Гермини Т. Каванах «Как волшебный народ прибыл в Ирландию» Herminie Kavanagh «How the Fairies Came to Ireland» (1902)

Самая безлюдная верховая дорога во всей Ирландии ведет от усадьбы Тома Хили вниз по склону холма и вдоль долины, а дальше превращается в серпантин, огибающий огромную гору, Слив-на-Мон[1].

Одной ветреной, ненастной ночью отец Кессиди, возвращаясь домой от больного, ехал как раз по этой дороге. И неудивительно, что священник, пока его конь лениво трусил вдоль долины, раздумывал о другой ночи, на кухне Дарби О’Гилла — о той ночи, когда он повстречался с Добрым Народцем. А между тем, слева уже виднелся грозный Слив-на-Мон, обитель Волшебного Народа.

Темный древний холм возник перед священником, его мрачный вид словно бы говорил: «Как посмел ты прийти сюда? Как посмел ты?!»

— Дивлюсь я, — сказал отец Кессиди сам себе, глядя на черный склон, — будто бы Добрый Народец — это падшие ангелы, как о том толкуют. Почему были они низвергнуты с небес? Должно быть, великий грех они совершили, как бы там ни было, если даже молитва не в силах освободить их. Потому-то сказать фэйри святое слово — то же самое, что брызнуть на него кипятком. Видать, тяжкое проклятие наложено на этих несчастных. Хотел бы я знать какое.

Вот об этом он и размышлял, пока Ужас нервно вышагивал среди дорожных камней, как вдруг жуткая, отвратного вида глыба, казалось, выпрыгнула и загородила им путь.

Ужас отпрянул от нее, споткнулся, и тут случилась одна из самых скверных вещей, которая только могла случиться: у коня слетела подкова и он охромел.

Священник мигом соскочил на землю и поднял подкову.

— Матерь Божья[2]! — воскликнул он, оглядывая поврежденную ногу. — Что ж ты наделал, красавец[3]? Отсюда же пять миль до кузнеца и семь — до твоей тепленькой конюшни…

Конь в ответ склонил голову и ткнулся своим мягким носом в щеку священнику. Но божий человек лишь укоризненно глянул в его большие карие глаза, обращенные на него одного.

Так и стоял священник на безлюдном склоне, раздосадованный и беспомощный, с подковой в руке, как вдруг услышал некий голос, доносившийся откуда-то снизу, от колен Ужаса.

— Доброго вечера вашему преподобию, — произнес голос. — Очень жаль, что вам так не повезло.

Посмотрев вниз, отец Кессиди заприметил маленького нарядного человечка и поймал взглядом отблеск золотой короны. А носил ее не кто иной, как сам Бриан Коннорс, Король Волшебного Народа.

Его слова звучали столь дружелюбно, что святой отец улыбнулся в ответ:

— Ну, в таком случае, пусть вам повезет больше, король Бриан Коннорс, и будьте здоровы! Каким ветром вас сюда занесло?

Король ответил охотно и радостно:

— Парни сказали, что вы спустились по горной дороге, и я прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть вашу неудачу. Я послал за Шоном Ру, нашим кузнецом, лучшего в Ирландии не сыскать. Он должен быть с минуты на минуту, так что не тревожьтесь.

Священник чуть было не сказал: «Благослови вас Бог!», когда у короля вздыбились на голове волосы. Так что отец Кессиди в последний миг сдержался, переиначив свое благословение так, чтобы не повредить владыке Доброго Народа.

— Что ж, — сказал он, — никогда бы вам не знать лиха, пока сами не захотите разбудить его.

— Так или иначе, нынешней ночью никакого лиха не будет, — заверил король, — ведь пока Шон будет починять лошадку, мы усядемся вон там на камнях, раскурим трубки и предадимся приятной беседе да мудрым речам.

Пока король говорил, два одетых в зеленое маленьких человечка стали разводить огонь для ковки. Работа у них шла споро, а тем временем священник и фэйри взобрались на камень и уселись наверху. Тысячи золотистых искр плясали на ветру, мерцающее пламя боролось с тьмой.

Почти тут же раздался чистый и звонкий, радостный звук от наковальни, а среди мечущихся теней дюжина деловитых человечков работали над конем. Одни, одев кожаные фартуки, держали копыто, пока Шон присаживал на него раскаленную докрасна подкову; другие качали меха или подкладывали в огонь свежий хворост; все шутили, смеялись, припевали, дурачились; никто не сказал бы точно, работают они или забавляются.

Раскурив трубки и одарив друг друга кучей комплементов, владыка Слив-на-Мон и священник затеяли серьезную дискуссию касательно удовольствия от охоты на лис, которая перетекла в размышления об удивительных премудростях конных скачек и о том, как опозорились день-и-ночь-рычащие псы Скиббербега.

Отец Кессиди припомнил, как лучший скакун Неда Блейза был избран для участия в скачках за Кубок Коннемары, и в последний момент Нед струхнул ставить на него. Конь же столь преисполнился в сердце своем обиды на недоверие хозяина, что сбросил жокея, перескочил ограду и с высоко поднятой головой помчался домой галопом.

Затем король поведал о великой охоте, в которой участвовали трое судей и двое начальников налоговой службы, а вожак своры Скиббербега, вместо того, чтобы преследовать лису, завел всю охоту через холм прямо на двор Патрика МакКефферти. После этого вся округа пустовала еще две недели.

Так их разговор переходил от одной приятной темы к другой, пока отец Кессиди, хитроумный человек, не спросил — осторожно и вкрадчиво:

— Я слыхал, будто бы до низвержения с небес вы, Добрый Народ, все были ангелами.

Король выпустил изо рта тонкую струю дыма, задумчиво тронул бакенбарды, затем сказал:

— Нет, мы были не совсем теми, кого вы могли бы назвать ангелами. Настоящие ангелы — вовсе не такие, как толкует ваша церковь.

— Так может, вы мне расскажете, каковы же они? — спросил отец Кессиди, весьма удивленный.

— Я подкину вам пару идей, чтобы вы смекнули, каковы они, — сказал король. — Они не любят часовен, они не любят лесов, они не любят океана. Они отличаются от великанов — довольно сильно отличаются — и мастерски лицемерят. Вообще же вы не ошибетесь, приняв за одного из них любую вещь, какую только видели в жизни. Вот теперь у вас есть отличное представление о том, каковы они. И еще я подумал, — добавил фэйри, нахмурившись, — что в вашем приходе есть трое молодых холостяков, которые имеют дурную привычку называть ангелами тех девиц, что вовсе на ангелов не похожи, вовсе не похожи. Будь я на вашем месте, то осудил бы это во время проповеди.

— Ну, я даже не знаю! — протянул отец Кессиди, утаптывая угольки в трубке. — Молодежи следует говорить друг другу подобное. А если молодой холостяк заводит приятные речи с приятной девушкой, и не более, то имеет все шансы так и остаться холостяком. С другой стороны, парень, который стал бы обсуждать со своей возлюбленной, сколько он уберет урожая, вероятно, может к ней охладеть, когда они обвенчаются. Но, впрочем, это не имеет отношения к вашему историческому экскурсу. Продолжайте, ваше величество.

— Ну, я в любом случае терпеть не могу глупости, — ответил фэйри. — Так или иначе, как я уже говорил, там, на небесах, они звали нас Маленьким Народцем. Нас были миллионы, мы держались друг друга, и я был королем им всем. Мы были счастливы вместе, словно птички в одном гнезде, пока вражда не разделила черных и белых ангелов.

С чего все началось, я толком так и не узнал, а выспрашивать боялся, чтобы не оказаться вовлеченным. Я советовал Маленькому Народцу держаться от этого подальше, ибо друзья у нас были с обеих сторон, и мы не желали неприятностей ни с теми, ни с этими.

Я хорошо знал Старого Ника[4]. Более учтивого и более приятного собеседника вам бы не повстречалось — пожалуй, его манеры были даже слишком приторны. Он был тысячекратно благосклонен и любезен к моим подданным, и теперь, когда он низвергнут, я не скажу о нем худого слова.

— А я скажу! — заявил отец Кессиди, глядя весьма сурово. — Я — против него и всех его делишек и козней. Да я ручаюсь, что в конце окажется, что тех, кому он навредил, побольше выйдет, чем тех, кому он помог!

— А я его виню только в одном, — сказал король, — он отвратил от Маленького Народца моего побратима и лучшего друга, Таддеуса Флинна. Случилось же это так. Таддеус был добродушным малым, но чудовищно смелым и столь же вспыльчивым. Стоит мне закрыть глаза, как я вижу, словно наяву — вот он размашисто шагает, в одиночку, склонив голову, с трубкой в зубах, заложив руки за спину. Никогда он не носил плаща, но его жакет всегда был застегнут. Высокая шляпа сидела набекрень, с побегом зеленого клевера в тулье. Его лицо обрамляла тонкая черная бородка.

Отец Кессиди вскинул руки в сильнейшем изумлении:

— Если бы я не крестил его и не отпел его доброго батюшку, то мог бы поклясться, что вы мне только что описали моего прихожанина, Майкла Питера МакГиллигана!

— МакГиллиган не столь порядочен, не столь изыскан и не столь доблестен, чтобы быть фэйри, — презрительно бросил король, помахивая трубкой. — Но позвольте продолжить.

Таддеус и я частенько посиживали в месте, которое называлось зубцами или парапетом, где огромная золотая стена тянулась по краю небес, и где широкие ступени вели вниз, и где можно было усесться славным вечерком, свесив ноги, или постоять, готовясь к полету в чистейшем воздушном просторе… В общем, короче говоря, в ночь перед великой битвой Теди и я сидели на нижней ступеньке, глядели на бездну, простиравшуюся лига за лигой, и беседовали о мире, что раскинулся на шестьдесят тысяч миль внизу, и об аде — двадцать тысяч миль напротив, когда прибыл тот, кто взметнул бурю над нами, чьи черные крылья затмили небо, в чьей деснице, словно копье, сверкала длинная молния: то был Старый Ник.

— Бриан Коннорс, сколько еще ты будешь прозябать в убогости да ничтожестве и прятать взор вместе со своими подданными? — спросил он.

— Воистину, с чего бы это? — спросил Теди и взвился на ноги в сильнейшем волнении.

— Почему же, — спросил Старый Ник, — были вы созданы мелкими коротышками на посмешище да на потеху всему свету? Почему не созданы вы ангелами, как мы, все прочие?

— Черт побери! — воскликнул Теди. — Я никогда об этом не думал.

— Так муж ли ты — или же мышь? Станешь ли ты сражаться за свои права? — спросил Сатана. — Если да, то присоединяйся ко мне и будь одним из нас. Ибо завтра мы обрушим на них свою ярость!

Теди не раздумывал ни секунды:

— Я пойду за тобой, Сатана, добрый мой друг! Тьфу, тьфу, подумать только, какие мы все-таки убогие! — И, одним прыжком вскочив на плечи Старого Ника, он отправился с ним в полет, словно колибри на спине орла.

— Береги себя, Бриан, — сказал Теди, — и приходи посмотреть на битву. Я буду там, да и тебя приглашаю. Битва начнется поутру. Над долиной шеренга черных ангелов пересечет небеса, лицом к лицу с шеренгой белых ангелов.

У каждого в руке был рупор, как рисуют на картинках, и они стали поносить друг друга тяжкими словесами через долину. И поскольку белые ангелы не могли ответить или сквернословили, то армия Старого Ника получила значительное преимущество. Но когда дошло до дела, и ангелы стали швырять друг в друга горы да метать громы, тут уж черные получили свое.

Бедный маленький Таддеус Флинн стоял среди них, в пыли, грохоте и реве, отважный, как лев. Он не мог швыряться горами, не мог метать громов и молний, но что касается крепкого словца — в этом ему не было равных.

Я увидел, как он скинул жакет, бросил его наземь и замахнулся трубкой на здоровенного ангела.

— Ты, скотоподобный смерд! — воскликнул он. — Я позволяю тебе пройти полпути отсюда!

— Батюшки-светы, верно, когда армии сошлись в рукопашную, это было величественное зрелище! — сказал отец Кессиди. — Мне дивно, что вы держались там в стороне.

— Я всегда полагал, — ответил король, — что не стоит драться, если точно получишь на орехи, кроме тех случаев, когда это твой долг. А драться ради спортивного интереса, когда все равно в итоге будешь бит, это — напрасно тратить время и портить свое доброе имя. Знаю, многие считают иначе, — добавил он, указывая куда-то трубкой. — Возможно, я не прав, однако препираться об этом не собираюсь. И, быть может, мне же было бы лучше, если бы в тот день я руководствовался иными правилами.

Как бы там ни было, пока все были заняты тем, что огибали глыбы да уклонялись от молний, я сказал себе: «Здесь не место тебе и таким, как ты!» И вот я увел весь мой народ за зубцы и велел всем схорониться на нижних ступенях. Не успели мы занять места, как — бац! — черный ангел пронесся у нас над головами и начал падать все ниже, и ниже, и ниже, пока не исчез из виду. Затем еще парочка его товарищей перелетела через зубцы; за ними немедленно последовали сотни других, и скоро ливень черных крыл рухнул в пропасть.

В разгар суматохи ко мне спрыгнул не кто иной, как запыхавшийся Теди.

— Это конец, Бриан, мы позорно разбиты, — сказал он, раскинув руки для прыжка и балансируя на краю ступени. — Может, ты и не подумал бы обо мне подобного, Бриан Коннорс, но я — падший ангел.

— Погоди, Таддеус Флинн! — сказал я. — Не прыгай!

— Я должен прыгнуть, — сказал он, — или буду проклят.

Следующее, что я помню — это как его несло, крутило и вертело на мили подо мной.

— И я знаю, — сказал король, вытирая глаза полой плаща, — что, когда настанет Судный День, у меня будет по крайней мере один друг, который дождется меня внизу, чтобы показать и самые холодные края, и местечки потеплей.

В следующий миг прибыла белая армия с пленными ангелами, черными и белыми, теми, что не поддержали в битве ни тех, ни этих, а стояли в стороне, как и мы сами.

— Тот, кто из страха за свою шкуру, — сказал архангел Гавриил, — не стал за правду, когда правда была под угрозой, может, и не заслужил ада, но и на небесах ноги его не будет. Набейте звезды этими трусами и зашвырните их за край неба! — приказал он.

С этими словами он подбросил одного бедолагу в воздух, да так, что он улетел на десяток миль в горние выси.

Прочие добрые ангелы последовали его примеру, и я видел, как тысячи уходили, оставляя по себе лишь полоски черного дыма на сотни миль вокруг.

Архангел Гавриил обернулся и увидел меня, и, признаться честно, я вздрогнул.

— Что ж, король Бриан Коннорс, — произнес он, — я надеюсь, ты видел, что бывает со слишком умными, слишком хитрыми и слишком осторожными — с такими, как вы. Я не могу отправить вас на звезды, так как они уже переполнены, и не стану бросать вас в бездонную пропасть, так как чаю помочь вам. Я отправлю вас всех вниз, на землю. Довольно скоро мы собираемся создать и род людей, хотя они в итоге окажутся никчемными тварями, а в конце мы выжжем это место дотла. После этого, если вы все еще будете живы, то пойдете в ад, ибо это единственное место, которое для вас осталось.

— Слишком уж ты суров к коротышкам, — сказал прибывший архангел Михаил. Святой Михаил был личностью открытой и дружелюбной. — В самом деле, что плохого, что скверного, что хорошего могут они нам сделать? Да и как ты можешь винить этих бедных маленьких созданий в невмешательстве?

— Может, я несколько погорячился, — сказал архангел Гавриил, — но, будучи святыми, мы должны выполнять то, что говорим. Во всяком случае, я позволю им осесть в любом уголке мира на их выбор, и я поселю туда таких людей, какие придутся им по душе. Теперь назови свои условия, — сказал он мне, раскрыв свою книгу и приготовив карандаш, — и я создам для вас таких людей, среди которых вы хотели бы жить.

— Ну, — сказал я, — пусть их мужи будут отважны и доблестны, а жены — добродетельны.

— Очень хорошо, — сказал он, записывая, — на это я согласен.

— И я хотел бы, чтобы они знали толк в веселье и забавах, в скачках, песнях, охоте и драках, да и во всех прочих невинных шалостях.

— Только потом не жалуйся, — предупредил он.

— И, — добавил я, — пусть они будут бедными и гонимыми, ведь когда человеку случается разбогатеть, в нем не остается места для веселья.

— Да, это я учту, — сказал архангел Гавриил, записывая. — В этом ты прав.

— И я не хотел бы, чтобы они были христианами. Сделай их язычниками, потому что христиане слишком уж озабочены Судным Днем.

— Довольно! Ни слова больше! — воскликнул святой. — Я не стану создавать целый народ смертных, обреченных аду, только чтобы порадовать тебя, Бриан Коннорс.

— Ну хотя бы евреями их сделай, — сказал я.

— Если я сделаю их евреями, — проговорил он, задумчиво прищурив глаз, — как же вы сможете удержать их в нищете? Нет-нет! — он захлопнул книгу. — Ступайте. Вы достаточно получили.

Я хлопнул в ладони, и весь Маленький Народец шагнул на край ступени, сложив руки, как пловцы, готовые нырять. Я прокричал:

— Раз, два, три!

А затем мы все дружно спрыгнули.

Мы падали два года и двадцать шесть дней, прежде чем оказались на земле. На следующее утро мы начали искать место, где могли бы жить. Мы странствовали с севера на юг и с востока на запад. Кто-то устал и осел в Испании, кто-то во Франции, а прочие во всяких разных уголках земли. Но большинство из нас продолжали скитания, пока мы не нашли одинокий остров, мерцавший, сверкавший и весело шумевший посреди моря.

— Здесь мы и осядем, — решил я, — и не надо нам ни продолжать поиски, ни возвращаться в Италию или в Швейцарию, ибо из всех уголков мира этот остров ближе к небесам. А в графствах Клэр и Типперэри — лучшие места, чем где бы то ни было.

Так мы заняли великую гору Слив-на-Мон, и по сей день это — наш дом.

Король замолк и сел, подперев подбородок руками.

— Это правдивая история, — сказал он, печально вздыхая. — Мы не заняли ни чью сторону, мы были озабочены лишь своими делами, и за это мы прокляты.

Отец Кессиди так заинтересовался рассказом короля, что пение и звон молотов угасли без его ведома, и он не заметил, как долину окутала тьма и тишина воцарилась на склоне. Но теперь, когда предводитель Волшебного Народа умолк, божий человек, несколько напуганный безмолвием, встал на ноги и обернулся, ища взглядом своего коня.

В неверных отсветах угасающего костра компания Маленького Народа застыла в ожидании, терпеливо и тихо удерживая Ужаса, который беспокойно кусал удила да бил копытом о твердую землю.

Как только священник глянул на них, двое коротышек в кожаных фартуках отделились от остальных и повели коня, неспешно и бережно, к месту за камнями, где стоял божий человек.

— Вы из-за меня задали себе хлопот этой ночью, — сказал священник, положив руку с уздой на конскую гриву, — а я, если попробую вам отплатить, то скорее причиню неудобства, так что лучше я промолчу.

— Ни малейших хлопот, — заверил король, — но не позже чем через час на вашем пороге точно будут хлопоты — в виде куска превосходной ветчины, удачно расположенной посреди пареной репы. Мы стащили ее прошлой ночью у судьи Блейка из графства Вексфорд.

Священник взобрался в седло.

— Я не подразумеваю ни малейшего неуважения, — поспешно заверил он в ответ, — и не хотел бы задеть ничьих чувств, однако ради спасения собственной души я не могу есть ничего неправедно добытого.

— Сплошные трудности, гляньте-ка! — сказал король. — В каждом деле есть изнанка, но я и представить себе не мог, как тяжко быть приходским священником. Как же нам это уладить? Может, я оставлю это в некоем месте, где вы найдете, или отдам кому-то из ваших друзей, а тот перешлет вам?

— Погодите-ка, — сказал отец Кессиди. — Когда я был у Тома Хили, то подумал, что он скорее голоден, чем болен, что ему картошка нужней микстуры. Словом, отправьте ветчину ему.

— Ох-хо! — сказал король и сухо откашлялся. — Стало быть, у Хили нет души, в отличие от приходского священника.

— Я бедный, слабый, ничтожный грешник, — сказал священник, качая головой, — я впал в первое искушение. Не надо ничего отправлять.

— Коль уж вы меня попросили, то я отправлю, — сказал король, посмеиваясь. — Вы мне не указ. Завтра Хили получит пять добрых голов капусты, любовно приготовленных в горшке с ветчиной, лучше которой не найти во всем Типперэри… разве только вы исполните свой долг и поскачете предупредить его. Помните о его бедной душе, — добавил он, — и о своей не забудьте.

Святой отец поерзал в седле.

— Я возложу всю ответственность на Ужаса, — рассудил он. — У скотинки нет души, так что и терять нечего. Я только приспущу ему поводья: если он развернется и пойдет обратно к Хили, я предупрежу его, а если он пойдет домой, то пусть это будет на его совести.

Он спустил поводья, и бессовестное животное немедленно помчалось домой.

Однако через несколько шагов отец Кессиди натянул повод и обернулся в седле. Не было видно ни души. Лишь безлюдная дорога и пустынный склон холма. Последний отсвет от костра фэйри угас, и мягкий покров тьмы опустился между ним и тем местом, где он только что был.

— Желаю вам доброй ночи, Бриан Коннорс! — крикнул священник.

Откуда-то из темноты в ответ донесся голос:

— Доброй ночи, ваше преподобие!

Перевод с английского: Виталий Кривонос