Свежий ветерок остудил горевшие щеки. Бен сощурился на ослепительное, совершенно безоблачное небо и наконец почувствовал, что неделя позади и что впереди выходные. Задрав голову, он оглянулся на циклопическую громадину мегаскреба, многотонной чертой делившую его жизнь на две неравные части, и, засунув руки в карманы светлого френча, зашагал к станции тубвея.

Четырехполосная пешеходная эстакада, по которой шел Мэй, располагалась в тридцати метрах над землей. Подойдя к ажурному решетчатому ограждению, можно было разглядеть внизу еще одну эстакаду, а под ней улицу с движущимися электромобилями. За последние пятьдесят лет высокий транспортный налог сократил число частных мобилей почти в восемь раз, но здесь, в деловом поясе, движение было довольно оживленным.

Вытянутый эллипсоид бара прилепился к краю эстакады, словно почка растения. Надпись над выгнутой стеклянной дверью гласила: «Гансан Маншаль, лицензия № 600001». Бенджамиль замедлил шаг. Сначала его окатило вспышкой сухого песчаного жара, даже мельчайшие капельки пота выступили на верхней губе, но стоило сделать едва приметное движение в сторону заведения, как жара сменилась прохладой ледяного апельсинового сока. Бену всегда нравился этот рекламный ход. Зимой ощущения менялись: осклизлую промозглость северного ветра смывал аромат горячего кофе. Удивительно, что корпорация до сих пор терпит от частного торговца столь яркую вывеску.

Дверь услужливо отъехала в сторону, и Бенджамиль нырнул в бар. Это был его личный ежепятничный ритуал. Привычка, ставшая неким символом верного хода жизни.

Внутри было тихо, прохладно и безлюдно. Только за одним из крайних столиков дама лет сорока в цветном жакете и цветных бриджах уныло ковыряла палочками блюдце, поглядывая на дверь тоскливыми глазами одинокого человека. Хозяин заведения скучал за стойкой бара, вид у него был рассеянный и грустноватый.

— Здравствуйте, Ганс, — издалека поздоровался Мэй. — Отчего я не вижу улыбки на вашем лице?

Хозяин улыбнулся:

— Проходите, Бен, всегда рад вас видеть, особенно по пятницам. Вам как всегда?

— Как всегда, — подтвердил Бен, взбираясь на высокий барный стул. — У вас все в порядке, Ганс? Какой-то вы сегодня печальный.

— Печальный? — Гансан пожал плечами. — Вот весной я бываю по-настоящему печален. А это так, меланхолия для начинающих.

Он положил на стойку пластиковый шильдик с номером лицензии, поставил на него высокую кружку, наполненную соевым портером, и пододвинул к посетителю. Бен чуть-чуть подождал, пока осядет тяжелая пена, и отхлебнул темную горьковатую жидкость. Нёбо приятно защипало, глаза чуть-чуть увлажнились.

— Хорошо! — сказал Бен с чувством, вытирая губы салфеткой.

— А меня оштрафовали на пять тысяч марок, — неожиданно пожаловался Гансан.

— Сочувствую, — сказал Бен. — А за что?

— Нарушение пятнадцатой поправки к закону Киттеля, — грустно сообщил хозяин.

— Я вообще-то в этом не разбираюсь, не моя сфера…

— Использование в сфере обслуживания программируемых машин, — пояснил Маншаль. — У меня стоял автомат для мойки посуды. На самом деле все так делают, просто мне не повезло.

Бенджамиль покачал головой:

— Не расстраивайтесь, Ганс, со всяким может случиться.

— А я и не расстраиваюсь, — улыбнулся Гансан. — В конце концов, корпорация вытеснит частный бизнес. Это как смерть, можешь возмущаться, можешь нет, все одно когда-нибудь угодишь в крематорий и продолжишь карьеру в форме удобрения.

Разноцветная дама расплатилась и вышла из бара.

— Слишком мрачно, Ганс. — Мэй машинально проводил женщину взглядом. — Я сейчас не расположен к мрачности. Что это вы все время крутите в пальцах?

— Это? — оживился хозяин. — Это оракул.

— Что?

— Забавная вещица, раритет. Середина двадцать первого века, электроника, металлический корпус. Можно сказать, антиквариат. — Маншаль положил на барную стойку толстенький диск в четыре сантиметра диаметром.

— А для чего он? — спросил Бенджамиль, отхлебывая пиво и наклоняясь поближе.

— Он отвечает на любые вопросы, вроде как предсказывает судьбу.

— Судьбу? — Бен осторожно взял диск двумя пальцами. — И как он это делает?

— Нужно взять его в руку, задать интересующий вас вопрос, можно вслух, можно про себя, и шесть раз сжать в ладони, — принялся объяснять Гансан. — И тогда на дисплее, вот здесь, появится ответ или совет, как вам угодно. Дайте его сюда, я покажу.

— А можно мне попробовать самому? — попросил Мэй.

— Нет, Бен, ничего не получится, — заволновался Маншаль. — Оракул отвечает только хозяину.

— Тут какие-то иероглифы, — сказал Бенджамиль, вертя кругляш в пальцах. — Но это не китайские. Чайники так не пишут, скорее похоже на стилизацию. Ганс! Продайте мне эту игрушку.

— Не знаю… не думаю. К чему мне его продавать? — Гансан отобрал диск у Мэя.

Но Бенджамиль уже загорелся идеей покупки оракула и принялся уговаривать бармена.

— Ну для чего он вам, Ганс? — говорил он со всей убедительностью, на какую был способен. — Неужели вы всерьез верите этим предсказаниям? Это же какая-то ерунда, мистика.

Маншаль вяло сопротивлялся.

— Кончится тем, что вас обвинят в приверженности эзотерике и вообще лишат лицензии, как тихого сумасшедшего, — добавлял мрачных тонов Мэй.

— Ничего не понимаю! Если вы не верите в предсказания, то для чего вам оракул? — в конце концов удивился Маншаль. — Только честно.

— Я коллекционирую редкие безделушки, — признался Бен, — это моя маленькая страсть. Могут быть у человека маленькие слабости?

— У меня полно слабостей, — кивнул головой Гансан, — маленьких и не очень.

— Вот видите! — воскликнул Мэй, ему в голову пришла одна идея. — Ганс, а спросите совета у самого оракула.

Маншаль с сомнением посмотрел на собеседника.

— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Почему бы и нет?

Наклонив лицо к своим раскрытым ладоням, он тихонько прошептал несколько слов и шесть раз старательно сжал диск в кулаке.

— А зачем его надо сжимать? — спросил Бен.

— Я думаю, там есть механизм, реагирующий на случайную силу сжатия по принципу чет-нечет. Он имитирует бросок монеты. — Гансан положил оракула на стойку.

— Что он пишет? — Любопытный Бенджамиль даже привстал на стуле.

прочитал Маншаль.

— И что это значит?

— Похоже, оракул хочет сменить хозяина. — Ганс растерянно почесал лоб.

— Значит, вы уступите мне игрушку? — полуутвердительно спросил Бенджамиль.

— Похоже, что так. — Хозяин развел руками. — Я вообще стараюсь быть последовательным. Только, умоляю вас, Бен, оракул далеко не игрушка! И не позволит относиться к себе подобным образом!

— Постараюсь это запомнить, — пообещал Бен.

«Я поставлю его между китайскими шахматами и цветным кубиком-головоломкой», — подумал он и даже представил, как это будет выглядеть.

Маншаль с сомнением покрутил головой.

— А сколько вы хотите за… вещицу? — Бенджамиль бережно потрогал оракула кончиком пальца.

Гансан поморщился.

— Пятьсот тридцать одну марку, — сказал он, не раздумывая ни единой секунды.

Бенджамиль Мэй аж присвистнул:

— Ганс, вы включили в стоимость уважительное отношение?

— Нет. — Вид у Маншаля сделался чрезвычайно довольный. — Уважения оракул добьется сам. Для вас это дорого?

— Дороговато, — признался Бен. — Два месяца назад я имплантировал себе в ноги аль-найковские мышцы и связки, и мне это обошлось в четыре тысячи вместе с операцией и регенерацией. Может, скинете?

— Исключено, — отрезал Гансан.

— Ладно, будь по-вашему, — вздохнул Бенджамиль. — Все одно, торговаться я не умею. Пятьсот тридцать так пятьсот тридцать.

— Пятьсот тридцать одна, — поправил хозяин. — И наличными.

— Наличными?!

— Наличными. В моем заведении есть банкомат. — Гансан указал в конец зала.

Не переставая удивляться, Бен слез с табурета и направился к банковскому автомату.

— Этот Маншаль еще оригинальнее, чем я думал, — бормотал Бен, вставляя мизинец в отверстие.

Банкомат малость подумал, считывая с ногтя информацию, и заявил, что может выдать только тысячную купюру.

— Эй, Ганс! — крикнул Мэй, не вынимая пальца из сканера. — Ваш бессовестный автомат не дает сотен.

— Я знаю! — крикнул в ответ хозяин. — Берите тысячу, я дам вам сдачу.

Вернувшись к барной стойке, Бен вручил Гансану тысячную купюру, а тот отсчитал четыреста шестьдесят девять марок сдачи. Мужчины пожали друг другу руки.

— У вас действительно искусственные мышцы, Бен? — спросил Ганс, пряча деньги в карман жилетки.

Бенджамиль кивнул.

— Зачем вам это? Вы ведь не спортсмен?

— Люблю велотренажеры.

— А если серьезно? — На лице Гансана читался неподдельный интерес.

— Да так, ерунда… Дурацкие мечты… Снег и камни, — уклончиво ответил Бенджамиль. — Вот лучше вы мне скажите, Ганс, откуда такая странная цифра: пятьсот тридцать одна?

— Не знаю, — пожал плечами Маншаль. — Оракула нельзя продавать за другую сумму, я сам отдал за него ровно столько же.

— А если бы я платил вам ньюанями?

— Было бы тоже пятьсот тридцать один.

— Жалко, — огорчился Бен, — ньюани в два раза дешевле.

— Вы и в магию чисел не верите? — сочувственно спросил Гансан.

— Даже не представляю, что это такое, — беспечно отозвался Мэй. — Просветите.

— Это долго объяснять. Ну, к примеру, — Маншаль сделал рукой неопределенный жест, — сколько вам на данный момент лет?

— На данный момент тридцать два, — сообщил Бенджамиль.

— Тридцать два, — задумчиво повторил хозяин. — Тридцать два — число перелома, число материализации темных магических сил. Типичная ситуация, характеризуемая числом тридцать два, — это когда к вам приходит сатана и пытается заключить с вами сделку.

Бенджамиль зябко поежился.

— Но при определенном старании, везении и настойчивости, — продолжал Маншаль, — вы сможете извлечь из ситуации свои выгоды и оставить дьявола ни с чем. Вот что такое тридцать два.

— Вы бы поменьше поминали всяческие суеверия, — попросил Бен. — Корпорация не поощряет подобных разговоров.

— Я не служащий корпорации, — гордо заявил Гансан.

— А я пока еще служащий, — напомнил Бен.

Он забрал со стойки диск оракула и положил его в карман брюк.

— Погодите, — сказал Гансан, — у меня есть для него шнурок.

«Что же случилось? — размышлял Бенджамиль, шагая по пассажирской дорожке к пятой зоне красного сектора. — Что за кишер? Что за бедлам? Ху-Ху на сон грядущий потребовался переводчик? Но куда подевался Майер? Одно ясно как день: накрылась моя пятница».

Персональный прыгун мастера Ху-Ху был уже на месте. Вызывающе блестел вишнево-красными боками, уставив тупое рыло в безоблачное, уже слегка отдающее розовым небо. Машина чем-то походила на самого Ху-Ху: маленькая головка, покатые плечи и толстая, самодовольная задница с эмблемой корпорации. Возле открытого люка ждал секретарь. Его худые ноги, затянутые в светлые бриджи, притопывали от нетерпения.

— Поскорее, поскорее, мистер Мэй! — прокричал он, делая рукой приглашающие жесты.

Бенджамилю захотелось нарочно пойти помедленнее, но ноги его сами собой прибавили шаг.

— Теперь все замечательно, — тараторил Шамсу, глядя куда-то в область воротничка Беновой рубашки, он никогда не смотрел в глаза. — Мастер Ху выражает вам благодарность от лица корпорации. Рабочее время будет вам оплачено. Садитесь поскорее.

Слегка обалдевший Бенджамиль, пригнувшись, шагнул в проем люка. Соломон Шамсу, совершая массу ненужных движений, забрался следом, указал Мэю его кресло и велел пристегнуться.

Хуан Ху сидел рядом с пилотом. На появление Мэя хайдрай ровным счетом никак не отреагировал, не соизволил даже обернуться. Но Бен отчетливо видел его локти, плотно охваченные розовым шелком дорогой рубашки, и складчатый затылок над спинкой кресла. Как всегда в присутствии начальства, на Бенджамиля накатила робость. Он стыдился этого чувства, ненавидел его всеми фибрами души и ничего не мог с ним поделать.

В кресле рядом с Беном оказался Ингленд, личный телохранитель мастера Ху. Ингленд ободряюще подмигнул Бену, они встречались уже не первый раз и, похоже, друг другу симпатизировали.

— Что случилось? — вполголоса спросил Бенджамиль. — Куда мы?

— К юго-восточным воротам. Ситтеры забились с Ху-Ху на переговоры, — шепотом ответил Ингленд.

— А где Майер?

— Кто его знает? Может статься, уже на полпути к соевым плантациям. — Телохранитель усмехнулся и пояснил: — Большая авария где-то на стыке «воротничка» и «аутсайда».

— Вот оно что, — пробормотал Бен, вспомнив двух стопперов на станции трубы. — Теракт? Ситтеры?

Ингленд пожал плечами:

— Вроде нет. Говорят, столкнулись две таблетки на входе из станционного патрубка в главный ствол. За четверть секунды, пока сработала аварийная автоматика, там человек двести убилось в кашу, поди опознай. И линия, само собой, встала…

— Все пристегнулись? — не оборачиваясь, спросил пилот. — Тогда старт.

Угол первого этажа неказистого трехэтажного дома был охвачен голубым и красным пламенем. Над широкой двустворчатой дверью горела, помаргивая, разинутая акулья пасть, в пасти мерно вращалось нечто вроде корабельного гребного винта. Вокруг зубастой головы с мертвенно-белесыми пуговками глаз пылала багровая надпись: «Х. АРЧИ, еда и питье на любой вкус». Во рту у Мэя пересохло, а на языке появился привкус соли. Бенджамиль в нерешительности остановился перед выщербленными ступенями широкого крыльца.

Сквозь металлические жалюзи окон справа и слева от входа пробивался неяркий свет. Мэй осторожно потрогал дверную ручку в форме кольца, ему очень хотелось войти, но акулья пасть над входом выглядела устрашающе. Пару минут Бенджамиль раздумывал, войти или нет, и вдруг, осененный внезапной догадкой, быстро сунул руку за ворот рубахи. Послушный кругляш оракула сам лег в ладонь. Поднеся руку к лицу, Бен прошептал:

— Войти или нет? — Шесть раз сжал диск во влажном кулаке и принялся читать высвечивающиеся на дисплее строчки:

Проклятая игрушка! Бенджамиль беспомощно оглянулся: за спиной, в тени соседнего дома, ждала, поигрывая жестяными ногтями, зловещая улица черного буфера. Бен набрал в грудь воздуха и решительно толкнул дверь.

Мягкий бархатный свет струился по полу, отбрасывая нереальные, фантастические тени на окружающие предметы. Негромкая музыка плыла где-то над полом, чуть-чуть повыше света. Бен остановился посередине уютного и почти пустого зала. Несколько лиц лениво обернулось в его сторону.

В конце зала, прямо напротив входа, изгибалась дугой высокая стойка бара. За стойкой, подперев кулаками тяжелую молотоподобную челюсть, расположился грузный мужчина лет пятидесяти с небольшим, полная противоположность тонкому и изящному Гансану Маншалю. Мужчина с интересом рассматривал посетителя маленькими доброжелательными глазками. Бен, ободренный его взглядом, пересек зал.

— Здравствуйте, сударь, — обратился он к бармену, стараясь выглядеть как можно дружелюбнее. — Могу я поговорить с хозяином этого заведения?

— Запросто, — сипло прогудел мужчина. — Хаарон Арчи к вашим услугам.

— Я, видите ли, был здесь по делам, — принялся сбивчиво объяснять Бен. — Моя фамилия Мэй, мне нужно добраться до станции тубвея. Мне объяснили, что она где-то неподалеку, но я, похоже, заблудился. Я пытался позвонить, но мой телефон, кажется, сломался. Вы позволите позвонить с вашего? Я хочу вызвать такси, мне бы…

— Ваша клипса в порядке, — прервал Бенджамиля бармен, звуки его голоса наводили на мысли о ржавом железе и застарелом бронхите. — Просто связи нет.

— Почему? — удивленно спросил Мэй.

— Генератор объемных помех, — туманно объяснил бармен. — Сити глушит базовую станцию.

— Зачем? — еще больше удивился Бен.

— Это вы уж у них сами спросите! — Бармен засмеялся, словно черствую корку каблуком раздавили.

— Значит, позвонить вообще нельзя? — огорчился Бенджамиль.

— Отчего нельзя? — Сиплоголосый Арчи нагнулся, вытащил откуда-то прозрачный футляр и положил на стойку.

В футляре поблескивал шарик телефона-ракушки.

— Вот, — Арчи ткнул в телефон заскорузлым пальцем, — через китайский спутник можно.

Бен протянул было руку, но бармен быстро накрыл футляр широкой ладонью.

— Так не пойдет, сударь, — сказал он миролюбиво. — У меня бар, а не благотворительный фонд. Закажите себе соевое рагу или шанбургер и звоните на здоровье. Мое заведение — лучшая лицензированная дыра во всей пограничной зоне. Лицензия от корпорации и лицензия от пульпы. Это вам не пустой звук, сударь.

«Дьявол»! — подумал Бен, а вслух попросил:

— Дайте мне рагу и каких-нибудь чипсов, на ваше усмотрение.

— А еду у меня заказывают только под выпивку. — Арчи улыбнулся от уха до уха. — Такова политика заведения.

— Политика? — Бен посмотрел на хозяина круглыми глазами. — Ну хорошо, дайте к чипсам кружку темного пива.

— Когда я говорю «выпивка», я имею в виду настоящую выпивку. — Бармен улыбнулся еще шире. — Мочой не торгуем.

— Я в этом не очень разбираюсь, — признался Бенджамиль. — Вы мне сами что-нибудь посоветуйте.

— Это смотря по тому, сколько вы готовы потратить, — принялся объяснять бармен, поглаживая ладонью блестящую лысину. — Самое дешевое пойло называется «черный буфер», на вкус так себе, но кишки прочищает до самой задницы. Самое дорогое — «Столичная водка», контрабанда из Байкальской Автономии. Триста марок за джилл.

— Мне чего-нибудь попроще, — жалобно попросил Бен.

— Не всякому по карману, — согласился Арчи. — Закажите «Бэксберг» из Большого Кейптауна, почти настоящий бренди, двенадцать марок за порцию.

— Бэксберг так бэксберг, — вздохнул Бенджамиль. — Сколько мне за все заплатить? — Он оттопырил мизинец и огляделся в поисках кассового терминала.

Арчи, от души забавляясь, покрутил мощной борцовской шеей:

— Вы ведь корпи? Ну, в смысле, работаете на корпорацию.

Бен кивнул.

— Я не держу кредитного автомата, — продолжал бармен. — Да и вам ни к чему афишировать, что пили крепкое на окраине буфера. Так что готовьте наличные, сударь!

— У меня… — беспомощно начал Мэй и вспомнил, что в кармане его брюк лежат четыре сотенные банкноты, один полтинник, десятка и девять монет по одной марке.

— Семнадцать девяносто, сударь! — Бармен было нахмурился, но, видя, что клиент достает деньги, опять пришел в хорошее расположение духа. — Выбирайте столик, — сказал он, указывая в зал, — через пару минут я пришлю вам заказ.

— А можно сначала позвонить? — Бен робко указал на телефон.

— Конечно. — Арчи пододвинул к Бенджамилю футляр, но, едва тот протянул руку, снова накрыл коробочку ладонью. — Звонок будет стоить вам пять марок. — Бармен принялся загибать пальцы. — Еще двести возьмет с вас транспортная компания за вызов и аренду машины. В куче будет двести пять. Есть предложение: сегодня я закрываюсь в три. У меня есть мобиль. Если подождете до закрытия, я могу подбросить вас до станции. И это обойдется вам всего в пятьдесят. Идет?

— Идет! — обрадованно сказал Бен.

«Этот Арчи ничего себе тип», — думал Бен, усаживаясь за маленький круглый столик.

Кроме Бенджамиля в зале сидело еще человек семь-восемь, со стороны одного из столов доносились невнятные обрывки разговора, остальные посетители не обращали друг на друга ровным счетом никакого внимания. Не успел слегка успокоившийся Бен хоть немного оглядеться, как из-за барной стойки выкатил шустрый коротышка-робот с вытянутой каплеобразной головой и поставил перед Мэем тарелку с дымящимся рагу, блюдце с чипсами и широкий толстостенный стакан с коричневатой, терпко пахнущей жидкостью. Видимо, в черном буфере плевали на пятнадцатую поправку к закону Киттеля. Бенджамиль понюхал рагу и осторожно пригубил бренди. Бен еще никогда не пробовал такого крепкого напитка. Светло-коричневая жидкость словно огнем обожгла горло и язык, но через мгновение горечь ожога рассыпалась приятным теплом и потекла по гортани вкусом жженого сахара. Бенджамилю всегда нравилось пиво, а еще больше синтетические вина, он иногда покупал их в торговом центре бело-оранжевого сектора аутсайда, но бренди… это было что-то. Мэй отхлебнул смелее и принялся за рагу. Только сейчас он понял, насколько проголодался. Рагу оказалось вполне съедобным, а главное, горячим, алкоголь легчайшей волной ударил в голову, и вечернее приключение уже начало казаться Бену не таким страшным, как вначале.

Внезапно струившаяся над полом мелодия умолкла, свет погас совсем, но через секунду вспыхнули три красных прожектора под потолком, а на маленькой круглой сцене посреди зала невесть откуда появились двое подростков, ампутогенов лет четырнадцати. Они были похожи на ядрышки орехов в скорлупе своих механических коконов. Вязкую вату тишины взорвал удар ритмической музыки в стиле рифф-рафф, и ампутогены начали танцевать. Их механические руки и ноги разом пришли в движение, они изгибались, выворачивались, вращались с характерным жужжанием сервоприводов, в несколько раз усиленным динамиками. Головы и тела ампутогенов оставались почти неподвижными, но что при этом выделывали их конечности!

Бенджамиль глядел как зачарованный, изо всех сил пытаясь уследить за перемещением блестящих стержней, гофрированных трубок и никелированных шарниров. Он так увлекся танцем, что не заметил, когда успела появиться она, высокая черноволосая девушка. Или женщина? Нет, все-таки девушка. Она остановилась рядом со сценой и обвела зал внимательным, неторопливо-высокомерным взглядом. Ее гладкие волосы, подстриженные каре, блестели в свете прожекторов, будто полированная эмаль. Она была невероятно красива. На девушке был надет плотно облегавший все тело бархатно-красный костюм с глубоким узким декольте. Если прищурить глаза, можно было вообразить, что на ней и вовсе нет костюма, что все ее тело просто выкрашено еще не просохшей, влажноватой краской цвета темной розы. Черноволосая красавица, не обращая внимания на танцующих ампутогенов, успешно завершила процесс прицеливания, наметила нужный объект и умопомрачительной походкой двинулась к свободному столику, соседствующему со столиком Бенджамиля. Под мышкой она несла яркий мохнатый сверток.

Обогнув столик по изящной дуге, девушка уселась на мягкое сиденье спиной к Мэю, и разочарованные взгляды посетителей вернулись к стаканам и тарелкам.

Рифф-рафф сменился чем-то тягучим, ампутогены замедлили свою бешеную пляску и плавно закружились по сцене. Мэй вздрогнул, почувствовав слабый толчок в ногу, и поглядел вниз. Возле его ботинка, высунув розовый язык, сидел мохнатый сверток. Выпуклые внимательные глаза изучали Бенджамиля с бесцеремонным любопытством. Бен осторожно отодвинул ногу, сверток зарычал и оскалил мелкие белые зубки.

— Фу! — неожиданно сказала красивая соседка, нагибаясь к свертку, и добавила строго: — Нельзя!

Сверток убрал зубки и замотал пушистым султаном хвоста.

— Не бойтесь, — сказала девушка, оборачиваясь к Бенджамилю. — Он послушный, его зовут Чу-Чу. Почему вы смеетесь? Вам не нравиться мой робопес? — Девушка нахмурилась.

— Нет, нет, нравится, — поспешил заверить соседку Бен. — Просто моего начальника зовут почти так же.

Девушка просияла ослепительной, многозубой улыбкой. Она была не просто красива, она была чертовски красива.

— Не люблю увечных, — сказала соседка, показывая на сцену. — Вы здесь один?

Бен ошалело кивнул.

— Сдвоим?

Бен кивнул вторично, и девушка перешла за его столик. Прежде чем сесть напротив Бена, она подхватила своего робопса с пола и усадила на свободный стул.

— Тихо! Сидеть! — приказала она грозно, и маленькое пучеглазое создание со злобно торчащей вперед челюстью послушно замерло, слегка подрагивая висячими ушами.

— Какой он породы? — спросил Мэй, разглядывая очаровательную собеседницу.

— Чу-Чу пекинес, — сообщила девушка, поправляя на собаке цветную попонку. — Это китайская порода. Раньше императоры клали их себе под голову вместо подушки. — Девушка засмеялась. — Они вообще-то не должны быть злобными, но Чу-Чу откусил бы императору ухо. Как вас зовут?

— Бен… Бенджамиль Мэй.

— А меня зовут Кристмас, можно Кристи.

— Кристмас. Редкое имя. — Бен так разволновался, что залпом допил бренди и закашлялся.

— И редкое, и неудобное, — подтвердила девушка. — Предпочитаю Кристи. Послушайте, Бен, я бы тоже с удовольствием чего-нибудь выпила…

Полосатый фургон был припаркован недалеко от угла парковой ограды. Два стоппера стояли возле бронированной дверцы. Они курили, время от времени передавая друг другу помятый чинарик. Да! Видимо, нравы в черном буфере царили самые вольные. Корпорация не одобряет курения, а страж порядка должен быть в три раза большим корпи, чем любой из прочих служащих. Похоже, что и сами стопы прекрасно это понимали. При виде подходящего Бена один из них бросил окурок на землю и старательно раздавил его каблуком, другой положил руку на ствольную коробку висящего сбоку автомата.

Бенджамиль остановился, открыл рот и понял, что не знает, с чего начать разговор. Ему не разу в жизни не приходилось прибегать к помощи офицера. О! Офицера! Не мистера, не мастера, не сударя. Надо сказать: «Офицер». Офицер… А дальше как? Стопперы смотрели на Бена выжидательно и помогать ему явно не собирались. Тот, что выбросил окурок, тоже положил руку на автомат. На груди его дефендера Бен вдруг разглядел нашивку с надписью «М. Мюллер». Если нашивка на дефендере, дефендер на офицере, то и обращаться к оному следует: офицер Мюллер, справедливо рассудил Бен, но обратиться не успел.

— Чего надо? — неприветливо спросил стоп, который стоял справа.

Бен обернулся к нему и с удивлением обнаружил на груди его дефендера точно такую же нашивку, что и у первого патрульного. На аккуратном сереньком прямоугольнике значилось: «М. Мюллер». Бенджамиль растерялся. На братьев эти двое совсем не походили, разве что ростом. Один смуглый и черноглазый, другой блондин с крашенными хной бровями.

— Или говори, чего надо, или проваливай! — агрессивно сказал смуглый.

— А можно без грубостей, офицер Мюллер! — неожиданно для себя разозлился Бен. — Мало того, что меня бросили в буфере, мало того, что ограбили и накачали какой-то гадостью, так теперь мне еще грубит представитель закона!

— Поспокойнее, мистер, давайте по порядку, — примирительно сказал краснобровый. — Как ваше имя? Когда вас ограбили? Что забрали?

— Моя фамилия Мэй, — начал Бенджамиль по порядку. — Ограбили сегодня ночью, забрали транспортную карточку, блок карманный забрали, деньги. Мне домой нужно добраться, а я даже не знаю, где станция.

— Вам угрожали оружием?

— Нет. — Бен замотал головой. — Накачали какой-то дрянью, и я потерял сознание.

— Накачали, в смысле затолкали в рот? — нахмурился блондин.

— Нет… — начал было Мэй, но осекся на полуслове: не очень-то хотелось посвящать этих громил в подробности личного плана, — сделали укол.

— Укололи куда?

— Э… куда-то в спину. Я не помню. — Бен сильно потер лоб.

— Спиртное принимали? — быстро спросил смуглый.

— Что вы имеете в виду!? — возмутился Бен.

— Ничего, просто запах от вас, — пожал плечами патрульный.

— Ладно! Лезьте в машину! — распорядился блондин. — Разберемся. — Он снял с пояса нечто вроде фонарика и дважды осветил им Бена с головы до пяток.

— Чисто, — сказал смуглый.

И Бенджамиль, пригнув голову, забрался в фургон, вся внутренность которого была обита упругим пластиком. Бена усадили в кресло и пристегнули ремнем.

— Не волнуйтесь, — успокоил блондин. — Маленькая формальность. Али! — крикнул он в сторону водительской кабины. — Дай индентификатор!

Броневая шторка отодвинулась, и в салон заглянул третий стоп. Он протянул смуглому треугольную коробку. На груди нового патрульного тоже была нашивка. На нашивке значилось: «М. Смит».

Смуглый повозился с коробкой и протянул Мэю:

— Внятно и полностью назовите свое имя и приложите вот сюда правую ладонь.

Несмотря на нарастающее чувство протеста, Бен решил не спорить.

— Бенджамиль Френсис Мэй! — сказал он внятно и прижал ладонь к мерзкой желеобразной субстанции.

— Так, — зачитал блондин с монитора. — Бенджамиль Френсис Мэй, тридцать пять лет, неуплата налогов, несанкционированное проникновение, торговля нелицензированными наркотиками, подозрение в двойном убийстве. Отбегался, голубчик.

— Это не я!!! — в ужасе закричал Мэй и изо всех сил рванулся прочь из кресла.

Блондин быстро выбросил вперед руку. Ставший гибким, словно плетка, стек электрошокера полоснул Бена по шее. Все тело свело судорогой боли, и Бенджамиль второй раз за сегодняшний день потерял сознание.

— Учти, ублюдок, мы сначала трахаем, а потом ухаживаем! — заорал смуглый, нагибаясь к самому лицу задержанного, потом пощупал пульс пониже уха и спросил задумчиво: — Френсис Мэй. Как это пишется?

— Погляди на мониторе, — бросил через плечо светловолосый и крикнул в сторону кабины: — Али! Вызывай транспорт из участка!

Проведя всю свою сознательную жизнь в окружении механизмов, так или иначе отсчитывающих часы и минуты, Бенджамиль даже не предполагал, сколь сложно определять время, не имея перед глазами ни одного циферблата. Лимкин утверждал, что они идут часа два, Бену казалось — гораздо дольше. Они шли черными дворами, подворотнями, совершенно невообразимыми закоулками, время от времени со всеми предосторожностями пересекая большие радиальные и сегментарные улицы.

Сначала Бен с интересом глазел вокруг, но вскоре это занятие ему прискучило. Архитектура черного буфера удивляла своей сумбурностью. Сорокаэтажные небоскребы со шпилями и фигурными карнизами преспокойно соседствовали с ветхими пятиэтажками в стиле миникор. Однако формы быстро утомляли однообразием повторяемости. Кроме того, на всем лежала печать запустения. Несколько раз им попадались нелюбопытные, нахохлившиеся прохожие, спешившие при виде незнакомцев свернуть куда-нибудь от греха подальше, но в целом казалось, что кварталы необитаемы уже много лет. Только запах, свежие отбросы и мусор говорили об обратном.

Шагая по растрескавшейся коросте асфальта, Бенджамиль пытался представить себе людей, обитающих за облупленными неприглядными фасадами, и каждый раз выходило что-то злое и визгливое, с голым розовым хвостом, такое, что невольно становилось стыдно за свои мысли.

Лимкин шел, нервно поглядывая по сторонам, и говорил, говорил, говорил… Бенджамиль изо всех сил старался следить за ходом беседы, но это не всегда удавалось.

— А!? — встрепенулся Бен, выныривая из путаницы своих мыслей. — О чем вы, Слэй?

— Как о чем? О детях, мистер Мэй. В том смысле, что дети — единственный смысл жизни человеческой. Или вы другого мнения?

— Вы лучше называйте меня Бенджамилем или Беном, — в очередной раз попросил Бен. — Не нужно постоянно говорить «мистер Мэй».

— Хорошо, мистер Мэй, — отозвался Лимкин. — Вот у вас, к примеру, дети есть?

— У меня? — рассеянно переспросил Бен. — У меня пока нет.

— А у меня есть. — Лимкин гордо приосанился. — У меня вообще-то четверо. Двое парней и две девочки. Старшему, Рахибу, уже четырнадцать!

— Но ведь корпорация не одобряет многодетных браков, — неуверенно сказал Бен.

— Я, конечно, знаю, — Лимкин понизил голос и придвинулся поближе, — что перенаселение и все такое, но я не корпи. И потом, у меня на этот счет есть свои соображения.

— Неужели? — изумился Бен.

— Зря вы смеетесь, мистер Мэй! — Лимкин слегка обиделся. — В каждой семье должно быть по одному ребенку, максимум по два, арифметика простая, это я знаю. А у нас с Замилей четверо и пятый намечается. Но это оттого, что все вранье: и перенаселение, и демографические санкции.

Бен развел руками:

— Но нас действительно уйма.

— Это в чертовом гигаполисе нас уйма, — проворчал Лимкин. — А на Земле — не так уж и много. Только не об этом речь! — Бледные щеки маленького светлоглазого человека покраснели. — Я хорошо понимаю, что плодиться без меры нельзя. Так и не плодиться нельзя. Я спрашиваю: какой выход? А мне отвечают: самый простой! Сей без счета, но не забывай саженцы прореживать.

— В каком смысле прореживать? — От изумления Бенджамиль даже остановился.

— Способов хватает, мистер Мэй. Вы Дарвина читали? — Лимкин воздел к небу палец. — Сильный съел слабого, съел слабого — стал сильнее.

— А вы думаете, что достаточно сильны? — резонно спросил Бен.

— Я? — Лимкин хихикнул, бледнея. — Куда уж мне. Разве что дети… Моему Рахибу всего четырнадцать, а он уже год как в банде. Значит, чего-то да стоит. Трэчеры кого попало к себе не берут.

— Вот и убьют его где-нибудь! — сердито сказал Бен и тут же спохватился. — Я совсем не то хотел сказать. В том смысле, что я этого вам не желаю, но…

— Чего уж там. Разве я сам не знаю? В нашем секторе за прошлый месяц пять вооруженных стычек. Сам видел: он лежит, а во лбу дырка, а лет ему не больше, чем моему Рахибу. — Лимкин громко всхлипнул. — Стопу в мальчишку стрельнуть, что сморкнуться. И из банды просто так не уйдешь, свои же палками забьют. Они там все повязаны, даже говорят по-особенному.

По щекам Слэя Лимкина потянулись две мокрые дорожки.

— Вы извините меня, мистер Мэй, — пробормотал он еле слышно. — Не обращайте внимания.

— Я немного говорю на трэче, — сам не зная зачем, признался Бен.

— А знаете, что такое «халай»? — спросил Лимкин, успокаиваясь.

— Привет или здоро́во, — сказал Бен.

— А-а-а, — потянул Лимкин и добавил уже другим тоном: — Внимательней, мистер Мэй, переходим радиальную.

Они взяли влево, совсем прижавшись к стене дома. Лимкин осторожно огляделся.

— Вроде чисто, — сказал он, делая приглашающий жест.

Они уже почти перешли на противоположный тротуар, когда Бенджамиль ухватил Слэя Лимкина за рукав.

— Постойте-ка, — воскликнул он, изумленно осматриваясь кругом. — Мы здесь уже проходили. Да нет, точно! Вон и светофор без красного стекла!

— Бог с вами, мистер Мэй, — укоризненно сказал Лимкин. — Здесь все перекрестки друг на друга похожи. И половина светофоров без стекол.

Не успел Бен сконфузиться, как Лимкин прошептал: «Стопы!» — и толкнул его вперед. Они добежали до соседнего дома и нырнули в подъезд.

— Т-с-с! — прошипел Лимкин.

Мимо парадной проехала черно-желтая патрульная машина, неторопливо щупая прожектором грязные стены. «Смеркается», — тоскливо подумалось Мэю.

— Пронесло. — Лимкин перевел дух. — Давайте-ка от греха подальше выбираться на ту сторону, эти подъезды должны быть сквозные.

— Далеко еще до тубвея? — спросил Бенджамиль, когда они вышли в темный, уставленный мусорными баками двор.

— Не так чтобы, — уверенно сказал Лимкин. — Километров пять. — И, заметив, что Бен тревожно озирается, указал в просвет между домами: — Видите тот ряд высоток? Как раз за ним трасса. Отсюда ее не видно.

Пахло изумительно и на вкус было не хуже. Бенджамиль Фрэнсис Мэй в мохнатом желтом халате, с еще мокрыми после купания волосами сидел за столом из натурального дерева перед скворчащей сковородкой и отдавал должное талантам механической поварихи.

— Просто невероятно! До сих пор не могу поверить! — приговаривал Бен, цепляя вилкой поджаристый ломтик искусственной баранины. — Ты появился просто как во сне. Не случись ты поблизости, мне бы точно пришел конец. Согласись, Вик, это какое-то невероятное везение! Какая-то мистика!

— При чем тут мистика? — Виктор наполнил толстобокие стаканы красным фальберне из пластиковой бутылки с высоким горлышком. — Каждый день я гуляю перед сном, выбирая один из пяти маршрутов, так что вероятность нашей встречи была достаточно высока. Поскольку гулять вечером в наших краях небезопасно, я всегда таскаю с собой револьвер. И никаких чудес. Удача и неудача — продукт конкретного поведения конкретного человека.

— Револьвер — это классно! — соглашался Бен, уплетая тушеные бобы. — Откуда у тебя лицензия?

Виктор фыркнул:

— У меня целая коллекция револьверов! И никакой лицензии!

— Коллекция?! — изумился Бен. — А если стоп тормознет тебя с оружием в кармане?

— Банкнота в пятьсот марок заменяет любую лицензию, мой юный друг! — провозгласил Виктор. — Будь здоров!

Они чокнулись и выпили.

— Шикарная квартира, домашний робот, отличное вино. — Бенджамиль вытер губы салфеткой. — Чем ты занимаешься, Вик? Я ведь тебя со школы не видел. Раньше мы дрались на переменках, а теперь ты живешь как хайдрай высшего звена! Я просто сгораю от любопытства.

— Поверь мне, Бенни, ты даже представить не можешь, как живут хайдраи высшего звена. И вино это далеко не отличное, отличное мне не по карману, — сказал Виктор, ухмыляясь. — Хотя меня моя жизнь устраивает. Охотно поделюсь секретами успеха, но сначала твоя история в деталях и подробностях. Я тоже имею право на любопытство.

— Нечестно! — воскликнул Бен, вино уже слегка ударило ему в голову. — Почему я первый?

— Хорошо, — согласился Виктор, — давай бросим монетку.

Он, привстав со стула, покопался в брючном кармане и извлек четверть марки:

— Орел или решка?

— Решка, — поколебавшись, выбрал Бен.

Тяжелая монета кувыркнулась в воздухе и покатилась по столу. Виктор быстро прихлопнул ее ладонью.

— Ну? — спросил Бенджамиль нетерпеливо.

— Орел! — Виктор победоносно улыбнулся. — Я выиграл.

Бенджамиль вздохнул и принялся рассказывать. Теперь, в уютной столовой на сороковом этаже, за бронированными стеклами, с чистыми волосами и тремя бокалами красного вина в желудке, все происшедшее с ним за последние сутки уже не казалось Бену таким чудовищным, скорее наоборот, выглядело достаточно забавно. Штерн слушал его, прихлебывая терпкое фальберне, слегка посмеиваясь по мере необходимости. Когда Бенджамиль дошел до финала истории с Кристмас, Виктор быстро поднялся со своего места и обогнул стол.

— Не вертись, — сказал он Бену и принялся осторожно отклеивать универсальный пластырь с порезанного уха.

— Ну вот, прихожу я в себя в каком-то сквере, ни карточек, ни документов, ни телефонов, — продолжал говорить Бенджамиль, стараясь держать голову неподвижно. — Рядом пьяный батон… Ай! Что там?

— Ты знаешь, Бенни, твои сношалы оказались совестливыми ребятами, — наконец резюмировал Виктор. — Разрезали аккуратно, достали аккуратно. Судя по тому, что нет воспаления, дезинфицировали и даже скобку наложили. Прими мои поздравления, могло быть хуже.

— Куда уж хуже, — пробормотал Бен. — Одного я не пойму, Вик! Почему я отрубился? Раз — и будто выключатель повернули. Ничего не помню.

— Хорошо хоть было? — цинично поинтересовался Виктор.

— Хорошо, — признался Бен, не обратив внимания на тон товарища. — Никогда еще так хорошо не было. Может, она мне чего в питье подмешала?

— Начинаешь соображать! — Виктор похлопал Бена по плечу. — Сношалы так и действуют. Смазливая киска заманивает клиента в безлюдное место, и там его свежуют по полной программе. А дабы клиент не трепыхался, клиента погружают в глубокий наркотический сон. Способы усыпления различаются по гуманности и изощренности, но сыпать порошок в стакан неэффективно. Многие помещают заряд снотворного себе в рот, срабатывает при поцелуе или, скажем, при миньете. У твоей подружки источник транквилизатора, скорее всего, находится во влагалище. Сама она к нему имунна, а ты, как видишь, нет.

— Постой-ка! — Бенджамиля прошиб озноб. — Я занимался сексом без презервогеля с совершенно незнакомой женщиной! Вик, я, наверное, уже болен бог знает чем! У меня, может быть, афганский гепатит или нейрокок спинного мозга!

— Это навряд ли. — Виктор слегка придержал разволновавшегося Мэя за макушку. — Сношалы трепетно следят за своим здоровьем. Им нафиг не надо, чтобы стопы их разыскивали за умышленное распространение опасных заболеваний. Держу пари, твоя киска еще вчера сбегала к нужному доктору и сдала все тесты. Она ведь рисковала не меньше тебя, дурака. Так что успокойся, тебе даже телефон вырезали аккуратно, как в клинике. Погоди минутку, не вертись, дай обработаю порез. Где-то у меня тут был пластырь.

— Ай! — сказал Бенджамиль, он понемногу начал успокаиваться. — А на кой черт им служебный телефон?

— Там довольно дорогой чип, — сказал Виктор, — его можно продать.

Через пять минут ухо было обработано антисептиком и заново залито пластырем, а обескураженный, изрядно приунывший Бенджамиль печально рассказывал о разводе с Ирэн. Виктор отнесся к его страданиям скорее иронично, чем сочувственно.

— Хватит распускать нюни! — заявил он безапелляционно. — Киски хороши, когда они на пару часов! Прости, Бенни, но брак — это рудимент прошлых эпох. Посмотри на меня. Мне не нужно никакой жены — ни гостевой, ни постоянной. Я могу иметь женщину практически всегда, когда захочу. И это каждый раз будет новая женщина. Никаких обязательств, никаких иллюзий, никаких разочарований.

— А как же корпоративная мораль? Как свод этических норм корпорации? — У Бена округлились глаза.

— Гребал я этические нормы с корпоративной моралью! — отрезал Виктор, — И тебе советую. Вот действительно ни с чем несравнимое удовольствие. Как, говоришь, зовут твою несостоявшуюся супругу?

— Ирина фон Гирш.

— Я ее знаю?

— Навряд ли.

— И все одно она тебя не стоит! — махнул рукой Виктор. — Хочешь, я найду тебе женщину прямо сейчас?

И Бенджамиль вдруг понял, что это не простой треп, что Виктор действительно сможет найти ему женщину прямо сейчас, сию минуту.

— Не стоит, Вик, — сказал он испуганно. — Я не в форме. Давай лучше выпьем.

— Как знаешь! — Виктор пожал плечами и полез за новой бутылкой.

Когда в открытую дверь столовой въехала Амаль, друзья успели опорожнить новую бутылку на три четверти, а Бенджамиль успел завершить рассказ о своем маленьком турне по черному буферу.

— Дальше ты знаешь, — сказал он в заключении.

— Поучительная история. — Виктор допил вино из своего бокала. — А согласись, Бен, твою аутсайдовскую жопу хорошенько потрясло на наших кочках!

— Если бы не ты!.. — Бенджамиль с размаху прижал обе руки к груди.

— Сударь, платье вашего друга готово, — проворковала Амаль хорошо поставленным грудным контральто и выложила на свободный стул брюки, рубашку и френч.

— Ты, как всегда, на высоте, дорогая! — Виктор, придерживаясь за спинку стула, нагнулся и пьяно чмокнул домработницу в гладкую макушку. — Смотри, Бенни! Моя Амаль намного практичнее любой бабы!

Он звонко хлопнул Амаль по шарообразному корпусу там, где предполагалась задница.

— Шалун! — пробасила роботесса и укатила прочь.

— Облачайся, скиталец! — Виктор протянул Бенджамилю стопку одежды. — А то мне с высоты домашнего костюма дискомфортно взирать на банный халат.

Слегка смущаясь, Бенджамиль скинул халат на спинку стула и принялся натягивать чистые, выглаженные брюки. Когда он застегивал рубашку, Виктор обратил внимание на медальон оракула.

— Что это у тебя на груди? Какой-то фетиш? — спросил он, весело ухмыляясь. — Выдает себя за добропорядочного корпи, а сам носит амулеты, как какой-нибудь ситтер.

— Это не амулет. Это оракул. — Бенджамиль погрозил товарищу пальцем. — Он предсказывает будущее и не любит, когда с ним шутят.

— Выкладывай эту штуковину на стол! — потребовал Виктор, разливая остатки вина по бокалам и на скатерть. — Поглядим, что это за мистика.

Бенджамиль, секунду поколебавшись, потянул оракула с шеи.

Они стояли рядышком, облокотившись на перила балюстрады, и лениво курили, бережно передавая друг другу сигарету огоньком кверху.

— Помнишь Розану Табоне? — спросил Виктор.

Тлеющий кончик сигареты подсветил красным тени на его острых скулах.

— Такая высокая, темная? Родинка вот тут, над губой?

Виктор кивнул.

— Помню, — сказал Бен. — Только не помню, что она Табоне.

— Нам было лет по четырнадцать. — Виктор блаженно улыбнулся. — Мы с Рози приходили на станцию, забирались вдвоем в одну таблетку, потом вводили код семнадцатой станции нашей ветки и отправлялись до самой границы аутсайда, сначала сорок минут туда, а потом сорок минут обратно. И всю дорогу мы любили друг дружку прямо в таблетке. Вот это было настоящее счастье.

Бенджамиль восхищенно и недоверчиво покачал головой:

— И ни разу никому не проболтались?

— Ни разу.

— Невероятно! И как вы умудрялись… в такой тесноте?

— В четырнадцать я был гораздо гибче, чем теперь, — сказал Виктор.

Бенджамиль засмеялся:

— Но ведь в каждой таблетке, кажется, есть система видеонаблюдения!

— Есть, — сказал Виктор, выпуская через ноздри тонкие струйки дыма. — В четырнадцать я был уже достаточно умен, чтобы залепить чем-нибудь объектив микрокамеры. Так что стопам так и не привелось насладиться детским порно в исполнении Виктора Штерна и Розаны Табоне.

— Надо же! — сказал Бенджамиль. — Мне никогда ничего подобного даже в голову не приходило. В четырнадцать я только мечтал. Ну, может, целовался пару раз. А что сейчас с Рози?

— Не знаю. — Виктор пожал плечами. — Я не видел ее с тех пор, как мы закончили школу. А помнишь, как ты рассказывал нам истории?

— Смутно, — признался Бен. — Кажется, я их сам и придумывал, но про что, даже не припомню.

— А я знал, что ты сам их сочиняешь, и страшно завидовал. — Виктор с сожалением погасил истлевший окурок, потом спросил, потянувшись так, что хрустнули суставы: — Ну как? Откат нормальный?

— Лучше не бывает! Все такое чудно́е! — откликнулся Бен. — Видишь птицу?

— Какую птицу?

— Перед балконом летает туда-сюда. Серенькая такая. Вот опять. Гляди! — Бенджамиль вытянул вперед палец.

— Пошли-ка в дом. Что-то я озяб! — решительно сказал Виктор. — Хочу показать тебе свою последнюю работу!

— Пошли, — согласился Бен, ему было все равно, куда идти и что смотреть, он чувствовал себя вполне счастливым человеком.

Огромные солнечные часы на потолке необъятной гостиной показывали почти три ночи, но сна не было ни в одном глазу. Развалившись в широких креслах, приятели тянули вино и разговаривали. Длинная тень секундной стрелки беззвучно вращалась над их головами, словно лопасть гигантского вентилятора, то становясь четче, то совсем исчезая в тени. Потолочные светильники были почти погашены, и дальние концы зала тонули в сумраке, только крышка стола-вычислителя да основания колонн излучали прохладное сияние. Штерн курил.

Иногда, распространяя вокруг себя тихое гудение сервоприводов, появлялась Амаль, меняла тарелки с закуской и исчезала, как механическое привидение. Вялые завитки табачного дыма плыли в теплом стоячем воздухе.

— Возможно, ты прав, даже скорее всего прав, — сказал Виктор, отхлебывая из высокого бокала. — Вся моя жизнь, все мое отношение к жизни пропитано дрянной ненормальностью, я и сам, в сущности, ненормальный, но даже если ты прав, это все равно ничего не меняет.

— Почему это не меняет? — возмутился Бен. — Очень даже меняет! Если ты понимаешь, что действия и мысли твои ненормальны, то половина проблемы уже решена. А если вторую половину решить самому не под силу, то можно обратиться к психологу. А что тут такого?

Виктор невесело засмеялся:

— Чудак ты человек, Бенни Мэй! Оно, может, и здорово — поселиться в аутсайде, жениться на толстозадой глупой блондинке, коллекционировать пробки от крепких напитков, каких никогда и не нюхал, смотреть вечерами одобренные отделом культуры лонгливеры, да только мне это не поможет. Во мне проделана дыра, не дыра — дырища! Сквозь эту прореху из меня вытекает сама жизнь со всеми красками, радостями, восторгами! А ты советуешь заткнуть ее пробкой от пустой бутылки!

— Ты говоришь так потому, что обкурился и съел две таблетки! — неуверенно возразил Бен.

— Не понимаешь ты меня, — сокрушенно сказал Виктор. — Девяносто процентов своей жизни я делю между «скучно» и «тошно», девяносто процентов чертовой жизни, когда я не курю, не закидываюсь и не откалываю дикие коленца! Девяносто процентов! Представь себе, Бенни. А все остальное — пустота и скука.

«Он рисуется, — подумал Бен. — Не может быть такого, чтобы жил человек и не радовался тому, что живет. Это похоже на кощунство».

— А как же работа? — поинтересовался Бен. — Неужели ты изобрел этих твоих некробов в приступе скуки? Я бы на твоем месте до потолка прыгал от своей гениальности.

— Я и прыгал… — Виктор прикрыл глаза. — Минут десять прыгал, потом скучно стало… прыгать. Работа — это всего-навсего рефлекс творческой личности. К тому же я подумал, что ничего подобного никогда больше не сделаю. Я использовал свой шанс. Ура… Но теперь-то это деяние в прошлом.

— Нельзя так негативно ко всему относиться, — почти сердито сказал Бен. — Это похоже на кощунство!

— Пошел ты, Бенджамиль Мэй, — лениво отозвался Виктор. — Мне наплевать на все и на всех. Таким уж я уродился или стал в процессе эволюции.

— Ты выручил меня там, на улице, притащил сюда, четвертый час болтаешь со мной о своих делах, и все оттого, что тебе наплевать на меня?! Все пустота?! — Бенджамиль аж приподнялся с кресла

— Ну да! — Виктор пожал плечами. — Завтра, вернее, сегодня, я провожу тебя до трубы, посажу в таблетку и больше никогда не увижу. Ты появился из пустоты, в пустоту и канешь.

Бенджамиль возмущенно открыл рот.

— Ты и в школе всегда был задавакой! — сказал он наконец.

Штерн опять достал красные таблетки. Отправив одну в рот, он бросил остальные Бенджамилю. Бен машинально поймал пакетик возле своего живота.

— Закинься, — сказал Виктор, — сразу перестанешь задавать глупые вопросы.

— Ты уже третью глотаешь. — Бенджамиль неуверенно повертел пакет в пальцах. — Не боишься заработать зависимость?

— Херня! Никто не садится на стимуляторы! По крайней мере, не сразу! — заявил Виктор. — Я закидываюсь больше двух лет, и почти никакой привычки. — Он распалялся все больше и больше. — Если хочешь знать, я и тараканов придумал под стимулятором, и многое другое. Два десятка минут никакой пустоты, никакой скуки, сплошной полет фантазии, а потом можно всю ночь пахать, и две, и три ночи подряд, и десять ночей, и двадцать. В последнее время я сплю не больше часа в сутки, бывает, не сплю вовсе, а чтобы уснуть, надо покурить дряни. Зато никакой тоски!

— Употребление наркотиков ведет к смерти, — робко сказал Бен. — Это все знают, кроме бандитов из Сити. Общеизвестный факт!

— Ты тоже когда-нибудь умрешь, а я уж и подавно не собираюсь жить вечно. Ты говоришь, подсесть на стимуляторы? Ха-ха! — Виктор бухнул кулаком по столешнице. — Я точно умру не от таблеток.

— А от чего? — Бенджамиль уставился на собеседника, как зачарованный.

— У меня на балконе дюжина парашютов. — Виктор ткнул пальцем в сторону витражных стекол. — У одного перерезан вытяжной шнур. Раз в месяц я совершаю прыжок, наудачу выбираю ранец и сигаю вниз с сорокового этажа. Ни с чем не сравнимое ощущение настоящей жизни! Потом я собираю купол, укладываю его в ранец, а ранцы перемешиваю. И можно все начинать сначала.

— Зачем? — Бенджамиль никак не мог понять, шутит Штерн или говорит всерьез.

— Прыгать на исправном парашюте интересно только сначала, после десятого раза становится скучно. — Глаза Виктора сверкали от возбуждения. — Когда знаешь, что один из двенадцати куполов не раскроется, возникает изумительное, ни с чем не сравнимое ощущение, хотя и это постепенно приедается. Если русские меня не грохнут, обрежу шнур у второго парашюта! Ты опять спросишь меня: зачем? Я отвечу. Это хорошее лекарство от пустоты и скуки! Три раза я принимал участие в уличных перестрелках. Я трахал буферных шлюх без презервогеля. Я набивал десять капсул амфетамином и в одну клал стрихнин. Я прыгал в лифтовую шахту на самодельной подвеске из эластика. В одном подпольном тотклубе я играл в русскую рулетку на деньги!

Виктор остановился и перевел дух. Бенджамиль глядел на него испуганными глазами, сжимая в руке пакетик с красными таблетками. Неуютная жутковатая тишина повисла в пустынном зале. Где-то среди подсвеченных снизу колонн пряталась Амаль, и Бенджамилю остро захотелось, чтобы она сию минуту появилась возле стола, чтобы она ворчала без умолку, расставляла тарелки, жужжала и щелкала механическими суставами.

— Вик, ты болен, — сказал Бен и сам вздрогнул от звука своего голоса.

— Да! — охотно согласился Штерн. — Я болен, и я умру. Бенни, хватит лапать пакет! Закинься, наконец, черт тебя побери! Меня раздражает шуршание упаковки!

— У меня еще от первой голова кругом, — виновато признался Бен. — Я, пожалуй, повременю, а?

— Скушай, деточка! — Виктор весь подался вперед, улыбаясь одними губами. — Это всего лишь лекарство от пустоты. Ты ведь не станешь огорчать своего лучшего друга?

Бенджамиль, вздохнув, раскрыл горлышко пакета и достал таблетку. Его чуточку мутило и ужасно не хотелось глотать красную пилюлю. Казалось, вся его сущность восставала против новой дозы. Ему не хотелось никаких впечатлений, ему хотелось домой. Бен мучительно пытался придумать, куда бы сбагрить таблетку, но Виктор не сводил с него внимательных глаз, и ничего не шло на ум. Бен уже поднес ладонь ко рту, когда в голове его наконец мелькнула спасительная идея.

— Вик! — воскликнул он, делая вид, что неожиданно вспомнил нечто важное. — Ты же обещал мне показать свои револьверы, говорил, что у тебя целая коллекция.

— Ну, коллекция — не коллекция, есть четыре штуки…

Похоже, Штерн забыл про таблетку.

— Пойдем, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Покажу, если хочешь. Впрочем, нет. Сиди здесь, я сам принесу.

Звонко постукивая каблуками по стеклоподобному паркету, Виктор двинулся куда-то в сумрачную глубину своей гостиной, а Бен с облегчением затолкал таблетку обратно в пакетик. В тот же самый миг Штерн обернулся на ходу и крикнул:

— И не думай отвертеться, Бен! Глотай диск!

Бенджамиль быстро сунул упаковку со стимулятором в боковой карман френча, схватил бокал и сделал вид, что запивает таблетку вином.

— То-то, — удовлетворенно сказал Виктор, исчезая в тени.

Бенджамиль поежился. Голографическая тень секундной стрелки на потолке неумолимо описывала круг за кругом, узкая и острая, словно лезвие. «Похоже на меч судьбы, — подумал Бен. — Какая нелепая выдумка: солнечные часы на потолке, да еще и с тремя стрелками. Имел ли дизайнер хоть какое-то представление о солнечных часах?» Бен прикрыл глаза, но перед внутренним взором все равно крутилась тень стрелки.

Трудно придумать что-нибудь более депрессивное, чем труба канализации. Унылые серые своды похожи на крышку гроба. Бесконечные коридоры для отвода нечистот тянутся и тянутся в кромешной тьме. У тоннелей нет ни начала, ни конца, только верх и низ. В тоннелях нет надежды, есть только долготерпение.

Странный оборванец Мучи никакой клаустрофобии, похоже, не испытывал. Он бодро шагал вперед, невнятно напевая себе под нос. Каждый раз, когда тоннели разделялись, он, не раздумывая, сворачивал в правый. Несколько раз он начинал что-то объяснять, но болтать, не видя собеседника, у него никак не получалось.

Пол трубы выгибался дугой. Идти рядом было неудобно, поэтому Бенджамиль плелся следом за своим спасителем и предавался тревожным размышлениям. Три вопроса занимали Мэя больше всех прочих: что ждет его в конце тоннеля? Кто такой хирург Шестерня? И главное, кто таков нищий болтун Мучи, человек с полицейским фонариком и бутылкой самодельного средства от кусачих паразитов?

Иногда Мучи останавливался, зажимал фонарик под мышкой и прикладывался к своей бутылочке. Во время одной из таких задержек измученному сомнениями Бенджамилю пришла в голову идея, простая до гениальности. И отчего он не сделал так раньше?

— Мучи, дайте мне на минутку фонарь… — попросил Бен осторожно.

— Берите на здоровье. — Спутник с готовностью протянул ему световой конус.

— …и отвернитесь, пожалуйста, мне надо кое-что проверить.

Мучи хмыкнул, почесал в бороде и послушно отвернулся.

Светя фонариком, Бенджамиль достал из-за пазухи оракула. Губы неслышно прошептали вопрос, пальцы нетерпеливо сдавили кругляш. Переполняясь суеверным трепетом, Бен с трудом дождался ответа и пробежал глазами по строчкам:

— Что там у вас? — Мучи скосил любопытный глаз. — Амулет?

— Вроде того, — осторожно ответил Бенджамиль, а про себя подумал: «Это означает, что я могу ему доверять? Или это означает, что я могу ему доверять лишь какое-то время? Боже мой! Опять сплошные загадки!»

— Хороший фонарик, — сказал он, возвращая фонарь.

— Еще бы. — Бродяга расплылся в довольной улыбке. — Я выменял его у одного обмылка, а тот украл у стопа. Здесь люминофорный стержень с форсажем и элемент питания на пятнадцать лет работы. Уж я разбираюсь. Парень, который мне его отдал, просто придурок.

Дальше они двинулись тем же порядком. Мучи шел впереди, освещая дорогу, а Бен скромно завершал маленькую процессию. Надо сказать, что настроение его после пророчества заметно улучшилось и бетонный свод уже не казался таким мрачным. Когда они свернули в очередной правый тоннель, он спросил:

— Мучи, а почему вы решили мне помочь? Захлопнули бы себе люк да сидели спокойно.

— Так с ходу и не скажешь. — Мучи даже остановился, и Бен чуть не налетел на него сзади.

— Господь велел нам помогать ближнему, а кроме того, вы — хаджмувер. Как же мне было не помочь? — Батон развернулся лицом к собеседнику и теперь смотрел на него внимательно и серьезно.

— Кто? — переспросил Бенджамиль.

— Хаджмувер.

Мучи посветил себе на левое ухо, и Бен с удивлением заметил, что толстую мясистую мочку почти надвое рассекает старый неаккуратный шрам. Бенджамиль машинально коснулся своего пластыря.

— Да, да! — подтвердил бродяга. — Вы ведь совершаете паломничество, сударь, этот знак ни с чем не перепутаешь. Нашего брата везде видно.

— Но я не совершаю никакого паломничества! — Бенджамиль выпучил глаза. — Я даже не знаю толком, что это такое.

— Еще как совершаете, сударь, — сказал батон снисходительно. — Просто вы пока еще не в курсе.

— Ерунда какая-то, — пробормотал Бен.

— И ничего не ерунда, — сказал Мучи.

Он быстро повернулся и зашагал вперед. Бенджамиль нагнал его, и они молча пошли почти рядом по неудобно изогнутому днищу трубы. Бен искоса поглядывал на своего спутника, невольно замечая в тусклом отраженном свете и мешки под глазами, и седину в нечесаной бороде, и глубокие складки морщин на лбу. Мучи на ходу сунул фонарь под мышку, достал бутылку и сделал изрядный глоток. Удовлетворенно крякнув, он утер губы грязным рукавом и бережно спрятал бутылку за пазуху.

— И много здесь, в буфере, таких, как вы? — наконец решился заговорить Бен.

— Таких, как мы? — Батон подался к собеседнику, обдав молодого человека волной спиртного запаха.

— В смысле хадж… как там?

— Хаджмуверов? — Мучи ухмыльнулся. — Хватает! Не то чтобы очень много, но хватает.

— А как становятся этими муверами?

— По-разному, сударь, все по-разному.

— А вы? — спросил Беджамиль.

— Это долгая история, — уклончиво ответил Мучи. — Не знаю, как и рассказать.

— И все же. — Бен решил быть настойчивым. — Если я хаджмувер, то уж по крайней мере должен хоть немного представлять, с чем это едят. Вы вроде говорили, будто закончили Инженерную Школу Конрада и потом работали в «Синтовуде». Как же вы оказались здесь?

— Трудно объяснить! — Мучи яростно потер лоб. — Работал, жил себе в аутсайде. Бело-пурпурный сектор, хорошая квартира, лампочки, диванчики. Жил с женой и дочкой. Образцовый гражданин. А потом на меня снизошло откровение, будь оно неладно.

— Какое откровение? — Бенджамилю становилось все интересней и интересней.

— Обыкновенное! — Бывший примерный гражданин смачно плюнул в темноту и опять полез за бутылкой. — Когда ж это было? — Он почесал в бороде рукой с фонариком, отчего луч беспорядочно запрыгал по потолку и стенам. — Лет семнадцать назад, а может, и больше, может, все двадцать. Как раз тогда корпорация приняла закон об обязательном имплантировании служебных телефонов. И не то чтобы я был против. Как раз наоборот. Вшили мне в ухо телефон, значит, так надо. Было в этом что-то такое, знаете… Приобщение к клану, что ли, или признание родственной связи.

«Вот так-так! — подумал Бен. — А мне-то, дураку, казалось, будто телефоны вшивали служащим испокон веку».

— Маленькая операция под местным наркозом, — продолжал Мучи, усмехаясь, — и твое ухо становится корпоративным. А через неделю я увидел во сне Бога…

— Бога? — осторожно переспросил Бен.

— Бога! — серьезно подтвердил батон. — Только я не сразу понял, что это Бог. Догадался уже потом, зимой, тогда Бог приходил ко мне почти каждую ночь. Я пытался говорить с Ним. Вы и не представляете, сударь, насколько это интересно — говорить с Богом, даже если не понимаешь и половины слов. Да что слова, на Него можно было просто молча смотреть… А однажды Бог сказал мне: «Пора в путь, встань и иди». Я проснулся среди ночи. Тихонько поднялся с постели и пошел в кухню. Из ящика стола я достал самый острый кухонный нож. Жена и дочь спокойно спали, каждая в своей комнате. А я нашел банку с раствором йода и заперся в ванной. Смазав йодом лезвие ножа и крышку от зубной пасты, я прижал крышку позади уха и разрезал левую мочку. Было почти не больно, только страшновато. Из разрезанного уха я выковырял капсулу микротелефона и утопил ее в унитазе. Кровь лилась, точно из крана. Закапала всю раковину. Я остановил кровотечение гигиеническими салфетками, в стенной нише нашлась упаковка пластыря. Потом пришлось вымыть пол вокруг раковины. Приведя ванную в относительный порядок, я оделся и ушел. Никто не проснулся, и никто меня не заметил. Я не взял с собой практически ничего. Что может понадобиться человеку, который идет на свидание с самим Богом? На станции, садясь в таблетку, я расплатился наличностью, какая-то мелочь завалялась в карманах пальто. Мне хватило, чтобы добраться до черного буфера. С тех пор я и живу здесь. Пью самогонку, копаюсь в отбросах, варю средство от насекомых и жду.

— Чего? — спросил Бен.

— Сам не знаю, — засмеялся Мучи. — Наверное, чуда.

— А что же бог? Выходит, он надул вас?

— Ну почему же так сразу и надул? — Мучи слегка обиделся. — Если понимаешь кого-то с пятого на десятое, то, наверное, приходишь в гости не по тому адресу. Здесь уж винить некого. Я за пять лет обошел весь черный буфер, все кольцо вдоль и поперек. И били меня, и последнее отнимали, стопы раз десять ловили. Однажды приговорили к шести месяцам принудительных работ за бродяжничество. А я искал Его. Искал Господа. Всем говорил, что не помню, кто я и откуда. — Батон издал тихий смешок. — Сейчас уже и взаправду не припомню своего старого имени. Теперь я Мучи.

Бенджамиль осторожно покивал головой.

— Но Бог стал являться ко мне все реже и реже. — Голос оборванца жалобно задрожал. — Вы представляете, сударь, что такое абстиненция? Нет? И не надо! Я был как наркоман без дозы. Вы будете смеяться, но я подсел на Бога, как на «скат». Тогда я решил, что Бога надо искать в Сити.

— И вы пробрались за стену?! — полувосхищенно-полуиспуганно предположил Бен.

— Я прожил в Сити почти год, — подтвердил батон. — Богом там и не пахнет. Да… почти год. Потом ситтеры выкинули меня вон. Они нашего брата не особенно любят. Сказали: «Или убирайся, или мы тебя уроем и бутылку за тебя не поставим». Пришлось сматываться. И вот, когда я пробирался в лаз под забором, до меня дошло: я искал Господа в пыли под ногами, а Он в это время летал перед моим лицом, достаточно было лишь поднять глаза. Так-то, сударь!

— А другие хаджмуверы, им господь тоже велел идти в буфер? — с неподдельным интересом спросил Бен. — Он тоже говорил с ними во сне? Как это происходит?

— Что ты заладил: «велел, велел», — укоризненно сказал Мучи. — Откровения у всех разные. Бог дает человеку знаки. Кто-то распознает их, а кто-то нет.

— А что за знаки? — допытывался Бенджамиль. — Как они выглядят?

Мучи посмотрел на своего спутника с неподдельным изумлением:

— По-разному, сударь, все и не перечислишь: рисунки на асфальте, облака на небе, числа, случайные встречи…

— Числа?! — возбужденно проговорил Бен.

— Числа, — подтвердил Мучи. — Всякое число имеет свое значение. Вроде азбуки Морзе: для того, кто не знает, — случайная абракадабра, а для знающего человека — как буквы на экране, читай на здоровье, истолковывай.

— А вы умеете истолковывать? — Бенджамиль сам не понимал, отчего так взволновался.

— Я-то? Немного умею. Вот, к примеру… — Батон огляделся по сторонам, видимо отыскивая этот самый пример. Взгляд его, обшарив стены и потолок бетонной трубы, пробежал по собеседнику и наконец уперся в рукоятку фонарика. — К примеру, число двадцать два означает противостояние зла и добра, двадцать один — знак странствующего святого, это все знают, а пятьдесят три — это долгая дорога, путешествие, если вам угодно. Как видите, все сходится. Есть числа, которые на слуху, например тринадцать, оно трактуется как неприятное испытание, предвестник несчастья, если переставить цифры местами, выйдет тридцать один — число искушения и духовного растления, тридцать два…

— Я знаю, — сказал Бен, — число сделки с дьяволом.

Мучи с удивлением покосился на спутника и слегка покачал головой:

— Не совсем так. Я бы назвал это числом выбора и перелома. А дьявол… Множество вещей люди в силу своей общей ограниченности толкуют извращенно. — Бродяга гордо приосанился. — Я ни разу не слышал от Него упоминаний о Сатане. — И, спохватившись, добавил. — Насчет ограниченности я не про вас. Вы удивительно хорошо образованны для служащего корпи. Откуда? Ведь не в школе же вас научили разбираться в таких вопросах.

— Мои родители были верующими, — признался Бен, — только скрывали это. От них я слышал про Сатану, скупающего людские души.

Мучи опять покачал головой:

— Поверьте мне на слово, сударь, никакого Шайтана и вовсе нет на свете, он лишь отражение людских пороков. И дьявольское число шестьсот шестьдесят шесть означает только преддверие изменения мира. А уж в какую сторону он будет меняться…

Бенджамиль тихонько засмеялся.

— Чему вы смеетесь? — нахмурившись, поинтересовался бродяга.

— Мы тут говорим о черте, о боге, — объяснил Мэй, — но на самом-то деле бога нет. Он выдумка, вроде Санта-Клауса или зубной феи.

— Оно, сударь, вам, может, и виднее, — рассудительно сказал Мучи, — но как же Его нет, когда я с Ним разговаривал?

Бенджамиль раскрыл было рот, но не нашелся, что возразить.

Луч фонаря скользнул по потолку и провалился куда-то вверх. Стены подземелья немного раздвинулись, и оба теософа оказались в высоком вертикальном колодце.

— Почти пришли, — сказал Мучи, освещая скобы, вделанные в стену, и металлическую крышку над головой. — Нам еще километра два идти поверху, так что будьте настороже. Эх, одежка у вас приметная, слишком чистая и новая. Может, махнемся?

Бенджамиль решительно помотал головой и взялся ладонью за ржавую скобу.

Операционная все-таки оказалась отделана белым кафелем, не таким ослепительно-белым, как в фантазии Бенджамиля, но хотя бы достаточно чистым. Окна были занавешены плотной тканью, посреди комнаты возвышался стол на железных ножках, над столом висели светильники невиданного фасона, сбоку притулилась пара столиков пониже, накрытых широкими салфетками в желтых акварельных разводах.

— Раздевайся! — скомандовал Шестерня, направляясь к одному из низких столиков.

Бен оторвал глаза от операционного стола и начал расстегивать куртку.

Шестерня возился с какими-то инструментами.

— А куда класть одежду? — спросил Бенджамиль, оглядываясь по сторонам.

— На пол.

Бенджамиль аккуратно сложил френч и рубашку возле ботинок, немного замявшись, снял брюки и обреченно спросил:

— Носки с трусами тоже снимать?

— Угум.

Бенджамиль снял носки, стянул трусы и положил их сверху на брюки. Он стоял совершенно голый посреди ярко освещенного кабинета, ощущая себя несчастным и беззащитным. Босые ступни мерзли на холодном кафеле, по спине бежали мурашки.

«Хоть бы все это поскорее закончилось», — подумал Бенджамиль, стараясь унять дрожь.

Но все только начиналось. Позади негромко скрипнула дверь.

— Санди, вечно тебя не дождешься, — проворчал Шестерня. — Клиент уже готов, а ты ползешь, как сытая гнида.

Бенджамиль оглянулся и вздрогнул. За его спиной стояла крупная, светлокожая и светловолосая девица лет двадцати. Мягкий овал лица, пухлые губы, а вместо глаз… Вместо глаз на Бенджамиля в упор смотрели два блестящих металлических окуляра. Никаких век, никаких ресниц, никаких бровей, кожа вокруг сияющих полировкой цилиндров казалась лоснящейся и немного воспаленной. Оптические протезы изучали голого Бенджамиля холодно и нагло. Линзы объективов, подсвеченные изнутри красным, медленно двигались, меняя фокусировку, еле слышно пищали моторчики сервоприводов. Бенджамиль сглотнул.

— Хватит таращиться! — сердито прикрикнул Джозеф. — За работу.

— Чего ты орешь, Джос? — лениво сказала девица, обходя Бенджамиля кругом, голос у нее оказался шершавый, хрипловато-бархатный. — В воскресенье не даешь поспать. Чертова Джиз вытянула меня прямо из койки.

Шестерня хмыкнул. Девушка остановилась прямо перед Беном. Из всей одежды на ней была лишь прозрачная ночная рубашка до середины бедра. А на Бенджамиле вообще ничего не было. Ему невыносимо хотелось прикрыться ладонью, но он боялся пошевелиться и стоял столбом. А тут еще проклятый Джос так пялился исподлобья своими злыми бусинками, что становилось совсем не по себе.

— Меня зовут Кассандра, — проворковала девица, обращаясь к Бену. — А тебя?

Темные пятна сосков отчетливо выделялись сквозь паутину тончайшей ткани.

— Бенджамиль, Бенджамиль Мэй, — выдавил из себя Бен и тут же подумал, что, наверное, нужно было назвать чужое имя.

— За работу, за работу, Санди, — нетерпеливо повторил Шестерня.

Девушка повернула к нему свои объективы:

— Что будем искать?

— Клеща с меткой… активного.

Кассандра зашла Бену за спину, и через секунду он почувствовал легчайшее волнообразное движение теплых пальцев по лопаткам и вдоль позвоночника. Его тело обследовали и ощупывали сантиметр за сантиметром.

— На заднице гляди повнимательнее, — посоветовал Шестерня то ли серьезно, то ли издеваясь.

В это время девица громко сказала:

— Есть!

Она провела чем-то влажным пониже правой лопатки, наметив на коже Мэя небольшую окружность, и отступила назад. А Джозеф Шестерня подхватил со столика сегментированную трубку с воронкой и быстро прижал ее к метке.

— Ай!!! — вскрикнул Бенджамиль.

Его спину пронзила острая боль.

— Стой смирно! — процедил сквозь зубы Шестерня, осторожно отделяя воронку от кожи.

Бен почувствовал, как вниз по правой ягодице побежала горячая струйка, которую тут же подобрали ватным тампоном. Шестерня сноровисто обрызгал саднящую ранку каким-то аэрозолем, немного подождал и залил пластырем. Затем панибратски хлопнул Бена по плечу и разрешил одеваться.

— Только с рубашкой погоди, — сказал он, — пускай пластырь застынет.

Пока Бенджамиль под невозмутимо-бесстыдным взглядом Кассандры торопливо натягивал брюки, Шестерня отошел в глубь операционной, бросил свой инструмент в керамитовый утилизатор и нажал ногой педаль. В комнате слегка запахло горелой пластмассой. Девушка, потерявшая всякий интерес к пациенту, зевнула и, раскачивая полными бедрами, вышла из операционной.

— Одно б…во на уме, — задумчиво проговорил Шестерня, глядя ей вслед.

— Можно мне надеть рубашку? — робко спросил озябший Бен.

Джозеф тронул пальцем нашлепку пластыря и вытер руку о штаны.

— Можно. Одевайся, бери своего помоечного приятеля и вали отсюда! Будут проблемы — заходи. А теперь чтоб духу вашего здесь не было! Джиз за вами закроет.

Уже на лестничной площадке Бенджамиль спросил у Мучи:

— Видел девушку с оптическими протезами?

— А то! — ответил батон. — Вот она, говорят, точно Джосова дочка, а еще говорят, будто дивайсы он ей сам поставил. Может, врут, может, нет, но то, что имплантаты, установленные в гражданина, можно проверить только с санкции суда — это факт. — Он замолчал и, прислушиваясь, поднял кверху указательный палец.

Кто-то шел по лестнице им навстречу. Кто-то крупный и уверенный, шумно сопящий в такт тяжелым шагам.

— Может, вернуться наверх? — прошептал Бен.

Мучи покрутил головой.

— Не успеем, — сказал он тихо. — Это не стоп. Легавые по одному не ходят. Пошли тихонько, авось пронесет.

Они спустились на один марш и увидели рослого дородного мужчину. Тот остановился посреди площадки, переводя дух. Верхние пуговицы его полосатой рубахи были расстегнуты так, что в разрезе виднелась мощная волосатая грудь. Тщательно выбритая голова здоровяка поблескивала. Крупный нос в красных прожилках торчал вперед, будто ручка кофейной кружки, небольшие светлые глазки походили на пуговицы, а узкие бакенбарды разделяли гладкие щеки ровными плавными дугами. Человек приветливо улыбнулся.

— Что, старина Джозеф уже на ногах? — Голос у него был под стать фигуре, значимый и сильный.

— Угу, — сказал Мучи, — на ногах. — И, спохватившись, добавил: — Вы о чем, сударь?

Мужчина усмехнулся благодушно и понимающе и, ни слова не говоря, двинулся дальше. А наши герои поспешили вниз и перевели дух, только оказавшись на улице.

…Жиденький, подкрашенный розовым свет с натугой сочился через плотные лиловые занавески. Бенджамиль лежал под сшитым из цветных лоскутков одеялом и удивленно озирался вокруг. Окно было ему знакомо, лампа тоже, но все остальное… Чужие стены, чужая старенькая мебель, чужие полки с домашними растениями и безделушками, прозрачный шар аквариума. Чужая дверь с матовым стеклом скрипнула, пропуская в чужую комнату высокую черноволосую девушку в сшитом на китайский манер платье и легких цветастых шароварах до лодыжки. Удивительно знакомое лицо… Бенджамиль приподнялся на локтях и почти осязаемо наткнулся на испуганный взгляд внимательных, слегка раскосых глаз… Боже мой!

— Куда?! Вам нельзя подниматься! — воскликнула девушка, моментально оказываясь возле кровати.

— Почему? — пробормотал Бен.

— Потому что вам нужно лежать! Обморок может быть спровоцирован сердечной недостаточностью! Хотите пить?

— Хочу. — Удивленный Бенджамиль покорно опустился на подушку.

— Сейчас принесу! — сказала девушка, устремляясь к двери. — Не вздумайте подниматься!

— Послушайте, а… — начал Бенджамиль, но ангел уже выскользнул из комнаты.

«М-да. Ситуация… — подумал Бен. — Как бы спросить поделикатнее?» Он на всякий случай ущипнул себя за мочку здорового уха, потом сунул руку под одеяло и быстро провел ладонью по своему бедру. Так и есть! Голая ляжка. Хотя трусы вроде как на месте. Френча нет, и рубаха расстегнута. Оракул?! Уф-ф, оракул на месте, но брюки неизвестно где. Значит?.. Или ничего не значит? Или я схожу с ума?

Бенджамиль уже вознамерился приподняться, чтобы поглядеть, не лежат ли его брюки на полу возле кровати, но дверь опять скрипнула, и в комнату вплыла девушка-ангел с высоким пластиковым бокалом в руках. Скорее угадав, чем заметив движения укрытого одеялом мужчины, она укоризненно и трагически приподняла черные прямые брови:

— Не надо садиться! Сейчас я помогу.

Бенджамиль лежал довольно далеко от края, и его добровольной сиделке пришлось забраться на кровать с ногами. Стараясь не расплескать воду, девушка ловко приподняла голову своего подопечного и прижала край бокала к его губам. Легонько стукаясь зубами о твердый пластик, Бенджамиль сделал несколько жадных глотков. Холодная струйка пробежала по подбородку. Отставив пустой бокал, девушка аккуратно опустила Бена на подушку и вытерла его мокрую шею.

— Еще хотите? — Ангел уселся по-турецки, разглядывая Бенджамиля с нескрываемым интересом.

Бен отрицательно покачал головой.

— У меня хорошая вода, отфильтрованная, — тревожно сообщила девушка, потом подумала и добавила виновато: — Вчера было еще немного томатного сока, но я его выпила.

— Да ерунда, — сказал Бен. — Все хорошо.

Отчего-то он почувствовал свою персональную ответственность за отсутствие сока. Это было так смешно и нелепо, что Бен улыбнулся.

— Очень вкусная вода, — сказал он.

И девушка с готовностью улыбнулась в ответ. У нее была чудесная улыбка. Словно маленькое солнышко вспыхнуло на миг в полутемной комнате. Именно так улыбаются ангелы. И Бенджамиль, забыв про сомнения и неловкость, во все глаза уставился на свою небесную спасительницу. Стройные коленки, обтянутые фальшивым ситцем, над ними короткое, когда-то яркое до вычурности платье, застегнутое спереди на смешные пуговки в виде маленьких золотых рыбок, чуть выше острые беззащитные ключицы в вырезе открытого ворота, еще выше смуглые высокие скулы и темные лепестки губ, которым не нужно изысков макияжа. Струйка арабской, а может, азиатской крови, выкрасившая кожу девушки в цвет молочного шоколада, приподняла к вискам уголки задумчивых темно-карих глаз, наполнив их медом полуденного солнца. Девушка-ангел из сновидения. Но как такое возможно? Может ли явь становиться сном, а сон обращаться явью? «Мне нужен знак, — беспомощно подумал Бенджамиль, — малюсенький намек, иначе я действительно усомнюсь в своем рассудке. Ведь не могу же я спросить: „Простите, мисс, мы уже любили друг друга или мне это только померещилось?“»

— Простите, мисс, э-э-э… — начал Бенджамиль, ощущая себя последним кретином.

— А давай на «ты», — неожиданно предложила девушка.

Она быстро нагнулась и поцеловала Бенджамиля прямо в губы. Сумбурные мысли в голове молодого человека перемешались окончательно.

— Так принято делать, когда хочешь перейти на «ты», — объяснила девушка, расцветая своей очаровательной улыбкой. — Теперь ты можешь звать меня Марси. Мое настоящее имя Марьям, но друзья зовут меня Марси. Мы ведь достаточно близки, чтобы считаться друзьями?

Бенджамиль раскрыл рот, собираясь ответить, но девушка быстро приложила ладонь к его губам.

— Иногда я становлюсь страшно болтливой, — сообщила она доверительно. — Наверное, к старости буду говорить без умолку. — Потом прищурилась, пристально глядя собеседнику в глаза, и спросила: — А как зовут тебя?

— Бенджамиль. Бенджамиль Френсис Мэй.

— Красивое имя, — вздохнула девушка. — А друзья как называют?

— У меня нет друзей, — сказал Бенджамиль.

— Шутишь?

Бенджамиль покачал головой. Ему вдруг стало так грустно, так жалко себя самого, что в горле запершило, а глаза наполнились слезами. Тонкие пальцы осторожно коснулись его жестких обесцвеченных волос. Бен поднял глаза и увидел влажную дорожку на смуглой щеке.

— Дай мне руку, — сказала Марси.

Бен послушно протянул девушке правую ладонь.

— Ага. — Марси взялась за ладонь обеими руками. — Ты не замечал, что, когда глядишь на кого-нибудь снизу вверх, чувствуешь себя ужасно дискомфортно? Можно я лягу тут с краю? Нет, не надо подвигаться, кровать широкая.

Не выпуская из рук мужской ладони, девушка легла на спину, положив голову на край подушки.

— Вот теперь совсем другое дело, — произнесла она удовлетворенно и принялась кончиком ногтя массировать мизинец Бенджамиля. — С моей мамой, покой ее праху, обмороки случались раз в неделю, так что в этом вопросе я настоящий профи.

— Бен, — сказал Бенджамиль решительно. — Ты можешь звать меня Бен или Бенни.

Марси улыбнулась.

— Еще я придумаю тебе прозвище, — сказала она тихо. — Потом, когда узнаю тебя получше.

— Что? — спросил Бен.

— Так, ничего. Тебе легче?

— Угу.

— Голова не кружится?

— Нет. Слушай, Марси, а долго я был без сознания?

— Часа два, — задумчиво сказала девушка. — Я уже беспокоиться начала.

— А почему на мне нет брюк?

— Брюки… брюки… Разве ты пришел ко мне в брюках?

Бенджамиль почувствовал, что его собеседница улыбается.

— Марси, я совершенно серьезно. — Бен приподнялся на локте.

— А сердце не болит?

— Ничего не болит и не кружится.

— Тогда подожди минутку, сейчас принесу твои брюки. — Девушка легко соскочила с кровати. — Ты ввалился в мою дверь и сразу бухнулся в обморок. Не оставлять же было тебя в прихожей. Но для такой куртки и таких штанов даже моя прихожая была слишком чистой, пришлось положить одежду в стирку. Кстати, я изрядно повозилась, стаскивая с тебя шмотки, а потом втаскивая тебя на кровать. Так что с вас, сударь, причитается. — Марси подмигнула. — Можешь как-нибудь поносить меня на закорках. Когда будешь в форме.

Бенджамиль подождал, пока Марси выйдет, и сел на кровати. Бедра и пресс слегка ныли, чуть побаливала голова. Почесав переносицу, Бенджамиль глянул на приоткрытую дверь и задумчиво взялся за медальон. Тяжелый кругляш с готовностью лег в руку, как будто только того и дожидался. Так штепсель входит в гнездо розетки, так… Бен покачал оракула на открытой ладони, решительно спрятал под рубашку и принялся застегивать пуговицы.

Марси возникла на пороге комнаты со стопкой одежды в руках.

— Почти сухое, — сообщила она, опуская брюки и френч на край постели.

«Ага! — подумал Бен. — Сейчас я вылезу из-под одеяла и стану натягивать брюки. Поглядим, отвернется мой ангел или станет бессовестно рассматривать мои голые ноги». Мысль была дурацкой, но Бену она почему-то показалась вполне резонной. Придерживая рукой одеяло, он спустил ноги на пол.

— А есть ты хочешь? — быстро спросила Марси.

— Хочу, — бездумно ляпнул Бенджамиль, и дверь скрипнула в очередной раз.

Испытывая легкое разочарование, Бенджамиль поднялся с кровати и запрыгал на одной ноге, стараясь попасть в узкую штанину.

— В конце концов, мысль была дурацкая, — сказал он самому себе, застегивая брючный ремень и осматриваясь.

Спальня Марси оказалась совсем маленькой. Большую ее часть занимала просторное складное ложе совсем древней модели. У родителей Бена было почти такое же. Оно должно откидываться к стене. Бенджамиль машинально поискал глазами пульт, не нашел его и зачем-то заглянул под кровать. Под кроватью было пыльно. Судя по всему, ложе давно не поднимали. Помимо кровати в комнате имелся маленький столик, пара кресел с выцветшей обивкой и полки. Полки занимали две стены от пола до потолка и были уставлены сухими цветами в разнокалиберных стеклянных вазочках, живыми кактусами в горшочках под керамику, коробочками, смешными зверюшками, сложенными из цветного жесткого пластика, интерактивными портретами незнакомых людей и невзрачными на вид камушками. Между пиалами из синего стекла, доверху наполненными горохом инфокапсул, расположился целый выводок стареньких игрушечных медвежат, которые умеют ходить на задних лапах и говорить смешными голосами. Самую широкую полку занимал большой, сплюснутый с боков шар аквариума. В нем, то сжимаясь до размеров мизинца, то вырастая с добрый ботинок, меланхолично кружили четыре рыбки: три черные с серебристыми полосками на боках, и одна оранжево-золотая с безвольным веером полупрозрачных плавников. Прямо над аквариумом топорщилась острыми краями настоящая морская раковина, а справа от раковины лежал планшет для чтения и стояло несколько настоящих книг, точно таких же, как мамина Библия. Никто из знакомых Бена не собирал бумажных фолиантов, более того, ни в одном антикварном каталоге даже не упоминалось о книгах, но от засаленных истертых обложек просто веяло раритетом. Бенджамиль осторожно коснулся пальцами гладкого выпуклого корешка с надписью «Эдмон Ростан».

Позади раскрылась дверь, Бенджамиль, вздрогнув, убрал руку и обернулся.

— Это настоящие книги, — сказала Марси, опуская на столик поднос с парой высоких чашек. — Страшно редкая штука, один друг достал. Блажь, в сущности, но мне нравится. Э… Ты не против, если мы здесь поедим, а то у меня на кухне не очень чисто?

— Можно и здесь. — Бенджамиль приблизил лицо к другой обложке с плохо различимой длинной надписью. — Наверное, стоят уйму денег?.. Антуан де Сент…

— Де Сент-Экзюпери, — подсказала Марси. — Не знаю, сколько они стоят и покупает ли их кто-нибудь вообще, просто их трудно достать, вот и все.

— Может, и так, — с сомнением пробормотал Бен.

Он оторвался от книг и подошел к зашторенному окну.

— Любишь полумрак? — Бен осторожно отодвинул край занавески.

Юные грабители были все еще там, сидели кружком на корточках, курили и оживленно болтали. Даже с высоты восьмого этажа Бен отчетливо видел наглые терпеливые макушки хищных щенков.

— Когда как, — сказала за спиной Марси. — Просто я спала до того, как на лестнице поднялся тарарам и мне пришлось втаскивать тебя в квартиру. Можешь раздвинуть шторы, если хочешь, лично мне полумрак не мешает.

— Нет, нет, — поспешно сказал Бен, отходя от окна, — мне тоже не мешает. Тем более, что ребятишки все еще там. Что-то мне не хочется привлекать их внимание.

— Да ты уж и так…

Марси быстро обогнула кровать и, потеснив Бена, выглянула наружу.

— Действительно сидят, — подтвердила она. — Интересно, чем ты им так насолил?

Бенджамиль хмыкнул:

— Маленьким ублюдкам понравились мои ботинки.

— Они вовсе не ублюдки, — укоризненно сказала Марси, задергивая штору. — Дурной мир лепит нас на дурной лад. Они отравлены миром, но они не ублюдки. Они еще слишком молоды, чтобы толкать их всех в одну таблетку. Знаешь, как называют старшие трэчеры молодежь?

Бен помотал головой.

— Спермой. — Марси отошла от окна. — Потому, что они пока лишь заготовки, а из заготовок может получиться, в сущности, все, что угодно.

Бенджамилю стало мучительно неловко, но в то же время на него накатила волна жгучего раздражения. Легко говорить умные слова и защищать этих краснозубых ангелков, когда они не гонятся за тобой с трубами.

— Это не я так говорю, — добавила девушка, явно почувствовав его состояние.

— А кто?

— Мишель.

— Что за Мишель?

— Это один мой друг.

— Тот, что достал книги? — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Бен.

— Тот самый, — подтвердила Марси. — Иногда он говорит удивительные вещи. Даже странно, как до такого можно додуматься.

— И какой он, этот твой друг? — спросил Бен, теребя край шторы.

Он постарался сказать это совершенно равнодушно, как будто ему и дела не было до загадочных друзей Марси, но девушка опять, казалось, угадала его мысли.

— Да почти такой же, как ты, только старше! — заявила она, окатив Бенджамиля с ног до головы обезоруживающей улыбкой. — А ребята привязались к тебе только потому, что ты не местный. Вообще-то они днем даже чужих обычно не трогают, не то что местных. Здесь половина сектора принадлежит Халиду. Потому и район у нас относительно спокойный. Но чужие вроде как вне закона. — Марси виновато развела руками.

«Еще бы, — подумал Бенджамиль, — за своих Халид яйца отрежет… У меня что, на лбу написано, что я не местный?»

— Слушай, Марси, — сказал Бен обиженно. — У меня что, на лбу надпись: «Парень из аутсайда — можно грабить»?

Марьям пожала плечами:

— Можно и так сказать. Я, честно говоря, решила, что ты из белого буфа, что по делам приехал! В выходные сюда много корпи приезжает, но они обычно развлекаются в заведениях на самой окраине, а тебя к нам занесло, в серо-зеленый.

Бенджамиль искоса взглянул на ангела по имени Марси, и события минувшего дня и двух ночей вдруг представились ему чем-то неаппетитно-гнусным, вроде раздавленной улитки, чем-то таким, о чем совершенно не хочется рассказывать такой чудесной девушке с солнечной улыбкой.

— Я не развлекался, — вздохнув, сказал Бен. — Я был здесь по делам, заблудился и отстал от прыгуна. Теперь вот пытаюсь добраться до тубвея. Пока неудачно.

Марси грустно улыбнулась:

— Это заметно. А насчет надписи на лбу ты не обижайся. Мы переехали в черный буфер из белого, когда мне было двенадцать, и в течение следующих десяти лет мне то и дело напоминали про мой лоб. Честное слово.

Девушка вдруг как-то сникла, и Бенджамиль спросил первое, что пришло на ум:

— Марси, а ты всегда по воскресеньям спишь до полудня?

Марьям недоуменно уставилась на своего гостя.

— Ну, ты сама сказала, что спала, когда в подъезде начался тарарам.

— А! Это! — Девушка оживилась. — Я просто отсыпалась после спектакля.

— Спектакля?

— Ну постановки!

— Постановки?

— Бенни, ты хотя бы представляешь себе, что такое театр?! — воскликнула Марси.

Брови девушки-ангела приподнялись, глаза заблестели, по всему было видно, что разговор повернул в нужное русло.

— Не совсем, — сказал Бенджамиль, заражаясь флюидами веселости. — В смысле, помню что-то такое из школьной программы. Это вроде как визуальное искусство, вытесненное со сцены кинематографом, а потом телевидением.

— Сам ты вытесненный! — Сквозь смуглую кожу Марьям проступил румянец. — Говоришь «сцена», а сам не знаешь, что это такое!

После пяти минут страстных и путаных разъяснений Бенджамиль понял четыре вещи: что театр — это несравненно лучше, чем сериалы-лонгливеры по инфосети, что театр — это не совсем законно, что, как следствие, он располагается в каком-то подвальном помещении и что ему, Бенджамилю Френсису Мэю, до смерти хочется хотя бы разок побывать на спектакле.

— Я понял, — сказал Бен, прерывая поток Бернардов Шоу, Станиславских, Гальмингов и Шекспиров, — спектакль похож на старый фильм с коротким сюжетом. Я такие видел.

— Точно! — радостно подтвердила Марси. — Только спектакль всякий раз разный, а фильм, сколько ни смотри, один и тот же… Хочешь, я проведу тебя на выступление?!. Не сегодня и не завтра, конечно… А вот! Через две недели мы будем ставить «Отелло». Я попрошу Мишеля, он скажет Эрнесту, и для тебя сделают контрамарку. Хочешь?!

Произнеся имя Мишель, девушка вдруг вся погасла и погрустнела.

— Хочу, — отозвался Бен, не понявший и половины сказанного.

Его энтузиазм тоже пошел на спад, а в голову полезли неприятные мысли.

— Давай поедим, что ли, — сказал он, указывая на столик. — Там уже остыло все, наверное.

Чем ближе к Сити, тем у́же сектор. Теперь Бенджамиль знал, что действующая трасса тубвея проходит по границе зелено-лимонного с лимонно-розовым. Незадачливому путешественнику предстояло пересечь десять, ну, может быть, двенадцать кварталов, чтобы наконец увидеть опоры вожделенной трубы. И он размеренно шагал вперед по неширокой сегментарной улице, целиком поглощенный мыслями о Марси.

Иногда он выныривал из состояния легкой прострации и строго говорил себе: «Осторожнее, Бен, ты еще не дома! Смотри в оба, Бен». Пару раз он спрашивал дорогу у случайных прохожих, которых становилось все больше, и каждый раз с облегчением убеждался, что идет в верном направлении.

Он собирался перейти на правую сторону улицы, когда прямо перед ним, шаркнув шинами, остановился подержанный желтый электромобиль марки «граунд» с открытым верхом. Водитель — крупный, обритый наголо мужчина в расстегнутой куртке и раскрытой на груди полосатой рубашке — помахал рукой, пытаясь привлечь внимание Бена. Лицо здоровяка лучилось приветливой улыбкой, светлые пуговки глаз глядели внимательно и добродушно.

— Здорово, приятель! Как поживаешь? — Мужчина вытащил из нагрудного кармана пачку сигарет. — Куда направляешься?

— На станцию, — механически ответил Бен. — А мы с вами знакомы?

— А то как же! — жизнерадостно отозвался мужчина, прикуривая от встроенной в коробку зажигалки. — Сегодня утром виделись.

Бенджамиль почти сразу вспомнил подъезд Джозефа Шестерни и узнал кофейно-чашечный нос в красных прожилках.

— Садись, подвезу! — Бритый гостеприимно приоткрыл дверцу.

— Спасибо, я пешком, — осторожно сказал Бенджамиль. — Не стоит беспокоиться.

— Чего там! Мне все одно в ту сторону, садись! — Мужчина в упор уставился на Мэя.

— Спасибо, но я собирался пройтись пешком. — Бенджамиль начал поворачиваться, чтобы обойти машину кругом, и увидел ствол большого автоматического пистолета, направленный ему в живот.

К своему удивлению, Бен почти не испугался. Вернее, испугался, но не сердцем и не животом, а, если так можно сказать, головой. Он отчетливо видел маленькое и зловещее отверстие на конце ствольной коробки, видел сильный, уверенный палец, чуть прижимавший спусковой крючок. Он с ужасающей ясностью понимал, что этот не очень страшный на вид кусок металла и пластика может изрыгнуть сгусток огня, который в один момент разорвет внутренности Бенджамиля Френсиса Мэя, сломает его ребра, раздробит позвоночник. Зачем? Да кто же знает зачем?

— Садись, придурок! — ласково сказал здоровяк.

Беспомощно оглядевшись по сторонам, Мэй полез на сиденье.

— Пристегнись крест-накрест! — скомандовал похититель, правой рукой продолжая направлять на Бена пистолет, а левой ловко ощупывая его френч.

— Что вам от меня нужно, мастер? — взмолился Бен, пристегиваясь ремнями безопасности. — Чем я обидел вас или ваших знакомых?

— Такой недоносок, как ты, физически не в состоянии обидеть Джолли Блэйда, — назидательно сказал бритый. — Джолли Блэйд — это я. Можешь называть меня мистер Блэйд или попросту Джолли. Что ж до знакомых… А ну-ка покажи свои носки!

Недоумевающий Бенджамиль потянул верх обе брючины.

— Хорошо, — удовлетворенно заявил здоровяк, пряча пистолет за отворот куртки. — Тебя про имя не спрашиваю, все равно соврешь. Вытряхивай, что есть в карманах.

— Почему совру? — пробормотал Бенджамиль.

Он неохотно вытащил из правого кармана свернутый вчетверо листок с телефоном Марси, а из левого — купюру в двадцать пять марок, которую девушка чуть не насильно всучила ему, на тот случай, если на станции не будет работать банкомат. Деньги мистер Блейд тут же забрал, а листок, к великому облегчению Бенджамиля, даже не разворачивая, вернул обратно.

— Потому соврешь, — объяснил Джолли Блэйд, — что сущность твоя такая.

Его «граунд» утробно зажужжал и тронулся по сегментарной улице, удаляясь от вожделенного стыка секторов. Злой и напуганный Бенджамиль смотрел на проезжающие мимо дома. В его голове теснились самые невероятные предположения и планы собственного спасения. Он уже начал тайком ощупывать правую застежку ременного перекрестья, прикидывая, сможет ли достаточно быстро отстегнуть ремни и выпрыгнуть из машины. Но мистер Блэйд был начеку.

— Оставь в покое ремень, недоносок, — сказал он, не отрываясь от дороги. — Все одно я блокировал замки. На-ка лучше вот это!

Он сунул руку в просторный бардачок, и к Бену на колени упала небольшая плоская коробка.

— Прижми лапу к этой штуковине, подержи полминуты и давай сюда!

— Это идентификатор? — внутренне холодея, спросил Бен.

— Точно, — подтвердил здоровяк, — наблюдательный, сукин сын.

— А вы, наверное, полистоп?

— Пальцем в небо, — сказал Блэйд.

Он оттянул в сторону левый отворот куртки и развернулся так, чтобы Бенджамиль мог видеть. На светлой, слегка засаленной подкладке был приколот большой значок с номером корпоративной лицензии, каким-то текстом и маленькой эмблемой охраны правопорядка.

— Видал? — Блэйд запахнул куртку. — Я вольный охотник. Ловлю уродов вроде тебя, сдаю стопам и получаю за это свои марки.

— Но я не сделал ничего плохого! — взмолился Бен. — Никого не ограбил, ничего не украл, ничего не нарушил!

Джолли Блэйд от души расхохотался и, быстро оглядев Бенджамиля увлажнившимися счастливыми глазками, сказал:

— Против тебя, парень, я не имею никаких конкретных обид. По мне, убей ты хоть полбуфера. Но коли уж попался в руки старины Блэйда — он продаст тебя стопам со всеми твоими кишками-потрохами. Чистый бизнес. И ничего кроме.

— Но я действительно не преступник! — Слабая надежда избежать сканирования еще теплилась в душе Бена. — Я честный служащий корпорации. Я работаю в «Счастливом Шульце». Я…

— Хватит болтать, — добродушно перебил вольный охотник. — К Шестерне такие, как ты, ходят за одним и тем же, а незаконное удаление клеща преследуется по закону. Прижимай лапу! Сейчас мы узнаем, что ты за птица.

Приготовившись к самому худшему, Бенджамиль прижал ладонь к влажной податливой поверхности.

— И держи, — строго сказал Блэйд.

Секунд через тридцать в идентификаторе что-то щелкнуло и прибор отрапортовал звучным механическим баритоном:

— Мэй Бенджамиль Френсис! Тридцать два года. Служащий корпорации. Состоит штатным переводчиком в экспортном отделе компании «Счастливый Шульц». К уголовной ответственности не привлекался. В уголовных процессах не участвовал. Приводов в участки охраны правопорядка не имеет. Интересует ли вас социальные штрафы, гражданские иски, место жительства и семейное положение? Если да, то нажмите…

— А ну-ка дай сюда аппарат, — сказал Джолли Блэйд, останавливая машину.

Он перевернул индентификатор и, старательно шевеля губами, принялся считывать информацию с экрана на задней панели. Дочитав до конца, сердито закинул прибор в бардачок и хмуро уставился на Мэя.

— Вот видите, я честный гражданин, — сказал Бенджамиль робко.

— Ни хрена я еще не вижу, — сердито проговорил мистер Блэйд. — Может, базы, надо обновить, а может, ты с пятьдесят второго, горелого? Там вчера полздания разнесло. Какой-то психованный манкидрессер бомбу взорвал.

— Я ничего не знаю ни о какой бомбе. — Бен изо всех сил старался, чтобы его голос звучал убедительно.

— А что ты у Шестерни делал в девять утра?!

— Я с приятелем был, даже не с приятелем, а так, со знакомым… едва знакомым!

— Знакомым, незнакомым, — Блэйд хмыкнул и через борт машины смачно плюнул на асфальт, — это пусть в участке разбираются. И базы у них там новее. А то что же, выходит, зазря тебя целый час по буферу катаю?

Бенджамиль хотел сказать, что они еще и десяти минут не едут, но тут ему в голову пришла одна весьма рискованная, хотя и обнадеживающая мысль.

— Джолли, — сказал он проникновенно, — сколько вам дают за пойманного нарушителя?

— А твое какое дело? — подозрительно спросил охотник. — Откупиться от меня хочешь?

— Мне срочно надо попасть в «воротничок». — Бенджамиль изобразил на лице жесточайшую скорбь. — Дело жизни и смерти. Надо позарез. В участке меня все равно отпустят, но там я, как пить дать, потеряю час или два, тогда пиши пропало. А если я заплачу́ вам, так вы меня еще, глядишь, до трубы подвезете. Ну, что? По рукам?

Бен слегка ошалел от собственной наглости.

Джолли, казалось, что-то прикидывал в уме, почесывая пальцами бакенбарду и внимательно рассматривая своего пленника веселыми хитрыми глазками. Так антиквар смотрит на принесенную ему старинную безделушку.

— Пятнадцать! — наконец изрек он. — Пятнадцать тысяч!

Бенджамиль посидел с полминуты, симулируя сосредоточенную борьбу с жадностью, потом сказал, что согласен. Блэйд подал напряжение на двигатель и, негромко мурлыкая себе под нос, повел машину в том же направлении, что и раньше.

— А разве мы не на станцию. — осторожно спросил Бен, оглядываясь через плечо.

— Нет, — отозвался Блэйд, пожимая плечами. — На станции по выходным банкомат отключают, а здесь недалеко есть супермаркет, там можно получить любую сумму.

Этот перекресток выглядел совершенно бестолковым. Хотя в старой части черного буфера подобные перекрестки встречались на каждом шагу. Не разберешь, какие улицы можно считать радиальными, а какие — сегментарными. С минуту Бенджамиль стоял, беспомощно озираясь. Потом плюнул на тротуар, потрогал рукоять пистолета под френчем и полез за пазуху.

— Я только спрошу совета, — объяснил он полированному диску. — А решение приму сам. — И, шесть раз сжав пальцы, прочел на дисплее услужливо всплывшие строчки:

— Спасибо. — Бен почесал макушку. — Можно и прямо.

До этого он собирался повернуть направо, именно там, как ему казалось, проходила трасса. Тем не менее Бен перешел проезжую часть и, никуда не сворачивая, решительно двинулся в глубь квартала, хотя в душе у него робко шевелились невнятные сомнения.

Никаких прохожих навстречу не попадалось, и Бен топал вперед, зорко поглядывая по сторонам. Неширокая улочка, делая плавный изгиб, обегала длинный четырехэтажный дом. Штукатурка на фасаде потрескалась и облупилась, но здание имело весьма обжитой вид. В одном из оконных проемов, на втором этаже, Бен заметил старушечье лицо, которое быстро отодвинулось и исчезло в темной глубине комнаты. «Сиеста», — бодро подумал Бен. Он обогнул дом и на мгновение остановился.

Его глазами открылась просторная площадь, вымощенная светло-желтой плиткой. Несколько улиц и улочек с разных сторон вливались в нее, будто в круглое песчаное озеро. Чаша фонтана с невысоким осыпавшимся бортиком точно очерчивала место воображаемого пересечения шести или семи асфальтовых речек. Из разбитой центральной части, изображавшей какое-то животное, вызывающе торчало вверх несколько ржавых трубок. Бенджамиль никогда не видел ни одного фонтана, кроме как в старом плоскостном кино, но он сразу догадался, что это именно фонтан.

Совсем рядом с треснутой чашей стояли кружком несколько парней в разноцветных френчах. На секунду у Бенджамиля возникло искушение быстро свернуть с дороги и попробовать обойти компанию кругом, от греха подальше, но что-то вдруг щелкнуло в Беновой голове, и он, засунув руки в карманы брюк, решительно двинулся вперед, стараясь держаться прямо и выглядеть независимо. «Про дорогу я их, конечно, спрашивать не буду, — думал он на ходу, — просто пройду мимо. Что я, обязался по задворкам бегать?» Он украдкой, сквозь карман брюк, прикоснулся к стволу пистолета. Ствол был надежным, округло-твердым, от него исходило ощущение веса и значимости.

Между тем Бенджамиля уже заметили. Несколько голов обернулось в его сторону. Бен подошел уже достаточно близко, чтобы своим стопроцентным зрением заметить отсутствие карманов на френчах. «А ведь у них тоже могут оказаться пистолеты, засунутые за пояс брюк», — пронеслась в голове запоздалая мысль. Но сворачивать было поздно, и Бен шел вперед, раздумывая, сплюнуть ему на светло-желтую плитку или лучше не стоит. Чем ближе он подходил, тем отчетливее видел, что между шестерыми парнями стоит мужчина лет тридцати, примерно ровесник Бену. Беспомощно как-то стоит. Вроде стройный и широкоплечий, а стоит жалко ссутулившись, и голову склонил набок, испуганно зыркает по сторонам в поисках защиты. Ну конечно же! Эти типы хотят обобрать его, как мальчишки хотели обобрать Бена в подворотне! А может, даже убить! Бенджамиль почти физически чувствовал исходивший от мужчины страх и злое отчаяние. «Теперь я, как Марси, тоже чувствую чужие эмоции? — подумал Бен. — И что мне прикажете делать дальше?»

— Эй! Халай, кариб, — окликнул Бена высокий парень со свернутым набок носом.

— Халай, халай, — отозвался Бен, стараясь произносить слова ровнее.

Обмен приветствиями состоялся. Шесть пар глаз изучали Бена внимательно, без враждебности, но, однако же, и без какой-либо приязни. Чернявый, коротко стриженный мужчина в центре кружка на Бенджамиля почти не смотрел. Его слегка аффектозный взгляд блуждал по ботинкам окружавших его трэчеров.

— Гделе кружало, кариб? Офтако я намти не сика хум (Откуда ты, брат? Что-то я тебя раньше не видел), — продолжал сломанный нос, испытующе глядя на Бена.

— Я из серо-зеленого, — не моргнув глазом, ответил Бен на трэче. — Живу там. А здесь свои дела делаю.

— Почти соседи, — сказал парень с узким острым лицом. — Выговор у тебя забавный, как будто не местный. — Его маленькие глазки так и сверлили Бена.

— Понятно, что забавный, — сказал Бен, сплевывая под ноги. — Я раньше в бело-оранжевом толкался, порезал там одного урода, пришлось сюда перебраться. У меня в серо-зеленом брат по отцу. Оклемаюсь пока, а там видно будет, может, здесь пропишусь.

Слова сами собой лились из Бена. Он даже не ожидал, что сможет так ловко и складно врать.

— Как звать-то брата? — спросил свернутый нос.

— Буццей кличут, — моментально отозвался Бен, удивляясь себе все больше и больше.

Узколицый вопросительно оглянулся на товарищей.

— Вроде есть у Халида кто-то с такой тарантайкой, — отозвался один из парней.

— А чё в нашем секторе шаришь? — почти дружелюбно спросил свернутый нос. — У нас с Халидом соглашение.

— Я в соглашение врубаюсь, — рассудительно сказал Бен. — Я здесь по своим делам. Перетереть кое с кем надо. По секрету.

— Мы в чужие секреты не лезем, — сказал свернутый нос. — Своих хватает.

Все засмеялись.

— А это кто у вас? — спросил Бен, подходя вплотную и указывая на чернявого. — Рыло вроде знакомое.

— Да вот, хотим спросить, — отозвался узколицый, — а он мекает, бекает, на рот себе пальцами тычет. Видать, язык плохо шевелится. Видать, придется подрезать, чтобы болтался ловчее.

Бенджамиль прищурился, делая вид, будто всматривается, потом ткнул в чернявого пальцем и радостно заявил:

— Точно! Я его знаю! Он в двадцатке живет у одной тетки. Он немой, слышит плохо и немного того… — Бенджамиль на миг замялся, вспоминая слово, — не в себе.

Слово звучало как «ухлой», оно означало глупый, Бен никак не мог вспомнить, как сказать «недоразвитый». Но «ухлоя» хватило. Все опять засмеялись.

— Глупый! — веселился свернутый нос. — Да он же просто дебил!

— Натури тапак (Действительно дебил)! — сквозь смех подтвердил Бен. — Мамэ шу ши, вальком (Видно, от мамки удрал).

— Хэй! Тапак! — заорал один из парней прямо в ухо чернявому.

Тот даже не вздрогнул, только недоуменно заморгал глазами.

— Вот что, — сказал Бен, когда веселье немного утихло. — Дурак он, там, или не дурак, а, пока его мать вносит квартплату за двоих, Халид доволен. Я думаю, его надо отвести назад.

— Кто ж с ним будет возиться? — подозрительно спросил свернутый нос. — Мне в серо-зеленый топать не канает.

— А мне еще дела надо сделать, — сказал Бен.

— Нет, по правде, — вмешался в разговор узколицый. — Ты, братан, Халидов трэчер, тебе этого идиота и конвоировать.

«Черт! — подумал Бен, оглядываясь на чернявого. — А вдруг он и вправду дурачок? Что я с ним буду делать?» Но отступать было поздно и некуда. «Потом что-нибудь придумаю», — решил про себя Бен. Он с сомнением посмотрел на узколицего, потом на идиота.

— Ладно, — сказал Бен, — ничего не попишешь, придется порадеть за Халидово имущество. Пошли к мамке, недоделанный.

Он ухватил чернявого за рукав куртки и потянул за собой. Тот не сопротивлялся.

— Веселись, серо-зеленый! — сказал, ухмыляясь, тип со свернутым носом.

— И тебе, братан, хорошего настроения, — отозвался Бен, тихо радуясь тому, что знает, как принято здороваться и прощаться в черном буфере.

Придерживая за рукав своего расслабленного подопечного, Бенджамиль успел сделать всего десяток шагов, когда его окликнули:

— Эй! Брат!

Бен обернулся.

— Как там у Поршня дела? — Узколицый смотрел внимательно и остро. — Давненько его не видел.

— Поршень вчера копыто сломал, — сказал Бен, чувствуя себя победителем. — А так нормально.

Негромкое гудение вывело Бенджамиля из состояния полудремы. Он открыл глаза, соображая, где находится, и сразу увидел прямо перед собой блестящие глаза Максуда. Тот прижал палец к губам и бесшумно поднялся на ноги. Его движения вдруг стали невероятно ловкими и экономичными. Бенджамиль даже слегка позавидовал, глядя, как Максуд с грациозностью фокусника извлек из-под куртки небольших размеров серебристо-серый пистолет. Свое оружие Бен вытащил без особой элегантности, утешаясь тем, что его ствол выглядит внушительнее.

— Тормозит, — беззвучно сказал Макс.

Бен действительно услышал, как заскрипели шины и немного погодя хлопнула дверца. Он, волнуясь, смотрел на Максов локоть, на поднятый к небу серый ствол, и нервное веселье вертелось в нем, мешаясь со страхом, будто коктейль в огромном миксере. Бенджамиль представил себе, как выскочит вслед за Максом и закричит, надсаживая голосовые связки. А что закричит?.. Надо было раньше придумать!.. Ну, допустим…

Максуд осторожно качнулся вперед, замер, поглядел, затем так же осторожно вернулся назад и, покосившись на Бена, сказал вполголоса:

— Почти перед самой трубой… Ну, с Богом. Поехали!

В следующую секунду Максуд, а за ним и Бенджамиль были уже на тротуаре.

— Стоять! — заорал Макс. — Убью, сука! Руки на капот!

— Стоять! — что есть силы заорал Бен.

Он совершенно ничего не разобрал в эту первую секунду и даже не был уверен, в правильную ли сторону целит из пистолета. Лишь спустя пару мгновений он осознал, что перед водосточной трубой стоит небольшой серенький фургон, а перед фургоном — долговязый, худой мужчина в расстегнутом грязно-синем френче, по виду типичный арш.

— На капот, сука! — кричал Макс, подбегая к водителю. — Ноги расставь, б…дь! Шире! Не поднимай голову! Убью, нахер!

Водитель, к удивлению Бена, особо не испугался. Он, конечно, занервничал, но бежать не бросился и в панику не ударился. Спокойно и старательно он исполнил все приказания Максуда: положил руки на округлый капот, расставил ноги так широко, как только смог, и всем корпусом наклонился к машине. Макс рычал что-то, уперев в затылок пленного короткий ствол пистолета. Его свободная рука проворно ощупывала карманы синего френча. На мгновение он оторвался от своего занятия и крикнул Бену:

— Проверь кузов!

Бенджамиль подбежал к машине. Водитель стоял, повернувшись к нему профилем. Вблизи ярко выраженные арабские черты становились еще заметней. И густые темные брови, и горбатый тонкий нос. Плотная черная щетина, сплошь покрывавшая его щеки и подбородок, забиралась даже на худую кадыкастую шею. Кадык шевелился. Мужчина говорил негромко и размеренно, по-видимому обращаясь к Максуду:

— Меня зовут Азиз. Слышь, ты? У меня тут бизнес на пару с одной киской. Я пульпе откидываю, меня нельзя трогать. Я Фрэнку плачу́. Слышь, ты? Вам что, неприятности нужны?..

Бен полез в машину.

— Живей! — крикнул Макс. — За креслами проверь!

— Слышь? — продолжал тихо нудеть владелец фургона. — Меня Азиз зовут, Кишкой еще. У меня с пульпой договор…

— Чисто! — доложил Бен, выбираясь из салона.

— Убирай трубу! — скомандовал Макс.

Он ухватил араба за шиворот, распрямил, оторвав от капота, и грозно закричал:

— Заткнись, сука! Давай ремень вытаскивай из штанов!

Водитель, продолжая говорить про бизнес, про пульпу и про киску, начал покорно снимать ремень, но тут его беспокойный взгляд упал на Бена.

— А! — закричал он, тараща глаза. — Я тебя узнал, зараза! Счеты сводишь?! Выследил, гад, теперь счеты сводишь?! Убивать будешь?!

Бенджамиль раскрыл рот от удивления.

— Права не имеешь! — надрывался араб, пытаясь повернуться к Максуду. — Я легальный дизробер! А этот… он сам виноват! Убьешь меня — Фрэнки все равно достанет! У меня…

Максуд сделал короткое движение правой рукой. Крикун охнул и начал оседать на асфальт.

— Бен! Помоги мне! — крикнул Макс, удерживая араба за шиворот френча.

Побледневший Бенджамиль ухватил водителя фургона под коленки. Вдвоем они затащили безвольное вихлястое тело в подъезд и положили на кучу битой штукатурки.

— Ты его не убил? — спросил Мэй, с беспокойством заглядывая лежащему в лицо.

— Ни черта с ним не сделается. — Максуд подтащил тело к лестничному маршу и начал связывать руки автовладельца, предварительно пропустив ремень сквозь решетку перил. — Очухается минут через сорок. А ты что, его знаешь?

— Первый раз вижу, — честно признался Бен. — По-моему, он слегка того.

— Здесь все немного того. — Максуд проверил узел и поднялся на ноги.

— А если он отвязаться не сможет? — спросил Бен.

— Сможет, — заверил Максуд, он снял с уха связанного клипсу телефона, бросил ее на пол и раздавил каблуком. — Жрать захочет, отвяжется. Или до киски своей докричится. Пошли в фургон.

В фургоне Максуд сразу забрался на водительское сиденье, нагнувшись, осмотрел снизу приборную панель, порылся в бардачке, нашел там выкидной нож и выбросил в открытое окно.

— Ты что-то ищешь? — спросил Бен, которому хотелось поскорее уехать подальше от места преступления.

Ему было не по себе от содеянного, было стыдно, и жутковато, и жалко несчастного араба.

— Противоугонный маячок. — Максуд ощупал низ приборной панели напротив Бенджамиля. — Есть у меня чувство, что наш смуглолицый друг через полчасика очухается и начнет звать на помощь. А когда его отвяжут от решетки, первым делом он побежит к стопам, а вторым — к Фрэнку Арчеру. Я немножко в курсе местных авторитетов. Впрочем, ты прав. Ни черта мы тут не найдем. Жучок, скорее всего, запрятан под обивку. Ладно, поехали. Сколько можно выжать из этой лоханки?

Максуд вывел машину на широкую межсекторную дорогу и, не снижая скорости, погнал ее в сторону Сити. Он держал фургон почти посередине трассы, время от времени плавно огибая попадавшиеся на пути выбоины. Лицо его приобрело выражение серьезное и озабоченное, от недавней радости не осталось и следа. Зато он стал все чаще поглядывать на монитор уцелевшей камеры. Постепенно его беспокойство передалось Бену.

Дорога становилось все хуже, трещины и дырки в асфальте попадались все чаще, и в конце концов Максуду пришлось немного скинуть скорость.

— Ничего, — приговаривал он, объезжая очередную выбоину. — По такому срачу они тоже на ста двадцати не поедут.

— Далеко еще? — спросил Бен, тревожно оглядываясь через плечо.

— Нет, уже близко.

«Скорей бы», — лихорадочно подумал Бен. Он представил себе, как они полезут через трехметровую стену, и внутренне содрогнулся.

Пару последних километров они не проехали, а в буквальном смысле проскакали. Выбоины уже сливались в один сплошной свинорой. Бенджамиль, уцепившись за спасительную скобу, мотался, как тряпка в зубах механического щенка. Максуд прыгал на водительском сиденье, вцепившись в колесо руля, в то время как его глаза все чаще отрывались от дороги и внимательно шарили среди заброшенных, местами полуразвалившихся домов. Бенджамиль уже хотел спросить Максуда, что он там выискивает, но в это время ситтер радостно сказал:

— Хвала Яху, господу нашему!

Он ловко развернул машину поперек шоссе и скомандовал:

— Давай выпрыгивай, фатар, времени мало!

— Ты о чем?! — Бенджамиль недоуменно озирался по сторонам. — Стены-то не нет.

Максуд осклабился:

— А ты думал, мы через стену полезем? — Он распахнул дверку и выпрыгнул на асфальт.

— А разве не полезем? — робко поинтересовался Бен, выбираясь из машины со своей стороны.

— Добраться до стены мы все равно не успеем, — серьезно сказал Максуд, появляясь из-за капота, — но имеется запасной вариант.

В отдалении послышался слабый вой полицейской сирены. Нет! Пожалуй, даже двух полицейских сирен.

— Шайтаса ибухи! Побежали! — воскликнул Максуд, увлекая Бена за собой.

Они обогнули фургон, и Бен увидел невдалеке кубическое одноэтажное здание с плоской крышей. Посередине фасада когда-то красовалась объемная надпись. Теперь от нее остался лишь погнутый каркас титанической буквы U.

— Туда! — Максуд махнул рукой и побежал через пустырь, в сторону одноэтажки, перепрыгивая через каменные обломки.

Ничего не понимающий Бенджамиль припустил за ним следом. Он был совершенно сбит с толку.

До здания оставалось метров тридцать, когда два патрульных броневика затормозили возле брошенного фургона. Их сирены умолки на самой тоскливой ноте, но в тот же миг наступившую тишину вспорол хриплый рев многоваттных динамиков:

— Немедленно остановитесь! Немедленно поднимите руки и остановитесь! Иначе открываем огонь на поражение!

И почти тотчас же, иллюстрируя сказанное, в воздух ударила автоматная очередь. Максуд вильнул в сторону, схватил Бена за рукав, и они упали между несколькими блоками старинного фундамента.

— Немедленно выходите с поднятыми руками! — опять заревели динамики. — Иначе мы будем вынуждены применить меры, согласно инструкции четыре дробь два! Даем вам одну минуту!

— Не бойся, — прошептал Максуд. — Все в порядке. Они пока что жарят шумовыми.

«Ничего себе, в порядке! — подумал Бен. — Зачем мы вообще бросили машину и побежали к этой чертовой коробке?»

Над дорогой и пустырем повисла напряженная тишина. Бенджамиль осмотрелся. Они с Максом сидели среди десятка беспорядочно наваленных параллелепипедов из бетона. До дома было недалеко, метров тридцать с небольшим, до дороги — около ста пятидесяти, но куда теперь денешься из этой мышеловки? На Бена опять навалилось отчаяние. Захотелось завыть тонко и протяжно, но он лишь засопел и до хруста стиснул зубы.

Импровизированный бруствер со стороны дома был короче, чем со стороны дороги, и Максуд, высунув голову, без опаски изучал фасад неприглядной одноэтажки.

— Все не так уж плохо, — констатировал он, закончив осмотр. — Там должна быть дырка в стене, но мы ее искать не станем. В конце концов, эти шаймуты могли ее заложить. Пойдем через центральный вход. Выгляни, осмотрись.

Бенджамиль протиснулся к крайнему блоку и осторожно выглянул наружу.

— Видишь? — сказал Максуд. — Раньше там были проходы, а потом их заложили кирпичом.

— Ну.

— Вот тебе и «ну». Мы пойдем через левый крайний.

— Прямо через кирпич? — Бенджамиль представил себе, как они с разбегу пробивают кирпичную стену, и ему стало нехорошо.

— Не! Дырку я организую. — Максуд задумчиво почесал правую бровь стволом пистолета, невесть когда очутившимся в его руке. — Остается добежать. Беги по моей команде, и главное, не по прямой, виляй из стороны в сторону. Понял?

— Понял, — без энтузиазма отозвался Бен.

Отпущенное беглецам время, по-видимому, вышло.

— Ваша минута истекла! — возвестил динамик. — Мы получили приказ перейти к активным действиям!

Один из бронированных автомобилей стронулся с места, перевалил через обочину и осторожно пополз в сторону осажденных.

— Щас я его остужу, — пообещал Максуд, наблюдавший за его движением в просвет между блоками.

Подкрутив какой-то рычажок на своем пистолете, он на полкорпуса выдвинулся из-за укрытия, тщательно прицелился и нажал на спуск. В воздухе туго бумкнуло, и Бенджамиль, прильнувший к щели, увидел, как из-под днища полосатой машины во все стороны брызнуло пыльное крошево. Броневик осел на правую сторону и замер. Из его кабины и кузова вывалилось человек пять в касках и дефендерах. Они залегли за черно-желтым корпусом и открыли беспорядочный огонь из автоматов. Со второй машины тоже стреляли. Кто-то, пригибаясь, бежал к подбитому броневику.

— Стреляй! — крикнул Максуд.

— Куда?! — Бенджамиль с круглыми от страха глазами выдергивал свой внушительный черный пистолет из штанов.

— Куда хочешь! Хоть в воздух!

Бенджамиль, не раздумывая, направил оружие в синее, по-летнему безоблачное небо и нажал на гашетку. От выстрела заложило уши. Ствольная коробка с силой отскочила назад. Бенджамиль, не ожидавший такой сильной отдачи, с трудом удержал пистолет. Ладонь слегка заныла, но Бен выстрелил еще и еще. Гильзы, звякая, отскакивали от выщербленной бетонной поверхности, сквозь которую проглядывали рифленые металлические прутья. В ушах звенело. Над головой что-то взвизгивало, а от верха их случайного укрытия то и дело отлетали кусочки цементного мусора. Краем глаза Бенджамиль видел, что Макс, примостившись за крайним блоком, целит в стену одноэтажки.

— Закрой уши и нагни голову, будет большой «бум»! — прокричал Максуд.

Бенджамиль закрыл уши ладонями и уткнулся лбом в колени.

Звук взрыва через плотно заткнутые уши не произвел на Бена ровным счетом никакого впечатления: опять бумкнуло, разнокалиберные обломки кирпича дождем посыпались на маленькую крепость, и сразу Максуд заорал:

— Беги!

Бенджамиль вскочил на ноги и сквозь облако красноватой пыли кинулся к дому. Он рыскал из стороны в сторону, согнувшись едва ли не пополам, и очень боялся потерять мелькавшую впереди спину Макусуда. Пули вжикали то слева, то справа. Но он не боялся пуль, он боялся упустить из вида спину фатара. Сколько длились эти пятнашки со смертью? Секунду? Час? Год? Он совершенно потерял ощущение времени. Некое подобие сознания вернулось к Бену лишь в тот момент, когда он очутился перед широкой и темной дырою, в которой исчезали ботинки Максуда. И Бенджамиль, ужасно боясь опоздать, полез в эту темноту, шипя и обдирая локти. Он пролез почти наполовину, а потом сильные руки ухватили его за шиворот и втащили внутрь. Бенджамиль упал на пол, усыпанный кусочками камня, и сразу откатился в сторону, потому что пули звонко защелкали о край дыры.

Максуд поймал его за рукав и потянул за собой куда-то в темноту, прочь от света, залетавшего в пробоину вместе с визгливыми пулями. Глаза Бена еще не привыкли к скудному освещению, но он вслед за Максом почти вслепую лез через угловатые низкие загородки, потом, едва не падая, бежал вниз по длинной крутой лестнице. Потом лестница неожиданно кончилась, он, запнувшись, полетел вперед, пытаясь удержаться за широкие, упругие на ощупь перила, но в правом кулаке была намертво зажата рукоять пистолета, и он все-таки упал на колени. И опять его подхватили руки Максуда, подхватили и поволокли куда-то влево, в кромешную тьму. А сверху, с невообразимой заоблачной высоты, раскатисто забу́хали гулкие частые выстрелы. Но беглецы уже стояли, прижавшись спинами к холодной гладкой стене, совершенно недосягаемые для пуль и почти наверняка спасшиеся.

— Цел? — спросил Максуд, с трудом переводя дух.

— Кажется, цел, — отозвался Бенджамиль, тщетно всматриваясь в темноту. — Макс, где мы, а? Не видно ни зги.

— Мы в старом метро. Сейчаc, погоди. — Максуд сосредоточенно с чем-то возился.

Наверху наступило короткое затишье. С полминуты в воздухе висела звенящая тишина. Потом раздалось протяжное шипение, за которым последовал раскатистый хлопок. Яркая, мертвенно белая вспышка осветила уходящий в обе стороны тоннель с высоким арочным сводом и двух людей, прижавшихся к стене, отделанной светлой керамической плиткой. Бенджамиль инстинктивно согнул колени.

— Кишер, — сказал Максуд, — не суетись. Это световая граната.

— Макс, — тихо позвал Бен. — А они сюда не полезут?

— Не полезут, — убежденно сказал Максуд. — Вдесятером точно не полезут. Да и вообще, скорей всего не полезут. Будут шмалять через дырку и ждать спецотряд в «камбалах». А «камбалы» приедут и тоже не полезут. Готов об заклад биться.

Он наконец перестал возиться, и яркий луч света побежал по мозаике напольного покрытия. Поводя вокруг своим серебристым чудо-пистолетом, у которого под стволом оказался миниатюрный, но мощный фонарик, Максуд двинулся к противоположной стене тоннеля.

— А если они настоящей гранатой сюда стрельнут? — опасливо спросил Бен.

— Не должны. — Максуд покрутил головой. — Чтобы запустить боевой снаряд из подстволки, им сначала надо запросить начальство. Это ведь действия по инструкции четыре дробь шесть. Запрос надо обосновать. Пока то, пока се, а нас уже и след простыл. К тому же здесь уклон крутой, граната взорвется на эскалаторе.

Бенджамиль, осторожно шедший за Максудом, вздохнул. Сверху опять застучал автомат.

— Суки, шаяз стопы, — зло пробормотал Макс. — Стреляйте сколько влезет.

Фонарик осветил угол стены и границу мозаичной площадки, дальше чернел провал. Максуд подошел к самому краю, присел и ловко спрыгнул вниз. По тому, как быстро его каблуки стукнулись о пол, Бен понял, что провал совсем неглубокий. Он тоже подошел к краю.

— Прыгай сюда, — сказал снизу Максуд, он сидел на корточках, и свет его фонарика сосредоточенно бегал по керамической плитке. — Присядь-ка на всякий случай, мало ли чего. Береженого, знаешь…

Бенджамиль послушно спустился вниз и присел возле стены. В бледном отсвете Максова фонаря он видел толстую металлическую рельсу, покрытую грязно-оранжевым налетом. Внезапно до него дошло.

— Макс, — позвал он шепотом. — Это что, железная дорога?

— Вроде того, — отозвался Максуд. — Только под землей. Метро называется. По ней лет двести никто не ездил… О!

Он положил пистолет на пол, отделил от стены одну из плиток и сунул руку в образовавшуюся нишу. Из ниши Максуд одну за другой извлек три массивные полумаски, похожие на плавательные. Одну маску он сразу вернул в тайник, вторую пристроил себе на лоб, а третью протянул Бенджамилю.

— Что это? — спросил Бен.

— Низкочастотная маска с прожектором и газовым фильтром. — Максуд подобрался к Мэю и помог приладить прибор на лицо.

— Я ничего не вижу, — обеспокоенно сказал Бен.

— Вот здесь выключатель. — Максуд нажал на рамку.

Удивленный Бенджамиль моргнул и увидел перед собой озабоченное лицо фатара, а за ним свод и серые стены тоннеля. Картинка была отчетливой и резкой, разве что несколько блекловатой, будто бы сумеречной. Максуд надел свою маску и показал Бену, как можно вытянуть и вставить в рот газовый фильтр.

— На тот случай, если стопари захотят пустить в тоннель отраву, — пояснил он, показывая пальцем наверх. — Когда почувствуешь запах кийса… Черт, не знаю, как сказать… Короче, когда я скажу, сунешь эту штуку в рот.

Наверху опять зашипело и бу́хнуло, на этот раз громче и мощнее. С потолка посыпалась штукатурка, обломки плитки запрыгали по полу. Через секунду бу́хнуло вторично, потом еще раз и еще.

— Валим отсюда, — сказал Макс, поправляя маску. — А то и правда бульдосы под землю полезут.

Они встали и, пригибаясь, поспешно двинулись в глубь тоннеля. Звуки хорошо распространяются в закрытом каменном пространстве, и Бену все казалось, будто гранаты, вышибая из стен эхо, рвутся прямо за его спиной. Но минут через пять стопы решили, что со своей задачей они справились, канонада стала реже, потом утихла совсем, и стало слышно, как скрипят камушки под подошвами двух пар ботинок.

«Почти» включало в себя еще целый час пути. Самая первая после завала станция располагалась слишком близко от стены, пользоваться ею не имело смысла и было даже как будто рискованно.

— Дойдем до Морашасса, — решил Максуд. — Там безопасно и даже, может быть, дежурит кто-нибудь.

— Что такое Морашасс? — спросил Бен.

Максуд пожал плечами:

— Место так называется.

— Морашасс, — повторил Бен, запоминая. — Забавное название.

— Забавное, — согласился Макс. — Так все говорят, но никто не знает, что за слово такое. Просто название.

Морашасс походил на другие станции, но выглядел не столь запущенным. Или Бену это только казалось? По крайней мере следы на пыльном кафеле говорили о том, что люди бывают здесь немного чаще, чем раз в двести лет.

Максуд остановился у подножья хоботоподобной лестницы, поднял маску на лоб и, задрав голову, поглядел наверх. Лицо его сделалось торжественным. Он поочередно коснулся большим пальцем правой руки лба, подбородка, левого и правого уголка губ, и губы почти неслышно произнесли несколько фраз. Бенджамиль разобрал только: «Господи всемогущий, спасибо, что не оставил слугу твоего…» Затем Макс повернулся к Бену и сказал почти весело:

— Ну что, фатар, полезли из норы. — И добавил, постукав пальцем по задранной на лоб маске: — Снимай намордник, уже можно.

Бенджамиль стянул с лица низкочастотное устройство. Мир вокруг сделался тусклым и нечетким. Через несколько секунд глаза привыкли к неяркому, но зато естественному свету, и Бенджамиль с удивлением обнаружил, что плитка на стенах зеленоватая, а не серая и что вытертые стрелки на полу нанесены желтой краской. Он хотел сказать об этом Максу, но его спутник уже поднимался наверх, шагая через ступеньку.

Бенджамиль нагнал его только у самого выхода на поверхность. Яркий наружный свет резал глаза, и Бенджамиль шел за своим спутником, стараясь не отрывать взгляд от рубчатой поверхности ступенек. Поэтому, когда по ушам ударили уже знакомые звуки выстрелов и Максуд упал, Бен по инерции сделал еще два шага и только потом бросился на живот, едва не ткнувшись лицом в Максовы каблуки. «Господи! Неужели опять?!» — подумал он с отчаяньем. Но тут Максуд заорал:

— Шайтаса мацуд ибухама! Наша́ канцу, шаймута!

Стрельба прекратилась. Потом молодой и веселый голос прокричал:

— Максу́, сидака?! Фагаса кишир нантакуда!

— Аду! — отозвался Макс, поднимаясь на ноги.

— Черт-те что. — Бенджамиль сел на ступеньках и принялся отряхивать брюки.

Максуд повернул к нему радостное лицо.

— Все на мази, дружище, — сказал он, понижая голос. — Это свои, наблюдатели. Я сам виноват, надо было сначала дать знак, а потом уже лезть наружу.

Максуд нагнулся к Бену почти вплотную, его широко расставленные глаза стали серьезными.

— Говори только на арси, и говори поменьше. Если чего не знаешь, лучше промолчи — никто не осудит. Не тушуйся, я буду рядом. — Он повернулся в сторону, откуда стреляли, и крикнул: — Здоро́во, чирки́! Иду к вам. Я тут не один!

Через десять минут приятели, торопясь, шли по скудно освещенной улице. Они уже изрядно припозднились, но из объяснений Максуда Бенджамиль понял, что резиденция яфата располагается где-то совсем недалеко, буквально в десяти минутах хорошего хода. Кроме того, Макс утверждал, что не помнит ни одного военного совета, который бы начался вовремя.

Осенние слоистые сумерки давно сменились самой настоящей ночью. Небо висело над головой, пробитое тысячей булавочных ударов. В аутсайде и в «воротничке», где всегда много фонарей и световой рекламы, почти никогда не видно звезд, и Бенджамиль, рискуя запнуться, задирал голову к небу, любуясь недосягаемыми светилами. А может, и правда, думал он, никакие это не шары раскаленного газа, а просто маленькие дырочки в гигантской черной чаше, которой закрывается сверху наша плоская планета? Быть может, те, кто придумал эту чашу, наковыряли в ней дырок, чтобы было удобнее следить за нами, ничтожными? Чтобы никто не увидел их лиц, они опускают чашу, плотно прижимают ее края к краям мира, потом прижимаются носом к ее гладкой холодной поверхности и часами глядят вниз.

Вокруг было тихо, только каблуки ботинок звонко стучали по асфальту, да вдалеке все отчетливее звучала напористая громкая музыка.

По мере приближения к дворцу яфата музыка становилась все громче. На дороге начали попадаться фонари, обвешанные целыми гроздьями люминофорных пластин и похожие на диковинные деревья. Ни о какой темноте и тишине речи уже не шло. Когда Максуд и Бенджамиль подошли к высокой, рыжей от ржавчины ограде, какофония звуков била по ушам, а куски светящихся пластинок были повсюду: на ажурных завитках покосившихся ворот, на ветках кустов, на обочинах дорожек, на изъеденных временем колоннах.

Упоминая о резиденции своего яфата, Максуд говорил слово «пляца», что буквально обозначало очень хороший и большой дом, но то, что предстало перед глазами Бенджамиля, действительно полагалось называть дворцом. Старое здание стояло посреди большого, запущенного и грязного парка; когда-то давно оно блистало настоящей роскошью, да и сейчас все еще выглядело впечатляюще. Центральная часть с колоннадой венчалась треугольным фронтоном и была освещена лучше, чем все прочее. Бенджамиль рассмотрел там даже какие-то лепные узоры, бегущие по карнизу. Два крыла, расходившиеся в стороны, терялись в непроглядной темноте парка. Верхушка фронтона тоже тонула во мраке. Центральная часть дворца была трехэтажной, но, судя по всему, это были очень высокие этажи. Бенджамиль даже представить себе не мог, кому и зачем могли понадобиться такие просторные помещения, особенно в старину. Высокая каменная лестница вела к террасе и колоннаде. На лестнице, прямо на широких ступенях, сидело и лежало с полсотни мужчин и женщин, и вообще возле дворца было весьма людно. Со всех сторон гремела и стучала музыка, издаваемая не одним, а сразу несколькими саундбластерами. Сбоку от мощенных каменной плиткой дорожек то тут, то там стояли на земле большие металлические бочки с продырявленными боками. В бочках, будто зверь в яме, ворочалось и трещало живое оранжевое пламя. В беспокойстве нерастраченной ярости оно гудело, сыпало вверх искрами, горячими жадными языками пыталось лизать лица склонившихся над ним людей и нижние ветки сухих деревьев. Вокруг бочек курили, танцевали, пили прямо из бутылок, целовались, щупались, держали над огнем какие-то палочки или просто сидели кружками на корточках, время от времени разражаясь взрывами пьяного смеха. С правой стороны парка слышались заглушаемые громкой музыкой стоны и вскрики — там кто-то любился исступленно и неистово. Слева все было достаточно целомудренно. Там, в глубине парка, виднелась освещенная прожектором площадка, на которой Бенджамиль, к немалому своему удивлению, разглядел пару прыгунов — красный и бежевый, а поодаль, на границе тьмы и света, еще один, неопределенного цвета. Кто-то звонко кричал под музыку, пытаясь подражать исполнителю стиля «стробо». Сыпался женский смех.

Максуд и Бенджамиль сложной траекторией двигались сквозь пестрый шумный хаос. Максуда то и дело окликали какие-то люди, он махал рукою, смеялся, что-то отвечал на ходу. Миновав последние огненные бочки, они наконец добрались до лестницы и стали быстро подниматься наверх. Макса здесь тоже узнавали, здоровались, спрашивали, как дела, раздвигались, освобождая дорогу.

Добравшись до самой верхней ступеньки, Бен остановился и поглядел вниз. Максуд потянул его в глубь террасы, к одной из широких двустворчатых дверей с фрамугой.

— Что они празднуют? — спросил Бен, оборачиваясь.

— Войну с Кабуки. — Максуд засмеялся. — Считай, что это преддверие военного совета. А вообще, здесь частенько бывают подобные толкушки. Толочься любят все, особенно если яфат угощает. Пошли, нас ждут.

Прямо на остекленной двери был нарисован разлапистый крест, а фрамугу пересекала надпись, сделанная франглийскими буквами: «С нами Бог!» Внутри просторного вестибюля, перед лестницей с побитыми балясинами, стояли несколько мужчин в дефендерах и с короткоствольными автоматами на ремнях. При виде Максуда они расступились в стороны. Макс хлопнул кого-то по плечу, кому-то подмигнул и побежал наверх. Бен старался не отставать. На ходу он думал, что мужчины в вестибюле — это, наверное, охрана, и еще думал о том, что у него под мышкой висит внушительный ствол, до которого охране, видимо, нет никакого дела. «Странные люди, странная логика, — думал Бен, прыгая со ступеньки на ступеньку. — Или их яфат настолько смел, или настолько глуп, или настолько популярен? Ничего я не понимаю в этом чертовом Сити».

Второй этаж оказался освещен гораздо хуже, чем первый.

— Яфат не любит яркого света, — объяснил Максуд, увлекая Бенджамиля через полутемную залу к приоткрытой двери, из-за которой слышались оживленный гомон и неразборчивые выкрики.

Бенджамилю сделалось страшно. Ему вдруг показалось, что там внутри жуткое пиршество полумифических каннибалов. Представились слюнявые пасти с клыками, размалеванные чудовищные маски, черная человеческая голова на блюде, но дверь раскрылась, и Бен увидел перед собой высокий и длинный зал, мало чем отличавшийся от предыдущего. Света было действительно маловато. Верхнее освещение не горело, и вся громада необъятного помещения освещалась какими-то жалкими настольными ночниками, впрочем, собравшуюся публику это совершенно не смущало. Между столами, расставленными в две линии и сдвинутыми по три-четыре штуки вместе, толкалось человек двести. По яркости пестрых костюмов, по экспансивности выкриков и хохота эта компания почти не отличалась от той, которая веселилась в парке. Разве что прямо на полу никто никого не имел.

Максуд, волоча за собой Бена, напористо двигался вперед. Лавируя между пьющими и орущими вождями семьи Чероки, отвечая на приветствия, обещая выпить чуть позже, он пристально зыркал по сторонам, словно выискивая кого-то среди шумной толпы. Примерно на середине зала он встал, вытянув шею, огляделся по сторонам и, похоже, не найдя того, кого как тщательно высматривал, потянул Бенджамиля к ближайшей четверке столов.

— Вот, — сказал он, приближая свою голову к голове фатара. — Стой здесь, ешь, пей, общайся. Я скоро, — и растворился в толпе.

Оставшемуся в одиночестве Бенджамилю стало не по себе. Но, постепенно сообразив, что на него никто не обращает внимания, он совершенно успокоился, даже принялся осматриваться по сторонам. Гулянка во дворце яфата все же отличалась от гулянки под окнами вокруг огненных бочек. Если внизу веселилась преимущественно молодежь, то здесь средний возраст присутствующих колебался от тридцати до пятидесяти и даже старше, просто яркие, крикливые костюмы с первого взгляда скрадывали возраст, прятали морщины, скрывали лысины, да и развязное поведение пожилых мальчишек вносило свою лепту в хитрый обман зрения. Только приглядевшись повнимательнее, Бен понял, что подавляющему большинству из подвыпивших юношей уже давно минуло девятнадцать.

Стульев в зале не было вовсе, и вся шатия-братия пила и закусывала стоя. На столах, застеленных темными неопрятными скатертями, теснились ряды бутылок, блестели гладкими боками емкости с пивом, точно такие же, как в заведении Гансана Маншаля. Между бутылками и пивом, услужливо разинув жестяные рты, бесстыже демонстрировали свои консервные внутренности банки всевозможных форм и размеров. Между банками на плоских разовых тарелках горками лежали остывшие ломтики жареного мяса. Судя по запаху, настоящего жареного мяса. Рот Бенджамиля моментально наполнился слюной. Отыскав на столе пустую кружку, он нацедил в нее первого попавшегося пива, подхватил тарелочку с мясом и замер на месте. Со стола, с того места, что закрывало донышко тарелки, на него смотрел большой и задумчивый глаз. Бенджамиль машинально отхлебнул пива. Взяв с тарелки губами чуть пригоревший волокнистый мясной ломтик, Бен отставил тарелочку в сторону и принялся сдвигать банки и бутылки. Он расчистил квадрат размером с экран рабочего терминала. Прямо на скатерти было мастерски нарисовано пухлощекое, золотокудрое лицо ребенка, подпиравшего рукой маленький решительный подбородок. Покрытое трещинками изображение поражало удивительной реалистичностью. Это мало походило на картинки, украшавшие фасады домов и стены храма. Бенджамиль коснулся детского лица ладонью. Поверхность скатерти была шершавой и заскорузлой.

— Хорошая толкушка! — Справа от Бенджамиля возник мужчина с болезненно худым лицом, его переносье украшали четыре кольца, продетых, по-видимому, прямо через кость. — Максуд сказал мне, что ты из Бентли и что ты его фатар. Хочу выпить с фатаром Максуда.

— Можно и выпить, — откликнулся Бенджамиль, стараясь, чтобы его голос звучал как можно дружелюбнее.

Он поднял кружку, продырявленный нос глухо стукнул в нее своим стаканом, хлебнул и уплыл куда-то вбок, пообещав сейчас вернуться. Бен проводил его взглядом и опять посмотрел на скатерть. Выражение нарисованного лица теперь казалось скорее печальным, чем задумчивым.

— Какого дьявола?! — сказали за спиной Мэя на цивильном.

— Что? — Бен обернулся.

— Какого дьявола ты тут делаешь?!

Это было совершенно невероятно, но прямо перед Бенджамилем, набычив жирный загривок, стоял мастер Ху-Ху. Самый перспективный из молодых хайдраев «Счастливого Шульца» слегка покачивался взад-вперед. На его мрачной физиономии медленно проступала смесь удивления и негодования.

Восточное крыло дворца оказалось освещено еще хуже, чем западное. Света маленьких люминофорных пластинок, повешенных через каждые двадцать шагов, едва хватало на то, чтобы посетитель не вытягивал вперед рук, опасаясь налететь на колонну или врезаться в стену. Максуд зажег фонарик под стволом своего пистолета и шарил лучом по рассохшимся темным фигареям. Найдя дверь, отчего-то приглянувшуюся ему больше других, он потянул за резную ручку и поманил за собой Бена.

Кабинет, в котором они оказались, был не слишком просторен, но и не мал. Луч фонаря пробежал по расставленным возле стен шкафам, в дверцах которых не хватало половины стекол, выхватил из темноты письменный стол и остановился на высокой кушетке с толстым подголовником.

— Располагайся. — Максуд кивнул на кушетку, а сам двинулся к столу.

Огонек фонаря мигнул и исчез за массивной тумбой. Бенджамиль, с трудом ориентируясь в ультрамариновом сумраке, почти на ощупь нашел край кушетки и сел на жесткую поверхность. Максуд молча возился около стола. Взбалмошный пучок света то выскакивал, играя, из-под тяжелой столешницы, то прятался в тени, и глаза Бенджамиля никак не могли привыкнуть к меняющемуся освещению. Так продолжалось две или три минуты. Наконец Максуд перестал мигать, выдвигать и задвигать ящики. Издав удовлетворенный возглас, он погасил фонарь и поднялся на ноги, держа за обод шарик ночного светильника. Поставив неяркий желтоватый огонек на пол возле кушетки, Максуд присел рядом с Беном и слегка толкнул того кулаком в плечо.

— Ну что, фатар! — сказал он тихо и радостно. — Вот какое дело у нас вырисовывается: сегодня в два часа ночи отсюда стартует прыгун. Я сказал яфату, что тебе по делам семьи нужно срочно попасть в аутсайд. Короче, в два часа мы грузимся с тобой на аппарат, чпок! — и ты уже в своем аутсайде.

— Не знаю, как и благодарить тебя, Макс, — пробормотал Бенджамиль.

Несмотря на уверенный тон Максуда, он чувствовал, что уже не верит в свое возвращение.

— Какая фигня! Мы ведь братья! — Максуд еще раз ткнул Бена в плечо. — Я же говорил: не мельтеши. А теперь тебе надо поспать, — добавил он серьезно. — Время еще есть.

— Я не усну, Макс. — Бенджамиль покрутил головой. — Столько всего… Я просто не смогу.

— Сможешь, — убежденно сказал Максуд. — Дай-ка сюда руку!

Бен послушно протянул ладонь. Максуд вытащил маленькую коробку вроде той, в которых продают дезодоранты для рта, и выщелкнул в подставленные ему пальцы маленькую таблетку.

— Что это? — спросил Бен, разглядывая белеющий в ладони шарик. — Опять наркотики?

— Упаси Ях! — Максуд потрепал Бена по плечу. — Очень полезное и вполне безобидное средство. Положи таблетку под язык, через пару минут уснешь, через пару часов проснешься как новенький. Действует надежней, чем молитва преподобного.

Бенджамиль с сомнением поглядел на таблетку и положил ее под язык.

— Отлично, — сказал Максуд. — Ты спи пока, а я скоро вернусь.

— Да все равно я не усну! — упрямо сказал Бенджамиль.

— Дело хозяйское, — беспечно отозвался Максуд. — Не уснешь, так просто приляг. Я скоро.

Он поднялся и вышел из кабинета, протяжно скрипнула дверь, и Бен остался один. Он сидел, выпрямив спину и бесцельно глядя на тонувшие в полумраке предметы. Свет ночника окутывал его теплой мерцающей полусферой, лежал на полу уютным домашним ковриком, постепенно смешивался с темнотой, терялся в огруглых углах просторной комнаты.

Бенджамиль передвинулся на середину кушетки, вздохнул, прислонился затылком к шершавой оштукатуренной стене и стал вспоминать Марси. Бесполезная таблетка таяла под языком, придавая слюне горьковатый привкус. Может, стоит ее выплюнуть?

Бен оторвал затылок от стены. Справа от него, на жесткой поверхности когда-то белой искусственной кожи, сидел Мучи, все такой же лохматый, все в той же латаной курточке. Бывший приятель Господа Бога смотрел на Бенджамиля и благожелательно ухмылялся гнилозубым ртом.

— Здравствуйте, Мучи, — сказал Бен, приходя в легкое замешательство. — Я и не знал, что вы тоже здесь.

Мучи расплылся в широчайшей улыбке:

— И я рад вас снова видеть, сударь. В прошлый раз мы расстались очень быстро…

— Да уж… — неопределенно отозвался Бен. — А вы как попали в Сити?

— Чего проще! — Батон почесал бороду. — Говнопровод, он везде говнопровод, сударь, что в буфере, что в Сити. Ну, может, лесенки на колодцах не слева, а справа. А так — все одно.

— Не знаю, — сказал Бен. — По-моему, здесь все другое.

— Это как смотреть! — отозвался Мучи. — С одной стороны, другое, со второй — то же самое. Верьте на слово. Я бродяга, я знаю.

— И каким же ветром вас сюда занесло?

— Да вот, заглянул попрощаться. А то, может, и не увидимся больше.

— Это одному богу известно, — шутливо сказал Бенджамиль. — Кстати, как продвигаются его поиски?

Мучи махнул рукой:

— Минует зима, подамся в черно-бирюзовый. Засиделся на месте, плесенью оброс. Брожу взад-вперед. А толку? Ничего и не получается. Было бы здорово махнуть в Хадаш Иерусалим. Там гигаполис не меньше нашего и места святые. Может, там Господь меня заметит.

— Думаете, заметит? — серьезно спросил Бен.

— Конечно, заметит, — с самым убежденным видом ответил бродяга. — В гордыне своей я давно раскаялся. Ничего плохого не делаю, молюсь каждый день, как умею, — должен заметить. Только поди туда доберись, коли за душой ни марки и взять не у кого. Разве что у дочки… Вы знаете, сударь? Ведь у меня дочка есть в аутсайде!

— А вы вернитесь, — вдруг посоветовал Бенджамиль.

— Куда?

— В аутсайд, к жене, к дочери.

Бродяга покачал головой:

— Назад мне путь заказан. Да и желания нет.

— Если хотите, — неожиданно для самого себя сказал Бен, — так я могу дать денег, вот только до дома доберусь. Я, конечно, не богач, но на билет до Иерусалима дам.

— От вас не возьму, — грустно сказал Мучи.

— Почему не возьмете?

— Не знаю, — честно признался бродяга. — Вы такой же, как я, только вы везунчик. Я ведь не дурак, я же вижу, куда вы метите. Вы тоже хотите сидеть в Его кабинете. Хайдрай Господа Бога, практически то же самое, что Бог. Кому не хочется сделаться Богом? Хаджмуверы, само собой, должны держаться друг дружки, но денег я не возьму.

— Не хотите, как хотите. — Бен почувствовал себя неловко. — И ни в какие боги я не ме́чу.

— Не обижайтесь, сударь. — Мучи поерзал на кушетке. — Дорога на небо — это как тубвей. Смейтесь, не смейтесь, а все именно так. Сначала вы видите трубу, слышите, как внутри трубы несутся таблетки, потом вы хотите прокатиться, но даже если вы хотите очень-очень сильно, то все равно не можете оказаться в трубе, сколько бы ни глядели или ни слушали. И вот тогда вы пускаетесь в путь. Вы ищете станцию, чтобы подняться на платформу и сесть в таблетку, но, заметьте, еще не факт, что таблетка остановится и откроет двери. На ближних станциях я уже побывал, там таблетки не останавливаются, а если останавливаются, то дверей не открывают, и я иду к самой дальней станции, теша себя надеждой, что уж там-то… Тут появляетесь вы на красном новеньком мобиле и говорите: «Садись, Мучи, я быстренько подброшу тебя до последней стации на ветке». Нет уж! Я лучше пешком. А что до Бога… так каждый был бы не прочь… — Батон ухмыльнулся. — Хотя, сказать по правде, из вас Бога не выйдет.

— Почему не выйдет? — Бенджамиль даже слегка обиделся.

— Потому что вы держитесь за свои привязанности, — наставительно пояснил Мучи, — а Бог должен быть свободен от сердечных привязанностей. От любимых жен, обожаемых детей, нежно почитаемых родителей, любовниц, друзей, внучатых племянников. Бог должен быть чист, непредвзят, справедлив и равнодушен, как хирург…

— Вот потому-то вы и бросили безжалостно все, до чего вам когда-либо было дело, а теперь обретаетесь на помойке своего тщеславия! — произнес слева от Бенджамиля незнакомый голос.

Молодой человек быстро обернулся. Слева от него на краю кушетки сидел мужчина лет пятидесяти в светлом, по всей видимости, очень дорогом костюме. Вальяжно закинув ногу на ногу, он постукивал длинными пальцами по рукоятке лакированной трости. Лицо незнакомца излучало спокойствие и внутреннюю силу, белые точно снег волосы были пострижены почти на тот же манер, что и волосы Мэя. Весь облик загадочного субъекта дышал респектабельностью и лоском, только короткая, аккуратная и совсем черная бородка смотрелась несколько вызывающе.

— Извините, что вмешиваюсь в разговор без спросу, — сказал мужчина. — Меня зовут Майк… Мигель, Михаил, как вам покажется удобней. Свое имя можете не называть. Оно мне уже известно.

— Откуда? — Бенджамиль с изумлением рассматривал нового собеседника.

— У нас есть общая знакомая.

— Марьям?!

— Совершенно верно. — Мужчина улыбнулся.

— Так вы Мишель?!

— Он самый.

— Просто невероятно! — Бенджамиль развел руками. — Очень приятно, Майк! Пожалуй, я буду говорить «Майк», вы не возражаете?

— Ради бога. — Мишель благодушно кивнул. — Я ведь сам предложил.

— Мучи, это просто невероятно!.. — начал Бен, оборачиваясь, и осекся.

Потертая кушетка была пуста.

— Не обращайте внимания, Бен, — насмешливо сказал Мишель. — Мучи часто уходит, не попрощавшись. Да вы уж, верно, и сами замечали за ним такую привычку.

Бенджамиль рассеянно кивнул. И тут же от внезапной догадки его глаза округлились.

— Майк, а вы и есть, — Бен замешкал, подбирая слово, — вы и есть… хайдрай Господа Бога?

Мишель сдержанно засмеялся:

— Если угодно, меня можно назвать Его поверенным, так сказать, советником по связям с общественностью.

— Значит, батон был прав, — пробормотал Бенджамиль.

— Кое в чем прав, кое в чем — нет. — Мишель задумчиво поиграл тростью. — Вы знаете, Бен, даже я кое в чем прав, а кое в чем — нет. Даже Он прав только кое в чем.

— Но тогда каким образом?.. — недоумевая, заговорил Бен.

— Методом проб и ошибок, только так и никак не иначе. — Мишель потыкал тростью в пол, словно пытаясь раздавить шустрое насекомое. — Готовых рецептов просто не существует.

— А как же инструкции? — спросил Бен. — Мучи ведь говорил с Ним, слышал Его указания.

— Ну, во-первых, Мучи говорил не с Ним, а во-вторых, слышать и понимать — две большие разницы.

— Значит, не Бог отправил Мучи в черный буфер? — Бенджамиль даже подался вперед. — А кто? Дьявол?

Мишель поморщился:

— При чем тут какой-то дьявол? Поверьте мне на слово: я работаю на Него целую прорву лет, но никакого дьявола ни разу не видел! Клянусь! — Мишель торжественно поднял кверху два пальца. — Все гораздо проще и вместе с тем сложнее. Представьте себе капитана тонущего корабля. Он посылает матросов то в трюм конопатить пробоины, то к помпам, то велит переставить груз, чтобы изменить наклон корпуса. Он пробует разные способы. Не тот, так другой, возможно, и спасет судно. Но его команда… Четверть матросов не понимает языка своего капитана, а три четверти — глухи, как пни. Он велит им бежать на нос, они торопятся на корму. На самом деле ситуация еще более запутанна, потому что капитан не может приказывать. Матросы должны сами возжелать конопатить щели и таскать груз от борта к борту, ибо никто не может спасти не желающего быть спасенным.

— А Мучи? — спросил Бен.

— Мучи… — Мишель грустно улыбнулся. — В сердце Мучи есть место только для Мучи, сердце же Бога должно быть достаточно большим, чтобы вместить в себя целый мир. Мучи оставил свой дом и сделал свой выбор. Теперь его путь больше похож на самоубийство — он обречен двигаться по кругу.

— А я? — Бенджамиль попытался заглянуть в глаза своему собеседнику.

— Это зависит от вас.

— Все так туманно. — Бенджамиль поежился.

— Слишком трудно объяснить, — извиняющимся тоном сказал Мишель. — Вы спрашивайте, Бен. А я попробую ответить, на что смогу.

— Это вы устроили мне путешествие по черному буферу?

— Нет, — Мишель покачал головой, — путешествие вам устроил мастер Ху-Ху. Мы только обеспечили нужное место и нужное время.

— Зачем?

— Ну как же! Если к покоящемуся предмету не приложить усилия, то двигаться он не начнет. Это элементарная физика. Если дом обветшал настолько, что вот-вот обрушится на головы жильцов, то дом нужно снести, а на освободившемся месте построить новый дом. Но что делать с жильцами, если они не видят прогнивших перекрытий и не хотят выходить на улицу? Иногда для того, чтобы проветрить комнату, нужно сломать окно. В аутсайде ваш потенциал находился в латентном состоянии. А теперь вы живете, меняетесь и меняете мир. Наверное, это не идеальный метод, но наиболее действенный и скорый.

— И чего вы от меня ждете? — Бену совсем не понравился разговор о методах инициации Бенджамиля Френсиса Мэя. — Чтобы я бил окна?

— А вы сами чего от себя ждете? — спросил Мишель, рассматривавший Бена с нескрываемым интересом.

— Это не ответ, — мрачно сказал Бен.

— Как раз это и есть ответ! — весело отозвался советник по связям с общественностью. — Как только вы определите, чего хотите сами, так наши планы перестанут быть для вас загадкой… По крайней мере на какое-то время. Чего вы хотите, Бен?

— Хочу попасть домой.

— Замечательно! — воскликнул Мишель. — Вы уже знаете свою цель, осталось верно определить направление.

Бенджамиль нахмурился, пытаясь понять услышанное.

— Глядите, Бен. — Мишель обозначил тростью воображаемый круг. — Вот тут аутсайд, а тут Сити. Разница есть, но велика ли она? Там черта не дают поминать потому, что это эзотерика, здесь — потому что Бог не велит… Бенджамиль Мэй в конце концов возвращается к себе в аутсайд. Будет ли это тот же самый Бенджамиль Мэй? Нет. Вероятнее всего, нет. Но весь вопрос в том, велика ли будет разница между старым Бенджамилем и Бенджамилем, замкнувшим круг? Можно ли сказать, что точка старта совпадет с точкой финиша? Что важнее — быть где-то или быть кем-то? Или быть с кем-то? Что вообще означает слово «дом»? Мучи считает, что без сердечных привязанностей он будет бежать быстрее, а какой смысл бежать быстро, если бежишь по кругу? Чем отличается мастер Краус, привинченный болтом к стулу, от бродяги Мучи, у которого и стула-то никакого нет? Один сидит на месте, другой раз за разом проходит мимо этого места, слегка удивляясь каждой встрече с мастером Краусом. Обоим нет друг до друга никакого дела, и оба находятся на кольце. Все, у кого одна нога сильнее другой, сами того не ведая, рано или поздно сбиваются на круг. И время от времени их необходимо встряхивать, сбивать с шага, учить любить, думать, сопереживать, ломать старые окна…

Мишель, прищурившись, взглянул на Бенджамиля:

— Он уже накидал новые планы, но нужен кто-то, кто сойдет с нахоженного кольца и, согласно Его новым замыслам, начнет протаптывать в снегу первую тропинку. Следом двинутся другие, они уже почти готовы, и постепенно тропинка станет дорогой, но сейчас нужен первый. Не лучший, не исключительный, а именно первый. Понимаете меня, Бен?

— Ага! — со сдержанным сарказмом сказал Бенджамиль. — И как же, по-вашему, этот первый протопчет дорогу, если понятия не будет иметь, куда топтать? Его-то в планы Всевышнего никто посвящать не торопится.

— О! Это гораздо проще, чем кажется с первого взгляда! — Рот Мишеля растянулся в лукавой усмешке. — Время от времени дорога вашей жизни пересекает другие пути и чужие трассы. Следите за перекрестками, на них происходят все замечательные события. Ждите знака, а Он непременно даст вам подсказку. Вам приходилось слышать джаз? (Бен покачал головой.) Жаль! Когда-нибудь я непременно познакомлю вас с этим потрясающим явлением. Чтобы сыграть с Господом Богом, вам не нужно знать партитуру. Вам достаточно чувствовать тему и ощущать партнеров. Не нужно бояться, и музыка получится сама собою.

— И что? По-вашему, именно я должен играть этот самый джаз и протаптывать дорожки? — Бенджамиль с сомнением покачал головой. — А вдруг я не желаю?

— Не попробовав? — улыбнулся Мишель. — Откуда вам знать, чего вы хотите, а чего нет? Впрочем, выбор всегда за вами. Приятно было пообщаться, Бен. К великому моему сожалению, мне пора, как, собственно, и вам.

Мишель поднялся и подал Бенджамилю узкую, чуть влажную ладонь.

— Надеюсь, что еще не раз буду иметь удовольствие беседовать с вами и с вашим семейством. — Вторая рука советника по связям с общественностью легла Бену на плечо и принялась его легонько встряхивать.

«Куда же он подевал свою трость?» — с удивлением подумал Бен.

Полуавтоматическая тележка лихо катилась вперед, переваливаясь через торчавшие из утоптанной земли корни. Только когда узкая тропинка делала поворот, Бену приходилось, действуя консолью, направлять свое транспортное средство в нужную сторону. Управлять этой штуковиной оказалось проще, чем покупательской корзиной в маркете. Просторная поляна с выжженным по центру черным кругом осталась далеко позади. И хотя тупой округлый нос прыгуна давно скрылся за деревьями, Бен мог хорошо представить себе, как аппарат огромным пеньком торчит посреди загаженной лужайки, а вокруг его широких посадочных лап медленно оседает грязно-серая пена из пламягасителей.

Бен поправил низкочастотные очки и повернул тележку налево, объезжая древесный ствол. Деревья тут были просто удивительные. Бенджамиль знал, что их зовут соснами, но раньше видел такие только на три-М-слайдах. Глядя на них, Бен особенно остро и горько ощущал, что миллионы людей в гигаполисе даже представить себе не могут, какое великолепие скрыто за полосой соевых плантаций. Высокие и стройные стволы, увенчанные шапками липких темных иголочек, они так мало походили на корявые аутсайдовские клены, окольцованные смирительными рубашками высокой ограды. И воздух здесь был совершенно особенный — душистый и пьяный.

Впереди, шагах в пяти перед Беном, маячила спина Максуда. Фатар нес на плече длинный стержень с острым совком на конце. Такой же стержень был в руках у рыжего Курта, шедшего следом за Бенджамилем. Цепочка из одиннадцати ситтеров с пятью полумеханическими тележками двигалась одному богу понятно куда. Богу да еще сердитому Рахибу, шедшему в голове их маленькой колонны.

Низкочастотные очки перекрашивали мир в серо-желтые монохромные тона, и дальние деревья сливались в сплошную непроницаемую массу. А они все шли и шли, и чем дальше они уходили от поляны и прыгуна, тем беспокойнее становилось у Бена на душе. Он давно хотел спросить о конечной точке маршрута, но от Максуда его отделял корпус тележки, а спрашивать парня с рыжим гребнем на голове ему не хотелось.

Здоровяк, идущий перед Максудом, на ходу обернулся и сказал тому несколько слов. Макс в свою очередь повернулся к Бену:

— Рахиб говорит, что лес кончается и чтобы все подтягивались к нему, будет короткий привал. Передай дальше.

По мере того как деревья редели, тропинка становилась все шире, границы ее постепенно терялись в зарослях короткой жесткой травы, пробивавшейся сквозь толстый слой сухих иголок.

Цепочка ситтеров, теряя очертания, распалась, расслоилась на отдельных людей, собиравшихся вокруг своего начальника. Эта беспорядочная кучка уже не производила впечатление чего-то спаянного, целенаправленного, похожего на струящуюся в траве гадюку, теперь это был всего лишь табор бродяг, невесть как забредших за городскую черту. У Бена, терзавшегося неизвестностью, слегка отлегло от сердца.

Сквозь редкие деревья впереди просматривалась огромная пустошь.

— Отдыхаем десять минут, — распорядился Рахиб. — Сядьте на землю, чтоб не маячить. Тощий и Хьюзи, делайте свое дело.

Двое парней из тех, кто шел во главе отряда, положили на землю свои палки и бесшумно двинулись в сторону пустоши. Очень скоро они совершенно исчезли из виду, то ли скрылись за деревьями, то ли как-то особенно ловко пробились между невысокими кустиками.

Бенджамилю, который, как и все, присел на корточки, стало неудобно, и он, чуть подумав, опустился задом на тихо хрустнувшую хвою. Сидеть было мягко.

— Курить хочется, — мечтательно сказал чей-то голос.

— Дома покуришь, — незамедлительно откликнулся Рахиб.

Бенджамиль украдкой покосился на Максуда. Тот сидел выпрямив спину, невозмутимо-терпеливый, будто статуя. Бен вздохнул, по привычке посмотрел на пустое запястье и саркастически усмехнулся.

В ожидании неизвестно чего время тянется невероятно медленно, а в голову лезут глупые мысли. Бену казалось, что с тех пор, как Тощий и Хьюз отправились в сторону пустоши, прошло минимум полчаса, и он жутко обрадовался, когда они вновь появились между деревьями, ловкие и бесшумные.

Парни быстро подошли к Рахибу.

— Все на мази, — негромко доложил тот, что звался Тощим. — Подходы чистые, проволоку мы убрали, камеры на шестой, седьмой и восьмой мачте еще три дня будут показывать пустое поле. Никаких патрулей не видать.

— Расслабились толстомясые, — поддакнул тот, которого звали Хьюзом.

— Хорошо смотрели? — строго спросил Рахиб.

Парни разом кивнули.

— Тогда вперед, и поможет нам Ях! — Рахиб поднялся на ноги. — Быстро разобрали свой инвентарь! И цепочкой по одному! И тихо. По моим следам.

И Рахиб, не дожидаясь, пока поднимутся самые нерасторопные, двинулся вперед. Ситтеры и Бен миновали последние деревья и сквозь редкую поросль молодых сосенок начали спускаться по пологому склону на обширную пустошь. Лес, охватывавший пустошь слева и справа, издали уже не казался таким высоким, и Бен увидел на востоке полную луну. Серый диск плыл над самой кромкой деревьев. Ночные очки делали его плоским и слегка размытым.

Над пустошью висела тишина, но не мертвая тишина городской квартиры, закутанной в звукозащитные перегородки, нет! Тишина была живой, пронизанной тысячей звуков, шорохов, посвистываний, скрипов. Бен чувствовал, что если выключить гудящий мотор тележки и остановиться, то можно услышать дыхание целого мира. Но впереди качалась спина Максуда, и Бенджамиль, рефлекторно пригибаясь, трусил следом, слушая вместо вдохов и выдохов мира сопение бегущего позади Курта.

Твердую и бугристую почву пустоши сплошь покрывала щетка пыльной травы. То тут, то там торчали из земли обрубки срезанных кем-то деревьев, и Бену приходилось смотреть в оба, чтобы не наскочить на один из таких тележкой. Поэтому он больше глядел под ноги, чем вперед, а когда поднимал голову, то видел все ближе и ближе редкую шеренгу каких-то стоек. Стержни высотой метра в два с половиной стояли ровной линией на одинаковом расстоянии друг от друга, словно бы отделяя центр пустоши от леса и склона. На забор это сооружение походило мало, поскольку между стержнями ничего не было. Или все-таки было? Бен на секунду поднял голову. Он находился уже довольно близко от странной изгороди и на этот раз заметил между мачтами натянутые в несколько рядов тонкие нити.

Тележка едва не угодила колесом в остов дерева, и Бен опять стал смотреть на землю. Максуд впереди снизил темп. Бен тоже притормозил. Изгородь была совсем уже близко, и теперь Бен отчетливо видел, что между шестами натянута проволока. Для чего кому-то пришло в голову натягивать ее посреди пустыря? Бен терялся в догадках. Впрочем, проволока имелась не везде — между двумя столбами, в створ которых направлялась колонна ситтеров, никакой проволоки не было. Если проволоку убрали, то сделали это, вне всякого сомнения, Тощий со своим дружком. Но зачем?!

Колеса тележки пошли мягче, и Бен понял, что они на широкой асфальтовой дорожке, идущей вдоль ряда шестов. Голова колонны, слегка сбросив скорость, пересекла асфальт, и Рахиб повел своих людей в глубь пустоши. Бенджамиль поравнялся со столбом. Сначала он увидел петли отогнутой в стороны проволоки, потом табличку, укрепленную на столбе. Табличка гласила: «Частные владения! Проход запрещен! В случае нарушения вы можете быть привлечены к уголовной ответственности!» «Приехали, — подумал Бен, ощущая холодок внизу живота. — Только этого мне еще и не хватало».

Асфальт кончился, и ноги сразу почти по щиколотку утонули в рыхлой земле. Колеса тележки пошли тяжелее. Бенджамиль, спотыкаясь, прошел еще два десятка шагов, и вся колонна остановилась. Вокруг, влево, вправо и вперед, простиралась пустошь, обширная, словно полсотни школьных площадок для занятий физкультурой. Собственно, и пустошью-то это место можно было назвать уже с большой натяжкой. Доколе хватало глаз, оно поросло аккуратными рядами невысоких кустиков, частью пожухлых, частью бодрых и мясистых.

— Видите мачту слева?! — сдавленным голосом прокричал Рахиб, он покинул свое место во главе отряда и теперь, переваливаясь, шел вдоль цепочки остановившихся людей. — Дальше ее не заходить, а то запалят! Каждая пара берет по восемь полос! Три полосы оставляйте, чтоб тележку возить, пять — работайте. И в темпе, чирки! В темпе!

Максуд подождал, пока Бен подъедет к нему со своей тележкой, и сказал вполголоса:

— Ничего сложного, просто помогай мне и все.

Бен хотел спросить, в чем помогать, но Макс, не дожидаясь расспросов, скинул с плеча палку с совком на конце и глубоко вогнал ее в землю у основания ближайшего кустика. Нажал, вытянул, воткнул с другой стороны, еще раз нажал. Кустик печально покосился набок. Максуд присел на корточки, выдернул и откинул в сторону жухлые побеги, потом пошарил в рыхлой земле руками и вытянул наверх какой-то толстенький корешок, кольцом огибавший земляной холмик.

— Берись с другой стороны, — скомандовал он, потряхивая и расправляя свою находку.

Недоумевающий Бен тоже присел, нащупал среди пыльных комочков плотный шнур, обросший нитевидными отростками.

— Тянем! Три, четыре! — сказал Максуд.

Они потянули, и из мягкого грунта легко вывернулся не то мешок, не то сетка размером с большой детский мячик. Максуд встряхнул эту сетку, и рассыпчатая, чуть влажная земля посыпалась сквозь некрупные ячейки прямо им на ботинки. Максуд встряхнул еще пару раз и мотнул подбородком в сторону тележки:

— Кладем…

— Что это? — спросил Бен, когда сетка легла в решетчатый кузов.

Вместо ответа Максуд достал складной нож, разрезал несколько ячеек, выпростал из сетки округлый предмет размером побольше кулака и протянул Бену. В ладонь Бенджамиля лег продолговатый булыжник, прохладный и чуть шершавый от приставшей земли. Или все-таки не булыжник? Удивленный Бен поднял глаза на Максуда.

— Potato… — сказал Макс, — земляное яблоко… а попросту — картофель.

— Вот это? — пробормотал Бен.

— А что тебя удивляет? — Максуд был явно доволен произведенным эффектом.

— Я думал, он мельче. — Бен осторожно поковырял картофелину пальцем. — И потом… ночью… лететь черт знает куда, с тележками… Для чего? Если картошку в порошке или в брикетах можно купить в любом маркете? Дороже, конечно, чем бобы, но все же…

— Простая ты душа. — Максуд отобрал у Бенджамиля клубень и кинул в кузов. — В маркете продается модифицированная х…ня, а это настоящий, чистый картофель. В белом буфере на свободном рынке такой идет по пять тысяч марок за кило.

— А откуда он здесь? — спросил Бен, ощущая себя последним дураком.

Максуд восторженно покрутил башкой:

— Ну, ты даешь! Это частное поле Эванса Пита.

— Директора «Айнбекк роад»?!

— Его самого! — Максуд веселился вовсю. — И в наших с тобой интересах, фатар, побыстрее закончить уборку. А-то, боюсь, мастер Эванс будет недоволен, если застанет нас в своих владениях. Его частный дом километрах в четырех отсюда, во-о-он в том сосняке.

— А разве он не в аутсайде живет? — спросил вконец растерявшийся Бен.

— Квартира там есть, конечно, — серьезно ответил Максуд. — А жить они предпочитают за соевыми плантациями, на свежем воздухе. Хрен ли, когда прыгун под жопой! Ладно, пошли отрабатывать твой проезд. Нужно торопиться.

— Похоже, этот последний. — Йохан Шнайдер тупым носком шипованного ботинка ткнул неподвижное тело в пятнистом комбинезоне. — Ариф!.. Нойман! — Он обернулся в сторону темного силуэта, бродившего неподалеку, и помигал фонарем. — Иди сюда!

— Мертвяк? — Нойман, шаря вокруг себя световым конусом, вразвалочку подошел к старшему драйверу отряда.

— Мертвее не бывает.

Ариф Нойман осветил плечи и голову лежавшего. Правая сторона черепа была разворочена, волосы, стриженные коротким гребнем, слиплись от черной запекшейся крови.

— Чисто сработано, — сказал Нойман.

— Какие у нас потери? — Шнайдер, прищурившись, повернулся в сторону ярко освещенного картофельного поля.

— Шестеро раненых, четверо тяжело. — Нойман тоже оглянулся на поле, по которому неторопливо двигались фигурки стоксгардов. — Хансу кисть оторвало, когда тот ублюдок начал палить из подстволки.

Шнайдер досадливо поморщился:

— Сам виноват, я ему говорил, чтобы не совался.

Нойман покивал головой:

— Не повезло.

— Прыгуна из клиники уже вызвал? — деловым тоном спросил Шнайдер.

Нойман взглянул на часы:

— Минут через сорок будет. От Вейта Хофмана.

— Хорошо. — Шнайдер опять посветил фонарем на труп налетчика. — А хорьков сколько положили?

— Шесть трупов, четверо раненых, все тяжело, один ушел в лес.

— Молодец, Арви! — Старший драйвер дружески потрепал помощника по плечу. — И парни твои молодцы. Хорошая работа! Хвалю.

Нойман вяло козырнул.

— Будь на хорьках дефендеры, мы бы так легко не отделались, — мрачно сказал он, снимая каску с прозрачным забралом. — Это какими надо быть идиотами, чтобы не думать про броники?

— Здесь ты не прав, Арви, дефендеры они принципиально не носят, — проговорил Шнайдер назидательно. — Для них это «кляйба», вроде как трусость до боя.

Ариф Нойман скептически усмехнулся.

— Ты вот что, — сказал Шнайдер, демонстративно притрагиваясь к мочке левого уха, — своих раненых готовь к погрузке, а хорькам окажи первую помощь. — Он поднял оттопыренный палец и выразительно провел им по горлу. — Кстати, как их состояние? До прибытия полистопов дотянут?

— Даже не знаю, — громко сказал Нойман озабоченным голосом. — Все тяжелые. Вполне могут и передохнуть.

— Если не имеешь медицинской страховки от корпорации, то глупо надеяться на хорошее медицинское обслуживание, — согласился Шнайдер, и оба мужчины негромко засмеялись.

— А что с тележками делать? — спросил Нойман.

— Не знаю. — Шнайдер призадумался. — Пока сложи на них трупы, а там видно будет. И немедленно займись ранеными хорьками! Мы же не хотим, чтобы мастеру Питу вдруг пришлось отчитываться перед начальством за плохое обращение с гостями из Сити?

— Почем ты знаешь, что хорьки из Сити? — скептически поинтересовался Нойман. — Может, это простые крысы из буфера?

— Знаю. — Шнайдер ткнул ботинком труп ситтера. — Уж арси от трэча я на слух всегда отличу. Ладно, расклад такой: какая группа пострадала меньше других?

— Вторая, — доложил Нойман.

— Оставь на поле вторую группу, пусть охраняют территорию, ждут медиков и стопов. Кто у них командир?

— Шайне.

— Ага… Нужно послать пару ребят в лес. Так вроде огня не видно, но могли остаться очаги, а если пожар пойдет верхами, нас с тобой за яйца подвесят. Если что, пусть Шайне вызывает пожарных. Остальным отдыхать. И, вот еще: того парня, что убежал, надо догнать. У Шайне есть собака?

— Найдется.

— Поставьте ее на след. Нечего ситтеру по лесу шляться. Да! И, как окажешь помощь раненым, вызывай стопов.

Нойман кивнул.

— Вопросов нет? — Шнайдер похлопал стволом автомата по голенищу ботинка. — Ясно все?

— Так точно!

— Выполняй!

Нойман опять козырнул и шатающейся тяжелой рысцой побежал к полю.

Старший драйвер еще раз глянул на труп, потом на останки прыгуна и неторопливо пошел за помощником.

Подувший невесть откуда ветер зеленой волной качнул верхушки сосен, и механическая собака внизу едва заметно повела острой мордой, словно принюхиваясь. Впрочем, загнанный на дерево пленник не обратил на это абсолютно никакого внимания, он с изумлением рассматривал свою неожиданную находку. Малюсенькое блестящее насекомое совершенно не походило на таракана. Оно напоминало скорее вытянутую капельку ртути, прилипшую к поверхности старой батарейки.

— В самом деле, почему бы и нет? — пробормотал Бенджаль, разглядывая крохотного пожирателя биллекультур.

Он вспомнил испачканные кровью осколки аквариума… Кажется, Виктор говорил, что в пассивном состоянии тараканы реагируют на тепло. Если один из интельфагов зацепился за Бенову одежду и, совершив восхождение по штанине, забрался под френч, то он вполне мог выбрать оракула в качестве временного прибежища… Невероятно… Бенджамиль осторожно поднял мятый диск и осмотрел его снизу. Так и есть! На задней стенке имелось три маленьких отверстия, то ли для вентиляции, то ли для удобства разборки… Удивительное создание!..

И тут до Бена дошло. Он недоверчиво поглядел на небо, потом перевел взгляд на сидевшего под деревом робопса. А ведь это шанс! Главный приз в лотерею! Как говорили в старину, «джек-пот»! Бенджамиль боязливо погладил оракула по острому ободку. Говорить «спасибо» невидимому благодетелю было слишком странно и, пожалуй, нелепо. Бенджамиль поежился. «Если правда то, что я про него слышал, то мои благодарности ему как рыбе зонтик», — подумал он и принялся осторожно разворачиваться на ветке так, чтобы сесть спиной к стволу. Собака бесстрастно наблюдала за его скованными движениями.

Бенджамиль несколько секунд соображал, куда пристроить оракула, и не придумал ничего лучшего, чем взять сломанную игрушку в зубы. Во рту моментально разлился едкий металлический привкус, от которого слегка заныли зубы. Не обращая на это внимания, Бенджамиль поднял руки и, словно сказочный волшебник, трижды хлопнул в ладоши. Потом, сильно волнуясь, вынул оракула изо рта и уставился на ртутную точку. Таракан не реагировал. Сидел себе на батарейке и бросаться в бой по приказу Бенджамиля Френсиса Мэя не собирался. Бен терпеливо ждал пару минут, затем вновь взял влажный диск в зубы, три раза старательно и раздельно ударил ладонью о ладонь. Таракан не реагировал. Все сильнее сомневаясь в том, что хлопает нужное число раз, Бенджамиль подождал еще две минуты. Индистрактер не шевелился.

— Ну же! — сказал Бен просительно. — Катаешься на мне второй день. Мы с тобой уже как родственники, а ты не хочешь оказать крошечную услугу товарищу.

Таракан оставался безмолвен и неподвижен. «Проклятье! — подумал Бен. — Наверное, я что-то перепутал. Но Виктор точно хлопал в ладоши!» Бенджамиль прикрыл глаза, вспоминая. Вот Виктор стоит возле жароупорного аквариума, вот он хлопает в ладоши, и маленькие твари кидаются на роллекс… Не то!.. «Это будет война, Бен! Настоящая война!» Тоже не то!.. «Сигналом может быть все, что угодно, хоть куплет из модной песенки…» Точно! Бенджамиль покачнулся и едва не полетел с дерева. Обхватив левой рукой ствол, он перевел дыхание. Ну конечно же! «…Теперь они реагируют на троекратное сжатие».

Очень осторожно Бен попытался снять таракана с пуговичной поверхности батарейки. Маленький диверсант держался цепко, и Бенджамиль не рискнул сковыривать его ногтем. Вместо этого он просто вынул из корпуса оракула батарейку вместе с вцепившимся в нее тараканом. «А ведь батарейка-то давным-давно должна была сесть, окислиться, или что там происходит с древними батарейками?» — между прочим подумал Бен. Он сунул корпус в карман, а батарейку сдавил между большим и указательным пальцем. Раз, еще раз и еще раз. Держа напряженную правую руку над собранной в лодочку ладонью левой, Бен, затаив дыхание, глядел, как капелька темной ртути шевельнулась и, кажется, выпустила крохотные усики-антенны. Бен склонился чуть ниже и не успел удивиться. Серебристая блестящая поверхность батарейки с выдавленными буковками вдруг опустела — маленький интельфаг десантировался с нее так быстро, что глаз просто не успел прореагировать.

Бенджамиль несколько раз мигнул и недоверчиво потер батарейку пальцем. Едва таракан исчез из поля зрения, вся затея стала казаться ему бредом. Как может букашка размером с крупинку сахара навредить боевому механизму весом в полцентнера? Спору нет, в лаборатории Штерна тараканы ловко расправлялись с часами за полторы тысячи марок, но здесь-то вовсе не лаборатория, а робопес, загнавший Мэя на дерево, мало походит на роллекс. И вообще, был ли таракан внутри испорченного оракула или это только игра воображения свихнувшегося переводчика?

Привалившись спиной к стволу, Бенджамиль напряженно смотрел вниз. Текли длинные, как зубная боль, секунды, а внизу ничего не менялось. Собака сидела под деревом, все такая же внимательная и такая же опасная. Так и свихнуться можно, подумал Бенджамиль, и в этот миг собака беспокойно шевельнулась. Она мотнула головой и поднялась на все четыре ноги, постояла, будто прислушиваясь, потом металлопластиковая спина выгнулась дугой. Явно не понимая, что с ней происходит, собака несколько раз крутнулась вокруг своей оси, пытаясь поймать несуществующий хвост, остановилась, вытянула вперед гофрированную шею и замерла в неестественно-мучительной позе. Долгий тоскливый полускрип-полувой запутался в сосновых ветках. Задние лапы, шатнувшись, подломились, и железная тварь села на задницу, опустив книзу острую морду.

Подождав несколько минут, Бенджамиль достал из кармана корпус оракула и кинул его в неподвижную псину. Металлический диск, звякнув о гладкий матово-блестящий бок, упал на хвою. Тварь даже не шелохнулась. Медленно, очень осторожно Бенджамиль начал спускаться с ветки. Ныла ушибленная грудь, по отсиженным ногам бежали мурашки. Спустившись до уродливого наплыва на стволе, Бенджамиль замер, готовый в любую секунду полезть обратно. Робопес сидел в десяти шагах от дерева, морда его все так же была опущена, но от собаки все еще исходил запах опасности и смерти. Бенджамиль сглотнул сухим горлом. Была не была! Он оттолкнулся от ствола и спрыгнул на пружинистый ковер хвои. Собака не шевелилась. «Похоже, все», — подумал Бенджамиль, пристально глядя на робопса и медленно отступая от дерева. У него вдруг появилось нелепое, острое и азартное желание подобрать смятого оракула. Он должен был лежать справа от корпуса.

— Эй, тварь, — довольно громко сказал Бен, обращаясь к собаке, — ты ведь мертва, на кой черт тебе мой оракул?

Он сделал осторожный шаг в сторону неподвижного врага. Громко хрустнула под каблуком ветка, и в ту же секунду робопес прыгнул. Стальное тело взвилось в воздух несколько криво, будто вслепую, и Бенджамиль успел среагировать. Он шарахнулся вбок, прямо в заросли молодого сосняка. Хлестко стегнули по лицу колючие ветки, что-то острое вцепилось в штанину. Бенджамиль рванулся вперед, с сухим треском разрывая материю, и что есть духу побежал прочь.

Плавный поворот, еще один. Солнце висит над левым плечом и слегка греет левую щеку. Тихо шуршит прелая хвоя под подошвами ботинок. Неторопливые мысли плывут в голове, в такт движению ног. Так идти бы и идти, не думая, куда и зачем идешь, ощущая запах смолы, стараясь позабыть о том, что каждый шаг так или иначе приближает тебя к душной суете гигаполиса.

Бенджамиль вздохнул. Пятую часть жизни полноценный работник «воротничка» вынужден проводить в дороге на службу и со службы. Он, скрючившись, летит в закупоренной со всех сторон таблетке и играет в дурацкую головоломку на интельблоке, или слушает дурацкие новости, или смотрит дурацкий лонгливер про честного трудолюбивого корпи, который благодаря своей старательности умеренно продвигается по службе. Жуть! А как здорово было бы возвращаться домой по едва приметной тропинке, хрустя сосновыми шишками, слушая шум ветра в верхушках сосен или стукотню красноголовой птицы? Тогда все обстояло бы куда как правильнее. Но разве это возможно? Даже мастер Пит прилетает в свой особняк на прыгуне, наверняка забирается в свой навороченный коттедж, съедает ужин из натуральной картошки по пять тысяч марок за кило, выпивает натурального портера и ложится спать, дабы утром забраться в прыгун и махнуть обратно в «воротничок», где без его гениального руководства все, конечно, пойдет прахом.

Беджамиль остановился. Сбоку от тропинки лежало огромное старое дерево. Его высохшие черные корни торчали над землей, точно скрюченные пальцы мертвого великана или как мумии тропических змей. Здесь тропинка делилась надвое. Одна, более отчетливая, исчезала за плотными зарослями молодого ельника, вторая, совсем неприметная, сворачивала направо. Бенджамиль в нерешительности поскреб висок. Идти направо или обогнуть ельник? Левая тропинка нравилась ему больше, но правая вела именно в ту сторону, где, по его расчетам, находились плантации.

Бен уже совсем было собрался повернуть направо, когда его уши уловили негромкий треск и из-за зарослей ельника показались трое мужчин в поношенных камуфляжных куртках непривычного покроя. Приключения, судя по всему, продолжались.

Понимая, что броситься наутек он еще успеет, Бенджамиль на всякий случай оглянулся и сунул руку в карман. Пальцы нащупали и сжали рукоятку складного ножа. Передний из мужчин остановился шагах в пяти от Бена. Был он высок и крепок, лет пятидесяти с виду. Короткие светлые волосы стрижены щеточкой, глаза с прищуром, светлая бородка обрамляет широкое загорелое лицо. Руки свои мужчина нарочно держал на виду и лишних движений старался не делать. Двое спутников бородатого, двигаясь тихо и плавно, обошли своего товарища по бокам, встали справа и слева. Они были моложе бородача, может, ровесники Бена, а может, младше. Так же как бородатый, они держали руки на виду, и вид у них был настороженный. Славные, в сущности, ребята. Оба длинноволосые, оба шатены, один потемнее, другой посветлее. У того, что потемнее, на шее топорщился красно-синий линялый платок, а в ухе блестело широкое колечко, тот, что посветлее, нес за спиной рюкзак, точь-в-точь как альпинисты из Беновой фильмотеки.

Они мало походили на охранников с картофельного поля и совсем не походили на гуляющих по лесу хозяев загородной виллы. Бенджамиль мог с уверенностью сказать, что они не из благопристойных, затянутых в сюртуки корпи и не из туповатых буферских индустов, они почти наверняка были не из Сити и точно не имели никакого отношения к трэчерам. От всей троицы веяло спокойной, уверенной силой. Они внушали опасливое подсознательное доверие, такое же чувство внушает огонь, к которому хочется протянуть ладони. От них исходило почти ощутимое тепло.

Бенджамиль разжал пальцы и вытащил руку из кармана. В эту же секунду мужчины, переглянувшись, почти разом опустились на одно колено.

— Здрав будь, несущий конец и начало! — произнес бородач со странным акцентом и добавил непонятно: — Исполать тебе, Будень, Святой Богородицей Выбранный!

«Только сумасшедших мне не хватало, — подумал Бенджамиль, непроизвольно отступая на шаг. — Какая исполать? Какой Будень?»

Бородач прижал правую руку к груди и склонил голову.

— Какой Будень? — Бенджамиль отступил еще на шаг, прикидывая, не стоит ли кинуться наутек прямо сейчас.

— Нового Бога отец и зачинатель, по верной тропе творцом Иссаем направленный. — Бородач поднял глаза на Бена. — Дозволь говорить стоя, Избранник.

Изумленный Бенджамиль только головой кивнул, а странный человек уже был на ногах. Парни последовали примеру старшего товарища и тоже встали.

— Я что-то не совсем… — пробормотал Бенджамиль, переводя взгляд с одного незнакомца на другого. — Кто вы, собственно, такие? И что вам от меня нужно?

— Я вот — Ирга. — Бородач ткнул себя в грудь узловатым пальцем. — Это Ратмир. — Он указал на парня с шейным платком. — Это Илим. — Парень с рюкзаком нагнул голову. — А нужда у нас простая — встретить тебя да проводить до места. Уже тридцать лет, как сказано в откровении Усть-Кутском: «С головою, как снег белой, со ждущим нутра божьим телом». Слово в слово и место указано и случай, вот только со временем оплошал батюшка Андрон, второй год тебя ждем. Дождались, хвала Создателю!

Глаз не успел заметить, в какой именно момент Ирга успел переместиться. Только что стоял поодаль и вдруг оказался совсем близко. Глаза в глаза. И акцент… Бенджамилю стало слегка не по себе. Насколько он мог судить, акцент походил на русский. Сумасшедшие из Байкальской Автономии?! Может, таки прыгнуть в сторону и побежать?

— Грядет новое воплощение Создателя, а ты избран стать отцом и зачинателем. — Серые глаза глядели безбоязненно и цепко. — Будет при рождении Господнем хаос и великая смута, рухнут устои старого, последние станут первыми, а первые — последними. Вот и нужда нам: встретить избранника Божьего, чтобы забрать его из горящего дома, проводить туда, где сможет пережить он кровь и смуту, где вырастет и окрепнет молодой Бог. Так сказано в пророчестве.

— Я ничего не понимаю, — признался Бенджамиль. — Куда вы собираетесь меня проводить?

Ему одновременно хотелось и броситься наутек, и дослушать этого чудно́го дядьку со светлыми морщинками на желтовато-коричневом лице.

— Туда. — Ирга указал рукой в сторону восходящего солнца. — Там снег снимает все грехи с души человеческой, там ели — вдвоем не обхватишь, а на кустах — россыпи голубой ягоды, птицы там поют на рассвете и полосатые звери-бурундуки лазают по кедрам день-деньской, будто заведенные. Ты видел когда-нибудь бурундука, Выбранный? А козу? А сохатого? У нас и медведи встречаются, правда нечасто, но случается. — Глаза Ирги блестели. — Пчелы жужжат летом. Ты когда-нибудь ел мед, Будень?.. В поселках возле Старого Новосибирска прямо посреди леса есть пасеки. А если захочешь, можно уехать еще дальше на восток, до Байкал-моря. Ты сможешь ловить настоящую рыбу! Вот этими руками! (Бенджамиль невольно взглянул на свои ладони.) Стоит захотеть, и ты окажешься за тысячи километров отсюда. Нужно всего лишь сказать «да».

Ирга выжидательно уставился на собеседника.

— Мне очень жалко, — Бенджамиль виновато развел руками, — но вы ошиблись. Я смутно представляю, где этот ваш Новосибирск, и совсем не представляю, что такое пасеки. Даже если я захочу отправиться с вами, то ни один чартерный прыгун не возьмет меня на борт без визы, а визу мне не дадут, пока не завершится бракоразводный процесс, а после процесса не дадут, поскольку я буду иметь привод в суд по гражданскому иску. Мне правда жаль, но так уж выходит.

— Это неважно, — терпеливо сказал Ирга, — Наши друзья здесь обеспечат тебе любые бумаги, а бессрочная виза через Китайскую границу у нас уже есть, и главное — у нас есть вертолет! Он старый, но надежный. И горючего с запасом.

— Вертолет?! — изумленно переспросил Бен. — Но это же еще добиллектронная технология, или я ошибаюсь?

Ирга кивнул:

— Точно, добиллектронная, мы биллектронной не держим почти.

— Почему?!

— Умные вирусы от Лукавого, — очень серьезно сообщил Ирга.

— А разве можно обойтись без вычислителей? — спросил ошарашенный Бен.

— Отчего не можно? — Лицо бородача пошло лукавыми морщинками. — Очень даже можно. Чтоб на тракторе вспахать поле, умные микробы нам без нужды, а если посчитать чего нужно… Илим! — Ирга обернулся к парню с рюкзаком. — Сколько будет двести четырнадцать тысяч пятьсот пятьдесят четыре помножить на… — Бородач приглашающе взглянул на Бена.

— Что?.. А! На три тысячи семьсот пятьдесят три, — наобум предложил Бен.

— Восемьсот три миллиона двести двадцать одна тысяча сто шестьдесят два, — не моргнув глазом, сказал Илим.

— Впечатляет, — сказал Бен, соображая, что проверить результат ему все равно не на чем.

— То-то и оно. — Ирга улыбнулся с нескрываемой гордостью. — Человек, он много на что годится. Запускай в себя руку и черпай сколько потребно. Главное, черпак иметь подходящий и умение. А биллектроника — от блажи да неведенья. Костыль не у дела, когда ноги целы. У нас тебе и без биллектроники весело будет. Так что скажешь, Будень?

«Бред», — подумал Бенджамиль. Ему вдруг страшно захотелось увидеть бурундуков. Он представил себе малюсенький город на берегу озера. Сколько там домов? Тысяча? Пятьсот? Сотня? Как, наверное, здорово каждый день идти домой через лес и смотреть на бурундуков. Он представил себе бурундуков, здоровенных, как механический кот, с гибкими полосатыми хвостами. Они висели на деревьях, обхватив стволы пушистыми полосатыми лапами. А еще по вечерам можно будет купаться в озере…

— Я не могу, — сказал Бен. — Мне правда очень жалко, но я не Будень.

Ирга досадливо сморщил лоб и подвигал скулами.

— Ужели не было тебе никаких знаков? Да даже коли и не было, спроси у сердца своего. В какую сторону оно тебя тянет? Сердце человеку лучший советчик.

— Нет, — сказал Бенджамиль. — Я действительно не могу.

— На нет и суда нет, — сказал Ирга, и лицо его враз погасло. — Трижды нам велено спрашивать, но не более. Знать, и вправду неувязочка вышла. Извини, добрый человек. Тебе свой путь, а мы дальше ждать станем. Ступай по правой дорожке, она аккурат тебя на поле выведет, а дальше и город твой.

— Спасибо, — неуверенно сказал Бен. — А воды у вас не найдется?

Ирга отстегнул от широкого пояса фляжку-термос и протянул Бену. Внутри фляжки призывно плеснуло. Бен торопливо отвернул колпачок и прижал влажное горлышко к губам. Восхитительная, чуть горьковатая жидкость наполнила пересохший рот. Испытывая острое наслаждение, Бенджамиль сделал десяток жадных глотков и только потом перевел дыхание и вытер губы.

— Холодный чай, — сообщил Ирга. — Хорошо жажду утоляет.

Бенджамиль приложился к фляжке еще раз и протянул ее хозяину. На языке и небе остались терпкие влажные чаинки.

Ирга улыбнулся и отрицательно качнул головой:

— Оставь себе. — Он сделал знак своим спутникам, и все трое гуськом двинулись по тропинке.

Бенджамиль смотрел им вслед и чувствовал, как уходят на другой конец света огромные синевато-зеленые деревья, мохнатые от пахучих иголок, уходит теплая галька под босыми ступнями, горячее солнце, садящееся прямо в холодную воду необъятного озера, уходят полосатые звери бурундуки, уходят бесповоротно, окончательно, уходят навсегда.

— Дурак, — сказал за спиной знакомый голос.

— Эй! — заорал Бен. — Погодите одну секунду!

Они остановились на самой границе ельника, со сдержанным интересом глядя на недавнего собеседника.

— А можно мне взять с собой одного человека?! — спросил Бенджамиль, улыбаясь оттого, что уже знает ответ.

Энтони Нубас задумчиво склонил голову сначала к левому плечу, затем к правому.

— И что мы с этим собираемся делать? — Он ткнул пальцем в лежащего на боку робопса.

— Объясняю для тех, кто не умеет играть в карты. — Рузняк поймал на себе негодующий взгляд и усмехнулся. — Сейчас мы берем это за ноги, грузим в прыгун мастера Пита, и Тони Нубас отправляется в промкольцо. — Предупреждая вопросы и возражения, Рузняк поднял ладонь. — В промкольце, в оранжево-лиловом секторе, Тони находит мастерскую Лю Го Фэня, сдает туда собачку и летит к Гофману за бараниной. Пока он летает за бараниной, ловкий Лю меняет процессоры, чистит микроблоки памяти, заполняет их новой биллекультурой и производит настройку. На все про все Лю понадобится не больше двух часов. Тони забирает баранину у Гофмана, собачку у Лю и летит сюда. Я получаю здоровое животное и забываю про долги. Доступно?

— А кто будет платить за ремонт? — подозрительно спросил Нубас.

— Мастер Пит. Скажешь Лю, чтобы он прислал счет мастеру Питу. А мистер Пит получит счет и разбираться не будет.

Нубас с сомнением покачал головой:

— А если Го Фэнь попросит задаток?

— Лю никогда не берет с Пита задаток, — авторитетно сказал Рузняк. — Хватит стонать, берись за задние лапы.

— А как я за горючее отчитаюсь? — поинтересовался Нубас.

Рузняк пожал плечами.

— Твое дело, — сказал он равнодушно. — Придумай что-нибудь.

Нубас вздохнул.

Они дотащили Грету до пятиместного прыгуна, стоявшего с западной стороны поляны, и Рузняк помог загрузить робопса в багажную камеру.

Нубас полез в салон и, уже убирая лесенку трапа, спросил:

— Ты думаешь, Лю успеет за два часа?

— Скажи ему, что он может прибавить к счету десять процентов за срочность.

— Не знаю, в какую игру ты играешь, — сказул Нубас сумрачно, — но когда-нибудь ты доиграешься.

— Не доиграюсь, — безмятежный Рузняк снизу вверх смотрел в раззявленную пасть люка. — Вот ты бы доигрался.

— Почему это?

— Потому что в покер играть ни хрена не умеешь.

— Пошел ты! — Нубас потянул вбок дверку.

— Жду тебя к трем! — крикнул Рузняк, отступая назад.

Прыгун заклекотал…