напоминает забытый урок: то и дело порывался вставить словечко, а если удавалось, то вставлял: «Да, да, у дуба…», «Да, да, семеро…», «Да, да, облили бензином и сожгли…», «Да, да, бабка Алена их и похоронила…»

В конце концов командир Юлька прервала рассказ и с изумлением воззрилась на Марка Ивановича. Потом посмотрела на Орла, перевела взгляд на меня и разочарованно сказала:

— А он уже все знает.

— Не все, — сказал Орел, — только то, что знали все. Знали и забыли. Но самого главного Марк Иванович не знает. Что одного из семи неизвестных звали Испанцем и что мы хотим знать, почему его так звали.

— Звали Испанцем, — машинально повторил Марк Иванович и поник головой. — Да, да, Испанцем. Я расскажу, почему его так звали. Но сейчас… сейчас прошу вас… всех… и тебя тоже, — обратился он к приезжему агроному, — посмотрите все на меня и скажите, кого вы перед собой видите? Почетного пенсионера? Заслуженного учителя республики? Дудки. Не заслуженного учителя республики, а самого заслуженного простофилю в республике видите вы перед собой…

Потрясенные монологом, мы молча ожидали объяснений. И они последовали. Марк Иванович взял фотографию Испанца и вслух прочитал то, что было написано на обороте:

— «Двадцать первого января тысяча девятьсот сорок второго года…» — Сделал паузу и, посмотрев почему-то на Юльку, спросил: — А теперь скажите, молодой человек, когда фашисты заняли Наташин?

— Двадцать пятого сентября тысяча девятьсот сорок первого года, — без запинки ответила командир Юлька.

— А ушли… — Марк Иванович задумался, вспоминая, но его опередил Орел. Он был более точен в выражениях:

— А вышибли мы их отсюда, уважаемый Марк Иванович, тринадцатого февраля тысяча девятьсот сорок второго года.

— Вот именно «вышибли», — повторил Марк Иванович. — Тринадцатого февраля. Следовательно, эту фотографию я получил, когда в Наташине стояли немцы.

— Значит, вы знали, что Испанец, то есть Андрей… — командир Юлька ухватилась за последние слова Марка Ивановича как за соломинку. Но Марк Иванович разочаровал ее.

— Ничего я не знал, — глухо сказал он, — ничего. Даже не подозревал. Слухам поверил. Немцы слух пустили, будто, кто желает, может через Красный Крест куда хочешь писать. И ответы получать. А тут фотография эта. В конверте. С советской маркой. Я и поверил… — Командир Юлька смущенно потупилась: учитель, а в такую глупость поверил. Разве фашистам можно верить? Ни в чем и никогда. — Да, — продолжал Марк Иванович, — поверил, а теперь вот открылось, сам он это…

— Испанец, — наводяще подсказала Юлька.

— Вот именно, Испанец, — подхватил Марк Иванович. — Испанец — прозвище это оттого, что пионер Андрей Князев хотел в Испанию убежать, а его учитель Марк Иванович способствовал ему в этом.

Надо ли говорить, с каким восторгом посмотрела командир Юлька на Марка Ивановича. Учитель, помогающий ученику бежать в Испанию! Ей бы такого! Правда, услышав продолжение, Юлька несколько разочаровалась в Марке Ивановиче. Он, оказывается, если и помогал Андрею, то делал это, увы, «бессознательно». Андрей пришел и сказал, у них игра: «Рейс бронепоезда «Юный коммунар» в Испанию», и попросил разработать маршрут. Ну, Марк Иванович — старый и верный друг отряда, разве мог отказать? За честь счел. И разработал: «Наташин — Брянск — Москва — Минск — Варшава — Берлин — Париж — Мадрид». Он же его, бронепоезд этот «Наташин — Мадрид», и «боеприпасами» снабдил. Тоже сам того не подозревая. Андрей сказал — для фейерверка и получил два ракетных заряда. Один для проводов «Юного коммунара», второй — для встречи после возвращения с победой над фашистами.

Увы, проводы были тихими. «Бронепоезд» даже сигнала не подал, прощаясь с родным Наташином. Зато возвращение наделало немало шума. «Бронепоезд», которому так и не удалось достичь земли басков, был задержан в Брянске, «обезоружен» и в сопровождении двух милиционеров отправлен обратно в Наташин, где в образе пионера Андрея Князева и предстал перед членами педагогического совета, а затем перед лицом своих товарищей по отряду. Там и тут Андрею не поздоровилось. Но если учителя, объявив ему выговор, были единодушны в своем решении, то товарищи по отряду скорей двоедушны, так как одной рукой голосовали за строгое порицание пионеру Князеву, а другой… другой пожимали руку тому же Князеву в знак уважения. С тех пор — со дня возвращения в Наташин после побега в Испанию — к Андрею Князеву, с легкой руки учителя, и прилипло на все школьные годы прозвище Испанец.

Рассказ окончен. Синий вечер за окном стал черным. Часы в коридоре бьют девять. Ого! Ночь на носу, пора расходиться.

Мы начинаем собираться, но Марк Иванович задерживает нас.

Вид у него смущенный, а в руках все та же фотография Андрея Князева.

— Вот смотрите, — говорит он, и мы, склонив головы, читаем на обороте: «Ориентир № 1. Азимут 43°. 2 км 43 м». — Что бы это значило, а?

Агроном вдруг оживляется:

— Ориентир номер один? Ну как же, Марк Иванович, помните: «Ориентир номер один — парашютная вышка»?..

И агроном, при всеобщем внимании, вспоминает… В пионерские годы — его и Андрея — у них тоже были военные игры. И они тоже учились ходить по азимуту. А учил Марк Иванович, бывший разведчик Красной Армии. И когда учил, то ориентиром для азимута всегда брал почему-то парашютную вышку.

— Ведь так, Марк Иванович? — спросил приезжий.

— Так, — ответил Марк Иванович. — Верно, была у меня такая привычка, но позвольте, в свою очередь, спросить, для чего мой бывший ученик сообщил мне, своему бывшему учителю, этот азимут?

— Тут какая-то тайна, — сказал приезжий.

— А если тайна, то как он мог мне довериться? Я ведь у немцев служил…

— Все знают, как вы «служили», — усмехнулся Орел и, обращаясь ко мне, Юльке и приезжему, объяснил: — Марк Иванович в немецкой управе писарем был. Жителей учитывал по годам и по здоровью. И списки составлял, кому в русском голодном «аду» оставаться, кому в сытый немецкий «рай» ехать. Да, видно, адреса перепутал. Пошли фрицы по домам кандидатов в «рай» отбирать, а в списках — одни старики да младенцы. Хватились писаря… Удивляюсь, — Орел посмотрел на Марка Ивановича, — как вы тогда уцелели?

Марк Иванович усмехнулся:

— Ну как? В подполье ушел. Вот и уцелел.

— В какое подполье? — насторожился Орел. — Чье?

— Буквально в подполье, — сказал Марк Иванович. — Отсиделся у своих до прихода наших… Ну так что же нам с этим азимутом делать?

Командир Юлька удивилась.

— Как что? Что все, то и мы, — сказала она.

— А что все? — спросил Марк Иванович.

— Ходят по азимуту, если у них есть азимут, — ответила Юлька.

— Верно, — поддержал Орел. — И мы по нему пойдем.

— Хоть сейчас! — вскочила Юлька, посмотрела за окно и поправилась: — Хоть завтра!

— Ни завтра, ни послезавтра, — остудил ее Орел, — а на четвертый день каникул.

Третий день летних каникул был полон сюрпризов. Он и начался с сюрприза.

Утром по дороге в школу ко мне зашел командир Спартак с устным донесением: вчера в полдень на главной улице Наташина — Садовой — был выброшен «бумажный десант» «журавлей». Собрано пятьдесят килограммов макулатуры. Отличился, как ни странно, Аника-воин. Зашел по рассеянности туда, куда пионеров, собирающих макулатуру, никогда не пускали, — в архив горисполкома — и припер целый мешок. Оказалось, бывший заведующий Иван Иванович Бессмертнов, старый и угрюмый, что трясся, бывало, над каждым клочком бумаги столетней давности и прозванный за это Кощеем Ивановичем Бессмертным, ушел наконец на пенсию, а новый, молодой и жизнерадостный, став заведующим, в тот же день приказал очистить «авгиевы конюшни» от ненужного хлама. Набралась куча, и пока сотрудники ломали головы над тем, как от нее избавиться, подоспел десантник Аникеев… Спартак сам, не поверив, что Анике-воину так глупо повезло, взвесил мешок и, любопытства ради, пошарил в его содержимом. Любопытство обернулось находкой. Да еще какой! Вот два немецких оригинала, а вот два перевода. В первом письме-копии, отправленном из Наташина в Берлин, сообщается о конфискации «редких рукописных книг, литературных памятников славянской культуры» в музее-монастыре Наташина и об отправке их в Музей восточных культур немецкой столицы, а во втором, присланном из Берлина в Наташин и датированном четырьмя месяцами позже, о том, что «редкие рукописные книги, литературные памятники славянской культуры Музеем восточных культур до сих пор не получены».

— Интересно, да? — спросил командир Спартак, видя, с каким увлечением я — не читаю, нет, — пожираю глазами переводы с немецкого на русский, сделанные, как он уже успел мне сообщить, учительницей немецкого языка.

— Потрясающе! — воскликнул я, нисколько не преувеличивая силы охватившего меня чувства. Да иначе и быть не могло. Не далее, как вчера, проявив и отпечатав пленку, я прочитал о них в одном из приговоров «Суда Мазая». В приговоре говорилось: «Слушали. О похищении древних рукописей из монастыря-музея г. Наташина. Постановили: похищенное конфисковать. Организатора похищения обер-лейтенанта Фогеля приговорить к смертной казни». Далее, в скобках, сообщалось: «22 января 1942 г. приговор приведен в исполнение».

Спартак, узнав о приговоре, весь так и засветился завистью. О чем он думал, догадаться было нетрудно: ему бы туда, в прошлое, вот там бы он отличился — за все и за всех отомстил бы фашистам.

Мой голос вернул его в настоящее.

— Узнать бы, где они теперь? — задумчиво проговорил я.

— Судьи Мазая? — оживился Спартак.

— Судьи? Нет. Были бы живы — сами объявились бы, — вздохнул я. — Книги, которые они конфисковали.

— А разве можно? — загорелся Спартак.

— Почему же… — сказал я. — Мазай судил в Наташине и Стародубе. Здесь где-нибудь и конфискованное спрятал. Поищем и… — Спартак, не дослушав, кинулся к двери. — Ты куда?

— За картой и в штаб, — донеслось с улицы. — Поищем и найдем!

Командир Спартак никогда не откладывал на завтра то, что мог сделать сегодня.

Я тоже заторопился, собираясь к Орлу, как вдруг в дверь постучали и два голоса, слившиеся в один, возгласили:

— Мы к вам! Полевая почта!

Я догадался: дежурные связисты «журавлей» помогают разносить письма и телеграммы. Открыл дверь. Так и есть. «Журавлики» пятиклассницы Маша и Наташа в юнармейской форме с эмблемой воинской специальности на груди.

— Вам телеграмма.

Я расписался в получении, и они ушли.

Нет, не зря я назвал третий день каникул днем сюрпризов. Телеграмма, полученная мной, была самым удивительным из них.

Еще не распечатав ее, я уже волновался. Как всякий человек, получающий телеграмму. Что в ней, боль или радость? Телеграммы по пустякам не отбивают. Поэтому их всегда читают с конца. Чтобы сразу узнать о самом главном.

«Немедленно выезжаю. Мама». Последние слова телеграммы не столько успокоили меня, сколько удивили: мама, зачем она едет? Ответ заключался в первых словах: «Безумно взволнована почерк твоего отца». Это и было ответом на мою фототелеграмму.

Я стоял потрясенный с телеграммой в руках и твердил: «Почерк моего отца… почерк моего отца…» Так прозревший, наверное, твердит: «Я вижу свет… Я вижу свет…»

Я, наверное, плохо соображал, что делал, потому что, вернувшись вечером домой, обнаружил, что утром, уходя из дому, забыл закрыть дверь.

Четыре места требовали моего присутствия в то утро. Во-первых, телеграф, где я послал маме полуграмотную телеграмму: «Жду немедленно», во-вторых, дом Орла, которому я рассказал обо всем случившемся, в-третьих и в-четвертых, две школы — в Наташине и Стародубе, — где учились «журавли» и «цапли». Здесь я и получил сведения об успеваемости юнармейцев и поспешил с ними сперва в штаб второго батальона (командир Ю. Цаплина), потом в штаб первого батальона (командир С. Журавлев). Следствием моего визита в тот и другой штаб были световые табло, вспыхнувшие на НП двух батальонов. «Городской» и «деревенский» берега Десны усеяли любопытные. Посвященные объясняли непосвященным значение цифрового кода, которыми обменивались батальоны-«неприятели». Цифры были их «трофеями» в минувшей «битве» за знания. Нули на том и другом табло означали, что юнармейцы выдержали эту «битву» с честью и не понесли «потерь», все до единого перешагнули за рубежи тех классов, в которых учились. Цифры «5» и «17» у «журавлей» и «4» и «19» у «цапель» показывали в процентах число тех, кто перешагнул эти рубежи с круглыми пятерками и четверками.

Последним событием того дня было заседание штаба «журавлей», на котором, как было положено, присутствовал и Черняк.

Собирались на нижнем — штабном — этаже вышки. Комиссар Нина, обожавшая секретность, выставила вокруг усиленные патрули. Был вечер. В окне, распахнутом на Десну, выгнув шею буквой «С», задавакой-лебедем плыла луна. Щурясь, моргали звезды, тщетно пытаясь разглядеть что-либо на космической пылинке Земле. А на Земле, дразня друг друга учебными успехами, перемигивались световые табло «журавлей» и «цапель».

— Заседание штаба объявляю открытым, — сказал Спартак и посмотрел на комиссара, поднявшего руку. — Ты хочешь что-то сказать?

— Да, — встала Нина. — Прежде чем открыть, надо кое-что закрыть, — сказала она и выразительно посмотрела на окно.

Командир Спартак осуждающе взглянул на худенького черноволосого Игоря Мотяшова. Задумчивость, которая так шла к нему, как к начальнику штаба, в то же время и мешала, когда ему, как начальнику, требовалось проявить не ум, а энергию.

Окно закрыли, и командир Спартак попросил меня рассказать о находке Аники-воина.

Я рассказал, добавив, что, по имеющимся у меня сведениям, музейные ценности, похищенные фашистами, находятся в Наташине, в одном из партизанских тайников, и что если «журавли» проявят смекалку и находчивость, то тайник с рукописями можно будет найти и…

— А чего их искать? — сказал вдруг Черняк, и это было как гром среди ясного неба. — У меня они, книги эти…

— Как у вас? — вскочила старшая вожатая Зоя Алексеева.

— Почему у вас? — строго спросил задумчивый начальник штаба Игорь Мотяшов.

— У вас? — разочарованно протянули члены штаба, у которых, как я понял по их тону, Черняк из-под носа увел интересное приключение: чего уж теперь искать, если все найдено?

Я сидел как оглушенный, не зная, как отнестись к признанию Черняка. Он ведь мог и не признаваться. Мог просто сказать, что о сокровищах ему ничего не известно. Или, наконец, мог сколько угодно водить нас за нос, помогая якобы разыскивать эти сокровища. Нет, в признании Черняка определенно крылась какая-то тайна. Наконец я нашелся. Махнул рукой и сказал:

— Может, еще и не те…

Мне показалось, что Черняк смутился.

— Может, и не те, — легко согласился он. — Я их возле немецкой машины подобрал… которые уцелели… Машина на мине подорвалась. И шофер с нею. А что за книги — невдомек. Церковные. Какой с них прок? Так, партизанская память. Потому и сберег… Может, и не те, — закончил он тем же, с чего начал.

Посмотрел на часы, засуетился, кинул: «Бывайте!» — и направился к выходу.

— А книги? — окликнула Черняка комиссар Нина.

Черняк обернулся и кивнул на внука:

— Завтра с Тарасом пришлю, — сказал он и ушел.

Вскоре и мы разошлись.

…В ту ночь я спал плохо. Переживания двух минувших дней, вспыхивая в сознании, прогоняли сон. Загадочный азимут на фотографии… Почерк отца в таинственной черной тетради… Удивительная находка «бумажного десанта»… Странное признание Черняка… Мог ли я, ворочаясь с боку на бок, знать, что утро четвертого дня каникул принесет мне еще один сюрприз.

Проснувшись, я посмотрел на будильник и ахнул: без пяти десять! А я «приказал» будильнику разбудить себя в восемь. Проверил завод — все в порядке, пружина спущена. Значит, будил, да не добудился…

В дверь постучали. Я вскочил и, напялив пижаму, открыл дверь. В комнату, хмурый, как осень, вошел начальник штаба «журавлей» Игорь Мотяшов. Вяло отдал салют и, понурив голову, пробубнил:

— В батальоне бунт…

…Черняк сдержал слово. Утром Тарас принес книги. Их тут же решили передать музею, а заодно узнать, те ли? Отправились вчетвером: Спартак, Нина, Игорь и Тарас.

Директор Анциферов, сухой и желтый, как пергамент, в больших, как колеса, очках, едва глянув, так и растаял от радости.

— Что это? Что это? — твердил он как заведенный, хотя прекрасно видел, что держит в руках.

Ребята рассказали, что и откуда, и, в свою очередь, поинтересовались, те ли это книги, которые в свое время похитили в музее фашисты.

— Те, — вздохнул Анциферов, — да не все, малая толика. — Спохватился и стал горячо благодарить ребят за находку.

Ребята ушли довольные, но не отмахали и тридцати шагов, как их догнал Анциферов. В руках запыхавшийся директор держал клочок желтой бумаги.

— Вот, — сказал он, — в книге нашел. Может быть, ваше? — сунул бумажку Спартаку и умчался, роняя и ловя на бегу очки.

Взглянув на бумажку, командир Спартак, по словам начальника штаба, повел себя странно. Во-первых, как будто побледнел. Во-вторых, ни слова не говоря, спрятал клочок в командирский планшет. В-третьих, видя, что сгорающие от любопытства спутники не спускают с него глаз, подозрительно огляделся и похлопал по планшету:

— Никому ни слова. Здесь адрес «Суда Мазая».

Ребята сейчас же пристали:

— Покажи…

— После, — строго сказал командир Спартак. — У нас сегодня что?

— Тренировки по специальностям, — сказал начальник штаба Игорь и добавил: — В десять тридцать.

Командир Спартак посмотрел на часы. Было без десяти десять.

— Примешь командование вместо меня, — сказал Спартак Игорю и выразительно посмотрел на Нину. — А у нас с комиссаром дело. Вернусь, расскажу.

В десять тридцать батальон был в сборе. Пришел Орел и удивился, что командует Игорь, а не Спартак.

— Смирно, равнение на середину! — крикнул Игорь и полетел к Орлу докладывать.

Орел, выслушав рапорт начальника штаба о готовности батальона к тренировкам по специальностям, спросил, где командир Спартак и комиссар Нина.

— Командир Спартак и комиссар Нина, — выпалил Игорь, — напали на след «Суда Мазая» и…

Дальнейшего командующий Орел не слышал. Батальон, сломав строй, как туча навис над своим начальником штаба и забросал его градом вопросов:

— Как напал? Когда? Где они? Куда ушли? Почему нам ничего не сказали?

Тренировки по специальностям были забыты. Всем им, стрелкам и связистам, санитарам и саперам, поварам и разведчикам, не терпелось схватить шапку в охапку и во главе с боевым командиром Спартаком кинуться в леса, в луга, к черту на кулички, чтобы наконец узнать о Мазае то, что они давно хотели узнать: кто он? Один или вместе с другими творил свой правый суд над оккупантами? И если не один, то кто они, его товарищи? Как жили и боролись? И живы ли они? А если нет, как погибли?

Злость как огонь охватывает батальон. Злость на командира Спартака и комиссара Нину. Где они? Неужели решились без них?.. Нет, об этом лучше не думать. Такое предательство просто недопустимо.

Над вышкой кругом ходит голубь. Первым его замечает дежурный и кричит вниз:

— Голубь командира Спартака!

Начальник штаба Игорь с проворством черепахи карабкается вверх, на смотровую площадку вышки. Вот и она. А вот и голубеграмма, которую, заманив голубя в западню, успел снять дежурный. Начальник штаба Игорь читает и, негодуя, спешит вниз. Командир Спартак один — нет, не один, а с «этой противной девчонкой», что больше всего злит Игоря, — отправился по следам Мазая. Интересно, как воспримет его голубеграмму батальон? Начальник штаба Игорь спускается и читает: «Приказ № 12. г. Наташин. Обнаружен след «Суда Мазая». Принимаю решение вместе с комиссаром Ниной идти по следу. Временное командование батальоном возлагаю на начальника штаба Игоря Мотяшова. Командир батальона С. Журавлев».

Батальон, как бомба, взрывается от негодования. В глазах у юнармейцев гнев и возмущение. Вот тебе и командир Спартак! Они ему так верили, а он взял и присвоил себе то, что принадлежало всем, — приключение, один отправился туда, куда должен был повести всех, — по следам «Суда Мазая».

— Долой! — заорали юнармейцы. — Не хотим Спартака командиром, хотим Игоря.

Игорь зарделся, польщенный доверием.

Командующий Орел поднял руку, призывая к спокойствию.

— Подождем старшую вожатую и посредника, — сказал он, — соберем штаб и решим.

И пока батальон «бунтовал», послал за нами.

Когда мы сошлись все вместе — я, Орел и Зоя Алексеева, — «бунт» был в разгаре. Дежурный и часовые, побросав посты, «бунтовали» вместе со всеми.

— До-лой!.. До-лой!.. До-лой!.. — орали юнармейцы, кто сидя, кто лежа, кто чуть не стоя на голове.

Наше появление только усилило их гнев. Крики стали громче.

Зоя Алексеева, длинная и тощая, подняла руку. Ноль внимания. Старшая вожатая усмехнулась и, глядя прямо в орущие рты ребят, стала быстро-быстро о чем-то рассказывать. Гримасы радости у нее на лице, как узоры в калейдоскопе, сменялись гримасами боли. Испуг уступал место ликованию. А она все говорила, говорила, говорила… И в конце концов гнев, владевший юнармейцами, уступил место любопытству. Всем вдруг захотелось услышать, о чем таком говорит старшая вожатая, чему то радуется, то печалится? Шум стих так внезапно, что Зоя Алексеева не сумела вовремя остановиться, и до слуха всех отчетливо донеслось:

Ну да, она читала Пушкина. Поняв это, батальон какое-то время ошалело молчал, а потом разразился хохотом.

Одураченные редко сердятся на тех, кто их одурачил. Чаще всего смеются сами над собой.

— Внимание! — Зоя Алексеева махнула рукой и будто подкосила смех. — Кто за то, чтобы долой Спартака? — спросила она в наступившей тишине и первой подняла руку.

Легкая, без борьбы победа никогда не радует победителей. Юнармейцы думали, старшая вожатая будет их уговаривать, спорить с ними, переубеждать, а тут вдруг — на тебе — не хотите командиром Спартака? — не надо. Я тоже не хочу и голосую вместе с вами.

— Ну что же вы? — нетерпеливо крикнула Зоя Алексеева. — Долой так долой…

Она точно рассчитала. Быстрая, без борьбы победа не будет принята «журавлями». И умышленно вызвала «огонь на себя», с легкостью согласившись на отставку командира. Знала, именно эта легкость — мол, не хотите, не надо — обидит «журавлей» и заставит их задуматься. Да, они против командира Спартака, да, они за то, чтобы «долой» его из командиров, но, в конце концов, не так уж он им и безразличен, зачем же ей, старшей вожатой, так легко соглашаться с ними? Ишь ты: «долой так долой», какая быстрая. Подумать не даст. Нет уж, не подумав, они не станут голосовать. Не подумав и не поговорив с самим командиром Спартаком. Вот поговорят, тогда и решат, что делать.

— Та-ак, — протянула старшая вожатая, видя, что ни одна рука не поднимается. — Выходит, одна я против?.. Сами «долой» кричали, а как до дела дошло…

— В сторону, — перебил ее командующий Орел и, шутливо погрозив юнармейцам, добавил: — Как в той истории с Петей. Ну Снежка, приток Десны, сами слышали, курице по колено. Может, и так, не знаю. Никогда не видел, чтобы куры речку мерили. Они ведь воды как огня боятся. А надо вам знать, что Петя, хотя и не курица, тоже воды боялся. Ребята в воду, а он нет — сидит на берегу и песочком забавляется. А солнце печет, аж листья на деревьях лопаются. Ну и пусть печет, думает Петя, он не лист, не лопнет. Жалко ребятам Петю. И чего не купается? Зовут из речки: «Петя, иди сюда». А Петя в ответ: «Не могу, мамка сказала: если утонешь, домой не приходи». Сам в сторону, а на мать сваливает.

Смех вспыхнул, как порох, и тут же погас, потому что все мы, как-то вдруг сразу, увидели бегущего к вышке Чернякова внука. Тарас бежал, помогая ноге костылем, и кричал. Не разобрать, что кричал, но, судя по тону, что-то очень тревожное. Юнармейцы, вскочив, насторожились, как птицы. Еще миг — и они, сорвавшись с места, понесутся навстречу товарищу.

— Батальон! — крикнул Орел командирским голосом и как пришил всех к земле. — Слушай мою команду… Поротно стройся!..

Тарас на какое-то время был забыт. Лава юнармейцев забурлила, растекаясь по своим местам, и, когда Тарас приблизился, застыла в аккуратных квадратах рот. Сто двадцать юнармейских глаз устремились на летописца батальона. Таким расстроенным они еще никогда не видели злюку Тараса.

— Товарищ командующий, — голос летописца прерывался от волнения, — разрешите обратиться?

— Обращайтесь, — командирским голосом разрешил Орел.

— Я не могу вслух, — потупившись, чуть слышно проговорил Тарас.

Орел наклонил голову. Я и Зоя Алексеева сделали то же самое.

— Что-нибудь случилось? — Голос у Орла сразу стал другим — теплым и добрым.

— Да, — чуть слышно ответил Тарас. — Дед узнал о Мазае…

— Узнал о Мазае? — сразу насторожившись, переспросил Орел.

— Да, — вздохнул Тарас, — от меня. А я — от командира Спартака.

Батальон тревожно гудел, заинтригованный происходящим. Не следовало долго испытывать его терпения. Понимая это, Орел ускорил допрос.

— Ну узнал, ну и что? — нетерпеливо спросил он. — Дед что?

— Взял ружье и убежал в Зарецкий лес, — ответил Тарас.

— Почему в Зарецкий? — тут же уцепился Орел.

— Не знаю, — Тарас пожал плечами. — Я рассказал про бумагу, что в книге нашли, а он как застонет… Потом спросил, у кого бумага. Я сказал, у командира Спартака. Он сперва к нему сбегал. А мать сказала, что командир Спартак в лес ушел. Дед вернулся, взял ружье и снова убежал.

— В Зарецкий лес? — спросил Орел.

— Да, — ответил Тарас.

— Но почему в Зарецкий? — спросил Орел. — Он разве сказал?

— А?! — спохватился Тарас. — Когда ружье брал, бубнил: «Ведьмин брод… Ведьмин брод…» Он всегда вслух, о чем думает, говорит.

Орел задумался. Стоял и думал, положив руку на плечо Тараса. И никто — ни я, ни Зоя Алексеева, ни. Тарас, ни шесть десятков юнармейцев, замкнутых железной дисциплиной в квадраты рот, — не решился, пока он думал, побеспокоить командующего. Понимали, что были свидетелями той особой командирской минуты, когда командир сам, не советуясь ни с кем, на свой собственный страх и риск, на личную свою ответственность должен принять решение.

— Юнармейцы! — Голос у командующего дрогнул. — Наши товарищи, командир Спартак и комиссар Нина, попали в беду. По полученным сведениям, — он кивнул на Тараса, — им грозит опасность. Кто хочет отправиться на выручку товарищей в Зарецкий лес, три шага…

Какой там три! Не три, а все десять шагов вперед сделали роты, прежде чем Орел командирским голосом успел крикнуть:

— Отставить!!!

Роты нехотя вернулись на исходные позиции.

— Это не игра, — грустно сказал Орел. — Это опасно. Кто не понимает, не должен выходить из строя. Три шага вперед, марш!

Он мог не сомневаться в этом. Они вышли все. А нас, то есть меня и старшую вожатую Зою Алексееву, и вызывать не надо было. Мы присоединились ко всем и стали на правом фланге. Но нас тут же вызвали на «военный совет».

Командующий Орел был строг и немногословен. Его строгость, вызванная сознанием грозящей опасности, передалась и нам. Отныне, как в бою, наши отношения определялись формулой «приказ — действие».

— Вы, — командующий Орел посмотрел на меня, — назначаетесь командиром второй роты. Вы, — командующий Орел посмотрел на старшую вожатую Зою, — назначаетесь командиром третьей роты. Сам я буду командовать первой. Оружие получите на марше. Берите роты — и на западную опушку Зарецкого леса бегом марш…

— Есть! — сказал я, вытягиваясь.

— Есть! — сказала старшая вожатая Зоя, тоже вытягиваясь, но я по ее лицу видел, что этим дело не окончится. В отличие от меня, она не служила в армии и не привыкла выполнять команды без рассуждения. Поэтому, сказав «Есть!», тут же поинтересовалась: — Скажите, пожалуйста, оружие это… про которое вы сказали?..

— Я сказал, — Орел насупился, — что оружие вы получите на марше. Выполняйте приказание.

Старшая вожатая вспыхнула и повернулась ко мне, ища сочувствия: с чего это Орел стал вдруг таким невежливым? Но взгляд мой был безучастным, и до нее дошло: я на стороне «невежливого» Орла. В таком случае, может быть, она не права? Но в чем? В том, что обратилась к командующему с расспросами? Наверное, в этом. Тут такое дело, а она — «Скажите, пожалуйста…». Нашла время! Надо сейчас же загладить оплошность!

— Есть! — крикнула Зоя, всем своим видом изъявляя готовность по первому слову командующего броситься в огонь и в воду.

— Кругом! — скомандовал Орел, и мы, повинуясь команде, повернулись, как два флюгера, и побежали к своим ротам. А командующий Орел поднялся на вышку и стал куда-то звонить. Я видел это, когда вел роту мимо.

От вышки к реке идти было легко, под уклон. Вот и мост впереди. Я оглянулся и невольно замедлил шаг. Орлу, идущему впереди первой роты, было трудно. Маленький, круглый, он дышал, как сом, широко хватая ртом воздух. «Годы… война», — подумал я и, жалея командующего, замедлил шаг. Третья рота, довольная нашей заминкой, пронеслась мимо. Моя сердито загудела.

— Вперед! — нагоняя нас, сердито прикрикнул командующий. — Ползете, как черепахи…

И как кнутом подстегнул… «Вперед! Вперед!» — загалдели юнармейцы, обрадовавшись предлогу размять ноги. «Пожалел на свою голову», — подумал я, торопясь догнать третью роту.

И мы ее догнали. У самого моста. Но не потому, что бежали быстрей, а потому, что третьей роте просто некуда было от нас убежать. Мост был запружен. По нему с инструментом в руках вразнобой — по мосту в ногу нельзя! — шли «цапли». Впереди, рядом с Юлькой, сутулясь, но держа бравый вид, шел Марк Иванович. В руке вместо палки маленькая, с длинным черенком, лопата, похожая на древнюю секиру, на груди… Сперва я подумал, что на груди у Марка Ивановича на алой ленте висит зеркальце. Как амулет у дикаря. Но ведь Марк Иванович не дикарь, зачем же ему, старому учителю, украшать свою грудь амулетом? Но вот солнечный зайчик, игравший в зеркальце, скользнул в сторону, и я увидел то, что он мне мешал видеть: компас! На груди у Марка Ивановича, как медаль на ленте, висел самый обыкновенный компас.

Меня осенило: компас… азимут… четвертый день каникул… «Цапли» идут по следу, указанному братом агронома… Как я мог забыть об этом? Впрочем, забудешь, когда у «журавлей» такая беда!

Пока мы спешили к мосту, чтобы перейти его и углубиться в Зарецкий лес, я о чем только не передумал. Черняк! Что мы знали о нем? Что он до войны — советский служащий. Во время войны — партизан. Но не странно ли, что никто другой, кроме самого Черняка, не мог ни печатно, ни устно заверить ни одного его партизанского подвига, хотя сам Черняк и печатно и устно не раз заверял в этом читателей «Наташинских известий» и участников торжественных собраний, встреч, слетов и сборов. Правда, есть одно, решающее, свидетельство — комбата Орла, которому Черняк помог ворваться в Наташин. Но тогда, если он патриот, если жизнью рисковал, чтобы помочь своим, почему о Мазае «слыхом не слыхивал, видом не видывал», как он всякий раз отговаривается? Почему скрыл черную тетрадь с приговорами «Суда Мазая»? Не оборотень ли он, двуликий Янус, служивший и нашим и ненашим? Сперва ненашим, когда пришли фашисты, а потом нашим, когда фашистов турнули из Наташина.

«Суд Мазая»… Уж не был ли он, Черняк, как-то причастен к нему, может быть, даже в качестве обвиняемого? Иначе зачем скрыл черную тетрадь — единственное вещественное доказательство существования «Суда Мазая»? Единственное, как он думал. И вдруг, оказывается, не единственное. В руки юнармейцев — он узнает это от внука Тараса — попадает схема расположения партизанского отряда «Суд Мазая», спрятанная и забытая им в одной из украденных фашистами древних книг. Что он делает? Вооружается и спешит в Зарецкий лес, чтобы помешать своему разоблачению. Мало ли что могут найти юнармейцы на месте стоянки партизан Мазая!

Ах как я был далек от истины, рассуждая таким образом, — далек и в то же время очень близок к ней.

Увидев нас, командир Юлька подобралась и отдала салют. Командиры рот сделали то же самое. И старый учитель Марк Иванович тоже. И когда отдавал салют, мне показалось, перестал даже сутулиться.

По обычаю, рядовые юнармейцы приветствовали друг друга речевкой.

— Всем, всем доброе утро! — звонко прокричали «цапли».

— Всем, всем доброе утро! — без всякого воодушевления, вяло отозвались «журавли», а самые нетерпеливые еще и накричали на «цапель»:

— Проходите!..

— Не задерживайте!..

— Мост давайте!..

— Улитки несчастные!..

Этого Юлька стерпеть не могла. Велела комиссару вести батальон дальше и подошла ко мне с жалобой на нетактичность «журавлей».

— Мы не улитки, — язвительно начала она. — Мы люди. По данным науки, вот уже целый миллион лет. И если «журавли» не знают этого…

Ни один мускул не дрогнул на моем лице, хотя Юлькина острота требовала по меньшей мере улыбки.

— Они знают это, — хмуро сказал я, — но те, у кого беда, не выбирают выражений.

— Беда? — Юлька насторожилась, как птица, почуявшая опасность. — С кем?

Я рассказал.

Юлька даже не задумалась.

— Мы идем с вами! — крикнула она и бросилась вслед за своим батальоном.

Она догнала его и остановила. Объяснила, в чем дело, и скомандовала:

— Кругом!

Батальон не шевельнулся.

Юлька рассердилась и прибавила восклицательных знаков:

— Кругом!!!

Батальон не шевельнулся.

Юлька растерялась. Неужели это те самые мальчишки и девчонки, которые всегда и во всем ее слушались, безоговорочно выполняли все ее приказы? Да, те самые. А слушались, потому что им интересно было соглашаться, выполнять приказы и чувствовать себя настоящими солдатами, переживать настоящие приключения. Вот и сегодня у них тоже приключение: тайна азимута, которую им предстоит разгадать. А тут вдруг брось все и сломя голову беги кому-то на помощь. Дудки, не побегут, неинтересно. «Журавли» — вон их сколько! — сами справятся. И не командуй, командир, «Кругом», а командуй, командир, «Вперед». Так оно лучше будет. Юнармейцев не обидишь и уважение сохранишь.

Плевала она на такое уважение. Никогда своих не бросала — всегда все вместе и никогда врозь, — а тут бросит. Потому что они только за самих себя, а она за всех. За всех, кому трудно, за всех, кто в беде, за всех, кто нуждается в ее помощи — свой он или чужой.

— Батальон, внимание… — Голос у Юльки грустный и негромкий, но тишина мертвая и ее хорошо слышно. — Кто со мной… вперед… — роняет она слова, — шагом… — Юнармейцы, не шелохнувшись, с улыбкой наблюдают за Юлькой. И Юлька окончательно понимает — они не с нею, и повышает голос: — Отставить. Временное командование батальоном возлагаю на начальника штаба. На-право! Шагом, марш!

Повернулась и убежала.

Бежала и не видела, как из строя батальона, так и не выполнившего ее команды, вышел старый учитель Марк Иванович, гордо вскинул седую с черными смолинками голову и, помогая себе палкой-лопатой, бодро засеменил следом.

Бежала и не видела, как весь батальон, поколебавшись с секунду, снялся с места и бросился догонять своего командира. Оглянулась только тогда, когда услышала топот у самого уха. Улыбнулась и понеслась как на крыльях догонять успевших перевалить через мост «журавлей».

…На западной опушке Зарецкого леса нас нагнали две крытые брезентом машины. Из машин с автоматами, как горох из спелых стручков, выкатились солдаты и, разомкнувшись в цепь, скрылись в лесу. Я догадался — их вызвал Орел, когда звонил по телефону.

Дело было за нами. Но где обещанное оружие?

— Командиры, ко мне! — крикнул Орел.

Мы подошли, я и старшая вожатая Зоя.

— Под вашу личную ответственность, — сказал Орел, вручая нам пистолеты.

Их, видимо, только что передал ему офицер, приехавший в машине. Я видел, как он, выслушав Орла, озабоченно козырнул и нырнул в лес, догоняя солдат.

Посоветовавшись, мы вернулись к ротам. «Журавли» и «цапли» удивленно таращили глаза, увидев нас с оружием. И — нет, мне это не показалось — одни тут же, украдкой, посмотрели назад, а другие, побледнев, невольно прижались друг к другу. В глазах тех и других откровенно читалось: и чего, дураки, сунулись, ведь говорил же командующий — опасно! Но в строю и трус храбрец. Ни один из них не дал власти страху, и вскоре все они, как большинство других, выглядели орлами.

В лес мы углубились «журавлиными клиньями» (тактическая новинка командующего Орла). Орел, шагавший во главе своей роты-стаи, держал середину, я — правый фланг, старшая вожатая Зоя — левый. В арьергарде, замыкающей цепью, равняясь на командира Юльку — она посредине, — двигались «цапли».

Мы шли с опаской, оглядываясь по сторонам и вдруг, как было заранее условлено с Орлом и договорено с юнармейцами, останавливались по соловьиному, с трелью, свистку командующего и тревожно прислушивались. Чу, стонет кто-то? Нет, какой-то зверек жалобно всплакнул, прощаясь с жизнью в зубах лесного хищника. Чу, стреляют где-то? Нет, лось пробежал, круша рогами сушняк. Чу, свистит кто-то? Да, командующий Орел. Раз и два, по-соловьиному. Сигнал — возобновить движение. Юнармейцы — кто с облегчением, кто с разочарованием — вздыхают и идут дальше. «Трижды по-соловьиному» означало бы опасность и приказ — замереть и не двигаться до главного сигнала — пистолетного выстрела — «Бегом, на помощь, марш!».

Пробежал, шевеля деревья, будто пробуя на устойчивость, ветерок-ревизор. Соловей отколол неожиданное коленце. Бабочка, сев на лютик, неистово, но неслышно захлопала в ладоши-крылышки. Потянуло пряным настоем медуницы. Лес поредел и стал мельчать. По всему, мы приближались к Ведьмину броду.

Орел остановил роты и собрал совет командиров. «Цапли» на совете были представлены командиром Юлькой и старым Марком Ивановичем.

— Впереди Ведьмин брод, — сказал Орел. — Командирам рот выставить боевое охранение и замаскировать юнармейцев…

На командира Юльку жалко было смотреть. Неужели они пришли сюда только за этим? Замаскироваться и ждать? Ну, нет… Боевая Юлькина душа жаждала активной деятельности.

— Разрешите обратиться? — Юлька, как ученица, подняла руку. Орел недовольно кивнул. — Разрешите послать разведку?

Орел понимающе усмехнулся.

— Я еще не кончил, — сказал он. — Замаскироваться и ждать ракеты. Зеленой, если там, — он кивнул в сторону Ведьмина брода, — все в порядке, или красной, если нас позовут на помощь.

Мы разошлись по ротам, отобрали самых зорких и, как птиц, рассадили по деревьям.

Потянулись минуты ожидания. Дозорные не подавали признаков жизни. Юлька не выдержала, полезла проверять посты и первой увидела ракету.

— Красная! — тревожно закричала она.

Голос ее упал на землю и вдребезги разбил тишину.

— Вперед! — подал голос Орел, поднимая роты. — За мной! — И юнармейцы, как молодые лосята, напролом понеслись за своим вожаком.

…Зарецкий лес командир Спартак знал наизусть, как таблицу умножения. И страха перед лесом, в отличие от комиссара Нины, у него не было. А у Нины был. Москвичка, она знала лес только по сказкам, которые почти все вышли из леса. Ну а по сказкам зверья в лесу видимо-невидимо. Ничего удивительного, что комиссару Нине всюду мерещились то хищная рожица кумушки лисы, то несытая пасть серого разбойника волка, то курносая морда царя северных зверей — медведя. Всякий раз, когда это случалось, комиссар Нина благоразумно пряталась за мужественную спину командира Спартака и оттуда, из-за спины, информировала своего спутника:

— Ой, волк… Ой, медведь…

Наконец Спартаку это надоело, и он, вздохнув — так было жаль разочаровывать спутницу! — признался:

— В нашем лесу безопасно, как в зоопарке.

— Да, но в зоопарке звери в клетке, — возразила Нина.

— А в нашем лесу, — сказал командир Спартак, — их совсем нет.

Комиссару Нине сразу стало скучно: лес без зверей, что дом без жильцов — неуютно и одиноко. Чтобы развеселить спутницу, командир Спартак стал на все лады передразнивать птиц: стрекотать, щелкать, куковать, пищать, каркать, ухать, цвенькать и звенькать. Но разве в лесу на каждый свист отзовешься? И он, исчерпав свои возможности, сдался. Дальше пошли молча, каждый думая о своем: Спартак — о деле, на которое решился, Нина — о Спартаке, первом и единственном мальчишке, которому удалось с ней сладить. С ней, от которой еще там, в Москве, открещивались все, кто был причастен к ее воспитанию. «Плыви вдоль, — требовали они, — и тебя не собьет течением». А она со своим дурацким характером не хотела вдоль, а норовила поперек, и течение жизни частенько сбивало ее с ног.

«Все в лес, а ты по дрова», — злилась вожатая, когда она, вместо того чтобы учиться штопке в кружке умелых рук для девочек, воспылав вдруг непонятной любовью к кожаному мячу, пыталась затесаться в сборную лагеря и занять в ней — ни много ни мало — место центрального нападающего!

«Чтобы узнать, сколько от Москвы до Брянска, не надо каждому заново бить ноги, — внушал ей учитель географии, — достаточно поверить карте». Но Нина карте не поверила и, купив шагомер, отправилась однажды утром пешком на мамину родину. Увы, она не согласовала своих действий с желудком, и тот, сердито заурчав среди дня от голода, заставил ее вернуться на электричке обратно. Зато потом, когда тот же учитель, решив проверить ее познания о космосе, спросил, знает ли она, как далеко от Земли до Луны, Нина ответила, что не совсем уверена в этом, но зато с точностью до одной тысячной сказать может, сколько шагов от Москвы до Внукова. Она была искренне удивлена, когда учитель сердито отверг ее предложение и сказал, что может с точностью до одной единицы сообщить, какая отметка по географии ожидает ее в четверти.

И вдруг все изменилось. Она, как тот шарик в детской игрушке, каталась, каталась по зеленому полю школьной жизни, не попадая в свою лунку, и вдруг попала!.. И если учителя и вожатые по-прежнему склоняли ее фамилию, то совсем в другом значении, со знаком плюс, а не минус, в пример, а не в порицание другим. А все он, Спартак. Она к нему сразу потянулась, едва увидела. И тут же разозлилась на себя за то, что потянулась, за то, что, сама того не желая, жила только думой о нем, а он, в отличие от нее, не только не думал о ней, а как будто даже и не замечал вовсе. Он был всегда разным: в решительную минуту — решительным, в грустную — грустным, в веселую — веселым, но в любую минуту — активным и никогда — пассивным. Увидеть командира Спартака без дела было так же невозможно, как птицу без движения, с одним, правда, исключением: когда оба спали. Он всегда всем был нужен, и все, кем он командовал, подчинялись ему охотно и весело. Ей тоже хотелось этого, но она ведь никогда не плыла по течению…

Это случилось на другой или третий день ее пребывания в новой школе.

Командир Спартак проводил занятие на тему «Что должен знать юнармеец?». Построил роты буквой «П» (в каре, по-военному), скомандовал «Вольно!» и ходил вдоль фронта, внушая:

— Участвуя в игре на местности, юнармеец обязан внимательно вести наблюдения и обо всем замеченном немедленно докладывать командиру, смело и решительно действовать в наступлении, стойко — в обороне, проявлять решительность… — Тут он вдруг обернулся и увидел Нину. — Девочка, — сказал он, — стань в строй.

— Вот еще! — вспыхнула Нина.

— Тогда уйди, — приказал Спартак.

— Вот еще…

Командир Спартак впервые с любопытством посмотрел на Нину. Подумав, крикнул:

— Санитары первой роты, ко мне! — Две пионерки — сумки на боку — выбежали из строя. — У этой девочки боевая травма, — сказал Спартак, на глаз ставя диагноз, — перелом ноги. Оказать первую помощь!

И Нина глазом моргнуть не успела, как оказалась в плену у санитарок. Попробовала отбиться, да где там. Санитарки в два приема укротили строптивую «пострадавшую» и, спеленав, как новорожденную, уложили на носилки.

— Ваше приказание выполнено!

Командир Спартак с видом знатока осмотрел перевязку и поблагодарил санитарок «за службу».

У Нины было два выхода — зареветь или обратить все в шутку. Она не воспользовалась ни тем, ни другим. А лежа на носилках, смерила командира Спартака насмешливым взглядом и сказала, что шина наложена неправильно, и потребовала оказать ей помощь по всем правилам медицины. Уж она-то, дочь хирурга, знала, как делают перевязки. Санитарки — те просто ошалели от такой наглости. А Спартак, чтобы не уронить свой командирский авторитет в глазах рядовых юнармейцев — вдруг с шиной действительно что-нибудь не так? — приказал тут же распеленать «пострадавшую» и выпроводить вон из расположения части. Но Нина, освободившись от бинтов, наотрез отказалась уйти.

— Чего же ты хочешь? — заорал командир Спартак, теряя терпение.

— Стать в строй! — с вызовом ответила Нина.

Потом было много всякого… И «заговор» с целью побега на Северный полюс. И обещание, в связи с этим, учиться не хуже других. И военизированная эстафета, в которой она отличилась и принесла победу «журавлям». И неожиданное комиссарство… Хотя, как сказать, неожиданное. Очень даже ожиданное. Конечно, командиру Спартаку и в голову не приходило, что она во всем соревнуется с ним. Ему казалось, просто старается, как все, кем он командовал. Но она не просто старалась, а с упорством, которого раньше даже не подозревала в себе, стремилась стать такой же незаменимой в батальоне, как он. И стала, потому что, когда хотела, умела ладить со всеми. Другое дело, что она редко хотела этого. Зачем? А тут была цель — дружба со Спартаком. И она пришла к ней, эта дружба, как перед тем пришла дружба со всеми. Став нужной всем, она как воздух стала нужна Спартаку. Она огорчилась, когда раз невзначай услышала, как «журавли» хвастались перед «цаплями»: «Наш командир — на пять, а комиссар — на пять с плюсом», и показывали большой палец. Вот уж чего она меньше всего хотела. И насторожилась. И никогда ничего не предпринимала прежде, чем, подумав, не убеждалась, что ее поступок не повредит авторитету Спартака, что она своим приказом, распоряжением не оттолкнет от себя командира «журавлей», вернее, не даст тому повода оттолкнуть ее от себя.

Он позвал ее в лес, и она, не задумываясь, пошла, хотя знала, что батальон не простит этого ни командиру Спартаку, ни ей, своему комиссару. Тайна «Суда Мазая» была общей тайной, и украсть ее у всех значило обидеть всех, попросту говоря, предать. Но дружба с командиром Спартаком была ей дороже дружбы с батальоном. Потому что первая могла быть (и она верила в это) на всю жизнь, а вторая… Вторая, увы, должна была умереть, как только окончится игра «Зарница». К этой, второй дружбе она и относилась, как к игре… Но все же, все же, все же, игра игрой, а на душе у нее кошки скребли, и мысль о преданной дружбе не давала покоя.

Командира Спартака очень мучили угрызения совести. В конце концов пионеры-герои стали героями не потому, что сражались в общем строю, а потому, что каждый из них лично совершил такое, что прославило его имя. Его, а не всех других.

Ему посчастливилось. Он первым узнал, что где-то в Зарецком лесу был лагерь партизан «Суда Мазая». Так почему бы ему первому и единственному, ну не единственному, а вместе с комиссаром Ниной не попытаться найти этот лагерь? Чтобы потом когда-нибудь и про них — про него, Спартака, и про его подругу… — подумав так, Спартак покраснел, — нет, про комиссара Нину говорили, что честь открытия лагеря партизанского отряда «Суд Мазая» принадлежит…

— Ой, лира! — крикнула Нина, перебив мысль.

Командир Спартак вздрогнул, оглядываясь: какая лира, где? И, увидев сосну с двумя верхушками, похожими на букву «V», удивился сравнению: действительно, лира. Ведь вот, сколько раз ходил на Ведьмин брод, и сосну эту сколько раз видел, а ему Нинино сравнение ни разу не пришло в голову. Вздохнул — значит, нет у него, как у Нины, художественной жилки. И тут же улыбнулся, довольный тем, что у Нины она есть.

Вдруг спохватился: о чем думает? Ведь если перед ними «лира», ну сосна эта, похожая на лиру, то они почти у цели. Сейчас пойдут пацанки-елочки, а там, за ними, и Ведьмин брод.

Они остановились. Спартак достал из планшета схему, найденную в книге, и компас. Вот он, Ведьмин брод, — рыжей кляксой на схеме. Слева от кляксы — СВ, две рыжие буквы, означающие «северо-восток». Они вышли туда, куда стремились, — на северо-восточный берег озера. Где-то здесь, между озером и лесом, одинокое дерево. Но если его нет, им придется не солоно хлебавши возвращаться обратно. Спартак залез на «лиру», огляделся, и сердце у него радостно забилось. «Лира» была единственным одиноким деревом, растущим между болотом и лесом с северо-западной стороны. Вот оно на схеме — рыжий конус на рыжей ножке. Чернила от времени выцвели, и все на схеме рыжее: топографические знаки, цифры, градусы… Теперь скорее вниз и — по азимуту — к болоту…

Вот он, Ведьмин брод, в зарослях тростников. «Ведьма гуляла — тросточки теряла». На глаз — лужайка во мхах и травах. А на ощупь… На ощупь лучше не надо. Ступишь на кочку, поросшую мхом, и, как на лифте, поедешь вниз, на самое дно. Скольких, по слухам, увез и не вернул такой лифт…

Теперь — найти брод. На схеме он обозначен пунктиром. В конце пунктира — колечко с вензелем «СМ» — «Суд Мазая», партизанский лагерь.

Спартак снял рюкзак и, развязав, вытряхнул на траву топорик и моток веревки. Сделал лямку и стал раздеваться. Но вспомнил о Нине и велел отвернуться.

Нина пожала плечами — подумаешь, церемонии! — но отвернулась.

Спартак разделся, напялил на живот, поверх трусов, тугую лямку и протянул конец веревки Нине.

— Страхуй, — сказал он и с топориком в руках полез в болото.

И сразу — ух! — по пояс провалился в липкую, как клей, жижу. Веревка в руках у Нины натянулась, как струна.

— Отпусти! — крикнул Спартак, взбираясь на кочку потверже. Соскользнул с нее и, ощутив под ногами что-то плоское и твердое, обрадованно крикнул: — Стою!

— На чем? — крикнула Нина, управляя веревкой.

Спартак наклонился и запустил руку в густую и черную, как мазут, грязь.

— На шпале, — крикнул он, нащупав, на чем стоит, выпрямился и пошел, балансируя, в глубь болота.

Шел и тянул, как паутину, веревку из рук Нины. Скрылся, невидим стал, а все тянул и тянул. Вдруг веревка ослабла. Нина, как условились, протяжно свистнула: «Что случилось?» И замерла, ожидая. Спартак в ответ свистнул дважды: «Все в порядке». И снова потянул веревку. Потом надолго остановился. Но Нина не волновалась. Веревка в ее руках то слегка ослабевала, то снова натягивалась, сигнализируя: Спартак что-то обследует.

Потянулись минуты ожидания. Ожидать всегда скучно. Но не в лесу. В лесу, да еще на болоте, не заскучаешь. Лесной комар всякому дело найдет. Любого ленивца «уговорит» физкультурой заниматься.

Нина как могла — головой, руками, ногами — отбивалась от комарья, да разве отобьешься — заживо съедят, если не убежишь с комариного места. Ну и пусть едят, Нина все равно не убежит. Однако как долго от Спартака нет сигнала! Ага, вот он: один Длинный, три, с паузой, коротких свистка. Ну наконец-то возвращается.

Нина стала осторожно выбирать веревку. Вот и он, Спартак. От грязи — как негр. Одни зубы светятся. В одной руке топорик, в другой не поймешь что — фляга какая-то. Идет, как бычок на веревочке, осторожно перебирая ногами. Увидел ее, улыбнулся и вдруг, изменившись в лице, испуганно крикнул:

— Ко мне… Скорей…

И с этими словами по пояс ушел в трясину.

Нина, не разбирая дороги, кинулась на помощь и вдруг почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног.

— А-а-а…

— Тише ты…

Злой, вполголоса, окрик Спартака образумил Нину, но было уже поздно. Человек, за минуту перед тем вышедший из леса, тоже услышал Нину и, еще не видя, кто кричал, бросился к болоту. Это был Черняк. Страшная догадка мелькнула в голове у Спартака, когда он из-за плеча Нины увидел Тарасова деда. Черняк все знает. И то, что в руки Спартака попала схема лагеря партизанского отряда Мазая. И то, что он вместе с Ниной отправился на розыски этого лагеря. А раз у Черняка, владевшего протоколами «Суда Мазая», были основания скрывать их от других, то могли у него быть основания и для того, чтобы помешать Спартаку и Нине проникнуть в этот лагерь.

Черняк, прислушиваясь, шел к болоту.

Спартак и Нина с тоской следили за его приближением.

— Эх, жаль, спичек нет, — прошептал Спартак.

— Спички есть, — шепотом ответила Нина, не совсем понимая, для чего они — сигнал подать, что ли?

Она сняла тощий рюкзачок, развязала и, нащупав коробок, протянула его Спартаку. Спартак поджег весь коробок сразу и швырнул на берег. Он правильно рассчитал, Грива сухой прошлогодней травы, покрывавшая берег, вспыхнула, как порох, огонь лизнул болотную жижу, сердито зашипел, и от болота на берег, заслонив ребят от Черняка, повалил густой дым.

Знал бы он, что наделал, командир Спартак! Огонь, как испуганный конь, отпрянул обратно и пошел скакать по лугу к лесу, сжигая на пути все живое. Вот тут и взвилась в небо красная ракета, зовя нас на помощь. Прошли считанные минуты, и мы все — «журавли» и «цапли», — вооружившись еловыми лапами, вступили в битву с огнем, угрожавшим лесу. Но ничего этого ни командир Спартак, ни комиссар Нина не видели. Нечто иное открылось их взору, когда они, радуясь выдумке с дымовой завесой, посмотрели на берег. На берегу страшный и черный, как головня, стоял Черняк. Заметив их, он поспешно снял ружье и…

И когда мы, расправившись с огнем, подбежали к Ведьмину броду, то увидели такую картину. На берегу, забросив автоматы за спину, замерли солдаты, а перед ними, по пояс в трясине, стоял Черняк и, как Титан, держал на одном плече Спартака, а на другом Нину. Подошли еще солдаты и приволокли несколько лесин.

— Бросай! — крикнул офицер, и лесины шмякнулись в болото, образовав мост. Поддерживаемые Черняком, Спартак и Нина выбрались на берег.

— Салют! — крикнул Спартак, не скрывая радости, но юнармейцы смотрели хмуро и на приветствие не ответили.

Спартак помрачнел. Глаза у него сердито сверкнули. «Обидится и уйдет», — с грустью подумал я, жалея батальон, который на нем держался.

Велев Юльке построить своих «цапель», Орел скомандовал «журавлям»:

— Первый батальон, становись! — и пошел вдоль фронта, весело подмигивая чумазым, как трубочисты, юнармейцам. — Спасибо за службу!

— Служим Советскому Союзу! — грянуло в ответ.

— Товарищ командующий! — Я вздрогнул, услышав голос Спартака. — Разрешите встать рядовым? — Орел обернулся, но ответить не успел. — Есть! — козырнул Спартак, сочтя согласие Орла само собой разумеющимся, и поспешил в строй. Рота загудела.

— Смирно! — сердито крикнул Орел. — Командир первой роты, ко мне! — И, выдержав паузу, спросил у вышедшего из строя Коли Бурова: — В чем дело? Что за шум?

Родинка на щеке у Коли вспыхнула, как звездочка.

— Мы не хотим… — сказал он и запнулся, теряя мысль.

— Ясно, — сказал Орел, балагуря. — Главное мы установили — не хотите. Теперь дело за малым — узнать, чего вы не хотите?

— Мы не хотим, чтобы Спартака в строй рядовым, — обрел дар речи Коля. — Хотим, чтобы опять командиром.

— А кто этого хочет? — спросил Орел.

Командир первой роты опешил.

— Я думал… вы, — сказал он растерянно.

— А я думал, ты. — Орел насмешливо посмотрел на Колю и развел руками: — Выходит, плохие из нас телепаты. А раз так… — Он повысил голос. — Пусть командир Спартак уводит свой батальон и сам объясняется с ним.

«Журавли» и «цапли» ушли. Солдаты тоже. И мы остались вчетвером: Орел, я, старшая вожатая Зоя и Черняк.

— Спасибо, — сказал Орел, пожимая руку Черняку, — за ребят.

И хотя никто ни о чем у него не спросил, он, сам рассказал, как все было.

— Охочусь… Слышу, вроде детишки кричат. Вышел к болоту. Они! Ну, вытащил…

Высказавшись, он попрощался и, перекинув ружье с плеча на плечо, ушел, сутулясь и чавкая резиновыми сапогами.

Мы трое — я, Орел и Зоя — задумчиво переглянулись.

— Детишек-то он, верно, вытащил, — сказал Орел, глядя на меня снизу вверх, — но как думаешь, почему?

Я не отвечал. Во-первых, потому, что не знал, что ответить. Во-вторых, мне было не до ответа. К нам от леса, жестикулируя, как будто предупреждая о чем-то, со всех ног мчалась комиссар Нина. Подбежала и, не обращая на нас внимания, заметалась по берегу — искала что-то глазами, ногами, руками… Наклонилась в последний раз и подняла с земли даже на взгляд шершавую, покрытую белым налетом алюминиевую фляжку.

— Вот… Спартак велел… Он там, на болоте, нашел…

Подпрыгнула, словно вспорхнула, и полетела догонять батальон.

Мы долго, недоумевая, вертели в руках фляжку. Попробовали открыть — дудки, колпачок привинчен намертво.

— Фляжка как фляжка, военного образца, — сказал Орел. — Может, внутри что?.. — Он потряс ее над ухом, насторожился и радостно улыбнулся: — Есть!

Я, самый сильный из всех, еще раз попытался отвинтить колпачок.

— Брось, — Орел отобрал у меня фляжку, — повредить можно.

Он не уточнил что, но по тому, как лукаво улыбнулась старшая вожатая Зоя, я догадался — жалел не фляжку, а мои руки.

…Распилить фляжку по горлышку было нетрудно. Мы сделали это в сарае у хозяйственного Орла. И вот, распиленная, она лежит на верстаке, а мы, все трое, не спускаем с нее глаз и, как ловцы жемчуга, гадаем, что там, в раковине? Наконец Орел берет медный прутик и шарит внутри. Нащупывает что-то и вытаскивает на свет конверт с довоенной маркой — тюрьма, решетка, узник за решеткой и рука с платочком — «МОПР». Я читаю выцветший от времени адрес и глазам своим не верю: «Ярославль, Заовражная, 7». Но ведь это адрес моего детства! Адрес маминых родителей, у которых мы жили после войны. Осторожно вскрываю конверт и, не тая волнения, вслух читаю: «Марьюшка! Любимая и единственная! Надеюсь и боюсь, вдруг не получишь этого письма. Но если получишь — узнаешь все. От того, кто придет от меня. Бумаге не могу доверить ничего, кроме своей любви. Люблю, как любил всегда и как буду всегда любить. Тебя и того, кто будет: Аленку или Алексея, если не возражаешь. Ну а если не вернусь… К черту, вернусь!.. Но, если не вернусь, все равно встретимся. В последний раз. С тобой и с ним — сыном, сыночком, сынулечкой, или с тобой и с ней — дочкой, дочуркой, дочурочкой… Над Десной без меня. Всегда и навсегда твой». Слова «Над Десной без меня» были дважды подчеркнуты. И ничего больше. Ни адреса, ни подписи.

Мне стало до слез больно и грустно. Человек, который это писал, даже не знал, кто у него родился. Орел, глядя на меня, тоже погрустнел.

— Марьюшка, — нараспев нежно повторил он. — Мария, значит.

— Да, — сказал я, кивая, — так мой будущий отец звал мою будущую мать.

— Вот как? — удивился Орел. — И твой тоже? Он ведь, если мне не изменяет память, без вести пропал?

— Не изменяет, — сказал я. — Пропал. А теперь нашелся.

— Как? — воскликнул Орел. — Когда?

— Сегодня, — сказал я. — Сейчас. Это письмо мой отец написал моей матери.

Орел и Зоя, потрясенные, не спускают с меня глаз.

— «Суд Мазая»… — вслух размышляет Орел. — Твой отец… Может быть, он и есть…

— «Суд Мазая»? — догадываюсь я. — Не знаю. Может быть, вместе с другими. Мы ведь не знаем, сколько их.

— Узнаем! — Глаза полковника Орла горели, как факелы. — Теперь мы все узнаем. Стоп! Пока — никому ни слова. Завтра же… Нет, сегодня же нагрянем к Черняку и… Эх, жаль, без прокурора нельзя… Тогда — завтра. Утром — к прокурору, а днем — к деду Тараса.

В дверь сарая нетерпеливо постучали. Орел открыл и удивился:

— Легок на помине!.. — В дверях, зареванный, стоял внук Черняка. — Что случилось?

— Дед… — Тарас поднял и тут же опустил глаза. — Вернулся из леса и… — Тарас всхлипнул.

— И?! — не сговариваясь, вскричали мы.

— И сжег черную тетрадь, — сказал Тарас.

— Встретимся вечером, — сказал Орел и увел Тараса в дом.

А я поспешил к себе. И вовремя. В дверь моей квартиры руками и ногами колотила полевая почта «журавлей». Причем руками действовала главным образом более воспитанная Таня, а ногами — менее воспитанный Ваня. Увидев меня, связисты не прекратили наступательных действий, продолжали крушить дверь, не сразу сообразив, что если я здесь, то там, за дверью, меня, естественно, нет.

Первой опомнилась Таня.

— Вам телеграмма! — закричала Таня.

— Срочная, — добавил Ваня и важно потребовал: — Распишитесь.

Телеграмма была от мамы. Она приезжала послезавтра вместе с отчимом. Задержка с приездом — от Москвы до Наташина пустяк езды — огорчила меня. Маму я хотел видеть как можно скорее — письмо отца! И в то же время обрадовало: ее приезд днем раньше помешал бы моему участию в операции «Тайна азимута», назначенной на завтра.

День прошел в хлопотах — я встретился еще раз с Орлом, побывал на НП «журавлей» и «цапель», а ночью мне приснился странный сон. Впрочем, все сны странные. И мой не исключение. Я иду по степи. Долго-долго. Мне жарко, и я очень хочу пить. И все вокруг тоже томится от жажды. Птицы, тревожно кричащие «пить-пить-пить»… Цветы, бессильно уронившие неживые головки… Курганы, тоскливо глядящие вдаль: не покажется ли облачко? Вдруг где-то что-то загремело. Гром, надеюсь я, гроза. Нет, гремят барабаны. И я вижу, идут юнармейцы. Пилотки голубые. Гимнастерки зеленые. Башмаки желтые. Автоматы деревянные, под цвет стали. Вдруг деревянные автоматы начинают стрелять. В злое небо, выпившее всю воду. Деревянные автоматы стреляют настоящими волшебными пулями, а я ни капельки не удивляюсь этому. Во сне никогда ничему не удивляешься. И небо сдается. Из всех его щелей хлещут струи воды. Я пью, подставляя рот. Вода свежая, вкусная, но я, сколько ни пью, не могу утолить жажды. А барабаны все бьют, автоматы палят… Я просыпаюсь, а они все бьют и палят. Может быть, я проснулся во сне? Так тоже бывает. Нет, с улицы в распахнутое окно влетает песня «Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка… Пионеров идеал-ал-ал…» «Цапли»! Это их батальонная песня. Операция «Тайна азимута» началась. Я одеваюсь и спешу вдогонку за «цаплями» к парашютной вышке — «ориентиру № 1».

…В руках у Юльки компас и карта. Вместе с разведчиками и Марком Ивановичем, старым учителем, она определяет направление, по которому поведет батальон. Юнармейцы «во всеоружии» малых и больших саперных лопат, пил и топориков стоят в колонне по-походному и ждут команды к маршу. На вышке, возле которой все это происходит, командир Спартак, комиссар Нина и дежурные «журавли». В руках у всех бинокли. Но, смотри не смотри, разве увидишь, что у «цапель» на уме, разве определишь, куда и зачем они идут?

Время от времени Спартак озабоченно посматривает вниз на двух мальчишек, без дела слоняющихся возле вышки. Странно, что их не гонят. Посторонние, да еще в гражданской одежде… Ерунда, никакие они не посторонние, а самые настоящие «журавли». Я и без формы знаю их в лицо. Но почему все же они без формы? Чу, вот один из них закрыл рот ладошкой и считает: «Раз, два, три, четыре…» Потом это ясе проделывает другой. Ясно, разведчики. Считают в микрофон. Потом подносят ладони к уху и, будто муху поймали, слушают, улыбаясь. Ясно — проверяют портативные радиостанции. Ну а где они их прячут? Догадаться нетрудно: за пазухой, под рубашкой. Встретишь — не подумаешь. Мало ли что носят мальчишки за пазухой: подсолнухи, яблоки, кроликов, голубей.

Теперь мне понятно, почему Спартак то и дело озабоченно посматривает вниз.

— Батальон… — звонко командует Юлька. — Марш!

Мы уходим. Я иду замыкающим и, оглядываясь, вижу, как разведчики «журавлей» скрытно — где ползком, по-пластунски, где согнувшись в три погибели, чтобы не привлечь внимания боевого охранения «цапель», преследуют колонну «противника».

А в это время на НП «журавлей», как я потом узнаю, происходит следующее.

Спартак, отправив разведчиков, радуется: не удается «цаплям» совершить свой марш втайне. Просмотрели неприятельские дозорные его разведчиков. Плюс «журавлям»! Теперь узнать о цели похода — и будет о чем донести посреднику.

На голове у Спартака наушники. Вызов:

— Ноль один, ноль один, — голосом сверчка кричат они. — Я — ноль пять… Как слышно? Прием…

— Я — ноль один, — отвечает Спартак, — слышу хорошо. Прием…

— Я — ноль пять… «Цаплям» срочно нужен юнармеец Царев. Как поняли? Прием.

— Я — ноль один. Не понял. Зачем «цаплям» юнармеец Царев?

— Я — ноль пять. Царев — аквалангист. «Цаплям» срочно нужен аквалангист. Как поняли?

Прежде чем ответить, Спартак задумывается. Да, юнармеец Царев, племянник начальника водной станции «Динамо», аквалангист. И даже чемпион среди юношей по подводному плаванию, хотя до юноши еще и не дорос. Но зачем «цаплям» аквалангист? Вдруг страшная догадка заставляет его вздрогнуть. Ну, конечно, юнармеец Царев нужен им для того, чтобы спасти… Нет, спасти уже не удастся… Для того, чтобы найти того, кто утонул… У «цапель» беда. На помощь, «журавли»!

На секунду, на одну только секунду сомнение закрадывается в душу командира Спартака: голос разведчика, только что передавшего трагическое сообщение, звучал отнюдь не трагично. Он, этот голос, звучал скорее весело, чем грустно, как будто разведчик радовался тому, что случилось. «Ослышался», — думает Спартак и кричит в микрофон:

— Я ноль один… Вас понял… Царев сейчас будет.

Голос в наушниках радостно хихикнул и выключился. Спартак опешил: неужели и на этот раз ослышался? Но раздумывать было некогда. Царев, где он? Впрочем, узнать это нетрудно. Скоро финал «Зарницы», и батальон «на казарменном положении». Юнармейцы с утра сообщают штабу о том, где они будут в течение дня. Спартак торопливо листает «книгу личного состава» и в разделе «Когда, кто, где?» узнает — юнармеец Царев сегодня с утра на водной станции.

Командир батальона спускается вниз и на дежурном мотоцикле — подарке шефов дружине за оборонную работу — мчится на водную станцию «Динамо».

…Коля Царев надел акваланг и готовится к погружению. Увалень на земле, в воде он как вьюн: стремительный и неутомимый. Может быть, оттого и любит воду, что, по словам командующего Орла, чувствует себя в ней как рыба в воде.

— Отставить! — кричит Спартак, подкатывая к юнармейцу. — В седло, быстро!

Царев, опешив, смотрит на командира батальона: в седло? зачем? Но так уж он устроен: пока голова думает, ноги сами успевают выполнить приказание.

— Держись! — кричит Спартак и в железных объятиях Царева гонит мотоцикл к Антонову озеру.

…Ох уж это озеро! Оно, как в сказке, преградило дорогу «цаплям». Батальон шел точно по азимуту. Командир Юлька могла поклясться в этом. Она, как штурман, то и дело «брала угол» и сверялась с картой, чтобы не сбиться с пути. И вдруг — это озеро. До цели еще метров двести, а идти не по чему. То есть можно, если по воде. Говорят, какой-то святой в мифические времена делал это запросто. Да и не в мифические, в наши уже, Юлька слышала от родителей, какой-то умелец тоже довольно успешно ходил по Десне. Правда, на лыжах. Водных. Вот бы ей, Юльке, такие лыжи… Ей и всем юнармейцам. Вот тогда… А что тогда? Ну, встанут они на лыжи, а куда придут? Если на глазок прикинуть — на середину озера. А там что? Остров? Нет, вода. Может быть, под водой что? Интересно, тот, кто азимут оставил, на чем по воде ходил, на лыжах? Сто и два — два! — метра от берега… Как он с такой точностью отмерил? Сто вопросов, и ни на один из них она, Юлька, командир батальона «цапель», ответить не может. А командующий Орел, посредник, старый учитель Марк Иванович — они могут?

Вопросы не комары, от них молча не отмахнешься. Знаешь не знаешь, а отвечать нужно. И мы, как могли, отвечали на вопросы, которыми донимала нас командир Юлька.

— Возможно, — сказал я, чужеземец, — в то время здесь не было озера.

— Нет, — возразил Марк Иванович, туземец, — озеро здесь было всегда. Но, возможно, нам надо было взять вправо или влево.

Орел, следивший за движением батальона, не согласился с Марком Ивановичем.

— «Цапли» шли правильно, — сказал командующий, — но, возможно, мы кое-чего не учли. Вы когда получили фотографию? — спросил он у Марка Ивановича.

— Зимой, — ответил старый учитель и задумался. Вдруг лицо у него просияло. — Но позвольте, если зимой, это ведь значит, что озеро… что по озеру… — От волнения он заблудился в словах, и Юлька, догадавшись уже, в чем дело, поспешила ему на помощь.

— Что по озеру можно было ходить пешком! — обрадованно воскликнула она и тут же приуныла. — Что же нам теперь, зимы ждать?

«Цапли», обступившие своего командира, тоже повесили носы. Могло показаться странным, что они при этом не обратили внимания на лодки, стоявшие на приколе у берега, но ничего странного тут не было. С лодки, если и взять ее, много не наныряешь. Да и как ее на месте удержишь без якоря? И где у них якорь?

Вот тут у кого-то из «цапель» и мелькнула мысль об акваланге. Мелькнула, как искра, брошенная в стог сена, а зажгла всех.

— Эх, аквалангиста бы! — вздыхали «цапли», на практике постигая смысл поговорки: «Видит око, да зуб неймет».

Даже шум мотора, который все они, конечно, услышали, не изменил течения их мыслей. И лишь когда мотоцикл Спартака скатился с откоса на берег и затормозил у самой кромки озера, они опомнились и стали на все лады ругать дозорных, пропустивших «противника» в расположение батальона.

— Что надо? — грубо спросила Юлька, подступая к Спартаку, и не забыла при этом погрозить кулаком растерянным дозорным.

Спартак, не ожидавший такого приема, удивился.

— Вот, — сказал он, кивая на Царева. — Привез… аквалангиста…

Что там гром среди ясного неба!

Слова Спартака удивили Юльку больше, чем это невозможное явление природы. Аквалангист? Откуда он знает про аквалангиста? Как мыши в мышеловке, заметались мысли в Юлькиной голове. Самым простым было спросить об этом у самого Спартака. И она строго спросила:

— Откуда ты знаешь про аквалангиста?

Спартак не успел ответить. Из куста, бородой вверх торчащего возле озера, вылез его разведчик и застенчиво сказал:

— Это я…

Юлька в бессильном гневе прикусила губы: на груди у разведчика висел — она сразу увидела — маленький, похожий на плоский пенал, радиопередатчик. Что касается Спартака, то, услышав признание разведчика и увидев помрачневшее лицо Юльки, он сразу все понял. Значит, не ослышался он тогда, уловив усмешку в голосе разведчика. Не чужой беде, а своей удаче радовался он, передавая сообщение о том, что «цаплям» понадобился аквалангист. Молодец! Что заслужил, то и получит: благодарность штаба перед строем батальона. Однако, в конце концов, нужен «цаплям» аквалангист или не нужен? Подумав об этом про себя, он тут же спросил об этом вслух.

«Цапли», собрав штаб, совещались недолго. «Нужен», — решили они, да и не могли решить иначе. Своего аквалангиста у них все равно не было.

На первую лодку, отчалившую от берега, уселись Юлька, Спартак с Царевым и я с Марком Ивановичем. На две другие, конфискованные на время у владельцев, «цапли» постарше — по четверо на лодку.

Орел остался на берегу и по компасу управлял движением нашей флотилии. Поднимал правую руку, и мы брали чуть вправо. Поднимал левую, и мы слегка меняли направление. Две руки вверх означали — «так держать».

Мы плыли и разматывали на поплавках-палочках веревку, конец которой был привязан к колышку на берегу озера. От поплавка до поплавка был ровно метр. Выбросив за борт сто два поплавка, мы остановились и сцепили лодки треугольником. Нам везло — ветра не было, и наши лодки стояли, как на привязи.

— Что будем искать? — деловито спросил Спартак, которому ничто никогда не было в диковинку. — Бриллианты, золото, серебро?

— Что найдем, все наше, — с вызовом ответила Юлька, которая все еще переживала свой позор. Так опростоволоситься и прокараулить радиста-разведчика «журавлей»… Ну, будет им, этим караульщикам!

Спартак, понимая состояние командира батальона «противника», не стал вступать в пререкания, справедливо решив, что сперва надо что-нибудь найти, а потом уже решать, кому сколько славы и добычи.

— Пошел! — скомандовал он, и Царев, надев маску, по всем правилам, спиной опрокинулся в воду. Мы все — на берегу и на лодках — замерли, отсчитывая про себя томительные секунды. Из озера, как из бутылки с минеральной водой, побежали, взрываясь, пузырьки газа. Потом серыми волнами пошел ил. И наконец, весь в водорослях, как водяной, вынырнул Царев. Подплыл к лодке, уцепился за борт, содрал маску и, не отдышавшись еще, крикнул:

— Там… Сундук… Или ящик… Не разобрал что…

— Ура! — завопили «цапли» на лодках.

— Ура! — поддержали их «цапли» на берегу, хотя и не могли слышать того что сказал Царев.

— Тише! — крикнула Юлька. — Семафор…

На одной из лодок встал юнармеец и, как крыльями, взмахнул флажками.

— Есть семафор!

— Передавай, — приказала Юлька, — «Наш-ли сундук или ящик, не разоб-рать что…»

Флажкограмма, отправленная на берег, только подлила масла в огонь. Охваченные восторгом, «цапли» орали, свистели, скакали.

С берега последовала команда:

— Первой лодке оставаться на месте. Никаких действий не предпринимать до особого распоряжения. Остальным немедленно вернуться на берег. Всем соблюдать крайнюю осторожность.

И ликование, по крайней мере здесь, на лодках, сразу прекратилось. «Цапли» смущенно переглянулись. И чего возрадовались?

Марк Иванович и Спартак помогли Цареву влезть в лодку. Впятером мы — Спартак с Царевым, Марк Иванович и я с Юлькой — несем сторожевую вахту над загадочным кладом, таившимся на дне озера. Остальные юнармейцы в двух лодках вернулись на берег.

Недолго длилась томительная тишина. Урча и мурлыкая, быстро подкатили военный «газик» и милицейский фургон с красным пояском. Из машин вышли лейтенант с двумя сержантами, один паренек в гражданском и два милиционера. Их, как я потом узнал, по радио через НП «журавлей» вызвал Орел. Прибывшие вместе с Орлом отошли в сторону и о чем-то стали совещаться. Юлька нетерпеливо ерзала в лодке и тихо произнесла:

— И зачем тянут время? Скорее бы достать сундук, узнать, есть ли там что-нибудь?.. Хоть плачь, если в нем ничего не окажется.

— А если там не «что-нибудь», а партизанский склад боеприпасов? — вопросом на Юлькин вопрос ответил Спартак Журавлев.

Тем временем от берега к нам направились две лодки, в первой находились военные и паренек в гражданском — это был водолаз, во второй — два милиционера и Орел. Водолаз облачился в свой водолазный костюм и был похож на неуклюжего огромного головастика.

Лейтенант распорядился, чтобы наши две лодки отошли в сторону, а лодка с военными заняла наше место.

И вновь мы замерли в ожидании. Водолаз с помощью двух сержантов спустился под воду, а лейтенант, поддерживая канат, наблюдал за погружением водолаза.

Время, казалось, остановилось, каждая минута томительного ожидания казалась вечностью. Наконец забурлила вода и, словно бегемот, на поверхности воды показался водолаз. Его тут же втащили в лодку. Лейтенант разрешил нашим лодкам приблизиться и передал нам два конца веревки, предупредив:

— Выбирать канат по моей команде.

Концы каната оказались в руках Спартака Журавлева и Царева. Две лодки сошлись бортами, и сидевшие в них по команде лейтенанта стали осторожно выбирать веревку из воды.

— Пошло! — радостно завопил Спартак Журавлев.

«Сундук» подтянули к корме и, не вытаскивая из воды, повели к берегу. Здесь нас уже ждали притихшие «цапли».

Военные велели всем удалиться.

«Сундук», оказавшийся дубовым ящиком, насквозь просмоленным и обшитым жестью, извлекли из воды и осторожно распаковали. Лейтенант-сапер, руководивший операцией, удивился, обнаружив внутри «сундука» свинцовые, запаянные по шву ящички. В таких, только незапаянных, хранят обычно взрывчатые вещества. Но если это так, то кому и зачем понадобилось держать их в воде? Нет, вряд ли это взрывчатка.

Лейтенант ножом, как банку консервов, вскрыл один из ящичков и удивленно свистнул: такой «начинки» он не ожидал.

— Сюда! — крикнул он и махнул рукой милиционеру.

Юнармейцы восприняли этот жест по-своему и, как цыплята к наседке, бросились к «сундуку»-ящику. Мы тоже побежали — я, Орел и Марк Иванович. Но всех нас опередил милиционер. Положил руку на «сундук» и строго сказал, что до тех пор, пока не будет произведено расследование, он, старшина Егоров, никому, никогда и ни за что не позволит коснуться «неизвестного имущества».

Спорить с представителем власти было бесполезно. Приунывшие «цапли» и не спорили. Наоборот, помогли погрузить «сундук» в голубой милицейский фургон и, когда он уехал, молча построились и молча, без песен, отправились в обратный путь. Не до песен было. Их терзали мысли о находке, которую они выудили со дна Антонова озера. Что же это было такое?

«Цапли» узнали об этом утром, на другой день, когда прочитали в «Наташинских известиях» приказ командующего военно-спортивной игрой «Зарница». «Вчера, — говорилось в приказе, — в результате операции «Тайна азимута», проведенной юнармейцами второго батальона (командир Ю. Цаплина, с. Стародуб), при содействии юнармейцев первого батальона (командир С. Журавлев, г. Наташин), на дне Антонова озера был обнаружен контейнер с древнерусскими рукописными книгами. Эта редчайшая находка представляет собой огромную библиографическую ценность. По сведениям, которыми располагает штаб военно-спортивной игры «Зарница», древние рукописи были похищены оккупантами в музее г. Наташина и изъяты у фашистов партизанским отрядом «Суд Мазая» при попытке вывезти их в гитлеровскую Германию. За успешно проведенную операцию «Тайна азимута» объявляю благодарность командиру батальона юнармейцев с. Стародуба Ю. Цаплиной, личному составу батальона, а также командиру батальона юнармейцев г. Наташина С. Журавлеву и юнармейцу этого батальона юному аквалангисту Н. Цареву. Командующий игрой «Зарница» полковник Орел». Далее, в примечании «От редакции», перечислялись рукописи, найденные юнармейцами: «Русская правда» — важнейший юридический документ Древней Руси, «Златая цепь» — свод поучений отцов русской церкви, «Повесть о разорении Рязани Батыем», «История о Казанском царстве», «Судебник Ивана IV» и др.

Я узнал о приказе только днем. Утром — ни свет ни заря — встречал маму. Помню, подошел поезд, и она, едва увидев меня, прямо с подножки, как пловчиха с трамплина, кинулась в мои объятия.

— Отец? Нашелся? Ты знаешь, где он? — шептали ее дрожащие губы.

Я как мог успокоил маму и протянул руку отчиму. Он только пожал ее и сошел сам, худой и длинный, как журавль, с раскрытой книгой в руках.

Мой папа и отчим в юности, когда учились в МГУ, были друзьями. Сколько знаю отчима, всегда помню его с книгой: с книгой под мышкой, с книгой в руках, с книгой за обедом, с книгой… В общем, без книги я его, моего уважаемого отчима, доктора уважаемых, но далеко не обожаемых мной физико-математических наук, никогда не видел. Уткнув длинный, в очках, нос в книгу, он был весь поглощен разгадкой технических формул.

Он и сейчас, шагая по утреннему Наташину, был занят тем же: читал книгу, изредка поглядывая на нас с мамой, шагавших впереди, чтобы не сбиться с дороги. Я тоже порой оглядывался: идет ли? Оглянулся раз и остановился удивленный. Книга, которую читал отчим, называлась «Очерки партизанского движения на Брянщине».

— А я думал, — сказал я ему, — что вы только техническое…

— Не только, молодой человек, — ответил он, — и не без пользы. Вот, пожалуйста, страница сто семь, третий абзац сверху: «Организация партизанского сопротивления фашистам в городе Наташине и его окрестностях была возложена на председателя исполкома районного Совета депутатов трудящихся товарища Морозова. К сожалению, документального подтверждения партизанской деятельности группы Морозова нет. Но, судя по косвенным данным, в Наташине в дни оккупации существовало активное, глубоко законспирированное партизанское подполье…»

Прочитав это, отчим с торжеством взглянул на меня. Мама с благодарностью посмотрела на отчима. Я, с сочувствием, — на нее. Ведь она еще не знала самого главного.

Мы вошли в дом, и мама, переодевшись во все домашнее, придирчиво осмотрела мое хозяйство. Потом открыла сумочку, достала фототелеграмму и, сев за стол, вопросительно посмотрела на меня. «Ну скорей же рассказывай…» — просили ее глаза. Но я медлил, не зная, с чего начать. Наконец, как-то отрешенно чужим голосом сказал:

— Тебе письмо.

Мама слабо улыбнулась:

— От кого же? Меня здесь, наверное, все забыли.

— Не все, — глухо сказал я, — и тот, от кого письмо, никогда тебя не забывал.

— Не говори загадками, — рассердилась мама, теряя терпение. — И если есть письмо…

— Есть, — сказал я. — Вот, — и протянул маме письмо, найденное во фляжке.

— «Марьюшка, — прочла мама вслух, и голос у нее осекся. — Любимая и единственная…» — Она подняла глаза, беспомощно посмотрела на нас и застонала, как подстреленная. — Это же он… Морозов!..

Обняла меня и отчима и заплакала. Потом, успокоившись, дочитала до конца. А слова «Если не вернусь, все равно встретимся… Над Десной без меня» повторила дважды, задумчиво и вразбивку. Может быть, по инерции, машинально? Нет, в мамином повторении этих слов был особый смысл. Мы вскоре убедились в этом. Повторяя, она вспомнила и…

— Господи, над Десной… — Я по голосу догадался: вспомнила. — Скорей! К нему!..

Ничего не понимая, мы выскочили вслед за мамой из дому и понеслись по Садовой к Десне.

Я бежал рядом с отчимом и не тому удивлялся, что бегу сломя голову сам не зная куда, а тому, что моя аккуратная мама бежит без шляпки, в жакете нараспашку, в туфлях на босу ногу…

В ранний час на Садовой не людно. Но в домах все уже встали, и каждое окно провожает нас, бегущих, удивленными взглядами.

Берег Десны. Впереди — мост. Значит, мама ведет нас на ту сторону? Нет, взяла вправо, к Тургеневской беседке на берегу. Вон она — скромная гордость наташинцев — краснокрыший грибок на мраморных ножках-колонках. По преданию, гостя у здешних помещиков, в беседке бывал Тургенев. Любовался Десной-красавицей. Беседка едва уцелела в дни войны. По ней прицельным дважды лупили фашисты — когда брали Наташин и когда драпали из него. По инвалидности — беседка лишилась ноги-колонны и едва держалась на трех других — ее хотели списать за непригодностью и «в целях безопасности подрастающего поколения». Но «акт вандализма», как он сам потом говорил, предупредил Марк Иванович. Собрал это самое «поколение» возле беседки и занял «круговую оборону». А подрывникам-саперам, присланным военной властью по просьбе власти гражданской, сказал, что если Тургеневской беседке суждено исчезнуть с лица земли, то только вместе с ним. Орел, первый комендант Наташина, тут же примчался к месту событий. Узнав от Марка Ивановича об исторической ценности беседки, распоряжение гражданских властей отменил, задержал колонну пленных, плетущихся на восток, и велел восстановить разрушенное. Строительный материал, по кирпичику, собрало все то же юное поколение — тимуровцы, как они к тому времени уже назывались. Конвойные, наблюдавшие за работой немцев и не раз, совсем недавно, еще встречавшиеся с ними в бою, с удивлением замечали, что мастерками пленные орудуют с большей охотой, чем автоматами. И, поразмышляв, делали вывод: труд облагораживает человека.

Из беседки вид — засмотришься. Но у нас не глаза настороже, а уши. Мы — я и отчим — стоим, облокотившись на перила, и терпеливо ждем, когда мама отдышится и объяснит, зачем мы тут.

Кажется, отдышалась… Осмотрелась кругом и, улыбнувшись сквозь слезы, тихо произнесла:

— Наш почтовый ящик. Мой и Морозова. Когда Морозов не мог… — Мама запнулась, но я про себя докончил ее мысль: «Не мог прийти на свидание». — Когда он не мог, — продолжала мама, — то давал знать — по телефону или через кого-нибудь: «Над Десной без меня». Я приходила сюда и брала письма, которые он мне писал…

То, что произошло за этим, ни я, ни отчим предвидеть не могли и какое-то мгновение стояли разинув рот, пораженные тем, что мама вдруг ни с того ни с сего опустилась на колени. Потом бросились к ней, но она, подняв голову, строго сказала:

— Не суетитесь и не мешайте. — Вооружилась шпилькой и одну за другой стала проверять прочность мозаичной плитки, которой был уложен пол.

Я, догадавшись, следил, затаив дыхание: мама искала тайник. Но — сколько времени прошло, найдет ли?..

— Вот оно! — Мама встала, держа в руках коричневую, похожую на шоколад плитку. Голос у нее дрожал. — Посмотрите, что там…

Мы оба — я и отчим — одновременно сунули руки в тайник, и две трепетные улыбки озарили наши лица: есть!

Мама побледнела и прислонилась к колонне. Я встал и протянул ей пакет, найденный в тайнике: две залитые парафином картонки, перетянутые просмоленным шпагатом.

— Распечатай и прочитай, — велела мама.

Я достал перочинный нож и вскрыл конверт.

— «Марьюшка, родная! Спасибо, что пришли… — Читая, я не смотрел на маму. Мне страшно было видеть ее. Но я слышал, как она дышала. Отчим — я мельком взглянул на него, — сочувствуя маме, сам бледный, не сводил с нее глаз. — Встречи вдвоем, нет, прости, втроем, как обещал, не вышло. Да теперь, видно, и не выйдет. Идем все, сколько нас есть, на Черный мост. К мосту прорвемся с боем. Назад, увы, с боем не прорваться: густо фашистов. Но мост стоит наших жизней. Прощай. Передай ему или ей, как жил и за что умер. Твой Морозов».

Я не слышал, как плакала мама, как скорбя вместе с нею, утешал ее отчим. Машинально перевернув письмо, я вздрогнул, изумленный. На обороте вторым — косым влево — почерком отца было написано: «Приговор «Суда Мазая». Слушали: «О дезертирстве начфина Черняка». Постановили: «За измену партизанской клятве дезертира Черняка приговорить к смертной казни».

Проводив маму и отчима домой, я отправился к Орлу. Командующий «Зарницей» был в саду, но не один. Перед ним, под яблоней-скороспелкой, поджав по-турецки ноги, сидело десятка два «журавлей» и «цапель». А он, Орел, маленький и подвижный, катался среди них, как колобок, нагибал ветви и, угощая ребят яблоками, рассказывал:

— Прибежала Маша-ябеда и нажаловалась: «Мама, наш Миша в чужой сад лазал». Ужаснулась мама: неужели ее сын — вор? Быть не может. Позвала Мишу.

«Ты в чужой сад лазал?»

«Да».

«Один?»

«С Вовкой».

«Яблоки рвал?»

«Нет».

«А Вовка?»

«Рвал».

«Почему же ты ему не помешал?»

«Двинуться не мог. Он у меня на спине стоял».

Ребята звонко хохочут, и птицы в саду, напуганные смехом, тревожно чирикают.

Завидев меня, «журавли» и «цапли» намереваются вскочить, но я взмахом руки удерживаю их на месте. Отзываю Орла и показываю ему листок с приговором «Суда Мазая». Орел не столько удивлен — он, оказывается, давно подозревает Черняка, — сколько обрадован.

— Еще одна улика, — восклицает он и тут же мрачнеет, — но не главная.

— Как… не главная? — оторопев, я во все глаза смотрю на Орла. — Вот же. «Приговор «Суда Мазая»…

— Провокация, — равнодушно отмахивается Орел.

Я злюсь… Я хочу сказать, что если Орел задался целью вывести меня из себя, то из этого все равно… Но я не успеваю выразить свою мысль в словах.

— Это скажу не я, — опережает меня Орел. — Это скажет Черняк, когда ты предъявишь ему «приговор», да еще добавит: «Филькина грамота».

— Да, но бумага… — пытаюсь возражать я.

— «Филькина грамота… Юридической силы не имеющая».

Я готов снова взорваться, но Орел вторично опережает меня:

— Это не я. Это опять Черняк. — Орел задумывается. — Нет, эта бумага не свидетель. Нам нужен очевидец, живой свидетель.

Я с удивлением гляжу на Орла: неужели он думает, что кто-нибудь из судей Мазая?.. Нет, оказывается, совсем нет. Орел думает о другом свидетеле, о бабке Алене.

На днях он был у нее вместе с командиром Юлькой, и бабка, крестясь и пугаясь, призналась, что еще раз, совсем недавно, видела купальщика «с рыбой-женщиной». Значит, в тот прошлый раз не обозналась.

Рассказав мне все это, Орел вернулся к ребятам. Вид у него был хмурый и озабоченный. «Журавли» и «цапли», все мальчики и девочки сразу посерьезнели.

— «Операция «Русалка», — сказал Орел без всякого вступления. — Надо найти преступника. У него под мышкой, — он поднял руку, — вот здесь, силуэт женщины с хвостом. Искать надо в бане и на пляжах. Об исполнении донести сегодня в двадцать ноль-ноль. Если не найдем сегодня, будем искать завтра. Вопросы есть?

Вопросы были.

— Найти и?.. — жест, которым сопровождался вопрос, не оставлял сомнения в намерениях того, кто его задал.

Но Орел был начеку.

— Найти и… — Орел сделал паузу, — не хватать, как этого хочется некоторым, а запомнить и доложить мне. Еще что?

Больше вопросов не было, и юнармейцы разошлись.

В двадцать два ноль-ноль того же дня полевая почта «журавлей» доставила мне письмо командующего «Зарницей». В нем было всего одно слово: «Черняк».

Утром, проснувшись, я не увидел ни мамы, ни отчима. «Пошли за билетом, вечером уезжать», — решил я и стал готовить завтрак.

В коридоре робко скрипнула дверь. «Мама и отчим», — догадался я. Когда входят соседи или хозяева, все, кто у меня часто бывает, дверь скрипит грубо и сердито.

Вошли родители. Оба озабоченные. «Летний сезон, трудно с билетами», — прочитал я на лицах и… ошибся.

— Дело не в билетах, — сказал отчим, садясь на диван и углубляясь в очередную книгу.

— Дело в том, — сказала мама, — что мы не уезжаем.

Я обрадовался и удивился — моя мама, как и отчим, никогда не меняла принятых решений.

— Не уезжаем потому, — добавил отчим, — что мы приглашены на вечер.

— На какой вечер? — вскинулся я.

— На вечер довоенных учеников, — сказала мама. — Вот в «Наташинских известиях» написано, — мама достала из сумочки газету. — Всех бывших учеников Наташина и Стародуба приглашают на вечер воспоминаний.

— Знаю, — сказал я, — но вы ведь… Ты ведь училась здесь только в техникуме, а Иван Сергеевич, — я кивнул на отчима, — вообще не бывал ни в Наташине, ни в Стародубе.

— Нет, конечно, — отчим оторвался от книги, — но я знал тех, кто учился в здешних школах.

«Знал папу», — догадался я. Но при чем здесь папа? «Цапли» собирали тех, кто учился в Стародубе или Наташине, с определенной целью: узнать, если удастся, по школьным прозвищам — партизанским кличкам — настоящие имена семи неизвестных, похороненных в братской могиле под дубом. Может быть, отчим имел в виду кого-нибудь другого?

На вечер условились пойти вместе, и я отправился к «журавлям». Сегодня у них большой день, как, впрочем, и у «цапель». Сегодня в гарнизонах юнармейцев Наташина и Стародуба будет зачитан приказ командующего Орла и начнется заключительный этап военно-спортивной игры «Зарница», а в конце месяца состоится ее финал: «неприятели» померяются силами в открытом «бою».

Второй час дня. Я стою на вышке и смотрю вниз.

«Журавли», построившись поротно, замерли на выжженной и выбитой, как солдатский плац, лужайке. «Цапли» в том же порядке — я вижу это, когда поднимаю бинокль, — стоят, построившись под дубом. Батальоны чего-то ждут. Командиры — Юлька и Спартак — нетерпеливо посматривают на часы. Куранты в Наташине бьют два. И в ту же минуту над Стародубом и Наташином прокатывается артиллерийский гром. Это, салютуя финалу «Зарницы», стреляют холостыми пушки воинской части.

Звучат батальонные «гимны» — «Взвейтесь кострами» у «журавлей», «Орленок» — у «цапель», — и под их звуки на флагштоках взвиваются боевые вымпелы — красный у «журавлей», голубой у «цапель».

— Смирно! — кричит Спартак, и я слышу, как он читает приказ Орла.

В нем три параграфа. Первый вводит «военное положение» на обоих берегах Десны, второй назначает дни и часы смотров батальонов по воинским специальностям, третий устанавливает день решающего «сражения» — штурма Безымянной высоты на берегу Десны батальонами «журавлей» и «цапель».

…После введения «военного положения» жизнь гарнизона сразу усложнилась. На берегах Десны — с той и другой стороны — появились «пограничные заставы». И ни «журавлям» к «цаплям», ни «цаплям» к «журавлям» не стало свободного хода. Пограничники, зная «противников» в лицо, без всякой церемонии возвращали задержанных восвояси. А тем «красным шапочкам», кто, «пустив слезу», ссылался на больную бабушку, давали провожатого. Но если «бабушка» оказывалась только предлогом, «красных шапочек» приводили к посреднику и штрафовали. Хуже было тем, кого удавалось задержать при попытке нелегально проникнуть на территорию «противника». Они, по условию, исключались из игры, если до прихода посредника, который отмечал факт задержания, им не удавалось улизнуть из-под стражи.

Я был на НП «журавлей», когда туда доставили разведчицу «цапель». Ее выдал голубь. Она везла его, зарывшись в сено. Машина с клевером сошла с моста и остановилась по требованию милиционера-орудовца. «Журавли»-пограничники осмотрели груз.

— Ничего, — сказал один из них, — можно ехать.

Орудовец махнул жезлом. Шофер включил зажигание. Мотор заурчал, намереваясь завестись, как вдруг во дворе бакенщика, рядом с мостом, пронзительно закричала женщина:

— Цыпа… цыпа… цыпа… цыпа…

Голубь, приученный кормиться вместе с курами, вырвался из рук хозяйки и выпорхнул из кузова.

— Стой!.. Стой!.. Стой!.. — закричали юнармейцы и, задержав машину, выудили из нее «цаплю»-разведчицу.

Правила игры были строгими, и я, не задумываясь, вынес приговор.

— Возвращайся в батальон и передай командиру, что ты исключаешься из игры.

«Цапля»-разведчица, державшаяся до сих пор стойко и даже вызывающе, тут вдруг быстро-быстро заморгала ресницами и пустила слезу.

Сердце у меня дрогнуло. У командира Спартака тоже. Во всяком случае, он отвернулся, чтобы не видеть ревущей. Юнармейцы-пограничники и дежурные гипнотизировали потолок, всем своим видом показывая, что происходящее их нисколько не касается. И только комиссар Нина с презрением смотрела на плачущую.

— Что будем делать? — спросил я.

— Пусть идет, — сказал Спартак, — без исключения из игры.

— Нет, — вспыхнула комиссар Нина. — С исключением.

— Без, — твердо сказал командир.

«Журавли» разинув рот следили за ссорой командира с комиссаром. Узнай батальон, не поверит: комиссар Нина впервые пошла против командира… Но комиссар Нина вовремя опомнилась.

— Есть, — сказала она презрительно и отдала салют, — без исключения.

Она и раньше нетерпимо относилась к тем, кто нарушал условия и дисциплину «Зарницы», сама вместе с командиром Спартаком поплатилась за то, что личному интересу позволила взять верх над интересом всех, и, когда поплатилась, стала еще нетерпимей. Не потому, что сама понесла наказание — ей и Спартаку на собрании личного состава батальона за Ведьмин брод объявили выговор, — а потому, что поняла: организация детская, взрослая, хоть какая, хоть для чего созданная — для работы, борьбы, игры, — держится на порядке и дисциплине, как дом на фундаменте. И чем прочнее фундамент, тем крепче дом. Жаль, что командир Спартак не понимает этого. Комиссар Нина сердито посмотрела на командира Спартака. Очень жаль. Но ничего, она рядом — поймет. И лукавая улыбка, как лучик, скользнула по ее хмурому лицу.

Запищал зуммер полевого телефона.

— Вас, — сказал дежурный, протягивая мне трубку.

Звонил Орел. Нас с ним срочно вызывали в городскую прокуратуру.

Мы встретились в кабинете у следователя, тучного и лысого Егора Ефимовича. Следователь, не столько хмурый, сколько усталый, оттого, по-видимому, и казавшийся хмурым, сидел за столом. Справа от стола у стены стояла шеренга стульев, а слева, тоже у стены, спиной к нам, заложив руки за голову, стояли пять татуированных человек. Никогда в жизни, нигде, ни до этого, ни потом, не видел я на живых людях такого «зоопарка». Синие птицы, рыбы, звери, насекомые летали, плавали, скакали, ползли по спинам, лопаткам, шеям, плечам, бокам и ногам стоящих у стены людей. Усадив нас, Егор Ефимович вызвал свидетельницу.

Дверь робко скрипнула, и вошла бабка Алена.

— Свидетельница, — Егор Ефимович встал и заученным жестом пригладил несуществующие волосы, — вам для опознания предъявляются пять человек. Посмотрите на них внимательно и скажите, кого из них вы могли видеть на месте казни партизан.

Бабушка, ужасаясь и крестясь, осмотрела «зверинец» и ткнула сухим пальцем в спину справа стоящего.

— Этот… — сказала она, — с рыбой.

Человек с «рыбой» мгновенно обернулся, и бабушка, узнав Черняка, без сил рухнула на руки подоспевшего Орла.

Егор Ефимович вызвал дежурного и велел увести Черняка. Остальные, смеясь друг над другом, ушли сами. Кое-кого из них я знал. Встречались в разных местах.

— По пляжам набрал, — заметил следователь. — Чего стоило уговорить показаться.

Мы шли к «журавлям», я и Орел. И наверное, думали об одном и том же, потому что, едва я сказал:

— Не знаю только, как ему об этом скажем, — Орел тут же отозвался:

— А его уже нет.

— Как нет? — опешил я.

— Со вчерашнего дня, — сказал Орел. — Вчера мы Тараса в «Артек» отправили. Вернется — решим, как быть. У деда не захочет, в интернат устроим.

— Как у деда? — мне показалось, что Орел оговорился. — Разве он к тому времени… Разве он вообще вернется?

— Откуда? — Орел при случае хоть кого мог вывести из себя.

— Оттуда, куда по своему желанию не попадают, — рассердился я.

— Ошибаешься, — сказал Орел, — именно такое желание выразил Черняк, когда его вызвали в прокуратуру.

— Ну и?.. — спросил я.

— «Ну и…» — передразнил меня Орел. — Ему в этом отказали.

Я взорвался. Я счел себя лично обиженным и, остановившись, сердито потребовал у Орла объяснений:

— Почему?

— Потому что нет оснований, — спокойно сказал Орел.

— Как нет? — воскликнул я. — А приговор «Суда Мазая»?

— Отпадает, — сказал Орел. — Давность лет и вообще документ, юридической силы в мирное время не имеющий.

— Сжигал наших, — не унимался я.

— Фашисты заставили, — сказал Орел. — И вообще, если хочешь знать, он сам, Черняк, во всем этом признался. Еще до опознания.

— Зачем же тогда надо было опознавать? — удивился я.

— Ну, мало ли чего со страха на себя не наговоришь, — сказал Орел. — А тут — живой свидетель, бабка Алена.

Мы молчали.

— Этот Черняк… — сказал я. — Он тогда, во время войны… Вы сами рассказывали, из фашистского пулемета по фашистам…

— Да, не трус, — ответил Орел.

— И вдруг — дезертир, — сказал я.

— Не вдруг, — возразил Орел. — Это он войну решил в сторонке переждать. Он ведь не только от наших ушел. От фашистов тоже. Фашисты его в Залесье взяли. И на себя служить заставили. Он им только раз и послужил. В похоронной команде. Когда своих сжигал. А там увидел, чья берет, — снова в лес. Отсиделся, дождался наших, и, как тень, вперед войска в город проскользнул. Думал, на всю жизнь спроворил. Тех, кого предал, в живых не было. Он-то знал. И чужую славу себе присвоил. Сколько лет этой славой кормился. — Орел мрачно задумался, и я, воспользовавшись паузой, спросил про черную тетрадь.

— Он ее тогда еще подобрал, когда трупы жег, — ответил Орел. — От фашистов на всякий случай утаил. А когда случай подоспел — наша взяла, — стал чужие подвиги за свои выдавать. Черная тетрадь — толстая. Ему бы ее на всю жизнь хватило. Однако не пойму, как к нему план партизанского лагеря попал? Сколько ни допытывались — не признался.

— И еще, — добавил я, — непонятно, почему ребят спасать кинулся? Мы ведь тогда думали, что он их преследует.

— Он их и преследовал, — сказал Орел. — Чтобы спасти. А на допросе показал, что случайно встретил. Увидел, что они в болото полезли, и — за ними.

— Боялся, что утонут? — спросил я.

— Не только. Еще больше — что на партизанских минах подорвутся. На Ведьмином броду, оказывается, у партизан минный склад был.

Я задним числом испугался за «журавлей» и «цапель», которые всюду любили совать свои длинные носы.

— Эта же проверить надо, — волнуясь, сказал я. — И как можно скорей.

— Уже проверено, — спокойно ответил Орел.

— Мало проверить, — волновался я, — надо меры принять.

— Уже приняты, — сказал Орел.

Я потребовал объяснений, но Орел уклонился.

— Потом. Жди прощального салюта, — загадочно сказал он и добавил: — Однако пора к своим.

«Своими» у нас были все — и «журавли» и «цапли», но мы договорились: за боевую подготовку первых отвечаю я, а за боевую подготовку вторых — Орел.

— Пора, — согласился я, и мы разошлись.

У командующего «Зарницей» и у меня, ее главного посредника, хлопот накануне финала было поровну.

Пробило три, когда я поднялся на вышку «журавлей». И, приняв рапорт, порадовался: «журавли» не теряли времени даром. Внизу, разбившись «по родам войск», они отрабатывали навыки разведки, наступления и обороны. Вверху, прильнув к окулярам биноклей и стереотруб, дозорные не спускали глаз с подозрительных объектов на стороне «противника». Всякая информация о деятельности юнармейцев в Наташине и Стародубе ценилась теперь на вес золота и оценивалась посредником, то есть мной, по высшей шкале.

Вдруг тоненько, как комар, запел телефон. Дежурный снял трубку и, выслушав донесение, доложил Спартаку.

— Парламентарии какие-то, — сказал он, — просят пропустить в штаб.

Я посмотрел на мост. Там, размахивая белым, стояли «цапли», мальчик и девочка.

Командир Спартак, чувствуя себя виноватым в том, что пожалел «цаплю»-лазутчицу, вопрошающе посмотрел на комиссара.

— Ни в коем случае, — сказала Нина.

Командир, не прекословя, согласился с комиссаром.

— Ни в коем случае, — сказал он. — Мы сами к ним выйдем и узнаем, что им надо.

Они вышли — командир Спартак и комиссар Нина — и узнали: «цапли» приглашают «журавлей» на вечер встречи с теми, кто учился в школах Наташина и Стародуба до войны. Именно это и передали им парламентеры.

…Я хорошо помню, как он начался, этот вечер.

— Красное знамя дружины внести! — скомандовал Глеб Дмитриев, строгий, как солдат на посту, старший вожатый стародубской школы.

Загремели барабаны, запели горны, и в колонный зал Стародубского Дома культуры вошло… красное знамя. Так, по крайней мере, показалось тем, кто смотрел на него сверху. И лишь когда оно поднялось на сцену, все увидели, что знамя за древко держал крепыш-юнармеец. Орел, сидевший в президиуме рядом со мной, прижмурил один глаз и исподтишка толкнул меня в бок: знай наших.

Я поискал глазами маму. Она сидела с отчимом в третьем ряду и, как мне показалось, смотрела на меня и улыбалась. Я улыбнулся в ответ. Странно, улыбка на мамином лице не погасла, а разгоралась все ярче и ярче. Что с ней? Чему она так рада? Я в упор посмотрел на маму и вдруг сообразил, что ее взор устремлен вовсе не на меня и ее улыбка предназначается также не мне. Кому же? Скосил глаза вправо и увидел кому — старому учителю Марку Ивановичу. Он тоже не сводил глаз с мамы, сначала смущался и пожимал плечами, недоумевая с чего эта красивая незнакомая женщина в третьем ряду улыбается ему. Может, не такая уж и незнакомая? Старый учитель по-гусиному вытянул шею, всматриваясь в зал, и вдруг одними губами произнес: «Морозова?» — «Да», — просияв, одними губами ответила мама. Этот немой диалог услышал и понял один я. И вот что за этим последовало.

Марк Иванович, как на уроке, поднял руку и попросил у председательствующего Глеба слова. Получил его и встал.

— Здесь в зале, — сказал он, — присутствует жена бывшего председателя нашего горисполкома товарища Морозова. Прошу избрать ее в наш президиум.

Раздались аплодисменты. Мама сердито погрозила Марку Ивановичу и встала с места. Пропуская ее, поднялся со своего места и мой отчим. Поднялся, посмотрел на Марка Ивановича и тут же убедился в его исключительной памяти на лица. А Марк Иванович просто растаял от удовольствия, увидев моего отчима. Нет, он не мог ошибиться. Человек, сидевший рядом с моей мамой, был очень хорошо знаком ему как известный ученый и лауреат Государственной премии. Марк Иванович множество раз видел его снимки в газетах и журналах. Поэтому, так и не успев сесть, Марк Иванович снова взял слово.

— А еще, — сказал он, — прошу избрать в наш президиум известного советского ученого-физика лауреата Государственной премии…

Я со своего места видел, как отчим поспешно нырнул в раскрытую книгу, но было уже поздно — Марк Иванович назвал его фамилию.

Снова грянули аплодисменты, и мой отчим занял место рядом с моей мамой. Вечер встречи двух поколений выпускников средних школ города Наташина и села Стародуб начался.

— К рапорту старшим о боевых делах юнармейцев стоять смирно! — скомандовала Юлька.

«Цапли», сидевшие на правом фланге партера, встали и замерли, как в карауле.

«Журавли», сидевшие на левом, последовали их примеру.

На сцену вышли семь голосистых «цапель», и рапорт начался.

Первый голос. Дуб в кругу смерти и семеро смелых вокруг дуба.

Второй голос. Второй час идет бой.

Третий голос. Злой…

Четвертый голос. Последний…

Пятый голос. Последний…

Шестой голос. Семеро смелых бьются до последнего вздоха.

Седьмой голос. Умирают, но не сдаются.

Первый голос. Вот их уже шестеро…

Второй голос. Пятеро…

Третий голос. Четверо…

Первый голос. «Рус, сдавайся!»

Второй голос. Тишина.

Третий голос. Четверо обнимаются и, расставшись, идут навстречу смерти.

Четвертый голос. Один — на запад.

Пятый голос. Второй — на восток.

Шестой голос. Третий — на юг.

Седьмой голос. Четвертый — на север.

Первый голос. Враги ликуют: идут сдаваться!

Второй голос. А четверо идут…

Третий голос. Идут, подняв руки и сжав кулаки.

Четвертый голос. В каждой руке по гранате.

Пятый голос. Дошли.

Шестой голос. Смерть фашистским оккупантам!

Седьмой голос. Взрыв!

Первый голос. Взрыв!!

Второй голос. Взрыв!!

Третий голос. Взрыв!!!

Четвертый голос. Четыре взрыва — четыре жизни.

Пятый голос. Нет, четыре взрыва и сорок четыре жизни.

Шестой голос. За каждую нашу — десять фашистов.

Седьмой голос. Смерть фашистским оккупантам!

Первый голос. Вечная память героям…

Второй голос. Их было семеро.

Третий голос. Они погибли здесь, в Стародубе.

Четвертый голос. Имена их неизвестны.

Пятый голос. Но мы узнали их партизанские клички.

Шестой голос. Слушайте…

Седьмой голос. Слушайте все!

Первый голос. Май.

Второй голос. Коваль.

Третий голос. Испанец.

Четвертый голос. Соловей.

Пятый голос. Азка.

Шестой голос. Матрос.

Седьмой голос. Октябрина.

Во время рапорта «журавли» стояли угрюмые, и я по глазам их видел, как они завидовали «цаплям». Еще бы, узнать партизанские клички семерых неизвестных! Это большой славы стоило.

В зале шум. Всех интересует, как «цаплям» удалось установить клички семерых, похороненных в братской могиле на окраине Стародуба. Ну что ж, интересует — пожалуйста. И командир Юлька со всеми подробностями рассказывает о том, как был найден поминальник бабки Алены. Вот он, этот поминальник. Она принесла его из музея боевой славы, который недавно открыт в Стародубе и в который она приглашает всех желающих. Так вот, послушайте, что в этом поминальнике написано: «Май, Коваль, Испанец, Соловей, Азка, Матрос, Октябрина умирают, но не сдаются. Смерть фашистским оккупантам!» Юлька передает желтую бумажку с партизанской клятвой в президиум и продолжает рассказ. Она рассказывает, как благодаря Марку Ивановичу и приезжему агроному они, «цапли», по школьному прозвищу установили подлинное имя одного из семерых по кличке Испанец.

— Его звали Андрей Князев, — роняет Юлька в притихший зал, и зал награждает ее дружными аплодисментами. Слышатся восклицания: «Андрей… Наш… Стародубский… В Наташине секретарем был… В райкоме комсомола…» Но командир Юлька не кончила, и зал затихает в ожидании — чем еще поразит его командир стародубских «цапель»? Но Юлька ничего больше не собирается рассказывать. Наоборот, она сама хочет кое-что узнать у собравшихся. Может быть, кто-нибудь из них, в школьные годы, знал мальчика по прозвищу Май?

Зал молчит, вспоминая. Нет, не может, забылось.

— Коваль? — спрашивает Юлька.

И изумленный, с хрипотцой, возглас в ответ.

— Лешка! — восклицает седой, пожилой и встает в первом ряду, не в силах унять волнение, вспоминает, как в походе как-то заночевал отряд в поле близ чужого села. Утром, проснувшись, построились на перекличку и недосчитались Лешки-барабанщика. В село кинулись, а там веселый переполох. Из хаты в хату весть: «Новый коваль… Новый коваль». И кто с чем в кузницу бежит. Заглянули туда для любопытства, а там над горном Лешка, сын стародубского кузнеца Балалаева, колдует. — Лешка Балалаев — вон кто есть наш партизанский герой Коваль, — сказал седой из первого ряда. — Ковалем мы его еще там, в походе, прозвали. А перед войной он в исполкоме работал. Какой был активный, нужный всем…

— Соловей?

Молчание. Не могут вспомнить.

— Азка?

И, как всплеск в море молчания, звонкий голос женщины:

— Сказка! — Пожилая, в сбившемся на затылок пестром, как осень, платке, встает в третьем ряду и вспоминает, как вместе с подругой Ирой Гороховой, в седьмом, над детским садом шефствовали. Она детям загадки загадывала — мастерица была складывать, а Ира сказки сказывала. «Сказка пришла, — кричали дети, — сказка!..» Да не все буквы выговаривали, и выходило: «Азка пришла, Азка…» До войны Азка, то есть Ирина Павловна Горохова, в Стародубе детским садом заведовала. Доброе сердце. Его у нее на всех хватало — и на детей и на родителей.

— Матрос?

Молчание.

— Октябрина?

И зал чуть не хором в ответ:

— Лика Некипелова! — Эту чуть не все сразу вспомнили, и лес рук вырос.

— Позвольте, я расскажу.

— Я…

— Я…

Юлька ткнула пальцем наугад, и проворный старичок встал, опередив всех. Он, оказывается, учился с Некипеловой в стародубской школе. Она в младшем, он в старшем. И он у нее был вожатым. И помнит, как ее принимали в пионеры. «Как тебя зовут?» — спросил он у нее. «Никак», — ответила она. Он рассердился и стал допытываться. А она уткнула нос в парту и заплакала. Тогда кто-то сказал: «Гликерия». Она услышала, вскочила и закричала: «Не хочу Гликерия, не хочу!» — «А как хочешь?» — спросил он. «Октябрина хочу», — ответила она. «Как быть?» — спросил он у ребят. «Утвердить, — закричали ребята, — утвердить». Так ее, Некипелову, и записали в отряд как Октябрину. Потом, правда, заставили исправить на Гликерию. Но Некипелова, пока в школе училась, никогда на это имя не отзывалась. Только на Октябрину. Упрямая, смелей мальчишек была. И спуску обидчикам не давала. При ней никто никого не обижал. А перед войной она в Наташине работала. Начальником станции.

Между тем, пока Юлька разговаривала с залом, клятва семерых ходила в президиуме по рукам, пока наконец не попала в руки моего отчима. Я видел, как он смотрел на нее: долго и жадно. Потом вдруг достал из кармана лупу, с которой — заядлый книгочей — не расставался, и снова уставился. Встал и, перебив Юльку, благодарившую собравшихся, сказал:

— Ошибка. Здесь написано не Май, а Мазай, — и показал всем клятву, которую держал в руках. — Прошу дать мне слово.

Я посмотрел на маму. Она сидела не дыша и не спускала глаз с отчима. И все люди, сколько их было в зале, не спускали с него глаз и с нетерпением ждали, что он скажет. А он вышел на трибуну и…

Отчим замолчал. Собравшиеся с недоумением переглянулись. Это, конечно, занятно, что знаменитый ученый наизусть знает Некрасова. Но при чем тут клятва семерых?

— Эти стихи любил мой университетский товарищ, — сказал отчим. — Он был из Наташина и, когда учился в школе, был секретарем комсомольской организации. А еще артистом. Поневоле.

Однажды его вызвали в райком комсомола и упрекнули: «У вас нет художественной самодеятельности». — «Как это нет? — возмутился секретарь. — Приходите — увидите». Райкомовцы пришли: показывайте! Но секретарю нечего и некого было показывать. Те, кого он наскоро собрал в актовом зале школы, или ничего не умели, или стеснялись показать. Но секретарь не растерялся. Вышел на сцену и сам себя объявил: «Дед Мазай и зайцы»… Прочитал, поклонился и ушел.

«Еще», — потребовали райкомовцы.

«Есть». Вышел и снова: «Дед Мазай и зайцы». Продолжение». И в третий раз: «Дед Мазай и зайцы». Продолжение».

Райкомовцы ушли рассерженные, а школьный секретарь приобрел прозвище Мазай. Это был… — Зал перестал дышать, но отчим не успел назвать фамилию. Неожиданный, как свист пули, выкрик рассек тишину:

— Морозов! — Это мама.

И выкрик за выкриком:

— Морозов… Морозов… Морозов…

Я, взволнованный, переглянулся с Орлом. «Уравнение» с семью неизвестными почти все раскрылось.

Зал гудел, взбудораженный воспоминаниями. Никто не просил слова. Все брали его сами и выступали прямо с мест. Тени павших встали среди живых, но живые, говоря о павших, избегали глагол «был». Говорили о них не в прошедшем, а в настоящем времени.

— Кирпичный строим. Морозов в Наташине — председатель, а на стройке днем и ночью. Здесь, в прорабской, у него и дом и кабинет. Городские дела ведет и кирпичный помогает строить. Только с водой заминка. Скважину глиной забило, а с Десны сразу не взять: трубы тянуть надо. Морозов по телефону в райком комсомола: «Сколько в городе школьников?» — «Около трехсот». — «Завтра с ведрами всех на стройку». — «Уроки сорвем, товарищ Морозов». — «Один раз можно… Ради урока коммунистического труда». Пошел урок впрок. Дали ребята воду. С утра до полудня работал ребячий конвейер. Черпал в Десне воду и на стройку подавал…

И еще два эпизода того вечера врезались мне в память. На трибуну поднялся следователь городской прокуратуры Егор Ефимович и, причесав несуществующие волосы, сделал поразившее всех заявление: сегодня днем на экстренном заседании исполкома районного Совета почетный гражданин города Наташина Черняк лишен этого звания. Еще больше удивились собравшиеся, узнав, что членов подпольной группы «Суд Мазая» было не семь, а восемь. Восьмой изменил семерым, и семеро приговорили восьмого к расстрелу.

— Имя?.. Как имя? — нетерпеливо крикнули из зала.

— Черняк, — сказал следователь в тревожной тишине и на вопрос, где он, то есть Черняк, сейчас, ответил: уехал в неизвестном направлении, попросив старшую вожатую наташинской школы Зою Алексееву временно позаботиться о его внуке Тарасе. В зале возмутились: почему дали улизнуть? — на что следователь сказал, что задерживать Черняка не было никаких юридических оснований, к тому же во время боев за Наташин он помог нашим частям взять город и даже совершил при этом героический подвиг.

Зал затих, осознавая сказанное, а следователь продолжал:

— На допросе Черняк показал: первое, что кличку Матрос носил военный комиссар нашего района Тимофей Иванович Пасынок, кличку Соловей — учитель пения стародубской школы Николай Миронович Сова, и второе, что командиром подпольной группы был Алексей Степанович Морозов.

Впрочем, последнее никого особенно не удивило — все и без того догадались, кем был Морозов в подполье, — но встретили сообщение ливнем аплодисментов.

Зал еще аплодировал, когда из-за кулис вышел радист «цапель» и передал Орлу записку. Я слышал, как он шепнул:

— Радиограмма… Ведьмин брод…

Орел развернул записку, и я успел прочитать: «Минный склад подготовлен к взрыву. Ждем сигнала». «Взрыв по сигналу семи красных ракет», — приписал Орел и, вернув записку радисту, шепотом приказал:

— Срочно передать.

— Есть, — отозвался радист и исчез за кулисами.

Следователь сошел с трибуны. Орел занял его место.

— Товарищи, — сказал он, — прошу почтить память павших героев-партизан минутой молчания.

Все встали и замерли в неподвижности. Ветер, струивший вечернюю прохладу в распахнутые окна Дома культуры, и тот затих. И птицы перестали петь. И гудки гудеть. И грустные плакать. И веселые смеяться. И леса шуметь. И воды течь. Казалось, все в мире вокруг, здесь и дальше, остановилось и замерло. И только луна — подвижная в неподвижном — шла себе и шла в облаках, наставив на землю желтое ухо, слушала внезапное земное безмолвие, но так ничего и не могла услышать.

Орел посмотрел в распахнутое окно и махнул кому-то рукой.

В ту же минуту, хвостатые как павлины, в небо взвились семь красных ракет. А мгновение спустя мощный взрыв потряс окрестности Стародуба, прокатился над Десной и замер где-то в далеких Брянских лесах. Никто не знал его происхождения — Орел, чтобы задним числом не пугать родителей, никому не сказал об этом, но все подумали, что взрыв — орудийный залп в честь партизан-подпольщиков «Суда Мазая».

«Прощальный салют Морозова», — с грустью подумал я, вспомнив слова командующего.

На следующий день мама с отчимом уехали, а вскоре на «полях сражений» под Наташином разгорелась «битва» «журавлей» и «цапель».

…Раннее утро, но я уже встал. Сегодня не до сна. Ровно в шесть «журавли» и «цапли» должны вскрыть секретные пакеты. При вскрытии посредником у «журавлей» будет строгий Глеб Дмитриев, старший вожатый стародубской школы, у «цапель» — Зоя Алексеева, старшая вожатая наташинской школы. Мой НП — Тургеневская беседка на берегу Десны. Без пятнадцати шесть я уже там с двумя прикомандированными ко мне радистами «журавлей» и «цапель». Ровно в шесть тот и другой включают рацию.

— «Мазай», «Мазай», я «Журавль», как слышите, прием. — Это Глеб Дмитриев, посредник у «журавлей». «Мазай» — мой позывной.

— Слышу отлично, — отвечаю я, — докладывайте.

— В шесть ноль-ноль «журавли» вскрыли секретный пакет, — строгим петушиным голоском, сам представляющийся мне задиристым петушком, докладывает Глеб Дмитриев. — Боевая задача — достигнуть Безымянной высоты в районе реки Десны. Произвести разведку Безымянной высоты в районе реки Десны. Произвести разведку обороны «противника». Наметить направление главного удара. Захватить высоту.

— Вас понял, — говорю я, — где батальон?

— Уже на марше, — отвечает Глеб. — Жду дальнейших указаний.

— Следовать за батальоном, — говорю я. — Связь со мной поддерживать через каждые десять минут.

— Есть! — отвечает Глеб и выключается.

В эфире радиостанция второго батальона. Зоя Алексеева докладывает о боевой задаче «цапель». Она такая же, как у «журавлей», с той лишь разницей, что Безымянную высоту им предстоит взять с диаметрально противоположной стороны. Мой приказ посреднику у «цапель» тот же, что и приказ посреднику у «журавлей»: следовать за батальоном и докладывать.

К беседке, сердито урча, будто жалуясь на разбитую дорогу, подкатывает мотоцикл. Это Орел. Сапоги в пыли, глаза как подведенные — тоже от пыли. Жарко, но пуговицы на мундире у командующего застегнуты по форме. На груди радуга боевых наград. Догадываюсь — объезжал и обходил будущее поле сражения. Вот оно перед нами, это поле, на левом, «деревенском», берегу Десны с Безымянной высотой-курганом в центре. Тургеневская беседка маячит над ним, как гнездо орла. Но «гнездом Орла» прозвал ее не я, а юнармейцы, когда узнали, откуда командующий «Зарницей» будет наблюдать за ходом сражения.

Восьмой час утра. «Журавли» и «цапли» занимают исходные позиции. Посредники — солдаты-шефы — давно уже на своих местах — в поле и на Безымянной высоте, опутанной тремя рядами шпагата, играющего роль колючей проволоки, и опоясанной рвом, через который со стороны «журавлей» и «цапель» перекинуты по четыре мостика-бревнышка. В кустах на Безымянной высоте замаскированы пулеметы — фанерные дощечки в форме буквы «Г». На каждом пулемете позывной отряда, какой-нибудь геометрический знак: треугольник, ромб, квадрат, круг… Пулеметов восемь — по четыре на каждый штурмующий высоту батальон.

На южном и северном склонах высоты, ближе к центру, две мачты. Близ южной мачты в радиусе двух метров замаскирован фанерный щит с эмблемой «журавлей» — красный диск солнца. Близ северной — такой же щит с эмблемой «цапель» — желтый серп луны. «Журавлям» и «цаплям» не так-то просто будет добраться до своих мачт после того, как штурмом возьмут они высоту. Щиты с эмблемами, во-первых, надо будет найти, во-вторых, разминировать и лишь потом… Но что будет «потом» — этого не знают ни «журавли», ни «цапли». Во всяком случае, будет не совсем то, чего они ожидают: не водружение флага над захваченной высотой — кто скорее водрузит, тот и победителем будет считаться, — а нечто ему предшествующее, сюрприз, который штаб игры приготовил «журавлям» и «цаплям» для испытания…

Итак, восьмой час утра. До восьми еще далеко, и я в душистой тишине жаркого июльского утра могу оглядеться вокруг. Хотя какая же тишина. Где-то у горизонта погромыхивает гром и ходят черные тучи. Июль — месяц-грозник, и в Наташине, по сведениям метеослужбы «журавлей», в этом месяце в среднем бывает до пятнадцати гроз. Десять уже было. Осталось еще пять. С шумом прилетают стайки скворцов. Они уже переоделись в темно-серое пестрое, в крапинку, одеяние и кочуют по полям, садам и рощам. На лужайке, с трех сторон примыкающей к беседке и до коричневости подрумяненной солнцем, стрекочут кузнечики. Пчелы жужжат, ворча на солнце, вылакавшее весь нектар из пожухлых цветов.

Без десяти минут восемь. Я смотрю за реку. Справа от меня лагерь «журавлей», слева — лагерь «цапель». «Журавли», слышно, поют, сбившись в кучу, «цапли», рассевшись в кружок, кого-то слушают. Но я знаю, как у тех, так и у других ушки на макушке. Вот-вот — тревога. Пропоют горны, и они в полном боевом снаряжении — гранаты, автоматы, противогазы, саперные лопатки — займут место в рядах штурмующих высоту батальонов.

Восемь!

Посредники у «журавлей» и «цапель» стреляют из ракетниц. Звучат горны. Боевая тревога! «Журавли» и «цапли» бегут в строй.

«Смирно! Товарищ посредник. Батальон для выполнения боевой задачи построен. Командир Журавлев… Командир Цаплина»… Я не слышу слов рапортов, но я знаю их содержание.

Посредники, приняв рапорты, засекают время — потом я узнаю, что «журавли» построились чуть быстрей, — и, выждав паузу, в урочное время посылают в небо порцию ракет. Это сигнал к поэтапному штурму высоты.

Ни я, ни Орел не в силах унять волнения. Кто первым возьмет высоту? Разумеется, тот, кто сильнее, ловчее, смелее. В этом у нас расхождений нет. Но нам вовсе не безразлично, кого бы мы, я и Орел, хотели видеть в числе этих «сильнейших, ловчайших и смелейших». Мои симпатии на стороне «журавлей», симпатии Орла — на стороне «цапель». Почему? А кто его знает. Может быть, потому, что одни — и таких множество — всегда за тех, кому больше везет, а другие — их меньше — всегда за тех, кто менее удачлив.

«Журавлям» в «Зарнице» везло больше, чем «цаплям», и я был за них. Ну а Орел, напротив, за «цапель», у которых не всегда все ладилось. Орел объяснял это недостатком опыта у командира Юльки, а я — недостатком ее командирского характера: она чаще уговаривала, чем приказывала. Вот и сейчас, в решительную минуту штурма первого препятствия — рва, — собрала командиров и о чем-то с ними толкует, уговаривает, как мне кажется. Ну, кажется, «уговорила».

Командиры разбежались по своим отрядам, и там произошла мгновенная перестройка. По четыре крепыша-юнармейца выдвинулись вперед, подхватили под мышки по бревнышку и гусеницей-восьминожкой быстро-быстро поползли к первому рубежу атаки. За ними, по четыре в ряд, двинулись остальные юнармейцы. Каждый отряд за своей «гусеницей». Ясно, Юлька решила штурмовать ров по мосткам-бревнышкам. А Спартак? Орел просто из себя вышел, когда вдруг обнаружил в действиях «журавлей» ошибку. Они, начав наступление, забыли штурмовые мостики! Не взяли ни одного.

— Растяпы! — сердито прошипел Орел, но я не разделял его возмущения.

Я верил в боевую удачу Спартака. Даже не столько в удачу, сколько в мускулы его юнармейцев, которых он настойчиво тренировал на занятиях в прыжках в длину в полном боевом снаряжении.

«Журавли» и «цапли» в движении. Я смотрю на секундомер. Те и другие почти одновременно достигают цели. Спартак прыгает первым, и за ним как на крыльях через ров перелетают остальные «журавли». Все ли? Издали не разглядеть, и я связываюсь по радио с посредниками у рва. Ответ неутешителен, и горький комочек обиды на «журавлей» подкатывает к горлу. Двоим первая попытка не удалась, и на них, свалившихся в ров и поэтому выбывших из игры, демонстрируют сейчас свое искусство санитары. Ну а как дела у «цапель»? Радио доносит: уступив «журавлям» во времени, «цапли» преодолели препятствие без потерь. Я сообщаю об этом Орлу, и командующий сияет.

Еще две красные ракеты взлетают в небо, и юнармейцы — «журавли» и «цапли», — развернувшись в цепи, треща автоматами, рвутся вперед. До высоты считанные метры скошенных лугов, но это коварные метры, о чем наступающие и не подозревают. Вот оно, это коварство. Гремит адский взрыв, и над Десной вздымается грибовидный столб. Воющие ракеты предупреждают юнармейцев о химической опасности. Наступающие залегли и надели противогазы. Переждали, когда пройдет ударная волна, и, не снимая противогазов, поползли дальше. Миновали зараженные участки и попали под артиллерийский обстрел. То там, то тут — на стороне «журавлей» и «цапель» — грохочут взрывы, взвиваются клубы дыма. Это, имитируя попадания снарядов, жгут взрывпакеты посредники. Юнармейцы сбрасывают маски и начинают окапываться. «Ну, ну, ну, — мысленно подгоняю я, — кто скорей?» Я не спускаю глаз с секундомера. Орел тоже. В небо взлетает зеленая ракета. Отбой операции «Окапывание».

Посредники на той и другой стороне обходят ячейки, в которых, окопавшись, залегли «журавли» и «цапли», и по радио доносят мне: «цапли» окопались быстрей и лучше. Узнав об этом, Орел шутит:

— Земледельцы! — и, довольный, улыбается.

Я недоволен. Так по очкам и проиграть можно.

Красная ракета!

«Журавли» и «цапли» вскакивают и, стреляя на бегу из автоматов, устремляются вперед. Высота, мертвая до этого, вдруг оживает и строчит по «журавлям» и «цаплям» из пулеметов. Но наступающим, охваченным азартом боя, плевать на огонь, они ползут и ползут… Но посредники начеку.

— Гранаты к бою! — кричат они. — Гранаты к бою!

И наступающие, опомнившись, задерживаются для гранатометания. Разведчики-наблюдатели ищут цели. Вот они, по четыре на каждом склоне, железные кольца с сетками, как в баскетболе. Только сетки не сквозные, а с донышком, сетки-мешочки. Это мишени-ловушки, в которые юнармейцы должны забросить каждый по гранате — мешочку с песком. Каждое попадание — очко.

Орел, наблюдая за своими «цаплями», с досадой крякает. Мне досадовать не приходится. Мои «журавли» «мажут» реже.

Высота между тем не унимается. Поливает и поливает наступающих огнем. И пока длится эта огневая дуэль между высотой и наступающими на нее «журавлями» и «цаплями», разведчики той и другой стороны, вооружившись биноклями, ищут в кустах пулеметы с позывными отрядов.

Первыми на решительный штурм поднимаются «журавли». Значит, радуюсь я, все в порядке, разведка засекла пулеметы и сообщила данные командирам отрядов. Теперь каждый из них знает, какого направления держаться.

Увы, я рано радовался. Ничего она не засекла, разведка «журавлей». Просто Спартак махнул на нее рукой и, подгоняемый нетерпением первым взять высоту, поднял юнармейцев в атаку…

Взяли… Первыми… Но что это? Почему пулеметы продолжают строчить? Почему юнармейцы, как слепые котята, тычутся по высоте вместо того, чтобы всем до единого сосредоточиться возле своих пулеметов и тем прекратить огонь? Да потому, что они никак не могут найти «своих» пулеметов. Вот и мечутся от одного к другому.

А «цапли»? Как дела у них? По веселому покашливанию Орла догадываюсь: хорошо! И тут же убеждаюсь в этом, переведя бинокль на восточный склон Безымянной высоты. «Цапли» начали штурм высоты позже «журавлей», а закончили раньше, потому что штурмовали не наобум, а пользуясь достоверными данными разведки. То есть каждый отряд, штурмуя высоту, знал направление своего главного удара и вышел точно на свой пулемет.

Огонь на восточном склоне затих. Чуть позже затих он и на западном. В небо взлетела сигнальная ракета — отбой операции «Пулеметы». Юнармейцы, в ссадинах и царапинах, в грязи с ног до головы, разукрашенные пыльцой всех луговых цветов, злые и веселые, шагнули на гребень высоты и замерли, пожирая друг друга глазами.

«Ну, чья взяла?» — читалось в этих глазах. Они думали — все, игре конец и мечтали об одном: водрузить поскорее на мачтах вымпелы победы и завалиться отдыхать на траве-мураве, задрав усталые ноги выше головы. Но они и виду не подали, что изнемогают от усталости, когда узнали, что с отдыхом придется повременить. Перед тем как водрузить вымпелы, надо было еще преодолеть проволочное заграждение, снять мины и сбить воздушные шары на «мачтах победы».

Началось. Первыми «на дело» пошли саперы. Вот и проволока — простая, не колючая, один взмах ножниц и… «Осторожно», — хочется крикнуть мне, но саперы помнят об этом. Стараются действовать так, чтобы не потревожить колокольчики, а их вон сколько на проволоке. Зазвенят — записывай штрафное очко.

По донесениям посредников на высоте, я знаю — первыми идут саперы «цапель». У «журавлей» колокольчики звенят дважды.

Но вот проходы проделаны, и саперы уступают место минерам. Здесь спотыкаются «цапли». Мина в их руках «вспыхивает» раз и другой. А каждая вспышка лампочки от карманного фонарика означает взрыв. У минеров-«журавлей» дело обходится без взрывов.

Последнее испытание.

Восемь разноцветных шаров маячат на мачтах, по четыре на каждой. Восемь стрелков — по четыре возле каждой мачты — целятся в них из малокалиберных винтовок.

— Пли!

Гремят восемь выстрелов, и… восемь пуль «летят в соседний колхоз за молоком»…

— Пли! — И «журавли» поражают сразу две цели, «цапли» — ни одной.

Последняя попытка (их всего три).

«Журавли», фасоня, оставляют на огневом рубеже только двух стрелков. Это командир Спартак и комиссар Нина. Я мысленно грожу Спартаку кулаком и иронизирую: «Задавака, зазнайка, воображала, не мог оставить всех четверых. А вдруг промах?..»

Орел тоже волнуется. Он так и сросся с биноклем и не спускает глаз с Юлькиных стрелков во главе с Юлькой.

Залп — и вздох облегчения вырывается у нас из груди. Ни на одной мачте ни одного шара.

— Ура? — тихонько спрашивает Орел, снимает фуражку и ладонью вытирает вспотевшую лысину.

— Ура! — тихонько отвечаю я, с легкой печалью глядя на Орла. Вот и окончились наши заботы. А с тем, к чему привык, всегда грустно расставаться.

Над Безымянной высотой на мачтах вспыхивают в лучах полуденного солнца два вымпела с «гербами» — позывными «журавлей» и «цапель». И в ту же минуту в небе загорается дюжина красных ракет — прощальный салют посредников военно-спортивной игры «Зарница». Завтра мы с ними подсчитаем очки и по очкам определим победителя. Потом состоится торжественное собрание личного состава двух батальонов — «журавлей» и «цапель», и командующий Орел вручит победителю «Зарницы» модель крейсера «Наташин», который плавает где-то в северных морях. Модель — подарок юным наташинцам от моряков — шефов города. Жаль, что я не буду на этом торжестве. Послезавтра я уезжаю. Работа зовет меня в Москву. Прощай, задорная, боевая, озорная, веселая «Зарница», прощай, Наташин…

Здравствуй, Наташин. Сколько времени прошло, как мы не виделись? Месяц с небольшим, и вот я снова твой гость. На этот раз недолгий.

Осень… И лес вдали в короне лучей заходящего солнца. И Десна, дремлющая в желтых берегах и сладко, как дитя, причмокивающая в полусне. И Тютчев в голове — мой великий земляк, заученный с детства:

Ветра нет, но в душе у меня буря, буря чувств, которую никто не в силах унять. Ни участливый взгляд мамы — она сама волнуется не меньше моего, ни мужественное рукопожатие отчима, переживающего за маму, ни прямодушно-солдатские кивки Орла, призывающие к спокойствию. Мы все — я, отчим, мама, Орел — в полной парадной форме стоим возле братской могилы, близ дуба — «памятника природы» и не сводим глаз с обелиска, затянутого белым как снег покрывалом. Справа и слева от нас — местное начальство: из Наташина, Стародуба, окрестных сел и городов. А перед всеми нами — побатальонно — стоят юнармейцы, мои дорогие «журавли» и «цапли».

Тихонько грустит оркестр: «Шумел сурово Брянский лес…» Но вот песня сыграна.

— Смирно! — командует командир Спартак.

— Смирно! — командует командир Юлька.

И по очереди Орлу:

— Товарищ командующий, батальон по вашему приказанию построен…

— Памятник героям-партизанам открыть! — приказывает им Орел.

Гремят барабаны.

Поют горны.

Белое как снег полотнище падает на землю, и бронзовый, похожий на меня, Морозов устремляет на меня и на всех, кто со мной, строгий отчий взгляд. Он бронзовый, с гранатой в руках, я живой, с платком, который сунул мне зачем-то чувствительный отчим, — мы стоим друг против друга, ищем себя друг в друге и неслышно для других разговариваем друг с другом.

«Ты какой?» — спрашивает отец.

«Такой, как ты», — отвечаю я.

«Знаю и верю», — говорит отец.

Как мне хочется, чтобы произошло чудо и он оказался среди нас, живых…

— Батальоны, — командует Орел, — к торжественной перекличке будьте готовы!

— Всегда готовы! — отвечают «журавли» и «цапли».

И перекличка начинается.

— Алексей Морозов! — вызывает Орел.

— Народный мститель Алексей Морозов пал смертью храбрых в борьбе за советскую Родину, — отвечает правофланговый юнармеец.

— Тимофей Пасынок! — вызывает Орел.

Так же отвечает другой юнармеец.

— Андрей Князев!..

— Алексей Балалаев!..

— Ирина Горохова!..

— Октябрина Некипелова!

— Николай Сова!

Перекличка окончена.

— Напра-во, — командует Орел, — шагом марш! — и спешит занять место во главе колонны рядом с командирами Юлькой и Спартаком.

Они идут по городу, по улице, которая носит партизанское имя моего отца — улице Мазая, бывшей Садовой, — и все окна нараспашку, все улыбки и аплодисменты им, «журавлям» и «цаплям», юнармейцам, идущим дорогой отцов.

Мы идем следом. Мы провожаем их на вечер встречи нового учебного года в Дом культуры кирпичного завода, и сами весь вечер будем с ними — встречать такой важный для всех, такой нужный всем — детям и взрослым — новый учебный год Родины. Новый год труда и борьбы. «Наша жизнь есть борьба», — вспоминаю я слова Юльки Цаплиной, которые она сказала на открытии памятника героям-партизанам Наташина. И еще вспоминаю, как седая грустная женщина — от роно, — приласкав Юльку, сказала:

— Они боролись за то, чтобы вы были всегда счастливы.

Юлька ласки не приняла и возразила:

— Нет, они боролись за то, чтобы мы тоже могли бороться. — Подумала и добавила: — За лучшую жизнь для всех.

…Ночью мы уезжали — я, мама и отчим. Перрон, обычно пустынный, едва вместил провожающих. Веселый и шумный, как гроза, примчался скорый и удивленно выпучил глаза-окна: такого многолюдства он здесь никогда не видел. Перрон, как газон, цвел алыми и синими маками. Это в пилотках, держа равнение на середину — на нас, отъезжающих, — в две шеренги стояли юнармейцы.

Мы вошли в вагон и оглянулись. «Журавли» и «цапли» прощально, как крыльями, махали снятыми с шеи пионерскими галстуками. Маленький Орел, то улыбаясь, то хмурясь, парадно отдавал честь.

Поезд тронулся, и в ту же минуту — «Счастливый путь!» — загремели барабаны и запели горны.

Прощай, Наташин. На этот раз надолго.

В раннюю пору утра на уступе скалы, торчавшей из моря и дальше ракетой уходившей ввысь, сидели мальчик и девочка. Одинаково одетые в защитного цвета шорты, гимнастерки, пилотки и вооруженные морскими биноклями, они пристально всматривались в серую мглу моря. Позади них, за скалой-ракетой, под кипарисами, дремал пионерский лагерь. Море лениво мурлыча, ласково терлось о подножье скалы.

На востоке засветлело. Из-за горы, бурой медведицей лежащей у самого моря, выплыл спелый апельсин солнца и брызнул во все стороны струями ярких лучей. Лучи упали в море, и волны моря заиграли всеми цветами радуги.

Девочка опустила на грудь бинокль и радостно всплеснула руками. Она ведь впервые видела чудо рождения морского утра. Мальчик, правда, тоже видел его впервые, но он был старшим в пограничном наряде, и долг старшинства велел ему сдерживать свои чувства. Поэтому на восторженные слова девочки он лишь буркнул: «Угу» и, не отрывая глаз от бинокля, продолжал всматриваться в морскую даль. Девочка, виновато поджав губы, последовала его примеру и стала смотреть туда же. Что искали они в морском просторе?

Рыбацкий баркас протарахтел… Катерок, чуть касаясь воды, пронесся… Самолет в вышине прошел… Труба из-за горизонта вынырнула, помаячила и вновь провалилась куда-то. Это, не объявляясь взору, по другой стороне моря теплоход прошел, оставив, как и все прочее — баркас, катерок, самолет, — письменный след в дневнике-книжке юных пограничников. Сменятся дозорные с поста и обо всем увиденном и услышанном доложат отряду на утренней линейке. Доложат и, кто знает! — может, лишний балл за наблюдательность получат. А там, глядишь, в конце лагерной смены и медаль вручат «ЮДП» — «Юные друзья пограничников». Ею тех награждают, кто больше других разных объектов заметит и отметит. Вот лагерный наряд и охотился за этими объектами — баркасами, катерами, самолетами, теплоходами…

Луч солнца упал в море и, отразившись от него, ослепил мальчика. Мальчик опустил бинокль и зажмурился. В глазах поплыли радужные круги. Девочка с тревогой взглянула на мальчика и потянулась с платком, решив, что мальчик засорил глаз. Но мальчик не принял ее услуги.

— Смотри… там… объект!.. — крикнул он и утопил лицо в ладонях, чтобы дать глазам отдохнуть в темноте.

Девочка навела бинокль на море и в последнее мгновение успела заметить уходящее под воду смотровое стекло акваланга.

«Аквалангист? Ну и что? Всего-навсего еще один объект для наблюдения», — подумала девочка, хотя в глубине души у нее шевельнулась и другая мысль: «Чужой… С той стороны лазутчик…» Впрочем, думать так у нее не было ровно никаких оснований, и, когда мальчик, вернув себе зрение, взглянул на нее, равнодушно сказала:

— Аквалангист… Запиши, пожалуйста.

Мальчик записал, и они снова стали смотреть вдаль.

Вдруг под скалой забулькало. Они, как по команде, перевели взгляды ближе и увидели в одно время гирлянду пузырьков, бегущих со дна к поверхности, и ныряльщика, плывущего в прозрачной воде к берегу. А вот он уже и на берегу. Огляделся, отряхнулся, вошел в кабину, каких много было наставлено на пляже, и — по ногам было видно — стал одеваться.

Мальчик и девочка, затаив дыхание, следили за происходящим: «Ныряльщик… Откуда он взялся?» Они с полночи не спускали глаз с моря и не видели, чтобы кто-нибудь входил в воду. Входить — не входил, а вот, на тебе, взял и вышел…

— Аквалангист! — осенило вдруг девочку.

Мальчик вскинул голову:

— Верно, но… где же он?

— Акваланг? — догадалась девочка.

— Да… Тсс! Смотри… — мальчик кивнул на берег, где, переодевшись во все вожатское — защитного цвета брюки и куртку, спиной к ним стоял ныряльщик, и облегченно вздохнул — наш это, вожатый…

Видимо, брошенные на ветер слова долетели до берега, потому что ныряльщик внезапно обернулся и стал озираться по сторонам. Ребята в испуге прильнули к скале: лицо вожатого было им совершенно незнакомо. Осмотрев скалу и не заметив ничего подозрительного, ныряльщик успокоился и с беспечным видом зашагал к выходу из лагеря.

Решение пришло мгновенно и сразу в обе головы: преследовать, обогнать и предупредить о ныряльщике милицейский пост у входа в лагерь.

Преследовать вызвалась девочка. Соскользнула со скалы в воду и, в чем была, поплыла к берегу. Выбралась и напрямик, через гору, поросшую кипарисами и соснами, помчалась в обгон ныряльщика к выходу из лагеря. Когда ныряльщик подошел к лагерю, девочка была уже там. И не одна. Рядом с нею стоял милиционер. Странно, но ни один мускул не дрогнул у ныряльщика, когда милиционер потребовал у него документы. Он ведь с моря, купальщик. А у купальщика, как известно, один документ — черноморский загар!

Он еще мог шутить, этот ныряльщик!

Девочка приуныла: а почему нет? Чем она докажет, что купальщик и аквалангист одно и то же лицо? Предъявит акваланг? А где она его возьмет? Пожурит милиционер ныряльщика за проход по территории лагеря без специального пропуска и отпустит с миром…

Ее выручил мальчик. Он, как и девочка, прибежал напрямик через гору и, отведя милиционера в сторону, зашептал о чем-то тревожном. Тревожном, потому что мальчикова тревога тут же передалась милиционеру, и он, смерив ныряльщика недобрым взглядом, совсем уже недобрым голосом велел ему пройти в дежурную комнату. А мальчик и девочка остались стоять у входа в лагерь. И видели, как вскоре примчался милицейский «газик» и увез ныряльщика неизвестно куда.

— Пошли, — сказал мальчик, — скоро подъем.

— Постой, — сказала девочка, — разве ты ни о чем не хочешь мне рассказать?

— Хочу, — сказал мальчик, — под скалой тайник. Я нырял и видел. А в тайнике ружья, пики какие-то. Вот такие, — он развел руками.

…А было так. Проводив взглядом девочку, он решил выпытать у моря тайну проворных, бьющих со дна жемчужных пузырьков. Нырнуть и посмотреть? Он готов, но… пост! Время дежурства свято, и распоряжаться им, этим временем, по своей воле он не вправе.

Мальчик взглянул на часы и обрадовался: время дежурства вышло!

Разделся, пригнулся, выкинул руки вперед и, — головой вперед, воды не замутив, — бесшумно вошел в изумрудную прохладу моря. В руках, на всякий случай, сигнальный фонарик. Он, если надо, и в воде светит. Открыл глаза и удивился: все вокруг — рыбешки в воде, раковины на дне, как под микроскопом, — увеличенное. И ничего подозрительного, никаких пузырьков. Вдруг потемнело. Куда же он это заплыл? За скалу, наверно, и скала погасила свет.

Пора наверх. Пошел, помогая себе руками и ногами. Вынырнул и испугался, решив, что ослеп. Вокруг не было видно ни зги. Может быть, на земле, пока он нырял, затмение случилось? Завертелся, как уж, и, вертясь, поймал в поле зрения тусклое пятно света. Вон оно что, он, оказывается, в подземную пещеру поднырнул! Зажег фонарик, огляделся и удивленно присвистнул: на выступах пещеры чего только не было: акваланг, ружье для подводной охоты, острога…

«Вон оно что — логово!» — подумал и заторопился наверх…

Выбрался на берег, залитый солнцем, и удивился мирной тишине, в которой если и звенело что, то одни неугомонные птицы.

Хрустально-чистый разгорался день. Море после ночного покоя, как на утренней зарядке, то всплескивало руками-волнами, то снова роняло их.

Как странно, здесь, на берегу, — солнце, мир, тишина, а там, внизу, в таинственной пещере, — мрак и орудия преступления. В том, что это орудия преступления, он нисколько не сомневался: зачем иначе их в темноте прятать?

Девочка, выслушав мальчика, ужаснулась:

— Диверсант!

Она и потом, на вечерней линейке, узнав истину, стояла на своем — «диверсант»! — хотя ныряльщик оказался браконьером. Все равно от диверсанта недалеко ушел, раз бил гарпуном и острогой, кинжалом и пикой запрещенные для охоты, редкие породы рыб. Поэтому и награду — медаль «ЮДП», которую вручил ей и мальчику командир отряда морских пограничников, она восприняла как вполне заслуженную: граница охраны живой природы — тоже граница, и в недозволенных местах ее переступать нельзя.

Вот и все. И мне, гостю слета победителей военно-спортивной игры «Зарница», который проходил в Крыму, на побережье Черного моря, остается только назвать имена девочки и мальчика, задержавших браконьера. Это герои нашей повести — Юлька Цаплина из Стародуба и Спартак Журавлев из Наташина.

Артек родился 16 июня 1925 года, то есть спустя всего восемь лет после установления Советской власти. 21 декабря 1920 года основатель Советского государства Владимир Ильич Ленин подписал декрет, в котором говорилось, что все крымские дачи, особняки и поместья крупных помещиков и капиталистов, дворцы царей и великих князей отдаются под санатории для рабочих и крестьян. Значит, и для рабоче-крестьянских детей!

…Однажды в урочище Артек на рыбацкой лодке приехал высокий человек в военной форме. Задумчиво осмотрел Медведь-гору, заросшие аллеи парка, шеренги кипарисов-великанов, что вели к старому дому, раздвинул в улыбке упрямые губы и сказал самому себе пушкинскими словами:

— «Здесь будет город заложен…»

Под городом он подразумевал первый в стране лагерь-санаторий для юных пионеров советской страны. И вот вскоре поднялись в парке, на расчищенном от зарослей месте, пять брезентовых палаток. Четыре — жилых, пятая — изолятор. Перед палатками, споря в высоте с кипарисами, выросла мачта для флага. А вдоль палаток зашагали — не столбы, нет — столбики уличного освещения, на которые были водружены керосиновые лампы.

Так родился Артек.

Его основателем был один из ближайших соратников В. И. Ленина, заместитель комиссара здравоохранения Зиновий Петрович Соловьев. Он же стал «первым президентом пионерской республики». Так любовно называли его первые артековцы. «Пионер, будь готов! Пионер, будь здоров!» Эта любимая поговорка Зиновия Петровича запомнилась многим поколениям артековцев.

…И вот первые артековцы. Они приехали сюда не на комфортабельных автобусах, как потом, много лет спустя, будут приезжать сюда ребята, а на… телегах. Сперва поездом до Симферополя, а дальше — по горным крымским дорогам — на скрипучих телегах.

Все первые артековцы были из Московской губернии.

В полдень 16 июня 1925 года они подняли алый флаг, известивший об открытии Всесоюзного лагеря-санатория. А вечером загорелся первый в истории Артека костер под девизом «Пусть будет паролем для встречи навек заветное гордое слово «Артек»!

…Это случилось в феврале 1943 года. К берегу Артека подошел советский военный корабль, чтобы высадить десант. Увы, фашисты были начеку. Заговорили береговые батареи, и кораблю пришлось отступить. Он отошел, огрызаясь огнем орудий. Но фашисты бросили на него самолеты. Начался отчаянный поединок корабля с воздушными стервятниками. Они пикировали на него, поливали огнем пулеметов, забрасывали бомбами, а корабль, уходя, в свою очередь, вел огонь по самолетам. Одно попадание, другое, и два стервятника, густо задымив, ухнули в море. Но корабль сопротивлялся все слабее и слабее. Он все реже стрелял, все сбавлял и сбавлял ход…

Корабль спасли сумерки. Он ушел, растворившись во мгле, а волны поутру вынесли на берег тело погибшего моряка. Фашисты подобрали его и тайком зарыли на берегу, под скалой, сровняв могилу с землей. Однако были глаза, которые все видели, — глаза черноморских мальчишек, — и, когда в Крым пришли советские воины-освободители, тело неизвестного матроса было извлечено из могилы и вновь предано земле, но уже с воинскими почестями. Потом над могилой встал памятник Неизвестному матросу. Это одна из святынь Артека.

В Артеке много примечательного: парки, горные вершины, памятники. Но главная слава Артека — море! Артек без моря — не Артек. Поэтому все едущие в лагерь еще из автобусов первым делом ищут глазами море. Вон оно, в разное время дня разное: голубое утром, черное днем, синее вечером… «Море!» — ликуют те, кто видит такую большую воду впервые. И только потом рассматривают все остальное: скалы и горы, горы и сказочные дворцы-палаты, где им предстоит жить.

…Автобус, спустившись с горы, тормозит у огромного стеклянного параллелепипеда, насквозь пронизанного солнцем.

— Это что?

— Дом преображения, — лукаво усмехается водитель, высаживая ребят из автобуса.

Оля и Коля приехали в Артек из тайги. Оля, по мнению Коли, — красавица. Сам о себе он невысокого мнения: неуклюж, неказист… Он, преображай не преображай, какой есть, таким и останется. И напрасно водитель шутит, называя стеклянный параллелепипед домом преображения. Это всего-навсего приемник, где принимают детей, приехавших в Артек.

Коле этот дом кажется аквариумом, где вместо рыбок плавают мальчики и девочки. Так оно и есть, если посмотреть на прозрачный дом со стороны.

Оля с Колей вошли в «аквариум» и опомниться не успели, как какая-то волшебная сила разлучила их и понесла — Колю в мальчишечью сторону, Олю — в девчоночью. У этой силы было много добрых рук, глаз и ушей. Уши выслушали Колю, глаза осмотрели, а руки сделали и того больше: постригли, вымыли, нарядили. Вышел Коля из приемника в парк и залюбовался ребятами: белые рубашки, голубые шорты, алые галстуки, белые носки, коричневые сандалии…

Все, какие есть у Артека краски, приезжим отдал, кроме шоколадного загара, который пока не успел подарить. Неужели и он, Коля, такой, как эти ребята? Вдруг Оля-землячка подбежала к Коле, руками всплеснула:

— Какой ты красивый!

Дороги, дорожки, тропинки… Их столько в Артеке, что не сосчитать. И на каждой из них ребят поджидают интересные встречи.

Пошел Коля с ребятами знакомиться. Идет по дороге вдоль моря и со всеми здоровается.

— Здравствуй. Ты кто?

— Витя из Смоленска. А ты?

— Коля с Алтая.

Познакомится — и дальше идет. Смотрит, впереди девочка шагает. Одна коса у девочки белая как лен, а другая рыжая и короче первой. Обогнал девочку, остановил.

— Здравствуй, ты кто?

— Просто девочка.

— Нет, не просто, — сказал Коля.

— А кто же я? — спросила девочка.

— Ты героиня, — наобум сказал Коля.

— Разве ты меня знаешь? — удивилась девочка.

— Конечно, — сказал Коля, — про тебя все знают.

— Как я телят спасла, да? — спросила девочка.

— Точно, — сказал Коля, — ты шла мимо, увидела, что коровник горит, и…

— Нет, — возразила девочка. — Я на уроке сидела. Вдруг вижу — коровник дымит. Я открыла окно и хотела выпрыгнуть. А учительница как закричит: «Смирнова, ты куда? Сядь на место и не безобразничай!» Но я не послушалась и выпрыгнула. Бегу и слышу, как телята кричат. Ужас как страшно! Я открыла двери, вбежала в коровник и тут же, как пробка, обратно вылетела. Это меня теленок боднул и выбросил. Видишь синяк на лбу?

— Вижу, — сказал Коля, — а почему у тебя одна косичка короче другой?

Девочка смутилась и сердито посмотрела на Колю.

— У меня обе одинаковые, — сказала она.

— Нет, не одинаковые, — сказал Коля, — одна короче другой. И еще одна белая, а другая рыжая. Пионерка, а врешь!

Сказал и тут же пожалел о сказанном, потому что девочка обиделась и чуть не заплакала. Потом вздохнула и призналась:

— Ладно, скажу. Вторая наполовину в огне сгорела. Вот ее в больнице и обрезали. Дай слово, что никому не скажешь…

— Честное пионерское, — сказал Коля и с уважением посмотрел на разнокосую девочку. И как это он угадал, что она героиня?

Дальше пошел. Мальчика встретил. Волосы, как смоль, черные, глаза, как желуди, карие.

— Здравствуй, ты кто?

— Просто мальчик.

— Нет, не просто, — сказал Коля.

— А кто же я? — спросил мальчик.

— Ты герой, — сказал Коля.

— Разве ты меня знаешь? — удивился мальчик.

— Конечно, — сказал Коля, — про тебя все знают.

— Как я хлопок спас, да? — спросил мальчик.

— Точно, — сказал Коля, — хлопку беда грозила, а ты мимо шел и…

— Нет, — перебил мальчик, — я у дедушки жил. Мой дедушка — мираб. По-русски — заведующий водой. Пускает воду в поле и поит хлопок. Однажды дедушка заболел и не смог подняться. Я оседлал ослика и хотел ехать за врачом. Но дедушка велел идти в поле и поить хлопок. Я ходил и поил. И за дедушкой ухаживал. А когда дедушка выздоровел, то сказал, что я молодец и герой. Наверное, в шутку, да? Как ты думаешь, а?

— Вовсе нет, ты и есть герой, — сказал Коля и с уважением посмотрел на мальчика.

Вечером Коля подошел к вожатому и сказал:

— Сегодня я встретил девочку из Рязани и мальчика из Узбекистана. Назвал их героями — и не ошибся. Неужели у нас в Артеке все герои?

— Ну все не все, а многие вполне заслуживают того, чтобы их так называли, — ответил вожатый. — Тебя, я слышал, тоже прислали сюда за геройство?

— Да за какое геройство! — смутился Коля. — Просто поезд остановил…

— Значит, за озорство, — усмехнулся вожатый. — Взял и ни с того ни с сего остановил поезд…

— Да нет, — покраснел Коля. — Я в горах живу. А с горы камень упал. Прямо на рельсы. Я увидел, снял галстук и остановил поезд.

В синем небе плавали облака, похожие на парусные лодки. По синему морю ходили парусные лодки, похожие на белые облака. А по зеленой лужайке на склоне горы гулял белый, словно выточенный из сахара, голубь.

Увидев голубя, Таня сразу забыла и про облака, и про лодки. Она и не знала, что в Артеке водятся голуби. Думала, что только одни чайки.

Голубь был красивый и гордый. Он так понравился Тане, что девочка решила с ним подружиться.

— Гуль-гуль-гуль! — позвала она.

Голубь насторожился и наставил на Таню блестящий глаз. Таня протянула руку и снова позвала голубя.

— Тише! — услышала она вдруг чей-то голос.

Оглянулась — никого. Посмотрела вправо, влево, вверх, на гору — опять никого. Глянула под ноги и увидела в траве мальчика в артековской форме. Он лежал в траве и не сводил глаз с голубя.

Таня присела на корточки и шепотом спросила:

— Красивый, да?

— Еще бы! — сказал мальчик. — Турманы, они все красивые.

Таня догадалась, мальчик назвал породу голубей.

— Может быть, он есть хочет? — спросила Таня.

— Нет, — ответил мальчик, — голубь сыт.

— А ты откуда знаешь? — удивилась Таня.

— Потому что я его уже кормил, — сказал мальчик.

— Кормил голубя? — удивилась Таня. — Так он тебе и дался. Голубь чужого человека ни за что к себе не подпустит.

— А я ему не чужой, — сказал мальчик.

— Не чужой? — удивилась Таня.

— Это мой голубь, — улыбнулся мальчик.

— Твой? — не поверила Таня. — А ты разве здешний?

— Нет, — сказал мальчик, — я из Таганрога.

— А голубь откуда? — спросила Таня.

— И голубь из Таганрога, — ответил мальчик. — Я его с собой в Артек привез. Он сейчас отдыхает. Отдохнет — и домой полетит. С почтой.

— А вдруг заблудится? — сказала Таня.

— Не заблудится, — сказал мальчик. — Он ведь почтовый. А почтовые голуби всегда дорогу домой находят.

Мальчик поднялся, снял пилотку и помахал ею. Голубь взмыл вверх, сверкнул на солнце белоснежным оперением и вскоре растаял в синеве неба.

Таня долго смотрела ему вслед, потом спросила:

— А письмо кому, маме?

— Маме, — улыбнулся мальчик, — хочешь прочитаю? У меня черновик есть.

— Хочу, — сказала Таня и приготовилась слушать.

— «Здравствуй, мама! — прочитал мальчик. — Не знаю, с чего начать. Начну с моря. На вид оно синее, а на вкус соленое. А еще доброе. Но не всегда. Иной раз рассердится и начнет, как задира, наскакивать на берег…

Горы у нас высокие и трудные. Лезешь, лезешь, а вершины все дальше и дальше. Никак их не догонишь. В горах красиво, как в театре. Так и кажется, что вот-вот распахнется зеленый занавес и выедет навстречу Иван-царевич на Сером Волке.

Дома́, в которых мы живем, похожи на терема из сказки. Я даже подумал, что их строили не архитекторы, а волшебники. Мама, как я рад, что я в Артеке! Наверное, всю жизнь буду радоваться, что жил здесь. «Знаешь, что такое счастье?» — спросила у меня одна девочка и сама же ответила на свой вопрос: «Счастье — это Артек».

Вдали запел горн.

— Ой! — спохватился мальчик. — На обед зовут. Бежим скорее!

Они взялись за руки и помчались в лагерь.

По Артеку ходила девочка и кого-то искала.

— Девочка, — спросили у нее, — кого ты ищешь?

— Дедушку, — ответила девочка.

Вскоре пионеры из разных отрядов узнали о странной девочке, которая ходит по Артеку и ищет своего дедушку. Потом узнали, что девочку зовут Лида, а Лидиного дедушку — Иван Поликарпович. И что Лидин дедушка воевал против фашистов и не вернулся с войны. «Без вести пропал», — было написано в бумажке, которую получила Лидина бабушка.

Но если дедушка на войне пропал, то как Лида могла его в Артеке найти? На это сама Лида ответила так.

Ее дедушка жил в колхозе и был помощником тракториста. Однажды река Десна, на которой стояла деревня, вышла из берегов и залила машинный двор. Лидин дедушка, он тогда был еще пионером, запряг в трактор трех лошадей и перетащил его на сухое место. За это его премировали путевкой в лагерь Артек. На память о лагере Ваня привез фотографию. На фотографии пионер Ваня возле трактора, в сапогах и шапке с красной звездой. Шапку ему подарил дедушка Матвей, герой гражданской войны, когда Ваня уезжал в Артек.

К сожалению, фотография, которую Ваня привез из Артека, не сохранилась. Сгорела, когда фашисты заняли село. А сам Лидин дедушка пропал без вести на войне. Он был танкистом и освобождал от фашистов Польшу и Венгрию.

Лида, наверное, пошла в дедушку. Все каникулы напролет пропадала в поле возле машин. Как могла, помогала трактористам и комбайнерам. У нее была мечта — побывать в Артеке. И вот ее мечта сбылась…

Юра Ермолин, красный следопыт, выслушал Лиду и сказал, где искать дедушку: во Дворце пионеров.

— Ой! — спохватилась Лида. — А я ведь там еще не была.

И они вместе с Юрой пошли во Дворец пионеров. Стали ходить по Дворцу и искать Лидиного дедушку.

— Мальчик и девочка, — спросила у них женщина в голубых очках, — что вы ищете?

— Дедушку, — ответила Лида, — он жил в Артеке еще до войны.

Женщина в голубых очках улыбнулась и задумалась. Потом сказала:

— Вполне возможно, что вы найдете его вон в том хранилище.

— В хранилище? — удивилась Лида. — В каком хранилище?

— В хранилище памяти, — еще раз улыбнулась женщина в голубых очках. — Так я называю наш музей истории Артека.

Лида с Юрой переступили порог зала и очутились в Артеке, каким он был много лет тому назад.

— Какие худющие! — удивилась Лида, увидев на фотографии первых артековцев. А на макеты первых палаток посмотрела с завистью. — Вот бы где пожить! — сказала она шепотом Юре.

День за днем, месяц за месяцем, год за годом проходила перед ними история Артека.

— Смотри, трактор! — крикнул вдруг Юра, забыв о том, что в музее шуметь неприлично.

— Где? Где трактор? — оживилась Лида и впилась взглядом в висевшую на стене под стеклом фотографию. На фотографии в окружении ребят был трактор, а на переднем плане стоял он, пионер Ваня, ее будущий дедушка. Она его сразу узнала по сапогам и шапке с красной звездой. А еще потому, что была похожа на’ него. У нее был такой же, как у него, тонкогубый рот, такой же, как у него, курносый нос, такие же, как у него, широко поставленные глаза. Дедушка стоял, положив руку на железное плечо друга-трактора и строго смотрел на Лиду.

— Дедушка… Мой дедушка… — прошептала Лида, не спуская глаз с фотографии. Взгляд ее, в отличие от взгляда дедушки, был полон любви и нежности.

На другой день после приезда в лагерь Марк Матвеев, белобрысый мальчик из Ленинграда, увидел Артек с моря. Посмотрел с теплохода на берег и удивился. Ему показалось, что весь берег шевелится, как большая сине-голубая и красно-белая гусеница. Пригляделся и понял, почему берег показался ему гусеницей. Весь он был усеян ребятами в синих, голубых, красных и белых купальниках. А ребята, как известно, такой народ, что минуты не могут быть без движения: бегают, кувыркаются, борются…

Марк Матвеев сошел с прогулочного теплохода и побрел вдоль берега. Вдруг он увидел мальчиков и девочек, собирающих скорлупки морских раковин и разноцветные камешки.

«Собирают на память об Артеке, — догадался Марк, — привезут домой и будут всем показывать».

Присмотрелся к тем, кто собирает камешки и скорлупки, и удивился. Собирая их в одном месте, они переносили их зачем-то в другое и там выкладывали.

— Девочка, а девочка, — спросил Марк у одной пионерки, — что ты делаешь?

— Не видишь разве? — удивилась девочка. — Камешки собираю.

— На память об Артеке, да? — спросил Марк.

— Нет, — ответила девочка, — на память потом, когда уезжать буду.

— А сейчас для чего? — спросил Марк.

— Буду учить море разговаривать, — усмехнулась девочка и стала выкладывать собранные ракушки и камешки.

«Странная девочка, — подумал Марк, — отвечает какими-то загадками». На всякий случай, не скрывая иронии, спросил:

— А как же ты его будешь учить?

— А вот так, — ответила девочка, располагая камешки по вертикали. — Видишь, буква М вышла?

— Вижу, — кивнул Марк, с интересом наблюдая за девочкой. — А дальше что?

— Дальше буква И и Р, — сказала девочка, продолжая работать, — прочитай, пожалуйста, что вышло?

— «Мир» вышло! — воскликнул Марк. — Ты учишь море говорить слово «мир»…

— К сожалению, только по-русски, — вздохнула девочка, — у нас в школе нет еще иностранного языка.

— А я по-немецки могу, — сказал Марк, — мы в школе немецкий изучаем.

По морю плыл теплоход. Он был похож на белый айсберг. Вася Андреев стоял на берегу и смотрел на теплоход. А теплоход все плыл, плыл и вдруг скрылся за горизонтом.

Вася Андреев оглянулся и увидел высокое дерево. «Если забраться наверх, можно заглянуть за горизонт», — догадался мальчик. Залез на дерево и снова увидел теплоход. Но тут вдруг его окликнул женский голос:

— Вася Андреев, зайди, пожалуйста, в пионерскую комнату!

Вася Андреев испугался. Может быть, в Артеке не разрешают лазать по деревьям, а он залез? Кто-то увидел, и вот вызывают Васю для наказания. Может быть, притвориться, что не слышал, и не ходить? Нет, это не по-пионерски. Лучше пойти и признаться, что лазал на дерево. Он ведь новичок. Только что приехал. Здешних порядков не знает. Вот и забрался на дерево, чтобы оглядеть Артек.

Вася слез с дерева и побежал в пионерскую комнату. Вошел и смело сказал:

— Это я лазал на дерево.

— Ну и как? — спросила вожатая Люба.

— Что — как? — не понял Вася.

— Как слазал, спрашиваю, благополучно? Ничего не порвал?

Вася ощупал себя и расплылся в улыбке.

— Ничего не порвал, все цело, — сказал он, довольный тем, что его не отругали. Однако зачем же его все-таки вызвали? И кто? Спросил.

— Вот кто тебя вызвал, — ответила вожатая Люба и показала мальчику микрофон, похожий на металлический огурец. — Наше лагерное радио.

«На экскурсию, — догадался Вася, — чтобы показать, как радиоузел устроен». Ну что ж, он с удовольствием посмотрит.

Но Вася ошибся. Пригласили его совсем не за тем.

Вчера в отряде был вечер знакомства. Новички знакомились друг с другом и показывали свое искусство. Одни пели, другие плясали, третьи декламировали стихи. Дошла очередь до Васи Андреева.

— А ты что умеешь делать? — спросила вожатая Люба. — Петь или плясать?

Вася пожал плечами. Ничего этого он не умел.

— А стихи читать?

— Нет.

— На баяне играешь?

— Нет.

— Что же ты умеешь?

— Командовать! — выпалил Вася.

— Вот как! — удивилась вожатая. — Ну что ж, выходи в круг и командуй.

Вася вышел и звонко крикнул:

— На зарядку становись! Направо! По кругу бегом, марш!

Это было так необычно и неожиданно, что все вокруг подчинились Васе и закружились в веселом хороводе. Вожатая Люба с трудом остановила хоровод, и вечер знакомства продолжался. Вот что было вчера. А сегодня Васю вдруг вызвали в пионерскую комнату.

— Хочу, чтобы ты был нашим диктором, — сказала вожатая Люба, — голос у тебя подходящий.

Диктором так диктором. Вася человек смелый. Никогда моря в глаза не видел, а приехал в Артек, прыгнул в воду — и поплыл. Не побоится и микрофона!

Научила вожатая Васю, что говорить, дала микрофон и кивнула: «Давай!» Взял Вася микрофон в руки, поднес ко рту и вдруг забыл, что хотел сказать. Люба выключила микрофон и спросила:

— Что с тобой?

— Страх напал, — ответил Вася.

— Вот уж не думала, что ты такой трус, — сказала вожатая.

— Я не трус, — возразил Вася, — это с непривычки.

— Тогда привыкай, — сказала Люба и снова включила микрофон.

— Внимание, внимание, — начал Вася, — говорит лагерный радиоузел. Сегодня вечером на костровой площадке состоится концерт самодеятельности. Выступают пионеры первого отряда. — На этом он должен был остановиться и повторить все сначала. Но Вася не остановился, а продолжал: — А еще мы просим выступить на этом концерте Катю Малахову с акробатическим этюдом.

Вожатая Люба выключила микрофон и напустилась на Васю.

— Как не стыдно! Микрофон не игрушка! От себя по радио ничего нельзя говорить…

— Я не от себя, — сказал Вася, — я от имени всех. Катя — акробатка, а выступать стесняется. Я просил, а она не хочет. Зато теперь не откажется, раз все просят.

И Катя не отказалась. Выступила, хотя и обиделась на земляка Васю, который выдал ее тайну.

Приезжая в Артек на целых тридцать дней летом, а зимой и того больше — на сорок! — ребята дела не ищут, дело само находит их.

Но Вите Крючкову из-под Рязани, видимо, не повезло. Сколько ни искал дела, ничего подходящего не нашел и заскучал, что не укрылось от вожатого отряда Бори. Скучающий пионер в Артеке так же странен, как белый воробей в серой стае пернатых. Да и когда скучать? В отряде столько пионерских профессий: есть члены совета отряда, звеньевые, фланговые, горнисты, барабанщики, запевалы, костровые, командиры походных колонн, физорги, санитары, капитаны спортивных команд и спортивные судьи, организаторы игр, распорядители танцев, художники… Есть-то есть, но случилось так, что Витя Крючков приехал в Артек чуть позже других и поспел к шапочному разбору, когда все поручения были розданы.

— Не беда, — сказал вожатый Боря, — у тебя отец кто?

— Колхозник, — ответил Витя.

— А еще кто? — спросил вожатый.

— Как это? — не понял Витя.

— Всякий чем-нибудь да занимается еще, когда домой приходит, — сказал он. — Рисует, фотографирует, рыбу удит…

— А! — догадался Витя. — Он с глиной работает…

— А ты? — спросил вожатый.

— И я, — Витя смутился, — тоже работаю.

— Вот и научи ребят, — сказал вожатый.

Витя загорелся.

— Хорошо, — сказал он, — научу, и вы услышите… — Боря подумал, что Витя оговорился. Хотел сказать «увидите», а сказал «услышите». Он поправил пионера, но Витя поправку принял только наполовину. — И увидите, — добавил он, — и услышите.

В тот же день Витя раздобыл где-то глины, разыскал лист фанеры, пристроился в тенечке под размашистым платаном, добавил в глину воды и стал месить ее, как тесто. Тут и остряки нашлись: «Витька собрался из глины… пироги печь. Сам их и есть будет!»

Все звено обступило Витю: расскажи да покажи, что делаешь. А Витя в ответ:

— Учу глину петь.

Промял глину и сделал из нее блин. Обернул блин вокруг указательного пальца, и получился стаканчик с толстым дном. Не вынимая пальца, проделал в донышке щель, а сбоку еще одну деревянным клинышком проколол. Вынул палец, закрыл отверстие, подул в щель и… глина запела.

Тут все звено запросило:

— И нас научи!.. И нас!..

— Хорошо, — сказал Витя, — научу. А вы меня чему научите?

— Рисовать… Выжигать… Выпиливать… Фотографировать…

Оказалось, каждый что-нибудь умел и других мог этому научить.

Плавание — одна из артековских «наук». Уехать из Артека, не научившись плавать, — все равно что окончить школу… неграмотным.

…Петя Васильев рылся в песке на пляже и с завистью, искоса поглядывал на купающихся ребят. Кто-то плюхнулся рядом. Петя поднял глаза и увидел физрука лагеря Виктора Ивановича. Физрук с видом знатока осмотрел Петю, потом согнул его руку в локте, ощупал мускулы и авторитетно заметил:

— Пловец первого класса!

Петя смущенно потупился:

— А я не умею плавать.

— Трудно поверить, — удивился физрук, — но ты, знаешь что? Забудь.

— Что забыть? — спросил Петя.

— Что не умеешь плавать, — сказал физрук.

Петя улыбнулся шутке. А физрук между тем продолжал:

— Впрочем, здесь, на море, этого уменья и не требуется.

— Как — не требуется? — изумился Петя.

Физрук оглянулся и, перейдя на шепот, сказал:

— А так… Открою тебе один секрет. Море человека само держит. Оно ведь соленое, а ты из физики знаешь, соленая вода плотнее пресной. Так что в море, если и захочешь, не утонешь.

— Правда? — спросил Петя.

— Конечно, правда, — ответил физрук, — вон оно море, пошли проверим.

— Пошли, — обрадовался Петя.

Физрук взял Петю за руку и повел в воду. Вот уж под ногами у Пети и дна нет, а он не тонет. Может быть, потому, что одной рукой за физрука держится? А может быть, потому, что море действительно человека само держит?

Вдруг Виктор Иванович отпустил Петину руку.

Петя от неожиданности окунулся с головой, но тут же вынырнул и поплыл к берегу, чуть-чуть помогая себе руками. Плыл и радовался: «Держит!»

А физрук, плывя рядом, думал о другом: «Научить плавать нетрудно, труднее отучить бояться воды».

Игра — привилегия детства. Хозяева Артека — дети. И сколько есть на свете спортивных и прочих игр — все они известны артековцам. Ведь в Артек приезжают из всех стран мира. А «багаж» у приезжих известно какой — песни да игры. Гости уезжают, а песни и игры остаются.

Игру в Артеке любят и уважают, особенно спортивную. Поэтому кроме других названий у Артека есть и такое — Спортландия.

Но Артек не только собирает игры. Он сам их создает. Одна, известная теперь всему ребячьему миру планеты игра, называется «Снайпер».

…На площадке в тени кипарисов шло жаркое сражение. Поодаль, совсем уж в тени, стоял молодой человек с непокрытой головой и с полотенцем через плечо и пристально следил за игрой, стараясь вникнуть в ее смысл. Видимо, шел купаться и задержался.

Сражались две команды. В каждой по десять игроков во главе с капитаном. У каждой команды своя площадка. У капитанов особая линия — позади игроков. Цель заключается в том, чтобы осалить противника мячом и заставить его перейти на линию капитана. Впрочем, осаленный тут же возвращался на свое место, если ему, в свою очередь, удавалось осалить игрока противника.

Человек приблизился к площадке, повесил на сучок полотенце и жестом попросил принять его в игру. Это было не по правилам, но в Артеке привыкли уважать старших. Решили, что это кто-то из гостей лагеря, и приняли, впопыхах даже не вглядевшись в новичка.

Новичок сразу же выбил одного за другим трех игроков, и те, за кого он играл, обрадовались, а их противники огорчились… Они ведь потерпели поражение.

Новичок снял с сучка полотенце и поинтересовался, как называется игра.

— Снайпер, — ответили ребята.

— Точное название, — с уважением сказал новичок и ушел, ослепив всех улыбкой.

К потерпевшим подошел вожатый.

— Проиграли?

— Проиграли, — набычились ребята.

— Что ж не радуетесь? — спросил вожатый.

Вопрос вожатого показался ребятам странным: нашел над чем смеяться!

— Чему ж тут радоваться?

— Как чему? — удивился вожатый. — Самому Гагарину проиграли!..

— Гагарину? — На лицах у ребят изумление и восторг. Кинулись вслед за космонавтом, а того и след простыл… Потом, правда, встречались: и так, и в игре «Снайпер».

С тех пор сколько лет прошло, но и сейчас, посвящая новичков в аборигены Спортландии, Артек рекомендует им «Снайпер» как игру, которая полюбилась первому космонавту мира.

У Артека много летописцев. О том, что происходит в лагере, пишут в газетах и журналах, рассказывают по радио, показывают в кино и по телевизору. Да и сам Артек хранит все это в своей памяти, или, вернее, в кинопамяти.

Есть в Артеке студия «Артекфильм». Как и у всякой другой студии, у нее есть свои сценаристы, режиссеры, операторы, с той только разницей, что в «Артекфильме» все они — дети.

В металлических коробках артековской кинопамяти хранятся все слеты — международные и всесоюзные, все праздники, встречи со знатными гостями Артека, спортивные соревнования, олимпиады.

Попасть в студию нетрудно, было бы желание, но так как от желающих отбою нет, то берут туда наиболее способных.

…В Артеке проходил III Всесоюзный слет пионеров. Ждали дорогих гостей, в том числе и Юрия Алексеевича Гагарина.

Космонавт не обманул ожидания ребят и в разгар праздника появился на артековском стадионе. Все, кто был на стадионе, подхватились с мест и дружно закричали:

— Га-га-рин! Га-га-рин!!!

Космонавт поднял руки, приветствуя ребят, и сел на свое место. К нему тотчас устремились корреспонденты и кинооператоры — юные и взрослые. Юрий Алексеевич шутил с ребятами, раздавал автографы и вдруг увидел мальчика с кинокамерой, которому никак не удавалось пробиться к нему.

— Маленький, ко мне! — закричал Юрий Алексеевич. — Пропустите маленького… — и поднял руки, маня к себе оператора. Тот было растерялся, опустил камеру, но Гагарин, улыбаясь, продолжал звать его, и самообладание вернулось к юному оператору. Он поднял камеру и стал снимать Гагарина.

Так он и запечатлел его — веселого, машущего руками, зовущего. И всякий раз, когда этот кадр появляется на экране артековской кинохроники, мальчикам и девочкам, сидящим в зале, кажется, что это им улыбается Гагарин.

Один мальчик, когда у него спросили, что ему не нравится в Артеке, ответил: «Слишком много времени уходит на всякую ерунду: сон и еду». Но когда набегаешься за день, насмотришься, наслушаешься, то и сон в тихий час или в ночную пору — удовольствие. А для сна в Артеке есть все что надо: убаюкивающий шум моря, вкусный, пахнущий морем и хвоей воздух, чистая постель…

Сене Боголюбову — широколицему пареньку с русским именем и русской фамилией — больше всего понравились в палате-спальне, где поселился его отряд, мягкие кровати. В бугорках-подушках, одетые в белые простыни и покрытые белыми одеяльцами, они напоминали ему сугробы, в которые, играя, так приятно нырнуть с головой.

Добравшись в первую артековскую ночь до кровати, он уснул будто убитый. Вслед за ним уснули и другие. Все, кроме одного. Этим одним был Леня из Одессы. Ему почему-то не спалось. Он сидел, уставившись в окно, на море, где дрожали, переливаясь, какие-то таинственные огоньки.

— Почему не спишь? — шепотом спросила вожатая Зоя.

Леня помял в руках пуховую подушку и застенчиво посмотрел на вожатую.

— Хочу, как у мамы, — сказал он.

«Ну вот, — с огорчением подумала вожатая, — еще один неженка нашелся». Но вслух этого не сказала. Наоборот, пообещала, что пойдет и принесет ему другую подушку.

— Из сена, да? — с надеждой спросил Леня.

— Из какого сена? — удивилась вожатая.

— Ну, на каком мама спала, — ответил Леня. — Давно уже. Когда еще в Артеке жила.

…Это было много лет назад. Артек был не таким, как сейчас. И все в Артеке было поскромней и попроще: дома, где жили ребята, одежда, которую они носили, пища, которую ели, койки-топчанчики, на которых спали…

Однажды в спальню, где отдыхали ребята, вошел начальник лагеря. Соломенные матрасы, подушки, набитые сеном, — удобно ли на них ребятам?

Одна девочка беспокойно заворочалась, и начальник подошел, чтобы поправить подушку. Девочка проснулась.

«Тебе неудобно?» — спросил начальник.

«Что вы, дядечка, — простодушно улыбнулась девочка, — очень даже хорошо. Мы, когда фашисты заняли наш город, все время в катакомбах на камнях спали. А тут подушка такая мягкая!» — она нежно погладила ее и уснула…

— Это была моя мама, — сказал Леня вожатой, — и я хочу спать на такой же, как у мамы, подушке.

Увы, подушек, набитых сеном, в Артеке давным-давно не было, и вожатая сказала:

— Каждая мама хочет, чтобы детство у ее сына или дочки было лучше, чем у нее самой. И Артек хочет того же: чтобы тебе у нас было еще лучше, чем когда-то твоей маме. Спи!

Леня лег в постель, но долго не мог уснуть, размышляя над словами вожатой Зои.

Всякий приезжающий в Артек что-нибудь да привозит с собой. Кто песню, кто экспонат для лагерного музея, кто какую-нибудь самоделку.

— А ты что привезла? — спросили у белокурой Ирмы из Эстонии.

— Корову, — ответила девочка.

— Игрушечную? — спросили в отряде.

— Настоящую, — сказала Ирма.

— Где же она?

— Тут! — лукаво усмехнулась Ирма и постучала себя пальцем по лбу — в уме, значит.

— Но как корова может поместиться «в уме»? — недоумевали ребята.

И вот вскоре отряд Ирмы узнал, что в Артеке проводится конкурс национальных игр. Собрался совет отряда и стал думать, кого послать на конкурс?

— Пошлите меня, — попросилась Ирма, — я не подведу, честное пионерское!

Ну раз «честное пионерское» — почему не послать? Честным словом не бросаются. И тому, кто дает его, всегда верят. Потому что нет для пионера большего стыда, чем не сдержать своего честного слова.

И вот конкурс начался. Звенели птицы, шумело вдали море, веял ветерок, шевеля листву и алые маки галстуков на груди у ребят.

Первыми на игровую площадку вышли русские ребята и показали, как играют в свайку. Кладут на землю железное кольцо и мечут в него острый стержень с шаром.

Потом их сменили украинцы со шкандыбками. А шкандыбки — это палки. Их надо так бросать, чтобы они шли колесом, или шкандыбили, как говорят на Украине.

Молдаване показали свою игру «Лунг мегер», что в переводе означало «длинный осел». Скакали друг на друге, как на осликах.

Узбеки бегали на одной ноге, подтянув другую кушаком. Киргизы под музыку скакали вокруг цветного платка и, когда музыка обрывалась, старались схватить этот платок.

— Эстония! — объявил председатель жюри конкурса, и в круг вошла Ирма.

Огляделась и попросила лист фанеры, а к листу фанеры кусок мела. Когда нашлось то и другое, прислонила фанеру к кипарису и нарисовала на ней корову.

Ребята засмеялись: корова была без хвоста.

— Хвост… Нарисуй хвост! — закричали они.

Но Ирма отрицательно покачала головой.

— Хвост есть! — крикнула она. — Он здесь! — и вынула из кармана коровий хвост — черную ленту — и вызвала желающих сыграть в народную эстонскую шуточную игру саба.

Чуть не все кинулись к Ирме. Но Ирма выбрала только одного, а всех других поставила в очередь. Завязала участнику игры глаза, дала в руки коровий хвост с кнопкой, заставила трижды повернуться на одном месте, а потом пойти и приделать корове хвост. Мальчик сделал все так, как велела Ирма, подошел к корове и приколол хвост к тому месту, где у коровы растут… рога.

Грянул залп хохота. Игрок содрал повязку, залился краской и убежал. Но ему на смену тут же вышел другой. Игра саба продолжалась.

В отряд Ирма вернулась победительницей конкурса.

Артек любит праздники. Но праздники здесь не всегда веселье, пляски, песни. На день мира и солидарности в Артек съезжаются дети со всего света и рассказывают о горькой судьбе тех, кто живет под гнетом фашистов и расистов.

День мира и солидарности проводится в Артеке в международную смену. С утра на разных языках звучат на костровых площадках песни, идет обмен сувенирами, выступают юные танцоры, демонстрируют свое искусство юные композиторы, поэты, художники.

Приехав в Артек, Нина Бурлакова узнала, что в день мира и солидарности будет проходить конкурс рисунка на асфальте. И ей, разумеется, захотелось принять в нем участие. Но вдруг она вспомнила, что совершенно не умеет рисовать. У себя на родине, в Белоруссии, Нина не очень сетовала на это: ну, не умеет, не беда, зато петь она мастак! А тут чуть не заревела от досады. Но не заревела, потому что была девочкой настойчивой и стремилась к успеху даже тогда, когда он казался немыслимым.

Конкурс проходил на площади возле артековской школы. Вся площадь, если посмотреть на нее с горы, была яркой пестрой картиной. Так разрисовали ее юные художники в алых галстуках и разноцветных формах.

Нина долго не решалась взяться за мел. Ходила и, завидуя, удивлялась тому, как здорово рисуют другие. Ни дать ни взять волшебники. В руках не кисти, не карандаши, — простые мелки, хоть и разноцветные, а как расписали асфальт! Голубой-голубой земной шар в меридианах и параллелях… Белый-белый голубь над ним… Синие-синие космические корабли… Красные-красные трубы заводов и фабрик… Желтые-желтые хлебные нивы… Ну, а ей, Нине, каким мелом воспользоваться?

Сегодня утром на митинге выступали чилийские ребята и рассказывали, как горько, как страшно живется чилийским трудящимся под властью фашистской хунты. Нина вспомнила об этом и достала из мешочка разноцветные мелки. Нет, ни один из них не годился для того, что она задумала. Она сбегала на костровую площадь, нашла уголек и вернулась обратно. Пора приниматься за дело. Со всех сторон, на разных языках, слышалось: «У меня готово!»

Нина опустилась на колени и нарисовала на асфальте большую, страшную тюремную решетку: четыре черные линии вдоль, четыре поперек. Потом взяла белый мелок и нарисовала под решеткой три слезинки. Четвертая сама скатилась у нее с ресниц и живой капелькой упала рядом с нарисованными.

«Чили», — подписала Нина, поднялась с колен и пошла посмотреть, что изобразили другие. А когда вернулась, не смогла пробиться к своему рисунку — так плотно окружили его ребята: индийцы, африканцы, японцы, итальянцы, французы, чилийцы. Последние выглядели печальней всех и смотрели на Нинин рисунок, сжав кулаки.

Поездка в Артек — награда. Поэтому в Артек едут самые успевающие, самые трудолюбивые, самые активные, отличившиеся в пионерских делах, то есть такие, кто, по мнению дружины, заслужил артековскую путевку.

Но и среди них бывают ребята с недостатками в характере и поведении. А таких в Артеке быть не должно. Пионер, приехавший сюда с дурными привычками, должен их тут и оставить.

С чего начинается человек? На этот счет у отрядной вожатой Тамары сомнений не было: человек начинается с мелочей.

Был у Тамары в отряде один пионер, из тех, про кого сложена поговорка: «Наш пострел везде поспел». Гриша, так его звали, первым прибегал на линейку, первым вызывался разжечь костер, первым выходил на беговую дорожку, словом, всюду поспевал, но сколько при этом терял! Гришины потери прямо-таки не давали вожатой покоя.

Как же она могла помочь Грише? А вот как: сделать так, чтобы Гриша увидел себя со стороны.

Как-то вечером она нашла его и позвала с собой. Гриша даже не спросил, куда. Шел довольный, что зачем-то понадобился вожатой.

— Ты не догадываешься, куда мы идем? — спросила Тамара.

— Нет, — ответил Гриша.

— Искать то, что ты сегодня потерял, — сказала вожатая.

— Я? — Гриша на всякий случай ощупал себя с ног до головы. — Я ничего не потерял…

— Вот твоя первая потеря, — сказала вожатая, подняв конфетный фантик. — Ты конфету съел, а фантик бросил.

— Бросил, — сказал Гриша, опустив голову.

— И потерял уважение к себе. Ты ведь не уважаешь тех, кто сорит в доме, верно? А Артек твой дом…

— Верно, — уныло согласился Гриша.

Пошли дальше. Пришли в палату. Остановились возле Гришиной кровати. На кровать грустно было смотреть — так неаккуратно она была заправлена.

— Здесь ты потерял еще одну частицу уважения к самому себе, — сказала вожатая. — Или ты уважаешь тех, кто неряшливо заправляет кровати?

— Нет, — ответил Гриша, — не уважаю.

— Тогда, может быть, ты уважаешь тех, кто не чистит обувь, у кого пуговицы держатся на честном слове, кто, убирая спальню, не вынес мусор, а замел его под кровать?

На лице у Гриши играли краски стыда. Обувь? Да, он ее со дня приезда не чистил. Пуговицы? Точно, они у него на форме едва держатся. Мусор? Его работа, он сегодня дежурный.

— Человек начинается с мелочей, — сказала вожатая и покачала головой, сожалея, что Гриша не понимает таких простых истин. — Вот завтра и начни становиться человеком.

Она ушла, а Гриша снял рубашку, достал из тумбочки иголку с ниткой, сел на стул и стал пришивать пуговицы. В конце концов, незачем было откладывать на завтра то, что можно было сделать сегодня.

Жизнь в Артеке ритмична, как пульс у здорового человека. Режим дня — железный закон в Артеке.

Но в душе у всех мальчишек и девчонок в течение всей лагерной смены живет романтическое ожидание «тревоги».

«Подъем!» — тихо, шепотом, каждому в отдельности скомандуют в ночной или предрассветный час вожатые, и они наспех, но аккуратно собравшись, пойдут, побегут, поплывут, полетят неведомо куда.

Андрей Алексеев из Донбасса тоже жил этим ожиданием. И однажды ожидаемое сбывается.

— Подъем… Тревога… — разбудил Андрея голос Светланы, председателя совета отряда. Сон был еще силен и держал его, как в оковах, но воля была сильнее сна, и он по-солдатски вскочил с кровати. Из палаты на взморье Андрей выскочил одним из первых. Глухо ворчала серая громада моря. Было по-южному тепло, но ребята, поднятые в предрассветную рань, ежились. Небо бледнело, гася звезды. Какая-то птаха, невзначай разбуженная, удивленно присвистнула и улетела в глубь приморского парка.

Андрей оглянулся и подивился: в ребячьем водовороте на площадке построения не было ни одного вожатого. Кто же ими будет командовать?

— По звеньям… стройся! — крикнула Светлана. Со своей задачей она, кажется, справилась успешно: бесшумно подняла отряд, построила его и, вскрыв пакет, узнала, куда надо вести ребят. Скомандовала: — За мной! — и повела отряд к беседке основателя Артека — Зиновия Петровича Соловьева.

Андрей шел впереди, сразу за Светланой и, не удержавшись, спросил: куда идут?

— За букетами, — не сбавляя шага, ответила Светлана и строго сказала: — В строю не разговаривать!

Андрей обиделся. Не за это «не разговаривать», а за «букеты». Поднять отряд по тревоге, чтобы ни свет ни заря собирать какие-то букеты? Только дисциплина удерживала его в строю. Но сегодня же на сборе он выскажет все, что думает об этих букетах. В конце концов, если совету отряда вздумалось кому-то подарить эти букеты, то они могли бы собрать их днем, а не на рассвете. Размышляя об этом, он не заметил, как отряд достиг назначенного места, и чуть не налетел на Светлану.

— Отряд, стой! — скомандовала Светлана, и все замерли в тишине, ожидая подхода других отрядов.

Ну вот, кажется, вся дружина в сборе, что дальше?

Мягкий, грустный голос звучит в предрассветной тишине:

— Тревога… большая тревога за судьбу друга собрала нас сегодня здесь…

У ребят ушки на макушке, а на сердце боль: о каком друге речь?

— Этот друг — природа, — продолжает голос. — Знаете ли вы, что за последние четыреста лет в мире уничтожено более ста пятидесяти видов зверей и птиц?.. Что не менее шестисот видов находится на грани истребления?.. Все меньше на земле становится лесов… Мелеют реки… Чем же мы, пионеры, можем помочь природе? Своей любовью. Тот, кто любит природу, — ее лучший защитник. Сейчас встанет солнце, мы войдем в сказочное зеленое царство, посмотрим, как распускаются цветы, послушаем птиц и, как дары природы, принесем в дружину по букетику лекарственных трав.

Так вот о каких букетиках шла речь! Узнав это, Андрей отнюдь не обрадовался. Ему, жителю угольного края, как-то и в голову не приходило искать исцеления у растений, когда в городе столько аптек.

— Никакая аптека в мире, — долетело до его слуха, — не сравнится с аптекой природы…

Пусть! Но он, Андрей, к сожалению, не знает ни одного лекарственного растения, ни одной лечащей травинки… Но, чтобы не отставать от других, он просто-напросто наберет красивых цветов и поставит их в пионерской комнате.

Андрей набрал букет ромашек и был несказанно удивлен, узнав, что ромашка превосходное… лекарственное растение.

В лагерь вернулись к завтраку. Поели и снова в гости к другу. Но уже не с пустыми руками, а с лопатами, носилками, граблями, ведрами. Не прошло и часа, а Светлана уже рапортовала агроному лагеря:

— Деревья окопаны… Цветы политы… Дорожки убраны… Сухие ветки подрезаны.

Вечером операция «Наш друг — природа» продолжается. На этот раз — на сценической площадке. Один за другим выходят ребята в костюмах пернатых и рассказывают о жизни птиц. Их сменяет ростом с мальчишку Муравей. Выходит на площадку и что-то ищет.

— Муравей, Муравей, что ты ищешь? — спрашивают у него из «публики».

— Друзей! — отвечает Муравей.

— Вот же они…

— Где? — озирается Муравей.

— Это я!.. — кричит один пионер.

— Это я!.. — вторит ему другой.

— Здесь мы все твои друзья!.. — хором подхватывает дружина.

Парк «Дружба» самый молодой в Артеке. А слава у него большая, можно сказать, всемирная. Может быть, потому, что там растут редкие, экзотические деревья, как в знаменитом артековском парке-заповеднике? Нет, в парке «Дружба» растут самые обыкновенные для Крыма деревья — кипарис, сосна, дуб… Все дело в том, кем посажен парк. Посажен он детьми всего мира. Поэтому и слава у него всемирная.

Вот он, этот парк, террасами вознесшийся над морем. Крошечные, в рост детям, деревца. У каждого деревца табличка с названием страны, откуда приехал пионер, посадивший его: Аргентина, Болгария, Венгрия, Греция, Дания и так далее на каждую букву русского алфавита.

Француз Пьер приехал в Артек, когда парк «Дружба» был уже засажен. Но маленького парижанина это не обескуражило. Он приехал в Артек не с пустыми руками.

Накануне отъезда в СССР он с особой проворностью сновал по парижским тротуарам.

— «Юманите»! Купите «Юманите»! — кричал маленький газетчик, и в голосе его было столько обещания, что прохожие невольно задерживались и, рассчитывая на сенсацию, нарасхват покупали газету.

Увы, ничего особенно сенсационного в ней не было. Просто маленькому газетчику позарез нужны были франки. На днях ему, сыну рабочего, была обещана поездка в Страну Советов, в пионерский лагерь Артек. Что он знал об Артеке? Только то, что это пионерский лагерь, о котором его великий пролетарский писатель Анри Барбюс говорил как о рае, только рае земном… А что он знал об СССР? Многое. Во-первых, то, что это свободная страна свободных людей, во-вторых, что в СССР нет ни капиталистов, ни помещиков, в-третьих, что этой страной управляют сами рабочие и крестьяне, в-четвертых, что СССР создал человек, о котором он слышал так много славного, — Ленин! Тот самый Ленин, который когда-то жил во Франции!

Для поездки в СССР нужны были деньги. Не много, но и не мало. Вот Пьер-газетчик и старался, зарабатывая на проезд продажей газет. Подсчитал выручку, и непрошеные слезы сами собой навернулись на глаза. Денег для поездки в Советский Союз не хватало, а срок отъезда был на носу.

Пьер был гордым человеком и никому не сказал о своей беде. Но мальчишки-газетчики сами о ней каким-то образом проведали. Налетели на Пьера, содрали у него с головы кепчонку и, пустив по кругу, стали бросать в нее франки. Франк за франком падал в кепчонку.

— Пролетарская солидарность! — закричали маленькие парижане и, сжав кулаки, подняли руки.

Накануне отъезда в Москву Пьер побывал на кладбище Пер-Лашез. Он ведь знал, что там, в Советском Союзе, у него непременно спросят о Стене коммунаров. Вот она, эта стена печали и скорби, у которой палачи-версальцы расстреливали парижских революционеров! Позади нее братская могила коммунаров, а еще дальше могилы замученных фашистами в годы оккупации и Сопротивления.

Побродив по кладбищу Пер-Лашез и набравшись впечатлений, Пьер отправился домой. Но не за одними впечатлениями приходил он сюда. Нет. Посадив в Артеке, в парке «Дружба» свой саженец, Пьер присыпал его землей, которую привез из Франции.

— Земля Парижской коммуны, — сказал он окружавшим его друзьям.

Марина Петрова из Свердловска сама не заметила, как выросла белоручкой. Дома, бывало, возьмется за что-нибудь, а тут мама, бабушка: мы сами сделаем. В октябрятах была — за октябрят во всех делах пионеры старались, пионеркой стала — за пионеров у них в школе комсомольцы трудились. Что хорошо умела Марина — это решать задачи. За что ее, как победительницу конкурса юных математиков, и послали в Артек.

Однажды Марину назначили в «трудовой десант». Сперва Марина испугалась — ведь она ничего не умела делать, — вдруг опозорится! Но тут же успокоила себя. А старшие на что? Старшие всегда придут на помощь. По крайней мере, у них в школе всегда так было.

Плохо же она знала Артек! Артек не играл в труд и не любил белоручек.

Бригадир тетя Оля выделила каждому по участку, показала, как нанизывать на иглы листья табака, и первой взялась за работу.

Марина опомниться не успела, как оказалась позади всех. Случилось то, чего она опасалась. «Белоручка несчастная», — корила себя Марина, стараясь нагнать ребят, — и не могла. Руки, не приученные к труду, плохо слушались свою хозяйку.

Марина отошла в сторонку и села на ящик. Подошла вожатая.

— Устала? — спросила она и, как показалось Марине, посмотрела на нее насмешливо.

— Я? — притворно удивилась Марина. — Что вы! Я просто против курения.

— Ах, вот что! — нараспев протянула вожатая. — Знаешь, и я против. Но ты ошибаешься, если думаешь, что вот это, — вожатая помахала табачным листом, как веером, — что это идет только на курение. Из табачных листьев, между прочим, делают настой для борьбы с сельскохозяйственными вредителями, а из табачных семян — масло для технических целей. Впрочем, если устала, отдохни…

Последние слова вожатой обожгли Марину. Устала? Так вот, смотрите, она, назло всем и прежде всего самой себе, пойдет и докажет, что может работать не хуже других. Сбор табачного листа Марина закончила одна из первых. Бригадир тетя Оля поблагодарила пионеров.

— Спасибо, Марина, — пожала она руку девочке. И хотя у Марины болели руки от первых мозолей на ладошках, но она была счастлива. «Не белоручка, нет, не белоручка…»

Вожатая Лара любила говорить загадками. Ребята в поход, в горы, а она им вопрос:

— Куда во время похода лучше падать — вперед или назад?

— Назад! — кричат одни.

— Вперед! — кричат другие.

— Нет, нет и нет, — огорчается Лара из-за недостатка догадливых в отряде.

И вдруг одна догадливая нашлась. Девочка Вика из Забайкалья.

— Никуда, — сказала она, чем очень обрадовала вожатую Лару.

— А где в Артеке такое место, откуда виден весь мир?

Увы, даже самая догадливая из всех не знала этого.

— Пойдем, покажу, — сказала вожатая и привела Вику в библиотеку.

«А что? Верно. Это и есть место, откуда видно далеко-предалеко, — подумала Вика. — Любая книга в библиотеке — это маленькое окошечко в большой мир».

С книжных полок на Вику смотрели старые добрые знакомые: Робинзон Крузо, Дон-Кихот, Гулливер, Алиса из страны чудес, Том Сойер, Мальчик с пальчик, Руслан и Людмила, друзья-мушкетеры, Маленький принц, Хозяйка Медной горы…

Вика удивилась и спросила, почему они все здесь, в библиотеке, а не на руках у ребят?

— Наверное, потому, — ответил библиотекарь, — что новички еще не нашли к нам дорогу.

Вика взяла книгу и пошла в отряд. А перед ужином спросила, кто из ребят был в библиотеке? Оказалось, никто не был. Вика задумалась над тем, как помочь ребятам найти туда дорогу.

На другой день утром она собрала свое звено и всем мальчикам и девочкам вручила по листку бумаги. На всех бумажках было написано одно и то же: «Дорогой друг! Прошу тебя сегодня прийти в библиотеку». А вот подписи на приглашениях были разные. На одном — Р. Крузо, на другом — Т. Сойер, на третьем — И. Царевич… Каждый подумал, что это фамилия заведующего, и все звено сразу же после завтрака повалило в библиотеку. Но Вика опередила всех, пришла первой и встретила ребят с книгами в руках.

— Добро пожаловать, — сказала она, — Том Сойер, Робинзон Крузо и Иван-царевич ждут вас в гости.

Так звено Вики Петровой нашло дорогу в библиотеку.

По игровой площадке — от края до края — как угорелый метался мяч. А поодаль, отвернувшись от ребят, плакал, держась за щеку, маленький футболист финн Янис.

Витя Прохоров бежал мимо, на море, увидел плачущего мальчика и остановился.

— Что с тобой? — спросил он.

Янис ответил, но что, Витя не понял. Только понял, что мальчик иностранец, по-русски не говорит и, раз плачет, — значит, его кто-то обидел. Витя посмотрел вокруг, ища обидчика, но поблизости никого не было. Он нагнулся, нарисовал на земле вопрос и, ткнув себя кулаком по скуле, спросил: «Кто?»

Мальчик страдальчески улыбнулся и ответил, с трудом разевая рот…

— Боля…

Русский задумался: «Боля?» Он отродясь не слышал такого имени. Но все равно, слышал не слышал, а этому Боле — обидчику несдобровать. Он ему покажет, как драться в Артеке и обижать гостей: вытащит на совет отряда!

Витя строго посмотрел на плачущего.

— Где он, этот Боля?

— Ту-ут! — протянул финский мальчик и показал русскому на щеку.

Витя чуть не прыснул со смеху, но вовремя сдержался.

— Зуб, — посочувствовал он Янису.

— Зуб, — простонал Янис.

Витя рассердился.

— Раз зуб, к врачу надо! — сказал он.

Услышав о враче, Янис отшатнулся. «Трусит», — решил Витя и от уговоров перешел к более активным действиям. Свистнул ребятам, игравшим в мяч, и, созвав их, сказал:

— Вот… у него зуб… а он — трусит!

Что делать? Ребята на какое-то время задумались, и вдруг двое или трое из них схватились за щеки и плачущими голосами запричитали:

— Зуб!.. Ой, зуб!..

Иностранец, удивленный таким совпадением, посмотрел на товарищей по несчастью, но другие не теряли времени даром. Они подхватили заболевших под руки, а заодно с ними и Яниса и потащили в зубоврачебный кабинет. Видя, что никто из тех, у кого внезапно заболели зубы, не сопротивляется, Янис тоже подчинился дружескому насилию.

…Зубной врач, увидев футболистов, ворвавшихся в кабинет, страшно удивилась внезапному вторжению. «Неужели, — подумала она, — у всей футбольной команды сразу разболелись зубы?» Но Витя тут же шепнул ей в чем дело, она, улыбнувшись финскому мальчику, ласково сказала:

— Гостю первому почет и уважение. Добро пожаловать в кресло…

Полагая, что сделал все что мог, Витя убежал купаться, а когда возвращался, увидел на крыльце поликлиники того врача, который лечил Яниса. Доктор держала в руках курточку финского мальчика и растерянно озиралась. «Забыл», — догадался мальчик и, взяв курточку, пошел искать Яниса. Он нашел его довольно скоро — на футбольной площадке, где Янис сломя голову гонял мяч. Окликнул его и протянул курточку. Но Янис даже не взглянул на нее. Пошарил зачем-то в карманах и протянул русскому пустые ладошки.

— Ни копейка! — сказал он.

Русский удивился.

— А зачем тебе копейки?

— Зуб лечить — нет копейка. Этим платить доктор, — сказал он, кивнув на курточку и вдруг помрачнел. — Мало?

Русский посмотрел на финна и все понял. Тот просто еще не привык к советским порядкам. Там, в капиталистической стране, откуда он приехал, за все, в том числе и за медицинскую помощь, надо было платить.

— Нисколько не надо, — сказал он, возвращая Янису курточку, — у нас, в СССР, лечат бесплатно.

Янис долго стоял, переживая и осмысливая услышанное, потом натянул пеструю курточку и кинулся в гущу борющихся за мяч ребят.

Новичков в Артеке предупреждают:

— Берегитесь моря. С морем шутки плохи…

А море такое ласковое, такое доброе, такое теплое — чего его бояться? И ребята, несмотря на предупреждение, нисколько не боятся моря. Правда, когда оно рассердится, разбушуется, к нему лучше не соваться. Так хлестнет волной, что не обрадуешься!.. Но артековское море редко бывает сердитым, чаще — добрым, и ребята в нем души не чают. Так что, не будь режима дня, они бы и дневали и ночевали в море, а то и завтракали бы там, и обедали, и ужинали.

Игорь Русый, светловолосый мальчик из Липецка, встретился с морем впервые. Но морю и одной встречи достаточно, чтобы очаровать человека. Игорь подружился с морем. Только завтрак, обед и ужин ненадолго разлучали друзей. Да еще пионерские дела и сон. Но и во сне море не покидало Игоря Русого.

А чтобы Игоря еще реже разлучали с морем, он вызвался быть спасателем: плавать на дежурной шлюпке и, в случае чего, выуживать тонущих из воды.

Принимая Игоря в спасатели, начальник спасателей оглядел его ладную фигуру, шары-мускулы, налитые силой, и спросил:

— Плавать умеешь?

— А вы как думаете? — вопросом на вопрос ответил Игорь.

И вот он на шлюпке плывет вдоль пляжа. Он рулевым, а Дима — напарник на веслах. Идут не спеша, лениво переваливаясь с волны на волну.

И Игорь, сидя в шлюпке, не смотрит на тех, кто купается, а любуется скалами, похожими на фантастических морских витязей, выходящих из воды на берег.

Вдруг крик:

— Помогите!

Игорь оглядывается и, узнав в тонущей озорницу Оксану из Киева, спешит ей на помощь.

— Давай! — кричит он, протягивая Оксане руку.

Оксана хватается, тянет за собой Игоря, и лодка, накренившись, вываливает спасателя в воду.

— Караул! Спасите! — кричит Игорь. И Дима-напарник улыбается во весь рот, воспринимая призыв к спасению как веселую шутку.

Так же думает и Оксана, сама подшутившая над Игорем.

Но Игорю не до смеха. Он действительно тонет, потому что не умеет плавать. А так как утопающий, по пословице, за соломинку хватается, то Игорю не остается ничего другого, как ухватиться за Оксану.

— Ты чего, сдурел? — удивляется Оксана.

— Тону же! — чуть не плачет Игорь.

— На мелком месте? — смеется Оксана и, встав на ноги, оказывается по грудь в воде.

Игорь свирепо смотрит на шутницу и под общий хохот выбирается на берег. На этом его карьера спасателя и кончается.

По лагерной дорожке вприпрыжку бежали две девочки. Они только недавно приехали в Артек и спешили все увидеть и осмотреть. Где-то там, впереди, площадка, на которой бывал великий русский поэт Пушкин. С этой площадки он любовался морем.

На пути девочек выросла зеленая стена. Возле нее дорога сворачивала вправо и вела дальше, на горную площадку, с которой открывался вид на море.

Однако девочки никуда не свернули, а остановились как вкопанные возле стены и переглянулись. Такого им еще никогда не приходилось видеть. Стена была похожа на зеленый листок гигантского календаря. «Март», — было написано вверху листка. А в центре стояло число 12 и слово «пятница». Внизу девочки увидели еще одно число, обозначающее год. Но самое удивительное было то, что все слова и цифры на календаре «написаны» цветами: месяц — красными, число — голубыми, день недели — желтыми, а год — фиолетовыми. Как же действует такой календарь, кто меняет у него «листки»?

Оказалось, что цветочные слова и цифры выращивает в ящичках артековский садовник. Он повел девочек в теплицу, и пионерки увидели ящички с числами от 1 до 31, с «понедельником», «вторником», «средой», «четвергом», «пятницей», «субботой» и «воскресеньем».

— В этих ящичках я храню время, — сказал садовник.

— Можно, мы будем помогать вам хранить время? — спросили девочки.

Садовник улыбнулся в седые усы и ответил, что охотно примет их в свою компанию. С тех пор, чем бы ни занимались девочки в Артеке, их мысли всегда возвращались к календарю, за которым они присматривали.

— Наш календарь, — говорили они, — показывает самое точное и доброе время.

Прощаясь с Артеком, девочки приуныли.

— Что с вами? — спросил старый садовник. — С Артеком жаль расставаться?

— Да, — вздохнула одна, — с Артеком жаль расставаться…

— И с календарем тоже, — добавила другая. — Неизвестно еще, кто придет нам на смену, кто будет хранить время?

— Не волнуйтесь, — утешил их садовник, — вам на смену приедут такие же пионеры, как вы. Так что будет кому хранить доброе время.

Буря на море — событие в Артеке довольно редкое. Иные ребята всю смену в лагере проживут, а настоящего шторма так и не увидят. Зато те, кто увидит, никогда не забудут.

Никогда не забудет бурю и Игорь Щипанов, смуглолицый мальчик из Пензы. Обычно тихий и скромный, вблизи моря он преображался и становился энергичным, смелым, властным — таким, каким, по его мнению, и должен быть настоящий морской волк.

Из всех достопримечательностей Артека море и морской музей были для Игоря самыми влекущими. В морском музее он сразу забирался на учебный капитанский мостик и, забыв обо всем и обо всех, упоенно командовал в переговорную трубку:

— Товсь!.. Малый вперед!.. Полный!.. Стоп!.. Малый назад!..

И воображаемые механики на воображаемом корабле беспрекословно выполняли команды, которые подавал им в машинное отделение храбрый капитан Игорь.

На теплоходе, когда всем лагерем ходили в море, Игорь всеми правдами и неправдами старался пробраться на капитанский мостик. Попав туда, он, как маленький зеркальный человечек, повторял все движения и жесты настоящего капитана и жалел, что не может повторять команды, — боялся, что его услышат и прогонят с мостика.

Зато в спальне, после отбоя, он давал себе волю… Его фантазия увлекала ребят в кипящее море, на корабль, который отчаянно борется с волнами…

— Волны во! — говорил Игорь, раскачивая кровать, на которой сидели слушатели. — Глубина — сказать страшно. Да что глубина! Моряку море — что дом родной. Акулы — вот что страшно. — Голос у Игоря замирает, нагоняя страх на друзей, но тут же вновь обретает силу. — «Всем по местам! — кричу я. — Право руля!.. Так держать!» И вдруг вижу прямо по курсу моего корабля рыбацкий баркас. На баркасе люди, а он, как юла, то набок ляжет, то выпрямится и крутится-вертится… «Лодки на воду!» — кричу я и…

На этом Игорево повествование обрывается. Входит вожатый и разгоняет бессонную команду по кроватям.

«Вот это капитан! — засыпая, думают об Игоре мальчики. — С таким хоть в огонь, хоть в воду…»

Как-то среди ночи их разбудила буря. У-у, как страшно она выла, сотрясая лагерный дом! Он ведь стоял на самом берегу моря. Но шторма никто их ребят не испугался. Ведь с ними был их храбрый Игорь! И, если он не подает голоса и даже спит без просыпу или просто притворяется спящим, — значит, ничего страшного нет.

Но у вожатых на этот счет было другое мнение. Они влетели в спальню, велели всем одеться и следовать за ними в верхний лагерь, подальше от разбушевавшейся стихии.

— Мы сами! — закричали мальчики. — Мы с Игорем!

Вожатые ушли будить других, а мальчики окружили Игореву кровать. «Ну и выдержка, — с уважением подумали они о капитане. — В лагере светопреставление, а ему хоть бы что! Неужели так крепко спит?» Стянули одеяло и опешили: кровать была пуста!

Впрочем, они сразу догадались, в чем дело. Игорь, встав первым и не разбудив их, помчался на помощь терпящим бедствие. В такую минуту забыть о друзьях! Они хотели обидеться на капитана, но, поразмыслив, простили его. У него просто не было времени будить их. В таком случае, они сами прибегут к нему.

Мальчики вырвались из спальни и сломя голову, стайкой понеслись в направлении, обратном тому, какое им указали вожатые. Но на пути к морю их перехватили дежурные и заставила подняться в верхний лагерь. Здесь, на игровой площадке, похожей на капитанский мостик фантастического лайнера, они вдруг увидели своего Игоря. Он стоял лицом к морю, ничуть не страшась бушевавшей внизу стихии, и звонко командовал:

— Полный вперед!.. Так держать!..

— Сухопутный капитан, — поморщился Ахмет Бабаев из Узбекистана и отвернулся от Игоря. То же самое сделали остальные.

В звене было два Вовки. Вовка-большой и Вовка-маленький. И если Вовка-маленький всем ребятам отряда уступал в росте, то только в этом, и ни в чем другом. В море он, как дельфин, плавал. По деревьям, как обезьяна, лазал. Через веревочку лучше любой девчонки прыгал…

В первые лагерные дни Вовка-маленький ходил по Артеку, соображая, чем бы заняться. Его манило и море (он, Вовка, — моряк!), и горы (он, Вовка, — альпинист!), и небо (он, Вовка, — авиамоделист!). Но как-то раз Вовка-маленький попал на стадион и наконец сделал выбор.

Не то чтобы он раньше не видел или не любил футбола… У них в поселке нефтяников, откуда он приехал, был, конечно, свой стадион, были свои футболисты. Но Вовка-маленький при всем своем желании не мог попасть в их число. Футбол у них в поселке был привилегией взрослых.

Так что Вовкина любовь к футболу ограничивалась телевизором или билетом на матч местных команд. Да еще стрижкой под бокс.

И вдруг в Артеке он увидел сказку наяву: мальчиков, играющих в футбол. Не просто мальчиков, а мальчиков, разодетых с ног до головы по последней футбольной моде. И не просто гоняющих мяч, а играющих по самым строгим футбольным правилам.

Вовка-маленький, как только взглянул на их алые, как заря, и голубые, как море, майки, на их белые, как снег, и черные, как антрацит, трусы, на их гетры, на их рыжий, в белых веснушках мяч, так сразу и понял, где его место…

С этой минуты Вовка-маленький пропал для звена. Звено на сбор, в поход, на экскурсию, а он, под любым предлогом, на стадион!

Станет позади ворот и, как обезьяна, повторяет все движения вратаря. Тот ловит мяч руками, и Вовка-маленький ловит. Только не настоящий, а воображаемый. Тот прицеливается, чтобы отбить ногой кожаный снаряд, и Вовка-маленький прицеливается…

Вратарь, заметив это, сперва обижался на Вовку-маленького, думал, что тот его передразнивает, а потом, узнав о футбольной страсти, овладевшей Вовкой-маленьким, стал относиться к нему с уважением. Во всяком случае, никогда не прогонял от ворот.

А однажды Вовку-маленького самого поставили на ворота. Заболел настоящий вратарь, и его поставили. Сон, настоящий сон… А может, нет? Чтобы убедиться в этом, Вовка-маленький хотел ущипнуть себя за нос и не успел. Нападающий противника влепил ему мяч прямо в лоб…

— Отбил, отбил, отбил! — заорали на стадионе, и Вовка-маленький, у которого от боли навернулись на глаза слезы, вместо того, чтобы заплакать, вдруг подпрыгнул, как козлик, и весело засмеялся…

Однажды Вовка-маленький не пришел на обед. А это в Артеке чрезвычайное происшествие. Послали ребят искать его. Ну, для тех не секрет, где может пропадать Вовка-маленький. Конечно же на футбольном поле! Там и нашли. На стадионе, кроме Вовки-маленького, не было ни души. Вовка-маленький один-одинешенек стоял в воротах.

— Эй, Вовка! — накинулись на него ребята. — Ты чего тут делаешь?

— В воротах стою, — сказал Вовка-маленький.

— Зачем? Нет же никого…

— Чтобы место не заняли, — ответил Вовка-маленький.

Артековца Мишку Толстого не взяли в Арктику…

Толстый — это не фамилия. Толстый — это Прозвище, что вполне соответствует Мишкиной внешности. Мишка толще всех в звене. Но отличается от других ребят не только этим. Еще и аппетитом.

«Я всегда в форме», — говорит он сам себе, и это значит, что Мишка Толстый всегда — утром и вечером, днем и ночью — готов к поглощению пищи, любой, в любом количестве, лишь бы съедобной была. Вполне возможно, что это его имели в виду, когда складывали поговорку о человеке, который ест за троих.

Но в Арктику Мишку не взяли не из-за этого, а из-за того, что он не выдержал экзамена.

Сперва его хотели взять. И даже назначить шеф-поваром экспедиции. Чтобы Мишке Толстому быть поближе к еде. Но за несколько дней до отплытия экспедиции его вычеркнули из списка личного состава.

И когда Мишкино звено во главе со звеньевым — он же начальник арктической экспедиции, — собралось на веранде, оборудованной под экспедиционное судно и увешанной географическими картами, чтобы отправиться в заочное путешествие к Северному полюсу, Мишки Толстого с ним не было. Его даже на порог корабля-веранды не пустили. И все из-за экзамена.

Незадолго до этого Мишкино звено побывало в однодневном походе. Перед походом всем выдали сухой паек. При виде того, что было в сухом пайке, у Мишки Толстого сразу разыгрался аппетит и потекли слюнки. Еще бы, у него никогда не было столько вкусных вещей сразу: и колбасы, и консервов, и шоколада, и печенья, и яблок, и пирогов, и орехов…

Мишка Толстый всегда был тяжеловат на подъем. А тут, в походе, несся так, что его приходилось сдерживать. Но несся он с единственной целью — поскорее добраться до привала и полакомиться сухим пайком.

Вот и привал в хвойном лесу на изумрудной полянке. Но едва Мишка Толстый запустил руку в свой рюкзак, как раздался голос вожатого:

— Приказ: есть экономно, сухой паек выдан на весь день.

Услышать это для Мишки Толстого было равносильно тому, что проглотить пирожное с горчицей!

Но приказ есть приказ, и Мишка Толстый, пересилив себя, съел столько же, сколько все.

Зато в дороге, отстав от всех, он вознаградил себя, не оставив в рюкзаке ни крошки.

На привале новый приказ: сдать сухой паек в общий котел. Звено, оказывается, заблудилось, и неизвестно, когда в лагерь вернется.

Сдать так сдать. Понесли ребята паек в общий котел. А Мишке Толстому нечего нести. Он свое за здорово живешь умял…

— Где же твой паек? — удивился вожатый.

— Здесь, — сказал Мишка Толстый и постучал по тугому, как барабан, животу. — А до Артека я и потерпеть могу.

— Зачем же терпеть? — не принял Мишкиной жертвы вожатый. — До Артека мы тебя прокормим. А вот в Арктику не возьмем.

— Почему это? — вскипел Мишка Толстый.

— Потому что ты экзамена не выдержал, — ответил вожатый.

— Какого экзамена? — удивился Мишка Толстый.

— По дисциплине, — сказал вожатый, — за один присест съел то, что на весь день было отпущено.

Теперь у Мишки Толстого задача: до конца лагерной смены свой аппетит дисциплинировать.

У всех артековцев есть друзья. А у Севы Сухарева из села Большая Медведица больше всех. Лицо у Севы, что солнце, — всегда сияет. Случая не было, чтобы Сева кого-нибудь обидел, оскорбил. Наоборот, со всеми вежлив и уважителен. Поэтому и друзей у Севы не счесть.

Одно плохо — доверчив. Попросили его ребята за пирсом на море сбегать. За пирсом? Пожалуйста! Сверкнул голубыми, как небо, глазами и побежал выполнять поручение.

Прибежал на море, рыщет, ищет, а чего — и сам не знает.

— Чего ищешь? — спросили у него купальщики.

— За пирсом ребята послали…

— Ах, за пирсом! — засмеялись купальщики. — Да ты на нем стоишь!

Другой бы на месте Севы обиделся. А Сева — нет. Вернулся и, как ни в чем не бывало, сказал:

— Не дотащил. Сил не хватило. А трактор не дали.

Больше других донимал Севу черный как жук одессит Жора. Как он только его не разыгрывал! И про акул врал, рассказывая, будто сам их в лодку запрягал и на той лодке по морю катался. И про морского змея небылицы плел — будто тот ночью, при луне, на свист из воды высовывается. Сева, поверив другу, выбрался раз после отбоя на берег, стал свистеть, а вместо змея из моря почему-то незнакомый мужчина вылез. Сева испугался и убежал спать.

Наконец Жорины розыгрыши надоели Севе, и он решил отомстить приятелю. Уединился от ребят и стал что-то ножом выстругивать. Днем выстругивает, а на ночь выструганное в укромном местечке прячет…

Вскоре заспорили ребята, кто быстрее костер разожжет.

— Я! — громче всех крикнул черный Жора.

Стали соревноваться. Насобирал Жора сухих веточек, сложил шалашиком, сунул в шалашик сухой травы и полез в карман за спичками. А спичек в кармане нет! У него нет, так у друга Севы наверняка найдутся. Он ведь тоже в соревновании участвует.

— Эй, Сева, дай коробок!

Посмотрел Сева на Жору, усмехнулся и дал. Коробок как коробок. Раскрыт даже. И видно, что внутри спички лежат. Хотел Жора достать одну, да не тут-то было. Коробок, как заколдованный, не дает спичек. Вертит Жора коробок и так и сяк, трясет, а вытряхнуть из коробка ничего не может.

У других костры давно уже пылают, а Жора все еще с коробком возится. Наконец разглядел — не настоящий это коробок, а самоделка из дерева. Но до того похожая на настоящий коробок, что ни за что не отличишь.

Хотел рассердиться на Севу, но разве за такое можно сердиться? Нет, конечно. Жора и не рассердился. Наоборот, похвалил друга-умельца. И волшебный коробок на память выпросил.

У мальчишек усы не растут. Это и доказывать не нужно. Усы растут у мужчин. Пионеру Боре до мужчины еще далеко, а он уже с усами. И что удивительно, усы у него за одну ночь выросли…

Случилось это так. Приехал Боря в Артек и обрадовался свободе — ни мамы, ни папы! Никто у него над душой не стоит, никто ему не командует: «Больше ешь, здоровей будешь!», «Чище руки мой, чистота — залог здоровья!».

Правда, вместо мамы и папы вожатый есть, но где ему за всеми пионерами углядеть? Их у него в отряде три десятка!

По утрам умываться Боря первым выскакивал. Но умываться и не думал. Добежит до умывальника и, рук не замочив, тут же обратно мчится! Хотя и лето, а вода в кране — бр-р! — какая холодная! А он, Боря, ни теплой, ни тем более холодной воды терпеть не может. Дома мама с папой из-под палки умываться заставляют.

Собирает вожатый ребят — на завтрак вести — и удивляется: что это с Борей, всего ничего в лагере прожил, а уж весь загаром покрылся, что за чудо?

Пошли раз ребята в поход. И под дождь попали. Не заметили даже, как он набежал. Промокли все до нитки. Посмотрел вожатый на Борю и еще раз удивился: на загорелом Борином лице от дождя белые полосы. Неужели дождь загар смыл? Догадался, не загар он смыл, а грязь!

Устроил вожатый привал. Послал Борю за хворостом для костра, а сам всем о Борином «загаре» рассказал. Рассердились ребята на Борю и решили его проучить. Проучить и к воде приучить!

Вернулись в Артек. Поужинали и завалились спать. Да как легли, так сразу и заснули, будто в сонную яму провалились. После похода всегда крепко спится. Да еще под шум моря.

Но двоим в ту ночь было не до сна. В полумраке ощупью они подкрались к Бориной кровати, и один из них, убедившись, что Боря спит без задних ног, шепнул другому:

— Рисуй скорей!..

А утром, построив отряд на линейку, вожатый подошел к Боре и спросил:

— Пионер Кошелев, почему ты сегодня не умывался?

— Кто, я? — притворно удивился Боря. — Я всегда первым.

Но вожатый не дал ему договорить. Он вывел Борю из строя и поставил лицом к ребятам. И ребята, едва взглянув Боре в лицо, так и покатились со смеху.

Боря обиделся.

— Чего смеетесь? — крикнул он.

Его вопрос только подлил масла в огонь, и смех разгорелся еще ярче.

— Я скажу, почему они смеются, — ответил вожатый, сам с трудом сдерживая смех, — дело в том, что ты забыл смыть… усы. — Он достал из кармашка зеркальце, протер его и протянул Боре.

Боря взглянул и опешил: из зеркальца на него смотрел черноусый незнакомец.

«Сажа», — догадался Боря и кинулся бежать. Куда? Ну конечно же умываться.

Бабушкин сарафан попал в Артек контрабандой. В чемодане Симы Семеновой из Архангельска. Сима и не знала, что везла с собой. А когда по приезде стала рыться в чемодане, ахнула: бабушкин сарафан! То-то, когда она собиралась в дорогу, бабушка все ахала да ахала, причитала: «Взяла бы чего подлинней, пойдешь под вечер на гулянку, голоногая, охладеешь, чай!»

Где ей, бабушке, было знать, что августовские вечера в Крыму теплей самых жарких дней на Севере. Вот и сунула внучке свой сарафан на всякий случай.

Сарафан, конечно, чудо как хорош. И скроен на диво, и расшит так, что залюбуешься: золотыми петухами да курочками. И Симе впору. Сима в этом году как раз с бабушку вымахала. Да немодный он какой-то, сарафан этот. Его, наверное, еще при царе Горохе носили. Бабушка рассказывала, что он ей от ее мамы достался. Как-то раз бабушка уже пыталась навязать Симе свой сарафан. Когда у них в школе карнавал был. Но Сима не взяла.

— Не хочу, — сказала, — царский он.

— Не царский, а русский, — рассердилась бабушка, — но раз не хочешь, не надо. Пусть до другого случая в сундуке полежит.

Вот и дождалась этого «другого случая».

Вынула Сима сарафан, примерила и хотела обратно спрятать. Но подруги не дали. Налетели, как воробьи, выхватили сарафан у Симы из рук, рассматривают, удивляются, им бы по такому…

— Глупые вы, — сказала Сима, — старый он, немодный. — Отобрала сарафан и в чемодан спрятала. Да и забыла о нем. Она-то забыла, а подруга Ира из Москвы помнила…

Узнали пионеры, что в дружине будет карнавал, и стали к нему готовиться: наряды шить, маски мастерить. В отряде ни о чем другом, кроме карнавала, и разговора не было.

— Ты кем будешь?

— Иваном-царевичем. А ты?

— Робин Гудом.

Что касается Симы, то она решила стать Снегурочкой. А Ира? Ира свою тайну не выдала никому. Только и сказала:

— На карнавале увидите.

Как-то раз подошла Ира к Симе и попросила сарафан — мерку снять. Симе сарафан не жалко. Вынула из чемодана, дала подруге.

— Снимай, пожалуйста. — И снова о сарафане забыла. Не до него. «Лучший наряд, — сказала вожатая, — будет премирован».

Наконец наступил день карнавала. Но, увы, Снегурочки на нем никто не увидел. В то время когда другие веселились и фасонили друг перед другом своими костюмами, Сима-Снегурочка, перегревшись на солнце, лежала в изоляторе. Лежала и, конечно, не могла видеть, как на карнавале появилась русская красавица в маске. Но другие ее сразу увидели и ахнули, потому что на ней был костюм необыкновенной красоты — русский сарафан, расшитый золотыми петухами и курами.

Жюри сразу присудило этому костюму первую премию как самому красивому и самому модному.

Больше всех был восхищен сарафаном старый художник, гость Артека.

— Девочка, — спросил он у маски, — как тебя зовут?

— Сима Семенова, — ответила маска и, сделав реверанс, скрылась в толпе ребят.

Вожатая, услышав это и зная, что Сима лежит в изоляторе, сперва удивилась, а потом понимающе улыбнулась: сарафан-то был Симин. Ну и слава должна была достаться Симе.

Артек — фабрика здоровья. Это знают все. А вот то, что Артек фабрика коллекций, знает далеко не каждый. Но тем, кто отдыхает в Артеке, это хорошо известно. Да и как им не знать этого! Еще там, в родном селе или городе, каждого будущего артековца напутствовали:

— Гербарий собери…

— Морских ракушек не забудь…

— О минералах помни…

Митя Архипов, круглолицый и всегда веселый мальчик из Можайска, обещал привезти в школу нечто необыкновенное. Обещать-то обещал, а что необыкновенное, не уточнил. Почему? Потому что и сам не знал, что такое необыкновенное он привезет в подарок школе.

Просто Артек, куда он ехал на каникулы, казался ему царством всего необыкновенного, и Митя решил, что из необыкновенного он что-нибудь необыкновенное да привезет.

Артек не обманул Митиных ожиданий. Он действительно оказался сказкой наяву, и Митя в первые дни останавливался, пораженный, в каком-нибудь дивном уголке и стоял, зажмурив глаза. А открыть боялся: откроет, а сказка вдруг пропадет… Но сказка никуда не пропадала, и Митя бежал искать по Артеку что-нибудь необыкновенное для своей родной школы.

В конце концов, он нашел нечто такое, чем собирался удивить не только школу, но и самих артековцев.

Однажды Митя вышел на пирс и стал с пирса смотреть в воду. Море было спокойное, и в прозрачной воде, как в аквариуме, будто на потеху Мите, резвились рыбешки, вспыхивали и гасли под лучами солнца перламутровые раковинки, изящно, как балерины на сцене, танцевали медузы. Вот эти медузы и натолкнули Митю на одну мысль.

Митя сбегал на берег, раздобыл ведро и сачок, с которым ребята охотились за бабочками для школьных коллекций, и стал удить медуз…

Потом вынес улов на берег, разложил медуз на припасенном заранее газетном листе и оставил в укромном местечке сохнуть на солнце. А чтобы медузы, чего доброго, не сгорели на солнце, Митя прикрыл их сосновой лапой.

Душа у Мити пела. Еще бы, привезти в школу сушеных медуз! Да все другие артековцы от зависти лопнут, узнав об этом. «Что ты везешь в школу?» — спросят они его перед отъездом. А он им: «Сушеных медуз». На другой день Митя сам похвастался, что повезет в школу нечто необыкновенное.

— Что, что необыкновенное? — насели на Митю ребята.

Митя не стал испытывать их терпения и повел на берег моря. Вот и сосновая лапа, прижатая к земле двумя камешками.

— Смотрите! — ликуя, крикнул Митя и, глядя прямо в глаза ребятам, поднял с земли колючую ветку. — Сушеные медузы!

Громкий смех заставил его взглянуть на свое сокровище. Где же медузы? Вместо них на газетном листе темнели четыре пятнышка — по числу выловленных им обитателей моря.

Ну разве он, Митя, знал, что медузы так лакомы, а солнце так прожорливо? Оно, наверное, и облизнуться не успело, как медузы растаяли у него на языке.

Море дышало тихо и ровно, как спящий человек. Таня Александрова стояла по колено в воде в розовом, как занимающийся рассвет, купальнике и разговаривала с дельфином. Разговаривала и ни капельки не удивлялась этому. Она давно слышала, что дельфинов считают разумными существами и их можно выучить человеческому языку. Значит, уже выучили одного, раз она с ним разговаривает…

Удивляло Таню другое — то, что беседа между нею и обитателем Черного моря велась по-английски, хотя этого языка Таня отродясь не знала. Не знала, а почему-то понимала все, что говорилось.

Вдруг дельфин стал нервничать и гнать Таню из воды.

— Уходи! — крикнул он по-английски, разинув острую, как сабля, пасть.

— Почему? — тоже по-английски спросила Таня.

— Шторм идет, буря! — крикнул дельфин и ушел в воду.

И вовремя! Налетел шторм и оглушил Таню разбойничьим свистом.

Таня испуганно вскрикнула и… проснулась. Испуг прошел, едва она увидела себя в спальне среди спящих подруг-артековок. Значит, дельфин ей приснился. А буря, шторм? Буря и шторм не приснились. До Тани доносится глухой вой ветра, громовой гул воды.

Таня достает ручные часики и при свете ночника смотрит на циферблат. До рассвета еще три часа! Тут же приказывает самой себе: спать, спать, спать!

Но сон не идет. Таня вспомнила, если сосчитать до тысячи, можно уснуть. Стала считать: раз — дельфин, два — дельфин, три — дельфин… Спохватилась: при чем тут дельфин? Ах да, он же ей только что снился…

Таня стала думать о дельфинах. Каково-то им там, в бушующем море? Швыряет их, должно быть, как щепки. А вдруг на берег выбросит? Пропадут дельфины. На берегу им не выжить, а до воды без чужой помощи не добраться.

При мысли о горькой участи дельфинов Тане становится не по себе. Ладошка жалости сжимает сердце. Она тихонько встает и подходит к окну. Окно огромное, во всю стену, и там, за окном, кромешная мгла. Ни зги не видно. Только ухо ловит отчаянные всплески волн.

Таня возвращается и с думой о дельфинах ложится в постель. Лежит не смыкая глаз.

Вдруг гул за стенами спальни неожиданно стихает. Как будто кто-то взял и заткнул горлышко буре. Белый как молоко сочится в окно рассвет. Но вот он начинает розоветь, и уже не молоко льется в окно, а малиновый сироп. Значит, на гребень Медведь-горы взлетел Красный Петух — солнце.

Таня тихонько встает, наскоро одевается и крадется к выходу, боясь разбудить спящих. Распахивает дверь, и — ах! — как вкусно пахнет после бури воздух! Но Тане некогда им лакомиться. Она спешит на берег моря. Вот и золотая пляжная коса, выступающая из-под белой гривы прибоя — в серебре ракушек, в камешках-горошинах.

Прибрежная полоса, извиваясь как змея, тянется далеко-далеко, и Таня с сожалением смотрит на свои коротышки-ножки. Разве на таких далеко убежишь? Вот были бы они у нее голенастыми, как у цапли…

Таня мчится вдоль берега и — спасибо глазам, хоть они у нее острые, как у цапли, — замечает серую беспомощную тушку дельфина. Величиной с Танин локоток, он лежит на прибрежной гальке и не подает признаков жизни.

Таня наклоняется, берет дельфина в руки и — о счастье! — чувствует, как он трепещет у нее в руках. Скорей в море! Таня входит в воду и выпускает дельфина. «Поплыл, поплыл, поплыл!» — ликует сердце.

Той же дорогой Таня возвращается обратно и, никого не разбудив, ложится в постель. Сон тут же наваливается на нее, и Таня, счастливая, засыпает.

Шумно и весело мчатся артековские дни. Наконец приходит последний. Таня долго бродит по берегу, прощаясь с морем и со спасенным ею дельфином. Прощается заочно, потому что спасенного нигде не видно. Вдруг слышит:

— Дельфин!.. Дельфин!.. Дельфин!..

Это кричат ребята. Таня шарит глазами по воде и наконец находит то, что ищет: в море, на потеху ребятам, кувыркается дельфин.

«Мой, мой, мой… — стучит Танино сердце. — Приплыл проститься. Спасибо, спасибо, спасибо…» И Таня изо всех сил бьет в ладоши. Вместе с Таней аплодируют другие.

Вечером Таня уезжает и увозит с собой тайну о спасенном дельфине. А через несколько дней в город, где она живет, приходит письмо. Таня открывает конверт и достает рисунок. На рисунке море, дельфин в море и она на дельфине, веселая и счастливая. А под рисунком подпись: «Рисунок художника Дельфина». И еще два слова: «Спасительнице от спасенного». Значит, был в Артеке некто, кто видел, как она спасала дельфина.

Из Артека никто не уезжает с пустыми руками. Всякий что-нибудь увозит на память.

Гриша Протопопов, собираясь в дорогу, вспомнил школьный наказ:

— Привези нам из Крыма какое-нибудь учебное пособие, — сказали ему ребята, когда он уезжал в Артек.

И вот Гриша Протопопов ходит по лагерю и соображает, какое учебное пособие он может привезти в школу. Ему вспоминается один случай на уроке. Учительница рассказывала о том, как добывают соль из морской воды. Но самой соли в школе не было, и учительница не могла показать ее ученикам.

«Эх, жаль, море далеко, — подумал тогда Гриша, — а то пошел бы и добыл соли для урока».

— Морская соль похожа на пепел, — сказала учительница и показала ребятам коробочку с пеплом от сожженной бумаги.

Гриша остановился на берегу и окинул взглядом синюю морскую даль. Весело и ярко светило солнце. На цыпочках, как балерины, взбегали на берег волны. Но тут же теряли равновесие, падали и скатывались обратно в море.

«Учебное пособие!.. Вот оно, учебное пособие, у моих ног!» — обрадовался Гриша и побежал вдоль берега искать местечко для добычи соли. Замысел его был прост. Вырыть в песке побольше лунок-ямочек, напустить туда морской воды, а все остальное поручить солнцу. Солнце выпарит воду и оставит на донышках лунок соль.

Гриша так и сделал. Выкопал одну лунку, выкопал другую, напустил туда воды и оглянуться не успел, как вода исчезла. Ее вместе с солью проглотил морской песок.

Но Гриша не отчаялся. Он пошел в столовую и выпросил таз. Вернулся на море, набрал в таз немного воды и оставил на солнце. Вскоре солнце выпило воду, и на донышке осталась тонкая и серая, как тень, пленка соли. Гриша еще добавил воды и еще раз заставил солнце поработать. Так он делал много раз, пока не наскреб целую щепотку соли. Завернул ее в бумажку, как порошок, отнес таз на кухню, а сам пошел в отряд к ребятам. Показал свою добычу и сказал:

— Угадайте, что это?

— Пепел, — сказал один, — бумажный…

— Серозем, — сказал другой, — земля такая…

— А вот и нет, — сказал Гриша, — ни то, ни другое.

— А что это?

— Это такое… такое… — Гриша загадочно улыбнулся. — В общем, это очень вкусное…

— Вкусное? — насторожился Гоша Ладонщиков. — Дай попробовать!

— Пожалуйста, — сказал Гриша и протянул пакетик Гоше.

Гоша попробовал и поморщился:

— Соленое! — недовольно сказал он.

— Угадал, — сказал Гриша.

— А ты сказал, вкусное! — пробурчал Гоша.

— Правильно сказал, — заметил Гриша. — Без соли ничто невкусно. Но дело не в этом, а в том, где и для чего я эту соль добыл…

— Добыл? — глаза у ребят загорелись. — Где добыл?.. Для чего?..

— На море, — ответил Гриша, — для пособия по химии. Привезу соль в школу, а на пакетике напишу: «Морская соль, добытая Гришей Протопоповым в пионерском лагере «Артек».

Надо ли говорить, что примеру Гриши захотели последовать и другие ребята! Уехало из Артека много-много учебных пособий, подаренных ребятам Черным морем.

Сколько конкурсов проводится в Артеке? Не счесть… Например, есть конкурс юных поэтов, юных художников. Поэты читают стихи собственного сочинения о мире, родном крае, об Артеке, о друзьях и товарищах… Художники то же самое выражают карандашами и кистью.

Но самый интересный конкурс живых театрализованных газет. На сценической площадке вырастают четыре палатки. «Те самые, первые», — догадываются зрители, видевшие их на снимках пятидесятилетней давности. Первые палатки первых артековцев. А вот и они сами: в картузах, холщовых штанах, сатиновых рубашках, в лаптях даже!.. Ну как есть из давнего прошлого… Одно выдает — те, на фотографиях, были худые, тощие, а эти вон какие упитанные, так и пышут здоровьем! Впрочем, последнее обстоятельство не принимается в расчет, картина сыграна верно, и участники живой газеты награждаются дружными аплодисментами. А когда артисты запевают песню первых пионеров Артека, ее подхватывает вся дружина.

В третьем отряде готовились к прощальному конкурсу чтецов-декламаторов. Накануне конкурса вожатая поинтересовалась, что будут декламировать ее пионеры?

— «Прощай, свободная стихия!..» — ответил Витя из Москвы. — Стихотворение Александра Сергеевича Пушкина «К морю».

«Ну что ж, похвально, — подумала вожатая, — Пушкин — великий гость здешних мест. Конкурс будет проходить на площадке его имени. Так что репертуар, можно сказать, вполне подходящий».

Спросила у девочки, что та будет читать?

— «Прощай, свободная стихия!..» — ответила Гия из Тбилиси.

Вожатая насторожилась.

— А ты? — спросила она у Витаса из Литвы.

— «Прощай, свободная стихия!..» — ответил Витас.

Вожатая ужаснулась: все трое — Пушкина! Может быть, француженка Софи выбрала другое?

— «Прощай, свободная стихия!..» — ответила Софи.

«Все, — поникла вожатая, — теперь уже ничего другого им наизусть не заучить, не успеют. Будь что будет!»

Конкурс начался, когда солнце ушло за море и Артек утонул в синем вечере. На пушкинскую площадку один за другим выходили декламаторы и, пожав аплодисменты, растворялись в сумерках, со всех сторон обступивших озаренную электричеством эстраду.

Объявили выход третьего отряда. Первым должен был выступать Витя из Москвы.

— «Прощай, свободная стихия!..» — начал он, обращаясь к морю и, прочитав стихотворение, ушел под аплодисменты.

Вышла Гия. Вожатая Зоя сидела ни жива ни мертва.

— «К морю». Александр Сергеевич Пушкин, — объявила Гия. Стихотворение она прочитала по-грузински. А потом стихи звучали по-литовски, по-французски… Вожатая была довольна.

В этот день все в Артеке казалось грустным. И солнце, и море, и Медведь-гора. Солнце туманилось, что с ним бывало очень редко. Море сердито морщилось, что тоже случалось нечасто. А Медведь-гора — та, казалось, с головой ушла в воду, чтобы не слышать грустных слов, которыми обменивались между собой артековцы. Артек прощался с очередной сменой. Вот-вот с гор должны были спуститься огромные, похожие на слонов, автобусы и забрать ребят.

Звено Вити Мусатова, мальчика с пшеничными волосами, сидело в беседке и молчало. Тем, кто расстается навсегда, почему-то трудно найти тему для разговора.

— Споем, что ли? — грустно сказала мечтательная Зоя Тимофеева.

— О чем? — нахмурился сердитый Руслан Бобков. — И так все пето-перепето…

— Ну, тогда сами сочиним, — предложила Зоя.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся Руслан, — сочинительница нашлась!

Но его никто не поддержал, и Руслан смущенно умолк.

Снова надолго воцарилась тишина. И вдруг в этой тишине кто-то тоненько протянул:

— Эту песенку сложили мы о том, мы о том…

Пела маленькая Лена Загоруйко. Все насторожились. А пшеничный Витя Мусатов спросил:

— О чем песенка?

— Еще не знаю, — сказала Лена.

— А я знаю, — воскликнул вдруг Петя Горбачев и нараспев протянул: — Как в Артеке дружно жили всем звеном, всем звеном…

— А что? Точно, — сказал Витя Мусатов и пропел: — Эту песенку сложили мы о том, мы о том, как в Артеке дружно жили всем звеном, всем звеном!

— Получается, получается! — обрадовалась веселая Маша. — А дальше так: как на пляже загорали дочерна, дочерна…

— Ну, загорели, а потом что? — спросил сердитый Руслан Бобков.

— А дальше вот что! — воскликнул верный рыцарь кожаного мяча, сам круглый, как мяч, Митя Огурцов. — Как в футбол порой играли дотемна, дотемна…

Все вдруг оживились. В каждом проснулся поэт, и все наперебой предлагали свое продолжение песни.

— Жили дружно и сплоченно мы всегда, мы всегда… — пропел звеньевой.

— Дайте мне! — вскочила застенчивая Галя Малиновская. Это было так необычно, что все притихли. Галя была первой молчуньей в звене. Значит, и ее захватило творчество.

— Давай! — сказал Витя Мусатов.

— Пожалуйста, вот… — залилась краской Галя. — И мальчишки без девчонок никуда, никуда…

— Но пришла пора разлуки, — подхватил Витя Мусатов.

— И пою сегодня я, — вставила веселая Маша.

— До свидания, подруги! — крикнул Митя Огурцов.

— До свидания, друзья! — закончила Лена Загоруйко.

— Эх! — спохватился вдруг Витя Мусатов, — сочинить-то сочинили, а записать забыли!

— Как это забыли? — вскочил Гриша Краснощеков, летописец звена. — Вот она, песня, здесь! — И он показал ребятам тетрадь, на которой было написано «Дневник звена. Летописец Гриша Краснощеков».

— Читай все, — сказал Витя.

И Гриша прочитал:

— Все вместе, хором! — воскликнул Витя, встал и, как дирижер, поднял руки. — Эту песенку сложили мы о том, мы о том…

И едва звено запело, как все в природе чудесным образом прояснилось: солнце посветлело, море заулыбалось, а Медведь-гора подняла над водой голову и с удовольствием стала слушать веселую песню о грустном расставании.