Через полчаса послышался шум. Вскоре на дороге показались темные силуэты машин: под охраной трех танков мимо прошло десятка полтора грузовиков с солдатами.

Тамара внимательно смотрела на дорогу, запоминала. Вера молча сидела рядом, изредка оглядываясь по сторонам.

Они просидели у большака чуть ли не до рассвета. Когда посветлел восточный край неба, Тамара и Вера отползли от дороги и, достав захваченные из дому берестяные кузовки, медленно пошли по лесу, делая вид, будто собирают грибы и ягоды.

— Надо набрать хотя бы немного, — сказала Тамара, — а то встретится кто-нибудь и подумает: ягоды собирали всю ночь, а кузовки пустые. Понимаешь?

Вера улыбнулась и кивнула головой.

Вернувшись, они застали Марусю и Таню дома. Тамара влезла на печку к подруге.

— Ну, как?

— Рация работает, закопала в саду.

А Вера легла на кровать и, тронув сестренку за плечо, спросила:

— Тань, а Тань, в лесу-то страшно было?

— Не, нисколечко, — ответила Таня и доверчиво прижалась к старшей сестре.

Следующей ночью Тамара и Маруся развернули рацию в саду, за домом. Вся семья Яковлевых помогала им. Мария Осиповна стояла у плетня и, как бы поправляя его, следила за соседским двором. Таня залезла на крышу, а двойняшки — Мотя и Соня — играли у порога дома. Мать строго наказала км: если кто пойдет в дом, громко-громко заплакать.

Уж что-что, а это двойняшки умели делать.

Мария долго посылала в эфир свои позывные. Наконец ее услышали — был получен ответный сигнал. Из сада Яковлевых Мария отстучала в радиоцентр первое шифрованное донесение…

Мария шла по лесу. Между деревьями сгущались сумерки. Пахло вечерней сыростью. Где-то неподалеку гулко прокричал филин.

Словно потревоженный этим необычным в такое раннее время звуком, сорвался с ветки и, медленно кружась, упал на землю желтый березовый лист. Мария наклонилась и подняла его. «Лето на изломе, скоро журавли на юг полетят», — вспомнила она слова Тамары…

Мария оглянулась. Тусклая, будто утомленная летним зноем растительность окружала ее. В озорных кудрях берез, в могучей стати дубов и ясеней уже не чувствовалось зеленой молодости, удалой уверенности в своей красоте и силе. А в пышной шевелюре кленов, словно седина, уже пробилась первая желтеющая прядь.

Вздохнув и поправив косынку на голове, Мария пошла дальше. Километра через полтора она остановилась возле высокого, обсыпанного кроваво-красными гроздьями куста рябины. Подняв нижние ветки рукой, Мария пролезла под куст и очутилась на краю неширокой, заросшей травой ямы. Помедлив немного, Мария спрыгнула на дно. В яме пахло плесенью, гнилыми листьями и паутиной. Через несколько минут Мария уже прижимала левой рукой к голове наушники, а правой дробно стучала ключом, посылая в эфир точки-тире.

Вызвав три раза радиоцентр, Мария сняла руку с ключа и, прислонившись спиной к холодной стенке ямы, стала ждать ответа. Край ямы приходился ей чуть выше головы. На самом обрыве, в окружении еще зеленых кустиков брусники, торчал большой оранжевый мухомор. Гриб был уже старый, трухлявый, но нарядная шляпка с белыми пуговичками-бородавками еще кокетливо сидела на тонкой ножке, резко выделяясь среди жухлой травы своей холодной ядовитой красотой.

Ответа не было. Мария снова повторила позывные. В такт работе ключа мигал и гас глазок контрольной лампы под колпачком. Наконец сквозь треск и шипенье она уловила знакомую гамму точек и тире. Радиоцентр подтверждал, что связь установлена. Мария вынула из кармана бумажку с текстом зашифрованной радиограммы.

«Легализовалась надежно, — стучала ключом Мария, — у Розы плохо с пропиской. Очевидно, не сможет принять группу. Видеться со мной считает опасным. По ее просьбе сообщите — изменится ли численность группы? Свыше двадцати человек принять не сможем. Дополнительно сообщите место и время выброски. Цыганка».

Рация разведотдела долго молчала. Потом пришел ответ: «Самостоятельных действий не предпринимайте. Передайте Розе: главное сейчас — подготовить прием группы. Если возникнет необходимость — пусть переходит на нелегальное положение».

Расшифровав ответ, Мария через два часа снова вызвала радиоцентр: «Принять группу не сможем. Роза лишена свободы передвижения, я не имею никаких данных о группе». Ответ не изменился: «Выполняйте первое указание. Следующий прием по расписанию».

Мария сняла наушники, свернула антенну и прикрыла рацию листьями лопуха. Вылезая из ямы, она задела рукой за мухомор: сгнившая ножка гриба легко переломилась, и ядовито-красная шляпка скатилась вниз.

Выйдя из леса, Мария прислушалась: за кустами раздался шум подъезжающей машины. Радистка уверенно пошла на этот звук.

…Тамара не могла заснуть. Лежа на кровати, она смотрела на темный потолок, по которому изредка проползали голубовато-зеленые полосы света от проезжающих по улице машин. Болела нога — самим вправить вывих не удалось, обращаться к врачу было опасно.

Но сейчас даже не эта сильная боль не давала спать. Тамара думала о Марусе. Каково ей сейчас там, одной, в лесу? Удастся ли связаться с центром? Вот уже несколько дней они жили в деревне Алексеевка. Рацию опасно было держать в саду. Они снова закопали ее в лесу. А может быть, гитлеровцы выследили Машу и сейчас пытают ее?

На крыльце послышались торопливые шаги. Тамара облегченно вздохнула — Маша вернулась. Значит, все обошлось благополучно!

— Фрейлейн Мария, — раздался вдруг в коридоре голос Менделя — немецкого солдата, жившего с ними в одном доме. — Где это вы так поздно гуляете?

— Да здесь была, у одной женщины, — ответила Маруся. — Платье ей помогала кроить.

— Женщины не забывают о нарядах даже во время войны, — заметил Мендель. — Позвольте мне пригласить вас посидеть со мной на этом крыльце. Сегодня такой чудесный воздух!

— Сейчас, одну минуту!

Мария вошла в комнату, захлопнула за собой дверь. Тамара приподнялась на локте, спросила одними глазами: «Передала?» Маша кивнула головой и присела к Тамаре на кровать. Тамара обняла ее и поцеловала.

— Мендель ждет, выйти к нему? — еле слышным шепотом спросила Мария.

— Выйди, черт с ним, — тоже шепотом ответила Тамара.

Когда Маруся ушла, Тамара повернулась к стенке. Напряженное, тревожное состояние прошло. Даже боль в ноге немного утихла. Теперь можно было и заснуть.

Мария стояла за дверью, прислушиваясь к дыханию Тамары. Дожидавшийся ее Мендель пробежал через двор и заглянул в окно.

— Спит уже, — сказал он тихо. — Иди скорее!

Мария на цыпочках отошла от дверей, спустилась с крыльца и вышла на улицу. Через десять минут она, пройдя несколько кварталов, остановилась возле темного двухэтажного дома и три раза постучала с условным интервалом. Бесшумно открылась боковая калитка. Оглянувшись, Мария шагнула через высокий порог в темноту.

Ее взяли за руки и повели. Два поворота, три двери — и вот, наконец, яркий электрический свет ударил Марии в глаза. Она стояла посреди большой комнаты, заставленной мягкой кожаной мебелью. На стене висел огромный портрет человека с черным клочком усов под носом.

Под портретом, за массивным письменным столом сидел комендант Шверер. Он был в штатском костюме, со свастикой на рукаве.

Подняв на Марию водянистые глаза, он улыбнулся:

— Ну-с, фрейлейн Мария, вы уже вернулись? Прекрасно! Присаживайтесь, рассказывайте.

Мария молча сделала несколько шагов вперед и положила на стол исписанный клочок бумаги. Шверер взял его, пробежал глазами:

— И это все?

— Все. Они мне не доверяют, господин подполковник.

— Глупости. Они и не должны были сообщать вам место и время высадки группы. Ведь вы же только радистка. Это элементарное правило секретной службы. Я рассчитывал только на случайность. — Он снял трубку телефона: — Говорит Шверер. Передайте генералу: сегодня перевербованный русский агент был на связи. Пока не удалось узнать ничего нового. Наблюдение за резидентом продолжается.

Положив трубку, подполковник повернулся к Марии.

— Будем продолжать работу… Подумайте, как все-таки выудить у Тамары интересующие нас сведения. Брать ее мы пока не хотим. Возможно, в эти дни к ней придет на связь человек. По-прежнему поддерживайте версию о скорой выдаче разрешения на прописку.

Шверер выдвинул ящик стола, достал небольшую картонную книжечку.

— За сегодняшний день на ваш текущий счет в берлинском банке заносится еще 350 марок. Вы довольны?

Мария отвернулась.

Шверер встал из-за стола, подошел к Марии.

— Вы все еще грустите о ваших друзьях-большевиках? Бросьте, агент Жукова! У вас впереди отличная жизнь. Деньги, комфорт, блестящая карьера…

Он достал из сейфа бутылку коньяку и бокал.

— Пейте, фрейлейн Мария. Это помогает избавляться от лишних условностей жизни. Как это называется у вас по-русски — патриотизм, любовь к родине?..

Мария залпом выпила коньяк, зажмурилась, спросила, не открывая глаз:

— Сколько вы заплатите, если я все-таки узнаю у Тамары, где и когда будет высажена группа?

— Пять, восемь, десять тысяч! Десять тысяч рейхсмарок! — бросил скороговоркой Шверер. — Нет! Мы вам заплатим в долларах! Десять тысяч долларов!

— В долларах? — усмехнувшись, переспросила Мария.

— Да, да, в долларах! Это надежнее!

Мария молча налила себе еще коньяку, выпила и, повернувшись, побрела к выходу.

…Утро выдалось ясное, безоблачное, какие редко бывают в конце августа. Прятавшееся несколько дней за облаками солнце пригревало совсем по-весеннему.

— Пойду-ка искупаюсь на речку, — сказала Тамара Марии, когда они сидели после завтрака на крыльце.

— Что ты, Тома! Холодно ведь.

— Ничего не холодно. А то со скуки подохнешь в этой Алексеевке, дожидаясь, пока пропишут. Ну, идешь?

— Нет, я мерзлячка, — поежилась Мария. — Иди одна.

Тамара ушла. Мария осталась на крыльце. Скрипнула калитка — во двор входил Мендель. Хозяйка ушла в дом.

— А где Тамара? — спросил Мендель.

— На речку ушла купаться.

— Одна?

— Одна.

— Сейчас же иди за ней. Шверер не разрешил ни на минуту выпускать ее из-под наблюдения.

Когда Мария пришла на реку, она увидела, что Тамара сидит на берегу и разговаривает с каким-то незнакомым мужчиной. Увидев Марию, незнакомец прыгнул в воду и поплыл на другой берег.

— А мне надоело дома одной сидеть, — сказала Мария, подходя к Тамаре. — Дай, думаю, тоже схожу искупаюсь. Но ты, вижу, время зря не теряешь. Кто это здесь сидел?

— Так, знакомый один, — неопределенно ответила Тамара.

— Ты что-то скрываешь от меня, Тамара, — обиженным голосом сказала Мария. — Чужая я, что ли? Вместе, кажется, на задание нас послали, вместе жизнью рискуем. Мне тоже хочется, помимо своих точек-тире, что-нибудь знать.

— Нельзя, Машутка, сейчас ничего нельзя знать, — засмеялась Тамара. — Вот вернемся к своим — расскажу. А сейчас — нельзя. Мы ведь с тобой на военной службе.

Сделав вид, что обиделась, Мария отвернулась, внимательно наблюдая за плывущим по реке незнакомцем. Но что можно узнать о человеке, если из воды торчит только его голова?

Незнакомец исчез в камышах на противоположном берегу. Как ни вглядывалась Мария, она так и не увидела, где он вышел на берег.

…Вечером, предварительно спросив у хозяйки, который час, Тамара снова засобиралась на речку.

— Я тоже с тобой, — сказала Мария. — Не хочу одна оставаться.

Тамара ничего не ответила.

На том месте, где они были утром, уже сидел парень, который уплыл в камыши.

— Что вы тогда так быстро убежали? — попробовала пошутить Мария.

Парень, глядя на нее пристально и настороженно, молчал.

— Ты побудь здесь, Маша, — сказала Тамара, — мы сейчас вернемся.

Они прошли шагов двести, сели на траву, о чем-то тихо разговаривая. Как хотелось Марии услышать, о чем они говорят!

А говорили они вот о чем…

— Осталось совсем мало времени до выброски группы, — шептала Тамара. — А я до сих пор не могу уйти отсюда — комендант задерживает прописку. Что же делать, Николай?

— Ждать. Подпольный райком обсуждал ваше положение. Решили так: если через два дня вам не дадут прописку — переходите на нелегальное положение, уходите из Алексеевки. Вам будет назначено место встречи с нашими людьми. Вернетесь в Тимский район, выроете посадочные знаки и организуете прием группы.

— Еще два дня ждать, — вздохнула Тамара. — Я уже устала от безделья. Столько времени ничего не делать!

— Но вы же установили связь с подпольем, — улыбнулся Николай. — Навели самолеты на склад с боеприпасами, ваши сведения помогли нам пустить под откос эшелон! Разве этого мало?

— Сейчас мало!

— К сожалению, это не мое решение. Еще один вопрос к вам. В соседнем партизанском отряде сломалась рация. Вы уже говорили своей радистке, что установили связь с подпольем?

— Еще нет.

— Скажите. Возможно, ей придется помочь партизанам. Мы, правда, попросили разведотдел прислать нам опытного специалиста, но сейчас он может и не добраться.

— Хорошо, я расскажу ей обо всем. Когда встречаемся?

— Послезавтра. Здесь же, в то же время.

Николай ушел по берегу, а Тамара вернулась к Марии.

— Маша, ты не обижайся, что я пока ничего не рассказывала, этого требуют правила конспирации. Теперь уже можно. Этот парень — связной подпольного райкома. По указанию разведотдела мы будем временно связаны с ним. Через два дня мы, возможно, расстанемся. Если не дадут прописки, я уйду принимать группу, а ты вместе с этим человеком пойдешь в один из здешних партизанских отрядов. У них испортилась рация — надо помочь.

Мария слушала, не оборачиваясь, стараясь не выдать охватившего ее нетерпения. Надо скорее возвращаться в поселок, чтобы успеть все передать Швереру!

Когда они входили во двор, Мендель сидел на крыльце. Мария сделала ему знак: «Вызови». Солдат незаметно кивнул головой.

Минут через десять он постучал в комнату девушек:

— Фрейлейн Мария! Можно ли пригласить вас на прогулку?

Мария жалобно посмотрела на Тамару.

— Иди, Машутка, иди, — сказала Тамара. — Иди — потом расквитаемся с ними за все.

Шверер, выслушав Марию, вызвал одного из своих сотрудников, фельдфебеля Банфенди.

— Организовать тщательную слежку за домом № 63 по бывшей улице Энгельса, — приказал он, — усильте тайные посты в этом квартале.

…Ночью Тамара проснулась от необычных звуков. Казалось, на крыше дома сидели несколько огромных кузнечиков и старательно стрекотали. Тамара босиком подошла к окну: где-то в стороне от Алексеевки шел воздушный бой. В исполосованном прожекторами черном небе кувыркались десятка полтора маленьких самолетов, вспыхивали и гасли гирлянды трассирующих очередей. «Может быть, Виктор сейчас там сражается с фашистами и не знает, что я совсем рядом с ним», — подумала Тамара.

Она вспомнила свой последний день в Тамбове, городской сад, школу, речку. Ей захотелось рассказать об этом кому-нибудь. Она повернулась к кровати, где спала Мария, и с удивлением увидела, что кровать пуста. «Где же она?» — тревожно подумала Тамара. На стуле рядом с кроватью висело платье Марии. Куда же она могла пойти раздетая? Может быть, к хозяйке?..

Тамара вышла в коридор и направилась на половину Матрены Никаноровны. Дверь в комнату Менделя была полуоткрыта. Тамара скользнула взглядом по кровати, где спал солдат и, пораженная, остановилась: на кровати рядом с рыжим Менделем лежала Мария.

Тамара быстро вернулась в свою комнату и, обхватив голову руками, села на кровать. Было ясно: Мария совершила что-то страшное и непоправимое. Как же поступить ей, Тамаре? Надо срочно принимать какое-то решение!

В окно тихо постучали. Тамара испуганно вскинула голову. Прижавшись лицом к стеклу, у дома стоял Николай.

Тамара быстро открыла окно.

— Вам надо срочно уходить, — зашептал Николай. — Вы раскрыты. Ваша радистка…

— Хальт! — зазвенел из кустов в углу двора резкий окрик.

Николай метнулся к забору, вскочил на него, автоматная очередь разорвала ночную тишину…

Лишь на одно мгновение Тамара оцепенела от ужаса, но потом мысль, как игла, кольнула мозг: «Бежать». Она резко отвернулась от окна и замерла: в дверях с пистолетом в руке стоял Мендель.

С треском вылетели стекла: в окно лезли солдаты в стальных касках, с автоматами в руках. Кто-то больно ударил Тамару сзади по голове. Теряя сознание и падая, Тамара увидела Марию: она стояла в коридоре, прикрываясь солдатской курткой Менделя.

Тамара очнулась, почувствовав, что ей льют на лицо что-то холодное. Открыв глаза, она различила над собой подернутую туманной пеленой ниточку чьих-то усов. Где она уже видела эти усы раньше?

Пелена рассеялась, и Тамара увидела, что она лежит на диване в незнакомой комнате, обставленной громоздкой мебелью. Рядом с ней на стуле сидел человек в штатском — тот самый немецкий комендант, к которому они вместе с Марией приходили сдавать на прописку документы.

— Вы уже пришли в себя, — улыбнулся комендант. — Приношу свои извинения за неприятные ощущения, которые доставили вам наши солдаты. Вы совсем не заслужили такого удара. Просто у кого-то из мальчиков не выдержали нервы.

Он встал, прошелся по комнате.

— Давайте познакомимся ближе, моя фамилия Шверер. У меня с вами будет очень серьезный разговор. Начинать его сейчас мне бы не хотелось — вы еще недостаточно пришли в себя. Отдохните, соберитесь с силами, если есть желание — поспите. Захотите есть, пить — на этом столике шоколад, фрукты, лимонад.

Хлопнула дверь. Тамара огляделась: окна комнаты были завешены тяжелыми красными портьерами, посредине стоял круглый стол, покрытый бархатной скатертью с кистями, а вокруг него — мягкие кресла с гнутыми спинками. В углу, на черном блестящем пианино, стояла лампа на фигурной бронзовой подставке с большим круглым розовым абажуром. В обстановке чувствовалась роскошь, богатство. Как это все могло попасть в Алексеевку?

Тамара лежала на диване, под головой у нее были две изящно вышитые подушки, ноги укрывал тонкий шерстяной плед. Она отбросила его и попыталась встать, но острая боль в затылке и в ноге заставила снова опуститься на диван.

Она будто заново ощутила страшный удар прикладом, и ей сразу вспомнилась Мария — ее бледное лицо, куртка немецкого солдата на плечах.

«Что же случилось с Марией, почему она оказалась в комнате Менделя? — думала Тамара. — Обыкновенная бабья слабость или Мендель угрозами заставил ее сделать это? А может быть, она изменила Родине, присяге? Но как это могло произойти?»

А произошло это так…

Уже пять дней жили Тамара и Мария в доме Яковлевых. Днем они сидели в избе, вышивали, помогали Марии Осиповне по хозяйству, пели под гитару, на которой умела играть Тамара. А ночью… Только одной Вере было известно, чем занимались они ночью.

Каждый вечер, потуже перебинтовав больную ногу, Тамара вместе с Марией и Верой огородами уходили в лес, а оттуда — к большаку. Мария охраняла подступы к тому месту, откуда Тамара наблюдала за дорогой, а Вера, у которой была хорошая память, помогала запоминать количество и род войск, проходивших по дороге. У них накопилось уже много ценных данных, но разворачивать рацию еще раз Тамара не решалась: слишком велик был риск.

Вечером шестого дня, когда они стали готовиться к очередному выходу, наружная дверь скрипнула и в комнату вошел седенький, благообразный старичок. Перекрестившись на затянутый паутиной угол, он искоса взглянул на Тамару и Марию и ехидно спросил:

— На прогулку собрались, девки, а? Не хватит ли? А ты что, Марья, смотришь! Аль не заметила — кого приютила? Вся деревня про них языки чешет, а вы все не замечаете.

— Кто это такой? — шепотом спросила Тамара у Веры.

— Староста наш, фашистский прихвостень, из кулаков бывших, — тоже шепотом ответила Вера. — Вместе с немцами появился.

Староста, услышав голоса, повернулся к ним.

— Вы, девки, бросьте шептаться. Я вам сурьезно говорю: убирайтесь добром отсюдова. Не то съезжу в Мантурово, коменданту об вас доложу. — И, хлопнув дверью, он вышел на улицу.

Тамара опустилась на лавку, потерла виски.

— Да, оставаться здесь нам больше нельзя. Сам он в Мантурово не поедет, а вот послать кого-нибудь может.

В комнате наступило молчание. Потом заговорила Тамара:

— Надо уходить, немедленно, сегодня ночью!

— Куда же уходить? — тихо спросила Мария. — Кругом фашисты…

— А ты что, к родной маменьке на блины приехала? — резко оборвала ее Тамара. — Знала, на что идешь!

Мария, уронив голову на руки, заплакала. Плечи ее вздрагивали, в груди что-то булькало и клокотало.

— Перестань реветь, слышишь! — крикнула Тамара и хлестко, по-мужски, стукнула по столу кулаком. Потом вскочила с лавки и, сильно хромая, заходила по избе.

Мария подняла на нее испуганные, заплаканные глаза. Из-под длинных ресниц сбегали по щекам слезы.

— Утрись! — бросила Тамара на стол платок. Мария взяла его, всхлипывая, вытерла слезы, поправила волосы.

Тамара постояла несколько минут у темного окна, не оборачиваясь, спросила Веру:

— В Черных Двориках у вас родственники есть?

— Не-ту, — нерешительно ответила Вера.

— А знакомые? — голос Тамары звучал сурово, требовательно.

— Найдутся!

Тамара подошла к Вере, положила ей руки на плечи.

— Слушай, Верочка, меня внимательно. В твоих руках сейчас судьба нашего дела. Нам нужно сегодня ночью уйти из Кировки и укрыться где-нибудь. Ты можешь пойти сейчас в Черные Дворики и найти такого человека?

Мария Осиповна слышала разговор, и чувство гордости за дочь заглушило страх. Вере эта решительная, смелая белокурая девушка доверяет свою жизнь и жизнь своей подруги. И не только жизнь, а важное поручение Родины, народа…

Вера оглянулась на мать, как бы спрашивая разрешения.

Мария Осиповна молча кивнула головой и отвернулась.

…Вера пришла домой под самое утро.

— Третья хата от оврага, дважды по пяти раз постучите, — сообщила она разведчицам.

Вместе с Верой и Таней Яковлевыми Тамара и Мария выкопали в саду рацию. Мария Осиповна принесла из погреба два старых холщовых мешка.

— Сюда положите радио свое, незаметнее будет.

Холодный утренний туман низко стелился между яблонями. Тяжелые белые плоды наклоняли ветки к земле. Пахло спелой антоновкой.

Тамара и Мария, прощаясь, крепко расцеловались с Марией Осиповной, с Танюшкой, с двойняшками — Соней и Мотей.

— Спасибо вам, Мария Осиповна, за все, — сказала Тамара. — За помощь, за ночлег, за хлеб-соль, за доброе русское сердце спасибо.

Мария Осиповна вытирала слезы.

Мария и Тамара разделили снаряжение поровну. Вера выломала орешник покрепче, обстругала, обрезала его, и Тамара, вскинув мешок на плечо, шла теперь, тяжело опираясь на палку.

Спустившись в лощину, по дну которой, журча, бежал маленький ручеек, Тамара еще раз оглянулась. Яковлевы — мал-мала меньше — стояли на краю своего огорода и махали им руками.

Вера проводила разведчиц до следующего косогора. Долго стояла она на бугре, глядя вслед двум маленьким девичьим фигуркам, медленно уходившим за поворот дороги…

— К сожалению, должен вас огорчить. Пока никакого результата. Вам придется подождать еще несколько дней.

Тамара смотрела на тщательно выбритое лицо обер-лейтенанта интендантской службы и гадала, знает он хоть о чем-нибудь — и тогда понятны неестественная вежливость, любезные улыбки; или нет — и тогда ничего, ну совершенно ничего не понятно. Почему этот откормленный, с жесткими серыми глазами офицер стал разговаривать с ней так подчеркнуто обходительно?

Она взяла со стола документы и вышла в соседнюю комнату, служившую обер-лейтенанту приемной. Здесь, на лавке, дожидаясь своей очереди, сидела Мария.

Щеголеватый солдат в тщательно подогнанном мундире распахнул перед Марией дверь, наклонил голову:

— Битте.

Мария, растерянно оглянувшись на Тамару, вошла.

Обер-лейтенант встретил Марию посредине комнаты, поцеловал руку, показав при этом тщательно замаскированную жидкими волосами веснушчатую плешь.

Патом подошел к двери за своим письменным столом, распахнул ее и жестом пригласил девушку войти. Комната, находившаяся за этой второй дверью, существенно отличалась от первой: изящная мягкая мебель, тяжелые шторы, пианино, хрусталь.

— Садитесь, фрейлейн Мария.

Маруся опустилась в кресло и почувствовала, как от прикосновения к мягкой спинке по всему телу разлилась приятная истома.

Обер-лейтенант достал два бокала, налил Марии, потом себе. Чокнулся, выпил, откинулся на спинку, положил ногу на ногу.

Мария взяла бокал, сделала один глоток. И вдруг что-то старое, забытое ожило в ней. Она закрыла глаза и вспомнила городской сад, оркестр, голубой павильон на берегу реки. Она любила ходить сюда танцевать со знакомыми ребятами… Приходила каждый раз с кем-нибудь новым… Ведь не мог же один человек каждый день водить ее после танцев в ресторан — голубой павильон.

А бывать в нем, сидеть за холодным мраморным столиком, тянуть из тонких высоких рюмок вино, слушать радиолу — волнующие мелодии танго и фокстротов — Маруся любила не меньше, чем танцевать. И поэтому всегда, когда оркестр, исполнив прощальный квик-степ, уходил, она брала под руку своего партнера и говорила мечтательно, неопределенно:

— Хорошо бы сейчас посидеть в голубом павильоне…

Ну разве найдется на свете хоть один мужчина, который бы решился не выполнить это невинное девичье желание!

А какие танго и фокстроты играла радиола в голубом павильоне! Их мелодии до сих пор звучат у нее в голове: «Танцуй танго! Мне так легко! Та-та-та, та-та…»

Но что это?

Мария открыла глаза. Обер-лейтенант, улыбаясь, смотрел на нее. На дубовом бюро вертелся круг радиолы.

«Танцуй танго! Мне так легко!» — пел хриплый металлический голос.

— Почему вы завели эту пластинку?

— Это ваша любимая мелодия, — улыбнулся обер-лейтенант.

— Откуда вы знаете? — отшатнулась от него Мария, с ужасом глядя на аккуратный, ровный пробор на голове немца.

— Мы знаем о вас все! — резко выпрямился обер-лейтенант.

Он смотрел на Марию сверху вниз торжествующим взглядом. Эта глупая русская должна окончательно понять, что для германской разведки не существует никаких тайн и секретов. На самом же деле трюк с пластинкой объяснялся очень просто: Мария, сама того не замечая, несколько раз напевала мелодию, и наблюдательный, как все профессиональные разведчики, обер-лейтенант сумел ловко использовать эту деталь.

Мария тяжело вздохнула.

— Что я должна еще делать? — устало спросила она.

— Продолжать поддерживать в Тамаре версию о скорой выдаче разрешения на прописку. Одновременно старайтесь узнать все, что известно только Тамаре, — пароли, явки, связи.

Мария кивнула, тяжело поднялась и побрела к двери.

…Вечером они лежали в доме Матрены Никаноровны Схоменко в деревне Алексеевка, куда недавно по совету Шверера Мария уговорила перейти Тамару. За стеной в соседней комнате напевал какую-то немецкую песенку солдат Мендель.

Тамара уже спала. Во сне она дышала ровно, спокойно. А Мария не могла сомкнуть глаз. Глядя в потолок, она в сотый, в тысячный раз думала об одном и том же: как же случилось с ней такое, как же?.. А ведь это произошло всего несколько дней назад.

…Уйдя из Кировки, они прожили в Черных Двориках всего один день — в село вошла немецкая часть. Пришлось перебираться в деревню Роговое.

С большим трудом удалось перенести рацию в сад Александры Давыдовны Солгаловой. Хозяйка даже не догадывалась о том, что было закопано под ее любимыми вишнями. Все дело испортил сосед Семен Долгих, полицай.

В те дни у Тамары сильно разболелась нога, и она почти никуда не выходила из дома. Мария одна проверяла рацию, одна ходила в немецкую комендатуру в Мантурово подавать заявление о разрешении на прописку.

Однажды ранним утром, когда деревня еще спала, Мария вышла в огород, отрыла рацию и стала проверять аккумулятор. Вдруг ей показалось, что кто-то смотрит на нее сзади. Она резко повернулась — нет, никого не было. Только чуть качались кусты на соседнем дворе. «Ветер, наверное», — подумала Мария.

В этот день ей надо было идти в Мантурово за ответом. Тамара, сильно хромая, проводила Машу до калитки.

— Ни пуха ни пера, — пошутила она. — Завтра к вечеру жду.

По дороге в Мантурово Марию нагнал крытый грузовик.

— Эй, садись, подвезем! — крикнули из кузова.

Мария побежала за притормозившей машиной. Сильные руки подхватили ее, быстро втащили через борт.

В грузовике было полутемно, но по голосам Мария поняла, что в кузове, кроме нее, еще трое. Один говорил по-русски.

Они ехали уже часа три. Давно бы пора быть Мантурову… Мария забеспокоилась. Пробравшись к заднему борту, она попыталась выглянуть наружу, но тот, кто говорил по-русски грубо схватил ее за плечо и с силой толкнул в глубину кузова. Щелкнул предохранитель пистолета.

— Лежи смирно.

Мария лихорадочно перебирала в памяти события последних дней. Чем они выдали себя, когда?..

Под вечер грузовик, въехав в ворота какого-то дома в незнакомом поселке, остановился. Марию стащили с машины и втолкнули в дом. Пройдя по нескольким коридорам, она очутилась в роскошно обставленной комнате (в этой комнате и Марии и Тамаре пришлось бывать потом еще не один раз).

С треском распахнулась где-то сбоку дверь, и в комнату стремительно вошел человек в черном мундире войск «СС», со свастикой на рукаве. Подойдя вплотную к Марии, он спросил быстро, отрывисто:

— Где, когда и с кем была выброшена с самолета советской разведкой?

И, напрягшись всеми мускулами лица и шеи, выпучив глаза, крикнул визгливо, истерично:

— Ну, говори!

Мария почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. Она потеряла сознание…

Придя в себя, она увидела, что лежит на диване, укрытая тонким шерстяным одеялом. Эсэсовец переодетый в серый штатский костюм, сидел рядом с ней.

— Мы знаем о вас абсолютно все, — улыбнувшись, сказал он. — Вы были сброшены на парашюте как радистка. Вы были приданы резиденту по имени Тамара, она дожидается вас сейчас в селе Роговое. Вы подтверждаете это?

Мария слабо покачала головой.

Эсэсовец встал, открыл дверь. В комнату вошел солдат в запыленном мундире. Его лицо показалось Марии знакомым.

— Это ваш сосед по Роговому, Семен Долгих. Узнаете? Долгих, что вы можете рассказать об этой женщине?

— Сегодня утречком, господин подполковник, вышел я из дома, потому как был отпущенный из части и ночевал у себя, — начал солдат, и Мария сразу узнала голос, крикнувший на дороге в Мантурово: «Эй, садись, подвезем!» Значит, они следили за ней уже тогда…

— …Да, и смотрю, значит, вот эта особа крадется по соседскому двору. Никак, думаю, в курятник забраться хочет. Потом смотрю — нет. Прошла мимо — и юрк в кусты. Эге, думаю…

— Говорите короче, — оборвал его подполковник.

— Слушаюсь. Подобрался я ближе, а она, значит, сидит в кусточках и раскладывает какие-то металлические изделия. Да-а. Ну, я, значит, бегом к коменданту. Так и так, докладываю, супротив германских властей замышляется недоброе. Хотели мы ее сразу брать, а потом глядим, она сама на Мантурово подалась. Мы в автомобиль, захватили ее и, значит, прямо к вам, господин подполковник.

— Хорошо, можешь идти. Ты получишь награду.

Мария лежала с закрытыми глазами: это был конец. Ее выследили… Теперь глупо скрывать что-то, глупо отпираться.

Эсэсовец встал, прошелся по комнате.

— Моя фамилия Шверер. Ее хорошо знают в здешнем поселке. Русские матери пугают моим именем детишек…

Помолчав немного, как бы любуясь произведенным впечатлением, Шверер продолжал:

— По всей вероятности, мы вас расстреляем. Вы, наверное, знаете, что провалившийся разведчик — всегда кандидат в покойники.

Мария испуганно посмотрела на Шверера.

— Но у вас есть одна возможность сохранить жизнь. Для этого вы должны сообщить нам некоторые интересующие нас сведения. Подумайте. Я приду завтра утром. Или вы согласитесь — или отправитесь на тот свет.

…Утром Мария проснулась от звука открываемой двери. На пороге стоял Шверер.

Он подошел к окну, открыл его.

— Посмотрите, как прекрасна жизнь. И очень обидно умирать именно в такое утро и такой молодой. Еще много лет будет светить солнце, зеленеть трава, будут петь птицы, а ваши косточки будут гнить в могиле, как говорят у вас по-русски, в матушке сырой земле…

Он достал из кармана пистолет, спросил тихо, отчетливо:

— Ну?

Вздрогнув, как от удара, Мария закрыла глаза. Предать Родину, стать изменницей… Но если она ничего не скажет Швереру, ее просто расстреляют… И никто не узнает, где и как она умерла. И никогда уже не будет в ее жизни ни солнца, ни песен, ни танцев…

Над головой раздался щелчок: Шверер взвел затвор пистолета.

— Ну, что вы надумали? Или, может быть, вы проглотили язык?

— Я согласна, — тихо ответила Мария.

По щекам у нее текли слезы…

Шверер вызвал по телефону стенографистку.

— Шифры, позывные, пароли, отзывы, явки, связные.

И Мария начала диктовать.

Так Мария Жукова предала Родину.

Собранные полковником Голинчуком документы постепенно раскрывали истинную картину событий, разыгравшихся на курской земле много лет назад.

Стало известно, что Мария Жукова изменила своей Родине, своему народу. Но как вела себя Тамара в фашистском плену? Случай помог узнать и это. В одном из томов допросов бывших сотрудников особой контрразведывательной группы, действовавшей на территории Курской области, полковник Голинчук обнаружил потрепанную записную книжку. Это был дневник начальника контрразведывательной группы Шверера.

Все то, что вынесла Тамара в застенке Шверера, подтверждалось протоколами допросов Банфельди и Менделя, показаниями жителей Алексеевки. Копии этих допросов и показаний Григорий Терентьевич Голинчук тщательно собирал в «Тамариной папке»…

Луч солнца проник в комнату через щелку между двумя тяжелыми портьерами.

Теплый ветер принес в комнату аромат скошенного сена, свежего хлеба, парного молока — запахи только что родившегося деревенского утра. Где-то хрипло пропел петух и, словно откликаясь на его задиристый голос, протяжно и как-то очень по-домашнему замычала корова.

Тамара лежала, не открывая глаз. Звуки и запахи, прилетавшие в открытое окно, рождали в сознании далекие, почти стертые временем образы. Необычайно ясно и отчетливо Тамара увидела отца в черной косоворотке с длинным рядом белых, как на гармошке, пуговичек, в полосатых брюках и сандалиях на босу ногу, идущего по деревенской улице в окружении «детдомовских».

А вот и мама. Она идет по полю и, часто наклоняясь, собирает цветы. На ней новое платье, усыпанное большими ромашками. Тамара идет сзади, и иногда ей кажется, что она здесь одна: мама совсем сливается с полем…

А вот уже совсем другое. Тамбов, весна сорок второго, городской парк. Она сидит с Виктором на скамейке и уже на ней легкое летнее платье в больших белых цветах. Пахнет распускающейся зеленью, мокрой землей, рядом добрый, сильный Виктор…

— Цурюк, думпфкерл!

Тамара открыла глаза. Несколько секунд она не могла понять, где находится, но потом громоздко-пышная обстановка комнаты напомнила ей обо всем.

Она отбросила плед и встала. Острая боль пронзила спину. Переждав, пока боль утихнет, Тамара добралась до окна. Раздвинув портьеры, она увидела огороженный высоким забором двор, кусок улицы, домишки, поле и совсем неподалеку — лес. Во дворе пожилой немец-солдат учил маршировать здорового детину в штатском. Детина никак не мог научиться правильно махать руками, и солдат кричал:

— О, майн гот! Вельхер думпфкерл!

Неожиданно солдат вместе со своим незадачливым учеником ушел. Двор оказался пустым. Дерзкая мысль родилась в голове: «А что, если?..»

Тамара высунулась из окна, оглядывая двор и улицу. Забор слишком высок, да и вряд ли на улице нет часового… Но все равно — попробовать стоит…

— Кхм, хм…

Вздрогнув, Тамара обернулась. За столом сидел Шверер. На губах — презрительная ухмылка.

— Вас, кажется, заинтересовали окрестности этого населенного пункта? Скоро вы получите возможность познакомиться с ними более подробно.

Он жестом пригласил Тамару сесть напротив. Девушка, помедлив, как бы решив что-то про себя, подошла к столу и села сначала на кончик стула, а потом устроилась поудобнее, положила руки на красную бархатную скатерть и в упор взглянула на Шверера.

Подполковник, не ожидавший такого откровенно прямого взгляда, замешкался, но быстро овладел собой.

— Итак, мы возвращаемся к нашему вчерашнему разговору. Судя по вашей любознательности, вы уже немножко успокоились. Не правда ли?

Тамара молчала.

— Главной темой нашей беседы будет ваша дальнейшая судьба. Надеюсь, что вы уже догадываетесь, что нам известно о вас буквально все.

Шверер положил на стол нарисованную от руки карту Курской области.

— Вот здесь вы были выброшены с советского самолета, здесь вот, в этой деревне, вы жили первую неделю после высадки, потом перебрались вот сюда, затем — из Черных Двориков в Роговое, и дальше, стремясь легализоваться в поисках разрешения на прописку, вы пожаловали в Алексеевку.

Тамара следила за карандашом, чертящим извилистую линию их скитаний по курской земле в последние дни. Да, этому подполковнику известно многое.

— Нам достоверно известно, что не без вашей помощи был совершен поджог продовольственного склада и взрыв эшелона с боеприпасами. Таким образом, ваши преступления против германского командования установлены со всей очевидностью. Лучшее, что можно предпринять в вашем положении, дорогая Роза, — продолжал Шверер, — это быстро вспомнить некоторые интересующие нас пробелы в вашей биографии. Тогда будем с вами квиты. А в дальнейшем, я думаю, что вы не откажетесь от сотрудничества с нами.

«Роза… Значит, не Яковлевы, не Солгалова, а действительно Мария… Вот почему она была с Менделем. Продалась. Она раскрыла Николая. Но что она еще знает? Место и время выброски группы ей неизвестны, связи с подпольным райкомом она не имеет. Так вот чем объяснялось ее любопытство…» Мысли лихорадочно сменялись, было трудно сосредоточиться.

— Надеюсь, вы будете благоразумны. Ваша подруга Цыганка-Мария уже работает с нами. Запираться бессмысленно. Что нас конкретно интересует? Первое — дата и место выброски группы разведотдела Брянского фронта, второе — явки и средства связи с подпольным райкомом, третье — контрольная фраза, получив которую, радиоцентр Брянского фронта будет полностью доверять нашему радисту.

«Вера Яковлева… Танюшку они брать не будут — Мария все время была с ней. Что знает Вера? Нет, можно быть спокойной. Вера знает не больше Марии…»

Шверер встал из-за стола, прошелся по комнате.

— Я говорю с вами откровенно, как разведчик с разведчиком. Вы провалились. У вас нет выбора: или расстрел, или перевербовка. Любой разумный сотрудник секретной службы, на каком бы языке он ни говорил, в вашем положении выберет второе. Это элементарное правило нашей профессии, это философия секретной службы…

Опершись руками о стол, он приблизил к Тамаре свое бледное, с бесцветными глазами лицо и говорил, говорил…

Тамара молчала. Она почти не слушала Шверера. Кроме нее, контрольную фразу никто не знает. За это можно быть спокойной. Подпольный райком? Средства связи с ним неизвестны Марии. Оставалось последнее — выброска группы.

— Я вижу, что в области мировоззрения вы — фанатичка, как это в большинстве случаев и бывает у русских. Хорошо, я хочу поговорить с вами, как с женщиной. Я ошибся в вас — вы никакая не разведчица. Вы обыкновенная женщина, симпатичная, привлекательная, даже красивая. Такие, как вы, нравятся мужчинам.

Шверер подошел к дверям, нажал скрытую за портьерой кнопку. Через минуту появился денщик с подносом. Подполковник махнул рукой — солдат бесшумно исчез.

— Разговор с женщиной требует особой, неделовой обстановки.

Шверер улыбнулся и поставил перед Тамарой чашку с шоколадом. Себе он налил рюмку коньяку и, сделав глоток, продолжал:

— Вообще должен сказать, что в вашей стране не ценят женщин, не оказывают им того внимания, какого они заслуживают. Взять хотя бы вас. Вы молоды, привлекательны, созданы для комфорта, для того, чтобы быть счастливой и дать счастье своему мужу. А что вы имеете вместо этого? Вы должны спать в грязи, на соломе, кормить вшей, вечно трястись за свою жизнь, волноваться. Вы состаритесь раньше времени от такой жизни. Смотрите, сколько у вас уже морщин.

Он достал из кармана небольшое зеркальце и положил перед Тамарой. Незнакомая женщина с уставшими глазами смотрела на Тамару из оправленного изящной перламутровой инкрустацией круга. Помятое платье было разорвано на шее. Большой красно-синий кровоподтек уходил вниз, в вырез платья.

— Другое дело у нас, на Западе. У нас женщина — кумир, предмет поклонения. Она окружена заботой, комфортом, удовольствиями. Ваша подруга Цыганка, кажется, отлично понимает толк в этих вещах. Ей нужно было родиться на Западе. Так вот, если бы вы жили у нас, вам не пришлось бы выносить и тысячной доли тех испытаний, которые вы терпите сейчас. Ваш муж имел бы достойную вашей красоты и молодости квартиру, наши коммерсанты предложили бы вам все, о чем может мечтать женщина. У вас были бы дети. Ведь у вас не было еще детей? И разве вы не хотите испытать это самое великое человеческое чувство — материнство?

«Вера, Вера Яковлева… Ее возьмут, обязательно возьмут. Мария выдала ее, конечно. Бедная девчушка. Что с ней будет?»

— Вас будут любить ваш муж и ваши дети, — доносился голос Шверера откуда-то сбоку. — Это огромная радость — быть любимой. И вы будете любить. Вы знаете, что такое любовь? Вообще, вы любите что-нибудь?

— Я люблю свою Родину.

Тамара сказала это очень тихо, не для Шверера, а для себя, но подполковник все-таки услышал.

— Вы любите русскую землю? Отлично.

Шверер подошел к пианино, с треском открыл крышку:

«Выучил, мерзавец», — подумала Тамара и вдруг почувствовала, что не в силах больше сдерживать накопившуюся ненависть.

— Хватит!

Вскочив со стула, Тамара сильным рывком за плечо повернула Шверера к себе и коротким ударом, как учили в разведшколе, ударила его снизу в подбородок. Подполковник охнул от неожиданности и покачнулся.

Вскочив со стула, он схватился за пистолет, потом сразу успокоился, поправил волосы и, медленно надвигаясь на Тамару, зашипел:

— Ну, русская гадина, ты у меня заговоришь. Ты вспомнишь сразу обо всех подпольных райкомах и десантных группах.

Шверер громко крикнул что-то. В комнате появились два солдата. Заломив Тамаре руки за спину, они вытащили ее в коридор, сволокли вниз по лестнице и, проведя через двор, остановились перед окованной железом массивной дверью какого-то погреба. Один солдат открыл дверь, другой ударил Тамару сзади ногой в спину. Потеряв равновесие, ударяясь головой о каменные ступеньки, она покатилась вниз — в какую-то темную и холодную яму.

Больно стукнувшись об острый выступ последней ступеньки, Тамара поняла, что упала на дно ямы. Под ней был тонкий слой льда Это был ледник…

— Воды, живо!

Ледяная струя обожгла лицо, тело. Тамара открыла глаза. В розовой пелене перед ней маячило лицо Шверера.

— Сотрите ей кровь с глаз! — крикнул подполковник. — Она ни черта не видит!

Стоявший рядом с ним солдат шагнул вперед и провел мокрой тряпкой по глазам девушки. Лицо Шверера приняло более четкие очертания, приблизилось, задышало винным перегаром.

— Где парашют, слышишь? Где парашют?!

Тамара закрыла глаза и почувствовала, как по всему телу разливается ноющая, тупая боль. Зачем им нужен ее парашют? Может быть, они рассчитывают найти там какое-нибудь упоминание о месте высадки группы? А может быть, Мария вспомнила и о том, что посадочные знаки Тамара зарыла вместе со своим парашютом? Нет, посадочные знаки не должны попасть в руки фашистов!

— Ты скажешь, сволочь, наконец, где ты закопала свой парашют?

Широко расставив ноги, сжимая в руке толстую резиновую палку. Шверер стоял над лежащей на каменном полу возле стены Тамарой. Рукава его белой накрахмаленной рубашки были засучены, волосы беспорядочно свисали на лоб. Молчание русской парашютистки срывало все планы Шверера, ставило под угрозу выполнение полученной несколько дней назад директивы. А Шверер знал: там, наверху, этой директиве придают особое значение.

— Хватит с ней разговаривать! Из нее слова не вытащишь даже вместе с кишками! — раздался за спиной подполковника голос следователя Урбана.

Низкий сводчатый подвал, где допрашивали Тамару, был освещен тусклой электрической лампой. Расплывчатая тень Шверера двигалась по стене, возле которой лежала Тамара.

Тень плясала, извивалась, корчилась, принимая самые замысловатые очертания. Похожая на гигантское земноводное, она то уменьшалась до ничтожно маленького силуэтика, то снова раздувалась, вырастая до чудовищных размеров. И в такт этим судорожным движениям свистела в воздухе резиновая палка, слышалось учащенное дыхание человека, избивавшего девушку и сопровождавшего каждый свой удар хриплым, отрывистым вопросом:

— Где парашют? Куда выбросят группу? Какого числа это будет?

Когда палачи уставали и боль от ударов немного утихала, Тамара, чтобы отогнать от себя назойливый голос Шверера, бубнившего о парашютах и о выброске группы, начинала думать о детстве, о родном городе, о школе, об отце, маме. И стоило только сознанию переключиться на эти воспоминания, как в памяти одна за другой оживали далекие, полузабытые картины… Вот школа, класс, ровные ряды парт; на стене — хорошо знакомый портрет человека с веселыми прищуренными глазами. Тамара видит его ясно, отчетливо, смотрит на него пристально, а он как будто говорит: «Держись, милая, держись!..»

А вот школьный актовый зал; вся пионерская дружина стоит под знаменем, рокочет барабан, трубит горн, и она — в белой блузке, в черной юбке со складками, причесанная, аккуратная, — волнуясь, слушает, как говорит старшая вожатая: «Юный пионер! К борьбе за дело Коммунистической партии будь готов!» И тонким голоском она отвечает: «Всегда готов!»

Всегда готов…

Вспоминается Тамаре диспут на комсомольском собрании в десятом классе — «В жизни всегда есть место подвигу». Красная скатерть, которой покрыт стол, давно съехала набок, комната забита до отказа, на столе груда записок, а на трибуне длинный, лохматый парень в ковбойке бубнит, как пономарь: мы-де поздно родились, мы-де опоздали, революцию за нас сделали отцы, а нам остается только мирно строить социализм, даже и не помышляя ни о каких подвигах. И почти все собрание, и Тамара вместе со всеми, приложив ладони ко рту, кричит: «Не-пра-виль-но! Не-пра-виль-но!»

И еще вспомнилось Тамаре…

Совсем маленькой девчонкой сидит она вечером дома. Старшие ушли в гости и, чтобы Тамара не скучала одна, оставили включенным радио. Передают старые революционные песни. Хор высоких женских голосов поет: «И как один умрем в борьбе-е за это!..» Тамара слушает песню, стоя у замерзшего окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. На улице бушует метель, в темной комнате гремит торжественная мелодия… И Тамара видит себя впереди большой-большой демонстрации с красным флагом в руках. Она размахивает им, и сотни людей идут за ней, за красным флагом. «Смело-о мы в бой пойдем», — поют демонстранты, и мужественный мотив, накатываясь сзади, как волна, толкает Тамару вперед.

И вдруг серая шеренга солдат. Медленно поднимаются винтовки. Команда, залп! Холодная боль впивается в глаза, сжимает сердце. «В борьбе-е за это», — глухо смолкает песня.

В борьбе за это…

…Боль, боль, боль… Тамара силится поднять веки, но даже это удается ей с трудом. Она видит, как шатающийся от изнеможения Шверер отходит от нее и, передав палку следователю, бормочет:

— Продолжайте, я устал. Она должна сегодня, наконец, заговорить…

Тамара не знала, сколько времени она была без сознания.

Очнулась она, как обычно за последний месяц, от струи ледяной воды, с силой выплеснутой на лицо, на пылающее от ран тело.

— Вы знаете эту женщину? — раздался откуда-то сбоку громкий голос.

Тамара всматривалась в дрожащие перед ней радужные силуэты человеческих фигур, стараясь различить их. И вдруг дрогнуло сердце: рядом с ней стояла Вера Яковлева, в потертом ватнике, в белом платке на голове. «Эх, Вера, Верушка! И до тебя добрались гады!..»

А Вера Яковлева немигающими от ужаса глазами смотрела на лежащее у ее ног окровавленное, бесформенное человеческое тело.

— Вы знаете этого человека? — повторился вопрос.

«Держись, Верушка, милая, держись!»

И, словно угадав Тамарины мысли, Вера медленно покачала головой.

— Ах, так! — визжит из какого-то дальнего угла Шверер. — Допрашивайте и ее! Бейте и ее! Она может знать, где спрятан парашют!

…И еще одна вспышка памяти в этом сумрачном, освещенном тусклой электрической лампой подвале. Тамара приходит в себя, услышав знакомый голос. Этот голос принадлежал раньше Марии. А теперь… Да, это она, Мария. Что она здесь делает?

Тамара открывает глаза и видит радистку. Мария стоит перед Шверером навытяжку в пестром шелковом платье. Где Тамара видела это платье раньше? Да ведь это же ее собственное, Тамарино платье!..

— Агент Жукова, — нарочно громко, растягивая слова, говорит Шверер. — За прилежное выполнение задания германского командования, выразившееся в организации вызова и захвата специального самолета Брянского фронта с крупным сотрудником русского разведцентра, фюрер награждает вас медалью! Вам предоставляется отпуск для поездки в Европу!

«Самолет, разведцентр, Брянский фронт… — сознание с трудом воспринимает это. — Может быть, они действительно что-нибудь узнали о выброске группы? Но как удалось Марии вызвать самолет? Она же не знает контрольной фразы…»

— Подойдите к ней ближе, — донесся до слуха шепот Шверера. — Скажите, чтобы она прекратила молчанку.

Мария сделала несколько робких шагов вперед, наклонилась над Тамарой.

— Томочка, что с тобой сделалось?.. Покорись, Томочка, ведь сила у них! До Волги уже дошли. И знают они все про группу…

Прямо над головой Тамары болтался черный с белым ободком крестик, прикрепленный к ее, Тамариному платью, к тому самому, в котором она была тогда, в последний день, с Виктором.

— Покорись, Томочка. Жизнь сохранишь, — журчал вкрадчивый шепот Марии.

Ее аккуратная прическа, густо припудренное лицо, подрисованные глаза, выщипанные брови, подкрашенные губы — все это неожиданно четко встало перед Тамарой, и ей вдруг до тошноты захотелось плюнуть в это чужое, неприятное лицо. Но тут же родилось опасение: «А если им все-таки что-то известно? Начнут снова бить, сил осталось мало… их надо беречь… Только молчанием сможет она помочь группе…»

— Хорошо, я согласна, — тихо прошептала Тамара, с трудом шевеля искусанным языком.

— Отнесите ее наверх! — крикнул Шверер. — Пусть ототрут ей морду и вообще приведут в человеческий вид!

Машина остановилась у обсыпанной золотым осенним багрянцем рощи. Шверер и Банфельди сошли на обочину, развернули карту.

— Здесь! — крикнул Банфельди и махнул рукой. Наблюдавшие за ним из кузова второй, грузовой машины солдаты открыли борт и опустили на землю что-то завернутое в брезент.

Шверер подошел к брезенту и ударил по нему ногой. Брезент шевельнулся, и послышался слабый стон.

— Встать! — заорал Шверер, и лицо его задергалось в истерическом тике.

Солдаты подскочили к брезенту, быстро раскатали его и поставили на ноги человека. Прикрыв глаза рукой от яркого осеннего солнца, человек нетвердо стоял на ногах, пошатываясь из стороны в сторону.

Это была Тамара.

— Ну, показывай! — крикнул Шверер.

Качнувшись, Тамара медленно, с трудом побрела к лесу. Шверер, Банфельди, Урбан и солдаты двинулись за ней.

Посветлевший сентябрьский лес, полыхал бездымным огнем. Румянились рябины, стыдливо рдел осинник, лимонным пожаром занялись березы. Ярко-красными языками пламени бились на ветру клены. Не слышно было в лесу зеленого шума — только жалобно шелестела поблекшая листва да среди поредевших вершин деревьев завывал холодный ветер.

Тамара брела, спотыкаясь о корни, тяжело переставляя ноги. Она могла бы идти и быстрее — силы еще были, но это нарушило бы задуманный план.

Гитлеровцы требовали от Тамары одного: показать место, где зарыт ее парашют. Они надеялись найти там опознавательные посадочные знаки и хоть какое-нибудь упоминание о месте и времени высадки группы.

Шверер очень рассчитывал на эту поездку. Он знал, что, не добыв от Тамары никаких дополнительных сведений, ему лучше совсем не возвращаться в Алексеевку. В последнее время партизанские диверсии в районе становились все более дерзкими. Был сожжен еще один продовольственный склад, партизаны пустили под откос несколько направлявшихся на фронт эшелонов. Подпольный райком незримо властвовал надо всей территорией его, Шверера, района. И сломить сопротивление этой упрямой, сделанной из железа и камня русской было единственным шансом подполковника Шверера на то, чтобы блистательно начатая в эту войну карьера не оборвалась так глупо в этой проклятой Алексеевке. Надо заставить ее заговорить!

О готовящейся высадке диверсионной группы уже знают там, наверху, из показаний Жуковой. Если Шверер прозевает ее именно сейчас, накануне нового наступления, если он позволит русским диверсантам орудовать в тылу немецких войск, ему этого не простят. Тогда останется только одно — пустить себе пулю в лоб…

Тамара остановилась у сломанной березы.

— Я устала, я должна отдохнуть, — тихо сказала она. Говорить громко Тамара не могла: нестерпимо болел искусанный во время пыток язык.

Шверер ударил хлыстом по голенищу сапога.

— Пять минут, не больше.

Тамара опустилась на засыпанную листьями землю. Грустные запахи увядающего леса окружили ее. Прощально пахла жухлая, свернувшаяся от холода трава.

Тамара легла на спину. Деревья стали необычно высокими и тонкими. Серыми сумерками мглилось далекое небо. И вдруг до ее слуха долетел знакомый, но уже почти совсем забытый звук — скупая журавлиная песня.

Тамара подалась вперед всем телом, но боль, возникшая, как удар ножа, в перебитых, переломанных суставах, заставила снова упасть на спину. Тамара начала искать в небе птичью стаю. Вот он — треугольник журавлей, улетающих в далекие, теплые, ласковые южные края…

— Встать! — раздался сверху голос Шверера.

Тамара с трудом поднялась. Кружилась голова, горело тело. Закусив губу, Тамара побрела вперед.

Она шла еще целый час. Сгущались сумерки, становилось холодно. Наконец Тамара остановилась на дне неширокой пади. Будто вспоминая что-то, она обвела взглядом деревья. Фашисты стояли позади.

— Ну, что? Где парашют? — нетерпеливо спросил Шверер.

Тамара повернулась к нему.

— Нет, это не здесь. Надо идти дальше.

Прошло еще полчаса. Стало совсем темно. В двух шагах ничего не было видно. Шверер и Банфельди достали карманные фонари.

Тамара остановилась на поляне, окаймленной чуть белевшими в темноте березами.

— Где-то здесь, — прошептала она.

Солдаты начали копать землю. Шверер пристально наблюдал за ними. Банфельди не спускал глаз с Тамары.

Она сидела на куче мокрого валежника, равнодушно глядя на шевелящиеся в темноте фигурки солдат.

Прошел час…

Отделившись от группы солдат, к Тамаре шагал Шверер.

— Что это за комедия? Где парашют? — зашипел Шверер ей в лицо.

Тамара встала.

— Простите, я, кажется, ошиблась. Так болит голова…

Удар плеткой по лицу. Тамара упала. Банфельди наклонился над ней, чтобы нанести второй удар, но Шверер остановил его.

— Не увлекайтесь. Она может сдохнуть.

…Придя в себя, Тамара увидела, что сидит, прислоненная спиной к дереву и привязанная к стволу ружейным ремнем. Гитлеровцы стояли рядом.

— Надо уходить к машинам на дорогу, — говорил Банфельди. — Не исключено, что эта тварь могла завести нас в логово партизан.

— Вы трус, Банфельди, — оборвал его Шверер. — Мы останемся здесь. С утра возобновим поиски. Она уже сломлена и завтра покажет, где спрятан парашют. А партизаны если и есть в лесу, то только не в этом. Здесь им нечего делать.

Фашисты развели небольшой костер и, скорчившись, уселись вокруг него. Был выставлен пост. Изредка кто-нибудь из солдат отходил от костра, шел к Тамаре. Девушка делала вид, что сознание все еще не вернулось к ней.

— Сердце еще бьется, — сообщал солдат, вернувшись к костру.

Когда к ней подошел солдат по фамилии Шпирк, Тамара открыла глаза. Она замечала, что Шпирк иногда бросал на нее участливые взгляды и поэтому решила с вопросом обратиться именно к нему.

— Какое сегодня число? — тихо спросила Тамара.

Шпирк испуганно оглянулся на сидящих у костра и показал на пальцах. Тамара улыбнулась, слабо кивнула головой — она поняла.

Тамара посмотрела вверх. Черное небо над головой было усыпано звездами. Они мигали, гасли, а потом зажигались вновь… Да, теперь можно быть спокойной. Именно до этого числа должна была она продержаться…

«Сейчас ребята, наверное, надевают парашюты, в последний раз проверяют оружие, взрывчатку, снаряжение, — думала Тамара. — Вот уже получены последние указания — сказано то, что всегда говорится перед самым вылетом — пароли, явки, связи…»

Где-то высоко в небе послышался гул мотора. «Они? Нет, вряд ли. Они полетят в обход, чтобы спутать врага. Сейчас ребята сидят в кабине, по стенкам. Каждый думает о самом дорогом, самом сокровенном. Задание очень серьезное. В эту ночь им предстоит приземлиться на занятой врагом земле…»

Да, именно в ту самую ночь, когда Тамара, привязанная ружейным ремнем к дереву, сидела в лесу, именно в ту ночь должна была произойти выброска той самой группы разведотдела Брянского фронта, за которой охотился Шверер.

Если бы подполковник Шверер умел читать чужие мысли на расстоянии, то он, узнав, о чем думает Тамара, вскочил бы как ужаленный со своего теплого места у костра и стремглав помчался к дороге, к машинам, а оттуда — на северо-запад, за много километров от этого костра, туда, где сейчас бесшумно один за другим опускались на окутанную ночной мглой землю ребята из особой группы разведотдела Брянского фронта. Но подполковник Шверер не умел читать чужие мысли. И поэтому он сидел у костра, грея над огнем руки.

Когда начало светать, Тамара села поудобнее. Теперь уже все было кончено: товарищи давно закопали парашюты и ушли с места приземления. Теперь можно не бояться никаких случайностей…

неожиданно для самой себя, как могла, громко запела Тамара.

Шверер быстро встал от костра и подошел к ней.

— Поешь? А ну, развяжите ее.

Тамара встала и, посмотрев Швереру прямо в глаза, сказала:

— Споем вместе? Вы, кажется, знаете эту песню?

Шверер ударил ее, но Тамара не упала — она почувствовала внезапный прилив сил. Гордо подняв голову, Тамара быстро пошла вперед. Фашисты потянулись за ней.

Часа через полтора они вышли к дороге. Чуть в стороне стояли оставленные ими вчера машины. Тамара торжествующе повернулась к Швереру.

— Можете ехать обратно в Алексеевку, господин Шверер. Мой парашют вам больше не нужен. То, чего вы боялись больше всего, уже произошло…

С перекошенным злобой лицом Шверер бросился к Тамаре. Он бросил ее на землю и начал топтать ногами. За ним подбежали другие. Банфельди бил Тамару плеткой, Урбан — прикладом автомата.

Они били ее минут двадцать — голова Тамары безжизненно болталась из стороны в сторону. Потом, усталые, запыхавшиеся, сели прямо на траву — отдыхать. Последним от Тамары отошел Банфельди. Несколько секунд он тупо рассматривал иссеченное, истерзанное тело девушки, потом стегнул еще раз…

Машины шли друг за другом гуськом. Впереди, кренясь на ухабах из стороны в сторону, дребезжал грузовик. Легковой «оппель», похожий на черного, неуклюжего жука, осторожно полз вслед за ним.

В кузове грузовика лежала Тамара. Всю дорогу к ней почти не возвращалось сознание, и конвойный солдат Дерка, сидевший на запасном колесе, с нескрываемым страхом следил за безжизненно катавшимся по кузову телом русской парашютистки.

Ночевать остановились в небольшой деревушке, стоявшей на большаке, соединявшем город Старый Оскол с поселком Алексеевка. Машины оставили во дворе приземистого шестиоконного дома — здания сельской управы. По приказу Шверера солдаты втащили Тамару в сарай и бросили на земляной пол.

Ржавой тяжелой цепью ее за ногу привязали к столбу стойла.

Посреди ночи солдат Шпирк — часовой, дежуривший у ворот сельской управы, — услышал протяжный сдавленный стон. Испуганно оглянувшись, часовой прислушался. Через минуту стон повторился. Теперь часовой понял: в сарае стонала пленная.

Стоны раздавались все чаще, нестерпимое страдание слышалось в них. Шпирк задумался: по неписаным законам войск того рода, в которых он служил, ему следовало оставаться безучастным ко всему происходящему. Но такие невыносимые мучения, такое страдание чувствовалось в этих протяжных, сдавленных криках, что даже в зачерствевшей, равнодушной к людскому горю душе солдата контрразведывательной команды шевельнулось что-то человеческое.

Шпирк вошел в дом и разбудил фельдфебеля Банфельди.

— Она стонет, очень громко, — говорил он на ухо ничего не понимающему сонному фельдфебелю.

Шпирк и Банфельди, освещая дорогу карманным фонарем, вошли в сарай. На полу, забрызганная грязью, лежала Тамара. Тело девушки вздулось и было покрыто черно-синими пятнами. Тамара была без сознания. Ее лицо пылало, невидящие глаза косили по сторонам. Она бредила — искусанные, обметанные белым налетом лихорадки губы что-то бессвязно бормотали, судорожно сжимались.

— Иди буди Шверера.

Разбудить подполковника было делом нелегким: на полу возле его кровати валялась пустая бутылка из-под коньяка. Шпирк долго тормошил подполковника за плечи. Наконец Шверер сел на кровати и спросил, что от него хочет эта пьяная скотина Шпирк. Путаясь и запинаясь, солдат рассказал о том, что у русской парашютистки началось заражение крови и что господин фельдфебель Банфельди послал его доложить об этом господину подполковнику.

— К черту! — заорал Шверер. — Идите к черту вместе с вашим Банфельди и всеми русскими парашютистками! Эта проклятая девка сидит у меня в печенках, она будет преследовать меня до самой смерти!

Испуганный Шпирк попятился к дверям.

— Ничего не сделается вашей парашютистке, она живуча, как кошка! — продолжал кричать Швеpep. — Вернемся в Алексеевку — я заставлю ее дать все нужные нам показания!

Он откинулся на высокие подушки и добавил уже спокойно:

— Пошел вон, не мешай отдыхать!

…Перед самым рассветом Шпирк снова разбудил Банфельди.

— Я не могу больше там стоять, — говорил он, расстегивая дрожащими пальцами шинель. — Она плачет, зовет мать и какого-то Виктора.

— Возвращайся на пост, слышишь! Ты солдат или баба? — угрюмо произнес фельдфебель, исподлобья глядя на Шпирка.

— Я больше не пойду туда!

— Пойдешь! Я приказываю.

— Нет!

Несколько секунд солдат и фельдфебель, не мигая, смотрели друг другу в глаза, потом Банфельди выругался, махнул рукой и пошел в соседнюю комнату. На пост к сараю ему пришлось назначить Дерку.

…Утром солдаты вытащили Тамару из сарая, чтобы положить в кузов грузовика.

Шверер, выспавшийся, тщательно выбритый, поднес к ее лицу пузырек с нашатырным спиртом. Через минуту Тамара открыла изуродованный левый глаз и медленно обвела взглядом двор, машины и стоявших перед ней людей.

— Может быть, сейчас вы все-таки вспомните, где закопан парашют? — зло спросил подполковник.

Обожженные ресницы вздрогнули, и Тамара чуть заметно покачала головой: «Нет!»

— Ну что ж, — неожиданно миролюбиво сказал Шверер. — Подождем до Алексеевки. Думаю, что там вы, наконец, заговорите.

Подполковник подозвал Банфельди и протянул ему какой-то пузырек.

— Сделайте ей укол, а то она сдохнет по дороге. Посадите в мою машину, чтобы не очень трясло.

В том же порядке, как и накануне, — впереди грузовик, за ним легковой «оппель», — машины выехали на большак. Тамара, закутанная в старую солдатскую шинель, полулежала на заднем сиденье. Рядом с ней сидел Банфельди, возле шофера дымил трубкой Шверер.

С одной стороны дороги кутались в молочную пелену тумана низкорослые кусты, с другой — до самого горизонта — тянулась гладкая, как стол, равнина.

Над равниной поднимался кумачовый диск солнца. Он медленно и торжественно всплывал за полосатой грядой облаков. Новый день, рождаясь в его золотых лучах, стремительно и неудержимо летел по русской земле с востока на запад.

Один из этих лучей, проникнув за толстое ветровое стекло «оппеля» и миновав задремавшего Шверера и угрюмого Банфельди, коснулся лица Тамары. Он долго ласкал это изувеченное лицо, и, наконец, ресницы на левом глазу девушки дрогнули. Маленький ясный зрачок загорелся золотым блеском и долго впитывал в себя всю нежность, всю теплоту этого прилетевшего с востока солнечного луча, который совсем недавно видел и дальневосточную тайгу и могучие сибирские реки, и города Урала, и луга и леса Тамбовщины… А потом золотистый блеск в маленьком зрачке погас, и обожженные девичьи ресницы опустились навсегда…

Банфельди первый заметил случившееся. Он несколько раз отпихивал от себя сползавшее с сиденья тело Тамары и, вдруг догадавшись, толкнул в спину Шверера.

— Господин подполковник, господин подполковник! Она умерла…

Взвизгнули тормоза. Сорвав с ветрового стекла смотровое зеркальце, Шверер рысью обогнул машину, открыл дверцу и поднес зеркало к губам Тамары. Поверхность зеркала оставалась чистой. Задыхаясь от бешенства, Шверер выволок тело Тамары на дорогу. Подполковника била истерика. Трясущимися руками вытащил он из заднего кармана пистолет и в неутолимой бессильной ярости разрядил всю обойму в лежащее перед ним тело.

Потом он сидел в машине и нюхал пузырек с кокаином. Дерка и Шпирк вырыли шагах в двадцати от дороги неглубокую яму. Банфельди сходил в машину за «лейкой» и, сверкая на солнце объективом, несколько раз сфотографировал Тамару. Потом тело опустили в могилу и забросали землей, тщательно заровняв это место.

В Алексеевку машины вернулись поздно вечером. А ночью поселок, где расположился немецкий гарнизон, бомбила советская авиация. С ревом проносились «Илы» и «Яки». Рвались боеприпасы, пылали склады с продовольствием и снаряжением, в панике разбегались по улицам обезумевшие от страха фашисты.

Поставив последнюю точку, полковник Григорий Терентьевич Голинчук встал из-за стола и подошел к окну. Рапорт руководству по «Делу разведчицы Дерунец» был окончен, в «Тамарину папку» был вложен последний документ.

Стоя у окна, глядя на шумные московские улицы, на вереницы машин, на людские потоки, непрерывно текущие по тротуарам, Григорий Терентьевич думал о многом: перед ним еще раз проходили все те, кого узнал и с кем познакомился он за эти долгие «Тамарины» месяцы. И хотя полковник Голинчук прожил на свете уже не один десяток лет, перевидел много и хорошего и плохого. «Дело Тамары» еще и еще раз убедило его в том, что нет на свете силы сильнее, чем любовь к своей Отчизне, к своему народу.

…За стеной гулко пробили часы. Взяв со стола «Тамарину папку», полковник Голинчук отправился на доклад к генералу.

…На стене — в скромной деревянной рамке — портрет худощавого человека в обыкновенной солдатской гимнастерке, с небольшой бородкой. В ясных и твердых глазах, за волевым, проницательным прищуром — чуткая внимательность, мудрая человечность. Это — Дзержинский.

И хотя нет никакого внешнего сходства между человеком на портрете и хозяином комнаты, сидящим под этим портретом за письменным столом, мы невольно отмечаем в облике этих двух людей нечто общее, более существенное, значительное, чем просто внешнее сходство.

Полковник Григорий Терентьевич Голинчук рассказывает нам о найденных им совсем недавно новых документах «Тамариного дела». Иногда он открывает лежащую перед ним на столе «Тамарину папку», надевает очки и читает какую-нибудь справку или выписку. В такие минуты кажется, что перед нами сидит старый, добрый учитель, рассказывающий о своем любимом ученике.

— Вот то, чего так добивался от Тамары Дерунец подполковник Шверер и чего ему так и не удалось добиться, — говорит Голинчук.

Узкая, пожелтевшая от времени полоска бумаги, и на ней еле заметная машинописная строка: «Солнце поднимается на востоке».

— Это та самая контрольная фраза, которая была сообщена Тамаре перед самой выброской. Если бы Мария Жукова знала эту фразу, фашистам удалось бы вызвать разведгруппу Брянского фронта на заранее подготовленное место, захватить и уничтожить ее. Но Жукова не знала контрольной фразы, а Тамара Дерунец не выдала ее врагам.

Сурово сдвинув брови и перебирая какие-то бумаги в «Тамариной папке», полковник рассказал нам и о судьбе предательницы Родины Марии Жуковой. После гибели Тамары Жукова была отправлена в Германию, где продолжала работать в фашистской разведке. Когда кончилась война, Жукова по подложным документам вернулась в Советский Союз, но была разоблачена и осуждена советским судом.

От Курска до районного центра Тим, неподалеку от которого расположена деревня Кировка, чуть больше семидесяти километров. Машина бежит по гладкому асфальтированному шоссе, мимо широких полей и лобастых холмов, мимо белостенных хат. Когда-то в этих местах шли кровопролитные бои — гремела артиллерийская канонада, двигались лавины танков, вгрызалась в землю пехота. Здесь — на этих полях, среди этих холмов — решалась полтора десятка лет назад судьба одного из величайших сражений Великой Отечественной войны — Курско-Орловской битвы.

Тим — небольшой городок средней полосы, с широкими заросшими лопухами улицами, вдоль которых под сенью развесистых деревьев, надежно, как солдаты в строю, стоят коренастые деревянные домишки, с мощенной крупным булыжником центральной площадью и двухэтажным зданием райкома посередине.

Над его крышей развевается красный флаг, у подъезда стоит неизменный запыленный работяга — «газик»…

— Во время войны враг придавал особое значение тимскому стратегическому узлу, — рассказывал нам первый секретарь Тимского райкома КПСС Николай Гаврилович Жихарцев, когда мы объяснили ему цель своего приезда. — За город шли кровопролитные бои, он несколько раз переходил из рук в руки. По сути дела, Тим был ключом к Курску. Так что понятно, почему фашисты любой ценой старались получить сведения о советских разведчиках, которых наши готовили к выброске в этот район.

Мы спросили у Жихарцева о Вере Яковлевой.

— Как же, знаю, — улыбнулся Николай Гаврилович, — одна из лучших колхозниц нашего района. Недавно приняли ее в партию. Таня Яковлева и Мария Осиповна тоже работают в колхозе. Да вы можете к ним подъехать, тут совсем недалеко.

И вот мы в доме Яковлевых. За столом сидят Таня, Вера и Мария Осиповна. Мы рассказываем о героической гибели Тамары. Таня и Вера, нахмурив брови, молчат, а Мария Осиповна прикладывает к глазам концы своего белого головного платка.

Вечером вместе с Таней и Верой мы пошли к урочищу Лобовому, где летом 1942 года приземлились с парашютом Тамара и Жукова. По дороге Вера Яковлева рассказывала:

— Арестовали меня осенью, приблизительно месяца через полтора после того, как Тамара с Марией у нас жили. Мария и меня немцам выдала. Привезли в Алексеевку, через Старый Оскол ехали, и сразу в подвал, в контрразведку. Тут я Тамару в последний раз видела. Истерзали они ее, проклятые, так, что узнать трудно было. Потом посадили меня в тюрьму. Первое время на допросы каждый день водили. Несколько раз так избили, что потом в камере наши женщины, что со мной сидели, еле меня выходили. Фашисты все допытывались, где Тамара шифр спрятала. А я прикинулась дурочкой: «Что вы, говорю, ни о какой Тамаре, ни о каком шифре я не знаю. Напрасно вы меня взяли, ошибка у вас вышла».

Потом новенькую к нам в камеру посадили. Катериной ее звали. Веселая была, красивая, вроде Тамары. Песни пела украинские, немцев нисколько не боялась. Прямо в глаза им говорила: «Все равно наши придут и всех вас, сволочей, в Днепре утопят». Немцам она, видно, крепко насолила. Поймали они Катерину, когда она мину под железную дорогу подкладывала. Увели ее, а потом, дня через три, меня снова на допрос вызывают. Смотрю, ведут не как всегда, по коридору, а по двору. К чему бы это, думаю? И вдруг вижу, висит наша Катерина посреди двора на перекладине, почернела уже вся, а на груди у нее дощечка, и написано на ней: «Так будет со всеми, кто молчит на допросах». Ну, думаю, пришел мой конец.

Но тут вскоре на счастье наши подошли. Домой я уже зимой вернулась. Мама мне рассказала, что ее наши военные в Ливинки возили, о Тамаре спрашивали. «Эх, — думаю, — не успела я немного. Так, видно, те военные ничего о Тамаре и не узнали».

…Вот и урочище Лобовое. Мы останавливаемся на неширокой поляне. Тихо и пустынно вокруг, только шумят на ветру сосны и березы, словно хотят поведать о событиях, свидетелями которых были они много лет назад. Мы долго бродим по урочищу. Вера и Таня показывают нам места, где приземлилась Тамара, где были закопаны оружие и снаряжение.

— Вот здесь, у ручья, — останавливается Вера, — мы однажды отдыхали с Тамарой, когда возвращались ночью с большака. Были у нас с собой берестяные кузовки — мы делали вид, будто в лесу грибы и ягоды собираем. Помню, тогда Тамара много смеялась, шутила, рассказывала мне разные веселые истории. Говорила, что после войны обязательно приедет к нам в гости и мы все вместе пойдем в Лобовое — уже по-настоящему собирать грибы и ягоды…

Прошло несколько дней. Как-то мы сидели с Верой в саду, за домом. Уже были перебраны в памяти все детали и подробности того далекого времени, когда судьба свела Тамару Дерунец в деревне Кировке с семьей Яковлевых.

— Да, чуть совсем не забыла, — неожиданно прервала разговор Вера, — хочу показать вам еще одно место, связанное с Тамарой.

Мы идем в самый дальний угол сада. Здесь, в окружений лохматых кустов бузины и рябины, растет стройная, невысокая, но очень пушистая и какая-то очень уж вызывающе зеленая и веселая елочка.

— На это место Тамара любила приходить по вечерам, — рассказывает Вера. — Ляжет на спину, руки под голову положит… Лицо у нее такое мечтательное… А мы с Танькой рядом сидим, за кусты поглядываем, караулим ее от лихого глаза. Я у нее как-то спросила: «О чем ты, Тамара, мечтаешь?» А она, как сейчас помню, отвечает тихо, медленно: «Мечтаю я, говорит, Верочка, о таком времени, когда не нужно будет прыгать с парашютом, стрелять, взрывать эшелоны, прятать рацию, когда можно будет по вечерам вот так лежать и смотреть, как на небе зажигаются звезды».

Вера вздохнула и продолжала:

— Потом мы на этом месте елку посадили. В Лобовом урочище вырыли и принесли сюда. Дочка моя за ней ухаживает — поливает, землю рыхлит, шишки собирает. Я ее сейчас приведу, познакомитесь.

Вера уходит, и минут через пять возвращается с маленькой белокурой девчушкой в пестром ситцевом платочке. Девочка застенчиво смотрит на нас большими голубыми глазенками, а потом, смутившись, прижимается к матери.

— Ты что же, глупенькая, испугалась, — смеется Вера и, обращаясь к нам, добавляет: — Тоже Тамара. В честь большой Тамары назвала я ее так…

Поезд идет в Тамбов. Мы едем к матери Тамары — Александре Семеновне Дерунец — и очень волнуемся: в Москве нас предупредили, что Александра Семеновна еще ничего не знает о судьбе дочери.

Улица Максима Горького. Одноэтажный деревянный домик за невысоким забором, старый яблоневый сад. Нас встречает седенькая старушка с добрыми лучистыми глазами. Мы смотрим на нее, и сразу оживает в памяти фотография Тамары. Да, сомнений быть не может, это Александра Семеновна Дерунец — мать Тамары.

Тяжело лишать человека веры, тем более мать — веры в то, что ее дочь, ушедшая шестнадцать лет назад на войну, все-таки вернется. Но что поделаешь — когда-то нужно сказать ей правду. Стараясь не говорить всего страшного, что удалось узнать нам, мы рассказываем о последних днях Тамары. Радостный огонек в глазах Александры Семеновны, появившийся при первом упоминании имени дочери, гаснет, опускаются плечи, дрожат губы. Александра Семеновна долго плачет. Мы растерянно молчим. Да и можно ли чем-нибудь помочь безутешному материнскому горю?

Мы выходим в сад, долго бродим между старыми яблонями и тревожно поглядываем на окна, за которыми притаилось привезенное нами горе.

Потом Александра Семеновна угощает нас чаем. Маленькая, сгорбившаяся, с заплаканными глазами, она сидит у самовара с мокрым от слез платком в руках и тихо повторяет одну и ту же фразу:

— Я все время надеялась, все время…

Она рассказывает о своей семье: муж ее, Яков Клементьевич, отец Тамары, тоже погиб на фронте. Александра Семеновна показывает, где спала Тамара, где готовила уроки, где стояли ее книги.

Мы долго рассматриваем альбом семейных фотографий. Детские и юношеские годы Тамары, известные по документам и воспоминаниям, как бы снова оживают перед нами.

В одной из комнат на стене висит гитара с большим красным бантом.

— Это ее гитара, — говорит Александра Семеновна. — Она ведь у меня певунья была. Бывало, по вечерам соберемся мы все вместе, Тамара возьмет гитару и весь вечер поет, играет, смеется, а мы ей все подтягиваем, кто как может…

…Поезд уходит из Тамбова. Медленно уплывает назад здание вокзала, вымытый недавним дождем перрон. Маленькая седоволосая женщина медленно идет рядом с нашим вагоном и задумчиво, грустно машет рукой, словно прощается с чем-то очень дорогим и близким, с тем, чего ждала она столько лет, но так и не дождалась.

Мы стоим у окна. Мимо проносятся дома, переулки и улицы Тамбова — старинного русского города. И, глядя на исчезающие вдали огни мирного города, мы невольно подумали об одном и том же. Проходят годы, забываются войны, затягиваются раны. Но неизменно благодарной остается память народа, в которой вечно живут имена героев — лучших сынов и дочерей Родины.

1957–1958 гг.

Об авторах

Китаин Валентин Семенович родился в 1912 году, по профессии журналист, работает заместителем ответственного секретаря редакции газеты «Известия», автор книги «Квадрат Б-52».

Осипов Валерий Дмитриевич родился в 1930 году, в 1954 году окончил факультет журналистики МГУ, работает разъездным корреспондентом журнала «Юность», автор повестей о геологах «Тайна сибирской платформы», «Неотправленное письмо».