Знатная путешественница запоздало вспомнила, что давно не видела не только тётю, но и свою старшую сестру — Маргит. Вот уж, кто по праву назывался столичной жительницей! Маргит в отличие от своей младшей сестры полагала, что нет ничего хуже, чем тихая деревенская жизнь, и весьма радовалась, что живёт с мужем в столице, а не в глухомани.

«Если что, Маргит поможет мне с нарядами, — подумала Илона. — И пока мы будем ходить по лавкам, у нас, по крайней мере, появится предмет для разговора».

О чём ещё говорить со старшей сестрой, младшая просто не знала. Придворные сплетни не вызывали интереса, а лишь утомляли. Слушать о том, как Маргит живёт со своим мужем, казалось слишком грустно, потому что Илона начала бы вспоминать о своём муже, умершем пять лет назад. А если в разговоре не касаться ни чужой жизни, ни своей, то о чём ещё говорить?

Вот если б у Маргит появились дети, Илона с удовольствием слушала бы все новости про них! Будь у Илоны хоть один племянник или племянница, тогда сразу появился бы повод приезжать в столицу, и не потребовалось бы никакого тёткиного приглашения, чтобы выманить затворницу из глуши, но, увы, старшая сестра оказалась так же бездетна, как младшая.

«На всё воля Божья, — мысленно повторяла себе Илона и очень старалась не роптать, а лишь спрашивала. — Господь, чем я согрешила? За что мне от Тебя наказание?»

Как же грустно было смотреть на женщин, окружённых детьми! Все эти дети, даже самые непослушные и капризные, казались Илоне сокровищем. «Почему у меня нет таких?» — спрашивала она себя и даже в церкви, глядя на искусно раскрашенную деревянную статую, изображавшую Деву Марию с маленьким Иисусом на руках, не могла не задумываться о том, что чувствует женщина, держа на руках собственного ребёнка.

Деревянный младенец в полумраке храма казался похожим на настоящего. Такой розовый и румяный, с задумчивым выражением на щекастом личике! Как же чудесно выглядели эти маленькие пальчики на руках и ногах! Как мило смотрелся круглый животик!

Конечно, это был не настоящий ребёнок, но маленьких детей неспроста называли куколками. «И я хочу себе куколку, — думала Илона, глядя на младенца Девы Марии. — Матерь Божья, ты, как никто, понимаешь меня. Почему же ты не упросила Господа, чтобы Он послал мне дар?»

Даже после того, как Вацлав умер, эти мысли не ушли. Молодая вдова не переставала мечтать о детях. Новый муж ей был не нужен, но дети... как грустно казалось жить без них! «Пусть даже будут приёмные, — думала она, — но лучше — свои. Почему у меня их нет?»

Разумеется, Илона понимала, что дети не появятся сами по себе, то есть новое замужество и появление детей взаимосвязаны, но замуж не хотелось. Да, детей хотелось, но замуж — нет, а поскольку внебрачная связь была для Илоны просто немыслима, упорное избегание повторного брака казалось глупостью.

«Хочешь детей — выходи замуж», — говорил разум, однако Илона не могла себя заставить, помня о Вацлаве. Ей хотелось всего, но в то же время ничего не хотелось, и это странное состояние, когда ни на что не хочешь решиться, сохранялось уже пять лет.

Беззаботные игры продолжались, пока Илоне не исполнилось десять лет. Старшей сестре в то время уже минуло двенадцать, и тогда мать сказала, что для Маргит нужно новое платье, причём взрослое — с юбкой до пят. Для него купили отрез шёлка нежно-розового цвета, чтобы выгодно подчеркнуть золотисто-каштановый цвет волос, которые можно было пока не прятать под белой тканью, и светло-карие глаза.

Радостная Илона, ещё не понимая, что всё меняется, набрала лоскутков, сшила платье своей кукле, но радовалась недолго. Оказалось, что старшая сестра больше не хочет играть в куклы. Маргит говорила лишь о своём собственном платье и о том, что скоро у неё будут и другие взрослые обновки:

— Мама обещала, — мечтательно улыбаясь, повторяла сестра.

Она при всяком случае поглядывала на себя в зеркало, стоявшее на туалетном столике, и ждала чего-то, а в середине зимы — вскоре после того, как Маргит получила платье — отец устроил в замке праздник, позвал всех соседей и будто невзначай представил им свою старшую дочь:

— Маргит, выйди, покажись.

Та остановилась посреди главного зала, наполненного незнакомыми мужчинами и женщинами, присела в поклоне, а затем начала чуть поворачиваться из стороны в сторону и скромно опускать глаза, как научила мать, ведь на самом-то деле Маргит по характеру была бойкая, но гостям этого знать не следовало.

На хозяйскую дочь также смотрели несколько мальчиков чуть постарше, чем Маргит, но было видно, что главное здесь — мнение взрослых мужчин и женщин, а вовсе не мальчишек. Вот почему, когда взрослые гости сказали, что «девочка очень мила и хорошо воспитана», на лицах её родителей появились довольные улыбки, а вслед улыбнулась и сама Маргит.

Не улыбалась лишь десятилетняя Илона, которая с куклой в руках, одетая в зелёное детское платьице, выглядывала из полуоткрытых дверей. Младшая сестра уже понимала, что же происходит — что всё меняется, и что детские годы Маргит вот-вот подойдут к концу.

Как и следовало ожидать, у Маргит вскоре появился жених, и теперь все разговоры она вела только о нём, хоть и видела его лишь раз — на празднике. Так прошёл год. Затем старшая сестра вышла замуж и уехала, оставив младшей свою куклу и детские платья, которые Илона донашивала, а ещё через год мать сказала, что пора и для младшей дочери шить взрослый наряд — из тёмно-синего шёлка, чтобы стало не так заметно, если дочь по обыкновению испачкается.

В начале апреля, когда подсохла дорожная грязь, в замок ненадолго приехал отец, привёз из столицы материал на дочкино платье и сказал, что вернётся летом, когда всё будет готово.

Илоне уже исполнилось двенадцать, и она понимала, что скоро повторит путь старшей сестры. Правда, никакого праздника родители устраивать не стали, а вместо этого, выбрав время в середине лета, посадили младшую дочь в колымагу и повезли по дороге через зелёные поля «к соседям».

Оказалось, что на давнем зимнем празднике решилась судьба не только Маргит, но и самой Илоны, ведь родители тогда заверили гостей, что младшая дочь со временем сделается очень похожа на старшую.

Как и надеялись отец с матерью, их словами очень воодушевилась одна из семей, живших неподалёку, где подрастал сын. Маргит стала бы для мальчика слишком взрослой, а вот Илона — в самый раз.

Семья, с которой предстояло породниться, жила в таком же маленьком замке, как и сами родители Илоны, а жених оказался таким же мальчишкой, как те, которых привезли на давний праздник. Вернее, те мальчишки уже выросли, а этот только собирался. Он был ровесником своей невесты, поэтому свадьба могла состояться лишь через год-два, но родители будущих супругов решили, что «детям» следует увидеться и познакомиться.

Когда «дети» церемонно поклонились друг другу и замерли, не зная, что же делать дальше, мать жениха мягко улыбнулась и сказала:

— Я думаю, вы можете пойти поиграть вместе.

Мать Илоны с беспокойством взглянула на неё:

— А ничего не случится?

Мать жениха снова улыбнулась всё той же мягкой улыбкой:

— Ну, что вы, Агота. Волноваться не о чем. Он ещё не дорос.

Лишь позднее Илона поняла, что мать опасалась, как бы «дети не сыграли свадьбу раньше времени», но волнения оказались напрасны. Наверное, мать сразу успокоилась бы, если б могла заглянуть в мысли дочери и увидеть то же, что видела Илона, ведь дочь в своём полудетском возрасте ясно чувствовала, что её жених тоже ещё не взрослый. Судя по выражению его лица, никаких взрослых мыслей он в голове не держал и оказался весьма недоволен, что надо играть с девчонкой. Наверное, этот жених просто не знал, что придумать, если мать велела развлекать невесту, а Илона смотрела на него с любопытством, гадая, как же он выкрутится.

В итоге жених, обречённо вздохнув, повёл навязанную ему девчонку сначала во двор замка, а затем вышел за ворота и начал спускаться к реке по крутой тропинке. Илона старалась не отстать. Длинная юбка взрослого платья только мешала в этом, но жаловаться вряд ли следовало, а жених как нарочно шёл быстро, даже не оглядываясь на свою спутницу.

Возле реки показалась огромная ветвистая ива. Именно там — на берегу возле дерева — путь окончился, и Илона вдруг заметила среди ветвей что-то похожее на шалаш. Жилище состояло из палок, связанных верёвками, а от земли к нему тянулась самодельная лестница, собранная таким же способом, то есть без гвоздей.

— Вот, — сказал жених, указывая на иву, — это мой собственный замок.

Илона ничего не ответила, но, подойдя ближе к стволу и задрав голову, начала с любопытством рассматривать шалаш меж ветвей. Тем временем жених что-то заметил в траве или на валунах, лежавших неподалёку:

— Закрой глаза и не подглядывай, — строго сказал он.

Илона повиновалась, хотя ей хотелось бы продолжить осмотр «замка» и даже побывать внутри. И всё же она промолчала, подумав, что ей могут и не разрешить. По всему было видно, что замок на дереве принадлежит местным мальчишкам, а девчонкам туда нет хода. Окажись здесь хоть одна девочка, она, конечно, не допустила бы, чтобы под деревом, в истоптанной траве валялись гнилые яблочные огрызки, грязный кусок верёвки, сломанная палка и ещё какой-то мусор. Даже с закрытыми глазами Илона видела всё это, и ей хотелось навести порядок.

— Сделай руки лодочкой, — услышала она и снова повиновалась. А затем почувствовала, как ей в руки что-то вложили и заставили изменить положение ладоней так, что «лодочка» стала «орешком».

Илона открыла глаза. Внутри сложенных ладоней что-то зашевелилось, цепкими лапками царапая по коже, а затем в узеньком просвете между пальцами показался чешуйчатый хвост.

— Ой, ящерка, — весело улыбнулась Илона жениху, который, стоял рядом и смотрел выжидающе.

И тут его лицо изменилось. Он тоже улыбнулся, весело и открыто:

— Ты смелая. Я думал, ты сейчас сделаешь так... — мальчишка пронзительно взвизгнул, а затем принялся прыгать на месте, тряся руками.

— Я никогда так не делаю, — серьёзно ответила Илона.

Весь остаток дня они играли в мальчишеские игры: секли палками камыш, представляя, что рубят врагов острыми мечами; скакали на «конях», которые были обычными палками; кидали камушки в реку, соревнуясь, кто дальше докинет, а чтобы состязание было честным, жених кидал неудобной ему левой рукой. Даже в шалаше на дереве Илона побывала, но недолго, потому что внутри не оказалось ничего интересного — просто пустое жилище.

Под вечер, когда небо на западе уже начало розоветь, жених повёл свою невесту обратно, но теперь не шёл так быстро и время от времени оглядывался — не отстаёт ли та.

— Хочешь, я тебе кое-что подарю? — спросил он, в очередной раз обернувшись.

— А что это будет? — спросила Илона.

— Увидишь. Ну, что? Хочешь, подарю?

— Хочу.

— Тогда подарю, когда придём.

Исполнению обещания помешал ужин. Хозяева и гости сидели за одним столом, обсуждая общее будущее, и мало обращали внимания на «детей», тоже сидевших за трапезой. Наверное, оставить их без внимания было бы лучше, но тут отец жениха улыбнулся с хитрецой и шутливо спросил:

— Ну, что, сынок, нравится тебе Илона?

Двенадцатилетний жених набычился и ничего не ответил. Тогда его спросили снова, и тот снова промолчал, а на третий раз просто выскочил из-за стола, сердито громыхнув тарелкой, и убежал.

Взрослые лишь посмеялись, глядя ему вслед, а затем отец жениха спросил невесту:

— Ну, а тебе, Илона, нравится мой сын?

— Да, — коротко ответила она, опустив глаза.

Уже после ужина, совсем поздно, когда весь замок готовился ко сну, жених постучал в её дверь. Открыла служанка — Йерне, в те годы ещё очень молодая, но уже грузная. Она хотела было сказать: «Господин, ты чего? Завтра приходи», — но Илона, махнув на неё рукой, подошла к двери.

— Вот, — произнёс жених, не переступая порог, и протянул на ладони бабочку-белянку. — Вот это я хотел тебе подарить.

Бабочка лежала в руке неподвижно, распластав крылья, потому что уснула, уснула навсегда, но выглядела, как живая. Усики не были обломаны, и крылья не потёрлись.

— Она была в моей комнате на окне, — пояснил жених. — Девчонкам такие нравятся, да?

— Да, — сказала Илона, подставляя свою ладонь и действительно любуясь бабочкой.

Даритель аккуратно отдал белянку, повернулся и ушёл, даже не попрощавшись, но это не казалось обидным, а получательница подарка вернулась в комнату, дошла до туалетного столика и левой, свободной, рукой открыла шкатулочку, где хранила украшения, детские, а потому недорогие — драгоценностями их никто бы не назвал. Илона всё так же левой рукой вытряхнула украшения на столик и положила свою первую настоящую драгоценность в опустевшую шкатулку. Бабочка, будто живая, уцепилась за красный бархат обивки и уже никуда бы не сползла.

Украшения Илона завязала в платок и снова начала готовиться ко сну, но за то время, пока в комнате ещё не погасили свет, несколько раз подходила к туалетному столику, приоткрывала шкатулку и смотрела, как там бабочка. Смотреть почему-то казалось очень приятно, и в то же время так грустно было сознавать, что пребывание в гостях завтра закончится. Следующим утром предстояло отправиться домой.

«У меня есть жених. У меня есть жених», — мысленно повторяла Илона, сидя в колымаге вместе с родителями. Шкатулочку с бабочкой юная невеста держала на коленях, а по окончании путешествия поставила в своей комнате на самое видное место.

Свадьбу решили сыграть через полтора года, и казалось, что исполнению этого намерения ничто не могло помешать, но именно в это время Венгерское королевство пережило целый ряд сильных потрясений. Илона, живя в захолустье, поначалу не испытывала на себе влияние тех событий, которые будоражили государство, но в конце концов оказалась втянута во взрослые дела.

Это случилось через пять месяцев после знакомства с женихом, подарившим бабочку, то есть в начале декабря — в холодный и хмурый день. Вернее, хмурым он стал казаться лишь тогда, когда родители сказали, что надо думать прежде всего о семейном благополучии, а не о себе.

Мать позвала Илону в свою спальню, сама встретила пришедшую дочь на пороге, пропустила в комнату, а там оказалось, что в кресле у окна сидит отец, и, значит, беседа предстоит важная:

— Доченька, у нас для тебя очень хорошие вести, — сказал он.

Илона насторожилась, потому что почувствовала — родители действительно радовались, но были не уверены, что обрадуется дочь, поэтому отец говорил нарочито весело и нарочито ласково.

Мать, встав возле него, сказала:

— Мы нашли тебе нового жениха. Из очень знатного и богатого рода. Достойный сын достойных родителей.

— А как же...? — Илона хотела спросить про прежнего жениха, но не договорила, осеклась, потому что вдруг поняла, что родители уже всё решили и сказали о своём решении той, другой семье, и там не стали возражать. Прежний жених был уже не жених!

— Не беспокойся о том, что случилось раньше, — ответила мать. — Та, старая помолвка — ещё не свадьба. Обещание, которое даётся во время помолвки, можно взять назад, и в этом нет бесчестья ни для одной из сторон.

Илона молчала.

— Ты хочешь ещё что-нибудь спросить у нас? — участливо осведомился отец.

Дочь помотала головой. Она знала, что если скажет хоть слово, в голосе послышатся слёзы.

— Ты не хочешь узнать даже имя будущего мужа? — шутливо удивилась мать, улыбнулась и продолжала: — Его зовут Вацлав Понграц. Он из той семьи Понграцев, которые живут в Липто. Это далеко отсюда, в Словакии. А семья очень богатая. Они одалживали деньги даже королям. Теперь мы породнимся с этой семьёй. Очень большая честь, в том числе для тебя. На этот раз решение окончательное. Ты выйдешь замуж этой весной. Рождество и Пасху мы встретим в столице. К тому времени тебе исполнится тринадцать, а после состоится свадьба.

Илона молчала.

— Ты рада, дочка? — спросил отец.

Илона не ответила и побежала прочь, в свою комнату, где на видном месте по-прежнему стояла шкатулка с белой бабочкой внутри. Сколько раз Илона представляла, как отвезёт эту шкатулку своему прежнему жениху, откроет и скажет: «Смотри, я сохранила твой подарок». И вот теперь оказалось, что никуда эта бабочка не поедет. Тот мальчик уже не ждёт её, потому что ему тоже сказали, что свадьба отменена. А может, ему уже нашли новую невесту?

Если раньше шкатулка, стоявшая на видном месте, напоминала о будущем счастье, то теперь колола глаза и заставляла плакать. Илона схватила её и снова побежала, но теперь вниз, в большой зал, где горел камин. Хотелось поскорее избавиться от напоминания. Казалось, что если сделать это, то станет легче. Илона подбежала к камину, открыла шкатулку и поспешно, чтобы вдруг не передумать, вытряхнула в огонь ту единственную драгоценность, которая хранилась внутри.

Бабочка сгорела в одно мгновение — вспыхнула огненной звёздочкой, которая тут же пропала, а дно шкатулки, обитой красным бархатом, опустело. Напоминание исчезло, но легче почему-то не стало. Илона села на пол, заплакала, и именно в таком виде, плачущей, её застала мать.

— Ну, что ты! Не нужно, — сказала мать, усаживаясь на пол рядом с дочерью. — Доченька, всё хорошо. Значит, ты успела привязаться к тому мальчику? Ничего. Ты забудешь его. И я обещаю тебе, что твоя новая свадьба не отменится.

— Зачем нужна новая свадьба? Зачем? — спросила Илона сквозь слёзы.

— А ты совсем не хочешь, чтобы она была? — мать, кажется, была озадачена.

— Нет, не хочу.

— Доченька, ты не должна так говорить. Это очень выгодный брак. Мы не могли и мечтать о таком. Разве ты не хочешь, чтобы наша семья возвысилась?

Конечно, Илона должна была думать о семье и всё же осмелилась возразить:

— А разве мой прежний жених совсем не знатный?

— Дело не только в знатности, — мать покачала головой. — Если мы породнимся с липтовскими Понграцами, от этого станет хорошо не только нашей семье, но и твоему кузену Матьяшу, который нуждается в твоей помощи.

Это сейчас все знали, кто такой Матьяш — блистательный венгерский король, а в те времена почти никто ничего о Матьяше не слышал. Даже Илона, которой тогда исполнилось лишь двенадцать. Она знала лишь то, что у неё есть кузены — два сына тёти Эржебет. Младшего звали Матьяшем, и он действительно мог нуждаться в помощи, потому что в семье тёти случилось горе. Тётин муж, господин Янош Гуньяди, умер, когда воевал с турками, и с тех пор всю семью Гуньяди стали преследовать несчастья.

— Матьяшу всего четырнадцать лет, поэтому он не может сам себе помочь, — продолжала объяснять мать.

— А что с ним случилось?

— Он в плену у богемцев[2]. Матьяш оказался там не по своей вине и очень хочет вернуться домой. Нужны деньги, чтобы выкупить его. Нужно заплатить шестьдесят тысяч золотых, но у твоей тёти нет столько денег. И у всей нашей семьи нет. А Понграцы обещали дать столько, сколько нам не хватает, если...

— Если я выйду замуж за Вацлава Понграца?

— Да.

Мать говорила с такой убеждённостью, как если б сама обещала свою дочь Понграцам, а ведь на самом деле это решение принял Михай Силадьи, старший отцов брат.

У Михая не было детей, но он знал, что его младшая племянница ещё не замужем, поэтому пообещал её Понграцам, чтобы получить от них деньги и заодно создать политическую лигу, а младшему брату он сообщил об этом почти так же, как родители сообщили Илоне:

— Послушай-ка, Ошват, я нашёл для твоей младшей дочери отличную партию.

Майское солнце светило всё так же ослепительно, когда колымага, в которой сидели молодая вдова и служанка, проехала по грязным, ничем не мощёным улицам Нижней Буды и остановилась перед воротами, которые защищали въезд во дворец, а точнее — в королевский замок.

Разумеется, в замке экипаж уже ждали, ведь Илона отправила вперёд себя слугу, чтобы предупредил, поэтому створки ворот открылись почти сразу, и колымага оказалась в некоем подобии огромного каменного желоба — справа и слева теперь возвышались каменные стены, а дорога стала мощёной.

По этому желобу начался подъём. Вот остались позади следующие, вторые ворота, а затем — грозная сторожевая башня с третьими воротами. Экипаж, скрипя и покачиваясь, круто свернул направо и опять пополз вверх по новому отрезку каменного желоба, миновал четвёртые ворота, пятые, когда, наконец, в щели меж красных парчовых занавесок, закрывавших окна, показались плиты, выстилавшие внутренний двор королевского жилища.

Выйдя из экипажа, Илона оказалась на нижних ступенях каменного крыльца, покрытых пёстрым ковром, а наверху крыльца уже ждала тётя Эржебет, окружённая множеством придворных дам.

Гостья почувствовала на себе десятки внимательных взглядов, оценивающих, как она одета, и ей вспомнились слова служанки, оставшейся в колымаге: «Ох, госпожа. Думаю, все сразу поймут, что мы из деревни. Как на нас посмотрят?»

Илона мысленно отмахнулась от этих слов и с подобающим достоинством стала медленно подниматься по ступеням навстречу тёте. «Жить в деревне не стыдно. И скромно одеваться не стыдно», — повторяла про себя двоюродная сестра Его Величества.

Дойдя до самого верха и остановившись перед матерью Его Величества, она почтительно склонилась и замерла, а через мгновение почувствовала, как сухая рука тёти взяла её за подбородок.

— Подними голову, дай на тебя посмотреть, моя девочка, — ласково произнесла Эржебет, и в её голосе чувствовалась улыбка: — За те пять лет, что мы не виделись, ты совсем не изменилась.

Взглянув на тётю, Илона отметила про себя, что та тоже не изменилась. Матушка Его Величества достигла преклонного возраста, когда люди уже не меняются — они состарились, а стареть дальше им просто некуда.

Семнадцать лет назад, когда Илона встретилась с тётей впервые, госпоже Эржебет было около сорока пяти. Пять лет назад, когда овдовевшая Илона, прожив много лет в Липто, вернулась в столицу, тётин возраст уже приближался к шестидесяти, а сейчас эта пожилая дама разменивала седьмой десяток. Куда уж тут меняться?

— Вы тоже не изменились, тётушка, — произнесла племянница, а Эржебет церемонно расцеловала её в обе щеки и повела в свои покои:

— Мой сын сейчас на севере, в Моравии, но мы ожидаем его приезда в ближайшее время. Матьяш будет очень рад увидеть тебя, моя девочка, поэтому я никуда не отпущу тебя до тех пор, пока вы не увидитесь.

— Если вы так желаете, тётушка, — слабо улыбнулась Илона.

— Да, таково моё желание, — твёрдо произнесла Эржебет без всякой улыбки.

Наверное, нет ничего стыдного в том, чтобы хранить свои детские игрушки, но Илоне было стыдно. Иногда у неё возникало подозрение, что нежелание расставаться с ними — простая жадность. Странно казалось одно — почему эта жадность проявляется только в отношении того, что напоминает о детях?

К примеру, казалось невозможно пройти мимо, если видишь, как на городской или деревенской ярмарке продают детские башмачки. Хотелось все их посмотреть, потрогать и непременно что-то купить, то есть купить ненужную вещь, которая и в будущем почти наверняка не пригодится.

А ещё из памяти не выходил один случай, произошедший уже после того, как Илона овдовела. Тогда тоже проявилась жадность, но уже не в отношении вещей, а в отношении настоящего ребёнка. Странная, почти всепоглощающая жадность!

Это случилось, когда Илоне пришлось покинуть Липто и некоторое время пожить в Буде, и вот в один из воскресных весенних дней она возвращалась из собора Божьей Матери, где присутствовала на мессе. На площади перед церковью было, как всегда, много народа. Прохожие сновали туда-сюда, поэтому среди этой суеты сразу обращал на себя внимание маленький мальчик лет четырёх — бедновато одетый, но совсем не цыганёнок — который стоял один и озирался по сторонам.

Илона подошла, присела напротив него на корточки и спросила:

— Где твоя мама?

Мальчик не ответил, а лишь смотрел на неё очень внимательно.

— Как тебя зовут? — спросила Илона, но мальчик опять не ответил. Наверное, боялся.

Чтобы расшевелить его, она улыбнулась и предложила:

— Хочешь, я куплю тебе сладкий пирожок? Если хочешь, то просто кивни, — но мальчик вдруг захныкал, подошёл к ней и обнял за шею.

Илона тоже обняла его, взяла на руки, и в те мгновения, когда она стояла возле собора Божьей Матери и держала ребёнка, казалось, что исполнилась её молитва о том, чтобы Бог «послал дар». «Неужели, этот ребёнок мой? Неужели мой?» — спрашивала себя Илона, чувствуя, как маленькие пальчики неосознанно теребят воротник её накидки, подбитой мехом. Она сильнее прижала к себе ребёнка и ощутила, как бьётся маленькое сердце.

Казалось, что все печали и утраты остались в прошлом. «Ты потеряла Вацлава, но нашла этого мальчика», — подумала Илона, но тут послышался голос какой-то женщины:

— Благодарю, госпожа. Благодарю, что нашли его.

Илона обернулась и увидела молодую горожанку, весьма опрятную, которая держала за руку маленькую девочку — очевидно, свою дочь.

— Он убежал, — продолжала женщина взволнованным голосом. — Я звала его, а он не откликался, и я не могла найти его в толпе. Благодарю. Вы очень хорошо сделали, что подняли его на руки. Я сразу его увидела.

Женщина подошла ближе, чтобы взять ребёнка, а ребёнок потянулся к ней и произнёс:

— Мама!

Илона испытала неизвестное ей доселе чувство. Получалось, что она сделала доброе дело, но это принесло не радость, а разочарование и досаду. Ребёнка не хотелось отдавать. Хотелось оставить себе, несмотря на то, что он явно стремился вернуться к матери, чуть ли не вырывался из рук, а ведь ещё несколько мгновений назад так крепко обнимал незнакомую ему женщину.

«Так же несправедливо! Я нашла его. Он мой», — Илона еле сдержалась, чтобы не произнести этого вслух и еле заставила себя разжать руки. Она вдруг почувствовала себя очень жадной, готовой забрать то, что ей не принадлежит. Это было так на неё не похоже, и потому показалось очень стыдно!

«Хочешь детей — выходи замуж», — подсказывал разум, и в те дни Илона не раз задумывалась, почему бы ни выйти за вдовца, у которого уже есть дети, и воспитывать их... Но ведь следовало помнить о Вацлаве!

Ребёнок, найденный на улице, не помешал бы Илоне продолжать хранить верность покойному мужу, а если бы она снова вышла замуж и воспитывала чужих детей, то могла бы незаметно для себя привязаться к их отцу, если б он оказался хорошим, добрым человеком.

Любой священник сказал бы, что в этом нет ничего предосудительного, и что это даже правильно, но Илона держалась иного мнения. «Если я забуду Вашека, то уже не увижусь с ним на небесах. А ведь он ждёт меня и очень огорчится, если я не проявлю достаточно стойкости и терпения», — так она говорила себе, а затем обращалась с отчаянной молитвой к Богу: «Господь, я совсем запуталась. Я уже не знаю, о чём Тебя просить, но подари мне хоть немного счастья!»

— Когда приедет Матьяш... — эти слова всё чаще встречались в тётиных речах с тех пор, как Илона приехала к ней во дворец погостить, и точно такие же разговоры тётушка вела семнадцать лет назад, когда готовилась встречать Матьяша, который должен был вернуться из богемского плена.

Семнадцать лет назад, в те далёкие дни Илоне всё время рассказывали, что случится, когда Матьяш приедет, а сейчас хранили странное молчание. Ах, если бы всё было так же понятно, как семнадцать лет назад зимой!

Помнится, в то время тётя вечно держала младшую племянницу подле себя, поэтому Илона обошла все комнаты во дворце не один раз, а особенно часто приходилось бывать в большом зале с толстыми колоннами, выстроившимися в ряд и делившими помещение пополам, а заодно поддерживавшими высокие стрельчатые своды. Этот зал убирали особенно тщательно и, несмотря на зимнее время, мыли в нём окна-витражи.

— Вот сюда войдёт мой Матьяш, он проследует через зал и сядет на трон, — повторяла Эржебет, указывая на огромные двустворчатые двери, а затем — на тронное кресло, стоявшее на возвышении со ступеньками в другом конце зала и издалека казавшееся маленьким.

— Там Матьяш объявит, что хочет через тебя породниться с Понграцами, а затем мы за один раз отпразднуем и приезд моего сына, и твою помолвку, — добавляла тётя.

После этого она отправлялась следить, как в другом почти таком же большом зале моют пол, а затем расставляют столы, кресла и скамьи для будущего пира. Затем тётя шла в жилые покои, желая удостовериться, что все перины, шторы и ковры будут выбиты, пыль — протёрта, обрывки паутины — удалены, а в кладовых смотрела, чтобы всего было в достатке. Сколько лестниц и коридоров исходила Эржебет — не сосчитать! А вместе с ней — и Илона.

Девочке, которая всю жизнь прожила в деревне и привыкла много ходить, это не казалось тяжело, но вот тётя то и дело опускалась в близстоящее кресло или на деревянную пристенную лавку:

— Уф, как же я закрутилась с этими хлопотами. Ноги не держат, — говорила пожилая Эржебет, но по всему было видно, что хлопотам она рада.

А затем, морозным февральским днём приехал Матьяш. В то время кузен был четырнадцатилетним мальчиком, с вьющимися тёмно-русыми волосами до плеч. Он ещё не оставил детскую привычку дуть губы, если что-то не нравилось, но уже старался вести себя как важный и серьёзный человек.

В присутствии самых знатных людей королевства этот юный монарх вошёл в тронный зал, проследовал по коврам и уселся на трон, издалека казавшийся маленьким.

Далее Матьяшем была произнесена речь, в которой он благодарил «благородных мужей», помогших «восстановить справедливость», то есть помогших ему прийти к власти, а затем король объявил, что семейство липтовских Понграцев он желает «почтить особо», включив в круг королевских родственников.

Так состоялось объявление по помолвке, а затем Илону, смущённую и даже немного напуганную, повёл к трону дядя Михай. И в эту же самую минуту с противоположной стороны к трону приблизился какой-то вельможа вместе со светло-русым юношей, которому на вид было лет шестнадцать. Юношу звали Вацлав.

Все поклонились королю, а затем Матьяш спустился с трона, собственноручно вложил ладонь невесты в ладонь жениха и сказал, что свадьба состоится через два месяца, в ближайший подходящий день после Пасхи, а все присутствующие приглашены.

И вот теперь, спустя семнадцать лет Илоне, которая снова находилась во дворце, казалось, что всё повторяется. Она тревожилась, помня о словах старшей сестры на счёт жениха, ведь нынешняя жизнь в гостях у тёти действительно напоминала те давние дни, предшествовавшие помолвке.

Пусть Эржебет уже не бегала по дворцу, готовясь к приезду сына, и сама не хлопотала — теперь этим занимался особый человек — но мать Его Величества ждала своего Матьяша и явно что-то задумала.

Сидя в окружении нескольких придворных дам, которые занимались рукоделием, Эржебет смотрела на племянницу так же ласково, как когда-то, называла «моя девочка», расспрашивала о годах, проведённых в Эрдели, и удовлетворённо улыбалась, когда слышала, что «всё по-прежнему».

Илона, склонившись над круглыми пяльцами, которые держала в левой руке, сидела на табуреточке в покоях тёти Эржебет и вспоминала вчерашний день: «Почему я решила, что Маргит права? Глупости. Не будет никакого жениха. Волноваться нечего».

Перед глазами мелькали картины вчерашнего праздника, устроенного в честь возвращения короля: торжественный обед, во время которого было объявлено о помолвке Матьяша с неаполитанской принцессой, а затем состоялось состязание поэтов, сходу сочинявших оды по случаю данного события. Смутно вспоминались лица придворных из королевской свиты — вполне молодые лица. Кузен Матьяш, которому было чуть за тридцать, старался окружать себя людьми нестарыми, и, наверное, поэтому Маргит решила, что среди них есть кто-то, кого Матьяш прочит в мужья своей двоюродной сестре.

Перед началом застолья Его Величество немного поговорил с Илоной, назвал милой кузиной и сказал, что она совсем не изменилась с тех пор, как они виделись пять лет назад. Ни о чём серьёзном речь не заходила. Король даже не спросил, подумывает ли Илона о новом замужестве, поэтому она, сидя в покоях тёти и вспоминая вчерашний день, повторяла себе: «Всё глупости. Маргит ошиблась».

Рядом на скамеечках сидели придворные дамы из свиты Эржебет и тоже вышивали, но пяльцы у этих вышивальщиц были не как у Илоны, а внушительного размера, с напольными подставками, предназначенные для большого куска материи.

Это не являлось случайностью, ведь женщины, много дней проводя в покоях матери Его Величества, имели достаточно времени, чтобы вышить нечто серьёзное. Лишь Илоне дали небольшой платочек, чтобы она успела закончить рисунок и показать тёте до того, как уедет в Эрдели.

Сама же тётя сидела в кресле и рассеянно наблюдала за чужой работой. У матери Его Величества, разменивавшей седьмой десяток, пальцы стали уже не такие ловкие, поэтому она не брала в руки иглу, а возле ног Эржебет, на подушках, разбросанных по коврам, сидели четыре совсем юные особы, освобождённые от вышивания совсем по другим причинам.

Та из юных красавиц, что сидела ближе к окнам, читала вслух житие Франциска Ассизского, на венгерском языке, и даже разрумянилась от усердия. Три остальные слушали о христианских подвигах святого и занимались кто чем: одна играла с кошкой, пытавшейся поймать кончик золотого шнура, а две другие слушательницы перешептывались.

Именно про этих четырёх особ говорила Маргит, когда рассказывала сплетню о новой любовнице Матьяша. Правда, старшая сестра так и не сказала, которая из девиц удостоилась внимания короля, но Илону это не очень занимало. К тому же, могло статься, что Его Величество окажется непостоянным и сменит одну из четвёрки на другую.

Четыре юные красавицы были совсем не родственницы друг другу, но имели схожие черты лица, будто сёстры. Очевидно, за долгие годы старая госпожа Эржебет успела вплоть до мелочей изучить, что именно нравится её сыну, и нарочно окружала себя такими особами.

Эржебет сознательно шла на ухищрения, чтобы сын приходил повидать её почаще. Она понимала, что молодой человек не станет проводить много времени в обществе старух, поэтому ввела в свой круг нескольких девушек, которым больше подобало бы находиться в свите будущей супруги Его Величества, а не его матери.

«Когда Матьяш придёт, полезное чтение прекратится, а особа, что сейчас играет с кошкой, возьмёт в руки лютню. Инструмент специально лежит так, что можно легко дотянуться», — мысленно отметила Илона, а её тётя, которая, кажется, на минуту погрузилась в сон, вдруг встрепенулась:

— Что такое? — неожиданно спросила Эржебет у шепчущихся красавиц, тем самым остановив чтение. — Что у вас за «шу-шу»? Что за секреты?

Одна из юных особ, нисколько не смутившись, ответила:

— Мы не секретничали, госпожа. Мы говорили о святом Франциске.

— И что же вы говорили?

— Мы говорили, что его житие похоже на историю рыцаря и прекрасной дамы.

— Вот как?

— Да, — шушукалка продолжала: — Святой Франциск мечтал стать рыцарем на службе короля или герцога, а стал рыцарем на службе Христа. Ведь с этим никто не поспорит! Я слово в слово повторяю книгу.

— Ну, раз ты так уверена... — Наверное, Эржебет рядом с молодыми особами и сама казалась себе моложе, поэтому никого не одёргивала, если молодёжь заводила фривольную беседу.

— Госпожа, значит, я права! Ведь дальше всё просто. Божий рыцарь Франциск познакомился с Кларой, которой очень хотелось постричься в монахини, то есть выйти замуж за Христа. И получилось, что святой Франциск сделался рыцарем на службе у мужа Клары.

— Значит, святая Клара и есть прекрасная дама? Вот почему вам нравится чтение, шалуньи! — воскликнула старуха. — Я-то думала, мы читаем житие, а для вас это рыцарский роман!

— Орсолья, милая Орсолья! — бойкая шушукалка совсем разошлась. — Почитай нам ещё раз то место, где рассказано, как Клара бежит из дома...

— Только про побег? А про то, как Франциск сам постриг её и проводил в женский монастырь? — спросила Орсолья.

— Нет, — поправила чтицу вторая из недавно шептавшихся девиц, — надо читать не про то, как Франциск кого-то постриг. Читай нам про то, как Франциск помог совершиться свадьбе своего господина-Христа и проводил даму сердца в новый дом, где ей предстояло жить в супружестве.

Юная особа, всё это время игравшая с кошкой, тоже присоединилась к разговору:

— А мне больше интересно то, про что в житии очень мало сказано.

— И что же? — спросила Эржебет.

— О чём беседовал святой Франциск со святой Кларой, когда навещал её в монастыре и давал ей духовное утешение. И как же Клара такое утешение принимала?

Эти пристойные слова были произнесены так, что прозвучали непристойно, но никто не одёрнул дерзкую красавицу. Морщины возле рта у Эржебет разгладились от улыбки, а вслед за тем вся комната наполнилась звонким смехом четверых «шалуний».

Придворные дамы, занимавшихся вышиванием, тоже прыснули со смеху, и лишь Илоне стало неприятно. За пять лет вдовства она уже отучила себя думать о том, о чём теперь шутили бойкие красавицы.

«Ну, почему надо везде видеть такую низменную любовь? — думала Илона. — Что им за радость постоянно искать намёки на это, даже если речь идёт о святом! Почему надо так весело хихикать при мысли, что Франциск мог не сдержаться, и что Клара раздвигала ноги?»

К тому же, все эти шутки про Франциска и Клару были очень стары — настолько стары, что в уставе ордена францисканцев давным-давно появился прямой запрет для монахов посещать женские монастыри. То есть последователям святого Франциска было запрещено уподобляться основателю ордена, и запрет появился из-за таких вот глупых острот! Конечно, об этом не говорили на всех углах, но сравнение с рыцарским романом то и дело приходило кому-нибудь в голову.

— А что вы смеётесь! — подавляя в себе веселье, сказала юная Орсолья, продолжавшая держать книгу в руках. — Ведь святой Франциск потому и называется святым, что соблюдал все обычаи древнего рыцарства. Раньше, между прочим, дама могла положить рыцаря ночевать рядом с собой на одной кровати. И ничего не случалось! А святая Клара потому и называется святой, что хранила верность мужу.

Остроты на тему рыцарских идеалов посыпались со всех сторон, и именно в эту минуту большая дверь в комнату широко распахнулась, а слуга, открывший её с внешней стороны, тут же склонил голову и поспешно посторонился, давая дорогу Его Величеству.

— Матушка, — с улыбкой произнёс Матьяш, переступая через порог.

— Мальчик мой, — так же приветливо отозвалась Эржебет.

Оставаясь сидеть в кресле, она распахнула объятия. Король приблизился, и только тогда мать встала, чтобы прижать сына к груди:

— Дай обнять тебя, мой дорогой сын, ведь сегодня я тебя ещё не видела, — сказала тётя Илоны.

Меж тем все придворные дамы — и пожилые, и юные — присели в глубоком реверансе. Илона сделала то же, гадая, как долго продлится визит короля.

— Оставьте нас, — сказала Эржебет придворным дамам, но к четверым красавицам эти слова явно не относились. Взгляд матери Его Величества был обращён только на пожилых вышивальщиц.

Илона надеялась, что сможет уйти вместе с ними, и тоже направилась к выходу, однако тётя окликнула её:

— Девочка моя, прошу тебя — останься.

Это не казалось случайностью!

Тем временем Матьяш, будто не замечая двоюродную сестру, оглядел материнские покои.

— Как же давно я здесь не был! Всё путешествую...

— Да, Ваше Величество не были здесь с января, — подсказала Орсолья и тут же потупилась.

Матьяш оглянулся на неё:

— С самого января?

— Да, — повторила юная особа, приподняв голову и встретившись взглядом с Его Величеством.

Матьяш чуть усмехнулся, и Илоне кое-что стало понятно: «Так вот, оказывается, про кого говорила Маргит, но вряд ли Орсолье повезёт так, как повезло её предшественнице».

Предшественницу звали Барбара Эделпёк[4]. Уже само окончание фамилии говорило о немецком происхождении, а Маргит, помнится, упоминала в одном из писем, что Матьяш пленился немецким акцентом той особы.

Король нашёл Барбару не в покоях своей матери, а где-то на северо-западе королевства. Она была не очень знатна, а единственный замок её отца назывался... да никто толком не помнил — что-то, оканчивающееся на «штейн».

Однажды Матьяш решил поохотиться в тех местах, но, гоняясь за зверем, упал с лошади и подвернул ногу. Короля перенесли на носилках в ближайшее поместье, и тот, видя, что хозяева очень гостеприимные, решил задержаться в гостях до полного выздоровления.

Затем Барбара получила приглашение от Его Величества приехать ко двору, но скоро там начали думать, что эта связь подобно прежним окончится ничем, да и Матьяша крайне уязвляло то обстоятельство, что он, несмотря на старания, не мог сделать счастливой матерью ни нынешнюю, ни предыдущих своих фавориток. В редких случаях, когда дети всё же рождались, они появлялись на свет уже мёртвыми.

По правде говоря, король перестал надеяться, но Барбара умудрилась родить крепкого и здорового мальчика. Его назвали Яношем, а когда стало понятно, что жизни ребёнка ничто не угрожает, Матьяш подарил Барбаре имение в Эрдели.

Так она превратилась в очень богатую женщину, но, увы, перестала быть желанной гостьей при дворе. Король не только подарил ей имение, но и выдал замуж, а что касается маленького Яноша, то венценосный отец не хотел признавать отпрыска официально. Матьяш посватался к дочери неаполитанского короля и, окрылённый успехом, полагал, что теперь сможет стать отцом законных детей.

«Королевская любовь быстротечна», — с некоторой грустью думала Илона, хотя всё произошедшее считалось обычным делом. Погрузившись в эти мысли, она даже не заметила, как Матьяш повернулся к ней.

— Кузина, вчера на празднике мы не успели, как следует, поговорить, но сегодня я надеюсь исправить это упущение, — сказал он. — Мы — одна семья, но так редко видимся.

— Увы, да, Ваше Величество.

— Это целиком твоя вина, — шутливо проговорил Матьяш, усаживаясь в кресло, и вытягивая ноги. — Зачем ты не живёшь где-нибудь поблизости?

— Мне нравится жить в Эрдели, — ответила Илона, снова усаживаясь на табуреточку и возвращаясь к вышиванию.

— А как тебе понравилось гостить во дворце? — спросил венценосный кузен.

— Здесь очень любят гостей.

— Уклончивый ответ, — заметил король и повернулся к юным придворным дамам своей матери: — А мы сейчас спросим... Милые девушки, расскажите мне, как жила у вас Илона прошлые дни?

Все четыре особы, успевшие рассесться по подушкам возле кресла Эржебет, затрещали наперебой:

— Она всё время вышивает! А петь не любит! И ещё она слушает-слушает, но сама мало говорит! И почти не смеётся!

— Как же так, Илона! — всё тем же шутливым тоном продолжал Матьяш, снова повернувшись к кузине, и всплеснул руками. — Неужели, ты решила воспользоваться советом римского поэта Овидия и привлечь внимание женихов, прилюдно тоскуя о покойном муже? Боюсь, этот совет уже устарел. В наши времена никто не любит печальных лиц. Даже искренняя печаль уже не кажется ни прекрасной, ни достойной восхищения. Увы! — король улыбнулся.

Илоне полагалось улыбнуться хотя бы просто из уважения к кузену, но она не смогла себя заставить — настолько грубой показалась шутка, а Его Величество, немного раздосадованный, вылез из кресла и присел напротив родственницы на каменную скамеечку, вмурованную в стену под окном:

— Признайся, кузина. Тебе ведь снова хочется замуж?

«Маргит всё-таки оказалась права», — с беспокойством подумала Илона и решила обороняться, поэтому ничего не ответила на вопрос короля — лишь пожала плечами.

Эржебет, сидящая в кресле, и четыре красавицы, сидящие рядом с ней, внимательно смотрели на Илону. Их ничуть не насмешили слова о свадьбе с Дракулой, хотя, казалось бы, могли насмешить.

«Значит, Матьяш сговорился со своей матерью и её юной свитой заранее. Тут нет сомнений», — подумала Илона, но король вывел кузину из задумчивости. Он, всё так же сохраняя на лице серьёзность, которая граничила со строгостью, сказал:

— Понимаю, ты никак не ждала подобного. Однако уверяю тебя, что это не шутка. Дело весьма важное.

— Но ведь Дракула покушался на жизнь Вашего Величества. Задумал заманить Ваше Величество в ловушку, взять в плен и передать в руки туркам. Разве нет?

Матьяш, наконец, улыбнулся, но не весело, а успокаивающе:

— Кузина, он невиновен.

— Однако сидит в крепости.

— Совсем недавно я смог убедиться в его невиновности, — будто нехотя пояснил король. — Оказалось, что меня ввели в заблуждение. И теперь я хочу освободить его, тем более что он мой кузен.

— Но причём здесь я? — Илона пожала плечами.

— Признаюсь, что я немного виноват перед своим кузеном, — продолжал Матьяш. — Теперь мне нужно загладить вину.

— С моей помощью? Нет, Ваше Величество. Я не могу.

Король печально вздохнул и, почесав кончик носа, сказал:

— Кузина, но если ты не согласишься, он останется в тюрьме.

— Почему? — удивилась Илона, подбирая с пола упавшее вышивание и проверяя, не потерялась ли иголка. — Почему, если Дракула невиновен? Разве невиновный должен сидеть в тюрьме? Ведь Ваше Величество не зря называется справедливым королём. А разве может справедливый король допустить несправедливость?

— Кузина, это политика, — снова вздохнул Матьяш. — Да, я допустил ошибку и незаслуженно посадил моего кузена в тюрьму, но теперь он на меня злится. Поэтому исправить ошибку мне непросто. Тот, кто злится на меня — мой враг, а освободить врага я не могу. Но вот если бы у него появилась супруга вроде тебя, она примирила бы меня с ним.

— У меня это не получится, — Илона, наконец найдя иголку, покачала головой и снова принялась за вышивание. — Дракула не станет слушать моих увещеваний, даже если я соглашусь на ту роль, которую отводит мне Ваше Величество.

Услышав «если», Матьяш обрадовался, хоть и старался не показать этого:

— Кузина, но тебе не придётся ничего говорить. Твоя свадьба с моим кузеном сама по себе изменит всё в лучшую сторону. Подумай. Ведь ты поможешь не только мне и моему кузену, но и многим тысячам христиан, которые окажутся спасены от смерти. Тебе, наверное, известно, что Дракула — весьма талантлив как военачальник, поэтому, как только он получит свободу, я начну готовить поход на турок. Дракула обеспечит мне победу, я уверен.

Илона подумала немного и начала колебаться. Всё говорило о том, что она должна исполнить свой долг, помочь многим христианам, но ведь речь шла о браке! Жертва казалась слишком большой. Слишком. «Нет, я не могу. Может, я неправа, но я не могу», — твердила себе Илона, а вслух произнесла:

— Но почему именно Дракула? Разве у Вашего Величества нет других достойных военачальников, чья верность безусловна и не нуждается в подкреплении через договорной брак?

— Разумеется, есть, но ни один из них не имеет прав на валашский трон, а мне там нужен свой человек, — просто ответил король.

Илона молчала, а Матьяш решил поменять тактику:

— Кузина, прошу тебя, скажи, что тебя смущает. Уверяю тебя, что Дракула вовсе не так страшен, как о нём рассказывают. Просто у него много врагов, которые сочиняют о нём ужасные истории, а Дракула не стремится ничего опровергнуть и оправдаться, потому что страх — это тоже оружие. Дракулу боятся, и это позволяет ему легче одерживать победы, но тебя ему пугать ни к чему.

— Я верю Вашему Величеству, но это не по мне, — призналась Илона. — Если бы речь шла о другом человеке, возможно, я бы согласилась. Но Дракула...

— А ты забудь о Дракуле, — вдруг перебил король: — Пусть для тебя он станет просто моим кузеном Ладиславом. Что ты скажешь тогда? И погоди отказываться. Сперва взгляни на портрет.

Юные особы, сидевшие возле Эржебет, сразу встрепенулись:

— Портрет? Что за портрет?

— Недавно я заказал портрет своего кузена Ладислава, — ответил король. — Я подумал, что если это сватовство, то пусть оно будет по всем правилам. Невеста должна увидеть жениха прежде, чем скажет окончательное слово.

Илона ничего не сказала, но красавицы продолжали трещать:

— Портрет Дракулы? То есть... портрет кузена Вашего Величества? А где же портрет? Где?

— Пойдите в соседнюю комнату и прикажите, чтоб его внесли, — произнёс король.

Все красавицы вскочили и побежали исполнять королевскую просьбу-приказ, а через минуту вернулись, и за ними теперь следовали двое слуг. Один тащил подставку, а другой — картину, обёрнутую в сукно. Установив портрет, но в обёрнутом виде, слуги поклонились королю, затем — дамам, после чего, пятясь, вышли и плотно прикрыли за собой дверь.

Юные особы потянулись к картине, однако услышали строгий голос Матьяша:

— Нет, это для Илоны. Пусть она и откроет.

Все четыре особы окружили кузину Его Величества, и начали осыпать просьбами с четырёх сторон:

— Илона! Илона! Ну что же ты! Пожалуйста, дай нам посмотреть. От тебя не убудет.

Даже Эржебет присоединилась к просьбам:

— Девочка моя, дай же нам посмотреть.

Пришлось уступить. Илона отложила вышивание, встала, подошла к картине и развернула сукно. Поначалу стало страшно, что придётся встретиться взглядом с человеком, изображённым на холсте. Пусть это оказалось бы нарисованное лицо с нарисованными глазами, но всё равно было как-то не по себе.

К счастью, человек на портрете смотрел куда-то в сторону, будто не замечая свою возможную невесту, и от этого стало спокойнее, но одеяния из красного бархата, почти что цвета крови, напоминали, что на картине изображён не кто-нибудь, а Дракула.

Илоне также бросилось в глаза, что он заметно старше её. Не старик, конечно, но в чёрных усах и таких же чёрных длинных волосах уже виднелась седина, да и лицо немного осунулось, что тоже говорило о возрасте, ведь с годами все лица становятся либо осунувшимися, либо одутловатыми.

Возможная невеста вдруг вспомнила свои недавние рассуждения о том, что острые черты лица обычно присущи злодеям, и подумала, что Дракула своей внешностью подтверждает правило. Острый прямой нос, острый подбородок, острые скулы. Округлую форму имели разве что брови и нижняя губа, видная под линией усов, а вот сами усы вместо того, чтобы плавно закручиваться вверх, по моде, тянулись прямо и лишь на самых кончиках завивались в колечко.

«Весь прямой и со многими острыми углами. Есть ли в этом человеке хоть что-то мягкое и доброе?» — размышляла Илона, разглядывая изображение, а тётушка, поднявшись с кресла, почему-то не торопилась приблизиться к портрету, как и юные придворные дамы. Возможно, они оставляли место Матьяшу.

— Итак, кузина, — произнёс он, становясь по правую руку от Илоны, — представь, что это просто человек, с которым я хочу породниться. Просто человек, которого ты не знаешь. И вот я спрашиваю тебя: могла бы ты за него выйти? Что ты ответишь?

Наверное, кузен Матьяш ожидал услышать «могла бы», но Илона исчерпала ещё не все доводы:

— Ваше Величество, я бы ответила, что мне нужно посоветоваться с родителями. Прежде всего, с отцом.

Король всплеснул руками, как в самом начале разговора, а затем очень уверенно возразил:

— Нет, с отцом советоваться не нужно.

— Почему? — удивилась Илона.

— Потому что твой отец всецело поддержит меня, как полагается родственнику и верноподданному, — всё так же уверенно произнёс Матьяш. — Моё желание состоит в том, чтобы ты, кузина, вышла замуж, поэтому твой отец, когда узнает о моём желании, согласится со мной. Однако я не хочу злоупотреблять своим положением, и именно поэтому спрашиваю тебя, кузина. Именно тебя, а не твоего отца. Я хочу узнать, как ты отнесёшься к этому браку, и если бы я увидел твои слёзы и отчаяние, то отступился бы. Однако я вижу, что ты смеёшься и сомневаешься, поэтому продолжаю тебя уговаривать. Ну же, кузина! Ты ведь понимаешь, что мой кузен Ладислав — такой же человек, как и все. Дьявольских рогов или ещё чего-нибудь эдакого у него нет. Почему бы тебе ни выйти за него? Соглашайся!

Илону очень тронули слова, сказанные тётей о своём покойном муже, Яноше Гуньяди. Эржебет не забыла его, но это не помешало бы ей исполнить долг перед семьёй. «И я сейчас могу помочь своей семье, — повторяла себе Илона, — могу помочь, и это не станет предательством по отношению к Вацлаву».

Как же хорошо сказала тётя! Но насколько искренне она говорила? Через некоторое время у Илоны появились сомнения, ведь Эржебет уверяла, что пошла бы на жертвы ради всей семьи Силадьи, однако нынешние слова расходились с давними поступками.

Илона, несмотря на давность лет, отлично помнила, как тётя посмотрела на своего брата Михая, когда тот зимним вечером пришёл и объявил, что стал регентом при «новом короле Матьяше Первом». У тёти был враждебный взгляд, ведь Михай надеялся править от имени Матьяша, а Эржебет любила сына больше, чем всех других родственников, вместе взятых, и никому не позволила бы ничего у Матьяша отобрать — в том числе власть.

Михай Силадьи слишком хотел власти. Вот почему вскоре после того, как Илона с Вацлавом и другими Понграцами уехала в Липто, Матьяш посадил Михая в крепость, в замок Вилагош, и Эржебет не стала заступаться за своего брата, хоть и могла бы. Она приняла сторону сына. К счастью, Михай оказался достаточно умным, чтобы смириться, и получил свободу, но Эржебет всё равно продолжала смотреть на него косо, а когда Михая не стало, и отец Илоны унаследовал всё его имущество и привилегии, то унаследовал и косые взгляды. Тётя продолжала защищать своего сына, защищать ото всех — даже от собственной родни.

«Теперь тётя тоже старается не ради семьи Силадьи, а ради своего сына, которому нужно выдать меня замуж, — мысленно рассуждала Илона. — Думает ли тётя о своей семье хоть немного? Думает ли обо мне? Наверное, она уже не мыслит себя как часть семьи Силадьи. Тётя стала частью семьи Гуньяди».

И всё же для самой Илоны долг перед родственниками оставался священным. «Тётя права, — думала она, — мне следует заботиться о других Силадьи. Смысл жизни для женщины, а особенно для христианки, в заботе о других, о ближних, а родственники — самые близкие люди».

Правда, принять решение в одиночку казалось страшно, поэтому Илона утром того дня, когда во дворце было назначено очередное заседание королевского совета, отправила записку отцу. Илона просила, чтобы отец, среди прочих заседавший в совете, после зашёл к ней, однако Ошват Силадьи так и не появился в покоях дочери.

«Наверное, у него после заседания появились неотложные дела, — решила Илона, — а я ведь не упомянула, о чём собираюсь говорить. Даже не упомянула, что предстоит важный разговор. Я просто просила зайти».

Это казалось не слишком большим упущением, ведь на следующий день должна была прийти Маргит. Она всегда приходила два-три раза в неделю навестить сестру. «Я посоветуюсь с Маргит и заодно попрошу её передать отцу, что мне нужно посоветоваться с ним тоже», — подумала Илона, однако старшая сестра тоже не появилась.

Кузина Его Величества наконец заподозрила неладное: «Моих родственников не пускают ко мне нарочно?»

На следующий день подозрение превратилось в уверенность, поскольку выяснилось, что Илона и сама не может покинуть дворец. Пожилые придворные дамы, которые обычно занимались вышиванием, окружили её в коридоре и просто не дали уйти, препроводив к своей госпоже, матери Его Величества.

— Куда ты хотела идти, моя девочка? — невозмутимо спросила Эржебет.

Илона ответила, что волнуется за отца и за сестру, поэтому идёт их проведать.

— С ними всё благополучно, — сказала Эржебет.

— Но почему они не приходят? — спросила племянница.

— Я не знаю, — тётя пожала плечами. — Я никаких распоряжений не отдавала. Возможно, Матьяш дал? Но даже если так, он делает это ради тебя. Он ведь сказал, что хочет услышать именно твоё решение, а не то, что тебе насоветуют отец и сестрица.

— А если я хочу навестить их не ради советов, я могу это сделать? — принялась настаивать Илона.

— Зачем навещать сейчас, моя девочка? — всё так же невозмутимо спросила тётя. — Вот примешь решение, и тогда можешь наносить визиты, а сейчас для тебя лучше уединение. Оно помогает собраться с мыслями.

— Тогда я поговорю с Его Величеством. Спрошу, почему отец и сестра ко мне не заглядывают, — сказала Илона, но тётя напомнила:

— Если ты попросишь у короля аудиенцию, тебе придётся объявить ему своё решение на счёт свадьбы. Ты готова это сделать?

Илона была не готова, а меж тем время шло, минул ещё день, но ни отец, ни сестра не давали о себе знать. «Зачем Матьяш поступает со мной так? — думала кузина Его Величества. — Неужели хочет показать, что я могу в любую минуту превратиться из гостьи в узницу?»

Слова Матьяша про «верноподданного» Ошвата Силадьи теперь показались Илоне не вполне искренними: «Матьяш сказал, что мой отец обязательно поддержит королевское решение о моём браке. А если не поддержит? А вдруг Матьяш потому и препятствует моей встрече с отцом, что не надеется на его поддержку?»

Эта мысль заставила Илону испугаться: «Если я откажусь выходить замуж, а мой отец поддержит меня и воспротивится королевской воле, то что же тогда с ним будет? Его отправят в крепость, как когда-то отправили дядю Михая. А что будет с моей матерью и моей сестрой? Наверное, им придётся жить очень тихо и в постоянном страхе за семейное имущество, которое король вправе отобрать у родни изменника». Этого ни в коем случае не следовало допускать!

«Если тётя не думает об интересах семьи Силадьи, значит, об этом должна думать я», — сказала себе Илона, но всё это было простым только на словах, а на деле выйти замуж за человека, известного своей жестокостью, казалось просто немыслимо. Мешало предубеждение, но его следовало преодолеть, и вот очередным утром Илона нерешительным шагом подошла к портрету, который теперь стоял в её покоях, и развернула сукно.

«Это твой будущий муж, — сказала она себе, глядя на нарисованное лицо с резкими, прямыми чертами и на одеяния, по цвету напоминающие кровь. — Успокойся и рассмотри этого человека, как следует».

Дом у Маргит был, конечно, обставлен проще, чем королевский дворец, и даже проще, чем дом семьи Силадьи, находившийся на соседней улице.

Стёкла в окнах самые обычные — белые, не витражные. Росписи на оштукатуренных стенах самые незатейливые — витой орнамент, без фигур и цветов. Мебель не вычурная — без резьбы. Но всё же здесь казалось очень уютно.

Особенным уютом отличалась спальня Маргит, наполненная множеством милых вещиц, так что Илона, не появлявшаяся в этом доме уже пять лет, с удовольствием окинула взглядом знакомые предметы.

Вот фигурки Девы Марии и святой Маргит в нише возле кровати. Вот медный подсвечник в виде бородатого человечка, поставленный в соседней нише. Вот деревянный сундучок в углу, украшенный тонкими коваными узорами. А вот новая вещь — букетик сушёной лаванды, перевязанный синей ленточкой и повешенный на угол зеркала на туалетном столике.

— Вот, сестричка, — меж тем сказала Маргит, входя в комнату вслед за младшей сестрой и плотно прикрывая за собой дверь. — Здесь нам удобнее говорить, чем во дворце. Здесь точно нет чужих ушей.

— О чём ты хочешь говорить? Всё о том же? — спокойно спросила Илона.

— Ты не обязана соглашаться на этот брак, — громко зашептала старшая сестра. — Ничего Матьяш тебе не сделает. И нашему отцу тоже не сделает. Это только кажется, что наш кузен будет твёрд и пойдёт до конца, чтобы устроить твой брак с этим Дракулой, а на самом деле наш кузен так твёрд только потому, что ты слишком податлива. Будь ты немного упрямее...

— Теперь уже ничего не изменишь. Я выйду замуж, — всё так же спокойно отвечала Илона, садясь в деревянное кресло и устраивая руки на подлокотниках.

— Ты можешь отказаться в любой день, — продолжала шептать сестра, садясь в кресло напротив и придвигаясь поближе. — Илона, так нельзя. Ни нашему отцу, ни нашей матери, ни мне не нужно от тебя такой жертвы. Будь это любой другой жених, может, и не имело бы смысла упрямиться, но это же Дракула! Подумай. Ну, кто осудит тебя, если ты откажешься выйти замуж за Дракулу! Весь двор будет на твоей стороне. Матьяш не сможет настаивать, как бы ни хотел. И нашего отца он в крепость не посадит. Если наш отец скажет, что не хочет выдавать тебя за Дракулу, это не может считаться бунтом. Вот если бы речь шла о любом другом женихе...

— А зачем нам спорить с Матьяшем, если мне всё равно? — по-прежнему спокойно возразила Илона. — Пусть Матьяш устраивает свои политические дела, и пусть наша семья получит от этого выгоду, а я... не думай обо мне. Мне действительно всё равно — Дракула или другой.

— Тебе не должно быть всё равно, — сказала Маргит, пристально глядя сестре в глаза, а затем взяла её за руку. — Это же брак. Выходить замуж надо за человека достойного.

— Тётя Эржебет сказала, что этим браком я себя не запятнаю, — монотонно отвечала Илона, но вдруг резко встала и, высвободив руку из руки сестры, подошла к одному из окошек, выходивших во двор, где две служанки развешивали бельё и о чём-то весело переговаривались.

«Ах, почему мы с сестрой не можем говорить так же весело, как раньше, в детстве», — думала Илона, а Маргит меж тем подошла к ней, встала рядом, снова попыталась заглянуть в глаза.

— Послушай, Маргит, — сказала младшая сестра, глядя в окно и стараясь оставаться всё такой же спокойной, — мне безразлично, за кого выходить замуж, потому что у меня никогда-никогда не будет детей. Я прожила с Вацлавом больше десяти лет и ни разу не забеременела. И это не может быть случайностью. Я не стану себя больше обманывать и думать, что дети могут быть. Ведь ты себя не обманываешь! У тебя тоже нет детей, и ты не говоришь, что они ещё могут появиться.

— Сестрёнка, сказать по правде, я их никогда особенно не хотела, — призналась Маргит, — но ты...

— Я тоже не стану себя обманывать, — повторила Илона. — Хватит. Я должна смириться. А раз у меня не будет детей, мне незачем привередничать в выборе мужа. Это всего лишь мужчина, с которым мне придётся появляться на людях и время от времени делить постель. Если отцом моих детей он не станет, то можно на многое махнуть рукой. Я так и сделаю.

— Но это же Дракула! — Маргит заговорила в полный голос. — Сестрёнка, ты не понимаешь, на что идёшь. Это же Дракула! А вдруг он тебя убьёт? Вдруг рассердится за что-нибудь и убьёт?

Илона мечтательно улыбнулась:

— Значит, я встречусь с Вашеком гораздо быстрее, чем ожидала.

Маргит развернула её к себе, испуганно обняла:

— Ах, сестричка, что мне с тобой делать? Что делать? Вот приедет мать, и, надеюсь, ты одумаешься.

Никто не должен сидеть в присутствии короля. Разве что его матушка может себе это позволить, да и то не всегда, поэтому, как только Матьяш поднялся с кресла, поднялись все присутствующие — в том числе Илона и её жених.

Провожая Матьяша взглядом, Ладислав Дракула ненадолго отвернулся от своей невесты, чем она немедленно воспользовалась, чтобы опрометью кинуться в другой конец комнаты.

Сделав шесть или семь шагов, Илона вдруг опомнилась и спросила себя, куда и зачем бежит. Чтобы хоть как-то оправдать своё бессмысленное бегство, она взяла вышивание, которое не так давно оставила, села на скамеечку возле самого окна, схватила иголку, но не могла сделать ни одного стежка — всё прыгало перед глазами, или у неё просто дрожали руки.

«Дальше бежать некуда. В окно не выпрыгнешь», — сказала себе невеста, слыша приближающиеся шаги жениха, а он сел на скамеечку напротив и, помолчав немного, спросил:

— Значит, ты меня не боишься?

— Нет, не боюсь, — ответила Илона и, чтобы доказать это, оторвалась от вышивания.

Посмотреть в глаза своему собеседнику она не решилась, поэтому смотрела на его подбородок и подумала, что в портрете этого человека всё-таки довольно много сходства с оригиналом. Подбородок был покрыт едва заметной щетиной, как на картине. Конечно, жениха брили сегодня утром, но к нынешнему часу, а была уже почти середина дня, щетина успела отрасти.

— Ты смелая, — очень серьёзно произнёс собеседник. — Ты знаешь, кто я, и не боишься.

— Меня уверяли, и не раз, что мне нечего бояться, — сказала Илона.

— Значит, ты просто смущена? — спросил жених.

Илона не ответила. Лишь подумала, что действительно смущается — настолько, что не может назвать жениха по имени даже мысленно. Ладислав или Ласло — так она могла бы звать его, но ни Ладиславом, ни Ласло он для неё не был. В голове вертелось либо «Ладислав Дракула», либо просто «Дракула», либо «жених», безымянный жених.

А он сидел напротив неё и продолжал допытываться:

— Почему ты смущена? Мне сказали, что ты уже успела побывать замужем. Я полагал, что только девицы смущаются, а те, которые узнали замужество, должны смотреть прямо. Разве не так? Скажи мне.

— Я не могу говорить за всех, — отвечала Илона. — Я могу говорить только за себя.

— Тогда скажи за себя, — ободрил Дракула.

— Я... я... уже пять лет не... уже пять лет одна, и за это время отвыкла от всего того, что мне теперь приходится делать.

— Неужели за пять лет к тебе никто не сватался? — удивился собеседник. — Не может быть, чтобы никто.

— Четыре года назад сватались двое, — призналась Илона. — А три года назад — ещё один, но я всем отказала. И с тех пор мне больше не приходилось говорить с мужчиной о том, о чём я сейчас говорю, — она снова уткнулась в вышивание, но теперь успокоилась, даже сумев сделать пару стежков, пусть и не очень ровных.

— Ты уже была замужем, но ведёшь себя так, как если бы замужем не была, — подытожил жених, а затем добавил с какой-то особенной интонацией в голосе: — Мне нравится, что ты такая.

Илона не знала, что на это ответить, но, к счастью, отвечать не потребовалось. Скрипнула дверь — это вернулся Матьяш и остальные.

С каждым днём Илоне становилось всё тяжелее выслушивать неприятные истории про её будущего мужа, но, возможно, Маргит рассказывала их нарочно. Может, старшая сестра задалась целью отговорить младшую от предстоящего брака, во что бы то ни стало?

Вспоминая подробности услышанного, Илона уже всерьёз начала представлять, что явится к Матьяшу и скажет: «Я передумала, я отказываюсь». И пусть отказываться казалось поздно, но ведь помолвка — ещё не свадьба!

Конечно, король оказался бы очень недоволен и спросил бы о причине, но Илоне было, что ответить: «Я внезапно узнала столько всего ужасного о своём женихе, сколько раньше не знала. Пусть Ваше Величество говорили мне, что это всё слухи, которые Дракула не стремится опровергать, потому что страх — его оружие в войне с врагами, но я не хочу участвовать в подобной войне. Для меня это слишком!»

Подозрение, что старшая сестра действует с тайной целью, появилось у Илоны и в то утро, когда ожидалась ещё одна встреча с женихом. Он должен был прийти в покои Эржебет, поэтому Илона сидела там, а Маргит, которая теперь имела право беспрепятственно приходить туда, с таинственным видом подошла к сестре и села рядом.

Старшая сестра хотела что-то сказать, но пока молчала, очевидно, стесняясь присутствия тёти, по обыкновению сидевшей в окружении своих четырёх юных любимиц. Одна из любимиц читала вслух книгу о святом Франциске, три другие вместе с госпожой Эржебет молча слушали, и если бы Маргит стала что-то говорить Илоне, это оказалось бы сразу замечено.

Вот почему Маргит выжидала, но юные болтушки, конечно, не смогли долго сидеть в тишине, поэтому, как только те отвлекли Эржебет разговором, старшая сестра зашептала в ухо Илоне:

— А знаешь, что недавно сделал твой жених?

— Маргит, не сейчас. Он, наверное, уже скоро придёт, — зашептала ей в ответ младшая сестра, которая в ожидании гостя даже вышиванием решила не заниматься и просто сидела, сложив руки на коленях.

Дракулу по-прежнему содержали под стражей в доме рядом с венгерской столицей — на противоположном берегу Дуная. Переправа на пароме через реку отнимала не менее получаса, а иногда — почти час, поэтому точное время, когда явится жених, было не известно, но существовала вероятность, что он придёт с минуты на минуту.

— Скоро придёт? — продолжала Маргит. — Вот ты у него и спросишь, зачем он сделал то, что сделал.

— А что он сделал?

— Подрался с городской стражей, — сообщила старшая сестра.

— Ну, и пусть, — пожала плечами Илона, и тогда Маргит ехидно добавила:

— Подрался из-за какого-то разбойника.

— Из-за разбойника? — это невесте не понравилось. — Как же так вышло? — спросила она.

— Это было в Пеште, — охотно начала рассказывать старшая сестра. — Пештская стража гналась за разбойником по улице, а разбойник забежал в тот дом, где сейчас содержат твоего жениха, и спрятался во дворе. Городская стража вместе со стражей, которая была в доме, нашли этого разбойника, но тут Дракула увидел всё из окон своих комнат, схватил меч, выбежал во двор и велел: «Отдайте мне этого человека!» — а когда понял, что никто не собирается исполнять повеление, то напал на городскую стражу, и одному стражнику отрубил голову...

Маргит не успела договорить, потому что в комнату вошла одна из старших придворных дам:

— Госпожа Эржебет, госпожа Илона, госпожа Маргит, — присев в поклоне, сказала дама, — он здесь. Впустить его?

— Да, впусти, — оживилась Эржебет, пусть дама и не назвала имя посетителя. Кто явился, было понятно и так.

Теперь Илона уже не стеснялась смотреть на дверь, поэтому увидела невысокую широкоплечую фигуру гостя ещё тогда, когда он не успел переступить через порог.

«Неужели, то, что слышала Маргит, действительно было? Неужели, Дракула всегда остаётся Дракулой?» — думала Илона, глядя на вошедшего жениха, в то время как он оглядел комнату, поклонился госпоже Эржебет и четверым юным особам возле неё, а затем приблизился к своей невесте и её старшей сестре.

Перед сёстрами Силадьи гость также склонил голову в поклоне, а затем, сделав ещё два шага вперёд, и подойдя к невесте совсем близко, протянул ей правую руку ладонью вверх. Не очень понимая, что происходит, Илона вложила в руку жениха свою, а тот поднёс её руку к губам и едва ощутимо поцеловал.

Наверное, жениху так и полагалось вести себя с невестой, но казалось удивительно, что Дракула ведёт себя, как обычный человек. Как мог он, недавно отрубив голову несчастному городскому стражнику, вести себя так спокойно и непринуждённо!?

— Я вижу, в этот раз моя невеста не смущена, а озадачена, — полушутя произнёс Дракула. — Что-то случилось?

Илона молчала, но вместо неё ответила Маргит:

— Да, она весьма озадачена и не только она.

— Я не знаю, чем они озадачены, — подала голос тётя Эржебет.

Дракула оглянулся на неё:

— Тогда, с вашего позволения, это нужно выяснить.

— Илона, девочка моя, что случилось? — повторила Эржебет недавний вопрос Дракулы, а Илона промолчала, чтобы не втягиваться в неприятный разговор, в который старшая сестра пыталась её втянуть.

Тогда Маргит взволнованно произнесла:

— Госпожа Эржебет, я сегодня узнала об одном случае, который произошёл в Пеште, в доме, где сейчас размещён господин Ладислав.

— Случай в моём доме? — спросил Дракула и удивлённо приподнял брови.

— Да, — жёстко произнесла Маргит, но её собеседник нисколько не смутился от такого поворота событий и только хмыкнул:

— Очень интересно. А что за случай?

— Господин Ладислав не знает, что происходит в его же жилище? Не знает о своём собственном поступке? — язвительно спросила Маргит, но Дракула лишь пожал плечами:

— Увы, я не знаю и не могу знать всего, что обо мне доносит молва. Поэтому и прошу поведать мне, чтобы я тоже знал, что совершил.

Меж тем Эржебет предложила гостю присесть, чтобы вместе послушать, и он, опустившись в деревянное кресло неподалёку от своей невесты, спросил:

— Так что же я такого натворил? Вам известно, дамы, что я сейчас живу под присмотром стражи Его Величества. И даже в таком положении я сумел натворить что-то, что озадачило мою невесту?

Ещё мгновение назад Илона не собиралась ничего говорить, но вдруг не выдержала и произнесла:

— Я не просто озадачена. Я в смятении.

— Вот как? — Дракула теперь уже не шутил, он казался встревоженным, и это придало Илоне смелости:

— А что я должна чувствовать, — спросила она, — когда мне говорят, что от руки моего жениха недавно погиб невинный человек?

— Человек лишился головы! — добавила Маргит. — Я узнала, что господин Ладислав недавно отрубил голову городскому стражу в Пеште.

— Ого! — на лицо Дракулы вернулась улыбка, и он даже рассмеялся бы, но сдержался. — И как же это случилось?

Маргит, по-прежнему сохраняя в голосе жёсткость, повторила то, что недавно нашептала Илоне — о том, как в доме Дракулы оказался пойман разбойник, и о том, как Дракула не хотел отдавать этого человека, а в итоге убил городского стража.

— После того, как голова стража слетела с плеч, — произнесла старшая сестра Илоны, — его товарищи испугались и бросились прочь. А разбойника господин Ладислав сам отпустил и сказал, что в своём доме будет вершить суд по своему усмотрению, и никто, в том числе городская стража, не имеет права вмешаться. Хозяин дома в пределах своего дома — полновластный господин. Это закреплено законом, и потому господину Ладиславу не пришлось отвечать за свой поступок.

По окончании рассказа все ждали, что теперь скажет Дракула, поэтому в комнате воцарилась полнейшая тишина, а он почесал скулу и всё тем же полушутливым тоном спросил:

— Так значит, я схватил меч и выбежал во двор?

— Мне сказали именно так, — кивнула Маргит.

— Странно, — Дракула пожал плечами. — Я ведь нахожусь под присмотром стражи, которая меня всюду сопровождает, и носить оружие мне пока не разрешено, — он посмотрел на свой пояс, на котором сейчас не висело даже кинжала. — Откуда же у меня оказался меч?

— Мало ли, откуда, — старшая сестра Илоны тоже пожала плечами.

— Нет-нет, это важно, — Дракула вдруг сделался очень серьёзен и внимательно оглядел всех присутствующих. — Откуда у человека, который де факто остаётся узником, возьмётся меч? Узнику нельзя носить оружие. А ведь это важная деталь! Не будь у меня меча, я не смог бы отсечь голову тому несчастному, о котором так печалится моя невеста. К тому же в рассказе, который мы только что слышали, утверждается, что я выхватил свой собственный меч, а не отобранный у кого-нибудь. Так откуда у меня взялся меч?

— А если он всё же был отобран у одного из стражей? — продолжала горячиться Маргит.

— Да простит меня уважаемая сестра моей невесты, — всё так же серьёзно отвечал Дракула, — но женщине я не смогу доказать, что нельзя отобрать у человека меч, если этого человека защищают другие люди с мечами. Зато мужчину я бы отвёл в другую комнату, где ждёт королевская стража, приставленная ко мне, и предложил бы ему отобрать меч у одного из стражей. Я бы с удовольствием посмотрел, что из этого выйдет.

Илона, уже успевшая подумать, что рассказ сестры правдив хоть отчасти, теперь вдруг посмотрела на всё иначе:

— Значит, меча не было? — робко спросила она у жениха.

— Его и сейчас нет, — ободряюще произнёс тот. — Сейчас я даже кинжала не могу носить, а ведь мне, как человеку благородному, следовало бы.

— И значит, никто не умер? — продолжала спрашивать Илона.

— Страж умер разве что в чьём-то воображении, — всё так же ободряюще произнёс Дракула.

Маргит оказалась в полнейшем замешательстве, что случалось с ней довольно редко:

— Но мне рассказывали! — будто оправдываясь, произнесла она.

— Я ни в чём не виню сестру своей невесты, — любезно ответил жених. — Обо мне чего только ни рассказывают, но пусть человек, от которого вы узнали историю про разбойника, скажет, откуда у меня мог взяться меч.

— Что ж. Я спрошу, — пообещала Маргит, но по всему было видно, что она намеревается задать тому рассказчику или рассказчице совсем другой вопрос: «Не стыдно тебе выставлять меня в глупом свете?»

— А я, — продолжал Дракула, — пожалуй, расскажу эту историю страже, которая ждёт меня возле покоев госпожи Эржебет. Им скучно за мной ходить, вот я и развлеку их рассказом о том, в чём они якобы участвовали.

— Вот видите! — воскликнула Эржебет. — Мой Матьяш всегда говорил, что о Ладиславе рассказывают очень много сплетен и очень мало правды.

— А хотите послушать другую сплетню обо мне? — вдруг спросил Дракула.

— Если это что-то страшное, то не нужно, — поспешно произнесла Илона.

«Хватит с меня ужасов!» — мысленно воскликнула она, а жених, конечно, видел, что невеста устала пугаться.

— Нет, это будет не страшно, а даже немного забавно, — заверил он её. — Сплетня относится к тем временам, когда я правил в Валахии. Так вот говорят, что однажды я ехал куда-то по делам и увидел, как в поле работает человек, а у него рубашка оказалась очень короткая, неудобная, всё время выбивалась из-за пояса. Говорят, что я спросил этого земледельца, кто шил ему рубашку. Он ответил, что жена.

— Эта история мне знакома, — насторожилась Маргит, — но вряд ли её можно назвать забавной.

— Я ещё не всё рассказал, — ответил Дракула и продолжил: — Говорят, что я велел земледельцу проводить меня к его жене и объяснил, что собираюсь проучить её.

Маргит оставалась настороженной, да и Илона — тоже. Как после выяснилось, они обе подумали: «Неужели он считает историю, где женщине отсекли руки, забавной?» — а жених Илоны меж тем говорил:

— Молва утверждает, что я забрал ту женщину во дворец, проучил там хорошенько на особый лад и вернул мужу... А через положенный срок у неё родился мальчик, и глаза у него были точь-в-точь, как у меня.

Окончание истории оказалось настолько неожиданным для обеих сестёр Силадьи, что они просто потеряли дар речи — сидели с приоткрытыми ртами, однако Эржебет и её юные придворные дамы этого не заметили, потому что им стало очень весело. Сначала прыснула со смеху Эржебет, а вслед за ней и её маленькая свита.

— А как мальчика-то назвали? — продолжая смеяться, спросила матушка Его Величества.

— Не знаю. Молва молчит, — пожал плечами жених Илоны, а затем обратился к невесте: — Ты полагаешь, что и это правда?

— Конечно, нет, — Илона решила примирительно улыбнуться и вдруг неожиданно для себя добавила, опустив голову: — Наверное, мне следует попросить прощения за своё легковерие. Его Величество говорил мне, что не надо верить слухам, а я хотела следовать этому совету, но не смогла и в итоге обидела жениха. Однако теперь я не буду слепо доверять молве...

Произнося это, Илона услышала какой-то шорох, но даже не успела сообразить, что это, как вдруг обнаружила — её жених снова возле неё, сам взял за руку и снова эту руку целует.

— Я нисколько не обижен. И я тронут решимостью своей невесты, — мягко произнёс Дракула. — Не стану скрывать, что моей будущей супруге придётся нелегко из-за разных сплетен. Даже если затыкать уши, всё равно невольно услышишь что-нибудь эдакое, и единственное спасение от этого — здравый смысл. Только он поможет отличить правду от вымысла.

— Я понимаю, — ответила Илона, мягко высвобождая руку, потому что и сестра, и тётя, и юные придворные дамы смотрели так, будто между невестой и женихом происходит что-то почти неприличное.

Впрочем, подозрительные взгляды наблюдательниц Илона ощущала даже тогда, когда жених вернулся в своё кресло. Казалось, что сестра, тётя и четверо придворных дам думают одно и то же: «А Дракула ей нравится. Надо же! Кто бы мог подумать! Как она любезничает с ним».

Пусть Илона сама не думала, что любезничает, но почему-то была уверена, что другие полагают именно так. Она смутилась и едва следила за ходом разговора. Её несколько раз о чём-то спрашивали, и пришлось что-то отвечать, но когда жених начал прощаться, Илона уже не смогла бы вспомнить, о чём говорила совсем недавно. Сразу же, как визит окончился, она попросила позволения уйти в свои покои.

— Я хотела бы отдохнуть, — призналась Илона.

— Конечно, моя девочка, — улыбнулась Эржебет и тут же, повернувшись Маргит, строго добавила: — А ты останься.

Старшая сестра обречённо вздохнула, понимая, что сейчас получит выговор за то, что рассказывает младшей всякий вздор, но Илона, которая могла бы заступиться за Маргит, не сделала этого, потому что думала про другое, более важное. Илона торопилась в свои покои, а когда, наконец, оказалась там, то сразу велела своей служанке Йерне приоткрыть окно.

— Зачем? — удивилась та.

— Приоткрой. Быстро, — повторила госпожа, а когда приказ был исполнен, выглянула наружу, думая о том, как всё-таки удачно, что окна её комнаты выходят на главный двор, и что во дворе в это время немноголюдно.

Там толпилось всего два десятка человек — несколько придворных, окружённых челядью — поэтому не составило труда заметить, как через пустое пространство, вымощенное каменными плитами, идёт невысокий широкоплечий человек с чёрными волосами, легко узнаваемый даже со спины. Не за каждым ведь следуют четыре вооружённых королевских стража!

Вот человек замедлил шаг, из-за чего стражники поравнялись со своим подопечным, а затем подопечный, снова ускорившись, начал им что-то говорить. Илона надеялась услышать хоть несколько слов, ведь мощёный двор и высокие каменные здания создавали эхо, как в колодце, но поначалу речь была слишком тихой.

Первое, что удалось услышать, это громкий смех четырёх стражей. «Мой жених рассказывает о разбойнике, как обещал?» — гадала Илона, а затем до неё долетела фраза Дракулы, сказанная особенно громко:

— ...размахнулся и срубил ему голову, а вы, как видно, хлопали глазами и не пытались меня остановить.

— А он стоял, как столб, и ждал, пока ты ему голову срубишь? — спросил один из стражников, похохатывая.

— Может и так, — жених Илоны развёл руками. — Но мне всё же любопытно, где я взял меч? Не вы ли мне одолжили?

Стража снова засмеялась, а дальнейшего разговора уже не было слышно, потому что рассказчик и его четверо слушателей оказались на другом конце двора, а затем скрылись в воротах.

На семейном совете очень много обсуждалось то обстоятельство, что Дракула — не католик. Подобно большинству влахов он исповедовал христианство восточной ветви, а ведь вероисповедание весьма важно, когда речь идёт о заключении брака.

Как и обещал Матьяш своей кузине, разговор даже не заходил о том, чтобы ей ради предстоящей свадьбы сменить веру, но и жених по условиям брачного договора не должен был переходить в католичество. Стороны решили, что брак будет «смешанный».

Илона впервые услышала о смешанном браке, когда во дворец пришёл один из священников, состоявший при архиепископе Эстергомском. Именно этому архиепископу предстояло совершить обряд бракосочетания между ней и Ладиславом Дракулой, а священник, исполняя поручение архиепископа, должен был рассказать невесте и жениху, как всё произойдёт.

Когда посланец, облачённый в чёрную сутану, прибыл в королевский дворец и оказался препровождён в покои Эржебет, там уже собралась вся семья: сама Эржебет, Ошват Силадьи и его супруга Агота с дочерьми. Только Матьяш не присутствовал, потому что ещё давно выяснил для себя подробности, касающиеся этого дела, и не считал нужным слушать их повторно, а вот родители невесты, её старшая сестра и сама Илона преисполнились любопытством, совсем не праздным.

— Вы уж расскажите нам, отец, — произнесла Агота, когда посланец в чёрной сутане уселся на пристенную скамью. — Дело для нас новое, непривычное. Я, признаться, очень беспокоюсь, как бы люди не начали судачить, что брак моей дочери ненастоящий.

— Уверяю вас, он будет самый настоящий, — спокойно произнёс священник и елейно улыбнулся. — Как можно усомниться в действительности брака, если бракосочетание пройдёт по католическому обряду.

— Католическому? — переспросила Агота и оглянулась на младшую дочь, которая сидела неподалёку.

— Да, именно так, — кивнул посланец архиепископа. — Если бы бракосочетание происходило в Валахии, то могло случиться по-другому, но поскольку оно произойдёт здесь, обряд будет католический.

— Слава Господу! — мать Илоны облегчённо вздохнула и перекрестилась.

Эржебет, сидевшая в своём любимом кресле, удовлетворённо улыбнулась:

— А как же иначе! Ведь мой сын с самого начала сказал, что нашей Илоне совершенно не о чем беспокоиться. Как можно сомневаться в словах моего сына!

— Мы и не думали сомневаться, — смутилась Агота. — Просто всё так непривычно!

— А что это за смешанные браки такие? — спросил отец Илоны, сидевший рядом с женой. — Откуда они взялись?

— Они пошли от правителей, которым требовалось заключать политические союзы, — ответил посланец архиепископа. — Этому есть примеры довольно ранние. Несколько столетий назад подобные браки уже совершались.

— Вот видите! — сказала Эржебет и многозначительно подняла указательный палец. — Ваша дочь будет выходить замуж так, будто родилась в семье правителя. Этот брак не унизит её, а возвысит. Это же ясно, но вы всё сомневаетесь!

— А между кем совершались? — продолжал спрашивать Ошват Силадьи.

— К примеру, матушка нашего великого короля Иштвана Святого всегда оставалась христианкой восточной ветви. Брак с отцом Иштвана был смешанный. Вспомните также союз между нашим королём Андрашем Первым и дочерью правителя Руси. Жена Андраша после свадьбы тоже осталась в своей вере и лишь позднее, когда овдовела, приняла нашу веру, чтобы выйти замуж во второй раз, за достойного католика, которого звали...

— Иштван Святой? Андраш? — перебил Ошват. — Это же было полтысячи лет назад! А есть что-нибудь поближе к нашим временам?

— Можно и поближе, — согласился посланец архиепископа. — В Валахии, откуда происходит жених вашей дочери, тоже есть примеры.

— Да? — удивился отец Илоны, но его собеседник остался невозмутим:

— Да. Прапрадед, прадед и дед господина Ладислава Дракулы по отцовской линии[6] были женаты на католичках, и как раз через смешанный брак, то есть супруга сохраняла своё вероисповедание.

— Надо же! — воскликнул отец Илоны. — А Дракула нам ничего не сказал.

Священник, почему-то смутившись, пояснил:

— Об этом мы говорили с господином Ладиславом, когда я посещал его вчера, и оказалось, что он сам не всё знал... Особенно в отношении своего деда... Но спорить не стал, хоть и продолжал сомневаться.

— Вот как? — насмешливо спросил отец Илоны. — Дракула даже не знал, что его бабка была католичка?

Священник смутился ещё больше, даже покраснел, что на фоне его чёрной сутаны казалось весьма заметно. Был бледный, а стал розовый:

— Нет, о вероисповедании своей бабки он знал. Разумеется, знал, но... его бабка... э... не являлась супругой деда.

— Что? — насторожилась Агота.

Посланцу архиепископа ничего не оставалось, как прямо заявить:

— Отец господина Ладислава рождён от внебрачной связи, потому что дед господина Ладислава был женат, но... жил с любовницей. Совсем не редкость среди правителей Валахии.

— Ну и дела! — воскликнул Ошват Силадьи.

— Возможно, вас успокоит то обстоятельство, что бабка господина Ладислава, хоть и не являлась супругой деда, но тоже исповедовала католичество, — поспешил добавить священник-посланец.

— Ну и дела! — снова воскликнул Ошват.

Он хотел сказать что-то ещё, но жена дёрнула мужа за рукав, а посланец архиепископа, немного сбившись с мысли из-за всех этих подробностей, повторил на новый лад то, что уже и так сообщил:

— Господину Ладиславу, конечно, известно, что его дед был женат, но то, что супруга деда подобно э... любовнице тоже являлась католичкой, вызвало у господина Ладислава удивление.

— А вы доподлинно знаете про смешанные браки с правителями Валахии? — осторожно спросила Маргит.

— Да, — отвечал посланец, наконец совладав с собой, — я знаю доподлинно, что прапрадед господина Ладислава вторым браком женился на католичке из наших земель и приказал построить рядом с дворцом католический храм нарочно для своей супруги. Когда прадед господина Ладислава женился на католичке, этот храм подновили, и этим же храмом впоследствии пользовалась женщина, на которой был женат дед господина Ладислава. Она тоже происходила из наших земель, как и... как и бабка господина Ладислава. Семья господина Ладислава связана с нашим королевством весьма тесно.

— А вы сами откуда всё знаете? — спросил отец Илоны, на что услышал:

— Во исполнение просьбы Его Величества, которая была обращена к Его Высокопреосвященству, мы провели расследование, изучали архивы, и вот итог.

— Так значит, смешанные браки — дело вполне обычное? — спросила мать Илоны.

— О, да! — священник несколько раз кивнул. — А с тех пор, как между нашей церковью и восточной христианской церковью была заключена уния[7], то есть чуть более тридцати лет назад, всё упростилось. Если две ветви христианства объединились, то верующим, которые принадлежат к этим ветвям, тем более можно объединиться. На смешанный брак уже не нужно особого разрешения из Рима. Достаточно благословения от архиепископа.

— Вот и хорошо, — улыбнулась Эржебет. — Не будет лишней волокиты с бумагами. А то я два года назад отправила письмо в Рим по одному делу, так до сих пор не дождалась ответа.

Меж тем мать Илоны продолжала волноваться о том, как будет выглядеть брак со стороны:

— Итак, отец, — сказала Агота, обращаясь к священнику, — бракосочетание пройдёт по католическому обряду, а что будет дальше? Как супруги станут жить?

— Так же, как и католическая пара, — отвечал посланец архиепископа. — Соблюдать посты, праздновать общие праздники, которые совпадают по датам. К примеру, Рождество. А в том, что не совпадает, каждый из супругов будет придерживаться правил своей церкви. Увы, вместе посещать храм у них не получится. Каждый станет ходить в свой. Ваша дочь продолжит посещать мессы, а ваш зять — литургии... если я правильно произношу, как это называется у восточных христиан.

— Что ж, понятно, — кивнула мать Илоны, но священник сказал ещё не всё:

— Если же в таком браке родятся дети, то сыновья обычно воспитываются в вере отца, а дочери — в вере матери, но это условие не обязательное. В брачном договоре может быть указано, что все дети станут воспитываться в вере отца или в вере матери. Это уж как договорятся семьи будущих супругов. Кстати, позвольте официально спросить — как вы решили в нынешнем случае? Будет ли среди католиков прибавление?

— Среди католичек оно, возможно, будет, — улыбнулась Эржебет. — Когда Ладислав только узнал, что женится на католичке, то сперва настаивал, чтобы все дети исповедовали его веру. Но когда обнаружил, что ему предстоит породниться с семьёй Силадьи, то уступил: он согласился, что дочери будут католичками подобно матери. Вот, как он ценит оказанную ему честь!

«Зачем спорить о вере детей, если детей у меня всё равно не появится?» — подумала Илона, но вслух ничего не сказала, потому что была младшей в семье, а младшим положено молчать, когда говорят старшие.

Во время застолья Илоне опять пришлось целоваться и не раз, но муж оставался таким же сдержанным, как на площади перед церковью, и лишь тогда, когда гости стали кричать: «Не робей! Целуй сильнее!» — он виновато улыбнулся супруге и поцеловал её долгим поцелуем, после которого она не сразу смогла восстановить дыхание. «Вот! Другое дело!» — кричали гости, а Илона не могла не думать о том, что в этом самом зале она семнадцать лет назад сидела с Вашеком, и всё было совсем не так.

К примеру, на прошлой свадьбе она не только не целовалась, но и не страдала от назойливого внимания со стороны мужа, а вот нынешний супруг за столом постоянно пытался поймать левую руку жены, покоившуюся на скатерти.

Илона первое время пыталась этому противостоять. Только заметив «опасность», она левой рукой тянулась к ближайшему блюду или брала платок и обмахивалась, потому что в зале в разгар лета было душно, однако очень скоро такие уловки стало невозможно использовать. Туго зашнурованный лиф позволял новобрачной съесть ещё меньше, чем она съедала обычно, а от постоянного махания платком запястье, в конце концов, занемело, и пришлось сдаться. Илона уже ничего не предпринимала, когда муж накрывал её руку своей ладонью.

Танцевать новобрачных никто не заставлял, но к удивлению Илоны новый муж, услышав очередной мотив, который наигрывали музыканты, сам вытащил её из-за стола:

— Этот танец я знаю. Пойдём.

Она пробовала отказаться, произнеся шёпотом:

— Не надо, прошу тебя. Я уже позабыла движения, — но муж так же еле слышно ответил:

— Это простой танец. И я стану тебе подсказывать.

Под одобрительные крики гостей он повёл её в центр зала, а Илона проклинала сама себя за то, что перед свадьбой не догадалась вспомнить несколько танцев хотя бы с помощью старшей сестры, которая танцевала очень хорошо. «Меня никто не предупреждал, что придётся танцевать, — мысленно повторяла новобрачная, будто оправдывалась. — Никто не предупреждал», — а между тем музыка уже играла, и слышался успокаивающий голос мужа:

— Кланяемся. Два шага налево по кругу. Дай мне руку. Шаг вперёд. Теперь назад. Два шага направо. Теперь обойди меня по кругу. Видишь? Всё просто.

Это оказалось не так уж просто, ведь Илона почти сразу ошиблась, когда прекратились подсказки — шагнула не туда, а через некоторое время ещё раз не туда, так что мужу снова пришлось начать подсказывать.

— Когда ты последний раз танцевала? — спросил он, когда они вернулись за стол.

— Больше пяти лет назад, — ответила Илона.

— В самом деле? — это прозвучало с неподдельным удивлением.

— Пять лет назад умер мой прежний муж, и с тех пор я не танцевала, — грустно пояснила Илона.

Услышав это, новый супруг озадаченно притих, и Илона даже обрадовалась, что не нужно больше разговаривать с ним. Она молча смотрела, как в центре залы уже выстраиваются пары для нового танца, и сохраняла на лице печальное выражение.

Возможно, молчание продолжалось бы ещё долго, но Матьяш, сидевший совсем рядом, почти сразу заметил, что у новобрачных некое подобие размолвки. Он поднял кубок с вином и провозгласил очередной тост в честь новой супружеской четы, повелевая им снова целоваться.

Илона уже собралась подняться из-за стола и исполнить повеление, как вдруг услышала, что муж обратился к королю:

— Ваше Величество, дозвольте мне просьбу.

— Все просьбы после, — отмахнулся Матьяш. — Целуйтесь! — но муж Илоны, поднявшись на ноги, продолжал настаивать и говорил очень громко:

— Я рискну просить. Дозвольте моей супруге выбирать: поцелуй или танец.

— Не дозволяю! — сказал король. — Она станет делать и то, и другое.

Это прозвучало грубовато, и Илона даже хотела возмутиться, но сдержалась, а её супруг произнёс:

— Я всё-таки хочу, чтобы она выбирала, кузен.

Последнее слово будто заставило Матьяша опомниться, или вмешалась Эржебет, сидевшая рядом с сыном, но Его Величество вдруг изменил мнение:

— Ну, хорошо. Пусть выбирает. Посмотрим, что из этого выйдет.

Теперь все смотрели на Илону, тоже успевшую подняться на ноги. Даже те, кто в эти минуты танцевал в центре зала, как будто приостановились, а музыканты стали играть тише. Возможно, новобрачной только показалось, что она сделалась предметом внимания всех вокруг, но она недоумевала так же, как Матьяш: «Что это ещё за шутка? Зачем мне выбирать?»

— Поцелуй или танец? — вкрадчиво спросил муж, и Илона вдруг подумала, что целоваться — не так уж плохо. Гораздо лучше, чем пытаться вспоминать замысловатый порядок шагов и поворотов. К тому же танец длится довольно долго, а поцелуй — несколько мгновений. В обоих случаях стыдно. В обоих случаях ты у всех на виду, но если целоваться, то стыд не такой долгий.

— Поцелуй или танец? — громко переспросила Илона. — Выбираю поцелуй, — и прежде, чем муж успел опомниться, развернула его к себе, быстро чмокнула в губы, а затем так же быстро села на место.

Тот в растерянности ещё оставался на ногах, когда со всех сторон грянул хохот. «Гостям шутка понравилась, но этого ли от меня ждали? — спросила себя новобрачная. — Может, мой муж хотел, чтобы я всё-таки танцевала?»

Илона в очередной раз подумала, что с новым мужем всё не так, как с Вацлавом. Про Вашека она знала очень многое ещё до венчания, поэтому довольно легко могла угадывать, о чём тот думает, и что предпочтёт в том или ином случае. Другое дело — Ладислав Дракула. Появилась мысль: «А ведь я почти ничего о нём не знаю кроме каких-то глупых сплетен, которые совсем не помогают его понять».

Чтобы хоть как-то восполнить этот недостаток знаний, супруга начала приглядываться к новому мужу и вот тогда заметила, что он избегает пить вино. С того мгновения, как она начала свои наблюдения, супруг только раз осушил кубок до дна, а если пить до дна не просили, то не пил вовсе — только притворялся, смачивая губы, но при этом не делал ни глотка, ведь количество напитка в кубке не уменьшалось.

Когда рядом появлялся мальчик, разливавший вино из большого кувшина, муж делал знак, что в питье не нуждается, а однажды, когда маленький виночерпий улучил минуту и хотел подлить незаметно, у мужа сделался такой суровый взгляд, что мальчишка в страхе отпрянул.

Таким же умеренным муж был в пище. Но зачем так делать на пиру? Поначалу Илона не понимала, а затем начала подозревать, что умеренность впоследствии обернётся безудержным проявлением кое-чего другого: «Кажется, мой муж бережёт силы для брачной ночи, и потому не тратит их сейчас на веселье... Боже Всемогущий, когда же закончатся мои мучения!»

Новобрачная уже сейчас чувствовала себя утомлённой шумным праздником, а от мысли, что даже ночью не получит отдыха, стало немного дурно. К тому же она вдруг засомневалась, что даже под влиянием смертельной усталости сможет уснуть рядом с человеком, которого почти не знает. А муж меж тем продолжал вести себя так, что только подтверждал опасения жены — часто брал её за руку и иногда даже обнимал за талию. Он делал это будто бы невзначай, когда наклонялся к уху своей супруги и тихо расспрашивал её о том или ином госте, но Илона почему-то была уверена, что расспросы — лишь предлог для проявления нежностей. И ведь не скажешь «перестань», потому что это муж. К тому же тётя Эржебет советовала не отказывать без особой причины.

И всё же от обращения, за минувшие пять лет ставшего непривычным, у Илоны все мысли путались. Отвечая на вопросы своего нового супруга, она с трудом вспоминала имена людей, ей хорошо знакомых, и позволила ему уговорить её на ещё один танец, а затем на ещё один, хоть поначалу не собиралась больше танцевать.

— Я буду тебе подсказывать, — обещал муж.

Тем временем начало темнеть. Это случилось как-то незаметно, поэтому многие гости искренне удивились, когда прислуга начала вносить в зал зажжённые свечи.

К вечеру гости совсем развеселились, и началось то, чего Илоне особенно не хотелось — шутки на грани пристойности. К примеру, жениха спросили, что влахи ценят в женщинах, и что из этого есть в новобрачной. Илона почему-то смутилась так сильно, что даже не услышала, что ответил муж, а помнила только то, что каждая его фраза вызывала хохот. Затем гости начали расспрашивать уже саму новобрачную — вызнавали, что она чувствует в преддверии брачной ночи, и давали советы вроде:

— А когда закончите, ложись спать на правый бок. Тогда наверняка родится мальчик.

«Разве вы не знаете, что детей у меня не будет?» — думала Илона, но не могла сказать такого вслух. Все советы подобного рода оказывали на неё лишь одно действие — заставляли вспомнить, что ей ничего не поможет.

Эта пытка прекратилась лишь тогда, когда Матьяш громогласно объявил:

— Всё! Хватит разговоров! Новобрачным пора продолжить празднование свадьбы, но уже наедине. Сейчас моя кузина отправится в спальню, куда вскоре явится и супруг.

Смех гостей не прекращался, когда Илона встала из-за стола и направилась к выходу из зала вместе с тётей Эржебет, своей матерью и старшей сестрой. Новобрачную продолжали подбадривать шутками, и она уже знала, что с её уходом разговоры начнутся совсем уж непристойные.

Последнее, что слышала Илона, были слова Иштвана Батори, видного королевского военачальника. Под громовой хохот гостей-мужчин он обратился к её мужу, очевидно, стремившемуся последовать за женой:

— Погоди-ка, братец! Ишь, как ты торопишься ринуться в бой. А стратегия-то у тебя есть?

Новобрачная готова была закрыть уши ладонями, чтобы не слышать, что за стратегию собрались предложить пьяные гости. Может ли быть стратегия на брачном ложе? А если и может, то неужели муж станет рассказывать?

По счастью, большие двустворчатые двери пиршественной залы успели плотно закрыться за спиной у Илоны прежде, чем прозвучал ответ на счёт стратегии. Ничего из сказанного на пиру уже не было слышно.

Увы, мучения новобрачной не закончились даже тогда, когда муж, тяжело дыша, повалился рядом навзничь. Вот он немного перевёл дух, а затем, судя по всему, перелёг на бок лицом к ней. Илона поняла это, когда супруг нащупал в темноте её руку, но так и не отпустил, а задумчиво поглаживал пальцами.

Илона попыталась осторожно высвободиться, но ей не позволили, а затем она услышала:

— До свадьбы мы с тобой говорили так мало, и почти всё время были на людях, поэтому я не успел спросить... Почему ты вышла за меня?

Илона растерялась. Она не понимала, почему муж спрашивал её об этом. Ведь речь шла о договорном браке, где каждая из сторон действует ради выгоды — своей собственной или ради выгоды своей семьи. Однако ласковый голос мужа подсказывал, что совсем не такой ответ следует дать.

Новобрачной снова вспомнилось наставление матери, данное семнадцать лет назад совсем не для брака с Ладиславом Дракулой, но, кажется, этот совет подходил и для нынешнего случая: «Ответь, что ты счастлива». Хороший совет, но как его исполнить?

Илона никогда не умела искусно лгать и к тому же полагала, что добродетельной христианке это умение не нужно, а сейчас пришлось бы именно солгать. Жена Дракулы отнюдь не чувствовала себя счастливой. Более того — она и не хотела быть счастливой, потому что стать счастливой означало предать Вацлава. Но ведь не скажешь же об этом новому мужу!

— Я... — Илона никак не могла сосредоточиться.

Все мысли сбежали из головы, как мыши из кладовки. Вот ты подходишь к кладовой, слышишь писк и то, как эти грызуны скребутся, резко открываешь дверь, а там ни одной мышки. Именно так чувствовала себя новобрачная, надеясь поймать хоть одну сбежавшую мысль за хвостик.

— Просто... — Илона по-прежнему не могла ничего придумать, поэтому начала рассказывать предысторию помолвки, ничего не объясняя: — Матьяш сказал мне, что у него есть для меня жених на примете. Я сначала удивилась, когда услышала твоё имя, но Матьяш уверил меня, что принимать в расчёт молву не нужно, а нужно думать о тебе так, как будто ты просто дальний родственник семьи Гуньяди. Матьяш показал мне твой портрет и сказал, что я должна решить сама, без подсказки родственников. Я поразмыслила... и согласилась.

— Увидела мой портрет и согласилась? — переспросил муж. — Получается, я понравился тебе?

— Да, — быстро ответила Илона.

А что она должна была ответить? Признаться, что человек, изображённый на портрете, показался ей злым из-за прямых и острых черт лица? Конечно, нет. И уж тем более она не могла признаться, что вообще не хочет, чтобы новый супруг ей нравился, потому что хочет любить прежнего. Разве об этом скажешь!

Илона сказала «да», ведь ничего другого не оставалось, но Ладислав Дракула, услышав это короткое слово, тихо рассмеялся и, очевидно, остался доволен. Новобрачная вдруг почувствовала, что её рука, по-прежнему покоившаяся в руке мужа, сжата сильнее.

«Почему ему не всё равно, из-за чего я согласилась на брак? — спрашивала себя Илона. — Что это? Мужское тщеславие?»

Меж тем муж поднёс её ладонь к губам и поцеловал. Больше ощущалось прикосновение его жёстких усов, чем сам поцелуй.

— Знаешь, кто ты? — спросил он. — Ты — Иляна Косынзяна, принцесса из сказки.

— Кто?

— У влахов о ней много сказок, но чаще рассказывают такую, где Иляна помогает витязю, который ей понравился. Помогает просто так, а после выходит за него замуж, и это весьма удивительно, ведь она — завидная невеста: красивая, богатая. Всякий рад был бы взять её в жёны, но она выбирает витязя, который вечно в беде и вечно жалуется Иляне на судьбу. От свадьбы с таким женихом никакой выгоды, но принцесса выбирает именно его.

— Я не принцесса, — смущённо ответила Илона. — Принцессой называется дочь короля, а мой отец — не король.

— Ну, так и я не Фэт-Фрумос, — хмыкнул муж.

— Кто?

— Прекрасный витязь, который в сказках женится на Иляне Косынзяне, — он снова хмыкнул. — И всё-таки я тебе понравился.

Наконец, жена Дракулы отважилась спросить:

— Может быть, настало время для сна? Я очень устала.

По правде говоря, она не рассчитывала получить согласие, но услышала:

— Конечно, спи.

Ладислав Дракула натянул на неё одеяло чуть повыше, а вот сам он, судя по голосу, совсем не хотел спать.

На третий день свадебных торжеств Его Величество устроил охоту на оленей, и пусть подобное развлечение могло показаться утомительным, Илона была довольна, потому что во время охоты могла находиться в стороне от мужа.

Когда все, собравшись во внутреннем дворе, уселись верхом и шумной толпой двинулись прочь из резиденции и из города, Ладислав Дракула ехал подле жены, улыбался и даже иногда клал руку в перчатке поверх жениной руки, но как только началась охота, толпа невольно разделилась. Мужчины ринулись вслед за оленями и борзыми псами, а женщины отстали и ехали вслед за звуком охотничьих рогов: ехать в дамском седле не очень-то удобно.

Илоне всё это казалось обычной прогулкой по зелёному светлому лесу. Ехать приходилось быстро. Но не настолько быстро, чтобы забыть про корни деревьев, о которые лошадь может споткнуться, или о ветках, которые так и норовят ударить по лицу. Пусть супруга Дракулы ещё три недели назад — в гостях у сестры — говорила, что обрадуется, если умрёт вскоре после бракосочетания, но вот теперь совсем не хотела упасть с лошади и свернуть себе шею.

В итоге Илона увидела только самый финал охоты, когда олени уже лежали на земле, псари оттаскивали борзых в сторону, а охотники спешились и теперь разглядывали свою добычу.

Очевидно, Ладислав Дракула хорошо проявил себя, поскольку Матьяш похлопал его по плечу и сказал:

— Молодец, кузен, — но Илона так и не услышала, за что король похвалил её мужа, потому что над ухом тут же раздался взволнованный щебет Орсольи, обращавшейся к ней и к Маргит:

— Вы только подъехали? Значит, вы не видели, как Его Величество поразил оленя стрелой? Она попала прямо в шею. Так метко! Ах, как жаль, что вы не видели! Надо было ехать быстрее.

Илона снова посмотрела на оленей, но тут же отвернулась, поскольку наступил черёд собакам получить свою часть добычи. Кто-то из слуг как раз вспарывал одному из оленей брюхо, чтобы борзые могли полакомиться кишками и прочим, что не годится в пищу людям. Очень грязное зрелище.

Так же собирались поступить и с остальными оленями, поэтому Илона задумалась, сможет ли заставить себя съесть хоть кусочек оленины, когда туши убитых животных будут освежёваны и насажены на вертела.

Меж тем настало время отправиться на поляну неподалёку, где под присмотром госпожи Эржебет и госпожи Аготы уже были накрыты столы, установленные прямо на траве.

По счастью, здесь, в лесу все вели себя свободнее, и новобрачной уже не требовалось сидеть за столом вместе с мужем. Сославшись на то, что в последние дни она слишком много съела, Илона отправилась прогуляться пешком в соседнюю рощу. Маргит и Орсолья вызвались сопровождать кузину Его Величества на прогулке, но, по правде говоря, Илона бродила по роще совсем не долго.

Солнце так приятно припекало сквозь зелёные ветви, а лесная трава была такая мягкая, что новобрачная уселась под дубом, прильнула спиной к стволу, подставила лицо тёплым солнечным лучам, еле проникавшим сквозь листву, и почти сразу заснула.

Старшая сестра и Орсолья уселись рядом и сначала пытались будить «соню», но в итоге добродушно посмеялись и оставили в покое.

— Ах, бедняжка, — с улыбкой в голосе произнесла Орсолья. — Значит, минувшие две ночи муж совсем не давал ей спать?

— Орсолья, до чего же ты ещё глупая! — беззлобно произнесла Маргит. — Нашла бедняжку! Вот лет через пятнадцать ты узнаешь, что жалеть надо тех бедняжек, которым никто спать не мешает.

Наверное, они говорили и дальше, но Илона, конечно, не слышала, а проснулась оттого, что левой щеке стало щекотно. Открыв глаза, жена Дракулы увидела прямо пред собой лицо мужа. Как оказалось, он склонился над ней и легонько водил по её щеке сорванным лесным цветком — синим колокольчиком.

От неожиданности Илона отпрянула и в итоге стукнулась затылком о ствол дуба, на который оперлась. На лице мужа отразилось беспокойство:

— Я напугал тебя? — спросил он, а Орсолья и Маргит, которые по-прежнему сидели рядом, но не помешали Ладиславу Дракуле будить супругу, захихикали.

— Нет, не напугал, — ответила Илона. — Просто я забыла, что нахожусь под деревом.

— Ушиблась? — продолжал спрашивать муж.

— Нет. Причёска меня спасла. Узел на затылке — как подушка.

Произнося это, Илона старалась, чтобы в голосе не проскальзывало раздражение. Ей хотелось бы спросить: «Зачем ты пришёл? Что тебе сейчас от меня нужно? Здесь ведь не спальня!» — однако следовало сдержаться и промолчать, а муж, не догадываясь, что неприятен супруге, отдал ей цветок:

— Ты в сотню раз прекраснее, чем он.

Илона посмотрела на колокольчик, вдруг подумав: «Почему цветок? Почему не пирожное?» — и опять вспомнила, что прошлое осталось в прошлом. Человек, который сейчас склонился над ней, не был Вацлавом и даже не был тем мальчиком, который когда-то вложил ей в руки ящерицу, а затем сказал: «Ты смелая». Помнится, Ладислав Дракула тоже сказал ей: «Ты смелая», — но совсем по другому поводу.

«С чего ты взяла, что этот человек похож на тех, кого ты знала прежде? — спросила себя Илона. — Он другой. И ты его совсем не знаешь, а когда узнаешь, тебе это наверняка не понравится».

После разговора на пристани, который так и не закончился примирением, женщины сели в носилки, а мужчины — на коней, но путь продолжили молча.

Только однажды это молчание было нарушено — когда все двигались через большую площадь, расположенную недалеко от пристани. Чиновник, всё ещё не терявший надежду на то, что семья Силадьи останется довольна, показал рукой налево, на большое каменное здание с мощными стенами и невысокой колокольней, судя по всему стоявшее здесь уже не первую сотню лет:

— А вот это главный католический храм города.

Илона узнала шпиль колокольни, который видела с пристани, и за который заступалась, как и за весь город. Именно этот храм Илоне теперь предстояло посещать каждое воскресенье, поэтому прежде, чем родители успели что-то проворчать, она громко произнесла:

— Очень хорошо.

Дом, в котором новобрачным теперь предстояло жить вместе, даже издалека светился новой побелкой и оказался достаточно большим. Как и все окрестные здания, это жилище имело два этажа, над которыми поднимался скат черепичной крыши с печными трубами.

На фасаде помещалось восемь окон в каменных рамах. На втором этаже — четыре трёхстворчатых, а на первом — тоже четыре, но двустворчатых, то есть узких. Окна нижнего этажа архитектор объединил в пары и сдвинул ближе к краям дома, потому что следовало оставить место в середине, где находились массивные деревянные ворота, обрамлённые ажурной каменной аркой.

В одной из створок виднелась маленькая калитка. Илона услышала, как эта калитка хлопнула (наверное, кто-то из слуг, всё время выглядывая на улицу, поджидал приезда хозяев и скрылся, увидев их), а затем ворота распахнулись.

— Прошу за мной, — произнёс королевский чиновник, первым въезжая в дом и даже не пригибая голову — так высока была арка.

Само здание чем-то напоминало дом дяди Михая в Буде, теперь занимаемый отцом Илоны. Так же, как дядюшкин дом, этот казался внутри больше, чем снаружи. За воротами, как и во всех подобных строениях, начинался длинный каменный коридор, а справа и слева в стенах виднелись ниши для сидения.

Коридор вёл во внутренний мощёный дворик с колодцем. Здесь, во дворе, по всей длине второго этажа шёл крытый деревянный балкон. В первом этаже виднелось большое парадное крыльцо, а также другое, поменьше, и дверь в погреб.

Перед парадным крыльцом стояли в ряд несколько мужчин и женщин в скромной опрятной одежде, которые очень почтительно поклонились.

— Сейчас я покажу вам дом, — произнёс королевский слуга, обращаясь к семейству Силадьи и Ладиславу Дракуле. — Затем мы пройдём в столовую, где к тому времени накроют трапезу, — теперь он указал на людей возле крыльца и пояснил: — Его Величество был настолько предусмотрителен, что распорядился нанять слуг для новой четы. Впрочем, если эти слуги окажутся не достаточно старательными, их можно поменять.

С этими словами чиновник взошёл по ступенькам парадного крыльца и церемонно открыл дверь, предлагая новобрачным и родне Илоны проследовать в комнаты, а там, конечно, обнаружилось всё то, что было недавно выставлено в одном из залов королевского дворца как подарки.

Изукрашенная дубовая мебель, ковры на полу, серебряная посуда на полках, венецианские зеркала на стенах — всё это, а также другие дорогие предметы, которые во дворце не выставлялись, делали дом ещё более похожим на дом дяди Михая. Наверное, это заметили и родители Илоны, потому что обстановка им понравилась. Маргит тоже выражала одобрение и, кажется, по своему обыкновению, слегка завидовала.

Новобрачная даже подумала: «Отдам что-нибудь из этого сестре. Пусть порадуется». Илона сделала бы такой дар с лёгким сердцем, да и Христос призывал проявлять щедрость. Оставалось только спросить согласие у мужа, но по глазам Ладислава Дракулы было видно, что он легко расстанется со всем, что здесь находится. Для него эта богатая обстановка стала такой же новой, как для его супруги, и вызывала такое же удивление, но если Илона теперь считала себя хозяйкой всего этого, то муж смотрел не как хозяин. Будто думал, что всё может исчезнуть в любой миг!

Наверное, тринадцать лет заточения приучили этого человека к тому, что Бог даёт богатство так же легко, как отбирает, а последние несколько дней лишь добавили уверенности в изменчивости судьбы. Илона ясно читала по лицу мужа, что ещё недавно эти комнаты (которые тот не раз обошёл, пока жил в Пеште под арестом) смотрелись иначе. Наверное, они оставались пустыми или очень скромно обставленными, а стоило отлучиться во дворец и отпраздновать там свадьбу, как здесь появилась роскошь.

«Для моего мужа все эти вещи будто с неба упали», — продолжала размышлять Илона, потихоньку наблюдая, как тот осматривает своё же жилище, однако Ладислав Дракула удивлялся новизне недолго, потому что его мысли приняли другое направление. Он всё норовил пропустить королевского слугу и родню своей жены вперёд, чтобы самому, пока никто не видит, лишний раз положить руку супруге на талию. Вот, что Ладислав Дракула, несомненно, считал своей собственностью! И не только женину талию, но и всё её тело. Вот, на что он смотрел, как хозяин!

Поначалу Илона пыталась как-то избежать его знаков внимания — начинала торопливо идти вперёд или делала неожиданный шаг в сторону якобы для того, чтобы лучше рассмотреть обстановку, — но мужнина рука с досадной настойчивостью возвращалась на прежнее место, так что Илона в конце концов поняла: «Я зря стараюсь. Как и в предыдущих случаях. Нельзя избежать неизбежного».

Наконец, все собрались в столовой, чтобы отведать специально приготовленный для них обед и заодно оценить мастерство кухарки, которой, наверное, на первое время доставили продукты прямо из дворца. На городском рынке в Пеште она вряд ли нашла бы «дичину», а между тем обед был приготовлен именно из этого.

— Вкусно, — сказала Илона, пробуя суп из перепёлок. Она вдруг сообразила, что если мать хоть раз придерётся, то сама примется искать для младшей дочери новую кухарку, а затем и дальше начнёт вмешиваться в домашние дела. «Я не впервые замужем, но впервые становлюсь хозяйкой дома, — подумала новобрачная. — Пусть я не рада новому браку, но могу же хоть чему-то порадоваться. Стану сама вести хозяйство, и это меня развлечёт. Не надо, чтобы мама вмешивалась».

— Вкусно, правда? — спросила Илона у своего мужа, на что услышала:

— Да, — и вдруг испытала огромную благодарность за то, что он просто согласился, а не начал, как часто делают мужчины, показывать, что у него на всё есть своё мнение. Если бы Дракула начал обстоятельно рассуждать о вкусе и обмолвился, что в супе чего-то не хватает, мать Илоны могла бы за это зацепиться и настоять, чтобы кухарку заменили. Но вряд ли Дракула сказал «да», поскольку разбирался в женских уловках. Просто сказал, не думая. И всё же...

Когда настало время для жаркого из кабанятины, Илона опять сказала, что вкусно, ведь это была правда, а муж опять согласился, очевидно, даже не подозревая о важности своих слов, но жена всё равно одарила его самой тёплой и искренней улыбкой.

Остальная часть стряпни тоже оказались принята хорошо, после чего родители новобрачной сказали, что согласны оставить свою дочь в этом доме.

— Что ж, я довольна, — сказала Агота.

— Теперь я вижу, что жить здесь ей будет удобно, — подытожил Ошват Силадьи и, следовательно, королевскому слуге, родителям Илоны и её старшей сестре настало время вернуться в Буду.

Новоявленная супружеская чета проводила всех до крыльца и только-только вернулась в прихожую, как Илона в очередной раз почувствовала руку на своей талии. Жена Дракулы осторожно подняла глаза на мужа, а он подмигнул ей и многозначительно произнёс:

— Что-то я не помню, показывали ли нам твою спальню.

— Да, показывали, как и прочие комнаты второго этажа, — ответила Илона, прекрасно понимая, к чему всё клонится. Она хотела бы придумать отговорку, но тех нескольких мгновений, в течение которых можно было это сделать, не хватило.

— Да-да, теперь припоминаю, — кивнул супруг, — мы туда заглянули и сразу же пошли дальше, поэтому теперь, когда нам никто не мешает, давай-ка осмотрим там всё повнимательнее.

Илона ещё раз мысленно оглядела дом, который теперь стал её домом, и не удержалась от печального вздоха, хотя, казалось бы, каждая новобрачная обрадуется, став хозяйкой такого жилища. Илона не радовалась. В эту минуту она не ощущала себя хозяйкой здесь. Дом превратился в ловушку, которая только что захлопнулась.

Муж всё-таки признал, что прогуляться надо, и вышел из комнаты, чтобы надеть плащ, а Илона подошла к зеркалу посмотреть, высохли ли слёзы, и не растрёпана ли причёска.

Убедившись, что лицо и причёска в надлежащем порядке, супруга Дракулы всё же чуть-чуть поправила белую ткань, закрывавшую волосы, и тоже вышла из комнаты, чтобы проверить исполняется ли распоряжение, данное ещё вчера — вымыть пол в столовой.

Илона как раз спускалась со второго этажа, когда внизу лестницы показалась Йерне:

— Госпожа, у наших ворот королевская стража, — доложила служанка.

— Что? — удивилась супруга Дракулы. — Что нужно страже?

— Не знаю, — ответила Йерне. — Мне сказал наш конюх, а я передаю вам.

«Зачем явилась стража, если мой муж больше не узник?» — насторожилась Илона и, напустив на себя строгий вид, вышла во двор, а затем по широкому каменному коридору, в стенах которого виднелись ниши для сидения, направилась к воротам дома, который теперь считала своим и приготовилась его защищать.

Возле ворот стоял конюх и некоторые другие слуги, которые слышали настойчивый стук со стороны улицы, но открыть не решались, поэтому Илона сама отодвинула засов, закрывавший калитку в левой створке ворот, и выглянула на улицу:

— Что вам нужно? — спросила она так важно, как только могла.

Супруга Дракулы ещё не успела оглядеть всю стражу, поэтому с удивлением услышала знакомый молодой голос:

— Доброе утро, госпожа Илона. Вы меня помните?

Перед воротами, со всех сторон окружённый королевской стражей, стоял юноша в тёмной скромной одежде, а подмышкой держал узел с вещами. Илона сразу узнала говорившего: тёмные волосы, тёмные глаза, как у его отца, но лицо широкоскулое, и нос с горбинкой, не как у отца. Да и ростом юноша был выше, чем Ладислав Дракула. Перед ней стоял Ладислав-младший.

Илона улыбнулась:

— Конечно, я тебя помню. Ты — мой пасынок.

Башмаки у юноши покрылись пылью, как и сапоги стражи. Значит, он пришёл сюда пешком. Пешком и под конвоем? И так всю дорогу? И это видели и в Буде, и в Пеште? И кто же такое придумал!?

Супруга Дракулы вышла на улицу и уже собралась обратиться к стражникам, но тут один из них — очевидно, главный — поклонился и заговорил сам:

— Госпожа, согласно распоряжению Его Величества, этот человек, — он указал на Ладислава-младшего, — доставлен в ваш дом. В целости и сохранности.

— Матерь Божья! — воскликнула Илона, всплеснув руками, и снова напустила на себя строгий вид. — Неужели вы хотите сказать, что мой кузен Матьяш отдал вам такое нелепое распоряжение!? Вести моего пасынка по улицам под конвоем! Он разве преступник!?

— Не под конвоем, а под охраной, госпожа, — поправил стражник.

— Ах, под охраной! И вы станете объяснять это всей Буде и всему Пешту? — продолжала возмущаться Илона, причём так громко, что услышали даже прохожие. Они начали скапливаться на улице и явно любопытствовали, для чего пришла стража.

— Госпожа, я получил распоряжение не от Его Величества, а от своего начальника, — оправдывался стражник. — Как мне сказали, так я и сделал.

Меж тем Ладислав-младший начал растерянно оглядываться по сторонам. Быть в центре внимания многих людей он явно не привык, поэтому Илона умерила гнев:

— Ну, хорошо, — сказала она стражнику. — Можете сказать во дворце, что распоряжение исполнено. И идите, идите отсюда поскорей. И так уже наделали шуму. Теперь мои соседи наверняка станут говорить, что в нашем доме живут одни преступники. То мужа моего под конвоем сюда водили. Теперь вот пасынка моего... Идите.

— Как прикажете, госпожа.

Илона снова улыбнулась и распахнула перед Ладиславом-младшим калитку:

— Ласло, проходи, не смущайся. Это же и твоё жилище.

Тот, несмотря на приглашение, всё же пропустил мачеху вперёд. Илона зашла, велела одному из слуг задвинуть засов, а сама вместе с пасынком направилась во двор, но не успела пройти и половину пути, как навстречу вышел Ладислав Дракула. На его плечах виднелся плащ, но стало ясно, что сегодняшняя прогулка по городу отменяется.

— Сын... — только и выдохнул Дракула.

Отец и его отпрыск крепко обнялись. Узел, остававшийся у Ладислава-младшего подмышкой, упал на камни, которыми был вымощен двор.

— Наконец-то, — продолжал Ладислав Дракула. — Я всё думал, когда же тебя передадут мне. Матьяш обещал, что после свадьбы.

— Насколько я знаю, Его Величество хотел дать тебе время побыть вдвоём с супругой, отец, — ответил Ладислав-младший, а Илона, слушая их, насторожилась.

Сын говорил о Матьяше очень почтительно, а отец — небрежно, и это различие, которое было мало заметно во дворце, теперь проявилось в полной мере. Со временем оно могло бы стать причиной размолвки.

— Пойдёмте в дом, там удобнее говорить, — предложила Илона, и они направились к крыльцу. Но Ладислав Дракула теперь молчал, не пытался ни о чём расспросить сына.

«Наверное, уже не доволен, что сын так почитает короля», — подумала супруга Дракулы, и сама решила поддержать беседу, чтобы пасынок не чувствовал себя неловко:

— Ласло, ты сегодня ел?

— Да, благодарю, госпожа Илона, — вежливо ответил юноша.

— А может, ты снова успел проголодаться? — продолжала допытываться мачеха. — Ведь у тебя была долгая пешая прогулка. Обычно такие прогулки пробуждают аппетит.

— Нет-нет, госпожа Илона, — возразил юноша, — я прошёл пешком не так уж много. К тому же при дворе епископа Надьварадского меня приучили быть умеренным в пище.

— Всё равно позволь мне тебя угостить, — настаивала Илона. — Хотя бы кусочек рыбного пирога. И немного вина тебе не повредит.

Пасынок согласился, а чуть позднее, когда тот уже сидел за столом, мачехе показалось, что этот юноша излишне скромен. Судя по тому, как он налегал на угощение, всё, что было сказано об отсутствии аппетита и привычке к умеренности, являлось правдой едва ли наполовину.

Илона и её супруг, сидя рядом слева и справа соответственно, смотрели, как Ладислав-младший ест, и пытались задавать вопросы, а тот поначалу отвечал не очень охотно. Лишь насытившись и выпив вина, юноша разговорился. Он рассказал, что, много лет проведя при дворе епископа Надьварадского, в прошлом месяце оказался внезапно привезён в королевский дворец и встретился с отцом, а затем узнал, что отцу скоро предстоит свадьба. Всё это стало для Ладислава-младшего весьма неожиданным! Он признался, что до сих пор не вполне осознал перемены.

— Мне и самому временами трудно поверить, что я женат, — усмехнулся Ладислав-старший и обратился к Илоне: — А тебе, моя супруга? Ты уже привыкла к мысли, что у тебя есть муж?

Илона смутилась и ничего не сказала, а Ладислав Дракула продолжал:

— Вот сидим мы тут... А если вспомнить, где был каждый из нас ещё в мае? Я находился в Вышеградской крепости и даже помыслить не мог, что в середине лета буду в собственном доме сидеть за одним столом с сыном и супругой. А ты, Илона? — он снова обратился к жене. — Где ты была весной? В Эрдели?

— На пути из Эрдели в Буду, — смущённо ответила та.

— А если б тебе сказали, что к июлю у тебя будет муж и пасынок, ты бы поверила?

— Думаю, нет, — улыбнулась Илона и обратилась к пасынку: — А ты, Ласло? Если б весной ты сразу узнал обо всём, что тебя ждёт летом, то что бы сказал?

— Я сказал бы то же, что спросил у королевских посланцев, когда они явились за мной ко двору епископа, — улыбнулся юноша. — Я спросил, не перепутали ли они меня с кем-нибудь.

Когда все трое убедились, что чувствуют то же самое, разговор стал весёлым и непринуждённым, но затем они вспомнили о Матьяше, и лёгкость постепенно начала исчезать.

Ладислав-младший рассказал, что, живя во дворце, «удостоился чести» помогать хранителям королевской библиотеки, и уже от этих слов старший Ладислав нахмурился.

— Только одного я не могу понять, — меж тем говорил сын. — Там такие ценные и красивые книги, что я держал их в руках с опаской. Боялся оставить следы от пальцев. И поэтому мне очень странно было иногда находить на полях чернильные пометки и надписи, сделанные рукой Его Величества. И вправду странно. На изготовление книги было затрачено столько труда, а Его Величество так легко к этому относится. Конечно, книги принадлежат Его Величеству, и он может делать с ними всё, что пожелает, но... — Ладислав-младший замолчал, не решаясь прямо признать, что не одобряет поведение короля.

Отцу такая нерешительность тоже не понравилась, но он сказал об этом с иронией:

— Я вижу, ты умнее меня, сын. Следишь за языком. Вот я в своё время говорил прямо о том, чем недоволен в поведении Матьяша, и это обернулось против меня.

— Отец, — серьёзно ответил Ладислав-младший, — я, конечно, знаю Его Величество не так хорошо, как ты, но мне всегда казалось, что король отнюдь не глух к чужим словам, даже неодобрительным. Единственное, чего не терпит Его Величество, так это навязчивости. Когда кто-то начинает настойчиво советовать что-либо или часто напоминать об обещании, полученном от Его Величества, король склонен гневаться.

Отец и сын посмотрели на Илону, будто спрашивали, могут ли вести подобные разговоры в её присутствии, но она предпочла сделать вид, что не поняла этого немого вопроса.

— Увы, я не могу судить, кто из вас прав, — с нарочитым легкомыслием произнесла супруга Дракулы. — Пусть Матьяш — мой двоюродный брат, но я мало знаю его. Мы почти всё время жили вдали друг от друга, а когда я приезжала в Буду, и нам всё-таки доводилось побеседовать, то беседа была пустая. Такая, которые обычно ведутся при дворе. Подобные беседы совсем не позволяют судить о человеке, с которым говоришь.

Меж тем в дверях показалась Йерне, а Илона, увидев свою служанку, поспешила подойти к ней, потому что четверть часа назад дала той весьма важное поручение.

— Я сейчас вернусь, — сказала Илона мужу и пасынку, а когда вместе с Йерне перешла из столовой в другую комнату, то спросила: — Ну? Ты заглянула в его узел? Что там?

— Ох, всё очень плохо, — сказала служанка. — У молодого господина только один кафтан на смену и одни запасные башмаки. И ещё там две смены белья лежали. Обе надо стирать. Вот и всё его богатство.

— Даже меньше, чем я думала, — нахмурилась Илона. — Но ведь узел был тяжёлый. Что там лежало ещё?

— Бумага, госпожа, — ответила Йерне. — Вся сплошь исписанная. Видать, молодой господин — учёный человек. Я, конечно, в этом ничего не понимаю, но там, кажется, и стихи у него есть. Короткие строчки, когда одна под другой — это ж стихи, да?

— Возможно, он даже сам их сочинил, — улыбнулась супруга Дракулы, но тут же вспомнила про неподобающе бедный гардероб пасынка и снова нахмурилась.

Как только скажешь во всеуслышание, что всё хорошо, сразу всё становится плохо. Стоит только сказать всем, что муж доволен, как он сразу становится недоволен.

С того дня, как Илона побывала у тёти и решила, что не станет доносить на своего супруга, он начал хмуриться и задавал вопросы, которых прежде не было:

— Почему ты так холодна со мной? Раньше я думал, это от скромности, но ведь уже две недели прошло. Пора бы привыкнуть и перестать смущаться. Хватит.

— Я веду себя так, как положено, — отвечала Илона. — Ты взял в жёны католичку. Может, в Валахии женщины ведут себя по-другому, но здесь, в католической стране — именно так.

Дракула почему-то не верил. И стал вести себя иначе. Если раньше он, целуя жену, забывался в своих чувствах, то теперь всё больше приглядывался к супруге: поцелует и смотрит, довольна ли та. То и дело спрашивал:

— Тебе так нравится? А так?

Илона честно сказала мужу, что колючая щетина на его скулах и подбородке царапает ей кожу. Он начал бриться с вечера, но это мало чему помогло. Жена Дракулы по-прежнему хотела вывернуться из его объятий и делала над собой усилие, чтобы не выворачиваться, и даже когда допускала мужа к себе, на её лице порой мелькало выражение: «Оставь меня в покое». Конечно, он старалась улыбаться, а улыбка получалась фальшивой, откровенно фальшивой.

Жена Ладислава Дракулы прекрасно понимала, что муж от неё хочет — хочет видеть, что приятен ей именно как мужчина. Но потакать этому мужскому тщеславию Илона не могла. Да и следовало ли? «Этот человек как будто забыл, что у нас договорной брак, — рассуждала она. — Ну, да, в первую ночь я сказала, что вышла замуж потому, что жених мне понравился. Но я вынуждена была это сказать. А теперь я вынуждена изображать женщину, которой нравится быть с ним в постели? Нет, не стану. Всему есть предел. Я не обещала, что буду радоваться постельным утехам. Обещала лишь, что буду выполнять супружеский долг. А когда я говорила, что мне понравился человек, изображённый на портрете, то имела в виду совсем не постель. Я имела в виду, что без неприязни смогу жить с ним под одной крышей, говорить с ним».

Несмотря на всё своё недовольство постоянными приставаниями и неудобными вопросами, Илона отнюдь не хотела жить отдельно от мужа, то есть разъехаться. «Во-первых, не всё так плохо, чтобы невозможно было терпеть, — повторяла она себе, — а во-вторых, как же Ласло? Кто станет о нём заботиться? Ведь Ласло тогда станет жить с отцом».

Именно эта мысль чаще всего помогала Илоне исполнять супружеский долг — исполнение долга было своеобразной платой за право заботиться о пасынке, а заботиться очень хотелось. «Почти тринадцать лет он жил под присмотром одних только монахов. Без матери. Ах, бедный мальчик!» — часто говорила себе новоявленная мачеха и, наверное, поэтому очень скоро стала называть Ладислава-младшего даже не Ласло, а «мальчик мой».

Она говорила так не только мысленно, но и вслух, однако вслух произносила это обращение шутливым тоном. Увы, пасынок был уже давно не мальчик, а разница в возрасте между ним и мачехой составляла едва ли десять лет. Никто не принял бы Илону за мать Ладислава-младшего, разве что — за старшую сестру. И всё же Илона хотела называться его мачехой, а пасынок совсем не противился, и в свою очередь стал шутливо называть её «матушка». По всему было видно, что ему нравится произносить это слово. За минувшие годы он произносил его слишком редко, а теперь будто навёрстывал упущенное.

У Илоны никогда не было детей, и лишь сейчас она получила возможность дать выход материнским чувствам, а Ладислав-младший, Ласло, почти всё время рос без матери и тосковал без материнской заботы, пусть и не признавался в этом. Так два человека нашли друг друга и обрели друг в друге то, что каждый из них искал.

Пусть Ладислав-старший и утверждал, что его сын уже взрослый и в материнской опеке не нуждается, но Илона чувствовала другое — юноша нуждался в матери. Всякий человек нуждается в том, чтобы произнести слова «мама» или «матушка» достаточное количество раз. А пасынок в течение девятнадцати прожитых лет произносил эти слова вовсе не так часто, как хотел. Когда он воспитывался при дворе епископа Надьварадского, то просто не мог найти применение словам, обращённым к женщине. Там не было женщин. Никаких.

То, что Ласло воспитывался как в монастыре, проявлялось очень явственно. Юноша с робостью смотрел на всех женщин без исключения. В том числе и на служанок в доме. Говорил с ними мало и опускал глаза, как делал бы монах. Даже перед мачехой он робел, но победить робость помогало то, что все разговоры с ней велись как будто понарошку. Мачеха и пасынок говорили друг с другом так, будто всё — лишь игра. Но играли они увлечённо, с радостью.

Илона не могла вспомнить без улыбки, как Ладислав-младший, стоя на табуреточке, и вытянув руки в стороны, сказал:

— Матушка, я сейчас похож на огородное пугало.

Увы, именно так следовало стоять, чтобы портной, приглашённый в дом, мог снять мерку. Когда «мальчик» сравнивал себя с пугалом, портной как раз обмерял длину рук, поэтому Илона ответила:

— Ничего-ничего. Немного побудешь пугалом, чтобы после выглядеть, как подобает. Не то вконец обносишься и что тогда? Вот ты сам называешь себя пугалом. А не боишься, что пугалом тебя назовут другие?

Меж тем портной закончил обмер и на чёрной дощечке, которую он оставил на столе, появилась ещё одна, последняя, цифра, начерченная мелом.

— Итак, сколько нам понадобится полотна? — со всей возможной серьёзностью спросила Илона.

— Мальчик-то совсем взрослый, — задумчиво проговорил портной. — Я-то думал, ему меньше лет, когда вы первый раз сказали, что придётся на «мальчика» шить. Пятьдесят пять локтей никак не хватит.

— А сколько нужно? — всё так же спокойно спросила Илона.

— Семьдесят, — ответил портной.

— Семьдесят локтей полотна, чтобы сшить двенадцать сорочек? Вы с ума сошли! — мачехе было совсем не жалко потратиться на пасынка, но и дурой выглядеть не хотелось, пусть даже из всех присутствующих только сам портной и его помощник решили бы, что она дура.

Пасынок ничего не понимал в портняжном искусстве. Муж, который сидел в дальнем углу комнаты и лениво наблюдал за происходящим, тоже не разбирался в этих делах.

— Госпожа, я могу пошить и из меньшего количества, но сорочки будут куцые, — возразил портной.

При упоминании о куцых рубашках Илоне вдруг почему-то вспомнилась история про крестьянку с отрубленными руками и про предупреждение Маргит: «Он тебе тоже руки отрубит».

Помнится, Илона тогда ответила сестре, что бояться нечего, но теперь вдруг испугалась, и весёлое настроение исчезло. Жена Дракулы покосилась на мужа, который, кажется, даже не заметил, что происходит. И, тем не менее, свою правоту следовало отстаивать.

— Ты пражскими локтями считаешь? — строго спросила Илона у портного.

— Нет, венскими[10], госпожа.

Ну, это уже была откровенная наглость! Вдруг вспомнились слова матери: «Слуги вертят тобой и крутят, как хотят». А теперь крутил и портной! Пришёл в богатый дом и, поняв, что у хозяйки мягкий характер, начал требовать.

— Да куда же столько? — Илона от возмущения с трудом подбирала слова. — На одну сорочку нужно всего-то пять локтей! По одному на каждый рукав. По одному на переднюю и заднюю часть. И по одному на отделку.

— Мальчик-то больно взрослый, — повторил портной свои недавние слова.

— Ну, и что? — не унималась Илона. — Мой мальчик — не великан. Я видела, что ты мелом пишешь. По твоим расчётам ему на двенадцать сорочек хватит шестьдесят локтей. Ты просто хочешь себе полотна оставить ещё на две сорочки, в дополненье к той плате, что тебе обещана. Мошенник!

Ладислав Дракула, услышав о мошенничестве, встрепенулся, спросил из своего угла:

— Что? Кто-то вздумал хитрить?

— Да! — выпалила Илона. — Я ещё посмотрю, давать ли ему заказ, а то договоримся мы на шестьдесят локтей, а он себе всё равно полотна отрежет, и рубашки получатся короткие.

— А шестьдесят, в самом деле, хватит? — продолжал спрашивать муж.

— Руку даю на отсечение! — опять выпалила Илона и осеклась, осознав смысл собственных слов. Она вовсе не хотела допускать отсечение даже одной своей руки.

А вот Дракула, кажется, так ничего и не понял:

— Ну, а что ж ты робеешь? — улыбнулся он. — Воюй с этим мошенником дальше.

— А если он плохо сошьёт, ты меня ругать станешь? — Илона помялась. — Как ту женщину...

— Кого?

— Ту, которая шила мужу короткие рубашки.

Дракула, наконец, понял, но вопрос в его взгляде остался: «Ты шутишь или нет, моя супруга?»

Илона и сама не знала, шутит ли, но тут услышала, как Ласло, сойдя с табуреточки, тихо засмеялся. Вслед за Ласло засмеялся и его отец, а точнее захохотал:

— Если я и проучу тебя, моя милая, то тем же способом, как проучил ту женщину. Так, как я рассказывал тебе ещё до свадьбы. Основательно проучу, и пусть у тебя после этого родится мальчик.

Илона почувствовала, что краснеет, но сейчас не имело смысла укорять мужа, который, нисколько не смущаясь, отпускал такие непристойные шутки, да ещё при посторонних.

Дракула продолжал смеяться, а Илона, снова напустив на себя строгий вид, обратилась к портному:

— Сойдёмся на шестидесяти пяти локтях. Денег получишь, сколько обещано. Годится?

— Да, госпожа, — портной поклонился, и в этом поклоне, кажется, проявилось неподдельное уважение.

Илона осталась довольна условиями сделки, но решила ещё побыть строгой:

— Если рубашки окажутся коротки, станешь за свой счёт их перешивать. И не отвертишься.

Для убедительности она хотела напомнить: «Я — двоюродная сестра короля», — но вдруг подумала, что более действенными окажутся другие слова:

— Ты помнишь, кто мой муж? Тот самый Дракула. Ты шьёшь рубашки для его сына, и если что-то окажется не так... — жена Дракулы погрозила пальцем.

Портной, пока обмерял её пасынка, наверное, позабыл, в чей дом явился, иначе не пытался бы выторговать себе лишнее, а теперь, вспомнив, с кем пришлось иметь дело, смутился. Этого портного не в первый раз приглашали в богатые дома, так что он, конечно, отвык робеть перед высокопоставленными особами и смело завышал расходы на пошив, но жульничать с семьёй Дракулы могло выйти себе дороже:

— Я всё сделаю, как нужно, госпожа, — это прозвучало даже робко.

Когда «жулик» вышел из комнаты, муж Илоны, по-прежнему весёлый, заметил:

— Я слышал, что моим именем пугают детей. Но чтобы пугали портных? Такое впервые, — а Илона меж тем смотрела на Ласло:

— Ну, вот. Рубашки, считай, есть. А кафтаны шить мы пригласим другого портного. Так быстрее.

— Матушка, я могу подождать, — ответил пасынок.

— Нет, это ни к чему. Ты должен выглядеть, как подобает твоему положению, и чем скорее получишь новую одежду, тем лучше, — мягко возразила Илона.

Она принялась рассуждать о том, что подобает носить юноше из хорошей семьи, так и не ответив на шутку мужа, а когда, наконец, посмотрела на него, тот уже не веселился. Дракула смотрел странным взглядом, будто укорял: «Я успел подумать, что ты теперь более расположена ко мне, раз стала со мной шутить. Но нет, ты опять прежняя и уделяешь больше внимания моему сыну, чем мне».

Муж непритворно обрадовался. Ещё мгновение назад он, сидя в гостиной в резном деревянном кресле, скучал, но как только в комнату вошёл итальянец, Ладислав Дракула улыбнулся и тут же поднялся на ноги:

— А! Мой старый приятель! — произнёс он, разведя руками. — Вот теперь ты вправду мой гость. В Вышеграде ты приходил ко мне независимо от моей воли, а теперь всё иначе. Теперь я волен выгнать тебя, но, конечно, не стану, а наоборот — предложу вина и партию в шашки. Вспомним прежние дни? Или, может, у тебя ко мне дело? Может, денег одолжить хочешь?

Муж, как всегда, говорил прямо, и это граничило с грубостью, но итальянец нисколько не обиделся и даже засмеялся:

— Нет, господин Ладислав, просить денег я не собирался. Гонорар за портрет ещё не истрачен, но от вина и партии в шашки не откажусь, — с этими словами он поклонился и немного церемонно произнёс: — Мне стало известно, что господин Ладислав обрёл свободу и тут же, если можно так выразиться, потерял её, добровольно попав в самый приятный плен из всех, существующих на свете. Как только я узнал, то поспешил сюда — поздравить и с освобождением, и с пленением.

Илона видела, что Джулиано в отличие от её мужа говорит не настолько откровенно. Итальянец был рад тёплой встрече, но явно рассчитывал на большее, пока шёл от ворот в эту комнату. По дороге он, остановясь во дворе, сбавил шаг и будто бы невзначай огляделся по сторонам, а на самом деле — принюхался. Гость хотел оказаться приглашённым на обед, но напрашиваться не решался, а муж Илоны как-то позабыл об обеде. Сытый голодного не поймёт.

Конечно, Джулиано не голодал — иначе это отразилось бы на его лице (голодающие румяными не бывают), но денег от упомянутого гонорара, наверное, осталось немного, и юноша стремился совершать как можно меньше трат.

Пришлось Илоне вмешаться в это дело:

— А может, пригласим гостя к обеду? — спросила она. — Ещё четверть часа, и всё будет готово.

Джулиано отвесил благодарный поклон даже раньше, чем Ладислав Дракула успел кивнуть, выражая согласие с супругой, поэтому Илона подумала: «Голоден», — а её муж, видя воодушевление гостя, с подозрением спросил:

— Тебе точно не нужны деньги? Я охотно одолжу. Главное, чтобы ты после этого не забыл дорогу в мой дом. Мне будет жаль, если ты больше не появишься.

Говоря о деньгах, он, наверное, забыл, что сам сейчас без денег, ведь на Еврейской улице уверял, будто не нуждается, однако Илона уже приготовилась выручить мужа и ни в чём не укорять, поэтому слегка огорчилась, когда итальянец отказался от денег и во второй раз. Своим отказом он не дал ей сделать доброе дело.

Во время обеда, сидя перед дымящейся тарелкой, гость спросил у «хозяйки дома», как ей показался портрет её супруга:

— Удалось ли моему учителю уловить сходство?

Вопрос был самый обычный. Его следовало ожидать, но Илона смутилась. Теперь, в присутствии мужа и пасынка, она стеснялась повторить то, о чём подумала, когда впервые решилась внимательно разглядеть картину. Как же скажешь мужу, что на портрете у него был взгляд обречённого! «Ладислав Дракула решит, что ты согласилась на брак из жалости. А ведь ты уже говорила в первую брачную ночь, что образ на портрете тебе понравился».

Хорошо, что Илона вовремя сообразила, что сейчас её никто прямо об этом не спрашивает — выражая своё мнение о портрете, можно сказать что-то другое. Но что? Она вдруг вспомнила, что плечи на портрете узковаты. И нет даже намёка на мелкие морщины вокруг глаз. Следовало ли говорить об этом?

— Конечно, сходство есть, — наконец, произнесла жена Дракулы. — И я думаю, что художник старался не льстить, когда рисовал лицо. Но зачем было рисовать такое богатое одеяние?

Помнится, в первый раз, глядя на картину, она обратила внимание только на кроваво-красный цвет одежд, но позднее удивилась, что шапка Дракулы украшена невиданным количеством жемчуга. Узник не мог быть так одет.

— Полагаю, что мой учитель хотел изобразить правителя, а не узника, — сказал Джулиано.

— Даже если так, то я, глядя на портрет, знала, что это узник, — уже смелее произнесла Илона. — Я знала это с самого начала. И знала, что заключение было долгим. Поэтому меня не удивила худоба лица. И взгляд... именно такой может быть у узника.

— Именно такой? — переспросил гость.

Илона поняла, что проговорилась, но останавливаться было поздно:

— Да, — сказала она. — Взгляд, обращённый куда-то в прошлое. В будущее так не смотрят. Как будто человек, изображённый на портрете, — Илона намеренно не произнесла «мой муж», — не надеялся обрести свободу.

— А так и было, — вдруг произнёс Ладислав Дракула и весело добавил. — Я хотел получить свободу, но не надеялся на исполнение этого. Я не знал, для чего нужна картина. А если бы знал, то смотрел бы по-другому.

Жена воззрилась на него с некоторым удивлением, а Дракула продолжал, уже обращаясь к ней:

— Я смотрел бы прямо на тебя, на свою будущую невесту, а не в прошлое.

Сейчас он так и смотрел: прямо и даже дерзко, потому что во взгляде была лукавая искорка, которую Илона видела уже много раз. Такой взгляд означал, что муж прямо сейчас предпочёл бы отправиться в спальню. «И тогда я не согласилась бы выйти замуж», — подумала Илона, опуская глаза.

Джулиано, поняв, что беседа грозит перейти в неловкое молчание, тут же перевёл её на прежнюю тему и вкрадчиво спросил:

— Так значит, госпожа полагает, что богатое одеяние на портрете не вполне уместно?

— Возможно, следовало изобразить на портрете ту одежду, которая была на самом деле, — ответила Илона, старательно избегая встречаться взглядом с мужем.

— Вот! — воскликнул Ладислав Дракула, и снова это прозвучало весело. — Джулиано, я тебе то же самое говорил в Вышеграде, когда ты показывал мне портрет. Зачем такое одеяние?

А гость всё выпытывал у хозяйки:

— Может быть, госпожу смущает что-то ещё?

— Нет, портрет вполне удачен, — ответила она и всё же призналась: — Но он мрачный. Поэтому я не решаюсь повесить его в доме. Он хранится у меня, завёрнутый в сукно, а вот повесить его на стену...

— А что если мой учитель нарисует ещё один портрет? — спросил Джулиано. — Новый мрачным не будет. Или можно сделать портрет господина Ладислава вместе с супругой. — Немного помолчав, итальянец улыбнулся немного виновато. — По правде говоря, придя сюда, я надеялся получить не денег в долг, а получить заказ. Просто не решался сразу переходить к делу.

Теперь он говорил откровенно, и получалось, что Ладислав Дракула и этот юноша-итальянец — впрямь приятели, которые весьма хорошо друг друга знают, и потому им не имеет смысла друг другу лгать: обман быстро раскроется.

Однако для Илоны было бы легче дать денег просто так, а не за работу:

— Нет-нет, — произнесла она прежде, чем муж что-нибудь ответит на предложение гостя, — у меня совсем нет времени позировать. Мне надо заниматься домашним хозяйством.

Тратить время на общий портрет не хотелось и по другой причине. Илона не считала себя красавицей и боялась обнаружить, что на взгляд живописца всё ещё хуже. Живописец, которого Джулиано называл «мой учитель», явно имел склонность к тому, чтобы изображать свою очередную модель без прикрас. По крайней мере, лицо.

Илона не хотела увидеть себя беспристрастными глазами этого художника. Когда смотришься в зеркало, и отражение тебе не нравится, всегда можно чуть повернуть голову, улыбнуться, поправить волосы, и лицо как будто меняется, но это всё равно ты. А на портрете так не выйдет. Глядя на «отражение», которое остаётся неподвижным, как ни крутись, ты со всей обречённостью сознаёшь: «Именно такой тебя создал Бог. Что есть, то есть, и ничего не изменишь». А когда художник рисует тебя лучше, чем ты есть, ты говоришь себе: «Это не я».

— Как жаль! — воскликнул Джулиано. — Вдвойне жаль, поскольку я вижу, что госпожа разбирается в живописи, понимает тонкости. Делать портреты тех, кто понимает и сможет оценить работу, мастеру всегда приятно.

— Нет, я позировать не смогу, — повторила Илона.

— А господин Ладислав? — спросил гость без особой надежды.

Ладислав Дракула засмеялся:

— Нет уж, прости. Мне и в прошлый раз еле хватило терпения, чтобы потакать всем причудам твоего учителя. Вот вместе с супругой я бы согласился, но снова оказаться на картине одному... не хочу.

Джулиано просительно посмотрел на Илону, будто говорил: «Сжальтесь. От вашего решения зависит мой с учителем заработок», — но хозяйка жилища лишь покачала головой.

Молодой итальянец, наверное, был достаточно опытным, чтобы понять главную причину отказа Илоны, но не пытался убедить её в том, что на портрете получится весьма миловидная особа. Говорить о достоинствах её внешности, когда муж сидит рядом, за тем же столом, конечно, не следовало.

В то же время гость хотел завоевать расположение не только хозяина дома, но и хозяйки, поэтому принялся нахваливать обед. Когда принесли гуляш, юноша сказал, что во Флоренции, откуда он родом, это готовят иначе, но за годы, прожитые в Венгрии, он успел полюбить и венгерское блюдо:

— То, что вы называете «гуляш», мы называем «спеццатино». Во Флоренции это готовят из цыплёнка, но из говядины — тоже очень вкусно. Я успел заметить, что у каждой хозяйки рецепт свой.

Сходу назвав основные ингредиенты, Джулиано сказал, что в гуляше, который ему подали сейчас, «есть что-то ещё, особая специя». Гость принялся угадывать, и Илоне вдруг почему-то сделалось очень весело, когда она мотала головой и говорила «нет», «снова нет».

На пятый или шестой раз он угадал, но тут же заметив, что Ладислав Дракула, а также Ласло, всё это время молча следивший за ходом беседы, заскучали, сменил тему. Теперь гость обратился к Ласло, которому был представлен перед началом обеда.

Узнав в ходе недолгих расспросов, что «молодой господин», когда воспитывался при дворе епископа Надьварадского, постоянно имел дело с книгами и полюбил их, итальянец заговорил о типографии Андрея Хесса:

— Она находится почти рядом с моим домом и выходит окнами на площадь Девы Марии, рядом с рыбным рынком. Неужели молодой господин там не был? Удивительно! Этот немец, Хесс, вот уже два года как наладил своё дело. Многие ходят туда посмотреть на производство печатных книг и говорят, что это просто чудо. Я понимаю, почему. Ведь на всё королевство типография единственная!

Илона снова подумала о том, что пришло ей в голову ещё в первые минуты знакомства с Джулиано — что по возрасту он больше подходит в приятели для девятнадцатилетнего Ласло, а не для Ладислава Дракулы.

Меж тем выяснилось, что Ласло охотно пошёл бы посмотреть. Он видел печатные книги в королевской библиотеке, поэтому теперь хотел узнать, как же они делаются.

Джулиано любезно вызвался проводить, ведь «всё равно по дороге», а заодно предложил показать юноше всю Буду:

— Я могу показать молодому господину всё, что ни есть интересного во всей округе!

Молодые люди сразу поняли друг друга, да и Илона сразу поняла, что книги, по мнению итальянца, — далеко не самое интересное, что есть в Буде. А самое интересное — женщины.

— Я не могу похвастаться тем, что прожил в Буде всю жизнь, — продолжал Джулиано, — но я прожил там достаточно, чтобы с полным правом утверждать: я знаю, как найти в этом городе отличные развлечения за весьма умеренную цену.

Он выразился тонко, чтобы оставить себе путь к отступлению, если хозяйка начнёт возмущаться наглостью гостя. Увы, трудно угодить всем сразу. Говоришь с хозяйкой дома о гуляше — скучают хозяин и его сын. Говоришь о весёлых красотках — хозяйка может рассердиться.

Понимая всё это, Илона не рассердилась. Может, следовало бы, но она вспомнила, что Ласло слишком скромен даже по её меркам, и это надо исправить, потому что юноше такая скромность ни к чему. Тот, кто в девятнадцать лет не совершает глупостей из-за любви, начнёт совершать их в почтенном возрасте, ведь природа рано или поздно возьмёт своё. Но глупить, когда тебе тридцать пять или пятьдесят лет — это совсем никуда не годится. Лучше уж в девятнадцать. Вот почему Илона сказала:

— Молодым людям, наверное, скучно гулять по городу, если кошелёк пуст.

Из тех трёхсот золотых, которые она взяла не так давно, когда ходила вместе с родителями и мужем на Еврейскую улицу, денег оставалось ещё предостаточно. «Ничего. Снова приду за деньгами на месяц раньше, чем рассчитывала», — решила она. К тому же теперь её перестала мучить совесть по поводу того, что Джулиано и его учитель остались без заработка.

А вот муж не понял такой щедрости:

— Не много ли им будет? — спросил он, когда увидел, как Илона, после обеда спроваживая со двора не только гостя, но и пасынка, даёт пасынку довольно большой кошелёк:

— Иди, мой мальчик, посмотри город, но не спускай все деньги за один раз, — шутливо произнесла Илона.

Муж хмурился, но Ласло не обращал на это никакого внимания... как и Джулиано:

— Госпожа, не беспокойтесь! — радостно воскликнул итальянец, тоже оценив тяжесть кошелька, и повторил свои недавние слова: — Я знаю много способов получить самое лучшее за разумную цену и с удовольствием поделюсь этим знанием с молодым господином.

Ладислав Дракула продолжал хмуриться, поэтому жена выразительно взглянула на него: «Не будь ханжой», — однако он опять понял это по-своему и притянул супругу к себе, положив руку ей на талию, а другой рукой махнул гостю и сыну:

— Идите уж.

Илона не стала противиться, пока Ласло и его новый приятель не оказались за воротами. Лишь затем она вывернулась из мужниного полуобъятия и спросила очень серьёзно:

— Ты, в самом деле, хочешь этого?

Тот смотрел на неё несколько мгновений, затем пожал плечами, глянул в сторону ворот, но теперь не хмуро, а как-то тоскливо. И опять во взгляде было что-то от обиженного ребёнка, о котором забыли, но Илона не понимала, как это можно поправить: «Я должна была отправить в Буду и его тоже? Или сама стать для него развесёлой красоткой? Ясно же, что он приосанился перед молодыми: дескать, я тоже тут скучать не буду. Но вот они ушли. Перед кем теперь приосаниваться?»

Илона вспомнила, как Джулиано желал ей счастья. Значит, он считал, что Ладислав Дракула вполне может понравиться женщине, и что кузина Его Величества вышла замуж охотно. Но откуда же мог знать этот юноша, что Илона хотела и в то же время не хотела брака! «А может, я не хотела быть изображённой на семейном портрете, вовсе не потому, что не хочу портрет? Может, я просто не хотела быть изображённой рядом с мужем?» — спрашивала она себя.

В череде домашних дел и мелких семейных событий, которые теперь наполняли жизнь, Илона не заметила, как прошло три недели, а между тем политические дела Матьяша тоже шли своим чередом. Король почти сразу после окончания свадебных торжеств решил, что Ладиславу Дракуле следует съездить в Эрдели, дабы помириться с жителями Надьшебена, Брашова и других саксонских городов. Тринадцать лет назад между Дракулой и саксонцами, жившими в Эрдели, была вражда, но теперь следовало забыть старые обиды.

Это следовало сделать хотя бы ради того, чтобы саксонцы предоставили своих воинов для крестового похода. Несколько десятков тысяч хорошо вооружённых людей оказались бы совсем не лишними, но муж Илоны не верил, что примирение с саксонцами чему-то поможет:

— Они всё равно не дадут ни одного воина. Хоть дружи с ними, хоть не дружи. Когда я последний раз воевал с турками, саксонцы так никого и не прислали в помощь. Неужели, за минувшие тринадцать лет все так сильно переменились?

Правда, Дракула хоть и ворчал, но готовился к поездке. Всё путешествие туда и обратно заняло бы, по меньшей мере, месяц. Это долго, а в таком долгом путешествии нужно много вещей. Значит, следовало купить ещё пару лошадей, которые несли бы поклажу, да и деньгами запастись. Пришлось Илоне, на всякий случай взяв с собой мужа, отправиться к еврею-казначею даже раньше, чем она думала после того, как отдала часть денег своему пасынку на развлечения.

Кстати, Ласло должен был тоже поехать в Эрдели, и потому отец стал выезжать с ним за город, чтобы юноша поупражнялся в верховой езде. На лошади он держался весьма неуверенно и, наверное, предпочёл бы ездить на лошаке или даже на осле, как делают монахи, но отец — как и Илона — хотел бы вытравить из него монашеские привычки.

Увы, знакомство с Джулиано не давало таких быстрых плодов, как хотелось бы. Ласло оставался скромен и застенчив, но в то же время стал куда менее покладист, чем прежде. Теперь, когда появился новый знакомый, Ласло частенько сбегал к нему в Буду, чтобы таким образом уклониться не только от уроков верховой езды, но и от занятий славянским языком. Отец сказал, что сын должен выучить славянскую грамоту, поскольку это обязательное знание для будущего правителя, а Ласло, хоть и обещал выучить её самостоятельно, но явно не был воодушевлён. Он не видел себя правителем. Он просто радовался каждому дню своей новой жизни, полюбил шум городских улиц и стал думать, что весьма интересно окунуться в эту суматоху после той тишины, которая царила в резиденции епископа Надьварадского или в дворцовой библиотеке Матьяша.

— Раньше моими собеседниками были книги, — однажды сказал Илоне пасынок, — а теперь я обнаружил, что поговорить с незнакомым человеком на улице это то же, что раскрыть книгу. И что бы я ни слышал в разговоре, почти всегда удивляюсь. Оказывается, я столько всего не знаю! Столько всего... простого. К примеру, что в городском трактире даже за кружку воды придётся заплатить, а в деревенском воду тебе нальют бесплатно. Или что спелость плодов можно определить не только на вкус, но и на ощупь, — он по обыкновению смущённо улыбнулся. — Когда мне говорили про плоды, то имели в виду спелость женщин, но затем я обнаружил, что спелость обычных плодов, которые лежат на лотке у торговца, определяется так же. То есть про женщин — это была остроумная шутка, и мне следовало смеяться, а не таращиться, приоткрыв рот. А я таращился, потому что не знал про обычные плоды.

— Над тобой из-за этого посмеялись? — немного обеспокоенно спросила Илона.

— По счастью — нет, — ответил Ласло.

Отцу он ничего подобного не рассказывал. Лишь опускал глаза, когда Ладислав Дракула строго замечал, что если сын не возьмётся за славянскую грамоту сейчас, то после будет некогда. В этом покорном поведении всё равно чувствовалось несогласие, но отец не знал, что поделать, если сын не горит желанием вести себя как наследник престола и в будущем заниматься государственными делами.

— Он не похож на меня? — как-то раз спросил Дракула у жены, когда она в один особенно солнечный день ходила по комнатам второго этажа и проверяла, хорошо ли слуги вытирают пыль.

Услышав вопрос, Илона вмиг вспомнила все разговоры при дворе о сомнительности происхождения Ласло, поэтому забыла про пыль и как можно убедительнее произнесла:

— Нет-нет, он похож. Но не так, как ты думаешь. У него во многом твой характер, упрямый, но если ты упрямишься открыто, то твой сын надевает шкуру ягнёнка. Так его научили при дворе епископа.

— А вот путешествовать, похоже, не любит, — заметил Дракула. — Помню, в его годы я всегда был рад отправиться куда-нибудь. Мне не сиделось на месте. Да и сейчас не очень сидится, а он...

— Твой сын любит путешествовать, но не так, как ты, — продолжала убеждать Илона. — Ты в минувшие годы объездил много земель, а он путешествует по страницам книг. Он только-только открыл для себя Буду, но ты хочешь сразу открыть ему весь мир. Это то же самое, что предложить разом прочесть все книги в библиотеке. Конечно, твой сын упрямится.

Ладислав Дракула подошёл и обнял её:

— Как ты хорошо сказала. Почему ты не говоришь так со мной всегда?

— Как «так»? — насторожилась Илона и сама почувствовала, что голос её леденеет, а ведь ещё несколько мгновений назад она говорила очень тепло.

Дракула как будто не заметил перемены или предпочёл не замечать, обнял крепче:

— Сердечно, заботливо. Временами ты заботишься обо мне, а временами — только делаешь вид, что заботишься. Раньше я думал, что ты, когда делаешь вид, просто обижена на меня за что-то. Думал, я должен попросить прощения, чтобы ты снова одарила меня тёплым взглядом. А сейчас... не знаю, что думать.

— Я не понимаю тебя, мой супруг, — всё больше настораживалась Илона.

— Ты на моей стороне? Или на стороне Матьяша? — продолжал спрашивать тот, не разжимая железных объятий и словно прислушиваясь к биению её сердца, которое стучало всё громче, потому что звучали неудобные вопросы. Сердце билось в смятении.

— Что значит «на стороне»? — в свою очередь спросила Илона. — Разве есть стороны? Я думала, что наш с тобой брак положил этому конец, и теперь ты и мой кузен Матьяш — верные союзники. Вы оба на одной стороне, а на другой — турки.

В глубине души она чувствовала, что всё не так, но разве могла сказать что-то иное? По-другому говорить не следовало, но Ладислав Дракула разочарованно хмыкнул и разомкнул объятия:

— Так значит, моя супруга, ты из тех, кто стремится угодить всем и каждому, со всеми быть в дружбе? И думаешь, у тебя получится?

Илона молчала, а муж, приняв её молчание за согласие со сказанным, покачал головой:

— Нет, выбрать придётся. И даже если ты не хочешь выбрать, всё равно выберешь. Нельзя вечно улыбаться и направо, и налево и каждому говорить то, что он хочет от тебя слышать. Рано или поздно, чтобы поддержать кого-то, придётся что-то сделать. А если не сделаешь, значит, тем самым покажешь, что выбрала иную сторону. Как бы ты ни старалась, рано или поздно кто-то назовёт тебя предательницей.

Илона смотрела ошарашено и не могла понять, что происходит: «Мы так хорошо говорили и вдруг... такие слова! Почему?» Она ушла из комнаты, так ничего и не сказав, а муж на этом не успокоился. Дракула как будто хотел, чтобы она выбрала сторону до его отъезда, и будто подталкивал к этому выбору: все последующие дни говорил ей резкие слова, причём становился резким почти без причины.

— Ты так довольна, — например, сказал он, видя, что в одной из комнат Илона уже разложила на сундуках и скамьях часть его вещей и вещей Ласло, которые следует взять в дорогу. — Радуешься моему скорому отъезду? Радуешься, что сможешь спровадить меня?

— Я не понимаю тебя, мой супруг, — холодно ответила ему жена. В то мгновение она действительно хотела, чтобы муж поскорей уехал.

И так же было в другой раз, когда муж произнёс:

— Помнится, ты говорила, что вышла замуж, потому что я понравился тебе. Но, как видно, я оказался не таким, как ты представляла.

Спальню жены он посещать перестал даже в те ночи, когда мог бы. Поэтому казалось странным, что в период ссор ни разу не зашла речь о том, чтобы разъехаться, то есть жить отдельно. «Ничего. В поездке он остынет, обдумает своё поведение и вернётся успокоенным», — думала Илона, которая по-прежнему не хотела жить порознь. Ей просто хотелось, чтобы прекратились странные вопросы, на которые она не знала, что отвечать. Эти вопросы могли кого угодно вывести из терпения!

И вот, наконец, настало утро, назначенное для отъезда. Ясное июльское утро, которое дышало прохладой лишь потому, что было ещё очень рано. Улицы и фасады домов оставались в густой, почти чёрной тени, и лишь небо ярко сияло.

Илона вместе с Йерне и прочей челядью стояла возле открытых ворот и смотрела, как пятеро конных скрываются за углом: муж, пасынок, двое конных слуг, тянущих за собой вьючных лошадей, и один королевский посланец. Однако это не значило, что путешественники так и отправятся в Эрдели впятером: после переправы на будайскую сторону к ним должны были присоединиться королевские чиновники, призванные сопровождать Ладислава Дракулу в поездке, и положенная охрана.

Илона, глядя вслед мужу и пасынку, прежде всего жалела об отъезде Ласло. Накануне она даже попросила его:

— Если будет возможность, пиши мне из Эрдели, как ты там с отцом, — но добавила «с отцом» больше ради приличия. Грубости Дракулы заставили её сердце совсем очерстветь. «У меня есть месяц спокойствия или чуть больше, — говорила она себе. — Высплюсь, как следует. И к тому же смогу ходить по дому, не опасаясь, что меня вдруг потащат в спальню. Ну, а когда мой муж вернётся, то, надеюсь, наконец, поймёт, как должен себя вести. Господь, сделай так, чтобы Дракула ко мне охладел и не кидался на меня, будто голодный зверь».

Все последующие дни Илона убеждала себя, что зря беспокоится. Ладислав Дракула никуда не сбежит, даже если хочет, потому что королевская охрана, которая едет с ним, не даст этого сделать. Конечно, он мог бы внезапно вонзить шпоры в бока своего коня и надеяться, что преследователи не догонят, но ведь Ласло не мог так сделать. Чтобы ездить быстро, надо хорошо держаться в седле, а Ласло за то малое время, пока готовилась поездка, не научился ездить.

«Ладислав Дракула не бросит сына, поэтому не сбежит, — говорила себе Илона, но тут же почему-то застыдилась этих мыслей: — Ты сейчас рассуждаешь, как Матьяш. Он тоже всё время думал о том, что твой муж может сбежать. Никуда его не пускал без конвоя, пока не состоялась свадьба. И Ласло с конвоем ходил. Ты всё это видела. И даже в Эрдели они отправились с конвоем. Это только говорится, что с охраной. И ты полагаешь, что так нужно? Полагаешь, что твоего мужа надо сдерживать, чтобы он не натворил глупостей? Ты совсем как Матьяш».

Илона уже не знала, что думать. Права она или не права? «Ты обидела своего мужа. Обидела своей холодностью, — говорил внутренний голос. — Лучше бы сказала ему правду. Сказала бы, что вышла замуж вовсе не потому, что тебе понравился жених. Ты солгала ему, и в этом твоя вина».

«Но ведь Ладислав Дракула хотел, чтобы ему солгали», — оправдывалась Илона перед самой собой.

«Нет, — отвечал внутренний голос, — Ладислав Дракула хотел, чтобы то, что ты сказала, было правдой. А теперь ты получила по заслугам. Ты лишилась и мужа, и пасынка. Они уже никогда не вернутся. И всему виной твоя ложь».

Илона почти поверила этому голосу, и потому несказанно удивилась, когда однажды днём увидела своего пасынка: Ласно, держа коня в поводу, вошёл во двор дома. А следом вошёл один из челядинцев, ведя свою осёдланную лошадь и вьючную. Дракулы не было, но его сын вернулся.

Это казалось настолько невероятным, что Илона, выглядывавшая из окна первого этажа, подумала, что ей кажется, и протёрла глаза. Она поверила только тогда, когда пасынок, увидев её, сказал с улыбкой:

— Добрый день, матушка.

Он выглядел ещё более смущённым, чем обычно, а причина стала ясна почти сразу — не очень хорошие вести для мачехи.

Илона вышла на крыльцо, а Ласло, оставив коня слугам, поднялся по ступенькам и поклонился:

— Матушка, вот и я.

Илона даже не успела спросить: «Где твой отец?» — а Ласло уже ответил:

— Отец остался в Эрдели. Он встретил там своих слуг, которые в прежние времена были верны ему, и с их помощью решил найти ещё людей. Эти люди нужны ему для будущего крестового похода. Они отправятся вместе с отцом на войну. Его Величество уже знает. Отец уведомил его письмом.

— А мне твой отец что-нибудь просил передать?

— Просил передать тебе поклон, — ответил Ласло, но по всему было видно, что пасынок придумал это сам. Ладислав Дракула ничего не просил передавать своей супруге.

Илона поймала себя на том, что ей ужасно досадно. С чего бы? Ведь, по сути, всё сложилось именно так, как она хотела. Докучливого мужа не было рядом, а любимый пасынок — вот он. И всё же в сердце поселилась досада.

— Ласло, мальчик мой, я очень рада тебя видеть, — сказала Илона и обняла его, но вдруг заметила в себе ещё одну странность. Обнимая пасынка, она берегла живот, старалась, чтобы он ничего не касался. Зачем?

Присутствие пасынка в доме отвлекало Илону от мыслей о себе. Вместо этого её мысли были заняты толкованием его поведения и размышлениями о том, насколько серьёзной кажется со стороны её размолвка с мужем. Почему пасынок перестал ходить в Буду, как прежде? Не хотел оставлять мачеху, которая, по его мнению, чувствовала себя покинутой и одинокой?

Однажды Илона зашла в комнату пасынка, чтобы прямо спросить об этом, и застала его читающим книгу, которую он положил на подоконник, а сам пристроился рядом на табуреточке.

Никаких книг кроме Священного Писания в доме прежде не водилось, а книга, лежавшая на подоконнике, выглядела не так, как Писание, и потому Илона спросила:

— Что это?

Ласло, догадываясь, что название книги всё равно ничего мачехе не объяснит, ответил:

— Первая книга моей будущей библиотеки. Редкое издание. Даже у Его Величества такой нет. Я не мог не купить, хоть и дорого просили. Зато теперь я примерный сын: не хожу по кабакам, а сижу дома.

— Ах, вот оно что! — воскликнула Илона. — А я всё думала, почему ты стал домоседом. Значит, деньги кончились. Но я не ожидала, что ты потратишь их на книгу.

— Мне следовало проиграть их в кости? — шутливо спросил пасынок.

Мачеха невольно подумала: «До чего же хороший мальчик. Ничто его не испортит», — а он меж тем, ткнув пальцем в страницу, добавил:

— Вот это — не менее разорительно!

— И у тебя совсем-совсем не осталось денег? — продолжала выпытывать Илона.

— А вы хотите дать мне ещё, матушка? — оживился Ласло.

— И на что ты их потратишь?

Пасынок мечтательно улыбнулся и ничего не сказал, из чего мачеха заключила:

— Значит, опять на книги. А после будешь опять сидеть дома.

Ласло вздохнул:

— Матушка, я знаю, что моё поведение может показаться странным, но таков уж я. Даже тот приятель, который у меня появился благодаря вашим деньгам, говорит, что мои интересы совсем не те, которые должны быть. Прошу вас, не гоните меня в город. Мне нравится быть одному. Позвольте насладиться тишиной этого дома.

— А когда твой отец вернётся, снова станешь пропадать в Буде? — спросила Илона.

Ласло опять вздохнул:

— А вы будете сердиться, матушка? Это не означает, что я не люблю отца, но он такой человек... Всегда настоит на своём... И мне никак не объяснить ему, что у меня есть и своё мнение. Конечно, мне следует слушаться и чтить родителя, но я ведь не ребёнок...

— Я понимаю, — Илона погладила пасынка по голове и уже собиралась выйти, но вдруг спросила: — Ласло, а когда ты был маленький и жил в Валахии, тебе ведь рассказывали сказки?

— Конечно, матушка, — последовал ответ.

— А ты их помнишь?

— Почти ничего не помню.

Этот ответ Илону не обрадовал, но она всё-таки решила попытаться что-то узнать:

— Но, может быть, ты помнишь, кто такая принцесса Иляна? Помнишь сказки о ней?

Ласло наморщил лоб:

— Кажется, помню что-то. Одну сказку. Там Иляна это такая умная девица, которая знает то, чего никто из людей не знает. Например, где находится источник с волшебной водой, которая все болезни лечит и даже оживляет мёртвых...

— А с чего началась сказка? — оживилась Илона

— Там один витязь попал в услужение к злой колдунье, которая притворялась доброй и нарочно давала ему такие задания, которые выполнить нельзя. И этот витязь каждый раз приходил к Иляне жаловаться на судьбу, а Иляна каждый раз говорила: «Не печалься, я научу тебя, как быть».

— Что же это были за задания?

— Не помню, матушка, — Ласло развёл руками. — Мне это очень давно рассказывали. — А затем он спросил: — Но почему вам интересно знать про принцессу Иляну?

— Твой отец однажды назвал меня так. Я хочу понять, в чём шутка.

— Может в том, что принцесса Иляна — сестра солнца, — вдруг сказал пасынок. — А вы, матушка, сестра блистательного монарха. Наверное, в этом вы с ней похожи.

— Возможно, — согласилась мачеха, а Ласло тут же уткнулся в свою книгу, давая понять, что предпочёл бы закончить беседу. Ему было куда интереснее скользить глазами по строкам, чем вспоминать некие сказки.

Получалось, что пасынок сидел дома вовсе не потому, что хотел составить мачехе компанию. Его нарочитое участие Илона сама себе придумала. У Ласло были свои причины. Как видно, он не считал тишину в доме чем-то неправильным и даже немного радовался долгому отсутствию отца, поскольку в это время не должен был исполнять тягостную роль наследника престола.

А вот для Илоны роль супруги перестала быть тягостной. Жена Дракулы уже не радовалась отсутствию мужа и беспокоилась из-за отсутствия писем. «А если он никогда не вернётся? — спрашивала она себя: — Почему он мне совсем не пишет?»

Возможно, отсутствие писем объяснялось на редкость просто: что если Ладислав Дракула не знал венгерскую грамоту? Говорил по-венгерски он хорошо, но мог ли перенести свою речь на бумагу? В этом Илона была совсем не уверена. Раз уж латинские послания вместо него сочинял сын, то, возможно, с венгерскими посланиями дело обстояло схожим образом? Что если Ладислав Дракула мог сам составлять письма только на славянском языке, о котором постоянно твердил?

Мысли о письмах крутились в голове так же, как до этого — мысли о Ласло. Постоянное беспокойство не давало Илоне прислушаться к себе, и потому лишь в октябре она нашла время, чтобы поговорить с сестрой о том, о чём задумалась ещё в середине августа. Разговор состоялся как раз в тот день, когда Маргит принесла весть о предполагаемом строительстве дома в Надьшебене.

Илона по окончании обеда, извинившись перед пасынком за то, что оставляет его в одиночестве, потащила сестру наверх, чтобы «кое-что сказать». Младшая сестра привела старшую в свою спальню, считая это место самым подходящим для тайной беседы, закрыла дверь на ключ и полушёпотом произнесла:

— Маргит, мне нужно с тобой посоветоваться. Я не знаю, кто кроме тебя мне поможет... выяснить так, чтобы не было лишнего шума.

— Выяснить что? — спросила старшая сестра.

Илоне очень трудно было подобрать слова, поскольку она даже мысленно не могла дать точную оценку происходящему:

— Ты могла бы поспрашивать женщин, которых хорошо знаешь? Женщин нашего круга... замужних.... Чтобы они посоветовали знающую повитуху.

— Что!? — Маргит от удивления сказала это слишком громко, так что Илона молитвенно сложила руки и всё также полушёпотом продолжала:

— Прошу тебя: тише. Я очень не хочу, чтобы об этом узнал кто-нибудь посторонний. Я бы предпочла, чтобы даже мама не знала. Мне просто нужно удостовериться, что я не беременна.

— У тебя прекратилось женское? — спросила Маргит.

Илона опустила глаза:

— Да. Ничего нет уже больше трёх месяцев. Но я же не беременна. Я знаю. У меня не может быть детей, как и у тебя. Я просто должна удостовериться, а если об этом узнают посторонние, то поднимется шум. Моя беременность — это же государственное дело. Все только и будут говорить о ней. А потом окажется, что ничего нет, никакой беременности. И на меня будут смотреть так, как будто я всех обманула. Я не хочу. Не хочу никого тревожить. Хочу просто удостовериться, что ничего нет. Ведь так, как у меня, бывает?

— Чтобы больше трёх месяцев не было женского и при этом ничего? — задумчиво произнесла Маргит. — Не знаю. Но повитуху, которая сможет тебе точно сказать, я найду.

«Господь, прости мне моё неверие. Не наказывай. Не отнимай то, что дал», — молилась Илона каждое утро, когда открывала глаза. Она повторяла это ещё несколько раз, накинув халат и встав на колени возле кровати, после чего просовывала ноги в шлёпанцы и шла в соседнюю комнату к служанке — сказать, чтобы принесла воду для мытья и помогла одеться.

Несмотря на то, что имя повитухи являлось хорошим предзнаменованием, чувство беспокойства всё равно оставалось, поэтому Ладислав Дракула, если б был здесь, мог бы сказать: «Ай, нехорошо, моя супруга. Верить в то, что Бог всемогущ, ты научилась, а верить в его милосердие — нет».

Илона вспоминала, как он говорил о том, что нужно верить, а затем поцеловал в щёку. Порой казалось, что прикосновение колючих усов ощущается до сих пор, но теперь это не было неприятным. Илона проводила тыльной стороной ладони по своей щеке и думала: «Он приедет, я скажу ему, что беременна, и мы помиримся».

С отцом своего будущего ребёнка надо жить в мире. Даже Вашек должен был согласиться с этим. «Если ты меня вправду любил, — мысленно обращалась Илона к покойному мужу, — то должен порадоваться, что у меня будет ребёнок. И, пожалуйста, попроси Господа, чтобы всё было хорошо».

Наверное, Вашек просил, ведь всё шло хорошо, и Илона радовалась этому. С недавних пор она приобрела привычку садиться где-нибудь в уголке и, время от времени поглаживая живот, прислушиваться к тому, что происходит внутри её тела. Очень приятное занятие. Иногда хотелось даже закрыться в доме и не выходить совсем никуда. Даже — в церковь, потому что там становилось всё труднее молиться.

Выстоять мессу от начала до конца Илоне уже не всегда удавалось — зачастую начинали немилосердно ныть ноги, да и голова слегка кружилась. А даже если бы этого не было, очень трудно казалось выдерживать любопытные взгляды, обращённые со всех сторон, поскольку теперь все прихожане знали её в лицо и знали, что она супруга «того самого Дракулы».

Про беременность они пока не знали. Лишь священник знал, потому что на исповеди Илона покаялась в своём неверии — неверии в чудо, и этот грех ей был отпущен, но она несмотря ни на что продолжала чувствовать вину.

«Я должна просить прощения не только у Бога, но и у мужа, — думалось ей. — Муж был прав, а я — неправа и вела себя так глупо! Как можно желать появления детей, но при этом всеми силами избегать делать то, что напрямую ведёт к появлению детей! Я ничего не хотела делать, потому что не верила не только в Божью милость. Я не верила мужу. Если б я верила, что дети будут, мы бы не поссорились. Он бы не упрекал меня в холодности и в лицемерии, ведь я только для виду говорила, что согласна с его словами. А на самом деле не верила. Он пытался убедить меня, но не преуспел и тогда рассердился».

Илона поначалу думала сказать всё это в письме: и про ребёнка, и про остальное. Через старшую сестру она могла бы выяснить, в которой из частей Эрдели сейчас находится супруг, и отправить туда послание, но уверенности, что Ладислав Дракула сможет прочесть, не было. Умел ли он читать по-венгерски? А вдруг попросил бы прочесть кого-нибудь. Нет, это совсем не годилось, ведь то, что Илона собиралась сказать, следовало говорить без свидетелей.

Конечно, можно было сказать только про беременность, без просьбы о прощении, но вышло бы не то. «Мой супруг, я рада сообщить тебе, что беременна и пребываю в добром здравии. Надеюсь получить радостное известие и от тебя: сообщи, что твои дела в Эрдели окончены, и ты возвращаешься домой», — какие затёртые слова! Тогда уж следовало отправлять послание не на венгерском, а на латыни, чтобы совсем официально. Такое письмо отлично годится, чтобы без стеснения давать читать посторонним. Ласло, хорошо знавший латынь, помог бы составить такое... Но зачем?

Письмо о беременности, которое можно читать посторонним, получилось бы не только сухим, но и холодным, и если бы Ладислав Дракула прочёл это, сделалось бы только хуже. Он подумал бы, что дома его ждёт холодный приём. Вот почему Илона не отправила письмо и терпеливо ждала, надеясь, что слухи о беременности не дойдут до Эрдели раньше, чем муж оттуда вернётся, то есть с ним получится поговорить так, как хочется — и обрадовать новостью о ребёнке, и попросить прощения.

Когда сёстры вышли из королевских покоев и спустились по лестнице во двор, Маргит тихо заметила, чуть оглянувшись, будто король мог их слышать:

— Матьяш сейчас пойдёт, расскажет своей матери о беседе с тобой и, знаешь, что они подумают? Что ты поссорилась с мужем и считаешь себя виновницей ссоры. Иначе ты непременно бы отправила письмо в Эрдели.

— Неужели, всё так очевидно? — вздохнула Илона, сразу остановившись, ведь возле носилок, которые ждали во дворе, толпились слуги, так что разговор следовало вести в отдалении, избегая лишних ушей.

— Да, — улыбнулась сестра. — И так же очевидно, что ты хочешь с мужем помириться, поэтому не соглашаешься ничего делать ему наперекор.

— Матьяш и тётушка посчитают меня предательницей?

— Дурой.

Илона не обиделась и, внимательно посмотрев на Маргит, спросила:

— А ты? Ты полагаешь, я дура?

— Нет, я полагаю, ты взялась за ум, потому что стремишься быть счастливой, а раньше почему-то отказывала себе в этом, — ответила старшая сестра.

Младшая смущённо потупилась и хотела уже идти к носилкам, но её догнало ещё одно замечание:

— Ты смелая. До сих пор удивляюсь, как ты говорила с тётушкой. Я бы не решилась сказать ей: «Вы моего мужа снова в тюрьму посадить не посмеете». А ты решилась. И тётушка это проглотила, а ведь могла бы не проглотить.

Илона обернулась и прошептала:

— А разве кузен Матьяш может снова отправить моего мужа в тюрьму?

— Один раз уже отправил. Значит, и в другой раз способен так поступить, — Маргит пожала плечами. — И ведь в первый раз это было как раз из-за денег. Матьяш получил от Папы Римского деньги на крестовый поход, но потратил на что-то другое и в поход не пошёл, а козлом отпущения стал Ладислав Дракула.

Маргит говорила об этом запросто, будто не питала к Дракуле никакой неприязни.

— Погоди, — нахмурилась Илона. — Ведь именно об этом Матьяш рассказывал тогда, когда впервые привёл его во дворец знакомиться. Матьяш рассказывал, что собирался в поход против султана, но не случилось, и... Рассказ завершился как-то вдруг, так что я ничего не поняла. А до этого Матьяш сказал, что мой муж ни в чём не виноват, и поход сорвался не из-за него.

— Ну, не мог же Матьяш признаться, что сам виноват, — улыбнулась старшая сестра и, мгновенно став серьёзной, добавила: — Честно говоря, я удивляюсь, что твой муж вообще имел общие дела с Матьяшем.

— Почему?

— Потому что отец Матьяша в своё время отрубил голову отцу Ладислава Дракулы, — последовал ответ.

— За что!? — ахнула Илона.

— А ты разве этого не знала? — спросила Маргит и в очередной раз пожала плечами: — Отрубили голову за политическую измену. За то, за что обычно рубят головы. Но я весьма удивлена, что после этого Ладислав Дракула пошёл с Матьяшем в поход, как ни в чём не бывало. Получается, он доверился нашему кузену...

— Возможно, что не до конца.

— ... но, тем не менее, был обманут. — Маргит перешла на совсем тихий шёпот: — И, несмотря на всё произошедшее, снова имеет с Матьяшем общие дела вместо того, чтобы сбежать от нашего кузена подальше. Я бы на месте твоего мужа, ты уж прости, сбежала бы при первой же возможности. Хоть к полякам, хоть куда. Это лучше, чем дожидаться нового обмана.

Илона снова ахнула. Давние опасения вернулись:

— Значит, мой муж уже не вернётся из Эрдели?

Старшая сестра опять развеселилась:

— Он вернётся.

— Потому что он так же глуп как я? — пробормотала Илона.

— Потому что он так же честен, как ты. Он будет честен даже в ущерб себе. Некоторые называют это глупостью, но у меня язык не поворачивается. И я хотела сказать совсем не это. Я хотела сказать, что ты и твой муж подходите друг другу. Это очень странно, но у тебя, моя кроткая сестричка, и у Дракулы схожий образ мыслей. Вы выполняете, что обещали, вы не любите врать и, как ни странно, вы оба умеете прощать.

— Значит, ты полагаешь, что мой муж был в обиде на всех Гуньяди, но простил обиду?

— Не думай об этом, — посоветовала Маргит. — Это давние дела и незачем ворошить прошлое. Лучше молись, чтобы в этот раз Матьяш не растратил денег, которые получит от итальянцев.

Усевшись в носилки, Илона глубоко задумалась, но почти сразу решила для себя: «Если Матьяш опять посадит моего мужа в тюрьму, то я поселюсь под окнами этой тюрьмы, и тогда пештские кумушки уже не погрешат против истины, если станут говорить, что я разделяла с Дракулой тяготы заточения».

Решив так, кузина Его Величества, тем не менее, вспомнила о своём будущем ребёнке и подумала, что жертвы жертвами, но жильё под окнами предполагаемой тюрьмы должно быть хорошим, чтобы малыш, который к тому времени уже родится, ни в коем случае не заболел.

Илона представила светлый тёплый уютный дом, но затем почувствовала себя неловко, ведь мысли о муже уступили место мыслям о насущном, и это казалось неправильно... Или правильно? Ведь о ребёнке, которого после стольких молитв даровал Господь, не следовало забывать. Но как же разграничить любовь к будущему ребёнку и привязанность к его отцу! Да и надо ли разграничивать?

Так и не найдя однозначного ответа на эти вопросы, Илона решила избавиться от чувства неловкости иным способом. Подобное лечится подобным, как говорили древние, поэтому именно теперь она собралась сделать то, отчего почувствовала бы себя ещё более неловко — назвать мужа по имени: «Я веду себя как женщина, которой очень дорог её супруг, но при этом продолжаю называть его Дракулой. Так не годится».

Прислушавшись к себе, Илона поняла, что хочет назвать мужа настоящим именем, то есть не венгерским, а валашским, коль скоро вышла замуж за влаха. Вацлава, к примеру, она поначалу звала по-венгерски — Ласло, но затем начала звать по-словацки. Вашек — это была ласковая форма словацкого имени. Так неужели нынешний муж не заслужил того, чтобы быть названным на языке своего народа!

Недавно Илона узнала, что её муж по-валашски звался Влад. Она слышала, как он обращался так к своему сыну, когда говорил с ним по-валашски, а поскольку у отца и сына были одинаковые имена, то, значит, Илона могла назвать этим именем своего мужа... и решилась! Сейчас, в зашторенных носилках её никто не мог видеть, а шум городской улицы был такой, что с лёгкостью заглушил бы для носильщиков то, что их госпожа собиралась произнести.

Жена Ладислава Дракулы кашлянула, ведь в горле от волнения образовался ком, и, стараясь выговорить правильно, произнесла:

— Влад...

Ранним утром следующего дня Илона, открыв глаза, по обыкновению мысленно произнесла молитву: «Господь, будь милостив. Не отнимай то, что дал», — но теперь это касалось не только ребёнка. Это касалось и мужа.

— Влад... — чуть слышно произнесла жена Ладислава Дракулы, но его, конечно, рядом не было. Он ночевал у себя, ведь считалось, что мужу нечего делать в спальне беременной супруги. Муж не должен касаться жены, пока она носит ребёнка, а раз так, то и ночевать в одной комнате с ней ни к чему, если есть своя спальня. Да, так надо, но Илона вдруг поймала себя на мысли, что хочет пренебречь правилами.

Помнится, Ладислав Дракула когда-то просил её разрешить ему остаться в «постную» ночь и обещал не требовать ничего, что посчиталось бы грехом, но Илона не позволила, а теперь раскаивалась в этом: «Если бы я тогда ему позволила, то и теперь он был бы здесь. А слуги... пусть сплетничают, если хотят».

Также казалось грустным, что муж со времени приезда ни разу не поцеловал её по-настоящему: даже когда узнал о ребёнке, и когда Илона попросила прощения за прежнюю холодность. «Действительно ли он вернулся ко мне? — мелькнула неприятная мысль. — А если снова уедет через несколько дней?» Правда, муж мог и остаться. «Если останется, значит, не охладел», — размышляла Илона, и ей хотелось надеяться на лучшее.

Ещё только-только рассвело, но во дворе уже слышались голоса. Оказалось, что двое боярских слуг умывались возле колодца и весело переговаривались с одной из служанок, которая спускалась в погреб за провизией, а теперь вылезала обратно с большой корзиной.

Слуги, коверкая венгерские слова, спрашивали, помочь ли дотащить до кухни, а служанка отвечала, что не нужно.

— Почему же, красавица? Разве мы старые, горбатые или кривые, что ты не хочешь иметь с нами дело? — допытывался один из слуг, на что услышал:

— Что толку от таких молодцов, если вы уедете через три-четыре дня?

— За три-четыре дня можно многое успеть, — засмеялись слуги, но служанка только отмахнулась:

— Ну вас с вашими шутками!

По голосу служанки было заметно: она жалела, что гости уезжают, хоть и почти не знала их, а Илона, в последующие дни вспоминая этот невзначай подслушанный разговор, тоже думала, что с удовольствием оставила бы гостей в своём доме подольше.

Теперь в коридорах, комнатах и во дворе постоянно слышалась валашская речь, и пусть она представлялась непонятной, но Илона с удовольствием вслушивалась в эти звуки, потому что было любопытно почувствовать себя так, будто живёшь в Валахии: «Во дворце моего мужа я буду хозяйкой так же, как сейчас — в этом доме. Вокруг меня будет много валашских слуг, но я непременно научусь их понимать».

Уверенности добавляло то обстоятельство, что Илона, хоть и не знала валашских обычаев, но по наитию умудрялась делать так, как в Валахии принято. К примеру, накрыв для мужа и его бояр стол в гостиной, сама не решалась выйти к трапезе и ела отдельно, да и с гостями почти не говорила, будучи очень занята по дому, но когда спросила своего супруга, не обижаются ли гости, то получила ободряющий ответ: «В Валахии жена государя без крайней надобности не беседует с боярами. Когда государь садится с ними за трапезу после совета, жена государя ест у себя в покоях. А когда во дворце праздник, то мужчины пируют сами по себе, а государева жена с боярскими женами — сама по себе, на своей половине дворца».

В первый вечер Илона тоже повела себя правильно, а теперь, вспоминая всё это, думала: «Переехать в Валахию будет не так уж тяжело».

Валахия когда-то представлялась тёмным омутом, и ни за что не хотелось отправляться в эту страну, а теперь страх ушёл. «Разве может Валахия быть страшной, если там живут все эти люди, которые совсем не угрюмы и смеются добродушно?» — думала супруга Ладислава Дракулы, слыша, как гости говорят между собой.

Муж в разговорах с гостями тоже казался добродушен и доволен, и пусть Илона не понимала почти ни слова из его речей, но преисполнилась уверенности, что его дела идут хорошо, а поскольку Ладислав Дракулы во многом зависел от Матьяша, следовало думать, что Его Величество выполняет все обещания. Вот почему Илона не на шутку встревожилась, когда супруг, отправившись вместе с боярами в королевский дворец на аудиенцию к Матьяшу, вернулся оттуда угрюмый.

Бояре, «дабы не терять времени», разъехались в тот же день, а муж ходил по дому, оставаясь всё таким же угрюмым, и как будто не знал, чем себя занять. Все двери, если не были раскрыты настежь, ему мешали. Он брался за дверные ручки так, словно хотел вырвать их, а если толкал створку от себя, то с силой впечатывал ладонь в доски.

Илона понимала, что лучше сейчас не начинать расспросов, но удержаться не смогла. Ей очень не хотелось привыкать бояться своего мужа, даже когда он вёл себя так, поэтому она подошла и осторожно заговорила с ним:

— Матьяш сказал тебе что-то неприятное?

Ладислав Дракула посмотрел на неё в упор, и в этом взгляде отразилось нечто очень похожее на то, что было летом, перед отъездом в Эрдели:

— А ты что же, жаловалась на меня? — резко спросил супруг.

— Я не понимаю... — пробормотала Илона.

— Жаловалась на меня Матьяшу?

— Нет. На что я должна была жаловаться?

Муж прямо не ответил и язвительно продолжал:

— Матьяш попенял мне, что я слишком долго болтался в Эрдели. Сказал, что пока я разъезжаю где-то, моя супруга одна. Твой венценосный кузен запретил мне удаляться от Пешта дальше, чем на полдня пути. Теперь ты должна быть довольна.

Илона не ожидала таких слов: «Он оставил меня одну так надолго, а я виновата? И даже жаловаться не имею права? А ведь я не жаловалась. Все видели, что происходило. Я не могла бы это скрыть, даже если б пыталась. А теперь не могу даже порадоваться, что мой муж будет со мной? Не могу быть довольна?»

— Я снова как узник, — меж тем продолжал Ладислав Дракула. — Зато у тебя нет больше повода жаловаться Матьяшу, что тебе одной скучно.

До отъезда в Эрдели он говорил такие же обидные вещи, но в те времена Илона окружила своё сердце ледяной стеной, поэтому все резкие слова отлетали от этой стены, вызывая разве что чувство усталости и раздражения. Теперь же сердце было открыто, не защищено ничем, поэтому упрёки ранили так больно!

«Муж остался со мной не потому, что хочет, а потому, что велели. А я не нужна ему ни сама по себе, ни вместе с ребёнком», — подумала Илона и, едва сдерживая слёзы, ответила:

— Ни на что я никому не жаловалась! Я даже не говорила Матьяшу, что ты не слал мне писем из Эрдели. Я всем говорила, что довольна нашим браком, а если мой кузен решил вмешаться в наши семейные дела, тут я ничего не могу поделать. У меня нет дара внушать Матьяшу ту или иную мысль. А если бы был, то я внушила бы кузену, что вмешиваться не нужно. Что же делать, если мой кузен видит нашу с тобой жизнь не так, как я хочу её представить! Я и так уже сделала, что могла, потому что тётушка Эржебет в твоё отсутствие предложила изменить наш с тобой брачный договор. А я отказалась её в этом поддержать. Она хотела, чтобы всех моих детей крестили в католичество. Всех, а не только дочерей. Но я сказала, что буду на твоей стороне! На твоей! Чего тебе ещё!? Когда кончатся эти упрёки!? Когда ты перестанешь видеть во мне врага!?

Илона закрыла лицо руками и побежала прочь, но, поднимаясь по лестнице в свою спальню, невольно прислушалась — нет ли позади шагов. Хотелось, чтобы муж догнал, начал успокаивать, попросил прощенья, как прежде бывало, но теперь никто её не догонял. Илона, никем не останавливаемая, вошла в свою спальню, села в кресло возле зеркала и вгляделась в своё заплаканное лицо, но тут же скосила глаза в тот угол зеркала, где отражалась входная дверь.

Прошло несколько минут. Никто так и не вошёл. Не вошёл и через четверть часа. Наконец, через полчаса Илона, уже успев успокоиться, сама выглянула из комнаты и спросила проходившую мимо служанку:

— Ты не видела, где сейчас мой супруг?

— Я видела, как господин, одетый в плащ, шёл через двор в сторону ворот.

«Раз ушёл пешком, значит, недалеко», — подумала Илона. На всякий случай она сама обошла весь дом, ведь могло статься, что Ладислав Дракула в последнюю минуту передумал и вернулся, но оказалось, что нет — ушёл. Оставалось надеяться, что вернётся к ужину.

Несколько минут прошло в молчании, а затем муж, по-прежнему обнимая её, положил ладонь ей на живот:

— А ведь уже округляется. Заметно. И хоть ты не говоришь мне про приметы, я думаю, что будет мальчик.

— Всякий мужчина хочет, чтобы у него родился сын, — сказала Илона, стараясь прямо не возражать. Но согласиться она не могла и не переставала задумываться о том, что будет, если родится девочка.

— Сын, — уверенно повторил муж. — У моего деда по отцовской линии было три сына. У моего отца было четыре сына. У меня было три, но одного Бог отнял. Значит, может дать другого взамен.

Илона не поняла:

— Три? Я думала, что у тебя кроме Ласло...

— Было три, — пояснил Ладислав Дракула. — Но один умер вскоре после рождения. Два других выжили. Младший из них — твой пасынок. А старший, так уж вышло, живёт в Турции и, наверное, служит султану на какой-нибудь должности. Может, моего старшего сына даже обратили в мусульманскую веру, и если так, то он всё равно что мёртв, но я не могу думать о нём как о покойном. Но, как бы там ни было, я надеюсь, что тот ребёнок, которого ты носишь, окажется мальчиком. Моему отцу, когда появился на свет четвёртый сын, было примерно столько же лет, сколько сейчас мне. Думаю, я с Божьей помощью вполне способен повторить отцовские подвиги, то есть зачать четверых сыновей.

Мужнина рука, которая только что была у жены на животе, теперь переместилась на грудь, а Илона, почувствовав, к чему всё идёт, дёрнулась и вскочила на ноги так резко, что супруг не успел удержать. Дело было не в запахе трактирного вина, не в колючих усах и не в шершавом подбородке. Ах, если бы можно было просто забыть про это всё и позволить мужу сделать то, что он хотел! Но ребёнок, будущий ребёнок... А если бы с ним что-нибудь случилось?

— Влад, прошу тебя, не нужно. Мы сейчас не можем.

Отказ сейчас мог привести к тому, что муж снова обидится — Илона это понимала, и поэтому в её голосе послышалось отчаяние. Её будто заставляли выбирать: муж или ребёнок. И как бы ни хотелось ей помириться с Ладиславом Дракулой, подвергнуть будущего ребёнка хоть малейшей опасности она не могла.

Илона попятилась от кресла, а муж, тяжело поднявшись на ноги, сделал шаг к ней:

— Ты полагаешь, я пьян? В этом дело?

— Нет. Я...

— Я пьян разве что слегка, но обещаю тебе, что буду осторожен. Живот тебе не помну. Иди сюда.

— Нет. Разве ты не понимаешь, что это грех? Мы не можем делать это, пока я беременна.

— Бог накажет? Эх, ты всё такая же, — Ладислав Дракула как-то сразу сник и разочарованно махнул рукой.

Илона готова была плакать:

— Пусть бы наказал. Пусть. Но что если вместе со мной Господь накажет нашего ребёнка? Что если ребёнок родится больным из-за того, что я вела себя неправедно? А если родится раньше, чем положено? А если... Повитуха сказала, что лучше нам с тобой пока не быть вместе. Она сказала: «Дело сделано, поэтому дайте друг другу отдых. Так лучше для ребёнка». Я прошу тебя ради ребёнка. Не ради себя.

Муж хмуро взглянул на неё:

— Что ж. Давай я хотя бы провожу тебя до спальни. Посвечу на лестнице, чтобы тебе не споткнуться.

Илона улыбнулась, и улыбка почему-то выглядела виноватой. А ведь вины никакой не было.

Поднимаясь по лестнице и крепче держась за перила, чтобы в самом деле не споткнуться, Илона всякое мгновение думала, что у мужа, идущего следом и держащего в руках подсвечник с двумя свечами, по-прежнему хмурое лицо. Уже входя в спальню, она обернулась:

— Не сердись на меня.

Муж отдал ей подсвечник.

— Я думал, что ты смелая, но значит, ты только за себя не боишься. А лишь дело коснётся других...

— Я и за тебя боюсь! — горячо воскликнула Илона.

— Не бойся, — усмехнулся он и ушёл.

У женщины совсем другой взгляд на войну. Мужчина, думая о предстоящем походе, думает о будущих победах, а женщина думает о том, как бы получше собрать мужа в дорогу.

— Война ещё не началась, а ты уже сама не своя, — укоризненно заметил Ладислав Дракула, когда увидел, что Илона заставила слуг распаковать уже уложенные тюки с вещами, чтобы ещё раз всё проверить. — Что же будет, когда я уеду?

— Когда ты уедешь, я буду спокойнее, — ответила Илона, — ведь когда ты уедешь, я уже ничего не смогу для тебя сделать, а сейчас, собирая тебя в дорогу, я всё ещё могу позаботиться о тебе.

Муж слушал и как будто не верил её словам, но Илоне казалось, что все мужчины ведут себя так же — они беспечны, когда отправляются в дорогу. Им кажется, что лишняя пара сапог, забытая дома, ничего не изменит, а между тем она может изменить очень многое. Если одна пара промокнет и не будет второй, сухой на смену, то можно простудиться. А если подобное случится зимой, то что тогда?

Предстоящая зима обещала быть самой обычной — тёплой, слякотной, когда с небес сыплет мокрый снег, а не сухой и колючий — и вот в такие зимы лишняя пара сухих сапог совсем не помешает. А в доказательство, что с зимой шутки плохи, Илона могла бы рассказать своему мужу историю, которую ещё вспоминали при дворе, хотя она казалась давним делом.

Это была история о том, как нелепо закончил свою жизнь молодой епископ Печский — Янош Панноний. С Матьяшем они никогда особенно не ладили, поскольку Янош тайно сочинял про короля эпиграммы на латыни, которые многим придворным казались удачными и распространялись в списках, так что тайное становилось явным, а Его Величеству, конечно, это не нравилось. Хоть Матьяш и делал вид, что ценит удачные шутки даже про самого себя, но сам не смеялся, и автор эпиграмм всё больше укреплялся в мысли, что рано или поздно разразится гроза. Увы, бросить сочинительство или начать сочинять хвалебные стихи епископ был не в силах. Таковы все поэты, они не вполне властны над своим вдохновением и сочиняют то, что сочиняется, а затем вынуждены терпеть удары судьбы.

Неизвестно, сколько это могло бы продолжаться, но Панноний сам ускорил события, примкнув к заговору, целью которого было передать венгерский престол одному из сыновей польского короля. Конечно, Матьяш узнал о заговоре, а затем разбил польскую армию, которую заговорщики призвали в Венгерское королевство, но с самими заговорщиками Его Величество поступил очень милостиво — многих простил, и только Янош Панноний из-за своих эпиграмм не надеялся на прощение, поэтому решил бежать.

Ему пришлось отправиться в путь зимой, в декабре, и, разумеется, собираться очень спешно, а рядом не оказалось никого, кто помог бы беглецу правильно собраться в дорогу, поэтому Панноний набил дорожный мешок любимыми книгами, а про тёплые вещи забыл. Он хотел бежать в Италию, но доехал только до Славонии, заболел в дороге и умер на одном из постоялых дворов недалеко от Загреба. Умер! Умер из-за того, что плащ был не достаточно тёплым. Как нелепо! Тем более что Матьяш после говорил, что готов был простить и Паннония среди прочих заговорщиков, и что напрасно тот уехал. Возможно, король лукавил, но от этого смерть епископа-поэта не казалась менее нелепой.

Вот почему Илона думала, что наибольшую опасность для Ладислава Дракулы представляют нелепые случайности, а вовсе не стрелы, копья или клинки турок или других врагов: «Со своими привычными врагами — нехристями — мой муж как-нибудь справится, а вот как он справится с недугами, которые могут его подстерегать?»

К примеру, Илона видела, что чем холоднее и сырее становится погода, тем больше её супруг прихрамывает на левую ногу. А ещё было видно, что он после продолжительного неподвижного сидения поднимается как-то нарочито медленно и спину разгибает так, будто на плечах у него мешок, полный крупы, или что-то другое, такое же тяжёлое. «Значит, поясница тоже даёт о себе знать, как и колено, — думала Илона. — Много лет сидения в каменной башне, где плохо топили, не прошли бесследно».

К счастью, от этого недуга имелось средство: Илона ещё несколько лет назад, посещая один женский монастырь в Эрдели, взяла у монахинь рецепт согревающей мази, которая хорошо помогает от боли в суставах. По правде говоря, Илона брала рецепт в расчёте на отца, которому уже перевалило за пятьдесят, но в итоге мазь пригодилась мужу.

Пусть Ладислав Дракула говорил, что это ни к чему, и что купальни близ Пешта ему помогли, однако уж очень легко поддался на уговоры, когда Илона подступила к нему с банкой мази в руках и предложила:

— Натру тебе хотя бы поясницу.

Он заметно хмурился, когда «чересчур заботливая супруга» с силой надавливала ладонью ему на спину, однако на другой день будто невзначай осведомился, а где сейчас та банка, с которой Илона приходила вчера, так что жена, собирая мужа на войну, упаковала в походные тюки дюжину таких банок. Упаковала бы и две дюжины, если б было место! А пасынку наказала следить, чтобы отец пользовался этим средством, не запускал здоровье, ведь пасынок должен был отправиться в поход вместе с отцом.

Отъезд назначили на начало декабря. День выдался погожий, хоть и холодный, но даже если бы с неба сыпал снег, или оказалось бы очень ветрено, Илона всё равно не изменила бы своего намерения проводить мужа и приёмного сына до самой Буды.

И тому, и другому следовало торжественно выехать из столицы вместе с королём, в свите Его Величества, поскольку Матьяш сделал из своего отъезда целое представление. Одной из главных фигур в этом действе помимо короля должен был стать «тот самый Дракула», сделавшийся верным королевским слугой, который по указанию своего господина «разорвёт всех нехристей на мелкие кусочки». Итальянские послы не сомневались, что случится именно так, а король всячески подтверждал, что они правы, и вёл себя будто охотник, показывающий гостям своего лучшего волкодава.

Уже сойдя с главного дворцового крыльца во двор, Матьяш, собирающийся сесть в седло, подозвал «своего кузена» и громко осведомился, готов ли тот «потрудиться на благо христианства», а затем напомнил, что сегодня место Ладислава Дракулы — возле короля. Муж Илоны был далеко не единственным «королевским капитаном» и к тому же недавно назначенным, так что ему полагалось бы ехать позади других капитанов, более заслуженных, но Его Величество решил иначе, и это чем-то напоминало приказ охотника своему псу: «Рядом!»

Илона, стоя на главном дворцовом крыльце возле тётушки, провожавшей своего венценосного сына, с трудом различала своего мужа и пасынка среди пёстрого скопления разодетых всадников. Дворцовые ворота, ведущие на одну из улиц Верхней Буды, ещё не успели до конца открыться, а народ, собравшийся посмотреть на королевский отъезд, уже кричал:

— Слава королю! Слава Христову воинству! Слава!

От этих криков звенело в ушах. Поплотнее закутавшись в накидку на беличьем меху и уже не надеясь разглядеть никого в толпе всадников, покидающей двор, кузина Его Величества думала о тех, кого провожала: «Возвращайтесь невредимыми».

Последний вечер перед Рождеством Илона то и дело вспоминала то, что когда-то сказал священник, нарочно приглашённый во дворец, чтобы разъяснить семье Силадьи суть смешанного брака. Священник сказал, что супруги в таком браке смогут праздновать Рождество вместе, поэтому теперь казалось немного обидно, что совместного празднования не получилось. «Откуда же святой отец мог знать, что зиму Ладислав Дракула проведёт в походе! — думала Илона. — Конечно, этого нельзя было предугадать». И всё же она чувствовала себя слегка обманутой.

В Рождественский сочельник вся семья должна собираться за праздничным ужином, поэтому родители Илоны пригласили к себе обеих дочерей, ведь муж Маргит тоже ушёл в поход вместе с Его Величеством, так что и старшая, и младшая коротали дни в одиночестве.

«Поживите у нас дня два», — предложила мать, но Илона предпочла остаться в своём доме и сказала слугам, что в честь большого праздника хочет, чтобы все они, если по тем или иным причинам не пойдут отмечать Рождество со своими семьями, сели за один стол с хозяйкой. Опять же вместе со слугами она нарядила ёлку, приготовила праздничное угощение, а в первую очередь напекла сладких пирожков, а также запасла побольше орехов, чтобы награждать детей, которые придут к воротам петь рождественские песни[13].

Все дети, желающие заслужить подарки, заходили прямо в дом — на этом настояла Йерне, ведь иначе госпожа могла простудиться, то и дело выходя к воротам, — а в итоге застолье, которое было устроено в большой обеденной комнате, почти всё время сопровождалось «представлениями» и даже музыкой.

— Госпожа, мы как будто во дворце пируем, — простодушно призналась одна из служанок, ведь все знали, как проходят пиры во дворце Матьяша, но Илона, глядя на поющих детей, думала совсем про другое: «Скоро у меня будет свой ребёнок», — тем более что время от времени ощущала, что малыш у неё в животе толкается. К пению малыш оставался почти равнодушен, но как только слышал, что дудочки наигрывают весёлую мелодию, пробовал пуститься в пляс. В итоге Илона то и дело гладила живот, а один раз даже велела дудочникам замолчать, потому что «малыш совсем расплясался».

На ночную рождественскую службу она, конечно, пошла, но до конца выстоять не смогла, вернулась, легла спать и мгновенно заснула, а на следующее утро едва вспомнила, что надо ехать к тётушке на обед.

В Рождество по традиции полагалось навещать родственников, так что Эржебет заранее пригласила к себе всех Силадьи и представителей других семейств, считавшихся королевской роднёй: Понграцев из Денгеледя, а также Розгони и кое-кого из рода Батори.

Через три дня пришлось опять ехать в Буду, потому что был День святого Иоанна, или святого Яноша, как называли его в народе, а в этот день тётя Эржебет всегда ходила на мессу и, разумеется, всё семейство Силадьи должно было тоже пойти.

По дороге в храм, которую как будто нарочно посыпали чистым снегом ради матушки Его Величества, Илона вспоминала, что, кажется, именно в этот день несколько лет назад тёте пришло в голову отправить письмо Папе Римскому с необычной просьбой. Тёте захотелось, чтобы её покойного супруга, Яноша Гуньяди, причислили к лику святых.

Господин Янош не позволил туркам захватить крепость Нандорфехервар и избавил весь христианский мир от турецкой опасности, поэтому вполне заслужил особую признательность церкви, однако просьба всё равно могла показаться чересчур смелой. Тётушка более полугода сомневалась, а затем всё же не утерпела и написала в Рим, но ответа так и не последовало.

Эржебет вспоминала об этом при каждом удобном случае, в том числе и во время мессы, благо священник не слышал. Матушка Его Величества слушала мессы, находясь не перед алтарём, в передних рядах толпы, а сидя на балконе, специально построенном для королевской семьи, поэтому могла позволить себе разговаривать, однако Илона, сидя на скамье рядом с тётушкой, чувствовала себя неуютно. Хотелось уйти, но повода не было.

Жене Ладислава Дракулы не давало покоя одно обстоятельство: когда-то очень давно отец её нынешнего мужа был обезглавлен по приказу Яноша Гуньяди. «Что бы Влад сказал, если б узнал, что господин Янош стал святым?» — думала Илона. А ещё она впервые за всё время по-настоящему задумалась, как её муж и её тётушка относятся друг к другу.

Муж всегда называл вдову Яноша «почтенная» и вроде бы говорил без неприязни, а Эржебет вела себя так, как будто оказывает Ладиславу Дракуле покровительство, но ведь они оба помнили, что в своё время по воле Яноша Гуньяди был умерщвлён отец Дракулы. И не только отец, но и старший брат! Впервые услышав эту историю от старшей сестры, Илона за минувшие месяцы успела многое выяснить, послушать молву, и теперь знала, что семью её нынешнего мужа связывают с семьёй Гуньяди весьма долгие отношения.

Согласно слухам, началось всё около сорока лет назад как дружба: Янош Гуньяди и отец Ладислава Дракулы заключили военный союз, но затем рассорились, а спустя некоторое время Янош пришёл в Валахию с войском и отобрал валашский престол у своего бывшего союзника. Дальше состоялась казнь, но некоторые уверяли, что отец Дракулы умер ещё до неё от болезни, а голову отрубили мертвецу. Однако на этом ничего не закончилось, потому что вскоре умер старший брат Дракулы, и умер очень «вовремя», потому что мог бы претендовать на трон своего покойного отца.

Претендент мешал бы Яношу Гуньяди посадить на валашский трон своего человека, и вдруг «преграда» устранилась. Что же такое произошло, никто толком объяснить не мог. Говорили лишь, что Янош не имел отношения к новой смерти, а лишь «позволил влахам самим уладить их дела и освободить трон для того государя, который будет угоден Венгрии». Это можно было бы назвать весьма обычными политическими событиями, которые не следует принимать близко к сердцу, но Илона не могла не принимать, потому что чувствовала: её нынешний муж тоже не способен относиться к этому безразлично.

Разумеется, тётушка Илоны ни на минуту не допускала, что Янош был неправ, а муж Илоны ни на минуту не допускал, что его отец и брат заслужили свою печальную участь, так что казалось достаточно одной искры, чтобы между госпожой Эржебет и Ладиславом Дракулой разгорелась непримиримая вражда, но обе стороны чего-то выжидали.

«Мой муж куда умнее меня, — вдруг подумала Илона. — Даже при таких разногласиях он умудрился не разругаться с моей тётушкой, а вот я порчу с ней отношения всё больше. Возможно, этим я наврежу своему супругу, ведь если у него с Матьяшем возникнет размолвка, то Эржебет окажется чуть ли не единственной, к кому мой супруг сможет обратиться за помощью. Конечно, в любом споре тётя Эржебет будет всегда и всецело на стороне своего сына, а не моего мужа, но если она сочтёт, что примирение может быть выгодно, то... Эх, ну почему у меня не получается ладить с тётушкой, как раньше!»

Муж вернулся домой в середине марта. День был погожий, яркое солнце било в окна, а Илона как всегда прохаживалась по комнатам нижнего этажа и как раз остановилась перед венецианским зеркалом, чтобы в солнечных бликах посмотреть на своё отражение. Она как раз успела подумать, что в ярко-розовом платье выглядит бледновато, как вдруг в комнату и влетела одна из молодых служанок, которая скороговоркой произнесла:

— Госпожа, ваш муж и господин Ласло возвращаются.

— Что?

— Ваш муж и господин Ласло возвращаются.

— Ах! — только и смогла поначалу вымолвить Илона. — Они уже здесь?

— Подъезжают. А Тамаш уже здесь.

Тамашем звался один из слуг, отправившийся с «господами» в поход.

— Его послали предупредить, — продолжала тараторить служанка. — Тамаш сейчас приехал и сказал, чтобы я сказала вам.

В прежние времена Илона начала бы бегать и суетиться, но сейчас просто не в состоянии была никуда бежать. Медленной походкой вразвалочку она направилась к крыльцу и на ходу кричала:

— Йерне! Йерне!

— Да, госпожа, — Йерне показалась в одной из дверей.

— Ты слышала? Наши мужчины возвращаются. У нас всё готово к их приезду?

— Да уж давно готово, госпожа. Всё сделано, что вы велели. И стол накроем.

Когда Илона, на всякий случай надев тёплую накидку, наконец, выбралась на крыльцо, во двор уже въезжал Ласло. Мачеха даже не успела обрадоваться при виде пасынка, потому что увидела, что вслед за Ласло, привязанный за повод к хвосту его лошади, бежит конь с пустым седлом.

«Конь Влада без седока?» — у Илоны сердце ёкнуло, но не успела она толком испугаться, как следом за Ласло во двор въехали слуги, один из которых правил небольшой телегой, а в телеге полулежал Влад, вполне себе бодрый.

— Ласло, что случилось? Твой отец ранен? — спросила Илона своего пасынка вместо приветствия.

— Нет, матушка. Он не ранен, — непринуждённо ответил тот, спрыгивая с седла, а затем направился к телеге, где продолжал полулежать отец.

Только сейчас, когда телега встала боком к крыльцу, стало заметно, что одной длинной стенки у неё не хватает — выломана, чтобы пассажиру было удобнее вылезать.

Ласло нагнулся, подставляя отцу плечо, на которое Влад оперся, и в это мгновение Илона всё поняла. Она с искренним состраданием наблюдала, как муж, оставаясь в полулежачем положении и опираясь на плечо своего сына, медленно переместился к краю телеги. Затем свесил одну ногу, другую и очень осторожно сел.

Наконец Ласло, на плече которого по-прежнему покоилась отцовская ладонь, ухватил отца сзади за пояс и, рывком вытянув из телеги, поставил на ноги.

— Дальше я сам, — глухим голосом произнёс Влад и сделал маленький шаг по направлению к крыльцу. Затем — другой маленький шаг. Он старался не морщиться, но было видно, что каждое подобное движение означает для него острый приступ боли в спине, и эта пытка продолжается уже не один день.

Илона хотела кинуться вперёд, позабыв про свой тяжёлый живот и про то, что у неё самой из-за этого живота поясница побаливает, но муж остановил.

— Не надо. Я сам. Сам, — он улыбнулся через силу.

— Добро пожаловать домой, мой супруг, — произнесла Илона, когда тот взошёл на крыльцо и наконец поравнялся с ней.

Сейчас от него даже лёгкого поцелуя ждать не следовало, да и беременная супруга не смогла бы поцеловать мужа. Ей мешал дотянуться до его лица необъятный живот, а муж никак не смог бы нагнуться к ней из-за больной поясницы, хотя если бы он встал сбоку, нагибаться пришлось бы всего ничего.

— Рад найти тебя в добром здравии, моя супруга, — ответил Влад и всё такими же мелкими осторожными шажками направился в дом.

Следом за отцом к Илоне подошёл пасынок, поцеловал ей руку:

— Доброго дня, матушка. Есть, чего перекусить с дороги?

— Да, конечно, — рассеянно ответила мачеха. — Я велела накрыть в столовой... А что же мазь, которую я давала? Не помогла?

— Она давно закончилась.

Эх, опять у Илоны не вышло встретиться с мужем так, как хотелось бы! Но долго грустить было некогда: следовало заняться лечением.

Проснулась Илона оттого, что услышала, как малыш тихонько хнычет, но он хныкал не всё время, а то замолкал, то снова подавал голос. Новоявленная мать приподнялась на постели, чтобы увидеть, что же случилось, и чем занята служанка, которая должна была остаться в комнате присматривать за малышом.

Оказалось, что служанка, сложив руки на переднике, стоит над колыбелью, не смея вмешаться в происходящее. Ведь над ребёнком склонился муж Илоны и что-то ему говорил.

Кажется, супруг говорил не по-венгерски, потому что Илона не разобрала слов, а уяснила себе только общий смысл. Муж уговаривал маленького сына не плакать, говорил «чщщщ» и — чтобы малыш лучше понял — время от времени осторожно прикладывал палец к крохотному рту. Это помогало, но младенец, конечно, переставал хныкать лишь потому, что принимал палец за соску и думал, что сейчас будет пища. Даже если ребёнок догадывался, что перед ним отец, эта догадка вовсе не способствовала исчезновению чувства голода.

— Влад, что ты делаешь? — спросила Илона, садясь в кровати.

— Говорю со своим сыном, — ответил тот. — Кажется, он понимает.

— Мне кажется, он хочет есть, — возразила Илона. — Или мокрый. Или и то, и другое.

— Госпожа, он не мокрый, — подала голос служанка. — Я проверяла почти только что. Думала отнести его кормилице, но тут пришёл господин и... — она, конечно, не решилась сказать, что «господин» мог хоть чем-то помешать.

— Влад, позволь отнести ребёнка к кормилице, — сказала Илона, хоть и предпочла бы вместо этого позвать её сюда, в спальню. Но тогда пришлось бы выпроводить мужа, чтобы он не глазел на кормилицыну грудь, а выпроваживать его казалось неправильно.

Когда служанка умело подхватила ребёнка на руки и вышла из комнаты, муж подошёл к Илоне и, присев на край жениного ложа, принялся напряжённо всматриваться в её лицо.

Поскольку он ничего не говорил, Илона заговорила первая:

— Почему ты так смотришь? Ты должен быть рад. У тебя же родился сын.

— Да, я знаю, — всё так же вглядываясь в её лицо, ответил муж. — Спасибо тебе за него.

Он замолчал на несколько мгновений, а затем спросил:

— Тебе было очень больно?

— Стерпеть можно.

— Я слышал, как ты кричала.

— Почти все роженицы кричат. В этом нет ничего необычного.

— Временами мне казалось, что ты могла умереть. И мне становилось не по себе.

— Если б я умерла, Матьяш тебя бы за это не похвалил, — сказала Илона и запоздало прикусила язык, но супруг, который должен был бы оскорбиться на такие слова, совершенно спокойно ответил:

— Не в этом дело. Если б я потерял тебя, то не знаю, что бы делал.

— Жил бы дальше. Возможно, женился бы снова через некоторое время, — так же спокойно сказала Илона.

— Ну, почему ты не хочешь меня понять? — Муж укоризненно покачал головой. — Ты полагаешь, что я мог бы найти женщину, похожую на тебя? Это невозможно.

— Влад, я действительно сейчас тебя не понимаю, — немного удивлённо произнесла Илона. — Это только в песнях поётся или в стихах говорится: «Я не смогу без тебя прожить. Я другую такую не найду». Это же не всерьёз, а только ради красоты звучания. Зачем же ты сейчас говоришь это? Может, просто шутишь? — Она улыбнулась.

— Нет, я серьёзен, — ответил супруг и провёл тыльной стороной ладони по её щеке. — Я больше нигде не найду женщину, которая будет произносить моё настоящее имя, как ты. С таким особым венгерским выговором. И нигде не найду женщину, которая была бы так уверена, что имеет право расспрашивать меня о государственных делах. Для любой другой у меня был бы ответ, что это её не касается, но тебе... Вместо того, чтобы запретить тебе спрашивать, мне хочется тебе рассказать, что меня тревожит.

— Я думаю, что многие женщины Венгерского королевства произносили бы твоё валашское имя с венгерским выговором, — спокойно возразила Илона, но почему-то потупилась, уставилась на свои руки, покоившиеся на одеяле. — И также я думаю, что многие могли бы понимать твои рассуждения о политике. Особенно женщины высокого положения.

— А где не найду женщину, которая заставила бы меня выучить венгерскую грамоту? — не унимался муж. — Это только тебе удалось. Ни для кого другого я бы это не сделал.

— Почему ты так говоришь? — снова спросила Илона, но теперь на смену удивлению пришло замешательство.

— А почему ты не хочешь меня понять? — всё больше настаивал Влад и, кажется, где-то в глубине души начинал сердиться. — Почему?

— Я пытаюсь...

— Нет, ты понимаешь меня, но делаешь вид, что не понимаешь. Ты не хочешь, чтобы я тебя любил?

Что он сказал? Илона почувствовала, как против воли начинает колотиться сердце.

— Ты хочешь сказать, что полюбил меня? — спросила она, но происходящее всё больше казалось розыгрышем.

Илона никогда не предполагала, что дело дойдёт до подобного излияния чувств. Ведь она с мужем жила в договорном браке. В таком браке самое большее, что обычно возникает, это чувство привязанности, но любовь — нет. Вернее сама Илона уже давно поняла, что полюбила нового мужа, но полагала, что он-то её никогда не полюбит...

— Да, — сказал Влад. — Именно это я и хотел тебе сказать. Минувшей ночью у меня было время подумать, и я понял, что не хочу даже представить свою жизнь без тебя, как бы истёрто ни звучали эти слова. Они такие же истёртые, как брачные клятвы, которые даются перед алтарём, но разве эти клятвы никто не произносит всерьёз?

— Я... — Илона сглотнула, — я произносила их всерьёз, когда мы женились.

— Вот видишь, — муж тихо засмеялся и поцеловал её в щёку, уколов усами, а затем продолжал: — Поправляйся поскорее. Хочу, чтобы ты снова ходила за мной по дому и задавала вопросы, которых мне ни от кого больше не услышать: как вести себя с боярами и почему у нашего сына не может быть двух крёстных отцов. Кстати, я придумал малышу имя — Михня. Михай, если по-вашему, в честь твоего дяди. А окрестим другим именем — Иоанн. У меня в семье всех мужчин крестят Иоаннами, а называют как угодно. Такова традиция.

Он поднялся на ноги и сделал несколько шагов к двери, а Илона, по-прежнему оставаясь в некотором замешательстве, произнесла:

— Влад, ты не спросил, люблю ли я тебя.

— Но ведь ты сама уже призналась, — ответил муж, снова повернувшись к ней. — Ты же призналась, что произносила брачные клятвы всерьёз. Да я и раньше видел, что ты меня любишь. Правда, временами сомневался, но когда ты стала слать мне письма в лагерь под Шабацем, понял, что дальше сомневаться будет только глупец.

Илона улыбнулась, но ни словом, ни жестом не показала, что теперь ей всё ясно и разговор можно считать оконченным. Она сама никак не могла решить, удовлетворена признанием или нет. Всё совершилось как-то буднично и быстро...

Меж тем муж помялся немного, затем вернулся к жениной кровати, снова присел на край, сжал руки Илоны, покоившиеся на одеяле, в своих и вдруг наклонился, поцеловал ей обе ладони и заговорил торопливо, не поднимая головы:

— Честно сказать, под Шабацем я сам ещё не думал, что полюбил тебя. Но минувшей ночью, когда казалось, что мне вот-вот принесут весть о твоей смерти, я понял, что не хочу лишиться тебя. И не потому, что мне жаль потерять женщину, которая меня любит, а потому что моё сердце к тебе привязано. Что будет с моим сердцем, если ты ляжешь в могилу? Наверное, это нехорошо: думаю о тебе, но беспокоюсь о себе.

— Перестань, — снова улыбнулась Илона. — Я тебя понимаю.

— И не сердишься за то, что я так себялюбив? — Муж повернул голову и посмотрел на неё краем глаза.

— Говори мне почаще о своём себялюбии, — попросила Илона.

Это казалось странно, но теперь, когда всё обратилось в шутку, она вдруг перестала сомневаться в серьёзности происходящего, перестала считать это розыгрышем. Ладислав Дракула говорил о любви серьёзно!

— Скажи... — муж снова поцеловал ей руки, продолжая сжимать их, — сейчас твоя жизнь вне опасности? Ведь верно? Верно?

— Да, со мной всё будет хорошо, — произнесла Илона, поцеловав его в затылок, но чувствовала, что муж ей как будто не верит.

Она уже не знала, радоваться ей, или нет, потому что вдруг подумала: «А захочет ли он теперь иметь дело со мной как своей супругой? Станет ли делить со мной постель, если боится ненароком стать причиной моей смерти?»

Пока минуло сорок дней со дня родов, уже наступил май. Солнце светило и жарило по-летнему. Илона чувствовала это, когда, сопровождаемая мужем, пасынком, боярином Войкой и одной из служанок, несла маленького Михню в храм. Она часто жмурилась от яркого света и с лёгким беспокойством замечала, что ей сверху припекает даже сквозь белую ткань, прикрывавшую волосы и шею.

Почему-то вспомнилась прошлогодняя весенняя прогулка в дворцовом саду, во время которой Матьяш цитировал Овидия и говорил, что «кузине» непременно надо выйти замуж. Казалось, что с той весны прошла целая вечность.

Впрочем, Илона не успела об этом как следует поразмыслить, потому что идти до храма оказалось совсем не далеко. Они прошагали всего две улицы, и вот показалась маленькая площадь и то самое здание.

Храм сербы себе построили большой, но деревянный, а не каменный, как католический храм, который Илона посещала, но на этом отличия не заканчивались. Внутри этой деревянной церкви было темнее и сильно пахло благовониями. А ещё было очень необычно то, что алтарь отделили от остального пространства стенкой, сверху донизу увешанной изображениями святых и имевшей «врата» — двустворчатые двери.

Своего ребёнка Илона крестила впервые, но ей в своё время доводилось присутствовать на крещении чужих детей, католиков, поэтому теперь она с интересом смотрела на ритуал, совершавшийся перед «вратами», который был мало похож на то, что она видела прежде. Например, она впервые видела, чтобы священник дунул ребёнку в лицо. То, что после этого отец Михаил осенил её сына крестом и возложил руку на голову малыша, выглядело торжественно и красиво, но дуть... Слов, которые произносились при этом, Илона почти не понимала — понимала лишь то, что это молитвы.

Также необычно было то, что священник помазал елеем не только лоб Михни, но и грудь, ручки, спину и даже ножки, а крёстный отец помогал в этом, поворачивая младенца так и эдак. А ещё было удивительно то, что священник в самом конце священнодействия (когда ребёнка уже успели окунуть в купель, надеть ему крестик и рубашку) взял ножницы и отрезал малышу прядку волос на затылке.

Илоне, конечно, объяснили, что дуновение означает Святого Духа, мазать елеем тело сверху донизу является греческой традицией, а пострижение волос означает, что ребёнок становится рабом Божьим, но это всё равно выглядело удивительно и немного странно.

Когда ей наконец вернули малыша, он готов был заплакать, хотя до этого мужественно перенёс всё, что с ним совершали. Теперь от него тоже пахло благовониями, он как будто сроднился с этим необычным храмом, поэтому Илона, поправляя Михне воротничок крестильной рубашки, сказала:

— Чщщщ, моя крошечка. Теперь ты ортодокс, как и твой отец.

Домашний праздник по случаю крестин был скромный, потому что много гостей ожидать не следовало. Пришла Маргит с мужем, пришли и родители Илоны, но мать как будто использовала праздник в качестве предлога, чтобы прийти попрощаться. Улучив момент, госпожа Агота отвела дочь в уголок и сказала, что теперь совершенно спокойна за неё, поэтому в ближайшие дни уезжает обратно в Эрдели, а то в поместьях все дела расстроятся.

Также пришёл Иштван Батори, на сестре которого в своё время был женат дядя Илоны, Михай Силадьи.

— Ну, что ж, племянница, показывай ребёнка, — сказал гость, а когда Илона вместе с мужем отвели его в комнату, где стояла колыбель, то услышали: — Ух! До чего ж хороший мальчик-то получился! Крупный, крепкий. Пусть воином вырастет.

За минувшие сорок дней Михня действительно успел подрасти и окрепнуть, так что этих слов следовало ожидать, а затем Иштван чуть толкнул отца ребёнка локтем в бок и добавил:

— Хорошо же у тебя пушка стреляет! Меткий выстрел! А? — он засмеялся, но Илона покраснела до корней волос, тут же вспомнив, как нынешний гость прошлым летом на свадебном пиру говорил про наступательную стратегию для первой брачной ночи. Наверное, он про эту «пушку» и на пиру упоминал, и все гости хохотали... Ужас!

«Впрочем, — вдруг подумала она, — было бы хорошо, если б дядюшка Иштван не только напомнил моему мужу о давнем успешном сражении, но и призвал снова ринуться в бой. Возможно, мой муж бы послушал. Они ведь хорошие приятели».

Проснувшись на следующее утро, Илона поняла, что не может обижаться на своего супруга. Конечно, он был прав. Но как же это казалось грустно: видеть мужа рядом, но вести себя так, как будто сейчас Великий пост!

Тем грустнее было собирать Влада в дорогу. Да и сам он не особенно радовался тому, что Матьяш выполняет своё обещание вернуть «кузену» трон.

Однажды, когда Илона вытащила из сундука тёплые вещи, которые мужу следовало на всякий случай с собой взять, он хмуро спросил:

— Ты меня на целый год хочешь из дому отправить? Зачем мне зимний плащ? Сейчас ведь лето.

Влад, очевидно, не хотел вспоминать, что уезжает надолго, поэтому она в шутку спросила:

— А может, не поедешь?

Он оглянулся, не слышит ли кто из слуг, и серьёзно ответил:

— Матьяшу не говори, но, будь моя воля, наверное, и не поехал бы, остался здесь. Наверное, это и есть старость, когда никуда не тянет ехать, а хочется дома кости греть на мягкой перине.

Илона повернулась к нему:

— При чём тут старость?

— Да притом, что голова всё белее, — Влад глянул вправо-влево, на пряди своих волос, спускавшихся на плечи, и небрежно покрутил в пальцах кончик одной из прядей. В ней ясно виднелись серебряные нити.

— Зато здесь, — Илона положила ладонь ему на грудь чуть ниже того места, где начинался ворот его рубашки, поддетой под кафтан, — здесь ни одного седого волоса. Ты не стар. Ты просто не хочешь уезжать от меня. Обещай, что мы увидимся осенью. Если нужно, я приеду в Эрдели. Вот тогда и привезу тебе твои тёплые вещи, чтобы ты сейчас не таскал их с собой.

— А сын? — Влад имел в виду Михню, поскольку Ласло, как всегда, должен был сопровождать отца в походе. — Как же ты его оставишь?

— Я не оставлю, — ответила Илона. — Он тоже поедет в путешествие. Осенью ему будет уже полгода, и он хорошо перенесёт дорогу.

В день отъезда мужа и пасынка в Эрдели все, как обычно, проснулись спозаранку. Летнее утро было прохладным, а на мостовой и на фасадах домов, как всегда в этот час, лежали тёмные тени. Илона провожая путешественников, стояла возле раскрытых ворот своего дома и смотрела, как всадники и вьючные лошади скрываются за поворотом в конце улицы. Влад, уже готовясь повернуть за угол, посмотрел в сторону супруги и в качестве прощального приветствия показал ей раскрытую ладонь, а Илона вдруг почему-то почувствовала, что ей страшно — по-настоящему страшно, что муж уже не вернётся.

Тем радостнее было Илоне в конце сентября получить письмо, где Влад просил свою супругу приехать в город Надьшебен. Из предыдущих писем мужа и пасынка уже было известно, что этим летом турки с большим войском напали на Молдавию. Вглубь страны нехристи заходить не стали, а вместо этого двинулись через горы в Эрдели, но, по счастью, там уже находился Влад вместе с Иштваном Батори, под началом которых собралось около тридцати тысяч воинов.

Этого количества хватило, чтобы дать туркам отпор, а затем венгерская армия двинулась на соединение с молдавской, оттесняя неприятеля всё дальше к югу. И вот теперь Илона узнала, что воины из Эрдели соединились с молдаванами, но так и не получили от короля Матьяша повеление двинуться в Валахию, а без них молдаване идти не хотели. Собственно, именно поэтому Влад отправил жене письмо: он решил воспользоваться временем вынужденного безделья, чтобы повидать её.

«Пока в войне затишье, и я не знаю, сколько оно продлится, — сообщал он. — Наше с Иштваном войско сейчас стоит на границе Эрдели с Молдавией. Делать нам нечего, но и уехать от войска надолго я не могу. Как ты думаешь, моя супруга, не прокатиться ли тебе в Надьшебен? Погода сейчас хорошая: не жарко, но и не холодно. Дождей нет, и потому путь будет удобным. В Пешт я никак не могу приехать, но до Надьшебена мог бы легко добраться и провести там несколько дней или неделю. Если ты полагаешь, что Михня хорошо перенесёт дорогу, я буду рад видеть в Надьшебене вас обоих. Турки в этом году уже не явятся в Эрдели, поэтому беспокоиться вам не о чем».

Илона в тот же день отправила ответ через королевскую почту, что обязательно приедет, и что муж, получив это письмо, может быть уверен, что его семья уже в дороге. Илона указала число, когда отправится в путь, и когда по расчётам должна оказаться в Надьшебене: «Когда я с сыном приеду, то остановлюсь в гостинице для паломников при местном монастыре иезуитов или монастыре францисканцев. Там я буду тебя ждать. Ты легко меня отыщешь».

И вот большая колымага, запряженная двумя рослыми рыжими конями, двинулась по широкой укатанной дороге, вившейся среди желтеющих полей и лестстых холмов. Это была та самая колымага с красными парчовыми занавесками, в которой Илона приехала в Буду полтора года назад. На резных дверцах всё так же был виден герб семьи Силадьи — бурая коза, выпрыгивающая из золотой короны — но увы, Илона не могла его закрасить и нарисовать герб мужа, потому что колымага принадлежала отцу, Ошвату Силадьи. Ему же служили два десятка конных челядинцев, сопровождавших экипаж, но Илона настояла, что жалование за то время, которое проведёт в поездке, заплатит им сама.

Внутри колымаги опять было тесно от узлов и дорожных корзин, но напротив Илоны теперь сидела не Йерне, а совсем другая служанка, молодая. Сама же Илона ничуть не грустила, а счастливо улыбалась, потому что держала на руках ребёнка. А ещё её очень забавляло поведение сидевшей рядом кормилицы, которая никак не могла взять в толк, почему возможный переезд в Валахию нисколько не пугает госпожу, а только радует.

В Надьшебене, стоявшем на равнине и окружённом синей лентой гор, Илона уже бывала проездом, но теперь, приближаясь к этому городу, обозревала его будто в первый раз.

Незадолго до того, как колымага достигла городских ворот, небо заволоклось серыми облаками, из которых накрапывал дождь, но сам город не казался хмурым. Красный цвет кирпичных крепостных стен казался ярче, мощёные улицы блестели, а белёные стены домов выглядели как будто свежее. Слуховые окна в черепичных крышах, чем-то похожие на глаза под полуприкрытыми веками, взирали на гостью спокойно, но не сказать что неприветливо.

Поселившись в гостинице при монастыре иезуитов, Илона попросила, чтобы ей дали комнату, окнами выходившую на Большую площадь. Так казалось легче заметить мужа, когда он подойдёт к гостинице.

Следующие два дня она почти всё время проводила возле окна и, укачивая сына на руках, ждала. Тем удивительнее показалось то, что муж вдруг появился не внизу на площади, а в дверях комнаты.

Коричневый плащ был испещрён тёмными пятнышками от дождевых капель, белое перо на шапке выглядело не слишком пушистым, а поскольку дождь за окном шёл очень слабый, это значило, Влад провёл на улице довольно много времени, разыскивая супругу.

— Вот где ты спряталась, — произнёс он вместо приветствия.

— Влад, как же я тебя не увидела?

Илона отдала ребёнка служанке и подбежала к мужу. Супруги обнялись и крепко поцеловались, а произошло это так легко и непринуждённо, что Илона подумала: «Наконец-то наша встреча после долгой разлуки происходит именно так, как мне хочется».

Илона вспоминала, как, сидя на смятой постели в комнате трактира, рассматривала след от копья у мужа на груди, с левой стороны чуть пониже ключицы.

Как сказал Влад, острие не вошло в тело, а просто ударило в кирасу, погнуло её и оставило след на коже, поскольку копьё было пущено с очень близкого расстояния.

Ушиб уже почти зажил, но всё равно выглядел страшновато. Чуть ниже ключицы виднелось небольшое розовое пятно (в день появления оно выглядело почти чёрным), а вокруг этого пятна всё ещё можно было разглядеть жёлтый синяк в форме неправильного полумесяца. Жёлтый — значит, почти сошёл, а когда-то он был лиловым.

Эту «пустяшную рану» Влад получил в конце июля в бою с турками на подступах к Эрдели.

— Значит, уже не болит? — спросила Илона, осторожно проводя по этому полумесяцу пальцем.

— Нет, — ответил муж, а жена теперь опустила взгляд к его правому боку: там был след от стрелы.

Она тоже была пущена с очень близкого расстояния, но пролетела почти мимо, пропоров кафтан и оцарапав кожу. Кирасы в тот день на муже не было, потому что не было боя. В начале августа Влад просто ехал со своими людьми по дороге среди гор, поросших елями, и нарвался на турецкую засаду.

— И тут тоже не больно? — спросила Илона.

— Нет, — улыбнулся муж. — И ты уже спрашивала. — Он нагнулся, поднял с пола рубашку и надел, чтобы жена больше не видела то, что её пугает.

— А почему ты сказал, что твои дела в Валахии могут оказаться плохи? — продолжала спрашивать Илона.

— Когда я это сказал? — с нарочитым удивлением спросил Влад.

— Когда мы шли по площади к трактиру.

— Я шутил.

— Нет, ты шутил про любовниц в Эрдели, а про свои дела в Валахии ты сказал вполне серьёзно, — возразила Илона и, чтобы показать свою осведомлённость, добавила: — Ты полагаешь, что Матьяш отменит поход в Валахию? Мой кузен ведь хочет получить от итальянцев деньги на эту войну, чтобы не платить за всё самому. А если твой поход состоится до того, как итальянцы пришлют денег, то денег можно уже и не ждать. Итальянцы предпочтут не платить за то, что и так уже сделано. Ведь верно?

Муж снова улыбнулся, и погладил жену по щеке тыльной стороной ладони:

— По правде говоря, лучше бы Матьяш отменил этот поход. Валашский трон лучше добывать летом, а осенью надежда на удачный исход слабеет с каждым днём.

— Почему? — настороженно спросила Илона.

— Ну, потому что в Валахии в первый день осени начинается сбор податей, — начал терпеливо объяснять муж. — И сейчас их собирает мой враг Басараб Старый, который сидит на валашском троне. Вот уже и сентябрь прошёл, октябрь наступил, и всё это время мой враг собирает подати, и денег у него в казне прибавляется, а деньги — это сила. К примеру, он может содержать войско...

— Чтобы воевать против тебя?

— Да. — Влад досадливо вздохнул. — Если б поход в Валахию состоялся в августе, как Матьяш с самого начала мне пообещал, то сейчас собирал бы подати я. Деньги бы текли в мою казну, а не в казну Басараба. Но Матьяш решил выждать, а мне теперь нет особой причины идти в Валахию. Пусть я займу трон, но удержать его будет трудно. Почти невозможно. Разве что мне улыбнётся удача, и я с помощью воинов из Эрдели и молдаван сумею поймать Старого Басараба вместе с обозом, в котором находится казна. Но на это надежда слабая. Гораздо более вероятно, что я окажусь на валашском троне, не имея денег. А как править с пустой казной? Что я буду делать, когда воины из Эрдели и молдаване захотят вернуться домой? На кого мне тогда опереться?

— У тебя не будет войска, — задумчиво произнесла Илона, — а Басараб, раз он останется при деньгах, сможет нанять армию. И пойдёт на тебя в поход? И лишит трона?

— Ну, вот! Даже ты, женщина, понимаешь! — не сдержался Влад, но злился, конечно, не на жену, а на Матьяша.

— Но почему же тогда Матьяш откладывает поход, если всё это понимает? — продолжала недоумевать Илона.

— Ждёт итальянских денег, — зло усмехнулся Влад и бессильно уронил голову на подушки.

Илона склонилась над ним:

— А сколько тебе понадобится денег? У нас ведь есть деньги. Не забывай: отец дал за меня хорошее приданое.

Лицо мужа посветлело, и теперь он усмехнулся уже добродушно:

— Мне нужно, по меньшей мере, в пять раз больше, чем всё твоё приданое. Двадцать тысяч золотых ничего не изменят, так что оставь их в сундуке у того старого еврея.

— А если я попрошу отца, чтобы он дал тебе денег? — не унималась Илона. — Он очень богат. Думаю, у него сейчас найдётся и сто тысяч.

— Я сам говорил с ним об этом, — признался Влад и принялся вспоминать, глядя куда-то вверх. — Ещё давно был этот разговор. Я просил в долг на три года. Обещал твоему отцу, что заплачу проценты выше, чем если он будет давать деньги в рост с помощью евреев. Однако твой отец отказал. Поверил в мою честность, но не в успех моей затеи. Сказал, что даже если я три года продержусь на валашском троне, то всё равно не смогу вернуть долги. Сказал: «Не такая уж доходная вотчина эта Валахия».

Илона, склонившись над лежащим мужем, пыталась поймать его взгляд:

— Но что же ты тогда будешь делать? Неужели ничего сделать нельзя?

Влад, всё так же глядя куда-то в потолок, положил ей руку на спину, а затем притянул жену к себе:

— Ты, в самом деле, хочешь, чтобы я думал об этом сейчас? Иди-ка лучше сюда.

Празднества по случаю свадьбы Его Величества, начатые в Секешфехерваре, продолжились в Буде. Матьяш, его невеста, матушка и прочие королевские родственники, а также вся свита и гости были встречены на подступах к столице огромной толпой из мелких придворных чинов, дворян, богатых горожан и даже жителей Еврейской улицы. Один из приглашённых немецких князей опять изобразил потешную рыцарскую схватку, а затем собравшаяся толпа наводнила Верхнюю Буду.

Оказавшись в городе, Матьяш, Беатрикс, королевская родня, свита и гости проследовали в «собор Матьяша», бывший собор Божьей Матери, где слушали, как лучшие певчие королевства исполняют гимн «Тебя, Бога, хвалим».

Все, кого огромный собор не вместил, смиренно мёрзли снаружи, а затем все двинулись в королевский дворец, где король не без гордости показал будущей жене её новое жилище.

Пока длился осмотр дворца, гости шептались по поводу шутки, придуманной Его Величеством: нарочно для дворцовых празднеств он пошил своим казначеям новые кафтаны, где на каждом рукаве было вышито изображение печального человечка и надпись: «Я грущу, и до сих пор не знаю, почему». Именно в этих кафтанах казначеи вышли встречать Матьяша во дворце, а гости восприняли это как тонкий намёк на то, что расходы в связи с королевской свадьбой оказались столь велики, что вогнали казначеев в тоску.

Илона, стыдя себя за то, что опять считает деньги в чужом кошельке, опять думала о ста тысячах золотых, которых не хватает её мужу, а на следующий день во время очередного праздничного пира вдруг совершенно случайно услышала, что пришли новости из Валахии.

Эти новости достигли венгерской столицы ещё в самом начале декабря, когда тётя Эржебет вместе со всеми родственниками из числа Силадьи подъезжала к Потою в Словении. Суть заключалась в том, что муж Илоны вместе с Иштваном Батори и молдавским князем пришли в Валахию и выгнали оттуда Басараба и турецкие отряды. Сначала удалось захватить один из главных городов Валахии — Тырговиште, а затем, после весьма кровопролитного сражения, была взята валашская столица — Букурешть.

Иштван Батори доложил об этом в письме Матьяшу, которое и пришло к адресату в начале декабря, а Матьяш почти сразу отправил ответ, где, поздравив с победой, повелевал Иштвану и венгерским войскам возвращаться домой.

Илона сразу вспомнила слова мужа: «Что я буду делать, когда воины из Эрдели и молдаване захотят вернуться домой? На кого мне тогда опереться?» К тому же её насторожило то, что ни от Влада, ни от пасынка, который сейчас тоже находился в Валахии, не было вестей. Почему они не воспользовались случаем, чтобы вместе с докладом королю, отправленным от Иштвана Батори, прислать ей весточку?

Илона чувствовала, что должна поговорить с Матьяшем. Пусть старшая сестра и утверждала, что это бесполезно, но Илона не простила бы себе, если б хотя бы не попыталась убедить кузена не бросать валашские дела: «Зачем, зачем я приняла сторону Влада, если я всё равно ничем не могу ему помочь? Значит, я и впрямь не принцесса Иляна Косынзяна из валашской сказки, ведь он говорил, что Иляна всегда могла что-то придумать и предпринять». Однако в то, что Матьяш сейчас похож на злую колдунью, которая даёт витязям невыполнимые поручения, верить не хотелось: «Мой кузен по сути дал моем мужу невыполнимое поручение: удержать валашский трон, не имея денег в казне. Но ведь мой кузен наверняка не знал, что поручение невыполнимо. А значит, выслушает меня и исполнит мою просьбу».

Она решила, что обратиться с просьбой лучше всего в день Матьяшевой свадьбы, ведь согласно древней традиции всякий монарх в особенно радостные для него дни не может отказать ни одному просителю. Таким днём могла стать свадьба или день появления на свет наследника престола, но появление наследника следовало ожидать ещё относительно нескоро, а вот день свадьбы уже почти наступил. Она была намечена на последнее воскресенье перед Рождеством.

Разумеется, ни до, ни во время церемонии бракосочетания у Матьяша не нашлось бы ни одной свободной минуты. Не нашлось бы времени и сразу после, когда все участники торжества, вернувшись во дворец, должны были осмотреть свадебные подарки, преподнесённые невесте. Говорили, что зрелище обещало быть особенным, поскольку Беатрикс получила от своей итальянской родни множество изящных и прекрасных вещей.

А вот после осмотра подарков, на свадебном пиру, когда всех гостей должно было развлекать сборище придворных шутов, Илона могла бы незаметно приблизиться к королю и попросить его уделить ей хотя бы четверть часа.

Надо ли говорить, как Илона волновалась в тот день! Ей казалось, что она держит в руках судьбу своего супруга, поэтому просто обязана сделать всё правильно. Обязана! И поначалу всё шло вполне неплохо.

Когда Илона, пользуясь своим родством с Его Величеством, беспрепятственно миновала все «заграждения» из придворных, призванных не подпускать к королю нежелательных лиц, Матьяш, сидевший за пиршественным столом, встретил её милостиво.

— Моя кузина! — воскликнул он с той фонтанирующей радостью, которую могут испытывать только полупьяные люди. — Наконец-то ты начала преодолевать свою вечную скромность и сама подошла поговорить со мной. Сколько раз мы говорили с тех пор, как возвратились из Секешфехервара? Ни разу! Я сейчас велю, чтоб тебе поставили кресло.

Он уже оглянулся на сидевшую рядом новоявленную супругу, чтобы уточнить, представлены ли дамы друг другу, когда Илона ответила, что пришла не просто так. Кузина короля со всем почтением поклонилась Её Величеству королеве Беатрикс, а затем сказала:

— Я прошу Его Величество выслушать меня без свидетелей. Это совсем не долго.

Кузен нахмурился, но всё же согласился выйти из-за стола, но когда они дошли до ближайшей пустой комнаты и Илона сказала, что жизнь её мужа в опасности, король вдруг побагровел и, чуть не срываясь на крик, спросил:

— Вы что все сегодня? Сговорились? Один ушёл туда, где доски продаются. Другая не успела замуж выйти, а уже снова примеряет вдовий траур. И это всё в день моей свадьбы!

Илона ошарашенно взглянула на кузена, поскольку выражение «ушёл туда, где доски продаются» означало «умер».

— Кузен, я не вполне понимаю. Кто-то умер?

— Да! — в крайнем раздражении ответил король. — И не кто-нибудь, а Янош Понграц, муж моей тётки Клары. Уж от него-то я не ожидал такой каверзы!

Янош Понграц из Денгеледя, муж Клары Гуньяди, играл весьма заметную роль на свадебных торжествах, ведь именно он возглавил большое посольство, которое ещё весной отправилось в Неаполь и в декабре привезло Матьяшу его невесту. Все предшествующие дни Янош Понграц находился подле Его Величества и своей подопечной Беатрикс, но сегодня...

— Ещё вчера он пил, веселился и вообще вёл себя, как подобает, — продолжал Его Величество, — а сегодня взял и умер. Хорошо хоть, испустил дух не на глазах у всех. Спасибо и на том. По крайней мере, я имею возможность скрывать его смерть хотя бы несколько дней. Но мне-то разве легко? Я должен веселиться и радоваться, а нынешней ночью ещё и радовать супругу. И всё это время знать, что у меня во дворце покойник. А теперь ещё и ты, дорогая кузина, решила меня подбодрить своими воплями?

— Ваше Величество, я...

— Да ничего с твоим мужем не случится. Дела в Валахии идут отлично.

— Тогда почему Ваше Величество не хочет развить успех и нанести туркам поражение за Дунаем, на их земле, как собирался ещё летом?

— Ты упрекаешь меня, кузина? — король пристально посмотрел на Илону, которая тут же опустила взгляд. — Ты полагаешь, что я обманул кого-то и не выполнил обещаний?

— Ваше Величество, я этого вовсе не говорила.

— Но ты наверняка так думаешь, — настаивал Матьяш, — а между тем я сам обманут. Мне обещали деньги на крестовый поход. Итальянцы обещали. Но где же деньги? Те жалкие крохи, которые я получил осенью, нельзя назвать деньгами. И всё же я подумал, что могу предпринять хотя бы что-то, и вот твой муж снова получил трон в Валахии. Разве этого мало?

— Ваше Величество, этот трон легко потерять, потому что...

— А вот об этом не тебе судить, кузина, — перебил король, — потому что политика это не женское дело. Иди и веселись. Я приказываю. А то ещё немного, и я сам могу умереть от разрыва сердца из-за этих волнений. — Он воздел руки к потолку. — Сколько всего в день моей свадьбы! Как будто нет других дней. Господь, за что Ты так наказываешь меня!?

На следующее утро Илона попросила Ласло, чтобы он отправился в Буду, разыскал там своего знакомца Джулиано и привёл к ней.

Когда итальянец явился, она, сидя в кресле, спокойно и почти безразлично, чтобы внезапно не расплакаться, произнесла:

— Я передумала. Я хочу заказать тот портрет, о котором ты говорил. Портрет, где буду я и... мой муж.

— До меня дошли слухи, что ваш супруг погиб. Я соболезную, — итальянец поклонился.

— Но ведь твой учитель сможет нарисовать моего мужа по памяти? — спросила Илона. — Он нарисовал его однажды. Значит, нарисует и снова.

— Увы, нет, госпожа, — тихо произнёс Джулиано.

— Почему? — немного удивилась Илона. — Я знаю, что он стар, и, может быть, у него уже не очень хорошая память на лица? Но я покажу ему прежний портрет, и он вспомнит.

— Увы, нет, госпожа, — повторил Джулиано.

— Почему?

— Потому что мой учитель недавно скончался. Мир праху его, — итальянец перекрестился.

— Я соболезную, — ошарашенно произнесла Илона.

— Кончина его была мирной, — продолжал собеседник. — Он умер во сне. Лёг спать и не проснулся.

— А ты? — вдруг спросила Илона. — Ты не возьмёшься нарисовать этот портрет? Работа будет хорошо оплачена.

— Благодарю за доверие, госпожа, но я не возьмусь, — ответил Джулиано.

— Почему?

— Во-первых, я пишу совсем в иной манере и боюсь вас разочаровать, а во-вторых, я очень скоро уезжаю. Отправляюсь домой, во Флоренцию. Мне повезло, что в связи с королевской свадьбой в Буду приехало много моих земляков. Некоторые из них теперь едут обратно, поскольку торжества закончились. Я договорился с одним из них, что он возьмёт меня в попутчики, и в результате всё путешествие обойдётся мне гораздо дешевле, чем могло бы. Я не могу упустить такой шанс. Да, знаю, госпожа, что вы можете покрыть все эти расходы, если пожелаете, но, по правде говоря, мне не хочется быть вам настолько обязанным. Вы и так потратили на меня слишком много денег, когда выбрали в приятели вашему пасынку. Если я снова введу вас в необоснованные расходы, то просто сгорю со стыда, поэтому предпочту откланяться.

Видя, что Илона погрустнела, он добавил:

— Не огорчайтесь, госпожа. В Буде осталось ещё много хороших флорентийских живописцев и, если хотите, я порекомендую вам кого-нибудь.

— Нет, не нужно. Благодарю. Иди, — из последних сил ответила Илона, чувствуя как к горлу подступают слёзы.

Просто портрет ей был не нужен. Она хотела портрет, выполненный рукой того, кто был как-то связан с Владом, хорошо знал его. И вот последняя возможность исчезла. Казалось, что память о Ладиславе Дракуле тает на глазах, а через год никто и не вспомнит об этом человеке.

«Что мне осталось от него? — думала Илона, сидя в комнате одна, так как посетитель уже ушёл. — Что осталось? Несколько писем? Шкатулка с драгоценностями? Или этот дом, где Влад, судя по всему, далеко не всегда ощущал себя дома?» Неужели она снова вернулась в те тоскливые дни, когда влачишь тяжёлую ношу своего вдовства и думаешь о смерти, как об избавлении?

И вдруг она услышала детский плач. Это плакал Михня. Плакал громко и горько, как будто остался совсем один на свете.

Илона вскочила: «Но ведь есть я. Он лишился отца, но не лишился матери». Она поспешила в комнату к малышу.

Нет, прежние дни не вернулись. Жизнь пошла по другому пути. Пускай на этом пути тоже было горе, но уже не было безнадёжности. «У меня есть сын, — повторяла себе Илона, торопясь к Михне. — И даже двое. Ведь Ласло тоже мой сын». И это означало, что те усилия, которые она прилагала, чтобы устроить свою жизнь, не напрасны.

Часть из построенного развалилась, превратилась в руины, которые уже не восстановить, но часть осталась. «От Влада мне остались дети, — повторяла себе Илона. — И значит, я могу быть счастливой».

Дракула в те времена, как и Илона, жил не очень счастливо. Матьяш уже много лет держал его в крепости в венгерском городе Вышеграде. Надежда на освобождение у узника давно угасла, и вдобавок условия содержания оставляли желать лучшего. Из развлечений был только потрясающий вид из окна — широкий обзор Дуная и окрестных гор.

Некоторые историки предполагают, что Дракула не сидел в крепости, а жил в Вышеграде, не имея права уехать, и что у него в это время уже была жена, которая так же, как Илона, являлась родственницей Матьяша. Эта теория основывается на сведениях из древнерусской «Повести о Дракуле-воеводе». Там сказано, что Дракула прожил в браке с родственницей Матьяша около 10 лет, а в Вышеграде провёл около 12 лет. И раз уж из других источников известно, что Дракула погиб через полтора года после своего освобождения, то нахождение в заточении и долгая жизнь в браке не могли быть последовательными событиями. Значит, заточение и семейная жизнь протекали одновременно?

Однако всё это кажется логичным только на первый взгляд. Зачем Матьяшу было заключать династический брак с человеком, находящимся в опале и в плену, если не было намерения этого человека освободить? Даже если родственница Матьяша являлась незаконным отпрыском королевской семьи, то есть её было «не жалко».

Зачем такое устраивать? Чтобы родственница (как жена декабриста) тоже несла тяготы плена и рожала детей? Но зачем? Никакого смысла с точки зрения политики всё это не имело, так как претендентов на румынский (валашский) трон и без Дракулы существовало предостаточно. Обеспечивать заключённому потомство не требовалось.

Как ни посмотри, а получается абсурдное политическое решение. Король Матьяш заслужил репутацию расчётливого политика и не стал бы заключать такой бессмысленный брак, а что касается древнерусской повести, то появление странной информации по поводу длительности брака можно объяснить гораздо проще (см. последний раздел статьи).

В общем, было бы ошибкой думать, что в заточении Дракуле создали комфортные условия и обеспечили женским обществом. В Средние века в тюрьму сажали для того, чтобы сломить дух, а не для того, чтобы узник отдохнул, как на курорте. Положение у Дракулы было отчаянное, и именно в этот момент Матьяш решил освободить своего пленника.

Почему Матьяш решил освободить Дракулу спустя почти 13 лет после громкого ареста, случившегося в 1462 году, мы в точности не знаем. По одной версии за Дракулу замолвил слово молдавский князь Штефан. А по другой версии Матьяш вспомнил о пленнике в связи со своей женитьбой.

Король должен был сделать своей невесте, неаполитанской принцессе, свадебный подарок и подумал: «А подарю-ка я ей город Вышеград. Место красивое, на берегу Дуная, а рядом — отличные охотничьи угодья... О! Совсем забыл! Ведь в Вышеградском замке сидит Дракула! Я же не могу дарить невесте замок с Дракулой. Зачем ей замок с Дракулой? Значит, Дракулу надо куда-то деть. Но куда? Или может... просто освободить? Он в своё время очень славно воевал с турками. Вот и пускай воюет, а то нынешний валашский князь воевать с турками совсем не умеет. Ладно. Решено. Надо выпустить, но как-то страшновато. Я же этого Дракулу почти 13 лет взаперти держал. Он, наверное, злой, как чёрт». И вот тогда Матьяш вспомнил про Илону.

Историк М.Казаку в своей монографии «Дракула» пишет, что молдавский князь Штефан именно в это время «настаивал, чтобы король освободил Дракулу, томящегося в Пеште... вместе с женой и сыновьями». Однако это утверждение Казаку касаемо семьи Дракулы не опирается ни на какие факты.

Ни в письме от 25 июня 1475 года, которое мы уже частично рассмотрели, ни в письме от 18 июля 1475 года, которое мы рассмотрим чуть позднее, нет ни слова, ни намёка на то, что у Дракулы имелась семья.

В более позднем документе, в письме Штефана, которое было зачитано молдавским послом 8 мая 1478 года в Венеции перед дожем и сенаторами, Штефан говорит: «Я заботился, чтобы воеводу Басараба изгнали из Валахии (Румынии), а поставлен был другой христианский правитель, по имени Дракула, потому что он прежде был известен (как враг турков). И я ждал, что этой идеей возгорится Его Величество король Венгрии, и доказывал ему, что Уладо (т.е. Влад) Дракулиа должен сделаться правителем. И в конце концов я убедил короля, и мне было позволено собрать воинов, чтобы осуществить своё намерение и предложить указанного правителя на трон в Валахии (Румынии)».

То есть слова Казаку о том, что Штефан настаивал на освобождении Дракулы, подтверждаются, но про семью Дракулы молдавский князь опять ничего не говорил.

Что касается содержания Дракулы в городе Пеште (расположенном рядом с тогдашней венгерской столицей Будой на противоположном берегу Дуная), то это подтверждается древнерусской повестью.

«Повесть о Дракуле-воеводе» сообщает, что «король приказал освободить Дракулу из темницы и привезти его в Буду, и дал ему дом в Пеште, что против Буды», но и там нет ни слова о семье. Дальше следует анекдот о воре, забежавшем в дом Дракулы и в этом анекдоте тоже нет никаких намёков на то, что Дракула жил в доме с женой.

Тогда почему Казаку пишет о жене и сыновьях Дракулы, якобы живших в Пеште? В данном случае он просто компилирует версии других исследователей, которые опираются всё на ту же «Повесть о Дракуле-воеводе».

Дракула в 1475 году понимал, что, несмотря на поддержку короля Матьяша, возвращение румынского трона займёт продолжительное время — не менее года. Дракула уже не первый раз начинал бороться за трон и видел достаточно примеров того, как складывалась жизнь других претендентов, поэтому на скорое возвращение в Румынию не рассчитывал.

Пока возвращение в Румынию не состоялось, требовалось где-то жить, но жить в Пеште Дракула явно не хотел, раз подыскивал себе другое место.

Сложно сказать, почему Дракула выбрал именно город Сибиу. Возможно, всё объяснялось местоположением: не так близко к румынской границе как Брашов, зато ближе к венгерской столице Буде, а в Буду следовало регулярно наведываться.

Возможно, это объяснялось также тем, что отношения с Сибиу были лучше, чем с Брашовом. Конечно, Дракула помнил, как враждовал с Сибиу во второй половине 1450-х годов, и это во многом повторяло дрязги с брашовянами, но жители Сибиу, по крайней мере, не принимали активного участия в очернении Дракулы в 1460-е годы, как это делали жители Брашова.

Дракула теоретически мог бы поселиться в Сигишоаре, городе своего детства, но местоположение этого города не отвечало целям претендента на престол: ездить в Буду оттуда было неудобно, и от румынской границы Сигишоара располагалась заметно дальше.

Очевидно, взаимоотношения с жителями города не были главным критерием в выборе места для постройки дома, ведь Дракула выбрал не Сигишоару, хотя взаимоотношения с жителями этого города никогда не портились.

Почему же отец Дракулы в своё время выбрал Сигишоару? Тогда, судя по всему, ситуация была иной. Отец Дракулы в Сигишоаре почти не жил, поскольку много времени проводил в разъездах вместе с тогдашним венгерским королём Сигизмундом. Сигишоару отец Дракулы выбрал, прежде всего, как место жительства своей семьи, а вот сам Дракула, в 1475 году выбирая место жительства, выбирал его для себя. Соответственно изменились и критерии выбора.

Жена Дракулы (Илона Силадьи) должна была остаться в Пеште. Взрослый сын Дракулы (Влад) должен был постоянно путешествовать с отцом и просто принять его выбор, а о том, что на свет появится ещё один сын (Михня), Дракула в то время не знал и даже не догадывался.

В общем, тот факт, что Дракула хотел поселиться в Сибиу, вовсе не свидетельствует о том, что это был любимый город Дракулы.

Лишние жертвы

Напомню, что после ареста Дракулы в 1462 году состоялся суд, но и на том суде Рангони не присутствовал, хотя сообщает о результатах расследования: «Высшие сановники этого королевства, имея на то юридическое основание, заявляют, что он, когда руководил воеводством Трансальпийским (то есть Валахией), более ста тысяч человек через посажение на кол и другими вызывающими ужас смертными казнями умертвил».

При этом у нас есть свидетельство папского посла, Никколо Модруссы, который в это время находился в Венгрии и даже видел арестованного Дракулу собственными глазами. Модрусса сообщает, что по результатам разбирательства насчитали 40 000 жертв, а вовсе не 100 000... Вот так Дракула за 12 лет, находясь в венгерской тюрьме, умудрился уничтожить 60 000 человек. Вероятно, если бы он провёл там больше времени, 100 000 превратились бы в 200 000.

Конечно, можно предположить, что число 40 000 называли в начале суда, а затем «в связи с вновь открывшимися обстоятельствами» число выросло. Это кажется вполне правдоподобным, однако такое предположение я вынуждена отмести. Модрусса сообщает о 40 000 в своей книге, которую опубликовал уже в 1470-е годы, то есть после окончания всех разбирательств и это финальная цифра. Коль скоро Модрусса интересовался судьбой Дракулы (и наверняка присутствовал на процессе вплоть до вынесения приговора), он бы знал, если бы число жертв уточнили.

Получается, Рангони просто накинул Дракуле лишних 60 000 жертв точно так же, как накинул ему лишние 2 года заточения.

События, описанные в рассматриваемом нами документе, непосредственно предшествуют битве Штефана с турками в Белой Долине (в Валя Албэ). Бой состоялся 25-26 июля и известен также под названием Битва при Рэзбоень.

Сама битва в тексте не упомянута, но мы можем задаться вопросом, был ли Влад-младший её свидетелем. Если судить по фразе в начале документа, то был, ведь там сказано, что Влад-младший прибыл «прошлой ночью из Молдавии, откуда 10 дней тому назад уехал».

Путём нехитрых вычислений получаем, что Влад-младший покинул Молдавию 29 июля. То есть через 4 дня после начала битвы.

Куда прибыл Влад-младший, мы не знаем, но, принимая во внимание продолжительность пути, можно предположить, что он прибыл в Буду (венгерскую столицу). 10 дней вполне хватало всаднику, чтобы проделать долгий путь из Молдавии.

В Буде, конечно же, заинтересовались бы сведениями о большом сражении с турками, но, как уже говорилось, в отчёте ничего такого нет. Вместо этого в тексте подробно рассказывается, как Штефан с малым количеством людей отошёл к крепости Нямц, неподалёку от которой находится Белая Долина. В этой долине Штефан потерпел от турок сокрушительное поражение, что и послужило поводом для того, чтобы часть местности получила новое название — Рэзбоень.

Получается, Влад-младший знал об этом, но в отчёте выразил уверенность, что Дракула с венгерским военачальником Штефаном (Иштваном) Батори соединятся с войсками Штефана Молдавского и вместе разобьют турок. Может, о битве потому и не говорится, что она закончилась плохо?

Если бы в Буде узнали о поражении, то могли отдать приказ об отмене совместных действий венгерской и молдавской армий. Таким образом был бы потерян шанс на реванш, а это не было выгодно ни Штефану, ни Дракуле. Штефан рассчитывал на венгерскую помощь, а Дракуле это объединение было нужно ради совместного похода в Валахию, чтобы вернуть трон.

В то же время у Штефана были очень серьёзные основания сомневаться в том, что совместная операция состоится. Летом прошлого (1475) года он собирал свои войска близ города Яссы, ожидая, что король Матьяш пришлёт Дракулу с войсками в Молдавию для совместного похода в Валахию и далее — на турецкую территорию. Однако никто так и не явился.

И вот летом 1476 года 90-150 тысяч турок во главе с султаном Мехмедом сами пришли в Молдавию, теснят войска Штефана, а венгерская помощь застряла где-то в Трансильвании и обещает «скоро». Далее Штефан, располагая очень малым числом людей, готовится к сражению в Белой Долине (при Рэзбоень), а помощь всё не идёт. Он проигрывает битву, а помощь всё не идёт... Представьте его психологическое состояние. Примерно такое же было у самого Дракулы, когда он летом 1462 года, теснимый 100-200 тысячами турок, тщетно ждал помощи из Венгрии.

Судя по всему, миссия Влада-младшего в Молдавии заключалась в том, чтобы убедить князя Штефана: «старый друг Влад» обязательно придёт, он не бросит князя Штефана один на один с турками, придёт и поможет, а единственное, что этому мешает — скоро ожидающееся вторжение турок в Трансильванию. Ясно, что это вторжение надо будет отразить и лишь после идти в Молдавию.

Не случайно в тексте рассматриваемого нами документа сказано следующее: «Он (Дракуглиа) велел передать воеводе Стефану, что (пока) не отражён натиск Турка (султана), поэтому они (с Иштваном Батори) не явились объединиться с ним (Стефаном) вместе со всеми своими людьми, и что через 6 дней после его (султана) ухода или позже они явятся на соединение со всеми (своими силами) к упомянутому воеводе. И ничего другого не ожидается, кроме как встречи...»

Сложно сказать, как Влад-младший убеждал старого отцовского друга и что говорил. Однако вскоре после битвы при Рэзбоень уехал в Буду. Проезжая через Трансильванию, он встретился с отцом, а отец вполне мог повелеть сыну не болтать в Буде лишнего — пусть узнают о поражении позже. Но о молчании же мог просить и Штефан.

Повесть

Почти с такой же долей скепсиса можно отнестись к повести Фёдора Курицына, поскольку Курицын, во-первых, подобно хронистам опирался на слухи, а, во-вторых, получившийся текст это даже не хроника — это произведение художественной литературы, повесть. Тем не менее, версия Курицына хорошо гармонирует с другой версией, самой достоверной (версией молдавского князя Штефана Великого), поэтому вполне заслуживает, чтоб к ней прислушались.

Латинский вариант письма можно найти в многотомном собрании «Памятники венгерской истории» (Monumenta Hungariae Historica, Acta extera, IV) или в издании Вересса (E. Veress, Acta et epistolae). Однако большинство людей, интересующихся биографией Дракулы, узнали про это письмо по цитатам из научно-популярных книжек, а там всё перепутано. В частности, Флореску и Макнелли в своей книге «В поисках Дракулы» неверно указывают адресат письма, утверждая, что адресатом якобы являлся Лодовико Сфорца.

Это тот самый Лодовико, при дворе которого (с 1482 года) работал знаменитый Леонардо да Винчи, однако письмо о Дракуле предназначалось вовсе не для Лодовико, а для его племянника — Джана Галеаццо Марии Сфорца.

Подозреваю, что читатель уже думает — да какая разница, кому отправлено письмо! Однако разница всё же есть. Нам важно с самого начала понимать всё правильно, потому что дальше в трудах исследователей мы обнаружим всё больше и больше путаницы, и разбираться в ней придётся поэтапно.

Итак, автор письма — миланский посол Леонардо Ботта — служил именно Джану Галеаццо Марии, который был Миланским герцогом, а Лодовико в то время почти никак на политику Миланского герцогства не влиял и дипломатическую корреспонденцию герцога не читал.

В 1477 году Джану Галеаццо Марии исполнилось всего 8 лет, поэтому герцогством управляла мать мальчика, Бона Савойская, официально объявленная регентшей в январе 1477 года. Лишь в начале 1480-х годов Лодовико оттеснил Бону от власти и сам стал управлять Миланским герцогством от имени несовершеннолетнего Джана Галеаццо Марии.