Отпечатано в 3-й типогр. «Красная Пресня» «Мосполиграф», им. Богуславского. Мал. Грузинская, Охотничий пер., д. № 5/7, в количестве 9.000 экз.

Мосгублит. 15078. Москва.

Лет двадцать тому назад костровские парни печалимо выкопали из кургана за деревней каменную бабу и поставили ее на кургане — девок пугать. В бабе этой весу было пудов двадцать; как взгромоздили ее на кургане, увязла она в землю, так и осталась стоять.

Деревенские скоро привыкли к каменному чучелу. Ребята под ней в бабки весною играли. Мужики иногда заходили на курган поближе чучело посмотреть. Смотрели, руками трогали, потом ругались.

— Ну и страшная же, чертовка!

Некрасива была бабища: лицо плоское, глазки узенькие, уши — торчат, нос — лепешкой. Видно было, не большие мастера ее из камня точили!

Пошел по деревням слух о костровской бабе. Из города приехали ученые люди. Посмотрели они на бабу, руками потрогали, стали с собравшимися мужиками разговаривать. Мужики слушать слушали, но за свое держались крепко. Вышел старый, самый древний в деревне, сказал:

— На этом кургане мельница-ветрянка стояла. От мельницы и курган. Как мельницу сожгло грозой, так после курган и остался.

Вывернулся из-под ног его Гринька Жук, внученек, крикнул звонке:

— А баба — я знаю — мельничиха. Заколдовал ее сам мельник, она и стала каменная!

Ученые люди посмеялись, поговорили друг с другом, пообещали мужикам по целковому на водку дать и приказали рыть курган и вдоль и поперек.

Мужики посмеялись над очкастыми людьми, принесли лопаты, поплевали на руки, стали копать. Не успели ученые люди очков своих белыми платочками протереть, как наткнулись мужики на дерево. Дерево вынули — посыпалось, как гриб трухлявый.

— Точно что не спроста курган! — сказал один и жарко ему вдруг стало, — сколько лет мимо ходим и ездим, а и в голову копнуть не пришло!

Стали рыть дальше. Ученые люди очки оседлали, белыми пальцами землю по горстке пересыпать начали.

Переглянулись мужики:

— Ищут, смотри?

— Ищут!

— Клад, смотри?

— Клад, как пить дать!

Копали мужики и оглядывались, боялись, что золото ученые люди без них найдут. Стали и сами присматриваться. Вынул Федор Коршунов лопату да и ахнул: на лопате у него череп человеческий.

Ученые метнулись к нему.

— Стойте, ребята! Осторожнее копайте!

А мужики, как увидели череп, так и задумались.

— Это что же? Это не порядок!

— Покойников ворошить!

— Да ведь это древнее погребение, — начал было ученый, — может быть, скифское даже!

Свистнули мужики, повтыкали лопаты:

— Какие бы ни были! Раз человеки, так это даже грех!

К вечеру из поля мужики ехали. Видят, копают курган — стали останавливаться. Услыхали про череп — ворчать начали. Бабы заголосили Вышел тогда древний старик, сказал:

— Закапывайте, ребята! Не гоже это!

Мужикам только этого и нужно было. Взялись за лопаты, бросили череп в яму и закопали в один миг: говорили потом, что мужикам клад показался, они и закопали, чтобы не делиться.

Многие смеялись, а нашлись такие, кто и поверил. Ученые же люди спорили, толковали, потом постановили: взять бабу в город, в музей. Только тяжела она была, а мужики лошадей не дали. В рабочую пору мужику груды золота насыпь — он лошади не даст.

Ученый человек в очках, в белом кителе, уговаривал мужиков курган раскопать:

— В этом кургане — сказал он — есть остатки древнего погребения. Есть курганы в наших степях сторожевые, есть погребальные. Этот курган погребальный! А мельницу уж на кургане ставили!

— Ежели, погребение, так не для чего чужие кости ворошить! — твердили мужики и разошлись, а про себя прибавили: «а ежели тут клад зарыт, так мы и без вас вырыть сумеем!»

Так и уехали ученые люди в город ни с чем. В деревне же прошел слух, что каменная баба не случайно из-под земли на свет вышла, а с предвещанием: хранила она тысячу лет золотой клад и теперь костровским бабам показывает, дескать, время пришло — кто счастлив — тот и пользуйся.

Много за двадцать лет и баб и мужиков на том кургане счастья искали: рыли, копали, гадали, а клада не нашли. Клада не нашли, а о нем не позабыли — вспоминали часто:

— Эх, кабы мне бабий клад найти!

Гринька Жук сам искал — не нашел. Вздумал жениться — невесту свою понукал — думали бабе легче найти. Марья искала — не нашла. А когда повенчались, Григорию сказала смеясь:

— Ай, Гриша! А ведь я бабий тот клад нашла!

— Где он?

— А ты-то? Чем не клад, а?

Только не долго кладом тем Марья пользовалась. Ушел Григорий с помещиками за землю воевать и не вернулся.

Осталась Мария одна с ребятами, стала хозяйство вести, от мужиков не отстает. Петька-сынок, на деревне его Жуком звали за черноту его и фамилию — Петька Жук, в хозяйстве помогал, как j мел, по во сне нередко тот клад видывал, говорил матери:

— Погоди, мамка! Я бабий клад розыщу! Вот, разбогатеем!

Мать смеялась. Петька таращил на нее черные как спелые вишни, глаза, сердился:

— Что смеешься. Мне бабушка сказывала, как ево найти?

Как же?

— А этак. Вот как придет Иван Купала, пойду я в лес, там в полночь как раз папортник цвести будет. Надо сорвать цветок, зажать в кулак, да и бросить на кургане. Кое место упадет — там и копать надо! Там и клад!

— Не видала я что-то, как папортники цветут! — сказала Мария задумчиво. — враки, чай, все!

Рассердился Петька:

— Ты вот не видала, а я увижу!

— Да мне что! — махнула рукой Мария, — ищи, коли нравится Может, уму разуму научишься.

— И найду! — спорил Петька, — вот, найду! Приволоку деньжищев — что тогда скажешь?

— Спасибо сынку скажу!

— То-то вот! — успокоился Петька и ждал Ивана Купала.

Прислали в ту пору в Костровку агронома молодого, горячего. Собрал мужиков агроном в школу, начал им речь держать. Говорил долго, картинки показывал, учил как хозяйство вести. Мужики слушали, головой покачивали, переговаривались с усмешечкой.

— На бумаге-то гладко выходит, а на деле как?

— Ты его к сохе подведя! — говорил старичок, — он и держать-то ее не знат как!

Слушал Петька Жук стариков и думал:

— Вот так агроном! Я и то соху взять как знаю!

Сидел Петька и больше мужиков слушая, чем агронома. Мужики же с ехидной у смешечкой толковали:

— Слышь, ты: солью, говорит, спорынью али головню извести можно. Маемся с ней целый век — а он, вишь, как просто: солью! Поди-ка, выведи ее солью-то!

— Попробуй!

— Чего пробовать — добро изводить зря!

Так и разошлись мужики, посмеиваясь. Шла Мария за мужиками, держала Петьку за руку, ворчала на мужиков:

— Вот, Петька, говорят у бабы волос долог, да ум короток! А я на мужиков смотрю — думаю: и волос короток, да и ум не велик. На, гляди-ка! В бабий клад поверили, сколько изрыли, сколько трудов положили, а ведь и признака никакого про клад тот нету! А тут им и картинки показывают и слова достоверные и человек живой, а и попробовать даже ни у кого охоты нет!

Петька дернул мать за рукав:

— Мамка, давай мы попробуем! Можа, правда, а?

Остановилась Мария средь улицы, подымала, да назад:

— А что, Петька, в сам деле! Хуже, чай, не будет, а?

— Будет не будет — я клад принесу! Нам что!

Засмеялась Мария, потрепала Петьку по голове:

— Да уж с тобой не пропаду!

Дошли опять до школы. Там агроном картинки свои прибирал, баночки с жучками, мешочки с семенами, листы с сухими травами укладывал. Увидел он Марию, покачал головою, сказал грустно:

— Темнота какая в народе! Никакими словами не пробьешь!

— Мужики словам не больно верят! — сказала Мария, — обманывали мужика много! Дело ему показать надо!

Агроном руками развел:

— Да с кем же я дело начну, когда никто и пробовать не хочет?

— А вот, касатик, я и пришла: давай-ка со мной попытаемся дело сделать! Пора подходящая, сев скоро. Буду тебя слушать во всем, как скажешь, так и делать буду, а там видно будет! Одна я, да вот помощник растет!

Показала на Петьку, а Петька как приклеился к картинкам, так и отстать не может. Обрадовался агроном, прочистил очки свои, стал расспрашивать.

— Да нет, со слов ничего не поймешь. Иди, показывай все хозяйство. А тогда и посмотрим, откуда начинать!

До вечера ходил агроном с Марией по двору, потом по полю. Все обошли, все оглядели. Агроном прикидывал, соображал. Вернулись домой — Петька как сумасшедший навстречу выскочил:

— Мамка! — кричит, — мамка! У нас домовой был!

— Где был?

— Да у Серого опять грива спутана. Повел я его купать, а дядя Василий встретился, поглядел — это, говорит, домовой ему гриву-то заплетал!

Кричит Петька, — сам дрожит от страху. Агроном взял его за плечи:

— Пустое это все, мальчик мой!

— Да пойди погляди, какая грива-то!

— И глядеть нечего: гриву лошадям путает не домовой: никаких домовых на свете нет. Зверок такой есть, ласка называется, вроде крысы что ли. Он по соломенным крышам водится и гривы, играя, лошадям плетет. Он иногда и кур душит, цыплят. Иной раз лошадь испугается, бьется, в мыле вся… Вот и сочинили про домового!

Засмеялась Мария:

— Вот те и домовой!

— Врет он, — отвернулся Петька. Жалко ему было со страхом своим расставаться, да вспомнил, как мужики над агрономом смеялись: — он, мамка, соху не знает как держать!

Усмехнулся агроном:

— А ты будь мальчиком умным. Мне не веришь, так и дяде своему не верь, а пойди-ка на ночь в конюшню, да и погляди: домовой будет, али ласка? По моему али по дядиному!

— И пойду!

— Ну, и сходи! Так лучше будет!

Задумался Петька, сел на крылечко рядом с агрономом, сказал сердито:

— А дядя Василий, чай, не маленький?

— Не маленький, а чего не знает, того и не знает, — засмеялся агроном, — в таких делах надо знающим людям верить, а не дядьям да теткам.

Осмелел от его смеху Петька, буркнул:

— А ты знаешь?

— Знаю.

Погладил агроном Петьку по голове, усмехнулся, ушел с Марией огород смотреть.

До ночи еще далеко было. Прогнали коров, за ними вслед овцы подняли по дороге тучами седую пыль. Постоял за воротами Петька, посидел на скамеечке, крикнул овечьему пастуху:

— А у нас домовой!

Кривой пастух щелкнул кнутом для Петькиного удовольствия без всякой надобности, подошел поближе, спросил:

— Гриву путал?

— Стра-а-асть!

— У Коршуновых тоже намедни был!

— Ну?

— Верно! — он крикнул на застрявшую у дороги овцу, щелкнул бичем, проговорил уходя, — а у Сапоговых за речкой две овцы околели сразу.

— С чего?

— Ужа убили. Нечаянно старик вилами проткнул в навозе. Ежели ужа убьешь — всегда несчастье!

Пастух покосил зрячим глазом на улицу и побежал догонять стадо.

Петька вздохнул. Солнце село как-то вдруг. От церкви на село упали длинные, холодные тени. Смеркалось быстро, становилось холодно и влажно. От сумерек, вечерней свежести и Пастуховых слов стало страшно. Петька поджал под себя босые ноги, поглядел под скамейку. Подумал, было, в избу пойти и в избе было страшно — отовсюду напасть: и ужи и домовые — все стараются напакостить мужику.

Из соседней калитки выскочил рыжий мальчонка, помчался по улице мимо. Петька с тоскою остановил его:

— Ты куда?

— Тятька мамку избил. Меня хотел прибить, а я убежал.

— Пьяный? — спросил Петька равнодушно.

— Страсть. Шерсть пропил. Валенки хотел взять, а мамка не дала. Всю в кровь избил!

— Эх, ты! — сжал Петька вдруг кулаки, — эх, ты! Я бы его!

— Чего?

— Связал бы его! И самогон бы на пол вылил!

Мальчонка оглянулся на скрипнувшую калитку и исчез вмиг. Петька Посмотрел сурово, вдруг все страхи исчезли. От сжатых кулаков, от осевшей овечьей пыли стало теплее. Петька спустил ноги со скамейки, поболтал ими, задумался: дядя Василий тоже часто пьяный ходит — неужто он больше агронома знает?

— А про ужа надо спросить! — неожиданно подумал он.

Мать вернулась поздно, вышла искать Петьку. Петька уцепился за агронома, спросил про ужа. Агроном рассердился, сказал:

— Сами себе на шею навьючиваете вы и страхи и глупости, вместо того, чтобы дело делать да учиться! Ну и темный парод!

Петька вздохнул. У агронома рука была жесткая, теплая, сильная. Петька держался за нее, и себя почуял таким же сильным. Через двор с агрономом он шел совсем весело и открытую в конюшню посмотрел без страха: Серый глядел в дверь и ласково ржал.

Вошли в избу, принесла Мария молока кринку, стали ужинать, говорить про хозяйство. Агроном сказал серьезно:

— Вот что, Мария! — хозяйство твое маленькое, самое подходящее дело к такому хозяйству — лен разводить Выгоднее его для маленьких хозяйств ничего не придумаешь. Лен тебя сразу на ноги поставит. До войны у нас его сеяли до миллиона десятин, а теперь упало это дело. Спрос же на него огромный. Сей лен.

Задумалась Мария — с первого же слова и ей приходится перечить агроному. Промолчать тоже нельзя, потупилась, сказала:

— Слыхала я про лен. Сеяли у нас его мужики да ведь, знаем, что его раз посеять, а после землю бросить. Весь сок он из ней выпьет! По нови да облогам его сеять, а у меня где новь! Не выйдет дело это!

Слушал Петька, думал о своем — да и вон из избы. И страшно и ноги дрожат, а дознаться хочется. Схватил полушубок, притворил дверь и помчался в конюшню.

Агроном выслушал Марию, ответил спокойно:

— Вижу, хозяюшка, мал а ты мне еще веришь. А мне приятно и это: на разум берешь, а не на веру. И правильно! Ну так вот что: верно ты про лен знаешь, только не все еще знаешь. Надо умеючи хозяйство со льном вести. Леи надо чередовать с клевером. Про клевер слыхала?

— Слыхала. Муж покойный сеял.

— Ну вот. Лен без клевера — разоритель. А если его по клеверищу сеять, так вот что получается…

Поискал агроном в чемоданчике книжку, вынул, полистовая, прочитал:

— «На обыкновенном яровом поле с десятины получается от двадцати до сорока пудов волокна, а если сеять по клеверищу — получается от тридцати до пятидесяти! Да еще пудов сорок семян, стало-быть, масло и жмых для скотины». — Небойся, все это проверено, испробовано!

Выслушала Мария молча, спорить больше не стала:

— Ну ин быть по-твоему, батюшка! Вижу, что больше нас знаешь. Буду делать, как приказываешь! Попробуем с сыпком! — она оглянулась, всплеснула руками, — да куда же постреленок исчез?

Агроном догадался:

— Ничего! Пошел домового ловить и пусть ловит! Опытом да своими глазами до всего дойти — лучше этой науки и нет ничего!

Петька сидел в конюшие и ждал.

В крошечное окошечко светила луна. Серый жевал сено, подергивая его из яслей, фыркал, мотал головою, не спал. Петька залез в ясли, уселся на сене так, чтобы под руками и шея и грива были. Пока фыркал Серый — он таран иг глаза на окошко, чтобы не уснуть и не спал. Но Серый выдергал все сено, понурил голову, задремал.

Задремал в Петька.

— Врут все! — равнодушно подумал он, — ни домовых нет, ни ласков этих!

Стало ему досадно — забрался в конюшню, сидеть неудобно, ноги стали затекать. Подумал он уже о теплой избе, и вдруг — в соломенной крыше шорох, и со стрехи прямо по перекладине и с бруса в гриву лошади шмыгнуло что-то проворно и ловко.

У Петьки сердце замерло. Открыл глаза не шевельнувшись — смотрит: стоит Серый ушами прядет, голову поднял, весь насторожился. Привстал Петька — видит — в гриве что-то белое мечется, проворное и веселое, как мышь.

Серый дернул головою, забил копытами, начал крутить шеей, тереться о ясли. Привстал Петька, нацелился — мастер был не только домовых и птиц ловил. Подсунул Серый шею ему под руки, вцепился Петька в белое, выпростал из гривы с трудом и чует: поймал. Ползет из рук живое, юркое, скользкое, как змея, и теплое, как полевая мышь — сдавил Петька пальцы, взвизгнул:

— Есть!

А что есть — и сам не знает. Стряхнул с плеч полушубок, шлепнулся из яслей на мягкий навозный пол, толкнул плечом дверь и вышел на двор.

Светало уже. Бледный рассвет без теней стоял на дворе. Взглянул Петька в руки — тонкое, длинное с белым брюшком тельце в руке и голова повисла.

— Задушил! — упало сердце у Петьки, — акая жалость какая.

Отпустил пальцы — отдышался зверек, скользнул на землю. Ахнул Петька, упал на него плашмя, почуял под грудью, взял осторожно, погладил спинку и понес в избу.

Мать встала корову доить. Улыбнулась Петьке:

— Поймал? — посмотрела и руками всплеснула, — а ведь и впрямь поймал! Ну, Петька! Не врал агроном-то, стало-быть?

Насупился Петька, прикрыл в чугуне зверька сковородкой, сказал:

— Может, и про клады врут? Я ево спрошу!

— Спросишь завтра, а сейчас спать пора!

Залез Петька на кровать, согрелся от холодного утра не скоро, а как согрелся, заснул так крепко, что и клада во сне в эту ночь не искал.

Сеяла Мария лен, бороновала. Наезжал иногда агроном, толковали они с ним подолгу. Петька же по ночам во сне только и видел клад, да папоротники. Ждал он Ивану Купала, бегал к бабушке в Зеленый Клин за речку, донимал ее:

— Скоро что ли?

— А вот, скоро. Как луга делить будут, тут и Купала, значит!

— А агроном говорил не цветут будто папоротники никогда, а вместо цветов у них пыль такая!

— Ты старых людей слушай!

Отрет сухонькими пальчиками губы свои бабка и рассказывает:

— Не знают про цветы эти люди. Цветет папертник всего только одну минуточку раз в году, в самую полночь под Ивана Купалу. Ярче огня цветет, горит пламенем. Тут его и хватать надо поспевать. Тут зевать некогда!

Забудется днем Петька: то матери по хозяйству помогает, то с ребятами на речку рыбу ловить уйдет, то купание, то грибы, то ягоды в лесу — на весь день дела хватит. А вечером и покою ему нет — то к бабке метнется, то на курган к каменной бабе бежит, присматривается, приглядывается, не копает ли кто его клад.

Измучился, похудел — зато и дождался. Сказала бабка:

— Завтрашняя ночь и есть твое счастье. Завтра в полночь цвести папортник будет!

Переждал Петька день. Матери не говорил ничего — вдруг не пустит! Вечером же отпросился с ребятами на ночное. Отпустила мать. Вывел Петька Серого, постелил на спину полушубок, сунул картошек в сумку, хлеба ломоть, взобрался на лошадь и помчатся.

— Куда поедем? — орали ребята.

— В Зеленый Гай — кричал всем Петька, — там и родник и травы сколько хошь…

Согласились ребята, гаркнули на лошадей и полетели — только пыль столбом по дороге от лошадиных копыт. Домчались до гая скоро, спутали лошадей, стали костры ладить, картошки печь.

— А Жук где?

Хватились — нет Петьки. Посмотрели на лошадей — лошадь его ходит, траву щиплет спокойно.

— Придет!

Поискали-поискали и забыли.

А Петька уже продирался в кустах в самую чащу, где когда-то лесничий жил. Там у озера — помнил хорошо, сколько раз высматривать ходил — все поросло папоротником. Смерилось уже давно, шел Петька плутая, ощупью, но добрел-таки и до озера. Забрался в самую гущу папоротника, вздохнул и сел ждать.

Ждать было весело: думал Петька о кладе, о золоте: как золото принесет матери, как копей на то золото накупит, хозяйство справит, из города, всяких машин навезет, которые и пашут, и сеют, и жнут.

Уже с озера туман поднимался, холодело в траве, к полночи время двигалось быстро. Слышно было как в деревне в церковный колокол били часы: и одиннадцать били и двенадцать пробило. Уже и руки Петька вытянул и пальцы приготовил цветок ловить, а папоротники стояли темнее ночи и не цвели, не горели.

Час пробили на церкви. Плюнул Петька в самые папортники — обидно было до слез. Выбрался из них, поднялся на горку, стал приглядываться, как назад выйти и вдруг обмер: совсем недалеко, сквозь деревья видно, как горит ярче огня огромный цветок.

Только того и ждал Петька. Подтянул штаны, закусил губы и помчался к цветку. Сучья ему лицо дерут, крапива ноги жжет, а он и не почувствовал. Бежал, чуть дыша. Вот — вот за самым деревом, не цветок, а огонь: так и горит и горит. Вытянул руки Петька хватать цветок, завернул за дерево и стал как вкопанный: перед ним за деревьями лесная сторожка и в окошечке самый настоящий огонек горит.

Стал под окном Петька отдышаться, а сам думает:

«Откуда бы тут огню быть? Сколько уж лет лесничего нету А тут в полночь огонь горит. Разбойники?»

Надо бы бежать без оглядки, а его так и тянет в окно заглянуть. Прокрался зацепился за дерево, подтянулся, уселся на суку — все видно: сидит в избушке мужик костровский Дорофей, топит печку, а от печки вдут всякие трубки медные и стеклянные и из трубок в бутылку зеленые капли скачут.

Спустился Петька с дерева:

— Вот где самогон-то гонят: то-то и не найдут никак!

Свистнул Петька:

— Это надо на свежую воду вывести!

Выбрался он из лесу потихонечку, добрался до лошадей. Распутал своего Серого, сел верхом и помчался — из ребят никто не проснулся.

— Тоже хороши сторожа! — подумалось Петьке, — хоть всех лошадей уведи!

Проскакал Петька по деревне, взбудоражил собак со всех дворов, прямо к милиционеровой избе. У окошка слез, постоял, подумал, прежде чем постучать:

«Мое ли дело тут ябедничать?»

Да вспомнил тут же, как соседка Дарья с синяками частенько ходила матери жаловаться, что муж пьяный избил; валенки пропил, шерсть пропил, скоро все хозяйство сведет на-нет. Проспится и сам не рад, а дорвется до самогону — поделать с собой ничего не может. Вспомнил и мужиков, искавших по деревне самогонный завод и ругавшихся на чем свет стоит.

— Хуже вора всякого самогонщик этот!

Мотнул головой Петька, постучал. Отозвался милиционер не скоро. Высунул голову в окно, насупился:

— Тебе чего, карандаш, надобно?

— Чу, Гаврила, чу! — вскочил Петька на под оконник, — чу! Я самогонщика нашел!

— Где? Кто такой? Врешь, карандаш, а?

— Дорофей это!

— Ну? — поду мал милиционер, — ну? Ежели Дорофей так, мори, верно! Где же это?

Рассказал Петька:

— Да скорее, скорее, Гаврила!

Милиционер одевался, говорил:

— Это он к празднику старается — не скоро кончит! А мы, карандаш, устроим ему праздник! Пойдем за понятого!

Вывел Гаврила кобылу из сарая, понукал ее; проснулась лошаденка, а как вскочил он на нее, так и совсем очнулась, даже закачалась под мужиком. Взобрался и Петька на своего Серого.

— Трогай! — крикнул Гаврила, — пошли! Я, Петька, этого дела, не оставлю! Я тебе награждение выхлопочу по закону что полагается!

А Петька не слышал, трепал шею Серого, думал, как соседка завтра ему спасибо скажет и улыбался потихонечку: хорошо без кладов, без домовых на свете жить — бояться нечего и ясно все на земле, как на ладонке.

Много было разговору в Костровке про Дорофея, а про Жука еще больше. Когда же выхлопотал Гаврила Петьке награду за открытие самогонщика, награду по-деревенски не малую — шесть рублей, так по деревне Петьке проходу не давали, пальцем показывали:

— Вот он, Петька Жук!

— Глядите-ка, Петька вдет!

Загордился Петька, надо сказать правду. Стоит, бывало, у ворот избенки своей, руки в карманы засунуты, штанишки завернуты, рукава по локоть засучены и посвистывает: удобно было свистеть, как раз спереди средний зуб выпал.

Мальчишки — народ завистливый. Ходят они около него, поглядывают, пристают:

— Расскажи про домового, Петька!

Свистнет только Жук в ответ:

— Никаких домовых нету! Враки все!

— А папоротники как цветут, Жук, а?

— Не цветут папоротники, они как грибы — без цветов плодятся!

— А страшно было?

Свистнет только Петька;

— Страшного, братцы, ничего нету. Враки все!

Ходили, ходили так мальчишки около Петьки — видят ничем Жука не проймешь. Стали дразнить:

— Что-ж, ты ничего не боишься? — подмигнул вечером Семка Кривой, — пастух овечий, — а?

Поглядел Петька на пастуха, усмехнулся:

— Тебя кривого боюсь очень!

— Нет ты без дураков, — пристал Семка, — давай на спор. Как двенадцать часов отзвонят, на кладбище пойдешь?

— Зачем?

— Нет, ты скажи — пойдешь?

Обступили мальчишки, начали визжать.

— Испугался Жук!

— На кладбище ночью никто не пойдет! Там просвирня сама видала, как на могилах свечи горят!

Помотал головой Жук:

— Эх, вы! Да я уж про свечки спрашивал. Бывает это, что когда человек в земле гниет, так из могилы фосфор выходит, вот что на спичках! Он и светится. Я спичками пальцы патер, они тоже светились! А фосфор этот в костях у человека есть. Он выходит и светится!

Загоготали мальчишки Семка пристал:

— А ты сбегай ночью. Мы тут вот у церкви сидеть будем, а ты сбегай Знаешь, часовня там у овражка? Там на полу от пасхи яйца лежат крашеные. Ты одно нам возьми, принеси — мы и поверим, что ты там был!

— Ну и принесу!

— Попробуй-ка!

Покачал головой Петька:

— Ну и глупые вы, ребята!

— А ты сходи!

— Да схожу, схожу! Вот, ночь придет и пойду!

— Караульте его, ребята, чтоб он сейчас не сбегал туда!

Засмеялся Петька:

— Ну что-ж, караульте.

Окружили Петьку, повели к церкви полночи ждать, уселись в ограде. Солнышко зашло и темнело быстро. От ветел в ограде тени упали, стало холодно. Из деревни до церкви и собачьего лая не слышно было — тишина и ночь.

Притихли ребята. Дарьин племянник Алешка пожалел по-соседски:

— Смо-о-отри, Жук! Можа, откажешься?

Не очень и днем-то Петька любил кладбище, а ночью совсем бы лучше не ходить туда, но Алешке ответил презрительно:

— Сказал, так пойду. Эко дело, подумаешь:

— А ежели покойник?

— Живые страшнее, да не боялся!

Сообразил Алешка, о чем Петька говорит, замолчал. Помолчав же, прибавил:

— А Дорофей тебя прибить грозился!

— Посмотрим!

Свистнул Петька, и от свиста этого всем теплее стало. Одиннадцать часов сторож пробил. Перевернулся на траве Петька, на сердце, как от травы захолодело, а виду не подал. Алешка сказал:

— А если, что там будет… Так ты скорее молитву читай, перекрестись! Скажи: аминь, аминь, рассыпься. Оно и пропадет, не тронет!

Придвинулся Петька поближе, сказал так, что и самому страшно стало:

— Дурак ты, Алешка! Да ведь и бога-то никакого нету!

Подслушивали ребята, сдвинулись и дышать перестали; Петька же только свистнул:

— Все это враки!

— Накажет он тебя! — покачал головою Алешка, — ой, накажет!

Прибежал Семка с остальными ребятами, прочертил кнутовищем по ограде, — так и рассыпался стук под ветлами. Вздрогнули ребята и застыли. Семка ввалился, кричал:

— Что-ж, идешь? Пора уж! Как раз к полночи на самом кладбище будешь!

В землю уйти Петьке Хотелось, а встал, руки в карманы сунул вихры поднял, как ни в чем не бывало:

— Ну, пойду. Ждите, ребята!

Ребята со смешочками проводили за ограду.

Посмотрел Петька в поле на белую от луны дорогу между доспевшей ржи, хлопнул себя по ляжкам и помчался.

У самого кладбища из — под ног выпорхнула огромная чернокрылая птица, поднялась медленно, тяжело и полетела через поле. Петька присел от страху, очнулся, когда уже меньше воробья птица над рожью казалась, и головой себе покачал, оглянулся — не хохочут ли ребята, — пустое поле сзади, церковный крест точно из ржаного поля торчит.

Перескочил Петька к кладбищенский ров, зашиб палец, погрел его, потанцовал на одной ноге и пошел потихоньку по могилам к часовне.

Часовня над частоколом крестов издали виднелась. Оглянулся Петька по могилам — ни свечей, ни чертей, ни покойников. Тихо, как в поле. Стрекозы журчат, полынь пахнет горько. Свистнул Петька плечами дернул:

— Дурачье! — и пожалел, что с пастухом об заклад не бился, — дудки он режет ловко! На дудку бы надо спорить!

Часовенка стояла за оградкой, двери у ней давно с петель слетели, валялись тут же. Перемахнул Петька через ограду, вошел потихонечку. Посмотрел на иконы, перекреститься хотел, да ру кой махнул:

— А, враки все!

Посмотрел на пол, — яиц не видно. Поглядел по всем углам, — нет ничего, задумался: сам хорошо знал, не раз видывал, как крашеные яйца тут на полу всегда лежали от пасхи до пасхи, а тут как на зло нет.

— Вот бы поспорил! — подумал Петька, начал искать по углам, по подоконничкам и на иконах и за иконами.

Шарил, шарил, — нигде и следа нет.

— Если бы птицы склевали, скорлупа бы осталась! — соображал он и шарил руками и глазами по полу — ни скорлупы, ни яиц.

Встал Петька, свистнуть побоялся, задумался — как быть? Из деревни донесся колокольный удар, за ним другой и третий, — насчитал Петька двенадцать. Скорее бы бежать надо — а без яиц итти — засмеют мальчишки.

— Ну, где же они?

Вытянул голову из плеч, а три яичка тут как тут лежат на аналойчике за пучком сухих цветов. Швырнул Петька цветы с досады, сунул все три яйца в карман и вдруг слышит: поднялись из могил покойники и ржавым таким голоском около самой часовенки разговаривают:

— Ну, слава тебе, господи, отмучились!

— Да уж сегодня конец!

Шлепнулся Петька за аналойчик, в угол и застыл, как камешек: слышит калитка в оградке часовенной скрипит, и костяные ноги покойничьи землю давят, идут. Сжался Петька в клубок, вкатился под аналойчик, сидит. Вошли покойники в часовню, — у Петьки вихры стали, как прутья на голове.

— Я, батюшка, все приготовил. Вот, поглядите-ка, какая штука! — тянул ржавенький голосок, — голосок тот почудился знакомым Петьке.

«Ни дать, ни взять, дьякон наш! — подумал Петька, — да ведь он не умирал никогда!»…

А голос был точь в точь — дьяконски:

— Вот, батюшка, смотрите. Нальем мы сюда воды, а по дыркам она до самых богородицыных глаз доходит. В глазах теперь иголочкой дырки просверлить и будет, как слезы точнехонько!

— А ну, сверли, отец дьякон!

Долге привскочил Петька, только аналой не пустил, узнал и этот голос, такой густой бас, что и ошибиться нельзя было, — попа этот голос был.

Помолчали голоса, повозились с чем-то недолго, потом добродушно заметил поповский бас:

— Чудесно, отец, дьякон. Как слеза идет!

— Не у Сосновцов одних чудеса могут быть! Что там иконы покрасят, вот слезу пустить, — это похитрее будет!

— Так что же теперь?

— А ничего, батюшка. Вот налью воды полненько, поставим все на место, как было, а завтра чуть свет просвирню подошлем, она и откроет. Я уж ей велел перед иконой тут лампаду исправить. Как будет она лампаду ставить, так и увидит!

— Ну, быть по твоему, отец дьякон. Действуй!

Пошуршали иконою, потом шарить руками стали по аналойчику. Замер Петька, дыхание затаил — слышит:

— Яйца тут на полу все лежали, а я их сюды на аналой положил — и нет! Надо найти. Чтобы все, как было. Вот грех какой, куда я задевал их!

— Не скатились ли?

— Да как бы им скатиться…

Ошалел Петька, голова точно распухла, — слышит шарят руки около аналоя, показалось, что ткнулись пальцы в ногу ею. Что тут делать? Вынул яйцо из кармана, выкатил одно тихонько на пол, в самые руки дьякону.

— Вот одно! — сказал дьякон, — нашлось!

Петька выкатил другое.

— Вон и другое, отец! — прогудел бас.

Катнул Петька третье, — успокоился голос.

— Ну, вот все тут. Пойдемте, батюшка. Все как было — ничего не заметно. А и чудо, батюшка, яйца с аналоя скатились и не разбились!

— Раз, свяченые! — гулко уже за часовней ответил поповский бас, — так очень естественно…

Петька уйти им далеко не дал, вынырнул из под аналойчика, отдышался, размял ногу — пересидел ее, так иглами и кололо. Поглядел на икону — правда, что слезы из самых уголков богородицыных глаз текли, покачал головой, сунул яйцо в карман, свистнул и побежал сломя голову, окружными дорожками, чтобы живым покойникам на глаза не попадаться.

У ограды ребята ждали, завидели издали, Высыпали навстречу. Сунул Петька яйцо Семке, сказал:

— На, слопай!

— Надрожался там! Что больно долго? — дразнил тот.

— С покойниками ужинал! — хихикнул Петька и помчался домой, что есть мочи: в груди так и билось, так и звенело.

Да впрямь везло Петьке: было отчего радоваться, было от чего голову поднимать, нос задирать.

Разбудил дьякон просвирню чуть свет, сказал:

— Иди-ка, мать просвирня, в часовню, да оправь матушка, лампаду перед богородицей. Явилась она мне во сие нонче и так горестно жаловалась, что забыли ее женщины деревенские! На лампадку маслица дать скупятся…

Всплеснула руками просвирня:

— Да неужто?

— Не вру, чай. И как стала она уходить, так из глаз у ней слезы, слезы. Бери-ка, мать, маслица, да ступай с богом!

Оделась просвирня, захватила маслица и побежала в часовенку, крестясь и всхлипывая. А как взглянула на богородицын лик — заохала, застонала и побежала в деревню. Точно электрический ток по деревне пошло:

— В часовне на кладбище богородица слезы льет! Забыли мы господа! Горе нам! О нас плачет пресвятая!

Повалил парод на кладбище. Кому в поле надо было — остались. Вся деревня высыпала, кто с чем — все с приношениями. Батюшка велел на церкви такой трезвон поднять, чтобы и окружные деревни знали.

Сбегала Мария на кладбище, пришла Петьку будить:

— Пропали мы с тобой, сынок! Разгневалась пречистая! Агроном нас в грех ввел — начал тут турусы на колесах плести… И бога-то нет и чудес не бывает! А ты, Петька, всему заводила!

Протер Петька глаза, натянул штаны, посмотрел на мать:

— Что случилось-то у тебя?

— Богородица слезы точит!

Петька почесал затылок, сказал угрюмо:

— Налили бы керосину, керосин бы точить стала!

Мария даже присела от страху:

— Да ты что это, бесстыдник, ополоумел, что ли? Разразит тебя господь за такие слова… Накличешь ты горе на мою голову!

— Да ты слушай, мамка…

— Слушать не хочу!

— Да коли я сам видел!

— Чего ты видел? — прислушалась Мария, — чего ты видеть мог!

— А вот что! — сел на порог Петька, стал, рассказывать, — вот как дело было!

Вытаращила глаза Мария:

— Врешь ты, Петька! Во сне ты это видел!

— Ну, во сне… Пойди ребят спроси!

Растерялась Мария, Петька свистнул легонечко, плеснул в глаза водицей из рукомойника, пригладил вихры мокрыми ладонями:

— Ну, я пойду, мамка!

— Куда?

— За глиной. Агроном велел коровник умазать потеплее, сама знаешь!

Взял мешок Петька и, конечно, побежал на кладбище. На кладбище от бабьих платков, как от цветов в лугу: и пестро, и нарядно, и весело. Примчался Петька, у самых ворот столкнулся с Гаврилой.

Сидел милиционер у ворот для порядка, головой качал сокрушенно. Увидел Петьку, пожал его ручонку, сказал тихо:

— Эх, карандаш, какое дело-то? Что тут скажешь?

— А что?

— Вот говорят, что будто и бога нет, и чудес не бывает. А у нас, что? Слыхал, чай?

— Прежде всех даже!

— От просвирни, что ли?

— Пораньше! — засмеялся Петька, — пораньше.

— От кого же?

— Да от отца дьякона еще как они чудо это мастерили!

— Ты что, карандаш, плетешь? — насторожился Гаврила, — тут не до смешков!

— А ты икону-то глядел?

— Глядел!

— И ничего?

— Ничего! — взволновался милиционер, — ничего. А ты что знаешь разве?

— Пойдем! — буркнул Петька, — пойдем! Только ежели меня бить будут, так ты вступайся!

— В обиду не дам. — пожал плечами Гаврила, — только гляди…

Петька мчался впереди, толкаясь между мужиков и баб. За ним грузно шагал Гаврила, потирая лоб. В часовенку входили мужики по очереди, возле в эпитрахили служил пом, ржавеньким голоском подтягивал ему дьякон. Петька перекрестился истово, протискался в часовню, приговаривая:

— Дайте приложиться, православные!

В часовенке стояли мужики с сизыми от ветру лицами, с воспаленными глазами — не то сами плакали, не то дивились. Протолкался и Гаврила, его пустили охотно:

— Гляди, гляди, богоотступник! Кайся!

Петька протерся к иконе, облапил её точно для того, чтобы приложиться, поскользнулся и хлопнулся на землю вместе с иконой. Гаврила кинулся его поднимать, мужики обступили. Петька ловко выбил икону из киота, поднял её, опрокинул:

— Вот глядите, мужики, какие тут слезы!

Ошалели мужики: вытекли слезы из иконы, упали черными лужицами на землю. Сжали кулаки, кинулись на Петьку, а он уже за Гавриловой спиной:

— Потряси ее, Гаврила!

Гаврила потряс икону, попадали последние капли.

Седой мужик, не разжавши кулаков, рявкнул:

— Это что же?

— Дьякон дырочки просверлил, воды налил, а я это все видел! — пискнул Петька.

— Значит — обман?

— Обман, граждане! — сказал Гаврила, обман! Вот глядите какие тут дырочки, и вся механика!

Посмотрели мужики, вынесли икону наружу за кричали все. Потекли со всех могилок и тропочек разноцветные платочки, кофты, сарафаны, и мужицкие шапки.

— Что такое? Что такое?

— Обман, православные!

Гаврила взял за плечи Петьку, хотел вывести показать, кто открыл. Петька же ловко вывернулся, мотнул головой:

— Мне за глиной надо! Ну вас!

Гаврила только еще соображал, как быть, а уж Петькины вихры мелькнули у кладбищенского рва и босые пятки засверкали по тропочке к оврагу.

Вечером мазал глиной коровник Петька и оглядывался. Мальчишки к нему бегали беспрерывно.

— Поп тебя проклясть хочет! — говорил один.

— Петька, правда, что ты оборотень? — спрашивал другой, — просвирня сказывала, что ты оборотнем на кладбище бегал?

Петька посвистывал и старательно мазал плетневую стенку.

— А дьякон тебя убить собирается! — грустно причитывал над самым ухом Алешка, — а если не он, так Дорофей. Страшно тебе?

Петька молчал и мазал.

Потом пришел председатель. Привел его Гаврила к коровнику, показал на Петьку:

— Вот этот самый!

Председатель запрятал улыбку в усы, сказал серьезно:

— Здравствуй, Жук!

— Я не Жук, я Жуков. Меня только дразнят Жуком.

— Извиняюсь, — сказал председатель, — я не знал.

Петька посмотрел на него угрюмо, ничего не сказал, только мазать перестал Гаврила же подошел поближе:

— Ты, карандаш, протокол нам подписать можешь?

Петька помотал головой:

— Я неграмотный.

— Что же ты не учишься? — спросил председатель, — такой способный и не учишься?

— Вот зимой как сапоги будут, так буду в училищу ходить.

Мальчишки, разбежавшиеся при виде Гаврилы с председателем, начали подходить ближе. Петька поглядел на них, поднял голову. Председатель сказал ласково:

— У нас при исполкоме есть союз молодежи Ты бы туда ходил!

— А кто мамке подмогать будет? Я один у ней!

Переглянулся председатель с Гаврилой, засмеялись оба.

— Меня дьякон убить хочет, — неожиданно и очень глухо добавил вдруг Петька, — вон ребята слыхали!

Председатель оглянулся на ребят. Ребята, как воробьи с гумна, шмыгнули в разные стороны. Он улыбнулся, похлопал по плечу Петьку:

— Не бойся. Дьякона мы уберем подальше. А ты, милый, помни: кто тебя обидеть вздумает, так иди прямо ко мне. А пока хозяйничай. Сапоги же тебе к зиме как-нибудь справим!

Петька в протянутую председателеву руку свою положил недоверчиво, хотя и успел обтереть ее об штаны. Председатель улыбнулся еще раз и ушел.

— Смешливый какой! — проворчал Петька и мазать коровник у него пропала охота. Он забрал ведерко и побежал в избу, благо и время было вечернее.

А через год не в одной Костровке, а по всем окрестным деревням только и разговору было:

— Костровский-то колдунок Петька Жук бабий клад отыскал, отдал матери. А клад не золотой выходит, а колдовской. Все хозяйство они им заколдовали!

Не только бабы — поверили и мужики. И как было не поверить, в самом деле! Точно заколдовано все у Марии, у мужиков — все помнят — лен никак не давался, а у Марии — полоска льна, полоска клевера, сеяла чередом и в оба раза урожай одни другого лучше!

Самые раздеревенские — деревенские коровы у Марин молоко доят, что не хуже заграничных. У мужиков к Рождеству для грудных ребятишек молока не хватало, а у Марии что на Рождество, что к Пасхе молока девать было некуда.

Зашел как-то дядя Василий к Марии коров посмотреть. Пришел — видит: хлевы коровьи, что кладовые хорошие, теплые, умазанные. Коровенки самые обыкновенные, жрут меньше малого, а молока надоили столько, что дядя Василий думал уже и конца не будет.

— Как же не колдовство? — разнес он по деревне, — нешто без колдовства может так простая корова доить? Потому у них и хлевы такие умазанные, ли дырочки, ни трещинки, чтобы из соседей кто не доглядел, как она там колдует с мальчишкой этим!

Долго думали мужики, потом стали рассуждать, что хоть колдовство дело и грешное, но раз от того колдовства худа нет, а добра девать некуда, то можно и поколдовать немного.

Дарьин муж — сосед ходил, ходил под соседскими плетнями, стал потихонечку дыру сверлить, чтобы подсмотреть, как колдует Петька с матерью. Раз замазал Петька дыру, другой раз замазал, потом надоело. Оделся потеплее, подвязался шарфом, нахлобучил шапку и засел в коровнике с вечера.

Сидеть было весело, давно уже весело было Петьке жить без домовых, без чертей, без кладов, без попов: сам себе голова, сам перед собой и в ответе. Сидит Петька час, другой, потихоньку про себя твердит задачку:

— Летело стадо гусей, а навстречу им гусь. Здравствуйте, говорит, сто гусей! А они ему отвечают: нет, нас не сто гусей! Вот если бы нас было еще столько, да еще полстолька, да еще четверть столька, да еще ты, гусь, с нами — вот нас было бы тогда — сто гусей!

Хитрая задачка! Сказал какой-то старик ребятам задачу — решат они ее всю зиму, решить не могли.

Петька наизусть выучил, а не решил. Тут же в коровнике точно подсказал кто: давай-ка все числа по порядку подбирать!

Час сидел, другой сидел и вдруг вскочил:

— Тридцать шесть, а?

Ошалел от радости и не видит: сырую замазку ковыряет рука дальше-больше. Только уж когда норовы мычать начали — увидел. Покачал головой, снял с себя кушак, сделал петельку, на руку накинул и затянул.

Дернулась рука: не сладить Петьке. Понатужился он, подтянул кушак к столбику, закрутил, узлом привязал и руку ту вытянул так, что за плетнем соседу ни сесть, ни лечь, ни уйти. Завопил он, точно резали.

Вышел Петька из коровника, обошел двор — видит сосед стоит, рукой машет, орет по всю деревню:

— Караул!

Повыскочили мужики. Прикрыли полушубками раскаленные зимним сном спины, захватали дубины и вилы, окружили Петьку с мужиком.

— Что такое?

— Почему крик?

Петька сказал смирнехонько:

— Чай, и без слов видно, что тут случитесь!

Пригляделись мужики, покачали головами, перешукнулись:

— Бить что ли вора?

Дарья выскочила, завопила:

— Не троньте, христа ради! Не вор он!

Мария вышла, головой покачала:

— Не троньте, мужики, его! Лучше спросить, почто ему вздумалось чужие хлевы колупать.

Отвязал Петька мужика, подхватили его за руки, повели в избу, стали спрашивать:

— Зачем лез! На что охотился!

Был с вечера мужик выпимши, а тут и хмель из головы выскочил. Поклонился на все стороны, сказал смирно:

— Сами знаете, чай. Доглядеть хотел, как Марья колдует! Да разве за колдуном доглядишь? Видите, что вышло? Меня же вором ославил!

Поднялся тут дядя Василий, поклонился Марии:

— Вот что, Марьюшка! Не томи ты нас, на себя бед не кличь: скажи ты нам по-хорошему, по-родственному, как ты бабий клад нашла и как ты хозяйство свое колдуешь? Не скупись, скажи!

Засмеялась Мария:

— Не меня спрашивайте. Кто мне клад открыл, тот и вам откроет. Ступайте к агроному нашему, он вам ваши клады найдет.

Молчат мужики — не верят. Рассердилась Мария:

— Ну и головы у вас! В клад вы верите, в колдовство верите, хоть и — знаете, что никакого колдовства нет на свете! А агроному не верите, хошь ученый человек. А ведь у вас на глазах дело было..

Задумались мужики, буркнул дядя Василий:

— А хлевы-то зачем умазала?

— Да затем и умазывала, что агроном сказывал, что от тепла коровы жрут меньше и молока дают больше: корм-то им в молоко идет, а не в тепло!

Переглянулись мужики, видят, что на правду похоже. Поспрашивали еще и о том и о другом — все гладко, одно к другому стелется и толк выходит.

— Ну, не взыщи, Марьюшка, — встал Василий, — что обеспокоили и сплетку сплели про тебя. Попробуем и сами по агрономову жить!

Посмеялись мужики и ушли. Проводил их Петька, запер ворота, разделся, лег на печку. Засыпать уже стал, да вспомнил:

— Мамка! А я про гусей задачку решил!

Прислушался — храпит мать. Повернулся на бок и сам заснул. Без снов, без страхов — хорошо спал костровский колдунок.