Авторы: Залилова Оксана, Годвер Екатерина, Сотников Антон, Русских Иван, Лебедев Александр

— Удача отвернулась от тебя, скоро псы пойдут по твоему следу, — с шутливым пафосом произнес Лис, глядя в витрину ломбарда, из которого его только что вежливо попросили выйти. Поддернул повыше воротник пальто, задорно подмигнул своему отражению. Из витрины на него смотрел невысокий рыжеватый парнишка с острыми чертами лица и нахальными бегающими глазами. Как есть Лис. Эта кличка приклеилась к нему еще в детстве, да так по жизни и пошло. Хитрому, пронырливому и готовому на любую подлость, она ему подходила куда больше, чем данное при рождении имя.

Лис ухмыльнулся отражению, но при мысли о том, что ему делать дальше, ухмылка быстро увяла. Телефон в ломбардах не приняли. Ни в одном, ни в другом, ни в третьем. Лиса это озадачило — он был уверен, что всегда можно договориться. Но не вышло.

Телефон он украл спонтанно. Увидев на окраине мастерскую по ремонту бытовой техники, Лис решил попытать счастья и спросить, не нужен ли здесь работник — он немного умел чинить разные вещи. В офисе находилась только молоденькая девушка-секретарь, и Лис хотел уже было поинтересоваться насчет работы, как вдруг увидел на ее столе телефон — большой и явно дорогой. Это все и решило…

…Лис приехал из маленького городка в столицу, к двоюродному брату, полный самых радужных надежд. Тот жил здесь уже более десяти лет, имел бизнес и связи. Лис наивно полагал, что ему сразу дадут хорошую работу и жилье, но все оказалось совсем не так. Начинать пришлось с низов: работа грузчиком, торговля на рынке — брат решил, что Лис должен пройти весь путь сам. К тому же после двух недель проживания в доме брата, тот внятно намекнул родственнику, что пришла пора найти собственный дом. Но съехать означало увеличить свои расходы — ведь тогда Лису пришлось бы самому покупать еду и платить за жилье. От работы грузчиком у щуплого Лиса болели все мышцы, а торговлей на рынке много не наживешь…

Подвернувшийся телефон показался ему хорошим шансом подзаработать. Он прислушался — судя по тишине, девушка находилась в мастерской одна.

— Не двигайся, — негромко велел он ей.

Схватил со стола мобильник, перетряхнул сумочку, пошарил в карманах висящей на вешалке куртки и вытащил несколько сложенных пополам купюр. Глазами быстро обшарил стол — ручки, карандаши, календарь, статуэтка собаки — ничего ценного. Взяв канцелярский нож, вор быстро отрезал провода стационарного телефона и компьютера — в его планы не входило, чтобы девушка в ближайшее время вызвала полицию. Ему нужен был хотя бы час, прежде чем он успеет сбыть телефон.

— Дай ключи, — резко бросил он ей.

Девушка не шевельнулась, только широко раскрытыми глазами молча смотрела на грабителя. Лис почувствовал, что начинает нервничать — а когда он нервничал, то начинал злиться.

— Ключи, — повторил он и, не дождавшись реакции, несильно ударил девушку по лицу. На бледной коже сразу же отпечаталось красное пятно от руки. Девушка коротко всхлипнула и протянула руку к ящику стола, но Лис не дал ей открыть его. Оттолкнув ее, он открыл ящичек сам и достал оттуда связку ключей.

Выйдя из здания, грабитель запер снаружи входную дверь и, отбросив ключи далеко в сторону, быстро зашагал в нужном ему направлении.

Несколько минут после ограбления девушка сидела неподвижно, приходя в себя. Потом повернулась к столу и протянула чуть дрожащую руку к статуэтке собаки. Кончиком указательного пальца погладила ее по голове. Затем, немного поколебавшись, медленно, словно бы сомневаясь, сняла с ее шеи миниатюрный ошейник.

Потом отвернулась к окну и долго молча смотрела на безлюдный пейзаж. Начался дождь, мелкие капли падали на стекло, расплывались потеками, покрывая то густой паутиной. Девушка перевела взгляд на безжизненный экран монитора. В окно с силой ударил ветер. Где-то вдалеке злобно залаяла собака.

***

Быстро темнело — октябрьский день короток, а застилавшие небо тучи сделали его еще короче. Лис торопливо шел вдоль живой изгороди, когда за ее ветвями проскользнул силуэт крупной собаки. Парень непроизвольно отшатнулся — собак он не любил с детства. И прекрасно знал, что эта нелюбовь была взаимной.

Снова начал накрапывать только недавно прекратившийся дождь. Лис пригнул голову и ускорил шаг. Он был раздосадован неудачными попытками сбыть телефон, голоден и очень недоволен собой.

Темный силуэт проскользнул в обратную сторону. Лис оглянулся и невольно поежился. Пройдя несколько шагов, он остановился и на всякий случай огляделся — возможное присутствие крупного пса за спиной его нервировало. Однако улица была пуста, никто его не преследовал. Отвернувшись, он заторопился домой, стремясь поскорее укрыться от непогоды.

Через пару перекрестков впереди показался дом брата, и вскоре Лис с облегчением ухватился за ручку калитки. К его удивлению, она оказалась запертой. Парень помнил данные братом в день его приезда наставления — на всякий случай, как сказал тогда брат. Если калитка оказывалась запертой, следовало идти к выходу с заднего двора и ждать там.

Он быстро обошел забор, оказавшись на узкой улочке, и остановился у калитки, входить в которую ему еще не приходилось. Изнутри послышалось движение, лязгнул засов.

Лис проскользнул внутрь и сразу натолкнулся на брата. Вид у того был мрачный.

— Ты наследил, — даже не поздоровавшись, произнес он. — Тебя ищут. Не надо, чтобы тебя видели в моем доме.

Незадачливый грабитель растерялся. И даже будто бы обиделся.

— И куда мне идти? — недоуменно переспросил он.

— Туда, — рука брата красноречиво указала в сторону сарая, где хранилась всякая рухлядь. — Там все есть. А завтра ты уедешь из моего дома.

Лис выдохнул. Он уже было подумал, что его прямо сейчас прогонят со двора. Чувствуя одновременно и недовольство, и облегчение, он направился к сараю.

Войдя внутрь, Лис сердито хлопнул дверью. На всякий случай накинул щеколду и осмотрелся. Здесь было довольно прохладно, в тусклом свете двух подвешенных под потолком лампочек виднелись голые деревянные стены и нагромождение старой мебели в дальнем углу. Ближе к задней стене стояло громоздкое кресло с наброшенным на него лоскутным одеялом, рядом столик с едой. Ни коврика под ногами, ни кровати.

Недовольно ворча под нос, парень сел в кресло и подвинул к себе столик. На тарелке лежали две лепешки и нарезанные крупными кусками мясо и сыр. Рядом стоял кувшин с коричневато-зеленым напитком.

Лис был голоден и сразу принялся за еду. Он допивал напиток, оказавшийся холодным сладким чаем, когда снаружи что-то ударилось о сарай и тут же погасла одна из лампочек. Дальняя стена сразу же погрузилась в темноту. От неожиданности Лис облился чаем, который пил прямо из кувшина. Выругавшись вполголоса, он настороженно вслушался в шум ветра за стенами. Скорее всего, от сарая просто оторвался кусок кровли или еще что-то.

Лис поставил кувшин обратно на стол, вытер липкие руки о штаны и постарался расслабиться. В дальнем углу что-то зашуршало. Мыши? Но Лис знал, как могут шуршать мыши — этот звук нисколько не походил на шелестящий топоток их маленьких лапок. Он привстал с кресла и напряженно вгляделся в угол, из которого ему послышался шум. И чем дольше он смотрел в темноту, тем сильнее ему казалось, что в ней что-то есть. Не выдержав, парень вскочил и рывком шагнул в пугающий его угол. Колено правой ноги больно ударилось о стоящий табурет. Что-то в темноте! Лис презрительно усмехнулся и пинком отшвырнул табурет. Тот ударился о стену и отлетел прямо в угол, упав с глухим звуком, словно бы попал во что-то мягкое… В ответ раздалось глухое утробное ворчание. Ужас холодной волной прокатился по спине Лиса, и он оцепенел.

Ворчание не утихало, а лишь становилось все более громким и угрожающим. Лис не шевелился. А темнота в углу принимала очертания, двигалась — неторопливо и уверенно, увеличиваясь в размерах, словно бы с пола поднимался большой черный зверь.

Лис не выдержал. Он закричал дурным голосом. И бросился к выходу. Впопыхах он забыл о щеколде и дернул дверь на себя с такой силой, что вырвал крючок вместе с креплением. В лицо ему ударил порыв ветра, заставив захлебнуться собственным криком.

Дрожа и задыхаясь, Лис вытаращенными глазами смотрел вперед — в другом конце участка уютно светились окна дома брата. Лис хотел бежать туда, искать там помощи, но что-то тяжелое ударило его в спину, едва он переступил порог сарая. С перепугу он завыл на одной протяжной ноте и забился изо всех сил под навалившимся на него тяжелым телом. Острая боль резанула его по шее — клыки зверя прорвали ворот пальто и впились в плоть.

Во дворе вспыхнул свет, распахнулась дверь дома. Умирая от переполнявшего его животного ужаса, Лис беспрерывно кричал и что было сил полз к этому яркому светящемуся прямоугольнику. Клыки все глубже впивались в шею, и он уже чувствовал текущую за ворот теплую кровь.

Он видел, как из дома выбежали люди. Его подняли на ноги, он продолжал вскрикивать и цепляться за одежду брата.

— Что ты орешь? Замолчи! — презрительно рявкнул на него тот. — На тебя всего лишь кусок крыши упал, только шею порезал немного.

***

Лис лежал в кровати, укрытый теплым одеялом, и смотрел в потолок. Непогода разыгралась не на шутку, и брат сжалился над ним, пустив в дом. Он жил в хорошем доме — просторном, полном разных дорогих вещей. Лис уже присмотрел кое-что, что можно было бы незаметно прихватить с собой, когда наступит время уходить.

Болела шея — после того, как ему обработали раны, он попросил обезболивающее, но ему дали лишь две таблетки, и их действие уже закончилось. Он решил сходить в ванную, взять еще таблеток, а по дороге надумал зайти в уборную.

Когда он открыл дверь, притаившийся в глубине просторного помещения большой черный зверь, пригнувшись, словно перед прыжком, злобно сверкнул на него глазами. Лис взвизгнул и, схватив напольную вазу с сухими цветами, швырнул ею в зверя и тут же выскочил наружу.

На шум и грохот сбежались люди. Брат долго смотрел на недавно установленный, а теперь разбитый дорогой унитаз из черного санфаянса, а потом молча указал Лису глазами на дверь.

— Разберись со своими проблемами, брат, — вместо напутствия сказал он ему на крыльце. — И уезжай отсюда.

***

Засунув руки в карманы пальто, Лис бесцельно шел по переулку. Уже рассвело, но до отправления автобуса оставалось еще больше часа. Он все-таки решил уехать домой, в свой маленький провинциальный городок. Большой город оказался ему не по зубам. Но идти на автовокзал ему не хотелось — если его и вправду ищут, то лучше лишний раз не маячить на людях.

На улице было холодно и, чтобы не замерзнуть, Лис шел быстро. Он был зол и готов выместить свою злость на любом, кто бы ему подвернулся. И вдруг он понял, что оказался совсем недалеко от той самой мастерской, где украл телефон. Его живой шустрый ум заработал в полную силу — проблемы начались сразу после ограбления. Видела его только девчонка. Возможно, она навела на него порчу или что-то в этом роде. До переезда в маленький городок он жил в деревне, где одна старуха умела делать подобное. Может, и эта умеет. Иначе как было объяснить его странные видения? Нужно было или загладить вину перед девчонкой или убрать ее, чтобы она не могла ему больше вредить. Но унижаться ему не хотелось. Разве не достаточно его унижали последнее время? Мерзкая работа, копеечная зарплата, постоянные придирки брата, этот непроходящий страх последние два дня. Нет, унижаться он больше не будет. Грабитель пригнул голову и ускорил шаг — путь его лежал к мастерской.

Он почти дошел до нужного места, как вдруг впереди ему что-то почудилось. Невольно он сбавил шаг, а вскоре и вовсе остановился. Что-то надвигалось на него. Лис прищурился, пытаясь разглядеть нечто, но ничего толком не увидел — просто темная движущаяся масса. От напряжения у него зазвенело в ушах, но он продолжал вглядываться.

Время замерло. Исчезли звуки. И вдруг нечто рванулось вперед, прямо ему в лицо. Лис истошно заорал и отшатнулся назад. Завизжали тормоза, из остановившейся машины раздалась отборная брань. По-бабьи взвизгивая от пережитого ужаса, Лис приплясывал на месте и судорожно стряхивал с себя поднятый и брошенный ему в лицо порывом ветра ворох сухих листьев.

Немного придя в себя, он посмотрел по сторонам — машина уже уехала, вокруг никого не было. И только в самом конце проулка виднелась женская фигурка. Парень прищурился — она. Внутренне заводясь, он двинулся ей навстречу — девушка пока его не видела, она шла не спеша, глядя себе под ноги. Лис ускорился. До их сближения оставалось не более десяти шагов, когда девушка подняла глаза. Только смотрела она не на приближающегося к ней человека, а куда-то ему за спину.

Невольно он оглянулся, но ничего увидеть не успел — мощный толчок в лопатки свалил его на колени, шею опалило жарким звериным дыханием. Лис забарахтался, пытаясь высвободиться, но клацнувшие над самым ухом клыки заставили его сердце остановиться от ужаса. Он рухнул лицом в сырой после ночного дождя асфальт, его ноги несколько раз дернулись, и он замер. Навсегда.

***

Девушка вошла в офис и сразу прошла к столу. Достала из сумочки маленькую коробочку и вынула из нее крохотный ошейник. Немного поколебавшись, одела его на статуэтку собаки. Несколько секунд молча смотрела на нее, потом передумала и снова сняла — пусть пес гуляет на свободе. Ей и раньше следовало сделать это, но она не особо верила в бабушкины сказки. И в ее прощальный предсмертный подарок, который должен был охранять любимую внучку. Теперь ей пришлось поверить. Пес не причинит вреда никому, кто не обидит ее. И всегда будет поблизости. Пока ей ничто не угрожает, он не опасен.

Ей почудился едва слышный звук — словно бы кто-то удовлетворенно вздохнул. Она оглянулась — в дальнем углу кабинета на полу что-то темнело — нечто похожее на тень от стеллажа. Девушка улыбнулась — она знала, что стеллаж тут ни при чем, и что теперь она под присмотром.

Письмо Андрей получил по почте. Достал из серого железного ящичка в подъезде, распечатал конверт прямо в прихожей и стал читать, хмурясь.

Лена настороженно наблюдала за мужем. В эпоху имейлов и мобильников бумажное письмо было как динозавр. В контактном зоопарке.

— Кто-то из родственников? — не выдержала она, когда Андрей, так и не разувшийся, перевернул клетчатый листок обратно и стал перечитывать письмо по второму разу. — С тетей Валей что-то?

Тетка Андрея, растившая его вместо матери — Валентина Павловна — цивилизацию с некоторых пор не жаловала, жила в деревне, из всех благ признавая только телефон по праздникам, а последние пару лет якшалась с якобы-христианскими сектантами, отгрохавшими себе дворец по соседству. Отношения с пасынком и невесткой разладились — но Андрей терпеливо сносил упреки и старался помогать, чем мог.

— На днях собирался ей позвонить. А это старый друг объявился. — Андрей сложил листок и сунул обратно в конверт. — Потом покажу. Давай ужинать!

***

Пока Андрей мыл посуду, Лена читала. Отправитель, некто Иван, расспрашивал, как дела-здоровье-работа, рассказывал, что в прошлом году продал квартиру, отстроил загородный дом в Поддубниках и там с женой жил-поживал теперь, то-се, пятое-десятое; звал на праздники в гости.

Одним словом — письмо как письмо. Только бумажное.

— Я от старой почты пароль давно посеял, — оправдывался Андрей. — А симку два раза за последние пять лет менял.

И в соцсетях он шифровался, потому что начальство соцсетей не одобряло. И городской телефон отключили два года назад, чтобы не платить зря за линию. Зато адрес был прежний, тот же, что и двадцать лет назад.

— Поедешь? — спросила Лена.

— Возьму билет на четвертое число. — Андрей поставил последнюю тарелку в сушилку и выключил воду. Виновато оглянулся через плечо:

— У тебя же все равно заказчики твои ненаглядные. А Данька на сборах мячик гонять будет… Эх-хе, вот бы и мне так!

— Не соскакивай с темы, Прохоров, — сердито сказала Лена. Письмо отчего-то ее пугало, хотя она ни за что не согласилась бы признаться в этом мужу. — Что за Ваня и откуда он взялся?

Андрей сел за стол и подлил кипятка в кружку с чаем. Почесал подборок, полез в холодильник и достал запотевшую бутылку «Березки»: сам он пил редко и спиртное обычно не покупал, но тут принес кто-то из знакомых под праздники.

Он начислил себе пятьдесят грамм, принюхался — но так и не выпил, а принялся скучно рассказывать, как развела его с другом детства, уехавшим счастья искать в Москву, судьба-судьбинушка и Ванина жена-злодейка. И что Иван бы никогда просто так письма не написал. Раз пишет, значит — что-то неладно, и надо съездить, разобраться… Может, чем помочь. Не чужие ведь — хороший человек, свой, пусть и потерялись давно…

Лена слушала, вспоминала небритого мужика в дорогом костюме, которого видела один раз, на свадьбе, бухого в дугу, и думала, что на хорошего человека Иван Витальевич Звягинцев не очень-то похож. Как, впрочем, и Андрей Вадимович Прохоров — но в тихом омуте чего только не водится.

— Только одно тебе на это скажу, Андрюх. — Она вернула мужу письмо.

— Ну?.. — Андрей заметно напрягся. Что было для него, человека раздражающе-уравновешенного, довольно необычно.

Лена отсчитала в уме до трех и улыбнулась:

— Спасибо за чистую посуду! Но там еще кастрюля.

«Друзья — это святое», — так у них было заведено с самого знакомства, и как бы ее ни напрягала неожиданная поездка, обсуждать тут было нечего. Их с Андреем мирок — достаточно маленький и хаотичный, чтобы быть безалаберно-уютным, но достаточно вместительный, чтобы оставаться гостеприимным — держался на таких вот неписаных правилах. Нарушить одно из них было все равно что начать крушить стены перфоратором.

Андрей засмеялся, вылезая из-за стола.

— Ты у меня чудо. — Он чуть неловко чмокнул ее в щеку. — Повезло мне; не то, что Ване с Галкой… Чудак он! Вот уж женился, так женился…

— А еще мы как-то с ним демона вызвали, — наконец, решился продолжить Андрей тремя часами позже, когда ворочался в постели с боку на бок, тщетно пытаясь уснуть. Посмотрел на жену — слушает ли? — но та уже спала.

Только глаза ее были чуть приоткрыты: невидящий взгляд упирался в письмо на тумбочке. Фарфоровый котик-пылесборник, рассевшийся рядом, загребал лапой.

Андрей беззвучно выругался, выключил ночник, и письмо исчезло. На время.

На следующий день Андрей купил билеты и убрал их вместе с письмом в папку, а папку засунул в ящик стола. Иногда казалось, что в ящике что-то шуршит и скребется, а над столешницей поднимается маленькое черное облачко. Но это только казалось.

***

Электричка тащилась через заснеженные пригороды, останавливаясь на каждом полустанке.

Ночь в поезде до Москвы пролетела незаметно, а полтора часа в бистро на вокзале оказались и того короче: кофе был на удивление неплохим, пирожки — свежими, и даже шаурма в прошлом благородно щипала травку. Но на том везение закончилось.

Электричка сперва лишнюю четверть часа стояла у перрона, а когда тронулась — стало ясно, что отопление в ней так и не заработает. Андрей, накинув капюшон, отрешенно наблюдал сквозь запотевшее стекло за проплывающими мимо заборами в разноцветных граффити — широки родные просторы! — и думал о том, что города меняются снаружи, люди — внутри, и лишь пригородные промзоны словно застыли вне времени.

«Друзья, — выстукивали чугунные колеса, — познаются в беде, но если беда в том, что уже и поговорить по-хорошему стало не с кем, кроме Ленки?» Нихт. Работай, отдыхай, подымай семью, не страдай фигней!

Без повода, просто так, по своей инициативе навестить-пообщаться — Андрей бы ни в жизнь никуда не поехал: в промерзшем нутре электрички он сознавал это со всей возможной ясностью. В двадцать лет — сто верст не крюк ради интересного человека; в тридцать пять главный интерес — почувствовать себя кому-то нужным. А человек — ну, что человек? Не слышались пять лет. Можно и еще пять не слышаться. Вот и вся…

— Следующая станция — платформа Санаторий «Дружба», — вторгся в мысли скрипучий голос из динамика.

Андрей хмыкнул, встряхнулся, огляделся — кроме него, в вагоне никого не осталось: остальные пассажиры приехали куда хотели или ушли искать места потеплее.

Стекло успело покрыться ледяной коркой, и разглядеть, что снаружи, тоже стало невозможно. Только если как в детстве: снять перчатку, приложить ладонь к ледяному стеклу… Но это было бы слишком.

— Кто где, а я в домике! — Андрей откинулся на жестком сидении, вытянув скрещенные ноги, и достал из рюкзака термос.

Динамик многозначительно кашлянул в ответ.

— Санаторий Дружба, — объявил он. — Следующая станция — платформа 36-й километр.

— И вам не хворать! — Андрей чокнулся термокружкой с замерзшим стеклом.

Но с каждым следующим километром настроение все отчетливей приближалось к отметке температуры в вагоне. Очень кстати сейчас было бы набрать хозяину, попросить затопить баньку или что-нибудь в таком духе, но Иван — почему? — не указал в письме номер мобильника. Никаких контактов, кроме обратного адреса на конверте.

Андрей позвонил жене, но та не брала трубку. Обычное дело: заработалась, или оставила мобилу в куртке, или сидит в наушниках…

Он досадливо поморщился. Лена могла, как собачка из комикса, продолжать сидеть в своем Корал-Дро, пока вокруг горит квартира. Хорошо, хотя бы за юного футболиста не приходилось беспокоиться: администрация на спортбазе толковая, тренер — мужик конкретный, — у такого, подумал Андрей, не забалуешь…

Ледяной поезд без окон катился вперед во времени и пространстве, как лодка по Стиксу; лишь диктор-Харон любезно объявлял станции.

«Верить или не верить — вот в чем вопрос!» — Когда диктор наконец-то объявил Поддубники, Андрей с облегчением выскочил на перрон.

Платформа оказалась нужной, лес вокруг — елки, березки, дубки — выглядел вполне обычным, даже гостеприимным; в прорехи между ватных облаков пробивалось солнце, и ничего не предвещало плохого. Андрей сверился с навигатором, закинул рюкзак на плечо и зашагал по натоптанной тропе в сторону поселка.

***

Быть свободным художником означало иметь рабочий день двадцать четыре на семь: эту грустную истину Лена усвоила уже на третьем курсе шараги, когда впервые вышла на вольные хлеба, а словечко «фриланс» еще не вошло в моду. С тех пор у заказчиков стало больше денег и тараканов, и самих заказчиков стало больше — так что кому новогодние праздники, а кому, как шутил Андрей, посевная: сеем зерна прекрасного в коллективном бессознательном за умеренный прайс…

Впрочем, дело было, как неохотно признавала Лена, не в деньгах; просто ей, несмотря ни на что, нравилась ее работа. Хуже того — ей нравилось работать! Делать нечто такое-эдакое, может, само по себе и дурацкое, но для кого-то настолько ценное, что тот соглашался подставить под удар самый уязвимый свой орган: кошелек.

«Трудоголизм излечим», — шутил Андрей, но, хотя подобные пролетарские пристрастия и в родной интеллигентно-творческой среде понимания не встречали, лечиться Лене не хотелось. Чтобы не отклонять по отдельности каждое приглашение, в праздники она просто отключала звук на телефоне — и спокойно, с чувством, работала в свое удовольствие до тех пор, пока не надоест. И еще чуть-чуть сверху.

Немым укором висел на экране мобильника пропущенный вызов от мужа; но перезвонить не получилось — абонент уже был вне зоны доступа.

Лена вздохнула. Понесло же его к черту на рога! Оставалось утешаться тем, что Андрею в гостях весело и он уже наверняка сам забыл, что звонил. И стрястись с ним в этих гостях ничего плохого не могло. Ничегошеньки.

Во всяком случае, ей очень хотелось так думать.

Она посмотрела на часы в углу монитора — час дня — нажала «сейв» и отправила ноутбук в гибернацию: раз все равно отвлеклась, стоило озадачиться обедом. Новогодние разносолы в холодильнике наконец-то закончились, так что выбор был невелик: готовить или заказать что-нибудь в ближайшей кафешке. Или вылезти из норы на свет божий и пройтись до кулинарии, где не было доставки, но радовали что меню, что цены.

Лена не спеша оделась и вышла из квартиры, пытаясь удержать в одной руке перчатки, шапку и ключи, а другой застегнуть куртку, — и буквально столкнулась с поднимавшимся по лестнице ей навстречу мальчишкой.

— Мама!

— Даня?! — Лена потрясенно уставилась на сына; от изумления не получилось ни обрадоваться, ни испугаться. — Ты откуда здесь?!

— Меня ба забрала, с Петром Ефимычем, — беззаботно затараторил Данька. — Она сказала, так надо. Ну и хорошо. На сборах каждый день бегали кроссы, играли мало, а потом ни почитать, ни за компом посидеть, скучно было, ма… Ты что, не рада?

— Как будто забила «ножницами» в девятку! — Лена крепко обняла сына. — Но что еще за Петр Ефимович?

Ответ уже и сам показался на лестнице, этажом ниже: молодой, плечистый, красномордый, в черной рясе, торчащей из-под кожаной куртки. Свекровь проворно поднималась следом.

В чем не приходилось сомневаться — так это в том, что скука закончилась.

Про отъезд Андрея Валентина Павловна знала — тот под Новый год часа два потратил, чтоб дозвониться в ее Нижние Озерцы, поздравить и рассказать о планах.

Лена достала мобильник и попыталась еще раз набрать мужу, но подоспевший Петр Ефимыч споро ухватил ее за локоть и ловким движением забрал бесовскую игрушку; ласковый тон «батюшки» и крепкая хватка не оставляли возможности поспорить. Валентина Павловна тем временем проскочила мимо и, что-то заунывно напевая под нос, принялась опрыскивать входную дверь водой из пластиковой бутылки. Данька наблюдал за бабушкой с большим интересом.

— Тетя Валя! Вы что вытворяете?! — Лена, наконец, справилась с оторопью и с цепкими пальцами Петра Ефимовича.

— Нет ходу, нет броду нечистой погани, отче наш на небеси иисусе сохрани-спаси, у-у… Дело делаю! — Свекровь зыркнула через плечо. — Муж родной с нечистым нюхается, а ты, курица, только и знаешь, что в компутер проклятый таращишься! Дура набитая! Если б не внук, ноги б моей тут не было, но парню мамка нужна, уж какая ниспослана. Скажи спасибо, есть кому о вас позаботиться!

— Э-э… Спасибо. — Лена проглотила вертевшееся на языке ругательство. Одно дело — упоротые заказчики, но упоротая свекровь на пороге квартиры, в компании бандитского вида «батюшки» — дело совсем иное… Скандалить и кричать было без толку: надеяться на помощь соседей не приходилось — все разъехались на каникулы. Разве что случайно кого-то могло занести.

— Валентина Павловна, если вы закончили — пройдемте лучше внутрь, — ласково промурлыкал Петр Ефимыч, подумав, видимо, о том же самом. — Там и поговорим.

***

За следующие полчаса Лена узнала, что:

— В бутылке у Валентины Павловны святая вода.

— Андрюша и его дружки поганые снюхались с нечистым.

— АНДРЮША И ЕГО ДРУЖКИ ПОГАНЫЕ СНЮХАЛИСЬ С НЕЧИСТЫМ!

— Безопасностью души и тела Андрюши уже занимаются сведущие люди, но грех ему до конца дней отмаливать.

— И нечистый может по родную кровь прийти и по жену мужнюю, поэтому Валентина Павловна и батюшка Петр Ефимович, точно Чип и Дейл, поспешили на помощь.

— И никуда они отсюда не уйдут!

— И Лена никуда не пойдет, ни в кафе за обедом, ни в магазин за сигаретами, ни в интернет.

— Потому что Петр Ефимыч перерезал кабель и разбил роутер.

— Рукояткой пистолета.

Последнее обстоятельство огорчало чрезвычайно.

— Ма-а-ам… — довершил безумие Даня. — А мне папка на Хэллоуин говорил, когда мы с ним приколы делали, чтоб я со штуками всякими страшными, ну, там, осторожнее игрался… Потому что он когда-то с друзьями вот так колдовал понарошку, а демон возьми да приди, страа-а-ашный… Я думал, папка меня пугает! Он чего, не шутил, ма?

— Когда он вернется, мы это у него обязательно спросим, — только и сумела ответить Лена, пряча в карманах трясущиеся руки.

Полчаса назад она собиралась сходить пообедать. А теперь они с сыном оказались в заложниках. Это было слишком нелепо и слишком страшно, чтобы быть правдой — но кошмар и не думал заканчиваться; и хорошо еще, если это была вся правда…

Утешительное «конечно, шутил, милый» не шло на язык. До сегодняшнего дня Лена никакие разговоры о демонах всерьез не воспринимала. Однако прежде она и свекровиных святош не воспринимала всерьез.

Ладно тетя Валя, но мужик с пистолетом, не очень-то с виду дикий, понимающий в технике, и его подельники? Сектанты они или кто — Лена не сомневалась, что серьезным людям для действия нужны серьезные причины. Которых не было. Если только не… Если только не — что?

— Кто вы такие и что вам от нас надо? — без обиняков спросила Лена, скрепя сердце оставив сына под присмотром свекрови и выйдя на кухню покурить: Петр Ефимович любезно поделился синим «Ротмансом».

— Я не черный риелтор, если вы об этом. — В отсутствие Валентины «батюшка» говорил без ядовитого елея в голосе и вообще почти походил на нормального человека; и очень по-человечески, ничуть не смущаясь отсутствием закуски, достал из холодильника водку. — Вам и вашему сыну ничего не грозит. Если Андрей сделает правильный выбор.

— Он просто поехал в гости к другу!

Петр Ефимович принюхался к стопке и, раздосадовано крякнув, выплеснул содержимое в раковину.

— Дрянь у вас друзья, — с неподдельным сожалением заметил он. — Сами вы непьющие, да? Вот и дарят с подменой; и не лень же сволоте переливать!

— ?!..

— Да вода там, вода вместо водки, — объяснил он недоумевающей Лене.

— Что вам нужно от моего мужа? — повторила Лена. — На самом деле, — с нажимом добавила она. Сигарета чуть успокоила.

— Однажды он взял то, что ему не принадлежало. — Взгляд Петра Ефимовича сделался остр. — Но не использовал. Пришло время вернуть. Многие знания — многие печали, сестрица Аленушка! Меньше знаешь — крепче спишь: не спрашивай лишнего.

Он резким движением затушил в пепельнице бычок и вышел с кухни.

— Сам ты дрянь! — прошептала Лена. Понюхала бутылку и с досадой швырнула в мусорку.

Там и правда была вода.

Нужно было найти способ как-то связаться с мужем — уповая на то, что еще не поздно, что Андрей не впутался во что-то… во что-то невозможное и что он что-нибудь придумает.

«Если он еще жив. — Лену передернуло. — Но мы должны надеяться на лучшее, да?»

***

Андрей с удовольствием прошелся по утоптанной тропе через лес. Воздух чист, вокруг бело и зелено — хорошо! Летом вдоль тропы наверняка валялись пивные бутылки, сигаретные пачки и прочее человеческое — но снег скрыл все безобразия до весны. Рядом тянулась лыжня, кое-где на высоких пеньках, будто скульптуры, красовались снеговики: где побольше, где поменьше, где с морковкой, где с веточками вместо носа и глаз. Но всегда с прочерченной улыбкой.

А хорошо бы жить вот так, за городом, полувсерьез подумал Андрей: с сыном гулять не в парке, а в настоящем лесу; зимой — лыжи, летом — велик, работать на удаленке… Огород копать, как тетя Валя, презрительно поплевывая в сторону цивилизации.

Впрочем, в Поддубниках если кто и огородничал, то за двухметровыми заборами, из-за которых побрехивали цепные собаки: село давно превратилось в элитный коттеджный поселок. Последние триста метров Андрей прошел по хорошо расчищенной асфальтовой дороге. Охранник из окна бытовки у шлагбаума покосился на берцы и камуфляжный рюкзак Андрея с подозрением, но вылезать на холод не стал.

У Звягинцева тоже забор оказался что надо — добротный, кирпичный; и коттедж за забором — ему под стать. Только неуютный даже с виду.

И внутри кто-то кричал.

Кричали со стоном и подвываниями, тоскливо, безнадежно; голос был так искажен болью и долгим напряжением связок, что невозможно было с уверенностью сказать, кому он вообще принадлежит, мужчине или женщине, взрослому или подростку.

Андрей замер в замешательстве.

В памяти возникли десятки раз виденные картины криминальных сводок; поплыли перед глазами видения освещенной свечами комнаты — и темноты в ее углах. Темноты, которая смотрела, видела, знала. Иван давал слово, но что есть слово? Прах, как сказал Тот, что в темноте. Слово есть прах.

— Иди к черту! — Андрей со всей силы вдавил на калитке кнопку звонка, другой рукой нашаривая рукоятку припрятанного под курткой ножа. Ему было стыдно за свой страх, и оттого как будто делалось еще страшнее: словно он сам от стыда становился младше, глупее, уязвимей — двадцатилетний пацан, больше задумавшийся о сиюминутных удовольствиях, чем о последствиях.

Тот, что в темноте сказал — однажды они вновь встретятся. Слово есть прах, но не всякое слово.

Секунды еле ползли; вскоре со двора послышались шаги, а еще через несколько мгновений Иван отпер калитку. В распахнутой старой дубленке и высоких меховых унтах он напоминал разбуженного медведя, облезлого и осунувшегося, но при этом вид имел обрадованный.

— Андрюха! Спасибо, что откликнулся. — Он крепко пожал Андрею руку. — Мог бы ведь и забить.

— Не мог. — Андрей смотрел на старого товарища и едва узнавал его. За время, что они не виделись, Иван облысел, обрюзг и постарел по меньшей мере на дюжину лет. — Что за дела, Вань?

— Отчет за пятилетку долгий будет, Андрюх. — Иван, посмеиваясь, потихоньку увлекал его вглубь двора, словно не слыша криков.

Андрей остановился и, ухватив друга за плечо, развернул к себе:

— Что. Это. Такое? — Он указал на дом. — Я не глухой.

— Множественные метастазы и аномальная реакция на обезбол: толку даже с наркоты чуть, — ответил Иван со страшным спокойствием. — Это Галя, Андрей.

И все встало на свои места.

— Пойдем, выпьешь со мной, хоть для вида. — Иван повел оторопевшего и больше не упиравшегося Андрея в дом. — А то задолбался уже один бухать, не лезет. Посидишь, подумаешь… Решишь.

***

Андрей сидел на жестком табурете посреди пропахшей лекарствами и подгоревшей картошкой — «раньше готовила Галя» — кухни и думал. Крики в угловой комнате затихли, но звенящая тишина после них была ненамного лучше.

Почти двадцать лет и бессчетное множество вещей отделяли их с Иваном от того дня, когда два бездельника-студента шарились по давно выселенным баракам, предназначенным под снос, и вдруг нашли там обжитую комнату: вкусно пахнувшую свечным воском, с линялым ковром на полу и забитыми ватой щелями. В изголовье застеленного матраса лежало два чемодана: первый с вещами, а второй с книгами на немецком языке.

Уходя, Иван прихватил одну, чтобы дома со словарем прочесть и разгадать — кто и почему прятался в таком странном месте. Но книжка оказалась всего-навсего сборником критических и литературоведческих статей по «Фаусту», а вскоре и вовсе была забыта — потому что в тайнике под обложкой обнаружилась штука поинтереснее: листок с несколькими строчками на латыни, сложным рисунком из трех сплетенных пентаграмм, и маленький, похожий на уголек, камень, который надо было положить в точку их пересечения.

Никто из них всерьез не верил в колдовство, но тайна щекотала нервы. Так что следующим вечером Андрей купил свечи и рулетку, Иван — мелки и циркуль, и снова отправились в бараки, подальше от людей.

В ту ночь Андрей узнал, что у темноты есть глаза. А еще шелестящий голос, от которого холод пробирал до костей.

Тот, что в темноте обещал исполнить три желания, и взять плату только после третьего.

— Если я назову цену сейчас, это отнимет у вас надежду, а какой яд слаще? — шелестел голос опавшей листвой, залетавшей в разбитые окна барака. — Однажды мы встретимся снова. Тогда вы все узнаете.

Иван и Андрей договорились использовать каждый по желанию и обойтись без «однажды».

Андрею происходящее казалось игрой, какой-то бестолковой аномалией, а Иван подошел к вопросу серьезно. Захотел с потусторонней помощью перебраться в Москву, получить там жилье… Сбылось. И та самая однокурсница Галя, ради которой Ивану хотелось стать столичным франтом — сбылась.

— Она все знает, — теперь, двадцать лет спустя, говорил Иван, наливая себе третью стопку коньяка. — Галя вообще интересовалась всяким таким, ну и я ей как-то рассказал… Поэтому она была против того, чтобы мы с тобой общались. Что-то выискивала в книжках про это существо; говорила, якобы твоя родная мать — ведьма, поэтому из-за тебя все удалось, дескать, сильная кровь. Не то что я, недотыкомка. — Он выпил, закашлялся. — Галя… Она знает, но никогда не просила меня об… этом.

— Папаша мой — тот взаправду святой дух: никто его никогда не видел, — мрачно сказал Андрей. — А мать на вокзале сортиры мыла, и там же и померла. Как настоящая ведьма.

— Я помню. — Иван отвел взгляд. — Но Галке разве объяснишь… Упрямство бабское хуже глупости. Ты прости, Андрюх. Дурак я.

— Это ты прости. Ну, будем. — Андрей поднял свою стопку.

Чокнулись, выпили.

Он смотрел на отекшее от постоянного пьянства лицо и черные мешки под глазами Ивана, вдыхал пропахший бедой воздух и мучился от жгучего стыда. За то, что здоров и счастлив — но более всего за то, что ничего не знал.

Галина вела себя, мягко говоря, нелюбезно — однако она не могла запретить им с Иваном видеться, как бы того ни хотела. Все прервалось само собой: не было повода, не было нужды. Андрею тоже не очень-то хотелось ворошить. Расстояние стало дальним, а общение — не слишком актуальным и комфортным. И на том сошло на нет.

Андрей выругался беззвучно.

Не три недели и не три месяца: три года у друга умирала жена. А он ничего не знал.

Вначале, говорил Иван, врачи источали оптимизм, потом прогнозы стали осторожными, потом неутешительными… Израильские доктора отказали в шансах следом за русскими. Рекомендовали свежий воздух: Иван продал последнюю недвижимость в Москве и переехал за город, не абы куда, а почти под бок к частному загородному хоспису, откуда в любое время суток можно было вызвать медбригаду и куда удобно было бы ездить каждый день. Но хоспис Галя не хотела. И сиделку не хотела. И чтоб вся жизнь Ивана крутилась вокруг нее, обращаясь в ад, не хотела — но по-другому, видимо, не могла: она была, как шутил Иван — когда еще шутил в адрес жены — «очень женщина». Настоящая ведьма в переносном, а может и в прямом смысле. Когда-то о ней мечтал каждый второй парень на курсе; но теперь она почти не вставала с кровати и ей оставалось самое большее несколько месяцев. Если только не произойдет чуда.

— Время не терпит. Но ты написал мне, — сказал Андрей. — Не стал пытаться сам.

Лицо Ивана исказила мучительная гримаса.

— Мы ведь обещали друг другу тогда… Никто не знает, какова будет плата и на кого она ляжет. А у тебя жена и сын, — тихо продолжал он, глядя в пустую стопку. — Я не вправе рисковать твоей семьей ради своей… и тебя просить не должен бы. А видишь — все-таки попросил. Права была Галя. Про недотыкомку. Если ты откажешь… Я пойму.

— Знаю, — сказал Андрей. — Слово — прах. Но не всякое слово.

Выпили, помолчали. Проснулась Галина и снова начала кричать.

— Поставлю укол, хотя толку с него… — Иван тяжело поднялся из-за стола. — Ты посиди пока тихо, а то поймет, что я не один. Ходить едва может от слабости, но голова работает. Видит-слышит, как раньше, и боли не уходят: врачи бубнят про аномальную чувствительность и руками разводят: на такой стадии, мол, у всех боли, что вы хотите? Да ясное дело, чего хочу!

Андрей тактично уткнулся в мобильник. С удивлением увидел пропущенный почти два часа назад вызов; попробовал перезвонить, но абонент оказался недоступен — очевидно, мобильник жены теперь был разряжен или выключен.

— Тут сеть нестабильная, то ловит, то нет, то еще какие глюки… Пригород все же, — извиняющимся тоном сказал Иван и с набранными шприцами в руках удалился вглубь дома чуть нетвердой походкой.

Для человека, которого любимая женщина просит убить ее так же часто, как младенец просит есть, он хорошо держался.

Крики вскоре после его ухода стихли, повисла тяжелая тишина. Андрей слушал ее, вдыхал приторный запах лекарств и смотрел на черный экран мобильника. Страх совершить непоправимую ошибку липким комом лежал в желудке — но Андрей всю жизнь верил в то, что нельзя принимать решения, руководствуясь страхом. Тем более, когда приходится выбирать из двух зол.

Он подумал про сына.

Если Данька узнает, что за их с матерью благополучие отец расплатился чужой жизнью, оставил друга в беде — что он скажет?

Если бы сам он знал своего отца — то что бы подумал, узнав такое? Смог бы дальше уважать?

Андрей криво усмехнулся.

К счастью или к сожалению, но благодаря тете Вале, которая очень старалась стать ему хорошей матерью, он вырос идеалистом. И не хотел бы воспитать из Даниила Прохорова того, кто ценит безопасность превыше всего. Пусть даже безопасность не только свою, но и, возможно — только возможно! — близких. «Как бы чего не вышло» — от таких рассуждений за версту несло гнилью. Иван надеялся на его помощь, и он должен был помочь.

— Я согласен, — сказал Андрей, как только Иван вернулся на кухню. — Где будем шаманить?

Тот, что в темноте оказался прав: день встречи настал.

— В подвале все нужное есть… Да оставь, там не ловит, только зарядку посадишь, — махнул рукой Иван, когда Андрей потянулся за мобильником. — Андрюха, не знаю, как тебя благодарить… — На осунувшемся лице застыла кривая, неловкая улыбка.

— Вот и не благодари, — отрезал Андрей. — Веди давай!

***

В подвале пол оказался выстлан досками: чтобы как в бараке когда-то. Но с потолка светила электрическая лампочка, а свечи были не из дешевого парафина: настоящие, восковые, ручной работы.

Час Иван рисовал на полу схему; бутылка португальского портвейна, которую он выпил за этот час, стоила десять стипендий.

— Видели бы мы эту картину двадцать лет назад… — пробормотал Андрей. — А видели бы — что с того?

Счастье приходило и уходило по воле слепого случая. Предел человеческих сил и удачи был ближе, чем хотелось бы думать. Одно лишь утешало: человек на то и назывался человеком, что через любой предел на полшага, но мог переступить; пойти против страха, против инстинкта, против самого себя.

Тварь из темноты Иван называл Шептарем, Андрей старался никак не называть: то, что не имело имени, как будто не существовало.

Иван проверил схему, положил в ее центр маленький черный камень и зажег свечи. Несмотря на все выпитое, сейчас он выглядел трезвым, как стеклышко.

— Ты уверен? — спросил он последний раз перед тем, как произнести заклятье.

— Уверен был капитан Титаника. — Андрей выключил свет и встал рядом с другом.

Вместе, как двадцать лет назад, они произнесли ненормальные, ломающие язык слова.

Но ничего не произошло.

— Вот так номер… Как думаешь, почему не сработало? — Андрей посмотрел на Ивана. О такой возможности они даже и не думали. Хотя сколько лет Андрей убеждал себя, что это все аномалия, ерунда, галлюцинации…

— Не знаю, — растерянно сказал Иван. — Давай еще раз все проверим.

Он подошел к лестнице наверх, щелкнул выключателем раз, другой — но свет не зажегся.

А потом темнота засмеялась.

***

Лена вжалась в кресло, глядя на аритмично подергивающуюся занавеску над закрытой форточкой.

Четыре часа прошло с тех пор, как свекровь и «батюшка» взяли их с Данькой в заложники. За это время они успели пообедать пельменями, попить чаю и как-то свыкнуться с происходящим, только свет Петр Ефимович зажигать не велел — сидели в темноте. Это было неуютно, однако тоже терпимо…

Пока темнота не зашлась зловещим трескучим смехом, как в фильме ужасов.

Через несколько секунд смех стих, но произведенный им эффект — остался.

Трясущийся Петр Ефимович крепко сжимал пистолет, тетя Валя с валидолом под языком металась по квартире, бормоча молитвы и разбрызгивая воду.

Потом вдруг со звоном сорвалась со стены железная сувенирная тарелка.

Потом зашевелилась занавеска.

Свекровь больше не выглядела сумасшедшей, а Петр Ефимович с его пистолетом больше не казался опасным, зато раздражал своей очевидной беспомощностью и бесполезностью. Что-то пошло не по его сценарию — и толку с него теперь было как с козла молока…

Лене едва удавалось совладать с собой, чтобы не броситься из квартиры прочь, рискуя получить от перетрусившего и психующего «батюшки» пулю. Только Данька испуг показывал разве что для виду, и заставить его тихо сидеть рядом было невозможно. Происходящее словно казалось ему занимательным представлением, чередой забавных совпадений, дополненных игрой воображения.

Наверняка так же казалось его отцу, подумала Лена, когда тот… вызвал к жизни нечто. Оба умели не зацикливаться на неприятных мыслях.

Свекровь опрыскивала и крестила занавеску.

Лена отхлебнула остывшего чая. Полшага отделяло ее от истерики — но она была намерена оставаться на месте.

Заварка из-за оставленного в чашке пакетика была слишком крепкой и горчила.

— Выкладывай, что знаешь! — Лена обратилась к трясущемуся «батюшке». — Или все еще беспокоишься за мой здоровый сон?

— Ваш муж… и его друг… они должны были завершить договор, вот и все. — Петр Ефимович посмотрел на нее круглыми от страха глазами. — Пока точка не поставлена, нельзя начать новый. Опасно было пытаться подтолкнуть их, поэтому мы просто следили… Но недавно нам объявили, что не будет другого шанса… Я тут должен был сделать фото, чтоб им показали, если вдруг раздумают. Но договор никого из вас здесь не касается… Я не понимаю… Повелитель-заступник, сохрани-помилуй…

— Кто объявил? Кому «вам»? — продолжала спрашивать Лена. Но Петр Ефимович, бормоча молитвы, больше не обращал на нее внимания.

Лена заставила себя допить чай: где-то в прошлой жизни, где не было демонов и сектантов с пистолетами, она слышала, что в крепкой заварке много кофеина, — а значит, и ясности мысли. Тесная квартирка, беспорядок в которой раньше казался уютным, теперь полнилась жуткими тенями. Лена дала себе слово завтра убраться. Если доживет до завтра.

Некоторое время ничего не происходило, и заскучавший Данька стал требовательно дергать тетю Валю за рукав:

— Ба, а что будет, если этой твоей волшебной водички попить?

— Не балуй! — строго пригрозила свекровь. — А ну сядь.

Он послушался; но тут в прихожей завыло.

Данька вскочил и с криком — «Собака забежала! Пойду посмотрю!» — промчался мимо Петра Ефимовича, увернувшись от его рук, и скрылся в темноте коридора. В комнату проникал свет фонарей с улицы, но там было совсем темно.

Свекровь, охнув, осела на тахту. Петр Ефимович смачно выматерился, вскочил — «Эй, пацан!» — и замер в дверном проеме, не решаясь двинуться на звук.

— Даня! — Лена оттолкнула горе-«батюшку» и бросилась за сыном в коридор.

Она считала себя плохой матерью: вечно занятая, невнимательная, нехозяйственная, строгая и требовательная тетка — вместо улыбчивой толстушки, которая печет вкусные плюшки и вяжет теплые носки. Но она любила сына.

— Даня, ты где?! — в прихожую Лена вошла ощупью. Ответа не было: только леденящий душу вой несся откуда-то с антресолей. Но затем глаза чуть привыкли к темноте — и она разглядела мальчишку, прижимавшего указательный палец к губам, а свободной рукой обшаривавшего карманы куртки Петра Ефимовича.

— Ма, надо мобилку забрать, чтоб позвонить папе, — быстро зашептал он. — А тебя я тоже напугал, что ли? Ты разве не помнишь? Эти штуки мы вместе на Хэллоуин делали, с лесками и радиоуправлением… Круто вышло, да?

— Лучше, чем в кино! — соврала Лена, потому что была плохой матерью и просидела весь Хэллоуин в наушниках. — Забей на мобилку. Погнали отсюда, Спилберг!

Она осторожно — «не скрипни хоть раз в жизни!» — открыла входную дверь, затем так же осторожно притворила ее за собой, схватила сына в охапку и бросилась бежать вниз по лестнице.

К недоумевающим, но гостеприимным соседям — и к телефону.

Первым делом Лена набрала мужу, Андрей не отвечал. Она попробовала еще раз. Длинные гудки шли один за другим: девять, десять, одиннадцать…

Когда на другом конце наконец подняли трубку и незнакомый надтреснутый голос слабо сказал: «Я слушаю» — самообладание окончательно оставило ее, и она суматошно затараторила: «Кто вы? Позовите Андрея! Он в беде, за ним выехали вооруженные люди… Пожалуйста, помогите!»

***

В подвале было градусов десять, но Андрей обливался холодным потом. По правую руку клубилась по углам и растекалась лужицами на полу темнота; в те мгновения, когда ее очертания становились четче, ему очень хотелось закрыть глаза. Он бы, возможно, так и сделал, но по левую руку стояли два подонка с «Сайгой». Одной на двоих, но большего и не требовалось. У Ивана если и хранилось дома оружие, то где-то в сейфе, а здесь он мог разве что кинуть в незваных гостей мелком.

Колоритного вида бородачи в кожаных куртках поверх ряс появились почти сразу после того, как Тот, кто в темноте заговорил: просто вошли в дверь и, держа хозяина под прицелом, спустились по лестнице.

— Зрители… Я люблю, когда много зрителей, — шелестела темнота и смеялась.

— Делайте уже, что собирались! — Старший из двоих заметно нервничал.

— Мы вам нужны. А нам нужны гарантии безопасности наших семей, — уже в третий раз повторил Иван, в котором проснулся бизнесмен-переговорщик. — Мне нет смысла лечить жену, раз через пять минут вы ее застрелите как свидетеля. Если вы не дураки, то так и поступите. А вы не дураки, но и я не дурак.

— Да какие тебе гарантии?!

— Это я у вас спрашиваю, — вкрадчиво сказал Иван. — Предложите — и я подумаю.

— Да чтоб тебя!..

Переговоры третий раз зашли в тупик.

— Я мог бы подсказать, как правильно составить договор, — прошелестела темнота и облизнула Ивану носки ботинок. — Но это потребует платы.

Андрей смотрел в густую и черную, словно разлившаяся нефть, тьму и думал о красном заборе. Красивом кирпичном заборе, что не смог остановить ни подонков, которые вошли снаружи, ни тьму, которая появилась изнутри, не мог сдержать ни рвущихся изнутри дома криков, ни приходящих снаружи дурных вестей. Зачем он вообще был нужен? Во всем мире не было более нелепой вещи, чем этот забор!

Во всем мире не было более нелепого человека, чем Андрей Прохоров, зависший над пропастью между непостижимым злом и обыкновенной мразью с заряженным карабином, и вынужденный думать о заборах, чтобы не сойти с ума.

— Перед последним актом займите свои места, — со смешком сказал Тот, что в темноте. Свечи вокруг разгорелись ярче.

— Великий О-хон, Великий О-хон… — Молодой сектант благоговейно опустился на колени. Андрей при некотором везении смог бы его достать.

Но карабин был у старшего — и тот направил его на Ивана:

— Хватит болтовни, давай заканчивай! А то жена раньше помрет, чем ты тут отелишься…

— Но ты, выродок, будешь первым, — тихо сказали откуда-то сверху.

Андрей оглянулся.

На лестнице у двери в подвал стояло приведение. В белой ночной рубашке, свободно болтавшейся на теле — на обтянутых кожей костях, — оно смотрело на них и на разлившуюся вокруг тьму.

— О-хон, слушай последнее желание! Забери двоих за двоих, — сказало приведение, и рука-спичка указала на «гостей». — Двое отдадут, что взяли, но получат свободу. Это по правилам. А потом ты получишь меня.

— Галя… — прошептал Иван побелевшими губами.

Глядя на Галину, невозможно было понять, где она взяла силы, чтобы добраться до подвала, да просто чтобы встать с кровати. Но она преодолевала ступеньку за ступенькой, и глаза — единственное, что не изменилось в ней — горели недобрым ведьмовским огнем. Андрей, словно завороженный, смотрел, как она спускается.

— А ты хорошо знаешь правила, — сказал Тот, что в темноте.

— Всегда любила читать. Поторопись, О-хон!

Тот, что в темноте ничего не ответил: нефтяная лужа просто окружила бородача с карабином — и начала его пережевывать. Напарник завопил, но через секунду заткнулся: настала его очередь.

У темноты не было зубов, однако она жевала: хрустели перемалываемые кости, хлюпал ливер, потусторонняя нефть теперь отливала красным.

— Душа есть слово, а слово есть прах, — прошептала темнота и отступила, облизнувшись. — Тело — совсем иное.

На полу остались карабин и две кучи окровавленной одежды — как шкурки от помидор.

— Меня уже обгрызло до костей, О-хон. — Галина прикоснулась к впалой груди. — Но ведь с тебя довольно и объедков? — Ее бескровные губы скривились в улыбке. — Возможно, моя прежняя жизнь — лишь прелюдия к встрече с тобой…

— Возможно, — согласился Тот, что в темноте. От опрокинутой свечи занялись доски пола; по подвалу пополз черный дым, в котором все четче и четче проступала высокая фигура с увенчанной рогами головой. Под ногами твари плясали языки пламени.

— Прости за все, Вань, — сказала Галина, мельком взглянув в сторону мужа. — Андрей, уведи его, позаботься… И жене перезвони: она беспокоится. Ну же, уходите!

Пожелание было своевременным. Задыхаясь от дыма и прикрывая локтем лицо от нестерпимого жара, Андрей потащил застывшего в ступоре Ивана к лестнице.

Когда они выбегали из ворот, воздух позади содрогнулся от чудовищного крика, полного невыносимой боли. Или неудержимой страсти. Или того и другого вместе…

Через несколько мгновений крик стих. А еще через полминуты, когда Андрей уже стучался в ворота дома напротив, в подвале взорвались газовые баллоны.

***

Петр Ефимович успел покинуть квартиру до приезда полиции, а обитатели роскошного особняка в Нижних Озерцах исчезли задолго до появления ОМОН, так что уголовное обещало остаться «висяком».

Прошло три месяца: Валентина Павловна отлежала свое сначала в кардиодиспансере, потом в психоневрологии, и вскоре должна была отправиться домой в Озерцы.

— А что Ваня теперь? — спросила Лена, потягивая пиво. Они с Андреем сидели на кухне; Данька в комнате — почти что убранной — резался в «Доту» на ее рабочем ноутбуке.

— Мы договорились, что он поедет пока с тетей Валей, — сказал Андрей. — Ей сложно после всего, а ему податься некуда, надо отдохнуть, восстановиться… Хочется верить, пойдет обоим на пользу. — Он вздохнул. — Галку жаль. Вздорная была баба, а все же… Вон как оказалось.

— Ты кое-что недоговариваешь, Андрюх. — Лена посмотрела на мужа поверх бокала. — Ваня хотел квартиру в Москве, чтобы жениться на Гале… Гали больше нет, и коттедж, который он купил, продав квартиру, сгорел. А ты — что у тебя было за желание?

— Могу сказать, но… — Андрей замялся: ему правда было неловко. — Не смейся только.

— Не буду.

— Я считал, что все это не всерьез, понимаешь… И попросил, чтобы у меня никогда не было похмелья. — Андрей нервно засмеялся. — Сбылось: похмелья с тех пор и до сегодняшнего дня у меня не бывало. Потому что из любого алкоголя, который я собирался выпить, градус исчезал. Постоянно приходилось притворяться. Знала бы ты, что за гадость — безалкогольная водка, безалкогольный коньяк…

— Не знаю и знать не хочу. — Лена отхлебнула пива.

— Нет в жизни халявы: за любую хотелку приходится платить. Теперь вот хоть напиться могу по-человечески, дождался… А особо и не хочется. — Андрей поднял бокал. — Ну, давай, за хороших людей! Чтоб им было хорошо там, где они есть.

Человеческих останков на месте коттеджа Ивана так и не нашли. И листок со схемой сгорел. Но маленьких, похожих на угольки камней на пепелище остались сотни…

Где-то среди них лежал тот самый. Может быть, даже не один.

1.

За что я люблю свою жену Кристи? За то, что у нее всегда была цепкая память. Вообще, она гораздо умнее меня. И, как ни прискорбно признавать, гораздо решительнее. Единственный ее недостаток — она слишком привязана к нашему сыну, Джону. Пока он был маленький, она постоянно его баловала. О, Джонни, хочешь шоколадку? А игрушку? Ути-пути, Джонни, сладенький мой пирожочек!.. Тьфу. Вспомнил, и покоробило. Нет, я тоже люблю Джона, но он же мальчик, подобные нежности для него, как я считаю, все-таки перебор. Да, ласка нужна, необходима, любовь, все такое. Но не так же?! Впрочем, в его инфантильности виноват и я. То я на работе, то в баре, а то Кристи просто давила меня своим авторитетом, чего греха таить. Бой-баба, порой я просто ее побаивался. Характер как у бойцового быка. Вывести ее из себя не стоило ничего. А уж в гневе она бывала страшна… Может, я бы и не писал этого, если бы во время очередной ссоры не сумел увернуться от здоровенной хрустальной пепельницы, которую она со страшной силой запустила мне в голову. (После того я старался дома хранить только хрупкий фарфор, во избежание). Ладно, тетешкайся с сыном, бог с тобой. Подрастет, научу его драться, будем ходить на рыбалку, водить машину, научу играть на гитаре, глядишь, да и вырастет мужиком. Спросите, почему ж я терплю это? Потому что я люблю Кристи, мой карманный ураган. Люблю ее, вот и весь ответ.

2.

День, когда Джон пошел в школу, завершился катастрофой. Именно так. Пацан, избалованный мамой, разревелся посередине урока. Это клеймо, это приговор. Ну, или срок в тюрьме года на три-четыре, если хотите. Само собой, его начали дразнить, а те, кто побойчее, после школы просто навешали ему тумаков. Я забрал его, усадил на переднее сиденье машины и спросил, как прошел день.

— Все нормально, Па. Мне не понравилось, но все нормально.

— А что именно тебе не понравилось?

— Я скучал по вам с Ма, и по Бонни.

Бонни — это наш пес.

В этот день Кристи привезла сына из школы, и он просто лучился счастьем. Да и сама Кристи была довольна, изредка бросала на меня насмешливые взгляды: мол, смотри, зря ты переживал, что он разревется и его побьют. Ну, когда она довольна, доволен и я. Джон смеялся, глядя, как я закружил ее по комнате в шуточном танце. Она обнимала меня за шею и смеялась. Замечательный день.

3.

Джон учился уже в средней школе. Денек был погожий, светило солнце, ветер шевелил листву на деревьях у нашего дома. Я сидел на крылечке и задумчиво курил, был выходной. Кристи лежала на диване в доме и читала книгу. Наш пес, Тонни, лежал у моих ног и дремал. Вдалеке слышался нарастающий гул двигателя. Надо сказать, у нашего соседа, студента Стивена, был вредный черный кот. Тонни его терпеть не мог, впрочем, это у них было взаимно. Я лениво выпустил дым, как из соседской живой изгороди выскочил кот. Тонни тут же вскинулся и метнулся за ним, как настоящий охотник. Кот бросился прочь, перескочил через дорогу и был таков. Все произошло за секунду, я даже не успел опустить руку с сигаретой: визг тормозов и еще один пес попал на небеса. Я похоронил его на заднем дворе. Кристи расстроилась, мы посовещались и решили не говорить об этом Джону. Уж очень он был привязан к Тонни. К полудню я услышал, как весело звенит звонок на руле велосипеда сына. Обычно на этот звук пес бежал его встречать.

— Привет, Па! Я дома! А где Тонни? — войдя, сразу же спросил сын.

— Эм… Тонни заболел. — Я замялся. — Конни сегодня с утра не видно.

— Вонни спит на заднем дворе, может быть, просто не слышал, что ты приехал. — Пришла мне на выручку Кристи. Сын бросился на задний двор, и мы с женой услышали радостный лай и веселые крики сына. Неплохой был денек.

4.

Я работал обычным менеджером средней руки. Мой сын вот-вот должен был перейти в старшую школу. Работа была не очень сложной, но и в роскоши наша семья не купалась. Не то что у внука Стивена, который поселился в его доме. У того была хорошая работа, крутая машина. Он сразу же сделал дорогой ремонт, застелил лужайку дорогим газоном, все такое. У моего парня к этому времени начал просыпаться интерес к девушкам. Ему хотелось немного «попавлинить»: хотелось свою, хоть и старенькую, но машину, вещи помоднее, больше денег на карманные расходы. Увы, мой бюджет был не рассчитан на это — я копил на колледж для Джона, поэтому кое-где пришлось поужаться. Я видел, что Кристи обеспокоена этим. Видел, что ей неприятен предстоящий разговор с сыном, а то, что он неизбежен, мы оба понимали по его пока еще тонким намекам. И однажды он все-таки произошел.

— Нет, я не могу, Джон… Огорчать тебя отказом в такой мелочи. — Мы поехали и присмотрели ему новенький Форд Мустанг. В конце концов, директор фирмы зарабатывает весьма неплохо, не то что внук старого Стивена, кое-как сводящий концы с концами.

Кристи в кои-то веки наорала на меня. Главной претензией было то, что я слишком балую Джона. Уже не ребенок, мог бы и сам потрудиться, а не выпрашивать у родителей деньги и машины. Когда живешь с любимым человеком столько лет, учишься распознавать его настроение по взгляду, понимать без слов, просто увидев движение брови. Так и я, слушая Кристи, думал, что главная причина ее крика вовсе не в этом. Было какое-то второе дно в этой шкатулке. Пришлось использовать одно из своих главных оружий против моего Урагана. Я подошел и обнял жену. Она замолчала и внезапно всхлипнула.

— Ну, ну, Крис, что такое?

— Ты помнишь?.. — тихо спросила она.

— Смотря что, Крис.

— Тебе не кажется странным…

— Что? — Крис молчала, уткнувшись в мое плечо. — Не молчи, ты меня слегка пугаешь.

— Ох, успокойся. Я просто устала.

— Ну, если ты умудряешься при этом успокаивать меня, то, наверное, все в порядке, — попытался я коряво пошутить.

5.

В колледже Джону разбили сердце. Наверное, даже не раз. Я даже уверен, что не раз. А Кристи — та точно помнит. Тяжело смотреть, как твой любимый человек отстраняется от тебя. Но именно так и было. Пока Джон «вылетал из гнезда», меж нами пробежала кошка. Кристи завела привычку спрашивать меня про память и дежавю. Это слегка пугало. Хотя дежавю и правда у меня случались. Порой казалось, что я знаю наперед, что скажет сын или жена. Или что произойдет. Ну да вы знаете, как это бывает. Я беспокоился, но поделать ничего не мог. Кристи начала писать дневник. Видит Бог, каких сил мне стоило не засунуть туда свой любопытный нос. Дело не в любопытстве даже, а в беспокойстве. На одной чаше весов было желание понять, что с ней происходит, а на другой было доверие и уважение. Я знал, что меж нами нет секретов, и по-настоящему важную вещь она от меня не утаит. Но червячок сомнений пожирал мое яблоко непоколебимости, при этом смачно чавкая. Ну, да вы знаете, как это бывает.

5. Снова?

Джон женился на той, которую полюбил, довольно рано — в колледже. Милая пара была. Он — высокий, статный, серьезный. Она — миниатюрная брюнетка с ямочками на щеках, появлявшихся, когда она смеялась. А уж смеяться она любила и умела. Словно весенний ручей звенит. Они напоминали мне меня с Кристи в молодости. Мы с женой были счастливы за них. Тревога Кристи отступила. Не буду лукавить, иногда я видел тень, пробегавшую по ее лицу. Возможно, — говорил я себе, — Кристи просто слегка ревнует сына к его жене. Ведь мать всегда остается матерью, верно? Но, в целом, все было хорошо. Даже замечательно. Джон тоже был счастлив. Как-то я спросил у нее:

— Крис, ты перестала делать заметки?

— Какие? — удивилась она.

— Как какие? Ты же вела дневник? Или что ты писала? Может, ты у меня будущая звезда беллетристики, а? — спросил я, легонько толкая ее локтем в бок. Мы сидели на крылечке нашего дома, слегка опустевшего без Джона и Сонни, его верного пса. На город опускался вечер, зажигались первые звезды, а в траве стрекотали кузнечики. Я хорошо это запомнил, потому что жена ответила, разглядывая меня со странным выражением лица:

— Я никогда, никогда не писала ни дневника, ни заметок.

6.

Я стоял у окна, глядя сквозь занавеску, как тридцатипятилетний Джон сидит на крыльце, курит, смотрит на облака и слушает далекий детский смех. Я был уверен, что его накрыл кризис, в семье у сына что-то разладилось, поэтому он приехал к нам. Сзади тихонько подошла Кристи и положила голову мне на плечо.

— Я так больше не могу. Я не выдержу еще одного раза.

Я повернулся к ней, обнял и поцеловал в макушку.

— Я тоже устал, Крис. Я тоже…

— Я убью его. Просто убью. Ты ведь тоже начал запоминать… Вспоминать, да? — Она с надеждой заглянула мне в глаза.

— Да. Я тоже, Крис…

— Это надо сделать быстро, ты понимаешь?

— Понимаю. Дождемся начала или сейчас?

— Подождем.

— Боже мой. Как далеко на этот раз, как думаешь?

Кристи тяжко вздохнула.

— Это же Джон. Наш избалованный Джон.

7.

В свой первый день в школе наш сын, Джон, не вернулся домой. Как потом сказала полиция, со слов свидетелей, Джон вышел из школы, ни с кем не разговаривал, просто пошел в сторону дома. Черная арендованная машина, которую позже найдут за городом без единого отпечатка пальцев, притормозила чуть позади него. Водительское стекло опустилось, и оттуда высунулась рука с револьвером. Стрелок тщательно прицелился и хладнокровно выстрелил дважды в голову моему сыну. Машина была затонирована наглухо, поэтому стрелка никто не видел. Общественность пребывала в шоке от такого чудовищного убийства. Я знал, что и копы, и репортеры будут рыть носом землю, но так никого не найдут. Все было слишком тщательно спланировано.

Дома я обессилено упал на диван. Кристи обняла меня и спросила:

— Все в порядке? Тебя никто не видел?

— Никто.

— А револьвер?

— Утопил его.

— Боже… Неужели мы свободны?

— Похоже на то, Крис. — Я улыбнулся и притиснул ее к себе покрепче. — Правда, еще немного придется играть роль убитых горем родителей.

— С этим мы справимся. — Кристи помолчала. — Как ты думаешь, как он это делал? Как он раз за разом возвращался в прошлое? Да еще и так, что только мы возвращались с ним? Сколько раз он отыгрывал все назад, сталкиваясь с любой сложностью, таща нас за собой? Сколько раз по его прихоти мы проживали все снова и снова?.. Я так устала…

— Не знаю, милая. Когда я начал запоминать, у нас был сосед Стивен. А сейчас там живет его правнук, да и тот уже мочится под себя от старости. Может, лет пятьсот. Может, больше.

— Обещай мне, что больше никаких детей, хорошо?

— Обещаю, милая, — ответил ей я и крепко обнял.

Это выше моих сил! Ни в моем, ни в твоем доме никогда не было и не будет подобной мерзости! И не надо мамать! Я двадцать восемь лет мама и четыре года бабушка!

Я же как лучше хочу, пойми, доченька. Я просто не могу! Это выше моих сил, он ведь внук мне, а не мальчишка с улицы.

Давай подарим ему велосипед. Хороший, дорогой велик, а?

Стой, стой, куда ты?! Хорошо. Я расскажу. Расскажу, что на самом деле тогда случилось. Обещай, что выслушаешь.

Сядь.

***

Дядя Коля — нелепо называть дядей пацаненка, которому навсегда останется пять, — так вот, не попадал он под машину. Это я тебе маленькой просто говорила. Петенька мне его напоминает очень. Глаза, походка. Как будто младший братишка через него вернулся.

И этот… Тоже вернулся… Вынеси его в прихожую.

Трудно, что ли?

Если дует, пересядь.

На твоей кухне хозяйка ты, но форточка будет открыта! Воняет от него.

Не кривись, обещала дослушать, так вот, слушай.

Тот августовский день я до мелочей помню. Там, где нынче третий микрорайон, стояла заброшенная больница. Коле тогда пять лет стукнуло. Завидовал он мне очень, ведь я осенью в школу шла, в первый класс.

Сегодня молодежь с пеленок за компьютером, ничем их не удивить. В мое детство школа была событием. Октябрята, пионеры, костры, походы. По соседству жила Галина Федоровна.

Да-да, учительница. Так вот, она возилась с детьми даже летом. Старшаки как-то раз зарницу устроили в больнице старой, значит. Девчонки меня в медсестры приняли. По задумке больница была Брестской крепостью.

Древняя пятиэтажка с кирпичными стенами и сгнившими деревянными полами выглядела так, словно и впрямь немецкие атаки пережила. Понятно, что дальше первого этажа нас не пустили, да никто и не рвался.

Весь двор готовился: забросили футбол, рыбалку, дочки-матери. Мальчишки выстругали автоматы, девочки приспособили мамины сумки под санитарные. И хоть фашисты нападали только в воображении, куда там нынешним реконструкциям.

Родители не пустили Колю. Тогда ж это загород был. Брат плакал, просился, но они — ни в какую. Дома будь и шабаш.

В игре я старшим девочкам помогала. Мы бинтовали головы раненым бойцам, поили их из папиной солдатской фляжки. Благодаря ей меня и взяли.

Володя Камышевский — он тогда в третий класс переходил — Галину Федоровну уболтал. Володькина семья переезжала, его ждала новая школа. Новая школа, понимаешь? Целый мир.

В комнате, где лежали раненые, пахло сыростью. Мы сгребли в кучу битый кирпич и прочий мусор, постелили старые одеяла, захваченные Галиной Федоровной. Мальчишки стонали, скрипели зубами, а Камышевский даже матернулся тихонечко пару раз, держась за ногу, пробитую пулей.

Поставь чайник. Да, форточку можно закрыть. Проветрилось.

Так вот, враги наступали. Наших не убивали, но раненых становилось все больше. Кончались боеприпасы. Тогда комиссар, Галина Федоровна, дала мне задание. Ее потом даже в школе так звали «товарищ комиссар».

Я знаю, что и вы звали.

Так вот, товарищ комиссар подзывает меня и говорит:

«Преснецова, на западном крыле кончаются патроны. Нужно отнести ленты пулеметному расчету. Пойдешь с Камышевским. Владимир — за старшего», — раненый Камышевский встал смирно. Помнится, на нем была серая футболка с надписью «СССР» черными буквами.

«Слушаюсь!» — радостно ответила я. Девочки смотрели с завистью: я шла на боевое задание.

Вечером я взахлеб делилась впечатлениями с братишкой. Коля слушал разинув рот. Он потом полночи мешал мне спать: светил под одеялом фонариком, громко шептал под нос команды, изображал взрывы и выстрелы.

Наутро мы пошли смотреть котят.

В смысле «каких»?

А, я забыла: когда мы с Володей пробирались к пулеметчикам, то слышали мяуканье наверху, но нам туда было нельзя. Даже на первом этаже доски местами прогнили, словно кариозная челюсть, и Галина Федоровна заранее выбрала места, где позволила нам воевать.

Проснувшись, Коля упрямо твердил, что котята маленькие и голодные, да и мне, первоклашке-фронтовику, жутко хотелось их спасти. Родители ушли на завод, а мы сделали бутерброды с сыром, взяли колбасы для котят, налили в папину флягу чая и поехали к больнице.

Ох, доча, кабы я знала, чем все закончится… Глядишь бы, и дядя твой жив остался. Я не пла́чу, не пла́чу…

***

Мы свернули с дороги и топали через пустырь, чтобы не попасть на глаза взрослым. Ну, ты знаешь, там сейчас футбольное поле. Конец августа выдался на удивление погожим. Коля тогда посмотрел на небо, оно было синее-синее, ни облачка, и сказал, что ему становится грустно, когда он думает о его бесконечности. В нем жил поэт…

Я несла флягу, а брат — бутерброды, завернутые в газету. Мы молчали, поглощенные прикосновением к шалости, к общей тайне. Тогда не было ни сотовых, ни даже пейджеров. Дети бродили где вздумается.

Наверное, каждый нормальный советский школяр хотя бы раз едва не погиб. Коля вытянул жребий сразу. С первой попытки.

Подожди.

Я знаю, который час!

Не учи мать!

Ты не смотри, что я утром пью, ты слушай. Рассказывать о таком — все равно что на людях раздеться.

Так вот, от рюмки коньяка уж я не сопьюсь, не бойся. Тебе за сына бояться надо.

Не перебивай.

Больница терпеливо ждала. Вблизи развалюха казалась больше, как будто догадалась, что мы вернемся, и подготовилась, выросла за ночь, от нее веяло сумрачным холодом.

Дверной проем неприятно темнел, словно солнечные лучи погибали внутри. Во время игры я этого не заметила, но отчетливо ощутила тогда, ясным августовским деньком.

Наверное, Коля тоже почувствовал что-то, он прижал к себе сверток с бутербродами, посмотрел на меня, улыбнулся и чуть заметно кивнул.

Убери колбасу. Был бы лимон, другое дело.

Да не буду я больше пить.

Коля потоптался снаружи и вошел. Я следом. Под ногами хрустел мусор, где-то наверху бормотали голуби, мы будто из осени в зиму попали, так вдруг сделалось холодно.

«Кис-кис-кис!» — громко позвал брат. Встревоженные птицы устроили суматоху, мерещилось, что мы разбудили кого-то, что некто прятался от взрослых и ждал, когда мы останемся одни.

«Коль, давай вернемся, — робко предложила я. — Нету здесь никаких котят».

«Ты что, они тут, рядом! — горячо возразил братишка. — Где ты их слышала?»

«Там», — я махнула головой в сторону лестницы, ведущей наверх.

«Пойдем!» — Николай решительно взял меня за руку. Он был рыцарь. Маленький добрый рыцарь. Как-то во дворе меня задирали братья Фроловы, мои ровесники. Так вот, Коля швырнул в одного камнем, угодил в голову, а потом подобрал палку и гнался за обоими до самого магазина. Пятилетний пацан! Ничего не боялся.

На лестничных пролетах желтели пятна солнечных лучей, проникавших через пустые окна. Ступени потрескались, сломанные перила местами напоминали частокол. Двери, ведущие в коридоры верхних этажей, валялись на сгнивших деревянных полах или висели скособочившись. Мгла, живущая в недрах больницы, следила за нами.

На каждом этаже Коля заглядывал в очередной коридор, звал котят и прислушивался. Он жалел, что мы не взяли фонарик: в темноте можно было запросто провалиться, но батарейка села после его ночных баталий. Старые доски пола жутко скрипели, точно предвкушали добычу.

На втором и третьем этажах котят не оказалось, на четвертом тоже. Но братишка не сдавался, и мы добрались до пятого. Котенок был один. Беззащитный и полосатый он жался к стене возле входа в коридор и еле слышно пищал.

Как назло, сразу за лестницей пол провалился, и добраться до нашей пушистой цели позволяли только две шаткие поперечные балки. Мы ползли на четвереньках. Голова кружилась, я старалась не смотреть на изломанные ребра лестничных клеток и нижний этаж, казавшийся невозможно далеким.

Трухлявая деревяшка больно врезалась в колени, сердце пропускало удар всякий раз, когда она негромко скрипела. Я выронила флягу, та ударилась о лестницу и с гулким хохотом покатилась вниз.

Коля, вскрикнув, прижался к балке, он походил на акробата под куполом цирка, а я… наверное, на маленькую испуганную птичку.

«Не боись! — ободрил меня брат. — Лезь ко мне, я возьму его за пазуху, и мы вернемся».

Когда я добралась, он сидел в дверном проеме, свесив ноги, а котенок уплетал колбасу.

Зябко мне, доча. Подай кофту.

***

«Поешь! — Коля развернул наши припасы. — Здорово, что ты его услышала, теперь он не пропадет. — Глазенки брата лучились. — Давай назовем его Васька».

Я согласилась.

Мы уписывали бутерброды, Васька свернулся между мной и братом и тихонько муркал. А потом пришли они. Я не знаю, что их привлекло: шум или запах еды. Может быть, они все время там были, но просто прятались.

Первым их увидел Николай. Он изменился в лице и перестал жевать. Я оглянулась. На лестнице под нами сидели три пса. Худые дворняги огромных размеров с закрученными хвостами, порванными ушами и выступающими ребрами.

Они смотрели на нас, их глаза влажно блестели. Одна зверюга, серая с черной грудью, негромко гавкнула, словно приказывала спускаться. Две других улеглись поодаль.

«Не бойся, — прошептал Коля, — они уйдут».

Но собаки не уходили. Им ничего не стоило подняться по ступенькам, а затем по одной из балок к нам. Брат швырнул животным остатки пищи. Дворняги подобрались, но вожак рыкнул и сожрал все сам. Просто втянул не жуя.

Трудно сказать, сколько времени прошло. Теплый Васька мирно посапывал, псы стерегли внизу, а мы молча сидели на узком деревянном перекрытии. Спина болела, голова кружилась.

Коля завозился, отодвинулся в сторону и поднялся. Он стоял, раскинув руки, словно распятый Христос или повелитель собак.

«Пошли отсюдова! — потустороннее эхо подхватило отчаянный детский вопль. — Дураки, гады, уходите на фиг!»

Васька встрепенулся и снова заплакал. Собаки лаяли, костеря нас на своем грубом языке. Здание ожило: стены, останки перекрытий, щербатые лестницы, прямоугольники окон подхватили Колины вопли и псиную ругань, гоняли вездесущих голубей.

«Они хотят нашего Ваську», — Коля глотал слезы.

«Нет! — возразила я. — Давай подождем. Кто-нибудь появится, их прогонят, или они сами уйдут».

Коля молча кивнул на окна. В сумерках они казались темными язвами на серой туше больницы. Снаружи вечер лишь начинался, но в недрах неживого строения уже копошилась ночь.

Она неспешно ползла из углов, стелилась кинжальными тенями от окон, прятала лестницу. Мы проворонили ее тихую поступь.

Собаки вдруг разом выросли, если бы их глаза могли убить — мы пали бы замертво. Коля почувствовал это раньше и принял решение, которое не каждому взрослому под силу.

Он бережно взял доверчиво муркнувшего Ваську, сунул за пазуху и пополз на четвереньках по балке. Я грызла кулаки. Слезы стояли в горле, хотелось зажмуриться крепко-крепко, но я не могла. Думала, если отведу взор, то предам его.

Одна псина перестала чесаться, повела ушами и принюхалась. Через мгновение она встала на задние лапы, оперлась передними на частокол перил и снова залилась раскатистым лаем.

Второй сородич не отставал, вновь эхо жуткой какофонией заметалось по клинике. Стемнело, и в этой искусственной ночи, существующей только там, внутри, для меня и брата, гавкало все. Гавкало надрывно, го́лодно. Вожак молчал. Он даже не шевельнулся, только лежал и не сводил с меня глаз.

Коля встал на колени и обернулся, его зареванная мордашка мне долго снилась потом. Он вытянул руки и разжал пальцы. Тонко мяукнув, пушистик полетел вниз.

Васька ловко приземлился на лапки, а потом… Потом был рык и бесноватое мотание собачьей морды туда-сюда. Вторая дворняга подлетела к собрату, со стороны чудилось, что они неистово целуются.

Хрустнуло. А псы… Они… слизывали что-то со ступенек. И только вожак застыл, как египетский сфинкс на картинках.

«Уходите! — Коля свесился с балки. — Дураки, козлы!» — он махнул кулачком, и дворняга прыгнула. Она вцепилась ему в предплечье, увлекая за собой. Вторая зверюга рвала моему брату спину.

Он орал благим матом, одежда трещала, псы рычали, потом зубы сомкнулись на его горле, Коля захрипел, забулькал как-то, а вожак… Вожак лежал и смотрел на меня.

Погоди.

Не надо скорой, пройдет сейчас.

Я сказала, не надо скорой! Сама справлюсь.

Одна таблетка после глотка спиртного меня не убьет.

На улице было пока светло, но внутри — хоть глаз выколи. Дворняги возились внизу. Они ели моего брата. Я поджала ноги и мечтала никогда не родиться, не слышать хруста разгрызаемых костей, не чувствовать этих липких глаз.

Подо мной что-то шевельнулось, густота ночи как будто стала выше, когти царапнули доски. На фоне темно-синего неба, плескавшегося в пробоине окна, стоял собачий силуэт. На задних лапах стоял.

Не перебивай!

Я знаю, что этого не может быть, но это было!

Так вот, он шел ко мне, припадая на одну лапу, воняло псиной и кровью. Я вскочила и помчалась, что есть мочи в темноту коридора. Невидимый истлевший пол скрипел под сандалиями, гнилые доски разошлись, точно рот пиявки, и проглотили меня по пояс.

Я барахталась и визжала на всю округу. Доски треснули, я поцарапала лицо, руки, платье задралось, а потом — боль. Знаешь, будто спичку в груди зажгли…

Очнулась в больнице, в нормальной больнице. Колю хоронили без меня. В закрытом гробу. Говорили, что мы на собачью свадьбу нарвались, но какие свадьбы по осени?

Пойдем.

Смотри!

Не делай вид, что не понимаешь.

Он серый. СЕРЫЙ! И пятно на груди! Он вернулся…

Ты унесешь его?

Правда?

Да, успокоительное не помешает.

Спасибо, я на такси.

Спасибо, Оля.

Спасибо, доча…

***

— Погоди, Ольчик, — Дмитрий прижал трубку плечом к уху, — что значит Петьку забрать? Мария Антоновна звонила полчаса назад, сказала, что после садика он у нее ночует. Как она пережила новость о щенке?

Ледяная игла вонзилась Ольге в живот, она выключила газ под кастрюлей с кипевшим борщом. Выходит, мать от нее поехала не домой, а забрала внука?! Мобильник надрывался голосом супруга, его офис у черта на куличках. Не успеет.

— Я перезвоню, Дим! — бросила Ольга, переоделась наскоро, схватила ключи и побежала к машине…

Купаться — так здоровски! Горячая вода с огромной пенной шапкой, бабушка рисует собачку на запотевшем зеркале. Распаренные ласковые руки щекочут, и Петенька смеется, кидая в бабушку клочок пены.

Ай! Бабушкины пальцы вдруг больно сдавили плечи, оставляя на них красные полосы, и погрузили Петеньку с головой. Грудь мальчика разбухла, сердце колотилось громче барабана, с которым толстый Санька вчера вышел гулять. В нестерпимой муке Петенька открыл рот, и горячая мыльная влага, ласковая всего секунду назад, проникла в легкие, убивая.

Детский крик пузырился на поверхности, Петенька вытянул руки, пытаясь оттолкнуть, отбросить прочь бабушку, вдруг ставшую такой страшной, ее растрепанные волосы качались подобно водорослям.

Внезапно хватка ослабла, Петеньку вытащили из ванны, он кашлял, тер глазенки и плакал, обнимая маму. На полу, рядом с разбитым кувшином, грузно валялась бабушка. Из-под ее головы тек тонкий красный ручеек…

***

— Вам хочется спать? — в свете дневной лампы лицо доктора кажется обсыпанным мукой.

— Да… — губы пожилой женщины, лежащей на кушетке с перебинтованной головой, едва шевелятся.

— Как вас зовут? — доктор нажал кнопку диктофона.

— Мария Антоновна… — голос пациентки звучит не громче компрессора в аквариуме, стоящем в углу кабинета.

— Вы спите?

— Да… — зрачки под закрытыми веками задвигались.

— Как ваше имя?

— Маша…

— Сколько тебе лет, Маша? — доктор привстал с кресла.

— Семь…

— С кем ты живешь? — голос доктора родной и мягкий, Маша знакома с ним тысячу лет.

— С родителями и братиком… — Маше тепло и уютно в плюшевой тьме, она поведает все этому голосу.

— Как зовут братика?

— Коля… — губы Маши тронула улыбка.

— Что с вами случилось, Маша? На самом деле?

— А-ааа! — во тьме загорелись два зеленых огонька, совсем рядом послышалось утробное рычание, запахло псиной. — Не надо, пожалуйста!

— Ты спишь, Маша! — тьму прочертила бесшумная молния. — Ты спишь?

— Да… — снова темно и тепло, как под одеялом прохладной летней ночью в гостях у бабушки.

— Что тебе снится?

— Камышевский. Володя. — Что-то заелозило снаружи, но бабушкино одеяло надежно хранит Машу. — Мы играем в войну. Галина Федоровна устроила нам игру. Мы обороняем старую клинику, только это не клиника, а Брестская крепость. Правда, правда! — Голос молчит, но он здесь, он рядом, свернулся клубком, словно большой добрый кот. — Мы идем с Володей к пулемету. Володю ранили в ногу, он смешно хромает и похож на собачку в своей черной футболке с серыми буквами. Нет, нет… туда нельзя, я не хочу! — Под одеяло проник сквозняк. — Он тащит меня на второй этаж. Шепчет на ухо. Его губы горячие. Его пальцы… Нет! Он говорит, что никому не расскажет, что хочет лишь посмотреть. Он трогает меня… — Сквозняк усилился, превратившись в снежный буран, поглощающий все живое, все голоса, всех котов, всех девочек.

— Ты спишь, Маша! Ты спишь?

— Да… — вокруг снова уютный плюш.

— Где Коля?

— Все мальчишки плохие, все гадкие! — Маша закрыла лицо ладошками.

— Что с ним случилось? — голос настойчив.

— Они все гадкие, все! — Маша скинула одеяло, она не боится тьмы, не боится бурана, она сама тьма и буран. — Я спасла брата от гадости, спасла, пока еще было можно, пока он не вырос! Коля не хотел ехать, он боялся папы, тогда я придумала котенка, он трусил, а я сказала, что брошу его там, если он не пойдет со мной наверх!

— Ты спишь, Маша! — голос наполнял каждую клеточку, подчинял себе воспаленный разум. — Ты спишь?

— Да… — ей приснилось нечто жуткое, но голос прогнал кошмар из памяти, остался только плюш и одеяло.

— Сейчас ты проснешься.

Мария Антоновна заворочалась на кушетке…

***

— Здравствуйте, Ольга! — доктор улыбнулся.

Она вошла и осмотрелась. Кабинет смахивал на люкс в шикарной гостинице.

— Садитесь, — вежливый кивок на кожаное кресло.

Ольга присела на краешек, точно попала в лепрозорий.

— Как мама? — вопрос прозвучал буднично.

— Острая стадия скоро пройдет, и вы сможете навестить ее.

— Да, конечно, — снова штампованная фраза.

— А как дела у Петра? — поинтересовался доктор.

— Спасибо, кошмары почти не мучают. — Ольга закрыла глаза.

Сколько подобных историй слышали эти стены? Может ли быть здоровым психиатр? А патологоанатом?

— Простите?.. — задумавшись, она не расслышала фразу.

— Я говорю, вам повезло, — повторил доктор.

— Наверное… — в голосе Ольги усталость перегоревшей лампочки. — Все эти годы она врала мне. Я заезжала в наш старый двор — мы переехали, когда я была маленькой — так вот… — Ольга запнулась, как ребенок, ругнувшийся в присутствии взрослого. — Мамин брат погиб оттого, что упал с большой высоты. Собаки, наверное, пришли позже… про них никто не помнит.

— Ваша мама искренне верила во все, что говорила.

— Да, но… пес… — Ольга помедлила. — Неужели окрас совпал? Ведь так не бывает.

— Не было никаких собак. — Доктор постучал указательным пальцем по лбу. — И котенка тоже. Это форма самозащиты. Если бы щенок, которого вы завели, оказался рыжим, одежда мальчика была бы иной. Фобия вытеснила и пережитое, и содеянное, а щенок стал катализатором.

— В голове не укладывается. Там были взрослые, Галина Федоровна…

— Сколько детей пошло играть? Целый двор: десять, а, может, и двадцать человек. Ваша мама могла просто вести себя тише остальных, и учительница списала все на обычную усталость. А потом подсознание вытеснило случившееся.

— Да, — кивнула Ольга. — Сколько помню, мама всегда не любила собак. Не боялась, а именно не любила. До агрессии. Не думала, что такое бывает. Сыну, вот, решили подарить…

— Наш мозг по-прежнему самая большая загадка. — Доктор включил электрический чайник и положил в чашки яркие пакетики. — Все могло сложиться иначе, родись у вас девочка. Но не вините себя. Кто знает, когда и как проявилась бы ее детская травма снова. Кстати, а ваш отец, где он сейчас? — доктор протянул Ольге чашку, пахнущую жасмином.

— Он погиб. — Вместе с этими словами к женщине пришло понимание, опустошающее, как чумной мор. — Несчастный случай. Дома. — Она поставила чашку на столик.

Доктор посмотрел пристально и ничего не ответил.

Серые, сотканные из хлопьев пепла пальчики сжали ладонь Фрица, и он ощутил, как по его кровеносным сосудам потекла щемящая пустота. Вкрадчивый шепот острыми коготками впился в разум, выцарапывая короткие слова на кружеве сознания. Леетш в ужасе отшатнулся, забыв про дисциплину. Но наваждение не исчезало. Напротив, медленно вытекая из аморфного облака, пепел продолжал дорисовывать к руке хрупкое, пронизанное солнечными лучами тело, но Леетш видел только преисполненные пустоты широко раскрытые глаза, заглядывающие ему в душу.

— Теперь вам ясна вся важность возложенной на вас миссии, Фриц? — спросил серьезно Раттенхубер.

Со сверхъестественной учтивостью он протягивал стакан, полный ароматного коньяка, Леетшу, дрожащей рукой прикрывшего за собой дверь главного кабинета рейха. Осушив бокал, оберштурмфюрер кивнул, щелкнул каблуками, вскидывая руку, и направился к выходу, с облегчением ощущая, как под действием алкоголя затягиваются глубокие царапины в его мозгу.

— Серьезно? — майор Бец поднял свой единственный, но от того не менее удивленный глаз на заляпанный грязью синий мундир следователя крипо, вытянувшегося перед ним по струнке. Глаз опустился и снова пробежал по тексту, плотно набранному на официальном бланке Имперской службы безопасности. Минуту он разглядывал подпись и личную печать группенфюрера и, пожав плечами, вернул документы следователю.

— Почему в грязи? — поинтересовался майор, толком не понимая, раздражаться ему или радушно принять необычного гостя из Берлина.

— Воздушный налет, — объяснил Леетш, смущенно краснея. — Пришлось укрываться в придорожной канаве.

— И как вы объясните ваш приезд? — меланхолично возмутился Бец. — Мы ждем приказ об эвакуации уже полгода. Русские рвутся к Берлину, но вместо укрепления обороны столицы рейха нам сначала шлют подкрепление, половина которого тонет в ледяных водах Балтийского моря, а теперь еще и ищейку РСХА. Решили, что в ряды нашей «дивизии клинков» затесались коммунисты и евреи? Отличный способ поднять боевой дух моим солдатам в преддверии решающей битвы с «Иванами» — начать выискивать среди них предателей…

Леетш на мгновение закрыл глаза, пытаясь заглушить боль от царапающего шепота, с удвоенной силой зазвучавшего в его голове, и вежливым, но твердым тоном прервал майора:

— Я занимаюсь расследованием уголовного преступления, господин майор. Мне нет дела до национальности и политических взглядов ваших солдат. Один из них изнасиловал и убил девушку. Моя задача найти его, задержать и доставить для справедливого суда в Берлин.

— Серьезно? — глаз майора Беца выражал куда больше удивления, чем было доступно человеку с полным комплектом органов зрения. — Вы, рискуя жизнью, проделали долгий путь в наши курляндские болота, пережили воздушный налет, и все ради того, чтобы найти и покарать преступника, который и так обречен самим своим присутствием здесь? Чем виселица Плетцензее лучше русской пули?

— Смерть в бою — слишком почетная для человека, совершившего такое преступление, — ответил Леетш. — Вы же, господин майор, недооцениваете общую ситуацию. Наш Рейх твердо стоит на ногах. Все его институты исправно работают, и мое прибытие сюда говорит лишь о том, что каждый член нашего общества четко выполняет свою функцию, и вы сражаетесь в этих болотах не за агонизирующего колосса, а за крепко стоящее на ногах и заботящееся о своем народе отечество. И пока жив хоть один верный своему долгу немец, германское правосудие будут эффективно действовать в любой точке великого рейха. Нет причин удивляться моему приезду.

— С такой точки зрения я на эту ситуацию не смотрел, — признался озадаченный Бец.

Некоторое время офицеры разглядывали друг друга, после чего майор примирительным тоном поинтересовался, не желает ли Леетш переменить одежду и пообедать. Следователь уверенно отказался, требуя немедленно доставить для допроса всех троих подозреваемых, которые, по его сведениям, служат именно в его, Беца, пятьсот первом гренадерском полку. Майор скривил было уже губы, чтобы хорошенько посмеяться над наивной простотой столичного офисного работника, но под ясным, полным уверенности в своем высоком предназначении взглядом оберштурмфюрера стушевался и робко признался, что найти нужных солдат сейчас будет затруднительно.

— Мой полк занимает несколько опорных пунктов на участке протяженностью около шести километров, и после утреннего воздушного налета связь была нарушена, — сказал майор. — Если связаться по радио, то велик шанс, что русские их запеленгуют. А в преддверии широкомасштабного наступления Красной армии мне не улыбается перспектива демаскировать наши позиции.

Леетш, однако, настаивать не стал, чем сразу заслужил, как минимум внутренне, одобрение со стороны Беца. Но и так просто сдаваться и отсиживаться в штабном блиндаже не собирался.

— У вас есть тактические карты и списки поротно, — сказал следователь. — Мне нужен только один провожатый, и, определив по спискам, в каком подразделении служит нужный мне солдат, я могу лично отправиться в его расположение и провести допрос.

— Вы вообще участвовали в боевых действиях? — с сомнением в голосе спросил Бец, подняв бровь над пустой глазницей. — У нас тут чертовы болота, и нет единой линии фронта с оборудованными фортификационными сооружениями и системой окопов, по которым вы беспрепятственно смогли бы прогуляться до нужного вам участка обороны.

Некоторое время они спорили, после чего Леетш развернул сопроводительное письмо от главы имперской службы безопасности и зачитал те строки, в которых говорилось о срочности миссии, возложенной на следователя, и о беспрекословном предоставлении любых ресурсов и помощи ему со стороны должностных лиц и военных чинов рейха.

В этот момент раздался раскатистый гул, и бревенчатые своды блиндажа сотряслись, заставив Леетша машинально вжать голову в плечи.

— Артиллерия русских, — снисходительным тоном пояснил майор, ухмылкой отреагировав на инстинктивный страх необстрелянного «новобранца». — Показывают нам, насколько хорошо у них функционирует снабжение.

— Берлин тоже регулярно подвергается бомбардировкам, — напомнил Леетш, поморщившись от неприятных воспоминаний. — Но все равно не могу привыкнуть.

— Привыкнешь к такому, — грустно вздохнул Бец. — Ладно, давайте ваши имена. Я поручу адъютанту найти их, а вы пока все-таки приведите себя в порядок. В данный момент вы не слишком угрожающе выглядите, чтобы вести серьезный допрос.

— Вы очень любезны, господин майор, — ответил Леетш, изобразив натянутую улыбку на каменном лице, и протянул Бецу свернутый вчетверо тетрадный листок. — Здесь все. Они прибыли в составе резервной части из Дании, на «Геттингене», в феврале. Если последние поданные в Берлин списки двести девяностой дивизии верны, их спасли после торпедной атаки и включили в состав вашего полка.

— «Геттинген»? — Бец машинально поежился. — Выжить в ледяном аду, чтобы отправиться в не менее ледяные топи Курляндии, и после всего этого взойти на эшафот — воистину, германское правосудие не знает ни жалости, ни преград.

Леетш если и склонен был к сентиментальности, то явно не сегодня. Он вежливо дослушал сентенцию Беца и отправился наслаждаться фронтовым гостеприимством. Вернулся следователь довольно скоро, в штатском костюме, пахнущий гуляшом и слишком изысканным для фронта парфюмом. Майор как раз принимал вестового от командира дивизии, и оба, забыв о делах, уставились на одетого, как денди, оберштурмфюрера с таким удивлением, будто увидели привидение.

— Ваш ординарец сказал, что моему мундиру потребуется время, чтобы высохнуть, а в мокрой одежде в это время года легко подхватить пневмонию, — со смущенной улыбкой оправдывался Леетш, нервно теребя ручку своего саквояжа.

— Я распоряжусь, чтобы вам выдали полевую форму со знаками отличия обер-лейтенанта, если вы не против, — ответил Бец, с трудом скрывая ухмылку. — Отправитесь на высоту сто сорок три с обедом. Ее занимает третья рота, и все трое из вашего списка числятся в ней.

— С обедом? — переспросил Леетш.

— Увидите, — ответил майор и кивнул адъютанту.

Тот вскочил из-за стола и протянул следователю лист бумаги, на котором вручную был набросан состав названной Бецем роты. Леетш подошел к окошку и принялся внимательно читать имена солдат. Когда он закончил, вестовой уже удалился, а ординарец доставил в блиндаж довольно потрепанный, но чистый и сухой комплект зимнего обмундирования с толстой, заштопанной в нескольких местах шинелью.

— В третьей роте числится тридцать один человек? — мрачным тоном спросил Леетш, возвращая список адъютанту.

— Могло быть больше, если бы русские подлодки не потопили «Геттинген», — ответил Бец, опустив глаз. — Весьма надеюсь, что наше крепко стоящее на ногах отечество все-таки найдет способ отбросить врага до того, как мы расформируем еще один батальон за неимением личного состава.

— В какой-то степени я здесь и для этого тоже, — задумчиво пробормотал следователь и принялся во второй раз за утро переодеваться.

Отправиться на передовую с обедом означало вместе с двумя солдатами с полевой кухни навешать на себя большой короб-термос и несколько термосов поменьше, с горячим гуляшом и свежесваренным кофе, чтобы доставить все это засевшим в двух километрах от штаба полка бойцам. Путь пролегал сначала по вполне сносной грунтовой дороге, но после с нее пришлось свернуть на залитый по колено водой луг. Солдаты не без интереса наблюдали за тем, как гость из столицы справляется с препятствиями. Несмотря на явные трудности и отсутствие всякого опыта, Леетш не ударил в грязь лицом. По крайней мере, в моральном плане. Так как в реальности он несколько раз поскользнулся, выбираясь на покрытый грязью холм, и до опорного пункта добрался не менее перепачканный, чем двумя часами ранее до штабного блиндажа.

Пока солдаты раздавали принесенную еду, Леетш внимательно разглядывал лица бойцов, подходивших за своей порцией. Суровые, бледные, покрытые недельной щетиной, но с яркими, горящими неестественной белизной, глазами. Следователь представил, какой груз несут на своих плечах эти люди, и ему на мгновение стало совестно от мысли, что одного из них придется забрать с собой для того, чтобы вздернуть на виселице. Однако тут же он ощутил, как щемящая пустота касается его руки, и мотнул головой, гоня прочь неуместные эмоции.

— Что-то я тебя не припомню, — произнес сиплым голосом остроносый фельдфебель с ярко-голубыми глазами, подойдя к Леетшу.

Покосившись на раскрытое перед ним удостоверение, он громко отрыгнул и презрительно хмыкнул.

— Вы командир роты? — поинтересовался следователь.

— Так точно, — кивнул фельдфебель, прихлебывая кофе из жестяной кружки. — А ты что за птица?

— С субординацией у вас тут печально.

— Я в СС не служу. У меня свои командиры.

— Вот приказ майора Беца о полном содействии моей миссии со стороны подчиненных ему лиц. Вас тоже касается.

Фельдфебель мельком взглянул на развернутый лист бумаги и пожал плечами.

— Ну и? В нашу роту проник коммунист, из-за которого мы третий год отступаем на всех направлениях? Или заговорщик не нашел способа лучше спрятаться, кроме как на нашем плацдарме?

— Ничего подобного. В вашей роте есть негодяй, насиловавший и истязавший немецкую девушку, отчего она через некоторое время скончалась. Он не заслуживает смерти в бою. Его ждет виселица. И я сделаю все, чтобы он на ней оказался.

Фельдфебель с недоверием посмотрел на излучавшего уверенность и каменное спокойствие следователя. Внимательно перечитав приказ майора, он поправил на себе форму, застегнул верхнюю пуговицу кителя и сказал уважительным тоном:

— Прошу за мной.

Через несколько минут в землянку фельдфебеля, в которой расположился для допроса Леетш, вошел долговязый солдат с обвислыми щеками и впалыми глазами.

— Отто Босфельд, старший стрелок, — представился солдат, глядя на грудь следователя.

Его макушка, прикрытая грязной каской, упиралась в потолок, заставляя сильно горбиться. От этого Босфельд выглядел особенно измученным и печальным.

Леетш, чуть ли не обнимавший раскаленную буржуйку, не был склонен к длительным вступлениям и полету мысли, поскольку, хорошенько вымокнув и извалявшись в грязи второй раз за сутки, чувствовал, что к его крепкому арийскому здоровью неумолимо подступает пневмония или что похуже. Потому он коротко представился и сразу перешел к сути.

— Отто, где вы были четырнадцатого апреля тысяча девятьсот сорок второго года?

— Простите, господин оберштурмфюрер, я не помню.

— Должны помнить, Отто. Вы были зачислены в одиннадцатый пехотный полк СС в апреле сорок второго, будучи на лечении в Нижней Саксонии, и направлены в составе пополнения на Восточный фронт. Четырнадцатого апреля ваша рота остановилась в небольшом городке Хадемсторфе. Пробыв там всего один день, она отправилась дальше, однако в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое одним из ста сорока военнослужащих было совершено преступление против гражданского лица. Была изнасилована и покалечена девушка семнадцати лет. Спустя четыре дня она умерла от полученных травм в больнице Бад-Фаллингбостеля, но успела сообщить криминальной полиции примерное описание преступника. Исходя из него, был сделан вывод о принадлежности его к маршевой роте СС.

— Но я не из СС, — глухо возразил солдат, переведя глаза с груди Леетша на сбитые носки своих сапог.

— Совершенно, верно, — согласился следователь. — Вас и еще четверых ваших товарищей исключили из СС за нарушение устава и трусость. Двоих расстреляли, а троих счастливчиков перевели в вермахт, разжаловав в рядовые. Ввиду ваших предыдущих заслуг и ранений, я полагаю. Это произошло в феврале сорок четвертого. Вы были переведены в госпиталь в Дании, где и попали в сформированную для восемнадцатой армии вермахта резервную часть. В феврале этого года на пароходе «Геттинген» ваша часть была направлена в Лиепаю для пополнения двести девяностой дивизии, но после торпедной атаки больше половины личного состава погибла. Вам же и вашим сослуживцам из СС вновь повезло. И вот вы здесь, передо мной, и вы последние из той маршевой роты, проходившей через Хадемсторф, кого мне нужно допросить.

— Что, нашли остальных сто с лишним солдат и каждого допросили? — недоверчиво пробурчал Босфельд, еще больше помрачнев.

— Представьте себе, да. Только не сто, а тридцать шесть. Остальные, к сожалению, пали в бою. Ну, или были расстреляны за трусость, как те двое.

Босфельд немного помолчал, потом взглянул прямо в лицо Леетшу и произнес, оголив редкие желтые зубы:

— Зачем вы сейчас пришли сюда? Здесь и так кругом смерть. Нас ожидает забвение, не завтра, так через месяц. Мы — не трусы, и мы не отступим, как и тогда не отступили. Это был ложный донос.

— У вас в голове все перепуталось, Отто, — строго сказал следователь. — Мне нет дела до вашей личной отваги. Мне нужно животное, покусившееся на честь и жизнь молодой немецкой девушки. Ничего более.

— И вы уверяете меня, что Бодвин или Ульрих могли совершить такое?! — с холодным, но оттого еще более убедительным негодованием воскликнул Босфельд.

Его усталые впалые глаза тускло засветились яростью. Леетш невольно вздрогнул, почувствовав, какая нравственная сила скрыта в этой сгорбленной изможденной фигуре.

— Было много таких городков и сел, через которые мы проходили и проезжали, пока нас не посадили на поезд, — сказал Босфельд. — Я не могу вспомнить тот, что вы упомянули. И не могу вспомнить, чем я занимался. Скорей всего, я читал книгу…

Солдат замолк и задумался.

— Книгу? — переспросил Леетш.

— Да, книгу, — кивнул Босфельд. — Джонатана Свифта в переводе Клары фон Глюмер. Очень остроумный рассказ про великана, оказавшегося в стране маленьких человечков.

— «Гулливер», — догадался следователь. — Только читали книгу? Не ходили на рынок за свежими продуктами? Или в пивную?

— Шутите? Нашу роту возглавлял злобный унтерштурмфюрер Лотт. Мы дальше лагеря нос боялись высунуть. У него с дисциплиной было строго.

— Да, достойный офицер, — согласился Леетш. — Я допросил его первым. Он, кстати, настаивал на вашем расстреле. Говорил, что такие слабовольные недочеловеки, как вы, позорят СС и арийскую расу. И что кто-то из вас вполне мог решиться на такое гнусное преступление.

Босфельд снова опустил глаза в пол и ничего не ответил.

— Как звали ту девушку, Отто? — выждав длинную паузу, спросил Леетш.

— Какую?

— Которую вы изнасиловали! Вы узнали ее имя прежде, чем наброситься на нее?

— Я не трогал никакую девушку, — пробурчал Босфельд.

— Трогал, Отто, еще как трогал! — прорычал следователь, вскакивая с ящика из-под патронов, который служил ему сидением. — Расскажи мне, Отто, зачем ты выдавил ей глаза? Чтобы она не опознала тебя?!

— Мой Бог! — прошептал солдат, и его лицо побледнело так сильно, что это стало заметно в тусклом свете керосиновой лампы сквозь щетину и слой грязи.

— Ты выдавил ей глаза своими мерзкими пальцами, Отто, и принялся душить, упиваясь ее хриплыми стонами! Тебе мало было просто надругаться над ней и лишить ее чести! Ты искалечил ее, рвал на части ее хрупкое юное тельце, Отто!

Леетш внезапным движением ухватил солдата за шею и рванул на себя так сильно, что тот упал перед ним на колени. Босфельд вскрикнул, пытаясь высвободиться, но следователь приставил к его горлу лезвие кинжала и процедил сквозь зубы:

— Замри, ублюдок, и отвечай. Как звали девушку?

— Я не трогал никакую девушку, — сдавленным голосом, заикаясь, ответил солдат.

— Я вырежу твой кадык и засуну в твою глотку, Отто, если ты сейчас не сознаешься.

Но Босфельд не сознавался даже тогда, когда оберштурмфюрер связал его, сунул в рот кляп, и именной кинжал принялся пядь за пядью превращать тело солдата в сплошной кровавый сгусток боли. В конце концов, когда пределы человеческих возможностей были превышены многократно и обезображенный солдат потерял сознание, Леетш хорошенько протер клинок, смыл с рук кровь и подошел к двери землянки.

— Все нормально? — поинтересовался фельдфебель, заглядывая в полусумрак своего блиндажа.

— Да, — кивнул следователь, и улыбнулся. — Отто вне подозрений, но он указал мне на вероятного преступника. Позовите его для очной ставки.

— Кого именно? Кунке или Хаазе?

— Бодвина Кунке, пожалуйста.

Кунке ростом был ниже Босфельда, но чуть выше Леешта, так что в землянке ему тоже пришлось пригнуть голову. Следователь пропустил его вперед, и, когда глаза солдата привыкли к темноте, он разглядел тело сослуживца, лежащее в дальнем конце помещения. Однако он не успел издать ни звука, так как теплое лезвие кинжала уже жгло ему горло.

— Буду краток, — прошипел Леетш и изложил Кунке ровно ту же историю, что и Босфельду четвертью часа ранее.

— Дьявол тебя побери, — прорычал солдат, тяжело дыша. — Гестаповский маньяк, ты убил Отто из-за этого?

— Я его пытал, и он не сознался. У тебя есть шанс сознаться.

— Иди в ад. Я не насильник, и никогда не позволял себе такого. Ты хоть знаешь, за что нас отправили под трибунал?

— За трусость, Бодвин, за трусость.

— Иди в ад, ублюдок. Нам приказали сжечь дом, набитый женщинами и детьми. Они даже евреями не были. Обычные украинцы или русские, черт их разберет. Просто старику Лотту отчего-то показалось, что они помогали партизанам, вот и решил устроить акцию устрашения.

— Мне плевать. Лучше расскажи, зачем ты выдавил девушке глаза.

— Дьявол! Я — солдат. Я — воин. А не насильник и убийца. Я даже по приказу не стал бы делать такое. И Отто не стал. И Ульрих…

Взрывная волна вогнала тонкую, сбитую из ящиков дверь внутрь землянки, сшибив следователя и удерживаемого им солдата с ног. Затараторили пистолеты-пулеметы, гулко застучали винтовочные выстрелы, заглушаемые воплями и криками на русском и немецком языках. Леетш, отплевываясь от набившейся в рот земли, перекатился на спину, освобождая прижатого им к полу Кунке. Тот, изрыгая проклятья, тут же вскочил, бросил полный злобы взгляд на лежащего следователя и ринулся наружу.

У Леетша при себе из оружия имелись кинжал и пистолет «Зауэр». Последний он немедленно выхватил из кобуры, поднялся на ноги и осторожно двинулся к выходу. Прислушавшись, он понял, что о масштабном сражении речи не идет. Одиночные разрывы артиллерийских снарядов звучали где-то далеко. Бронетехника, судя по всему, также нападавших не поддерживала. Осторожно выглянув, он увидел поверженного на землю фельдфебеля, боровшегося с рослым русским, одетым в маскировочный костюм. Леетш, не задумываясь, прострелил русскому висок и отступил обратно в землянку.

Бой длился недолго. После спасения фельдфебеля прошло четыре минуты, и выстрелы смолкли. Следователь выждал еще некоторое время, вслушиваясь в наступившую тишину, и, к своей радости, услышал немецкую речь. Еще через пару минут в землянку вошел фельдфебель с пистолетом-пулеметом наперевес. Увидев застывшего сбоку от входа Леетша с оружием в руках, он сухо кивнул, буркнул «спасибо» и покосился на тело Босфельда, присыпанное обвалившимся с потолка дерном.

— Русские ушли? — спросил следователь.

— Ушли, — подтвердил фельдфебель. — Разведгруппа. Готовятся к наступлению. Случайно наткнулись на наши замаскированные позиции.

— Потери?

— Семеро убиты. Двое ранено. Их разведчики метко стреляют. Сразу в голову. Их из сибирских охотников набирают. Вы, кстати, единственный, кому посчастливилось наверняка убить одного из них. Остальные ушли целехонькие, дьявол их побери.

— Босфельда запишите в потери. Восемь итого.

— Да, кстати, среди убитых Ульрих Хаазе, — заметил фельдфебель, выходя из землянки.

— Как? — неприятно удивился Леетш. — Могу я взглянуть на тело?

Выскочив на улицу, он промчался к небольшой ровной площадке у противотанкового орудия, на которую стащили тела павших бойцов роты, и, сверившись с фотографией, выуженной из кармана кителя, громко выругался.

— Бодвин Кунке! — рявкнул Леетш. — Мне нужен старший стрелок Кунке!

— Кунке! Эй, кто-нибудь видел Кунке?! — стали вполголоса перебрасываться вопросами солдаты, напряженно всматривающиеся в покрытые молодым лесом и кустарником склоны холма, откуда неожиданно явились, чтобы вскорости исчезнуть, бойцы советского разведывательного отряда.

Спустя полчаса поисков фельдфебель, передвигаясь в три погибели, явился на площадку, где его поджидал следователь.

— Ефрейтор Тиме видел, как Кунке уводили «Иваны», — с трудом сдерживая эмоции, сообщил командир роты Леетшу. — Утверждает, что тот не сильно сопротивлялся. И еще…

Тут Леетш увидел дуло пистолета-пулемета, нацеленное в свою грудь.

— Босфельд, — закончил фельдфебель, и его голос дрогнул.

— Так надо, — отрезал Леетш, глядя прямо в полные ярости глаза.

Несколько секунд в душе унтер-офицера велась борьба между желанием пристрелить потрошителя, истязавшего его боевого товарища, и благодарностью за спасение в бою. Победило последнее ввиду железобетонной уверенности, которую всем видом выражал сотрудник крипо.

— Тебе лучше бы убираться обратно, — переборов себя, сказал фельдфебель. — Скоро сюда нанесет удар артиллерия или…

— В какую сторону повели Кунке русские? — перебил его стальным тоном Леетш, заставив фельдфебеля побледнеть.

— С ума сошел?! — воскликнул он.

— У меня приказ, — отрезал следователь, чем вызвал у командира роты какое-то нездоровое восхищение, которому тот сам неприятно удивился.

Не увидев в глазах Леетша ни тени безрассудства или фанатизма, лишь холодную решительность, фельдфебель пожал плечами и скомандовал ему следовать за ним.

— Серьезно? — русский офицер в полурасстегнутой гимнастерке перевел полные изумления серые глаза с удостоверения личности на сидящего перед ним немца.

— Говорите по-русски? — спросил он на немецком и, когда Леетш отрицательно покачал головой, задал второй вопрос:

— Какое у вас задание?

— Доставить в Берлин Бодвина Кунке, обвиняемого в изнасиловании и причинении тяжкого вреда здоровью, приведшего к смерти юной дочери Германского Рейха.

Русский офицер недоверчиво ухмыльнулся и перебросился парой фраз с сослуживцами, полукругом обступившими Леетша со спины. После захвата ему связали руки мокрой, больно впивающейся в кожу веревкой. Заведя в теплый сухой амбар, его усадили на грубо сколоченный табурет и так держали пару часов, пока не появился этот офицер с наглым веселым взглядом и золотыми зубами.

— Признаться, я представлял вас совершенно другими, — сказал следователь внезапно, пока русский открывал рот, чтобы задать ему еще один вопрос. — В наших газетах вашу форму рисуют более примитивно. Я же вижу, что по эстетике она не сильно уступает германской полевой форме.

— Очень приятно, Фриц, что вам нравится наша форма, но давайте ближе к делу, — русский офицер очень хорошо говорил по-немецки. — Вы утверждаете, что добровольно перешли на нашу сторону, чтобы встретиться с захваченным в плен солдатом вермахта и предать его справедливому суду…

— Нет. Я пришел к вам, чтобы вернуть этого солдата в Германию, где его предадут справедливому суду и повесят за его гнусное преступление.

Русский рассмеялся, и товарищи поддержали его веселье.

— Серьезно? — сверкая вставными зубами, спросил офицер. — Вы знаете, что в Красной армии делают с пленными членами СС?

— Я не служу в войсках СС, — ответил Леетш спокойно и невольно дернул плечом, на которое, как ему показалось на мгновение, мягко легла сотканная из пепла рука.

— Я не служу в войсках СС, — уверенным тоном повторил следователь. — И не могу являться военнопленным. Я принадлежу к гражданскому персоналу СС. И моя задача — расследование криминальных деяний на территории Германии.

— Здесь не территория Германии, — заметил русский.

— Преступление было совершено на территории Германии, являвшейся таковой до начала военных действий, и полностью подпадает под юрисдикцию криминальной полиции, работником которой я являюсь. Формально я имею право запросить вас о передаче мне подозреваемого для проведения следственных действий. Если окажется, что он…

— Серьезно?! — воскликнул русский и хлопнул себя ладонями по коленям. — Вот это номер!

— Такого наглого фрица, братцы, я еще не видел! — посмеиваясь, сообщил он товарищам. — Такую пургу мне чешет, что хоть стой, хоть падай, хоть психиатрам на опыты отдавай!

— …Если окажется, что он не виновен, — упрямо договорил Леетш. — Я лично приложу все усилия к тому, чтобы вернуть его вам обратно.

— Все это, друг, сказочно очень звучит, — хмыкнул русский. — Сдается мне, что у тебя с головой проблемы. Или ты настолько хитрую игру ведешь, что просто так тебя и не расколоть.

— Посмотрите мои вещи и убедитесь сами.

Русский выложил на стол содержимое полевой сумки, изъятой у Леетша, и принялся разглядывать фотографии и документы, из которых оно состояло. Лицо его, озаренное весельем, помрачнело при виде обезображенной девушки, запечатленной в больнице перед самой смертью. Перевернув фотокарточку, он внимательно прочитал описание и задумчиво покачал головой. Бланк Имперской службы безопасности заставил русского удивиться. Он несколько раз перевел подозрительный, полный сомнений взгляд с Леетша на документ и обратно, после чего подпер голову кулаком и тихонько подозвал к себе одного солдата в знакомом следователю маскировочном халате. Солдат кивнул и исчез, чтобы появиться менее чем через минуту, ведя за собой перепачканного в грязи и дрожащего от холода Кунке. По лицу Кунке струилась кровь из рассеченной брови, а левая рука беспомощной висела, как плеть. Он хромал на обе ноги и тяжело, хрипло дышал, периодически глухо и глубоко кашляя. Завидев, кто сидит перед русским офицером, пленный выругался и плюнул ему под ноги, на что Леетш отреагировал лишь холодным взглядом.

— Это он? — спросил русский, указав на Бодвина Кунке пальцем.

— Да, — кивнул Леетш.

— Что его ждет в Берлине?

— Виселица, господин офицер.

— Расскажите, как и почему этот человек заслужил виселицу.

И Фриц Леетш рассказал. Рассказал о поездке в Хадемсторф спустя год после смерти девушки, где скрупулезно собирал по крупицам всю имеющуюся информацию у местных органов правопорядка и местных жителей. Рассказал про долгие месяцы, проведенные на Восточном фронте в поисках разбросанных по разным частям солдат, проходивших в день совершения преступления через тот германский городок. И про поиски последних троих подозреваемых, отправленных на лечение то ли во Францию, то ли в Данию. Про сложности ведения следствия и перемещения по сужающимся просторам рушащегося рейха в условиях методических бомбардировок и усиливающегося бюрократического хаоса. И про последний день, в который ему посчастливилось выжить во время воздушного налета советской авиации, стать свидетелем боя с разведгруппой красноармейцев и проделать пеший путь в три километра по простреливаемой обеими сторонами заболоченной местности, чтобы оказаться здесь, лицом к лицу с тем, кого он искал последние два года.

Русский офицер внимательно его выслушал, периодически поглядывая на документы и фотографии, лежавшие под рукой. Потом перевел лишенный былого задора взгляд на Кунке и спросил:

— Вам есть, что сказать в свое оправдание?

— Он нацистский шпион! — яростно прорычал Кунке. — Не верьте ему. Его прислали в нашу роту для поиска коммунистов. Он запытал до смерти моего друга, Отто, и то же самое хотел сделать со мной. Товарищ офицер, меня отдали под трибунал в прошлом году за то, что я отказался выполнить приказ о казни женщин и детей, и разжаловали в рядовые!

Кунке долго еще гневно обличал нацизм, Гитлера и рейх, каясь в собственной слабости и невозможности противостоять государственной машине, заставившей его идти воевать против сил добра, и ни русские, ни Леетш его тираду не перебивали. Однако, когда он наконец выдохся, русский офицер пожал плечами и обратился к следователю:

— Объясните, почему я должен верить вам, а не ему.

Леетш молчал, не зная, что ответить.

— Вы, правда, пытали его друга?

— Да, — признал оберштурмфюрер. — Пытал.

— И он оказался не виновен?

— Да.

— Я так понимаю, виновность этого субъекта также без пыток доказана быть не может? — русский сердито ухмыльнулся. — Сначала мне показалась очень интересной и достойной внимания ваша история, Фриц. Но ваш подозреваемый привел железобетонные доказательства того, что это не так.

Леетш молчал, уперев холодный взгляд в золотую звезду, поблескивавшую на гимнастерке допрашивавшего его офицера.

— Здесь фотографии, общие данные о пребывании сотни с лишним человек в той деревушке, но никакой конкретики. На девушку напали ночью. Описать нападавшего она не смогла, — русский веером развернул фотокарточки перед Леетшом. — У вас нет ничего, чтобы привлечь нашего военнопленного к уголовной ответственности. Лишь ваши живодерские эсэсовские штучки. Сдирать кожу вы мастаки. Не удивлюсь, что остальные подозреваемые кончили так же, как и его друг, Отто. Нацистская ты свинья, Фриц.

Леетш не произнес ни слова в ответ на эту обличительную речь. Перед глазами стояла полупрозрачная фигура, выплывающая из серого облака, которая пожирала его своими пустыми глазами и кривила пепельные губы в презрительной улыбке.

— Ну все, пойдем, немчура, — снисходительно сказал солдат, рванув Кунке за рукав куртки.

Она распахнулась, и что-то сверкающее соскочило с его шеи и упало в солому на полу. Конвоир нагнулся, подбирая разбросанные по полу вещицы.

— Что там? — поинтересовался русский офицер, перехвативший взволнованный взгляд немецкого солдата.

— Безделушки какие-то, — ответил красноармеец, протягивая вещицы командиру. — Серебряные, кажись.

— Сережки, — констатировал офицер, подставляя под них свою ладонь. — Причудливая мода — ожерелье из сережек…

Осекшись, он положил сережки на стол и принялся перебирать фотокарточки. Найдя нужную, он придвинул к себе керосиновую лампу и долго всматривался в нее. Потом схватил лупу с развернутой тут же карты и принялся еще тщательней изучать изображение. Затем перевел лупу на одно из украшений. Посмотрел на побледневшего Кунке, на сосредоточенно сверлившего взглядом золотую звезду Леетша и зацокал языком.

— Вы очень плохой сыщик, Фриц, — сказал русский, дав знак не уводить Кунке. — Мне сложно понять ваш фанатизм и внимание столь высокопоставленных персон рейха именно к этому преступлению, но, отдаю вам должное, — вы оказались правы. Он действительно насильник и животное, каких поискать.

Леетш, пребывавший в прострации, с трудом вернулся в реальность, осмысливая обращенные к нему слова. Полные непонимания глаза его уставились на русского, который в одной руке держал фотокарточку обезображенной девушки, а в другой — одну из сережек, упавших с шеи Кунке.

— Стойте! О чем вы?! — воскликнул Бодвин и тут же получил удар прикладом автомата в солнечное сплетение, заставивший его замолчать.

— Этот негодяй срывал сережки со своих жертв, — продолжал русский. — Вырывал вместе с мочкой. На память. Вот одна из них в моей руке. А вторая — на ухе девушки на этой фотокарточке.

— Мой Бог, — прошептал Леетш, вглядываясь в изображение на фотографии.

— Тут еще четыре сережки. Но, уверен, далеко не все его жертвы носили подобные украшения. Ох уж эти психические отклонения. Потрошители всегда имеют свои слабости, которые в итоге и выводят их на чистую воду, — констатировал русский офицер и строго посмотрел на дрожащего от волнения и страха Кунке. — Что мне с тобой делать? Вернуть в Германию или вздернуть во дворе?

— Пожалуйста, прошу, не надо… — пробормотал Кунке и разрыдался, захлебываясь соплями и слюной.

— Как поступим? — спросил русский.

Расслабившись, он закинул ногу на ногу, достал из нагрудного кармана пачку американских сигарет и закурил. Пуская клубы дыма, он изложил на родном языке суть происходящего своим подчиненным, заставив их единодушно удивиться лихому повороту истории с необычным пленником. Завязалась оживленная дискуссия, сопровождаемая периодическим избиением рыдающего Кунке, который повалился на пол и скорчился в позе эмбриона.

— Ты же понимаешь, Фриц, что просто так мы тебя отпустить не можем, — сказал наконец офицер, докурив сигарету, и все окружающие тотчас замолчали. — Меня мои командиры не поймут. Вот если бы ты дал что-то стоящее взамен… Не знаю даже что. Ведь если ты всего лишь полицейский, то мало что смыслишь в военном деле.

— Смыслю, — уверенно ответил Леетш и кивнул на карту. — В штабе пятьсот первого полка я видел карту их оборонительных позиций…

— Серьезно? — в очередной раз удивился русский. — Черт побери, Фриц, я только решил, что ты фанатичный патриот, а ты вот так просто предаешь своих солдат, сражающихся в том числе и за тебя? Объясни, чем так важно этому группенфюреру преступление против какой-то девушки из деревни? У вас что, изнасилования — такая редкость? Тут явно что-то нечисто, Фриц. И пока ты мне не расскажешь все как есть, я точно вас не отпущу.

— Расскажу, — без раздумий ответил следователь.

Вкрадчивый шепот заскрежетал по его мозгу, а пепельные пальцы острыми коготками вонзились в грудную клетку, под которой бешено колотилось сердце.

«Прокляты… Все вы теперь прокляты одним грехом, что совершил солдат… Не будет побед, не будет триумфа, пока не постигнет заслуженная кара того, кто совершил это со мной…»

— Она — внебрачная дочь фюрера, — сглотнув комок в горле, произнес Леетш, пытаясь заглушить царапающие его разум коготки.

— Адольфа Гитлера? — не поверил русский.

«Мне нужно отмщение… Найди его… Его смерть или смерть Тысячелетнего рейха… Он истязал мою плоть так, как я буду истязать плоть германских солдат, пока справедливость не восторжествует…»

— Да, — следователь кивнул и до боли сжал кулаки, впиваясь ногтями в собственные ладони, чтобы хоть как-то прогнать наваждение. — Он как-то отдыхал на курорте неподалеку, еще до того, как стал канцлером, и, насколько мне известно, в ходе отдыха на свет появилась эта девочка.

— Во дела, братцы, — русский офицер присвистнул. — А насильничек наш-то пришил дочку Гитлера.

— Лучше бы самого Гитлера хорошенечко отделал, — бросил кто-то, и все опять дружно засмеялись, добавив Кунке еще пару пинков.

— А ты видел, Фриц, самого-то фюрера? — поинтересовался офицер с искренним любопытством.

Леетш кивнул.

«Оберштурмфюрер… Вы видели? Видели?! Мой Бог, наконец-то хоть кто-то ее увидел, кроме меня! Вы должны сделать все, оберштурмфюрер, чтобы спасти наш рейх! Сделайте это ради меня! Отечество вас не забудет!»

— Правда, что он кокаинщик, и что у него припадки эпилептические? И что он уже плохо соображает?

Следователь покраснел, придя в ярость от столь неуважительных слов в адрес фюрера, но сдержался и как можно более спокойным тоном ответил:

— Он болезненно переживает поражения на фронте и бедствия, которые терпит германский народ.

— Ну, это нормально, — лицо русского опять приобрело наглое и веселое выражение. — Вот прокатим его в клетке, как обезьянку, от Ленинграда до Сталинграда, посмотрим, как болезненно он переживет зрелище тех бедствий, что претерпел по его вине советский народ. Вот это будет шапито хоть куда.

— Но девушку жаль, конечно, — чуть подумав, грустно добавил он и сердито зыркнул на всхлипывающего Кунке. — Может тут повесим его? А фюреру карточку пошлем?

Леетш промолчал.

— Ладно, Фриц, давай к столу. Показывай, что видел.

За следующие полчаса карта советского разведотряда пополнилась десятком свежих пометок. Разведчики одобрительно кивали, обмениваясь короткими фразами. Однако идея отпустить обоих немцев, да еще и служивших в СС, восторга не вызвала ни у кого. На что их командир ткнул в карту и сказал:

— Каждый кружочек нам бы тут обошелся в одного-двух бойцов. А так, братцы, наши-то в Берлине уже почти. А эти скоро и сами сдадутся, и оберштурмфюрера нашего мы и так возьмем через месяц-другой. Пусть идет свою немчуру дальше пытает и расстреливает. Нам только польза.

В предрассветной дымке русский офицер, укутанный в маскхалат, сделал последний шаг по направлению к подножию высоты, на которой закрепилась поредевшая немецкая рота, и снял с головы Леетша холщовый мешок.

— Взбирайтесь на склон. Надеюсь, вас свои же не пристрелят. А то обидно будет. Моим парням за офицера СС увольнительную бы дали на пару дней.

— Благодарю, — холодно ответил следователь, без всяких эмоций глядя прямо в глаза русского.

— Вдохновил ты меня, Фриц, кстати, — ухмыльнулся русский.

— Съезжу-нагажу на ваш рейхстаг хорошенько, а потом в уголовный розыск пойду работать. Из меня Шерлок Холмс получше твоего получится. Прощай, — и с этими словами он растворился в тумане, будто его и не было.

Леетш чуть помедлил, сверля взглядом пустоту, после чего повернулся на север и ткнул Кунке в спину кулаком. Тот что-то промычал сквозь мешок, но, спотыкаясь, послушно побрел вперед.

— Правда отказались сжигать дом с пособниками партизан? — спросил следователь, толкая перед собой хромающего насильника.

— Это все Отто. Он сказал, что пристрелит того, кто осмелится поджечь дом, — всхлипывая, ответил Кунке.

— Понятно, — пробормотал Леетш, вспоминая угрюмое лицо долговязого солдата. — Значит, я все правильно сделал.

— Теперь ты отомщена.

Голос старика дребезжал, подобно треснувшему трамвайному стеклу. Изъеденное стрессами и фармацевтикой лицо исказилось в подобострастной улыбке, направленной в полумрак кабинета. Не получив ожидаемой реакции от пустоты перед собой, старик вздрогнул, и его рука нервно забилась в агонии на столе, сметая важные государственные бумаги во все стороны.

— Ты отомщена! — теперь в голосе звучало отчаяние.

За окном завыли сирены воздушной тревоги. В дверь кабинета настойчиво постучали. Что-то с неестественно громким ревом пронеслось над зданием Рейхсканцелярии, а следом воздух наполнился рыком мощных даймлеровских моторов. Однако старика все это светопреставление за пределами его кабинета ничуть не волновало. Он скрюченными пальцами сжал в еще повиновавшейся руке маленький голубенький конвертик и упрямо сверлил немигающим взглядом пространство перед своим столом.

Стук в дверь прекратился. Конечно, за окном ничего и не думало прекращаться. Налеты на Берлин теперь шли как по расписанию. Но стучавший понял, что у хозяина кабинета наверняка есть причины не открывать дверь. По крайней мере, ближайшие полчаса, пока воздушная армада противника еще далеко.

— Я тут, — вкрадчивый шепот царапнул разум старика, и тот ощутил, как пустота побежала по венам.

— Ты отомщена, — повторил обрадованный старик и махнул бьющейся в конвульсиях рукой в сторону окна. — Мы нашли его. И он понес наказание.

— Правда? — над бездонными провалами глаз, в обрамлении пышных девичьих ресниц изогнулись удивленными уголками тонкие брови. — Благодарю, мой фюрер. Мне стало намного легче.

Пепел начал рассеиваться, а пустота в теле старика заполняться дряхлой плотью. Он вскочил так резко, что кресло с грохотом упало на спинку, и попытался схватить исчезающую фигуру.

— Проклятье снято?! — взвизгнул старик, беспомощно хватая пальцами воздух. — Ты обещала!

— А ведь и правда, обещала, — согласился шепот.

Серые губы скривились в усмешке. Облако рассеялось, и под пылающим безумием взглядом старика осталась стоять фигура девушки, будто сошедшая с экрана кинотеатра кайзеровской эпохи. Тут и там ее тело подрагивало, искажалось, и сквозь прорехи в серой плоти проглядывало ясное берлинское небо за окном рейхсканцелярии. Старик замер с лицом, перекошенным то ли от ужаса, то ли еще от одного из десятков обуревавших его чувств, и даже взбунтовавшаяся рука прекратила биться в судорогах.

— Мой фюрер, неужели вы думаете, что все находящееся за гранью вашего понимания — истинно? — скрежещущий шепот был пропитан глубоким презрением. — Явись пред вами призрак, никс, ве́тте или тролль, вы от каждого бы ожидали исполнения всех его обещаний?

— Что… что ты хочешь сказать? — пролепетал старик, заикаясь.

— Я — бедная сельская девчушка, — пепельные губы широко раздвинулись, оголив сияющие призрачной белизной зубы. — Я ничего не смыслю ни в войнах, ни в политике. Пока мое сердце билось, я знала лишь одно — есть вы, мой фюрер, главный защитник и справедливый судья нашего народа, и только вы можете мне помочь. И, как видите, я не ошиблась. Но от этого я не перестала быть сельской девчушкой, пусть я и всего лишь блеклая тень, связанная с этим миром болью, ненавистью и надеждой, вложенными в неровные строчки моего письма.

Старик больше не пытался ничего не говорить. Он лишь сверлил призрак усталыми помутневшими глазами и инстинктивно вздрагивал от разрывов авиабомб, неуклонно приближавшихся к его кабинету.

— Мой фюрер, я не могу даже заставить шевелиться занавеску на вашем окне, — продолжала девушка и в доказательство своих слов взмахнула бесцветной рукой, проведя ею сквозь кружевную ткань. — Неужели вы могли подумать, что я способна разрушить армии врагов нашего великого рейха? Я обещала победу в обмен на отмщение. Рассказала вам о проклятье. Приходила во снах. Но мы, девушки, вообще любим фантазировать. Уж вам ли не знать, мой фюрер.

— Но… — выдохнул старик, выпячивая челюсть и багровея от вскипающей в нем бессильной ярости. — Наши поражения! Это твое проклятье, ведьма!

— Я не очень в этом разбираюсь, — хмыкнула девушка, пожимая плечами. — Может, вас проклял кто-то другой? Например, те бесчисленные множества солдат, погибших на полях сражений. Или их дети, жены и матери. Или евреи. В конце концов, нас учили в школе, что именно они виноваты во всех бедах германского народа. Да, думаю, наверняка дело в них, мой фюрер. А я тут совершенно ни при чем.

— Ты обещала! — взорвался старик, схватился за грудь и рухнул на стол, судорожно хватая ртом воздух.

Прежде чем навсегда раствориться в облаке пепла, серые губы прильнули к его уху, и в последний раз вкрадчивый шепот царапнул сковываемый параличом разум:

— Прощайте, мой фюрер. И помните. Призраки тоже врут.