Сопот, май 2014 года

Поросенок лежал на металлическом столе копытцами кверху. Рыло его было перекошено, словно в издевке над собственным вспоротым брюхом. Миколай Нестерук заканчивал разделку туши. Он смахнул остатки потрохов в стоящее рядом ведро и оттолкнул его ногой. Ведро заходило ходуном, но не перевернулось. Вот и хорошо. Вытирая рукавом пот со лба, Миколай решил, что дополнительная уборка ему не улыбается. Жена и без того устроит головомойку за то, что он разделывает свиней в гараже, после чего ей там чудится запах крови. С тех пор как они переехали в город, мадам вдруг сделалась неженкой. Полюбуйтесь на нее. Как есть мясо, так все горазды, но пусть лучше кто-нибудь другой убивает, разделывает и запекает.

В старые времена мужик в одиночку разбирался со свиньей, кроликом или косулей. С курами женщины справлялись сами, не решаясь ради такой мелочи беспокоить хозяина. Хватали за башку, клали на пенёк, да и дело с концом. Топор в каждом доме всегда был заточен. Тупой топор означал, что хозяин не следит за домом, бьет баклуши либо пьет сверх меры. Но те времена давно миновали. В некоторых домах нет даже маленького топорика или хотя бы приличной отвертки. Даже для самых мелких работ вызывают мастера. Миколай в таких домах любил запрашивать втридорога.

Кто из нынешних помнит, что перед разделкой тушу надо сначала повесить на крюк, чтобы кровь стекла? А чтобы она не пропала почем зря, необходимо собрать ее всю, до последней капли? Иногда выходило несколько посудин этой юшки. На Полесье суп с кровью — чернину уже не делали, зато «кровянка» из свежей крови и гречки после каждого свиноубийства была очень даже в цене.

Нет уже настоящих мужиков, бормотал себе под нос Миколай. Да и кто будет сейчас затрудняться убоем, если «экологически чистый банкетный поросенок» с ближайшего мясокомбината (четыре килограмма — маленький, шесть четыреста — большой), в вакуумной упаковке и с инструкцией приготовления на цветной этикетке, стоит столько же, сколько живой, а живого надо еще выпотрошить. Но Миколай был уверен, что откормленная на домашней картошке домашняя же свинья даст фору фирменному «идеалу вкуса и эстетики». Впрочем, на эстетику Миколаю было и вовсе наплевать.

Через четверть часа начнет светать. А пока, при свете стоваттной лампочки, качественно закончить работу было непросто. Помощника у Миколая не было. В старые времена убой свиньи считался работой для двоих. Один вбивал длинный остро заточенный нож прямо в сердце животного, а другой перерезал горло. Три визга — и дело с концом. Правильно выполненный убой не доставлял животному страданий. Смерть наступает мгновенно, если делом занимается специалист. Мытьем, осмаливанием и разделкой мяса занимались женщины. Если требовалось, то звали на помощь соседок, сватий, подрастающих дочек. Чем быстрее перерабатывалось мясо, тем вкуснее получались приготовленные из него кушанья. Сам Миколай предпочитал «пальцем пиханную» колбасу, которую заливали в ведре разогретым жиром. Так она могла храниться в кладовке всю зиму, до самой Пасхи и никогда не зеленела, как современные покупные ветчины. Хотя, по правде сказать, времени испортиться у нее не было. Она слишком быстро исчезала из ведра по случаю праздников, выходных дней и приездов гостей. У каждой хозяйки был свой рецепт такой колбасы, передававшийся дочерям вместе с остальными семейными секретами. Его собственная дочь совершенно не годилась для такой работы. При виде крови Мариола тряслась как осиновый лист.

По счастью, свинка попалась небольшая. Миколай справился с ней в одиночку, хотя и не был уверен, что успеет выполнить заказ в срок. Теперь нужно начинить поросенка гречкой, салом и потрохами, положить в яму и запечь, на это уйдет еще несколько часов. Как всегда, ему придется лично следить за процессом. Свадебные гости в накрахмаленных рубашках уже ждут. Вот-вот подъедет заказной автобус, чтобы отвезти их в «ресторацию». А у него еще и половина работы не сделана.

Миколай замер, прислушиваясь. Неподалеку проходило шоссе. Видимо, у кого-то колесо лопнуло, подумал он и вернулся к работе. Но, услышав еще три подобных звука, уже был уверен, что это выстрелы. До леса отсюда далеко, это не браконьеры.

Миколай подошел к ведру с чистой водой, сунул в него руки и хорошенько их сполоснул. Вышел из гаража. Предрассветные серость и туман сильно ограничивали видимость. Миколай двинулся напрямик, через поле, в сторону шоссе. Осмотрелся. Никого. Но не только он услышал этот звук. В нескольких домах загорелся свет. Он уже возвращался, раздраженный из-за потерянного времени, когда заметил силуэт человека. Кто-то бежал, согнувшись пополам.

— Люди! На помощь! — крикнул незнакомец из последних сил, после чего упал на колени и подняться уже не смог.

Миколай резво направился в сторону черного силуэта, хотя бежать уже не получалось. Возраст давал о себе знать.

— Кто кричал?! — прохрипел он, с трудом хватая воздух. — Что случилось?

— Убили, — с трудом выдавил мужчина и поднял голову.

— Петя? — шепнул шокированный Миколай.

Присев, он распахнул пиджак немолодого уже мужчины. Одежда раненого была густо пропитана кровью.

— Кто тебя так?

— Я не видел, — прозвучал ответ.

По всей видимости, выстрел пришелся в живот. Пострадавший истекал кровью, как раненый зверь. Калибр был довольно крупный. Охотничье ружье? Винтовка на оленя либо зубра? Самопал? Одна из пуль пробила ключицу навылет. Дыра шириной в два пальца. Остальные пули наверняка застряли в теле. Миколай знал, что делать в таких случаях. Во время войны ему не раз доводилось сталкиваться с огнестрельными ранениями. Он снял с себя рубашку, порвал ее на полосы и попытался остановить кровотечение, но это было нелегко. Он даже вспотел от усилий и напряжения. Пот заливал глаза. Когда ему наконец удалось хоть как-то забинтовать рану, небо уже розовело от первых лучей солнца. Погода точно будет хорошая.

Миколай встал, чтобы как можно быстрее добраться до ближайших построек. Он знал, что на старой мельнице есть телефон. Чтобы человек выжил, нужна неотложная помощь. В этот момент раненый протянул к нему руку.

— Спаси ее, Коля, — прошептал он по-белорусски. — Там стоит машина. Лариса внутри. Мертвая.

Миколай поднял голову и огляделся. На шоссе не было ни одного автомобиля.

Сташек, 1946 год

Желтые пузатые тыквы громоздились на чердаке вплоть до соломенной кровли. В послевоенные зимы и весны брюква, дикие груши и, собственно, тыква были основной пищей в белорусских деревнях. Из них варили супы, пекли пироги и ели сырыми с медом. Семечки сушили и давали детям в качестве лакомства. Кожурой удавалось успешно набить утробы домашнего скота. В межсезонье перечисленные продукты были лучшим, на что могли рассчитывать люди. Вкус мяса, хлеба и водки в деревне мало кто помнил. Советские солдаты приходили за продовольственным оброком днем, а ночью яйца, сало и картошку у деревенских отбирали партизаны. Тыквы не привлекали ни русских, ни польских вояк. Поэтому для здешнего люда этот примитивный овощ стал практически сокровищем.

Двадцатипятилетняя Катажина Залусская с трудом взобралась на стремянку. Руки ее окоченели, потому что шерстяные варежки она еще утром отдала шестилетней дочери, чтобы Дуня могла поиграть с соседскими детьми в снежки. Оказавшись наконец наверху, Катажина сопела как старый паровоз. С каждым выдохом из ее рта вылетало облачко пара. Мороз, по сравнению со вчерашним днем, немного отпустил, но все равно было градусов двадцать, не меньше. Катажина надела фуфайку, мужнины кальсоны, поверх которых — все три имевшиеся у нее юбки. Кожух она сняла еще внизу, так как он не застегивался на животе, и она боялась зацепиться расстегнутой полой за лестницу и упасть. Сейчас она пожалела об этом, потому что буквально тряслась от холода.

Вдруг Катажина почувствовала схватку. Она стиснула зубы, ладонь сжала в кулак и посмотрела на собственные ногти, чтобы отогнать злые чары. Еще не время. Подходит к концу седьмой месяц. Когда она была беременна Дуней, до самых родов убирала картошку в поле. Тогда никто здесь в войну не верил. Урожай картошки был важнее налетов в Варшаве. Она родила дочку вечером, отлежалась один день, а на следующее утро снова была в поле. Дитя, завернутое в одеяльце, лежало в траве у леса. Дуня образцово спала между кормлениями. Надо было как можно скорее выкопать весь урожай, пока не явилась Красная армия или немцы. Такая уж была Катажина: отважная, гордая и работящая. Именно так о ней говорили, когда Василь, хозяин усадьбы Залусское, прислал сватов. И оказались правы. Ее дом сиял чистотой. Обед всегда приготовлен, даже если приходилось варить кашу из топора. Многочисленные братья и сестры присмотрены, скот ухожен.

Василь Залусский, ее муж, был так же, как его отец и дед — до войны, — самым богатым кулаком в этих местах. Вся земля, от окраины деревни Залусское и до самого леса, принадлежала ему. И каждый год ни один из участков не был оставлен без внимания. Поэтому хозяин редко бывал дома. Катажине приходилось справляться с хозяйством самой. Она не жаловалась. Была организованной и дружелюбной. Всегда находила время, чтобы сшить что-то для себя или деревенских соседок. Даже во время последних набегов, когда все прятались в землянках, она сидела за швейной машинкой, потому что не любила оставлять работу незаконченной.

Так же и сейчас. Любая беременная на ее месте воспользовалась бы своим положением и отказалась помогать соседкам. Но Катажина обещала, что поможет Мацкевичам перенести тыквы с чердака, погрузить их на телегу и перевезти в лесную землянку. Зачем? Это ее не интересовало. Она никогда не совала нос в чужие дела. Выторговала за свои старания два десятка хороших тыкв. Во время войны все имели лишь то, что у них не успели отобрать. С самого утра прозвучал приказ. Почти все мужчины в расцвете сил, имеющие коня и телегу, во главе с мужем Катажины были вызваны в Орлово отрабатывать повинность в местной управе. На этот раз подошел черед их деревни. Им нужно было привезти древесину из Хайнувских лесов и доставить ее в орловскую школу. Катажина знала, что это займет весь день, до самых сумерек, и вернутся они уставшие и голодные, поэтому с удовольствием поедят тыквенного пирога и молочной затирки. В нынешние времена это настоящий пир. Чтобы добыть ценный овощ, она позвала в помощники сестру и детей. Когда-то она сама нанимала людей на такие работы, но времена изменились.

— Ничего, корона с головы не упадет, — говорила она.

Катажина еще немного постояла на последней ступеньке лестницы. Ей нужно было отдохнуть. Ноги тряслись, словно студень. На мгновенье ее парализовал страх. Как она спустится вниз? Лучше пока не думать об этом. Уж как-нибудь. Сейчас у нее была другая проблема. Как влезть наверх и не навредить нерожденному ребенку? Дитя у нее внутри почувствовало опасность и отчаянно толкалось. Катажина была уверена, что на этот раз у нее будет крепкий мальчик. Живот был большой и твердый, как окружающие ее ароматные тыквы. Сквозь тонкую натянутую кожу часто проступали выпуклости маленьких ступней. Дуня, как и пристало девочке, так сильно не лупила ее. К счастью, Ольга, которая была младше Катажины на семь лет, была уже наверху и протягивала сестре руку. Беременная подтянулась из последних сил и практически вкатилась на пол чердака. Потом она долго лежала на спине, поглаживая свой живот, и отдыхала.

— Я не дам тебя в обиду, — прошептала она по-белорусски.

Ей требовалось время, чтобы успокоиться. Голова кружилась от напряжения. Сердце выскакивало из груди.

Подняв голову, она оценила богатство соседей и одновременно ужаснулась тому, сколько работы предстоит им с сестрой. Плата, которую Мацкевичи пообещали за услугу, уже не казалась такой привлекательной. Как они перенесут все это вниз? Что за телега должна быть, чтобы поместить такое количество? На одной повозке придется сделать несколько рейсов туда-обратно. Катажина поправила цветастый платок, который соткала сама из шерсти собственных овец, и с трудом села. Она пока не была готова к работе. Ольга тем временем уже перекатывала желтые шары к дыре в полу. Одна тыква кубарем скатилась вниз и разбилась в лепешку. Катажина взглянула на сестру с укоризной.

— Как мы вдвоем снесем все это? — возмутилась Ольга. — Только ты могла пообещать такую глупость. Мы тут загнемся!

В отличие от сестры Ольга не любила уставать. Она была невысокая, костлявая. Отец, смеясь, называл ее Кощеем. Кася была его любимицей. Так было всегда, и Ольга сестре этого не простила. Она была довольно коварна и изворотлива. Зная, что женщины ее телосложения быстро теряют свою привлекательность от хозяйственных трудов, Ольга научилась с успехом от них отлынивать. В этом она стала настоящим мастером. Сегодня у нее не было выхода — Катажина обещала ей новую блузку. Тем не менее молчать она все равно не могла.

— Если сносить по одной, то это займет как минимум неделю. Я на такое не подписывалась.

— Бросать их мы тоже не будем, — объявила Катажина и по-доброму улыбнулась сестре. — Потому что все побьются, а те, что останутся, сгниют от помятостей прежде, чем мы их сварим.

— Наши перенесем, — пожала плечами Ольга. — А остальные? Надо их скатить. Какое наше дело? Пусть хозяева переживают.

— Это нечестно, — заявила сестре Катажина.

Она поправила юбку на животе. Ребенок уснул. Она взялась за опору, поддерживающую перекрытие и подтянулась, держась за свисающую с потолка лошадиную попону. Материя съехала. Под соломенной крышей находился тайник. Катажина встала, заглянула поглубже. В утреннем солнце блестнули дула автоматов, ленты с патронами. Катажина потеряла дар речи. Придя в себя, она быстро завесила тайный арсенал.

Чье оружие держали у себя Мацкевичи? Официально они заявляли о своем отвращении к политике. Жили рядом с Залусскими, дом к дому, в течение нескольких поколений. И было совершенно не важно, что одни ходили по воскресеньям на мессу, а другие на литургию в церковь. Бог един. До сих пор диверсантов у них в деревне не было. Катажина решила поговорить об этом с мужем. Банды постоянно искали оружие и мстили крестьянам, помогающим теперешним властям. Оружие конфисковывалось, люди гибли. За подобные арсеналы сжигались целые села. Хотя, возможно, это предназначалось для польских партизан? Мацкевичи — католики. Катажина аккуратно прикрыла оружие попоной, словно это было не страшное железо, а мирно спящие дети, и отошла подальше, прежде чем Ольга двинулась в ее сторону. Она старалась вести себя невозмутимо. Дыхание уже выровнялось.

— Когда невозможно победить врага силой, надо попробовать хитростью, — сказала она и повела плечом.

Ольга направилась вглубь чердака. Ей хотелось как можно быстрей оказаться возле теплой печки. Лечь и проспать всю зиму. А Катажина пусть себе выдумывает хитрости.

Тем временем сестра вышагивала между огромными желтыми шарами, словно тыквенная королева. Она перестала мерзнуть. Температура наверху была вполне сносной. В глубине помещения, у стены, она заметила корыто для поения коров. С одной стороны оно было поломано, поэтому и попало на чердак. Кася нагнулась и вкатила в него тыкву. Она дала знак Ольге и позвала детей, играющих во дворе в снежки. Они, словно развеселившиеся обезьянки, начали взбираться по ступенькам лестницы.

— Потихоньку, не все сразу, — засмеялась она и добавила «по-своему»: — Несколько человек остаются внизу. Сейчас вы будете играть в великанские «снежки».

— Оля, ты спустишься вниз. — Она указала на корыто. — Я подам тебе его, когда ты будешь на середине лестницы, а дети пусть поддержат, чтобы не разбилось.

— Но зачем? — упиралась сестра, ничего не понимая. — Не лучше ли нормально, по-человечески? По одной, по две справимся до вечера. Нам же никто не говорил, что это срочно. А к вечеру мужики вернутся и помогут нам.

— Сами справимся, — ответила Катажина.

— Чем сильнее баба старается, тем больше мужик ленится, — не отступала Ольга.

Катажина не ответила, хотя в этом была доля правды. Она молча вручила сестре корыто и сказала перетащить его к отверстию в полу. Сама же разложила юбку и села по-турецки.

— Не знаю, как долго я так высижу, — предупредила.

Она дала сестре знак, чтобы та встала на лестнице, а детям сказала перекатывать тыквы в ее сторону.

Ольга была миниатюрной, издалека походила на девочку. Но зато помоложе и не на сносях. Она взяла корыто и уверенно направила его вниз.

— Поставь его, как горку. Начали! — бодро крикнула Катажина.

Дети заразились ее задором.

Они перекатывали тыквы, громко хохоча, их это очень забавляло. Оставшиеся внизу складывали их вдоль забора. Опять пошел снег, поэтому Катажина сказала им, чтобы они укрывали тыквы ветками можжевельника. Работа спорилась. Когда желтые и оранжевые гиганты образовали яркую гору под слоем можжевельника, она увидела за забором мужчину. Тот с интересом следил за их работой, но помогать не спешил. Катажина узнала Сташека Галчинского. Он иногда нанимался батраком в хозяйстве Залусских. Сташек был худой и, если присмотреться, слегка косоглазый. У него не было шансов понравиться ни одной из местных девушек, и дело было не в дефекте зрения. У Галчинских не было своей земли. Стах жил с матерью в землянке у леса, на окраине деревни Залешаны. Говорили, что отец Галчинского бросил жену чуть ли не во время родов, приобщился к партизанскому движению, ушел в лес и больше не вернулся. Бедная женщина с трудом воспитывала сына. Если бы не сжалившийся над ними священник с Клещелей, эти двое умерли бы с голоду. Благодаря стараниям людей, была восстановлена часовня, а приехавший служить в ней капеллан нанял ее экономкой. Ее не смущало, что она работает на православного священника, а он уважал ее веру и не пытался переманивать на свою сторону. Со временем парень вырос и на протяжении долгих лет отрабатывал свой личный шарварок в доме священника при церкви. Иногда прислуживал во время литургий, ремонтировал крышу, убирал.

Ни святой отец, ни сама церковь во время войны не уцелели. Сташек с матерью после войны остались без средств к существованию. Тогда Василь Залусский сжалился над парнем и нанял его несмотря на то, что Стах не очень годился для тяжелой работы в поле. Приходил он, собственно, только ради Ольги. Катажина знала, что Сташек вздыхает по ее младшей сестре, но та, казалось, не замечала бедолагу, проводя время в мечтах о более выгодной партии. Ей хотелось в город. Ни один, даже самый богатый крестьянин, не привлекал ее. Она засматривалась на военных, приходивших к ним в деревню за продуктами. Произнеся слово «Варшава», они всегда получали дополнительную порцию мяса. Говорили, что это из-за Ольги Сташек начал сотрудничать с партизанами.

— Позови залешанца! — крикнула Катажина сестре по-белорусски.

Ольга отвернулась и прошипела:

— Курдупель.

— Мужик — даже, как жаба, сильнее, чем баба, — ответила Катажина и помахала Галчинскому. Тот, не спеша, направился в их сторону. Ольга взглянула на сестру с укоризной.

— Помочь? — спросил он по-польски.

— Не трэба, — фыркнула Ольга по-своему. Она знала, что Сташек поймет. Хоть и католик, он с детства жил в белорусской деревне. В этих местах было всего несколько польских домов. Родословные большинства семей были сильно смешанными. Поляки и белорусы здесь всегда жили рядом. — Нечего тебе тут делать. Отсюда вид на мой зад будет не так уж хорош.

— Ольга! — крикнула на нее старшая сестра и обратилась к парню: — А мне помоги, пожалуйста. Не знаю, получится ли у меня спуститься с моим пузом.

Сташек подвернул рукава и галантно поклонился.

— Я вас снесу, — уверенно сказал он. — Если потребуется, то на собственной спине.

— Какое там «вас»! Называй меня просто Катюша! — крикнула в ответ Катажина. — Но я пока не слезаю, надо спустить оставшиеся тыквы.

Все золото Мацкевичей лежало под можжевельником еще до захода солнца. Люди из близлежащих домов приходили посмотреть на работу. Катажина разрешила некоторым взять по одной тыкве. Люди голодали, неудобно было скупиться. Дети, разрумянившиеся от работы на свежем воздухе, снова играли в снежки. Катажина наконец встала на твердую почву и набросила на плечи кожух. Тот застыл на морозе, но вскоре оттаял от тепла ее тела. Она не могла дождаться, чтобы сесть у разогретой печи и заняться приготовлением вкусного молочного супа. Они были единственными счастливчиками во всей деревне, у кого имелось целых четыре коровы. Молока не давала только рыжая, но они не спешили отправлять ее на мясо. Это была их страховка на черный день. Когда приходили партизаны, они прятали Красулю за сноповязалкой. Скот научился не подавать голос. Так, общими стараниями, они пережили последние тяжелые годы войны. И вот пришла свобода. Жизнь должна становиться лучше с каждым днем. Все будет хорошо, подумала Катажина и, вознеся очи горе, перекрестилась по-православному, складывая три пальца.

Сташек с Ольгой в это время сидели на бревне и разговаривали вполголоса. Катажина не хотела им мешать. Боковым зрением она заметила, как Ольга ударила Сташека по лицу. Видимо, тот опять попытался добиться ее благосклонности. Вся деревня смеялась над его безуспешными ухаживаниями. В это время к Катажине подбежала ее шестилетняя дочка. Она приложила ухо к животу и «постучала» в него.

— Тоня? Это я, Дунечка, — прошептала девочка. — Скоро мы будем играть вместе. Мамуся родит тебя, но это со мной ты будешь ходить под грушу к бабе Алле-молчунье. Буду возить тебя, как куклу, кормить молочком. А если ты будешь мальчиком, то покажу домик на дереве. Тебе понравится.

Катажина поправила дочери шапку и потерлась носом о ее нос. Тот был холодный, как у щенка.

— Покажи ручки, — обеспокоенно сказала она. — Ты сильно замерзла?

Дуня вытянула руки в огромных материных рукавицах.

— Я все время бегала, как ты сказала. А ты?

Катажина спрятала свои руки поглубже в рукава, чтобы дочка не увидела. Кожа на руках сегодня была еще более красная и потрескавшаяся, чем обычно. Она стыдилась этого.

Вдруг она услышала топот копыт. Выбежала на дорогу. Кто-то ехал навстречу на неоседланном коне, а за ним катились две пустые телеги. Катажина узнала повозки братьев. Увидев напряженное лицо двоюродного брата, она нахмурилась.

— Прячь детей, Катюша! — крикнул Миколай Нестерук. Ему не было еще и пятнадцати. Несмотря на детские черты и отсутствие растительности на лице, он был атлетически сложен и сообразителен не по годам. Война очень быстро сделала из него мужчину. — Мацкевич не приедет за тыквами. Его забрала банда. Нашу повозку тоже забрали.

— А Василь? — спросила она, полная плохих предчувствий.

— Поехал с остальными возницами, — ответил он. — У него хороший конь. Меня отправили, потому что моя лошадь хромает. Я еду предупредить людей. Пусть прячутся.

— Кто это? Русские?

Он посмотрел на нее, словно сомневаясь. Потом медленно покачал головой.

— Один был в советском мундире. Но, видно, только для маскарада. Говорили по-польски. Будут проверять, за кого мы.

Залусское находилось в некотором отдалении от дороги, благодаря чему им удалось пережить войну почти без потерь. Конечно, они познали голод, нищету и унижение, но тем не менее были живы.

— У главаря банды фуражка с орлом в короне, а на лацкане мундира икона Богоматери и горжет с черепом и костями.

— Бурый! — Катерина закрыла рот ладонью.

Солдаты Национального армейского союза были враждебно настроены по отношению к местным жителям. Они считали здешних людей доносчиками народной власти. А Ромуальд Райе, псевдоним Бурый, местных ненавидел особенно сильно.

— Забери детей, — добавил Миколай. — Достань католическую икону, громничную свечу зажги. Пусть Бог нас сохранит.

Катажина сию секунду собрала всех детей, словно курица под крыло. Она отвела их на дорогу, посадила в повозку одного из младших братьев. Дуне сказала слушаться дядю. Сама же побежала со всех ног по остальным хатам, чтобы предупредить людей. На лицах мужчин рисовался молчаливый ужас. Женщины причитали по-белорусски.

В середине пути Катажина обернулась. Взглянула на тыквы и вспомнила, что не забрала причитающуюся плату за тяжелую работу. Она рассчитывала на то, что, может быть, Ольга со Сташеком возьмут хотя бы несколько штук. Уже смеркалось, но не настолько, чтобы не заметить людей. В этот момент до нее дошло, что молодых нигде нет.

— Коля! — Она дернула двоюродного брата за рукав. — Где Ольга?

Тот оглянулся.

— Ее здесь не было.

— Была, — ответила Катажина. — Они сидели там, на дровах, со Сташеком Галчинским.

— Ольга? — удивился он. — С этим ляхом?

— Он, хоть и католик, но парень хороший. Разворачивайся!

Они искали их по всему двору Мацкевичей. Дуня не захотела так долго оставаться с дядей, поэтому Катажине пришлось взять ее на руки и везде носить с собой. Через некоторое время стало совсем темно. Если бы не снег, пришлось бы просить у соседей керосиновую лампу. Но те заперлись в доме и вряд ли бы открыли. Катажина вдруг почувствовала дикую усталость. Она ничего не хотела так сильно, как вернуться домой. Она еще раз, ради собственного спокойствия, заглянула в сарай Мацкевичей.

— Ольга! — испуганно позвала она. — Сташек!

Вдруг из одного из сусеков донесся приглушенный крик:

— Сястрычка, дапамажы!

Навстречу сестре бежала Ольга. Грудь ее была обнажена, волосы растрепаны. Катерина прикрыла ладонью глаза дочери. Вслед за Ольгой вышел Сташек. Он напяливал фуфайку, застегивал штаны.

— Я ничего не сделал! — Он виновато повесил голову.

— Не успел, сукин сын, — прошипела Ольга и спряталась за спиной беременной сестры. — Ты вошла в последний момент. Я проклята! Обесчещена!

Несмотря на то что сестра тянула ее к выходу, Катажина сделала два шага в сторону Сташека и молча плюнула ему в лицо. Дуня, испуганно глядя на мать, все крепче сжимала ее руку. В этот момент в сарай вошел Миколай. Он не сразу понял, что произошло. Только когда Ольга опять запричитала, он отдал ей свой кожух и несколько раз огрел Сташека хлыстом.

— Убью, как собаку.

Сташек съежился. Потом поднял голову. Лицо было рассечено в двух местах. Кровь заливала глаза.

— Оставь его, — попросила Катажина.

Однако Миколай не собирался прекращать.

— Хороший парень этот лях, — усмехнулся Миколай. Глаза его метали молнии во все стороны, словно Катажина тоже была виновата. — Я сейчас отымею этого полячка.

Он раз за разом бил хлыстом, то и дело выкрикивая проклятья. Не перестал даже, когда племянница, пытаясь остановить Миколая, схватила его за руку и чуть не получила по спине наконечником толстой плети. Удар приняла на себя Катажина, закрывшая дочь собой в последнюю секунду. После чего согнулась от боли. Это был уже перебор.

— Бог его накажет, — сказала она малышке и спрятала покалеченную ладонь в карман, чтобы девочка не заметила крови. Несмотря на мороз, боль усиливалась.

Катажина отошла подальше. Дуня тихонько хныкала. От ужаса у нее не было сил громко заплакать. У Ольги началась истерика. Катажине пришлось оттащить обеих в безопасное место. Выходя из сарая, она все еще слышала свист хлыста.

Шла она на негнущихся ногах, измученная и расстроенная. Дитя в животе опять начало толкаться. Катажина надеялась, что Миколай не причинит насильнику серьезного вреда, а лишь ославит его перед всей деревней. Сташеку придется собрать манатки и уехать из Залешан. Люди не простят «своему» такого оскорбления. Катажине было все равно. Она с трудом взгромоздилась на козлы и погнала коня. Ее больше заботили собственные нешуточные проблемы. У них здесь война не закончилась. Она не знала, суждено ли ей еще увидеть мужа. Неизвестно, переживут ли они ближайшую ночь. В голове у нее звучали лишь два слова: «Бурый идет».

— Вот, значит, что тебе покоя не дает, мой дорогой, — тяжело вздохнула пани прокурор, отодвигая от себя выеденный подсолнух. — Может, займемся наконец этим убийством?

Перед ними стоял пустой кофейник. На пробковой доске висела фотография убитой Дануты Петрасик, а также снимки разыскиваемого Лукаса Поляка из истории болезни в клинике «Тишина». Техник-криминалист только что принес диск с записью осмотра тела, который Доман сразу подвинул в сторону прокурора.

— Утолишь культурный голод после филармонии.

Анита сохраняла олимпийское спокойствие. Она взяла диск и попросила Романовскую подытожить все, что удалось выяснить на данный момент.

— Труп женского пола. Восемнадцать лет. Причина смерти: удушение. Орудие преступления: провод от телефонного зарядного устройства. Была связана. Множественные повреждения на теле, гематомы. Больше скажет патологоанатом после вскрытия. Жертва не более сорока восьми часов лежала в квартире Евгении Ручки, в прошлом преподавателя музыкальной студии, которая сдавала комнату некоему Лукасу Поляку. Пенсионерка незадолго до обнаружения вернулась из заграничной поездки, все это время не выходила из квартиры. Предположительно убийство совершено в воскресенье, скорей всего, во второй половине дня.

— В день свадьбы Бондарука, — вставил Джа-Джа.

— Да, в день похищения невесты, — уточнила Романовская и на мгновение задержала на бывшем муже бдительный взгляд. — Пока воздержимся от гипотез.

— А я ничего и не говорю.

Доман захихикал.

Романовская подошла к белой доске и подробно, по пунктам стала записывать имеющиеся данные.

— Личный номер, номер налоговой идентификации и все данные подозреваемого находятся в деле. Установлено, что человек исчез из города неделю назад, в субботу, якобы отправился рисовать с натуры в Дубичах Церковных. Там он так и не появился, хотя днем раньше был в школе, где проводился этот мастер-класс, и заплатил аванс размером сто сорок злотых. Школьная секретарша — пока последняя, кто видел Поляка.

Комендантша магнитом прикрепила счет к доске.

— В квартире Ручки остались личные вещи, фотографическая аппаратура, художественные работы. Собирался в спешке, так как у стены обнаружена наполовину упакованная дорожная сумка. Часть вещей брошена абы как. Медсестра из «Тишины» подтвердила, что сумка и ее содержимое принадлежат бывшему пациенту. Мобильного телефона и банковского счета он не имел. В пятницу перед отъездом он попросил у работодателя аванс в счет будущей зарплаты. Схабовский выплатил ему полторы тысячи злотых плюс компенсацию затрат и задолженность за коммерческие заказы. Итого около трех с половиной тысяч наличными.

— По здешним меркам — куча бабок, — вставил Джа-Джа, но на этот раз Доман бросил на него испепеляющий взгляд, после чего тот сразу замолчал.

Романовская продолжала:

— В воскресенье утром Поляк должен был обслуживать свадьбу Бондарука, но не появился на субботней встрече в «Царском», где планировалось обсуждение подробностей индивидуальной фотосессии. Телефона у него нет, дома не появился. Схабовский в последний момент вызвал своего сына фотографировать венчание и свадьбу. Жертва, так же как и подозреваемый, была пациенткой психиатрической клиники. Они знали друг друга три года. Данута Петрасик находилась в клинике дольше. Там же пребывает и ее брат. У него алиби, подтвержденное персоналом и больными. Он не выходил из клиники со дня поступления. Вообще ни разу не покидал больницу. Отказывался от поездок к отцу, их единственному родственнику. Зато сестра выходила несколько раз. Не считая побегов. Петрасик несколько раз навещала Поляка в его квартире, что подтвердила пани Ручка. Дирекция клиники разрешила ему заботиться о Петрасик. Он, как совершеннолетний, подписывал пропуска. До сих пор справлялся со своими обязанностями идеально. Никаких претензий не было.

— Он, случайно, не псих? — поинтересовался Джа-Джа.

— Конечно. Но два месяца назад признан исцеленным.

Романовская замолчала, вытянула из стопки документов один лист и подала Франковскому. Тот взглянул на заключение и передал его остальным. Прокурор держала его в руках дольше всех. Она единственная внимательно прочла документ, а потом положила перед собой.

— Он участвовал в исследованиях норвежского фонда «Возвращение», с которым сотрудничает «Тишина». На деньги фонда выстроен забор вокруг клиники и приведен в порядок парк. Ранее пациент вовремя возвращался с побывок, регулярно принимал препараты. Никаких претензий к нему не было. На последний контрольный визит не явился, потому что работал. Работодатель это подтверждает. Через две недели назначена очередная консультация.

— Спорим на бутылку, что его там не будет, — промурлыкал Джа-Джа, но шутка не вызвала ожидаемого эффекта. Тогда он добавил: — Для клиники все это станет черным пиаром, стоит только борзописцам пронюхать тему. Розыск уже объявлен.

— Поляк был направлен на лечение не судом. Ему не обязательно было находиться в лечебнице, — продолжала Романовская. — Я послала человека допросить персонал по поводу его исчезновения. Здесь вся информация.

Очередная стопка бумаги попала сначала к Доману, но он, едва взглянув, передвинул ее дальше, в сторону прокурорши. На этот раз никто не поинтересовался рапортом. Романовской пришлось взять его и положить перед собой.

— Пан Сачко назначил представителем клиники лечащего врача Поляка. На время расследования доктор Прус будет в нашем распоряжении в любое время дня и ночи. Она уже вызвана и должна быть здесь в течение часа.

— Знаем, знаем! — Джа-Джа присвистнул. Потом повернулся к Доману и растянул губы в широкой улыбке: — Вы будете довольны.

— А девушка? — поинтересовалась Анита. — Ее не объявляли в розыск? Никто не искал?

— Объявляли. В субботу мы отправили на ее поиски два патруля. У нас были основания предполагать, что она присвоила себе документы и деньги в количестве восьмиста злотых, принадлежащие жительнице Гданьска некоей Саше Залусской, которая была в клинике, чтобы встретиться с… — Романовская сделала паузу и указала на фото подозреваемого на доске.

— С этим клиентом, — договорил Доман.

Кристина подтвердила.

— Залусская — единственный свидетель по делу о громком похищении Ивоны Бондарук, в девичестве Бейнар, о котором мы сообщили вам в воскресенье. Нападающие избили ее и привязали к дереву. До сегодняшнего дня она находилась в больнице. Это она оказалась первой на месте происшествия в квартире на Третьего Мая и обнаружила тело Дануты Петрасик с разрешения Евгении Ручки, хозяйки квартиры. С ее телефона пришло анонимное сообщение. Позже ее видели на автовокзале. Час назад она была задержана на белостокском шоссе, когда пыталась поймать попутку.

— Это шутка? — Доман повернулся к Франковскому.

— Ни в коем случае. — Романовская села. — Остальное кратко озвучит Джа-Джа. Думаю, что Доман должен быть в курсе подробностей твоего знакомства с пани профайлер.

Доман заинтригованно поднял голову.

— Я весь внимание.

Джа-Джа описал обстоятельства знакомства с Залусской, а потом показал свернутые в рулон материалы, которые вручила ему Саша в субботу во время допроса, и бросил их на стол.

— Случайности — это миф для верующих либо наивных, — начал он. — Я не отношусь ни к одной из двух категорий. Думаю, что мы должны считать ее подозреваемой по двум делам. Пока не знаю, как эта баба с ними связана, но до ее приезда наша жизнь спокойно шла своим чередом.

— Поэт, холера, с Малых Ребер, — засмеялся Доман. — Ты мне тут не выступай, а давай данные.

Джа-Джа бросил на стол бумажник профайлера, упакованный в пакет для вещдоков вместе с образцом ее отпечатков пальцев, взятых из базы перед планеркой.

— Несколько лет назад в отношении Саши Залусской велось дисциплинарное расследование. Рапорт об увольнении она подала сама либо ей посоветовали уволиться по собственному желанию, чтобы не увольнять по статье. Из неофициальных источников известно, что ЦБР и сейчас приглядывает за ней. Она могла быть осведомителем. Мы узнаем больше, когда приедет ее начальник из Гданьска. Это он подтвердил ее личность. Духновский, шеф криминального отдела, поручился за нее головой.

— Если приедет, — вставила Романовская. — Пока только обещает.

— А был такой спокойный городок, — вздохнул Доман. Встав, он чмокнул Аниту в щеку, отчего та слегка покраснела. — Я спускаюсь в ад. Будьте умницами.

Босоножки канареечного цвета из плохонькой ткани были ужасно некрасивыми, но Дуня не могла на них насмотреться. Ложась спать, она ставила их на подоконник, чтобы они были первым, что она увидит после пробуждения. Михаил Гавел, муж ее тетки, который забрал Дуню к себе после смерти родителей, купил их на базаре на оставшиеся после продажи зерна деньги и подарил приемной дочери, извиняясь, что обувь получше он не может себе позволить. Его дети в этот день получили более ценные подарки, но Дуня все равно была рада. Обычно Михаил давал ей горсть конфет, как маленькой, или рулон разноцветных лоскутков от портного. Он знал, что Дуня, как и ее мать, любит шить.

Она только раз решилась примерить обновку. Перед этим она долго отмачивала ноги в мыльной воде с лопухом, чтобы не испачкать ткань цвета только что вылупившегося цыпленка. Босоножки сидели на ноге как влитые. В течение нескольких недель она не отважилась ходить в них даже по дому, а уж тем более выйти на улицу. Дуне было достаточно того, что они просто есть. Это была ее первая настоящая городская обувь.

Ей было уже восемнадцать, но летом, как и все в деревне, она бегала босиком. Только в церковь и школу надевала соломенные лапти, которые шнуровала до колена, чтобы не спадали. Зимой все носили валенки. Сначала на стопу наматывались портянки. Внутри валенки надо было выстелить газетами, так как обычно они были на несколько размеров больше. Это была часть наследства советских воинов, брошенная на перроне при эвакуации. Дуня с нетерпением ждала подходящего случая, чтобы надеть новые босоножки. И сегодня вечером Михаил как раз объявил ей, что этот день пришел.

С самого утра они должны были ехать в управу, чтобы Дуня получила свой первый настоящий документ, удостоверяющий личность. Этого момента очень ждала вся семья. Дуня Залусская была единственной наследницей умерших родителей, и в этот самый день, с паспортом, ей следовало пойти к нотариусу, чтобы переписать землю Залусских на Михаила и Ольгу — своих благодетелей. Только ради этого тетка все эти годы ее растила.

Деревенские не понимали, почему, имея такой успех у противоположного пола, Дуня до сих пор не обручилась ни с одним из парней, как это сделали почти все ее подруги. «Состаришься, и никто тебя не возьмет. Собираешься всю жизнь ютиться у тетки? Ведь у тебя есть приданое. Подумай», — предупреждали. Но девушка не хотела выходить замуж.

Дуня завидовала брату Адаму, который был младше ее на семь лет. Его Михаил возил к репетитору в город. Уже в начальных классах мальчик писал местным мужикам заявления в управу и считал лучше, чем продавщица в сельском магазине, в котором Гавелы покупали огородный инвентарь и полуфабрикаты. Михаил собирал деньги на образование сына с самого его рождения. Согласно планам отца, Адам должен был закончить хороший лицей, поступить в институт, уехать в город и стать геодезистом. С работой уже тоже было все решено, так как Михаил договорился с бывшим соседом, который в Вельске занимал пост секретаря управы. После каждого свиноубийства Александр Крайнов получал от Гавелов половину свиньи в виде колбас, ветчин и сальтисонов. Адаму оставалось только вырасти и воплотить в жизнь отцовские мечты.

Дуня, хоть и не менее способная, не имела права продолжать учебу, потому что была девочкой. Ей разрешалось хорошо петь, танцевать на чужих свадьбах, уметь вести хозяйство и удачно выйти замуж. Сколько себя помнила, она вставала с петухами, выполняла любую работу, занималась семерыми детьми, которых родила Михаилу Ольга. Меньше чем через три месяца после смерти Залусских, Михаил взял ее в жены, потому что ей совершенно некуда было деваться. Ее дом сгорел, а всех близких убили во время погрома православных деревень. Никто не осуждал их скорую свадьбу. Было бы хуже, если бы Ольга поселилась у Михаила без поповского благословения.

Она недолго думала. Нищета быстро излечила ее от мечтаний о городском принце. Михаил был еще не старый, малопьющий мужик, честно обрабатывающий свое небольшое поле. Он еще и потому женился на Ольге, что земля Залусских граничила с его участком. У него была уйма сестер и братьев, поэтому он не надеялся на то, что ему что-либо перепадет от родителей. Максимум, на что он мог рассчитывать, — податься в батраки к старшему брату. А у Дуни было больше десяти гектаров земли плюс участок леса и пастбище. Гавелы планировали, что станут официальными владельцами земли, потому что ни для кого не было секретом, что они пользуются ею еще с войны. И к лучшему. Земля не должна оставаться без ухода.

Все были довольны тем, как обстоят дела. Дуня обрела крышу над головой, Ольга — дармовую рабочую силу. А когда красивой девушке придет время выходить замуж — например, за одного из двоюродных братьев Михаила, — земля останется в одной семье. Залусское, деревня, в которой они когда-то жили, перестала существовать. Остался только фрагмент их старого дома, построенного еще мужем умершей сестры, Василем, но постройку теперь использовали как склад. Ольга вместе с новой семьей переехала в Вольку Выгоновскую. Михаил, обработав свою землю, нанимался к состоятельным крестьянам. Он ругался и жаловался, потому что в польских дворах ему не позволяли даже говорить «по-своему». Но до тех пор, пока Дуня не подпишет бумаги по всей форме, у него не было выхода. Все изменится, когда он завладеет землей Залусских.

Ольга была послушной женой, хоть и не такой шустрой и умелой, как ее покойная сестра. Михаил всегда защищал ее. Она миниатюрная, болезненная, ей требуется помощь, говорил он и отдавал более тяжелую работу очень высокой для своего возраста Дуне, которая уже в одиннадцать лет носила вместе с мужчинами мешки с картошкой, а траву для скота рвала в ящики больше себя по размеру. Она лишь раз пожаловалась на тетку, за что ее наказали двадцатью ударами мокрым ремнем по голым ягодицам. Ольга лично привела наказание в исполнение. При этом она так разогрелась и устала, что до вечера не вставала с кровати. По возвращении Михаил заламывал руки, что у него жена умирает, и погнал избитую Дуню за доктором, но Ольга героически сползла с топчана и подала мужу миску горячего супа.

Больше никогда Дуня не осмелилась сказать о тетке плохого слова. Это было бесполезно, дядька бы все равно не поверил. Когда Михаил был поблизости, Ольга клялась, что любит ее, как своих детей, но правда становилась очевидной за столом. Дуня садилась за него последней, только после выполнения всех своих обязанностей, а деревянную ложку она брала в руку, только когда отец и дети Гавелов уже наелись. Тогда в общей миске, как правило, уже ничего не оставалось. Дуня постоянно ходила голодная. Иногда, когда в доме бывали гости, Ольга отправляла ее в кладовку. Дуня, бегая за колбасой или овощами, всегда успевала сунуть пальцы в маслобойку и облизать с них сметану. Она знала, что не может позволить себе большего. Если бы Ольга заметила, что чего-то из запасов не хватает, то сразу бы нажаловалась мужу.

Михаил не вникал в домашние дела Ольги. Кухня и хата были ее царством. Он был честным мужиком. Обмана и воровства не терпел. Когда однажды Дуня вместе с младшими детьми отломала кусок колбасы, о чем Ольга тут же донесла мужу, Михаил выпорол всех детей, используя для этого лошадиную узду. Дуня была самой старшей, потому и получила больше всех. Целый месяц она спала стоя. Боялась, что полосы никогда не исчезнут. Однако она стыдилась этого поступка и решила больше никогда не давать тетке и ее мужу какого-либо повода для битья. Так и получилось. С тех пор каждую осень она собирала в поле дикие груши, сушила их и ела в моменты отчаяния целый год.

Зато работы Ольга Дуне никогда не жалела. Тетка каждый год ходила беременной, потом кормила и поэтому не могла тяжело работать ни в поле, ни дома. На деле именно Дуня занималась хозяйством и воспитывала целый выводок Гавелов. Может быть, поэтому она и не горела желанием заводить собственную семью. Матерью она была уже с семи лет, когда родился первенец Ольги и Михаила, Адам. Потом появились на свет поочередно Анджей, Стефан, Вера, Люба, Тося и Алла, самая сладкая из всех. Всегда веселая. Она почти не плакала. Дуня любила девочку, как настоящую, так и не родившуюся сестру, погибшую вместе с ее матерью во время погрома православных деревень.

Катажину она почти не помнила. Лицо матери Дуня знала лишь по единственной свадебной фотографии родителей, которую Ольга, сразу после своей скромной церемонии без свадьбы, приказала спрятать в раскрашенный сундук, где Гавелы держали постель и килимы. Когда Дуня была маленькой, ей очень хотелось быть похожей на мать. К сожалению, из правильных черт Катажины Дуне достался только тонкий аристократический нос и высокие скулы. Она часто слышала, что будет счастливой, потому что похожа на отца. Василь был довольно привлекателен, но вряд ли его можно было назвать красивым. У Дуни были его крупные, почти негритянские губы, большие карие глаза с опадающими вниз уголками, из-за чего она всегда казалась грустной. И, даже если она постоянно голодала, ее щеки все равно оставались слегка пухлыми. А когда она хотя бы едва заметно улыбалась, с правой стороны образовывалась ямочка. Тело у нее было худосочное, даже костлявое, а грудь почти совсем не выросла с тех пор, как начались месячные. Но поскольку в соответствии с современной модой она одевалась многослойно и скромно — закрытая с ног до головы даже в жаркие дни, Ольге удалось внушить всем, что Дуня тайно объедается.

Иногда Дуне снилась мать. Это были расплывчатые образы, скорее вспышки: тембр голоса, игривый взгляд серых глаз, розовые узкие губы, прикосновение нежных рук. Но Дуня не была уверена, не создает ли эти картинки ее подсознание. Зато она очень хорошо помнила свои ощущения. Силу, твердость духа и отвагу, когда мать вставала на ее защиту. На вопрос, какой была Катажина, Дуня пожимала плечами и отвечала:

— Сильная и умная. Если бы она была слабой и глупой, то наверняка бы выжила.

Она старалась не думать о матери подолгу. В доме о ней почти не говорили, словно то, как она погибла, было табу. Тетка Ольга всегда умело пресекала дискуссию, ссылаясь на Бога и живую дочь, которой нельзя причинять страдания. Поэтому со временем лицо матери в Дуниной памяти закрыли страшные картины убийств и пепелищ. Но ее последние слова дочь запомнила навсегда: «Я буду твоим ангелом-хранителем. Я никогда тебя не оставлю». И действительно, в детстве она всегда чувствовала присутствие матери. Ей казалось, что Катажина зовет ее к себе. Тогда она шла к реке и громко звала ее. В особенно тяжелые минуты у нее было желание броситься в быструю воду и поплыть по течению как можно дальше отсюда. Но смелости так и не хватило. Она возвращалась, получала нагоняй от тетки, которая ставила ей на вид, что она прогуливается вместо того, чтобы смотреть за детьми. Обычно в наказание ее лишали ужина, но благодаря этому она оставалась гибкой и тонкой, как стебелек.

Став взрослой, Дуня перестала верить, что мать ее охраняет. В церковь она ходила, потому что это был единственный повод переодеться из рабочей одежды в выходную, но в Бога не верила. Почему Бог допустил, чтобы убийцы стали героями? Если Бог заставляет ее страдать в доме Ольги, то она не хочет с ним говорить. Она мечтала стать медиком. Хотела лечить людей, помогать страждущим. Быть лучше Бога. Быть уверенной в том, что она поможет. В чудеса Дуня не верила.

В тринадцать лет она впервые приняла у Ольги роды и с тех пор ее часто вызывали в помощь старой акушерке из соседней деревни. Уже год она ездила к роженицам одна, а полученные деньги складывала в металлическую банку. На всякий случай. У нее не было никаких сомнений, что за ее обучение никто не заплатит. Девочкам не полагалось учиться. Ей запретили даже мечтать об этом. Дуня решила, что в один прекрасный день сбежит. Поэтому старалась не собирать большого количества вещей, так как забрать их с собой вряд ли получится. Все, что ей давали в домах рожениц, она превращала в деньги. Однажды она призналась в своих мечтах тетке и Михаилу. Те сначала посмеялись, а потом не спускали с нее глаз. Только раз, не предупредив их, она поехала в город, чтобы за свои деньги купить книги. Едва она вернулась, Ольга избила ее коромыслом. А тома, на которые Дуня потратила все свои деньги, бросила в печку. При этом Ольга вопила, что ей самой пришлось таскать воду из колодца, кормить скот и доить коров, а она не для этого растила столько лет дармоедку, чтобы та свободное время тратила на какое-то чтение.

Дуня после этого избиения едва поднялась. Наконец она поняла, какова ее роль. Благодарность за содержание, крышу над головой и заботу родственников как рукой сняло. Стало ясно, что с их согласия она никогда не уедет из Вольки Выгоновской. Гавелы потеряют в ее лице дармовые рабочие руки, а для них только это имело значение. Из их избы с земляным полом она могла уйти только в дом мужа. Если вообще таковой найдется, так как, по мнению тетки, она была уже слишком старой, да и без приданого. А если бы и появился такой смельчак, то ему пришлось бы еще и заплатить за то, что они отдадут ему свою прислугу. Но даже это ничего не изменит в ее жизни. Ни один мужик не позволит, чтобы жена вместо того, чтобы копать картошку, вязать снопы и пасти коров, уехала в город учиться. Муж мигом погонит ее работать, будет делать ей каждый год по ребенку, как Михаил Ольге, и бить, когда захочет. Жена — собственность мужа. После уничтожения книг, у нее за душой не осталось ни копейки. Ей предстояло еще принять десятки младенцев, чтобы насобирать на билет и сбежать. Только перспектива будущего побега позволяла ей хоть как-то держаться.

— Дай что-нибудь на закуску, — сказал дядька Дуне.

Он сидел за столом с богатым соседом Артемием Прокопюком, у которого пас свиней, копал картошку и драл овец. Дуня взглянула на бутылку с разведенным спиртом и пошла в кладовку. По возвращении в избе уже звучал хохот подвыпивших мужиков.

— Вижу, Михаил, что мы договоримся! — Артемий поднял полный стакан и сальным взглядом зыркнул на задок Дуни.

Девушка порезала колбасу, наложила огурцов из глиняного горшка. Поломала хлеб. Поставила все на столе и вышла в соседнюю комнату, потому что Алла заплакала.

— Иди сюда, дочь! — крикнул Михаил.

Он уже изрядно захмелел. Лицо расслабилось. Иногда он даже шутил. Голова у него была слабая, поэтому пил он редко. Только по особым случаям. Похоже было, что сейчас именно такой случай, потому что вместе с Артемием, своим кормильцем, они выпили уже полбутылки.

— Дед Прокопюк хочет тебя в жены, — сказал без вступлений Михаил и, не дожидаясь ответа, добавил: — А я согласился. Он поможет нам вернуть твою землю, и его не смущает твое скромное приданое.

Дуня поблагодарила кивком, согласно обычаю, но ничего не сказала. Она знала, что ее приданое — это то, что на ней. Ей не отдадут даже килимы, которые соткала мать, и постельное белье, чудом уцелевшее при пожаре. Максимум разрешат забрать старую икону. Не далее как месяц тому назад они купили себе новую, а выгоревшая, обожженная по краям Почаевская Богоматерь оказалась на чердаке.

— На колено не встану. Старый уже, — засмеялся вдовец.

Он был старше дядьки Михаила и ранее был уже дважды женат. Обе его супруги умерли родами. Дуня ассистировала при родах его второй жены и знала, что женщина испустила дух из-за того, что муж заставлял ее тяжело работать до самого разрешения, а когда ей стало плохо, пожалел денег на врача. За помощью послал слишком поздно. Когда Дуня приехала вместе с повитухой Косовской, роженица уже скончалась. Им удалось спасти только ребенка. Артемий особо не переживал, потому что второй наследник все-таки выжил. Теперь ему нужна была нянька для его детей.

— Вижу, что и к детям подход имеет. — Артемий обратился к Михаилу, будто дело было уже решено.

— Еще какой, — нахваливал Дуню дядька.

На Дуню словно вылили ушат воды. Она стояла как вкопанная. Ничего не ответила, но от нее этого и не ожидали. Они даже не смотрели на нее. Болтали себе, шутили, пили. Обсуждали дела, политическую обстановку. У Артемия были знакомые в городе. Он обещал помочь достать сельхозмашины. Планы по развитию хозяйства у них были весьма обширные. Мужики похлопывали друг друга по спине.

— Мама не вернулась, — вдруг сказала Дуня, качая Аллу. — Ей пора уже быть дома. Коровы не пригнаны.

Михаил встрепенулся, словно мокрый пес. Посмотрел в окно. Темнело.

— Так иди за ней. — Он махнул рукой, словно отгоняя привидение.

— Дети дома одни. Алла температурит.

Михаил протянул руки. Дуня отдала ему дочку.

— Только поспеши. Завтра встаем затемно.

Дуня стала одеваться. Артемий встал, слегка пошатываясь. Он остановил ее в дверях, прежде чем она взялась за засов.

— Значит, договорились, — заявил он, гадко усмехаясь, и облизнулся. На его усах она заметила капельки жира с домашней колбасы. Ее стало мутить. — Помолвку объявим в воскресенье, а свадьба будет после праздников. Чего тянуть. Ты уже не такая молодая.

— Дело говоришь, кум, — засмеялся Михаил.

Дуня попросила дать ей пройти, но Артемий не сдвинулся с места. Он схватил ее за талию и прижал к себе. Она оттолкнула его и со всей силы влепила пощечину, чем лишь рассмешила его.

— Молодая кровь играет, — подытожил Прокопюк и потер щеку. Видно было, что он слегка протрезвел.

Михаил молча положил нож рядом с тарелкой. Поднялся, упираясь локтями в стол, но тут же опустился назад, на лавку. Он был абсолютно пьян.

— Извинись перед паном, — выдавил он наконец.

Дуня стояла на том же месте, красная как рак.

— Извинись, сказал. Ты должна уважать мужа.

— Он еще мне не муж! — Она подняла подбородок.

Развеселившийся Артемий махнул рукой.

— Да брось, кум. Троху меня понесло. Девчина печется о своем целомудрии, — захохотал он. — Это мне нравится. Потому я ее и выбрал.

Дядька наконец смог выбраться из-за стола и пошел в сени за тонким ремнем, висящим на крюке. Он намочил его в воде возле печки и отряхнул, словно кропило.

— Извинишься?

Дуня помнила, как он избил ее в детстве. Как и то, как он ударил головой о печку маленького Анджея. Теперь он в свои восемь лет никак не мог освоить грамоту, несмотря на все усилия Дуни научить его. До этого мальчик был сообразительный, быстро все запоминал. То, что произошло у него с головой, было виной жестокого отца. Ей не хотелось разделить судьбу бедного Андрюши.

— Извините, пан. — Она склонила голову.

— Подними голову, — приказал Михаил.

Подняла.

— Извините, — прошипела она сквозь зубы. — Грешна.

Артемий засиял.

— Хорошо дочь воспитываете, бацька. Будет мне от нее польза.

Дуня с трудом сдерживала плач отчаяния. Она сжала руку в кулак, не вынимая ее из кармана, и чувствовала, как ногти ранят ее в середину ладони.

— Можно идти?

— Только по-быстрому, — ответил Михаил как ни в чем не бывало. — И коров не перегоняй, а то молоко свернется.

— Да, отец. — Вышла.

Вместо того чтобы сразу бежать искать Ольгу, она спряталась в хлеву и беззвучно плакала. В этом деле у нее был большой опыт, приблизительно семнадцатилетний. Бесшумные рыдания были как ежедневные омовения. Не было и дня, чтобы не появился повод спрятаться в хлеву. Она испугалась, что Ольга уже пригнала коров. Если бы она вошла в дом и сказала, что падчерица не искала ее, то на Дунину бедную голову свалились бы еще более серьезные неприятности.

Она побежала к дороге. Ольга как раз заканчивала болтовню с соседкой-католичкой, которую — Дуня это точно знала — ругала в церкви каждое воскресенье. Сейчас же она улыбалась, приобнимала ее. На лице Ольги выступил нездоровый румянец. Дуня подумала, что тетка, скорей всего, выпила у соседки. И вообще, она была как-то неестественно весела. Дуня обратила особое внимание на новый цветастый платок с бахромой на голове у Ольги. В руке она держала бумажный пакет с проступившими жирными пятнами и эмблемой хайнувской кондитерской. Значит, тетка сегодня была в городе.

— Что случилось? — спросила Дуня. — Отец беспокоится.

— Представь себе, — начала рассказывать довольная Ольга, — я в сарае, за телегой, нашла банку с деньгами. Там было не много, но на конфеты детям хватило. Смотри, сколько вышло.

Она раскрыла пакет, внутри которого лежали разноцветные леденцы. Дуня почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, а в легких перестало хватать воздуха. Она наклонилась над сладостями, но Ольга быстро закрыла пакет.

— Это для младших. Когда поделю, может, получишь один, — грозно заявила она.

— Это были мои деньги! Мои! — крикнула Дуня. — И ты прекрасно об этом знала.

— Какие твои? — удивилась Ольга. — С каких это пор дети зарабатывают? Даже я не получаю в руки ни копейки. А работаю больше тебя, дармоедка.

Дуня направила на тетку указательный палец.

— Я собирала это целый год. На учебу. Верни это в магазин.

— Дура! — рявкнула Ольга «по-своему». — Я расскажу отцу, что ты воруешь. Прямо сейчас расскажу и покажу этот твой тайник. Какая еще учеба? Совсем рехнулась. Никуда ты не поедешь. Уж я тебе покажу занятия. А Михаил добавит. Сидеть неделю не сможешь.

— Я заработала их. Сама заработала, — расплакалась Дуня.

Но Ольга не слушала, продолжая орать как заведенная:

— Наверно, когда он брал тебя с собой в город, ты втихаря вытаскивала у него из кармана мелочь.

Дуня бросилась на колени и схватилась за подол юбки Ольги.

— Ты же знаешь, что люди иногда платили мне за роды, — прошептала она. — Забери их себе. Пусть дети радуются. Но не говори ничего отцу и отдай то, что осталось.

— Ничего не осталось! — взорвалась смехом тетка и погладила свой новый платок. — Красивый?

Дуня встала и внимательно посмотрела на Ольгу. Лицо ее побледнело. Слезы текли ручьями, но она даже не всхлипнула. Ее переполняла ненависть. В этот момент она впервые за много лет почувствовала присутствие матери. «Беги, — говорила она. — Иди, куда глаза глядят. Бог тебе поможет. Я буду с тобой. Всегда буду». Дуня встрепенулась. Видение исчезло. Тетка подошла и уголком нового платка вытерла ей слезы. Для этого ей пришлось поднять руки, потому что она едва доставала племяннице до плеча. Дуня четко уловила запах кизиловой настойки.

— Ну, не плачь. — Тетка прильнула к ней, как хитрый кот, и начала успокаивать: — Если ты когда-нибудь выйдешь замуж, мы тебе тоже такой купим. Я ничего не скажу.

Но девушка стояла как соляной столб.

— Как же ты сейчас была похожа на Каську. Прямо лицо преобразилось. Я даже испугалась, что это она. Словно ее дух явился.

Дуня прикрыла глаза и стала молиться. Она чувствовала, что успокаивается. Мир вокруг закружился. Не существовало ничего, кроме образов, появившихся в ее голове и ставших центром вселенной. Катажина спустилась с небес и обняла ее за плечи. Она убаюкивала ее, как Дуня маленькую Аллу не более часа назад. Впервые, очень отчетливо, она видела лицо умершей матери во всех подробностях: форма глаз, носа, овал лица. Кася улыбнулась ей: «Все-таки помнишь», а потом Дуня почувствовала некий толчок и мать исчезла. Девушка открыла глаза. Перед ней стояла пьяная старуха. Потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это Ольга трясет ее, пытаясь привести в чувство после обморока. Дуня не хотела возвращаться, поэтому опять поплыла. Но на этот раз Катажина не появилась. Вместо нее Дуня видела лицо постаревшей на несколько десятков лет Ольги. Потом вспышки: тетка выгоняет из дома старшего сына, плачет над могилой мужа, наконец, она одна среди бутылок и мусора, хватается за сердце, а потом лежит в гробу. Все это промелькнуло кадр за кадром и заняло, скорей всего, пару секунд, но Дуне показалось, что она увидела будущее тетки.

— Ты умрешь в своей постели, — сказала она Ольге. — Твое сердце разорвется. Жить будешь долго, но похоронишь троих детей. Мужа тоже переживешь. Конь ударит его насмерть копытом. Ты уйдешь в одиночестве, зимой, в ужасных болях.

Ольга часто заморгала и открыла рот, походя при этом на полоумную.

— Что ты плетешь?

— Останки найдут в сенокос, когда ты уже высохнешь, превратишься в мумию, — закончила Дуня и вышла из транса.

Они смотрели друг на друга, и обе знали, что произошло нечто необыкновенное. Дуня ничего не понимала. Она схватилась за голову. В висках у нее пульсировало.

— Что со мной происходит?

Ольга была в ужасе.

— Правду люди говорили, — сказала она и уважительно отодвинулась. — Есть у тебя сила.

— Что говорили?

Ольга махнула рукой. Но отношение к падчерице явно изменилось. Она наклонилась к уху Дуни.

— Я никому не скажу, что ты шептала. Никто не должен узнать об этом, а то скажут, что ты ведьма, и прогонят нас из деревни, — пугала она. Дуня послушно кивала и, кажется, верила. — Но ты ни слова не пискнешь о деньгах. Это будет наша небольшая тайна. На, возьми себе пару штук. — Она протянула племяннице пакет с леденцами.

Дуня отказалась от угощения и освободилась от объятий. Она, не оглядываясь, направилась домой. В этот день она легла непривычно рано и не встала даже, когда Алла плакала, хотя чувствовала себя чудовищем. Тогда, на дороге, во время разговора с теткой, в ней что-то надломилось. После обретения матери ничто больше не могло удерживать ее здесь. Она была сыта по горло ролью няньки, работницы и безмолвного существа, которое, словно корову или свинью, можно продать за кусок земли. Наконец к ребенку встала Ольга и, кляня байстрюков на чем свет стоит, растерла мак со спиртом и дала младенцу пососать, чтобы дитя не просыпалось до самого утра.

Когда утром Ольгу не разбудил детский крик, она мысленно похвалила себя за собственную хитрость. Она неторопливо оделась и стала искать новый платок, но нигде его не нашла. Подошла к колыбели. У Аллы посинели губы, а пульс почти не прослушивался. Ольга замерла. Наверное, дочке ночью стало плохо, но, находясь под влиянием алкоголя, она даже не заплакала. Мать распеленала младенца и стала натирать щуплую спинку скипидаром. Девочка закашлялась, издала стон, а потом замолчала. Ольга перекрестилась. Ей надо как можно быстрей достать лекарство. Она побежала будить остальных детей, гаркнула Дуне, чтобы та бежала за фельдшером. Но постель падчерицы была пуста. Тогда она вспомнила, что сегодня она вместе с Михаилом должна была ехать в город. Ольга выглянула в окно.

Муж был еще во дворе. Запряженная телега стояла у ворот. Ольга окинула взглядом избу. Желтые босоножки исчезли, также как и несколько комплектов белья и свадебная фотография Катажины из раскрашенного сундука. До тетки дошло, что новый платок она тоже не найдет. Ольга мысленно прокляла падчерицу. Положив Аллу, она сняла с гребешка Дуни несколько волосин, подожгла их и произнесла заговор на порчу, чтобы гадкая девица никогда сюда не вернулась. Остальные волосы она сунула за икону. С этой минуты над дочерью сестры будет висеть вечное проклятие. У Ольги тоже была сила. Только вот пользовалась она ею в иных целях. Не исцеляла, как знахарки, а наводила порчу.

— Господи, сделай так, что, если Алла умрет, на эту девку обрушатся одни несчастья, — попросила она, глядя на икону в углу избы. Только после этого она зажгла громничную свечу и, причитая, побежала к мужу.

Петр, 1977 год

— Спишь? — Петр положил ладонь на ее аккуратную грудь. Сосок все еще держал вахту.

— Да, — пробормотала Дуня и повернулась спиной. Заскрипели пружины. Он ощутил округлость ее ягодиц у своего паха.

— Давай уедем. — Он обнял ее за талию. Живот ее стал округляться, но ребра прощупывались. Она была пружинистой, как дворовая кошка. Петр не думал, что его сможет привлечь такая худая женщина. Наверное, из-за тонкой кости она казалась намного младше своих тридцати семи лет.

Дуня молчала. Однако он был уверен, что она открыла глаза и надула губы, не веря своим ушам. За окном темнело. Они оба вглядывались в облетевший орех, ветки которого гнул ветер. Петр подумал, что они сейчас похожи на это дерево. Срослись в один сильный ствол, но единственное, что они могут, — это подчиниться силе вихря. Держаться и ждать, когда он пройдет. Но Петру надоело прятаться. Он чувствовал, что силы начинают покидать его. Дома ему привили уверенность в том, что он сможет добиться всего, чего хочет, если будет обдумывать каждый шаг и заранее подготовится к последствиям. Он не был азартен. Из-за Дуни он остался дольше, чем планировал, в этом грустном городе, выросшем вокруг небольшой пилорамы, жизнь в котором подчинялась лозунгу: «Кто не работает, тот не ест». Работа означала только физический труд. Интеллигенцию здесь не уважали. Это рабочий всегда будет в Хайнувке паном, говаривала его мать, когда отдавала ему последние деньги за проданную землю отца, чтобы он оплатил репетитора по французскому.

И Петр уехал. Он был на последнем курсе Вышей школы сельского хозяйства — «главной школы разбрасывания дерьма», как называли ее студенты. Но учебы Петру было мало. Он вступил в Союз социалистической молодежи, начал стажироваться в «Современной газете», органе компартии, выходившем под лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». На каникулы он приезжал домой. В этом году они не удались. На второй день после приезда он подвернул ногу и попал в больницу. С этой ногой у него часто случались проблемы. В детстве он сломал ее, и она неправильно срослась. Но, благодаря этому, он опять встретил Дуню.

В восемнадцать лет она сбежала из дома и какое-то время жила у них. Она занималась им, читала ему сказки. Была ближе сестры, которой у него никогда не было. Тогда в больнице он снова увидел ее и сразу же влюбился. Уже закончился октябрь, а он все никак не мог уехать. Сначала врал ректору, что собирает материал о пилораме. Потом, что у него заболела мать. Это как раз соответствовало действительности. Родительница не могла пережить, что он перечеркивает свою жизнь ради какой-то белорусской сироты. Потому что в Хайнувке Петра удерживали только стройное тело любовницы, ее нежные руки и заботливый взгляд зрелой женщины. Других причин не было. Наконец его место стажера занял кто-то другой. Петру некуда было возвращаться. Если бы не Дуня, сейчас он сидел бы в редакции и комментировал региональный пленум ЦК. У него было много других предложений, например, полставки в министерстве, но ему казалось, что без любимой он не сможет существовать. Он остался, хотя Дуня просила его, чтобы он думал только о себе. «Если ты будешь счастлив, ты сможешь одарить этим счастьем и других. Я свое уже получила и никогда не забуду этих минут».

Он не слушал ее. Просто знал, что Дуня любит его, хотя она никогда не говорила ему об этом даже в самые интимные моменты. Он чувствовал, что они созданы друг для друга. Физически, ментально. Петр на самом деле умел читать ее мысли. Она боялась его. Никого и никогда она не подпускала так близко. А когда он бросил на весы свою карьеру, но перевесила любовь к ней, она расплакалась. Никогда ранее он не видел, чтобы она так страдала. Это стало главным доказательством.

— Здесь пожирают не таких, как все. Им не рады. Дурак ты, идиот! — Она бросилась на него с кулаками.

Потом они безудержно любили друг друга. Словно Дуня хотела понести наказание за то, что испортила ему жизнь.

То же самое ему сказала мать.

— Здесь для тебя нет никаких перспектив. Это город рабочих, а не интеллектуалов.

Он полгода искал работу. Но в городе не издавалось ничего, кроме фабричной брошюры. Над ее выпуском трудились несколько аппаратчиков. У него не было серьезных покровителей. Наоборот, он стал обладателем волчьего билета. Все местные знали его отца Сташека Галчинского, предателя. Не помогло и то, что родители взяли девичью фамилию матери, Бондарук. Люди все еще помнили. Если бы Станислав был жив, он силком выставил бы сына из города. Он не затем давал ему образование, чтобы парень сейчас проходил через то же, что и он в свое время. «Такой позор ничем не смоешь», — сказал он на смертном одре и скончался в муках.

Мать смертельно обиделась на сына, поэтому он переехал в общежитие для рабочих. Он думал, что для жизни ему будет достаточно тепла Дуниных глаз. Деньги матери быстро закончились. Он ходил голодный и ждал, когда любимая принесет ему обед в корзинке. Но она не могла приходить каждый день. Ей следовало беречь свое доброе имя. Они встречались два-три раза в неделю, во время ее ночных дежурств. Он не мог оставить ее. Ему было двадцать восемь лет, а он все еще боялся становиться мужчиной. Петр не хотел бороться, сражаться за мир. У него не было характера борца, но и в журналисты он не годился, так как перспектива плясать под дудку партийных начальников была не для него. Совсем другое дело, если бы можно было написать правду. Но нет. Он был спокойный, очаровательный. Мог позволить себе хулиганское поведение, детские выходки. Женщины всегда баловали его. Именно поэтому Дуня, хоть и ждала такого мужчину целых тридцать шесть лет, не хотела рисковать ради него своей стабильной жизнью. Она слишком хорошо знала, что такое неустроенность.

— Чтобы начать все заново, одной любви недостаточно, — сказала она.

Дуня выпрямила пальцы, Петр сунул в ее руку свою ладонь. Рукопожатие длилось до боли. Он знал ее так хорошо, что мог предугадать, что она сейчас сделает. Резко встанет и начнет одеваться. Дежурство в больнице начиналось в семь вечера. Время еще есть. Часы только что пробили шесть ударов. Но она уже выскользнула из его объятий, повернулась лицом для прощания. Поджав колени, прижалась к его груди. Она тыкалась в него носом, словно ищущий след пес.

— Я люблю это место, — шепнула она. — Я всегда буду помнить его.

— Начнем сначала, — повторил он. — Только ты и я.

— Я слишком стара для тебя.

— Всего восемь лет. Для меня это не имеет значения.

— А для людей имеет. И для меня. — Она отодвинулась и изобразила радость. На самом деле ей было ужасно грустно. Она верила в то, что говорит, и была права. — Представляю себе мину твоей матери. Мало того что замужняя, старая, так еще и русская. Ведь это белорусы довели твоего отца. Сын Иуды. Этот ярлык не сорвать. Даже если ты пойдешь против матери, она никогда не простит мне твою загубленную жизнь. Твой отец принял меня, когда семья от меня отказалась. А я вот так плачу ему. Получается, что он змею пригрел у себя на груди.

— Нам никто не нужен. — Он погладил ее по пронизанным серебряными нитками волосам. Она начала седеть еще до тридцати, но краситься не хотела. Поэтому носила цветные платки. Ее редко можно было увидеть без головного убора. — Поедем куда-нибудь, где нас никто не знает.

— Он не даст мне развод. В церкви это невозможно. Что Бог соединил…

— Но ведь ты его не любишь.

— Не люблю, — подтвердила она. — Но это мой муж. И Ирму я не могу оставить. У нее есть только я.

— Если хочешь, я избавлюсь от него, — засмеялся он. — Сделаю это ради нас. Потому что люблю тебя.

— Тихо, идиот! — Она закрыла ему рот ладонью, после чего отвернулась к окну. Дерева было не видно. Стекло отражало их лица, словно зеркало. Она сказала: — Хотя это был бы лучший выход. Чтобы он вообще не существовал.

Она встала. Нагнулась, демонстрируя грушевидные ягодицы, и подняла с пола поношенный бюстгальтер. Резинки были растянуты, поэтому бретельки постоянно спадали. Она повернулась, чтобы он помог ей застегнуть крючки. У него это всегда плохо получалось. Расстегивал он намного лучше. И в этот раз это рассмешило ее. В поисках остальных частей своего туалета, она погладила себя по животу. Ему показалось, что она все-таки немного поправилась. Грудь тоже налилась, чему он был только рад. Он обожал каждый фрагмент ее тела. Она утверждала, что чувствует то же самое к нему. В постели они — как два маковых зернышка в одной головке, шутила Дуня, краснея. Постельное удовольствие — это грех. «Мы прокляты», — плакала она.

Он рассматривал белые треугольники на ее теле. В этом году они загорали всего несколько раз. Несмотря на то что на пляже под мостом никого не было, она не сняла белье. Он не понимал, чего она стыдится. На ее теле не было ни единой растяжки. Любая восемнадцатилетняя девица могла бы позавидовать ее фигуре.

Розовые панталоны обнаружились на столике. Она разгладила их, надела. С трудом натянула пояс для чулок.

— Сел после стирки, — сказала Дуня, когда он наблюдал, как она мучается с резинками. Наконец она закрыла свой красивый пупок. Потом через голову надела старую комбинацию неопределенного цвета. Некогда белоснежную. Сейчас же штопаные кружева еле держали грудь, а желтые пятна под мышками были видны даже издалека. Он купил ей на последние деньги несколько комплектов белья, но она надевала их только по праздникам. На работу — никогда. «Принимая роды, акушерка пачкается кровью и всякими выделениями, — объясняла она. — Все это очень трудно отстирать». Остальная ее одежда лежала, аккуратно сложенная стопочкой на стуле. Она всегда так складывала свои вещи. Рабочие ортопедические полуботинки стояли под стулом. Шерстяные чулки свисали со спинки. Кровать заскрипела, когда она села на ее край, чтобы надеть их.

— Побудь еще немного. Время есть. — Он дотронулся до ее спины, нежно провел ногтями от шеи до декольте. Она прогнулась, поддаваясь ласке. На секунду застыла, пока он гладил мочку ее уха, но тут же встала и начала завязывать у шеи блузку в горошек.

— Ничего не выйдет. — Дуня покачала головой и скривилась.

Потом застегнула плиссированную юбку, туго зашнуровала туфли, которые всегда носила в больнице и уверенно встала. Она была сильной, смелой и самодостаточной. Многие именно так ее воспринимали. Но Петр знал, что это маска. На самом деле она мягкая, как пластилин. Как пчелиный воск, которым здешние люди замазывали щели в окнах. Дуня становилась все тверже с каждым надеваемым элементом гардероба, бесповоротно теряя ту мягкость, которую видел только он. Петр был горд тем, что имел честь видеть ее обнаженной. Физически и эмоционально.

— Пётрусь, зачем тебе это? Ты молодой, красивый. Иди покоряй мир. А мне надо быть здесь. Выхода нет. Работа, дом. Мое место здесь, здесь я умру. У Ирмы школа. Как я могу ее оставить?

— Заберем ее с собой.

— Не поедет.

— Нам не обязательно жениться, — сказал он. — Мне это не надо. Ты уже побывала замужем.

— А что ты можешь мне предложить? — спросила она. — Просишь, чтобы я разрушила свою жизнь. А сам что даешь взамен?

Петр сел. Поправил подушку, взял сигарету. Предложил и ей, так как она тоже любила иногда сделать одну-две затяжки, но на этот раз категорически отказалась.

— Я найду работу.

— Какую? — издевательски усмехнулась она. — Ты не годишься для физического труда.

Он сделал вид, что напрягает мускулы. Худой, с нежными ладонями, израненными рубкой дров. Недавно он устроился на пилораму, но выдержал только шесть дней.

— Что-то должно произойти, — зловеще объявила Дуня. Она была уже раздражена. Расчесывала волосы, нервно дергая их, так как концы спутались. Она принялась вглядываться в них, словно что-то читая из переплетений. — Что-то плохое. Если уже не началось.

— Брось! — Петр махнул рукой. У нее иногда случались видения. Она рассказывала ему свои сны, видела события, которые потом исполнялись. Он знал, что люди спрашивают ее совета по разным делам. Она молилась за них. Петр скептически относился к ее способностям, не верил в забобоны и шептуний, к которым многие ее причисляли. Он не хотел слушать об этом, предпочитая ее во плоти. Красивую. Его Дуня не была ведьмой. — Если хочешь, я уеду первым. Найду нам дом. В больших городах сейчас много возможностей. Потом приедете вы с Ирмой.

— Она не оставит папочку.

— Ты ее не спрашивала.

— Ты ей не нравишься.

Дуня взяла ножницы и отрезала запутанную прядь. Потом спичкой подожгла волосы, нашептывая что-то, пока они горели. В комнате запахло паленым.

— Откуда ты знаешь?

— Она знает про нас. Все знают. Он тоже.

Петр удивился, что очень развеселило Дуню.

— Не переживай, — успокоила она его. — Мужа это не интересует. Он ни разу не притронулся ко мне. И скорей всего, мне это не грозит до самой смерти. По крайней мере, он честен со мной.

— Этого я, как раз, никогда не пойму. Как можно рядом с тобой оставаться равнодушным? — Он привлек ее к себе и поцеловал.

Она освободилась от его объятий и засмеялась.

— Дочь у него уже есть. А я была нужна затем, чтобы ее воспитывать.

Петр наморщил лоб, не понимая.

— Зато ты ему нравишься.

— Извращенец, что ли? — буркнул он.

— Радуйся, что так. Только поэтому он все это терпит.

— Терпит?

— Его все это забавляет. Он вчера спрашивал о тебе. О том, какой ты. Я ничего не сказала, но он водит за тобой глазами, как пес за сукой. Не говори, что ты не заметил.

— Вот уж нет.

— Так обрати внимание. На твоем месте я бы не поворачивалась к Степану спиной.

Он бросил в нее подушкой.

— Ты красивый. — Она опять дотронулась до его солнечного сплетения. Сунула пальцы в кучерявые волосы на его груди и потянула вниз. Тут же последовала реакция. Подняв одеяло, она подтвердила этот факт и улыбнулась. — Мне ни с кем не было так хорошо. Не то чтобы я пробовала со многими… Почему мы не можем продолжать жить, как сейчас?

— Я хочу, чтобы ты была только моей.

— Ты не можешь купить меня себе, — возмутилась она. — Я никогда не буду только твоей. И дело не в тебе. Я никогда не буду никому принадлежать. Я должна быть свободной. Разве нам сейчас плохо?

— Я не хочу встречаться раз в неделю. Мне надо держать тебя за руку на улице.

— Скорее, под руку. Мы в Хайнувке.

— Жить вместе. Засыпать с тобой и просыпаться.

— Перестань.

— Я не хочу притворяться, что мы незнакомы, когда ты разговариваешь с людьми у меня на работе.

— Последний романтик, — вздохнула она. — Остальные давно вымерли.

— Я в состоянии нас содержать.

— Посмотрим, — усомнилась она и склонила голову. — Надо поговорить обо всем спокойно.

— Значит, ты не отказываешься? И есть шанс, что сбежишь со мной?

— Утром, после дежурства, принесу тебе завтрак, — сказала она, не глядя ему в глаза. — Тогда и вернемся к этому разговору. Тебе следует кое о чем знать.

— Ничто не имеет значения, — загорелся он. — Ирма не должна удерживать тебя. Ты заслуживаешь счастья.

— Все не так просто, — ответила она, но раскраснелась. — Может, действительно, у нас могла бы получиться хорошая семья?

В коридоре послышались шаги. Дуня метнула взгляд на Петра, тот пожал плечами.

— Наверное, сосед из седьмой комнаты. Не уехал домой. Он любит послушать. А ты не очень-то тихая, любовь моя.

Она сдержала смех и закрыла рот рукой. Петр тоже замолчал. Шаги становились все громче.

— Нет, — шепнула она. — Идет к тебе. Дверь закрыта?

Он кивнул.

— Ну, я пошла, каханы.

Ему нравилось, когда она так его называла. Она поцеловала его в лоб, смазала губы вазелином. Набросила пальто, завязала атласный платок. Вдруг засов в двери отодвинулся. У кого-то есть ключ. Дверь открылась, когда Дуня надевала на плечо плетеную сумку, в которой звякнули пустые банки, оставшиеся от принесенного ею обеда. Перед ними появился немолодой мужчина.

— Добры вечар, — поздоровался по-белорусски Степан и хитро улыбнулся: — Ты заблудилась, женушка?

Дуня бросила на него короткий взгляд и молча вышла. Когда она проходила мимо мужа, тот схватил ее за плечо так, что она даже тихо застонала от боли.

— Звонили из больницы, ты там срочно нужна. Кажется, тазовое предлежание.

— Уже иду, — сказала она без тени напряжения. — Только отведу Ирму в школу.

— Ирма уже почти взрослая, справится, — перебил он ее. — Нет времени. Это Ягода Пирес рожает. Постарайся. Я обещал Анатолю, что ты поможешь.

— Я не врач.

— Просто будь там, — заявил он. — Мой водитель отвезет тебя.

Она как можно тише закрыла за собой дверь. Они молчали, пока не утихли ее шаги. Степан приставил стул к металлической раскладушке Петра и стал вглядываться в его разлохмаченную черную шевелюру и волосы на груди. Петр сбросил одеяло и встал. Степан облизнул губы, сунул в рот трубку. Не отвернулся. Наоборот, пожирал обнаженного парня взглядом. Когда Петр подошел к стулу, на котором сидел Степан, гость послушно поднялся, чтобы молодой человек мог взять свои брюки, а заодно оценивающе посмотрел на его гениталии. Петр поймал этот взгляд, вспомнил шутливое замечание Дуни и разозлился, но вида не показал. Он издевательски причмокнул и, не спеша, натянул трусы, а потом брюки. Во время этого действа они мерились взглядами. Когда Петр, все еще наполовину голый, вынул из кармана сигареты, Степан вскочил и подал парню огонь.

— Слушаю. — Петр выдохнул дым в лицо соперника.

Он сам не знал, что его больше взбесило. То, что Степан застукал их с Дуней, или то, что у того был ключ от его комнаты в рабочем общежитии. А может и третье, то, чего он до сих пор не принимал во внимание, а следовало бы, судя по тому, как бессовестно Ожеховский пялится на него.

— Я буду бороться за нее. Она не хочет быть с вами, — вызывающе объявил он.

Степан рассмеялся.

— Не устраивай сцен, парень. — Он вытащил из кармана автомобильный каталог. На первых страницах там были новая «Чайка» с хромированными ручками и классическая «Волга» с боковыми ветровыми стеклами, последний хит. — Посмотри, какую тачку я себе заказал. Первый такой автомобиль в Хайнувке. Меня назначили директором пилорамы. Держись меня, далеко пойдешь.

Петр нахмурился.

— Вы о чем?

Степан встал. Подошел к радиоточке, повернул включатель. Раздался треск, а потом зазвучало «Железнодорожное трио».

Сестры Михаляк — Данута, Ядвига и Ванда — исполняли народную песню о глубоком колодце.

— Есть одно дельце, которое надо сделать, — отчеканил Степан. — Ты же у нас пишешь, ведь так? Напишешь кое-что в газету, а я помогу, чтобы это опубликовали. Это навсегда решит все твои проблемы, но я забираю себе ребенка.

— Какого ребенка?

— Вашего. — Лицо Степана оставалось неподвижным. Глаза сузились. — Она тебе не сказала?

Петр ждал. Кровь отхлынула от головы. Он слегка покачнулся.

— Дуня на четвертом месяце. Можешь спать с ней, пока она этого хочет. Но ребенок будет моим. Идет?

Она решила, что в качестве награды поговорит с дочерью. Каролина прямо запищала, услышав в трубке ее голос и обещание, что они поедут в питомник и возьмут собаку на дачу бабушки. Пес не будет жить с ними, так что Саша могла согласиться на это. Прежде чем выйти, она прибралась в квартире, из которой собиралась уехать еще сегодня, нашла в куче мусора результат анализа крови. Группа ORh-, реакция на ВИЧ — отрицательная. В месте, где должна быть фамилия пациента, была вчерашняя дата. Она понятия не имела, откуда это взялось. Залусская сунула бумажку в карман и закончила собираться.

Ей пришлось сесть на чемодан, чтобы он закрылся. Словно все эти вещи во время поездки преумножились вместе с ее личным опытом и хотели поехать с ней домой. Через минуту она была готова. Наклонилась, заглянула под кресло-кровать, которое со дня заселения сюда ни разу не складывала. Портрета не было. Она подошла к входной двери. Ключ был снаружи. Она вытащила его, вышла на балкон и закурила. Вернулась и еще раз просмотрела оставшиеся бумаги. Только ее записи, которые может расшифровать лишь она. Коробки стояли там же, под кухонным столом. Все пустые. В этот момент, несмотря на жару на улице, Залусской стало холодно. Опять сообщение.

«Сегодня около двенадцати можете забрать компьютер. Я восстановил только то, о чем вы просили. На остальное надо месяца два. Я на работе. Клиника „Тишина“, боковой служебный вход. Пожалуйста, не входите в главную дверь. Куба».

Она быстро просмотрела остальные сообщения.

Романовская два часа назад написала: «Собери документы. Блажей подъедет помочь тебе привезти их».

Саша бросилась на поиски, заглянула в каждый уголок квартирки. Перелистала каждую книжку на столе. Ничего. Документы пропали. Тот, кто вошел сюда в ее отсутствие, забрал все. Она села и расплакалась. Ей оставалось только одно. То, что у нее получалось лучше всего, — бежать. Свалить, как можно дальше от этого места, вернуться домой. Опять она завалила дело. Все потеряло смысл. Залусская взяла свой чемодан, закрыла дверь на ключ и спросила у первого попавшегося прохожего номер телефона такси. Человек посмотрел на нее, словно она была пьяной:

— Остановка такси возле церкви.

У нее не было времени на такие длинные прогулки. Она двинулась в противоположном направлении, чтобы быть как можно дальше от квартиры тетки Романовской. Через какое-то время позвонила компьютерщику. Тот немного повыпендривался, но, наконец, согласился, чтобы она приехала прямо сейчас. Он впустил ее через боковой вход. Сегодня он выглядел совершенно иначе. Она бы не узнала его в униформе клининговой компании за рулем электрополотера. Он разрешил ей оставить чемодан в кладовке, полной моющих средств, швабр и рабочей одежды на вешалках. У окна стояли лопаты, пилы, металлические, с острыми наконечниками прутья. Типичные для таких учреждений инструменты. Не очень типичными были только два переносных холодильника, включенные в розетку. Точно такие, как тот, из «мерседеса» Бондарука.

— Лучше, чтобы моя сестра вас не видела, — конфиденциально прошептал Куба.

Она подняла голову, поправила локон волос, упавший на лицо. И вдруг вспомнила. Это был он. Она видела его в первый день, когда пришла на встречу с директором. Когда Прус не хотела давать ей адрес Лукаса. Он заметил блеск в ее глазах, но она притворилась, что не понимает, о чем он. Однако парень оказался слишком сообразительный.

— Добро пожаловать в мое царство.

Он широко открыл дверь и жестом показал на ее компьютер, стоящий на письменном столе. Рядом находился экран мониторинга всей территории «Тишины». Картинки ритмично сменялись. Вот люди гуляют, а вот машина въезжает в гараж. Саша заметила Магдалену Прус, идущую по больничному коридору и склонившуюся к пациенту на инвалидной коляске. Как всегда в узкой юбке и на каблуках.

— Она была бы против моего визита?

— Вы сами знаете. — Он улыбнулся и переключил несколько изображений. Когда на экране появилась палата, в которой без движения сидел молодой мужчина, он сказал: — Это была комната Красного Паука, если он когда-либо существовал.

— Не существовал, — ответила Саша. — Это городская легенда. Такого дела не было. Его придумали, чтобы отвлечь внимание от нераскрытых дел. Ограбление банка «Под орлами», дело Богдана Пясецкого или «Психопат Тьмы». Или политические разборки. При коммунизме не было убийств, а если они и случались, то раскрываемость была стопроцентная.

— Но дело Станяка, например, оказалось в библиотеке ФБР. Это единственный польский серийный убийца, удостоившийся чести попасть в этот позорный список. Даже «вампир из Заглембя» этого не заслужил.

— Я смотрю, вы подготовились, — заметила она. — Мархвицкого пропустили, потому что он был не самым занимательным случаем. Ему приписали множество убийств, которых он не совершал. Станяк — другое дело. Все было так хорошо подано, что СМИ поверили. Потом говорили, что документы по делу были уничтожены.

— Это были секретные материалы? — Он открыл компьютер Саши.

— Уже нет, раз вы о них знаете.

Он расслабился.

— Вы очень неосторожны для бывшего агента ЦБР.

Саша сжала губы.

— Вам много обо мне известно.

Он не ответил. Замигала его рация, из которой донеслись треск и позывной:

— Один-тринадцать-восемь-один.

Он встал, взял магнитную карту и вывел свою чистящую машину. Саша заметила решетки в узких окнах, а все помещение, в котором они находятся, — металлическое, как подводная лодка или консервная банка. Дверь в глубине слегка приоткрыта, внутри кубик был полностью выложен белой кафельной плиткой, как в операционной. Куба вышел, поднеся палец к губам. Саша кивнула.

— Ничего не трогайте. Я сейчас вернусь, — добавил он и захлопнул дверь, набрав код.

Саша сразу направилась в помещение, в которое уборщик запретил ей заходить. На металлическом столе лежала игла от капельницы и пакет плазмы группы ORh-. Саша дотронулась до него. Кровь показалась ей теплой. Она вернулась к монитору, на котором увидела, как Куба ведет свою машину, останавливается в коридоре при виде докторши и направляет руку в сторону камеры, словно указывая на нее. Саша даже отпрыгнула. Она еще сидела какое-то время, но никто не приходил. Тогда она решила осмотреться. Компьютер уборщика был заблокирован. Она решила попробовать наугад, но нет, не подошло. В этот момент на доске с подписями контроля чистоты она увидела фото школьницы времен ПНР. Темно-синяя форма с эмблемой, две косички. Она без труда узнала Магдалену Прус и не без удовлетворения заметила, что в возрасте семнадцати лет ничего не предвещало будущей небанальной красоты докторши. Саша сняла магнит, фотографию засунула в карман и пошла дальше.

Бегло просмотрев рабочую одежду, она заметила в рукаве одного из халатов белорусский свадебный костюм жениха. Из карманов окровавленных штанов торчала черная поношенная маска.

Лариса, 1995 год

— Я туда больше не вернусь, — заявила Лариса Шафран и выудила из бардачка запись финального концерта прошлогоднего «Басовища». Из динамиков полилось «Я рок-музыкант» Мрои, потом «Пляц Францыска» и «Калi iмперiя знiкне» Улиса. Когда белорусские хиты закончились и эфир наполнили «Пижама-Порно», а потом «Acid Drinkers» и «Пролетариат», двадцатишестилетняя Лариса перемотала кассету назад, чтобы снова послушать белорусский рок. На «Палитыцы» Р. Ф. Браги магнитола зажевала пленку. Лариса смачно выругалась. Вынула кассету и начала мотать на пальце. Копию этой записи невозможно было достать.

— Теперь будет трещать, как отец Фиона на суде по делу об алиментах, — произнесла она хриплым альтом, а потом захохотала, словно ведьма, и, глядя на возмущенное лицо Петра, добавила по-белорусски: — Разве что с ПП и комплектом патронов, чтобы отправить товарища Лукашенко в ад. Пулемет Шпагина был бы для меня лучшим подарком на день рождения, дорогой!

Она была младше Бондарука на двадцать лет, и с тех пор, как они познакомились, а вчера как раз стукнуло семь месяцев, он никак не мог привыкнуть к ее стилю общения.

— Как они могли выбрать его в президенты, — в очередной раз удивилась она и сделала губы бантиком, чтобы временно смягчить свой вид: — Госпадзi, памiлуй!

— Ты не поехала голосовать, — спокойно заметил он. — Значит, тоже помогла ему в победе.

— В Беларуси нет свободных выборов, — возмутилась она, как пристало студентке Минского государственного лингвистического университета, хотя на третьем курсе ее отчислили за оппозиционную деятельность. — Там не существует слово freedom. A independent нет даже в английских словарях. Есть заменитель: indoctrination или еще лучше schooling. Разумеется, в квадратных скобках, как сноска. Если хочешь, могу показать. Я взяла с собой один экземпляр. Минск, 1994. Свежачок. Отвезу его в западную группу. Это лучше всего демонстрирует, что творится на так называемой отчизне. Там побеждает и будет побеждать белый медведь, то есть Москва. Батька Лукашенко только фигурант. А простые люди боятся. Танков, солдат, тайных агентов и нищеты. Хотя, все это и так неизбежно. Раньше или позже. Они даже не говорят на своем языке. Нашем языке, — исправилась она. — Впрочем, чувствую, что мой дом теперь будет здесь. Тут я могу отвоевать больше. Тут жил бацька моего бацькi. И я бы жила, если бы не война. Потому здесь будут жить и умрут мои дети. Хочешь, сделаем сегодня одного?

Она с тоской посмотрела на него. Когда Лариса не материлась, не пила и не курила этот свой вонючий «Парламент», то казалась ангелом. Однако Петр слишком хорошо знал ее. Он скривился.

— Из тебя такая полька, как из меня белорус.

Она наклонилась и чмокнула его в щеку, а потом положила тонкую руку на его бедро.

— Мы, может, и дворняги, но зато не чужие. Мы местные, и этого должно быть достаточно. — Она указала на березовый крест у дороги. — Там, на поляне Под плакучей ивой, лежит Янка, бацька моего бацькi. Я никогда не была на его могиле. Даже когда мы жили здесь. А если и была, то ничего не помню. Мне тогда было меньше лет, чем сейчас Фиону.

— Уехали из патриотизма.

— Говнизма, — огрызнулась она. — Мама не хотела, ибо притворялась полькой. Отец хотел вернуться, но на самом деле больше ему хотелось получить работу в институте. Здесь у него не было никаких шансов сделать научную карьеру. Кому тут нужен специалист по белорусской литературе. Но сейчас все изменится. Я найду землю, в которой лежит прах моих предков, и в ней останусь.

— Не очень-то спеши, — повернулся к ней Петр.

Ему хотелось добавить, что в ней говорит ребячество. И что он хотел бы снова нести в себе тот жар, чистоту и веру, которые у нее еще были. Его это восхищало. Потому он старался охранять ее, даже от самой себя. Но и завидовал. Хоть и считал это глупым, решил не лишать ее юношеской восторженности. Пусть как можно дольше остается ребенком. Наивным, возможно, даже инфантильным, но чистым, полным идей. Он едва заметно улыбнулся. Она сочла это призывом и передвинула руку выше, остановилась и сжала, он даже почувствовал ее ногти в области паха.

— Если ты не хочешь ложиться в постель до свадьбы, то я могу выйти за тебя, — предложила она.

Петр напрягся. Он положил ее руку на сиденье и переключил передачу.

— Ах, какой праведник.

— Будь дамой, — пожурил он ее, хоть и знал, что она не прислушается. Лариса вглядывалась в даль.

— Поляки убили деда, потому что он был белорусом. Православным. Этого было достаточно. Эх, война.

Она опять покопалась в бардачке и нашла кассету с подписью «R. F. Brahi». Запищала от радости, как ребенок, обнаруживший спрятанные конфеты, и вставила кассету в магнитолу. Они молча ждали, когда зазвучит усиленный электроникой бас Марека Сидорука. Лариса ритмично покачивалась. Асимметричный каскад светлых, нетронутых краской волос закрыл правую часть ее лица.

«Вайна!» — выкрикивал Юрек Осенник, называемый Сенькой, вокалист «Bpari».

Лариса надела красный берет, повязала шейный платок. В зеленом тренче своей матери и никогда не чищеных туфлях на небольшом каблучке, она выглядела словно актриса из фильма о французском Сопротивлении. Целомудренный вид не выдавал бы ее боевой характер, если бы не гордо надутые губы и бешенство в глазах, когда она говорила о своей родине. Сейчас она кивала в ритм музыки и раз за разом выкрикивала вместе с Сенькой: «Вайна!»

Петр смотрел на ее сережки с гербом «Погони», которые она сделала себе из пивных крышек, а потом покрасила золотой краской. Он знал, что местные жители считают ее излишне эксцентричной, но именно это в ней и привлекало его. Так же как и то, что ей было наплевать на мелочи. На то, что у нее нет работы, денег, имущества. Она не стремилась свить гнездо, как всякая приличная женщина. Не обрастала одеждой, обувью, сумочками. Максимум — книги, которые, прочитав, передавала дальше, чтобы заражать других своей потребностью борьбы и неустанным стремлением к правде.

На материнстве она тоже особенно не сосредотачивалась. Ей повезло, Фион был хорошим мальчиком. По правде говоря, он сам себя воспитывал. В детском саду он был самым послушным в группе. Может, так и должно быть. Чем более сумасшедший родитель, тем лучше дитя. С тех пор как Лариса начала работу в фонде «Диалог», оказывающем поддержку беженцам из стран бывшего Восточного блока и оформила себе и Фиону легальные документы, она почти не занималась сыном. А мальчишка претензий к ней не имел. Он просто любил ее такой, какая она есть. Он хорошо прижился на новой родине, хотя вряд ли понимал, что это значит. Его любили. И по-польски он говорил уже лучше матери, которая была инфицирована духом революции и жила, казалось, исключительно идеями. Она любой ценой старалась пробудить белорусский народ из медвежьего сна или, как она часто говорила, зимней спячки, которая, по ее мнению, уже должна закончиться. В своем бунтарстве Лариса была намного искреннее, чем любой оппозиционный политик в Минске.

Ей давно предвещали, что она будет, как ее тёзка — Лариса Гениуш, — эмиграционным политиком. А вот поэтом — никогда, во имя счастья всех народов. Она пыталась писать, но так коряво, что сам писатель Сократ Янович попросил, чтобы она занялась тем, что у нее получается лучше всего: помощью эмигрантам, поддержкой, организацией гуманитарной помощи. Ей польстил этот комплимент, который, в принципе, был завуалированной критикой. Но Петр знал, что она охоча до комплиментов, и иногда даже думал, что ею движет не жажда независимости, а обычное пустозвонство. Желание быть замеченной. Все равно кем. В сером белорусском обществе у нее бы не было шансов показать себя. Там таким разноцветным птицам попросту подрезали крылья, только потому что они хотели летать.

— Поверни сюда, — сказала она.

Петр не сразу выполнил просьбу, хоть и не удивился. Еще утром она утверждала, что спешит на поезд. Чтобы сегодня ночью добраться до Минска, ей надо было быть на вокзале в Белостоке к пяти вечера. Тем временем, вместо того, чтобы собираться, Лариса ходила туда-сюда, перебирала тряпки, переодевалась, рвала фотографии, искала вырезки из газет. Похоже, она не спешила. Наконец вынесла чемодан, но тот был таким легким, словно Лариса везла на родину только воздух и горсть земли. Бутылка водки и конфеты для ее родителей, которые Петр передал через нее будущим родственникам, грохотали внутри, будто кроме них там больше ничего не было.

Она оставила Петру доверенности фонда и копии документов ее и сына, что делала всегда, даже перед короткими поездками. На случай, если она вдруг резко, неожиданно пропадет, будет похищена тайными агентами. Эта идея фикс со временем только усиливалась. Петра сначала беспокоила ее вера в заговор, но впоследствии он просто привык. Почти каждый гражданин бывшего СССР страдал этим синдромом. Потом, во время утреннего кофе, она так обнимала Фиона, словно должна была умереть, никогда не вернуться. Петр даже не подозревал, что она способна на такую сердечность. Он правильно почувствовал подвох. Но пустой чемодан взял и положил в багажник. Она, сморщившись, смотрела на старый «полонез», в котором уже на выезде из города закипела в радиаторе вода. Петр засучил рукава, поднял капот и устранил неисправность. Им пришлось подождать, чтобы радиатор остыл, и Лариса не преминула высказать Бондаруку, что мужчина с его статусом, «сам-пан-босс-отец-директор», как она его прозвала, если бы был «русский», уже давно купил бы себе «мерседес». Он ничего не ответил, лишь слегка улыбнулся в усы. Он уже месяц ждал заказанный новейший «очкарик» класса Е, следующую модель культового «бенца». Когда продавец в салоне показал ему фото этой модели, Петр сразу загорелся. Он уже представлял себе Ларисину мину, когда она увидит эти двойные фары и плавные линии кузова.

— Поворачиваешь или нет? — якобы нехотя бросила она, но так решительно, что он притормозил. — Если нет, то я выпрыгну на ходу.

— Что это за выходки? — Он тут же остановился.

Они оба по инерции дернулись вперед. Колеса буксовали в песке.

— У зруйнаванай хаце я чакаю на цябе, — промурлыкала она, а следом крикнула вместе с харизматичным вокалистом «Брагi»: — Вайна! Бо хоць зямля прытулiла б нас, то i лягчэй было б памираць. Бо як жыць у такiм палоне. I наогул не жыць, а iснаваць. Без перамогi. Вайна!

Петр нажал на кнопку. Кассета выскочила из магнитолы.

— Как это? Ты не возвращаешься в Беларусь?

— Никто по нас особо не скучает, уже год. — Она открыла пачку «парламента».

Он забросал ее вопросами:

— А что с Фионом? Где он будет учиться? Муж тебя не будет искать? А государство? Думаешь, не вспомнит о своем гражданине?

— Сомневаюсь. — Она прикурила, затянулась. Спички бросила в бардачок. — Я уже об этом позаботилась.

Лариса вышла из машины и хлопнула дверью. Он смотрел, как она удаляется. Старую сумочку она сначала держала в руке, а потом принялась размахивать ею в ритм шагов, словно это должно было добавить ей отваги. Он посидел еще немного, хотя знал, что она не остановится. Припарковался у леса, проверил, закрыты ли окна, и пошел за ней. Она ждала, прислушиваясь к пению птиц. Знала, что он придет. Всегда приходил.

— Что мы ищем в этом лесу?

— Потрошителя. — Она издевательски засмеялась. Видимо, Петр подбодрил ее искренне удивленным взглядом, потому что она продолжила: — Ты знаешь, что тут неподалеку жил помощник Джона Демьянюка или иначе Ивана Грозного, убийцы из Треблинки и Собибора? Моя знакомая из фонда, Уля Рачковская, рассказывала, что знает женщину, которая сошлась с ним и даже родила от него ребенка. Дочь.

— От Ивана Грозного?

— От Марчука, зайка. Я, кажется, внятно выражаюсь, — раздраженно добавила она. — Баба не знала, с кем живет, пока к ней не заявился один местный исследователь. Кшиштоф Веремюк, любитель покопаться в старых военных делах этих мест. Эдакий доморощенный социолог, а по профессии специалист по германистике. То есть школьный учитель. Немецкого. И рассказал тетке, что Ян Марчук — это предположительно Иван Марченко. Осужденный за многочисленные убийства, сначала в Израиле, а потом в Германии.

Петр замер, ничего не сказал. Лариса взяла следующую сигарету и начала копаться в сумке. Он это предусмотрел, взяв с собой ее спички из бардачка. Она ответила ему благодарной улыбкой. Ждала, пока он подаст ей огонь. Спичка загорелась, но она нечаянно задула ее. Петр сразу же зажег вторую. Лариса поправила берет и зашагала по тропинке, проваливаясь каблуками в песчаную почву. Она не принадлежала к типу женщин, соблюдающих этикет. За столом предпочитала дискуссии, лучше всего с водкой и до самого утра. Хождение по лесам должно было дать ей некие знания, которых она постоянно жаждала. В принципе, Петру самому было интересно, что же они ищут, а прежде всего, чего она еще не знает. Потому что со стороны казалось, кое-какое следствие по этому делу она уже провела.

— Люди рассказывали, что когда Марчук вернулся с войны, он был такой толстый, что едва проходил через дверь, — продолжала она. — Он разжирел до такой степени, что не мог завязать себе шнурки. Сам скажи, кто возвращался с войны в таком виде и так себя вел?

— Как?

— Ты ничего не знаешь! Хвалил все немецкое. Знакомых приветствовал криком: «Хайль Гитлер!» Не один раз его из-за этого забирала милиция, но все повторялось. Евреев он, конечно, ненавидел. Вроде как один человек, который с ним иногда выпивал, говорил, что Марчук мечтает опять, хотя бы один раз, опустить руки в человеческую кровь. Люди начали поговаривать, что Марчук был охранником в немецком лагере.

— Бред какой-то.

— Вовсе нет, — возразила она. — Веремюк проверил, что Ивана Марченко, помощника Демьянюка у газовой камеры в Треблинке, так и не нашли. Похожесть имени и фамилии, поведение Марчука показались ему подозрительными. Он объяснял мне, что вспомогательные отряды СС, держащие в руках варшавское гетто, или лагерные надсмотрщики набирались среди украинцев, но не исключено, что туда мог попасть и белорус с Полесья или, например, русский. Учитель немецкого пытался исследовать национальность Марчука и найти людей, которые знали его и могли бы что-то рассказать о его военном прошлом.

— Даже если и нашел, то особо рассчитывать на эти истории нечего, — скептически бросил Петр. — Время идет, доказательства, скорей всего, уничтожены.

— Но все-таки ему удалось найти в ЗАГСе свидетельство о браке с Ольгой Волосюк. Он добрался даже до священника из Дубич Церковных, который венчал их и крестил их дочь. Считается, что территории, прилегающие к Вельску Подляскому, населяют не белорусы, а украинцы. На это указывает диалект, на котором они говорят, обычаи, сохранившиеся по сей день. А деревни под Хайнувкой это другое.

— Ну и что? Какое нам дело до этого украинца? Даже если это потрошитель из Треблинки. Или помощник потрошителя. Мало было таких во время войны?

Лариса махнула рукой. Они дошли до скромного дома, огороженного щербатым забором, скорей всего довоенным. Окна в хате были выбиты, соломенная крыша провалилась. На трубе аист свил себе гнездо, которое сейчас пустовало.

— Вполне возможно, что во время войны Марчуку было достаточно осознания того, что он не католик. Кроме того, до оккупации он жил в Польше, потом стал гражданином Советского Союза, как моя семья, а потом Третьего рейха. Все это сильно усложняет определение национальности. Ольги Волосюк уже нет в живых, но Веремюк отыскал ее дочь. О первом муже своей матери она сказала ёмко: пьянь. Он жил с ними совсем недолго. Мать выгнала его и вышла замуж за другого. Отчим полюбил и воспитал ее. Биологический отец для нее не существует.

— Ну и правильно, — заявил Петр. — А что с Треблинкой? Она подтвердила, что он был там надзирателем, или нет?

— Она почти не помнит его. Он исчез в сорок третьем, оставил их без средств к существованию и появился после войны. Поселился тут. — Она показала на разваливающуюся халупу. — Якобы он рассказывал людям, что работал в гитлеровском лагере, но как все было на самом деле, никто не знает. В восемьдесят шестом году он явился, чтобы поговорить с Ольгой, но она не впустила его на порог. Он был пьяный.

— Ты приехала сюда, чтобы рассказать мне все это? — недоумевал Петр. — Почему мы не едем на вокзал?

— Ах, как тебе не терпится от меня избавиться, — сказала она. — Не выйдет.

Она толкнула калитку и вошла во двор, по пояс заросший ежевикой. Петр пытался остановить Ларису, чтобы она не порвала себе плащ, но, пройдя около метра, понял, что дальше кусты выкорчеваны и есть небольшая тропа.

— Марчук умер месяц назад в больнице под Белостоком, — негромко сказала Лариса.

— И слава богу, — прошептал Петр. — Больше ни одного поляка или еврея не прикончит.

— Он так и не признался. — Она повернулась к нему. — Не ответил ни на один вопрос о Треблинке, эсэсовцах, Демьянюке. Оставался тверд до самого конца. Но рассказал кое-что пану Кшиштофу. Кое-что, что должно быть тебе интересно, потому что касается твоего происхождения, истории твоей семьи и того, кто ты сам. Какую память предков несешь в своих генах. Думаю, что тебе следует об этом знать, дорогой «пан-босс-отец-директор».

Петр дернул ее за руку.

— Ты с ума сошла?

— Подожди, сейчас он придет. Не устраивай сцен.

— Могла бы и предупредить. Всю дорогу поешь мне рок-песенки, а теперь…

Он замолчал, потому что к хате вышел мужчина его возраста с лисьим лицом. Худощавый, в косоворотке, застегнутой по-крестьянски, на три пуговицы, расклешенной и не заправленной в штаны. На поясе у него был повязан свитер с погонами. На носу очки, а в руке полотняная сумка, из которой выглядывала бутылка молока.

— Петр Бондарук? — Он отряхнул штаны от опилок и муравьев. Должно быть, сидел на пне, пока ждал их. Скорей всего, слышал и часть их разговора. Мужичок протянул мягкую кисть. — А может, я должен обращаться к вам как к Петру Станиславовичу Галчинскому? Вам не показалось странным, почему Анеля, а тем более отец — Сташек, носили девичью фамилию дальней родственницы, Анастасии Бонды? Можно сказать, чужого вам человека. Бондарук — украинский вариант этой фамилии. Не более чем псевдоним, кличка, согласно тюремной номенклатуре, «-ук» же — это только этническая идентификация.

Петр оставался серьезным, несмотря на то что Лариса триумфально улыбалась, а пан Кшиштоф, видимо почуяв вознаграждение в виде толстой пачки денег, даже покраснел от удовольствия. Бондарук размышлял: сколько он попросит, в какой валюте и как долго будет его шантажировать? До смерти? Потом посмотрел на Ларису и подумал, что эта глупая гусыня, видимо, думает, что дело в идеологии.

— Вы здесь один? — спросил Петр так вежливо, как только мог.

— Один-одинешенек. — Веремюк кивнул. — Но если не вернусь, то мой друг, комендант из Вельска, знает, где меня искать и с кем у меня была назначена встреча.

Петр боковым зрением заметил циничную улыбку на лице Ларисы.

Веремюк покопался в сумке, вытащил цветной пластиковый пакет, а из него — сверток из черной ткани, которая когда-то была вышитой макаткой с религиозной цитатой. Видны были только четыре буквы. Учитель развернул ткань. Внутри была стопка старых документов.

— Перед смертью Марчук просил меня обнародовать это. Он ненавидел поляков, а точнее католиков.

— Так же как и вы? — Петр улыбнулся и осмотрелся. — Вылезайте!

Лариса крикнула. Петр остановил ее жестом.

— Ну! — крикнул он еще громче.

Он поднял руки. В ответ — тишина. Лис Веремюк все улыбался.

— Спокойно, Бондарук, — сказал он. — Я за тебя, если ты за нас. И пусть так все и останется.

Петр протянул руку к документам. Веремюк тут же завернул их и спрятал тряпку в сумку. Потом кивнул на Ларису:

— Хочешь знать, где лежит твой дед?

Та подтвердила.

— И я хочу этого, как ничего другого, — заверил хитрый лис, а потом обратился к Петру: — Настало время открыть место захоронения возниц, кацап. Довольно молчания.

Петр сел на пень, посмотрел на Ларису и Кшиштофа. Тяжело вздохнул, а потом покачал головой.

— Ведь люди знают, — пробормотал он. — Здесь нет никакой тайны.

Лис погрустнел.

— Как это знают? Кто знает?

— Все знают. Никому не надо обнародование этой информации. Зачем вы вмешиваетесь? Вы не здешний!

Учитель не ответил, Бондаруку этого было достаточно.

— Ты обязан сделать это, лях, — загорелся Веремюк. — На тебе лежит ответственность. Долгие годы ты притворяешься овцой в волчьей шкуре. Подсознательно платишь за грехи отца.

— Он прав, — вмешалась Лариса. — Тебя послушают. Общество, власти. Кто-то должен начать говорить.

Петр прервал ее:

— Вы то ли донкихот, то ли просто дурак. Народ не хочет ничего знать. Ни польский, ни белорусский. Возвращайся-ка, пан, домой. Где ты живешь? Силезия? Варшава? Туда уехало много семей. Сейчас они чистокровные поляки.

Но Веренюк не слушал.

— Это вы так считаете, — уперся он. — Люди хотят знать правду. Сейчас идут работы по созданию специального института. Туда будут переданы все материалы, полный архив преступлений против польского народа. Вся наша память: гордая и постыдная. Все поколения будут знать, и каждый сможет заглянуть в прошлое.

— Что за бред! — Петр махнул рукой. — Что было, то прошло. Посмотрите вокруг. Для людей только бабки имеют значение. Им не нужны доказательства нанесенного урона и растравление старых ран. Пройдитесь по здешним деревням. Последние живущие молчат, их дети ничего не знают. Благодаря этому они в безопасности. А ваша власть будет защищать меня до последнего, потому что это я посадил их в заветные кресла.

— В какие? — удивился Веренюк.

— Старосты, мэра, коменданта полиции, директора белорусского лицея, даже директора Дома культуры. Не считая бизнесменов. Одни получили имущество в личное пользование, другим я одолжил денег. Они до сих пор выплачивают долги. И ни один не станет кусать руку кормильца.

— До поры до времени, — пробормотал Веремюк. — До поры. Чиновники тоже двинутся на тебя с кинжалом. Только покажи им, что у тебя на удочке. Леска порвется, и пойдешь на дно. Слишком крупная рыба.

Петр медленно протянул руку. На этот раз он получил сверток. Развернул и начал читать фамилии. Их было семь.

— Это не все, — сказал он. — Возниц было пятьдесят человек. Люди из Пухал вам не сказали? У вас в руках только козыри, касающиеся совета.

— Какого еще совета? — повернулась к нему Лариса. Она первая решилась задать вопрос, хоть Веремюк также с трудом скрывал конфуз. — Значит ли это, что все власть имущие города — потомки убитых?

— Те, кто сохранил молчание и остался здесь. Те, кто не хотел, уехали либо уже мертвы.

— Мертвы?

— И такое бывало, — признал Петр. Он подержал документы возниц в руке, а потом вернул Веремюку. Он был явно разочарован. — Деньги, как я уже говорил. Люди сыты по горло нищетой. Капитализм дал им возможность разбогатеть. Хорошая машина, квартира с центральным отоплением и постоянная работа компенсируют моральные недостатки. Никого не интересуют какие-то там национализмы. Молодым наплевать на различия в происхождении. Экуменизм, толерантность. Достаточно почитать предвыборные лозунги.

— Нет никакого совета справедливых, — все еще боролся Веремюк. — Это не вестерн.

Петр усмехнулся.

— А кто правит в этом регионе? Кто тут староста? Мэр? Кто его туда усадил? Ты уверен, кацап, что комендант из Вельска уже не поставил на тебя ловушку? У тебя в руках взрывное устройство, а ты понятия не имеешь о пиротехнике. У тебя жена, дети, родственники. Тебе их не жаль? Бурый тоже не был убийцей. Он только выполнял приказы.

— С этим я не соглашусь.

Петр поднял руки, будто сдаваясь.

— Это спорный вопрос. Он не имеет отношения к делу.

— Имеет! — крикнул Веремюк. — Ключевое.

Какое-то время он сомневался, продолжать ли дискуссию, но в конце концов просто спрятал сверток в сумку.

— Мне не нужны деньги. Только правда. — Он поклонился Ларисе и Петру. — Я добьюсь, что место этого захоронения станет общеизвестным. Еще увидимся.

— Не думаю, — буркнул Петр и крикнул: — Будьте осторожны, мой вам совет.

Они остались одни. Петр спрятал лицо в ладонях.

— Вось i маеш сваю вайну. Довольна?

Йовита, 1999 год

— Я сегодня в своих парадно-выгребных трениках и курточке адидас. Ни у кого в городе такой нет. — Откормленный качок прервался, когда кто-то постучал в дверь. Мажена бросила окурок в бутылку из-под пива и грациозно, словно соломенная вдова, вскочила с дивана. Вошел Петр. Качок при виде гостя в костюме встал, упер руки в бока, демонстрируя бицепсы, словно собирался расправить крылья.

— Расслабься, Игорь. Свой, — сказала Мажена миролюбивым тоном, будто обращалась к собаке. Она выглянула в коридор и закрыла дверь.

Крепыш распоряжение выполнил, отрезал себе хорошую порцию паштета, положил ее на маленькую горбушку хлеба и целиком отправил в рот. Жевал медленно, не спуская с гостя глаз.

— Миколай на месте? — спросил Петр.

Он поставил у стены потрепанную теннисную сумку. Очень осторожно, будто она была наполнена хрусталем. Ее явно использовали не для спорта, потому что вся она была заляпана клеем и опилками. Когда Петр отпустил ручки, материал в середине сумки запал. Она была полупустая. Охранник уставился на нее.

— Покупки, — пояснил гость и повторил вопрос: — Шеф на месте?

Мажена покачала головой, а потом повторила то же движение бедрами. Ее блондинистый начес а-ля Мадонна в Like а virgin был так старательно налакирован, что выдержал бы даже торнадо. Внешность в этой профессии — основа, это факт. Ее вид вполне соответствовал занятию, хоть в то время уже вышел из моды. Мажена с рождения не грешила красотой, но к тому же обладала талантом делать себя еще ужаснее. Однако это никому не мешало. Внимание клиента концентрировалось на ее вырывающемся из декольте пышном бюсте.

— Пошел за пивом для клиентов, — радостно ответила она, одновременно скосив глаза на Игоря. Сейчас он намазывал на хлеб толстый слой смальца с луком. Проглотив бутерброд, он анемично кивнул.

Мажена указала гостю место на диване. Игорь на всякий случай подвинулся, чтобы Петр не сел слишком близко.

— Около часа назад, — добавила она. — Что-то долго его нет. Может, заказал замороженное? У нас холодильник накрылся. Иовита поставила в него позавчера горячие гренки. Через час термостат откинулся. Теперь вот зарабатывает на новый. — Мажена гадко засмеялась. — Гонорар взяла сверху, тройной. Сама виновата.

Петр оглядел просторную квартиру. Четыре комнаты примыкали к гостиной. Мебели было немного. Кроме столика из поддонов, дивана и двух кресел с его фабрики, только белые стены. Ряд чистых окон. Рольшторы опущены. Узорчатый небольшой ковер в зелено-розовую зебру. В каждой комнате противовзломная дверь. Гарантийные наклейки еще не сняты. Монтеры закончили устанавливать их буквально пару дней назад. Петр лично следил за их работой. Как известно, девицы крали все, что плохо лежало. Деньги, тряпки, косметику и даже чулки. Но такие двери были установлены не из-за этого. Николай занимался этим бизнесом не первый год. Это было лучшее, ибо единственное профессиональное агентство в городе, не какие-то там соседки-потаскушки за бутылку или кусок колбасы. Здесь клиентам гарантировали абсолютную безопасность и секретность. У них ничего не могло пропасть. Никто не мог увидеть их здесь. Раз в неделю девиц проверял сам главврач больницы. Девушки были здоровые, чистые и, по крайней мере теоретически, трезвые. И именно потому, что так много в них вложил, когда они не работали, Николай закрывал их на ключ.

Район Манхэттен должны были сдать только через несколько месяцев, хотя некоторые жильцы уже начали вить новые гнездышки. Николай со своим агентством был одним из первых, кто получил ключи. До этого у них была точка только в Белой Веже. На новоселье съехались все полицейские шишки, местный журналист, директор кабельного телевидения и чиновники высшего ранга. Попользовались на халяву, во всех значениях этого слова. Николай предоставил им своих девочек и показал новые хоромы. Водку обеспечил директор гостиницы, овощной салат и борщ девушки приготовили сами. Петр тоже был здесь и официально воспользовался услугами. Именно тогда они и познакомились с Маженой, составившей ему компанию. Они вместе посмотрели «Темный город». В одежде, как старые приятели. Она даже не спросила, что с ним. Она боялась услышать, что директор фабрики предпочитает мальчиков, например. Николай пока такой вид услуг не предоставлял. Несмотря на то, что было особенно не за что, он оставил ей две сотни чаевых. Деньги она оставила себе, не делясь половиной с альфонсом. Так они заключили молчаливое соглашение.

Йовита, ее подруга, в тот день пользовалась большим успехом. После торжества она была так вымотана, что следующие несколько дней лежала навзничь. Николай угождал ей бульончиками и виски в хрустальных бокалах, а также наградил ударницу лаврами королевы бала. Когда она пришла в себя, он разрешил ей на несколько дней поехать к сыну. Но ключ от ее комнаты забрал, так как знал, что только в этом случае она вернется. За документами и бабками.

Кроме них, у Николая работали еще три украинки. Ни у одной не было виз, поэтому они никуда не уезжали. Вояжи в столицу без паспортов и знания языка — по сравнению с комфортом роли девочки по вызову в маленьком городке, где все тебя понимают, потому что дома говорят на хохляцком русском, — были слишком рискованны. К тому же Николай был их земляком. Им здесь было лучше, чем дома, которого у них, в принципе, и не было. Местные девушки приходили днем, с десяти до четырех, пока их дети были в детском саду или школе, а профессионалки в это время отсыпались после ночной смены.

Большинство дверей были закрыты наглухо. Только одна слегка приоткрыта. Виден был прикрепленный к косяку изолирующий материал. Петр посмотрел на Мажену, но, вместо ответа, она дважды повернула ключ в замочной скважине. Губка-заглушка исчезла.

— Вообще-то у меня сегодня дежурство, но людей словно сдуло. Может, это середина недели, жара или случайно так вышло. А может, и нет. — Она подняла подбородок, указывая на дверь напротив.

Петр догадался, что в той комнате как раз гостит какая-то шишка с новоселья. Агентство пустовало, потому что кто-то заказал эксклюзив. Бондарук не спросил, кто это, потому что в присутствии охранника Мажена все равно не сказала бы правду. Игорь, несмотря на то что его мозг работал в замедленном темпе, от природы был нервный. Но умел рационально расходовать энергию. Сейчас он включил режим «ожидания», но если бы пришлось драться, то за секунду превратился бы в бультерьера. Мажена, как могла, старалась разрядить обстановку. Поэтому обратилась к качку с хитрой улыбкой:

— Продолжай. Бонд свой. — Она подмигнула Бондаруку, а может, ему только показалось. У Мажены Козьминской было классическое косоглазие, и — что придавало ей обаяния — она совершенно этого не стеснялась.

Крепыш не сразу отреагировал. Чтобы переварить информацию, его работающему на стероидах устаревшему компьютеру требовалось, видимо, больше времени, чем мозгу остальных представителей популяции. Он допил последний глоток пива, расстегнул замок мастерки, но пустую бутылку не убрал. Петр догадался, что в случае чего он собирается разбить ее об импровизированный столик и сделать из нее розочку. Бондарук подошел к своей сумке, достал три бутылки чистой, а потом добавил еще полтора литра самогона в пластиковой бутылке из-под минеральной воды «Оазис».

Крепыш молча открыл крайнюю бутылку, а потом плавно вернулся к прерванному рассказу, превратившись в страшного болтуна. Как оказалось, он залег здесь после эксцессов в столице. Сын шлифовальщика, рос с Маженой в одном доме. Она была старше его, поэтому, скорее, это она его воспитывала, но сейчас он относился к ней, как к своей протеже, младшей сестре, что явно устраивало обоих. На самом деле его звали Юлиус, но в этих районах имя Игорь звучало убедительнее. И намного больше ему подходило.

— А этот пожилой Ламброзо в майке в облипку, говорит, что они бы чего-нибудь понюхали, — тянул Игорь свои варшавские рассказы. — А я ему, чтоб скакал за пузырем. Переглянулись, кто знает, может, подстава. Легавые уже с предыдущего дня за мной ходили. Палево было, когда я уже забрал суши у того малолетки в педрильских очочках, а потом пакет баночного пива у воров из Пясечно. И еще та черная свинья с розовой челкой, что типа была из Кракова. В KFC показывала ксиву спасателя и сама написала там, что она восьмидесятого года. Но я же вижу, что ей как минимум тридцатник, но тюнинг, конечно, свое дело сделал. Я стырил у нее телефон и звоню на последний номер, а там мужик отвечает, что он водитель автобуса и просит, чтоб ему мобилу вернуть, что типа очень надо. Жена подарила на валентинки-бздинки. Пару сотен вознаграждения обещал. Ну, еду я на Окенце, в карманах свист, а там туча легавых. Оказывается, черная работала на псарне. Говорю вам, бомба на бомбе. Пью десятый день, без перерыва. А этот Ламброзо отвечает, что тут только «Выборная» по семьдесят, а у него бабок нет. А я ему на это: ну, так как тогда? Бабок нет, а нюхать хочешь? Он пошептался че-то там с этими троими. А у одного был такой странный свитер, как детский. Розовый, или красный, вязаный и с какими-то такими веселыми значками спереди. На педика не похож, потому что взял бы старые шмотки из комиссионки, как все они делают, чтобы узнавать своих. И бородка, как у Иисуса. Ну, я смотрю на русского у стены, а потом он на меня. Встаю. Беру бутылку со стола и ходу оттуда. На лестнице охрана нас останавливает. Ну, знаете, за треники и ваще. Так я ему говорю, чё мол, вы думаете, хлопцы, что мы тут наркотой торгуем? Валите вместе с этим педиком Джизасом. И пошли. А тут этот педераст догоняет нас и орет, слюной плюется, что это была его бутылка. Что он людей спросил, и плетет что-то о дружбе между народами. Ну, я развернулся спиной и давай через две ступеньки вниз. А тот резко меня обгоняет и валится на рыло. Я заржал. Он встает, нос весь в кровище. Зуба спереди у меня еще со вчерашнего дня не было, потому что мы тиснули в магазине полкило говядины, такой хорошей, по сорок злотых, и сожрали сырой. Тогда это и случилось. Зуб треснул. Ну, я дал ему салфетки, что держу для потребностей дам, с которыми общаюсь по работе. Честные, не какие-то там свиньи с вокзала, и говорю: попил бы ты чаю. И пошли мы к шлюхам на Пигаль. Там я не смог открыть биотуалет и отлил прямо на дверь. А этот русский навалил с противоположной стороны для симметрии пейзажа. Я даже снял это на телефон, ради прикола. Легавые подъехали, а русский плюется, он, мол, платить пять сотен не будет, разве что они вдвоем сделают ему хорошо вот за этим углом. Тогда они вытаскивают из багажника чувака, тощего, держут за шкирку и спрашивают: это они — и показывают на нас — были при том нападении, а он кивает, что типа да, они оба были. Ну, я вскипел, махнул левой веткой, она у меня всегда крепче была. Легавый навернулся, тощий навернулся, большой навернулся, а русский меня тянет оттуда. Курвы плюются, что мы им весь бизнес перетерли. Не хотелось мне устраивать им дым на предприятии, поэтому я двинул в ворота и через два дня был уже здесь. Так вот, в эмиграции у Николая скучаю уже одиннадцать месяцев. Но ниче, давайте навернем. Оса, наливай.

Мажена разлила. Пила наравне с мужиками. Игорь не прекращал говорить, а во время третьей или пятой рюмки Петр еще раз спросил:

— Может, позвонишь еще раз? Что-то шефа долго нет.

Игорь заржал, но тут же посерьезнел. Потом взял свой огромный мобильник и левой рукой набрал номер. Левша, потому и нокаут у него получался оглушительным именно левой. Он не сказал в трубку ни слова, только слушал. Потом взял одну непочатую бутылку, сунул ее в рукав мастерки и направился к выходу.

— У этих еще полчаса. — Он указал на дверь Иовиты. — Если протянут время, платить будут двойную ставку. Десять процентов твои, если сможешь их вышвырнуть. Бедная ромашка. Если так и дальше пойдет, то придется отправлять ее на реабилитацию, а Николаю это не очень улыбается. Хотя, сейчас он явно не в форме. Не знаю, не знаю.

Мажена встала.

— А что с ним?

— Ну что, ушатался и валялся в сугробе. Скорая забрала. Я поехал. Глянешь тут за всем этим?

И, не дожидаясь ответа, хлопнул дверью. Петр и Мажена долго сидели молча.

— Может, рулета с маком? — спросила она наконец. — Покупной, но еще свежий.

Петр отказался. В тишине они услышали приглушенный смех и проклятия. А потом стук в дверь и звук отпираемого замка. Из двери высунулся мужик, ровесник Петра, кивнул ему красной вспотевшей усатой рожей. Бондарук ненавидел старосту, начальника гэбэ вплоть до ее ликвидации, но тоже слегка кивнул, словно они находились во дворце, а не провинциальном борделе.

— Оса, где водка? — крикнул Гавел Мажене.

Она молча протянула ему бутылку Петра.

— Теплая, — скривился тот и сразу скрылся в комнате.

— У вас полчаса. Николай говорил… — начала Мажена, но никто, кроме Петра, не слышал ее.

— Кто еще там?

Она пожала плечами. Отпила глоток из рюмки, закусила огурцом и хлебом с остатками домашнего паштета, больше килограмма которого переваривалось сейчас в желудке Игоря.

— Сколько?

Она показала четыре пальца. Он поднял голову.

— И она одна?

Мажена подтвердила. Петр подбежал к двери, приложил к ней ухо, но ничего не было слышно.

— Сколько это продолжается? — спросил он с искренним беспокойством.

— Я и не такое тут видала. Скажи лучше, что ты хотел, ведь явно не секса.

Петр вытащил из-за пазухи блокнот в клеенчатой обложке.

— Несколько лет назад кто-то убрал Веремюка, учителя немецкого из второго лицея. Меняю это на бумаги, которые у него были с собой. — Он показал записную книжку.

— Не мой профиль.

— Меня не интересует он сам, также как причина его смерти, мне нужно то, что у него пропало в тот день, когда он отправился в страну вечных снов. — Петр уставился на нее.

— Должок у него был перед тобой или что?

Петр не ответил. Он еще раз подошел к двери Иовиты.

— Надо войти туда. Это сукин сын… Она может не пережить этого. Я его знаю.

— Ах, какой рыцарь.

Петр сел, но нервничал все сильнее.

— Кое-какие пожелтевшие бумаги, — улыбнулся он.

— Пожелтевшие бумаги? Это что-то ценное? Ценнее, чем то, что у тебя?

— Нет, — заверил он. — Просто я уже старый, поэтому и вещи старые люблю.

— Что-то на этого гэбэшника? Политическое?

Прежде чем Петр успел ответить, Мажена подошла к его сумке и открыла ее. Внутри, рядом с несколькими кольцами колбасы, лежала стопка из нескольких пачек денег. Видимо, только что полученные в банке.

— Ты ограбил банк, что ли?

— Скажи своему мужику, что я поменяю это на стопку бумаг учителя и добавлю блокнот.

— Я всего лишь обычная девушка. — Она пожала плечами. Закрыла сумку и вернулась на свое место, а потом кокетливо улыбнулась Петру. — К тому же плевать мне на Николая. Или, может, ты к нему не равнодушен?

— Я не гомосексуалист, — заявил Петр и склонил голову.

Она подняла руки, как бы извиняясь. Даже слегка испугалась, что перегнула палку.

— Я скажу ему, — обещала она. — Но он ничего не сделает. Нездешний.

— Это сделал профессионал. — Петр указал на дверь, за которой все еще была Иовита и неизвестно сколько мужиков. — Может, он заказал убийство Веремюка? Но сам руки не запачкал. Пусть Николай узнает, кто и по чьему приказу, если хочет получить в собственность квартиру в «долине красных свиней». Я обещал ему, но могу отдать кому-нибудь другому.

— Какого рожна ты меня в это втравливаешь?

Он не ответил. Мажена надела спортивную куртку, застегнула замок. Наморщила лоб.

— Интересно. Две недели назад был тут один насчет того учителя, что повесили, — сказала она, прикуривая сигарету. — Они говорили с Николаем, я кое-что слышала. Может, сегодня дорогой шеф неслучайно заснул в сугробе. Надеюсь, что хотя бы Игорь вернется, потому что если нет, то мне придется искать другую работу.

Петр схватил ее за руку. Погладил.

— Двадцать кусков, — заявил. — Если информация точная.

Она выдернула руку, отвернулась от окна.

— Вот бы мне уехать, вырваться отсюда. — Она с надеждой посмотрела на него. — Двадцать кусков меня не спасут.

— Намекаешь, что сама решишь вопрос?

— Николай участвовал в этом. Взял долю. А тот чувак был не отсюда. Со столыцы, как сказал бы Игорь.

Петр решительно схватил ее за плечи.

— Это документы убитых после войны возниц. ИНП охотится за этим.

— Руки! — вырвалась она.

— Следствие может испортить политическую карьеру многим здешним сволочам. До сих пор я думал, что бумаг не существует.

Она скривилась, ей явно надоела эта тема.

— Я не хочу знать, что это. Мне наплевать на политические истории, так же как и на рассказы времен царя Гороха. Я хочу получить свои деньги. Я узнаю, кто и где это держит. Остальным займешься ты. Ангажируешь себе какого-нибудь Арсена Люпена, чтобы вынести это с хаты указанного человека. Я хороша только в разбое и французской любви. Но это тебя, догадываюсь, не интересует.

— Я тоже сожалею, — улыбнулся он.

Мажена сразу подобрела. Посмотрела на часы, взяла ключ. Подошла к встроенному шкафу и выключила камеру, которая все это время снимала, что происходит в комнате Иовиты. Перемотала назад и сначала закрыла рот рукой от того, что увидела. Потом сжала губы в бешенстве. Она захлопнула шкаф и посмотрела на Петра.

— Поможешь? — спросила она, стараясь сохранять спокойствие. — Надо вышвырнуть этих извращенцев, потому что если не сделать это сейчас, то они будут массово насиловать девок и превращать оргии в резню. Я и без того дала им бонус в двадцать минут.

— Я ж не Игорь, — поежился Петр.

— Справишься, старичок, — улыбнулась Мажена. — Мы с деверем не такие номера делали.

Они подошли к двери и открыли ее на счет три. Сначала их взорам открылся зад Адама Гавела и его тощие ноги. Молодой главный редактор местной газеты Вадим Троц спал на кровати рядом в полной экипировке. Только ширинка штанов была расстегнута. Под ними не было трусов. Из штанов выглядывали его мелкие, обвисшие гениталии. Его пытался разбудить Пшемыслав Джа-Джа Франковский, но был настолько пьян, что с перепугу перевернул ряд пустых бутылок и только наделал шуму. Троц закрылся одеялом.

Иовита лежала на спине. Вся в синяках, с разбитым носом, заплывшим глазом и связанными руками. Кажется, она была без сознания. Комендант полиции Томаш Терликовский стоял над ней с кожаным ремнем. Расстегнутая рубашка была мокрая от пота под мышками и на спине, как после крайне тяжелых физических усилий.

— Что за въезд? Я еще не закончил, — возмутился он. — Уплачено. Эта шкура работу должна выполнить. Я ей доплатил сотню за жесть.

— Время вышло. — Мажена подбежала к подруге.

Йовита открыла один глаз и пыталась что-то прошептать, но ее было почти не слышно. Скорей всего, она давно потеряла сознание и уже какое-то время лежала вот так, словно изрубленная колода. Мажена потрясла ее и почувствовала вонь крови и выделений. Йовита была словно без костей.

— Она умирает! — крикнула Мажена. Глаза ее заслезились, а потом она крикнула: — Скоты!

— Терлик, ты ей так хорошо сделал, что она прям обосралась от удовольствия, — заржал Гавел. И хлопнул по спине Терликовского, который успел уже наполовину одеться. — Идем отсюда, хлопцы. Николай заплатит за плохое обслуживание. Пусть собирает манатки. Нам в нашем городе не нужны грязные курвы.

Петр стоял в дверях и поначалу просто наблюдал за картиной, поэтому подонки не сразу его заметили. Но когда Терликовский проходил мимо, Бондарук схватил его за горло и прижал к стене. Терликовский покраснел, потом посинел, глаза вылезли из орбит, он захрипел от недостатка кислорода. Гавел бросился Бондаруку на спину, пытаясь оттащить его от коменданта. Петр отпустил Терлика и набросился на Гавела. Схватив стоящий рядом будильник, он ударил им старосту по голове, но тот лишь слегка отряхнулся, как от укуса насекомого. Бондарук взял пустую бутылку, разбил ее о стол и провел стеклом по шее Гавела. Нажатие был легким, рана получилась неглубокая, потому что кровь, хлынувшая поначалу, быстро остановилась.

— Осатанел, что ли? — Гавелу наконец удалось вырваться. Он пошел к окну и оторвал кусок шторы, чтобы остановить кровь. — Это всего лишь курва. Хорошо оплаченная.

Пшемыслав Джа-Джа Франковский вылез из комнаты на четвереньках. Одежду свернул в комок. Петр врезал ему ногой под зад, отчего тот выкатился в гостиную, отмечая свою траекторию струйкой мочи. Троц вышел самостоятельно без единой царапины. Прижался к стене, прошмыгнул мимо и исчез. Петр до него даже не дотронулся. Вдруг уже одетый Терликовский обошел Бондарука сзади и разбил о его голову большой кувшин, который стоял в комнате Иовиты. Петр упал. Наступила темнота.

Якуб, 2000 год

Программа закончилась, телевизор пестрил «снегом», когда Куба наконец проснулся. Встал, почесал пах и в одних трусах поплелся на кухню, чтобы сообразить что-нибудь из еды. Вода закончилась еще вчера. Как оказалось, остались только овсяные хлопья и джем. Ему не хотелось варить кашу, потому что вчера он продержался весь день на сухих овсяных опилках. Тем более что заметил под хлебницей припрятанный соседом по квартире запас мяса. Когда он резал и стоя поглощал домашнюю буженину, запасы которой сосед пополнял каждую неделю, возвращаясь от матери, неподалеку раздались шаги. Куба облизал нож и ждал. Кто-то спускался в подвал. Он быстро спрятал недоеденное мясо и хлеб, стряхнул крошки на пол.

— По соточке? — в комнату заглянул Анджей, хозяин этой норы.

Куба вздохнул с облегчением. Анджей попивал втихаря от жены. Он под разными предлогами сбегал из ее поля зрения, чтобы несколько раз в течение дня глотнуть спирта, разведенного с водой в пропорции пятьдесят на пятьдесят.

Куба вынул стаканы. Один был грязноват, поэтому Куба поставил его Анджею. Старый распустеха даже не обратил внимания на мутность сосуда. Они молча выпили.

— Между первой и второй…

— Ага, перерывчик небольшой. Давай, — согласился Куба.

Они наполнили стаканы. На этот раз Анджей спросил с искренним любопытством:

— Что такой парень, как ты, делает тут, у меня?

Куба включил бдительность. Он привык придерживаться принципа: не спрашивают — не отвечай. И все довольны. Но у толстяка, видимо, язык чесался. Куба уже не раз поймал жирдяя на том, что тот приглядывается к нему. В этом не было никакого сексуального подтекста. Чистое любопытство, которое не давало Анджею покоя. Другие тут же бросились бы рассказывать свою биографию во всех подробностях, но Куба не из таких.

— Отдыхаю. — Он приклеил одну из своих семидесяти гримас сладкого мальчика, которыми пользовался для охмурения девиц. По десятибалльной шкале очарования он сейчас сам себе дал бы баллов семь. Большего эта свинья не заслуживала.

— Тогда за здоровье. — Анджей налил еще по пятьдесят, потом спрятал бутылку в кладовке и, сопя, потопал наверх.

Куба рухнул на кровать. Вытащил из-под матраса потрепанный номер «Плейбоя», который знал наизусть. Он закрыл глаза и положил его себе на лицо, открытым на развороте с фото украинской модели. И тут же сбросил его, так как журнал вонял тухлятиной. Ожидаемой эрекции не случилось. Якуб накрылся пледом в грязном пододеяльнике, потому что в этой норе не было стиральной машины, а вручную стирать ему не хотелось. И попытался уснуть.

Педики в соседней комнатушке, скорей всего, уже спали, потому что слышен был каждый шорох. Он встал, подошел к компьютеру соседа. Нагнулся, нажал кнопку на системном блоке, потом на мониторе. Картинка долго не появлялась. Наконец комп загрузился, но потребовал пароль. Куба сделал три попытки: «Волосатый», дату его рождения, потому что тот уже в первый день рассказал ему всю свою биографию, на что Куба до сегодняшнего дня не ответил взаимностью. Наконец он набрал почтовый индекс и название города, из которого Соколовский был родом: Седльце. Все мимо. Компьютер пригрозил, что еще одна неудачная попытка повлечет за собой блокировку системы. Якуб тут же выключил все и вернулся в свой угол. Взял «Разум психопатов» Кевина Даттона и Энди Макнаба на английском и попытался читать. Не прошло и несколько минут, как он стал зевать.

Ему снилось, что он находится на автовокзале в своем городке и планирует поездку в Японию. Почему-то женщина в кассе не хочет продать ему билет. Он схватил ее за шиворот и вытащил через окошко кассы, а потом прихватил и выручку. Запрыгнул в первый отъезжающий автобус и быстро переложил награбленное в свой рюкзак. «Вот же дура», — подумал он. Как можно держать ящик с деньгами на столе, да еще и с вставленным в него ключом. Куба пребывал в эйфории и беззаботности, ощущая тяжесть рюкзака, наполненного банкнотами. Даже побрякивающая мелочь радовала его. Ее звон был не менее прекрасен, чем смех младенца, играющего с погремушкой. Потом он увидел себя в бассейне, хотя понятия не имел, как там оказался. Вместо растений и рыбок везде плавали деньги. Он открыл рюкзак и напихал его доверху выловленными банкнотами. С трудом застегнул его, набил полные карманы и, на всякий случай, пару сотен съел. Удивился. На вкус они были как бумага. Но ему приятно было рвать их, портить, потому что его грела мысль о том, что, когда он выплывет на поверхность, ему будет наплевать на всех. Он решил выйти на берег и поискать дополнительные емкости для денег. В этот момент он за что-то зацепился. Старался вырваться, боролся. Рюкзак разорвался, и деньги стали уплывать из его рук. Он пытался ловить их, но ничего не получалось. Потом вдруг захлебнулся и начал тонуть, опускаясь вниз. Все ниже и ниже.

— Куба… — Он услышал шепот.

Кубе пришлось открыть один глаз, хотя и без того было ясно, что это Волосатый. Он так сильно потел, что вонь распространялась по всему помещению, едва он оказывался на пороге. Вот взял и испортил такой классный сон.

— Мне такой сон снился, — пробормотал Куба. — Чего тебе надобно, старче?

— Где моя буженина?

— Отвали, — бросил тот. — Анджей пришел, я угостил его. Если хочешь, иди к жирдяю, пожалуйся. Может, отдаст тебе спиртом.

Вдруг он услышал хихиканье. Открыл второй глаз. В дверях стояла косоглазая большегрудая девица с диким начесом на голове. Он сразу закрыл глаза. «Мне снится кошмар, спасите!»

— Оставь его, — хрипло промурлыкала она. — Поехали в город, купим кебаб.

Куба не сдвинулся с места.

— Может, ему плохо? — раздался еще один голос, более нежный и явно женский.

Куба начал судорожно соображать. Неужели что-то в лесу сдохло? У этой архивной крысы никогда не было никаких девок, а сегодня вдруг сразу две? Он чуть повернулся, чтобы втихаря наблюдать за ними из-под одеяла.

— Анджей опять напоил его, — бубнил Ярослав. — Он когда-нибудь ослепнет от этого. Ты знаешь, сколько в этом пойле градусов?

— Поехали, — распорядилась косая.

Ноги поменялись местами, и кроме топорных трапперов Волосатого он увидел поношенные кеды, а над ними стройные женские икры. Хоть и косая, зато ноги очень даже ничего, подумал он и поднялся на локте, демонстрируя голый торс. К удивлению Кубы, его заржавевший аппарат, как по заказу, оживился.

— Привет, — улыбнулся Куба косой-грудастой и подумал, что если смотреть ниже уровня ее подбородка, то она вполне сносна.

— Привет, красавчик, — ответила она.

Обладательница кедов ничего не сказала, лишь покраснела, как подросток. У нее было миловидное простое лицо и сиротский вид. Ему это понравилось. Он тут же выскочил из-под одеяла, рассчитывая произвести эффект своими стройными ногами. Не было женщины, которая бы не восхищалась ими. По шкале оценок фигурного катания он дал бы себе 6.0.

— Марек, — представился он, притворяясь сконфуженным, и стал натягивать на свою упругую задницу потертые джинсы. Он проигнорировал укоризненный взгляд Ярослава из-за того, что приятель соврал, называясь другим именем. И добавил: — Где этот болван Волосатый нашел такие сокровища?

Обе девицы захихикали.

— Ты, скажи лучше, где моя жратва? — продолжал бубнить Ярослав. — Тут был еще кусок мяса.

— Зачем тебе мясо, когда у тебя есть две прекрасные дамы. — Куба тут же заговорил голосом своего умершего отца и принялся старательно отчитывать соседа. Потом перешел на тон матери. Она бы им гордилась. — А ты в эту нору их приволок! В ресторан бы пригласил. Ни стыда ни совести! Про культуру вообще молчу. Я же тут голый. Мозги у тебя, что ли, тоже волосами заросли?

— Мы нашли собаку по дороге, — сказала та, в кедах. — И хотели накормить ее.

Куба промолчал. Он тут, стало быть, уже несколько дней живет на овсянке и спирте Анджея, а Волосатый кормит бездомных собак бужениной? Он улыбнулся красавице. Если она ответит взаимностью, то он, так и быть, простит ей любовь к бродячим животным. Тем более что он и сам из них. Если она захочет позаботиться о нем, то он будет только рад.

— Я представился, а тебя как зовут?

Она протянула руку. На предплечье он заметил пластырь, но обручального кольца на пальце не было.

— Моника.

— Все называют ее Йовитой, — вставила Мажена.

— Вовсе нет, — не согласилась Иовита.

— Оба имени хороши. — Куба выбрал для нее улыбку номер сто семь. Пропала девка. — Как по мне, можешь быть хоть Моной Лизой.

Он натянул тесную велосипедную майку, так как знал, что она выгодно подчеркивает его мускулы. Ноги сунул в новенькие кроссовки найк, а на голову надел потрепанную бейсболку.

— Куда идем?

— Идем? Мы? — удивился Ярослав. — Я, например, иду спать. Мне завтра к восьми на работу.

— Вот же зануда, — вздохнул Куба и состроил гримасу разочарования. — И зачем я только одевался.

— Так давайте развлечемся здесь, — бросила Оса и вытащила из пачки сигарету.

— Здесь нельзя, — заявил Ярослав. — Анджей не разрешает.

— Развлекаться или курить? — Оса зыркнула на Волосатого.

Куба учтиво подал Мажене огонь. Она ответила ему улыбкой, и он в очередной раз подумал, что в ней что-то есть. Присмотревшись, отметил, что не так уж она и страшна. Если девица не бедная, то он готов привыкнуть к ее внешности.

— Тогда вы подумайте, что будем делать, а я подожду в машине. — Иовита повернулась к выходу. — Малыш может проснуться и расплакаться. Заодно посмотрю, как там собака.

Мина красавчика тут же сошла на нет. Такая молодая, а уже с дитем. Обручального кольца нет, значит, скорее всего, мать-одиночка с прицепом. Он не собирался никого нянчить. Ему хотелось, чтобы нянчили его.

— А у тебя права есть, красавчик?

Косая стала раздражать его чуть сильнее, но он кивнул.

— У каждого уважающего себя мужика есть права, — ответил он. — Разве что, ты ездишь на фуре, тогда ничем не могу помочь.

— Пошли. — Она кивнула в сторону лестницы. — Закурим, поговорим. Может, ты завтра свободен?

— Не особо, — соврал он. — Но всегда готов помочь женщине. Смотря, в чем дело.

— И за сколько, да? — Мажена смерила его взглядом. — Я разбираюсь в людях.

Ярослав пытался протестовать, но Мажена поцеловала его в губы на прощание и пошла наверх. Куба поплелся за ней.

— Пока, чувачок. — Он помахал приятелю. — Да, у тебя комп садится. Я пытался что-то сделать, но ты забыл сказать мне пароль.

Он едва успел увернуться от попадания старым траппером. Мажену это очень развеселило.

— И кто же живет в таком клоповнике? — вздохнула она, поднимаясь.

— Только крысы, неудачники и женоненавистники. — Он указал на дверь рядом. А потом изобразил жестом гомосексуалистов.

— Ты забавный. — Мажена повернулась и нагнулась так, что он толкнулся лицом в ее пышную грудь. Парень с трудом сохранил хладнокровие, но Оса не отодвинулась. Она тихо прошептала: — Ты понравился Закревской. У нее сейчас нет никого. Но если ты ее обидишь, то я оторву тебе кое-что и съем.

— Будет сделано, босс. Рисковать не стану.

Они вышли на улицу. Куба охотно угостился черной ароматизированной сигаретой Мажены.

— Есть такое дело, — заявила она без вступлений, оглянувшись только, не слышит ли Иовита. — Кое-кто сильно обидел мою подружку. К счастью, у меня есть видеозапись. Этот кто-то должен будет заплатить, а потом, возможно, придется кое-кого убрать.

Куба смерил ее смеющимся взглядом.

— Шутка?

— Да, — очень серьезно ответила она и протянула руку для прощания. — Приятно было познакомиться. Чао.

Куба быстрым резким движением схватил ее за волосы. Она ойкнула от боли, но сразу освободилась. В его руке остался только клочок обесцвеченных волос.

— Серьезная заявка, — сказал он. — За сколько?

— Плачу не я, но больше тебе не придется жить в этой норе. Можешь быть уверен.

— Тогда в путь. — Он открыл дверцу белого, как скорая помощь, «мерседеса».

— А вещи? Ты ничего не берешь с собой?

Куба искренне удивился.

— Все самое ценное у меня всегда с собой, — заявил он и похлопал себя по ширинке.

— Стопроцентный псих.

— Это ты сумасшедшая. Ты же совсем меня не знаешь.

— Хорошего мясника видно издалека.

Кубе понравился комплимент. Он приобнял Осу.

— Тебе нравятся чокнутые, да?

Она хихикнула и протянула ему ключи от машины.

— Старый, но ходит хорошо.

Он уселся за руль.

Уже на первом светофоре их остановил патруль. Кто-то сообщил в полицию, что автомобиль с регистрационным номером ВНА 3456 лихачит на дороге. Тогда Куба и узнал о том, что машина принадлежит Петру Бондаруку из Хайнувки.

— У меня там сестра, — бросил он. — Работает в какой-то больнице.

Йовита спала на заднем сиденье, обняв сына. Мажена, как всегда бдительная, впервые с подозрением посмотрела на него.

— Это не подстава, — заверил он. — Случайность.

— Я не верю в случайности. Фамилия.

— Магда Прус, по мужу Мацкевич. Знаешь?

Она покачала головой, а потом задумалась. Куба понял, что она перебирает лица в памяти. Он готов был дать голову на отсечение, что ей знакома фамилия врача. Это был маленький город.

— Тогда нанесем ей визит, — решила Мажена. — Звони сестричке, чтобы подготовила нам теплые кроватки. Мы будем у нее через пару часов. И что-нибудь пожрать тоже не помешало бы. Мелкий не ел ничего горячего с тех пор, как мы выехали.

— Она не очень общительная, — начал выкручиваться Куба. — И явно меня не переносит. Она старше лет на двадцать.

— Да ты что?

— Ее удочерили. Меня случайно на старости лет сделали. В рубашке родился.

— Счастливчик?

— Как холера.

Давид, 2014 год

Петр въехал в гараж и поднялся на лифте в квартиру. Скоро начнет светать, убедился он, но не стал включать свет. За окном, на своем ровно подстриженном газоне, он увидел собаку. Старый амстафф, словно щенок, гонялся за резиновым мячом. Вскоре к окну подошел Анатоль Пирес. Прижался лицом к стеклу и заглянул внутрь комнаты. Петр рефлекторно шагнул назад в коридор. В этот момент зазвонил его телефон. Он ответил не сразу. Сначала подошел к бару и налил себе водки.

— Открывай, — прозвучало из трубки. — Гости идут.

Петр достал из серванта семь простых стаканов. Поставил их на поднос и выбрал бутылку. Подойдя к двери, кроме Пиреса и его поседевшей собаки, он увидел только Давида, отца Ивоны. Смутный широко улыбнулся и первым перешагнул порог.

— А остальные? — спросил удивленный Петр.

— Нас осталось только двое, — ответил Пирес. — Гевонт сбежал, остальные на том свете. Коля не приедет, потому что мы решили, что он возьмет все на себя.

Петр проглотил слюну.

— Кого ты выбрал на мое место?

— Не так быстро, — засмеялся Пирес. — Наделал дел, поэтому принесешь себя в жертву. Но надо решить пару вопросов. Ты точно не хочешь знать, чем провинился?

Петр пошел на кухню за подносом со стаканами и бутылкой.

— Закройте дверь, — сказал он.

Вернувшись, он увидел Магдалену Прус, Артура Мацкевича и Леха Крайнува.

— Это же поляки. — Он указал на мужчин.

Потом порог переступил Мариуш Корч.

— Время перемен, босс, — сказал молодой социолог. — Король умер, да здравствует король.

Вперед вышла Алла и продекламировала на правильном польском языке:

— Таким образом, круг замкнулся. Ты спрашивал, кто займет твое место. — Она обняла Магдалену Прус. Потом протянула Давиду револьвер «бульдог», который они с Пиресом выловили из колодца. — Он все еще исправен, но больше уже не будет нам нужен. Разбери его и брось в реку, — приказала.

Докторша огляделась.

— Мне здесь не нравится. Элегантные люди должны обладать вкусом. Когда окажешься по другую сторону, передай отцу, что я отомстила за него.

Анатоль сделал знак собаке. Амстафф бросился на Петра, но только затем, чтобы его испугать и отвлечь от настоящей опасности. Дальше за дело взялся Давид. В руке у него были ножницы для разделки курицы. На этот раз очень острые, заточенные Якубом. Давид был трезв как стеклышко. Петр не издал ни единого звука, потому что острие разрезало ему гортань, а на свежую рубашку хлынул фонтан крови.

— Опасен не тот пес, что кусает, — обратился Пирес к Магдалене и сделал глоток холодной водки, — а тот, что рычит. — И объявил всем, кивнув в сторону Давида: — А мой нападает без предупреждения. В тишине. И оставляет за собой тишину.

После этого новый «совет справедливых» этого города разошелся по домам. Давид прибрался на месте преступления и занялся поиском документов.

Действие романа происходит в моем родном городе. Хайнувка — это карманный городок рядом с Беловежской Пущей — зеленый, тихий и весьма своеобразный. Когда я сообщила, где происходит действие, многие кривились: в такой дыре? Почему? Потому что история этого места просто удивительна, — отвечала я и продолжаю это повторять.

Историю города можно смело сравнивать с летописями первых поселений на Диком Западе в Северной Америке. Отличия только в масштабах. Более века назад туда съезжались люди со всего мира, в поисках новой биографии, счастья и денег. Вместо золота были пушные звери, которых истребляли без оглядки, а потом древесина — строительный материал, некогда более ценный, чем самоцветы. Поскольку рядом проходит граница, множество мест в окрестностях политы кровью невинных людей. Тем не менее массмедиа очень редко вспоминают о Хайнувке.

В роман вплетена моя семейная история. Я с детства слышала рассказы о бабушке, погибшей в годы войны. Она была на седьмом месяце беременности и, как мне говорили: ее убил немецкий танк. Это мать моей матери. Ее звали Катажиной. Я ношу это же имя. Моя мама в шесть лет осталась сиротой. Во время работы над романом, местом действия которого я определила Хайнувку, мой родной город, я разбирала одну послевоенную историю. В документах Института национальной памяти мне попалось дело о так называемом погроме православных деревень, совершенном бригадой под командованием одного из «проклятых солдат», Ромуальда Раиса, по прозвищу Бурый. От рук деятелей антикоммунистического подполья в то время погибли, получили ранения и ожоги около ста человек. Пострадали исключительно мирные жители, в том числе женщины и дети. Из пятидесяти возниц, выманенных из своих домов, были убиты тридцать человек, все православного вероисповедования. Их тела были найдены лишь в 1994 году. Памятник павшим поставили в 1997-м, после второй эксгумации. Почти полвека общество молчало из страха, хотя всем было известно о братской могиле.

Это была не единственная атака антикоммунистического подполья на мирных людей, которые погибли из-за того, что были против навязываемой народными властями эмиграции, а вооруженному подполью требовалась «Польша для поляков». Местные старики говорят о значительно большем числе погибших — нескольких сотнях. С карт в те времена «исчезло» много белорусских деревень. Многие тела так и не были обнаружены, люди же попросту боялись громко говорить о трагедии. Моя бабушка была одной из жертв погрома. Ей и моей маме я посвящаю эту книгу.

От чтения документов ИНП меня охватывала дрожь. Каждое слово касалось меня лично. Я иногда говорю, что не писатель выбирает историю, а история выбирает его, потому что только этот человек может ее рассказать, и именно так было в этом случае. В моем доме тема национальных различий не обсуждалась никогда. Национализм и радикальные взгляды были моим родителям чужды. Это светлые, начитанные и уравновешенные люди. Они предпочитали оберегать детей от прошлого при помощи завесы молчания, ибо, из соображений безопасности, не хотели бередить раны истории. Поступая в белорусский лицей, я даже не знала алфавита, поскольку дома мы разговаривали по-польски, а потом закатывала скандалы, когда в школе меня пытались убедить, что по происхождению я белоруска. Тогда я была слишком молода, чтобы разобраться в проблеме. Я не понимала значения ЗЕМЛИ и того, что психологическая память наших предков, история, на которой мы выросли, которая влияет на наше культурное, общественное наследие, а также на горизонты нашего разума, содержится в нас самих. Это словно тень, отбрасываемая телом человека. От нее невозможно убежать. Наоборот, ее нужно знать, чтобы лучше понимать себя и обеспечить душевное спокойствие своим потомкам. Может быть, из-за психологической генограммы рода, которая у меня, несомненно, кровавая (когда я начала углубляться в свои психологические корни, обнаружилось множество трагедий, выпавших на долю моих предков), я пишу именно такие книги. Но это уже тема другого романа, который я когда-нибудь представлю читателям.

В венах жителей города Хайнувки течет не только польская, белорусская, украинская, литовская или русская кровь, но и французская, немецкая, еврейская и множества других наций. Плавильный котел Хайнувской земли, в котором все-таки доминирует белорусское население, создает эффект экзотики, во всех значениях этого слова. Искренне советую наведаться в эти места и проникнуться тайнами «тутэйшых».

Работа над этой книгой была для меня вдвойне нелегка именно потому, что я росла здесь, ходила в школу и лицей. Мне пришлось оторваться от своих детских воспоминаний, которые по природе своей всегда несколько идеализированы, инфантильны и далеки от реальности. Это мешает построению фабулы, которая требует трезвой оценки, а не литературного самоудовлетворения или глянца. Я бесконечно много раз приезжала в Хайнувку «по работе», с разными временными интервалами, чтобы наконец увидеть это место как место действия, а не «бацькаушчыну» (по-белорусски «отчизна», место, откуда происходят предки).

Тема погрома, национальной вражды для такого маленького городка — больной вопрос. Уже во время работы над романом мне приходилось сталкиваться с явной враждебностью и передергиванием фактов. Подчеркиваю, что это художественное произведение, детективный роман, а не исторический документ или научная монография. Все описанные в ней события, хоть и навеяны реальными, являются продуктом моего воображения. Скорей всего, с начала существования городка — то есть с 1951 года, с момента обретения Хайнувкой статуса города, там не произошло столько убийств, сколько в «Очкарике». Всем, кого интересует упомянутый погром, рекомендую изучить документы, имеющиеся в ИНП, или поговорить с людьми, которые еще помнят эти события.

Неправда и то, что в Хайнувке сконцентрированы самые плохие и коварные персонажи всех подряд детективных романов мира. Мне по-прежнему хочется верить, что православные и католики сосуществуют здесь в мире и согласии. Смешанные семьи — абсолютная норма в этих краях. Благодаря этому праздников и обрядов здесь в два раза больше. Собственно, плавильный котел еще не успел превратить местные культуры и религии в однородную смесь, и локальный колорит сохранился именно там, на востоке Польши, несмотря на то, что глобализм и коммерция триумфально шагают уже и по этой земле. Может быть, не везде еще можно заплатить за услуги кредитной картой, но зато там царит старое доброе правило: гость в дом, Бог в дом.

Нигде в мире мне не случалось поесть такие вкусные картофельные бабки, копченое сало или сдобренные чесноком пельмени. Это прекрасное место для проведения выходных и база для экскурсий по пуще. Нигде больше нет такого количества необычных птиц, зверей, которых можно наблюдать на расстоянии вытянутой руки. Там действительно по-прежнему выходят на дорогу не только зубры, олени и лоси, но и белые медведи! Существуют и бабки-шептуньи. Забобоны и суеверия все так же в ходу, я и сама верю в кое-какие из них.

Не знаю, кто руководит городом и является ли Хайнувка «красной». Не мне это оценивать, к тому же не это есть цель данной книги. К политике я испытываю стойкое отвращение. Проявляю к ней внимание, только если она нарушает спокойствие людей, внедряясь в мир эмоций — единственно интересный мне как романисту. Правда также, что сплетня в таком маленьком городке имеет гораздо большую силу поражения, чем сайты о жизни звезд или утреннее телевидение, ибо массмедиа так же далеки от здешней действительности, как сказки о железном волке. Помимо всего здесь можно найти запах умирающего города, нищету, трущобы, а также современных партизан и радикальных националистов — по обе стороны баррикад.

Однако природа компенсирует многие недостатки. Нигде в мире нет такой тишины и стольких оттенков зелени. Нигде земля — дословно и в переносном смысле — не имеет такого большого значения. Но нигде нет и более скрытных людей и, как следствие, — такого количества неразгаданных тайн. Есть дела, о которых мы никогда не узнаем. К сожалению, это правда, характеризующая каждый малый социум.

Я горжусь, что родилась в Хайнувке, и уверена, что мое происхождение, культурное богатство, содержащееся в моих генах, а также смелость, которую я обретала в самый важный для человека период — подростковый, — повлияли на то, кем я являюсь сегодня и кем буду в будущем. В отличие от моих родителей, я не скрываю от дочери семейную историю и открыто говорю ей, кто она и откуда родом, что и всем советую. Молчать не нужно. Любая правда лучше обманчивого душевного спокойствия. Мы должны знать, откуда мы родом, и где находится земля наших предков.

Поэтому я посвящаю эту книгу также моим землякам — бывшим, настоящим и будущим.

Показывали, помогали спрятать фабулярные тела жертв, а также взглянуть на родной город по-новому: Яуген Янчук и Алиция Грыц, которая дополнительно помогла восстановить исторические черты города, открывая передо мной двери архива городской библиотеки. Следует также поблагодарить всех работников библиотеки, в особенности Еву Литвинец. Хозяин базы отдыха и ресторана «Село Буды» рассказал историю своего отца, связанную с так называемым делом Бурого. Позже я уточняла ее по документам белостокского филиала ИНП. Кроме этого, я использовала книги, архивы местной прессы и старые альбомы. К сожалению, нет никакой возможности перечислить все названия источников.

Благодарю Себастьяна Качмарека из Главного полицейского управления; Дариуша Зайделя из Центральной криминалистической лаборатории; профессора Рафала Панковского из высшей школы Collegium Civitas; спасибо Каролю Супричинскому, властелину и стражу электротока; социологу Томашу Сулиме; советнику Богуславу Лабендскому; Барбаре Полешук; Яцеку Прокопюку, журналисту «Голоса Семятычей» и других локальных изданий; Лукасу Степанюку с радио «Рацыя»; Анне Бондарук, настоящей шептунье из деревни Рутка; Ирене Куптель и Адаму Бондаруку из районного полицейского участка в Хайнувке; Роману Сахарчуку; Владимиру Поскробко, бывшему директору мебельной фабрики; Филиппу Лободинскому, который по дороге в Элк написал для меня лимерик о людоеде из Хайнувки (поэтому отрицательный герой Смутный приехал именно из этого города); Лешеку Козьминскому и Павлу Лесневскому из полицейской школы в Пиле, а также Роберту Духновскому, майору полиции на заслуженном отдыхе; прокурору Павлу Калищаку, члену совета ассоциации прокуроров и работников прокуратуры им. Ирены Бабинской, бывшему научному сотруднику кафедры криминалистики Ягеллонского университета под руководством профессора Тадеуша Ханауска; Яцеку Тиховскому, режиссеру, документалисту, за рассказы и посещение тира; Паулине Вилк за вдохновляющие разговоры на тему истории Польши в 1956–1989 гг; линия Мясника — Ивана Марченко — навеяна статьей Аркадия Панасюка, опубликованной в «Репортере».

Спасибо Роберту Громеку и «Электрику из Вомбжезна»; директору и сотрудникам отеля «Зубровка» за эксклюзивный прием. Очень рекомендую кухню гостиничного ресторана. Кинге Косек и Ивоне Бейнар выражаю благодарность за позволение использовать их имена, хотя истории обеих героинь романа не имеют ничего общего с биографиями реальных людей. То же касается и остальных персонажей, в случае каких-либо совпадений вымышленных фамилий с настоящими. Все они, так же как и истории, описанные в книге, придуманы и не имеют реальных прототипов. Крепко целую Мартина Вронского, писателя и преданного фаната приграничных районов, который окончательно убедил меня в том, что жителям Хайнувки от меня причитается роман.

Низкий поклон пани Ирме Ивашко, с олимпийским спокойствием выдерживающей мой антиталант к математике, пошлые шутки и лексику, недостойную ее благородных ушей. Ко всему прочему, она аналитически вычитывает все мои романы и всегда находит места, которые нужно исправить, переписать. Такой редактор — это просто сокровище. Благодарю, пани Ирма, и рассчитываю на дальнейшее длительное сотрудничество.

Особой благодарности заслуживают:

Малгожата Млодян, моя давняя подруга, которая, как всегда, помогала по логистическим, техническим и другим важным вопросам,

а также

Мариуш Чубай, который был свидетелем моей неравной борьбы за «Очкарика» с момента, когда роман был исключительно моей идеей фикс. Помогал, оценивал различные планы, позволял проверять на себе разнообразные идеи и мотивировал меня оторваться от детских воспоминаний и построить рассказ о Хайнувке, как будто это чужой для меня город. Он был первым читателем и давал советы «опытного криминалиста». Марио, извини, что я прислушалась не ко всем.

Мама — за семейные истории и молитвы об окончании работ над «Очкариком», прежде, чем эта книга сведет меня в могилу.

Дочь — за то, что терпит мать, занимающуюся такой странной деятельностью.

Бабушка Яся Пужицка — за бесценную помощь и лакомства, которыми она меня подкармливала, когда на последнем этапе работ я уже теряла контакт с реальностью и у меня дергался глаз.

Брат — за подсказки по использованию сленга, за «Разум психопатов» Кевина Даттона и коллекцию шовинистических текстов.

Мой издатель — особенно пани Малгожата Чажасты и пани Малгожата Буракевич, за поддержку, терпение и веру в эту книгу еще до ее появления.

Спасибо.

Катажина