Анатолий Степанов АКЦИЯ (повесть)

Чуть справа и ощутимо внизу была площадь Воровского весны сорок третьего года. Замысловато напряженный каменный Воровский недвижно наблюдал, как к Наркомату иностранных дел подъехала «Эмка». Из нее вышел человек в полувоенной форме, прошел в подъезд. Потом было пусто. Потом быстро прошагал к Кузнецкому энергичный военный. Редки, редки еще прохожие в Москве.

А голос – жалостный и скучный – бубнил:

– Я все рассказал, это мне зачтется, гражданин начальник? Чистосердечно. Как только меня взяли, так сразу и рассказал.

Генерал-майор отошел от окна, сел за стол, спросил:

– А если бы не взяли?

– Так взяли же! – почти радостно констатировал свершившееся молодой, приятной наружности человек в солдатской форме без погон. – Чистосердечное ведь засчитывается, а?

– Об этом будете беседовать в трибунале. – Генерал выдвинул ящик стола, достал три фотографии. – Посмотрите. Они?

Молодой человек принял фотографии, посмотрел на них по-очереди, еще раз посмотрел, слегка затуманился лицом, сложил их в стопку, подтвердил тихо:

– Они. Я-то из первой партии, они с нами цацкались, так что видел их часто и ошибиться не могу. – Еще раз перебрал фотографии, ностальгически вспомнил: – Бауэр. Вирт. Кареев.

– О Карееве подробнее…

Наверное, комната в приличном пансионате среднего европейского городка. Приличного, но не более того. Городка, но не города. Обжитая комната, обжитая аккуратным интеллигентным холостяком не первой молодости. Книги, курительные принадлежности, фотографии по стенам в рамках и красного дерева, плед – вещи одного человека.

Человек этот лежал под пледом и читал дневники Толстого из девяностотомного академического издания. Читал, улыбался, отчеркивал что-то карандашиком. В дверь осторожно постучали.

– Прошу вас! – откликнулся человек на диване, но с дивана не поднялся.

– Извините, – сказал вошедший. Он был молод, хорош собой, в немецкой полевой форме без погон. – Господин Кареев, вас просят быть у господина полковника.

– Валентин Николаевич, бесстрастно поправил его хозяин комнаты, поднялся с дивана и снял домашнюю куртку.

– Что? – удивился молодой.

– Тебе скоро туда. Пора отвыкать от господ.

– Мне это легче легкого, Валентин Николаевич.

– Почему же? – господин Кареев, ничуть не стесняясь присутствия постороннего, снял домашние брюки.

– По-настоящему привыкнуть не успел.

– Ванин, кажется? – спросил Кареев, застегивая белую рубашку. Он одевался не торопясь, но споро, по-военному быстро.

– Так точно.

– Ты мне нравишься, Ванин. И фамилия у тебя хорошая. Иди, доложи: буду ровно через пять минут.

Карееву было около пятидесяти, скорее, больше, чем меньше. Но он поддерживал форму. А точный, офицерский постав шеи и плеч делал его моложавым.

Приличного пансионата не было, была комната в казарме.

Элегантный господин Кареев немного прошел коридором казармы и вышел во двор. Казарма (видимо, когда-то погранзастава) была расположена покоем. Выйдя из жилого ее крыла, Кареев наискось пересек двор и, подойдя к соединившей оба крыла здания центральной административной части, предъявил пропуск часовому со шмайсером на изготовке. Осветив фонариком сначала Кареева, потом пропуск, часовой козырнул и распахнул дверь.

В добротно и даже с некоторым изяществом обставленном

обширном кабинете Кареева ждали полковник (постарше) и оберштурмбанфюрер (помоложе). Кареев вошел, поклонился непринужденно:

– Добрый вечер, господа!

Оба милостиво склонили проборы, а полковник сказал:

– Точнее не вечер, а ночь… Мы говорим по-русски, Бауэр?

Оберштурмбанфюрер, к которому обращался полковник, медленно подбирая слова, ответил по-русски же, – абсолютно правильно:

– Конечно, Вирт. Мы все должны здесь говорить по-русски.

– С чего начнем? – Кареев был светски оживлен. – Да, господа, удивительные эти создания – большевики! Решили издать, кого бы вы думали – Толстого! Полное собрание! Девяносто томов! Издание рассчитано на много лет. На много лет! Они рассчитывают! Перед моим визитом к вам я заглянул в дневники великого старца…

– Я перебью вас, Валентин Николаевич, – полковник ласково положил ладонь на коленку Кареева и уже серьезно начал: – Завтра утром к нам прибывает новая группа из Кенигсбергской школы в составе семнадцати человек.

– Но так же нельзя! – возмутился Кареев. – Только неделю тому назад прислана очередная группа. Сбивается ритм, ломается точно отработанная система доводки. И почему – Кенигсбергская? Наш поставщик – Варшава!

– Мы не будем обсуждать приказы командования, – сказал Бауэр.

– Что ж, не будем обсуждать, – обиженно согласился Кареев. – Давайте исполнять их. Только вместо доброй штучной работы – конвейер.

– В это лето, Валентин Николаевич, агентов понадобится много, – пояснил Вирт.

– Но много – не значит плохо!

– Не значит. Поэтому дело нашей с вами офицерской чести сделать нашу работу хорошо. Даже если это свыше наших сил.

– Фюрер призывает к этому всю Германию, – заявил Бауэр.

– Вот так обстоят наши с вами дела, Валентин Николаевич, – улыбнулся полковник.

– Ясно, – Карееву действительно все было ясно.

– Выпить хотите? – предложил Бауэр.

– Очень, – ответил Кареев и, рассмеявшись обаятельно, добавил: – Мой отец всегда подносил кучеру стакан водки за ретивость.

– Коньяк, виски, водка? – Бауэр на шпильку Кареева не отреагировал.

– Я же сказал – стакан водки.

Бауэр подошел к солидному бюрократическому шкафу, распахнул дверцы. За ними обнаружился роскошный бар с бутылками на все вкусы. Бауэр взял бутылку водки и, не скупясь, наполнил стакан до краев.

– Бр-р, какая гадость! – полковника передернуло.

– Кусочек черного хлеба, луковицу, хотя бы… – попросил Кареев.

Бауэр достал из бара тарелку с бутербродом. Кареев медленно, но беспрерывно лил из стакана себе в глотку. Допил, развернул бутербродик тыльной стороной, понюхал и положил обратно на тарелку.

– Так на чем мы остановились, господин полковник?

Бауэр радостно и поощрительно захохотал, а полковник, как ни в чем не бывало, поднял с письменного стола тоненькую стопку дел и вручил ее Карееву.

– Как всегда, Валентин Николаевич, первичное знакомство под нашим утлом зрения. Общий уровень, общая оценка индивидуальности в ту или иную сторону. И так далее.

Он подошел к еле заметной двери в стене, открыл ее ключом. Дверь – стальная – мягко и могуче отошла.

– Прошу.

Кареев вошел в святая святых – архив. Не комнатка даже, – так, чулан. Но с немецкой аккуратностью – стол для работы, стеллажи с папками, стул. Кареев положил свою стопочку на стол и вопросительно обернулся к полковнику. Тот протянул ему ключ:

– После работы ключ сдадите дежурному под расписку.

И ушел. Кареев вставил в скважину ключ, повернул на два оборота. Уселся за столом поудобнее и раскрыл первое дело. Потом второе, третье, четвертое… Разминка, разглядывание фотографий, – и только. Рассмотрев всех, снова раскрыл первое. Приятно иметь дело с немецкой педантичностью: ничего не перепутано, все в соответствии с алфавитным порядком. Александров Сергей Мартьянович, 1921 года рождения и так далее.

Кареев вздохнул и принялся тщательно изучать немецкий текст.

Семнадцать молодых людей в советской военной форме стоили на плацу, стояли строем, строго по стойке «смирно». Полковник Мирт, оберштурмбанфюрер Бауэр и господин Кареев, находясь в отдалении и в тени, рассматривали строй. Вирт и Бауэр были в мундирах, а господин Кареев – в элегантно-легкомысленном наряде: жокейские сапожки, бриджи, настоящая американская ковбойка, стек в руке.

– Так что же? – спросил Вирт.

– В мельницу, – ответил Кареев.

– Прямо сейчас?

– Именно сейчас.

– По одиночке?

– Стадом.

– Целесообразность?

– Следует продолжить выяснение общего уровня на живом материале. Тем более, что с продукцией Кенигсбергской школы мы мало знакомы.

– Что же, действуйте, – разрешил Вирт и с Бауэром направился к административному зданию.

Теперь – два строя. Семнадцать в советской военной форме, и строй инструкторов, в нем – курсант Ванин. Стоявший на правом фланге, но не в строю, Кареев разрешил старшему:

– Можете начинать. Без пауз, на пределе, до первого последнего.

– Бегом, марш! – лениво приказал старший, и те семнадцать побежали.

Началось…

К семнадцати пристроился один из инструкторов, резко прибавив темп, повел цепочку к тренировочному комплексу. Узкая, огражденная с обеих сторон заборами высоко и густо натянутой колючей проволоки, закольцованная полоса препятствий не имела конца и звалась «мельничным колесом». Но она была беличьим колесом…

Вслед за цепочкой в бесконечный проволочный туннель вбежали инструкторы и заняли места у снарядов. Кареев вошел за ними, закрыл внешнюю дверцу, пересек полосу, открыл внутреннюю калитку, захлопнул ее и объявился в центре круга.

Он стоял посреди его, наблюдая за происходившим в кольце, и небрежно похлопывал стеком по правому своему сапожку. Он был похож на циркового укротителя, укротителя зверей. Да он и был им…

– Первый! Второй! Третий!.. – командовал старший инструктор через интервалы в тридцать секунд.

Пошел первый. Преодолев три подряд разновысоких забора, верхушки которых были неровно заострены, первый оказался перед дежурным инструктором. В узком проходе меж двумя стенами колючей проволоки его необходимо было миновать любым способом: увернуться от него, поймать на прием, убить…

Первый увернулся и пошел на следующий снаряд, у которого его ждал следующий инструктор.

Второй тоже попытался увернуться, но был зацеплен умелой подножкой, мгновенно поднят с земли и, получив удар в челюсть, попытался одолеть препятствие заново.

Ров с водой…

Ров с откосом на семьдесят пять градусов.

Лабиринт из колючей проволоки

Каменная стена…

Лестница в небо.

По каждому из этих снарядов бежали, ползли, карабкались… И у каждого из снарядов ждал инструктор. Мельница работала.

Киреев стоял в центре круга, смотрел и слушал.

Нелепо падавшие фигуры, вскинутые руки, задранные ноги, оскаленные рты, кровь, слюни, сопли, слезы…

…Яростное рычание, стоны, вскрики, визг, звуки четких ударов, рваное свистящее дыхание на пределе сил…

Так продолжалось долго, очень долго. Бесконечно долго, до тех пор, пока наконец не раздалась команда старшего инструктора: Все к лестнице!

Все подтягивались к этому снаряду. Кареев неспеша открыл калитку, проник в круговую клетку и подошел к лестнице, которая начиналась в двух метрах от земли и поднималась вникуда до пяти метров.

По лестнице, едва перебирая руками, из последних сил поднимался человек. Вот он добрался до верха, – не спрыгнул, – кулем рухнул вниз, медленно, совсем медленно поднялся, и тут же получил от инструктора удар в солнечное сплетение.

– Сначала! – пронзительно закричал старший. Человек начал сначала.

Инструктором у лестницы был Ванин. Пережидая, пока курсант еще раз вскарабкается по лестнице, Ванин с усмешкой внимательно рассматривал свои разбитые руки. Тот, что был на верху, прыгнул, упал пластом, потом встал на четвереньки, оторвал руки от земли, и в это же мгновение Ванин ударил его в живот ногой. Человек упал и больше не поднялся.

– Встать! – заорал старший. Человек не вставал. Кареев же попросил тихо:

– Встаньте.

Человек лежал. Из заднего кармана бриджей Кареев вытянул «вальтер» и трижды выстрелил. Пули взметнули пыль рядом с головой лежавшего, который рванулся, чтобы подняться, но опять рухнул на землю. Еще несколько выстрелов, и еще одна попытка подняться.

– Застрели его, – холодно сказал Кареев и протянул «вальтер» Ванину.

Тот, не согнав с лица улыбки, взял пистолет и, не раздумывая, выстрелил в распростертое на земле тело. Выстрела не последовало, раздался щелчок.

– А, черт! Дай сюда! – раздосадованный Кареев вырвал из рук Ванина пистолет, достав запасную обойму, перезарядил его, передернул затвор и вновь протянул пистолет Ванину. – Стреляй.

Ванин тут же выстрелил. Тело на земле дернулось и обмякло.

– Все, – сказал Кареев. – Спектакль окончен. Обойма заряжена холостыми патронами.

– А жаль, – ответил ему Ванин.

Кареев длинно посмотрел на него и приказал:

– Переверни, Ванин.

Ванин перевернул лежавшего. До неузнаваемости изуродованное лицо, но опытный Кареев узнал:

– А в списке значился первым. Александров Сергей Мартьянович. Красивая фамилия – Александров. Но нам чего-нибудь попроще, а, Ванин?

Строем стояли шестнадцать молодых людей.

В хорошо сшитом светлом костюме, при светлом изящном галстуке, в светлых замшевых туфлях, в светлой, хорошего фетра, кокетливо замятой шляпе, Кареев подошел к ожидающему его у автомобиля Ванину, махнул ярким и сложенным пропуском:

– Поехали, Володя!

У блиндированных ворот «БМВ» Кареева остановили первый раз. Приказали Карееву и Ванину выйти, осмотрели салон, изучили документы, изучили лица…

У шлагбаума через полтора километра «БМВ» был остановлен патрулем во второй раз. Изучили документы, изучили лица…

При въезде в город «БМВ» был остановлен патрулем в третий раз. Патруль проверил документы и раз решающе уступил автомобилю дорогу. Жаждавшие развлечений Кареев и Ванин наконец-то въехали в город.

Это был город, который с начала века не мог определить своей национальной и государственной принадлежности. Исторические закономерности и случайности поставили его в эпицентр столкновения интересов нескольких стран, и он жил три войны и в призрачные перерывы между ними непонятной белорусско-польско-русско-еврейской жизнью.

Покрутив по местечковым переулкам, «БМВ» выбрался к центру. На главной улице он остановился у приличного здания, на фасаде которою тускло-голубым маскировочным неоном светилась вывеска: «…».

Кто посещал ресторан в городе, находящемся за триста верст от линии фронта? Кто посещал ресторан в 1943 году? Немецкие солдаты и офицеры, одуревшие от развлекательного однообразия солдатских и офицерских клубов, спекулянты, гешефтмахеры, маравихеры всех разрядов, нк, и местные шлюхи, конечно.

Попиливал нейтральное танго столь нелюбимый Кареевым оркестр, и Валентин Николаевич, досадливо морщась, старался переключиться на другое: на подобострастный, вполголоса, доклад официанта.

– Вот и прелестно, действуй, любезный, – выслушав его, разрешил Кареев.

Официант исчез, и они остались вдвоем, за столиком в углу зала.

– Тоже человек, – презрительно высказался Ванин по поводу официанта.

– Не тоже, а просто – «человек». Во времена моей молодости так именовались трактирные «шестерки».

– Книжка такая была – «Человек из ресторана». И кино.

– Вот-вот, – оживился Кареев. – Володя, я, естественно, понимаю: плен, лагерь, согласие сотрудничать, – объективнейшие обстоятельства, но все-таки: почему вы сегодня здесь, со мной?

– Я в стаде быть не хочу. Я не хочу быть членом коллектива. Любого.

Подлетел официант, расставил на столе графинчик, закуски, хлебушек.

– Вам не кажется, что вы – из моего стада?

– Пока, – ответил Ванин, глядя в спину уходившего официанта.

Кареев наполнил рюмки, поднял свою и, глядя сквозь нее на Ванина, спросил:

– А потом? Там, у них?

– Вы не беспокойтесь, Валентин Николаевич.

– Я не беспокоюсь. Прозит, как говорят наши немецкие друзья.

– Хозяева, – поправил Ванин. – Прозит.

Выпили, закусили, откинулись на стульях.

– Так что же вы собираетесь делать там?

– Выполнять ваши задания. Один.

– Вам хотелось сегодня убить этого дохляка?

– Да.

– Почему?

– Проверить себя еще раз.

– Сверхчеловек, – расшифровал для себя ванинский ответ Кареев. И добавил: – Хотите совет на будущее, Володя?

– Слушаю вас, Валентин Николаевич.

– Когда вы в «двойке» и при галстуке, не следует надевать сандалии. Впрочем, там-то это как раз и не обязательно.

– Спасибо за совет, Валентин Николаевич, – негромко поблагодарил Кареева Ванин.

– Непосредственно реагируете, Ванин. Чувствуется обида, злость, недоброжелательство. Учтите на будущее.

– Учту, – добродушно рассмеялся Ванин.

– Уже ничего, – Кареев вновь разлил водку по рюмкам и поднял свою. – За удачу, Володя!

…Ушел в ночное небо темный, еле различимый самолет…

…Распахнулся после затяжного прыжка над тихой поляной парашют…

…Который был быстро и умело закопан и замаскирован…

…Остановилась перед голосовавшим камуфлированная полуторка.

…Посмотрел у КПП документы старший наряда…

И лейтенант Ванин оказался в Москве. В видавшей виды, но ладно сидящей форме, в фуражке, вольно сдвинутой на затылок, он, подобно всем фронтовикам, среди войны попадавшим в столицу, с умилением и восхищением осматривал Москву.

У метро «Маяковская» он, зазевавшись, столкнулся с иностранцем.

Было это 10 мая 1943 года. Шикарный иностранец (американец, наверное: усики, широкополая шляпа, галстук-бабочка и хороший серый костюм) милой улыбкой и вежливым поклоном извинился, стремительно проник в метро станция «Маяковская», а потом обнаружился у станции «Аэропорт».

Иностранец прошел по Инвалидной улице до Красноармейской и свернул в Кочновский переулок, Пересек палисад, без стука распахнул дверь дореволюционной дачи и сказал гражданину без руки, который пил чай на веранде:

– Здравствуй, Вася!

– Здравствуй, Егор. Садись чай пил.

Иностранец Егор кинул шляпу на продавленный диван, уселся на шаткий плетеный стул.

– Спасибо. Как живешь-можешь?

– Понадобился наконец-то, с удовлетворением отметил Василий и ответил: Твоими молитвами. Только, я понимаю, ты в своих молитвах про меня забывать стал.

Егор налил себе покрепче из заварного чайника, отхлебнул, сощурился от удовольствия:

– Откуда индийский достаешь?

– Секрет фирмы. Не томи, Егор. Застоялся я без дела. После Харбина сколько прошло? Шесть? Семь?

– Теперь будет не Харбин, Вася, не белогвардейская самодеятельность. Здесь высокие профессионалы. Абвер, гестапо.

– Когда идем?

– Скоро.

– Группой? По одиночке?

– Сначала группой. Потом ты один.

– Группа-то какая?

– Золотые ребята.

– Сколько их, золотых?

– С тобой – четверо. Один вопрос, Вася. С парашютом прыгнуть можешь?

– Попробую.

Егор встал, подошел к дивану, взял шляпу.

Послезавтра начало подготовки. Завтра вечером за тобой заедут. Ну, я двинул.

– Некогда?

– Ага.

– Опять все по минутам рассчитал?

– А как же иначе?

Вновь чуть справа и ощутимо внизу была площадь Воровского. Теплее, что ли стало, но заходили по московским тротуарам люди, замелькал народ. Генерал (сегодня он был а штатском) одобрительно посмотрел через стекло на все на это и повернулся к Егору.

– Это не просто новый переправочный пункт, Жора. Это база доводки, ювелирной шлифовки агентуры, агентуры чрезвычайно квалифицированной и многочисленной. Она им необходима именно в это лето и именно там, где они этим летом собираются нанести удар, которым хотят отыграться за Сталинград. Представляешь, что готовят?

– Орловско-Курский выступ? – поинтересовался Егор.

– Вероятнее всего. Но это тоже следует проверить в архиве базы. По маршрутам агентуры. Итак, архив, Жора, ты должен взять этот архив. В нем личные дела агентов, приметы, клички и – самое главное – маршруты. Как ты понимаешь, на удар немцев готовится наш контрудар, и вот об этой подготовке немцы не должны знать. Мы обязаны взять там всю агентурную сеть.

Егор слышал это явно не в первый раз, и поэтому вступил в разговор вопросом о конкретном.

– Еще раз охрану проверяли?

– Да. Исключительная, я бы даже сказал монументальная… Две обширные зоны…

– А точно – две? – перебил Егор.

– Вот это точно. В первую вошли, а на второй – нарвались.

– И много парней положили?

– Двоих.

– Профессионалы?

– Опытные партизаны.

– Что же вы так? – сморщившись, как от зубной боли, горестно осведомился Егор.

– А как? – угрожающим вопросом ответил генерал.

– А так: каждый должен заниматься своим делом, Виталий Андреевич. Партизан – партизанить, разведчик – производить разведку. Сколько людей зря кладем из-за того, что дилетанты!

– Где я столько профессиональных разведчиков возьму?

Егор помолчал, потом заговорил о другом:

– Итак, Вирт, Бауэр, Кареев.

– Для тебя скорее порядок таков: Бауэр, Кареев, Вирт.

– Что нового о Карееве?

– Враг. Настоящий враг. Умен, опытен, зол.

– Тогда так: Кареев, Бауэр, Вирт.

– Ну, как хочешь. Теперь о твоей группе. Почему радистка, а не радист?

– Потому что радист – всегда баба.

– А радистка?

– А радистка – человек. При ней мужики мужиками будут.

– Всех их знаешь?

– Вес о них знаю.

– И последнее, Жора. Может, Васю не возьмешь, побережешь?

– Нужен, – твердо сказал Егор и встал. Что у меня будет на последний рывок?

– Особый партизанский отряд государственной безопасности.

Она плыла хорошим спокойным кролем по тихой, совершенно тихой глади воды, которая бывает только очень ранним погожим утром. Она плыла к берегу, и берег водохранилища столь же спокойно приближался к ней. Все ближе малый песчаный обрыв, уютная старинная усадебка над ним, и над усадебкой высокие сосны.

Она постепенно являлась из воды, явилась, стянула с головы резиновую шапочку, тряхнула слегка подмокшими кудряшками. В старенькой купальне она переоделась в цветастое платье и, не торопясь (она все делала не торопясь), поднялась по деревянной лестнице к дому. Там, в миниатюрном бельведере, уже почти не дымя, давно кипел самовар.

Она сняла трубу, прикрыла жар конфоркой и понесла самовар в дом. Прошла через анфиладу комнат и, выйдя на открытую террасу, водрузила самовар на стол. Залив кривой самоварной струей кипяток в заварной чайник и еще раз оглядев дело рук своих – готовый на четырех персон завтрак, – она громко объявила на весь дом:

– Семейка, завтрак готов! Прошу к столу!

Гремя сапогами, они почти строем спустились по деревянной полукруглой лестнице. Все трое – коротко стрижены, чисто выбриты, все трое – в военной форме без погон и знаков отличия.

– Доброе утро! – сказала им она.

– Здравствуй! – ответил Егор Иванович.

– Здравствуйте, Маша! – улыбнулся Альберт.

– Здравия желаю, товарищ младший лейтенант! – приветствовал ее однорукий Василий.

Маша глянула на него, усмехнулась:

– Почему же так официально, дядя Вася?

– Потому как ты старше меня по званию, – ответил Василий и первым отодвинул от стола легкий венский стул.

Весело посмеявшись, Егор Иванович догадался:

– Завидует!

– A ты бы помолчал, Егор! – обиженно прикрикнул на него Василий.

Расселись, принялись за еду. Маша смотрела, как небрежно и точно кинув салфетку на колени, ест Егор.

– Так говорите, Егор Иванович, что вы из плебеев?

– Это ты в связи с тем, как я, крестьянин, с ножом и вилкой управляюсь? – Егор пресекал с полуслова. – Дурная привычка. Довольно долго приходилось прикидываться не тем, что я есть на самом деле. Вот и привык.

– Где же вы привыкли?

– А-а, неинтересно!

– Секрет?

– Почему же.

– Тогда – где?

– В Белостоке, Варшаве, Харбине, Мадриде.

– Ну, и как там? – незамедлительно спросил Альберт.

– Там – всяко. А здесь – хорошо! – Егор, отвлекшись от тарелки, смотрел на качавшиеся верхушки сосен.

– А что здесь раньше было? – Альберт был любознателен.

– Дом отдыха работников искусств, – ответил Егор.

– А еще раньше – имение адмирала Чичагова, героя Отечественной войны двенадцатого года, – не без ехидства дополнила Егоров ответ Маша.

Альберт обрадовался до чрезвычайности, догадываясь, что:

– Точно, жилье для адмирала! С одной стороны – мачтовые сосны, а с другой, прямо у крыльца, – воды море разливанное.

– Алик, при адмирале водохранилища не было. Только речка маленькая протекала неподалеку, почти ручеек. Называлась – Уча, – грустно пояснил Егор.

– Уча, учись, – в никуда сказала Маша.

– Словоблудить любишь, Маша? – заинтересовался Егор.

– До неприличия.

– А хорошо ли это?

– Не знаю.

Чай все пили со знанием дела, и потому – с наслаждением. Василий, допив третий стакан, перевернул его и, положив на донышко замусоленный огрызок сахара, отметил с большим удовлетворением:

– Дача.

Егор небрежно промокнул губы салфеткой, осмотрел всех и сказал буднично:

– Мы все здесь, ребятки, не первый год замужем. Посему откровенен: операция нас ждет тяжелейшая. Готовиться к ней начинаем сразу же. Сегодня – первый рабочий день. Работаем по двенадцать часов с тремя часовыми перерывами. Маша на ключе, мы поочередно в тире, на полосе, на суплесной площадке. Вопросы есть?

– Я только на ключе? – обиженно спросила Маша.

– Нет. Последние два часа кросс и тир.

– А полоса, а площадка?

– Незачем. Тебе не пригодится. Еще вопросы?

– Когда? – задал вопрос Василий.

– Три недели обязательной подготовки. Потом – по обстоятельствам.

– Мы– вся группа? – задал свой вопрос Альберт.

– Нет. Будет пятый, отсутствующий пока по уважительной причине. Все? – Он вновь оглядел всех и распорядился: – Через сорок пять минут вызываю инструкторов.

– А сорок пять минут что делать? – удивился Альберт.

– Как – что? Маше помогать. Посуду помыть, картошку почистить, дров принести.

В тире Альберт «качал маятник». Один инструктор, стоя у пульта, обязан вдруг и с разной скоростью пускать мишени в виде человеческих фигур в разнообразных позах, на которых обозначены белые номера. Другой инструктор должен неожиданно отдавать хлесткие команды Альберту, стоящему спиной к мишеням. Итак, машина еще не запущена, и обе кобуры на ремне у Альберта застегнуты. Вдруг:

– Восьмой, третий, пятый! Убойное поражение!

Альберт мгновенно вырвал наган из кобуры, стремительно обернулся и, падая, произвел три выстрела.

– Пошли к мишеням проверить результат. Две пули легли у линии убойного поражения (линия убойного поражения – линия от воображаемой переносицы до пупка), одна – в плече.

– Плохо, Алик, – сухо сказал инструктор. – На исходную.

Альберт, спрятав наган в кобуру, вернулся к темной стенке.

– Четвертый, пятый! Отключение верхних!

На этот раз, в едином движении разворачиваясь и выдергивая из кобуры наган, Альберт произвел два выстрела.

– Ничего, – признал инструктор. Правые руки мишеней были пробиты.

Задействованы все. Все вооружены и готовы к стрельбе. Полный кач! Стрельба на оба барабана!

Балет! Уклоняясь от предполагаемых выстрелов, Альберт рвано, с противоестественной быстротой прыгал, приседал, падал, вскакивал, неожиданно менял направление движения и все время вел огонь из двух наганов – с правой и левой руки.

– Пятнадцать секунд, – недовольно гладя на секундомер, заметил инструктор. – И двигался тяжело. Пойдем считать…

Василий был на полосе.

– Еще разок! – скомандовал инструктор.

Еще разок Василий кубарем скатился с крутой и высокой горки, еще разок пробежал по замысловато изогнутому разновысокому бревну, еще разок пропрыгал в мелких ячейках проволоки, еще разок прополз под ней, еще разок проскочил через пятиметровое пламя, еще разок… Он упал у глухой стены, не удержавшись единственной рукой за край стены.

– Что такое?! – гневно взвыл инструктор.

– Однорукий я, – злобно пояснил с земли Василий.

– И однорукому жизнь дорога! Встать!

Еще разок Василий преодолел глухую стенку.

– Ты молодец, Иваныч! – похвалил инструктор Егора, который на шведской стенке, перебирая ногами и руками, выходил на чистое колесо. Вышел, ощерился удовлетворенно, спрыгнул.

– Утешаешь?

– Тебе годков сколько, Иваныч?

– Сорок три.

– Ей-Богу, суставы, как у тридцатилетнего!

– Не лукавь, Петюша. Если серьезно, форма сносная? Для волкодава?

– Для волкодава – сносная.

– И не более, – догадался Егор.

– И не более, – подтвердил инструктор.

Смена.

Василий в тире…

Егор на полосе…

Альберт на суплесной площадке…

Смена.

Егор в тире…

Альберт на полосе…

Василий на суплесной площадке…

В радиолаборатории Маша (уже и поенной форме), отделенная от мира наушниками, стучала ключом А потом стреляла в тире.

А потом, по капризной, еле просматриваемой тропке, бежала через чистый и тихий лес.

После ужина Егор принес сводку отметок и, держа бумагу на расстоянии (приближалась дальнозоркость), стал зачитывать ее нарочито быстро и монотонно:

– Волков Альберт Михайлович. Полоса препятствий – «хорошо». Суплес – «отлично». Стрельба по трем пунктам – «удовлетворительно».

– Это почему же «удовлетворительно»? – обиделся Альберт.

– Значит, кого-то это удовлетворяет, – пояснила Маша.

– Словоблудим, Сергеева, – пресек дискуссию Егор. – Продолжаю. Певцов Василий Семенович. Полоса препятствий, принимая во внимание отсутствие профессиональной подготовки, – «хорошо».

– «Хорошо», оно, конечно, хорошо, – пробурчал Василий, но был доволен.

– Тихо, Вася, уступи место даме. – Егор продолжал: – Мария Юрьевна Сергеева. Радиодело. Аппаратура советских систем – «отлично». Аппаратура немецких систем – «весьма хорошо». Общая – «отлично». Кросс – «отлично». Стрельба по двум пунктам – «отлично». Маша, это при твоей-то близорукости! Как?!

– Наугад, – ответила Маша.

– Ну, Марья, ты даешь! – восхитился Альберт.

– А у самого-то как? – ехидно спросил Василий у Егора.

– Мы от народа ничего не скрываем, – успокоил массы Егор и зачитал по отдельному листку: – Полоса препятствий – «хорошо», суплес – «хорошо», стрельба по трем пунктам – «отлично».

Чуть лучше, чем у меня, – с сожалением резюмировал Василий.

– Это что же – я хуже всех?! – Альберт был смертельно обижен.

Уже сменив форму на платье, Маша спустилась к купальне, прошла по дощатому настилу, сняла сандалеты и, присев на край пастила, опустила ноги в теплую вечернюю воду. Полуприкрытое соснами, уходило к горизонту солнце, но тучи его еще согревали правую Машину щеку. Маша прикрыла глаза и повернулась к солнцу лицом.

Кто-то подошел и сел рядом. Маша открыла глаза. Это был Егор. Босиком, без ремня, он сидел, по-турецки загнав под себя ноги.

– Вы – не крестьянин, вы – дехканин, – улыбнулась Маша.

– Суплес, Маша.

– Когда я вас в первый раз увидела, вы мне ужасно понравились. Пробор, усики. Американец. Кларк Гейбл, кинозвезда. А костюм какой!

– Костюм французский. В Париже куплен. На улице Риволи.

– Это хорошо, что вы купили костюм на улице Риволи?

– На улице Риволи магазины для миллионеров.

– Дунька в Европе… Вы не плебей, вы – плейбой, – улыбнулась и, словоблуда, сконструировала: – Плейбей.

– Зачем ты меня все время цепляешь, Маша?

– Реакцией вашей интересуюсь, Егор Иванович.

– На непосредственную – не рассчитывай, я профессиональный разведчик.

– Любимое ваше словечко – «профессиональный».

– Это не словечко, это мой пунктик. История, судьба, не знаю что еще, кидали меня так, что волей-неволей я стал профессионалом. Я выжил случайно. Но после того, как я стал профессионалом, только это: профессиональные мозги, профессиональное поведение, профессиональное чутье, – помогало мне спасти свою жизнь. Мы сейчас все делаем святое дело – защищаем свою страну. Мы ее защищаем. Но я хочу, чтобы в этой войне выжило как можно больше наших людей. Не волею судеб и истории, а целенаправленной работой настоящих профессионалов, обязанных готовить себе подобных.

– Монолог, – тихо сказала Маша.

– Жизненная позиция, – поправил ее Егор.

Солнце спряталось. Резко темнело. Над водой вставал легкий пар.

– А вы все-таки немного пижон, Егор Иванович.

– Эх ты, дурочка!.. Я вас очень жалею, дочки-сыночки…

– …Прошамкал старичок, и почесал лысину, подхватила Маша. – Да уж, папуля. Папуля, это точно.

– Ага, пахан. Это по фене. Егор встал, встала и Маша. Они были одного роста. Ты знаешь, когда мы рядом, я в легкой растерянности. Я теряю чувство превосходства над тобой. Впрочем, нет. У меня перед тобой всегда преимущество, которое ничем не ликвидируется.

– Какое же?

– Я вдвое старше тебя.

– Вдвое старше не значит вдвое мудрее. Вдвое больше усталости. Вдвое меньше жизненных сил. Так что преимущество ваше – дутое. Вроде костюмчика парижского: снаружи – шик-блеск, а подкладку уже два раза перешивали. Я заметила.

От усадьбы спускался Альберт.

– Профессионал? – спросила Маша, глазами указав на него Егору, и вопросом этим уводя непростой их разговор в покойное, привычное русло.

Егор ответил не сразу.

– Профессионал. С профессиональным самолюбием, с профессиональной злостью, с профессиональными обидами…

– …Вот что, Егор Иванович, – на ходу начал речь Альберт. – Полоса – это я хоть завтра доберу. Но тир мне необходим дополнительный! Хотя бы на часок в день.

– Я тебе что говорил?! – торжествуя, Егор повернулся к Маше.

– А она-то здесь причем? – обиженно спросил Альберт.

– Мы-то здесь-то все при том, – насмешливо и серьезно ответил Егор.

Спускался к купальне и Василий:

– Егор, я к тебе по какому делу? Сапоги мне выдали новые, иловые. Но не по ноге.

– Завтра вызовем сапожника, чтобы мерку снял. Тренироваться пока в своих старых будешь. Еще чего?

– Да вроде ничего.

Стояли, молчали, смотрели на темно поблескивающую воду.

– Некуда нам друг от друга деться. Опять все в сборе, – непонятно сказала Маша.

– Не все, – поправил ее Егор.

– А пятый, кто он, Егор Иванович?

– Паренек один.

– Паренек-то хоть ничего? – спросила Маша.

– Паренек ничего. Мы с ним в июле сорок первого в Прибалтике работали.

Опустевшая безжизненная погранзастава, в которой располагалась немецкая разведывательная база, была видна с птичьего полета.

П-образное здание, громада двора с тренировочным комплексом и тиром, высоченный забор под электрической линией, внутри двора, у ворог, с одной стороны – гараж, с другой – казарма караульного взвода, в четырех углах двора – четыре вышки с пулеметами, за забором – десяти метро вая вспаханная контрольная полоса, за полосой – снова высоченный забор из колючей проволоки. Только «мельничное колесо» почему-то было квадратное, не круглое.

Все четверо стояли над колоссальным макетом и внимательно рассматривали его. По порядку. В подробностях. В мелких деталях.

– Приблизительно вот так все это хозяйство выглядит. Изучайте, думайте, потом задавайте вопросы и предлагайте, – сказал Егор Иванович, закурил и отошел к окну.

– Численность охраны? – первым задал вопрос Альберт.

– Охрана разведбазы поручена особому батальону СД.

– Ого! И весь батальон при базе?

– При базе, по нашим прикидкам, неполная рота – три взвода. Их функция – все патрулирование в первой полуторакилометровой зоне. Роты регулярно меняются. Порядок смен пока не установлен. Основной состав батальона занят патрулированием в восьмикилометровой санационной зоне и контролем дорог. Располагается он в старых казармах при въезде в город.

– Высота заборов и вышек?

– Немецкий стандарт, Алик.

– Ясно. Вопросов больше не имею.

– Кто еще? Маша? Вася?

Ни Маша, ни Вася не откликнулись. Маша посмотрела на Егора, на Альберта, на макет и отвернулась. Вася крякнул и почесал в затылке.

– Здорово, однодельцы! – рявкнул кто-то от порога. Все обернулись.

В дверях стоял великолепный старший лейтенант, отутюженный, надраенный, начищенный до блеска и весь в орденах.

– Сева! – радостно заорала Маша, рванулась и повисла на шее у старшего лейтенанта. Тот подхватил ее на руки, раскрутился, как бы в вальсе, поцеловал в щеку и поставил па пол.

– Здравствуй, Маня, – сказал он после этого.

– Товарищ старший лейтенант, выйдите, а потом войдите, как положено, – сухо предложил – при казал Егор Иванович.

Старший лейтенант тупо посмотрел на него, потоптался нерешительно, потом вышел. Через секунду он вновь появился на пороге:

– Товарищ майор, старший лейтенант Веселов прибыл в ваше распоряжение для прохождения службы.

– Ну, теперь по делу! – удовлетворенно отметил Егор.

– Зачем это, Егор? – растерянно и тихо поинтересовался Веселов.

– Чтобы все успокоились, – пояснил Егор, глянув на Машу, и, подойдя, обнял Веселова за плечи. – Ну как, Севочка?

– Все готово, Егор Иванович.

– Расстояние?

– Десять километров.

– Не близко.

– Нет. Как раз, где кончается их санационная зона, – просека, точная граница. Радость для любящего порядок немца. Он теперь точно знает: до просеки – и все.

– Точка?

– Как договорились – пещерка в высоком берегу. Для начала вполне сносно – три дня возился – ну, а потом общими силами доведем. Подходы по ручью и сверху, и снизу вполне: глубина терпимая.

– Спасибо, Сева.

– Не за что, Егор Иванович.

– Что еще скажешь?

– На начальство не обижаются… – начал было Веселов, но вдруг увидел макет. – А здорово похоже!

– Ты-то откуда знаешь? – ворчливо спросил Егор.

– Добрался.

– Это не входило в задание.

– А я стахановец, у меня встречный план.

– В твое личное дело будет занесено взыскание. А теперь на макет – уточнить, – Егор решительно направился к макету, на ходу отдавая распоряжения: – Волков остается, Сергеевой и Певцову приступить к занятиям.

Василий и Маша ушли. Трое стояли у макета.

– Во-первых, полоса у них не квадратом, а кольцом… – начал Веселов.

* * *

– Савушкин Егор Иванович. Орден Ленина за номером 315, орден Боевого Красного знамени за номером 12243, орден Боевого Красного знамени за номером 15927, орден Боевого Красного знамени за номером 253164, орден Красной звезды за номером 527671, медаль XX лет РККА и документы на них. Военный билет. Принято по описи. Распишитесь.

По мере перечисления все названное укладывалось в аккуратный деревянный ящичек. Егор расписался, и ящичек был вдвинут в положенную ему ячейку.

– Веселов Всеволод Игнатьевич. Орден Боевого Красного знамени за номером 253163, орден Боевого Красного знамени за номером 321121, орден Красной звезды за номером 623632, медаль «За отвагу» за номером 291765 и документы на них. Принято по описи. Распишитесь.

Сева расписался, и ящичек встал на свое место.

– Волков Альберт Михайлович. Орден Боевого Красного знамени за номером 603212, орден Красной звезды за номером 591313 и документы на них. Военный билет. Принято по описи. Распишитесь.

Алик расписался, и ящичек задвинулся в ячейку.

– Сергеева Мария Юрьевна. Орден Красной звезды за номером 601198, медаль «За отвагу» за номером 291766 и документы на них. Принято по описи. Распишитесь.

Маша расписалась, и ящичек был водружен на место.

– Певцов Василий Семенович. Георгиевский крест второй степени без номера и документов. Паспорт. Принято по описи. Распишитесь.

Василий расписался, и последний ящичек занял свою ячейку. Медленно пошла массивная дверца сейфа и закрылась, металлически щелкнув. Чья-то рука повернула медную наборную ручку. Раз, другой, третий…

Сева лежал в поле и покусывал травинку. Светило солнце, где-то высоко в небе посвистывал невидимый жаворонок, приятными волнами набегал несильный ветерок. Подошла Маша в таком же, как у Севы, камуфлированном комбинезоне. Присела рядом, спросила:

– Дремлешь?

– Сплю, – ответил Сева и выплюнул травинку.

Маша толчком перевалила его с боку на спину и прилегла, использовав веселовскую грудь в качестве подушки:

– Господи, хорошо-то как! Век бы лежала, не вставала. В небо смотрела бы…

– Трепаться обязательно, Маня?

– Обязательно. Меня, Севочка, слегка колотит.

– Тогда давай о бабах.

– Давай. Как у тебя дела с той блондинкой? Ну, помнишь, я вас еще на Плющихе встретила?

– Мы очень быстро разлюбили друг друга.

– Сева, правда, а когда ты женишься?

– Только после войны. Если выживу, конечно.

– Не каркай, дурак!

– Дурак не дурак, а жизнь никому ломать не хочу.

Сева насвистывал «Темную ночь», а Маша молчала.

– Расскажи про нашего Егора, – вдруг попросила она.

– Егор – он и есть Егор, – лениво сказал Сева. – Первый после Бога.

– Это как же тебя понимать?

– Английские моряки так величали своих капитанов, вверяя им свои жизни.

– Красиво говоришь!

– Ты знаешь, что такое июль сорок первого?

– Если честно – нет.

– И слава Богу. Такою лучше не знать. А я этот июль видел с изнанки. Какой же я тогда был сырой! Напарник Савушкина! Не напарник – петля на шее. Груз на ногах. – Сева вдруг скосил глаза. – Идет!

– Кто?

– Лежите, лежите! – издали прокричал Егор, чтобы не вставали, и подошел. Но они все-таки сели в траве.

– Не помешал? – спросил Егор, присаживаясь рядом.

– Чему? – поинтересовалась Маша.

– Конфиденциальному разговору. Тет-а-тету.

– Мы с Машей – хорошие приятели, Егор, – насмешливо положил Сева.

– Ах, тили, тили, тили, здравствуйте, приятели! – пропел Егор.

– Как вас понимать, товарищ майор? – это уже Маша.

– Частушку такую в нашей деревне пели.

– Ну, а дальше как?

– А дольше матерно, Маша.

– За что же вы так нас, Егор Иванович?

– Да не хотел я вас обижать! Просто к слову пришлось, – смущенно отметил Егор.

– Ай, ай, ай, – многозначительно разделяя каждое «ай», произнесла Маша.

Сева радостно заржал, хлопнув себя по ляжкам:

– А она умыла тебя, Егор!

– На здоровье, Маша, – признал поражение Егор, наблюдая, как неслышно подходил к ним Василий и Алик. – Опять все в сборе.

Василий и Алик прилегли рядом.

– Ну, что, бойцы? – ободряя их, спросил Егор.

– Да ничего, – злобно ответствовал Василий.

– Легкий колотун, – пояснил Алик.

– А чего же вы хотели? Самое время для колотуна – ожидание.

– Сева, как бы отделившись для приватной беседы, громким шепотом задала вопрос Маша. – А Егор Иванович женат?

– Дамочка у него, таким же шепотом ответил Сева. – Не то арфистка, не то альтистка. В общем, артистка. Музыкантша.

– Справедливо. Ему и положено что-нибудь особенное.

Егор покосился на них, отмстил недовольно:

– Не по делу развеселились, голубки!

– Колотун топим, Егор, – серьезно объяснил Сева.

– А в другом водоеме его утопить нельзя?

К ним бежал человек. Добежал.

– Ну? – приказал ему говорить Егор.

– Полная готовность к 19.45.

– Встать! – скомандовал Егор. Все встали. – Пошли.

Они шли через поле, к одинокому домику и одинокому самолету – двухмоторному «Дугласу», выкрашенному сверху болотнозеленой и коричневой красками.

– Вот и все! – сказал Сева. – Вот и утоп колотун!

Смеркалось, когда «Дуглас», чуть подскакивая на незаметных кочках, разбежался по чудесному летному полю и нехотя поднялся в воздух.

Уже совсем стемнело. Пятеро, в полной выкладке, при парашютах, молча сидели у изогнутой самолетной стенки, на железной скамейке. Оглушающе ревели моторы, бренчало что-то металлическое.

Ослепительное ворвалось в иллюминаторы, сначала с одной стороны, а затем и с другой. Самолет попал под два прожектора. И уже грохотало все вокруг и жгли глаза мгновенные нестерпимо жаркие алые вспышки снарядов. Самолет подкидывало, мотало, трепало, как щепку.

Вдруг постоянный ослепительный свет исчез в иллюминаторах.

– Молодец, пилот, сказал сам себе Егор, – вырвался из прожекторов.

И сразу стало потише.

Из пилотской кабины вышел штурман, взглядом отыскал Егора, подошел, прокричал в ухо

– Вроде бы пронесло!

Егор покивал понял, мол, – и пальцем поманил – предложил склониться:

– Сколько еще?

– Час пятнадцать! – прокричал штурман, глянув на хронометр, и удалился.

…Одинокий самолет шел почти беззвучно над бескрайними лесами…

Над дверцей кабины зажглось световое табло с надписью: «Внимание!», а из дверцы опять вышел штурман.

– Через семь минут! – прокричал он Егору.

– А точно? Привязались хоть к чему-нибудь?

– Да привязались, привязались!

– Ох, смотри у меня, штурманец! Помни: допуск в твоих расчетах не более пятисот метров. Ответственность свою понимаешь? – недобро спросил Егор.

– Понимаю, товарищ командир! – прокричал плачущим голосом штурман.

Все были уже у десантного люка. Егор зацепил крюк от веревки багажного парашюта за штангу, похлопал поклажу по внушительному боку:

– Он – первый!

Распахнулся люк, ворвался ветер. Штурман стоял с поднятой рукой и смотрел на хронометр.

– Сева, саквояж – твой, – напомнил Егор.

– Знаю.

– Ну, а Вася – мой.

Штурман махнул рукой. Егор вытолкнул в люк багаж.

– Сева! – щелкнул крюк, и Сева растворился во тьме.

– Маша! – щелкнул крюк, и исчезла Маша.

– Алик! – щелкнул крюк, и Алик прыгнул.

– Вася! – щелкнул крюк, и Вася прыгнул вниз.

– Ох, смотри у меня, штурманец! – прокричал на прощанье Егор и нырнул в небо… Крюк в этот раз не щелкнул. Егор прыгнул без подстраховки.

Он все время, пока продолжался плавный спуск, рулил на купол Васиного парашюта. Было трудно – однорукого Василия сильно тащило, – но он сумел. Они приземлились в метрах пятидесяти друг от друга. И удачно: они оказались на большой поляне, окруженной лесом. Егор отстегнулся и пошел к Василию.

– Ничего себе не повредил, однорукий черт? – шепотом спросил он.

– Вроде целый.

– Тогда отцепляйся, – Егор помог Василию отцепить парашют. – Ну, а теперь, Вася, давай немного посидим, послушаем.

Они сидели и слушали. Ночной жизнью жил тихий мир. Шуршал в деревьях ветер, скрипела неведомая насекомая живность, покряхтывал неизвестно кто. Василий терпел-терпел, не вытерпел:

– А остальные-то где, Егор?

– Первый сигнал – мой, – сказал Егор и вдруг трижды подряд воспроизвел бешеный совиный хохот.

– Тише ты! – взмолился Василий.

– Это не я, это сова, – ответил Егор и опять стал слушать мир. Прокричала какая-то птица, потом вторая, третья…

Первой объявилась Маша. Она подошла, бросила свой парашют, улыбнулась, будто бы вспомнив хорошее, сказала тихо:

– Здравствуйте.

– Спасибо, девочка, – поблагодарил Егор и поцеловал ее в щеку.

Возник Алик. Оживленный, расслабленный:

– Ай да мы, ай да молодцы! Как кучно упали!

– Севы еще нет, – напомнила Маша.

Сева пришел последним, волоча за собой багаж.

– Еле доволок! – сообщил он и тяжело опустился на принесенный им самим тюк.

– Зачем один тащил? – раздраженно сказал Егор. – Пришел бы, сказал, мы бы помогли. Тебе же еще ориентироваться. Да и наследил багажом.

– Предутренняя роса падет, а утром солнышко пригреет, – и никаких следов! – весело отозвался Сева и встал. – Вот и отдохнул. Я готов, Егор.

– Я думаю, что юго-юго-запад, Сева.

– Мне бы до речки добраться, – и полный порядок! Сколько даешь?

– Если идти сегодня, то полтора часа предел.

– Ясненько. Всем– привет. Маня, целую ручки. Удаляюсь. Сева удалился. Егор посмотрел ему вслед и обернулся к оставшимся:

– Алик, Маша! Возьмите из багажа лопатки и за дело.

– А я? – обиженно спросил Василий.

– А ты снимай комбинезон и приводи себя в должный вид. Василий переоделся и выглядел так, как должен выглядеть городской кулачок, – в неброском и добротном.

Алик и Маша, разделив землю на неломающиеся квадраты, бережно сняли дерн и стали копать яму, ссыпая землю в мешки.

– Я – приданное потрошить, – сказал Егор.

– А мне что делать? – опять заныл Василий.

Егор подумал и распорядился:

– В лесу вроде спуск начинается. Может, ручей поблизости. Иди поищи. Если повезет, мы остаток земли здесь по воде спустим, чтобы лишнюю тяжесть до речки не тащить. Не заблудишься?

– Уж как-нибудь! – заверил Василий и растворился в лесу. Егор, не соря, вскрыл багаж и стал распределять содержимое по носкам. Котомка для Василия, рюкзак для Маши, два больших тюка для себя и Алика, тюк поменьше – для Севы.

Алик и Маша упрятали в яму плотно свернутые парашюты, багажную упаковку, комбинезон Василия и мусор по мелочам. Потом Алик с фонариком проверил все точки, на которых они топтались, и только после этого стали засыпать яму.

– Нашел! – гордо сообщил возникший из тьмы леса Василий.

– Молодец! – похвалил его Егор. Он помогал Маше и Алику укладывать дерн в том порядке, в котором дерн был снят.

– Тут недалеко, – продолжал между тем Василий. – Метров пятьсот всего. Хороший такой ручеек, полноводный.

– На песочке у ручейка долго топтался? – спросил Егор после того, как тщательно, руками, проверил чистоту укладки дерна.

– По-твоему, я такой дурной, что ничего не понимаю, да?

– Ты недурной, ты – необученный. Бери котелок и веди меня. Егор взвалил на плечо мешок с землей и приказал: – Алик и Маша, отдыхать!

Понемногу, чтобы размывалась и уносилась течением, сыпал Егор землю в ручей. Василий, присевший на корточки рядом, торопил:

– Быстрей, Егор, комары зажрали.

– Вася, Вася, – попенял ему Егор и добавил: – Прошу тебя, никогда не торопись. Водички зачерпни.

И высыпал остатки земли в ручей. Василий котелком зачерпнул воды и стал подниматься по склону. Егор, расправив помятый кустик у ручья, внимательно осмотревшись, полез за ним.

– Ты о чем думаешь? – осведомилась Маша у Алика. Они сидели у распределенных грузов.

– Последний финал Союза вспомнил, как я по глупости проиграл. Смешно, на трех чемпионатах в финал выходил, а чемпионом не стал, ни разу.

– Егор говорит, что он тебя за это и взял.

– За то, что ни разу чемпионом не был?

– За то, что три раза в финал выходил.

– Эх, когда еще теперь на ковер выйду…

Приближались Егор с Василием.

– Маша, цветочки полей, – распорядился Егор, усаживаясь.

Маша взяла из Васиной руки котелок, спросила:

– Долго еще ждать, Егор Иванович?

– У Севы еще двадцать пять минут, – ответил Егор, глянув на светящийся циферблат.

* * *

А он пришел раньше. Возник из темноты, рассмеялся, пригласил:

– Пошли! – И добавил: – Нам везет, Егор!

– Слишком-слишком! – недовольно заметил Егор, отыскал глазами лопату, постучал кончиками пальцев по деревянному черенку. Встал, приказал: – Тронулись.

Они разобрали поклажу, еще раз придирчиво осмотрели поляну и цепочкой, в затылок друг другу, пошли за Севой.

Шли над рекой по высокому правому берегу.

У моста залегли, проверяя, нет ли охраны. Охраны не было. Дождались, пока проедет обязательный немецкий мотопатруль. Егор поднялся, подозвал Василия:

– Вася! – И уже совсем тихо: – Еще раз подумай.

– Чего уж тут думать.

– Я надеюсь на тебя, Вася.

– Я тебя когда подводил?

– Ты прости – тревожно мне. Сейчас пойдешь по этой дороге. Через три километра у сломанной сосны тебя встретят. Ну, старый хрен, давай обнимемся.

Они обнялись. Потом Василий пожал руки Севе, Алику, Маше и ушел.

Четверо продолжали свой путь. Уже начинало светать, когда они вышли к ручью. Сева облегченно (все-таки сомневался самую малость) сказал:

– Вот и наша улица.

Пока не рассвело окончательно, они шагали по воде и, наконец, пришли.

– Здесь, – устало объявил Сева.

– Где? – спросил Егор, придирчиво осматривая берег.

– А ты найди, – предложил Сева.

Егор еще раз оглядел обрыв и, наконец, уверенно полез наверх. Добравшись до разросшейся ветлы, он вдруг исчез и позвал неизвестно откуда:

– Сева, ау!

– Вот черт! – обиженно восхитился Сева и сказал Алику и Маше: – Давайте за нами.

– Терем-теремок, кто в тереме живет? – зевая, спросила Маша, когда все собрались в тесной пещерке. – Я, мышка-норушка, я, лягушка-квакушка…

– Прелестно. Маше и Севе отдыхать немедленно, а мы с Аликом погуляем и покараулим. Приказ ясен?

– Ясен, – ответил Сева, откидываясь на спину.

А Маша уже спала. Сидя.

Заметая следы по песчаному склону, Егор и Алик осторожно перешли ручей и по травянистому пологому берегу вошли в мелколесье.

– Садись, Алик, – предложил Егор, усаживаясь на траву. – Карту посмотрим.

Егор развернул карту, и Алик пристроился рядом.

– Дел у нас – невпроворот. Через восемь часов Маша и ты отправитесь вот сюда. – Егор указал по карте – куда. – В этом районе появляются иногда наши партизанские отряды. Так что мгновенный радиосеанс оттуда немцев не удивит. Связь ровно в 24 часа. До точки 35 километров. На это вам десять часов и резервный час. Пересечете два шоссе, две деревни – в обход, два ручья, но, в основном, лес. Успеете?

– Успеем, – твердо ответил Алик, глядя на карту.

– Тогда иди отдыхай и ты. Я всех разбужу.

Сева и Маша спали, Маша по-прежнему сидя. Алик тронул се за плечо.

– Что? Что? – не открывая глаз, пробормотала Маша.

Алик осторожно положил ее, пристроив в изголовье рюкзак.

Не просыпаясь, Маша вздохнула облегченно и вытянула ноги. Алик прилег рядом с Севой и мгновенно заснул.

В прибрежных кустах не спал Егор, не спал долго, наблюдая. А наблюдать было за чем: дважды с интервалом в три часа по высокому берегу над пещерой, возвращаясь с дежурства, проходили немецкие патрули. Егор засек время.

– Богатыри, вас ждут великие дела! – ненужно громко прозвучали в пещере бодрые слова. Трое тут же ошарашенно проснулись.

– Который час? – хрипло поинтересовался Сева.

– Не который, а чей, – ответил Егор. – Наш час.

Валентин Николаевич Кареев рвал цветы в сосновом бору.

Пробившиеся сквозь хвою солнечные лучи пестро освещали траву, в которой белели горошины ландышей. Улыбаясь ландышам и своим мыслям, Валентин Николаевич неторопливо склонялся к каждому цветку и прибавлял его к букету.

Мимо прошел патруль – двое в касках и с автоматами – определили его взглядами, не остановили, не окликнули, – знают.

Еще раз полюбовавшись ландышами уже в букете, Кареев глянул на часы и, с сожалением вздохнув, двинулся из леса к дороге. У ворот он предъявил пропуск и вошел на территорию базы.

Во дворе на него налетел в смерть испуганный курсант:

– Господин Кареев, вас уже двадцать минут всюду начальство ищут!

– Всего двадцать? – разочарованно удивился Кареев и понюхал цветы.

Полковник Вирт сидел за столом, а Бауэр – в кресле.

– Присаживайтесь, Валентин Николаевич, – любезно предложил Вирт.

Кареев, положив букетик на стол, устроился в кресле напротив Бауэра и спросил подчеркнуто подчиненно:

– Какие будут распоряжения, господин полковник?

– Они готовы? – вопросом на вопрос ответил Вирт.

– В основном – да.

– С завтрашнего дня нам необходимо парашютировать пять групп. Состав каждой из групп: боевик-маршрутник, радист и командир, ведущий стационарное наблюдение. Ждем ваших предложений по комплектованию «троек» с учетом опыта агентов, их потенциальных возможностей, физической и психической совместимости.

– В принципе группы эти существуют. Во всяком случае, для меня. Желательно было бы только кое-что уточнить, конкретизировать…

– Что? – грубо поинтересовался Бауэр.

– Географию их работы. Районы действия групп.

Полковник Вирт надел очки и прочитал по бумаге:

– Первая группа – Сухиничи, Козельск, Белев. Вторая группа – Поныри, Елец, Дивны. Третья группа – Воронеж. Четвертая группа – Оскол Старый и Новый, Валуйки, Касторная. Пятая группа – Курск.

– Курский выступ? – быстро спросил Кареев.

– Да, – сразу же ответил Вирт. – Именно там этим летом будет переломлен ход войны.

Кареев взял букетик и поднялся.

Все шестнадцать сидели на своих местах и молча ждали. Кареев уселся за стол, опять положил букет, в задумчивости размял большим и указательным пальцами усталые глаза и спросил сам себя, не открывая глаз:

– За что я ненавижу красных? Почему мне отвратительна сегодняшняя Россия? – Помолчал и, не получив ответа от шестнадцати, ответил себе сам: – Наша страна, господа, – я надеюсь, что она будет нашей, – бедная страна, и если все в ней разделить на его восемьдесят миллионов частей поровну, то мне, человеку, мечтающему о богатстве, а, скорее, о власти богатства, достанется полтора аршина бязи, пара лаптей и фунт ржаного хлеба. Меня не утешает мысль, что другим не лучше. Напротив, чтобы мне стало лучше, необходимо, чтобы другим было хуже. Я буду добиваться этого. Сегодня каждому из вас будет присвоено первое унтер-офицерское звание германской армии. Тем самым вы становитесь в ряды тех, кому всегда тем лучше, чем хуже красной сволочи. – Кареев стремительно встал и выкинул вперед правую руку: – Хайль Гитлер!

– Хайль! – взревели шестнадцать.

Кареев в последний раз понюхал ландыши.

Ресторан «…» Кареев посетил, будучи изрядно навеселе. Он стоил в дверях зала, слегка покачиваясь с пятки на носок и ожидая, когда подбежит его персональный холуй. Холуй подбежал, осклабился:

– Держу, держу ваш столик, Валентин Николаевич.

– Хайль Гитлер! – произнес Кареев. Вроде бы «добрый вечер» сказал.

– Хайль! – растерянно и громко ответствовал официант.

– Вот так-то! – удовлетворенно отметил Кареев. – Теперь веди меня, Вергилий!

– А вы Данте будете? – поинтересовался официант.

Кареев остолбенел.

– «Суровый Дант не презирал сонета», – пробормотал он и добавил: Я нынче не буду тебя презирать, любезнейший. Все время забываю спросить: как тебя зовут?

– Константином, Валентин Николаевич.

Они добрели до столика, и Кареев уселся.

– Малый графинчик, закуси получше, и чтоб музыка играла «Дунайские волны». Все время и без перерыва, – сказал он, кинув на стол ассигнации.

Музыка играла «Дунайские волны», Кареев опрокидывал рюмку за рюмкой, и так продолжалось долго. Вдруг оркестр замолк на несколько секунд, а потом заиграл задушевное, сопровождая хриплый, но не лишенный музыкального слуха голос, который пел:

Брали русские бригады

Галицийские поля.

И досталось мне в награду

Два кленовых костыля.

Из села мы трое вышли,

Трое первых на селе,

И остались в Перемышле

Двое гнить в сырой земле.

Я вернусь в село родное,

Дом построю в стороне.

Ветер ноет, ноги ноют,

Будто бы они при мне.

Во время пения Кареев неслышно щелкнул пальцами, но Константин, видимо, уловил ультразвук и возник у Кареевского столика.

– Кто поет? – спросил Кареев.

– Барыга один залетный. Вот он, с двумя птичками сидит. Однорукий, – выдал информацию Константин и указал на столик у колонны. Действительно, там, откинувшись на стуле и закрыв глаза, сидел и пел однорукий.

Две девицы, пригорюнившись, подпирали кулачками напудренные щеки. Однорукий, допев, извлек носовой платок, вытер глаза и высморкался.

– Попроси его к моему столику, – распорядился Кареев.

– Я-то попрошу, но пойдет ли? С гонором, – предупредил Константин..

Однорукий подошел-таки. Подошел, посмотрел непонятно, спросил грубо:

– Что надобно, господин хороший?

– Один вопрос всего. Песня про Перемышль для тебя – фигура вокала, или был там, на галицийских-то полях?

– Песня эта – про меня, – ответил однорукий и дотронулся правой рукой до пустого рукава. – Первые три месяца империалистической в Перемышле воевал.

– Мировой, – поправил Кареев.

– Один ляд! – раздраженно обрубил его однорукий. – Еще вопросы будут?

– А я под Сокалем, – вспоминая, проговорил Кареев.

– Не врешь?! – ахнул однорукий.

– Как тебя зовут?

– Василий.

– Вот что, Василий. Обращайся ко мне на «вы». Как-никак, ту войну я поручиком начинал, а ты, думаю, в нижних чинах ходил.

– Так точно! – радостно согласился Василий. – Дальше младшего унтер-офицера не попер.

– Награды есть?

– Георгий второй степени, господин поручик.

Зови меня Валентином Николаевичем, – поправил Кареев. Что же не носишь?

– Это чтоб нынешние хозяева сразу смекли, что я их папаш в четырнадцатом годе под корень изводил?! Нет, мой Георгий пока запрятан. В надежном месте запрятан, – ответил Василий и заговорщицки подмигнул.

– Не сообразил. Что ж, выпьем за встречу, кавалер! Константин, рюмку!

Василий притянул к себе графинчик, вынул пробку, понюхал содержимое:

– Бр-р! Пойло какое отвратное! – Василий встал. – Вы уж подождите немного, Валентин Николаевич, я питье подостойнее принесу. Да и дамочек заодно спроважу.

Он вручил девочкам по хорошей бумажке, развел руку в сторону, извиняясь, взял со своего стола бутылку коньяка и вернулся к Карееву:

– Армянский! Марочный!

Константин мгновенно переменил рюмки и разлил по ним коньяк.

Кареев нагрел ладонями пузатую рюмку, с видом знатока понюхал плескавшуюся в ней жидкость:

– Шустовский?

– За встречу, Валентин Николаевич! – напомнил Василий.

Они чокнулись, и Василий, запрокинув голову, в глоток выпив все.

Кареев брезгливо поморщился:

– Коньяк пьют, смакуя, Василий. Что ж ты его, как самогон, хлещешь?

– Конечно, не самогон, но все равно яд. Алкоголь. Да и что его беречь? Этого добра у меня сейчас – залейся и утопись.

– Купил по случаю родовой княжеский погреб?

– Не купил, Валентин Николаевич, не купил. Но продаю.

– Смотри, не проторгуйся, Вася.

– Не проторгуюсь. Я битый. Я ломаный. Я про жизнь много что знаю.

– И что же ты про нее знаешь?

– Главное. Где плохо, очень плохо, так там кому-то очень хорошо.

– А вывод какой?

– Вывод очень даже простой. Не зевай, Васек!

– И не зеваешь?

– Не зеваю. Торгую с прибытком.

– Россию продаешь?

– Зачем же? Коньяк.

– Продай мне парочку бутылок, – Кареев вытащил из кармана толстую пачку оккупационных марок.

– За бумажки не отдаю. Золотишко принимаю, камешки. Но вы, Валентин Николаевич, не огорчайтесь: пару бутылок я вам за так отдам. Подарю.

– Что ж, спасибо, благодетель.

Выпили еще. Кареев чуть поплыл, а Василий был в норме, похохатывал.

– Сам-то я из Мценска… – начал было он, но Кареев перебил:

– Те места я в девятнадцатом с Деникиным проходил.

– Небось лютовали?

– Было дело.

– …Да быльем поросло, – перебил Василий. Жажда у него имелась – свое дорассказать. – Так вот, перед войной я в Мценсксе экспедитором торговой базы устроился: инвалиду власти милость оказали. А как немец попер, как паника началась, так я не растерялся, пристроил, что подороже, по своим местам. А что самое ценное в смутное время? Ясное дело – алкоголь, яд который.

– Сюда, за тридевять земель, как тебя занесло?

– Не занесло. Сам с товаром добрался. На Орловщине да Брянщине что за хороший товар возьмешь? А здесь – Вавилон, здесь все получить можно.

Карееву надоело слушать, и он предложил:

– Выпьем, Вася.

– Как прикажете, Валентин Николаевич.

Выпили, и Кареев поднялся:

– Проводи меня, Василий.

– Слушаюсь.

Они стояли у стола, внутренне готовясь к трудному походу. Мутные Кареевские глаза вдруг осветила четкая мысль:

– Бутылку оставлять нельзя!

– Так забирайте, Валентин Николаевич! Завтра с утра пригодится.

– Не опохмеляюсь. Но бутылку возьму. Такое пропасть не должно. – Кареев ухватился за горлышко, поддержал равновесие связью руки с бутылкой, а бутылки – со столом, утвердился и двинулся, наконец, к выходу.

Передав бутылку (подержать) Василию, Кареев, стоял у своего «БМВ», долго рылся в карманах в поисках ключа. Все-таки нашел, скрыл дверцу, уселся, включил зажигание и, приняв от Василия коньяк, уложил бутылку на соседнем сиденье.

– Доберетесь, Валентин Николаевич? – осторожно и встревоженно спросил Василий.

– Домчусь, Вася! До свидания, милый человек!

– А бутылки обещанные когда вам передать?

– Каждый вторник, каждый четверг и каждую субботу ищи меня здесь.

– Так до послезавтра, Валентин Николаевич?

– Вася, Вася, родная душа, – сказал Кареев и врубил первую скорость.

Машина покатила. Кареев ехал и мурлыкал фальшиво:

Брали русские бригады Галицийские поля…

Офицер-следователь приподнялся в кресле, потянулся через стол и ударил Василия по лицу. Василий откинулся на стуле, прикрыл глаза. Открыл их, спросил:

– За что, ваше благородие?

– Чтобы не врал, сволочь!

– Я не вру. И в документах все написано.

– Кто выписывал тебе эти документы?

– Кто выписывал, тот и подписал.

Еще удар. Поодаль сидел Бауэр в штатском, смотрел в зарешеченное окно.

– Это милые цветочки, скотина, – пообещал следователь. – А горькие ягодки тебя еще ждут. Говори, кто тебя сюда заслал?

– Нужда, ваше высокоблагородие.

Бауэр встал. Вскочил и следователь. Открывая дверь, Бауэр разрешил:

– Продолжайте. – И ушел.

– Ты все сказал? – поинтересовался следователь.

– Как на духу, – ответил Василий.

Следователь нажал кнопку звонка. Тотчас вошли двое.

– Через час встретимся. Может быть, за этот час ты что-нибудь вспомнишь. Тогда и поговорим, – пообещал следователь.

Василий все понял, поднялся и направился к тем двоим, у дверей. Его ввели в комнату, похожую на операционную, и местный хирург в серой форме приказал ему.

– Раздевайся.

…Через час его вернули следователю. Следователь заглянул Василию в помутневшие от страдания глаза и спросил:

– Что-нибудь вспомнил?

Василий попытался заговорить, издал даже первый жалкий звук, но говорить не смог. Он беззвучно заплакал.

На аэродроме Вирт, Бауэр и Кареев провожали первую группу. Они уже ободряюще похлопали по плечам отправляющихся в неизвестное трех своих учеников, а теперь смотрели, как те, горбатые от парашютов, шли к самолету, урчавшему включенными моторами. Кареев повернулся к Вирту и Бауэру, улыбнулся ослепительно:

– С почином, господа!

– Вот и начало, – констатировал Вирт.

– И начали точно в срок, – отметил Бауэр. – Поздравляю вас, господин Кареев.

– А я – вас, господин Бауэр. Да, а как мой Вася?

– Плачет, – односложно сообщил Бауэр.

– Когда очень больно, всегда плакать хочется. По моим пунктам проверили?

– Да. Врачи установили, что ампутация руки произведена не ранее двадцати пяти лет тому назад русским хирургом. Бутылка, переданная вам, содержит в себе армянский коньяк без примесей, изготовлена в ноябре сорокового года, а выпущена армянским заводом в оптовое распределение в апреле сорок первого. Документы – подлинные.

– Тогда пусть себе торгует, а, господин оберштурмбанфюрер?

– Пройдет еще одну проверку, – решил Бауэр.

– Что, попытка – не пытка, – согласился Кареев и вдруг рассмеялся, оценив двусмысленность сказанного. – Правда, только не в этом случае.

В умело расширенной, обжитой пещере, на плащпалатке, расстеленной на гладком земляном полу, безмятежно и с удовольствием спал Егор. Жесткий свет яркого солнечного дня проникал через отверстие-вход, но это только заставляло спавшего улыбаться, морщась.

Неслышно пришла Маша, глянула на Егора и осторожно миновала его, направляясь в свой угол. Там, сняв косынку защитного цвета и тряхнув влажными волосами, она развернула стыдливый сверток и, разложив по чемодану рации только что выстиранные лифчик, майку, трусики, прикрыла их снятой косынкой.

А Егор уже не спал: веселым глазом он следил за Машиными манипуляциями. Дождавшись их завершения, заметил ворчливо:

– Твоя чистоплотность, Мария, нас демаскирует.

– Я очень осторожно и незаметно все делала, Егор Иванович.

– Кончили об этом. Постирушки и омовения категорически запрещаю.

– Слушаюсь, товарищ майор.

– И без обид! – разозлился Егор.

– Слушаюсь, товарищ майор, – повторила Маша, помолчала, все-таки обижаясь, но не вытерпела, спросила: – Зачем я здесь, Егор Иванович?

– Не задавай глупых вопросов.

– Нет, правда. Для того, чтобы разок выйти в эфир, а потом отсиживаться в пещере? Разок выйти в эфир может каждый из вас.

– Ты здесь, значит, ты здесь мне нужна. Я в такие путешествия лишних не беру. Скоро будет твой день.

– Когда?

– Когда все будет готово, когда я к Васе схожу.

– А где он. Егор Иванович?

– Сейчас, скорее всего, в гестапо, у Бауэра.

– А что он там делает?

– Что с ним там делают, вот вопрос! Ах, Вася, Вася!

– Бьют его, да?

– Если бы только били!

– А вы сразу знали, что будет так?

– Да. И он знал. Они должны его отпустить. Там все чисто.

– Егор Иванович, а вы чувствуете за собой право посылать человека на муку?

– Давай, Маша, договоримся, – без интеллигентских рефлексий. У меня в эту войну одно право, оно же и обязанность: жертвуя всем, сделать так, чтобы мой народ победил, принеся как можно меньше жертв.

– Я бы так не смогла, – призналась Маша.

– А от тебя этого и не требуется.

Сева пришел, когда солнце спряталось за лее. Устало привалившись к стене, он с трудом расшнуровал высокие башмаки, скинул их, вылез из верхней части комбинезона и прикрыл глаза, отдыхая.

– Поешь, Сева, – мягко попросила Маша.

– Сейчас, – ответил Сева, не открывая глаз.

Егор налил из чайника и кружку крепкого чаю, предложил, понимая, что Севе надо:

– Чайку крепенького, Сева.

– Горячий?

– В самый раз. Не обожжешься.

Сева взял кружку и с видимым наслаждением крупными, звонкими глотками выпил ее до дна.

– Сейчас поговорим, или отдохнешь? – осторожно поинтересовался Егор.

– Сейчас, – Сева взглядом следил за тем, как Маша убирает посуду. – Считай, Егор, что первый этап завершен. Санационная отработана до точки. И – самое главное – просчитал и раскопал кабель секретной связи.

– Точно он?

– Подключался, слушал. Он.

– Значит, в операции отключение связи – и обычной, и кабельной, – за тобой. Камень с души снял. Спасибо. Теперь о зонах.

– Давай карту.

Егор расстелил на полу карту, и они пристроились возле нее на животах.

– По порядку, Сева, – предложил Егор.

– Про немцев – и не по порядку – так не бывает, – усмехнулся Сева и начал: – Двух рот для патрулирования всей зоны им, конечно, недостаточно, сам понимаешь. Поэтому стационарными дозорами перекрываются дороги, тропы, речка и ручьи. Страховочные патрули маршируют от дозора к дозору по соответствующему расписанию. Расписание смен дозоров и движения патрулей выполняется неукоснительно. Их временной расчет я тебе нарисую, вот только малость отдохну.

– А не может измениться расписание по прохождении какого-нибудь определенного цикла?

– Цикл у немцев один – недельный.

– Перепроверишь, Сева, еще раз.

– Конечно, перепроверю.

– Твои предложения по проходу для отряда.

– Северо-восточная тропа. Вот здесь. Большая удаленность от населенных пунктов, возможность через лесной массив подойти скрытно и довольно прямой путь для рывка в сетевую зону.

– Принято. Как Алик?

– При мне вошел в сетевую. По-моему, благополучно.

Егор поискал глазами деревяшку, увидел дощечку под спиртовкой, костяшками пальцев постучал по ней:

– Не сглазь, Сева, не сглазь!

Невидимый и камуфлированном комбинезоне Алик лежал в мелколесье и ждал. Дождался, наконец, – метрах в двух от него прошли двое в касках и с автоматами – патруль. Дав патрулю отойти метров на двадцать, Алик сделал стремительный и неслышный рывок – наискось и в обратную движению патруля сторону. Он пересекал пустой квадрат шахматной системы патрулирования.

Снова залег и растворился в мелколесье. Ждать пришлось недолго: проследовал второй патруль. Рывок наискось и в обратную сторону.

Опять залег… Опять патруль.

Смеркалось, когда Алик залег так, что можно было видеть охраняемые ворота базы.

Он видел, как и когда сменяется караул у проходной…

Он видел, как и когда выходит на патрулирование новый состав…

Он видел, как и когда выехал из ворот автомобиль «БМВ»…

Он все видел и все фиксировал.

А «БМВ», ведомые Кареевым, катили к городу. Пройдя привычные проверки, Кареев выехал в предместье и долго мотался по узким улочкам, разыскивая нужную улочку и нужный дом. Нашел, остановился, выключил мотор.

Постучав в дверь небольшого одноэтажного дома, он долго ждал, пока откроют.

Василий лежал на кровати поверх покрывала. Был он босиком, в нижней рубашке и галифе. Он лежал на спине и смотрел в потолок. На скрип двери с трудом повернул голову.

– Здравствуй, Василий, – сказал от порога Кареев.

– Физкультпривет.

– Как ты себя чувствуешь?

– Ты зачем меня в гестапо сдал, жук навозный?! – с трудом проговорил Василий.

– Перешел со мной на «ты»? Что ж, пусть будет так. Теперь не в оправдание, а в объяснение: я тебя в гестапо не сдавал. Конечно, взяли тебя за то, что ты общался со мной. Я ведь важная и секретная персона, Вася.

– Раз ты такой важный, что ж не помог, не выручил?

– Я не торопился, Вася, потому что кое-какие сомнения ты по мне разбудил.

– Какие еще сомнения?

– Говорил много о жизни своей. Будто легенду излагал. И любопытствовал ненужно: зачем тебе знать, когда я в этом кабаке бываю?

– Я тебе подарок хотел сделать, галициец! Эх, ты!

– В конце концов, я же выручил тебя, Вася!

– Ты, как я понимаю, за коньяком пришел. Бери, ящик под кроватью.

– Хочешь, чтобы я перед тобой на карачки встал?

– Нужен ты мне! Хоть на карачках, хоть стоя.

– А ты мне нужен. Выпить и поговорить попросту.

– Я с тобой говорить не желаю, потому что боюсь.

– Теперь ничего не бойся, Вася.

Алик вошел в пещеру, сел, устало привалившись к стене, расшнуровал и скинул ботинки, вылез из верхней части комбинезона.

– Есть будешь? – спросила его Маша.

Сейчас, – ответил Алик и виновато улыбнулся: – Егор Иванович, поговорим?

– Отдохни малость, Алик.

– Нет, сейчас, по свежачку давайте.

– Доволен собой? – спросил Егор и достал карту.

– Ага.

– Ну что ж. Тогда излагай, – разрешил Егор, и они легли у карты.

– Считайте, Егор Иванович, что сетевая зона отработана. Мною прохронометрировано движение патрулей – засек время смен. При смене подсчитал их количество. Шестнадцать пар идут в строгом шахматном порядке. Восемь пар – внешнее кольцо, восемь пар – внутреннее. Визуальную связь поддерживать нет возможности – лес, мелколесье. Голосовая – вполне доступна при их интервалах в триста пятьдесят метров. Мне повезло. У них один шахматный квадрат у входа на базу, видимо, отдан для наблюдения охранному караулу. Им кажется, что они хорошо просматриваются от проходной. А там – неровности почвы, лопухи, крапива. Наверное, у пограничников в этом месте свалка была. Лежишь, как в замаскированном укрытии. Сева туда для перепроверки пошел.

– Молодец, – Егор погладил Алика по волосам, пошлепал по щеке. Поешь и все на бумаге нарисуешь. Еще одна перепроверка – и мы готовы.

– Скоро, значит, Егор Иванович? – спросил Алик и, не ожидая ответа, приступил к приему пищи.

– Если перепроверка все подтвердит, я завтра в город к Васе схожу.

– В гестапо наведаетесь? – колюче поинтересовалась Маша.

– Они уже должны его отпустить.

– А вдруг Василий не вытерпел?

– Он вытерпел, Маша.

* * *

Унылый рынок военных лет: жалкие овощные ряды с голодными торговцами и голодными покупателями, живущая бессмысленной суетой, густая толпа барахолки, оживленные бойкие молодчики с сытыми мордами и в добротной одежде, равно интересующиеся и рядами, и барахолкой, ко всему приценивающиеся, но ничего не покупающие.

Егор был из компании шустрых молодчиков. Он прохаживался у рядов, толкался в толпе и изредка негромко вещал, не обращаясь ни к кому:

– Беру любое пойло. Даю бердыг, рыжье, камушки.

Вскоре к нему пристроился оголец-кусочник. Егор заметил его, позвал:

– Канай сюда, портяночник!

Оголец подошел, спросил независимо:

– Что надо?

– О том, что мне надо, ты уже слышал. Веди к Ивану.

– Куда?! – удивился оголец.

– Ты, я чую, не петришь по-свойски. Товар твой где?

– У хозяина.

– Вот он-то и Иван. Веди меня к нему.

– Нету пока его. Как будет, так я вас с ним познакомлю.

– Ты со мной стойку не держи, порчила. Сказано – веди! – Егор подхватил огольца за предплечье, слегка придавил. Оголец взвыл и пошел.

У закрытой конуры-лавки они остановились. Оголец позвал жалобно:

– Дядя Вася!

– Из конуры вышел Василий, хмуро оглядел Егора, спросил у огольца:

– Ты кого привел?

– Покупателя, дядя Вася.

– Тебе что было сказано?

– Так он дерется!

– Не тирань его, мастер. Шестерит, как умеет. – Егор взял Василия под единственную руку и добавил: – Мы с тобой, я вижу, споемся.

– На сегодня все, Шурик. Иди домой, – приказал огольцу Василий. И уже – Егору: – Деловой, что ли?

– И при рыжье.

Оголец исчез, а Егор с Василием зашли в конуру. Сели на шаткую скамейку, рассмотрели друг друга.

– Худо было, Вася?

– Терпимо, раз выдержал.

– Что с ним?

– Сегодня в кабаке опять встречаемся.

– Я его угадал?

– До точки.

– Достать его в ближайшие дни когда можно?

– Четверг, суббота.

– Четверг, Вася. Сможешь?

– Коли надо, то смогу.

– Я на тебя надеюсь, Вася. – Егор встал со скамейки. – Пару бутылок дай мне для отмазки.

– Готовь рыжье, – потребовал Василий и вытащил из ящика две бутылки коньяка.

– Вот и настал твой день, – невесело улыбаясь, сказал Егор, глядя, как Маша укладывала в вещмешок рацию.

Маша подняла голову, встретилась с Егором глазами и тоже улыбнулась.

– Настал, – подтвердила она и затянула узел вещмешка.

Но был не день, ночь была. Вконец замордованные Сева и Алик спали по своим углам обморочным сном.

– Ну, напоследок повторим все еще раз, – приказал Егор и расстелил карту под скупо светившим фонариком. – Давай по порядку, Марья.

– К десяти ноль-ноль я должна выйти в район сочинских озер. Вот сюда, – Маша указала по карте – куда. – Пятиминутный эфир на центр и трехминутный – на отряд. Сразу же по подтверждении приема клиентами топлю рацию и ухожу.

– Где топишь?

– Вот здесь.

Маша, учти, что мы не боги. С точностью до сантиметра не попадешь. Так что треугольник ошибок немецких пеленгаторов, рассчитанный нами, весьма и весьма условен. На поиск близкого и выходящего на связь на две точки радиста пойдут лучшие бауэровскис волкодавы. Они очень шустрые ребята, Маша.

– Не беспокойтесь, Егор Иванович, я себя очень люблю.

Она наклонилась над Севой, рассматривая измученное его лицо. Потом осторожно и нежно поцеловала его в губы. Сева во сне глубоко и облегченно вздохнул. А Алик от поцелуя сморщился страдальчески и, не открывая глаз, попросил:

– Не надо, не надо.

– Не надо, так не надо. – Маша надела вещмешок и шагнула к выходу. – Пойдемте, Егор Иванович.

Их встретила тьма, и, спускаясь к ручью, они привыкали к ней. Спустившись, они пошли по воде и шли долго. Наконец, шедшая впереди Маша остановилась:

– Вот и все, Егор Иванович.

Егор посмотрел на нечеткие контуры прибрежных кустов и отмстил с удовлетворением:

– Ориентируешься, Маша.

– Научена.

– Береги себя, Маша, – попросил Егор.

– И ты себя, Егор. Не удивляйся, я с тобой уже давно на «ты».

– Я знаю.

– А что еще ты знаешь?.

– Пока ничего.

– Ну, и слава Богу. Прощай, Егор. – Она положила ему руки на плечи, приблизила лицо к его лицу, и он поцеловал ее.

– До свидания, Маша, – попрощался Егор, но Машу не отпустил.

Тогда Маша поцеловала его и приказала:

– Иди, первый после Бога, – вырвалась, повернулась и зашагала по берегу прочь – быстро и не оборачиваясь.

Закинув грузило на ветку высокого дерева, Маша растянула антенну, проверила передатчик, глянула на часы и, не снимая наушников, прилегла в траве. Ждала. Был серый, с просветами, день, безветренный, не теплый и не холодный. Самый подходящий для работы день.

Маша опять посмотрела на часы, которые показывали одиннадцать. Вздохнула, провела ладонями по щекам. И вышла в эфир.

* * *

Егор сдвинул рукав, освобождая часы, сказал Севе и Алику:

– Маша уже в эфире.

Все трое уже были готовы к дальней дороге: Сева и Алик – в комбинезонах с полной волкодавской выкладкой, а Егор – в приличном штатском. Пещера тщательно прибрана: постели сложены, пол чист, кухонный угол прикрыт брезентом.

– Что бы ни случилось, к двадцати трем ноль-ноль вы на своих основных исходных. Но до того, что бы ни случилось, парни, вы должны сделать то, что вам положено сделать. Ликвидация их связи с гарнизоном. Подвод отряда к патрулируемой зоне и нацеливание на объект за тобой, Сева. А сетевой к ПП твой, Алик.

– Все ясно, Егор, – успокаивая, заверил командира Сева.

– Что тебе ясно? – раздраженно спросил Егор.

– Я же сказал: все.

– Счастливый человек, – решил Егор по поводу Севы и посмотрел на Алика: – И тебе тоже все ясно?

– Мне ясно, что я должен делать.

– Слава тебе Господи, хоть один не фанфарон!

Сева любовно глянул на Егора и сказал совсем просто:

– Волнуешься очень, да? А ты не волнуйся, Егор. Будет как в цирке: красиво и точно. Ты же все просчитал.

– Ну, присядем, – предложил тогда Егор.

Они присели на пол. Посмотрели друг на друга, поулыбались.

– Что ж, пойдем убивать. – Сева резко поднялся. Встали и Егор с Аликом.

– Убивают убийцы, Сева. А мы идем воевать и уничтожать врагов, опоганивших мою и твою землю, – не повышая голоса, выговорился Егор. – Мы с Севой уходим, Алик. А ты здесь приготовь все для Маши и не спеша тоже отправляйся. Уходя, Машка вас, дураков, поцеловала. Дайте-ка я вас обниму.

Они обнялись.

Маша спустилась к незнакомому ручью и, прошагав по воде с полкилометра, вышла к озеру, в которое впадал ручей. Зайдя поглубже, она сняла со спины рюкзак с рацией и, размахнувшись, метнула его подальше. Рация ушла под воду.

Она поднималась ручьем. Она шла по воде до тех пор, пока ручей не превратился в тоненькую струйку, по которой идти уже не было возможности. Присыпая свои следы кайенской смесью, она добралась до проселка. Постояла, осматриваясь, а затем побежала. Она бежала размеренно и быстро, как бегала совсем недавно кроссы в Подмосковье.

На пределе сил она добралась до магистрального шоссе. Устроившись в придорожных кустах, Маша изучила местность и резким броском перескочила на другую сторону шоссе. Там, выбрав хорошо укрытое место, она в изнеможении прилегла – отдыхать и наблюдать.

Ждать пришлось недолго: промчался немецкий грузовик с солдатами, через интервал минуты в три – другой. Третий остановился неподалеку. Из него выпрыгнули солдаты и, рассыпавшись в редкую цепь, пошли туда, откуда прибежала Маша.

Палило солнце, раскаляя широкую просеку, заросшую мелким кустарником и цветущим разнотравьем. Выйдя из нее, Сева распугал разомлевших в сытом довольстве шмелей, и стрекоз, подошел к аккуратному определявшему лесную делянку столбику, на стесанной стороне которого черной краской была выведена цифра. 246. Сева вынул из кармана две еловых шишки, одну сосновую и небольшой светлый булыжник. Все это он уложил в линию и удалился в направлении, указанном Тремя шишками и булыжником.

* * *

Егор презрительно и не таясь пересек рынок, без любопытства, но профессионально цепко разглядывая товар. Пощупал суконную штанину, растянул за рукава диагоналевую гимнастерку, щелкнул крепким ногтем по медному чайнику.

– Вы до Ивана? – робко поинтересовались за его спиной.

Егор резко развернулся и прихватил за грудки перепуганного Сашку.

– На понт берешь, портяночник?!

– Да я просто спросить…

– Берляй до люли, шестерка, и чтоб я тебя на бану не видел!

Сашок бежал. Тогда Егор направился к лавке Василия.

– Порядок? – спросил он, не здороваясь.

– Вроде бы да, – ответил Василий.

– Вроде Володи, а Володя вроде дурака. Меня «вроде» не устраивает, Вася. Я дураком сегодня быть не могу.

– Да порядок, Егор, что ты шумишь!

– Вот это разговор. Я в твоей собачьей конуре малость придавлю, а ты иди, готовься. В десять, Вася, в десять!

В излучине ручья, где он, закругляясь, расширялся и углублялся, на широких плотных листьях твердо лежали желтые кочанчики кувшинок. Алик с трудом добрался до них берегом и, держась за ствол ивы левой рукой, правой вырвал – по одному – три цветка на длинных мясистых ножках. Присев на траву, он обрубил бебутом стебли под достойный букет и, встав, направился к пещере.

В пещере он тщательно упаковал в рюкзак телефункенский передатчик, положил на него цветы и, в последний раз оглядев скромный сей приют, покинул его.

– Жить дальше как собираешься, Николаич? – спросил Василий у Кареева. Они сидели в ресторане за своим уже столиком, пили принесенное Василием, закусывали обычным константиновским набором.

– Хорошо собираюсь жить, – ответил Кареев. Пил он достойно, ел бесшумно, работал ножом и вилкой по правилам.

– А сможешь?

– Ты, Вася, видимо беспокоишься по поводу того, будет ли меня мучить совесть? Заверяю тебя: химера, именуемая совестью, мучить меня не будет.

– Везет же человеку! И при должности хорошей, и душа не болит.

– Вот что, барыга залетный, как тебя абсолютно точно определил Константин. Кто ты есть, чтобы думать о моей душе? Ты говори, говори, да не заговаривайся.

– Я есть такой же ненужный предмет жизни, как и ты.

Кареев после таких слов сердиться перестал, он захохотал.

– Знаешь, кто ты, Вася? Ты – мотылек. Комар. Тля. Кончится твой коньяк, и ты исчезнешь в никуда, зажав в единственном своем кулачке пару колец из сомнительного золота.

– А тебе немец под зад коленкой, и ты тоже – в никуда.

– Э, нет, мой темный и недалекий браток! У меня капитал, на проценты с которого я буду жить припеваючи до конца дней своих.

– Большой капитал-то?

– Большой. Сложнейший и тончайший мозговой аппарат, обширные знания, громадный опыт. И ненависть к черни.

– Это ко мне, что ли?

– К тебе конкретно – нет. Ты мне нравишься. А к таким, как ты, – да.

– Обижаешь меня, Николаич.

– Я тебя не обижаю, я тебе правду говорю. Тебя клиент когда ждет?

– К десяти.

– Успеем. Я тебя, как договорились, подвезу. Давай выпьем за драгоценное и столь лелеемое нами наше здоровье.

Они звонко чокнулись, выпили и встали.

– Пошли, что ли? – не то попросил, не то приказал Василий.

– Пошли. Нет, ты не мотылек, Вася. Ты – птичка. Все по зернышку, по зернышку.

Автомобиль «БМВ», поблуждав по переулкам, выкатил к дому Василия. Почти видимо глазу смеркалось, и в сумерках фигура человека, вольно сидевшего на крыльце, читалась контуром.

– Клиент? – остановив машину, поинтересовался Кареев, и Василий в ответ утвердительно кивнул. Кареев уверенно определил социальную сущность клиента: – Уголовник.

– Деловой, – поправил его Василий.

Деловой, заметив машину, поднялся со ступенек и с блатной настороженной вялостью зашагал к ним. Василий вышел из автомобиля, обогнул его и протянул Карееву руку.

– Давай прощаться, Николаич.

– Кареев открыл дверцу и протянул свою. Василий неожиданно рванул Кареева на себя. В мгновенье Егор оказался рядом и слегка дотронулся до Кареева. Кареев обмяк.

Достав щегольские, импортные наручники и защелкнув их на запястьях бесчувственного владельца автомашины, Егор передвинул его на пассажирское кресло, а сам уселся за руль. Василий, без удивления наблюдавший за всей этой операцией, подытожил брезгливо:

– Человечишко-то полное дерьмо.

– Другие немцам не служат, ответил Егор и, посмотрев на Василия, сказал просто и тихо: Спасибо тебе, Вася.

– Не за что.

– За линию уходишь основным каналом. Все.

Кареев очнулся, когда «БМВ» стоял на маленьком закрытом некрасивыми деревьями пустыре. Егор выбросил в окно нашатырную ватку и начал беседу:

– В моем распоряжении пятнадцать минут. За эти пятнадцать минут ты должен ответить на чрезвычайно важный для себя вопрос: хочешь ли ты жить дальше или нет?

– Хочу. Условия?

– Одно условие. Ты выполнишь все то, что я от тебя потребую.

– А что вы от меня потребуете? – подчеркнув «вы», спросил Кареев.

– «Вы» от меня не дождешься, Кареев. Требую же я от тебя немногою: ответить на несколько вопросов о базе.

– Стыдно, – признался Кареев, прикрывая глаза.

– С чего бы это? Не в первый раз предаешь.

– Стыдно так попасть впросак с Василием. Мне, профессионалу.

– Какой ты профессионал, если я тебя до точки просчитал! И пижонство твое, и одиночество, и жажду утвердиться в глазах простого русского мужика, и галицийские ностальгические воспоминания. Песня про Перемышль понравилась?

– О, Господи! Мне бы руки освободить, и удушил бы я тебя…

– Перед КПП. – Егор посмотрел на часы: – Ну, с лирикой все.

– Я отвечу на все ваши вопросы. Ответьте и вы на мой единственный: вы можете сохранить мне жизнь так, чтобы я был бы чист перед немцами?

– «Чист», Кареев, не то слово. Но мы сделаем так, что они не будут тебя ни в чем подозревать.

– Как?

– Алиби пьяного загула в городе или ранение в бою за базу.

– Алиби.

– Я так и полагал. Бауэровских ищеек как давно от себя отцепил?

– Как Вася из гестапо вышел.

– Соответствует! – удовлетворенно отмстил Егор. – Теперь мои вопросы. Первый. Архив базы минирован?

– Нет.

– Слава Ногу. Точное его расположение?

– В центре здания, за кабинетом Вирта.

– Что может сделать с ним Вирт?

– Если в его распоряжении будет хотя бы полчаса – сжечь.

– У него не будет и десяти минут. Помимо центрального входа как еще можно подойти к кабинету Вирта?

– Через правое крыло. В нем дублирующий вход.

– Для начала достаточно. Поехали. – Егор включил мотор.

В пещере Маша взглянула на часы, взяла в руки рюкзак с передатчиком и букетик. Вышла, отнесла рюкзак и кувшинки к ручью, вернулась, уложила на пол пещеры динамитную шашку и опять спустилась к воде, разматывая за собой бикфордов шнур.

Ехали лесной дорогой. Молчали. Кареев противоестественно улыбался. Все же не вытерпел:

– КПП санационной тропами объехали. Но скоро КПП сетевой зоны. Его не объедешь.

– Десять минут назад там Алик побывал.

Шлагбаум сетевой зоны был открыт. Из будки на шум мотора никто не вышел. Кареев остановил машину.

– Чисто, – сожалея, констатировал он.

– Иначе не работаем. У нас четыре минуты в запасе. Подождем здесь.

…В зарослях напротив левой фронтальной вышки базы Сева, не торопясь, собирал и крепил по звеньям длинный дюралевый шест.

…У правой такой же шест спокойно собирал Алик.

– Поехали, – приказал Егор. – У поста не сбавляй скорость. По пьянке наедешь и сломаешь шлагбаум. Эх, жаль Бауэр в городе. Мне бы с ним за Васю посчитаться…

«БМВ» пьяно несся на шлагбаум, достиг его, с оглушительным в вечерней тишине треском сломал и виновато остановился. Из будки выскочили все трое караульных.

…В это время, твердо понимая, что пулеметчики на вышке увлечены зрелищем у ворот, Сева, не скрываясь, разбежался по заранее расчищенной дорожке, взмыл на шесте в воздух и перелетел ограду из колючей проволоки. Одним броском преодолел вспаханную полосу и, уцепившись крюком с перехватами за верх ограды, в мгновенье оказался под пулеметной площадкой.

…Все эти действия были повторены, а скорее с зеркальной точностью спараллелены Аликом у правой вышки.

…Егор распахнул дверь автомобиля, кинул себя кубарем по отлогой обочине и, катясь, произвел три выстрела с обоих рук. Трое караульных бесповоротно упали.

…Сева маховым движением на одной руке перебросил себя над бортиком пулеметной площадки, в полете нанеся страшный удар кованным башмаком второму номеру и, все еще на лету, выстрелив с левой в первого. Оба пулеметчика рухнули вниз. Развернув пулемет в направлении ближней к себе вышке, Сева дал по ней длинную и прицельную очередь.

…Справа заработал пулемет, захваченный Аликом…

…Егор открыл дверцу автомобиля с водительской стороны. Кареев сидел с закрытыми глазами, уткнувшись лбом в рулевое колесо.

– Пойдем, – сказал Егор, вытянул Кареева из машины и подвел к караульной будке. – Посидим пока.

Они уселись на земле у фундаментальной стенки.

– По звонку уже поднят гарнизон, – сказал Кареев.

– У базы связи с городом нет.

…Покончив с вышками, Сет и Алик перевели огонь на казарму караула, из которой уже выбегали солдаты…

…Совеем рядом раздалось довольно внушительное: «Ура!» Партизаны появились из леса и по дороге бежали к воротам.

– Теперь пошли, – приказал Егор Карееву, и они пошли к воротам. Егор, таясь, открыл их, закрепил.

Партизаны ворвались во двор. Началась бойня.

Только главный вход в административное здание держался. Немцы отстреливались зло, упорно, умело. Рядом с Егором и Кареевым оказались Сева и Алик.

– Ну! – жестко приказал сквозь зубы Егор.

– Сюда, – коротко ответил Кареев и указал на почти незаметную дверь в правом крыле. Они тихо шли тихим коридором. – Первый пост у входа в главное здание, – сказал Кареев.

Сева бесшумно унесся вперед. Через несколько секунд он появился и призывно помахал рукой. Егор, Алик и Кареев подошли. У запасного входа лежал часовой.

– Второй пост на лестничной площадке, – сообщил Кареев.

Сева ринулся вверх по лестнице. Часовой вскинул шмайсер, но Сева уже падал, метнув нож. Очередь прошла верхом, потому что часовой лежал с ножом в груди.

– В приемной кабинета дежурный! – уже крикнул снизу Кареев.

Сева, скрывшись за дверной рамой, ногой открыл дверь. Приемная была пуста. Они кинулись к кабинету. Он был закрыт.

– Алик! – попросил Егор.

Алик достал из кармана отмычку, вставил ее в замочную скважину. Вместе со щелчком замка раздался другой щелчок – еле слышимый щелчок выстрела из кабинета.

Полковник Вирт лежал у распахнутой двери архива, красная струйка текла от его виска.

– Не успел! – непонятно заметил Кареев.

– Как раз успел, – возразил Сева.

– Не успев, он выполнил свой последний солдатский долг.

– А как у вас насчет солдатского долга? – презрительно поинтересовался Сева.

– Мешок! – приказал Егор.

Алик расстегнул комбинезон до ширинки, вылез из него и смотал с туловища тонкий и большой шелковый мешок.

Маша глянула на часы, расстегнула комбинезон, спрятала под него букетик, застегнулась, надела рюкзак и, наклонившись, подожгла бикфордов шнур. Злой огонек побежал к пещере. Маша пересекла ручей и, не оборачиваясь, быстро пошла через кусты. За ее спиной ухнул глухой и не очень сильный взрыв, навсегда закрывший пещеру.

В кабинете Егор уложил последнюю партию в мешок и затянул горловину.

Во дворе Сева придирчиво осматривал мотоцикл с коляской. Осмотрел, лягнул педаль и послушал мотор. Все было в порядке. Сева заглушил двигатель и сказал Карееву, стоящему рядом:

– Да не трясись ты, ротмистр. Сейчас Егора отправим, и я тебя в город отвезу. Так устроим, что комар носа не подточит…

Не договорил, кинулся помогать Егору и Алику, которые тащили мешок через двор. Кареев нехотя нагнулся, подобрал валявшийся на земле шмайсер, вдруг оскалился и, вскинув автомат, нажал на спусковой крючок.

Периферическим зрением Алик уловил кареевское движение, вырвал из ножен бебут и метнул его. Но было поздно: еще до того, как нож вонзился в Кареева, очередь перечеркнула Севину спину и Севину жизнь. Бешеный огонь партизанских автоматов разорвал Кареева.

Егор сел в пыль, положил Севину голову себе на колени. Открытые Севины глаза были смертно пусты. Стоявший рядом Алик позвал безнадежно:

– Сева!

А Сева молчал, потому что замолк навсегда. Егор поцеловал Севу в лоб, осторожно положил голову на землю и поднялся.

Алик сморщился в беззвучном и бесполезном плаче.

– Егор Иванович, Егор Иванович… – повторял он.

– Иди грузить мотоцикл, – сказал Егор, а потом крикнул: – Командира отряда ко мне!

Тут же подошел степенный молодой командир, взял под козырек.

– Уходите быстро, не таясь, но и без демонстративного шума. По-настоящему оцепить они вас не сумеют, но и беспрепятственно вы не пройдете. Я ухожу на мотоцикле. Если Бауэр догадается, что здесь работали профессионалы, то попытается перекрыть мне дороги своими волкодавами. Спасибо, до свидания.

Он пожал командиру руку, сел на мотоцикл, в коляске которого уже лежал надежно закрепленный Аликом мешок, и ударил по педали. Мотоцикл сорвался с места.

Мотоцикл мчался без остановки до пересечения шоссе с просекой. Здесь Егор затормозил, и тотчас из леса явилась Маша.

– В эфир! – приказал Егор.

Пристроив передатчик прямо на обочине и закинув антенну на высокие кусты, Маша поудобнее устроилась у ключа.

– Слушаю вас, Егор Иванович.

– Подтверждение номер один.

– Значит, все в порядке? – радостно поинтересовалась Маша.

– Работай. Некогда разговоры разговаривать.

Обиженная Маша не выступала – выстрелила – в эфир радиограмму, собрала оборудование в рюкзак, надела его и доложила:

– Я готова.

Егор тщательно осмотрел ее и посоветовал:

– Наган под ремень.

Маша воткнула наган за ремень. Опять спросила робко:

– Что там было, Егор Иванович?

– Садись, – он глянул на часы.

Маша устроилась за егоровой спиной, обняла его, и они понеслись. Мутно мелькали ночные перелески, поляны, мосты, столбы…

– Готовься! – не оборачиваясь, прокричал Егор.

И точно: из тьмы надвигались шлагбаум, будка, часовой… За сорок метров Егор, тормозя, полил из шмайсера, укрепленного над рулем, часового и будку. Часовой упал, а из будки выскочили двое. Еще очередь, и двое тоже легли.

– Повезло. Бауэровские волкодавы не поспели, – сказал Егор и тронул мотоцикл.

Когда они подъезжали к шлагбауму, один из лежавших приподнялся и робко полоснул из вихлявшегося шмайсера. Маша навскидку выстрелила из нагана. Приподнявшийся опять упал. Окончательно.

– Черт! – выругался Егор. – Зацепил, мерзавец!

Он рассматривал свое правое колено. Маша, достав пакет, разрезала бебутом егорову штанину, перевязала наскоро.

– Серьезно, Егор. Кость задета.

– Садись за руль, Маша.

Маша помогла Егору поменяться с ней местами и врубила стартер. Снова мчался мотоцикл…

Вскоре Егор по каким-то приметам определил:

– Сюда.

Мотоцикл поскакал по буеракам. На краю большой поляны Егор глянул на часы и приказал:

– Стой!

– Где мы?

– Беги туда… Скажи, чтобы костры зажигали, – он указал на центр поляны.

Маша побежала туда, где не просматривались, а лишь обозначались движением человеческие фигуры.

Запылали костры, и Егор запрыгал на одной ноге к огню. Допрыгал и в изнеможении упал. Маша прилегла рядом.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хреново. Где же они, черт бы их побрал!

В ответ на егоровское заклинание послышался приближавшийся самолетный гул, а потом – совсем неожиданно – самолет обнаружился над лесом, окружавшим поляну, и молниеносно сел, катя к кострам.

– Быстрей, быстрей! – орал штурман, перекрывая рев невыключенных моторов.

Партизаны помогли забраться в самолет Маше, закинули мешок, закинули Егора. Тотчас самолет ушел в невидимое небо.

Маша уложила Егора на тряское железное сиденье-скамейку, присела у его простреленного колена, еще раз осмотрела перевязку и спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

– Если долетим, до больницы дотерплю.

Маша заглянула в его дурные глаза, расстегнула комбинезон, достала букет. Егор увидел кувшинки, сказал, чтобы сказать:

– Желтые. К измене, говорят.

– Егор, кто последний из пещеры уходил?

– Алик.

– А я думала – ты. – Помолчала. – Что там было, Егор?

– Севы нет, – стараясь не глядеть на Машу, признался Егор.

– Как же так, Егор? – в ужасе спросила Маша, не ожидая ответа.

Егор погладил ее по колену, успокаивая, и вдруг передернулся от отвращения к себе.

– Это я виноват, Маша. Я – самодовольная дубина. Профессионал! Просчитать мерзавца только для того, чтобы загнать его в угол, и не просчитать чуть дальше!

Маша погладила его по щеке и сказала:

– Человека просчитать до конца невозможно.

Потом дотронулась до егоровой перевязки, отвернулась и заплакала.

Шикарный иностранец шел по бесконечному коридору тихого учреждения. Он шел, прихрамывая и опираясь на трость, шел быстро. Медленно он не умел. У одной из многих-многих дверей он остановился, постучал и, услышав невнятный ответ, распахнул.

В скромной комнате сидели двое. Один – за столом, в полковничьей форме, другой – на отдаленной от стола и прикрепленной к полу табуретке, в гимнастерке без знаков различия и без ремня.

– Жора! – радостно узнал иностранца полковник, вышел из-за стола, обнял. – А я думал, что тебе еще с месяцок по госпиталям кантоваться.

– Некогда, Сережа, некогда.

Полковник отстранил Егора на длину рук, еще раз рассмотрел:

– Пижон. А трость-то, трость! Камышовая?

– Данхиловская. В комиссионном на Арбате купил, – ответил Егор и глянул на сидевшего на табурете. – Это кто?

– Твой крестник! Из последних. Вроде до конца добрали.

– Рожа знакомая, – задумчиво сказал Егор. – Где же я его видел?

Ванин поднял глаза на Егора и усмехнулся.

– Угол улицы Горького и площади Маяковского. Май, – уверенно вспомнил Егор. – Мне он тогда даже понравился. Бывает же! Ну, тереби его, Сережа, а я пошел.

Странная компания собралась под аркой внешнего вестибюля станции метро «Дворец Советов». Легкомысленный иностранец, однорукий инвалид, по добротности сапог и пиджака – рыночный спекулянт, надежно забронированный от воинских тягот спортсмен и вызывающе хорошо одетая субтильная девица.

– Пошли, – сказал Егор, и все пошли. Егор, Василий, Алик и Маша. Ленивкой спустились к Москве-реке, миновали Каменный мост и зашагали над водой вдоль кремлевской стены.

– Ты куда нас тащишь, Егор? – спросил Василий.

– На Красную площадь. Мне по секрету сказали, что сегодня будет грандиозный салют в честь победы на Курской дуге.

– А мы-то здесь при чем? – раздраженно заметил Василий.

Они поднимались брусчатым горбом к Василию Блаженному, когда в первый раз рявкнула кремлевская батарея. В небо взлетели ракеты.