За мной, леди и джентльмены, кого хоть сколько-то утомил Лондон, за мной! И те, кому наскучило все в мире, который знаком нам! Здесь перед нами новые миры.

Утром в день своего двухсотпятидесятилетия Шепперок, кентавр, подошел к золотому сундуку, где хранились сокровища кентавров, и, вынув оттуда талисман, который его отец, Джайшак, в эпоху своего расцвета отколол от золотой горы и украсил опалами, выменянными у гномов, обернул его вокруг запястья и безмолвно вышел из родной пещеры. И еще забрал он с собой горн кентавров, славный серебряный горн, что в свое время вынудил сдаться семнадцать городов Страны Людей и в течение двадцати лет хрипло трубил у подножия усыпанных звездами стен осажденной Толденбларны, цитадели богов — в те времена, когда кентавры вели свою легендарную войну. И не перед грубой силой оружия, но перед Великим Чудом богов кентавры медленно отступили в облаке пыли. Он взял талисман и поскакал прочь из пещеры, а его мать лишь вздохнула и проводила его взглядом.

Она знала, что сегодня не суждено ему испить из ручья, спускающегося с террас срединной долины нагорья Варпа Найгер, что сегодня не побродит он на закате и не поскачет назад в пещеру, чтобы выспаться на обломках скал, снесенных сюда потоками рек, берега которых не знают Человека. Она знала, что творится с ним, — то же, что и с его отцом, и с отцом его отца, Джайшака, — Гумом, а до этого — с богами. Вот почему она лишь вздохнула и проводила его взглядом.

А он, покинув пещеру, столько лет служившую ему домом, поскакал вдоль незнакомого ручейка и, обогнув утесы, увидел перед собой мерцающую земную степь. И дыхание осени, золотящее мир, взметнулось со склонов гор и обожгло холодом его обнаженные бока. Он поднял голову и фыркнул.

«Это я, кентавр!» — громко прокричал он и, прыжками спустившись по утесам, поскакал по долине и пропасти, по ложу оползня и шраму лавины, пока не достиг бескрайних степных просторов, и навсегда остались позади Атраминаурианские горы.

Он направлялся в Зретазулу, обитель Сомбелене. Что за легенда — то ли о неземной прелести Сомбелене, то ли о ее непостижимой тайне — проскользнула по земной степи в мифическую колыбель рода кентавров, Атраминаурианские горы, — сие мне не ведомо. Но, видно, в крови у людей пульсирует что-то вроде глубинного морского течения, сродни сумеркам, под покровом которых заветные предания о красоте долетают из какого угодно далека — вот так же в море иногда находят бревна, сплавленные с еще не открытых островов. И этот пульсирующий ток, будоражащий кровь человека, уводит его в мифическое прошлое, к истокам его рода, в древность; это биение пульса манит человека в леса, на холмы; он внимает этой древней песни. Так что — как знать? — может, легендарная кровь Шепперока именно здесь, на пустынном нагорье, на самом краю мира смешалась с преданиями, известными только невесомым сумеркам, нашептавшим эти легенды под большим секретом летучей мыши, ибо Шепперок был существом еще более мифическим, нежели просто человек. И уж наверняка с самого начала им владело желание попасть именно в город Зретазулу, где живет в своем дворце Сомбелене; пусть и пролегла между Шеппероком и взыскуемым им градом бескрайняя земная степь, с ее реками и горами.

И когда впервые нога кентавра коснулась травы, покрывающей мягкую глинистую почву, он радостно затрубил в свой серебряный горн, он гарцевал и приплясывал, он носился по степи; путь к цели открылся ему внезапно, как непознанное и прекрасное чудо, будто горничная с лампой осветила дорогу; и ветер хохотал, летя навстречу ему. Он опускал голову, вдыхая аромат цветов, он запрокидывал ее, чтобы быть ближе к невидимым звездам, он неистово проносился через королевства, перемахивал преграждавшие ему путь реки. Как поведать вам, — вам, живущим в городах, — как поведать вам, что он чувствовал на скаку? Он преисполнился мощью, подобной мощи крепости Бел-Нараны; легкостью, сравнимой с невесомостью паутинных дворцов, что вьет паук-колдун между небом и морем на побережье Зита; стремительностью, свойственной лишь некоторым птицам, издалека спешащим спеть свою песню на шпилях городов до наступления дня. Он стал названым братом ветру. Он сам был как песня; молнии, ниспосланные его знаменитыми предками — богами из легенд, сверкая, смешивались с его кровью; его копыта грохотали, как гром. Он вторгался в города людей, и люди трепетали, ибо хранили в памяти воспоминания о древних легендарных сражениях, а ныне страшились новых битв и опасались за судьбу человечества. Пусть муза Клио^{1} не писала об этих войнах, пусть история о них не ведает, что с того? Не каждый из нас заглядывал в летописи, но все мы с материнским молоком впитали предания и мифы глубокой старины. И не было никого, кто не страшился бы таинственных войн, наблюдая, как скачет Шепперок по дорогам, вздымая облака пыли. Так оставались позади него город за городом.

В Зретазуле

Ночами он ложился спать, не ощущая усталости, в болотных тростниках или в лесу. Он просыпался, ликующий, еще до рассвета, в темноте жадно пил из реки, и, взметая брызги, выскакивал на высокий берег, чтобы встретить рассвет, и, обернувшись на восток, громко протрубить торжественные приветствия в свой ликующий горн. Чу! Солнце пробуждалось от громкого эха, и озарялись светом степи, и версты скручивались в спираль, как вода, ниспадающая с большой высоты, и оглушительно хохотал веселый его товарищ — ветер, и ежились от страха люди в своих крошечных городах; а потом он увидел полноводные реки и пустынные пространства и высокие холмы, и новые земли за ними, и по-прежнему сопровождал его старый приятель, славный ветер. Королевство за королевством мелькало перед ним, но дыхание его оставалось ровным. «Какое счастье — быть молодым и скакать по упругой земле», — произнес юный кентавр, человеко-конь. «Ха-ха», — отозвался ветер с холмов, а степные ветры ему поддакнули.

Колокола надрывались от звона на обезумевших башнях, мудрецы суетливо листали летописи, астрологи испрашивали предзнаменований у звезд, старейшины делали осторожные пророчества. «Как стремителен его бег!» — говорили самые юные. «Какой радостный у него вид!» — шептали дети.

Ночь за ночью дарили ему сон, и день за днем освещали его стремительный бег, пока не достиг он земель аталонианцев, что жили у пределов земной степи, а отсюда он снова ступил на мифические земли, подобные тем, что взрастили его на другом краю мира, — тем, что существуют на грани реальности, а дальше сливаются с сумерками прошлого. И тут мощное озарение посетило его неутомимое сердце, ибо он понял, что достиг Зретазулы — обители Сомбелене.

День был уже на исходе, когда он подошел к Зретазуле, и облака, подожженные закатом, низко неслись впереди него над степью; он ворвался в их золотистую мглу, и глаз его перестал различать очертания предметов, пробудились все самые сокровенные мечты, и он принялся перебирать в памяти легенды о Сомбелене — узнанные им потому, что волшебное и непостижимое притягивает друг друга. Она жила (как вечер шепнул на ухо летучей мыши) в маленьком дворце на пустынном озерном берегу. Кипарисовая роща скрывала ее жилище от города, от взбирающейся на холмы Зретазулы. А напротив ее дворца располагалась усыпальница, печальная озерная гробница, дверь которой была всегда отворена — как напоминание о том, что радующая глаз красота Сомбелене и вековечная ее юность не должна породить среди людей иллюзию, будто прекрасная Сомбелене бессмертна: ибо только ее прелесть и ее происхождение были божественны.

Ее отец был наполовину кентавр, наполовину бог; мать — дочь пустынного льва и сфинкса — созерцателя пирамид; сама она была существом, еще более таинственным, чем просто Женщина.

Ее красота была подобна сну, подобна песне; единственному сну, который снится раз в жизни тем, кто почивает на заколдованной росе, единственной песне, спетой в неведомом городе бессмертной птицей, занесенной далеко от родимых берегов на крыльях урагана, летящего из рая. Ни романтический рассвет в горах, ни прозрачные сумерки не могли соперничать с ее прелестью; и ни светлячки, ни звезды на небе не постигли ее тайны. Она была не воспета поэтами, и даже летнему вечеру неведом был смысл этой красоты; само утро завидовало ей, она была укрыта от нескромных взоров.

Никто и никогда не просил ее руки.

Львы страшились ее силы, а боги не смели любить, ибо знали, что ей суждено умереть.

Вот что вечер нашептал на ухо летучей мыши и вот что переполняло сердце Шепперока, пока он вслепую скакал сквозь мглу. И внезапно в сумрачной степи, сбоку от него, возникла расщелина в мифических землях, и Зретазула, укрывшаяся в этой расщелине, замерцала в сумерках.

Стремительно и ловко он преодолел гребень расщелины и, вступив на территорию Зретазулы через городские ворота, что в свете звезд выглядели почти нереальными, нарушил покой узких улочек. Все, кто, услышав грохот его копыт, выскочили в этот миг на балконы, все, кто припал к мерцающим окнам, припомнили слова древних песен. Шепперок не задерживался для приветствия, не удостаивал ответом воинственные вызовы с крепостных стен, он миновал восточные ворота, как удар молнии своих предков, и, подобно Левиафану, атаковавшему орла, бросился в воду между дворцом и усыпальницей.

С полузакрытыми глазами он взошел по ступеням дворца, и, глядя сквозь опущенные ресницы, чтобы не ослепнуть от красоты, схватил Сомбелене за косы, и повлек ее прочь; и перемахнув вместе с ней через бездну, сквозь которую воды озера, безымянные, стекали в дыру мира, увез ее — куда, нам неизвестно, — чтобы там стать ее рабом на все времена, отпущенные кентаврам.

Трижды протрубил он в серебряный рог, драгоценнейшее сокровище кентавров. Это были его свадебные колокола.

Заслышав зловещий кашель, Тангобринд-ювелир, шагавший по узкой тропинке, тут же обернулся. Он был вором, ловким и удачливым, по общему мнению, и пользовался покровительством сильных мира сего, потому что добыча его никогда не была меньше, чем яйца Мо-мо, и в течение всей жизни он крал камни лишь четырех видов: рубины, бриллианты, изумруды и сапфиры — и при всем том считался человеком порядочным. И вот один Крупный Коммерсант, который слышал, что Тангобринд — вор, которому можно доверять, пришел к нему и предложил душу своей дочери в обмен на бриллиант крупнее человеческой головы, который следовало забрать из лап идола-паука Хло-хло в храме Мунг-га-линг.

Тангобринд умастил тело маслами, выскользнул из лавки и, пробравшись окольными путями, оказался в Снарпе прежде, чем кто-либо дознался, что Тангобринда нет на месте, а меч его исчез из-под прилавка. С этого момента Тангобринд передвигался только по ночам, а днем прятался да точил лезвие своего меча, который за проворство и быстроту прозывался Мышонком. Ювелир умел передвигаться незаметно; никто не видел, как он пересекал равнины Зида, никто не видел, как он входил в Мерск или в Тлан.

Ах, как любил он сумерки! Луна, неожиданно выглянув из-за туч, могла бы выдать обычного вора, но не Тангобринда-ювелира.

Стражник лишь заметил скользнувшую мимо тень и рассмеялся: «Да это же гиена!» Как-то в городе Эг один из привратников схватил Тангобринда, но скользкое от масла тело легко вывернулось у него из рук, а удалявшиеся шаги босых ног едва можно было расслышать.

Тангобринд знал, что Крупный Коммерсант ждет его возвращения не смыкая горящих от жадности маленьких глазок; знал, что дочь Крупного Коммерсанта сидит в своей комнате на цепи и рыдает день и ночь. Да, Тангобринд знал это. И, не будь он занят делом, он бы позволил себе посмеяться. Но дело есть дело, а бриллиант, который он жаждал добыть, все еще лежал в лапах Хло-хло, как лежал последние два миллиона лет, с тех пор, как Хло-хло создал этот мир и пожертвовал ему все, кроме драгоценного камня, называвшегося Бриллиантом Мертвеца. Бриллиант часто крали, но он обладал способностью каждый раз возвращаться в лапы идола-паука. Тангобринд знал об этом, но, будучи вором искусным, надеялся перехитрить Хло-хло, не сознавая, что ведом честолюбием и жадностью, желаниями суетными.

Как ловко он прошел мимо оврагов и расщелин Снуда! Он двигался то медленно, словно изучая почву, то приплясывал, словно танцор, на кромке обрыва. Было совсем темно, когда он приблизился к башням Тора, с которых лучники разили странников стрелами с наконечниками из слоновой кости, из опаски, что чужеземцы захотят переделать законы Тора, в сущности, плохие, но не настолько, чтобы их меняли какие-то чужаки. По ночам они стреляли на звук шагов. Ах, Тангобринд, Тангобринд! Был ли когда-нибудь вор, равный тебе? Тангобринд тащил за собой два камня на двух длинных веревках, и лучники стреляли на их перестук. Похитрее оказалась ловушка, устроенная в воротах Вота, где были разбросаны изумруды. Но Тангобринд вовремя заметил золотые нити, подымающиеся от каждого камушка по городским стенам, и грузы, которые сорвались бы на него, попробуй он поднять хотя бы один изумруд. Поэтому он пошел прочь, скорбя об упущенной возможности, и, наконец, добрался до Тета. Здесь все жители поклонялись Хло-хло. Они пытались поверить в других богов, как учили миссионеры, но, по их мнению, другие боги, были пригодны лишь для охоты Хло-хло, который, как рассказывали, носил их нимбы на золотых крючках своего охотничьего пояса. А из Тета Тангобринд пришел в город Мунг, к храму Мунг-га-линг, и, войдя внутрь, увидел идола-паука Хло-хло, сидевшего там с Бриллиантом Мертвеца, сверкавшим в его лапах, словно полная луна, луна, способная лишить разума того, кто долго спит в ее лучах. В самом виде Бриллианта Мертвеца было нечто зловещее, к тому же он содействовал таким вещам, о которых лучше не упоминать. Лицо идола-паука было освещено отблеском рокового камня, другого света в храме не было. Несмотря на ужасающие конечности идола и омерзительное тело, лицо его казалось безмятежным.

Зловещий кашель

Легкий страх закрался в сознание Тангобринда-ювелира, он слегка вздрогнул — и только; дело есть дело, к тому же он надеялся на лучшее. Тангобринд принес для Хло-хло мед и простерся перед ним ниц. Ах, до чего же он был коварен! Появившиеся из темноты жрецы жадно набросились на мед и тут же свалились без чувств на пол храма, потому что в принесенный для Хло-хло мед было подсыпано сонное зелье. И Тангобринд-ювелир взял Бриллиант Мертвеца, взвалил его на плечо и поспешил прочь от святыни. А Хло-хло, идол-паук, не сказал ничего, но, когда за ювелиром закрылась дверь, тихонько рассмеялся. Очнувшись, жрецы поспешили в потайную комнату с визирным отверстием в потолке. Посмотрев сквозь него на звезды, они вычислили гороскоп вора и остались довольны.

Тангобринд был не из тех, кто возвращается тем же путем, что пришел. Нет, он отправился по другой дороге, хотя в одном месте она была узкой и вела мимо паучьего леса и дома, который был Ночью.

Позади остались башни Мунга, нагромождение его балконов; в городе сделалось заметно темнее, когда Тангобринд унес бриллиант. Обратный путь не был легким. Тангобринд слышал за собой бархатные шаги, но не хотел верить, что это может оказаться как раз то, чего он боялся. Хотя инстинкт, выработанный ремеслом, подсказывал ему, что плохо, когда в ночи кто-то преследует тебя, несущего бриллиант, да к тому же самый большой, какой тебе удавалось когда-либо в жизни добыть. Когда Тангобринд ступил на узкую тропку, ведущую в паучий лес, Бриллиант Мертвецов, казалось, стал тяжелее и холоднее, а бархатные шаги послышались пугающе близко. Ювелир замедлил шаг.

Он взглянул через плечо — позади никого не было. Он внимательно прислушался — тишина. Тогда он подумал о том, как рыдает дочь Крупного Коммерсанта, чья душа пойдет в уплату за бриллиант, и улыбнулся, и решительно зашагал вперед. С другой стороны тропинки за ним бесстрастно наблюдала мрачная зловещая старуха, чьим домом была Ночь. Тангобринд, не слыша больше никаких шагов, приободрился. Он почти дошел до конца узкой тропинки, когда старуха равнодушно кашлянула.

Кашель прозвучал так зловеще, что его нельзя было не расслышать.

Тангобринд обернулся и сразу увидел то, чего страшился.

Идол-паук покинул свой храм. Ювелир тихо опустил бриллиант на землю и вытащил меч по прозванию Мышонок. И вот на узкой тропке начался поединок, который, казалось, вовсе не интересовал мрачную старуху, чьим домом была Ночь. С первого взгляда было понятно, что для идола-паука это была всего лишь страшная шутка. А для ювелира все оборачивалось серьезной опасностью. Он сражался, тяжело дыша, и потихоньку отступал по узкой тропке, но то и дело наносил страшные удары по податливому телу Хло-хло, и скоро Мышонок стал скользким от крови. Но наконец нервы ювелира не выдержали беспрерывного хохота Хло-хло, и, еще раз ударив мечом своего врага, он в страхе упал без сил у дверей дома, называвшегося Ночью, к ногам мрачной старухи, которая, издав свой зловещий кашель, больше не вмешивалась в ход событий. И вот те, чьей обязанностью это было, подобрали тело Тангобринда-ювелира, внесли его в дом, где на крюках висели два человека, и сняли того, что слева, и водрузили на его место дерзкого ювелира. Таким образом, Тангобринда-ювелира постигла судьба, которой он страшился, — это известно всем, хотя случилось давным-давно, и гнев враждебных богов с той поры несколько утих.

И только дочь Крупного Коммерсанта не ощутила никакой благодарности за свое чудесное избавление. Она решительно устремилась навстречу светской жизни, сделалась нарочито агрессивной, стала называть свой дом Английской Ривьерой, стеганую грелку на чайник расшила банальностями и даже не умерла, а скончалась в собственном особняке.

Когда я вышел к дому, где живет Сфинкс, уже совсем стемнело. Меня встретили радушно. И я, несмотря на то, что свершилось, рад был любому убежищу от зловещего леса. Я сразу заметил содеянное, хотя полог изо всех сил старался скрыть это. Само напускное радушие обитателей дома заставило меня отнестись к пологу с подозрением. Дева-Сфинкс была угрюма и молчалива. Я не собирался выпытывать у нее секреты Вечности или интересоваться ее личной жизнью, поэтому мне было, в сущности, нечего сказать и не о чем спросить. Но на все, что бы я ни сказал, ответом было угрюмое безразличие. Очевидно, она подозревала меня либо в том, что я пытаюсь дознаться тайн одного из ее богов, либо беззастенчиво любопытничаю относительно ее шашней со Временем. А может быть, она была просто погружена в мрачные размышления о содеянном.

Вскоре я увидел, что они ожидают кого-то еще, кроме меня; я понял это по быстрым взглядам, которые они бросали то на дверь, то на содеянное, то снова на дверь. И было ясно, что пришельца встретит дверь, запертая на засов. Но что за дверь и какой засов! Засов давно заржавел, дверь прогнила и покрылась плесенью и вряд ли могла бы остановить достаточно решительного волка. А они, судя по всему, боялись кого-то пострашнее.

Позже по их разговорам я догадался, что некто грозный и ужасный собирается посетить Сфинкс и что после того, что свершилось, его приход неизбежен. Было ясно, что они всячески пытались раздражить Сфинкс и вывести ее из апатии, чтобы она помолилась одному из своих богов, которых она разбросала в доме Времени, но с тех пор, как совершилось то, что совершилось, ее угрюмое молчание было неколебимо, ее восточная невозмутимость неизменна. Когда они поняли, что не смогут заставить ее молиться, им оставалось только впустую возиться с ржавым дверным замком, смотреть на содеянное, и удивляться, и даже притворяться, что они надеются, и говорить, что все же, возможно, из леса не появится тот, кто должен явиться и кого не называли по имени.

Можно было бы считать, что дом, куда я попал, ужасен, но только не в сравнении с лесом, откуда я пришел — мне годилось любое место, где можно было бы передохнуть и не вспоминать о нем.

Дом, где живет Сфинкс

Мне очень хотелось узнать, кто же придет из леса из-за содеянного, а я, в отличие от тебя, любезный Читатель, повидал этот лес и знал, что прийти оттуда может кто угодно. Спрашивать Сфинкс было бесполезно; она, как и ее возлюбленный — Время — редко раскрывала тайны (в этом боги похожи на нее), а при ее теперешней мрачности отказ был неизбежен. И я тихо начал смазывать дверной замок. Этим нехитрым занятием я завоевал их доверие. Не то чтобы в моей работе был хоть какой-то смысл, ее следовало сделать намного раньше, просто они увидели — я уделяю внимание тому, что они считают жизненно важным. И вот они обступили меня. Спросили, что я думаю об этой двери, видел ли я двери лучше и хуже. Я рассказал обо всех известных мне дверях, о том, например, что двери баптистерия во Флоренции^{2} лучше, а двери, производимые некоей лондонской фирмой — хуже. И тогда я спросил, кто придет за Сфинкс из-за содеянного. Сначала они ничего не ответили, и я прекратил смазывать замок; тогда они рассказали, что это верховный инквизитор леса, расследующий все лесные дела, мститель; из их рассказа я понял, что это воплощенная непогрешимость, неким безумием охватывающая все вокруг, своего рода туман, в котором разум не может существовать; страшась этого, они и возились с замком прогнившей двери. Сфинкс же не испытывала ужаса, а просто ждала исполнения пророчества.

Они изо всех сил надеялись, но я не разделял их надежд. Совершенно очевидно, что тот, кого они боялись, должен был явиться вследствие содеянного — смиренное лицо Сфинкс говорило об этом еще яснее, чем их тщетная возня с дверью.

Вздохнул ветер, закачалось пламя свечей; явный страх и молчание стали еще ощутимее. Во мраке беспокойно носились летучие мыши, и ветер задувал свечи.

Послышался крик вдалеке, потом чуть ближе. Кто-то приближался к нам с леденящим душу хохотом. Я ткнул рукою дверь, которую они охраняли, и мой палец погрузился в прогнившее дерево — попытки задержать идущего будут напрасны. Мне не хотелось следить за их борьбой, и я подумал о задней двери, потому что даже лес был лучше, чем это. Только Сфинкс оставалась совершенно спокойной — ее пророчество было произнесено, она, казалось, знала свою судьбу, и ничто не могло потревожить ее.

По гнилым ступенькам, старым, как мир, по скользкому краю пропасти я карабкался с замирающим сердцем и подкашивающимися от страха ногами с башни на башню, пока не нашел ту дверь, что искал. Она выходила на одну из верхних ветвей высокой угрюмой сосны, по которой я спустился на землю. И был счастлив вернуться в лес, из которого недавно бежал.

А Сфинкс осталась в своем ненадежном доме — не знаю, что с ней стало — смотрит ли она вечно, безутешная, на содеянное, с единственной мыслью в расколотой голове, на которую теперь с опаской косятся дети, с мыслью о том, что когда-то знала тайны, заставлявшие людей неметь от страха, или в конце концов она уползла прочь и, карабкаясь от бездны к бездне, достигла высших пределов, и, как прежде, мудра и неизменна. Ибо кто может сказать о безумии — божественно оно или достойно сочувствия?

Когда кочевники достигли Эль Лолы, у них иссякли все песни, и перед ними во всем своем величии предстала миссия похищения Золотого Ларца. Величие этой миссии заключалось в том, что, с одной стороны, овладеть Золотым Ларцом — хранилищем (как доподлинно известно эфиопам) бесценных поэм — пытались многие; и до сих пор на Аравийском нагорье ходят слухи об этих дерзких смельчаках. А с другой стороны, чересчур угрюмо тянулись ночи у костра, не скрашенные новыми песнями.

Эта смелая идея однажды вечером была вынесена на совет племени хетов, у костра, мерцающего среди степей близ подножья Млуны. С незапамятных времен на земли хетов мимоходом забредали странники; и старейшины не на шутку встревожились, ибо странники давно уже не напевали ничего нового; меж тем вершина Млуны, утихшая после недавнего извержения, взирала на Подозрительные Земли, — безучастная к человеческой суете, равно как и к ночи, укрывшей степи. Вот там-то в степи, у известного подножия Млуны, в тот самый час, когда вечерняя звезда по-мышиному прокралась на небосклон, а в костре, в беспесенном безмолвии, расцветали одинокие огненные лилии — именно там кочевники и разработали сей безрассудный план, нареченный впоследствии Хождением за Золотым Ларцом.

В высшей степени мудро и предусмотрительно поступили старейшины, избрав в качестве исполнителя сего плана пресловутого Слита — того самого вора, имя которого (даже в наши времена, когда я все это пишу) вошло в учебные программы тысяч школ, ибо кто как не он похитил военный марш короля Весталии? А поскольку ларец с песнями обещал быть увесистым, и Слиту необходимы были сопровождающие, на эту роль идеально подошли Сиппи и Слорг — воры самые что ни на есть проворные среди всей братии нынешних торговцев антиквариатом.

На том и порешили, и на следующий день вскарабкались все трое на отроги Млуны и для начала — дабы не рисковать ночью в чащобах Подозрительных Земель — от души выспались среди ее снегов. И настало блистающее утро, и радостно защебетали птицы, но лес в низине, и пустошь за ним, и голые зловещие утесы — все таило в себе безмолвную угрозу.

Слит, будучи вором с двадцатилетним стажем, все больше помалкивал: только если кто-нибудь из спутников неосторожно осыпал камешки со склона или позже, в лесу — хрустел веткой, тогда Слит шикал на провинившегося, произнося каждый раз одно и то же: «Так не годится». Он понимал, что два дня пути — слишком малый срок, чтобы давать уроки мастерства, а посему все свои замечания оставил при себе и ни во что не вмешивался.

Со склона Млуны они спустились прямо в туман, а из тумана вышли в лес, кишащий хищниками, коим, как известно было всем троим, все, что двигалось, служило добычей — вне зависимости от того, рыбы это или люди. Здесь воры проявили себя как истинные идолопоклонники, выудив из карманов по заветному божку и испросив у них содействия живыми и невредимыми пересечь полный опасностей лес, и с этого момента уповали только лишь на тройную удачу, ибо коль скоро чудовище пожрет одного из них, оно непременно пожрет и всех остальных, а они полагали, что обратный вывод так же верен, то есть, уцелеет один — повезет и другим. Проявил ли один из божков или все трое бдительность и благосклонность, а может, по счастливой случайности удалось им миновать лес, не угодив в пасть отвратительным тварям, — кто знает? Одно бесспорно: ни посланцы бога, гнева которого они больше всего страшились, ни ярость богов местного значения не обрушились на троих путешественников. А посему посчастливилось им добраться до Грохочущей Трясины — самого сердца Подозрительных Земель, чьи волнующиеся холмы были подобны на миг застывшим волнам бурного моря или замершему потоку землетрясения. Перед их изумленным взором раскинулись лесистые громады, по которым непостижимым образом пробегали мягкие волны, и они едва заставили себя отвести взгляд от этого зрелища — и то только потому, что в висках пульсировало: «Что если… если… если?». И, справившись с оцепенением, они потихоньку двинулись дальше и тут же увидали безобидное крошечное существо, полуколдуна-полугнома, пронзительно и удовлетворенно пищавшего на окраине мира. И они прокрались мимо него, стараясь не привлекать внимания, ибо любопытство этого существа стало притчей во языцех, к тому же, невзирая на безобидную наружность, этот гном совершенно не умеет хранить секретов; а вдобавок им более чем не понравилось, что он обнюхивает чьи-то побелевшие кости, но самим себе они в этом не признались, ибо искателям приключений негоже обращать внимание на тех, кому могут достаться их кости. Как бы то ни было, они потихоньку удалились от крошечного существа и немедленно наткнулись на засохшее дерево — а это означало, что они приблизились к тому самом месту, где проходит Мировая Трещина и перекинут мост от Плохого к Худшему, а чуть поодаль возвышается вырубленный в скале дом Владельца Ларца.

Вот каков был их нехитрый план: проскользнуть в коридор верхнего ущелья; бесшумно спуститься по нему (разумеется, босиком) мимо высеченного в скале и адресованного путешественникам предупреждения, которое толкователи переводят как «Лучше не надо»; не прикасаясь к ягодам, растущим тут неспроста, сбежать по правой стороне; наконец, приблизиться к стражу на пьедестале, вот уже тысячелетие спящему и не имеющему намерений просыпаться; и влезть в открытое окно. Один из них будет ждать снаружи, у Трещины Мира, пока двое других вынесут Золотой Ларец, а если они кликнут на помощь, он пригрозит ослабить железный зажим, стягивающий Мировую Трещину. Забрав Ларец, они проведут в пути всю ночь и весь следующий день, пока караваны облаков, окружающие предгорья Млуны, не укроют их от Владельца Ларца.

Дверь в ущелье была не заперта. Они, затаив дыхание, спустились по холодным ступеням — Слит шел впереди. Аппетитные ягоды каждый из них удостоил лишь жадного взгляда, не более. Страж на пьедестале не шелохнулся. Слорг влез наверх при помощи лестницы, найденной в известном Слиту местечке, — поближе к железным тискам, стягивающим Мировую Трещину, и застыл начеку, сжимая стамеску, а его товарищи тем временем проскользнули в дом; ни звука не издали они. Слит и Сиппи обнаружили Ларец тотчас же. Казалось, все идет по плану, оставалось только убедиться, что это тот самый Ларец, и удрать с ним из ужасного места. Укрывшись за пьедесталом, так близко от стража, что чувствовалось тепло его тела, отчего, как ни странно, застыла кровь в жилах самого храброго из них, они сбили изумрудный засов и открыли Золотой Ларец: и в свете искр, искусно высеченных Слитом, они приступили к чтению, но и этот слабый свет заслонили телами. Какова же была их радость, не омраченная даже опасностью положения — между стражем и пропастью, — обнаружить, что Ларец содержит пятнадцать несравненных од, написанных алкеевой строфой,^{3} пять сонетов — без сомнения, лучших в мире, девять баллад на провансальский лад, не имеющих равных в сокровищнице мировой литературы, поэма во славу ночной бабочки в двадцати восьми совершенных стансах, отрывок в сто строк белого стиха неслыханной искусности, а также пятнадцать стихов, за которые ни один издатель не посмел бы назначить цену. Так они читали бы их и перечитывали, проливая слезу умиления по поводу воспоминаний о милых пустяках детства и дорогих голосах, навсегда умолкнувших далеко отсюда; но Слит повелительно указал на дорогу, приведшую их сюда, и загасил свет; Слоргу и Сиппи ничего не оставалось, как вздохнуть и взяться за Ларец. Страж продолжал спать сном, не потревоженным тысячелетие.

Уходя, они заметили неподалеку от окраины мира тот самый стул, на котором высокомерный Владелец Ларца не так давно сидел и в эгоистическом уединении смаковал прекраснейшие из песен и стихов, о которых мог лишь мечтать любой поэт.

Они молча подошли к подножию лестницы и вздохнули было с облегчением, почти миновав ее, но в этот самый потаенный ночной час некая длань в верхних покоях зажгла ярчайший свет, зажгла абсолютно безмолвно.

На мгновение он показался им обыкновенным светом, не более пугающим, чем любая резкая вспышка во тьме, но когда он начал преследовать их, подобно всевидящему оку, наливающемуся кровью оттого, что взгляд становится все пристальнее, — тут-то все их воодушевление и улетучилось.

Сиппи предпринял неосмотрительную попытку взлететь, а Слорг столь же бездумно рискнул спрятаться; один Слит, слишком хорошо знавший, почему зажегся этот свет в тайных верхних покоях и кто был тот, кто зажег его, перепрыгнул через край мира и, падая, все больше удаляется от нас в непроницаемую черноту бездны.

Идолопоклонник Помбо молился богу Аммузу, прося его исполнить одну простую, но очень важную просьбу, которую без труда мог исполнить даже идол из слоновой кости, но Аммуз не откликнулся на его мольбу. Тогда Помбо стал молиться Тарме, надеясь, что он-то исполнит его простое желание, хотя бы и вопреки воле Аммуза, однако поступком этим Помбо нарушил божественную этику, ибо Тарма был дружен с Аммузом. И Тарма тоже не отозвался. После этого Помбо молился бесперечь, молился всем богам, потому что хоть и просил он об очень простой вещи, но вещь эта была совершенно необходима любому человеку. Но все боги — и те, что были древнее Аммуза, и те, что были его моложе и потому пользовались большей известностью и уважением, — все они отвергли его простую молитву. Он молился всем богам по очереди, но ни один не слышал его, а Помбо поначалу даже не задумывался об этом странном и неуловимом предмете — божественной этике, преступить которую он требовал то у одного, то у другого бога. Мысль об этом пришла ему в голову совершенно внезапно, когда он молился пятидесятому по счету идолу — божку из зеленого нефрита, которому поклоняются китайцы; тут Помбо догадался, что все боги в заговоре против него, и тогда он проклял день и час своего рождения, и заплакал, не сомневаясь, что теперь-то он наверняка пропал.

С тех пор его часто можно было встретить во всех районах Лондона, где он обходил одну за другой антикварные лавочки и магазины, в которых торговали идолами из кости и камня, ибо, подобно многим людям своей расы, Помбо обитал именно в Лондоне, хотя родился он в Бирме — среди тех, кто почитает священными воды Ганга. В самые промозглые и холодные ноябрьские вечера Помбо прижимался изможденным лицом к освещенным витринам лавочек, обращаясь со своей нуждой к какому-нибудь безразлично-спокойному идолу, сидящему, скрестив ноги, за холодным стеклом, и стоял он так до тех пор, пока полисмен не прогонял его. Когда магазины закрывались, Помбо возвращался в свою полутемную комнатку в той части Лондона, где не часто услышишь английскую речь, и молился идолам, которые стояли в его жилище.

Когда его простую, но очень важную просьбу не услышали идолы ни в музеях, ни в аукционных залах, ни в пыльных лавках старьевщиков, Помбо купил щепотку ладана и сжег его на жаровне перед своими дешевыми идолами, наигрывая для них на инструменте, при помощи которого заклинатели заклинают змей. Но боги продолжали цепляться за свою этику.

Знал ли Помбо об этой этике, да посчитал ее пустячной по сравнению со своей нуждой, а может быть, именно его нужда, превратившись со временем в черное отчаяние, затмила ему разум, — этого я не знаю, но в конце концов Помбо-идолопоклонник внезапно схватил палку и превратился в воинствующего атеиста.

Вскоре атеист Помбо вышел из дома, оставив поверженных идолов покрываться пылью и этим уравняв их с Человеком, и отправился к самому известному и почитаемому идолопоклоннику, который сам вырезал идолов из ценных пород камня. Ему-то он и рассказал о своей беде.

Главный идолопоклонник упрекнул Помбо за то, что он разрушил изваяния своих богов, потому что «разве не были они созданы руками человеческими?», и, сказав так, он долго и со знанием дела толковал о самих идолах и об их божественной этике, так что Помбо стало совершенно ясно, как он пытался ее нарушить. Закончил же он тем, что теперь ни один идол во всем белом свете не станет слушать молитв Помбо. Услышав эти слова, Помбо заплакал, и, горько стеная, бранил он костяных идолов и идолов из зеленоватого нефрита, а заодно и руки человеческие, которые их создали, но пуще всего проклинал Помбо божественную этику, которая, как он утверждал, погубила ни в чем не повинного человека. Он так долго и горько рыдал и плакал, что в конце концов главный идолопоклонник перестал трудиться над новым каменным истуканом, которого он вырезал из яшмы для одного царя, коему надоело поклоняться богу Вошу, и пожалел Помбо, шепнув ему, что хотя теперь ни один бог во всем мире не станет слушать его молитв, однако за краем мира есть один бог со скверной репутацией, и что вот этот-то бог, не желая ничего знать о законах божественной этики, исполняет порой такие просьбы, о которых уважаемые боги не хотят и слышать.

Услыхав эти слова, Помбо взял в каждую горсть пряди бороды идолопоклонника и поцеловал их почтительно, и осушил свои слезы, снова становясь самим собой — удачливым и дерзким. А тот, кто вырезал из яшмы преемника бога Воша, объяснил Помбо, как отыскать в поселке на краю мира Последнюю улицу, и как в дальнем конце этой улицы найти садовую ограду, а возле нее — дыру в земле, которую можно сперва принять за колодец, однако если спуститься в эту дыру и повиснуть на руках, то ногой очень скоро нащупаешь ступеньку лестницы, по которой можно спуститься за край мира. «Насколько известно людям, эта лестница может куда-то привести и даже, как говорят, имеет и нижнюю ступеньку, — сказал Помбо главный идолопоклонник, — однако обсуждать то, что может встретиться на нижних ступенях — дело пустое».

Тут зубы Помбо слегка застучали, поскольку он очень боялся темноты, однако человек, который сам создавал идолов, рассказал Помбо, что ступени эти всегда освещены слабыми голубыми сумерками, в которых вращается мир. «Затем, — молвил он, — ты минуешь Одинокий Дом и окажешься под мостом, который ведет от Дома в Никуда и назначение которого также неизвестно; далее ступай мимо бога цветов Махарриона и мимо его верховного жреца, который не похож ни на птицу, ни на кота, и лишь только ты пройдешь мимо них, то сразу увидишь небольшого идола. Это и будет Датх — тот самый бог, который один только может исполнить твою просьбу».

И, сказав так, он продолжил вытачивать идола для царя, которому надоел бог Вош, а Помбо сердечно его поблагодарил и с беспечной песней на устах отправился прочь, размышляя в свойственной своему народу манере о том, как ловко он провел всех богов.

От Лондона до поселка на краю мира неблизкий путь, а у Помбо почти не оставалось денег, так что он оказался на Последней улице только пять недель спустя; я же не стану рассказывать вам о том, как он ухитрился туда добраться, ибо проделано это было не совсем честным путем.

И вот за последним домом на Последней улице он отыскал в дальнем конце сада упомянутый колодец и повис на руках, держась за его край; и пока Помбо висел, в голове его мелькало множество мыслей, и среди прочих чаще всего возвращалась та, что боги, возможно, просто посмеялись над ним устами своего пророка — главного идолопоклонника; мысль эта столь настойчиво возникала в его мозгу, что голова у Помбо разболелась так же сильно, как и запястья рук… и тут Помбо нащупал ногой ступеньку.

И он стал спускаться вниз. Разумеется, там мерцал и голубой сумеречный свет, в котором вращается Мир, и горели далекие бледные звезды, и, пока Помбо спускался, он не видел ничего, кроме этой странной сумеречной пустыни, в глубинах которой сияли мириады звезд и проносились хвостатые кометы, некоторые из которых стремились прочь, а некоторые, напротив, возвращались домой. Затем Помбо разглядел огни на мосту в Никуда; на лицо его упал дрожащий свет из окон гостиной Одинокого Дома, и он услышал, как голоса произносят слова, и голоса эти были вовсе не человеческими, так что если бы не крайняя нужда, то он бы, конечно, с воплями помчался прочь. Уже на полпути между этими голосами и Махаррионом, встающим над краем Мира в окружении множества сияющих радуг, Помбо увидел причудливую серую тварь, которая не была похожа ни на кота, ни на птицу. Тут Помбо замешкался, охваченный страхом, однако услышав, что голоса в Одиноком Доме становятся громче, он крадучись сделал несколько шагов вниз по лестнице, а затем припустился бежать во весь дух по ступеням, ведущим мимо твари. Но тварь пристально следила за тем, как Махаррион выдувает вверх крупные пузыри, каждый из которых означал приход весны в каком-то неведомом созвездии, и звал ласточек вернуться домой в свои невероятные поля, и поэтому она даже не повернулась, чтобы посмотреть на Помбо и на то, как он упал в Линлунларну — в реку, берущую свое начало за краем мира, в ту золотистую пыльцу, что придает этому потоку волшебное благоухание и уносится с ним прочь от Мира, чтобы служить отрадой звездам.

Именно там перед глазами Помбо возник маленький бог с дурной репутацией, который плюет на этику других богов и откликается на молитвы, к каким не прислушиваются уважаемые боги, но то ли самый вид его подстегнул рвение Помбо, то ли нужда его была столь невыносимо тяжела, что повлекла его дальше по ступеням со все возрастающей скоростью, а может быть, — и это всего вероятнее, — слишком уж стремительно промчался он мимо твари (мне это неизвестно, да и для Помбо не имеет никакого значения); что бы ни послужило тому причиной, но Помбо не сумел остановиться и молитвенно припасть к стопам Датха, как задумывал. Вместо этого он, скользя ладонями по гладким голым скалам, пронесся мимо него вниз по сужающимся ступеням и так мчался он до тех пор, пока не сорвался с края Мира точно так же, как нам снится падение, если наше сердце вдруг сбивается с ритма. Тогда мы вздрагиваем от страха и просыпаемся, но для Помбо никакого пробуждения уже не было, ибо он продолжал падать навстречу равнодушным звездам, и судьба его была такой же, как та, что постигла Слита.^{4}

Плохи стали дела Шарда, капитана пиратов, во всех знакомых ему морях. Для него были закрыты порты Испании; он был известен в Сан-Доминго; в Сиракузах перемигивались, завидя его корабль; оба короля Сицилии не улыбались в течение часа после упоминания о нем; во всех столицах были развешены объявления о назначенном за его голову огромном вознаграждении, все — с его портретами для опознания; и все портреты были нелестны. Поэтому капитан Шард решил, что пришло время открыть его людям тайну.

Однажды ночью, огибая Тенерифф, он собрал их вместе. Он великодушно признал, что некоторые события прошлого требуют объяснения: короны, посланные арагонскими принцами своим племянникам, королям обеих Америк, разумеется, не дошли до их светлейших величеств. А что, спрашивается, стало с глазами капитана Стоббада? И кто спалил города на Патагонском побережье? Почему их корабль всегда был нагружен жемчугом? Почему на их палубе столько крови? Почему так много оружия? И что стало с «Нэнси», с «Жаворонком», с «Маргаритой Прекрасной»? Такие вопросы, говорил он, мог бы задать обвинитель, и если защитник окажется дураком, не знающим морских обычаев, им не избежать пренеприятной судебной процедуры. Тогда Кровавый Билл — такова была грубая кличка мистера Гэгга, одного из членов команды, — взглянул на небо и заметил, что ночь выдалась ветреная и что попахивает виселицей. И кое-кто из присутствующих задумчиво почесывал в затылке, пока капитан Шард раскрывал свой план. Он сказал, что пришла пора оставить «Лихую забаву», потому что корабль слишком хорошо знаком флотам четырех королевств, а в пятом как раз собираются с ним познакомиться, да и все остальные становятся все подозрительнее. (Больше кораблей, чем капитан Шард мог даже вообразить, уже охотились за его веселым черным флагом с отлично нарисованным желтой краской черепом и скрещенными костями.) Капитану был известен маленький архипелаг по ту сторону Саргассова моря, островов тридцать — обычные островки, на которых почти ничего не растет; но один из них был плавучий. Шард заприметил его несколько лет назад, он побывал на островке и потихоньку поставил его на якорь, никому не сказав ни слова, — глубина там была как раз подходящей. Это стало главной тайной капитана, он решил жениться и поселиться на острове, если на море станет невозможно добывать средства к существованию обычным образом. Когда он увидел остров впервые, тот медленно дрейфовал, подгоняемый ветром в кронах деревьев, и если ржавчина еще не разъела цепь, то он все еще там, где капитан его оставил; они сделают руль и выроют себе каюты, по ночам будут натягивать парус на ветви деревьев и плыть куда захотят.

Все пираты возликовали, всем им хотелось снова ступить ногой на землю без того, чтобы палач тут же вздернул их на виселицу; хоть пираты были не робкого десятка, они замирали, видя по ночам, какое множество огней движется за ними следом. Даже сейчас!.. Но они снова переменили курс и скрылись в тумане.

И капитан Шард сказал, что сначала надо запастись провизией и что сам он намерен жениться, прежде чем поселится на острове, и что им предстоит еще одна схватка, в которой они разграбят прибрежный город Бомбашарну и сделают запасы на несколько лет, а он женится на королеве Юга. И снова пираты одобрительно зашумели, потому что не раз видели с моря Бомбашарну и завидовали ее богатству.

И так, подняв все паруса и часто меняя курс, они лавировали и уклонялись от чужих огней, пока не наступил рассвет, и потом целый день плыли на Юг, и к вечеру увидали серебряные шпили стройной Бомбашарны, гордости побережья. И в середине города пираты издалека разглядели дворец королевы Юга, и в нем было столько окон, обращенных к морю, и так ярок был свет в них — от лучей заката, гаснущих на морской глади, и от свечей, которые служанки зажигали одну за другой — что издалека он казался жемчужиной, все еще мерцающей в раковине, все еще хранящей влагу моря.

Так капитан Шард и его пираты смотрели на город в лучах садящегося в море солнца и думали о том, что им доводилось слышать о Бомбашарне. Говорили, что Бомбашарна — самый красивый прибрежный город, но дворец был еще прекраснее, чем Бомбашарна, а королеве Юга, по слухам, не было равных. Наступила ночь и скрыла серебряные шпили, и капитан Шард заскользил сквозь сгущающуюся мглу, и к полуночи пиратский корабль уже стоял у береговых укреплений.

И в час, когда обычно умирают больные, а часовые на одиноких башнях крепче сжимают ружья, ровно за полчаса до рассвета, Шард с половиной своей команды на двух шлюпках неслышно причалил к крепостным стенам. Они уже миновали дворцовые ворота, когда прозвучал сигнал тревоги; и, услышав его, стрелки Шарда открыли с моря огонь по городу, и прежде чем сонные солдаты Бомбашарны сумели разобраться, откуда угрожает опасность — с моря или с суши — Шард уже полонил королеву Юга. Пираты грабили бы серебряный город до самого вечера, но с рассветом на горизонте показались подозрительные паруса. Поэтому капитан со своей королевой спустился к берегу, спешно погрузился на корабль и отчалил с той добычей, которую им в спешке удалось захватить, и с поредевшей командой, потому что им пришлось хорошенько посражаться, чтобы пробиться к кораблю. Весь день проклинали пираты вмешательство этих зловещих кораблей, становившихся все ближе. Сначала преследователей было шесть, но той ночью им удалось оторваться ото всех, кроме двух, а назавтра эти два были все еще видны, и на каждом было больше орудий, чем на «Лихой забаве». Всю следующую ночь Шард кружил по морю, но корабли-преследователи разделились, и один из них не выпускал пиратов из виду и наутро оказался наедине с Шардом на морских просторах, а архипелаг, главная тайна капитана, уже был виден.

«Желал бы я побольше знать о королевах»

И Шард понял, что придется драться, и это была скверная схватка, но и здесь капитан остался в выигрыше: ведь когда он вступал в бой, у него было больше сорвиголов, чем нужно для его острова. Все было кончено, прежде чем успели появиться другие корабли, Шард уничтожил все следы побоища, и той же ночью они подошли к островам невдалеке от Саргассова моря.

Еще задолго до рассвета уцелевшие моряки вглядывались в море, пока наконец в лучах утренней зари не показался остров размером не больше двух кораблей, он крепко держался на якоре, а в кронах деревьев шумел ветер.

И они высадились, и вырыли себе каюты, и подняли якорь из морских глубин, и вскоре, как они выражались, «привели остров в порядок». А покинутую «Лихую забаву» они отправили на всех парусах в море, где за кораблем охотилось больше стран, чем мог предположить Шард, и где его вскоре захватил испанский адмирал, который, не обнаружив никого из печально известной команды, чтобы вздернуть ее на рее, с досады заболел.

А Шард на своем острове предлагал королеве Юга изысканнейшие старые прованские вина, и украшал ее индийскими драгоценностями, которые захватил на галеонах, доставлявших сокровища в Мадрид, и накрывал стол, чтобы она могла наслаждаться пищей на свежем воздухе, в то время как он в подземной каюте уговаривал наименее хриплого из своих матросов спеть для нее, однако она оставалась мрачна и была с ним неласкова. И часто вечерами слышали, как он говорил, что желал бы побольше знать о королевах.

Так они жили долгие годы: пираты — играя в карты и пьянствуя в подземных каютах, Шард — стараясь угодить королеве Юга, а она так и не смогла совсем забыть Бомбашарну. Когда им было нужно пополнить запасы, они поднимали паруса в кронах деревьев и, пока не показались другие корабли, неслись по ветру так, что пенилась вода вдоль берегов, но стоило на горизонте появиться кораблю, они спускали паруса и превращались в обычный не отмеченный на карте островок.

Передвигались они в основном ночью, иногда, как в былые времена, нападая на прибрежные города; иногда они дерзко заходили в устья рек и даже приставали ненадолго к земле, грабили окрестности и снова скрывались в море. И если ночью на их остров налетал корабль, то они говорили, что все к лучшему. Они сделались искусны в мореплавании и ловки в своих набегах, ибо они знали, что какое-либо известие о прежней команде «Лихой забавы» заставит палача из любого города поспешить на побережье.

И неизвестно, чтобы кто-нибудь нашел их или захватил их остров; но из порта в порт и по всем местам, где собираются моряки, прошли, да и по сей день ходят слухи о не отмеченном на карте островке где-то между Плимутом и мысом Горн, который вдруг оказывается на безопаснейшем пути кораблей и о который корабли разбиваются таинственным образом, не оставляя никаких следов. Различным домыслам по этому поводу положило конец замечание одного человека, всю жизнь проведшего в странствиях: «Это одна из тайн, которыми так богато море».

А капитан Шард и королева Юга жили долго и счастливо, хотя иногда вечерами те, кто нес вахту на деревьях, видели, что их капитан сидит с растерянным видом, или слышали, как он недовольно бормочет: «Желал бы я побольше знать о королевах».

Эта повесть подслушана на балконах Белгрейв-сквер и среди мрачных строений Понт-стрит; вечерами ее рассказывают друг другу обитатели Бромптон-роуд.^{5}

Вряд ли могла мисс Каббидж — номер 12-а по площади Принца Уэльского — представить себе в день своего восемнадцатилетия, что не пройдет и года, как она распростится с тем уродливым сооружением, которое так долго служило ей домом. И скажите вы ей тогда, что за этот год из ее памяти начисто изгладится и образ упомянутого скопища строений, почему-то именуемого площадью, и день, когда ее отец подавляющим большинством голосов был призван в ряды тех, кто вершит судьбу империи, она бы лишь раздраженно произнесла: «Да бросьте вы!»

Об этом не было ни слова в ежедневных газетах; это не предусматривалось политикой партии, к которой принадлежал отец мисс Каббидж; ни намека на что-либо подобное не прозвучало в разговорах на посещаемых ею званых вечерах. Ничто не предвещало, что однажды ужасный дракон с золотой чешуей, громыхающей при каждом движении, вынырнет из самой глубины средневековых легенд и, миновав лондонские предместья (насколько нам известно — через Хаммерсмит),^{6} к ночи доберется до квартала Ардль-Меншенс и, повернув налево, окажется как раз перед домом, принадлежащим отцу мисс Каббидж.

Там на балконе в полном одиночестве сидела в тот вечер мисс Каббидж в ожидании, что ее отца произведут в баронеты. На ней были уличные башмаки, шляпка и открытое вечернее платье, причем ни ей самой, ни художнику, писавшему ее портрет и только что закончившему очередной сеанс, подобное сочетание ничуть не казалось странным. Она не обратила внимания на грохот золотой чешуи дракона и не различила маленьких красных вспышек его глаз среди пестрых лондонских огней. Его голова, подобная языку золотого пламени, внезапно взметнулась над парапетом балкона. В тот момент его нельзя было бы назвать желтым драконом, ибо его чешуя переливалась такими роскошными оттенками, какими может сверкать лишь ночной или вечерний Лондон. Мисс Каббидж вскрикнула, но ее крик не был обращен к какому-нибудь рыцарю, поскольку она не знала, кого из рыцарей следует призывать в подобных случаях, и не имела ни малейшего представления, где обретаются победители драконов, воспетые в древних сказаниях, какую опасную дичь они преследуют или в каких войнах сражаются; может статься, как раз в этот момент они все поглощены битвой при Армагеддоне.^{7}

С балкона отчего дома на площади Принца Уэльского — того самого балкона, что был некогда выкрашен в темно-зеленый цвет, но с годами совсем почернел, — поднял дракон мисс Каббидж. Он расправил громыхающие крылья, и Лондон канул в небытие, как прошлогодняя мода. Вместе с ним исчезли и Англия, и смрадный дым ее фабрик, и весь окружающий реальный мир, что в постоянной суете вертится вокруг солнца, подгоняемый нетерпеливым временем.

И тогда далеко внизу показалась древняя и вечная страна Легенд, омываемая волнами волшебного моря.

Попробуйте представить себе, как мисс Каббидж одной рукой небрежно треплет золотую голову сказочного дракона, а другой время от времени пересыпает жемчужины, вынесенные из таинственных морских глубин. К ее ногам сложены огромные раковины, наполненные жемчугом, ей подносят изумруды, которыми она, как блестками, убирает пряди своих черных волос, и гирлянды сапфиров для украшения одежды. Все это дарят ей сказочные принцы и мифические эльфы и гномы. И она живет прежней жизнью и в то же время уносится в далекое прошлое, в те волшебные сказки, которые нянюшки рассказывают послушным детям, когда уже наступил вечер, и ярко пылает огонь в очаге, и мягкое прикосновение снежных хлопьев к оконному стеклу подобно крадущейся поступи загадочных существ в заколдованном дремучем лесу.

Поначалу мисс Каббидж не ощутила чарующей новизны того мира, в который была вознесена, но малу-помалу проникновенная древняя песнь волшебного моря, навевающая чудесные видения, начала обволакивать ее и наконец заворожила совсем. Она позабыла даже рекламу всяческих таблеток, столь милую сердцу каждого англичанина, позабыла лицемерие политиков, все будничные споры, все бесспорные истины и предалась созерцанию огромных галеонов, груженных сокровищами для королей Испании, хохочущего черепа со скрещенными костями на пиратском флаге утлого суденышка, отважно пускающегося в плаванье, и тех кораблей, на которых блуждают по морям жаждущие подвигов герои и стремящиеся к зачарованным островам принцы.

Не силой, а каким-то древним колдовством удерживал ее дракон в этом волшебном мире. Вы можете сказать: тому, кто долго внимал пустой газетной болтовне, со временем могут надоесть и колдовство, и галеоны, и прочие картины Бог весть каких эпох. Со временем — конечно. Но мисс Каббидж не знала, прошли ли над ней века или только годы, или же время для нее вовсе остановилось.

Если что и напоминало о его течении, то только ритмичная мелодия, которую наигрывал в вышине рожок эльфа. Если миновали столетия, значит, окутавшие ее чары подарили ей еще и вечную молодость, сделали неугасимым огонь в ее горящем фонаре и защитили от разрушения мраморный дворец над волшебным морем.

Если же времени для нее вовсе не существовало, то одно мгновение жизни на зачарованном берегу превратилось в магический кристалл, способный отразить тысячи разнообразных сцен. А если все это было сном, то таким, который не прерывается с наступлением утра.

Волны прибоя нашептывали ей таинственные истории и мифы, а рядом грезил спящий в мраморном водоеме золотой дракон, и все его сновидения отражались бледными картинками в стелющемся над морем тумане. И никакие рыцари-избавители ему не снились. Пока он спал, стояли сумерки, но стоило ему проснуться и выбраться из своего водоема, как наступала ночь и в его влажной золотой чешуе отражались огоньки звезд.

Дракон и его пленница то ли победили Время, то ли вовсе не ощущали его течения. А между тем в нашем мире гремела битва при Ронсевале^{8} или какие-то иные сражения — не знаю, в какой именно край Страны Легенд перенес дракон мисс Каббидж. Быть может, она превратилась в одну из тех принцесс, о которых любят рассказывать в сказках. Известно лишь, что она жила у моря.

Всходили на трон короли, злые духи свергали их, и снова короли возвращали себе престол, возникали и опять обращались в прах города, а она пребывала все там же, и по-прежнему незыблемыми оставались ее мраморный дворец и власть драконовых чар.

И только однажды дошла к ней весть из того мира, в котором она жила прежде. Ее привез по волнам волшебного моря жемчужный корабль. Это была всего лишь короткая записка от подруги по пансиону в Патни.^{9} Написанная аккуратным мелким округлым почерком, она гласила:

Сильвия, Королева Лесов, в своем дворце в лесной стране собрала поклонников, но лишь затем, чтобы их подразнить. Она говорила, что готова петь для них, устраивать банкеты, рассказывать сказки о прежних временах; говорила, что ее жонглеры будут кувыркаться перед ними, ее шуты — дурачиться и изрекать двусмысленности, ее армии будут салютовать им, но — она никогда не сможет никого из них полюбить.

Но так нельзя обращаться с прекрасными принцами, говорили они, так нельзя обращаться с таинственными трубадурами, что носят королевские имена; в легендах такого не было; мифы не знают прецедентов. Пусть швырнет перчатку в логово льва, говорили они, пусть попросит десятка два ядовитых голов змей Ликантары, пусть велит убить какого-нибудь выдающегося дракона или пошлет их всех на любое смертельное состязание — но чтобы она не смогла никого полюбить! Это неслыханно — этому нет параллелей в романических анналах!

Тогда она сказала, что если им так нужно состязание, то пусть состязаются: она отдаст свою руку тому, кто первый растрогает ее до слез; и пусть это состязание войдет в историю, в предания и песни под названием «Турнир королевских слез»; и она выйдет замуж за победителя, будь он хоть самым мелким герцогом в землях, вовсе неведомых изящной словесности.

И многие впали во гнев, ибо жаждали испытания покровавее, но старые лорды-гофмейстеры, посовещавшись между собой в дальнем темном конце залы, сказали, что это мудрое испытание, ибо если королева сможет плакать, значит, она сможет и любить; и будет оно нелегким. Лорды знали ее с детства: она ни разу даже не вздохнула. Множество прекрасных юношей видела она, множество поклонников и воздыхателей, и ни разу не повернула головы кому-нибудь вслед. Ее красота была как застывший закат в морозный вечер, когда весь мир — холод, иней и снег. Она была как высокая освещенная солнцем горная вершина, покрытая льдом, одинокая и неприступная, превыше уютного мира, излучающая сияние, почти что звездное, — погибель альпиниста.

Если она заплачет, сказали они, значит, сможет и полюбить, сказали они.

А она мило улыбнулась пылким принцам и трубадурам, носящим королевские имена.

И один за другим, простирая руки и падая на колени, влюбленные принцы рассказывали историю своей любви; и столь печальны и жалостны были эти истории, что то и дело с дворцовых галерей доносились девичьи рыдания. А королева грациозно кивала головой — так равнодушная магнолия в глубинах ночи лениво поворачивает навстречу каждому ветерку свои великолепные цветы.

Когда же все принцы поведали о своей несчастной любви, не добившись иных трофеев, кроме собственных слез, им на смену пришли таинственные трубадуры, что скрывали свои славные имена, и стали рассказывать о своей любви в песнях.

И был среди них Акронион, одетый в лохмотья, покрытые пылью дорог, а под лохмотьями у него были доспехи со многими вмятинами от ударов. Когда он ударил по струнам и запел свою песню, дружно заплакали все девушки на всех галереях, и даже старые лорды-гофмейстеры всплакнули в своем кружке, хотя потом, смеясь сквозь слезы, и говорили: «Старческие слезы льются легко, и у праздных девиц слезы всегда наготове; но ему не заставить плакать Королеву Лесов».

И впрямь — она лишь грациозно кивнула. Он пел последним. Безутешные герцоги и принцы повлеклись прочь, и пошли прочь трубадуры, скрывающие лица под масками. В глубоком раздумье уходил Акронион.

Акронион был король Афармы, Лула и Хафа, повелитель Зеруры и гористого Чанга и герцог герцогств Молонг и Млэш — ни одно из них не минуло романических анналов, ни одно не пропущено при создании мифа. Его маска была прозрачна; уходя, он размышлял.

Для тех, кто за делами позабыл свое детство, надо сказать, что под Волшебной страной, которая, как известно, находится на краю света, обитает Смешливое Чудовище. Смешинка. Синоним веселья.

Известно, что жаворонка в небесах, деток, резвящихся на улице, добрых ведьм и подвыпивших бабушек-дедушек сравнивают — и очень точно — с этим самым Смешливым Чудовищем. Лишь в одном оно подгадило (если можно употребить это низкое слово в целях полной ясности высказывания), лишь один у него изъян, лишь один недостаток: в сердечном веселии оно крушит капусту у Старика, Что Присматривает За Волшебной Страной, — ну и, разумеется, ест людей.

Далее надо сказать, что тот, кому удастся набрать в кубок слез Смешливого Чудовища, выпив их, сможет кого угодно заставить своими песнями или музыкой плакать от радости, пока длится действие зелья.

И вот о чем размышлял Акронион: как бы изощрить свое искусство и набрать слез Смешливого Чудовища, звуками музыки удерживая его от насилия? Пока Смешливое Чудовище не перестало плакать (ибо конец рыданиям и людям придет одновременно), друг и соратник должен убить Чудовище, и тогда они спасутся, обретя кубок слез, и Акронион выпьет их перед Королевой Лесов и исторгнет у нее слезы радости.

И он подыскал друга и соратника — рыцаря, который был неподвластен чарам Сильвии, Королевы Лесов, потому что давным-давно, одним прекрасным летом уже нашел себе в Стране Лесов любимую девушку. Его звали Аррат; он был подданный Акрониона, командир копьеносцев. И пошли они полями преданий к Волшебной стране, королевству, которое, как всем известно, протянулось под солнцем на многие мили вдоль края света. Неведомой старой тропой шли они навстречу ветру, дующему прямо из космоса, с металлическим привкусом от блуждающих звезд, и пришли в продуваемый ветром домик с соломенной крышей, где жил Старик, Что Присматривает За Волшебной Страной. Старик сидел у окна, обращенного прочь от мира; он приветствовал их в своем кабинете с окнами на звезды, рассказал сказки космоса, а когда они изложили свой опасный план, сказал, что убить Смешливое Чудовище — дело благое; Старик явно был не из тех, кому нравились веселые проделки.

Он вывел их черным ходом, потому что от парадной двери не вело никаких тропинок — оттуда он выплескивал помои прямо на Южный Крест; они прошли по садику, где росли его капуста и цветы, что цветут лишь в Волшебной стране, раскрываясь навстречу кометам, и старик показал им дорогу к месту, где была берлога Смешливого Чудовища, которое он называл Недрами. Там они решили, что Акронион со своей лирой и агатовым кубком пойдет по ступеням, а Аррат, обогнув скалу, зайдет с другой стороны. Старик, Что Присматривал За Волшебной Страной, вернулся в свой продуваемый ветрами домик — проходя мимо капусты, он сердито ворчал, ибо не нравились ему шуточки Смешливого Чудовища, а друзья разделились, и каждый пошел своей дорогой.

Никто не попался им на пути, кроме зловещей вороны, что питается человеческой плотью, да со звезд дул холодный ветер.

Сначала Акронион карабкался по опасной круче, но как только достиг ровных широких ступеней, которые вели к берлоге, тотчас услышал непрерывное хихиканье Смешливого Чудовища.

Хотя он боялся, что это веселье невозможно омрачить ничем, никакой самой горестной песней, однако отнюдь не повернул назад, а тихо пошел по лестнице и, поставив на ступеньку агатовый кубок, запел песню, называемую Песней Скорби. В ней пелось о том, как с давних времен, с самого начала мира, счастливые города превращались в безлюдные пустыни. В ней пелось о том, как давным-давно боги, звери и люди любили своих прекрасных возлюбленных — и любили безответно. В ней пелось о золотом тумане счастливых надежд, которые никогда не сбываются. В ней пелось, как Любовь смеется над Смертью — но Смерть смеется последней.

Постоянное хихиканье, доносившееся из берлоги, вдруг стихло. Смешливое Чудовище поднялось и встряхнулось. Оно ощутило печаль. Акронион все пел песнь, называемую Песней Скорби. Смешливое Чудовище, объятое скорбью, двинулось к нему, но он не замолчал от ужаса, а продолжал петь. Теперь он пел о безжалостном времени. Из глаз Смешливого Чудовища выкатились две крупные слезы. Акронион ногой придвинул агатовый кубок. Он пел об осени, о том, что все проходит. И Чудовище зарыдало — слезы лились, как ручьи с горных вершин во время таяния снегов; агатовый кубок быстро наполнялся. Акронион отчаянно продолжал петь — он пел о милых незаметных мелочах, которых больше нет, о солнечном луче, что ласкал лицо, давно увядшее. Кубок был полон.

Он чувствовал себя лакомым кусочком

Акрониону стало страшно, ему казалось, что у Чудовища уже потекли слюнки — но это были слезы, увлажнившие пасть. Он чувствовал себя лакомым кусочком — ему казалось, что рыдания Чудовища стихают! Он запел о мирах, от которых отвернулись боги. И вдруг — раз! — меткое копье Аррата вонзилось под лопатку Смешливому Чудовищу, и слезам его, а также веселым проделкам навеки пришел конец.

Они осторожно уносили кубок, полный слез, оставив тело Смешливого Чудовища зловещей вороне для разнообразия диеты. Проходя мимо продуваемого ветрами домика Старика, Что Присматривал За Волшебной Страной, они попрощались с ним. Узнав о случившемся, тот стал радостно потирать руки, приговаривая: «Вот и чудненько! Капуста! Капустка моя!»

И снова пел Акронион в лесном дворце Королевы Лесов, предварительно выпив все слезы из агатового кубка. Это была феерическая ночь, присутствовал весь двор, и поклонники королевы, и послы из легендарных и мифических земель — были даже из Терры Когниты.[1]

И Акронион пел, как никогда раньше и как больше уже не споет. О, как печальна, как скорбна участь человека, как кратки и жестоки его дни, и конец труден, и все — тщета, и тщетны все его усилия; а женщина — кто расскажет о ней? — ее судьба быть с мужчиной, так предначертано безжалостными равнодушными богами с лицами, обращенными в иные сферы.

Примерно в таком духе он начал, и вдохновение повело его, и я не в силах передать всей красоты и щемящей грусти его песни; в ней была радость, смешанная с печалью; она была подобна уделу человека; она была как наша судьба.

Он пел, и отовсюду слышались рыдания, и словно эхом множились вздохи: сенешали, солдаты всхлипывали, девушки плакали в голос, и слезы дождем лились с галерей.

Вокруг Королевы Лесов бушевала буря слез и печали.

Но нет, она не заплакала.

Всем известно, что любой другой пище Гиббелины предпочитают человека. Зловещий их замок соединен мостом с Терра Когнита — известными нам землями. Сокровища их совершенно невероятны, и дело здесь вовсе не в скупости. У них есть особый подвал для изумрудов и другой — для сапфиров. Золотом они наполнили большую яму и выкапывают его по мере надобности. И единственное назначение всего этого богатства — обеспечивать постоянное пополнение запасов еды в их кладовых. Говорят даже, что в случае голода они рассыпают рубины узенькой дорожкой от своего замка до какого-нибудь города, населенного людьми, и можно не сомневаться, что вскоре их продовольственные кладовые вновь оказываются полными.

Замок их стоит на противоположном берегу той реки, о которой знал еще Гомер — он называет ее ο ροος αχεανοιο[2] — и которая обтекает весь обитаемый мир. Прожорливые предки Гиббелинов построили его там, где река не слишком широка и где через нее можно переправиться, поскольку им нравилось наблюдать, как грабители без труда подгребают к самым ступеням входа. По обоим берегам реки протянулись колоссальные корни огромных деревьев, высасывая из земли соки, обычным почвам неведомые.

Там-то и жили Гиббелины, предаваясь постыдному обжорству.

Олдерик, рыцарь Ордена Града и Натиска, потомственный Хранитель Королевского Душевного Спокойствия, человек, о котором упоминают сочинители легенд, так много размышлял о богатстве Гиббелинов, что со временем стал относиться к нему как к своему собственному. Увы, приходится признать, что на рискованное предприятие, осуществленное этим доблестным человеком под покровом ночи, он решился, движимый обыкновенной жадностью. Но ведь только та же жадность позволяла и Гиббелинам постоянно пополнять свои продовольственные запасы: каждые сто лет они обязательно посылали своих шпионов в города к людям разузнать, как там обстоит дело с жадностью, и всякий раз шпионы, возвратившись, сообщали, что с этим все в порядке.

Год за годом люди находили страшный конец у стен замка, и, казалось бы, со временем все меньше их должно было попадать на стол к Гиббелинам. Но Гиббелины имели полную возможность убедиться, что все обстоит как раз наоборот.

Олдерик отправился к замку не по глупости и легкомыслию, свойственным молодости, но потратив несколько лет на изучение того, как же погибали охотники за сокровищами, которые он почитал своими. Вывод был таков: каждый из них попадал в замок через вход.

Он обратился к тем, кто считался знатоком в этом вопросе, принял во внимание каждую отмеченную ими мелочь и, щедро расплатившись, решил не следовать ни одному их совету, ибо что теперь представлял собой любой из их прежних клиентов? Не более чем образчик кулинарного искусства, всего лишь слабое воспоминание о некогда съеденном кушанье; а от многих, возможно, не осталось и этого.

Вот что обычно советовали знатоки: нужно запастись конем, лодкой, кольчугой и, по крайней мере, тремя вооруженными спутниками. Некоторые из них говорили: «Протруби в рог у ворот замка», другие же рекомендовали: «Не прикасайся к воротам».

Олдерик решил так: он не станет подъезжать к реке на коне и не поплывет по ней в лодке; он пойдет один и непременно через Непроходимый лес.

Вы можете спросить: как же пройти через непроходимое? План его был таков. Он знал о существовании некоего дракона, обреченного, если только молитвы тамошних крестьян достигали неба, на неминуемую смерть — как за множество замученных им девушек, так и потому, что он губил посевы. Дракон опустошил всю страну и был проклятьем этого края.

Теперь Олдерик решил выступить против него. Он сел на коня, взял копье и скакал до тех пор, пока не повстречал дракона, и тот бросился на него, выдыхая смрадный дым. И крикнул Олдерик: «Сразил ли вонючий дракон хоть одного истинного рыцаря?» И дракон, зная, что такого никогда не бывало, молча понурил голову, ибо уже пресытился кровью. «Ну, что ж, — сказал рыцарь, — чтобы еще хоть раз попробовать девичьей крови, тебе придется стать моим верным конем; или же это копье уготовит тебе ту же участь, какая, по словам трубадуров, суждена всему твоему племени».

Там-то и жили Гиббелины, предаваясь обжорству

И дракон не стал разевать свою жадную пасть и не кинулся на Олдерика, изрыгая пламя, ибо прекрасно знал, какова была судьба тех, кто вел себя подобным образом, но согласился на предложенные условия и поклялся рыцарю стать его верным конем.

Верхом на этом-то драконе впоследствии и пронесся Олдерик над Непроходимым лесом, поднявшись даже выше тех деревьев, что чудесным образом достигли невероятных размеров. Но сперва он обдумал свой хитроумный план, который заключался не только в том, чтобы поступать иначе, чем его предшественники. Он призвал кузнеца, и выковал ему кузнец кирку.

Слух о намерениях Олдерика породил в народе великую радость, ибо люди знали его как человека предусмотрительного и были уверены в его успехе, сулившем всему миру обогащение. Горожане потирали руки в предвкушении щедрых даров. Ликовала вся страна, за исключением, пожалуй, ростовщиков, опасавшихся, что скоро все должники расплатятся с ними. И еще людей радовала надежда, что Гиббелины, лишившись своих сокровищ, разрушат высокий мост и перерубят цепи, связывающие их с миром, и вместе со своим замком вознесутся обратно на луну, откуда когда-то прибыли и где находится их истинное обиталище. Гиббелинов недолюбливали, хотя и завидовали их богатству.

Потому-то в день, когда Олдерик оседлал своего дракона, все веселились так, словно он уже вернулся с победой, и не меньше, чем надежда на успех его благого намерения, их радовало, что, уезжая, он разбрасывал золото, поскольку, по его словам, оно ему больше не понадобится, найдет ли он сокровища Гиббелинов или, тем более, попадет к ним на стол в качестве жаркого.

Услыхав, что он отверг все данные ему наставления, одни называли его безумцем, другие говорили, что он мудрее всех своих советчиков, но никто не оценил достоинств его плана.

Олдерик рассуждал так: век за веком люди получали хорошие советы и действовали самым разумным образом, и потому Гиббелины, привыкнув, что они приплывают на лодке, поджидали их у ворот замка всякий раз, когда пустели их кладовые, подобно охотнику, подстерегающему кулика на болоте. А что получится, подумал Олдерик, если кулик сядет на верхушку дерева? Обнаружит ли его охотник? Да никогда в жизни! Поэтому Олдерик решил, переплыв реку, не заходить в ворота, а прорубить себе путь в замок сквозь скалу. Более того, он намеревался пробить его ниже уровня Потока Океана — той реки, что, по словам Гомера, опоясывает мир. Тогда, лишь только он прорубит дыру в стене, вода, хлынув внутрь и обескуражив Гиббелинов, затопит их подвалы, имевшие, по слухам, глубину в двадцать футов, а он примется нырять за изумрудами, как ловец жемчуга ныряет за раковинами.

И в день, о котором я веду рассказ, он умчался из дома, щедро осыпав всех золотом, как я уже говорил, и миновал многие королевства. А его дракон по пути щелкал зубами на встречных девушек, не имея возможности съесть их, поскольку ему мешали удила, и только удары шпор в самые уязвимые места были его единственной наградой. И вот под ними разверзлась мрачная пропасть Непроходимого леса. Дракон взвился над ним, громыхая крыльями. Многие крестьяне из тех, что обитают у самого предела вселенной, видели его в неверном свете сумерек — едва заметную колеблющуюся темную черточку в небесной вышине, но приняли ее за караван гусей, направляющийся от Океана вглубь страны; расходясь по домам, они оживленно потирали руки и рассуждали о том, что близится зима и что скоро выпадет снег. Сумерки все сгущались, и когда Олдерик с драконом достигли края земли, стояла уже глубокая ночь и светила луна. Неслышно нес свои воды древний Поток Океана, узкий и мелкий в том месте. Пировали ли Гиббелины в этот момент или подстерегали добычу у входа в замок, но только и оттуда не доносилось ни звука. Олдерик спешился, снял доспехи и, вознеся молитву, поплыл, прихватив с собой кирку. Не расстался он и с мечом из опасения, что может встретить кого-нибудь из Гиббелинов. Выбравшись на противоположный берег, он сразу принялся за дело. Все шло как нельзя лучше. Никто не выглядывал из окон замка, и все они были ярко освещены, так что разглядеть его оттуда в темноте было невозможно. Толстые стены заглушали удары его кирки. Он работал всю ночь напролет, и ни разу какой-либо звук не заставил его насторожиться. На рассвете последняя каменная глыба закачалась и рухнула внутрь, а вслед за ней хлынула речная вода. Тогда Олдерик схватил камень и, подбежав к крыльцу, швырнул его в створку ворот. Он услышал, как раскатилось по замку эхо и, бросившись обратно, нырнул через пролом в стене.

Он очутился в подвале с изумрудами. Свет не проникал сквозь возвышавшиеся над ним своды, но, погрузившись на глубину в двадцать футов, Олдерик нащупал пол, шершавый от рассыпанных изумрудов, и открытые сундуки, наполненные ими же. В неверном свете луны он увидел, что вода вокруг зелена от камней, и, без труда набив ими мешок, он вновь поднялся на поверхность. Там по пояс в воде стояли Гиббелины с факелами в руках! И не произнеся ни слова, даже не улыбнувшись, они ловко повесили его на наружной стене замка, — так что наш рассказ принадлежит к числу тех, что не имеют счастливого конца.

Несмотря на то, что пишут в рекламных объявлениях конкурирующие фирмы, каждому торговцу, наверное, известно, что ни у кого в наше время нет в деловом мире такого положения, как у мистера Ната. За пределами магического круга бизнеса его имя вряд ли известно; Нат не нуждается в рекламе, он самодостаточен. Его высказывания всегда сдержанны, сколько бы денег он у вас ни забирал, сколько бы ни шантажировал после. Нат всегда принимает в расчет вашу выгоду. На его умение можно положиться; тень в бурную ночь издает больший шум, чем Нат, потому что он — взломщик. Некоторые, после того как останавливались в каком-нибудь загородном доме, посылают туда агента, чтобы он выторговал для них какой-нибудь гобелен, который им там приглянулся, — или что-нибудь из мебели или картин. Но это дурной тон. Более утонченные ночь или две спустя после своего визита непременно посылают Ната. Он возвращается с гобеленом, и почти совсем незаметно, что края гобелена обрезаны. Часто, когда я вижу огромные новые дома, набитые старой мебелью и портретами прежних времен, я говорю сам себе: «Эти рассыпающиеся кресла, эти портреты предков в полный рост и резной стол красного дерева — результат работы несравненного Ната».

На мое употребление слова «несравненный» можно возразить, что в искусстве взлома недосягаемым и единственным в своем роде является Слит; мне это известно; но Слит — классик, он жил давно и ничего не знал о современной конкуренции; кроме того, поразительная судьба Слита, возможно, придает ему романтический ореол, что преувеличивает в наших глазах его несомненные заслуги.

Не следует думать, что я — друг Ната; наоборот, мои убеждения состоят в том, что я на стороне Собственности. Нат не нуждается в моем мнении, его место в деловом мире совершенно уникально, потому что он принадлежит к числу тех немногих, кому не требуется реклама.

В то время, с которого начинается моя история, Нат жил в просторном доме на Белгрейв-сквер. Благодаря своим неподражаемым манерам он подружился со смотрительницей дома. Место как нельзя лучше подходило Нату, и всякий раз, когда кто-нибудь приходил посмотреть на дом перед тем, как заключить сделку с Натом, смотрительница привычным голосом расписывала его в словах, которые подсказал ей Нат. «Если бы не канализация, то это был бы лучший в Лондоне дом», — могла она сказать, а затем, когда они цеплялись за это замечание и пускались в расспросы о канализации, она могла ответить, что канализация тоже хорошая, но не столь хороша, как дом. Посетители не видели Ната, когда проходили по комнатам, однако Нат был там.

Сюда одним весенним утром пришла старая женщина, одетая в скромное, но изящное черное платье; ее шляпа была оторочена красной каймой. Дама спросила мистера Ната. С ней вместе пришел ее большой и неуклюжий сын. Миссис Эггинс, смотрительница, бросила взгляд на улицу и только после этого позволила им войти.

Она оставила их ждать в гостиной среди мебели, таинственно укрытой чехлами. Ждали они довольно долго, но затем почувствовали запах трубки, и перед ними возник Нат.

«Милорд, — сказала старая женщина в шляпе с красной каймой, — я вынуждена сказать вам следующее». Но затем по взгляду мистера Ната она поняла, что эта манера не подходит для общения с ним.

Наконец Нат отозвался, и в крайнем возбуждении женщина рассказала, что ее сын выглядит как ребенок и, хотя он уже занимается бизнесом, хочет для себя чего-то лучшего, поэтому она просит мистера Ната научить его умению жить.

Перво-наперво Нат захотел посмотреть рекомендации, и, когда ему показали одну от какого-то ювелира, у которого молодой человек работал посыльным, он решил, что согласится взять юного Тонкера (именно так звали этого паренька) к себе в ученики. А старая женщина в шляпе с красной каймой вернулась в свой маленький сельский домик и каждый вечер с тех пор говорила старику-мужу: «Тонкер, нам надо запереть на ночь ставни, потому что Томми стал взломщиком».

Я не собираюсь вдаваться в детали ученичества Томми; тому, кто занимается тем же бизнесом, эти детали известны, того, кто занимается другим бизнесом, заботят детали лишь своего дела; люди же праздные, ничем не занятые, могут не оценить по достоинству, как Томми Тонкер научился сначала без звука брать некрупный улов под покровом темноты, затем бесшумно залезать по скрипучим лестницам, затем открывать двери и, наконец, влезать по стенам.

Достаточно сказать, что дела молодого человека шли в гору. Тем временем старая женщина, шляпа которой была оторочена красной каймой, время от времени получала послания с описаниями свершений Томми Тонкера, написанные корявым почерком Ната. Нат довольно рано отказался от занятий правописанием, потому что они связывались у него с подлогом, против чего у Ната было стойкое предубеждение. Он вообще считал, что писать — значит впустую тратить время. Затем было дело в суррейском поместье лорда Каслнормана. Нат выбрал ночь на субботу, поскольку, как оказалось, семейство лорда Каслнормана соблюдало субботу и к одиннадцати часам вечера весь дом затихал. За пять минут до полуночи Томми Тонкер, следуя указаниям мистера Ната, остававшегося снаружи, вышел из этого дома с полными карманами колец и запонок. Добыча была довольно легкой, но с ней не смогли бы тягаться и парижские ювелиры, если у них нет связей с Африкой, так как именно там лорд Каслнорман, должно быть, приобрел запонки из кости.

Дом ноулов

Даже слухи об этом деле не затронули имя Ната. Я мог бы сказать, что это вскружило ему голову, но существуют люди, которых подобное утверждение может сильно задеть, потому что знакомые Ната знали, что проницательность его суждений не зависела от обстоятельств. Поэтому я скажу, что этот случай побудил его гений замыслить то, на что до него не мог решиться ни один взломщик. Замысел ни много ни мало состоял в том, чтобы ограбить дом ноулов. Об этих планах наш сдержанный человек за чашкой чая поделился с Тонкером. Должно быть, Тонкер не слишком загордился от успеха их последнего дела и не испытывал слепого благоговения перед Натом, хотя мог бы, — но, как гласит пословица, слезами горю не поможешь. Со всем уважением он стал переубеждать Ната: сказал, что ему бы не хотелось идти на это дело; сказал, что оно ему не нравится; что он позволит себе не согласиться с планами Ната. Но в конце концов в одно пасмурное октябрьское утро они оба направились к тому страшному лесу, в котором находился дом ноулов. В воздухе чувствовалась какая-то угроза.

Нат, поразмыслив о том, что и маленькие изумруды ноулов тяжелы, как гранитные глыбы, прикинул примерный вес тех огромных и тяжелых драгоценностей, которые, как он полагал, они хранят в своем тесном высоком доме, в котором обитают с древних времен.

Взломщики решили украсть два изумруда и тащить их вдвоем в плаще; но если они окажутся слишком тяжелыми, то один изумруд следует сразу же выбросить. Нат предупредил юного Тонкера, чтобы тот не был жадным, и объяснил ему, что до тех пор, пока изумруды не вынесены из страшного леса, они не ценнее сыра.

Все было решено, и теперь они шли молча.

Ни одна из дорог не вела в зловещий мрак деревьев, ни проложенная людьми, ни протоптанная животными. Даже браконьер, ловивший эльфов, был здесь более ста лет назад. И вы не вошли бы дважды в чащу ноулов. Помимо тех дел, что здесь творились, сами деревья были грозным предупреждением. Они не обладали тем приятным видом, какой бывает у деревьев, растущих у нас.

Ближайшая деревня находилась в нескольких милях отсюда. Все задние дворы ее домов были обращены к страшному лесу, и ни одно окно не смотрело в ту сторону. Жители деревни не говорили о страшном лесе; о нем нельзя было услышать и где-либо еще.

Именно в этот лес вступили Нат и Томми Тонкер. Они шли без оружия. Тонкер просил взять пистолет, но Нат сказал ему, что при звуке выстрела «на нас может свалиться все что угодно», и больше они об этом не говорили.

Взломщики шли по этому лесу целый день, углубляясь в него все дальше и дальше. Они видели скелет какого-то браконьера эпохи первых Георгов, прибитый к висящей на дубе двери; иногда им встречалась фея, которая сразу же убегала; один раз Тонкер наступил на твердую высохшую палку, после чего они оба лежали, не двигаясь, минут двадцать. Но вот между стволов деревьев вспыхнул полный предзнаменований закат, и наступила ночь.

Как Нат и предвидел, к узкому и высокому дому, где в уединении жили ноулы, они пришли при мерцающем свете звезд.

Было так тихо, что у робкого Тонкера улетучился остаток отваги, а опытному слуху Ната показалось, что слишком уж тихо. И все время, что они там находились, на небе было что-то, что выглядело хуже, чем изреченная судьба, поэтому Нат, как это часто бывает, когда люди колеблются, почувствовал, что их ждет самое худшее. Однако он не отказался от своего намерения, но послал парня с их «рабочими» инструментами, и тот полез к окну по приставной лестнице. В тот момент, когда Тонкер коснулся высохших рам окна, тишина, зловещая, но земная, превратилась в неземную, как бывает при прикосновении вампира.

Тонкер чувствовал, что его дыхание нарушает эту тишину, что его сердце стучит, словно обезумевшие барабаны при ночной атаке, что шнурок его ботинка зацепился за перекладину лестницы, а листья в лесу все остаются молчаливыми, и не слышно ночного ветерка.

Тонкеру хотелось, чтобы зашуршали хотя бы мышь или крот, но ничто в лесу не двигалось, и даже Нат затих. И тут, хотя парня и не обнаружили, ему пришла в голову сумасшедшая мысль, которая должна была бы посетить его гораздо раньше: пусть эти огромные изумруды остаются там, где они лежат, он ничего не станет делать в этом покосившемся высоком доме ноулов, а побыстрее покинет зловещий лес, оставит свое занятие и купит маленький сельский домик. Тонкер быстро слез и позвал Ната. Но ноулы наблюдали за ним сквозь потайные щели, проделанные ими в стволах деревьев, и неземное молчание сменилось пронзительным криком Тонкера, на которого сзади набросились ноулы. Крики становились все громче и бессвязнее. Куда они его потащили, об этом лучше не спрашивать, и что они с ним сделали, я говорить не буду.

Нат какое-то время смотрел на все это из-за угла дома, и лицо его выражало удивление, он даже потер подбородок: потайные щели в деревьях оказались для него полной неожиданностью. Затем он, крадучись, пошел назад сквозь страшный лес.

«А они поймали Ната?» — спросишь ты меня, дорогой читатель.

«Нет, дитя мое (потому что вопрос этот — детский). Никто никогда не поймает Ната».

Мальчик, игравший в садах на уступах суррейских холмов,^{10} не подозревал, что это именно ему суждено придти в Высший Город и увидеть Глубочайшие Бездны, барбиканы и священные минареты величайшего из всех городов. Я живо представляю его ребенком с маленькой красной лейкой, идущим по саду летним днем в теплом южном краю; воображение мальчика пленяли сказки и приключения, и все это время его ждал подвиг, изумивший людей.

Отводя взгляд от суррейских холмов, он, хотя и был всего лишь ребенком, видел ту пропасть на краю мира, над которой высятся отвесные скалы и горы, видел покоящийся на них в вечных сумерках, наедине с Луною и Солнцем, непостижимый Город, Которого Никогда Не Было. Мальчику суждено было ступить на его улицы; так гласило пророчество. У него была волшебная уздечка из старой веревки, подарок старушки-странницы; уздечка давала власть над любым животным, чей род никогда не знал неволи: единорогом, гиппогрифом,^{11} мифическим Пегасом, драконами и крылатыми змеями; но для льва, жирафа, верблюда и коня она не годилась.

Как часто нам доводилось видеть этот Город, Которого Никогда Не Было, это чудо из чудес! Не тогда, когда над Землей опускается ночь и видны только звезды; не тогда, когда над нашим жилищем светит солнце, слепя глаза; но тогда, когда солнце сменяют несколько пасмурных дней, к вечеру дождливых, и громоздятся те блестящие утесы, которые мы почти всегда принимаем за облака, и нас окутывают сумерки, так же, как вечно окутывают их, а затем на их сверкающих вершинах становятся видны те золотые купола, которые возносятся за пределами мира и словно движутся в танце, с достоинством и спокойствием, в том мягком вечернем свете, который сам собой рождает Чудо. Затем появляется и сам Город, Которого Никогда Не Было, неведомый и далекий, издавна взирающий на свою сестру Землю.

Существовало древнее пророчество, что он придет сюда. Об этом было известно, когда создавались камни, прежде, чем морю были подарены коралловые острова. Пророчество исполнилось и вошло в историю, а потом погрузилось в Забвение, из которого я извлек его, когда оно двигалось там и парило; в это Забвение попаду когда-нибудь и я. И вот как оно исполнилось. Перед рассветом высоко в воздушных сферах танцуют гиппогрифы; задолго до того, как заря осветит наши долины, они уже блистают в лучах света, еще не пришедшего на Землю; но как только рассвет забрезжит над косматыми холмами, когда звезды косо нисходят к земле и свет солнца касается еще только верхушек самых высоких деревьев, гиппогрифы спускаются на землю, шумя перьями, складывают крылья, скачут и резвятся, пока не окажутся вблизи какого-нибудь процветающего, богатого и ненавистного им города; тогда они тотчас же покидают поля и взмывают вверх, прочь от этого зрелища, преследуемые ужасным чадом, и снова возвращаются в чистые голубые воздушные сферы.

Тот, кому древнее пророчество предрекло ступить на улицы Города, Которого Никогда Не Было, пришел однажды в полночь со своей волшебной уздечкой на берег озера, куда спускаются на заре гиппогрифы, потому что трава была здесь нежной и они могли вволю порезвиться перед тем, как отправиться в какой-нибудь город; здесь, спрятавшись, он стал ждать, лежа возле оставленных ими следов. Звезды понемногу бледнели и становились неразличимыми; но до самой зари не было никакого другого знака, пока далеко в глубинах ночи не появились два маленьких шафрановых пятнышка, затем их стало четыре, затем пять: это были гиппогрифы; они танцевали и кружились в лучах восходящего солнца. К ним присоединилась другая стая, теперь их стало двенадцать; они танцевали, переливаясь на солнце разноцветными бликами, и медленно, широкими хороводами, нисходили вниз; деревья на земле открылись небу, и каждая их тонкая веточка была черной как смоль; вот исчезла одна звезда, за ней — другая, и, словно музыка, словно новая песня, пришла заря. Промелькнули летящие на озеро с еще темных полей утки, зазвучали далекие голоса, явственным сделался цвет воды, а гиппогрифы еще красовались в лучах света, наслаждаясь небом; но когда в ветвях засуетились голуби, и из гнезда вылетела первая крохотная птичка, а из камышей осмелились выглянуть маленькие лысухи, тогда внезапно, шумя перьями, спустились вниз гиппогрифы, и, как только они сошли на землю со своих небесных высот, омытые первым лучом солнца, человек, чьим уделом с древних времен было прийти в Город, Которого Никогда Не Было, вскочил на ноги и накинул волшебную уздечку на последнего из спустившихся гиппогрифов. Тот рванулся, но спастись не смог, потому что род гиппогрифов никогда не знал неволи, а магии уздечки подвластны все сказочные существа. Человек сел верхом на гиппогрифа, и тот взмыл к вершинам, с которых спустился, словно раненый зверь, бегущий в свою нору. Но когда они поднялись на вершины, отважный всадник увидел слева от себя огромный и светлый, предназначенный ему судьбой Город, Которого Никогда Не Было, и он разглядел башни Лел и Лек, Неериб и Акатума, и утесы Толденарбы, светящиеся в сумерках матовым светом, словно алебастровая статуя Вечера. Он направил гиппогрифа к Толденарбе и Глубочайшим Безднам; ветер гудел в крыльях сказочного существа, когда он несся туда. Глубочайшие Бездны! Кто расскажет о них? Их тайна сокрыта. Одним представляется, что в них спрятаны источники ночи и что вечером из них на мир изливается тьма; другим кажется, что от познания этих Бездн наш мир может погибнуть.

Город, Которого Никогда Не Было

Из Глубочайших Бездн за всадником непрерывно наблюдали глаза, которым это предписано; а еще дальше и глубже обитали летучие мыши, которые поднялись в воздух, заметив в тех глазах удивление; стражи на башнях увидели стаю летучих мышей и подняли пики, готовясь к схватке. Но когда они поняли, что нападения ждать не приходится, то опустили пики и позволили пришельцу войти, и он въехал на шумящем крыльями гиппогрифе через обращенные к Земле ворота. Там он вошел, согласно предсказанию, в Город, Которого Никогда Не Было, расположенный на вершинах Толденарбы, и увидел поздние сумерки на его шпилях, не знающих другого света. Все купола были медные, а шпили на их макушках — золотые. Маленькие ступеньки из оникса мелькали то здесь, то там на пути. Мощенные агатом улицы составляли славу города. Сквозь квадратные оконца из розового кварца смотрели из своих домов жители. Когда они смотрели на далекий мир, он казался им счастливым. И, хотя город был всегда окутан одним покрывалом, — покрывалом сумерек — его вечерняя красота была прелестна: и город, и сумерки были ни с чем не сравнимы, разве что друг с другом. Из камня, неизвестного в нашем мире, были построены его бастионы. Где этот камень добывают, я не знаю, но гномы называют его абиксом. Великолепные бастионы переливались в сумерках, и никто не мог сказать, где их граница, где граница вечных сумерек и Города, Которого Никогда Не Было; они — близнецы, прекраснейшие дети Чуда. Там было время, но оно ничего не разрушало; оно лишь украшало, покрывая легкой зеленью купола, сделанные из меди. Все остальное оно не трогало — оно, разрушитель городов; но чем за это приходилось платить, я не знаю. Тем не менее жители Города, Которого Никогда Не Было, часто рыдали об изменчивом и преходящем, оплакивая катастрофы в других мирах, и иногда строили храмы погибшим звездам, которые падали, сгорая, с Млечного Пути, и поклонялись тому, о чем мы уже давно забыли. У них были и другие храмы — но кто знает, каким божествам?

И он, единственный из людей, кому было назначено судьбою прийти в Город, Которого Никогда Не Было, радовался, когда разглядывал его, скача по агатовой мостовой. Крылья гиппогрифа были сложены, и всадник то и дело встречал на своем пути чудеса, неведомые в самом Китае. Но затем, когда он приблизился к дальнему валу города, где не было видно ни одного жителя, и взглянул туда, куда своими розовыми окнами не смотрел ни один дом, он вдруг увидел вдали еще более великий город, гигантский по сравнению с горами. Был ли этот город построен в сумерках или поднялся на берегах иного мира, он не знал. Всадник увидел, что этот город превосходит Город, Которого Никогда Не Было, и попробовал достичь его; но при виде безмерного обиталища неведомых колоссов гиппогриф неистово понесся прочь, и он не смог заставить зверя повернуть к городу ни с помощью волшебной уздечки, ни каким-либо другим способом. Наконец, от этих пустынных окраин Города, Которого Никогда Не Было, куда не заходят жители, всадник медленно поехал к Земле. Он знал теперь, почему все окна в городе смотрели в одну сторону: обитатели сумерек пристально разглядывали Землю, и не хотели знать того, что превосходит их. Затем, шагнув с последней ступеньки ведущей к земле лестницы, которая лежит за Глубочайшими Безднами, под сверкающим фасадом Толденарбы, ниже мрачного великолепия золотых шпилей Города, Которого Никогда Не Было, вне вечных сумерек, человек на своем крылатом монстре помчался вниз: ветер, который до этих пор спал, скакал рядом, словно спущенная с поводка собака; он завывал, будто плакал, и бежал за ними. Внизу в мире было утро; ночь уходила, волоча следом свои часы; белые туманы клубились и клубились за ней; земля была серой, но уже блестела, в окнах удивительно мерцал рассвет; на влажные, подернутые туманом поля выходили из своих жилищ коровы: и в этот час снова коснулись полей копыта гиппогрифа. В тот миг, когда человек слез с него и снял волшебную уздечку, гиппогриф с шумом полетел прочь, возвращаясь туда, где, танцуя в воздухе, обитает его племя.

Слава единственного человека, который достиг сверкающей Толденарбы и вошел в Город, Которого Никогда Не Было, распространилась среди народов; но он и жители сумеречного города хорошо знают о двух вещах, неведомых другим: они — что существует город, еще более прекрасный, чем их собственный, а он — что достичь его невозможно.

По роду своей работы мистер Томас Шап должен был убеждать покупателей в том, что им предлагают добротные товары и что качество их отменно, и что цена их отвечает скрытым желаниям покупателя. Чтобы выполнять эту обязанность, мистер Шап каждый день рано утром отправлялся поездом из пригорода, где он проводил ночь, на несколько миль ближе к Сити. Этот ритуал он выполнял всю свою жизнь.

С того момента, когда Шап впервые осознал (не прочел в книге, а как будто на него нашло озарение и открылась правда), насколько отвратительны его обязанности и дом, в котором он ночует, и его внешний вид, и собственные притязания, и даже одежда, которую он носит, с этого самого момента он перестал обращать на них внимание. С этого самого момента его воображение, его устремления, в сущности всё, были направлены только на того, кто имел значение, на мистера Шапа, одетого в сюртук, покупающего билеты и оперирующего деньгами, которым, может быть, в свою очередь, оперирует какой-нибудь служащий статистического управления. Духовная часть мистера Шапа, его поэтическая часть, никогда не успевали на утренний поезд в Сити.

Вначале его воображение совершало небольшие полеты, весь день он проводил в путешествиях по полям и рекам, освещенным солнцем, где его встречал мир, который по мере удаления на Юг становился все ярче. Потом он стал представлять в этом мире бабочек, потом, людей, одетых в шелковые одежды, и святыни, которые они возводили для своих богов.

Сослуживцы стали замечать, что иногда Шап затихал и даже как бы отсутствовал, но это не вызывало никаких нареканий по службе, потому что с покупателями он оставался таким же предупредительным, как и прежде. Так, в мечтах, он провел год. Чем больше он мечтал, тем живее становилось его воображение. Он еще просматривал в поезде газету за полпенса, еще обсуждал мимолетные проблемы прошедшего дня, еще голосовал на выборах, но делал это уже не весь Шап — его душа больше не участвовала в этих делах.

Шап провел удивительно приятный год, все воображаемое было ему самому еще внове, и часто он обнаруживал прекрасные вещи, находившиеся где-то в стороне, на юго-востоке, на границе сумерек. Но мистер Шап обладал практичным и логическим умом, и часто говорил себе: «Зачем мне платить два пенса за электротеатр,^{12} если все это я могу увидеть и так?» Что бы он ни делал, все получалось у него логичнее, чем у других. Те, кто знал его, всегда говорили: «Какой благоразумный, какой здравый и уравновешенный человек этот мистер Шап».

В самый важный в своей жизни день материальный Шап, как обычно, поехал утренним поездом в город продавать добротные товары покупателям, а Шап духовный отправился в странствие по фантастическим землям. И когда он шел со станции, весь в мечтах, но все же бодрствуя, ему вдруг пришло в голову, что настоящий Шап, это не тот, кто идет на Работу в безобразном черном костюме, а тот, кто бредет по краю джунглей у оборонительных валов старого восточного города, выросшего прямо из песка, перед которым плещутся вечные волны пустыни. Обычно в своем воображении он называл этот город Ларкаром. «В конце концов, воображение не менее реально, чем тело», — совершенно логично сказал он себе. Эта теория оказалась опасной.

В этой, другой жизни, он осознавал, что как и в Работе, важна система. Он не позволял своему воображению забредать слишком далеко до тех пор, пока он сам достаточно хорошо не познакомится с ближайшим окружением. Особенно Шап избегал джунглей — он не боялся встретить тигра (да это было и нереально), но в них могли затаиться чуждые предметы. Он медленно, постепенно возводил Ларкар: один вал за другим, башни для лучников, бронзовые ворота и все остальное. А потом, однажды, он убедил самого себя, — и вполне логично, — что все эти люди в шелковых одеждах на улицах, их верблюды и привезенные на них из Инкустана товары, сам город, созданы его волей. И тогда он сделал себя Королем. Он снисходительно улыбался, если ему не кланялись на улицах, когда он шел со станции на Работу, но он был достаточно практичен и понимал, что с теми, кто знал его просто как мистера Шапа, лучше об этом не говорить.

Теперь, когда он стал Королем города Ларкар и всей пустыни к востоку и к северу от него, его воображение продолжило странствия. Шап собрал полк верблюжьей гвардии и двинулся из Ларкара. Под шеями верблюдов звенели маленькие серебряные колокольчики, и он пришел в другие города, лежащие далеко-далеко в желтых песках, с чистыми белыми стенами и башнями, устремленными к солнцу. Он входил в ворота этих городов с тремя полками в шелковых одеждах; голубой полк верблюжьей гвардии шел справа от него, зеленый полк шел слева, а фиолетовый — впереди. Когда он проходил через ворота какого-нибудь города и узнавал обычаи горожан, и видел, как солнечные лучи высвечивают башни, он провозглашал себя Королем этого города и продолжал плыть в мечтах дальше. Так он двигался от города к городу, из страны в страну. И хотя мистер Шап был достаточно проницателен, я полагаю, он не заметил собственной страсти к преувеличению значимости своей персоны, жертвами которой так часто становятся короли. Так случилось, что, когда первые несколько городов открыли ему свои сверкающие ворота, и люди стали падать ниц перед его верблюдом, а копьеносцы радостно приветствовать его со стен города, и священнослужители выходить, чтобы выразить ему свое уважение, он, который никогда не имел власти в привычном мире, стал ненасытным. Он позволил своему воображению мчаться с необычайной скоростью, отказался от системы, ему уже казалось, что мало быть королем одной земли, он стремился расширить ее границы; так Шап погружался все глубже и глубже в неизвестное. Сосредоточенность, с которой он предавался этому неуемному движению по странам, история которых никому не известна, и по фантастическим городам, окруженным оборонительными валами, обитатели которых, хотя и были человеческими созданиями, все же опасались врага, который мог находиться рядом, восторг, с которым он проходил через ворота башен, толпы встречающего его на сложном пути таинственного народа, мечтающие провозгласить его своим сувереном, — все это стало влиять на способности мистера Шапа в Работе. Шап прекрасно понимал, что его воображение не сможет управлять этими прекрасными землями, если этот, другой Шап, хоть он и ничего не значил, не будет хорошо питаться и не будет хорошо обеспечен, а обеспечение и питание означают деньги, а деньги — Работу. Он вел себя подобно игроку, который пользовался хорошо разработанной схемой, но ошибся, не приняв во внимание присущую людям алчность. Однажды, во время утреннего путешествия, его воображение добралось до сияющего ярко, как восход солнца, города с золотыми воротами в опаловых стенах. Ворота были такими огромными, что когда их открывали, то по протекающей через них реке в город входили парусные галеры. Из города через ворота выходили танцоры и музыканты, музыка звучала и с окружавших город стен; в это утро мистер Шап, телесное воплощение Шапа из Лондона, забыл об идущем в город поезде.

Коронация мистера Томаса Шапа

Еще год назад он вообще никогда не мечтал; и неудивительно, что все вновь увиденное в воображении сыграло такую злую шутку даже с таким здравомыслящим человеком. Он совсем забросил газеты, потерял всякий интерес к политике, все меньше и меньше стал уделять внимание тому, что происходило вокруг него. Опоздание на утренний поезд повторилось, и фирма сделала ему предупреждение. Но у него были свои утешения. Разве не ему принадлежит Аратрион, и Аргун Зеерит, и все берега Ооры? И даже когда Шап получил выговор от фирмы, его воображение продолжало следить за тяжело груженными данью яками, разбросанными пятнами по снежным полям. Шап увидел зеленые глаза горцев, которые с удивлением смотрели на него в городе Нит, когда он входил в этот город из пустыни через ворота. Логика еще не оставила Шапа: он хорошо понимал, что эти незнакомые субъекты не существуют, но он был горд тем, что создал их своим разумом, а не просто управлял ими; и в своей гордыне он почувствовал себя кем-то большим, чем король, он даже не осмеливался подумать, кем! Он вошел в храм города Зорра и постоял недолго в одиночестве: все священнослужители пали перед ним на колени, когда он выходил.

Все меньше и меньше обращал он внимание на вещи, которые заботят нас, которые волнуют мистера Шапа, делового человека из Лондона. Он начал презирать людей с королевской надменностью.

Однажды, сидя в Соуле, городе тулей, на аметистовом троне, он решил, — и это было разнесено серебряными трубами по всей стране, — что будет коронован королем всех стран Удивительной. Рядом со старым храмом, где тули молились много тысяч лет, год в храме, год вне его, они возвели павильоны на открытом воздухе. По такому торжественному случаю деревья источали такие ароматы, которые неизвестны ни в одной нанесенной на карту стране; звезды ярко сверкали по этому торжественному случаю. Фонтаны звонко выбрасывали в воздух нескончаемые охапки алмазов. В глубокой тишине раздались звуки золотых труб, наступила священная ночь коронации. На самом верху старой, истертой временем лестницы, ступени которой вели вниз, неизвестно куда, стоял король в изумрудно-аметистовом плаще, древнем одеянии тулей. У ног короля лежал сфинкс, с которым он советовался последние недели во всех делах.

Медленно, под звуки золотых труб, к нему поднимались, неизвестно откуда, сто и двадцать архиепископов, двадцать ангелов и два архангела, с потрясающей короной, диадемой тулей. Поднимались к нему, они знали, что после этой ночной работы все они получат повышение в чине. Молча, торжественно, ждал их король.

Внизу, под лестницей ужинали доктора, из комнаты в комнату плавно скользили санитары, и когда в уютной спальне Хенуэлла^{13} они увидели короля, еще стоящего прямо, по-королевски, с решительным лицом, они подошли к нему и обратились к нему: «Ложись спать, — сказали они, — ложись в постельку». И он лег, и скоро заснул. Великий день прошел.

По обычаю, по вторникам вечером в храм Чжу-бу входили священнослужители и пели: «Нет никого, кроме Чжу-бу».

И люди радовались и восклицали: «Нет никого, кроме Чжу-бу». И приносили в дар Чжу-бу и мед, и маис, и жир. Так его восславляли.

По оттенкам дерева, из которого был вырезан Чжу-бу, было видно, что он старый идол. Его вырезали из красного дерева, а потом отполировали. Потом его установили на подставку из диорита, поставили перед ним курильницу для благовоний и плоскую золотую тарелочку для жира. Так люди поклонялись Чжу-бу.

Ему было уже, наверное, больше ста лет, когда однажды священнослужители пришли в храм Чжу-бу с другим идолом, и поставили его на подставку рядом с Чжу-бу, и запели: «И еще есть Шимиш».

И люди радовались и восклицали: «И еще есть Шимиш».

Что Шимиш новый идол, было видно сразу: хоть дерево и было покрыто темно-красной краской, легко было заметить, что вырезан он недавно. И ему, так же, как и Чжу-бу, приносили в дар и мед, и маис, и жир.

Возмущение Чжу-бу не знало границ; он возмущался всю ночь и весь следующий день. Нужно было немедленно сотворить чудо. Едва ли в силах Чжу-бу было наслать на город чуму и опустошить его либо убить всех его священнослужителей, поэтому он весьма разумно сосредоточил все свои божественные силы на том, чтобы вызвать небольшое землетрясение. «Таким образом, — полагал Чжу-бу, — я вновь докажу, что я — единственный бог, и люди будут плевать на Шимиша».

Чжу-бу желал и желал, но никакого землетрясения не происходило.

И вдруг он осознал, что ненавистный Шимиш тоже пытается сотворить чудо. Он перестал заниматься землетрясением и прислушался, я бы даже сказал, причувствовался, к тому, что думает Шимиш. Ведь боги осознают то, что происходит в умах, с помощью такого чувства, которое не похоже ни на одно из пяти наших. Шимиш тоже пытался вызвать землетрясение.

Новый бог хотел, наверное, утвердить себя. Не думаю, что Чжу-бу понимал мотивы желаний Шимиша, да и вряд ли вообще они его интересовали; достаточно было того, что он сгорал от ревности к тому, что его ненавистный соперник вот-вот сотворит чудо. Все свои силы Чжу-бу направил на то, чтобы никакого, даже самого маленького, не было. И никакого землетрясения не произошло.

Быть богом и не суметь сотворить чудо — ощущение не из приятных. Примерно то же происходит с людьми, когда, например, очень хочется чихнуть, и никак не чихнешь, или когда пытаешься плыть в тяжелых сапогах, или пытаешься вспомнить совершенно забытое имя. Именно такое чувство охватило Шимиша.

А во вторник пришли священнослужители и люди, и они поклонялись Чжу-бу и принесли ему в дар жир, говоря: «О Чжу-бу, который создал все», а потом священнослужитель запел: «И еще есть Шимиш», и вновь люди радовались и восклицали: «И еще есть Шимиш». И Чжу-бу был посрамлен и не говорил три дня.

А в храме Чжу-бу жили священные птицы, и, когда прошло три дня и три ночи, Чжу-бу обнаружил, что на голове Шимиша появился птичий помет.

И Чжу-бу сказал Шимишу, сказал, как говорят боги, не шевеля губами, в полной тишине: «На твоей голове нечистоты, о Шимиш». И всю ночь он продолжал бормотать: «На голове у Шимиша нечистоты». А когда ночь прошла, и вдалеке послышались голоса, и земля стала пробуждаться, Чжу-бу возликовал и, когда солнце вставало, восклицал: «Нечистоты, нечистоты, нечистоты у Шимиша на голове», а в полдень он сказал: «И Шимиш еще претендовал на то, чтобы стать богом».

А во вторник пришел человек и помыл Шимишу розовой водой голову, и снова ему поклонялись и пели: «И еще есть Шимиш». И все же Чжу-бу был удовлетворен и сказал: «Его голова была осквернена, этого достаточно». Но однажды вечером, о ужас, помет птиц появился и на голове Чжу-бу, и это осознал Шимиш.

У богов все не так, как у людей. Мы злимся друг на друга, а потом наша злость проходит. А гнев богов очень стоек. Чжу-бу помнил, но и Шимиш не забывал. Они говорили друг с другом не так, как мы, они слышали друг друга в тишине, и их мысли не были похожи на наши. Мы не можем судить их по обычным человеческим меркам. Всю ночь они разговаривали и всю ночь повторяли только такие слова: «Грязный Чжу-бу», «Грязный Шимиш», «Замаранный Чжу-бу», «Замаранный Шимиш», и так продолжалось всю ночь. Их ярость не угасала, никто из них не уставал оскорблять другого.

Постепенно Чжу-бу начал осознавать, что он не более чем равен Шимишу. Все боги ревнивы, а это равенство с выскочкой Шимишем, раскрашенной деревяшкой, на сотни лет моложе Чжу-бу, и это поклонение Шимишу в храме, принадлежавшем Чжу-бу, были особенно мучительны. Чжу-бу был очень ревнив, даже для бога, и, когда снова наступил вторник, третий день поклонения Шимишу, Чжу-бу не выдержал. Он почувствовал, что его гнев должен выразиться любым способом. И вновь со всей страстью Чжу-бу попытался устроить небольшое землетрясение. Молящиеся только вышли из храма, когда Чжу-бу сосредоточился на создании этого чуда. Иногда в его размышления прорывалась знакомая фраза «Грязный Чжу-бу». Но Чжу-бу желал страстно, он даже не прерывался, чтобы сказать то, что хотел сказать, и уже сказал девятьсот раз, и вскоре эти помехи прекратились.

А прекратились они потому, что Шимиш вернулся к плану, от которого он, собственно, никогда и не отказывался, от желания утвердить себя и возвысить себя над Чжу-бу, вызвав землетрясение. Район, который он выбрал, был вулканическим, и даже малому богу вполне было по силам вызвать маленькое землетрясение.

Теперь, когда землетрясение стали вызывать два бога, шансы на то, что оно произойдет, стали вдвое больше, чем когда этого добивался один бог. Невозможно подсчитать, во сколько раз эта возможность увеличилась в сравнении с тем, когда усилия богов были направлены в разные стороны. Нечто подобное происходит, если такие древние и могучие боги, как Солнце и Луна, действуют в одном и том же направлении, — тогда приливы и отливы становятся сильнее.

Чжу-бу ничего не знал о теории приливов и слишком был поглощен сотворением чуда, чтобы обратить внимание на то, чем был занят Шимиш. И вдруг чудо стало свершившимся фактом.

Это землетрясение было местным, потому что существуют и другие боги, а не только Чжу-бу или даже Шимиш, и только малые боги хотели вызвать землетрясение. Но и такое небольшое землетрясение ослабило несколько крупных камней в колоннаде, которая поддерживала храм с одной из сторон, и одна из стен упала, и низкие домишки людей в городе немного покачнулись, некоторые двери оказались так заклинены, что их нельзя было открыть. Этого было достаточно, и некоторое время казалось, что все на этом и закончилось. Ни Чжу-бу, ни Шимиш ничем больше не командовали, но они привели в действие закон даже более старый, чем Чжу-бу — закон гравитации. И храм Чжу-бу дрогнул, еще немного постоял, покачнулся и рухнул на головы Чжу-бу и Шимиша.

Никто не восстанавливал его, потому что никто не осмеливался подойти близко к таким ужасным богам. Кто говорил, что чудо сотворил Чжу-бу, другие говорили, что это сделал Шимиш, на этой почве зародился раскол. Те, кто был слаб, миролюбив, обеспокоились жестокостью соперничающих сект, стали искать компромисс и говорили, что сделали это оба бога. Но никто не сказал правду о том, что родилось все это из-за соперничества.

И у обеих сект возникли похожие речения: «Если взглянешь на Чжу-бу, умрешь», «Если коснешься Шимиша, погибнешь».

Вот как Чжу-бу попал ко мне, когда я однажды путешествовал среди Холмов Тинга. Я нашел его под обломками разрушенного храма, его руки и ноги торчали из мусора, он лежал на спине, и в том положении, в каком я его нашел, я и держу его у себя на каминной полке (может, так он меньше расстроится). Шимиш был расколот на куски, и я оставил его там, где он был.

Было что-то такое беспомощное в Чжу-бу, в его торчащих в воздухе покрытых жиром руках, что иногда я в сострадании наклонялся к нему и молился, говоря: «О Чжу-бу, который создал все, помоги твоему слуге».

Чжу-бу не мог сделать многого, хотя я уверен, что однажды, когда я играл в бридж и весь вечер мне не шла карта, он послал мне козырного туза. Я воспользовался этим шансом в полной мере, но не сказал об этом Чжу-бу.

Полицейский прогонял старика в восточной одежде. Именно это, да еще сверток, который тот нес под мышкой, привлекло внимание мистера Слэддена, добывавшего себе хлеб службою в торговом доме Мерджина и Чейтера.

У мистера Слэддена была репутация человека, мало подходящего для коммерческой деятельности. Дыхание романтики — легкое ее дуновение — побуждало его, вместо того, чтобы обслуживать покупателей, устремлять взор вдаль, будто стены магазина были не толще паутины, а сам Лондон — пустым мифом.

Замусоленная бумага, прикрывавшая сверток, была испещрена арабской вязью, этого оказалось достаточно, чтобы пробудить в мистере Слэддене романтический порыв, и он следовал за стариком, пока небольшая кучка зевак, окружавшая чужеземца, не рассеялась. Старик остановился на краю тротуара, развернул свою ношу и собрался продавать ее. Ноша оказалась маленьким окном в старинной раме, с мелкими стеклами в свинцовом переплете. Ширина окна была немного больше фута, а длина — чуть меньше двух футов. Мистеру Слэддену никогда раньше не приходилось видеть, чтобы на улице торговали окнами, поэтому он решил узнать цену.

— Все, чем ты владеешь, — ответил старик.

— Откуда оно у вас? — спросил мистер Слэдден, разглядывая удивительное окно.

— Я отдал за него все, чем владел, на улицах Багдада.

— А многим ли вы владели? — поинтересовался мистер Слэдден.

— У меня было все, что я хотел, — ответил чужестранец, — кроме этого окна.

— Должно быть, замечательное окно, — сказал мистер Слэдден.

— Оно волшебное, — произнес старик.

— У меня с собой всего десять шиллингов, а дома еще пятнадцать шиллингов и шестипенсовик.

Старик задумался.

— В таком случае, оно стоит двадцать пять шиллингов и шесть пенсов, — решил он.

Когда сделка уже состоялась, десять шиллингов были заплачены, а удивительный старик шел рядом с мистером Слэдденом, чтобы забрать остальные пятнадцать шиллингов и шесть пенсов и водворить волшебное окно в его жилище, у молодого человека мелькнула мысль, что покупка ему не нужна. Но они уже стояли у дверей дома, где он снимал комнату, и объясняться было поздно.

Чужестранец потребовал оставить его одного, чтобы приладить окно, и мистер Слэдден ждал за дверью на площадке скрипучей лестницы. Стука молотка он не слышал.

Вскоре длиннобородый старик в желтой одежде, со взглядом, перед которым, казалось, проплывали пейзажи дальних стран, появился на пороге комнаты и сказал: «Все готово». Они расстались. И мистер Слэдден никогда не узнал, остался ли старик ярким пятном, живым анахронизмом на улицах Лондона или возвратился в Багдад, и в чьи смуглые руки перекочевали его двадцать пять шиллингов и шестипенсовик.

Мистер Слэдден вошел в скудно обставленную комнату, в которой он спал и проводил все время между закрытием торгового дома Мерджина и Чейтера и началом его работы.

Молодой человек снял и аккуратно сложил изящный сюртук, удивительно не подходивший к жалкой обстановке. Окно, купленное у старика, располагалось на стене довольно высоко. Прежде на этой стене не было ни окна, ни какого-нибудь украшения, только небольшой висячий шкафчик, где хранились чайные принадлежности. Теперь все они стояли на столе. Когда мистер Слэдден подошел взглянуть в новоприобретенное окно, была та пора летнего вечера, когда бабочки складывают крылышки, а летучая мышь еще не вылетает из своего жилища, но в Лондоне время отсчитывается по-другому: в этот час там уже закрыты магазины, но уличные фонари еще не горят.

Мистер Слэдден протер глаза, затем протер окно, но несмотря на это, продолжал видеть сияющее синее небо и далеко, так что не доносилось ни звука и не было видно дыма из труб, средневековый город, обведенный крепостной стеной с башнями, темно-коричневые крыши и вымощенные булыжником улицы; сразу же за белой каменной стеной с контрфорсами начинались зеленые поля, пересеченные ленточками речек. На башнях стояли, развалясь, лучники, а вдоль стены — стражники с пиками, иногда по узким улочкам проезжала повозка и, задержавшись у ворот, выбиралась за городские стены, иногда в город въезжала карета, окутанная туманом, вместе с сумерками, спускавшимся на поля. Из решетчатых окошек высовывались головы, странствующие трубадуры распевали под ажурными балконами. Никто никуда не торопился, никого не одолевали заботы. Мистеру Слэддену бросилась в глаза одна подробность, которая, как он счел, сможет пролить свет на эту тайну: на головокружительной высоте, выше церковного шпиля, на каждой башне над головами праздных лучников развевался флаг: маленькие золотые драконы на ослепительно белом фоне.

Из другого окна до него доносился шум моторов и долетали крики мальчишек-газетчиков.

После этого мистер Слэдден двигался по заведению Мерджина и Чейтера с видом еще более отсутствующим, чем обычно. Но в некоторых отношениях он проявлял и мудрость, и расторопность: он произвел длительное и скрупулезное исследование, выясняя, кому может принадлежать белый флаг с золотыми драконами. Он никому не рассказывал о своем чудесном окне. Он изучил королевские флаги всей Европы, сколько-то занялся историей, обошел все учреждения, специализирующиеся на геральдике, но нигде ему не удалось обнаружить и следа золотых драконов на серебряном поле. А когда ему стало казаться, что золотые драконы реют в воздухе лишь для него, он ощутил любовь к ним, похожую на ту, что чувствует в пустыне изгнанник, вспоминая о цветах, растущих у порога дома, что испытывает больной, видя прилет ласточек и догадываясь, что вряд ли доживет до следующей весны.

Как только Мерджин и Чейтер закрывались, мистер Слэдден торопился в свою комнату с голыми стенами и не отрывал взгляда от чудесного окна, пока в городе не темнело и страж не обходил крепостную стену с фонарем в руке и не наступала бархатная, полная удивительных звезд ночь. Он пробовал найти разгадку и в очертаниях созвездий, но они не походили ни на одно из тех, что светят над обоими полушариями.

Проснувшись, он каждый раз прежде всего подходил к окну, за которым город, уменьшенный расстоянием, сиял в утреннем свете, а золотые драконы плясали в солнечных лучах, и лучники потягивались и размахивали руками на открытых ветрам башнях. Окно не открывалось, и он никогда не слышал ни песен трубадуров, ни даже колоколов, хотя видел, как срываются с гнезд и мечутся по небу испуганные звоном галки. Сначала он обводил взглядом все далекие башни, чтобы вновь увидеть золотых драконов на белых флагах. И убедившись, что они гордо развеваются — золотые на белом, отчетливо видные на изумительно глубокой синеве неба, он, довольный, одевался и, бросив на город последний взгляд, уходил на работу, не переставая думать о чудесном городе. Завсегдатаи торгового дома Мерджина и Чейтера напрасно старались бы угадать честолюбивые мечтания мистера Слэддена, идущего мимо них в хорошо сшитом сюртуке: он мог оказаться всадником в доспехах или лучником, готовым сражаться ради маленьких золотых драконов, летящих на белом флаге, ради неизвестного короля в недосягаемом городе. Поначалу мистер Слэдден старался не ходить по жалкой улочке, на которой стоял его дом, но вскоре понял, что это не имеет значения, что за его чудесным окном дует совсем другой ветер, чем по эту сторону дома.

В августе вечера сделались короче. Когда он услышал эту фразу от одного из служащих в торговом доме, он почти испугался, что его тайна раскрыта. Действительно, теперь он проводил гораздо меньше времени у чудесного окна, потому что огней внизу было немного, и зажигались они рано.

Однажды августовским утром, довольно поздно, перед тем как отравиться на службу, мистер Слэдден увидел отряд пикинеров, бегущих по вымощенной булыжником дороге к воротам средневекового города, Города Золотого Дракона, как он называл город про себя, никогда не произнося этого названия. Затем он заметил, что лучники на башнях переговариваются между собой, а в руках держат пучки стрел, вдобавок к тем, что были у них в колчанах. Из окошек высовывалось больше, чем обычно, голов, а одна женщина выбежала из дома и увела с улицы детишек. Тяжело проскакал рыцарь, около крепостной стены появились новые отряды пикинеров, в небе кружились галки. Трубадуров не было видно. Мистер Слэдден окинул взглядом башни и убедился, что флаги на месте, а золотые драконы вьются по ветру. Ему пора было уходить на работу. Обратный путь он проделал на автобусе, а по лестнице поднялся бегом. На первый взгляд, в Городе Золотого Дракона ничего не произошло, только толпа горожан двигалась по мощеной улице к воротам. Лучники, как обычно, развалились на верхушках башен. Белый флаг обвис вместе со всеми драконами. Что все лучники убиты, мистер Слэдден понял не сразу. Толпа приближалась к нему, к отвесной стене, с которой он смотрел на город. Сзади медленно двигались люди с флагом, на котором были изображены золотые драконы; их подгоняли люди с другим флагом — флагом, на котором красовался огромный красный медведь. Еще один флаг на башне был спущен. Тут он все понял: золотые драконы, его золотые драконы были разбиты. Воины медведей проходили под окном. Что бы он ни швырнул с такой высоты, упадет на землю с огромной силой: каминный прибор, куски угля, часы — любое из того, что у него есть, — он будет сражаться за своих золотых драконов. На верхушке башни появилось пламя. Огонь лизнул ноги одного из лучников, тот не шевельнулся. Теперь чужой флаг виднелся прямо под окном. Мистер Слэдден разбил стекло, чтобы швырнуть кочергой в предводителя вражеских воинов. В тот момент, как чудесное окно разбилось, он увидел флаг с золотыми драконами, который, как прежде, развевался на ветру, на него дохнуло таинственными нездешними ароматами, и исчезло все, даже дневной свет, потому что за остатками волшебного стекла не было ничего, кроме маленького шкафчика для чайных принадлежностей.

И хотя мистер Слэдден стал старше, знает о мире больше и даже завел собственную торговлю, ему уже никогда не представилось случая купить другое такое окно, и никогда, ни в разговорах, ни в книгах он не встречал ни слова о Городе Золотого Дракона.

На краю мира

Здесь заканчивается четырнадцатый эпизод «Книги Чудес» и пересказ хроник небольших приключений на краю мира. Я прощаюсь с моими читателями. Но, возможно, мы встретимся снова, потому что еще остались нерассказанными истории о том, как гномы ограбили фей, и о том, какую месть им придумали феи; о том, как был потревожен даже сон богов; о том, как Король Ула оскорбил трубадуров, считая, что он в безопасности под охраной десятков лучников и сотен стражей с алебардами, и как трубадуры ночью украли его крепостные башни и под стеной с бойницами при свете луны навеки сделали Короля посмешищем с помощью песни. Но для этого мне нужно сначала вернуться на край мира. Смотрите, караван трогается.

Не знаю, где я могу оказаться, когда вы будете читать это предисловие. Пишу я его в августе 1916 в Эбрингтонских казармах, в Лондондерри,^{14} выздоравливая после легкого ранения. Но не столь важно, где я нахожусь; мои видения здесь, перед вами, на этих страницах. А писать в те дни, когда жизнь стоит так мало, о своих видениях, становится мне еще дороже, кажется единственным, что сможет уцелеть.

Сейчас европейская цивилизация почти перестала существовать, и кажется, ничего, кроме смерти, не произрастает на ее полях, но все это ненадолго, и видения и мечты вернутся и расцветут, как прежде, станут еще лучезарнее после этой чудовищной вспашки, и снова расцветут цветы там, где сейчас траншеи, а примулы найдут приют в воронках от снарядов, и Свобода в слезах вернется к себе во Фландрию.

Некоторым из вас в Америке[3] происходящее может показаться ненужной и разорительной войной, какими часто бывают войны других народов, но получается, что, хотя мы все погибнем, здесь снова будут слышаться песни, а если мы покоримся и потому уцелеем, здесь больше не будет ни песен, ни видений, не будет ничего радостного и свободного.

Не следует жалеть о том, что некоторые из нас погибли, о том, что убитые могли бы продолжать трудиться, потому что война это не случайность, которую человек в силах предотвратить, война естественна, как приливы, хотя и не отличается их регулярностью; с таким же успехом можно жалеть о том, что смыл прилив, который разрушает и очищает, и разбивает в крошку, и щадит мельчайшие ракушки.

Я больше не стану ничего писать о нашей войне, а предложу вам эти книги, где собраны видения и мечты из Европы, — так человек в последний момент выбрасывает ценные — пусть только для него — вещи из горящего дома.

Дансейни

Как-то раз Султан, повелитель самых дальних земель, что известны в Багдаде, призвал к себе слугу, вкушающего гашиш, и сказал ему:

— Ну, теперь расскажи мне свое видение о Лондоне.

И любитель гашиша низко поклонился и уселся, скрестив ноги, на расшитую золотыми маками пурпурную подушку, лежавшую на полу. Рядом стояла наполненная гашишем чаша из слоновой кости. Угостившись солидной порцией, любитель гашиша моргнул семь раз и сказал так:

— О Друг Творца, знай, что этот Лондон — самый желанный из всех городов земли. Дома там построены из эбенового дерева и кипариса, а крыши покрыты тонкими медными пластинами, которые под рукою Времени становятся зеленоватыми. Балконы сделаны из золота, а скамьи, на которых горожане сидят, наблюдая закаты, украшены аметистами. В сумерках потихоньку приближаются по тропкам к городу музыканты; их ноги неслышно ступают по белому морскому песку, которым посыпаны дороги, и вот в темноте они вдруг начинают играть на цимбалах и других струнных инструментах. И тогда на балконах одобрительно перешептываются, хваля их искусную игру, затем в награду им сверху бросают браслеты и золотые ожерелья, и даже жемчуг.

Да, воистину прекрасен этот город; мостовые посыпаны песком, а тротуары из алебастра, и всю ночь фонари из хризопраза освещают улицы бледно-зеленым светом. На балконах же светильники сделаны из аметиста.

Когда музыканты проходят по улицам, вокруг них на алебастровых тротуарах собираются танцоры и танцуют от радости, а не для заработка. Иногда высоко вверху во дворце из эбенового дерева открывается окно, откуда танцорам бросают венок или же на них сыплются дождем орхидеи.

Да, много городов представало передо мной в видениях, но прекраснее города я не видел, гашиш провел меня сквозь множество мраморных врат различных столиц, но Лондон — это самое сокровенное, это последние врата; и чаша из слоновой кости больше ничего не может показать. Демоны, которые сейчас подкрадываются ко мне сзади и хватают за локти, приказывают моему духу вернуться, им известно, что я увидел слишком много. «Нет, нет, не Лондон», — говорят они; и поэтому я лучше расскажу о другом городе, о менее таинственных землях, и не стану гневить демонов тем, что нарушаю запреты. Я расскажу о Персеполе^{15} или о знаменитых Фивах.^{16}

Тень недовольства промелькнула на лице Султана, словно молния, которую едва удается различить, и хотя дух рассказчика блуждал далеко, а его взор был затуманен гашишем, он мгновенно почувствовал в этом взгляде смерть и мгновенно направил свой дух в Лондон — так человек бежит со всех ног домой укрыться от грозы.

— Итак, — продолжал он, — в желанном городе, в Лондоне, все верблюды снежно-белые. С удивительной быстротой и легкостью мчатся по посыпанным песком улицам кареты из слоновой кости, запряженные лошадьми, головы которых украшены маленькими серебряными колокольчиками. О Друг Творца, если бы ты видел их купцов! Как роскошно они одеты в самый разгар дня! Они не уступают в великолепии бабочкам, порхающим над улицами. Плащи их зеленого цвета, а одежды — лазурного, на плащах ярко горят огромные пурпурные цветы, вышитые искусной рукой, серединки цветов золотые, а лепестки пурпурные. Они носят черные шляпы… («Нет, нет», — перебил Султан) …но поля их переливаются радугой, а над тульей покачиваются зеленые перья.

Там есть река, которая зовется Темзой, по ней плавают лондонские корабли под лиловыми парусами. Корабли привозят благовония для жаровен, которые стоят вдоль улиц и источают благоухание; привозят новые песни, которые получили в обмен на золото у чужих племен; серебряную руду, из которой отливают статуи героев; золото, дабы сооружать балконы, на которых имеют обыкновение сидеть их женщины; огромные сапфиры, чтобы награждать поэтов; тайны древних городов и чужих стран, знания обитателей далеких островов; изумруды, бриллианты и найденные в море клады. Как только в гавань приходит судно и спускает свои лиловые паруса, по городу разносится весть о его прибытии, и все купцы спешат к реке, чтобы закупить товары, целый день по улицам мчатся кареты, и шум их слышен целый день, а к вечеру он походит на рев…

— Не так, — сказал Султан.

— О Друг Творца, от тебя не скроется истина, — ответил любитель гашиша. — Это гашиш сбил меня с толку, ведь в желанном городе Лондоне слой белого морского песка, от которого по всему городу расходится мерцание, так толст, что не слышно ни звука от проезжающей кареты, они движутся легко, как морской ветерок. («Это хорошо», — заметил Султан.) Они бесшумно подъезжают к гавани, где стоят корабли, и начинается торговля в море, моряки предлагают привезенные ими чудесные вещи, покупки отвозят на сушу, а к вечеру кареты так же бесшумно, хотя и быстро, возвращаются домой.

О если бы ты, о щедрейший, славнейший, ты, Друг Творца, видел это, видел бы ювелиров с пустыми корзинками, которые заключают сделку тут же, рядом с кораблями, когда из трюма выгружают бочонки с изумрудами. Если бы ты видел фонтаны в серебряных водоемах на площадях. Мне довелось лицезреть маленькие шпили над их домами из эбенового дерева, и все эти шпили золотые. Птицы важно расхаживают по медным крышам от одного золотого шпиля к другому, и по блеску с этими шпилями не может сравниться ничто в мире. А над Лондоном, желанным городом, небо такой глубокой синевы, что по одному этому путник может догадаться, куда он попал, и понять, что его путешествие закончилось удачно. И ни при какой погоде в Лондоне не бывает большой жары, потому что вдоль его улиц всегда легонько дует ветер с юга и приносит в город прохладу.

Таков, о Друг Творца, город Лондон, который лежит далеко от Багдада, и по красоте и совершенству с Лондоном не сравнится ни один из городов земли или городов из легенды; и даже при той жизни, о которой я рассказал, его счастливые горожане не перестают придумывать разные прекрасные вещи, и красота сделанных собственными руками прекрасных вещей, которых с каждым годом становится все больше, порождает у них новые мысли, как создавать еще более прекрасные вещи.

— А хороши ли у них правители? — спросил Султан.

— Замечательные, — ответил любитель гашиша и без сил упал навзничь.

Он лежал на полу и молчал. И когда Султан понял, что в эту ночь больше ничего не услышит, то улыбнулся и слегка похлопал в ладоши.

И в этом дворце, в землях, лежащих далеко за Багдадом, завидовали всему, что есть в Лондоне.

Когда мужчины собрались вокруг огромного старинного камина, устроившись в покойных креслах с трубками и бокалами, и поленья как следует разгорелись, и все располагало к таинственному и необычному — и непогода снаружи, и уют внутри, и пора (ибо было Рождество), и поздний час — тогда и рассказал эту историю бывший владелец гончих, охотник на лис.

Со мною тоже был однажды странный случай. Я держал тогда Бромли^{17} и Сайденхема^{18} — в тот год я от них и отказался — и вышло так, что эта охота оказалась последней. Не было смысла держать собак, потому что в графстве больше не осталось лис — на нас надвигался Лондон. По всему горизонту, как страшная армия в сером, вставали трущобы, а наши долины стали захватывать виллы. Лисьи норы были по преимуществу в холмах, и когда город подступил вплотную, лисы стали покидать норы и убегать из графства — и уже не вернулись. Вероятно, они бежали ночами, покрывая огромные расстояния. Итак, было начало апреля, и мы весь день протаскались впустую, и вдруг на этой последней охоте, самой последней в сезоне, мы увидели лису. Она покинула нору, спасаясь от Лондона с его железными дорогами, виллами, проводами, и бежала к югу, к меловым скалам Кента. Меня охватило вдруг острое счастье — как однажды в детстве, когда в один прекрасный летний день я обнаружил, что калитка в саду, где я играл, приоткрыта, и распахнул ее, и передо мной открылись просторы с волнующимися нивами.

Мы перешли на быстрый галоп — мимо проплывали поля, свежий ветер бил в лицо. Мы миновали глинозем, поросший папоротниками, влетели в долину у гряды меловых скал, и, спускаясь в нее, увидели на склоне лису — подобно вечерней тени, она скользнула в лес, венчавший гряду. Через лес, по вспышкам примул в траве, мы перемахнули гребень. Лиса мчалась вперед, гончие шли отлично. Я вдруг почувствовал, что охота предстоит грандиозная — и набрал полную грудь воздуха. В этот чудный весенний день вкус ветра, бешеная скачка и мысль об удачной охоте пьянили, как тонкое вино. Перед нами лежала еще одна лощина, с широкими, чуть холмистыми полями на дне, с быстрой чистой речкой и вьющимися над деревней дымками… Солнечные лучи на противоположном склоне плясали, словно эльфы, а вершина поросла дремучим лесом, еще не разбуженным весной. Вот поля остались позади, и рядом со мной был только Джеймс, мой старый верный конюх, с чутьем гончей и горячей ненавистью к лисам, которая порой прорывалась в его речах.

Лиса мчалась по лощине прямо, как по рельсам — и вот, без единой остановки, мы уже скачем сквозь лес на вершине. Помню, на вершине до нас донеслись песни и крики мужчин, возвращавшихся домой с работы, и свист мальчишек — эти звуки поднимались снизу, из какой-то деревни. А потом деревень уже не было, только лощина сменялась лощиной, подъем — спуском, словно мы плыли по незнакомому бурному морю, и все время перед нами, строго против ветра, маячила лиса, как сказочный Летучий Голландец. Вокруг не было никого, только я и мой конюх, — выехав из чащи, мы пересели на свежих лошадей.

Дважды или трижды мы натыкались в этих обширных безлюдных долинах на деревни, но у меня появилось подозрение, переросшее в странную уверенность, что эта лиса так и будет бежать против ветра, пока не умрет, или пока не наступит ночь, лишив нас возможности ее преследовать. И тогда я решил скакать все время вперед — и мы неизменно находили ее след. Я был уверен, что эта лиса — последняя в наших краях, и, спасаясь от наступления города, она подалась подальше от людей; завтра ее бы уже здесь не было, и бежит она не от нас, а просто бежит своим путем.

Вечер спускался в долину; гончие замедляли бег — подобно облакам на летнем небе, что плывут медленно, но не могут остановиться. Две девушки шли к невидимой ферме; одна тихо напевала — и больше никто, кроме нас, не нарушал покоя этого пустынного места, которое, казалось, еще не ведает об изобретении паровоза и пороха (как в Китае, говорят, в далеких горах никто не знал о войне с Японией).

День кончался, силы у лошадей были на исходе, но неутомимая лиса продолжала свой бег. Я замедлил скачку, пытаясь понять, где мы находимся. Последний межевой знак, что мы видели, остался милях в пяти позади, а до него мы проделали еще по меньшей мере миль десять. Ах, добыть бы ее! Солнце село. Я размышлял, каковы наши шансы загнать эту лису. Посмотрел на Джеймса, который скакал рядом. Он был вполне уверен в себе, но его лошадь устала не меньше моей. Стояли прозрачные сумерки, след был по-прежнему ясен, преграды преодолимы, но бесконечные долины страшно утомляли, а конца им не предвиделось. Похоже, пока след не пропадет и дневной свет не угаснет, мы будем загонять и лису, и лошадей, но, так или иначе, ночь положит этому конец. Нам уже давно не встречалось никаких домов, никаких дорог — только сумрачные склоны и разбросанные то тут, то там стада овец да темнеющие заросли кустарников. Наконец мне показалось, что свет угас, и наступила темнота. Я взглянул на Джеймса — он скорбно кивнул. Вдруг в небольшой лесистой долине мы рассмотрели красно-коричневые башенки необычного старинного дома, возвышавшиеся над кронами дубов, и в ту же секунду я увидел лису — меньше, чем в пятидесяти ярдах от нас. Мы наощупь двинулись через лес к дому, не найдя ни подъездной аллеи, ни даже тропинки, и никаких следов колес. В окнах то тут, то там загорался свет. Мы были в парке, в парке прекрасном, но невероятно запущенном, все заросло колючей ежевикой. Лису мы уже не видели — было слишком темно, но знали, что она смертельно измотана; собаки бежали чуть впереди нас — и вдруг перед нами возникла дубовая ограда высотой в четыре фута. Я не стал бы пытаться ее перескакивать и в начале скачки, на свежей лошади, а сейчас лошадь была на последнем издыхании. Но какова была скачка! Такая бывает раз в жизни. Я замешкался, и собаки скользнули в темноту, догонять свою лису. Лошадь врезалась в ограду прямо грудью — и дубовая ограда превратилась в кучу щепок: она сгнила от времени. Мы очутились на лужайке, а на другом ее конце собаки упали прямо на лису. Лиса, лошади, свет — все сошлось в конечной точке этой двадцатимильной скачки; все сошло на нет. Мы наделали много шума, но никто не вышел из странного старинного дома. Я отправился к входным дверям, украшенным лепной головой, а Джеймс с собаками и обеими лошадьми пошел искать конюшню. Я позвонил в изъеденный ржавчиной колокольчик, и после долгого ожидания дверь слегка приоткрылась — я увидел холл, увешанный старинным оружием, и самого оборванного дворецкого, какого только можно себе представить.

Я спросил, кто здесь живет. Сэр Ричард Арлен. Я объяснил, что моя лошадь больше не может идти, и я хотел бы просить сэра Ричарда Арлена о ночлеге.

— Сэр, здесь никто никогда не останавливается, — ответил дворецкий.

Я возразил, что я остановился.

— Не думаю, что это возможно, сэр, — сказал он.

Я рассердился и велел позвать сэра Ричарда, и стоял на своем, пока тот не пришел. Я извинился и объяснил свое положение. На вид ему было не больше пятидесяти, но университетское весло на стене с датой, относящейся к началу семидесятых, указывало на то, что он старше. В лице его была некая робость — как у отшельника. Он извинился и сказал, что у него нет для меня комнаты. Явная неправда; кроме того, больше здесь негде было остановиться — я стал настаивать. Тогда, к моему удивлению, он обернулся к дворецкому и вполголоса перекинулся с ним несколькими словами. Казалось, они придумали, наконец, как меня устроить, хотя и с явной неохотой. Было уже семь часов; сэр Ричард сказал, что ужин в половине восьмого. Вопрос одежды решался просто — та, что на мне, ибо хозяин дома был ниже и полнее. Он тут же показал мне гостиную, в которую и вернулся ближе к половине восьмого, уже в вечернем костюме с белым жилетом. Гостиная была просторная, со старой мебелью — скорее ветхой, чем старинной; с обюссонским^{19} ковром до пола, со сквозняками, со следами потеков в углах; незатихающий осторожный топоток крыс свидетельствовал о степени ущерба, который время нанесло деревянным стенным панелям, кое-где они отошли от стен и грозили обрушиться. Оплывающих свеч явно не хватало для столь обширной комнаты. Мрачность и уныние, навеваемые всем этим, находились в полном соответствии с первыми словами сэра Ричарда, обращенными ко мне, когда он вошел в комнату: «Должен сказать вам, сэр, что я жил дурно. Очень, очень дурно».

Такое признание от человека гораздо старше себя после получаса знакомства — вещь настолько редкая, что в голову мне не пришло подходящего ответа. Я с опозданием пробормотал: «В самом деле?» и добавил, в основном, чтобы предупредить следующее замечание такого же рода: «Какой у вас восхитительный дом».

«Да, — сказал он. — Я не покидаю его почти сорок лет. С тех пор, как вернулся из Университета. Пока мы молоды, знаете ли, перед нами множество возможностей… Но я не оправдываюсь — мне нет оправдания». Тут двери скрипнули ржавыми петлями и открылись, повеяло сквозняком, колыхнулся длинный ковер и портьеры на стенах; потом все успокоилось и двери снова закрылись.

— Ах, Марианна, — сказал он. — У нас сегодня гость. Мистер Линтон. А это — Марианна Гиб.

Тут мне все стало ясно. «Сумасшедший», — подумал я, ибо в комнату никто не входил.

За деревянными панелями все топотали крысы, ветром снова открыло дверь, и снова колыхнулись складки ковра.

— Позвольте вам представить мистера Линтона, — сказал хозяин. — Леди Мери Эрринджер.

Дверь закрылась. Я вежливо поклонился. Будь даже я приглашен, я все равно подыграл бы ему, а уж незваный гость просто обязан был это сделать.

Это повторилось одиннадцать раз: скрип дверей, колыханье ковра, топоток крыс — потом распахивалась дверь, и печальный голос хозяина представлял меня очередному фантому. Затем он некоторое время ждал, а я старался соответствовать ситуации; разговор тек с трудом. Но вот снова в комнату ворвался сквозняк, и тени заметались в пламени свечей.

— Опять опаздываете, Сесили, — тихо и скорбно сказал хозяин. — Вечно вы опаздываете.

И я отправился ужинать в обществе этого человека, его безумия и двенадцати призраков, им порожденных. Длинный стол с прекрасным старинным серебром был накрыт на четырнадцать персон. Дворецкий переоделся; в столовой было меньше разрушений, обстановка здесь была не столь мрачной.

— Не изволите ли сесть рядом с Розалиндой вот там, — обратился ко мне сэр Ричард. — Она всегда садится во главе стола, а я ее обычно обижаю.

— С удовольствием, — ответил я.

Я внимательно посмотрел на дворецкого, но ничто в его лице и его действиях не говорило о том, что он обслуживает менее четырнадцати персон. Разве что от приносимых блюд чаще отказывались, чем накладывали. Но во все бокалы равно наливалось шампанское. Поначалу я не находил, что сказать, но сэр Ричард с другого конца стола заметил: «Вы устали, мистер Линтон», напомнив тем самым, что я в долгу перед хозяином, которому себя навязал. Шампанское было великолепное, и с помощью второго бокала я нашел в себе силы завязать разговор с мисс Хелен Эрролд, чье место располагалось рядом со моим. Скоро дело пошло легче — я, как Марк Антоний, часто делал паузы для ее ответов в своем монологе, а время от времени обращался к мисс Розалинде Смит. На другом конце стола печально разговаривал сэр Ричард — так приговоренный беседует с судьей, который осудил его неправедно. Я тоже задумался о вещах печальных и выпил еще шампанского, но оно не утолило моей жажды — я чувствовал себя так, словно всю влагу из моего тела выдуло ветром нашей скачки по долинам Кента. Хозяин замка смотрел на меня: я мало разговаривал. Я сделал еще усилие — в конце концов, мне было о чем рассказать — нечасто в жизни случается двадцатимильная скачка, особенно к югу от Темзы. И я стал в подробностях описывать ее Розалинде Смит. Хозяину это понравилось — его лицо осветилось; так в плохую погоду легкий порыв ветра с моря развеивает туман над горами. Дворецкий же исправно наполнял мой бокал. Сначала я спросил мисс Розалинду, любит ли она охоту, подождал ответа и начал свой рассказ. Я рассказывал, как мы нашли лису, как быстро и целеустремленно она бежала, как я мчался вслед за ней через деревни, мимо палисадников, перескакивая ограды, и как путь мне преградила река. Я рассказывал, как прекрасны весной эти места, и как таинственны наступающие сумерки, и какая у меня замечательная лошадь, и как она великолепно шла. После столь славной охоты меня мучила такая жажда, что я то и дело прерывал рассказ, но, все больше распаляясь, продолжал повествовать об этой безумной скачке, — в конце концов, кто же о ней расскажет, если не я, разве что мой старый конюх — но старик, наверно, уже пьян, думал я. Я подробнейшим образом описывал каждую минуту этой скачки, и мне становилось все яснее, что наша сегодняшняя охота есть величайшая охота во всей истории Кента. Иногда я забывал какие-то детали — после двадцатимильной скачки всего не упомнишь — и заменял их тут же выдуманными. Мне было приятно сознавать, что своим рассказом я смог украсить этот ужин, а кроме того, дама, к которой обращал я свой рассказ, была чрезвычайно хороша — не то чтобы она была из плоти и крови, но смутные очертания на соседнем стуле намекали на чрезвычайное изящество фигурки мисс Розалинды Смит, когда она была еще жива, — и я начинал проникаться сознанием того, что поначалу принял за дым оплывающих свеч и колыханье скатерти весьма живое собрание, которое слушало, и не без интереса, мой рассказ о величайшей охоте, какую когда-либо знал мир; и я пошел еще дальше и сказал, что больше никогда в истории уже не будет скачки, равной этой. Вот только горло пересохло. Потом мне показалось, что они хотят услышать побольше о моей лошади. Я уже забыл, что прискакал на лошади, но когда мне напомнили, рассказал — они так восторженно внимали моим словам, что я поведал бы им все что угодно. И если бы еще сэр Ричард не унывал так, все было бы совсем чудесно. Я время от времени слышал его печальный голос. Прекрасные люди, если правильно их воспринимать. Я понимал, что ему жаль прошлого, но начало семидесятых казалось мне такой глубокой древностью! Я был убежден, что он ошибается насчет этих дам, они совсем не так мстительны, как он полагает. Я захотел показать ему, какие они на самом деле веселые, и стал шутить, и все они смеялись, а потом даже стал их поддразнивать, особенно Розалинду, и никто из них не обижался ни в малейшей мере. Один лишь сэр Ричард сидел с несчастным видом, так, словно не плачет только потому, что тщетно плакать, ведь даже слезы не приносят утешения.

Так прошло много времени, почти все свечи догорели, но было светло. Я был счастлив найти признание своих подвигов, и, будучи счастлив сам, желал того же и для сэра Ричарда. Я много шутил, и все добродушно смеялись; иные шутки, возможно, были слишком вольными, но это не вредило делу. Но вдруг — я не хочу себя оправдывать — но это был самый трудный день в моей жизни, и, не ведая того, я был чрезвычайно утомлен; шампанское ударило мне в голову; в другое время оно не подействовало бы так сильно, но я, видимо, очень устал. Так или иначе, я зашел слишком далеко в своих шутках; совершенно не помню, что я сказал, но вдруг все обиделись. Я ощутил всеобщее возмущение, поднял голову и увидел, что все поднялись из-за стола и потянулись к дверям; я не успел их открыть, двери открылись сами, от дуновения ветра. Я не видел, что делает сэр Ричард, потому что остались гореть только две свечи — наверное, другие погасли, когда дамы вдруг поднялись с мест. Я кинулся было извиняться — но тут усталость настигла меня, как настигла мою лошадь у последней изгороди: я вцепился в стол, скатерть сползла, и я рухнул. Падение, тьма на полу и усталость этого дня, соединившись, меня одолели.

Солнце лилось на пышные поля и в окно спальни, тысячеголосый птичий хор славил весну, а я лежал на старинной кровати с четырьмя столбиками в обитой ветхими панелями спальне, полностью одетый, в высоких грязных сапогах; с меня сняли только лишь шпоры. Некоторое время я ничего не понимал, но потом все вспомнил — и свое чудовищное поведение, и то, что необходимо принести нижайшие извинения сэру Ричарду. Я потянул шнурок звонка. Вошел дворецкий — безукоризненно приветливый и невероятно оборванный. Я спросил его, встал ли уже сэр Ричард, и получил ответ, что тот внизу. Еще он сказал, к моему удивлению, что уже двенадцать часов. Я попросил, не мешкая, отвести меня к сэру Ричарду. Он был в курительной комнате.

— Доброе утро, — приветливо произнес он, когда я вошел.

Я сразу же приступил к делу.

— Боюсь, что в вашем доме я оскорбил дам… — начал я.

— Да, оскорбили, — сказал он. — Оскорбили. — Тут он заплакал и взял меня за руку. — Как мне вас благодарить? — сказал он далее. — Уже тридцать лет мы, все тринадцать, сидим за этим столом, и я на это так и не осмелился, потому что когда-то всех их соблазнил, и вот вы сделали это, и они больше не будут здесь ужинать! — и он долго еще удерживал мою руку в своей, а потом пожал ее; я расценил это как прощание и покинул этот дом. В конюшне я обнаружил Джеймса с собаками и спросил, как он провел ночь; Джеймс, будучи человеком немногословным, ответил, что точно не помнит. Я взял у дворецкого шпоры, сел на лошадь, и мы медленно поехали прочь от этого странного старого дома. Мы медленно ехали домой, ибо собаки, хоть и довольные, сбили себе ноги, и лошади тоже были усталые. Мы проникались сознанием того, что охотничий сезон кончился, мы обратили лица к весне и задумались о новом, которое идет на смену старому. И в том же году я услышал, и с тех пор слышу часто, о танцах и веселых ужинах в доме сэра Ричарда Арлена.

Если не считать старого пастуха из Лингволда, чьи привычки стяжали ему репутацию человека ненадежного, я, наверное, единственный, кто когда-либо видел город на Маллингтонской пустоши.

Как-то я решил пропустить лондонский светский сезон[4] — отчасти из-за ужасных вещей, которые продавались в магазинах, отчасти из-за засилья немецких духовых оркестров, отчасти, возможно, из-за того, что несколько ручных попугайчиков в доме, где я жил, научились подражать свисткам кэбов, — но главная причина заключалась в том, что в последние годы в Лондоне мною овладевала необъяснимая тоска по могучим лесам и широким пространствам пустошей, и сама мысль об укрывшихся в тени молодых рощ крошечных долинах, поросших папоротником и наперстянкой, становилась для меня пыткой; и с каждым лондонским летом эта тоска охватывала меня все сильнее и сильнее, пока не сделалась непереносимой. Поэтому я взял палку и рюкзак, и пешком отправился из Тетерингтона на север, ночуя на придорожных постоялых дворах, где тебя встречают с настоящим гостеприимством, где официанты говорят по-английски, и где у каждого есть нормальное имя вместо номера; и хотя скатерти здесь могут оказаться несвежими, зато окна распахнуты настежь, чтобы воздух всегда был чистым, к тому же только здесь вы отыщете превосходное общество фермеров и жителей холмов, которые не могли бы быть по-настоящему вульгарными, даже если бы захотели, так как на это у них просто нет денег. С самого начала я упивался новизной впечатлений, и однажды, в небольшой придорожной таверне на шоссе Утеринг неподалеку от Лингволда впервые услышал о городе, который якобы находится где-то на Маллингтонской пустоши. О нем довольно небрежно беседовали за кружкой пива два фермера.

— Говорят, странные люди живут в этом городе на Маллингтоне, — сказал один.

— Они словно бы все время путешествуют, — сказал другой.

Затем в таверну вошли еще фермеры, и вскоре все вокруг судачили о странном городе. И тогда (такими уж противоречивыми оказываются подчас наши маленькие пристрастия, желания и капризы, которые нами движут), мне, отправившемуся в дальний путь только чтобы не видеть городов, вдруг страстно захотелось снова оказаться в огромном человеческом улье, среди толпы, и я тотчас решил, что этим же солнечным воскресным утром отправлюсь в Маллингтон и разыщу город, о котором рассказывали столь странные вещи.

Впрочем, судя по тому, что говорили в таверне о Маллингтонской пустоши, она вряд ли была тем местом, где можно что-то найти, даже если искать очень тщательно. Это была обширная возвышенность — унылая, безлюдная и совершенно нехоженая. По словам фермеров, это была самая настоящая, навевающая тоску глушь. В свое время норманны назвали эту местность Мал Лью, затем — Маллинг-таун, и со временем это название превратилось в Маллингтон. (Не представляю, впрочем, что общего могло иметь с городом[5] столь безрадостное место.) Некоторые утверждают также, что еще раньше саксы назвали пустошь Баплас, что, как мне кажется, в переводе означает «скверное место».

Но кроме слухов о прекрасном, чужеземного вида городе, выстроенном целиком из белого мрамора и находящемся где-то на Маллингтонской пустоши, я больше ничего не узнал. Никто из фермеров не видел его своими глазами, только «вроде бы как слышал» о нем, а мои вопросы, вместо того, чтобы поддержать беседу, лишь заставляли их замолкать.

Мне не везло в моих расспросах до вторника, когда я почти дошел до Маллинггона; два дня я двигался по дороге от таверны, где впервые о нем услышал, и вот на горизонте замаячил огромный, похожий на мыс холм, на котором и находилась Маллингтонская пустошь; склон его был покрыт травой, кроме которой там ничего не росло, сама же пустошь сплошь заросла вереском. На карте она была обозначена просто «Пустошь», так как туда все равно никто не ходил, и никто не удосужился дать ей название. Именно там, где чуть в стороне от дороги я впервые увидел мрачную громаду холма, я спросил о мраморном городе у встретившихся мне работников, и они направили меня, — думаю, больше шутки ради, — к старому лингволдскому пастуху. Как я понял из их объяснений, разыскивая отбившуюся от стада овцу, он часто уходил довольно далеко от Лингволда и несколько раз поднимался к границам Маллингтонской пустоши, а возвращаясь из этих экспедиций, разносил по деревням удивительные слухи о городе из белого мрамора с башнями, крыши которых были из чистого золота. И когда я задал им вопрос об этом городе, они рассмеялись и послали меня к лингволдскому пастуху. Впрочем, они все же предупредили меня, что старику не стоит особенно доверять.

И поздним вечером того же дня я увидел крытые травой крыши Лингволда, укрывшегося в тени огромного утеса, который, наподобие Атласа,^{20} держал на своих плечах мили и мили этих пустынных земель, вознося их навстречу небу и неистовым ветрам.

В Лингволде о местонахождении прекрасного города было известно еще меньше, чем в других местах, зато его жители с готовностью указали мне, где я могу найти нужного человека, хотя, похоже, они немного стыдились подобного знакомства. В поселке был постоялый двор, где я нашел пристанище на ночь, и уже утром, сделав кое-какие покупки, я отправился на поиски местного пастуха. Я обнаружил его на самом краю Маллингтонской пустоши, где он неподвижно стоял, тупо глядя на своих овец; руки его беспрестанно тряслись, взгляд был мутным и бессмысленным, но он был совершенно трезв, хотя весь Лингволд единодушно отказывал ему в этой добродетели.

И я тотчас же спросил его о чудесном городе, но пастух ответил, что никогда ничего не слышал и не рассказывал о подобном месте. Тогда я сказал:

— Ну же, дружище, соберись, возьми себя в руки.

И пастух сердито взглянул на меня, но, когда он увидел среди моих покупок полную бутылку виски и большой стакан, лицо его немного смягчилось. Наливая ему виски, я снова спросил о мраморном городе на Маллингтонской пустоши, но пастух как будто совершенно честно ответил, что ничего о нем не знает. Казалось, он наделен способностью поглощать виски в совершенно фантастических количествах, но меня трудно чем-нибудь удивить, поэтому я снова поинтересовался, как пройти к чудесному городу. Руки старика тряслись теперь уже меньше, глаза стали более осмысленными, и он признался, что ему приходилось слышать о существовании подобного города, однако воспоминания его, по-видимому, все еще оставались достаточно неопределенными, и он был не в состоянии дать мне сколько-нибудь точные указания. Тогда я поспешил протянуть пастуху еще один стакан; он выпил его точно так же как первый, даже не разбавив водой, и преобразился буквально на моих глазах. Пальцы его совершенно перестали дрожать, взгляд стал быстрым, как у молодого, да и отвечал он на мои вопросы охотно и откровенно, но самое главное, его стариковская память прояснилась, так что он смог припомнить самые мельчайшие подробности. Не стоит упоминать, как он был мне благодарен, ибо я с самого начала не скрывал, что виски, которое так понравилось старому пастуху, я купил вовсе не для себя. И все же мне приятно было думать, что именно благодаря мне старик сумел взять себя в руки, справиться с дрожью в пальцах, собраться с мыслями, вернуть себе память и самоуважение. Он больше не глотал слова, речь его стала отчетливой и внятной. Впервые, сказал пастух, он увидел этот город одной лунной ночью, когда заплутал в тумане на большой пустоши; когда туман рассеялся, он увидел залитый лунным светом город прямо перед собой. Еды у него никакой не было, но, к счастью, он захватил с собой фляжку. Такого города, сказал он, не было никогда и нигде, даже в книгах. Путешественники иногда рассказывают, как прекрасен вид Венеции с моря; Бог знает, есть такой город на самом деле или нет, но он все равно ничто по сравнению с городом на Маллингтонской пустоши. В свое время ему доводилось разговаривать с людьми, которые умели читать и прочли сотни книг, но ни один из них не сумел рассказать о городе, который был бы так же прекрасен. Еще бы, ведь он выстроен целиком из мрамора; ограды, дороги, дворцы — все это из одного лишь чистейшего белого мрамора, и только верхушки высоких, тонких башен сделаны из золота. Жители города выглядят довольно странно даже для иностранцев, а по улицам там гуляют верблюды… Но тут я прервал пастуха, потому что подумал: если такое место действительно есть, мне лучше взглянуть на него своими глазами, если же нет, то я только даром трачу свое время — и свой добрый виски в придачу. Поэтому я спросил старика, как туда попасть, и после долгих околичностей, которых было несколько больше, чем мне хотелось, после нескольких попыток снова завести речь о красотах города, он все же указал мне узкую дорожку, которая проходила совсем рядом — извилистую, неприметную тропку, которую едва можно было различить на черной земле.

Я уже говорил, что пустошь была совершенно девственной, нехоженой, и действительно, на ней не видно было никаких следов человека или хотя бы собаки; казалось, она чужда всему человеческому в гораздо большей степени, чем любая другая пустошь, которую мне доводилось видеть, да и тропа, которую указал мне пастух, была не шире заячьей стежки — «эльфичья тропа», сказал про нее старик (один Бог знает, что он имел в виду). Но прежде, чем я его покинул, старик настоял, чтобы я взял с собой его фляжку с каким-то необычным, очень крепким ромом. Виски приводит одних в меланхолию, других — в буйное веселье; в старом пастухе оно, без сомнения, пробудило щедрость, ибо он не отступал, пока я не взял у него ром, хотя и не собирался его пить. Старик сказал, что там, наверху, человек чувствует себя одиноко и неуютно, что там бывает очень холодно, что город нелегко найти, ибо он помещается во впадине, что ром мне очень пригодится, и что он видел беломраморный город только в те дни, когда при нем была фляжка; похоже, на эту ржавую жестяную флягу он смотрел как на приносящий удачу талисман, и в конце концов я уступил.

Я шел по этой странной тропе, едва различимой на черной земле под зарослями вереска, пока не увидел над горизонтом большой серый камень; здесь дорога раздваивалась, и я повернул налево, как сказал мне старик. Вскоре вдалеке я разглядел еще один огромный валун и понял, что не сбился с пути, и что старый пастух не солгал. Но как раз тогда, когда я был почти уверен, что увижу бастионы чудесного города еще до того, как сумерки укроют эту безотрадную пустошь, впереди внезапно показалась высокая и длинная белая стена, над которой то там, то сям возносились еще более высокие шпили; она плыла мне навстречу, молчаливая и серьезная, как тайна, и я понял, что эта зловещая пелена не что иное, как туман. Солнце хотя и стояло уже довольно низко, отчетливо и выпукло высвечивало каждую веточку вереска; в его лучах ярко сверкали изумрудные и багряные мхи, и казалось невероятным, что через каких-нибудь три минуты все краски погаснут, и вокруг не останется ничего, кроме серовато-белой мглы. И, оставив надежду разыскать таинственный город сегодня, ибо в тумане можно было сбиться с дороги и пошире, чем моя тропка, я поспешил выбрать для ночлега участок, где вереск был гуще и, завернувшись в свой непромокаемый плащ, лег и устроился поудобнее. И тут налетел туман. Сначала свет уходящего дня померк, словно кто-то плотно задернул кружевные занавески, потом вокруг потемнело, будто опустили плотные серые шторы. Туман заслонил сначала северный горизонт, потом затянул западный и восточный, выбелил все небо и захватил пустошь, на которой как будто вырос огромный город, только был он совершенно бесшумным и белым, как могильные камни.

И тогда я обрадовался тому, что у меня есть с собой этот необычный, крепкий ром или что там было во фляжке, которую дал мне пастух, ибо я был уверен, что до ночи туман не рассеется, да и ночь, — я боялся, — будет достаточно холодной. Поэтому я выпил почти все, что было во фляге, и заснул, заснул гораздо скорее, чем рассчитывал, ибо в первую ночь под открытым небом человеку почти невозможно уснуть сразу; какое-то время его тревожат и будят негромкие вздохи ветра и незнакомые шорохи, производимые маленькими существами, которые странствуют по округе только под покровом ночи и которые жалуются друг другу где-то в отдалении своими негромкими, чудными голосами: именно этих звуков так не хватает человеку, когда он возвращается ночевать под крыши. Но в тот вечер в тумане я не слышал ничего.

А потом я проснулся и увидел, что туман исчез и что солнце вот-вот свалится за край пустоши, и мне стало ясно, что спал я совсем недолго. И тогда я решил, что пока можно, я буду идти дальше, ибо мне казалось, что я нахожусь уже совсем недалеко от города.

Так я шагал по извилистой, петляющей тропинке, и в какой-то момент клочья тумана снова сгустились в ложбинах и впадинах, но тотчас же рассеялись, так что я неплохо различал дорогу. И пока я шел, сумеречный свет померк, в небе появилась первая звезда, и я перестал видеть тропу. Дальше я идти не мог, однако прежде чем лечь спать, я решил заглянуть в глубокую ложбину, которую заметил чуть в стороне. Сойдя с тропы, я прошел несколько сот ярдов, отделявших меня от края впадины, но она оказалась заполнена плотным белесым туманом. Пока же я смотрел, в небе зажглась еще одна звезда, задул холодный ветер, туман заколыхался, как занавеска, и упорхнул прочь. И я увидел город.

Ничто из того, что рассказывал пастух, не было ни неправдой, ни даже простым преувеличением. Старик сказал чистую правду: другого такого города нет в целом свете. Только тонкие шпили, которые он упоминал, на самом деле оказались высокими минаретами, но небольшие купола на их вершинах были, несомненно, из чистого золота, как он и говорил. Я видел и мраморные балконы, которые он описывал, и сияющие белизной дворцы, сплошь покрытые резьбой, и сотни минаретов. Город, бесспорно, имел восточный облик, но на куполах минаретов вместо полумесяцев горели золотые солнца с лучами, да и повсюду, куда ни посмотри, в глаза бросались детали, делавшие его происхождение еще более загадочным.

Спустившись на дно впадины, я отворил золотую калитку в невысокой ограде из белого мрамора и вошел в город. Вереск подступал вплотную к его стенам и плескался о камень каждый раз, когда поднимался ветер. Я шагал по мраморной улице, а в высоких окнах с голубыми стеклами вспыхивали огни, на балконах и верандах зажигали медные светильники тонкой работы и подвешивали на серебряных цепях, из распахнутых дверей доносилось мелодичное пение. И вот я увидел людей. Их лица были, скорее, серыми, чем черными, и все они были одеты в прекрасные одежды из цветного шелка с каймой, расшитой у одних золотом, у других — медью; по мраморным мостовым время от времени проходили с навьюченными на них золотыми корзинами величественные верблюды, о которых рассказывал старый пастух.

У жителей города были приветливые лица, но хотя они, несомненно, были радушны и гостеприимны, я не мог поговорить с ними, так как не знал их языка, да и звуки, которые они использовали, не были похожи ни на один известный мне язык; их речь напоминала, скорее, ворчание. Когда же я при помощи жестов пытался узнать, откуда они взялись вместе со своим городом, они только показывали на луну, которая была в ту ночь полной и яркой, и щедро изливала свой свет на мраморные мостовые, так что весь город буквально купался в лунном сиянии. На верандах и балконах, бесшумно выскальзывая из-за высоких окон, стали появляться люди с музыкальными инструментами в руках. Это были необычные инструменты, с большими выпуклыми деревянными деками; горожане негромко наигрывали на них прекрасные мелодии, а их странные голоса выводили таинственные и скорбные песни о родной земле, где бы она ни была. Где-то далеко, в самом сердце города, им вторили другие голоса; они доносились отовсюду, куда бы я ни забрел, и хотя они были не настолько громкими, чтобы побеспокоить меня, мягко, исподволь они обращали мои мысли к вещам приятным. И куда бы я ни направлялся, мне приходилось проходить под бесчисленными мраморными арками, покрытыми тонкой, словно кружево, резьбой. Здесь не было суматохи и спешки, которыми гордятся глупые города, не было — насколько я мог видеть — ничего ужасного или отвратительного, и я понял, что это был город красоты и музыки.

Потом мне стало любопытно, как они путешествуют со всей этой массой мрамора, как им удалось поставить свой город на Маллингтонской пустоши, откуда они явились и какими силами повелевают, и я решил выяснить это завтра утром, ибо старый пастух не отягощал свою голову размышлениями о том, откуда взялся город — старик только констатировал, что он есть (и, разумеется, никто ему не верил, хотя отчасти в этом было виновато его собственное беспутство).

Как бы там ни было, ночью не много увидишь, к тому же я провел весь день на ногах и был не прочь отдохнуть. И как раз тогда, когда я раздумывал, не попросить ли мне с помощью знаков ночлега у одного из этих одетых в шелк мужчин или лучше провести ночь за стенами города, чтобы утром войти в него снова, я оказался перед высоким сводчатым проходом, закрытым двумя вышитыми понизу золотом занавесками. Над аркой его были вырезаны — вероятно, на многих языках — слова: «Здесь отдыхают гости». Это приглашение повторялось на греческом, на латыни и испанском; были здесь надписи и на языке, знакомом нам по иероглифам на стенах величественных храмов Древнего Египта, и на арабском, и на языке, который показался мне похож на язык ранней Ассирии, а так же на одном-двух языках, с какими я никогда не сталкивался.

Пройдя сквозь занавешенную арку, я оказался в просторном крытом дворе, выложенном квадратными мраморными плитами; со стропил свисали на цепях золотые курильницы, в которых дымились усыпляющие благовония, а вдоль стен были разложены мягкие тюфяки, застеленные шелком и тканями. Времени было, наверное, уже около десяти часов, и я чувствовал себя утомленным. А снаружи по-прежнему плыла по улицам музыка, и какой-то мужчина установил на мраморной дорожке фонарь; еще пятеро или шестеро сидели вокруг, а он звучным, напевным голосом рассказывал им какую-то историю. Во дворе на удобных постелях вдоль стен уже спали несколько человек, а в центре, под свисавшими сверху курильницами, тихо и нежно пела какая-то женщина, одетая в голубое; она не шевелилась, только пела и пела, и я никогда не слышал песни, которая действовала бы столь успокаивающе. Я лег на матрас подле украшенной мозаикой стены, натянул на себя покрывало тонкой чужеземной работы, и почти тотчас же мои мысли стали как будто частью песни, что пела прекрасная женщина, сидевшая в центре двора под свисавшими с крыши золотыми курильницами; песня же обратила их в сновидения, и я заснул.

Поднялся небольшой ветерок, и стебель вереска, настойчиво щекотавший мне лицо, в конце концов разбудил меня. Над Маллингтонской пустошью вставало утро; что же касалось города, то он исчез без следа.

В Холле старинной Гильдии молочников, у огромного очага в дальней стене, когда зимой пылают в нем толстые бревна и вся Гильдия в сборе, и ныне рассказывают — как рассказывали еще в незапамятные времена — историю о том, почему молочник вздрагивает, когда приходит рассвет.

Когда наступает рассвет, когда он переваливает через гребни холмов и, заглядывая между стволами деревьев, отбрасывает причудливые тени, когда он касается высоких столбов дыма, поднимающегося над просыпающимися домиками в долине, когда он разливается золотом над кентскими полями и, на цыпочках подкравшись к стенам Лондона, робко ползет по его унылым улочкам, молочник чувствует его приближение и вздрагивает.

Человек может быть подмастерьем с правом самостоятельной работы, может знать, что такое бура и как правильно добавлять ее к молоку, однако он не смеет рассказывать эту историю. Только пять человек имеют на это право, только пять человек, назначенных старшим мастером Гильдии, который один может заполнять вакансии по мере их освобождения, и если вы не услышите эту историю от одного из них, вы не услышите ее ни от кого и никогда не узнаете, почему молочник вздрагивает, когда приходит рассвет.

В обычае каждого из этих пяти — а все они седы, солидны, все молочники с самого детства — сначала согреть руки у огня, в котором пылают толстые поленья, поудобнее усесться в кресле и, возможно, сделать глоточек некоего напитка, который не имеет ничего общего с молоком. Потом они обычно оглядываются, чтобы посмотреть, нет ли поблизости кого-то, кому не пристало слушать эту историю, и, переводя взгляд с одного лица на другое и не видя никого, кроме членов старинной Гильдии, одними глазами испрашивают позволения у остальных членов пятерки, если кто-то из них присутствует в этот момент в зале; и лишь получив такое позволение, они слегка откашливаются и начинают рассказ. И тогда великая тишина воцаряется в холле старинной Гильдии молочников, а благодаря особому устройству крыши и стропил, история эта разносится по всему залу, так что даже самый юный слышит ее в самом дальнем углу и грезит о том дне, когда сам, быть может, будет рассказывать остальным о том, почему молочник вздрагивает, когда приходит рассвет.

А история эта рассказывается не как попало, не передается от одного к другому. Нет, она рассказывается только у этого огромного очага и только тогда, когда наступает подходящий момент, когда в комнате царят тишина и покой, и когда, по мнению пяти избранных старшин, к этому располагают качество вина и размер общего дохода. Только в этом случае один из них расскажет ее, как я уже говорил, без всякого торжественного вступления, а так, словно история сама возникает из тепла очага, пред которым вдруг окажутся его узловатые пальцы — расскажет не наизусть, не механически, и хотя каждый рассказывает эту историю по-своему, в зависимости от своего характера или настроения, однако еще ни разу ни один из пятерки не осмелился изменить ее основные пункты, ибо для Гильдии молочников не существует ничего более важного. Члены Гильдии пороховщиков знают об этой истории и завидуют ей, как завидуют члены достойной Гильдии брадобреев и Гильдии изготовителей виски, но никто из них не слышал, как рассказывают ее в Холле молочников, сквозь стены которого не просачиваются никакие подробности о сей тайне, и хотя у этих Гильдий есть свои собственные истории, пред лицом Вечности они просто смешны.

Эта выдержанная как вино история созрела в те далекие дни, когда молочники носили бобровые шапки; ее происхождение было окутано тайной во времена, когда в моде были буфы, и еще в годы правления Стюартов люди спрашивали друг друга (и только молочники знали причину), почему молочник вздрагивает, когда приходит рассвет. Из одной лишь зависти к истории молочников Гильдия пороховщиков сочинила свою сказку, которую ее члены тоже рассказывают по вечерам. Называется она «Почему пес лает, заслышав шаги булочника», и поскольку ее знают почти все, Гильдия пороховщиков считает свою историю знаменитой. Но ей не достает таинственности, она не такая древняя, она не подкреплена классическими аллюзиями, не напичкана секретными знаниями и, становясь предметом праздной болтовни, оказывается в итоге такой же заурядной, как «Война эльфов» Гильдии поставщиков телятины и «Сказка о единороге и розе» Гильдии извозчиков.

В отличие от этих новейших сказок, — а так же многих других, которые рассказывают два последних века, — таинственная история молочников продолжает жить, столь полная цитат из известнейших писателей, пересыпанная множеством туманных намеков, столь глубоко окрашенная человеческим опытом и насыщенная мудростью всех времен, что те, кто, толкуя намек за намеком и вылавливая скрытые цитаты, слушают ее в Холле молочников, утрачивают праздное любопытство и забывают спросить, почему все-таки молочник вздрагивает, когда приходит рассвет.

И ты, о мой читатель, не поддавайся любопытству. Подумай о том, сколь многое и многих оно погубило. Неужто ради удовлетворения своей прихоти ты готов сорвать покров тайны с Холла молочников и опозорить древнюю Гильдию? Стали бы молочники рассказывать ее и дальше, как рассказывали на протяжении последних четырехсот лет, если б была она известна всему миру, если бы превратилась во что-то расхожее, заурядное? Нет, скорее бы молчание воцарилось в их Холле — молчание и всеобщее сожаление о старинной сказке и канувших в небытие зимних вечерах. Но даже если бы любопытство и могло служить достаточно веской причиной, все равно здесь не место и не время рассказывать эту Историю, ибо единственное подходящее для этого место — это Холл молочников, а единственное подходящее время — зимний вечер, когда в камине жарко пылают толстые поленья, когда выпито немало вина и ряды ярко горящих свечей уходят в полумрак, в темноту и тайну, что сгущается в дальнем конце зала; только тогда, если б был ты одним из членов Гильдии, а я — одним из пяти старшин, я встал бы со своего кресла у очага и рассказал тебе, не опустив ни одной из поэтических аллегорий, позаимствованных у прошедших веков, ту историю, что является достоянием всех молочников. И длинные свечи горели бы все слабее, и оплывали, превращаясь в лужицы воска в своих чашечках, и сквозняки из дальнего конца зала задували бы все сильнее, пока вслед за ними не пришли тени, но я продолжал бы удерживать твое внимание этой драгоценной историей отнюдь не благодаря собственному красноречию, а благодаря ее блеску и очарованию тех времен, из которых она дошла до нас. И когда одна за другой свечи, затрепетав, погасли бы все до одной; когда при зловещем свете мигающих красных искр лицо соседа показалось бы каждому молочнику пугающим и жутким, тогда бы ты понял — а сейчас тебе этого не постичь — почему молочник вздрагивает, когда приходит рассвет.

Зловещая старуха в черном быстро шла по улице мясных лавок.

Тут же на высоких потрескавшихся фронтонах распахнулись окошки, откуда высунулись головы: вот она! А потом зазвучали встревоженные голоса — это через окна переговаривались соседи из домов рядом и напротив. Почему она в поношенном черном платье, расшитом блестками и стеклярусом? Что вынудило ее выйти из своего вселяющего страх жилища? Отчего она так спешила?

Они следили за маленькой тощей фигуркой в раздуваемом ветром потрепанном черном одеянии, которая торопливо проследовала по вымощенной булыжником улице к высоким городским воротам. Выйдя из них, она сразу же повернула направо и скрылась из вида. Тогда они высыпали на улицу и, собравшись небольшими группками, принялись обсуждать случившееся; тут главенствовали старейшие. О том, что все видели, разговоров не шло — то, несомненно, была она, — толковали, чего теперь ждать, только это всех волновало.

Куда она направилась? Что за цель у нее была, когда она покидала свое мрачное жилище? Какой хитроумный коварный замысел она вынашивала? А главное, какими напастями для них это обернется? Поначалу были одни только вопросы. Но тут вступили седобородые старцы — в каждой группке нашелся такой; им приходилось видеть ее прежде, они знали ее, когда она была моложе, и уверяли, что ее появление сулит несчастье; они говорили тихо, но убежденно, завладев вниманием собравшихся. Никто больше не задавал вопросов и не гадал, куда она направилась; все слушали старых, умудренных опытом людей, которые многое повидали, а те рассказывали тем, кто помоложе, о бедствиях, случавшихся прежде.

Зловещая старуха в черном быстро шла по улице мясных лавок

Никто в точности не знал, сколько раз она выходила из своего внушающего страх жилища, но самые старые припомнили все, что было связано с каждым таким случаем — каким путем она следовала, и какие беды происходили после этого, а двое стариков поведали о землетрясении, произошедшем на улице мясных лавок.

Много историй из прошлого прозвучало тогда у старых зеленых дверей по сторонам вымощенной булыжником улицы; но опыт, что старшие приобрели вместе с сединами, мало что значил для молодых людей. Из всего рассказанного ясно было одно: зловредная старуха в своих кознях никогда не повторялась, и всякий раз ее появление оборачивалось новой бедой. А потому это никак не могло помочь предугадать, какой напасти теперь ожидать, и уныние воцарилось на улице мясных лавок. Тоска нагоняла еще больше страха. Некоторое успокоение они испытывали только когда облекали свой страх в слова: никогда еще не удавалось предвидеть того, что стрясется после ее появления. Один опасался, что с помощью магии она воздействует на движение луны, отчего со стороны близлежащего побережья накатит огромный водяной вал — известно ведь, что луна влияет на морские приливы и отливы, — и надеялся придумать, как противостоять этому. Другой, памятуя о некогда произошедшем здесь землетрясении, предлагал укрепить поперек улицы железные балки. Третий намеревался просить о заступничестве домашних божеств с кошачьими головами, которым он поклонялся, ведь они могли уберечь от злых чар, надо только задобрить их и воздать им почести. Такой план многим пришелся по душе, хотя потом пришлось от него отказаться. Некоторые сбегали домой и принесли своих божков, чтобы помолиться им, а потому на тротуаре их оказалось множество; поскольку надо было снискать их расположение, перед ними выставили щедрые подношения; но тут появился припоздавший тучный мужчина, который благоговейно нес двух своих божков с собачьими головами, хотя отлично знал — о том, несомненно, все должны были знать — что те враждовали с божествами в кошачьем облике. И хотя в разногласиях по вопросу веры существовало временное затишье, нельзя было не заметить, как разгневались боги с кошачьими головами, и все почувствовали, что еще немного, и они окажутся втянутыми в ожесточенное соперничество богов, а потому они поспешно унесли своих божков по домам, оставив толстяка пребывать в уверенности, что поклоняться следует именно его богам.

Потом все снова принялись обсуждать случившееся, горячо спорили, гадали, что им еще может грозить, разрабатывали новые планы действий.

Однако в итоге они так ни к чему и не пришли, поскольку не знали в точности, какая именно опасность их подстерегала, и тогда они написали на пергаменте, как предупреждение, чтобы все о том знали: «Зловещая старуха в черном прошла по улице мясных лавок».

Наблюдательные мужчины и женщины, хорошо знающие Бонд-стрит, оценят изумление, испытанное мною в ювелирной лавке, когда я осознал, что за мной никто не приглядывает. Более того, даже когда я взял посмотреть небольшой ограненный кристалл, вокруг меня не столпились продавцы. Я прошелся по всей лавке, но за мной так никто и не последовал.

Смекнув, что в ювелирном бизнесе произошла какая-то необыкновенная революция, я решил удовлетворить свое разыгравшееся любопытство и порасспросить одного старика — полудемона, получеловека, — владевшего магазином идолов в уединенном местечке в Сити и всегда державшего меня в курсе всех дел края мира. И между делом, за понюшкой верескового табака, он снабдил меня этой сногсшибательной информацией: мистер Нипи Танг, сын Тангобринда,^{21} вернулся с окраины мира и как раз сейчас пребывает в Лондоне.

Информация может и не показаться сногсшибательной для тех, кто не знаком с ювелирным делом; но если я скажу, что единственный вор, нанятый в складчину ювелирами Вест-Энда со времен трагической гибели знаменитого Тангобринда, — это не кто иной, как Нипи Танг, и что ловчее этих пальцев и стремительнее этих обтянутых чулками ног не найти даже в Париже, станет понятно, отчего ювелиры Бонд-стрит больше не заботились о том, что давно залежалось у них на прилавках.

В то лето в Лондоне продавались крупные бриллианты и несколько приличных сапфиров. В неких удивительных королевствах за пределами Востока у чужеземных правителей пропали из тюрбанов фамильные реликвии, добытые в стародавних военных походах, и местные хранители драгоценностей престола, не услышавшие шагов обтянутых чулками ног Танга, подверглись допросу с пристрастием и мучительному умерщвлению.

А ювелиры устроили для Танга небольшой ужин в Отеле «Грейт Магнифишент»; окна там не распахивались последние пять лет, и подавали там вино за гинею, не отличимое от шампанского, и сигары по полкроны с гаванской маркировкой. В общем, на взгляд Танга, ужин вышел роскошным.

Но мне предстоит рассказать о событии много более печальном, нежели ужин в отеле. Публика жаждала драгоценностей, а драгоценности надо было откуда-то добыть. И тут впору поведать о последнем вояже Нипи Танга.

В тот год была мода на изумруды. Человек по имени Грин только что пересек Ла-Манш на велосипеде, и ювелиры заявили, что зеленый камень подобающим образом увековечит это событие, — и рекомендовали изумруды.

Как раз тогда некий ростовщик с Чипсайда,^{22} который только что сделался пэром, разделил свои доходы на три равные части; одну часть выделил для покупки пэрства, имения, парка и двадцати тысяч фазанов, без которых никак нельзя, еще одну часть — на содержание всего этого, а третью поместил в заграничный банк, отчасти для того, чтобы надуть сборщиков налогов, а отчасти из опасений, что дни института пэрства сочтены, и, может статься так, что ему придется начинать свое дело с нуля на новом месте. В свое содержание он включил драгоценности для супруги, так и вышло, что Лорд Каслнорман^{23} сделал заказ двум известным ювелирам с Бонд-стрит по имени Гросвенор и Кэмпбэлл на сумму аж в 100 000 фунтов на некоторое количество подлинных изумрудов.

Однако в наличии были в основном мелкие и потерявшие товарный вид изумруды, и Нипи Тангу пришлось отправляться немедленно, не пробыв в Лондоне и недели. Кратко изложу, что ему предстояло сделать. Немногие посвящены в подробности дела, но там, где формой бизнеса является шантаж, чем меньше у вас кредиторов — тем лучше (это правило, разумеется, до известной степени распространяется на все ситуации).

На побережье опасных морей Широора-Шэн растет одно дерево, и только на его ветвях — и нигде более в мире — суждено свить свое гнездо Птице с Тяжелым Взглядом. Нипи Танг получил информацию, которая и в самом деле была правдивой, что если птица полетит в Фейриленд — Сказочную Страну — до того, как яйца проклюнутся, они все неминуемо превратятся в изумруды, в то же время если яйца проклюнутся до этого, — пиши пропало!

Когда он заикнулся об этих яйцах господам Гросвенору и Кэмпбэллу, они сказали: «То, что надо», это были люди немногословные, особенно по-английски, поскольку это не родной их язык.

Итак, Нипи Танг пустился в путь. На вокзале Виктория он купил украшенный виньетками билет. Он проехал Херн Хилл, Бромли и Бикли, и проследовал мимо Сент-Мэри Крэй. В Айнсфорде он сошел с поезда и, петляя по тропе в продуваемой ветрами долине, пустился в поиски на холмы. На вершине холма в небольшом перелеске, где уж давно отцвели все анемоны, аромат мяты и тимьяна окутал его, и Танг вновь вышел на знакомую тропу, древнюю и прекрасную, как чудо, что вела к самой окраине мира. Для него ничего не значили все эти святые легенды, что сродни тайне самой земли, ибо он был на работе, как не значили бы они ничего и для меня, если бы мне когда-нибудь удалось воплотить их в слово. Итак, он спустился вниз, тропа уходила все дальше и дальше от знакомых нам полей, и всю дорогу он бормотал себе под нос: «Если яйца проклюнулись, то — пиши пропало!» Очарование, присущее во все времена этим пустынным землям, лежащим по ту сторону меловых гор Кента, усиливалось по мере того, как он продолжал свой путь. Все более странным казалось все, что окружало узкий Путь на окраину мира. Много раз над путником сгущались сумерки, принося свои тайны, многажды сияли звезды, много раз являлось утро, пламенея в звоне серебристых рожков, и вот уж показались заставы эльфов, охраняющих границы Фейриленда — Сказочной Страны, и сверкающие гребни фейрилендских гор ознаменовали конец пути. И наконец, стеная от боли (поскольку побережья мира покрыты огромными кристаллами) он добрался до опасных морей Широора-Шэн и увидел, как разбивают они в гравий осколки упавших звезд, увидел и услышал их рев — тех бескорабельных морей, что между землей и обителью сказок вздымают волны каким-то мощным ветром, что не является ни одним из наших четырех. И там, во тьме, на зловещем побережье, где тьма устремлялась с небес наискосок и вниз, будто бы с неким злым умыслом, — там возвышалось это одинокое, искривленное лиственное дерево. Худо пришлось бы тому, кого застали здесь сумерки, а ночь уже опустилась, со множеством звезд, и звери, рыскающие в черноте, «прожирали» Нипи Танга глазами. И там, на нижней ветке, на расстоянии вытянутой руки, он отчетливо увидел Птицу с Тяжелым Взглядом, сидящую на гнезде, благодаря которому она и прославилась. Ее взгляд был обращен к тем самым трем непостижимым горам, что возвышаются далеко на другой стороне опасных морей, тем самым горам, что прячут в своих долинах Фейриленд — Сказочную Страну. И хотя в наших краях еще не настала осень, здесь уже приближалось зимнее солнцестояние, — тот самый момент, когда по сведениям Танга, яйца должны были проклюнуться. Неужели его расчет оказался неверен, и он прибыл минутой позже? Как бы то ни было, птица уже готовилась улетать, ее крылья трепетали, а взгляд был обращен к Фейриленду — Сказочной Стране. Танг, не теряя надежды, забормотал молитву тем языческим богам, злобы и мщения которых он имел все основания опасаться. Но так уж сталось, что то ли оттого, что было уже слишком поздно, то ли молитва была слишком короткой, чтобы умиротворить их, но внезапно нагрянуло зимнее солнцестояние, и яйца проклюнулись под грохот Широора-Шэн, и птица улетела навсегда со своим Тяжелым Взглядом, и все в самом деле сложилось очень печально для Нипи Танга. У меня духу не хватает сказать вам еще хоть слово.

Там возвышалось это одинокое, искривленное лиственное дерево

— Я гляжу, — сказал Лорд Каслнорман спустя несколько недель господам Гросвенору и Кэмпбэллу, — вы не торопитесь с этими изумрудами.

Есть вещи, известные только рослому привратнику из Тонг-Тонг-Таррупа, что сидит и нашептывает сам себе собственные воспоминания у ворот небольшого бастиона.

Он вспоминает битву, случившуюся в залах гномов; и как феи однажды явились за опалами, хранившимися в Тонг-Тонг-Таррупе; и как великаны прошли через поля внизу, а он наблюдал за ними из ворот; он вспоминает приключения, казавшиеся чудесными даже богам. А вот кто живет в этих домиках, вмерзших в высокий пустынный край мира, даже он не рассказал мне, хотя он слывет словоохотливым. Среди эльфов, единственных живых существ, которых когда-либо видели в этой ужасной вышине, где они добывают бирюзу на высочайшем утесе земли, его именем — олицетворением болтливости — дразнят особенно разговорчивых.

Любимая байка привратника, если предложить ему бэш — любимый наркотик, за который он оказывал свои услуги эльфам в войне с гоблинами, или наоборот, если бы гоблины предложили ему больше, — его любимая байка в момент, когда его тело ублажено наркотиком, а душа охвачена волнением, повествует о поисках, имевших место очень-очень давно, и это были поиски, ни много ни мало, песни одной старой женщины.

Опишу обстоятельства рассказа. Старик, худой и бородатый, и чудовищно рослый, расселся у городских ворот на утесе высотой около десяти милей. Большинство городских домов обращено на восток, они освещены солнцем, луной и известными нам созвездиями; а один дом на остроконечной вершине глядит за край мира и освещен мерцанием тех неземных пространств, где один длинный вечер стирает все звезды. Я предлагаю ему немного бэша; длинный указательный палец немедленно накрывается грязным и жадным большим пальцем — это передний план картины. На заднем плане тайна безмолвных домов и неведение, кто их обитатели, на какую службу они наняли длинного привратника, какую плату он получает, и смертен ли он.

Опишу, как он молча глотает предложенный мною бэш в воротах этого невероятного города, выпрямляет свою огромную длинную худую спину и начинает рассказ.

Будто бы одним ясным утром сто лет назад, в Тонг-Тонг-Тарруп снизу, из мира людей поднялся посетитель. Он уже пересек снежную полосу и занес ногу над ступенью лестницы, что спускается от скал Тонг-Тонг-Таррупа, когда его увидал рослый привратник. И так мучительно гость карабкался по этим пологим ступенькам, что привередливому стражнику пришлось поломать голову, принес или не принес чужестранец ему бэш, наркотик, который придает значение звездам и вроде бы объясняет сумерки. И в итоге выяснилось, что бэша нет ни щепотки, и незнакомцу нечего предложить ворчливому привратнику, кроме своей истории.

Звали незнакомца, кажется, Джеральд Джоунз, и жил он всегда в Лондоне; но однажды, ребенком, он побывал в Северных Вересках. Это было так давно, что он не помнил, как и зачем, но так или иначе, он очутился один в вересковых зарослях, и вереск был весь в цвету. И ничего больше не было видно — только вереск, только камыш да папоротник, вот разве что, там, вдали, ближе к закату, на расплывчатых холмах, смутно проступали заплатки, похожие на поля, возделанные человеком. Вечерело, и туман сполз и спрятал холмы, а он все шел через вересковые заросли. И вот он дошел до долины, крошечной долины посреди вересковой пустоши, и склоны ее были удивительно крутыми. Он лег и стал глядеть на эту долину сквозь корни вереска. И далеко-далеко под ним, в саду, у домика, окруженная мальвами выше своего роста, старая женщина сидела на деревянной скамейке и пела вечернюю песню. И путник был очарован этой песней, и припоминал ее впоследствии, уже в Лондоне, и когда бы она ни звучала в его голове, она рождала мысль о вечерах, каких в Лондоне не бывает, — и он снова ощущал ласковый ветерок, лениво пролетающий по вереску, слышал деловитых шмелей, и забывал шум машин. И слушая разговоры людей о Времени, он всегда жалел, что Время поглотило эту песню. Впоследствии однажды он снова отправился в те Северные Верески, и нашел ту крошечную долину, но в саду не было старой женщины, и никто не пел песню. И то ли тоска по песне, которую спела старая женщина однажды летним вечером двадцать лет назад, день за днем снедавшая его разум, то ли та утомительная работа, которой он занимался в Лондоне (а он работал в одной крупной компании, совершенно бесполезной), но он очень рано состарился, как это бывает с городскими жителями. И в конце концов, когда меланхолия стала приносить только сожаление, а бессмысленность его работы усугубилась, он решил проконсультироваться с волшебником. Отправился он к волшебнику, и поведал ему о своих горестях, а именно, рассказал, как слышал ту самую песню. «А теперь, — сказал он, — нет ее в целом мире нигде».

«Конечно, ее нет нигде в мире, — сказал волшебник, — но за краем мира вы легко ее отыщете». И он объяснил тому человеку, что тот страдает от течения времени и рекомендовал ему провести день на краю мира. Джоунз спросил, в какую часть на краю мира ему следует отправиться, а волшебник слыхал благожелательные отзывы о Тонг-Тонг-Таррупе, поэтому Джоунз заплатил волшебнику, как обычно, опалами, и немедленно отправился в путешествие. Дороги в тот город извилисты; он взял билет на вокзале Виктория, а билет продавали только доверенным лицам; он проехал Блет; он поехал вдоль Холмов Неол-Хунгар и приблизился к Гэп-оф-Пой. Все это находилось в той части мира, что всем хорошо известна; но за Гэп-оф-Пой, в тех обычных степях, очень похожих на Сассекс, можно впервые повстречаться с невероятным. Гряду обыкновенных серых холмов, Холмов Сниг, можно увидеть со степных окраин из Гэп-оф-Пой; именно здесь начинается невероятное, вначале не повсеместное, но по мере подъема на холмы происходящее все чаще и чаще. Скажем, спускаясь однажды к степи Пой, первое, что я увидел, были обыкновенные пастухи, наблюдавшие за отарой обыкновенных овец. Я глядел на них, и некоторое время ничего такого не происходило, как вдруг, без единого слова, одна из овец подошла к пастуху, одолжила у него трубку и покурила — событие это потрясло меня невероятно; потом, правда, на Холмах Сниг я встретил честного политика… Вот по этим степям брел Джоунз, брел через Холмы Сниг, пока не пришел к длинному отрогу за холмами, что вел вверх на край мира, и где, как гласят все путеводители, может случиться всякое. У подножия этого склона повсюду можно встретить явления, которые мыслимы и в знакомых нам местах; но вскоре все это исчезает, и путешественнику не остается ничего, кроме как наблюдать сказочных зверей, ощипывающих цветы, поразительные, как они сами, и камни столь причудливой формы, что в них ясно прочитывается значение, слишком потрясающее, чтобы оказаться просто случайностью. И даже деревья были шокирующе незнакомыми, им так многое надо было поведать, что они наклонялись друг к другу в разговоре, выстреливали гротескными суждениями и хитро глядели на собеседника. Джоунз видел, как две пихты дрались между собой. Воздействие этих сцен на его нервы было очень серьезным; но, не смотря ни на что, он продолжал свой путь наверх, и очень обрадовался, увидев примулу, единственную знакомицу, встреченную за многие часы, но она вдруг свистнула и ускакала прочь. Он видел единорогов в их тайном доле. Поздно ночью нечто зловещее прокралось на небо, и там засветили не только звезды, но большие и малые луны, и он слышал, как громыхают во тьме драконы.

С рассветом в вышине возник на изумительных утесах город Тонг-Тонг-Тарруп, со светом замерзших звезд и крошечной кучкой домов высоко в небесах. Путник уже подымался по пологой горе; великие туманы медленно покидали ее и обнажали, уходя, все более и более поразительные вещи. Еще до того, как исчез туман, он услышал довольно близко от себя, на той горе, что полагал пустынной, грохот тяжелых копыт, барабанящих по земле. Он пришел на плато кентавров. И в тумане он увидел всех их сразу: вот такими они были, дети небылицы, пять огромных кентавров. Задержись он ненадолго перед какой-нибудь другой удивившей его вещью, он не дошел бы так далеко; он брел через плато и подошел довольно близко к кентаврам. Не в обычае кентавров замечать людей; они били копытами и кричали друг другу по-гречески, но ни слова не сказали ему. Тем не менее они повернулись и уставились на него, когда он пошел от них прочь, и пока он пересекал плато, все пятеро скакали за ним легким галопом до края своей зеленой земли; а над высокогорным зеленым плато кентавров нет ничего, кроме пустынных гор, и последняя зелень, которую видит покоритель гор, когда путешествует к Тонг-Тонг-Таррупу, — это трава, которую топчут кентавры. Он пришел в снежные поля, которые горы носят как плащ, а голова их торчит из плаща непокрытая, и продолжал подыматься. Кентавры наблюдали за ним с возрастающим интересом.

Вокруг него не было больше даже мифических зверей, даже странных бесноватых деревьев — ничего, кроме снега и чистых голых утесов, на которых стоял Тонг-Тонг-Тарруп. Весь день он подымался, и вечер застал его на верхней кромке снеговой линии; и вскоре он приблизился к лестнице, вырезанной в скале, и попал в поле зрения вздорного рослого привратника Тонг-Тонг-Таррупа, сидящего и бормочущего забавные воспоминания себе под нос и напрасно ожидающего от чужестранца подарок в виде бэша.

Похоже, что добравшись до ворот бастиона, усталый странник потребовал немедленно поселить его в гостиницу с хорошим видом на край мира. Но рослый привратник, этот вздорный человек, разочарованный отсутствием бэша, прежде чем проводить его, потребовал от чужестранца истории, с тем, чтобы присоединить ее к своим воспоминаниям. Вот, собственно и вся история, если рослый привратник поведал мне правду и если его память ему не изменяет. И когда история была рассказана, ворчун поднялся и, звеня своими музыкальными ключами, отправился вверх, проходя через сотни дверей и подымаясь по сотням ступеней, и привел странника в самый верхний дом, высочайшую крышу мира, и показал ему окно гостиной. Там усталый путник сел на стул и уставился в окно, выходящее прямо на край мира. Окно было закрыто, и в его поблескивающих стеклах вечерние сумерки сверкали и танцевали, то ли как фонари со светлячками, то ли как море; сумерки длились, переливаясь, полные чудесных лун. Но путешественника не занимали чудесные луны. Ибо прямо из пропасти, вцепившись корнями в далекие созвездия, тянулись стебли мальв, и в их окружении маленький зеленый садик трепетал и дрожал, как изображение дрожит на воде; а чуть выше цветущий вереск плыл в сумерках, и подымался все выше и выше, пока сумерки не сделались целиком пурпурными; и маленький зеленый садик далеко внизу завис посреди сумерек. И тот садик там, внизу, и этот вереск вокруг него — все, казалось, дрожало и плыло в звуках песни. Ибо сумерки наполнились песней, которая пела и звенела во всех концах мира, и этот зеленый сад и этот вереск, казалось, мерцали и длились вместе с этой песней, а она звучала высоко и низко, и старая женщина пела ее там внизу, в садике. Шмель пролетал мимо с самого края мира. И песня, что плескалась о берега мира, под которую звезды танцевали, была той самой, что он слыхал от старой женщины давным-давно в долине посреди Северных Вересков.

А один дом на остроконечной вершине глядит за край мира

Но этот ворчун, рослый привратник, он не позволил чужестранцу остаться, потому что тот не принес ему бэш, и бесцеремонно вытолкал его прочь, сам совершенно не заботясь о том, чтобы взглянуть через самое удаленное окно мира, ибо земли, что Время сокрушает и пространства, которыми Время ведает, для старого ворчуна не составляют единого целого, а вот бэш, который он потребляет, воздействует на его сознание сильнее, чем что-либо, что может показать ему человек, как в мире нам известном, так и за его краем. И, горько протестуя, путешественник отправился восвояси, вниз, обратно в мир.

Для человека вроде меня, приученного к невероятному, познавшего край мира, эта история представляет некоторые трудности. И все же, может статься, что разрушения, произведенные Временем, носят лишь местный характер, и что за пределами масштаба его разрушений, старинные песни все еще поются теми, кого мы полагаем умершими. Я пытаюсь на это надеяться. И все же, чем больше я изучаю историю, что рассказал мне длинный привратник в городе Тонг-Тонг-Тарруп, тем более правдоподобной представляется мне альтернативная теория, что этот седой привратник — лжец.

Возвращаясь домой с захваченными в Ломе трофеями, четверо рослых мужчин шли, глядя только вперед, взглянуть налево они не решались — там тянулась закрытая облаками пропасть, а о том, какой она глубины, страшно было даже подумать.

Позади остались дымящиеся развалины Ломы, все защитники которой погибли; никто не мог снарядить за ними погоню, и все же чутье подсказывало им: что-то не так. Уже три дня брели они по узкой осыпающейся тропе, над ними высились отвесные скалы, а совсем рядом — крутой обрыв. Было холодно, в ночной тьме слышался неясный шум — то ли по дну ущелья несся горный поток, то ли доносились порывы ветра; мрачное безмолвие этих мест начинало действовать на нервы, боевой клич врага мог бы взбодрить их; хотелось, чтобы тропа стала шире, вся затея с походом на Лому казалась теперь никчемной.

Если бы тропа была шире, захватить Лому, конечно же, было бы труднее, ее жители возвели бы укрепления, но поскольку иной дороги туда, кроме этой тянущейся на многие десятки километров опасной тропы, не было, те полагали, что окруженный горами город неприступен. Как-то один из индейцев сказал: «Давайте нападем на них». И в вигвамах прозвучал одобрительный смех. Лишь орлы, говорили они, видели этот город, где груды изумрудов и золотые изваяния богов; заманчивым показалось высказанное предложение завладеть богатствами, о которых знали лишь орлы.

Предложение исходило от Смеющегося Лица, который собрал тридцать отважных воинов, вооруженных томагавками и луками, и повел их в Лому; в живых остались только четверо, которые везли теперь на муле захваченную добычу. Тут были четыре золотых фигурки богов, сотня изумрудов, пятьдесят два рубина, большой серебряный гонг, два малахитовых сосуда с аметистовыми ручками для курения благовониями во время богослужений, четыре высоких розовых чаши из горного хрусталя, крошечная шкатулка, украшенная двумя бриллиантами, и (о чем они не догадывались) проклятие, написанное на неведомом языке. Умиравший жрец незаметно спрятал листок пергамента среди награбленных вещей.

Они прошли половину пути по узкой, осыпающейся тропе, наступала третья ночь, которая сползала с горных вершин и влекла их к пропасти, третья ночь с тех пор, как они покинули объятую пожаром Лому. Еще три трудных дня, и они с триумфом вернутся домой, но инстинкт подсказывал им: что-то не так. Нам, сидящим дома за закрытыми окнами и задернутыми шторами, жмущимся в ненастье поближе к огню и молящимся в положенное время пред домашними святыми образами, трудно представить такую жуткую ночь, полную проклятий разъяренных языческих богов. То была именно такая ночь. Хотя легкие кучевые облака плыли медленно, в пропасти заунывно завывал ветер, он словно стонал и жаловался, но когда на тропе стали сгущаться сумерки, в голосе его явно послышалась угроза, он звучал все громче и злее, а с наступлением ночи превратился в протяжный вой. Облака то и дело заслоняли звезды, быстро спустился туман, словно кто-то набросил густую пелену, чтобы скрыть всё, и ничего не стало видно.

В промозглой тьме четверо мужчин молились своим тотемам, причудливым деревянным фигурам, что находились далеко отсюда, охраняя родные вигвамы, на лицах которых запляшут отблески костра, когда до их слуха долетят рассказы о славном сражении. Воины стояли на тропе, молились и ожидали знака. Тотем может быть похожим на выдру, индеец будет молиться ему, и, если священный покровитель благосклонен, он непременно подаст ему знак, и тот услышит звук, похожий на плескание выдры, хотя то может оказаться просто звуком осыпающихся камней; распознанный звук — это знак. Тотемами четырех мужчин, находящимися далеко отсюда, были кролик, медведь, цапля и ящерица. Они ждали, но знака не было. Беснующийся в пропасти ветер производил много шумов, но ничто не походило на прыжок кролика, рычание медведя, крик цапли или шуршание ящерицы в траве.

Уже три дня брели они по узкой, осыпающейся тропе

Казалось, ветер упорно твердил им одно и то же, что определенно содержало угрозу. Они еще раз помолились своим тотемам, но знака так и не было. Теперь они уже знали, что у этой ночи больше могущества, чем у далеких и дорогих их сердцу раскрашенных деревянных тотемов, на лицах которых пляшут отблески костров. Было ясно, что ветер говорил им о чем-то ужасном на языке, которого они не понимали. Они вслушались, но ничего не смогли разобрать. По невозмутимым лицам нельзя было догадаться, как сильно хотелось четырем рослым мужчинам очутиться в родных вигвамах, сидеть у костров, слушать рассказы о сражениях, смотреть на милые тотемы, которые прислушивались и улыбались в темноте. По их виду нельзя было догадаться, что они уже знали, что сулит им эта ночь и этот туман.

Так и не дождавшись от своих тотемов ответов или каких-либо знаков, они вытащили из мешка золотые фигурки богов, которые сумели заполучить только когда Лому охватил пожар и все ее защитники погибли. Они поставили их на горную тропу — идолов с большими рубиновыми глазами и изумрудными языками, сидевших, поджав под себя скрещенные ноги, и отошли от них на некоторое расстояние; было похоже, что происходила встреча богов и людей. Они опустились на колени и в ужасную промозглую ночь обратились с молитвой к богам Ломы, с которыми обошлись несправедливо. Потому что теперь они чувствовали их жажду мести и осознавали всю безнадежность своего положения. Четверка богов смеялась над ними, подрагивали их изумрудные языки; индейцы видели это, хотя была непроглядная ночь и густой туман. Четверо мужчин поднялись с колен, решив оставить божков на тропе, но побоялись: вдруг однажды какой-нибудь охотник из их племени натолкнется на них и скажет о Смеющемся Лице: «Он бежал, бросив золотые фигурки богов», а потом продаст золото, вернется богатым и затмит славу Смеющегося Лица и трех его спутников. Они могли бы швырнуть золотых идолов с рубиновыми глазами и изумрудными языками в пропасть, но понимали, что совершили несправедливость по отношению к богам Ломы, и со страхом ожидали возмездия, что настигнет их в этих горах. А потому они снова засунули их в мешок, где лежал также и пергамент с проклятием жреца, о чем им было неведомо, и, погоняя испуганного мула, продолжили путь. До полуночи они шли, не позволяя себе передышки; все темнее и ужаснее становилась ночь, все грознее завывал ветер. Казалось, мул знал о том, что случится, и трясся от страха, ветер тоже знал это, но безотчетное чувство подгоняло четверых рослых мужчин, пытавшихся избежать неминуемого.

И хотя жены долго ждали своих мужей у того места, где начиналась горная тропа, невдалеке от раскинувшихся в долине вигвамов, где горели костры и высились тотемы, ждали изо дня в день, а по ночам звали их по именам, никто никогда больше не видел этих пропавших в горах четверых рослых мужчин, безответно взывавших к своим тотемам на раскрашенных столбах. Мистическое проклятие, написанное на пергаменте и спрятанное в их мешке, о чем они не догадывались, оказало свое воздействие на глухой горной тропе, тянувшейся на десятки километров от Ломы, и никто не знает, что там произошло.

В одной мрачной старинной таверне звучит много рассказов о море; но эта история, которой я ждал вечерами чуть ли не год, открылась лишь с помощью горгонди, вина, что я тайно выторговал у гномов.

Я знал, кто мне нужен. Я слушал рассказы этого человека, полные громогласной божбы, я угощал его ромом и виски и смешивал напитки, но история, которой я добивался, все не возникала, и я прибег к последнему средству — отправился в горы Хатнет и там всю ночь торговался с вождем гномов.

Когда я принес в эту старинную таверну сокровенный напиток гномов во фляге из кованого железа и вошел под низкие своды зала, мой человек еще не пришел. Матросы смеялись над старой железной флягой, но я сидел и ждал — открой я ее, они бы все зарыдали и запели. Я был весь ожидание, ибо чуял, что мой человек знает одну историю — и история эта до глубин всколыхнет неверие неверящих.

Он пришел. Поздоровался со мной, сел и спросил бренди. Я знал, что его трудно сбить с курса, и, откупорив железную флягу, попытался отговорить от бренди, боясь, что как только бренди обожжет ему горло, он уже не изменит ему ради другого вина. Вскинув голову, он призвал чудовищно жуткие кары на голову всякого, кто осмелится сказать хоть слово против бренди.

Я поклялся, что против бренди ничего не имею, но добавил, что бренди часто дают детям, в то время как горгонди пьют только лишь мужчины — мужчины столь греховные, что им незачем даже грешить, ибо все обыкновенные пороки для них благовоспитанность, не более. Он спросил, трудно ли пьется горгонди, и я ответил — трудно, так трудно, что стоит лишь пригубить, как из груди непременно вырвется проклятье. Тогда он спросил, что у меня в железной фляге, и я ответил — горгонди. Он крикнул, чтобы ему принесли самый большой кубок в этой мрачной старинной таверне. Когда принесли кубок, он вскочил, погрозил мне кулаком, и выругался, и велел наполнить его вином, которое вынес я той жуткой ночью из сокровищницы гномов.

Выпив, он поведал, что знавал людей, которые осуждали вино, поминая Небеса; и, значит, ему на небеса не надо — нет, ему туда не надо; однажды он послал одного такого в преисподнюю, а когда окажется там сам, то вернет того обратно, ибо ему там не нужны сопляки.

После второго кубка он впал в задумчивость, но все не начинал рассказывать свою историю, и я испугался, что никогда уже ее не услышу. Но вот глотку ему обжег третий стакан этого страшного вина — не подвели злодеи-гномы: сдержанность его пропала, как сухой лист в огне, и он открыл тайну.

Я давно уже понял, что у кораблей есть собственная воля, или собственный путь. Я подозревал, что когда моряки умирают или уходят с корабля, брошенный корабль стремится в собственную страну — но я и вообразить себе не мог, ни во сне, ни наяву, что у кораблей есть бог, которому они молятся, и что ускользают они в свой морской храм.

После четвертого стакана напитка, что гномы изготовили и столь же коварно, сколь мудро держали от людей подальше, пока я не выторговал его у их старейшин в ту осеннюю ночь, матрос рассказал эту историю. Я не буду пересказывать ее так, как рассказывал он, со всеми проклятьями и богохульствами — не потому, что затрудняюсь воспроизвести их на письме дословно, а просто, как только начинаю писать, меня охватывает ужас, и я не могу унять дрожи, пока их не вымараю. Так что я расскажу эту историю своими словами, которые, будучи приличны, в отличие от тех, что выходили из уст матроса, увы, не передают вкуса и запаха рома, крови и моря, как его слова.

Вы думаете, что корабль — это бесчувственная вещь, как какой-нибудь стол, что корабль — это просто мертвые куски дерева, железа и холста. Это потому, что вы не видели моря — вы, живущие на берегу и вспоенные молоком. Молоко — еще более проклятый напиток, чем вода.

Когда на корабле есть капитан, и рулевой, и экипаж, корабль не может проявить собственную волю.

Лишь в одном случае корабль с экипажем на борту может действовать по собственной воле — когда весь экипаж пьян. Как только последний матрос падает на палубу пьяным, корабль свободен и немедленно ускользает — тотчас ложится на новый курс и сотни миль не отклоняется от него ни на ярд.

Однажды такое случилось с «Морской мечтой». Билл Смайлс был там и может за это поручиться. Билл Смайлс никогда раньше не рассказывал этой истории, боясь, что его назовут лжецом. Нет человека, который так ненавидел бы виселицу, как Билл Смайлс, но не надо называть его лжецом. (Я рассказываю эту историю, как слышал: важное вперемешку с неважным, пусть и своими скромными словами; я не усомнился в ее правдивости тогда, не сомневаюсь и теперь; судите сами.)

Нечасто бывает, чтобы весь экипаж был пьян. Экипаж «Морской мечты» пил не больше других. Но вот как получилось.

Капитан был пьян постоянно. Но в один прекрасный день ему то ли примстилось, что пауки оплетают его паутиной, то ли вдруг кровь хлынула у него из обоих ушей, и он решил, что пьянство может повредить его здоровью. Наутро он дал зарок. Он был трезв все утро и весь день, а вечером увидел, как один матрос выпил стакан пива, и его охватило безумие. Он наговорил много такого, что очень не понравилось Биллу Смайлсу. А на следующее утро заставил дать зарок всю команду.

Два дня никто и капли в рот не брал, не считая воды, а на третье утро капитан был совершенно пьян. Поэтому все сочли резонным пропустить по стаканчику-другому, все, кроме рулевого. Но к вечеру рулевой не утерпел и тоже пропустил стаканчик, отчего корабль сбился с курса и стал кружить. А потом ни с того ни с сего под всеми парусами пошел на юго-восток и до полуночи не менял курса. А в полночь он подошел к широким влажным сводам Храма Моря.

Люди часто делают громадную ошибку, полагая, что мистер Смайлс пьян. И не только люди. Эту же ошибку сделал и корабль, много кораблей. Большая ошибка — думать, что старина Билл Смайлс пьян, только потому, что он не может двигаться.

Билл Смайлс ясно запомнил полночь, лунный свет и Храм Моря — все брошенные корабли мира были там, все старые покинутые корабли. Носовые фигуры кивали, то и дело поглядывая на идола. Идол — женщина из белого мрамора на пьедестале — очевидно, была любовь всех этих кораблей, покинутых людьми, или это была богиня, которой возносили они свои языческие молитвы. Билл Смайлс смотрел, как зашевелились губы у всех носовых фигур — они начали молиться. Но как только они увидели, что на «Морской мечте» есть люди, их губы враз сомкнулись. Они толпой устремились к «Морской мечте», то и дело наклоняясь, чтобы рассмотреть, все ли там пьяны — тогда-то они и ошиблись насчет Билла Смайлса, ибо он не мог двинуться. Они скорее отдали бы все сокровища пучин, чем позволили человеку услышать молитвы, возносимые богине, или узнать об их любви к ней. Это сокровенная тайна моря.

Матрос замолчал. И, желая скорее услышать, что за восторженные или богохульные молитвы возносили носовые фигуры мраморной женщине, богине кораблей, в лунном свете в полночь в море, я плеснул матросу еще горгонди — напитка гномов.

Не надо было мне этого делать. Но он сидел и молчал, а я так хотел узнать тайну моря. Он мрачно осушил кубок — и, добавив его к уже выпитому, пал жертвой злодейства гномов, изготовивших это запредельное вино не для добра. Он стал медленно клониться вперед и упал на стол, лицо его перекосила злобная улыбка, и, внятно сказав одно только слово: «Ад», он умолк навсегда, унеся с собой тайну моря.

Полночь, лунный свет и Храм Моря

Однажды цирюльник Шушан отправился к зубному технику Шепу, чтобы обсудить положение Англии. И сообща они решили, что пора послать за Али.

Поздним вечером Шушан покинул крошечный зубной кабинет неподалеку от Флит-стрит и, вернувшись в свой дом на окраине Лондона, не медля отправил сообщение, чтобы призвать Али.

И Али явился из страны Персии, пройдя большую часть пешком; на это ему потребовался почти год, но когда он пришел, его встретили с радостью.

И Шеп рассказал Али, что случилось с Англией, а Шушан поклялся, что дела обстоят именно так, и, выглянув из окна крошечного зубного кабинета неподалеку от Флит-стрит, Али сам увидел лондонские нравы и вслух благословил царя Соломона и его печать.

Услышав о царе Соломоне и его печати, Шеп и Шушан спросили Али (а раньше они не осмеливались этого сделать), не с ним ли печать. И Али похлопал ладонью по небольшому шелковому узелку, который достал из-под одежд. Печать была там.

Во всем, что касается хода звезд по орбитам и влияния на них духов и демонов Земли, наш век совершенно несведущ, и его справедливо называют Вторым Веком Невежества. Но Али знал. В Багдаде он семь ночей подряд наблюдал за движением по небосводу некоторых светил и благодаря этому сумел открыть убежище Того, Кого Искали.

И вот, ведомые Али, все трое отправились в Мидлендс.[6] И по глубокому почтению, которое читалось на лицах Шепа и Шушана, некоторые догадывались, что несет Али, в то время как другие говорили, что это, вероятно, скрижали Закона или сокровенное имя Бога, третьи же и вовсе утверждали, что у него с собой, должно быть, очень много денег. Так миновали они Слод и Эптон.

Наконец они пришли в город, который искал Али — на то место, над которым, как он видел, робкие звезды кружатся, как в водовороте и, потревоженные, срываются со своих орбит. И воистину, когда они пришли туда, на небе не было никаких звезд, хотя уже настала полночь. А Али сказал, что это и есть то самое место. До сих пор по вечерам, когда настает время сказок, в гаремах Персии рассказывают о том, как Али, Шеп и Шушан пришли в Черную Страну.

Когда настал рассвет, они огляделись по сторонам и увидели, что это, без сомнения, то самое место, о котором говорил Али, ибо земля здесь была изрыта рудниками и шахтами и, обожженная, громоздилась грудами, и повсюду виднелись многочисленные заводы, которые возвышались над городом, словно он был захвачен ими. И Шеп и Шушан в один голос восславили Али.

А Али сказал, что нужно непременно созвать владык этого места, и чтобы исполнить это, Шеп и Шушан отправились в город и там говорили искусно и убедительно. Так они сказали, что Али, известный своей мудростью, изобрел некий оригинальный метод, который, несомненно, принесет большую пользу Англии. И, услышав, что он ничего не просит за свое изобретение, а ищет только пользы для людей, владыки согласились встретиться с Али и поговорить о его предложении. И все они вышли к Али.

И, обратившись к ним, Али сказал так:

— О, владыки места сего! В книге, которая известна каждому человеку, рассказывается, как некий рыбак, забросив в море невод, выловил медный кувшин; когда же он вытащил пробку, из кувшина вырвался ужасающего вида злой дух, и был он как дым, заволакивающий небо. Тогда рыбак…

Но владыки сказали:

— Мы знаем эту историю.

А Али ответил:

— О том, что случилось с тем духом после того, как его благополучно бросили обратно в море, не может достоверно судить никто кроме тех, кто посвятил себя изучению демонов, и конечно, об этом не может знать ни один из смертных; лишь тот факт, что пробка от кувшина, которую и по сей день украшает священная соломонова печать, сохранилась, может быть известен людям.

И видя, что владыки сомневаются, Али достал свой узелок и стал один за другим развязывать многочисленные шелковые платки, пока не предстала пред ними печать, и некоторые из владык узнали ее, а некоторые — нет.

И они с интересом разглядывали ее и внимали Али, и Али сказал:

— Прослышав о том, как плохи дела в Англии, — о том, что дым затянул огромные пространства, и трава (как говорят) местами стала совсем черной, а так же о том, что, несмотря на это, ваши фабрики продолжают расти и множиться, а шум и суматоха стали таковы, что у человека не осталось времени для песен, я решил придти, как просили меня мои добрые друзья лондонский цирюльник Шушан и зубной техник Шеп, чтобы помочь вам исправить это.

И они спросили:

— Где же твое изобретение и в чем заключается твой метод?

А Али ответил:

— Разве не показал я вам только что пробку от кувшина, и на ней, — как видно каждому доброму человеку, — священную печать? В Персии я узнал, что ваши поезда, которые увеличивают суматоху, перевозя людей с места на место, а так же заводы, копающие шахты машины и другие приносящие зло вещи — все до одной порождены и приводятся в действие паром.

— Разве это не так? — вставил Шушан.

— Воистину так! — подтвердил Шеп.

— Таким образом совершенно ясно, — продолжал Али, — что главный демон, который так досаждает Англии, который причинил ей великое зло и который сгоняет людей в города и не дает им ни минуты передышки, это злой дух Пар.

И властители того места хотели возразить Али, но один из них сказал:

— Давайте все же выслушаем его; быть может, это изобретение поможет усовершенствовать наши паровые машины.

И им, внимающим, Али сказал так:

И вот, ведомые Али, все трое отправились в Мидлендс

— О, владыки места сего! Пусть сделают сосуд из крепкой стали, ибо у меня нет бутылки для моей пробки; когда же это будет исполнено, пусть все поезда и заводы остановятся на семь дней, и пусть прекратится рытье шахт и прочие дурные дела, которые можно делать при помощи пара, а люди, которые ухаживают за машинами, пусть идут по домам. Стальной же сосуд для моей пробки я оставлю в подобающем месте. Когда главный злой демон Пар не найдет ни заводов, ни поездов, ни паровых сирен, ни шахт, в которые он мог бы вселиться, тогда в одну из ночей — отчасти из любопытства, отчасти по привычке к стальным котлам — он непременно войдет в сосуд, который вы сделаете, и тут я выскочу из укрытия и заткну сосуд пробкой, связав духа священной печатью, принадлежащей самому царю Соломону, и отдам вам, чтобы вы могли бросить его в море.

И, отвечая Али, владыки промолвили:

— Но что мы приобретем, если лишимся нашего имения и перестанем быть богатыми?

А Али сказал:

— Когда мы бросим этого демона в море, к нам снова вернутся леса, заросли папоротников и все другие прекрасные вещи, которыми так богат мир; маленькие веселые зайчата будут возиться и играть, в холмах снова зазвучит музыка, вместе с сумерками будут приходить тишина и покой, а после сумерек в небе засияют звезды.

— Воистину, — добавил Шушан, — люди опять будут танцевать.

— Да, — подтвердил Шеп. — И в деревнях снова начнут водить хороводы.

Но властители, обратившись к Али, возразили ему:

— Мы не станем делать сосуд для твоей пробки, как не станем останавливать наши могучие заводы и превосходные поезда, и не прекратим копать шахты, и не исполним ничего из того, что ты требуешь, ибо любое покушение на пар способно подорвать основы того процветания, которое ты видишь вокруг.

И, сказав так, они тотчас изгнали Али из того места, где вынутая из шахт земля была раздроблена и обожжена, и где ночами напролет адским огнем горели огни заводов и фабрик, и вместе с ним они прогнали цирюльника Шушана и зубного техника Шепа, и неделю спустя Али отправился из Кале в долгий обратный путь в Персию.

Все это случилось тридцать лет назад. Теперь Шеп уже пожилой человек, а Шушан еще старше, и многие, многие жевали зубами Шепа (так как он знал хитрый способ возвращать протезы назад всякий раз, когда его клиенты умирали); и вот они снова написали Али в далекую Персию, обратившись к нему с такими словами:

«О, Али! Дьявол действительно породил дьявола — злого духа по имени Бензин. Молодой дух растет, и его могущество крепнет; сейчас ему уже десять лет, и с каждым годом он становится все больше похож на отца. Приди и помоги нам своей священной печатью, ибо нет другого такого, как Али».

И Али, выронив из рук письмо и обратившись в ту сторону, где рабы рассыпают лепестки роз, глубоко затягивается из кальяна ароматным дымом и выпускает его перед собой; потом он поворачивается на другой бок и, праздно опершись на локоть, произносит спокойно:

— Разве пристало человеку приходить на помощь псу дважды?..

И, сказав так, он больше не вспоминает об Англии, а продолжает размышлять о неисповедимых путях Божьих.

Я часто вспоминаю «Бюро по обмену зол» и необычайно желчного старика, обитавшего внутри. Бюро располагалось на небольшой улочке, каких много в Париже, его входная дверь была обшита тремя коричневыми деревянными досками, верхняя лежала на двух вертикальных как в греческой букве π, все остальное было выкрашено в зеленый цвет, и само строение было значительно ниже и уже, чем соседние, и неуловимо страннее — это будоражило воображение. А на ветхой бурой вывеске парадного выгоревшая желтая надпись гласила «Bureau Universel d'Echanges de Maux»[8].

Однажды я зашел внутрь и заговорил со скучающим человеком, лениво развалившимся на стуле за конторкой. Я спросил, как возникло его замечательное бюро, какой тип зловещей продукции он обменивает, а кроме того задал множество других вопросов, на которые желал знать ответ, ибо мной овладело любопытство; и в самом деле, я не ушел бы просто так из этой лавки, потому что таким злом веяло от этого полноватого человека, от его впалых скул и греховного глаза, что любой бы сказал — он имел дело с самой преисподней и извлекал из этого выгоду своей абсолютнейшей порочностью.

Вот каким он был, хозяин этого бюро, но особенная злоба сосредоточилась в его глазах, глядевших так неподвижно, так апатично, что можно было поклясться — он пребывает в наркотическом бреду или вовсе мертв; как ящерицы сидят неподвижно на стене и вдруг бросаются в сторону, и вспыхивает все их коварство, так выдало себя в одно мгновение все, что до этого таилось в образе обыкновенного сонливого и желчного старика. Под стать ему были цель и предмет обмена этого своеобразного магазина, «Универсального бюро по обмену зол»: платишь двадцать франков (которые старик поспешил взять и с меня) за вход в бюро и получаешь право обменять любое зло или невезение у любого посетителя лавки на другое зло или невезение, которое «вы можете себе позволить», как выразился старик.

В пыльных углах этого холла с низким потолком еще четыре или пять мужчин жестикулировали и тихо переговаривались между собой, как люди, которые заключают сделку, то и дело входили новые посетители, и глаза вялого хозяина конторы устремлялись на входящих, и казалось, что он мгновенно узнает, что они хотят обменять и что именно могут предложить взамен, и снова он впадал в дремоту, взяв свои двадцать франков безжизненной рукой и проверяя монету на зуб будто бы в полной прострации.

«Это мои клиенты», — сказал он. Торговля в этом необыкновенном заведении показалась мне настолько забавной, что я завязал беседу со стариком, невзирая на его мерзость, и благодаря его болтливости собрал эти факты. Он говорил на чистейшем английском, и хотя его произношение временами становилось тяжеловатым и грубоватым, казалось, ему доступны все языки. Он занимался своим делом уже много лет, — как много, он не говорил, но он был значительно старше, чем ему можно было дать. В магазине заключали сделки разные люди. Ему не было дела до того, чем они обменивались друг с другом, главное, чтобы это было зло — он не был уполномочен вести другие виды бизнеса.

Не существует зла, рассказал он мне, которое нельзя было бы здесь обменять; не было такого известного старику зла, которым обменявшиеся оказались бы недовольны. Бывало, некоторые заходили днем позже, или на следующий день, или еще через день, каждый раз платя двадцать франков, но у старика была картотека клиентов, и он безошибочно угадывал, что им было нужно, и скоро двое нужных друг другу людей встречались и энергично обменивались своими товарами. «Товары» было одним из ужасных словечек старика, произносимое с отвратительным чмоканьем его толстых губ, ибо своим бизнесом он гордился, и зло для него было всего лишь продуктом обмена.

За десять минут я узнал от него очень много о человеческой натуре, больше, чем я когда-либо почерпнул от других. Я узнал от него, что собственные пороки представляются человеку худшим из всего, что когда-либо было или могло бы быть, и что порок настолько искажает человеческое сознание, что в этом мрачном магазинчике люди всегда ищут своему злу противоположной замены. Бездетная женщина обменялась с обнищавшим полубезумным созданием с двенадцатью детьми. А однажды человек обменял мудрость на безумие.

— Боже мой, зачем он сделал это? — спросил я.

— А это не мое дело, — ответил старик в своей тягучей, ленивой манере. Он просто взял свои двадцать франков с каждого и скрепил их соглашение в задней комнатке магазина, где клиенты осуществляли обмен. В итоге человек, расставшийся с мудростью, покинул магазин на цыпочках со счастливым, но придурковатым выражением на лице, а другой задумчиво отправился прочь с озабоченным и озадаченным видом. И почти всегда так выходило, что обменивались противоположными типами зла.

Но что меня больше всего озадачило в беседах с этим неуклюжим человеком и что меня озадачивает и сейчас, так это то, что ни один из тех, кто однажды обменялся в этой конторе, никогда не возвращался; человек мог возвращаться день за днем много недель подряд, но если он однажды осуществлял обмен, он никогда не возвращался; старик так много мне рассказал, но когда я спросил его, отчего так происходит, он пробормотал только, что это ему не известно.

И с целью раскрыть подоплеку сего странного поведения и ни по какой иной причине, я убедил себя рано или поздно совершить подобный обмен в задней комнатке этого таинственного магазина. Я решил обменять какое-нибудь очень тривиальное зло на более или менее равноценное, выгадав для себя так мало, чтобы у Судьбы не возникло повода вмешаться, потому что, не доверяя подобным сделкам, я хорошо знал, что человек еще никогда не выигрывал от чудесного, и что чем более волшебным кажется ему выигрыш, тем больше шансов выпадает богам или ведьмам одолеть его. Через несколько дней я должен был отправляться обратно в Англию и уже начинал бояться морской болезни: и эту боязнь морской болезни, не саму болезнь, но всего лишь ужас перед ней, я решил обменять на подходящее маленькое зло. Я не знал, с кем мне предстоит совершить сделку и кто в реальности руководил фирмой (а руководитель никогда не занимается собственно сделками), но я решил, что никто не сможет ничего выгадать на такой незначительной сделке.

Я изложил старику свой план, и он поднял на смех мелочность моего товара, пытаясь побудить меня на более темное дело, но сбить меня с цели ему не удалось. И тогда, с кичливостью крупного дельца, он поведал мне байку о великой сделке, прошедшей через его руки. Однажды к нему вбежал человек, который хотел обменять свою смерть, он случайно принял яд, и у него оставалось двенадцать часов жизни. Зловещий старик сумел ему помочь. Клиент желал обменять свой товар.

— Но что он получил взамен смерти? — спросил я.

— Жизнь, — ответил этот злобный старик, хитро усмехнувшись.

— Наверное, это была ужасная жизнь, — сказал я.

— А это не мое дело, — сказал хозяин, лениво позвякивая в кармане двадцатифранковыми монетками.

Странные сделки наблюдал я в магазине следующие несколько дней, обмен странными товарами, и слышал странное бормотание в углах, и пары вдруг подымались и уходили в заднюю комнатку, и старик следовал за ними для скрепления соглашения.

Дважды в день в течение недели я платил двадцать франков, наблюдая жизнь с ее великими и малыми надобностями по утрам и вечерам, — жизнь, которая проходила передо мной во всем своем чудесном разнообразии.

И однажды я встретил подходящего человека, которому нужна была сущая безделица, и как будто у него было то самое зло, которое сгодилось бы и мне. Он всегда боялся, что лифт разобьется. Я слишком много знал о гидравлике, чтобы бояться такой глупости, но избавлять его от этой дурацкой фобии было не моим делом. Его не пришлось долго убеждать в том, что мой страх ему подходит, он никогда не пересекал моря, а я, в свою очередь, всегда мог подняться наверх пешком, к тому же, как и большинство в этом магазине, я считал, что такой абсурдный страх не может доставить мне неприятности. Но все же временами это становится проклятьем всей моей жизни. Когда мы оба подписали пергамент в паучьей задней комнатке и старик скрепил соглашение (за которое нам пришлось заплатить по пятидесяти франков каждому), я вернулся в свой отель и там, на первом этаже я убедился в ужасной вещи. Меня спросили, буду ли я подыматься на лифте, и вопреки привычке, я рискнул поехать, и всю дорогу не дышал и сжимал кулаки. Ничто не заставит меня повторить подобное путешествие. Я лучше поднимусь в свою комнату на воздушном шаре. А почему? Потому что если случится что-то с воздушным шаром, у вас всегда остается шанс: шар может, лопнув, раскрыться, как парашют, он может запутаться в кроне дерева, сто и одна вещь может случиться, но если лифт упадет в шахту — вам конец. Что касается морской болезни, мне это больше не грозит, не могу сказать, почему, только знаю, что это так.

А что до магазина, в котором я осуществил эту замечательную сделку, магазина, в который никто не возвращается, если сделка совершена, — я отправился туда на следующий день. Я бы и вслепую нашел дорогу в этот обшарпанный квартал с отходящей от него единственной убогой улицей, а дальше — по аллее до переулка, где находится этот подозрительный магазин. Магазин с красными рифлеными колоннами расположен рядом с ним, а по другую руку от него стоит дешевенький ювелирный с небольшими серебряными брошками на витрине. В такой неподходящей компании находится магазин с зеленой дверью.

Через полчаса я оказался в переулке, который посещал на прошлой неделе дважды в день, я нашел магазин с уродливо раскрашенными колоннами и ювелирный, где торговали брошками, но зеленый дом с тремя досками на двери пропал.

Снесли, скажете вы, — но ведь прошла всего только ночь! Это ли разгадка тайны — ведь дом с рифлеными оштукатуренными колоннами и дешевый ювелирный магазин с серебряными брошками (каждую из которых я помню до мелочей) стоят стена к стене!

В первой «Книге Чудес» говорится о том, как Шард,^{24} капитан пиратского корабля «Лихая забава», ограбив напоследок прибрежный город Бомбашарну, ушел на покой; к радости моряков, бороздивших воды северной и южной Атлантики, он оставил пиратский промысел своим более молодым сотоварищам, а сам вместе с захваченной в плен королевой поселился на собственном плавучем острове.

Время от времени, желая тряхнуть стариной, он пускал ко дну один-два корабля, но уже не ходил вдоль торговых путей, подстерегая добычу, и боязливые купцы опасались теперь других лихоимцев.

Впрочем, Шард оставил свой романтический промысел вовсе не по причине преклонного возраста, не потому, что стал считать пиратство недостойным занятием, не из-за огнестрельной раны или пьянства; его вынудила к тому тяжкая необходимость и сила обстоятельств. На него ополчились разом пять флотилий. И вот о том, как однажды он улизнул от них в Средиземном море, как сражался с арабами, как в первый и последний раз на двадцати трех градусах северной широты и четырех градусах восточной долготы прогремел залп бортовых орудий, и еще о многом другом, чего прежде в адмиралтействах морских держав и представить не могли, я и собираюсь вам рассказать.

Капитан пиратов Шард погулял на славу, у всех его удальцов серьги были украшены жемчугом; но теперь за его кораблем мчался на всех парусах английский флот; свежий северный ветер гнал суда вдоль испанских берегов. Расстояние между преследователями и непутевой, но быстроходной «Лихой забавой» сокращалось с трудом, однако противник был ближе, чем того хотелось бы Шарду, и вдобавок мешал промыслу.

День и ночь напролет гнались за ним англичане, и наконец, часов в шесть утра, пройдя мыс Сан-Висенти, Шард решился на поступок, который и предопределил его уход от дел: он повернул в Средиземное море. А продолжи он путь на юг, вдоль берегов Африки, да вмешайся Англия, Россия, Франция, Дания и Испания, едва ли ему удалось бы и дальше заниматься доходным пиратским промыслом. Свернув же в Средиземное море, он сделал шаг, который привел его в дальнейшем к оседлой жизни. Еще в молодости Шард наметил для себя три пути отступления; скрываясь даже от товарищей, он обдумывал их целыми днями и вынашивал ночами; они служили ему утешением в минуты опасности; то были три способа избежать грозившей ему на море гибели. Первым способом был плавучий остров, о котором говорится в «Книге Чудес», второй был невероятен настолько, что приходится лишь удивляться: неужели при всей своей необычайной дерзости Шард полагал, что такое возможно? Во всяком случае, как меня уверяли в той приморской таверне, где я по крупицам собираю все, что заслуживает внимания читателей, Шард им так ни разу и не воспользовался. А вот к третьему он решил прибегнуть в то утро — и повернул в Средиземное море. Конечно, он мог бы продолжить свое пиратское занятие, несмотря на предпринятый шаг, но только позже, когда на морских просторах вновь воцарился бы покой; однако тот крайний шаг был вроде загородного домика, который частенько загодя присматривает для себя коммерсант — нечто вроде удачного помещения капитала на старость лет; случаются в жизни мужчин такие повороты судьбы, после которых они уже никогда не возвращаются к делам.

Стало быть, Шард повернул тогда в Средиземное море, за ним — английская флотилия, и вся команда Шарда только диву давалась.

— Да это же чистое безумие, — шепнул боцман Билл в единственное ухо Старины Фрэнка, — ведь в Лионском заливе стоит наготове французский флот, а между Сардинией и Тунисом шныряют испанцы.

С нравами испанцев они были хорошо знакомы. Выбрав делегатов, матросы отправили их к капитану Шарду; все как один трезвые, принаряженные в дорогое платье, они заявили, что Средиземное море — это ловушка, а он в ответ лишь заметил, что северный ветер, видимо, еще продержится. Все, крышка, решила команда.

И вот вошли они в Средиземное море, следом вошли англичане и закрыли пролив. Сменив галс, Шард двинулся вдоль побережья Марокко, преследуемый дюжиной фрегатов. А северный ветер все крепчал. Только вечером капитан обратился к своей команде; он собрал всех, кроме рулевого, и вежливо попросил спуститься в трюм. Там он показал им шесть гигантских стальных осей и дюжину чугунных колес огромного диаметра, которых никто до той поры не видал. Шард объяснил матросам, что втайне ото всех в днище корабля были вделаны специальные приспособления для этих осей и колес, и что он намерен вскоре снова выйти на просторы Атлантики, но уже не через пролив. Услыхав слово «Атлантика», шардовы удальцы разразились одобрительными криками, ибо Атлантика была для них вольным и безопасным простором.

Спустилась ночь, и капитан Шард вызвал водолаза. Прилив затруднял работу, однако к полуночи все было сделано. Шард остался доволен, а водолаз сказал, что всякое ему приходилось делать, но такого… Он не мог подобрать подходящих слов, да к тому же очень хотел выпить, а потому замолк и вскоре уснул, и товарищи отнесли его на койку. Весь следующий день погоня продолжалась, английские суда были видны прекрасно, потому что ночью у Шарда много времени ушло на прилаживание всех этих осей и колес; и с каждым часом нарастала угроза натолкнуться на испанцев. Спустились сумерки; казалось, опасность усиливается с каждой минутой, однако они по-прежнему шли вдоль берега на восток, где их наверняка поджидали испанцы.

Наконец прямо по курсу они увидели марсели испанских судов, но Шард упорно вел корабль вперед. Расстояние все сокращалось, но уже близилась ночь, и в последние отчаянные минуты поднятый Шардом английский флаг спас их от испанцев, хотя явно разозлил англичан. Шард же лишь заметил:

— На всех не угодишь.

И тут сумерки сменились полной тьмой.

— Право руля! — скомандовал капитан Шард.

Крепчавший с утра северный ветер теперь дул с ураганной силой. Я не знаю, к какому именно месту на побережье направил Шард свой корабль, но он-то знал это наверняка, потому что береговая линия была ему знакома не хуже, чем иным из нас Маргейт.[9]

В том месте, где из таинственных смертоносных глубин, из самого сердца Африки подходит к морю пустыня, не уступающая морю ни величием, ни наводимым ею ужасом, почти в полной тьме они увидели совсем рядом сушу. Шард приказал всем уйти на корму и оттащить туда же балласт; и вскоре, слегка задрав нос, подгоняемая попутным ветром «Лихая забава» на скорости восемнадцать узлов[10] врезалась в песчаный берег; корпус корабля дрогнул, накренился немного, затем выровнялся, и судно медленно двинулось вглубь материка.

Матросы приготовились гаркнуть троекратное «Ура!», но после первой же попытки Шард велел им замолчать и сам произнес небольшую речь, а широкие колеса тем временем неспешно утрамбовывали африканский песок, таща под свежим ветром корабль на скорости не более пяти узлов. Опасности океанского плавания сильно преувеличены, сказал Шард. Корабли уже веками бороздят моря, и всякий знает, чего там можно ждать; совсем иное дело суша. А мы теперь на суше, и об этом нужно помнить постоянно. В море можно шуметь сколько душе угодно, никакого вреда в том нет, но на суше может случиться всякое. И он привел в пример одну из опасностей, грозящих человеку на суше: казнь через повешение. На каждую сотню человек, повешенных на суше, сказал Шард, наберется не более двадцати, повешенных на море. Спать теперь придется возле пушек. Ночью они далеко не подвинутся; слишком велик на суше риск потерпеть крушение; это не море, где плыви себе от заката до рассвета. Однако очень важно было отойти подальше от берега, потому что стоило кому-нибудь пронюхать где они, и против них бросили бы конницу. Шард уже отправил Смердрака, своего молодого помощника, маскировать след, который они оставляли на земле. Лихие пираты энергично кивали головами, но не осмеливались громко выражать одобрение; тут подбежал Смердрак, ему кинули с кормы конец. Пройдя пятнадцать миль, они бросили якорь; капитан Шард собрал команду в носовой части и, стоя у штурвала, под яркими крупными алжирскими звездами, объяснил, как он правит судном. Особенно разглагольствовать тут нечего; Шард проявил немалую изобретательность: отделив от корпуса носовую часть с ведущей осью, он придал ей подвижность и поворачивал ее с помощью цепей, управлявшихся рулем наземного хода; в результате два передних колеса можно было отклонять в сторону, но только чуть-чуть. Спустя некоторое время моряки установили, что на расстоянии в сто ярдов им удается отклониться от прямого курса всего на четыре ярда. Однако же не стоит капитанам прекрасно оснащенных линкоров или даже владельцам яхт чересчур пренебрежительно относиться к действиям человека давних времен, который и помыслить не мог о современных изобретениях; кроме того, не забудем, что Шард находился уже не на море. Наверное, управляемый им корабль не блистал маневренностью, но Шард старался, как мог. Когда все члены команды поняли, как действует руль наземного хода, Шард приказал всем, кроме вахтенных, лечь спать. Он поднял их задолго до зари, и чуть стало светать, они двинулись дальше. Две преследовавшие их флотилии огромным полумесяцем заперли корабль Шарда у берегов Алжира и успокоились, а наутро никаких признаков «Лихой забавы» нельзя было обнаружить ни на море, ни на суше; и адмиральский корабль с помощью сигнальщика разразился крепким английским проклятием.

Штормовой ветер дул трое суток подряд, и, поднимая днем по приказу Шарда все паруса, пиратский корабль скользил по песку, делая почти десять узлов; при появлении впереди по курсу бурунов (так впередсмотрящий называл каменистую, холмистую или просто неровную местность, пока не привык к новой обстановке), скорость, однако, резко снижалась. Стояли долгие летние дни, и Шард, стремившийся под сильным попутным ветром обогнать слух о своем появлении на суше, шел под парусами по девятнадцать часов в сутки; в десять часов вечера они ложились в дрейф, а в три часа ночи, при первых проблесках зари, вновь поднимали паруса.

За эти три дня Шард прошел пятьсот миль; потом ветер ослабел, хотя по-прежнему дул с севера, и целую неделю они тащились на скорости не более двух узлов. Тут среди шардовых удальцов поднялся недовольный ропот. До сих пор удача явно сопутствовала Шарду, ведь ему удалось проскочить немногочисленные населенные районы на скорости десять узлов, так что они оставляли за кормой изумленные толпы, и лишь некоторые смельчаки бросались вдогонку за кораблем; а все местные конники как раз отправились с набегом на отдаленные поселения. Завидев направленную на них пушку, пешие преследователи отставали, хотя на выстрел Шард не решался: они находились недалеко от побережья, а сколько он ни потешался над скудоумием английского и испанского адмиралов, так и не разгадавших его хитрый маневр, единственно возможный, утверждал он, в сложившихся обстоятельствах, но, тем не менее, отлично понимал, что по звуку выстрела корабельной пушки даже самый недалекий человек раскроет его секрет. Разумеется, Шарду помогала удача, но даже пока она еще не отвернулась от него, он не упускал ни малейшей возможности дополнительно поправить свои дела. К примеру, пока дул свежий ветер, Шард неизменно старался пополнить запасы провизии — забирал свиней и птицу в каждой деревушке; проходя мимо источника, заливал баки до краев питьевой водой. Теперь же, когда они делали всего два узла в час, он приказал идти и ночью, пустив перед носом корабля матроса с фонарем. Поэтому за неделю они прошли почти четыреста миль; другой на его месте, возможно, вставал бы ночью на якорь и упускал бы пять-шесть часов из двадцати четырех. Но матросы у Шарда все же недовольно роптали. Неужто он думает, что ветер будет дуть всегда? — говорили они. А Шард только молча курил. Было ясно, что он размышляет, размышляет неустанно.

— Да о чем он только думает? — буркнул Билл Гнусному Джеку.

— Он может думать, сколько влезет, — откликнулся Гнусный Джек, — но если ветер совсем стихнет, никаким думаньем из Сахары не выбраться.

К концу той недели Шард скрылся в штурманской рубке и проложил новый курс, немного на восток, в направлении населенных районов. И вот однажды к вечеру они увидели впереди деревню, тут спустились сумерки, ветер улегся совсем. И тогда ропот среди лихих матросов сменился проклятиями и едва не перерос в мятеж.

— Где же мы теперь находимся? — вопрошали они. — Может быть, нас принимают за честных бедняков?

Шард их мигом успокоил: он спросил, что именно они хотели бы предпринять; никто не придумал ничего лучшего, чем пойти к жителям деревни и сказать, что в шторм они сбились с курса; и тогда Шард раскрыл им свой план.

Он давным-давно слыхал, что в Африке ездят на повозках, запряженных быками, в краях, освоенных человеком, быки очень многочисленны. А потому, когда ветер стал слабеть, Шард изменил курс, направив корабль на деревню. Той же ночью, как стемнеет, им надо угнать пятьдесят пар упряжных быков; к полуночи их надо будет впрячь в носовую часть, и тогда они понесутся вперед добрым плавным галопом.

Великолепный план изумил его удальцов, и все хором принялись извиняться перед Шардом за то, что изверились в нем, каждый по очереди пожал ему руку, предварительно — в знак благорасположения — поплевав на свою ладонь.

Ночной набег прошел как нельзя лучше, однако при всей изобретательности Шарда на суше и непревзойденном мастерстве на море приходится признать, что нехватка опыта в кораблевождении подобного рода сказалась, и он допустил промах, пусть и незначительный — при некоторой практике Шард бы его избежал, но никуда не денешься: быки-то галопом не скачут. Уж Шард их и поносил, и тряс перед их мордами пистолетом, и грозил оставить без еды, но все было напрасно. В ту ночь и потом, пока быки волокли непутевый корабль «Лихая забава», скорость составляла один узел и не более. Свои промахи и все прочие происшествия Шард умело использовал при возведении здания будущего своего успеха; и тут он немедленно отправился в штурманскую рубку и заново проделал все расчеты.

При передвижении на быках погоня становилась неизбежной. Поэтому Шард отменил свой прежний приказ заметать оставляемый кораблем след, и теперь «Лихая забава» ползла дальше вглубь Сахары, уповая на свои пушки.

Деревушка была маленькая, и жалкая кучка людей, замеченная наутро позади корабля, рассеялась после первого же выстрела из кормового орудия. Сначала Шард велел вдеть быкам грубые железные удила, причем очень крепкие, — то был еще один его промах.

— Потому что если они вдруг побегут в сторону, — объяснял он, — это для нас — все равно что идти навстречу шторму, так что и не знаешь, где тогда очутишься.

Но через день-два он убедился, что толку от удил мало, и, будучи человеком практичным, без промедления исправил ошибку.

Теперь члены команды целыми днями распевали разудалые песни под мандолины и кларнеты, то и дело выкрикивая здравицы капитану Шарду. Веселились все, кроме капитана, на лице которого застыли уныние и растерянность; он один понимал, что о жителях той деревни они еще услышат; к тому же быки ежедневно выпивали огромное количество воды, и Шард опасался, что ему не удастся пополнить ее запасы, а это опасение не из приятных, особенно если ваш корабль застрял посреди пустыни при полном безветрии. Уже больше недели они продвигались таким способом, делая по десять миль в день; пение и звуки музыки действовали капитану на нервы, но он не смел сказать своим спутникам, какая им грозит беда. И наконец настал день, когда быки выпили остатки воды. О чем и доложил Шарду помощник капитана Смердрак.

— Дайте им рому, — процедил Шард. — Что годится мне, сгодится и им, — добавил он, проклиная быков, которых приходится поить ромом.

— Есть, сэр! — сказал молодой помощник капитана.

Не следует судить о Шарде по приказам, которые он отдавал в тот день, ибо почти две недели он ждал прихода медленно, но неуклонно надвигающейся гибели; жесткая корабельная субординация отрезала его от спутников, ему не с кем было поделиться страхом, не с кем обсудить его; тем временем нужно было вести корабль вперед, а это и на воде дело не легкое. Вот что лишало покоя сей здравый ум, поставивший некогда в тупик пять флотилий одновременно. Вот почему Шард, чертыхаясь, приказал поить быков ромом, и Смердрак, ответив «Есть, сэр», пошел вниз.

Перед закатом Шард стоял на юте, размышляя о смерти; он умрет не от жажды, думал он, сначала разразится бунт. Быки в последний раз отказались пить ром, и матросы стали с явной угрозой поглядывать на капитана Шарда; они не ворчали, но смотрели на него искоса, словно всех их одолевала одна и та же мысль, которой не требовалось слов. Стая гусей удлиненным клином летела по вечернему небу, птицы изогнули шеи и где-то на горизонте круто свернули вниз. Капитан Шард бросился в штурманскую рубку; а вскоре у ее двери собрались матросы; впереди стоял Старина Фрэнк и смущенно мял в руках шапку.

— В чем дело? — невозмутимо спросил Шард.

И Старина Фрэнк произнес то, ради чего собрались возле рубки моряки:

— Хотим знать, что ты думаешь делать.

Остальные угрюмо закивали головами.

— Думаю раздобыть воды для быков, — ответил капитан Шарл, — раз уж эти свиньи не желают пить ром, но для этого им, ленивым тварям, придется поработать. Поднять якорь!

При слове «вода» на лицах у матросов появилось выражение, какое бывает у скитальца, когда он вдруг вспомнит о доме.

— Вода! — воскликнули они.

— Отчего бы и нет? — заметил капитан Шард.

И никто из команды даже не заподозрил, что если бы не гуси, которые, изогнув шеи, внезапно устремились вниз, не найти бы им воды ни в ту ночь, ни потом, и Сахара поглотила бы их, как уже поглотила многих и поглотит еще без счета. Всю ту ночь они шли новым курсом; на рассвете добрались до оазиса, и быки напились вволю.

И там, на поросшем зеленью клочке суши величиною с акр или около того, где возле колодца из века в век растут пальмы, а вокруг простирается ненасытная пустыня, они решили остаться; ибо тот, кто пробыл какое-то время без воды в одной из африканских пустынь, испытывает к этой нехитрой жидкости такое почтение, какое ты, читатель, едва ли можешь себе представить. Каждый матрос выбрал себе место, чтобы построить хижину, обосноваться, возможно — жениться, и даже забыть о море; но когда все баки и бочки были заполнены водою, капитан Шард властно распорядился поднять якорь. Этот приказ вызвал немалое недовольство, даже ворчание матросов, однако если человек дважды спас товарищей от смерти только благодаря своей необычайной сметливости, они начинают его приказы уважать, и уважение это всякими пустяками не поколебать. Не забудем, что дважды — когда ветер стих и потом, когда кончился запас воды, все были в полной растерянности; в последнем случае Шард и сам растерялся, но остальные-то об этом не подозревали! Сейчас Шард решил, что ему представился подходящий случай укрепить свой авторитет среди матросов непутевого корабля, и раскрыл им план действий, который обыкновенно держал при себе. Этот оазис, начал он, наверняка является портом назначения для всех путешественников на сотни миль вокруг; вы же знаете, сколько людей норовит собраться в любом месте земного шара, если только там можно получить хоть капельку виски! А здесь вода — еще большая редкость, чем виски в приличных странах, и даже — такова уж особенность арабов — ценится куда дороже. И еще одно обстоятельство растолковал им Шард: арабы необычайно любопытны, и, раз натолкнувшись в пустыне на корабль, они, скорее всего, станут о нем всем рассказывать; а поскольку люди вообще склонны злословить и искажать факты, они на за что не истолкуют разногласия, возникшие у «Лихой забавы» с английской и испанской флотилиями, в правильном свете, а просто сразу примут сторону сильного против слабого.

Повздыхав, матросы под скрип кабестана подняли якорь, впрягли быков и двинулись дальше, на неизменной скорости в один узел, которую не удавалось увеличить никакою силой. Может показаться странным, что во время отдыха быков они при свернутых парусах (стоял мертвый штиль) все равно бросали якорь. Но привычку одолеть трудно, она держится и тогда, когда от нее нет никакой пользы. Прикиньте лучше, сколько у нас самих сохраняется таких бесполезных привычек: взять хотя бы отвороты на сапогах, чтобы удобнее было их подтягивать, хотя сапоги теперь не больно-то подтянешь; или банты на туфлях, которые ни завязать, ни развязать невозможно. Так им спокойнее, утверждали матросы, и точка.

Шард взял курс на юго-запад; в тот день они прошли десять морских миль, на следующий — семь или восемь, и Шард лег в дрейф. Он решил сделать остановку; на борту имелся большой запас корма для быков, а для матросов — одна-две свиньи, множество домашней птицы, несколько мешков галет и девяносто восемь быков (двух уже съели), а до воды было всего двадцать миль. Здесь, объявил команде Шард, они поживут какое-то время, пока не забудутся их прошлые похождения; а там кто-нибудь что-нибудь диковинное изобретет, или еще какая новость отвлечет людей, и они забудут про Шарда с его матросами и про корабли, которые те потопили; Шард упустил из виду, что некоторым людям неплохо платят только за то, что они все помнят.

На полпути между этой стоянкой и оазисом Шард устроил небольшой склад: закопал в песке бочонки с водой. Как только один бочонок освобождался, Шард отряжал человек шесть катить его по очереди к складу. Матросы проделывали это ночью, днем хоронились в песках, а следующей ночью выходили к оазису, наполняли бочонок и катили обратно. Таким образом, в десяти милях от стоянки у них вскоре набрался такой запас воды, какого не видали натерпевшиеся самых отчаянных мук жажды жители Африки, и Шард мог в любое время пополнять свои баки с питьевой водой. Он разрешил матросам петь песни и даже разводить костерки, только небольшие. Ром у них еще оставался, и по ночам веселье шло вовсю. Иногда подходили газели и с любопытством смотрели на людей, несколько раз прошествовал по песку лев, и, слыша его рык, они особенно остро ощущали свою безопасность на борту корабля. А вокруг простиралась бескрайняя равнина Сахары.

— Эта пустыня понадежнее любой английской тюрьмы, — заметил капитан Шард.

По-прежнему стоял мертвый штиль, и даже ночами ни дуновения, ни шороха не слышалось в песках; когда ром весь вышел и снова запахло смутой, Шард напомнил матросам, как мало толку было от рому — быки отказывались даже глядеть на него, а у них ведь тогда ничего другого не осталось.

Изо дня в день моряки пели песни, порою и плясали, а ночами, выставив одного часового, разводили между барханами костерок и рассказывали друг другу морские истории. После трудных вахт, после ночей, проведенных возле пушек, после напряжения глаз и нервов это был для них настоящий отдых; и все сошлись на том, что, хотя рому очень не хватает, но самое лучшее место для их корабля — это суша.

И там, на двадцати трех градусах северной широты и четырех градусах восточной долготы, в первый и последний раз, как я уже говорил, прозвучал залп бортовых орудий. Вот как это произошло.

Они пробыли в том месте несколько недель, съели, наверное, десять или двенадцать быков, и за это время ни разу не подул ветер и не появилось поблизости ни единого человека. Как-то раз перед рассветом, когда дважды пробили склянки и матросы сидели за завтраком, марсовый наблюдатель крикнул, что по левому борту появилась конница. Шард, заблаговременно окруживший корабль заостренными кольями, велел всем немедленно подняться на борт; молодой сигнальщик, гордый тем, что освоил сигналы сухопутных войск, протрубил «Готовсь к кавалерийской атаке!»; Шард послал нескольких вооруженных пиками человек к нижним орудийным портам, еще двоих с мушкетами наверх, в остальных орудиях велел заменить ядрами картечь, которой на всякий случай были заряжены пушки, приказал всем очистить палубы, поднять трапы, и когда всадники приблизились на пушечный выстрел, все уже было готово. Быки находились под ярмом постоянно, чтобы в любую минуту Шард мог изменить курс корабля.

Когда всадников только заметили, они ехали рысью, но теперь перешли на легкий галоп. Это были арабы в белых одеяниях на ладных лошадках. Шард насчитал двести или триста конников. Когда они приблизились на шестьсот ярдов, Шард открыл огонь из одного орудия: он уже вычислил дальность полета ядра, но еще не проверил расчетов на деле, опасаясь, что выстрел услышат в оазисе. Вышел перелет, следом — недолет: ударившись о землю, ядро рикошетом пронеслось над головами арабов. Теперь Шард точно установил дальность и передал канонирам у остальных десяти бортовых орудий установку прицела. Арабы же тем временем вышли точно на то место, куда упало второе ядро. Целясь пониже, матросы дали залп по лошадям; отскакивая от земли, ядра валили новых всадников; одно ядро попало в скалу у лошадиных копыт, и во все стороны брызнули осколки камня; они летели с характерным воем — так воют предметы, выведенные снарядами из своей обычно безобидной неподвижности; одновременно с диким ревом неслось и ядро. Один этот выстрел уложил троих арабов.

— Очень неплохо, — обронил Шард, потирая подбородок. — Заряжай картечью, — отрывисто приказал он.

Залпы корабельных пушек не остановили арабов, и, даже не сбавляя скорости, они сбились кучнее, словно ища поддержки друг у друга в минуту опасности. А этого им как раз и не следовало делать. Вот до них осталось четыреста ярдов, триста пятьдесят; и тут в дело пошли мушкеты: двое матросов сидели на мачте в «вороньем гнезде», обложившись тридцатью заряженными мушкетами и несколькими пистолетами; мушкеты, прислоненные к поручням, стояли кругом; матросы хватали их один за другим и разряжали во врагов. Все выстрелы попадали в цель, но арабы продолжали наступать. Они перешли в галоп. В те времена требовалось немало времени, чтобы зарядить пушку. Триста ярдов, двести пятьдесят, люди падают под огнем, двести ярдов; Старина Фрэнк, хоть и одноухий, глаз имел на редкость меткий; в ход пошли пистолеты — мушкеты все уже отстреляли; сто пятьдесят. Шард заранее положил белые камешки через каждые пятьдесят ярдов. Увидев, что арабы доскакали уже до белых камешков, Старина Фрэнк и Гнусный Джек, сидевшие на мачте, сильно забеспокоились и оба разом промахнулись.

— Готовы? — спросил капитан Шард.

— Да, сэр, — ответил Смердрак.

— Пли! — сказал Шард и поднял палец.

Очень несладко попасть под картечь на расстоянии в сто пятьдесят ярдов, канонирам тут промахнуться трудно, и картечь, разлетаясь, успевает поразить многих. По подсчетам Шарда, одним этим залпом они уложили тридцать арабов и столько же лошадей.

Оставалось еще около двухсот всадников, но картечный залп расстроил их ряды, они окружили корабль, явно не зная, что делать дальше. В руках у них были мечи и кривые сабли, а за спиной у многих висели необычного вида мушкеты, некоторые всадники снимали их с плеча и открывали беспорядочную стрельбу. Их мечи не могли достать удальцов капитана Шарда. Если бы не поразивший арабов залп корабельных пушек, они могли бы спешиться и, взобравшись на борт, взять «Лихую забаву» штурмом просто-напросто в силу своего численного превосходства, но для этого требовалась изрядная решимость, а залп ее развеял. Проще всего им было бы, собравшись с силами, поджечь корабль, но они даже попытки такой не сделали. Некоторые кружили вокруг корабля, размахивая мечами и безуспешно выискивая доступный вход внутрь; вероятно, они надеялись обнаружить дверь, они ведь не моряки. Зато их командиры решили угнать быков, не подозревая, что у «Лихой забавы» есть и другой способ передвижения. Задуманное в известной степени им удалось: обрезав постромки, арабы угнали тридцать быков, двадцать зарезали на месте своими кривыми саблями, хотя за этим занятием их дважды поражало носовое орудие; еще десять быков, к несчастью, положил из пушки сам Шард. Не успело носовое орудие грянуть в третий раз, как арабы поскакали прочь; отступая, они стреляли по быкам из мушкетов и убили еще трех; но гораздо больше, чем потеря быков, Шарда обеспокоило умелое маневрирование всадников: они поскакали прочь именно тогда, когда носовая пушка приготовилась выстрелить еще раз, причем обходили они корабль слева, поближе к носовой части, где бортовые орудия их достать не могли. Сколько мог судить Шард, их знакомство с пушками отнюдь не ограничивалось уроками, преподанными им в то ясное утро. А что, — думал про себя Шард, — если они приволокут орудия и пустят их в ход против «Лихой забавы»? От одной этой мысли он принимался клясть судьбу. Зато его удальцы провожали отступавших всадников радостными криками. У Шарда осталось всего двадцать два быка, но тут десятка два арабов спешились, а остальные, подхватив их лошадей под уздцы, ускакали. Спешившиеся залегли слева за камнями, в двухстах ярдах от носовой части и принялись расстреливать быков. У Шарда оставалось их ровно столько, чтобы кое-как править судном, и он повернул корабль на несколько румбов вправо, чтобы дать бортовой залп по камням. Но от картечи тут было мало толка, потому что достать араба можно было лишь одним способом: выстрелив по камню, за которым тот лежит, а в камень попасть трудно, это дело случая; к тому же, стоило Шарду повернуть корабль, и арабы тоже меняли позицию. Так продолжалось весь день, конные арабы держались в отдалении, вне досягаемости пушек, и наблюдали за действиями Шарда; быков тем временем становилось все меньше — уж очень они были хорошей мишенью, — наконец их осталось лишь десять, и теперь корабль больше маневрировать не мог. Но тут арабы ушли.

Шардовы удальцы были в восторге, по их подсчетам выходило, что в общей сложности они уложили с сотню всадников, в то время как на борту был ранен всего один человек: Гнусному Джеку раздробило запястье, вероятно, пулей, предназначенной для канониров, потому что арабы метили повыше. Кроме того, удалось захватить лошадь и собрать у убитых арабов их причудливое оружие да необычный сорт табака. Наступил вечер; все обсуждали бой, обменивались шутками насчет более или менее метких выстрелов, курили новый табак и пели песни; словом, вечер выдался веселый, на славу. Один Шард озабоченно расхаживал взад и вперед по юту, размышляя и прикидывая, что будет дальше. Он уже отрубил Гнусному Джеку раздробленное запястье и вручил ему из своих запасов крюк — ибо в таких случаях именно капитану приходится быть врачом, и у Шарда, готового едва ли не ко всему на свете, была припасена примерно дюжина аккуратных искусственных конечностей, вместе, разумеется, с острым мясницким тесаком. Гнусный Джек, немного почертыхавшись, пошел вниз прилечь; на песке сидели матросы, курили и горланили песни; Шард остался один. Его неотступно преследовала мысль: что же теперь предпримут арабы? Они ведь, судя по всему, не из тех, кто уходит прочь несолоно хлебавши. А подспудно свербело еще одно: пушки, пушки, пушки. Не могут же арабы притащить их сюда по песку, убеждал сам себя Шард, да «Лихая забава» того просто не стоит, они на нее плюнули. Но в глубине души он знал, что именно это они и сделают. Он слыхал, что и в Африке есть города, укрепленные по правилам военной науки; что же до того, стоит ли его корабль таких усилий, Шарду было ясно — главной отрадой в жизни этих потерпевших поражение воинов станет месть, и если уж по песку прошла «Лихая забава», почему не пройти и пушкам? Шард понимал, что кораблю не устоять перед пушками и конницей. Ну, выдержит он, быть может, неделю, две недели, даже три; какая разница — сколько, итог-то один; а матросы тем временем распевали:

Уныние охватило Шарда.

К закату явился Смердрак за новыми распоряжениями. Шард приказал вырыть вдоль левого борта траншею. Матросам хотелось петь, они заворчали, копать траншею у них не было ни малейшего желания. Шард не делился с ними опасениями насчет пушек, но он поигрывал пистолетом и в конце концов добился своего. На судне никто не мог сравниться с Шардом во владении оружием. Это нередкое свойство капитанов пиратских кораблей, очень уж трудная у них должность. Строгая дисциплина особенно важна там, где по праву развевается флаг с черепом и скрещенными костями, и Шард умел ее поддерживать. На небе уже высыпали звезды, когда траншея была выкопана в соответствии с требованиями капитана; копая ее, матросы непрерывно ругались, не зная, что она предназначена для их спасения, если дело примет самый плохой оборот. Закончив работу, они шумно потребовали, чтобы им разрешили освежевать убитых быков и устроить пир; Шард разрешение дал. В полной уверенности, что арабы не посмеют вернуться, матросы впервые развели из росшего вокруг в изобилии кустарника огромный костер; Шард не возражал: таиться дальше было бессмысленно. Всю ночь напролет они пировали и пели песни, а Шард в штурманской рубке строил планы спасения.

Когда настало утро, они снарядили «катер» — так они называли захваченного коня, — и отобрали для него команду. Поскольку из всех только двое умели ездить верхом, они и составили команду «катера». Этими двумя были Дик-Испанец и боцман Билл.

Шард приказал им немедленно принять «катер» и курсировать весь день в пяти милях к норд-осту, а на ночь возвращаться на флагманское судно. На «катере» установили флагшток, приделав его к луке седла, чтобы можно было сигнализировать капитану, а сзади прицепили якорь — на случай, чтобы лошадь не убежала.

Как только Дик-Испанец отчалил, Шард отрядил матросов к складу — прикатить все закопанные в песке бочонки с водой, наказав не спускать глаз с «катера» и, если увидят сигнал опасности, возвращаться на корабль без промедления.

В тот же день они похоронили убитых арабов, предварительно сняв с них фляги с водой и все съестное; ночью подняли на борт все бочонки, и несколько дней протекло без происшествий. Впрочем, одно событие чрезвычайной важности все-таки случилось: раз поднялся вдруг ветер, но дул он к югу, оазис же был расположен на север от корабля, и оттуда можно было выбраться по протоптанной верблюдами дороге, поэтому Шард решил не трогаться с места. Если бы ветер показался ему устойчивым, он бы, возможно, приказал поднять паруса, но бриз, как и предчувствовал Шард, к вечеру стих, да и вообще ему нужен был совсем другой ветер. Снова дни потекли за днями, одна неделя прошла, вторая — ни дуновения. Бычье мясо быстро портилось, пришлось зарезать еще трех животных; теперь быков осталось всего семь.

До сих пор матросам никогда не приходилось так подолгу пробавляться без рома. Капитан Шард удвоил число вахтенных, отрядил еще двух матросов спать возле пушек. Команде приелись и незатейливые игры, и почти все песни, а любимые побасенки — заведомые небылицы — утратили новизну. И однажды они в полной мере ощутили однообразие пустыни.

В Сахаре тоже есть своя прелесть, провести там день — большое удовольствие, неделю — приятно, две недели — уже дело вкуса, но тут счет пошел на месяцы. Матросы были отменно вежливы, исполнительны, но боцман все же поинтересовался у Шарда, когда тот намерен трогаться в путь. Задавать такой вопрос капитану корабля, замершего посреди пустыни при полном штиле, не слишком разумно, однако Шард ответил, что наметит курс и дня через два сообщит его боцману. Еще два дня прошли под гнетом пустынного однообразия, а в этом отношении с пустыней Сахарой не может соперничать никакой другой уголок земли. Ни великие болота, ни поросшие травой бескрайние степи, ни океанская ширь; только Сахара во все времена года остается неизменной, она всегда одна и та же: нет цветов, что выросли и вот уже вянут, из года в год на сотни миль вокруг тянутся однообразные пески. Снова боцман пришел, стянул с головы бескозырку и очень вежливо попросил капитана Шарда сообщить команде о новом курсе корабля. По его расчетам, ответил Шард, им надо, не снимаясь с места, съесть еще трех быков, поскольку трюм вмещает только три бычьи туши, а быков пока остается шесть.

— А что если не будет ветра? — спросил боцман.

В этот миг чуть заметный северный ветерок взъерошил чуб боцмана, теребившего в руках бескозырку.

— Уж мне-то не надо рассказывать про ветер, — бросил капитан Шард, и боцман немного струхнул: мать у Шарда была цыганка.

Но то оказался случайно залетевший ветерок, причуда Сахары. Прошла еще неделя, они съели еще трех быков.

Теперь матросы выполняли приказы Шарда с нарочитым старанием, но на их лицах появилось зловещее угрюмое выражение. Когда Билл пришел в очередной раз, Шард ответил ему на цыганском наречии.

И вот однажды, знойным, типичным для Сахары утром с «катера» поступил сигнал. Вахтенный доложил Шарду, и тот прочел сообщение: «С кормы подходит конница»; чуть позже с «катера» добавили: «С пушками».

— Ага, — произнес капитан Шард.

У Шарда была одна надежда: сигнальные флажки на «катере» трепетали. Впервые за пять недель с севера подул слабый ветерок, очень слабый, едва ощутимый. Подъехал Дик-Испанец, бросив якорь, пришвартовался к правому борту, а слева по борту медленно приближалась конница.

Всадники появились в поле зрения только днем, а ветер тем временем все дул.

— Один узел, — к полудню произнес Шард. — Два узла, — заметил он, когда пробило шесть склянок; ветер крепчал, но и арабы подступали все ближе. К пяти часам удалые матросы непутевого корабля «Лихая забава» насчитали двенадцать старинных длинноствольных пушек на низких лафетах, запряженных лошадьми, да еще пушечки полегче, которые везли верблюды. А ветер дул все сильнее.

— Не поднять ли паруса, сэр? — предложил Билл.

— Пока нет, — ответил Шард.

К шести часам арабы остановились вне досягаемости бортовых орудий. В тревоге прошел час или около того; арабы не приближались. Очевидно, они рассчитывали дождаться темноты и тогда выкатить орудия к бою. Возможно, они намеревались насыпать бруствер и под его прикрытием в полной для себя безопасности бить по кораблю.

— Можем делать три узла, — пробормотал Шард себе под нос, нешироким быстрым шагом расхаживая по юту взад и вперед.

Солнце село, послышалось молитвенное завывание арабов, и шардовы удальцы принялись во все горло сыпать проклятиями, чтобы показать противнику, что моряки тоже ребята бравые.

Не приближаясь к кораблю, арабы ждали ночи. Они не знали, что Шард ее тоже ждет-не дождется; он скрипел зубами и тоскливо вздыхал от нетерпения, он готов был даже молиться, только боялся напоминать Всевышнему о себе и своих удальцах.

Наступила ночь, высыпали звезды.

— Поднять паруса! — приказал Шард.

Матросы живо рассыпались по местам, они были сыты по горло пустынным безмолвием. Подняв быков на борт, они распустили огромные полотнища парусов, и, словно вернувшийся из долгого плавания любовник, о котором столько мечтали, которого совсем заждались, словно потерявшийся и вдруг заново обретенный друг, северный ветер припал к пиратским парусам, наполнив их собою. И не успел Шард остановить товарищей, как они грянули громкое английское «Ура!», повергшее арабов в изумление.

«Лихая забава» тронулась со скоростью три узла, а вскоре могла бы делать и четыре, но Шард решил ночью не рисковать. Ветер не стих и с наступлением темноты; идя на этой скорости с десяти вечера до четырех утра, они на рассвете совершенно исчезли из поля зрения арабов. Тогда Шард приказал поднять и другие паруса, скорость выросла до четырех узлов, и когда склянки пробили восемь раз, корабль делал четыре с половиной узла. Настроение у матросов сразу улучшилось, дисциплина стала безупречной. Пока в паруса дует ветер, а в баках есть вода, думал капитан Шард, бунт ему не грозит. Свалить сильного человека можно только если счастье совсем ему изменит. Раз уж пиратам не удалось сбросить Шарда с капитанского мостика, когда его решения были спорны и сам он терялся, не зная, что предпринять, то теперь это навряд ли им удалось бы; как ни расценивай прошлое Шарда и его образ жизни, факт остается фактом: Шард принадлежал к числу самых выдающихся людей на земле.

Он вовсе не был уверен, что им удастся избежать поражения от арабов. Заметать оставляемый кораблем след не было никакого смысла, даже найди они на это время: арабская конница нагнала бы их где угодно. Шард особенно опасался верблюдов с легкими пушечками на борту, он слыхал, что эти животные способны передвигаться со скоростью семь узлов и идти так почти целый день; а стоит хотя бы одному выстрелу попасть в грот-мачту… И Шард, чтобы отвлечься от бесполезных страхов, продолжал вычислять, когда арабы скорее всего их настигнут. Он сказал матросам, что ветер продержится неделю; цыган он был или не цыган, не в том дело, просто он, без сомнения, разбирался в ветрах так, как положено опытному морскому волку.

В результате его расчетов, произведенных в штурманской рубке, получилось вот что: можно положить два часа на то, чтобы арабы оправились от удивления, на обнаружение следа корабля, на суматоху сборов; пусть три часа, если пушки были установлены на бруствере, — тогда арабы должны выступить в семь. Предположим, верблюды идут двенадцать часов со скоростью семь узлов, значит, за день они пройдут восемьдесят четыре мили; Шард же с десяти до четырех делает по три, а в остальное время по четыре узла; стало быть, он проходит в сутки девяносто миль, и скорость продолжает расти. Но на деле, пока противник не появился на горизонте, Шард не решался ночью делать более двух узлов, поскольку справедливо считал, что с большей скоростью идти на корабле посуху в темноте опасно, а поэтому они в сутки проходили тоже восемьдесят четыре мили. Славная получилась гонка. Я не пытаюсь проверить вычисления Шарда, установить, не вкралась ли в них ошибка, не занизил ли он скорость верблюдов; так или иначе, но арабы их понемногу нагоняли. На четвертый день Дик-Испанец, отъехав на «катере» на пять миль назад, увидел далеко на горизонте верблюдов и флажками сообщил об этом Шарду. Как и предполагал Шард, конницу арабы оставили в тылу. Ветер дул сильно и ровно, на борту оставалось еще два быка; кроме того, на крайний случай они всегда могли съесть «катер»; питьевой воды было пусть и не вдоволь, но много; однако появление арабов было для Шарда ударом, стало ясно, что от них не ускользнешь, а более всего Шард опасался пушек. Матросам он не стал сгущать краски, небрежно бросив, что они всех врагов потопят за полчаса; но про себя со страхом думал, что если в ход пойдут пушки, то рано или поздно снаряды непременно порвут снасти и повредят рулевое устройство.

В одном только «Лихой забаве» крупно повезло: не успели арабы приблизиться к ней на расстояние видимости, как совершенно стемнело; Шард распорядился освещать дорогу фонарем, на что не решился в первую ночь, когда арабы были неподалеку, и корабль стал двигаться со скоростью три узла. На ночь арабы разбили лагерь, и «Лихая забава» оторвалась от них на двадцать миль. Но на следующий вечер они появились снова и на сей раз увидели паруса корабля.

На шестой день они подошли близко. На седьмой еще ближе. И тут прямо по курсу возникла полоса зелени, и Шард увидел реку Нигер.

Знал ли Шард, что эта река на тысячу миль катит свои воды сквозь джунгли, слыхал ли вообще о ее существовании; строил ли определенный план действий или просто жил изо дня в день, как человек, ждущий последнего часа, — он об этом своим товарищам ничего не говорил. Да и из рассказов хмельных матросов, которые я слышал в одной известной мне таверне, я тоже не смог почерпнуть на сей счет ничего вразумительного. Лицо Шарда оставалось бесстрастным, губы были плотно сжаты, и он вел корабль прежним курсом. В тот вечер они подошли вплотную к строю мощных деревьев; арабы, выжидая, встали лагерем в десятке миль за кормой; ветер немного ослаб.

Перед заходом солнца Шард бросил якорь и немедленно сошел на сушу. Сначала он сам отправился пешком в лес на разведку. Потом вызвал Дика-Испанца. Несколько дней назад, убедившись, что «катер» неизбежно отстает от корабля, не выдерживая такой скорости, они подняли коня на борт. Шард ездить верхом не умел, а потому вызвал Дика-Испанца и велел взять его, Шарда, на «катер» пассажиром. Дик-Испанец втащил его на коня и посадил перед седлом, или, как выразился Шард, «перед мачтой», потому что в луке седла по-прежнему торчал флагшток, и они поскакали.

— Море-то бурное, — заметил Шард, по дороге внимательно осматривая лес; короче говоря, он нашел-таки место, где лесная полоса сужалась до полумили и меньше; через такую полосу «Лихая забава» продраться могла, но необходимо было спилить двадцать деревьев. Рисковал Шард страшно: вся команда сошла на берег, корабль был пуст, враг находился от него на расстоянии не более десяти миль; тут требовались дерзкие решения, и Шард рискнул остаться посреди Африки без корабля, в надежде выбраться оттуда целым и невредимым.

Всю ночь напролет матросы не покладая рук валили эти двадцать деревьев; те, кому не хватило топоров, пробивали шилом дыры и разрывали древесину, а затем подменяли дровосеков.

Шард работал как заведенный; переходя от дерева к дереву, показывал, куда его надо валить, чтобы ветви не задевали потом мачт, а стволы не мешали колесам; в последнем случае очень важно было рубить деревья как можно ближе к земле, а потом выравнивать пни пилами, иной раз матросам приходилось, отпилив часть ствола, откатывать бревно в сторону. С такой тяжелой работой им еще не доводилось сталкиваться. А деревья были огромные, как на подбор; с другой стороны, будь они поменьше, их набралось бы гораздо больше, — в любом случае пиратам не удалось бы войти под парусами в лес и выйти из него, не срубив ни единого дерева. Все это Шард рассчитал, ему только не хватало времени.

Начало светать, казалось, им вообще никогда не справиться с этой адской работой. Однако когда занялась заря, им оставалось срубить одно-единственное дерево. Все самое тяжелое они успели сделать ночью, последним напряжением сил убрали с дороги все, кроме этого толстенного дерева. И тут с «катера» поступил сигнал о приближении арабов. Сотворив на рассвете молитву, те снялись с лагеря. Шард немедленно приказал всем вернуться на судно, оставив возле дерева десятерых; до корабля надо было еще дойти, а арабы уже находились в пути минут десять. Втащили на борт «катер», что заняло целых пять минут, Шард приказал поднять паруса; рук на борту не хватало, на это ушло еще пять минут, и наконец корабль медленно тронулся с места.

Ветер слабел, и когда «Лихая забава» подошла к просеке, по которой Шард проложил курс, арабы находились на расстоянии каких-нибудь пяти миль. Корабль прошел с полмили на восток; эти полмили следовало бы пройти еще ночью, чтобы к утру быть уже наготове, но Шард не мог тогда и подумать об этом, нельзя было терять ни времени, ни людских сил — все было брошено на те двадцать деревьев. Затем Шард свернул прямо в лес, арабы за кормой наседали. Увидев, что «Лихая забава» входит в заросли, они прибавили скорости.

— Десять узлов делают, — проговорил Шард, наблюдая за ними с палубы.

«Лихая забава» делала всего полтора узла — под покровом леса ветер совсем ослаб. Тем не менее, поначалу все шло хорошо. Впереди по курсу уже срубили гигантское дерево, и теперь матросы вдесятером отпиливали от него куски ствола.

Но тут Шард увидел сук, не отмеченный у него на карте, и сук этот неизбежно должен был зацепить грот-мачту. Шард поспешно бросил якорь и послал матроса на дерево; тот отпилил сук наполовину, а потом отстрелил его из пистолета; теперь арабы были в трех милях за кормой. Еще с четверть мили Шард вел корабль, а за ним и арабов, через лес, и наконец они добрались до десятерых, трудившихся над окаянным толстым бревном; от пня надо было отпилить сбоку еще с фут, чтобы колеса прошли поверх него. Шард отправил всех матросов отпиливать пень, и тут арабы подошли на расстояние выстрела.

Но им еще надо было установить пушку. Не успели они ее поставить, как Шард двинулся дальше. Если бы арабы пошли на приступ, все могло бы обернуться иначе. Увидев, что «Лихая забава» снова уплывает, арабы подошли к ней на триста футов и выкатили две пушки. Шард наблюдал за ними поверх кормового орудия, но стрелять не стал. Прежде чем арабы смогли открыть огонь, корабль уже был от них в шестистах ярдах, те заспешили, и пушкари промахнулись. А Шард с удальцами прямо по курсу, в десяти морских саженях, вдруг увидели водную гладь. Тогда Шард приказал зарядить кормовое орудие картечью вместо ядер, и в ту же минуту арабы пошли на приступ; размахивая длинными пиками, они скакали на верблюдах. Оставив у штурвала Смердрака, Шард сам встал у кормового орудия; арабы приблизились уже на пятьдесят ярдов, а Шард все не стрелял; вооруженные мушкетами матросы стояли рядом. Пики в руках скакавших на верблюдах арабов — совсем иное дело, нежели сабли у конников, пиками можно поразить моряков на борту судна. Матросы уже могли разглядеть жуткие колючки на остриях пик, вздымавшихся чуть ли не у самых их лиц, и тут Шард выстрелил. Одновременно, показав рассохшееся на солнце днище, «Лихая забава», словно ныряльщик, рухнула с высокого берега в Нигер. Пушка ударила сквозь кроны деревьев, волна захлестнула нос и прокатилась до кормы, «Лихая забава» вильнула, качнулась и выпрямилась, она вновь оказалась в родной стихии.

Шардовы удальцы смотрели на мокрые палубы, на свою вымокшую одежду.

— Вода… — повторяли они с изумлением, едва веря своим глазам.

Некоторое время арабы преследовали корабль лесом, но увидев, что вместо одной кормовой пушки на них глядят теперь все бортовые орудия, а корабль на плаву еще менее уязвим для кавалерии, чем на суше, они оставили мысль о мести, утешаясь цитатой из своей священной книги, в которой говорится, что придет время, и в ином мире враги наши будут испытывать муки по нашему выбору и желанию.

Тысячу миль речным потоком и случайным ветром несло «Лихую забаву» на юг. Сначала Нигер поворачивает несколько на восток, а потом течет на юг, там корабль попадает в Акассу и затем — в открытое море.

Я не стану рассказывать вам о том, как они ловили рыбу и уток, устраивали порою набеги на прибрежные деревни и наконец доплыли до Акассы, ибо я уже многое поведал о капитане Шарде. Представьте себе, как подходили они к морю все ближе и ближе, негодяи все до единого, и однако каждого из них грела любовь ничуть не менее пылкая, чем наша, — любовь к тому, что зовется морем. Представьте, как они приближались к нему, и вот появились морские птицы; матросам казалось, что они уже чувствуют на своих лицах морской ветер, они снова запели песни, которых не пели много долгих недель. Представьте, что испытывали они, когда корабль снова вышел на соленый простор Атлантики.

Я уже много рассказал о капитане Шарде, я боюсь утомить тебя, о мой читатель, продолжая повествование о таком непутевом человеке. Да и сам я, сидя в одиночестве на самом верху башни, изрядно притомился.

А все же нужно было рассказать эту быль — о путешествии почти точно на юг, чуть ли не от самого Алжира до Акассы на судне, которое по нашим теперешним понятиям не больше яхты. Пусть мой рассказ воодушевит молодежь на новые смелые дела.

Записав ради твоего развлечения, о мой читатель, эту длинную повесть, услышанную в приморской таверне, я немало поездил по Алжиру, Тунису и по пустыне Сахаре. Многое из того, что я там увидел, вроде бы заставляет усомниться в подлинности моряцкого рассказа. Во-первых, Великая пустыня подходит к берегу не ближе ста миль, а между нею и морем стоит, вопреки нашим представлениям, множество гор, особенно высоки Атласские горы. Есть, конечно, вероятность, что Шард прошел через Эль-Кантару, по караванному пути, который насчитывает долгие века; или же он мог пройти через Алжир и Бу-Сааду, а далее — через горный перевал Эль-Финита-Дем, хотя этот путь и для верблюдов нелегок, не говоря уж о корабле, влекомом быками; поэтому арабы и зовут перевал Финита-Дем, «Кровавый путь».

Я бы не осмелился предать эту повесть гласности, напечатав ее, если бы матрос рассказывал ее на трезвую голову, поскольку я опасался бы обмануть тебя, о мой читатель; но чего не было, того не было, я очень доверяю надежной старинной пословице in vino veritas[11] и не пожалел в тот вечер ни усилий, ни денег, так что у меня нет никаких оснований сомневаться в истинности рассказанных событий — если только пословица не врет.

Если же вдруг выяснится, что моряк обманул меня, — пусть; но вот если главной задачей было ввести в заблуждение тебя, о читатель, то мне ведь о рассказчике кое-что известно, обычные сплетни, что звучат в той старой таверне, глядящей окошками толстого бутылочного стекла на море; я сообщу это со всеми подробностями знакомым судьям, интересно будет узнать, кто из них его в конце концов повесит.

А тем временем, о мой читатель, поверь этой повести и не сомневайся: если тебя обманут, палачу будет чем заняться.

Султан, чьи земли лежали так далеко на Востоке, что в Вавилоне считались легендарными, чье имя и по сей день, спустя столько лет, служит в Багдаде символом дальних стран, а одно название столицы султанских владений собирало по вечерам слушателей вокруг бородатых странников, по вечерам, когда в небо поднимался табачный дым, раздавался стук игральных костей и ярко светились окна таверны; так вот, тот самый Султан в своей столице приказал и повелел: «Пусть приведут сюда всех моих ученых мужей, чтобы они предстали передо мною, и душа моя могла бы насладиться их ученостью».

Зазвучали трубы, побежали гонцы, и вскоре перед Султаном предстали все его ученые мужи. Многие из них, правда, оказались недостаточно учены. Но среди тех, кто говорил довольно вразумительно, один, получивший с тех пор прозвание Счастливца, рассказал, что далеко на Юге лежит Страна — Страна в венке из лотоса, — где стоит лето, когда у нас зима, и зима, когда у нас лето.

И когда Султан этих отдаленных земель узнал, что Творец Мира создал для его удовольствия такую замечательную вещь, его веселью не было конца. Внезапно он заговорил, и речь его была вот о чем: на границе, разделяющей Север и Юг, надлежит построить дворец, так, чтобы когда в его северных садах стоит лето, в южных царила бы зима, чтобы он, Султан, мог по настроению переходить из сада в сад и утром радоваться лету, а к вечеру наслаждаться снегом. Тогда послали за поэтами Султана и приказали им описать этот город, провидя его грядущее великолепие где-то там, далеко на юге; некоторые из поэтов оказались удачливы и были увенчаны цветами, но улыбку Султана (обещавшую долголетие) заслужил тот, кто описывал этот будущий город таким образом:

— Через семь лет и семь дней, о Столп Небес, твои строители завершат твой дворец, который будет стоять ни на Севере, ни на Юге, но там, где ни зима, ни лето не правят самовластно. Я вижу его — белый, огромный, как город, прекрасный, как женщина, истинное чудо света, с множеством окон, из которых в сумерках выглядывают твои жены; я вижу радость и веселье на золотых балконах, слышу, как шуршат шаги по длинным галереям, слышу, как воркуют голуби на резных карнизах. О Столп Небес, если бы такой дивный город воздвигли твои далекие предки, дети солнца, его видели бы и сейчас все, а не только поэты, зрению которых доступен и далекий Юг и то время, что еще не наступило.

О Повелитель Дней, твой дворец встанет на линии, которая делит мир на Север и Юг и, словно ширма, разделяет времена года. На северной стороне летом твои одетые в шелк стражи будут вышагивать вдоль ослепительно сияющих стен, в то время как на Юге будут нести службу твои копьеносцы в мехах. Но в полуденный час того дня, что в самой середине года, твой главный визирь спустится со своего высокого места в срединный двор, а за ним последуют трубачи, и в самый полдень он издаст громкий крик, и трубачи примутся трубить, а копьеносцы в мехах направятся к Северу, и одетые в шелк стражи займут их место на Юге, и все ласточки поднимутся в небо и полетят за ними. И только в твоих срединных дворах ничто не изменится, потому что они будут располагаться вдоль границы, которая разделяет времена года и отгораживает Север от Юга, и твои просторные сады будут лежать вдоль нее же.

И весна всегда будет в твоих садах, поскольку весна соседствует с летом, и осень будет окрашивать твои сады, поскольку краски осени всегда блещут у порога зимы, а сами сады окажутся между зимой и летом. И ветви деревьев будут гнуться под тяжестью созревших плодов и будут покрыты весенними цветами.

Да, я вижу твой дворец, потому что мы умеем видеть то, что будет; я вижу его сверкающую белизной стену в разгар лета, и ящериц, неподвижно распластавшихся на солнце, и людей, которые прилегли днем отдохнуть, и порхающих бабочек, и птиц с радужным оперением, охотящихся за удивительными мотыльками, и в отдалении лес, где цветут роскошные орхидеи, а над ними в солнечных лучах танцуют переливающиеся всеми красками насекомые. Я вижу стену с противоположной стороны дворца: снег засыпает отверстия бойниц, сосульки украсили их ледяными зубцами, сильный ветер дует с полей и воет в бойницах, он вздымает поземку выше контрфорсов. Те, кто смотрит из окон с той стороны твоего дворца, видят низко летящих диких гусей и всех зимующих птиц, стаи которых гонит пронзительный ветер, а тучи над ними темно-серые, потому что там сейчас разгар зимы. А на другой стороне в твоих садах журчат фонтаны, и струи воды падают на мрамор, нагретый солнечными лучами.

Таким, о Повелитель Дней, будет твой дворец, и называться он будет Эрлатдрон, Чудо Света; твоя мудрость велит твоим строителям возвести его тотчас же, и тогда всем станет видно то, что сейчас видят только поэты, и пророчество будет исполнено.

И когда поэт умолк, заговорил Султан, а все кругом слушали его, склонив головы:

— Не стоит моим строителям возводить этот дворец, Эрлатдрон, Чудо Света, ибо слушая тебя, мы уже насладились всей его прелестью.

И поэт покинул двор Султана и принялся воображать что-то совсем другое.

В подземелье, в сырой пещере под Белгрейв-сквер из стен сочилась вода. Но разве это могло хоть что-то значить для чародея? Ведь ему нужно было тайное убежище, а не сухое. Здесь он размышлял над ходом событий, управлял судьбами и приготовлял волшебные зелья.

Последние несколько лет ему мешал спокойно размышлять шум автобуса; его острый слух тревожил грохот, подобный далекому гулу землетрясения — это поезд в туннеле спешил к Слоун-стрит, а уж в то, что, судя по рассказам, творилось в мире над его головой, поистине было невозможно поверить.

И вот однажды вечером, там, в своих сырых покоях, покуривая смрадную трубку, он решил, что Лондон просуществовал достаточно, что он со своей цивилизацией перешел все границы. И потому чародей решил разрушить город.

Тогда он подозвал своего верного ученика из дальнего угла пещеры и сказал: «Принеси мне сердце той жабы, что живет в Аравии у подножия гор Вифании».^{25} Ученик, оставив в одиночестве мрачного старика с чудовищной трубкой, выскользнул из пещеры через потайную дверь. Куда он направился и каким путем вернулся, могли бы сказать только цыгане; но через год он снова появился в пещере, потихоньку войдя через люк, и застал старика курящим трубку. Ученик принес в шкатулке из чистого золота крохотный кусочек тронутой гнилью плоти.

— Что это? — прохрипел старик.

— Это, — ответил ученик, — сердце той жабы, что некогда жила в Аравии у подножия гор Вифании.

Старик скрюченными пальцами взял шкатулку. Подняв руку, похожую на когтистую лапу, он хриплым голосом поблагодарил ученика; в пещере, ни на минуту не прекращаясь, слышался шум автобуса; издалека доносился гул — это поезд сотрясал Слоун-стрит.

— Пошли, — произнес старый чародей, — пора.

И они тут же покинули свою сырую пещеру. Ученик тащил котел, золотую кочергу и прочие необходимые вещи. Они появились на улице средь бела дня и направились на окраину города. В своих шелковых одеждах старик выглядел диковинно. Он шел первым, широко шагая, а ученик бежал сзади. В самой поступи чародея чудилось что-то колдовское, если даже пренебречь его удивительным одеянием, котлом и волшебной палочкой, спешащим учеником и маленькой золотой кочергой.

Мальчишки смеялись над странной процессией, но встретившись взглядом со стариком, мгновенно замолкали. Чародей с учеником прошли по Лондону слишком быстро, чтобы кто-либо сумел последовать за ними. Действительность оказалась гораздо хуже, чем можно было предположить, сидя в пещере, а по мере их продвижения к лондонским окраинам город становился все омерзительнее.

Наконец они вышли на край Лондона, к поджидавшему их небольшому мрачному холму. Холм выглядел настолько неприветливо, что ученику чародея тут же захотелось снова оказаться в пещере, какая бы она ни была сырая и какие бы страшные проклятия ни изрыгал во сне чародей.

Они взобрались на холм, поставили на землю котел, разложили все необходимое и разожгли костер из трав, которых не найти ни у одного аптекаря, которых не выращивает ни один приличный садовник, и стали помешивать в котле золотой кочергой. Чародей отошел от костра и принялся что-то бормотать, затем снова шагнул к костру и, когда все было готово, открыл шкатулку и бросил ее содержимое в кипяток.

Затем он произнес руны, затем воздел руки и, как только пар от котла проник в его разум, стал яростно выкрикивать неизвестные ему дотоле заклятия, которые были так ужасны, что ученик каждый раз вскрикивал. Чародей проклял весь Лондон: от тумана до глиняных карьеров, от самой высокой точки в небе над городом до глубочайших бездн под ним, все его автобусы, все фабрики, магазины, парламент, всех его жителей.

— Да сгинут они все, — говорил он, — да расточится Лондон, да исчезнут его трамвайные рельсы и булыжные мостовые, и тротуары, что так давно заменили собой поля, пусть развеются они, как дым, и пусть вернутся дикие зайцы, и ежевика, и шиповник.

— Да сгинет все это, — закончил он, — исчезнет сию минуту, пропадет без следа!

Старик умолк, откашлялся и стал ждать, напряженно глядя на город; а Лондон продолжал шуметь, как шумел с той поры, когда у реки появились первые крытые тростником хибарки, теперь шум города стал громче, чем в прежние времена, Лондон шумит и грохочет ночь и день напролет, хотя его голос с годами стал хриплым; итак, город продолжал шуметь.

И старик повернулся к дрожащему от страха помощнику и произнес ужасающим голосом, в то время как его затягивало под землю:

— ТЫ ПРИНЕС МНЕ СЕРДЦЕ НЕ ТОЙ ЖАБЫ, ЧТО ЖИЛА В АРАВИИ У ПОДНОЖИЯ ГОР ВИФАНИИ!

Однажды в апреле, в Провансе, сидел я на невысоком холме, возвышающемся над древней башней, что некогда воздвигли готы и вандалы, и с тех пор никто не удосуживался «усовершенствовать».

На холме стоял старый полуразрушенный замок со сторожевой башней и колодец с узкими ступенями, все еще действующий.

Сторожевая башня, глядящая на юг пустыми окнами, была обращена к широкой долине, исполненной приятных сумерек и умиротворенных вечерних звуков; она видела костры странников, мерцающие на холмах, а за ними — длинные темные полосы сосновых лесов, появление первой звезды и темноту, медленно окутывающую Вар.^{26}

Сидя там и прислушиваясь к кваканью зеленых лягушек, ясно слыша далекие голоса, звучащие вечером по-иному, глядя на окна башенки, поочередно отблескивающие от заката и наблюдая, как сумерки торжественно превращаются в ночь, чувствуешь, как многие вещи, казавшиеся важными днем, выпадают из сознания, и их место вечер замещает странными фантазиями.

Ветерок подымался и нашептывал что-то там и сям, он становился все прохладнее, и я уж собрался спуститься с холма, как вдруг услышал голос сзади, произносящий: «Берегись, берегись».

И голос этот показался мне просто частицей вечера, так что я вначале даже не обернулся; он был похож на голоса, которые мы слышим во сне и полагаем частью сновидения. А слово монотонно повторялось, по-французски.

Обернувшись, я увидел старика с охотничьим рогом. У него была белая борода поразительной длины, и он неустанно медленно повторял: «Берегись, берегись». Очевидно, он только что спустился с башни, около которой сейчас стоял, хотя никаких шагов я не слышал. Я, разумеется, удивился, что человек подкрался ко мне в такой час и в столь пустынном месте, но почти мгновенно понял, что это был дух, и все в нем — и его чудной рог, и его длинная белая борода, и бесшумные его шаги — показалось мне столь подобающим к этому часу и месту, что я заговорил с ним, как говорят с приятным попутчиком в поезде, который спрашивает вас, не возражаете ли вы, если он откроет окно.

Я спросил его, чего следует опасаться.

— Чего следует опасаться городу, — сказал он, — как не сарацин?^{27}

— Сарацин? — переспросил я.

— Да, сарацин, сарацин, — ответил он и угрожающе взмахнул рогом.

— А кто вы? — спросил я.

— Я? Я — дух башни, — ответил он.

Когда я спросил его, как ему удалось стать столь похожим на человека и столь отличным от материальной башни за его спиной, он поведал мне, что жизни всех дозорных башни, когда-либо державших рог, составили ее дух.

— Понадобилась сотня жизней, — сказал он. — А в последнее время никто не берет в руки рог, и люди забросили башню. Когда стены разрушены, сарацины и приходят. Так всегда было.

— Сарацины уже не придут, — сказал я.

Но он глядел сквозь меня, и, казалось, не слышал.

— Они сбегут по этим холмам, — сказал он, указывая на юг, — из лесов, когда придет ночь, и я затрублю в свой рог. Люди из города снова взойдут на башню; но бойницы в очень плохом состоянии.

— В наши дни мы никогда не слышим о сарацинах, — возразил я.

— Слышать о сарацинах! — сказал старый дух. — Слышать о сарацинах! Однажды ночью они прокрадутся из леса, в своих длинных белых одеждах, и я затрублю в мой рог. Это первое, что кто-либо когда-либо слышал о сарацинах.

— Я хочу сказать, — пояснил я, — что они больше не придут. Они не могут явиться, и люди теперь боятся совершенно других вещей.

Я подумал, что старый дух успокоится, если узнает, что сарацины больше не вернутся.

Но он сказал: «В мире больше нечего бояться, кроме сарацин. Все остальное не имеет значения. Как могут люди бояться других вещей?»

Тогда я пояснил, что пришла пора ему уйти на покой, и рассказал, что вся Европа, и особенно Франция, создает ужасные машины для войны, и на суше и на море; и что у сарацин нет таких ужасных машин и для суши и для моря, и что они никоим образом не смогут пересечь Средиземное море или избежать поражения на побережье, даже если они вздумают сюда явиться. Я сослался на европейские железные дороги, которые могут перемещать армии денно и нощно быстрее, чем скачут лошади. И когда я, как мог, изложил это все, он ответил: «Со временем все эти вещи канут в Лету, и тогда сюда все равно явятся сарацины».

И тогда я сказал: «Ни во Франции, ни в Испании не было сарацин уже более четырехсот лет».

И он ответил: «Сарацины! Вы не знаете их коварства. Это всегда было их коньком. Они затаиваются на время, даже не так, — на долгое время, а затем однажды приходят».

И, поглядывая на юг, но не в силах различить что-либо из-за надвигающегося тумана, он молча двинулся к своей башне и поднялся вверх по ее обвалившимся ступеням.

В хижине огромного размера, крытой соломой, такой громадной, что ее можно было принять за дворец, но все же хижине по типу строения, балкам и природе внутренней отделки, жил Плэш-Гу.

Плэш-Гу происходил из детей великанов, чьим прародителем был Апх. Род Апха за последние пятьсот лет измельчал, поскольку великаны теперь не выше пятнадцати фугов, но Апх едал слонов, которых ловил голыми руками.

Меж тем в вышине гор над домом Плэш-Гу, а Плэш-Гу жил на равнине, проживал карлик, чье имя было Лриппити-Кэнг.

И карлик имел обыкновение гулять по вечерам по кромке вершин гор, и прогуливался по ним вверх и вниз, и был он приземистый, уродливый и волосатый, а Плэш-Гу было хорошо его видно.

И много недель великан переживал при виде карлика, и в итоге стал сильно раздражаться, видя его (как люди утомляются, рассматривая что-то маленькое), и потерял сон, и аппетит к свиньям. И в конце концов пришел такой день, как вы понимаете, когда Плэш-Гу взвалил на плечо дубину и отправился вверх искать карлика.

А карлик, хоть и приземистый, был шире, чем можно себе помыслить, шире любого человека, и сильнее, чем могут помыслить люди; сама сущность силы поселилась в этой маленькой форме, как искра живет в сердце кремня: но для Плэш-Гу он был не более чем уродом, бородатым и коренастым, — тварью, которая посмела бросить вызов законам природы тем, что была больше широкой, чем длинной.

Поднявшись на гору, Плэш-Гу бросил на землю свой чимахалк (ибо так он называл свою заветную дубину), на случай, если карлик применит свое проворство; и приблизился со сжатыми кулаками к Лриппити-Кэнгу, который прервал свою высокогорную прогулку и молча раскачивался на одном месте во всю свою необъятную ширь, намереваясь дать отпор Плэш-Гу.

Плэш-Гу в глубине души уже видел, как схватит карлика одной огромной ручищей и сбросит его, вместе с его бородой и ненавистной ширью прямиком в пропасть, что простиралась вниз от этого самого места до Страны, В Которую Никому Не Хотелось. Но Судьба судила по-иному. Ибо карлик своими ручонками отразил удар ручищ, и постепенно всползая по огромным конечностям, в конце концов подобрался к туловищу великана, и благодаря своей особой уловке, крепко его схватил; и перевернув Плэш-Гу, как паук переворачивает гигантскую муху, поскольку захват его маленьких рук как раз подходил для этой цели, внезапно поднял великана над головой. У самого края пропасти, истинная глубина которой терялась внизу, он раскручивал великана-жертву над головой, вначале медленно, но затем все быстрее и быстрее; и наконец, когда Плэш-Гу сделал стремительный оборот вокруг ненавистной широты карлика и его не менее ненавистной бороды, развевающейся на ветру, Лриппити-Кэнг отпустил его. Плэш-Гу перелетел через край пропасти, и полетел дальше, в Космос, подобно камню; затем он начал падать. Прошло долгое время, пока он поверил и осознал, что это именно он падает с этой горы, ибо мы не ассоциируем такую ужасную гибель с самим собой; но когда он провел в падении некоторое время и увидел под собой, там, где нечего было видеть, или начал видеть тусклый свет крошечных полей, тогда его оптимизм улетучился; чуть позже, когда поля стали зеленее и больше, он понял, что это в самом деле и есть (и угрожающе приближается) та самая земля, которую он предназначал карлику.

Наконец он увидел ее безошибочно близко, со всеми мрачными домами, и ужасными тропами, и зелеными полями, сверкающими в закатном солнце. Плащ развевался за его спиной свистящими обрывками.

Так Плэш-Гу попал в Страну, В Которую Никому Не Хотелось.

Несколько лет назад в Овере, весенним вечером, сидел я в старой таверне и ждал, как то было в моем обычае, какого-нибудь странного события. В своем ожидании я не всегда бывал разочарован, ибо низкая зала этой таверны освещалась через изысканные окна-витражи, обращенные к морю, и свет был таким таинственным — особенно по вечерам, — что, казалось, влиял на события внутри таверны. Как бы то ни было, в этой таверне я видывал странные события и слышал повествования о странных событиях.

И вот когда я сидел там, вошли три моряка с лицами, опаленными солнцем, только что, как они сказали, вернувшиеся с моря, из долгого плавания на Юг; у одного была под мышкой шахматная доска и фигуры. Моряки пожаловались, что не смогли найти никого, умеющего играть в шахматы.

Это был год, когда в Англии проходил чемпионат. Смуглый человечек, сидевший в углу, попивая воду с сахаром, спросил, почему они хотят играть, а моряки ответили, что обыграют любого на фунт стерлингов. Они открыли свою коробку с шахматами — дешевый уродливый набор, и человечек отказался играть такими дрянными фигурами, моряки же сказали, что, наверное он сумеет отыскать фигуры получше. Тогда смуглый человек сходил к себе на квартиру неподалеку, принес собственные шахматы, и они начали партию со ставкой в один фунт. Моряки сказали, что будут за игрой совещаться: они все трое должны играть.

И тогда обнаружилось, что смуглый человечек — Штавлократц. Конечно, он был совершенным бедняком, и соверен значил для него больше, чем для партнеров, но он как будто не рвался играть, на этом настаивали моряки; он отговаривался тем, что моряки — скверные шахматисты, они не обратили внимания на его слова; тогда он назвался напрямую, но эти люди ничего не слышали о Штавлократце.

После этого ничего более не говорилось. Штавлократц ничего не сказал, либо не желая похваляться, либо обидевшись, что они не знают, кто он такой. А я не видел причины открывать морякам, кто он: пусть мастер получит фунт стерлингов, который у них припасен; мое безграничное восхищение его гениальностью повелело мне думать, что он заслуживает любой награды. Он не предлагал сыграть, они сами назвали ставку, он их предупредил и отдал им первый ход — Штавлократца не в чем было упрекнуть.

Прежде я никогда его не видел, но разбирал едва ли не каждую его партию на мировых чемпионатах за последние три-четыре года, и, конечно, всегда приводил Штавлократца в пример ученикам. Только юные шахматисты смогут по-настоящему оценить мой восторг: я видел его совсем рядом, за игрой.

Итак, перед каждым ходом моряки опускали головы почти к самому столу и что-то бормотали, но очень тихо, и понять, что они замышляют, было невозможно. Почти сразу они потеряли три пешки, потом коня, а вскоре и слона; в действительности они разыгрывали знаменитый ныне гамбит трех моряков.

Штавлократц играл легко и уверенно, что, как я слышал, было в его обычае, но вдруг, примерно после тринадцатого хода, я увидел, что великий шахматист изумлен: он подался вперед, посмотрел на доску, потом на моряков, ничего не смог прочесть на их отсутствующих лицах и снова посмотрел на доску.

После этого он делал ходы медленней; моряки потеряли еще две пешки. Штавлократц пока ничего не терял. Он взглянул на меня почти раздраженно, как будто могло случиться нечто такое, при чем мне не следовало присутствовать. Сначала я подумал, что ему неловко брать моряцкий фунт, но потом вдруг осенило: он может проиграть — это было видно по его лицу, не по доске, ибо партия стала для меня почти непонятной. Не могу описать свое изумление. И через несколько ходов мастер сдался.

Моряки обрадовались не больше, чем если бы сыграли партию между собой засаленными картами.

Штавлократц спросил, где они нашли этот дебют.

— Мы вроде его надумали, — ответил один.

— Просто вроде бы в голову пришло, — сказал другой.

Он стал расспрашивать о портах, в которые они заходили. Штавлократц явно думал — так же, как и я, — что, скорее всего, они научились этому изумительному гамбиту в какой-нибудь бывшей испанской колонии от какого-то юного шахматного мастера, слава которого еще не достигла Европы. Он изо всех сил пытался вызнать, кто этот человек, поскольку вообразить, что моряки сами придумали гамбит, не мог никто из нас, да и вообще никто на свете — достаточно было на них взглянуть. Но никаких сведений ему получить не удалось.

Штавлократцу было очень трудно позволить себе расход в целый фунт. Он предложил сыграть снова, с такой же ставкой. Моряки начали расставлять белые фигуры — Штавлократц указал им, что теперь его очередь ходить первым. Они согласились, но закончили ставить белые и стали ждать, когда он сделает первый ход. Происшествие пустячное, но Штавлократцу и мне оно показало, что никто из моряков не знает, что белые всегда ходят первыми.

Мастер начал разыгрывать свое собственное начало, полагая, конечно, что если они не слышали о Штавлократце, то вряд ли знают его дебют; он разыгрывал пятый вариант с семью хитрыми ходами — наверное, в крепкой надежде вернуть свой фунт стерлингов; по крайней мере, так он был настроен, но дело обернулось вариантом, неизвестным ученикам Штавлократца.

Во время этой партии я не сводил глаз с моряков и пришел к твердой уверенности — как может быть уверен только внимательный наблюдатель, — что моряк, сидевший слева, по имени Джим Баньон, не знает даже, как ходят фигуры.

Поняв это, я начал смотреть на остальных двоих, Адама Бейли и Билла Слоггса, пытаясь разобраться, кто из них начальствует, но довольно долго ничего не получалось. Наконец я услышал, как Адам Бейли пробормотал четыре слова: «He-а, давай лошадиной головой» — первое, что удалось разобрать из всех их переговоров. Тогда стало понятно, что Адам не знает названия «конь»; конечно, он мог и объяснять положение Биллу Слоггсу, но на это было непохоже. Таким образом, оставался Слоггс. Я с некоторым изумлением стал за ним наблюдать; на вид он казался нисколько не умнее остальных, хотя, пожалуй, и более волевым.

Беднягу Штавлократца обыграли снова.

После этого я заплатил за него и попытался сыграть с одним Слоггсом, однако моряк не согласился — играть должны или все, или никто. Тогда мы со Штавлократцем пошли к нему на квартиру. Он любезно сыграл со мной партию. Конечно, длилась она недолго, но я больше горжусь поражением от Штавлократца, чем любым своим выигрышем за всю жизнь. Затем мы добрый час говорили о моряках, но так ни к чему и не пришли. Я рассказал о своих наблюдениях за Джимом Баньоном и Адамом Бейли; он согласился, что всему голова Билл Слоггс, хотя и представить себе не мог, где тот раздобыл свой гамбит или вариант собственного начала Штавлократца.

Я знал, где найти моряков: вероятней всего, они в таверне, а не где-то еще, и весь вечер должны просидеть там. И ближе к ночи я возвратился в таверну, нашел троицу на прежнем месте и предложил Биллу Слоггсу два фунта за партию с ним одним — он отказался, но потом сыграл со мной за выпивку. И тогда я обнаружил, что он слыхом не слыхал о правиле «на проходе»; думает, что из-под шаха король не вправе рокироваться; не знает, что игрок может иметь на доске двух или более ферзей, если превращает в них пешек; не знает того, что пешка может стать конем. Он совершил столько обычных ошибок, сколько успел за короткую игру; я выиграл. И подумал было, что теперь сумею вызнать секрет, но компаньоны Билла, злобно взиравшие на нас из угла во время игры, поднялись и увели его. Игра в одиночку явно была нарушением их договоренности; во всяком случае, они сердились. Так что я покинул таверну, но вернулся назавтра, и на следующий день, и на третий, и часто видел там моряков, но у них не было настроения разговаривать. Я уговорил Штавлократца держаться в стороне, и моряки не могли найти никого, кто согласился бы играть с фунтовой ставкой, а я не хотел играть, пока они не раскроют секрет.

И наконец однажды вечером оказалось, что Джим Баньон пьян, но не так пьян, как ему бы хотелось, поскольку два фунта уже были истрачены. Я выставил ему почти полный винный стакан виски — или того, что сходило за виски в оверской таверне, — и он тут же открыл мне секрет. Двум остальным я тоже взял виски, чтобы они успокоились; ближе к ночи они, наверное, ушли, но Джим остался со мной за маленьким столиком. Он сидел, навалившись грудью на столешницу, и тихо говорил — прямо мне в лицо, и дыхание его было пропитано запахом того, что здесь сходило за виски.

Как бывает в скверные ноябрьские ночи, снаружи поднялся ветер; он выл, налетая с юга, куда таверна смотрела всеми своими витражными окнами, и никто, кроме меня, не слышал Джима Баньона, раскрывающего секрет.

Много лет они ходили по морям с Биллом Снитом, — рассказывал он, — и в последнем их плавании к дому Билл умер. И его похоронили в море. Едва помер, как сразу похоронили, и его дружки разделили его пожитки, а эти трое взяли кристалл, о котором только они и знали — тот, что Билл однажды ночью купил на Кубе. С этим кристаллом они играли в шахматы.

И он принялся рассказывать о ночи на Кубе, той ночи, когда Снит купил кристалл у чужестранца — о том, как некоторые люди воображают, будто видели грозы, но пусть бы они приплыли и послушали, как громыхало на Кубе, когда Билл покупал кристалл, и тогда бы поняли, что не слыхали настоящего грома. Тут я его перебил — пожалуй, к несчастью, потому что он потерял нить рассказа и некоторое время молол вздор, проклиная каких-то людей, заводя речь об иных землях — Китае, Порт-Саиде и Испании, — но в конце концов я вернул его на Кубу и спросил, каким образом они играли с кристаллом в шахматы. Он сказал, что ты смотришь на доску и смотришь в кристалл, и вот в кристалле та же партия, что на доске, все эти странные фигурки, точно такие же, но маленькие — с лошадиными головами и все остальные, — и едва другой человек делает ход, как в кристалле тоже делается ход, и после него появляется твой ход, и всего-то дела, чтобы повторить его на доске. Если ты не делаешь тот же ход, что в кристалле, там начинаются очень плохие дела: все ужасно перемешивается и отчаянно быстро дергается, мрачнеет, и ход повторяется опять и опять, и весь кристалл делается все туманней и туманней — лучше отвести от него глаза, иначе после тебе это снится, и уродские фигурки являются, и проклинают тебя во сне, и подлым образом всю ночь вокруг тебя ходят.

Я подумал, что Джим, хоть и был пьянехонек, не сказал мне правду, и обещал проводить его к людям, которые всю жизнь играют в шахматы, так что он и его товарищи сумеют получать свой фунт стерлингов, когда бы ни пожелали. Я обещал не выдавать тайну даже Штавлократцу, если только Джим расскажет мне всю правду — это обещание я долго хранил и после того, как три моряка утратили свой секрет. И сказал ему напрямик, что не верю в кристалл. Ну, тогда Джим Баньон еще сильнее наклонился ко мне через стол и дал клятву, что видел человека, у которого Снит купил кристалл, и что этот человек мог все на свете. Для начала, волосы у него ужаснейше темные, и был он такой, что ни с кем не спутаешь — даже на Юге, — а в шахматы мог играть, закрыв глаза, но даже при этом обыгрывал на Кубе любого. Но было там кое-что поважнее, была сделка с Биллом, которая раскрыла, кто таков этот человек. Он продал кристалл за душу Билла.

Навалившись на стол и дыша мне прямо в лицо, Джим Баньон несколько раз кивнул и умолк.

Тогда я начал его расспрашивать. Они играли в шахматы даже в такой дали, на Кубе? Да, они все играли. Мыслимо ли, чтобы человек мог пойти на такую сделку, какую совершил Снит? Разве этот фокус не всем известен? Разве его нет в сотнях книг? А если Билл не читал книг, то разве не должен был знать от других моряков, что самое обычное занятие дьявола — добывать души глупых людей?

Джим откинулся на спинку стула и спокойно улыбался, слушая мои вопросы, но едва я упомянул о глупых людях, снова подался вперед, рывком придвинул ко мне лицо и несколько раз переспросил: это что, Билла Снита назвали дураком? По-видимому, три моряка очень высоко ценили Снита, и слово, сказанное в его осуждение, рассердило Джима Баньона. Я поспешно объяснил, что глупой мне кажется сделка, но, конечно же, не человек, который ее совершил — объяснил поспешно, ибо моряк почти угрожал мне, что было неудивительно, поскольку виски в той полутемной таверне лишило бы рассудка и монахиню.

Когда я сказал, что глупой мне кажется сделка, он опять улыбнулся, а затем грянул кулаком по столу и объявил, что никому и никогда не удавалось обдурить Билла Снита, и это была самая худшая из всех дьяволовых сделок, и судя по всему, что он, Джим, читал и слышал насчет дьявола, тот ни разу так не осекался до вечера, когда познакомился с Биллом на Кубе, в трактире, во время грозы, потому как душа Билла Снита была самой проклятой на всех морях; он был хороший малый, но душа его несомненно была проклята, так что он получил кристалл задаром.

Да, он был там, в испанском трактире, и видел все своими глазами — Билла Снита, и яркие мигающие свечи, и дьявола, то выходящего под ливень, то ныряющего обратно, а потом сделку между двумя ловкачами и дьявола, выходящего наружу, под молнии, в бушующую грозу, и Билла, хихикающего себе под нос между раскатами грома.

Но у меня еще оставались вопросы, и я прервал его воспоминания. Почему они всегда играют вместе, втроем? Тут на лице Джима Баньона, похоже, отразился страх, и сначала он не пожелал отвечать. Но потом объяснил, что дело примерно такое: они же не заплатили за кристалл, а получили его как свою долю вещей Билла Снита. Если б заплатили либо дали Сниту что в обмен, тогда все было бы улажено, но они этого не могли, потому как Билл Снит помер, и они подумали, что его сделка, может, не приведет к добру. Ведь ад должен быть огромным, пустынным местом, попасть туда в одиночку будет нехорошо, и они втроем договорились, что всегда будут не разлей вода и либо будут пользоваться кристаллом вместе, либо совсем не станут — разве что один умрет, и тогда они начнут играть вдвоем, а тот, кто ушел, будет их дожидаться. А последний из троих, когда настанет ему время уходить, он возьмет кристалл с собой или, может, кристалл заберет его. Они не воображают — сказали моряки друг другу, — что они из тех людей, которым место на небесах, и Джим надеется, что их место будет получше, но представить не может ада в одиночку — если уж должен быть ад. Там было бы в самый раз для Билла Снита, его ничто не пугало. Джим знавал по крайней мере пятерых, которые не боялись смерти, но Снит не боялся и ада. Он умер, улыбаясь, словно как спящий ребенок; выпивка — вот что убило беднягу Билла Снита.

Вот почему я обыграл Слоггса: во время игры он держал кристалл при себе, но не мог его использовать — три моряка, похоже, страшились одиночества так же, как некоторые люди страшатся боли и увечья; из всех троих один Слоггс умел играть в шахматы, он научился игре, чтобы отвечать на вопросы и тем прикрывать их обман, но научился, как я обнаружил, плохо. Кристалла я так и не увидел, моряки никому его не показывали, но тем вечером Джим Баньон сказал, что будь кристалл округлым, он был бы примерно как куриное яйцо с широкой стороны. Сказав это, он заснул.

Было еще много вопросов, которые я задал бы Джиму, но разбудить его не удавалось. Я даже отодвинул стол, так что моряк рухнул на пол — но не пробудился, и вся таверна была темна, ибо горела единственная свечка, и лишь тогда я заметил, что остальные моряки ушли — в зале не было никого, кроме Джима Баньона, меня и зловещего бармена этого странного трактира; бармен тоже спал.

Поняв, что моряка разбудить невозможно, я ушел в ночную тьму. Вряд ли на следующий день Джим сказал бы мне больше; очередной раз навестив Штавлократца, я обнаружил, что он уже занес в тетрадь свою теорию относительно моряков, которую позже признали шахматисты: что одному из них показали удивительный гамбит, а двое других изучили все оборонительные дебюты и игру в целом. Правда, никто не сумел найти их учителя, хотя впоследствии опрашивали людей по всей южной части Тихого океана.

Я так и не вызнал у трех моряков никаких дополнительных подробностей — они всегда были слишком пьяны или недостаточно пьяны для беседы. Сдается, я просто поймал Джима Баньона в благоприятный момент. Однако обещание я сдержал, то есть привел моряков на чемпионат, и они изрядно подорвали многие прочные репутации. На том они продержались несколько месяцев, не уступив ни одной партии и непременно играя со ставкой в один фунт. Я обычно следовал за ними — просто чтобы понаблюдать за игрой. Они были еще более изумительны, чем Штавлократц — даже в его юные годы.

Однако же потом стали вольничать, например, отдавать ферзя в партиях с первоклассными игроками. И наконец в один прекрасный день, когда все трое были пьяны, они провели партию против лучшего шахматиста Англии без фигур, с одними пешками. Разумеется, выиграли. Но кристалл разлетелся на куски. В жизни своей я не обонял такой вони.

Три моряка восприняли это вполне стоически, нанялись на разные суда, снова ушли в море, и шахматный мир потерял из вида — навсегда, как я убежден, — самых поразительных в своей истории шахматистов, которые, в общем-то, испортили игру.

На званом вечере кто-то из гостей затронул тему, полную для меня неизъяснимого очарования, и я тотчас принялся рассуждать о древних религиях и забытых богах. Истина (ибо во всех религиях есть доля истины), мудрость и красота религий тех стран, которые я посетил, не обладают для меня такой притягательной силой: в них видишь только деспотизм, нетерпимость и низкое стремление искоренить свободу мысли; когда же верховная династия теряет свой небесный престол, ты уже больше не ослеплен ее могуществом и находишь в ликах падших богов, страшащихся забвения, нечто невыразимо печальное, прекрасное почти до слез — так теплый, летний, нежно угасающий вечер приходит на смену памятному в истории земных сражений дню. Меж древним Зевсом^{28} и полузабытой легендой о нем лежит такая пропасть, какую не измерить никаким человеческим падением. То же и с множеством других богов: веками они приводили народы в трепет, а ныне, в двадцатом веке, их считают глупой выдумкой. Чтобы низвергнуться с подобной высоты, требуется стойкость, многократно превышающая человеческую.

Я говорил нечто в этом роде, а так как предмет разговора необычайно меня увлекал, возможно, я изъяснялся слишком громко; я и понятия не имел, что у меня за спиной стоит не кто иной, как бывший король Эритиварии — трех десятков островов на Востоке, — иначе я понизил бы голос и посторонился, чтобы освободить ему место. Я не подозревал о присутствии венценосца, пока его спутник, вместе с ним удалившийся в изгнание, но продолжавший вращаться в пределах его орбиты, не сообщил мне, что его господин желал бы со мной познакомиться. И вот, к моему изумлению, я был представлен бывшему королю, хотя до этого ни он, ни его провожатый даже не слыхали моего имени. И был приглашен отобедать вместе с ним в его клубе.

Тогда я объяснил желание свести со мной знакомство тем, что бывший монарх усмотрел некое сходство между своим положением изгнанника и плачевной судьбой богов, о которой я говорил, не подозревая о его присутствии; однако теперь я понимаю, что, приглашая меня в клуб, он думал не о себе.

Величественное здание клуба своим великолепием затмило бы любые постройки на любой из улиц Лондона, но в мрачном, неприметном квартале, среди неказистых домишек ошеломляло своими размерами. Оно было выстроено в том греческом стиле, который мы зовем георгианским^{29} — в нем чувствовалось нечто олимпийское. Конечно же, бывшего короля не волновало более чем скромное расположение улицы, во времена его юности любое место, которое он посещал, сразу становилось фешенебельным; такие слова, как Ист-Энд, были пустым звуком.

Тот, кто выстроил это здание, был баснословно богат и не заботился о моде, возможно, даже презирал ее. Пока я разглядывал великолепные верхние окна, завешенные плотными шторами с неразличимым в сумерках узором, за которыми двигались гигантские тени, король окликнул меня с крыльца, я поспешил ему навстречу и во второй раз очутился рядом с бывшим правителем Эритиварии.

Когда мы вошли внутрь, моим глазам открылась изумительная мраморная лестница, однако мой спутник провел меня в боковую дверь и мы спустились вниз, в поистине великолепный банкетный зал. Посередине стоял длинный стол, накрытый на двенадцать персон; вокруг располагалось одиннадцать тронов, а для меня как для единственного гостя был приготовлен обычный стул. Когда мы уселись за стол, мой новый знакомый объяснил, что все здесь присутствующие по праву являются королями.

Сюда принимались только те кандидаты, поведал мне бывший король, притязания которых на трон, изложенные в письменном виде, были рассмотрены и подтверждены специальной комиссией. При этом непостоянство черни или пороки самих правителей никогда не принимались в расчет, учитывалась только родословная и законность королевской власти, все остальное не имело значения. За столом собрались и недавние короли, и законные наследники забытых миром королей и даже забытых королевств. К примеру, горного полумифического королевства Хацгур.

Мне редко приходилось видеть большее великолепие, чем в длинном зале, расположенном ниже уровня улицы. Конечно, днем здесь было темновато, как и во всех подвальных помещениях, но ночью этот зал с огромными хрустальными люстрами и блеском фамильных ценностей, вывезенных в изгнание, своим великолепием превосходил дворцы, принадлежавшие всего одному правителю. Почти все эти короли, или же их отцы, или предки попали в Лондон неожиданно; одни бежали из своих владений ночью, на легких санях, стегая кнутом лошадей, другие на рассвете неслись галопом через границу, третьи покидали свои столицы, переодевшись в чужое платье, однако многим достало времени прихватить с собой какую-нибудь бесценную вещицу — на память о прежних временах, говорили они, но мне думается, с видами на будущее. И вот все эти сокровища сверкали на длинном столе в подвальном банкетном зале этого необыкновенного клуба. Достаточно было просто видеть их владельцев, а слушать их рассказы означало вернуться в воображении в те легендарные времена на романтической грани вымысла и факта, когда исторические герои сражались с мифическими богами. Там были знаменитые серебряные кони Гилгианцы, которые еще до нашествия готов с помощью чудесной силы взлетали на отвесные скалы. Секрет здесь крылся не в количестве серебра, а в тонкой выделке, превосходящей искусство пчел.

Желтолицый император привез с востока несравненный фарфор — настоящего пурпурного цвета, — прославивший его династию, деяния которой давным-давно забыты.

Была там золотая статуэтка дракона, похитившего алмаз у дамы, дракон держал его в когтях — огромный, чистейшей воды. Некогда существовала целая страна, вся конституция и история которой опирались на эту легенду — ее короли владели скипетром лишь на том основании, что дракон похитил алмаз у дамы. Последний король, покинувший страну из-за того, что его любимый генерал весьма причудливо выстроил войска под артиллерийским огнем, привез с собой маленькую древнюю статуэтку, теперь подтверждавшую его права на престол в пределах этого единственного в своем роде клуба.

Там была пара аметистовых чаш, принадлежавших королю Фу, увенчанному тюрбаном — та, из которой он пил сам, и та, из которой он потчевал врагов, — совершенно неотличимых на вид.

Все эти вещи показал мне король Эритиварии, рассказывая удивительные истории о каждой; из собственной страны он не вывез ничего, если не считать фигурки, венчавшей некогда капот его машины.

Я не перечислил и десятой доли предметов, украшавших стол; я собирался прийти сюда еще раз, исследовать каждую вещь и вкратце описать ее историю; знай я, что больше никогда не переступлю порога этого клуба, я бы внимательнее рассмотрел все сокровища, но, выпив вина, изгнанники принялись рассказывать удивительные истории о своих исчезнувших государствах, и я отвел взгляд от стола и стал слушать.

Истории людей, знавших лучшие времена, обычно сводятся к унылому перечню банальных причин их несчастья, но едва ли не все, кто обедал со мной в подвале, пали как дубы в ночную бурю, круша и сотрясая все вокруг. Те, кто не царствовал сам, но заявлял права на трон, принадлежавший изгнанному предку, повествовали о еще более ужасных злоключениях — казалось, время смягчило судьбу династий, подобно мху, густо покрывшему ствол павшего дуба. Мои собеседники не чувствовали друг к другу обычной меж королями неприязни, должно быть, их соперничество ушло в прошлое вместе с потерей флота и армии; изгнанники не питали злобы к виновникам своих несчастий — один из королей назвал ошибку своего премьер-министра, стоившую ему трона, «врожденным отсутствием такта у бедняги Фридриха».

Непринужденно болтая о том о сем, они припоминали разные известные из истории случаи, и я бы смог узнать много нового, массу закулисных сплетен о таинственных войнах, не произнеси я тогда злополучного слова: «наверху».

Бывший король Эритиварии, показывая мне бесподобные фамильные ценности, о которых я упоминал, любезно поинтересовался, не хочу ли я взглянуть на что-нибудь еще — он имел в виду хранившуюся в шкафах посуду или причудливо украшенные мечи других князей, исторические драгоценности, легендарные печати, но я, видавший изумительную лестницу, перила которой, как мне показалось, были сделаны из чистого золота, я, ломавший голову над тем, почему, находясь в таком великолепном здании, мы обедаем в подвале, произнес слово «наверху». Все смолкли, как если бы я совершил святотатство в храме.

— Наверху! — еле выдохнул бывший король. — Нам нельзя подниматься наверх.

И тут, по-моему, я допустил оплошность. Я попытался оправдаться, не слишком хорошо представляя, как это сделать.

— Понимаю, — пробормотал я, — членам клуба не разрешается брать наверх гостей.

— Членам клуба? — переспросил он меня. — Но мы не члены клуба! — В его голосе звучало столько укоризны, что я ничего более не прибавил, просто вопросительно на него глядел, возможно, мои губы шевелились, возможно, я даже произнес: «Так кто же вы?» — ибо был крайне изумлен.

— Мы официанты, — проговорил он.

Этого я знать никак не мог, но так как мое заблуждение было искренним, стыдиться мне было нечего, роскошь стола сама по себе исключала подобное предположение.

— А кто же тогда члены клуба? — задал я вопрос.

Воцарилась глубокая тишина, на лицах присутствующих застыл благоговейный ужас, и вдруг мне в голову пришла дикая, нелепая мысль, фантастическая и ужасная.

— Они тоже изгнанники? — спросил я, схватив короля Эритиварии за руку и понизив голос.

Дважды взглянув мне в лицо, мой собеседник дважды торжественно кивнул. Я в крайней спешке, едва простившись с лакеями-королями, покинул этот клуб, чтобы больше сюда не возвращаться; когда я выходил из дверей, огромное окно на самом верху распахнулось, и вырвавшаяся оттуда молния убила собаку.

Эту историю рассказал мне один бедолага на пустынной горной дороге однажды осенним вечером, когда все ближе подступала зима, и на холмах затрубили олени.

Печальные сумерки, почерневшие горы, мертвенная меланхолия оленьих криков, угрюмое лицо рассказчика — все казалось частью мрачнейшей пьесы, поставленной в той долине отверженным богом, безлюдным спектаклем, в котором холмы были декорацией, а наш герой — единственным актером.

Довольно долго мы напряженно следили, как, по мере нашего продвижения, сокращается расстояние, разделявшее нас. Приблизившись, он заговорил.

«Я расскажу вам нечто, отчего вы умрете со смеху. Не могу больше держать это при себе. Но сперва — предыстория».

Смею надеяться, что никакой намек на странные и чужие земли, который может почудиться кому-то в названии этой книги, не отпугнет читателей, поскольку, хотя в некоторых главах речь действительно идет о Стране Эльфов, в подавляющем их большинстве описаны поля, которые мы хорошо знаем — наши обычные английские леса, а также вполне обыкновенный поселок и долина, которые находятся на расстоянии добрых двадцати пяти миль от границы волшебной страны.

Лорд Дансейни

Однажды старейшины селения Эрл, надев доходящие до колен кожаные камзолы цвета охры, явились к своему седовласому статному лорду, который принял их в длинной красной зале и выслушал, откинувшись на спинку резного кресла.

И предводитель старейшин сказал ему так:

— Семь сотен лет мудрейшие из твоих предков правили нами справедливо и хорошо, и об их свершениях до сих пор помнят сладкоголосые менестрели и поют о них в песнях. Но одно поколение сменяется другим, у нас же ничего нового не происходит.

— Так чего бы вы хотели? — спросил лорд, и старейшины ответили:

— Мы хотели бы, чтобы нами правил кто-нибудь знакомый с магией.

— Что ж, будь по-вашему, — решил лорд. — Пятьсот лет прошло с тех пор, как народ в последний раз что-то требовал у своего лорда, а что решит народ — то должно быть исполнено. Вы свое слово сказали. Значит, быть по сему.

И с этими словами он поднял руку и благословил старейшин, и с тем они ушли.

Покинув замок, они тотчас вернулись к своим ежедневным заботам и принялись, как прежде, прилаживать подковы к лошадиным копытам, выделывать кожи, растить цветы и исполнять другие дела, которых требовала от них земля, но и за этими древними занятиями они продолжали мечтать о переменах. Между тем престарелый лорд послал за своим старшим сыном, повелев ему тотчас явиться в замок.

И очень скоро молодой человек предстал перед отцом, по-прежнему сидевшим в кресле, и свет уходящего дня, лившийся в залу из высоких стрельчатых окон, отражался в глазах старого лорда, что глядели, казалось, далеко в будущее — за тот предел, что был ему положен. И, так и не встав со своего резного кресла, он дал сыну такой наказ:

— Собирайся в путь, — сказал старый лорд, — да поспеши, ибо дни мои сочтены. Ты отправишься отсюда на восток, через поля, которые мы хорошо знаем, и будешь идти до тех пор, пока не увидишь земли, отмеченные ясной печатью волшебства. И их границу, сотканную из сумерек, ты должен будешь пересечь, чтобы дойти до дворца, о котором можно рассказать только в песне.

— Но это весьма далеко, — почтительно заметил молодой человек, которого звали Алверик.

— Да, — ответил старый лорд. — Это далеко.

— А обратный путь, — добавил молодой человек, — может оказаться еще длиннее, ибо расстояния в тех далеких полях совсем иные, чем здесь.

— Пусть даже так, — согласился отец.

— Что мне следует сделать, — спросил сын, — когда я доберусь до дворца?

И отец ответил ему:

— Жениться на дочери короля эльфов.

И, услышав эти слова, молодой человек невольно подумал о красоте эльфийской принцессы, о ее венце из льда, о кротости ее нрава и мягкости характера, о которых говорилось в старинных рунах. Сложенные о ней песни часто звучали теплыми сумерками или при свете первых звезд над нехожеными холмами, где краснеют в траве крошечные ягоды земляники, но если бы кто-то попытался сыскать самого певца, то не нашел бы никого; да и песня эта порой состояла из одного лишь ее имени, которое повторялось снова и снова: Лиразель, Лиразель, Лиразель…

А Лиразель была настоящей принцессой, принадлежавшей к древнему волшебному роду. На ее крестины сами боги отправили свои тени; да и феи наверняка тоже пошли бы, но испугались длинных темных теней, что грозно и молчаливо скользили по их росистым лужайкам, и это было единственной причиной, по которой они благословили Лиразель издали, надежно укрывшись среди стыдливых бледно-розовых анемон.

— Мои подданные требуют, чтобы ими правил владыка, знакомый с магией, — сказал старый лорд сыну, — но это — не самое разумное решение. Одни лишь Избравшие Тьму, — те, что не показывают нам своих лиц, — знают, чем все это кончится; мы же, кто не ведает этого, следуем древнему обычаю и исполняем волю своего народа, высказанную устами старейшин. Возможно, некий дух здравого смысла, о котором они не подозревают, еще может спасти их; ты же не думай об этом, а ступай туда, откуда виден пробивающийся из волшебной страны свет, что освещает сумерки между закатом и первыми звездами. Он направит твои шаги через поля, которые мы знаем, и доведет тебя до самой границы.

С этими словами старый лорд снял кожаный пояс с перевязью и, вручив сыну свой большой меч, сказал:

— Этот меч принадлежал нашему роду на протяжении столетий и служил нам верой и правдой вплоть до сегодняшнего дня; несомненно, он сумеет защитить и тебя во время этого путешествия, хотя путь твой лежит за границы мира, который мы знаем.

И молодой человек принял меч, хотя и понимал, что обычный клинок навряд ли ему пригодится.

А неподалеку от замка Эрл, на самом высоком холме — поближе к грому, который в летнюю пору раскатисто громыхал над взгорьями, — жила одинокая колдунья. Там стояла ее тесная, крытая соломой хижина, а сама колдунья частенько прогуливалась по вершинам холмов, собирая упавшие на землю молнии. Из этих молний, выкованных в небесной кузнице, она с помощью особых заклинаний мастерила оружие, способное отражать неземные опасности.

Каждую весну колдунья в одиночестве бродила в садах Эрла и пела среди цветов, приняв облик юной и прекрасной девушки. Выходила она в час, когда ночные бабочки начинают перелетать от цветка к цветку, и одним из немногих, кто видел ее в тех садах, был сын владыки Эрла. И хотя каждый, кто полюбил бы ее, непременно бы погиб, ибо колдунья умела отвращать человеческие мысли от всего истинного, принятое ею обличье настолько заворожило молодого лорда, что он смотрел и смотрел на нее в юношеском восторге и не мог оторваться. В конце концов, колдунья, то ли поддавшись жалости, то ли польщенная, — кто из нас, смертных, может знать это? — избавила его от своих гибельных чар и, тут же в саду, явилась пред ним в своем подлинном обличье суровой ведьмы с холмов. Но даже после этого юноша отвел взгляд далеко не сразу, и за те несколько мгновений, что он созерцал среди цветов шиповника ее высохшую фигурку, сумел завоевать признательность старой женщины, — признательность, которую нельзя было ни купить, ни приобрести при посредстве всех ухищрений и уловок, в коих преуспел христианский мир. И когда колдунья поманила его, молодой лорд последовал за ней на вершину облюбованного громами холма, и там узнал он, что в час нужды сможет получить от нее меч из металла, какого не родят недра земли, и клинок его будет защищен заклятьями, которые сумеют отразить не только удар обычного меча, но и любое оружие Страны Эльфов, за исключением трех самых могущественных рун ее короля.

И, принимая отцовский меч, Алверик сразу вспомнил о колдунье.

Когда же в долине начинали сгущаться сумерки, молодой лорд вышел из замка Эрл и так быстро взобрался на ведьмин холм, что, когда он приблизился к дверям дома той, которую искал, и увидел, как она сжигает на костре кости, на самых высоких городских дымоходах все еще дрожал последний отблеск вечерней зари. И юноша сказал колдунье, что час его нужды пришел, а она отправила его в свой сад — собирать с капустных грядок упавшие туда молнии.

Воздух быстро темнел. Но хотя с каждой минутой Алверик видел все хуже, пальцы его быстро привыкли находить молнии по их странным на ощупь поверхностям, так что до наступления полной темноты он собрал их целых семнадцать штук и, завернув в шелковый платок, отнес к костру.

И вот молнии — эти гостьи Земли — легли на траву возле колдуньи. Кто знает, из каких удивительных миров попали они в ее волшебный сад, сброшенные ударами грома со своих троп, по которым ни один из нас не смог бы пройти. Правда, сами молнии не обладали магическими свойствами, зато они были отлично приспособлены для того, чтобы сохранять в себе волшебство, которым наделены были заклинания ведьмы.

Увидев молнии, колдунья отложила в сторону бедренную кость какого-то злосчастного материалиста и повернулась к этим скитальцам бурь. Сложив их в ряд возле костра, она навалила сверху пылающие бревна и груды раскаленных углей и стала ворошить огонь длинной эбеновой палкой — своим ведовским посохом — пока семнадцать дальних родственниц Земли, слетевших к нам из своей вечной обители, не оказались погребены глубоко под углями. Затем колдунья отступила от огня и, вытянув перед собой руки, обрушила на костер первую руну. Тут же пламя яростно рванулось вверх, и то, что мгновение назад было просто костром в ночи, не обладающим никакой особой таинственностью и силой сверх той, что присуща всем кострам, неожиданно превратилось в нечто такое, чего сторонятся даже припозднившиеся путники.

По мере того как зеленое пламя, подхлестываемое новыми и новыми заклинаниями, взмывало все выше, а жар костра становился все нестерпимее, колдунья пятилась от него, и каждую новую руну она произносила тем громче, чем дальше отходила от огня. Потом она велела Алверику подложить в огонь бревен — темных дубовых бревен, что были сложены в поленницу тут же среди вереска, — и, как только он бросил их в костер, пламя тут же охватило толстые бревна целиком. Все громче и громче звучали заклятия ведьмы, все сильней и неистовей бушевало зеленое пламя, и глубоко под угольями семнадцать молний, чьи неведомые пути когда-то пересеклись с орбитой Земли, вновь раскалились, как и тогда, когда с безумной отвагой неслись они сквозь холод и тьму Вселенной к поверхности нашей планеты. Идущий от костра жар был так силен, что Алверик уже не мог приблизиться к нему, а ведьма выкрикивала свои руны с расстояния нескольких ярдов, но вот магическое пламя выжгло последние угли, и бушевавший на холме огонь погас сам собой, оставив на земле лишь рдеющий круг раскаленного грунта, похожий на зловещее озерцо, какое остается в том месте, где горел термит. А посреди этого мерцания лежал плашмя все еще добела раскаленный меч.

С осторожностью приблизившись к озеру расплавленной земли, колдунья достала из-за пояса стилет и очистила им края меча. Потом она опустилась на землю и стала петь над остывающим клинком, но эта песня нисколько не походила на руны, которые заставляли пламя метаться и прыгать. Колдунья, чьи проклятия раздували огонь так, что он мгновенно испепелял огромные дубовые бревна, напевала теперь колыбельную, похожую на ту, что тихонько мурлычет летний ветерок, летящий не то из запущенных, не знавших человеческой заботы лесных садов, не то из долин — горячо любимых в детстве, но теперь покинутых навсегда и лишь изредка являющихся нам во сне, а мелодия этой песни была сродни воспоминаниям, которые то исчезнут, то снова появятся на самой границе прочно забытого, то сверкнут из глубины прошлых лет золотым отблеском счастливых мгновений, то снова скроются во мраке полного забвения, оставив в нашей душе лишь легчайшие следы своих крошечных сияющих ног, — следы, которые мы смутно ощущаем и называем сожалениями. Сидя на холме средь высокого вереска, ведьма пела о давних летних полднях в пору цветения круглолистных колокольчиков, о росистых утрах и вечерах, которые иначе пропали бы бесследно, но были спасены ее искусством, и Алверик, видевший, сколько маленьких крылатых существ приманил из сумерек разожженный ведьмой огонь, невольно задумался, уж не призраки ли это былых дней, навсегда потерянных для человека, но вызванных ее колдовской песней из тех времен, что были прекрасней и светлее.

Между тем неземной металл с каждой минутой становился все крепче; добела раскаленная вязкая масса сделалась сначала вишнево-алой, потом — багровой, и вскоре ее тускло-красное мерцание погасло вовсе. Остывающий металл сжимался, крошечные частицы его смыкались все теснее, невидимые глазу трещины и поры закрывались, захватывая окружающий воздух, а вместе с ним и руны колдуньи, накрепко и навсегда замыкая их внутри клинка. И так и должно было быть, ибо меч этот был волшебным, и вся магия, что разлита в английских лесах между временем цветения анемон и листопадом, попала в него почти целиком; не миновало этот меч и волшебство, что обитает на юге средь меловых холмов, по которым бродят лишь стада овец да кроткие пастухи. И были сплавлены в этом клинке и запах тимьяна, и цвет сирени, и хор птичьих голосов, что звучит перед самым рассветом светлым апрельским утром, и гордое великолепие рдеющих рододендронов, и игривый смех звенящих ручьев, и бесконечные мили цветущего боярышника.

И к тому времени, когда клинок окончательно потемнел, он был уже весь пронизан волшебством.

Никто не сможет поведать вам об этом клинке всего, ибо те, кому известны пути и дороги Вселенной, коими огнедышащий металл молний летел, пока не был захвачен плывущей по своей орбите Землей, слишком заняты, чтобы тратить свое время на такую чепуху, как магия; потому-то они и не смогут объяснить вам, как был создан этот меч. И точно так же те, кто знает, откуда берется поэзия, кто понимает, почему человеку так нужна песня, и знаком со всеми пятьюдесятью разновидностями магии, не сумеют рассказать вам, как был создан этот меч, ибо и у них слишком мало свободного времени, чтобы тратить его на такую малость, как занятия наукой; потому-то им неведомо, откуда взялось само вещество волшебного клинка. Впрочем, им вполне достаточно знать, что когда-то этот металл пребывал вне Земли, а потом оказался на ней, среди привычных нам серых камней, и что когда-то он сам был простым камнем, но теперь в нем появилось нечто сродни чуть слышной музыке; так пусть тот, кому это по силам, разгадает загадку меча.

Тем временем колдунья подняла остывший меч за рукоять, которая вышла довольно толстой, круглой с одной стороны, ибо в земле была проделана для нее полукруглая канавка, и принялась точить клинок, водя по лезвию диковинным зеленым камнем и напевая при этом какую-то волшебную песню. Алверик же молча наблюдал за ней и дивился, совершенно позабыв о беге времени, и все, чему он стал свидетелем, могло занять и несколько мгновений, и несколько часов, за которые звезды могли уйти довольно далеко по своим небесным тропам. Но вот ведьма закончила работу и встала, держа меч обеими руками. Решительным жестом протянула она оружие молодому лорду, и когда он принял его, колдунья вдруг отвернулась, и в глазах ее промелькнуло такое выражение, словно ей хотелось оставить этот меч себе — или оставить при себе Алверика. Когда же юноша захотел поблагодарить ее, оказалось, что колдунья куда-то исчезла.

Напрасно стучал он в дверь ее темной хижины и, обратясь к темным вересковым полям, кричал: «Колдунья! Колдунья!» Никто ему не откликнулся, и лишь дети на отдаленных фермах заплакали от испуга, услышав в ночи его зов.

И в конце концов Алверик вернулся домой, и так было лучше для него.

Луч восходящего солнца попал прямо в окно длинной, скромно обставленной комнаты на вершине башни и разбудил Алверика. Едва проснувшись, молодой лорд сразу вспомнил о волшебном мече, и эта мысль сделала его пробуждение особенно приятным. Не было ничего удивительного, что воспоминание о подарке привело молодого лорда в прекрасное расположение духа, ибо в самом мече была заключена своя, особенная радость, которая легко вступила во взаимодействие с утренними мыслями Алверика, также еще принадлежавшими стране снов и мечтаний, откуда родом был сам клинок; больше того — излучаемую этим магическим мечом радость отчетливо и ясно ощущал каждый, кто приближался к нему, пока он был новым.

Алверику не нужно было ни с кем прощаться, и он решил тотчас отправиться в дорогу, чтобы не задерживаться в замке и не объяснять отцу, зачем он берет с собой новый меч. Дабы избежать этого объяснения, Алверик пренебрег завтраком и просто бросил в сумку кое-что из провизии, а на плечо повесил новенькую кожаную флягу, которую даже не наполнил, зная, что по пути ему непременно встретится ручей или источник. Отцовский меч Алверик прицепил к поясу, как обычно носят мечи, а второй повесил за спину, укрепив его сыромятным шнуром так, чтобы шершавая рукоять меча торчала над плечом. Закончив эти нехитрые приготовления, он пустился в путь налегке, не взяв с собой никаких денег, за исключением пригоршни медных монет, имевших хождение в полях, которые мы знаем, ибо юноша понятия не имел, какие деньги или средства обмена используются по ту сторону сумеречного барьера.

В те времена долина Эрл лежала недалеко от той границы, где кончаются знакомые нам поля. Перевалив через холм, Алверик легко и быстро зашагал через луга и ореховые рощи, и пока он шел по открытому месту, голубое небо весело сияло над ним; когда же он углублялся под сень дерев, небесная голубизна разливалась у ног молодого лорда, ибо была пора цветения пролесок. По пути Алверик поел и, наполнив свою кожаную фляжку, пошел дальше на восток; когда же день начал клониться к вечеру, на горизонте показались вершины волшебных гор, цветом своим напоминающие бледные лепестки незабудок.

Но вот и солнце за спиной Алверика опустилось к самому горизонту, а он все поглядывал на бледно-голубые вершины и гадал, какими красками удивят вечер эти далекие пики, однако на них так и не лег ни единый отблеск того закатного великолепия, что медленно заливало пурпуром и золотом поля, которые мы знаем, и ни одна морщинка не поблекла на их кручах, ни одна тень не сгустилась, и Алверик понял: что бы ни происходило в знакомых нам полях, в зачарованной земле ничто не менялось.

Не без труда оторвав взгляд от безмятежной красоты бледных гор, Алверик огляделся по сторонам и сразу заметил освещенные последними лучами солнца остроконечные крыши домов, видневшиеся над разросшимися по весне живыми изгородями, и пока он шагал вдоль этих зеленых стен, вечер становился все прекраснее и прекраснее, прихорашиваясь перед появлением в небе Вечерней звезды и украшая себя переливами птичьих песен, ароматами цветов и густым запахом трав. Но прежде чем эта звезда взошла, молодой странник уже отыскал домик, который был ему нужен, а узнал он его по качающейся на ветру вывеске в форме бычьей кожи, на которой причудливыми золотыми буквами было написано, что в доме живет кожевенных дел мастер.

На стук в дверь из дома вышел низкорослый, согнутый годами старик, который склонился еще ниже, стоило молодому лорду назвать себя. Алверик попросил кожевенника изготовить ножны для меча, ни словом не обмолвившись о том, что это за оружие, и старик пригласил его пройти в дом. Там возле большого очага хлопотала его жена, которая тоже почтительно приветствовала молодого господина. Хозяин же сразу сел к рабочему столу с массивной деревянной столешницей, которая сверкала, точно отполированная, в тех местах, где не была процарапана острыми инструментами, резавшими и протыкавшими кожаные заготовки на протяжении всей жизни старого мастера и нескольких поколений его предков-кожевенников. Уложив волшебный меч на колени, старик несколько раз провел пальцами по мощной рукояти и гарде, дивясь необычной шероховатости необработанного металла и ширине могучего клинка, а потом поднял глаза к потолку, обдумывая предстоящую работу. Через несколько мгновений он уже знал, что и как нужно делать. Жена принесла ему из кладовой лучшую кожу, и старик быстро разметил на ней заготовки для ножен — две полоски, которые были чуть шире самого клинка. При этом он, конечно, расспрашивал Алверика, что это за меч, однако молодой лорд старательно избегал прямого ответа, не желая смущать разум мастера упоминанием о силах, заключенных в волшебном клинке. Чуть позже он, однако, все же поверг пожилых супругов в смущение, испросив у них разрешения остаться на ночлег. И, разумеется, кожевенник и его жена позволили молодому господину заночевать в хижине, но при этом так много извинялись и так часто кланялись, словно это они просили его об одолжении. После этого они накормили Алверика обильным ужином из котла, в котором кипело и булькало все, что удалось добыть старику с помощью петель и силков, и никакие отговорки, что в силах был изобрести молодой лорд, не смогли помешать супругам уступить ему свою широкую кровать, а самим устроиться на кипах кож у очага.

После ужина старик вырезал из кожи две широких, сужающихся к одному концу заготовки и начал сшивать их вместе; Алверик тем временем принялся расспрашивать его о дороге, но кожевенник толковал только о севере, юге, западе и даже о северо-востоке, однако ни словом не обмолвился он о востоке или юго-востоке. И странным показалось юноше, что старый мастер и его жена, живя у самого края полей, которые мы знаем, не сказали ровным счетом ничего о стране, что лежала за ними, словно считали, что там, куда завтра утром собирался идти Алверик, кончается мир.

Поздно вечером, лежа в постели, которую уступили ему старики, и раздумывая обо всем, что сказал кожевенник, молодой лорд то дивился его невежеству, то гадал, почему на протяжении всего вечера эти двое столь упорно избегали любого упоминания о земле, что начиналась к востоку и к юго-востоку от их жилища. Потом он задумался, возможно ли, чтобы в молодости кожевенник отваживался пересекать призрачную границу сумерек, однако о том, что мог увидеть старик в заколдованной стране — если, конечно, он и в самом деле там побывал, — даже гадать было бессмысленно. В конце концов Алверик уснул, и удивительные сны, которые он видел в ту ночь, подбросили ему несколько намеков и догадок касательно путешествий кожевенника, однако и они не предложили ему лучших провожатых, чем те, что у него уже были, а были у Алверика только бледно-голубые пики Эльфийских гор.

Старый кожевенник разбудил Алверика поздним утром. Когда молодой лорд вышел из спальни в переднюю комнату, в очаге снова жарко пылал огонь, а на столе дымился завтрак. Ножны тоже были уже готовы и прекрасно подошли к мечу.

Старики молча ждали, пока он кончит есть, но когда Алверик захотел расплатиться, приняли деньги только за работу, не взяв ни гроша за свое гостеприимство. В молчании они следили за тем, как молодой лорд встает из-за стола, готовясь уйти, и так же не говоря ни слова, проводили его до порога; когда же Алверик вышел из хижины, старики продолжали смотреть ему вслед, словно до конца надеялись, что он двинется на север или, на худой конец, на запад. Однако стоило ему повернуть к Эльфийским горам, как они тотчас отвели глаза, ибо никогда не смотрели в ту сторону. И хотя кожевенник и его жена больше не могли его видеть, молодой лорд все же помахал им рукой на прощание, ибо в душе его жила любовь к полям и домикам этих простых людей — чувство, которого последние отнюдь не питали к зачарованным землям.

Не спеша шел Алверик сквозь свежее утро, и со всех сторон его окружали знакомые с детства картины. Он видел алый ятрышник, напоминавший голубым пролескам, что их пора близится к концу; любовался блестящими, желтовато-коричневыми листьями молодых дубков и прислушивался к чистому голосу кукушки, доносившемуся из крон недавно распустившихся буков, молодая листва которых горела на солнце, точно медь. Березы на опушке, словно робкие лесные феи, до самых макушек закутались в тончайшие покрывала из нежно-зеленого газа, кусты боярышника стояли сплошь покрытые крупными бутонами, и, глядя на все это, Алверик снова и снова повторял про себя слова прощания со всем, что было ему так хорошо знакомо, ибо даже кукушка в листве пела теперь не для него. Но вот осталась позади последняя живая изгородь, и, выйдя к краю невспаханного поля, Алверик увидел границу сумерек, о которой говорил ему отец. Сине-голубая, плотная как вода, она тянулась через поля прямо перед ним, и все, что проступало сквозь нее с другой стороны, представало глазам юноши в виде размытых, сияющих образов.

И прежде чем двинуться дальше, Алверик оглянулся, чтобы напоследок бросить еще один взгляд на поля, которые мы знаем. Но невидимая кукушка продолжала беспечно голосить в лесу, крошечные пичужки, весело перепархивая с ветки на ветку, тоже щебетали о чем-то своем, и Алверик, видя, что никто и ничто не только не отвечает на это безмолвное прощание, но и вовсе его не замечает, решительно шагнул вперед через сумеречную преграду.

Совсем неподалеку от этого поля скликал лошадей пастух, за соседней живой изгородью громко переговаривались какие-то люди, но стоило молодому лорду оказаться в толще волшебной стены, как эти звуки тотчас стихли, превратившись в неразборчивое бормотание, доносящееся словно откуда-то очень издалека. А еще через несколько шагов Алверик оказался по другую сторону границы, куда не долетало с полей, которые мы хорошо знаем, даже тишайшего шороха.

Да и самые поля, которыми почти весь день шел молодой лорд, неожиданно кончились. Там, куда попал Алверик, не было покрытых нежной зеленью живых изгородей, и он непроизвольно обернулся назад, на границу волшебной страны, но стена сумерек, отделившая от него знакомые нам поля, словно сгустилась и сделалась плотной, чуть белесоватой, как дым или туман, и сквозь нее не было видно даже теней. Тогда молодой лорд огляделся по сторонам, но в глаза ему не бросилось ничего знакомого, ибо вместо красот пробуждающейся майской природы его обступили чудеса и сокровища Страны Эльфов. Жемчужно-голубые величавые вершины гордо возносились к небу, мерцая и переливаясь в золотом свете, который как будто стекал по ним вниз, затопляя склоны тепло-золотистыми волнами, а у по-прежнему далеких подножий этих гор серебрились и плыли в прозрачном воздухе шпили и башни дворца, о котором может рассказать только песня. Сам же молодой лорд все еще стоял на равнине, где росли диковинные цветы и странной формы деревья. И, не медля больше ни минуты, Алверик зашагал к дворцу с серебряными шпилями.

Нелегко мне будет рассказать о стране, в которую попал Алверик — рассказать так, чтобы все, кто благоразумно удерживает свое воображение в пределах полей, которые мы знаем, смогли представить себе и просторную равнину с разбросанными по ней одиночными деревьями, и темнеющий вдали лес, и встающие из-за него тонкие белые башни эльфийского дворца, за которыми — и над которыми — высилась безмятежная горная гряда, чьи поднебесные вершины никогда не окрашивались ни в один из цветов, что порой так радуют наш глаз на закате или восходе. Именно таких картин нам порой не хватает, и если по моей вине читатель не сумеет представить себе горные вершины Страны Эльфов, то лучше бы моя фантазия вообще никогда не пересекала границ полей, которые мы знаем. Знайте же, что краски в Стране Эльфов гораздо сочнее и гуще, чем у нас, что самый воздух там как будто светится, мерцает своим собственным светом, и поэтому любой предмет видится человеческому глазу таким, какими предстают нам в июне отраженные в воде рек и озер деревья и цветы. Даже голубоватый оттенок, который лежит в Стране Эльфов буквально на всем и о котором я уже отчаялся рассказать, мы тоже можем представить, ибо и у нас есть его подобия: синева летней ночи, когда гаснет последний отблеск зари, бледно-голубой свет Венеры, озаряющей вечер своим сиянием или глубина озерной воды в сумерках — все это цвета одной колдовской палитры. И пока наши подсолнухи следили за солнцем, какой-нибудь дальний предок рододендронов, должно быть, слегка повернулся в сторону Страны Эльфов и впитал частицу этой красоты, которая пребывает с этими цветами и поныне. Некоторым художникам тоже открываются порой чудеса зачарованной земли, ибо на их полотнах мы изредка видим красоту, какой не бывает в нашем мире — то всплывают в сознании подспудные воспоминания о мельком увиденных бледно-голубых вершинах, на краткий миг явившихся художнику, пока он, стоя перед мольбертом, изображал на холсте поля, которые мы знаем.

Как только Алверик двинулся вперед сквозь мерцающий воздух волшебной страны, смутные образы которой, всплывая в нашей памяти, зовутся у людей вдохновением, он сразу почувствовал себя не так одиноко. Ведь в знакомых нам полях существует своего рода барьер, который отделяет человека от прочих живых существ; именно поэтому, оказавшись хотя бы в одном дне пути от своих сородичей, мы начинаем страдать от одиночества, но стоило Алверику оказаться в Стране Эльфов, как этот барьер перестал для него существовать. И вороны, расхаживавшие по торфяникам, любопытно на него посматривали, и во всех их движениях сквозило стремление получше рассмотреть того, кто явился к ним из страны людей, откуда мало кто приходил — смельчака, отважившегося на путешествие, из которого мало кто возвращался, ибо король эльфов, как было известно и Алверику, охранял свою дочь весьма ревниво. Единственное, чего молодой лорд не знал — как именно король это делал. Как бы там ни было, во всех обращенных на него черных и блестящих птичьих глазах Алверик подмечал то искру веселого интереса, то предостережение.

Но, возможно, в Стране Эльфов было даже меньше таинственного, чем по нашу сторону сумеречной границы, ибо ничто не мелькало — или казалось, что не мелькало — между могучими стволами тенистых дубов, как это бывает в знакомых нам полях при определенном освещении и в определенное время года. Ничто не скрывалось за гребнями холмов, ничто не скиталось в лесной чаще, поскольку все, что могло бы чудиться или мерещиться нам среди теней, виделось здесь отчетливо и ясно. Все необычное, что могло бы сыскаться в этой стране, было открыто взгляду путника, а твари, коим, казалось бы, больше пристало обитать в дремучей чаще, совсем не бежали света. И столь сильно было колдовское очарование, разливавшееся над всей этой землей, что не только звери и люди могли предугадать намерения друг друга, но и человек был без малого способен понять дерево, а деревья — узнать мысли человека. Так разбросанные по торфянику сосны, то и дело попадавшиеся Алверику, — одинокие сосны со стволами, тлеющими медно-красным отсветом какого-то давнего заката, вызванного из прошлого силою волшебства, — стояли, словно подбоченясь, и даже слегка склонялись над тропой, чтобы получше рассмотреть путника. И, глядя на них, молодой лорд не раз и не два подумал, что прежде, — до того, как какое-то заклинание застигло их здесь, — эти сосны не были деревьями, и что еще немного, и они заговорят с ним человеческими голосами.

Но, не нуждаясь в предостережениях ни от деревьев, ни от тварей, Алверик продолжал бодро шагать все вперед и вперед, к синевшему в солнечной дали волшебному лесу.

За время, что потребовалось Алверику, чтобы достичь заколдованного леса, свет, заливавший Страну Эльфов, не погас, но и не стал ярче, и молодой лорд понял, что здешний день не имеет ничего общего с сиянием, что освещает знакомые нам поля, если, конечно, не считать неуловимого отблеска чудес, которые, порой, случаются и в наших краях. Но чудеса эти оказываются за пределами зачарованных земель лишь благодаря непродолжительным перерывам в действии магических сил, и потому их свет исчезает так же быстро и неожиданно, как появляется. И ни солнце, ни луна не были источниками колдовского света, в котором купалась вся волшебная страна.

Вдоль лесной опушки выстроились в ряд сосны, по стволам которых змеился плющ, достававший чуть не до нижних, опушенных темной хвоей ветвей. Сосны были похожи на часовых. Серебряные шпили горели над лесом так, словно это от них исходило лазурно-голубое сияние, в котором купалась Страна Эльфов. И Алверик, который зашел уже довольно далеко вглубь зачарованного края и оказался недалеко от стен столичного дворца, невольно подумал, что Страна Эльфов, должно быть, умеет хорошо хранить свои тайны. Вот почему, прежде чем вступить в лес, он вытащил из ножен отцовский меч; второй же клинок так и остался висеть в новеньких ножнах за его левым плечом.

Предосторожность оказалась не лишней. В тот самый момент, когда он проходил мимо одной из сосен, цеплявшийся за нее плющ неожиданно расплел свои тугие усики и, сползши по стволу вниз, метнулся к Алверику, стараясь вцепиться ему в горло.

Тут длинный и узкий меч старого лорда пришелся весьма кстати. Не держи Алверик его наготове, ни за что бы не поспеть ему вытащить клинок из ножен — столь стремительным был бросок плюща. Один за другим отсекал он гибкие усики, что цеплялись за его руки и ноги подобно тому, как цепляются они за стены старых башен, но все новые и новые плети хватали его, пока не перерубил Алверик самый стебель плюща, тянувшийся к нему от дерева. Но не успел молодой лорд выпрямиться, как позади него раздался странный шелест: то был другой плющ, который, отцепившись от ствола ближайшей сосны, бросился на него, встопорщив листья. Косматая зеленая бестия вцепилась Алверику в плечо с такой силой, словно собиралась удерживать его вечно. Молодому лорду даже показалось, что плющ по-настоящему взбешен, однако он не утратил самообладания и одним взмахом меча отсек сковавшие его гибкие щупальца, а потом решительно атаковал остальные. Это оказалось совсем не просто, к тому же первый плющ был еще жив — просто он стал слишком короток, чтобы дотянуться до врага, и только в ярости хлестал по земле всеми своими ветвями. В конце концов, Алверик, справившись с остатками растерянности и освободившись от ловких ползучих усиков, что пытались незаметно оплести ему ноги, начал понемногу отступать и остановился только оказавшись вне пределов досягаемости плюща. Длинный меч, впрочем, позволял Алверику наносить противнику чувствительный урон, оставаясь в безопасности, и он немедленно этим воспользовался. Тогда плющ тоже отступил, надеясь подманить врага ближе, а потом броситься на него, но как ни сильна была хватка страшной зеленой плети, в руке молодого лорда был добрый острый меч, которым Алверик, — хоть и был весь в ссадинах и синяках, — принялся столь ретиво рубить ветки и усики плюща, что очень скоро загнал его обратно на сосну.

Покончив с этим, он снова отступил на несколько шагов и взглянул на лес с точки зрения свежеобретенного опыта, выбирая самый безопасный путь через заколдованную чащу. И почти тотчас Алверик заметил, что после схватки плющ на стволах двух ближайших сосен стал намного короче и что если он пройдет точно между деревьями, ни та, ни другая плеть не сможет до него дотянуться.

Рассудив так, Алверик шагнул было вперед, но в тот же самый момент одна из двух сосен незаметно придвинулась к другой, и молодой лорд понял, что настала пора взяться за волшебный меч.

Убрав отцовский меч в ножны, что висели у него на боку, Алверик вытащил из-за спины второй клинок и, шагнув к двигавшейся сосне, одним ударом срубил плющ, который попытался было броситься на него снова, но тут же пал на землю, — не мертвый, но и не столь опасно живой, как мгновение назад, — превратившись в самый обыкновенный плющ. Тогда молодой лорд снова взмахнул мечом и отсек от ствола волшебной сосны небольшую щепку, какую отрубил бы и простой железный меч, однако от его удара все дерево содрогнулось от корней до макушки, и с этой дрожью пропал весь его угрожающий вид; теперь перед Алвериком была обычная сосна, в которой не осталось ничего колдовского.

И тогда, держа магический меч наготове, Алверик без страха вступил в лес.

Не успел он сделать и нескольких шагов, как за спиной его раздался шорох, напоминающий шум ветра в кронах деревьев, но никакого ветра не было и в помине. Обернувшись, Алверик увидел, что все сосны идут за ним. Они двигались медленно, держась вне пределов досягаемости волшебного меча, но окружали его и слева, и справа, и Алверик понял, что кольцо смыкается все теснее и что если он ничего не предпримет, стена деревьев задавит его насмерть. Молодой лорд сразу смекнул, что повернуть назад значило самому отправиться навстречу гибели, и решил пробиваться вперед, полагаясь, главным образом, на проворство собственных ног, ибо будучи человеком наблюдательным, сразу подметил, что магия, заставлявшая лес двигаться, была несколько медлительной, словно тот, кто управлял ею, был очень стар или же устал от волшебства, а может, его просто отвлекали иные неотложные дела. И Алверик заторопился вперед, поражая магическим мечом каждое преграждавшее ему путь дерево, не особенно задумываясь, волшебное оно или нет; и руны, заключенные в металле, прилетевшем с обратной стороны Солнца, оказались сильнее колдовства, что было разлито в лесу. При каждом ударе магического клинка вековые дубы со зловещими кряжистыми стволами утрачивали всю свою магическую прыть и бессильно опускали грозно поднятые ветви. Молодой лорд, к тому же, двигался гораздо быстрее, чем неповоротливые сосны, так что очень скоро через весь волшебный лес протянулась за ним целая дорога расколдованных деревьев, которые никли неподвижно и печально, лишившись романтического очарования тайны.

И по прошествии какого-то времени — совершенно неожиданно для себя — Алверик вышел из лесного сумрака к изумрудному сиянию эльфийских лужаек.

В наших полях тоже встречается нечто подобное этим лужайкам. Представьте наши газоны, когда они только-только сбрасывают покров ночного мрака и, отражая свет близкого дня, блестят тысячами капель росы в час, когда еще гаснут на небосводе последние звезды; представьте наши газоны в обрамлении цветов, к которым после ухода ночи начинают возвращаться их нежные краски; вообразите лужайки, которых не касалась ничья нога за исключением самых крошечных, самых пугливых лапок, и которые укрыты от ветра и от всего мира могучими деревьями, в чьих кронах все еще царит тьма. Представьте, наконец, как эти лужайки, затаив дыхание, ждут, когда в ветвях зазвенят, запоют птицы. Во всем этом можно порой уловить легкий намек на красоту эльфийских лугов, однако эти краткие мгновения пролетают столь быстро, что мы не можем быть уверены, действительно ли мы что-то видели. А эльфийские лужайки, обрызганные сверкавшей в сумерках росой, светились и сияли прекраснее всего, что в силах нарисовать наше воображение — много прекраснее, чем смеют надеяться наши сердца. Только одно в нашем мире способно дать о них представление. Это — морские травы и водоросли, одевающие скалы у берегов Средиземного моря и ясно видимые в глубинах лазурно-зеленых вод с головокружительных вершин прибрежных утесов; а лужайки короля эльфов действительно больше походили на морское дно, чем на любой из наших газонов, ибо самый воздух Страны Эльфов своей плотной голубизной напоминает воду.

Алверик долго стоял, любуясь красотой этих лужаек, сиявших в сумерках своим росистым покровом и обрамленных розовато-лиловыми и рубиновыми огнями разросшихся эльфийских цветов, по сравнению с которыми бледнеют наши закаты и стыдливо склоняются орхидеи. И сразу за лужайками темнел магический лес, в синеватом сумраке которого смутно мерцали фронтоны с окнами, превосходящими своей голубизной наше небо светлой летней ночью, и весь этот испускающий мягкое сияние дворец, о котором способна рассказать только песня, казался выстроенным из звездного света.

И пока Алверик с мечом в руке стоял на лесной опушке и, затаив дыхание, глядел на это главное чудо волшебной страны, из ворот дворца вышла дочь короля эльфов. Не замечая пришельца, эта ослепительной красоты дева медленно двигалась по лужайкам, стряхивая легкими ногами росу, едва тревожа плотный воздух и чуть приминая изумрудную траву, которая тут же распрямлялась, как распрямляются и кивают головками наши колокольчики, когда голубые легкокрылые мотыльки опускаются на их чашечки и снова взлетают, чтобы беззаботно порхать между скованными полуденной дремой меловыми холмами. И пока она шла через луг, Алверик не в силах был ни вздохнуть, ни пошевелиться, как будто сосны, наконец, настигли его и сжали в своих гибельных объятьях, но все заколдованные деревья остались в лесу, не осмеливаясь ступить на эти удивительные лужайки.

И голову ее венчала корона, выточенная словно из огромных бледных сапфиров, и само появление эльфийской девы, казалось, осияло лужайки и сады, подобно тому, как рассвет мимоходом побеждает длинную ночь на какой-то планете, расположенной намного ближе к Солнцу, чем наша Земля. И, проходя мимо Алверика, она неожиданно повернулась, и ее глаза от удивления раскрылись чуть шире, ибо никогда прежде дочь короля эльфов не видела человека из страны, которую мы все хорошо знаем. А Алверик смотрел ей в глаза, в одночасье лишившись сил и потеряв дар речи, ибо перед ним, несомненно, была сама принцесса Лиразель во всей своей красе. И только потом он заметил, что венец на голове принцессы был вовсе не из сапфиров, а изо льда.

— Кто ты? — спросила Лиразель, и в голосе принцессы прозвучала музыка, из всех земных звуков больше всего напоминавшая звон льда, разбитого на тысячу осколков и гонимого весенним ветром по поверхности озер в какой-то далекой северной стране.

— Я пришел сюда из полей, что хорошо известны и нанесены на карту, — ответил Алверик.

И тогда Лиразель негромко вздохнула, ибо ей приходилось слышать, как прекрасно в тех полях течение жизни, и как пирует там обновленная молодость. А еще она вспомнила о смене времен года и подумала о детях и старости, о которых часто пели эльфийские менестрели, когда хотели рассказать о мире Земли.

И когда Алверик понял, что Лиразель вздыхает по нашим полям, он рассказал ей о стране, из которой пришел, и дочь короля эльфов засыпала его вопросами, и очень скоро Алверик принялся описывать ей свой дом и долину Эрл. А Лиразель удивлялась, слушая его рассказ, и задавала все новые и новые вопросы, и вскоре Алверик рассказал ей почти все, что знал о Земле. Он не осмелился говорить об истории мира, которую наблюдал на протяжении своих без малого двадцати лет, но зато поведал принцессе все сказки и легенды об обитающих на Земле тварях и о людских свершениях — те самые легенды, которые жители Эрла веками передавали из уст в уста и которые звучали у вечерних костров, когда дети принимались расспрашивать стариков о том, что было давным-давно. Вот как вышло, что на краю лужаек, чья волшебная красота была обрамлена цветами, каких мы никогда не видели, близ темневшего за ними магического леса, у стен сияющего дворца, о котором можно рассказать только в песне, эти двое говорили о незатейливой мудрости простых мужчин и женщин, живших на Земле когда-то — о жатвах и цветении ландышей и роз, о том, когда лучше закладывать сады, что знают дикие звери, как лечить болезни, как пахать, как сеять, как крыть тростником крышу и какой ветер в какое время года дует над полями, которые мы знаем.

А потом появились рыцари, охранявшие дворец на случай, если кому-то все же удастся пробраться сквозь заколдованную чащу. Сверкая броней, они вчетвером вышли на лужайку, и лица их были скрыты забралами шлемов. Их магические жизни насчитывали века, на протяжении которых рыцари не смели ни мечтать о принцессе, ни даже открывать лица, опускаясь перед ней на колени, однако каждый из четверки поклялся самой страшной клятвой, что никто посторонний, буде ему удастся невредимым пройти сквозь зачарованный лес, не должен разговаривать с Лиразелью. И с этой клятвой на устах они шагали теперь в сторону Алверика.

И Лиразель с печалью взглянула на рыцарей, не в силах остановить их, ибо они подчинялись только воле ее отца, короля эльфов, а отменить его приказ она не могла; и так же хорошо было известно Лиразели, что король не изменит своего решения, ибо по велению Судьбы он огласил его столетия назад. Алверик же посмотрел на доспехи рыцарей, сверкавшие ярче любого известного нам металла, словно они были сделаны из того же чудесного материала, что и шпили дворца, о котором можно рассказать только в песне, и шагнул навстречу своим новым противникам, вынимая из ножен отцовский меч, ибо рассчитывал он пронзить его узким клинком какое-нибудь из сочленений их доспехов. Волшебный же меч он переложил в левую руку.

И когда первый из рыцарей сделал выпад, Алверик парировал его и остановил удар, однако руку его пронзила такая свирепая отдача, что он невольно выпустил меч. Тогда, поняв, что никакое земное оружие не может противостоять клинкам Страны Эльфов, он взял в правую руку волшебный меч и стал методично отражать им выпады четырех стражей принцессы, которые уже несколько веков с нетерпением дожидались возможности доказать ей свою преданность. И никакая отдача не пронизывала больше руку Алверика, а ощущал он только легкое, похожее на песню гудение металла и странный жар, который, рождаясь в клинке, перетекал по руке в сердце молодого лорда, наполняя его уверенностью.

Но Алверик забыл, что меч, которым он парировал удары рыцарей, был сродни молниям, и что в металле, из которого он был сделан, заключены их огневая страсть и стремительность их головокружительных полетов. И, скоро устав от бесконечной защиты, меч сам потянул за собой руку Алверика и обрушил на эльфийских рыцарей град ударов, коим не в силах была противостоять даже заколдованная броня. Густая, необычного вида кровь потекла из разрубленных лат, и вскоре двое сверкающих рыцарей пали; Алверик же, охваченный безумной и грозной яростью своего клинка, начал сражаться во всю силу и вскоре одолел еще одного противника, так что на лужайке остались только он и последний из стражников, чья магия казалась несколько сильнее, чем та, коей были наделены его товарищи. И так оно и было в действительности, ибо когда король эльфов создавал магическую стражу, именно этого солдата он заколдовал первым — пока волшебство его заклятий было еще новым; поэтому и стражник, и его доспехи, и его меч хранили частицу той давней, молодой магии, что была куда могущественнее всех откровений магической науки, возникших в голове властелина зачарованной страны несколько позднее. К счастью, — как вскоре убедился Алверик при помощи своей руки и меча, — этот рыцарь не обладал могуществом трех главных рун, о которых рассказывала молодому лорду старая колдунья, ибо король Страны Эльфов хранил их, чтобы оборонять себя и свои владения, и еще никогда не произносил их вслух. Ну а для того, чтобы узнать о существовании этих могущественных заклинаний колдунье, должно быть, пришлось оседлать метлу и, тайно слетав в Страну Эльфов, побеседовать с королем наедине.

И меч, что пришел на Землю из такой невероятной дали, опускался с силой и стремительностью молний и высекал из брони рыцаря зеленые искры; красные же искры летели во все стороны, когда он сталкивался с другим клинком, и густая эльфийская кровь медленно стекала на кирасу из разрубленного доспеха, и Лиразель взирала на все это с благоговейным трепетом, страхом и любовью.

В пылу битвы противники незаметно углубились в лес, и на обоих дождем сыпались зеленые ветки и листья, срубленные широкими взмахами мечей, и руны волшебного клинка, прилетевшего из дальних миров, звенели все громче, все радостнее, оглушая эльфийского рыцаря, пока в конце концов, уже в лесной полутьме, под градом веток и сучков, сшибленных свистящей острой сталью с расколдованных деревьев, Алверик не прикончил врага могучим ударом, подобным удару молнии, что раскалывает напополам крепкий столетний дуб.

Раздался оглушительный треск, потом наступила полная тишина, и в этой тишине Лиразель подбежала к Алверику.

— Торопись! — воскликнула она. — Торопись, потому что у моего отца есть три руны…

Но даже она не осмеливалась говорить о них вслух.

— Куда? — спросил Алверик, и Лиразель ответила:

— В поля, которые ты знаешь

Алверик и Лиразель пошли обратно через лес, и дочь короля эльфов лишь раз оглянулась на лужайки и цветы, которые являются в глубоком сне только самым дерзким из наших поэтов, чье воображение осмеливается забираться достаточно далеко, а затем поторопила Алверика; он же выбирал дорогу мимо деревьев, которые расколдовал.

Но Лиразель не хотела задерживаться даже ради того, чтобы дать Алверику отыскать безопасный путь, и все торопила поскорее отойти от дворца, о котором можно рассказать только в песне. И вот уже новые неуклюжие стволы грозно надвинулись на них из-за ряда потускневших, утративших свой фантастический облик дерев, которых коснулся клинок Алверика, и вопросительно глядели они на своих раненых товарищей, что стояли, поникнув увядшими ветвями, лишенные тайны и магии. И хотя каждый раз, когда шагающие деревья оказывались слишком близко, Лиразель поднимала руку, и они останавливались, как вкопанные, не смея идти дальше, все же дочь короля эльфов продолжала подгонять Алверика.

Она знала, что ее отец непременно поднимется по бронзовой лестнице на высокий балкон одной из серебряных башен, знала, что за руну прочтет он, и уже слышались ей шаги отца по звонким бронзовым ступеням, ибо отзвук их разносился далеко между деревьями. И вот беглецы уже вырвались из лесного сумрака и помчались по равнине при свете нескончаемого эльфийского дня, но Лиразель все оглядывалась назад, все торопила и торопила Алверика, хотя шаги короля по ступеням и раздавались совсем не часто, а была тех ступеней целая тысяча. Принцесса надеялась скоро достичь сумеречной границы, которая с этой стороны казалась тусклой и серой, как дым, но когда она в сотый раз обернулась через плечо, то увидела, как на вершине серебристой башни, о которой может рассказать только песня, начала открываться ведущая на балкон дверь.

— Увы!.. — вскричала, обращаясь к Алверику, Лиразель, но в это самое время со стороны полей, которые мы хорошо знаем, донесся до них аромат цветущего шиповника.

Алверик был молод и не знал усталости, и никогда не уставала не имевшая возраста Лиразель. Взявшись за руки, они понеслись вперед еще быстрее и — когда король на башне задрал бороду и начал читать руну, которую можно было огласить только раз и пред которой даже в наших краях ничто не могло устоять — преодолели сумеречную границу, так что недоговоренная руна лишь бесполезно потрясла долы и равнины, в которых больше не гуляла красавица Лиразель.

И когда дочь короля эльфов впервые увидела знакомые нам поля, показавшиеся ей столь же незнакомыми и новыми, какими они были когда-то для нас, она поразилась их красоте. Она смеялась даже глядя на стога сена, ибо их необычный вид пришелся ей по сердцу, и говорила с жаворонком, что звенел в вышине, и хотя он, похоже, так и не понял ее, Лиразель скоро позабыла о нем, обратившись к другим красотам наших полей, которые были ей в диковинку. А Алверик, не сводивший с нее влюбленных глаз, так и не заметил, что пора пролесок, как ни странно, давно миновала, что вовсю цветет наперстянка, а вместо боярышника распускаются дикие розы.

Стояло раннее утро, и солнце светило с небес, окрашивая наши поля нежными мягкими красками, и Лиразель радовалась каждой мелочи, какие мы обычно не замечаем, и даже не можем представить себе, что в полях, которые мы видим каждый день, так много удивительного и прекрасного. Она была так рада, так весела, так громко вскрикивала от удивления и так беззаботно смеялась, что и Алверик разглядел в скромных лютиках красоту, какой прежде и представить не мог, и начал находить в любом затруднительном положении веселые стороны, о которых никогда не задумывался. Каждую секунду Лиразель открывала для себя какое-нибудь из сокровищ Земли, о которых, если говорить начистоту, Алверик прежде не думал, и, глядя на то, как она возвращает нашим полям красоту еще более нежную, чем та, которую придают им дикие розы, он вдруг заметил, что ледяная корона принцессы растаяла.

Так покинула Лиразель дворец, о котором можно рассказать только в песне, и ушла в поля, которые мне нет нужды описывать, ибо это были хорошо всем знакомые поля нашей Земли, меняющиеся лишь с течением столетий, да и то совсем чуть-чуть и ненадолго. И к вечеру они с Алвериком уже добрались до его дома.

Но в замке Эрл все переменилось. У ворот они увидели стражника, которого Алверик хорошо знал, но солдат посмотрел на них так, словно был чем-то до крайности удивлен. И в большом зале, и на лестницах они встречали тех, кто прислуживал и убирал в замке, но все эти люди тоже смотрели на них как-то странно, и на их лицах было написано изумление. И хотя все они почему-то выглядели много старше, Алверик без труда узнавал их, и скоро молодой лорд понял, что за один голубой день, проведенный им в Стране Эльфов, в полях, которые были ему хорошо знакомы, пробежало, пролетело по меньшей мере десять лет.

Кто же не знает, что именно так и бывает в зачарованной стране? И кто бы не удивился, увидев это воочию, как выпало Алверику?

И, повернувшись к Лиразели, он попытался втолковать ей, что отсутствовал десять или двенадцать лет, однако все его попытки были тщетны, как если бы нищий, женившись на земной принцессе, попытался добиться от нее сочувствия рассказом о потерянном шестипенсовике; время не имело для Лиразели никакой ценности и никакого значения, и потому известие о потерянных годах нисколько ее не встревожило. Она просто не могла себе представить, что означает время в наших краях.

А Алверик узнал, что его отец давно умер. Один старый слуга рассказал ему, что прежний лорд Эрла скончался спокойно, ни о чем не тревожась и пребывая в совершенной уверенности, что сын исполнит его волю, ибо кое-что знал о Стране Эльфов и понимал, что тот, кто путешествует между ней и нашим миром, должен обладать спокойствием сродни тому, в котором от века пребывает волшебный край.

Потом они услышали, что несмотря на поздний час над долиной разносятся звонкие удары молота, и кузнец был тем самым человеком, который говорил от имени старейшин перед лордом Эрла, когда все они явились к нему в красную залу. И остальные старейшины селения тоже были еще живы, потому что время, пронесшееся над долиной Эрл, как и над всеми полями, которые мы знаем, было не таким жестоким, каким оно бывает в городах.

Из замка Алверик и Лиразель отправились к святилищу; отыскав там Служителя, Алверик попросил обвенчать их по христианскому обычаю. Но как только Служитель увидел, как сверкает красота Лиразели среди обычных вещей, заполнявших его маленькое святилище, — а надо сказать, что стены его были увешены теми яркими безделушками, которые Служитель время от времени покупал на ярмарках, — он сразу понял, что эта дева не принадлежит к простым смертным. И когда он спросил, откуда она родом, а Лиразель беззаботно ответила: «Из Страны Эльфов», сей добрый человек скрестил руки на груди и серьезно объяснил ей, что всё, происходящее из этой страны, никогда не обрящет спасения. Но Лиразель лишь улыбнулась в ответ, потому что еще совсем недавно она была безмятежно счастлива в Стране Эльфов, а нынче полюбила Алверика. И тогда Служитель подошел к полке со священными книгами, чтобы посмотреть, что он может сделать.

Долгое время он молча листал свои книги, и лишь звук его дыхания нарушал тишину, а Алверик и Лиразель покорно ждали. Наконец Служитель нашел обряд венчания отрекшихся от моря наяд, ибо в его священной книге ни слова не говорилось о дочерях Страны Эльфов. Пожалуй, сказал он, эта служба, вполне подойдет для данного случая, поскольку морские девы — как и эльфы — живут, не заботясь о спасении.

И с этими словами Служитель послал за колокольчиком и свечами, которые были ему необходимы. Затем он повернулся к Лиразели и велел ей торжественно поклясться в том, что она отрекается от всего, что может иметь отношение к Стране Эльфов, и даже прочел из своей книги соответствующую формулу, которую надлежало использовать в подобных случаях.

— Добрый Служитель, — сказала ему тогда Лиразель, — ничто из того, что говорится в этих полях, не может проникнуть в Страну Эльфов. И это очень хорошо, потому что у моего отца есть три руны — такие могущественные, что он мог бы с легкостью испепелить эту книгу, если бы хоть одно твое слово преодолело границу сумерек. Но я не хочу, чтобы отец прибегал к своим заклятиям.

— А я не могу обвенчать христианина с упрямицей, которая погрязла в грехе и не желает обрести спасение, — возразил Служитель.

Но Алверик умолил Лиразель, и она повторила формулу из книги Служителя, а в конце добавила от себя: «…Хотя мой отец мог бы легко разрушить это заклинание, если бы когда-нибудь оно стало противодействовать одной из его рун».

Между тем принесли колокольчик и тонкие свечи, и добрый Служитель повенчал их в своем маленьком домике, отслужив службу, которая годится для отрекшейся от моря морской девы.

В праздничные дни, последовавшие за свадьбой Алверика и Лиразели, жители Эрла часто навещали замок с подарками и поздравлениями, а возвращаясь по вечерам домой, принимались гадать о тех волшебных вещах, которые, как они надеялись, непременно должны вскорости произойти в долине благодаря мудрому решению, принятому старейшинами много лет назад и высказанному ими старому лорду в длинной красной зале. И были среди этих людей и предводитель старейшин кузнец Нарл; и фермер Гухик, владелец клеверных пастбищ на возвышенности севернее Эрла, которому (после разговора с женой) первому пришла в голову мысль насчет магии; и погонщик лошадей Нехик; и четверо торговцев говядиной; и охотник на оленей От; и старший пахарь Влел. Все они, — а с ними еще трое, — десять лет назад отправились к лорду Эрла и объявили ему волю Совета, во исполнение которой Алверик и отправился в Страну Эльфов; теперь же они судили да рядили о том хорошем, что из этого выйдет. Все они страстно желали, чтобы долина Эрл прославилась, чего, по их мнению, она вполне заслуживала, но сколько они ни заглядывали в исторические трактаты, сколько ни листали руководства по уходу за пастбищами, ни там, ни там не находили они упоминаний о долине, которую так любили. И в конце концов Гухик сказал: «Пусть нами правит лорд-волшебник и пусть он прославит название нашей долины, чтобы во всем мире не было человека, который бы не слышал про Эрл!»

И все обрадовались его словам, и собрали посольство из двенадцати человек, которое и отправилось к лорду долины. А что было дальше — об этом я уже рассказывал.

И вот теперь, собираясь за кружкой меда, старейшины толковали о будущем долины Эрл, о ее месте среди других долин и о доброй славе, коей она должна пользоваться во всем мире. Встречались они обычно в просторной кузнице Нарла, и кузнец выносил из кладовой мед, а чуть позже приходил из леса следопыт Трел. Добрый напиток Нарла, изготовленный из клевера, был крепким и сладким, и часто после того как гости некоторое время сидели в теплой комнате, толкуя о делах и насущных заботах долины и прилегающих возвышенностей, их мысли обращались к будущему, и грядущая слава Эрла виделась им словно сквозь легкий золотистый туман. Кто-то хвалил здешнее мясо, кто-то восторгался лошадьми, кто-то до небес превозносил плодородие почвы, и все с нетерпением заглядывали в то время, когда остальные земли признают бесспорное превосходство долины Эрл над всеми прочими долинами. Но Время, дарившее старейшинам эти вечера, снова отнимало их один за другим и уносило прочь, ибо оно струилось над долиной Эрл точно так же, как над всеми другими знакомыми нам полями, и в положенный срок снова наступила весна и среди молодой травы засинели пролески. И в один из дней — в самом начале цветения диких анемон — по долине разнеслась весть, что у Алверика и Лиразели родился сын.

На следующую ночь жители долины разожгли на холме огромный костер и танцевали вокруг него, и пили мед, и от души радовались. Весь день они таскали из ближайшего леса на холм сухие сучья и бревна, чтобы свет их костра был виден и в других землях, и только на бледно-голубые пики Эльфийских гор не лег ни один его отблеск, ибо эти вершины не меняются, что бы ни происходило по нашу сторону сумеречной границы.

Когда же обитатели Эрла отдыхали от танцев, они усаживались вокруг костра на землю и принимались наперебой предсказывать грядущее счастье и благополучие, которое непременно наступит, когда долиной будет править сын Алверика, унаследовавший магические способности матери. Кто-то утверждал, что он поведет жителей селения на победоносную войну, кто-то предсказывал, что просто велит глубже вспахивать землю, но все единодушно сходились на том, что цены на говядину из Эрла должны подскочить до небес. И в эту ночь танцев и счастливых предсказаний ни один из участников празднества даже не прилег, ибо уснуть им все равно помешала бы радость, вызванная ими же самими предсказанными событиями. Но больше всего жители долины ликовали из-за того, что название Эрл отныне будет широко известно и чтимо в других землях.

А вскоре Алверику понадобилась нянька для сына, и он искал ее и в долине, и на возвышенностях, однако найти достойную женщину для ухода за младенцем, в жилах которого текла кровь эльфийских владык, было непросто; те же, кого Алверику удалось отыскать, пугались временами вспыхивавшего в глазах малютки света, который как будто не принадлежал ни нашему небу, ни нашей Земле. И в конце концов одним ветреным утром Алверик поднялся на холм, где жила одинокая ведьма, и застал ее праздно сидящей на пороге своего скромного жилища, ибо в тот день колдунье не встретилось ничего, что она могла бы благословить или проклясть.

— Ну что, — спросила она, — принес ли тебе счастье мой меч?

— Кто знает, — ответил Алверик, — что приносит нам счастье, раз мы не в силах предвидеть конец?..

И голос его прозвучал устало, ибо возраст уже тяготил Алверика; хотя он и не знал точно, сколько лет пролетело над ним за один далекий день, проведенный им в Стране Эльфов, ему казалось, что было их гораздо больше, чем прошло за тот же день в Эрле.

— Ай-ай, — покачала головой ведьма. — Кому же дано предвидеть конец, если не нам?

— Я взял в жены дочь короля эльфов, мать-колдунья, — сказал Алверик.

— Это большой успех, — заметила старуха.

— И у нас родился мальчик, мать-колдунья, — продолжил Алверик. — Но кто должен его воспитывать?

— Эта задача не по плечу человеку, — согласилась ведьма.

— Не согласишься ли ты переселиться в долину Эрл, чтобы воспитывать моего сына и быть ему нянькой в моем замке? — спросил Алверик. — Ведь в наших краях нет никого, кроме тебя и принцессы, кто знал бы о Стране Эльфов хоть что-нибудь, но принцесса — увы! — плохо разбирается в делах Земли.

И старая колдунья ответила:

— Ради короля — я приду.

Вот как вышло, что колдунья спустилась с холма со всем своим странным имуществом, а у младенца, что воспитывался в полях, которые мы хорошо знаем, появилась нянька, знавшая колыбельные и сказки страны, из которой происходила его мать.

И часто, вместе склоняясь над ребенком или сидя долгими вечерами у очага, старая колдунья и принцесса Лиразель подолгу разговаривали друг с другом о вещах, о которых Алверик не имел никакого представления; но, несмотря на свой почтенный возраст, несмотря на свои скрытые от людей познания, накопленные ею за столетия жизни, именно колдунья училась во время этих неторопливых бесед, а юная Лиразель была ее учительницей. Однако ни о Земле, ни о ее обычаях принцесса так ничего и не узнала.

Старая колдунья так хорошо ухаживала за мальчиком, так нежно заботилась о нем и так умело утешала, что за все свои младенческие годы он ни разу не расплакался. А все дело было только в том, что у ведьмы имелось и заклятие, способное сделать утро светлым, а день — солнечным, и заклятие, чтобы унять кашель, и заклятие, чтобы согреть детскую и наполнить ее волшебством и радостью; и при звуках этого последнего заклинания огонь в очаге весело взвивался над заколдованными старухой поленьями, а тени от стоящей поблизости мебели лихо прыгали по стенам и дрожали на потолке.

Лиразель и старая колдунья любили малютку так, как любят своих детей обычные матери, однако благодаря им сын Алверика знал мелодии и руны, каких в наших полях другие дети никогда не слышат. И частенько колдунья расхаживала по детской и, взмахивая своей черной палкой, читала заклинания, которые охранили бы дитя. Даже если бы ветреной зимней ночью какой-нибудь сквозняк сумел найти никем не замеченную трещину в камне и проникнуть в детскую, у нее нашлось бы заклятие, чтобы заставить его улечься, и могла ведьма так заколдовать сонную песню чайника, что в его бормотании начинали слышаться обрывки странных и удивительных новостей из укрытых туманом земель — так дитя понемногу узнавало тайны отдаленных долин, которых никогда в жизни не видело. Бывало, по вечерам колдунья вставала перед очагом и, подняв свой эбеновый посох, так зачаровывала обитавшие в комнате тени, что они принимались танцевать для мальчугана. Тени кружились и прыгали, принимая самую разную форму и изображая что-то доброе или злое, и очень скоро ребенок узнал не только о существах, населяющих Землю — о свиньях, деревьях, верблюдах, крокодилах, волках, утках, дружелюбных псах и ласковых коровах, — но и о темных тварях, которых боялись обычные люди, а также о вещах и фактах, о которых они догадывались и на которые надеялись. В такие вечера все события, которые могут произойти, и все создания, что встречаются в природе, чередой проходили по стенам детской, и благодаря этому малыш скоро освоился в полях, которые мы знаем. А когда день выдавался особенно теплым, колдунья брала ребенка на руки и ходила прогуляться в селение, и все собаки принимались лаять, едва завидев ее странную фигуру, но подойти близко не решались, потому что мальчик-слуга, шедший за ведьмой, нес в руках ее черный эбеновый посох. И деревенские псы, которые знают так много, что могут точно рассчитать расстояние, на какое тот или иной человек способен бросить камень, и умеют догадаться, осмелится ли прохожий задать им трепку, отлично понимали, что это не простой посох, и поэтому хоть и рычали, но держались подальше от этой странной палки в руках слуги; жители же толпами высыпали на улицу поглазеть. И все они радовались, когда видели, какая могучая волшебница нянька молодого наследника, «…Ибо это, — говорили они, — сама колдунья Жирондерель», и каждый заявлял, что она-то сумеет вырастить мальчика среди подлинного волшебства, чтобы в свое время у него достало магической силы прославить долину Эрл. И от избытка чувств жители селения принимались колотить и пинать своих собак, пока те не прятались во дворы и дома, однако все сомнения оставались при псах. Вот почему, когда мужчины собирались в кузне у Нарла, а их дома затихали в лунном свете, когда шла по кругу чара с медом, а языки заводили разговор о будущем Эрла, — а к разговору о грядущих счастливых временах присоединялись все новые и новые голоса, — собаки выходили на своих мягких лапах на пыльную улицу и выли.

Часто в высокую и солнечную детскую приходила и Лиразель, принося с собой свет и радость, каких не было во всех заклинаниях ученой колдуньи, и пела сыну песни, какие некому спеть нам в наших полях, ибо этим балладам, созданным музыкантами и менестрелями, которых не могло коснуться Время, принцесса выучилась по ту сторону сумеречной границы. Но несмотря на все чудеса, что звенели в этих напевах, родившихся так далеко от знакомых нам полей во времена, столь отличные от тех, к каким привыкли наши историки, все же люди меньше удивлялись им, доносящимся из открытых в летнюю пору окон замка и плывущим над долиной, чем дивилась Лиразель всему земному, что было в ее ребенке, и тем человеческим его поступкам, которые он совершал все чаще и чаще по мере того, как рос, ибо все присущее людям по-прежнему оставалось для принцессы незнакомым и чужим. И все же она любила сына крепче, чем страну своего отца; сильнее, чем яркие столетия своей бесконечной юности; больше, чем сверкающий дворец, рассказать о котором способна только песня.

Именно в эти дни Алверик окончательно уверился в том, что никогда не будут близки Лиразели обычаи Земли, что никогда она не сможет понять населяющих долину людей, никогда не сможет без смеха читать их самые мудрые книги, никогда не полюбит Землю и не сможет чувствовать себя в замке Эрл свободнее, чем лесная зверушка, пойманная Трелом в силки и посаженная в клетку. Когда-то он надеялся, что пройдет время, принцесса привыкнет к незнакомой обстановке, и тогда небольшие различия между тем, как все устроено в наших полях и в Стране Эльфов, перестанут ее смущать, однако в конце концов даже он увидел — все, что было Лиразели чужим, таковым и останется, ибо столетия, проведенные в не знающем бега времени доме отца, успели сформировать ее мысли и фантазии таким образом, что наши краткие годы бессильны их изменить. И когда Алверик понял это, он, наконец, узнал всю правду.

Должно быть, между душами Алверика и Лиразели с самого начала пролегала дистанция, сравнимая с той, что разделяет Землю и Страну Эльфов, но любовь, которой по силам преодолеть расстояния еще большие, соединила их чудесным мостом; и все же, когда Алверик на мгновение останавливался на этом золотом мосту и позволял своим мыслям обратиться к пропасти внизу, его тотчас охватывало головокружение, а сам он начинал дрожать. Каков-то будет конец, думал он и боялся, что вряд ли конец выйдет менее удивительным, чем начало.

А Лиразель… Лиразель не понимала, почему она должна стараться что-то узнать, чему-то научиться. Разве, рассуждала она, одной ее красоты мало? Разве не явился в конце концов пылкий любовник на лужайки, сиявшие у стен дворца, о котором способна рассказать только песня? Разве не спас он ее от одиночества и покоя? Зачем же ей теперь разбираться в тех нелепых и смешных поступках, которые совершают люди? Почему не может она ни танцевать на дороге, ни беседовать с козами, ни смеяться на похоронах, ни петь по ночам? Почему? Почему? Почему?.. Для чего тогда радость, если ее постоянно приходится прятать? Или в полях, куда она явилась из своей страны, веселье обязано всегда отступать перед скукой?..

Однажды Лиразель со страхом заметила, что с каждым годом женщины долины становятся все менее красивыми. Перемена была едва уловимой, но зоркий глаз принцессы безошибочно ее подметил, и тогда, заливаясь слезами, Лиразель поспешила к Алверику за утешениями, ибо боялась, что злое Время в наших полях может обладать достаточным могуществом, чтобы похитить красоту, которой не осмеливались коснуться долгие-долгие столетия, проведенные ею в Стране Эльфов. А Алверик ответил, что, как всем давно известно, у Времени свои законы и жаловаться на них нет никакого проку.

На высоком балконе своего сверкающего дворца стоял король Страны Эльфов, а под ним все еще тихонько гудело негромкое эхо тысячи его шагов, повторенное певучими стенами башни. Он уже слегка приподнял голову, чтобы прочесть руну, которая должна была задержать его дочь в зачарованной земле, но вдруг увидел, как она пересекает мрачный барьер — мерцающий, словно светлые сумерки с той стороны, которой он обращен к известным нам полям, и хмурый, туманный и тусклый с той стороны, которая выходит к Стране Эльфов. И уронил голову король, так что его борода смещалась с горностаевой накидкой, наброшенной поверх лазурно-голубого плаща, и замер в безмолвной печали, пока стремительное Время проносилось над полями, которые мы знаем.

Но прежде чем вернуть Стране Эльфов ее вековечный покой, седой король, состарившийся под действием хода времен, о которых мы ничего не знаем, подумал о том, как нелегко придется его дочери среди наших безжалостных лет, ибо тот, чья мудрость простиралась далеко за границы его страны и охватывала даже наши поля, был хорошо осведомлен и о грубости материального мира, и о суматошном беге нашего Времени. И еще до того как сойти с башни вниз, король почувствовал, как подступают к его дочери крадущие красоту года и мириады угнетающих дух забот, и срок, что оставался ей, казался ему, живущему выше тревог и забот Времени, еще короче, чем могут показаться нам краткие часы жизни шиповника, безжалостно и бездумно сорванного в саду для продажи на улицах наших городов.

Знал король, что теперь его Лиразели уготована судьба всех смертных. С печалью размышлял он о ее скорой смерти, которой не минует ничто земное, и о том, что суждено ей быть похороненной среди грубых камней в краю, который вечно презирал Страну Эльфов и ни во что не ставил ее самые заветные мифы и легенды. И, не будь он королем всей этой зачарованной земли, что черпала свое легендарное спокойствие в его таинственной безмятежности, он бы заплакал при мысли о холодной могиле в скалистом лоне Земли, которое вскорости примет тело, что должно было оставаться прекрасным вечно. А еще подумал король о том, что в конце концов его дочь может угодить в какой-нибудь рай, находящийся за пределами его власти и знаний, — в какой-нибудь Эдем, о котором рассказывают священные книги полей, которые мы знаем, — ибо и об этом он когда-то слышал. И тут же вообразил он Лиразель сидящей в яблоневом саду на холме, в окружении трав и цветов вечного апреля, среди которых золотятся бледные нимбы тех, кто отрекся от Страны Эльфов. Столь велика была его магическая мудрость, что хоть и неясно, смутно, но все же различал король эльфов великолепие и красоту рая, открытую лишь взорам блаженных и святых. И — зная что так и будет — видел он, как со склонов этих райских холмов протягивает его дочь руки к бледно-голубым вершинам своего эльфийского дома, но никому из праведников нет дела до ее тоски. И хотя был он властелином земли, что черпала свое вечное спокойствие в его безмятежной душе, король в конце концов не выдержал и зарыдал, и вся зачарованная страна затрепетала, — так в полях, которые мы знаем, дрожит стоячая вода, если что-то коснется ее сонной поверхности.

А потом король повернулся и, поспешно покинув балкон, сошел вниз по бронзовой лестнице.

Громко стуча каблуками по звонким ступеням, король приблизился к ведущим в башню дверям из слоновой кости и вошел сквозь них в тронный зал, о котором может рассказать только песня. Там он достал из шкатулки пергамент, взял в руки перо, добытое из крыла какой-то сказочной птицы, и, обмакивая его заостренный конец в чернила, каких не бывает на Земле, начертал на пергаменте магическую руну. Потом он поднял вверх два пальца и прочел коротенькое заклинание, каким обычно призывал стражу — но ни один стражник не явился на зов.

Я уже говорил, что в Стране Эльфов время никуда не движется, однако сама последовательность событий служит вполне определенным его проявлением, ибо вне времени ничто не может произойти. Со временем в Стране Эльфов дело обстоит так: в вечной красоте, что дремлет в напоенном медом воздухе, ничто не движется, не блекнет и не умирает; ничто не ищет счастья в движении, в изменении, или в чем-то новом, но находит наслаждение в вечном созерцании красоты, которая существовала всегда, и которая сияет над лужайками и лугами столь же ярко и свежо, как и в тот день, когда она была сотворена магическим заклинанием или песней. И только если бы вся мощь ума короля-мага восстала навстречу чему-то новому, тогда та же самая сила, что возложила на Страну Эльфов печать покоя и остановила время, ненадолго смутила бы ее сон, и время слегка коснулось бы зачарованной земли.

Бросьте в пруд какой-нибудь предмет, принесенный из чужих земель; бросьте в самую глубину, где неподвижно стоят большие рыбы, где покоятся зеленые водоросли, спят печальные краски и дремлет свет — и рыбы оживут, краски изменятся, водоросли заколышутся, а свет проснется и сверкнет вам из глубины. Мириады вещей в один миг придут в движение и познают перемену, но уже в следующее мгновение пруд снова станет спокоен и тих. И примерно то же случилось и в момент, когда Алверик пересек сумеречную границу и прошел сквозь заколдованный лес: он потревожил короля, заставил его гневаться и горевать, и вся Страна Эльфов затрепетала.

Когда король увидел, что стража не спешит на зов, он при помощи волшебного зрения взглянул сквозь серебряные стены дворца и непроницаемую чащу на лес, в котором еще чувствовалась тревога, на путаницу все еще глухо шумевших после появления Алверика стволов и ветвей и увидел своих четырех рыцарей, которые лежали, зарубленные, на земле, и густая эльфийская кровь остывала на их иссеченных доспехах. При виде этой картины король сразу вспомнил о своей предначальной магии, посредством которой создавал старшего из рыцарей — о первой руне, явившейся ему в приливе вдохновения еще до того, как он победил Время. И, выйдя из дворца через великолепные, сверкающие врата и приблизившись к павшему стражнику, король сразу понял, что деревья в лесу все еще не спокойны.

— Здесь поработала магия, — сказал себе король эльфов.

И хотя у него оставалось всего три могущественные руны, каждой из которых можно было воспользоваться только раз (и одна из них уже легла на пергамент, чтобы вернуть домой дочь короля эльфов), он прочел над телом старшего рыцаря, созданного его магией давным-давно, второе из трех своих могущественных заклинаний. И в тишине, наступившей сразу после того как были произнесены последние слова руны, края пробоин на серебристо-лунной броне с лязгом сомкнулись, темная, густая кровь исчезла, и оживший рыцарь поднялся на ноги. А у короля эльфов осталась только одна руна, которая была сильнее, чем любая известная нам магия.

Остальные же трое стражников так и остались лежать мертвыми, и поскольку ни один из них не обладал душой, заключенная в их телах магия тотчас вернулась к своему господину.

А затем король вернулся во дворец, послав своего единственного рыцаря за троллем.

Тролли — существа с коричневой кожей и ростом всего в два или три фута — являются трибой гномов, заселившей Страну Эльфов. Несколько семейств их обитало совсем недалеко от дворца, и уже очень скоро в тронном зале, о котором можно рассказать только в песне, послышались торопливые шлепки босых ног, и тролль, вприпрыжку подбежав к трону, остановился перед королем эльфов. И король вручил ему пергамент с начертанной на нем руной, сказав:

— Торопись, скачи за пределы нашей страны, пока не окажешься в полях, которых никто здесь не знает. Найди там Лиразель, ушедшую от нас к людям, и вручи ей эту руну; стоит принцессе прочесть ее, как все решится само собой.

И тролль стремглав бросился исполнять поручение.

Очень скоро — где бегом, где длинными прыжками — он достиг сумеречной границы и исчез за ней; и начиная с этого момента в Стране Эльфов ничто больше не шевелилось, и даже король восседал на прекрасном троне, о котором можно рассказать только в песне, недвижим, молчалив и печален.

Достигнув сумеречной границы Страны Эльфов, тролль, не мешкая, растворился в ней, однако с нашей стороны — в полях, которые мы знаем — он появился с большой оглядкой, ибо опасался собак. Бесшумно выскользнув из плотной массы сумерек, он так осторожно ступил на нашу траву, что ничей даже самый внимательный глаз не смог бы его заметить, не будь он заранее устремлен на это место. Здесь тролль на несколько мгновений замер, но, посмотрев налево и направо и не увидев никаких врагов, он уже без опаски выбрался из сумеречного барьера. Никогда прежде ему не случалось бывать в наших полях, однако тролль отлично знал, что ему следует остерегаться собак, ибо среди всех, кто уступает человеку в росте, страх перед ними столь глубок и всеобщ, что он, похоже, сумел распространиться далеко за известные нам границы и проник даже в Страну Эльфов.

А в знакомых нам полях стоял май. Перед троллем раскинулся заросший лютиками луг, — целый мир, в котором желтые цветы мешались с красновато-зелеными побегами молодой травы, — и, увидев столько сияющих чашечек, он поразился богатству и красоте Земли. Но вскоре тролль уже мчался напрямик через поля и пастбища, отчего его ступни и голени сплошь покрылись желтой пыльцой.

Не успел тролль удалиться от границ Страны Эльфов и на несколько прыжков, как наткнулся на зайца, дремавшего в уютном гнезде из травы, в котором он намеревался оставаться до тех пор, пока у него не появятся какие-нибудь неотложные дела, требующие немедленной заботы. Увидев тролля, заяц даже не пошевелился, и в глазах его не появилось никакого нового выражения; он все так же лежал и думал.

Когда же тролль заметил зайца, он подскочил поближе и, улегшись перед ним на траву, спросил дорогу к ближайшему жилищу человека, но заяц продолжал сосредоточенно молчать.

— Послушай, о почтенный обитатель здешних полей, — снова обратился к нему тролль, — скажи, где здесь живут люди?

Заяц дернул ухом и, приподнявшись с земли, подковылял к троллю. Он выглядел ужасно неуклюже, поскольку заяц, движущийся шагом, не обладает и сотой долей той грации, которая отличает его стремительный бег и высокие прыжки, а все потому, что передние лапы этих зверьков намного короче задних. Наконец он ткнулся носом почти в самое лицо троллю и встопорщил усы.

— Покажи мне дорогу, — повторил тролль.

А заяц, убедившись, что запах этого странного существа ничем не напоминает собачий, не имел ничего против того, чтобы ответить на несколько вопросов, но увы! — он не понимал языка Страны Эльфов, и потому преспокойно улегся обратно в свое травяное гнездышко, предоставив троллю болтать, что ему вздумается.

Наконец троллю надоело спрашивать, не получая ответов, и он вдруг сиганул высоко вверх, громко выкрикнув:

— Собаки!

И с тем он покинул зайца и весело поскакал через заросшие лютиками поля, не придерживаясь никакого особенного направления и следя лишь за тем, чтобы удаляться от границы Страны Эльфов.

Заяц же, хотя и не понимал ни слова по-эльфийски, все же почувствовал в голосе незнакомца что-то тревожное, и в мысли его вторглось недоброе предчувствие. Очень скоро он покинул свое убежище в траве и не спеша запрыгал через поля, бросив вслед троллю лишь один презрительный взгляд; прыжки его, впрочем, были короткими и неспешными, ибо по большей части заяц перемещался на трех лапах. Четвертую же — мощную заднюю лапу — он держал наготове, чтобы пустить в ход, если где-нибудь поблизости действительно окажутся собаки. Через пару минут заяц, однако, снова остановился и присел, навострив уши и глядя на головки лютиков, но когда он закончил размышлять, что же хотело сказать ему незнакомое существо, тролль уже давно пропал из вида, да и о своей шутке он давно позабыл.

Он все скакал и скакал по полям, и через некоторое время впереди показался из-за живой изгороди щипец фермерского домика, который, казалось, сам смотрел на тролля из-под красного черепичного козырька двумя маленькими окошками.

— Жилище человека, — произнес тролль вслух, но какой-то эльфийский инстинкт подсказал ему, что не сюда отправилась принцесса Лиразель. И все же он подобрался поближе, весьма заинтересовавшись пристроенным к ферме птичником, но тут его заметила собака, которая прежде никогда не видела троллей. Словно приберегая дыхание для долгой погони, она испустила лишь один протяжный, исполненный песьего негодования крик, и ринулась в атаку.

А тролль, словно позаимствовав стремительность у ласточек, легко скользящих в приземных слоях воздуха, понесся прочь, то взмывая над желтыми чашечками лютиков, то снова опускаясь на землю. Скорость, которую он развил, оказалась собаке внове, но она все же не отказалась от преследования и помчалась за ним по широкой дуге, стелясь над травой и разинув безмолвную пасть, и встречный ветер волнами пробегал по ее шкуре от кончика носа до кончика хвоста. По дуге же пес бежал в слабой надежде перехватить жертву, если ей вздумается свернуть. Вскоре он оказался прямо позади тролля, но тот будто играл со скоростью, вдыхая на бегу напоенный ароматами цветов воздух, что лениво струился над золотыми чашечками лютиков. Скорость пьянила тролля, и он не замедлял своего летящего бега, вызванного появлением собаки, хотя о преследователе он давно уже не думал.

Так продолжалась эта странная погоня: троллем двигала радость, а псом — чувство долга. И вдруг — просто для разнообразия — тролль согнул и сдвинул ноги, напряг колени и, приземлившись на них, упал затем на руки и перекувырнулся, а потом резко распрямил локти и снова взлетел высоко в воздух, продолжая переворачиваться через голову. Этот фокус он проделал несколько раз, чем еще больше усилил негодование пса, который отлично знал, что такой способ передвижения плохо подходит для путешествий через поля, которые мы хорошо знаем.

Негодование, однако, не помешало псу понять, что ему никогда не догнать этого тролля, и вскоре он отказался от дальнейшей погони и вернулся на ферму. Завидев на пороге хозяина, пес пошел к нему, усиленно виляя хвостом; хозяин же подумал, что пес, должно быть, сделал что-то полезное, и потрепал его по голове в знак одобрения. Этим дело и кончилось.

Следует сказать, что фермеру крупно повезло. Если бы пес не отогнал тролля от фермы, пришелец мог открыть домашним животным какой-нибудь секрет волшебной страны, и тогда куры, коровы и овцы могли бы сыграть с хозяином какую-нибудь злую шутку; в лучшем случае, вся домашняя живность, — за исключением, разве что, верного пса — просто перестала бы его слушаться.

А тролль уже успел позабыть об этом маленьком приключении и продолжал беззаботно мчаться через заросли спутанных лютиков.

Немного времени спустя он увидел над их желтыми чашечками белую манишку и белый подбородочек лисицы, которая с наигранным равнодушием взирала на его неистовые прыжки. И тролль решил приблизился к этому незнакомому зверю, чтобы рассмотреть его получше, лиса же продолжала спокойно наблюдать за ним, потому что таковы повадки всех лис.

Она только что вернулась в наши росистые поля после того как всю ночь рыскала вдоль границы сумерек, разделившей наши края и Страну Эльфов. Несколько раз лисица даже прокрадывалась в самую границу и бродила там в плотном полумраке; именно застрявшая в густом мехе таинственность вечерних сумерек, лежащих между нашей и соседней землей, и придает лисам то романтическое очарование, которое отличает их среди других обитателей наших полей.

— Привет, Ничья Собака, — сказал тролль, потому что в Стране Эльфов лисы известны; они часто встречаются там вблизи сумеречной границы, и именно этим именем их называют за пределами полей, которые мы знаем.

— И тебе привет, Существо-с-той-стороны-границы, — откликнулась лисица, ибо она знала язык троллей.

— Есть ли где поблизости человеческое жилье? — спросил тролль.

Лисица слегка наморщила нос, отчего усы ее зашевелились.

Как и все лжецы, она всегда думала, прежде чем ответить, а иногда даже позволяла себе мудро промолчать, если такой ответ казался ей лучше, чем слова.

— Люди живут в разных местах, — ответила она наконец.

— Мне нужно найти их жилье, — повторил тролль.

— А зачем? — поинтересовалась лисица.

— Я несу послание короля Страны Эльфов.

Но даже при упоминании этого грозного имени лисица, казалось, не проявила ни страха, ни почтения; она лишь слегка повела глазами, чтобы скрыть благоговейный трепет, пробежавший по ее рыжей шкуре.

— В таком случае, — сказала она, — жилища людей вон там.

И с этими словами она указала своей тонкой заостренной мордочкой в сторону долины Эрл.

— Как я узнаю, что дошел до места? — уточнил тролль.

— По запаху, — объяснила лисица. — Это самое большое человеческое жилье, и запах там ужасный.

— Благодарю тебя, Ничья Собака, — церемонно сказал тролль, а он редко кого благодарил.

— Я бы ни за что не приблизилась к нему по своей воле, — пояснила лиса, — если бы не… — И, не договорив, она задумчиво покачала головой.

— Если бы не что? — заинтересовался тролль.

— Если бы не курятники, — закончила лиса и мрачно замолкла.

— Ну что ж, до свидания, Ничья Собака, — попрощался тролль и, кувыркаясь, продолжил свой путь по направлению к долине Эрл.

И до самого полудня он взлетал и кувыркался над росистыми лютиками и покрыл большое расстояние, так что еще до наступления вечера тролль увидел впереди дым и высокие башни Эрла. Само селение было скрыто в низине, и над краем котловины виднелись только коньки самых высоких крыш, трубы дымоходов и башни замка, да еще облако дыма, которое неподвижно висело в сонном воздухе.

— Жилище человека, — сказал себе тролль и уселся прямо в траву, чтобы как следует все рассмотреть.

Немного погодя он подошел еще ближе к селению и опять остановился. Вид дыма и сгрудившихся внизу крыш ему совсем не понравился, да и запах здесь действительно стоял ужасный. Правда в Стране Эльфов бытовала одна легенда, повествовавшая о мудрости людей, однако сколько бы почтения она ни снискала нам среди легкомысленных троллей, всё оно тотчас улетучилось как только посланник короля взглянул на тесно сомкнутые крыши.

Пока он глазел на селение, на полевой тропке, что тянулась по верхнему краю котловины, показался ребенок лет четырех — маленькая девочка, возвращавшаяся домой в Эрл. Неожиданно столкнувшись нос к носу, два маленьких существа посмотрели друг на друга удивленными круглыми глазами.

— Здлавствуй, — пролепетала девочка.

— Здравствуй, Дитя Человека, — сказал тролль.

Он говорил теперь не на диалекте троллей, а на величественном и певучем языке Страны Эльфов, на котором ему приходилось разговаривать перед королем и который он хорошо знал, хотя в домах троллей, предпочитавших родную речь, почти никогда им не пользовались. И надо сказать, что в те далекие времена на языке Страны Эльфов говорили и люди, потому что тогда языков было гораздо меньше, и эльфы и жители Эрла пользовались одним наречием.

— Ты кто? — спросило дитя.

— Я тролль из Страны Эльфов, — ответил тролль.

— Я так и думала, — сказала девочка.

— А куда это ты идешь, человеческое дитя? — уточнил тролль.

— Домой, — ответила девочка.

— Но нам туда идти совсем не хочется, — вскользь заметил тролль.

— Н-нет, не особенно — нехотя призналась девочка.

— Идем со мной в Страну Эльфов, — предложил тролль.

Девочка ненадолго задумалась. Другие дети, бывало, уходили туда, и эльфы всегда посылали на их место подменышей, так что по пропавшим никто особенно не скучал, да и, откровенно говоря, мало кто вообще замечал подмену. Но, представив себе чудеса дикой Страны Эльфов, девочка сравнила их со своим домом и отрицательно покачала головой.

— Нет, — сказала она решительно.

— Почему? — удивился тролль.

— Сегодня утром мама испекла пилог с валеньем, — исчерпывающе объяснила девочка и поковыляла дальше, но троллю было ясно: если бы не пирог, она немедленно отправилась бы с ним в Страну Эльфов.

— С вареньем!.. — пренебрежительно фыркнул тролль, думая о чашеобразных озерах своей страны, об огромных листьях водяных лилий, что лежали на их торжественно-неподвижной глади, и о крупных голубых цветах, горевших в волшебном свете над лукавыми зеленоватыми глубинами. И от всего этого дитя отказывалось ради варенья!

Потом тролль вспомнил о своем долге — о свитке пергамента и о руне короля, которую должен был доставить его дочери. Всю дорогу он держал пергамент в левой руке, а когда кувыркался — брал его в зубы. Здесь ли принцесса, подумал теперь тролль, или где-то есть другое человеческое жилье?

И когда над долиной сгустились вечерние сумерки, тролль тихонько пополз вперед, чтобы, оставаясь незамеченным, увидеть и услышать все, что нужно.

Солнечным майским утром колдунья Жирондерель сидела в детской у огня и готовила для ребенка завтрак. Мальчику уже исполнилось три года, но Лиразель все не решалась дать ему имя, боясь, что какой-нибудь завистливый дух Земли или воздуха может его подслушать, а коли так — значит, она не должна произносить это имя вслух. Алверик же считал, что ребенок должен быть соответствующим образом наречен.

А мальчик уже умел катать обруч, ибо однажды туманной ночью колдунья поднялась к себе на холм и принесла ему сияющее кольцо лунного света, добытое при помощи заклинания во время восхода ночного светила, из которого она и выковала обруч подходящего размера; палочку же, чтобы катать его, колдунья сделала из огнедышащего громового металла.

И пока дитя ожидало завтрака, на пороге детской лежало заклятие, которое Жирондерель наложила взмахом своего эбенового жезла; оно надежно запирало комнату, так что ни крысы, ни мыши, ни собаки, ни даже ночные охотники-нетопыри не могли пересечь заколдованной черты; бдительного же кота, который жил в детской, заклятие надежно удерживало внутри, и никакой замок, сработанный самым искусным кузнецом, не мог бы быть крепче.

И вдруг через порог — и через магическую черту — в комнату прыгнул тролль; перекувыркнувшись в воздухе, он приземлился на пол и сел. И с его появлением висевшие над камином простенькие деревянные ходики тотчас прекратили свое громкое тиканье, потому что у тролля был с собой амулет против времени — амулет в виде кольца из неизвестной травы вокруг одного из пальцев — благодаря магической силе которого тролль не старился и не терял сил в полях, которые мы знаем. Как же хорошо изучил король Страны Эльфов коварство наших стремительных часов, — ведь за время, пока он спускался по бронзовым ступеням, пока посылал за троллем и вручал ему стебелек, чтобы обвязать вокруг пальца, над нашими полями пролетело целых четыре года!

— Это еще что такое?!.. — воскликнула Жирондерель.

И тролль, прекрасно знавший, когда можно вести себя дерзко, заглянул в глаза ведьме и, увидев в них нечто, чего следовало опасаться, сразу притих — и хорошо сделал, ибо эти глаза некогда глядели в лицо самому королю эльфов. Но он отнюдь не стушевался; напротив, он, как говорится в наших краях, разыграл свою козырную карту, сказав:

— Я принес послание короля волшебной страны.

— В самом деле? — переспросила старая колдунья и добавила негромко, обращаясь больше к самой себе: — Да, да, должно быть, это послание для моей госпожи. Что ж, этого следовало ожидать…

А тролль все сидел на полу, поглаживая пергаментный свиток, внутри которого была начертанная королем эльфов руна. И ребенок, который никак не мог дождаться завтрака, увидел тролля через спинку своей кроватки и тут же принялся расспрашивать, кто он такой, да откуда пришел, и что он может. И как только малыш спросил, что он умеет делать, тролль подскочил высоко вверх и заметался по детской, словно мотылек, бьющийся под потолком между зажженными светильниками. С пола на полки и обратно, и снова вверх перелетал он, и ребенок от восторга захлопал в ладоши, а дремавший кот пришел в ярость и принялся шипеть и плеваться. Колдунья же схватила свой эбеновый посох и мгновенно сплела заклятие против прыжков, но и оно не в силах было удержать тролля. Он скакал как мяч, он вертелся волчком, и кот выкрикивал все существующие в кошачьем языке проклятия; Жирондерель тоже была в гневе и не столько от того, что ее магия не сработала, сколько от вполне понятной человеческой тревоги за сохранность своих чашечек и блюдечек, что аккуратными рядами были расставлены на полках; ребенок же вопил от радости и просил еще. И вдруг тролль вспомнил о цели своего путешествия и о грозном послании, которое он принес.

— А где принцесса Лиразель? — спросил он колдунью.

И та без лишних слов указала ему путь в башню принцессы, поняв, что нет у нее таких заклинаний и такой волшебной силы, какие могли бы одолеть руну короля эльфов. Но не успел тролль повернуться к двери, как в детскую вошла сама Лиразель, и тогда он низко поклонился госпоже Страны Эльфов и, разом утратив все свое нахальство перед сиянием ее красоты, опустился на одно колено и вручил ей руну короля. И когда Лиразель взяла свиток, ее сын принялся просить, чтобы тролль попрыгал еще немножко, кот прижался спиной к очагу, зорко следя за всеми, Жирондерель же молчала.

А тролль вдруг вспомнил травянисто-зеленые чаши затерянных в лесах озер, возле которых обитало его племя, представил красоту неувядающих цветов, которых не касается жестокое время, и подумал о глубоких, насыщенных красках и о вечном покое своей страны, ибо его миссия была завершена, да и наша Земля успела ему порядком надоесть.

И несколько мгновений ничто в комнате не двигалось, кроме ребенка, который подпрыгивал в кроватке и, размахивая ручонками, требовал новых трюков; Лиразель молча сжимала в тонких пальцах свиток, и коленопреклоненный тролль перед ней был недвижим, словно изваяние, и не шевелилась колдунья, и злобой горели желтые кошачьи глаза, и даже часы стояли. Но наконец принцесса пошевелила рукой, тролль поднялся на ноги, колдунья вздохнула, и — видя, что пришелец поскакал прочь — успокоился бдительный кот. И хотя малыш продолжал требовать, чтобы странное существо вернулось, тролль, не мешкая, спустился по длинной винтовой лестнице и, выскользнув из ворот башни, понесся обратно в Страну Эльфов. И стоило ему только пересечь порог, как часы в детской снова пошли.

А Лиразель посмотрела сначала на свиток, потом перевела взгляд на сына, но разворачивать пергамент не стала. Вместо этого она отнесла его в свои покои и заперла в ларец не читая, ибо инстинкт подсказывал ей, что одна из самых могущественных рун короля эльфов, — та, которой Лиразель так боялась, когда, прислушиваясь к шагам отца по бронзовым ступеням, бежала из своей серебряной башни, — пересекла-таки границу сумерек на этом самом пергаменте, и стоит ей развернуть свиток, как руна предстанет ее глазам и унесет прочь.

Когда руна была надежно замкнута в ларце, Лиразель немедленно отправилась к Алверику, чтобы рассказать мужу, какая страшная опасность ей грозит. Но Алверик был настолько озабочен нежеланием принцессы дать младенцу имя, что заговорил первым, спросив, не изменила ли она своего решения. И в конце концов Лиразель предложила ему наречь сына прекрасным эльфийским именем, напоминавшим крик ночной птицы, которое в знакомых нам полях никто не смог бы произнести. Алверик же ни о чем подобном и слышать не хотел. Он считал это очередным капризом, который — как и все капризы Лиразели — нельзя было объяснить ничем, к чему привыкли мы в своем мире, и который явился к нам прямо из Страны Эльфов — явился из-за сумеречной границы в компании самых диких фантазий, какие лишь изредка навещают знакомые нам поля. Странные прихоти Лиразели тревожили Алверика еще и потому, что в замке Эрл никто никогда не слыхивал ни о чем подобном и никто не брался ни объяснить их, ни помочь ему советом. С самого начала он стремился к тому, чтобы Лиразель подчинялась освященным веками традициям; она же руководствовалась лишь какими-то непонятными фантазиями, которые являлись к ней с юго-восточной стороны. И сколько ни твердил ей Алверик, что людям пристало уважать обычаи своей земли, Лиразель не желала признавать его аргументов, и поэтому когда они в конце концов расстались, Лиразель так и не предупредила Алверика о грозящей ей опасности, ради чего она, собственно, и приходила к нему.

Из комнат Алверика Лиразель вновь отправилась к себе. Войдя в свои покои, она пристально посмотрела на ларец, который весь горел в лучах заходящего солнца, и, сколько Лиразель ни отворачивалась, ее так и тянуло взглянуть на него еще раз, и так продолжалось до тех пор, пока солнце не закатилось за холмы и в наступивших сумерках не дотлели последние отблески вечерней зари. Тогда Лиразель уселась возле распахнутого окна, выходившего на восточные холмы, и так долго сидела в темноте, любуясь звездами, усеявшими небо над их горбатыми темными спинами, что увидела, как звезды движутся по небосводу. А надо сказать, что из всего, что узнала Лиразель — с тех пор как переселилась в поля, которые мы знаем, больше всего удивляли ее именно звезды. Ей нравилась их нежная, лучистая красота, и все же, задумчиво глядя на них из окна своей комнаты, Лиразель была печальна, ибо Алверик не разрешил ей поклоняться звездам.

Но как воздать звездам должное, если им нельзя поклоняться? Как ей поблагодарить звезды за их красоту и восславить их дарующее радость спокойствие?.. Тут взгляд Лиразели упал на горевшее в небе созвездие Ориона, и она вдруг подумала о сыне. И тогда, глядя на бриллианты Орионова пояса, которым она не должна была поклоняться, Лиразель бросила вызов всем завистливым духам Земли и посвятила небесному охотнику жизнь своего ребенка, назвав его в честь этих великолепных звезд.

И как только Алверик поднялся к ней в башню, Лиразель рассказала ему о своем решении, и он тоже захотел назвать сына Орионом, ибо все жители долины придавали охоте большое значение. А потом в душе Алверика снова пробудилась надежда, от которой он никак не хотел отказываться, и он подумал, что Лиразель, наконец-то уступив ему в выборе имени для сына, станет отныне рассудительна и благоразумна и будет руководствоваться освященными веками традициями, поступая так, как поступают обычные люди, и навсегда забудет о своих странных прихотях и капризах, что являлись к ней из-за границы Страны Эльфов. И тут же, пользуясь случаем, он попросил ее уважать символы веры Служителя, ибо еще ни разу Лиразель не воздавала им должное и не знала, что более свято — колокол или подсвечник, и не желала слушать, что твердил ей Алверик.

И когда Лиразель ответила своему мужу благосклонно, он обрадовался, решив, что теперь все будет в порядке, однако мысли принцессы были уже далеко, с Орионом, ибо никогда она не могла подолгу задерживаться на чем-то мрачном и жить с печалью, как не могут жить без солнечного света беззаботные мотыльки.

И всю ночь простоял запертым ларец, в котором была заключена руна короля эльфов.

На следующее утро Лиразель тоже почти не думала о руне, потому что вместе с сыном и мужем должна была отправиться к Служителю. И Жирондерель тоже пошла с ними, хотя заходить в святилище она не собиралась. Зато жители селения Эрл — все, кто мог позволить себе оставить полевые работы — во множестве явились на церемонию, и были среди них те, кто когда-то говорил с отцом Алверика в длинной красной зале. Им было радостно видеть, что мальчик силен и не по годам хорошо развит, и, столпившись в святилище, они негромко переговаривались и предсказывали, что все будет в точности так, как они задумывали. А потом выступил вперед Служитель и, стоя в окружении своих священных предметов, нарек мальчика Орионом, хотя ему, конечно, хотелось бы назвать малыша именем какого-нибудь праведника, на коем уж точно лежала бы печать святого благословения. Но все же он был рад видеть мальчика у себя и дать ему имя, ибо род, обитавший в замке Эрл, служил для жителей долины чем-то вроде календаря, по которому они наблюдали смену поколений и отмечали ход столетий — совсем как мы следим за сменой времен года, глядя на какое-нибудь старое и хорошо знакомое нам дерево в саду. И Служитель почтительно поклонился Алверику и был предельно любезен с Лиразелью, хотя эта вежливость и шла не от сердца — ведь в сердце своем он ставил эльфийскую принцессу не выше морской девы, которая отреклась от моря.

Так сын Алверика и Лиразели был наречен Орионом, и все жители долины радостно приветствовали его, когда он вместе с родителями вышел из святилища и приблизился к Жирондерели, ожидавшей своего воспитанника у ограды примыкавшего к святилищу сада. И все четверо — Алверик, Лиразель, Жирондерель и Орион — медленно пошли в замок.

Весь этот радостный день Лиразель не совершала ничего, что могло бы удивить простых людей, послушно следуя человеческим обычаям и традициям знакомых нам полей. И только вечером, когда на небо высыпали звезды и снова засияло над холмами созвездие Ориона, она вдруг подумала, что их сияющее великолепие так и осталось неоцененным, и почувствовала острое желание высказать свою признательность небесному охотнику, которому Лиразель была бесконечно благодарна и за его красоту, осиявшую эти поля, и за его покровительство мальчугану и защиту от завистливых духов воздуха, в которой она была теперь уверена. Эта невысказанная благодарность так жарко пылала в ее сердце, что Лиразель не выдержала и, сорвавшись с места, покинула башню; и, выйдя под бледный звездный свет, она обратила лицо к небу и к созвездию Ориона. Благодарственные молитвы уже трепетали на ее губах, но она стояла молча, словно вдруг лишившись языка, потому что Алверик не велел ей поклоняться звездам. И, покорная его воле, Лиразель только глядела на лики небесных светил и молчала, а потом опустила глаза и увидела мерцавшую в темноте поверхность пруда, в котором отразились все звезды.

— Молиться звездам, — сказала себе Лиразель, — несомненно, неправильно. Но эти отражения в воде — не звезды. Я буду молиться им, а звезды обязательно услышат.

И, опустившись на колени среди листьев ириса, она молилась на краю пруда и благодарила дрожащие в воде отражения звезд за ту радость, что подарила ей ночь с ее горящими в своем бессчетном величии созвездиями, которые — словно облаченная в серебряные кольчуги армия — все шли и шли от неведомых побед к новым славным свершениям. Лиразель благословляла, и благодарила, и возносила хвалу этим ярким отражениям, что мерцали на обсидиановом зеркале воды, и умоляла их передать ее горячую благодарность Ориону, молиться которому она не могла.

Так и застал ее Алверик — коленопреклоненной, низко склонившей голову и молящейся в темноте, — и с горечью упрекнул он Лиразель за то, что она делает. Она поклоняется звездам, сказал он, которые существуют вовсе не для того, а Лиразель возразила, что молилась всего-навсего их отражениям.

Кто-кто, а мы-то способны без труда понять чувства Алверика: Лиразель оставалась чужой в полях, которые мы знаем, и ее неожиданные поступки, ее упрямое нежелание подчиняться любым человеческим установлениям, ее пренебрежение обычаями и своенравное невежество — все это ежедневно сталкивалось с вековыми — и высоко чтимыми — традициями. Чем больше романтического очарования, о котором говорилось в песнях и легендах, было в Лиразели, пока она жила в далекой Стране Эльфов, тем труднее ей было занять место хозяйки замка, издревле принадлежавшее дамам, досконально изучившим и усвоившим обычаи и традиции полей, которые мы знаем. Алверик же хотел от нее, чтобы она следовала традициям и исполняла обязанности, которые были ей незнакомы и далеки, словно мерцающие звезды.

А Лиразель знала только одно: звезды не получили должной благодарности. Вместе с тем она была совершенно уверена, что традиции, здравый смысл и все прочее, что люди ставят так высоко, должны непременно требовать, чтобы хоть кто-то прославил красоту небесных светил — ведь даже она не сумела поблагодарить звезды как следует, ибо молилась всего лишь их отражениям в воде.

И всю оставшуюся ночь Лиразель вспоминала Страну Эльфов, где все было под стать ее собственной красоте, где от века ничто не менялось, где не было чуждых обычаев и странного великолепия звезд, которым никто не стремился воздать должное. Вспоминала она и эльфийские лужайки, и стоящие стеной цветы, и отцовский дворец, о котором можно рассказать только в песне.

И, замкнутая в темноте ларца, дожидалась своего часа магическая руна.

Так шли дни, и жаркое лето пронеслось над долиной Эрл, а солнце, что еще недавно забиралось все дальше на север, теперь норовило держаться южной стороны. Близилась пора, когда ласточки покидают свои гнезда под крышами, а Лиразель так ни в чем и не разобралась. Она больше не молилась звездам и не обращалась к их отражениям, однако людские обычаи по-прежнему оставались ей непонятны, и принцесса никак не могла взять в толк, почему ее восхищение и благодарность ночным светилам должны оставаться невысказанными. А Алверик не догадывался, что рано или поздно этот не особенно сложный вопрос с неизбежностью разведет их раз и навсегда.

Однажды, все еще лелея надежду как-то убедить Лиразель, Алверик повел ее в дом Служителя, чтобы она научилась молиться его святыням, и сей добрый человек с радостью принес и колокольчик, и подсвечник, и бронзового орла, который удерживал на распростертых крыльях священную книгу, когда он ее читал, и небольшую символическую чашу с ароматной водой, и серебряные колпачки, чтобы гасить свечи. А потом — как бывало уже не раз — Служитель просто и ясно рассказал Лиразели о происхождении и предназначении этих предметов, о заключенном в них сокровенном смысле, и даже о том, почему свечные колпачки сделаны из серебра, а чаша — из меди, и что означают выгравированные на ней символы. И все это он объяснял Лиразели по-доброму и с подобающим почтением, однако была в его голосе и какая-то отчужденность, и принцесса поняла, что Служитель говорит с ней как человек, который, стоя на твердом морскому берегу, обращается к наяде, что беззаботно плещется среди опасных, бушующих волн.

Когда Лиразель и Алверик вернулись в замок, ласточки уже собрались в стаи и рядами сидели на зубчатых бастионах, набираясь сил перед дальней дорогой. Осень была на пороге, но Алверик почти не думал об этом, ибо после того, как Лиразель поклялась чтить святыни Служителя, как чтили их простые жители Эрла, привыкшие сверять свою жизнь по звону его колокола, в душе лорда снова засияла угасшая было надежда, что теперь-то все будет хорошо. И Лиразель действительно помнила все, о чем говорил ей Служитель, на протяжении почти целой недели.

Но как-то раз возвращаясь из детской к себе в башню, Лиразель ненароком задержалась возле высоких окон замка, за которыми царил поздний вечер. Памятуя о том, что звездам молиться нельзя, она перебрала в уме все святыни Служителя и попыталась припомнить, что ей о них говорили, и тогда показалось Лиразели, что ей будет очень трудно поклоняться им как должно, ибо она знала: пройдет всего несколько часов, и последние ласточки снимутся со стен и исчезнут все до одной, а с их отлетом — как это всегда бывало — переменится и ее настроение. И пуще всего боялась Лиразель, что она может позабыть, как поклоняться людским святыням, — позабыть, чтобы никогда больше не вспомнить.

И тогда Лиразель снова вышла из замка и пошла по лугам туда, где чуть слышно журчал в траве ручей. Она знала, где лежат в воде гладкие плоские камни, и теперь вытащила их со дна на берег, стараясь не смотреть на отразившиеся в ручье звезды. Днем эти камни казались красными и серовато-лиловыми, теперь же все они были совсем темными, но Лиразель не задумывалась об этом, ибо их отшлифованная водой поверхность странным образом напоминала ей скалы Страны Эльфов.

Один камень в ряду служил ей вместо подсвечника, второй представлял собой колокольчик, третий символизировал святую чашу, и Лиразель решила:

— Если я сумею поклониться этим чудесным камням как должно, значит, смогу молиться и святыням Служителя!

И, сказав так, она опустилась на колени перед большими плоскими гальками и стала молиться им, словно это были христианские святыни.

А Алверик, искавший ее в бескрайней ночи и недоумевавший, какая фантазия вновь позвала Лиразель — и куда, вдруг услыхал на лугу знакомый голос, выпевавший молитвы, с которыми обращаются только к святыням.

Когда же он увидел среди травы четыре плоских камня и перед ними — коленопреклоненную Лиразель, он заявил ей, что это — самое темное язычество.

А Лиразель ответила:

— Я учусь поклоняться вещам Служителя.

— Это языческое искусство, — настаивал Алверик.

Надо сказать, что из всех вещей, которых сторонились жители долины Эрл, они пуще всего опасались непонятного искусства язычников, о котором им было известно только одно — что таинства эти порочны по самой своей природе. Алверик говорил о них с тем же гневом, что и остальные жители долины, и упреки его поражали Лиразель в самое сердце, ибо она не делала ничего плохого, а просто училась молиться тому, чему поклоняются все. Она хотела угодить Алверику, а он даже не захотел ее выслушать!

Алверик же, пребывая в глупой уверенности, будто язычество не заслуживает никакого снисхождения, ни за что не хотел сказать тех слов, которые обязан был произнести — слов, которые скрыли бы его гнев и утешили Лиразель. И принцесса отправилась обратно в башню в глубокой печали, а Алверик остался, чтобы разбросать ее камни как можно дальше.

И улетели ласточки, и один за другим потянулись унылые дни. Лишь однажды Алверик еще раз попытался уговорить Лиразель поклониться святыням Служителя, но она уже забыла, как это делается, и тогда он снова завел речь о языческих таинствах. А день, как нарочно, выдался солнечный, тополя стояли в золотом убранстве, и листва осин окрасилась багрянцем.

И тогда Лиразель поднялась к себе в башню, открыла ларец, что сверкал в лучах утреннего солнца чистым осенним светом, и достала оттуда пергамент с руной короля эльфов. Держа его в руках, она прошла высоким сводчатым коридором в соседнюю башню, где находилась детская, и поднялась по ступеням наверх.

Весь остаток дня Лиразель провела в детской, играя со своим сыном, но при этом она ни на секунду не выпускала из рук пергаментного свитка, и, какие бы забавные игры она ни придумывала, в глазах ее стояло странное спокойствие, которое заставило Жирондерель насторожиться и поглядеть на госпожу с недоумением. И когда солнце опустилось совсем низко к горизонту, Лиразель сама уложила сына в кровать и, прямая и торжественная, села рядом, чтобы рассказать Ориону сказку. А Жирондерель, старая и мудрая колдунья, внимательно следила за ней, ибо, несмотря на все свои познания, она могла только догадываться, как будут развиваться дальнейшие события. Изменить же что-либо было выше ее сил.

И прежде чем солнце село за холмы, Лиразель поцеловала сына и развернула свиток короля эльфов. Достать пергамент из сундучка, в котором тот хранился, ее побудил приступ обычного раздражения, и если бы не оно, Лиразель, возможно, даже не стала бы туда заглядывать. Но теперь то ли досада, то ли любопытство, то ли прихоть слишком праздная, чтобы о ней стоило упоминать, заставили ее бросить взгляд на слова, написанные странными угольно-черными буквами.

И какова бы ни была заключенная в них магия (а рассказать о ней я все равно не в состоянии, ибо это была слишком могущественная и грозная магия), сама руна была написана с любовью, что сильнее всякого волшебства. Черные таинственные буквы словно излучали любовь, которую король эльфов питал к дочери; так в одной великой руне соединились воедино волшебство и любовь — две самые большие силы, что существуют одна по ту сторону сумеречной границы, а другая — в полях, которые мы хорошо знаем. И теперь чтобы удержать Лиразель Алверику пришлось бы полагаться только на свою любовь к ней, ибо руна короля была могущественнее всех святынь Служителя.

И не успела Лиразель дочесть руну до конца, как чудеса и фантазии Страны Эльфов начали переливаться через границу зачарованной земли. Были среди них такие, что могли бы заставить современного клерка в Сити немедленно оставить свой стол и танцевать на морском берегу; другие же могли вынудить банковских служащих бросить на произвол судьбы все сундуки и хранилища и отправиться куда глаза глядят, пока не оказались бы они на зеленой равнине или среди поросших вереском холмов; третьи способны были в мгновение ока превратить бухгалтера в поэта. Словом, все это были самые могущественные чудеса и фантазии, которые король эльфов призвал силой своей магии, и Лиразель, беспомощная и бессильная, сидела среди этих буйных чудес с пергаментом в руке. И по мере того как они буйствовали, пели и звали, все новые и новые сонмища выдумок и фантазий рвались через границу, заполняя собой ее бедный разум, и тело Лиразели становилось все легче, все невесомее. Ее ноги не то стояли, не то плыли над полом, и Земля уже с трудом удерживала принцессу — столь быстрым было это ее превращение в персонаж сновидений. И ни любовь Лиразели к Земле, ни любовь детей Земли к Лиразели больше не могли удержать ее в нашем мире.

А на принцессу уже нахлынули воспоминания о бесконечном детстве, проведенном на берегах круглых, как чаши, озер Страны Эльфов, у опушки дремучего леса, на теплых лужайках или во дворце, рассказать о котором иначе, как в песне, невозможно. И все это Лиразель видела столь же отчетливо, как мы, глядя сквозь лед в маленькое сонное озерцо, видим на дне — словно в другом мире — мелкие белые ракушки, которые лишь слегка расплываются, искаженные ледяной преградой. Так и пленительные воспоминания Лиразели казались ей чуть неясными, чуть размытыми, ибо смотрела она на них сквозь сумеречную границу зачарованной страны. И оттуда же слышались принцессе негромкие, странные голоса тамошних существ, и доносились запахи удивительных цветов, что обрамляли памятные ей лужайки, и звучали приглушенные чарующие напевы. Голоса, мелодии, воспоминания — все смешивалось и как будто плыло в мягком голубом полумраке. То звала Лиразель Страна Эльфов, и неожиданно близко почудился ей размеренный и гулкий голос отца.

И, едва заслышав его, Лиразель немедленно поднялась на ноги, и Земля уже не могла удержать ее, как удерживает она все материальные предметы и тела, и, как сон, как фантазия, как сказка, как грёза, выплыла принцесса из комнаты, и ни у Жирондерель не было власти удержать ее при помощи заклятия, ни у самой Лиразель не хватило сил даже на то, чтобы обернуться и в последний раз посмотреть на свое дитя.

И в этот момент налетел с северо-запада неистовый холодный ветер, что ворвался в леса, оголил деревья и заплясал над долинами, ведя за собой толпу багряно-красных и золотых листьев, которые хоть и страшились этого последнего дня, все же танцевали теперь вместе с ним. И прочь — в вихре танца и мелькании красок, подсвеченные лучами уже закатившегося за холмы солнца — неслись ветер и листья. А вместе с ними летела прочь Лиразель.

На следующее утро усталый и встревоженный Алверик, всю ночь напрасно проискавший Лиразель в самых необычных и укромных уголках, поднялся к колдунье в детскую. Всю ночь он тщетно гадал, какая фантазия, какой каприз могли выманить принцессу из замка, и куда они могли ее завести. Алверик искал ее и возле ручья, где она молилась камням, и у пруда, где она благодарила звезды; он окликал Лиразель от подножия ступеней, что вели в каждую башню, и звал ее из ночной темноты, но только эхо изредка отвечало ему. И в конце концов он пришел к Жирондерели.

— Где?… — только и спросил Алверик, не прибавив больше ни слова, чтобы сын не догадался о его тревоге. Но Орион уже давно все понял.

И Жирондерель, печально покачав головой, ответила:

— Путь осенних листьев… Этим путем в конце концов уходит любая красота.

Но Алверик недослышал ее; только первые три слова уловил он, и с той же лихорадочной поспешностью, с какой взбежал он в башню, Алверик развернулся и помчался по лестнице вниз, чтобы поскорее выйти в ветреное утро и проследить, в какую сторону полетели листья — эти последние клочья прекрасного осеннего убранства Земли. И к этому времени те немногие листья, что задержались на холодных ветвях дольше остальных, тоже успели подняться в воздух и, печальные и одинокие, неслись, кувыркаясь, вслед веселой ватаге своих собратьев, и Алверик увидел, что ветер гонит их на юго-восток — в сторону Страны Эльфов.

Тогда Алверик торопливо перепоясался магическим мечом в широких кожаных ножнах и, взяв с собой лишь скудный запас еды, заспешил через поля вдогонку за облетевшими листьями, чья величественная красота вела его, — точно так же, как в наши дни множество причин, все еще внешне привлекательных, но уже безжизненных, определяют дела и поступки человека.

Покинув долину, Алверик поднялся на жемчужно-седую от росы возвышенность, где в хрустальном воздухе, пронизанном солнечным светом, весело плясали и вспыхивали последние из летящих листьев, и только в протяжном мычании коров ощущались легкая меланхолия и осенняя печаль. Но и в неподвижности солнечного утра, нарушаемой лишь северо-западным ветром, он не обрел успокоения, и ни на минуту не оставила его торопливость человека, неожиданно что-то потерявшего и спешащего вернуть пропажу; и быстра была его походка, и лихорадочны движения. Весь день напролет всматривался Алверик в ясный и широкий юго-восточный горизонт, куда вели его листья, ибо уже к вечеру ожидал он увидеть вдали Эльфийские горы — строгие и неизменные, не тронутые ни одним лучом света из наших полей, бледно-голубые, как лепестки незабудок. И без устали шагал он все дальше, торопясь к заветным вершинам, но они так и не показались вдали.

А потом Алверик неожиданно наткнулся на домик старого кожевенника, который когда-то сделал ножны для его волшебного меча, и самый вид этой небольшой мастерской разбудил в нем воспоминания о тех годах, что прошли с того вечера, когда он впервые увидел ее двускатную крышу, однако сколько именно их было, Алверик так и не узнал, да и не мог узнать, ибо никто пока не изобрел способа точно рассчитать ход времени в Стране Эльфов. И Алверик снова принялся высматривать бледно-голубые вершины Эльфийских гор, ибо хорошо помнил, в какой стороне высились они, выстроившись в ряд за задним фронтоном дома кожевенника, однако и отсюда Алверик не увидел гор. И тогда он вошел в дом и с удивлением обнаружил, что старый мастер все еще жив.

Кожевенник дожил до поистине удивительного возраста, и только стол, за которым он работал, был старше. И, узнав Алверика, мастер приветствовал его; Алверик же спросил старика о жене.

— Она умерла давно, — был ответ, и снова Алверик ощутил непостижимый ход времени, делавшего Страну Эльфов, куда он так спешил, еще более грозной, ибо она не знала безжалостного течения лет. Однако Алверик ни на мгновение не задумался о том, чтобы повернуть обратно. Даже не пытаясь скрыть свое нетерпение, он торопливо произнес несколько подобающих случаю фраз с выражениями сочувствия по поводу этой давней потери, а потом спросил напрямик:

— Куда подевались Эльфийские горы? В какой стороне искать их бледно-голубые вершины?

Но на лице кожевенника медленно проступило такое выражение, словно он никогда в жизни не видел никаких гор, и Алверик, будучи человеком образованным, толковал о вещах, заведомо недоступных старому мастеру. Нет, он ничего такого не знает, ответил он, и Алверик понял, что и ныне — как и много лет назад — старик не хочет говорить о Стране Эльфов. Ну что ж, решил он, беда не велика, коли граница проходит всего в нескольких ярдах отсюда; он пересечет ее и выспросит дорогу у тамошних существ, раз горы отказываются вести его. Старик тем временем предложил гостю отобедать, но хотя Алверик не ел весь день, его нетерпение было сильнее голода, и он только еще раз спросил у кожевенника об Эльфийских горах, а старик смиренно повторил, что ничего о них не знает. Тогда Алверик повернулся и зашагал прочь, и вскоре действительно вышел на то самое непаханое поле, где проходила граница туманных сумерек. И по пути туда Алверик подметил, что все поганки клонятся в одну сторону, ибо как колючий кустарник отворачивается от моря, точно так же поганки и все прочие растения, что несут в себе хоть капельку магии — например коровяк, наперстянка и некоторые виды ятрышника, — все тянутся к Стране Эльфов, если растут где-то поблизости от нее. По этим признакам человек может догадаться, что он уже близок к морскому побережью или к границе зачарованной страны еще до того, как расслышит шорох прибоя или почувствует близость волшебства. Когда же в небе над собой Алверик заметил птиц с золотым оперением, он предположил, что в Стране Эльфов разыгралась буря, которая и выгнала их через юго-восточную границу, хотя над полями, которые мы хорошо знаем, по-прежнему дул пронзительный северо-западный ветер. И Алверик снова заспешил, однако сумеречной границы на месте не оказалось; он пересек поле от одного края до другого, но так и не попал в волшебную страну, вернее — на ее пустынную, слегка болотистую окраину. Тогда, подталкиваемый северо-западным ветром, Алверик продолжил свой путь и вскоре заметил, что равнина у него под ногами постепенно становится все более голой и каменистой, все более тусклой, серой и безжизненной, ибо на ней не было ни цветов, ни деревьев, способных давать тень. Иными словами, эта земля лишилась всего своего очарования, растеряв все краски и оттенки и утратив остальные признаки, к которым мы привыкли в родных краях и по которым восстанавливаем в памяти дорогие нам картины, когда оказываемся далеко от дома. И, подняв голову, Алверик заметил в небе золотую птицу, которая, отчаянно работая крыльями, мчалась куда-то на юго-восток, — и пошел за ней следом, надеясь вскоре увидеть горы Страны Эльфов, которые, как ему казалось, просто скрылись от него за пеленой какого-нибудь волшебного тумана.

Но высокое осеннее небо оставалось по-прежнему прозрачным и чистым, а горизонт — ровным, и нигде не проглядывало бледно-голубое сияние Эльфийских гор. И лишь увидев на этой пустынной, каменистой равнине куст боярышника, не только не тронутый северо-западным ветром, но, несмотря на позднюю осень, сплошь покрытый белоснежными цветами, что когда-то украшали собой вёсны его далекого детства, Алверик догадался, что Страна Эльфов совсем недавно была здесь, а теперь отступила, хотя он и не мог сказать, насколько далеко. И так оно и было в действительности, ибо точно так же, как попадают к нам из Страны Эльфов с самыми разными вестниками (да пребудут с ними благословение и мир) волшебство и тайна, берущие свое начало в обрывочных слухах и озаряющие своим удивительным светом большую часть нашей жизни начиная с самого раннего детства, так возвращаются назад в Страну Эльфов из знакомых нам полей самые разные наши воспоминания, которые мы утратили, и верные старые игрушки, которыми мы когда-то дорожили — возвращаются, чтобы стать частью ее таинственного очарования. В этом — одно из проявлений закона приливов и отливов, который наука может проследить во всем: солнечный свет растит лес, который со временем превратится в уголь, а уголь снова даст свет и тепло; реки наполняют море, а море возвращает им воду дождем; и что каждый отдает, то потом и получает, и даже Смерть не является исключением.

И, сделав еще несколько шагов, Алверик увидел на сухой, плоской земле грубо вырезанную из дерева игрушку, которую он помнил и которая много-много лет назад (как он мог знать, сколько их было?) служила ему источником детской радости; в один несчастный день она сломалась, а в другой печальный день была выброшена. Теперь он увидел ее снова, и игрушка была не только целой и новенькой, но и хранила в себе волшебство, очарование, романтическое чудо тех лет, — сияющая, преображенная игрушка, одухотворявшая его детские фантазии. Она лежала здесь, среди камней, одинокая, позабытая Страной Эльфов, — так море, отступая, оставляет свои сокровища в беспорядке валяться на песке широких пляжей, а само беззаботно синеет и плещется где-то вдали, отгородившись от суши пенной полосой прибоя.

Уныла и печальна была равнина, с которой ушли чудеса Страны Эльфов, хотя то тут, то там Алверик натыкался на забытые ею вещицы, потерянные им еще в детстве и провалившиеся сквозь время в этот зачарованный, не знающий бега лет и хода часов край, чтобы стать частью его сияющей славы; теперь же все они были оставлены, брошены, извергнуты этим великим отступлением Страны Эльфов. И все старинные мелодии, все древние песни и забытые голоса тоже звучали над этой пустой каменистой равниной, постепенно становясь все тише и тише, словно они не могли долго жить в полях, которые мы знаем.

А когда солнце село, на востоке засиял розовато-лиловый свет, показавшийся Алверику слишком прекрасным, чтобы быть земным, и он пошел на него, вообразив, будто видит отраженное небом великолепие Страны Эльфов. И так он заходил все дальше и дальше вглубь каменистой пустоши, надеясь найти свою зачарованную землю, и перед ним расстилались все новые и новые горизонты, и наконец на равнину опустилась ночь со всеми звездами, что служат подругами Земле. Только тогда Алверик сумел побороть в себе ту лихорадочную поспешность, которая с самого утра гнала его через поля. Завернувшись в плащ, он немного поел из своих скудных запасов и, одинокий, заснул неглубоким, тревожным сном, но и во сне его продолжали окружать все потерянные или брошенные вещи.

Нетерпение разбудило Алверика ранним утром, когда свет нарождающегося дня все еще был скрыт пеленой октябрьского тумана. Покончив в полутьме со своими съестными припасами, Алверик поднялся с камней, на которых провел ночь, и зашагал по равнине дальше, окруженный серой, унылой мглой.

Если и прежде, когда Страна Эльфов еще никуда не исчезла, люди избегали ходить в эту сторону, то теперь никому, кроме Алверика, и в голову бы не пришло исследовать эту каменистую пустыню. Но он зашел уже так далеко, что ни один звук из полей, которые мы знаем, не достигал его слуха; даже утренний клич петухов не доносился сюда из фермерских дворов, и Алверик шагал в удивительной и странной тишине, время от времени нарушаемой лишь приглушенными обрывками мелодий или словами забытых песен, оставленных здесь отступающей Страной Эльфов, однако и они звучали намного слабее, чем накануне.

Когда же засиял над пустошью рассвет, в небе на юго-востоке Алверик заметил такое буйное золотисто-зеленое великолепие, горевшее над самым горизонтом, что ему опять показалось, будто перед ним — отражение чудес волшебной страны, и, исполнившись вновь ожившей надежды вскоре найти Страну Эльфов, Алверик прибавил шагу. Но вот он дошел до места, за которым по его расчетам должна была лежать Страна Эльфов, и снова увидел перед собой протянувшуюся до самого горизонта мертвую, каменистую равнину, и нигде не видать было бледно-голубых вершин Эльфийских гор.

То ли Страна Эльфов действительно каждый раз отступала за линию горизонта, продолжая манить его своим отраженным облаками сиянием, то ли она вовсе ушла из этих мест дни или годы назад, — этого Алверик не знал, но продолжал упрямо идти вперед. В конце концов он поднялся на безжизненный каменистый гребень, на который уже давно взирал с надеждой, но и с его вершины увидел все ту же пустыню, протянувшуюся до самого края неба, — и нигде, нигде не было ни малейших признаков Страны Эльфов, и не вставали вдали голубые склоны Эльфийских гор, а все брошенные во время отступления маленькие сокровища превратились в самый обычный хлам. И тогда Алверик выхватил из ножен магический меч, но даже этот клинок, способный справиться с колдовством зачарованного леса, не обладал достаточной властью, чтобы вернуть назад исчезнувшее волшебство. Сколько ни размахивал Алверик мечом, пустыня оставалась все такой же — каменистой, унылой и бесконечной.

И спустившись с холма, Алверик прошел еще немного вперед, но в этой пустыне горизонт неощутимо двигался вместе с ним, и ни разу из-за него не показались вершины Эльфийских гор. И, шагая по этой безрадостной и голой равнине, Алверик очень скоро понял — как рано или поздно должен был понять на его месте всякий — что он потерял Страну Эльфов.

В первые дни Жирондерель частенько развлекала сына Алверика и Лиразели маленькими чудесами и простенькими заклятиями, и он, казалось, был вполне этим доволен. Но вскоре Орион начал строить собственные догадки относительно того, что случилось с его матерью и куда она подевалась. Сам он никогда ни о чем не спрашивал, и лишь ловил каждое слово, что произносилось в его присутствии, а потом тщательно обдумывал услышанное. Так шли дни за днями, а мальчик знал только, что мама ушла. Но через сколько-то времени — по намекам и недомолвкам, по взглядам и печальным покачиваниям головой — Орион догадался, что в исчезновении его матери было что-то чудесное, вот только что это было за чудо он допытаться не мог, хотя в голове его возникало множество догадок одна удивительнее другой. И в конце концов Орион спросил об этом у старой Жирондерели.

А колдунья, чей разум хранил мудрость множества столетий, хоть и ждала со страхом этого вопроса, все же оказалась застигнута врасплох, ибо ей даже в голову не приходило, что вот уже много дней малыш раздумывает над тайной исчезновения матери. И вся ее мудрость не подсказала Жирондерели лучшего ответа, чем тот, что мама, дескать, захотела немного пожить в лесу. И, услышав такие слова, Орион вознамерился немедленно отправиться в лес, чтобы отыскать свою мать.

Во время прогулок по окрестностям замка, которые мальчик совершал вместе с колдуньей, они часто заходили в селение Эрл, и Орион видел там многих людей, — кузнеца возле пылающего горна, фермеров, что приезжали на рынок из отдаленных мест, и других, — и все они были ему хорошо знакомы. Но больше остальных нравились Ориону Трел с его неслышной походкой и ловкий, легконогий От, ибо при каждой встрече они рассказывали мальчугану какую-нибудь сказку о горах или дремучих лесах, что начинались за холмами; и, гуляя с нянькой, Орион не упускал случая послушать новую интересную историю о дальних краях.

У деревенского колодца росло старое миртовое дерево, под которым Жирондерель любила отдыхать теплыми летними вечерами, и, пока она сидела там, а Орион играл рядом в траве, мимо, бывало, проходили то Трел, то спешащий на охоту От с диковинным луком в руках, и каждый раз мальчуган останавливал их и просил рассказать сказку про лес. И если это был От, то он обычно с почтением кланялся Жирондерели и подробно рассказывал мальчугану, как в тех или иных случаях ведут себя обитающие в лесу олени, а Орион обязательно спрашивал, почему они поступают именно так, а не иначе. Тогда на лице охотника появлялось такое выражение, словно он пытался вызвать в памяти что-то, что случилось много лет назад, и после недолгого молчания От действительно вспоминал какое-то давнее событие, которое объясняло, откуда взялась у оленей та или иная повадка.

Когда же на лужайку у колодца приходил Трел, он держался так, словно вовсе не замечал колдуньи. Сказку об обитателях леса он рассказывал торопливо и негромко, а потом спешил дальше по своим делам, но Ориону все равно казалось, что даже самый его уход наполняет вечерние сумерки у колодца загадками и тайнами. Трел знал тысячи историй о повадках всех живых существ, но его рассказы были порой столь странными, что он осмеливался рассказывать их только Ориону, ибо, как он сам объяснял, многие люди часто оказывались неспособны поверить правде, и Трелу не хотелось, чтобы его истории достигли их ушей. И однажды Ориону даже посчастливилось побывать у него дома — в темной хижине, в которой было полным-полно звериных шкур; шкуры лис, барсуков и куниц висели там прямо на стенах, а шкурки тварей поменьше были кипами свалены в углах, и мальчику показалось, что в сумрачном жилище Трела чудес гораздо больше, чем в любом другом доме.

Но теперь была осень, и Орион и его нянька видели Трела и Ота гораздо реже, ибо сырые и туманные вечера дышали близкими заморозками, и Жирондерель больше не сидела у старого мирта. Прогулки их стали короче, но Орион по-прежнему зорко следил за всем, что происходило вокруг, и однажды заметил Трела, который под вечер уходил из селения, держа путь на возвышенность. Мальчик тут же окликнул его, и Трел в растерянности остановился, ибо считал, что у няньки маленького господина — будь она хоть ведьмой, хоть обычной женщиной — нет и не может быть никаких особенных причин, чтобы обращать внимание на скромного деревенского следопыта. Но Орион уже подбежал к нему и попросил:

— Покажи мне лес!

И Жирондерель сразу поняла, что отныне мысли и мечты Ориона будут уноситься все дальше и дальше за пределы долины и что никакое ее волшебство не сможет помешать ему последовать за ними.

А Трел, с беспокойством покосившись на колдунью, которая приблизилась, чтобы увести мальчика, ответил:

— Не могу, мой господин.

И в этот раз Трел один отправился в лесную чащу, где были у него дела.

Но, как колдунья предвидела — так оно и случилось. Сначала Орион плакал, потом принялся мечтать о лесах, и уже на следующий день потихоньку выскользнул из замка и один отправился к Оту, чтобы попросить охотника взять его с собой, когда он в следующий раз отправится за оленем. И От, стоя на огромной оленьей шкуре, расстеленной перед очагом, в котором ярко пылали толстые поленья, долго говорил о лесе, но так и не взял с собой Ориона. Вместо этого он отвел мальчугана в замок, и Жирондерель горько пожалела, что сказала Ориону, будто его мать ушла в лес, ибо эти необдуманные слова слишком рано разбудили в мальчике стремление к странствиям, которое иначе пришло бы к нему позднее. Ее же заклинания уже не могли успокоить Ориона.

В конце концов Жирондерель разрешила мальчику отправиться в лес, но прежде колдунья подняла повыше свой посох и прочла заклинание, которое, вызвав к очагу в детской всю красоту лесов, одухотворило ею тени, что отбрасывало пламя, и заставило танцевать на стенах, пока вся комната не стала такой же волшебной и таинственной, как настоящий лес. И лишь убедившись, что даже это удивительное заклинание не в силах утешить Ориона и погасить его страстное желание увидеть лес своими собственными глазами, Жирондерель позволила ему пойти с Отом.

И ранним утром Орион снова прокрался в дом Ота по хрустящей от мороза траве, и старая колдунья, хотя и знала об этом, не стала звать его обратно, ибо никакое волшебство не могло обуздать человеческой любви к странствиям, как бы рано она ни проявилась. Да и не стала бы Жирондерель удерживать дома тело, пока душа Ориона рвалась в леса, ибо из любых двух вещей настоящая колдунья всегда предпочтет ту, в которой больше непонятного и таинственного. И вот мальчик один явился к Оту и прошел через сад, где еще стояли на побуревших черенках мертвые цветы, лепестки которых превращались в слизь при малейшем прикосновении, ибо уже наступил ноябрь, и по ночам в саду свирепствовали заморозки.

На этот раз Орион застал Ота в таком расположении духа, какое было весьма благоприятно для его желаний. Охотник уже собирался уходить — еще час, и они бы разминулись. Когда мальчик вошел в хижину, От как раз снимал со стены лук, но в мыслях своих он уже давно странствовал где-то в далеких лесах. И когда Орион принялся упрашивать взять его с собой, охотник не смог отказать.

Посадив Ориона к себе на плечо, От стал подниматься на холмы. Многие жители Эрла видели, как они уходили: От в мягких бесшумных башмаках, в коричневой одежде из кожи и с луком в руке, и маленький Орион, сидевший на его плече и закутанный в шкуру молодого оленя, которую дал ему охотник. И как только деревня осталась позади, Орион оглянулся и засмеялся от радости, потому что еще ни разу ему не приходилось бывать так далеко от замка; когда же перед ним распахнула свои дали холмистая равнина, он почувствовал, что это не просто прогулка, а целое путешествие. А вскоре впереди показался торжественный и темный зимний лес, наполнивший Ориона восторженным трепетом, и под полог этого леса, в его таинственную тьму и неподвижность, повел мальчика От.

Так тихо и осторожно вступил От в лес, что даже зоркие дрозды, что рассевшись по ветвям стерегли покой чащи, не взлетели при его приближении, а лишь лениво крикнули что-то предостерегающее и сразу замолчали, прислушиваясь к тишине и стараясь понять, нарушил ли очарование спящего леса прошедший мимо них человек, или нет. В это-то очарование, в этот синеватый полумрак и глубокую тишину не спеша вошел охотник, и лицо его сразу сделалось серьезным и сосредоточенным, ибо ходить по лесам, не тревожа их, было работой, которой он занимался всю жизнь; вот почему От приближался к лесу, словно человек, идущий навстречу своей заветной мечте.

Вскоре От посадил мальчугана на бурый папоротник-орляк, а сам двинулся дальше один. Орион следил за уходившим от него с луком в левой руке охотником до тех пор, пока он не исчез в чаще, беззвучно растворившись среди стволов и ветвей подобно тени, что отправилась на сборище теней и там затерялась среди себе подобных. Ему, разумеется, нельзя было идти с Отом дальше, но он все равно обрадовался, потому что понял — его ждет настоящая, серьезная охота, а не просто прогулка, предпринятая для того, чтобы доставить удовольствие капризному малышу, и сознание этого доставило Ориону куда больше удовольствия, чем любые игрушки, какие у него когда-либо были. И пока он в одиночестве ждал возвращения охотника, вокруг него торжественно и грозно темнел могучий лес.

Прошло, однако, довольно много времени, прежде чем Орион услышал поблизости какой-то звук — еще более тихий, чем тот, что производили черные дрозды, разбрасывавшие сухие листья в поисках насекомых. Это был От. Он не нашел оленя и некоторое время сидел рядом с Орионом на папоротниковых листьях, для забавы выпуская стрелу за стрелой в ствол дерева. Потом От собрал стрелы и, снова посадив мальчика на плечо, повернул к дому, и когда они покидали великий лес, в глазах Ориона стояли слезы, ибо он успел полюбить таинственность огромных, покрытых серыми лишайниками дубов, мимо которых мы обычно проходим, либо вовсе не замечая, либо смутно ощущая, будто что-то упустили, чего-то недопоняли. Для Ориона же духи деревьев стали товарищами в его детских играх, и он возвращался в Эрл, словно наигравшись с новыми друзьями, а голова его была полна намеков и советов, полученных от мудрых старых стволов, ибо для мальчика каждое кряжистое дерево было наделено собственным значением и смыслом.

Когда От привел Ориона домой, Жирондерель уже ждала в дверях; она почти не расспрашивала своего воспитанника, как он провел время в лесу, а когда Орион начал сам об этом рассказывать, отзывалась очень неохотно, потому что ревновала его к лесу, чьи чары оказались сильнее ее колдовства. И всю ночь напролет сновидения мальчика гонялись за оленем в дремучем лесу.

На следующий день Орион снова тайком улизнул из замка и отправился к Оту, но тот уже ушел на охоту, потому что у него кончалось мясо. И тогда Орион заглянул к Трелу.

Трел был у себя — в темной маленькой хижине, завешенной множеством звериных шкур.

— Возьми меня в лес, — попросил Орион, и следопыт тут же опустился в широкое деревянное кресло, чтобы как следует обдумать эту просьбу, а заодно поговорить с мальчиком о лесе. В отличие от Ота, который всегда говорил о самых простых и понятных вещах, в которых он знал толк — об оленях, об их повадках и о приближении следующего времени года, — Трел часто рассказывал о таких зверях, о существовании которых он сам только догадывался — о тварях, обитающих в лесной глуши и появляющихся только в темное время суток, и даже пересказывал Ориону человеческие и звериные мифы. Больше всего мальчику нравились сказки и легенды лис и барсуков, которые следопыт расшифровал, наблюдая за поведением тех и других после наступления сумерек. И, слушая, как Трел, сидя перед огнем, раздумчиво вспоминает обычаи тех, кто обитает под листьями папоротников и в глубине колючих ежевичных зарослей, Орион начисто позабыл о своем желании отправиться в лес, и спокойно сидел на обитой шкурами маленькой скамеечке. Именно Трелу мальчик открыл, в чем не осмелился признаться Оту, а надеялся он, что однажды из-за дубового ствола вдруг выйдет к нему мама, которая ненадолго уехала в лес. И Трел подумал, что это действительно может случиться, ведь, какие бы небылицы ни рассказывали порой о лесной чаще люди, он-то лучше всех знал, что в лесу нет ничего невозможного.

Потом за Орионом пришла Жирондерель — пришла и увела мальчика в замок. Наутро она сама велела ему идти к Оту, и на этот раз охотник снова взял Ориона в лес. Но несколько дней спустя мальчик опять явился в хижину Трела, в темных углах которой и в прядях паутины под потолком, казалось, обитали пугливые, осторожные тайны леса, и с восторгом слушал странные сказки следопыта.

А неподвижные ветви деревьев в лесу уже казались черными на фоне неистовых закатов, и зима уже вовсю властвовала над заколдованными возвышенностями, а самые мудрые жители долины предсказывали снег. В один из дней предзимья От подстрелил оленя-пятилетку. Орион внимательно следил, как охотник разделывал висящую вниз головой добычу, как свежевал, как резал тушу на две части и завязывал мясо в шкуру. Наконец От прикрепил к тюку рога и, несмотря на свою недюжинную силу, с видимым трудом понес добычу в селение. И мальчик радовался удаче едва ли не больше охотника.

Тем же вечером Орион поспешил к Трелу, чтобы рассказать об охоте, но у следопыта были наготове истории еще более увлекательные.

Так проходили дни. Орион ходил в лес с Отом, слушал рассказы Трела и вскоре полюбил все, что имеет отношение к охотничьему ремеслу, и дух, что развился в нем, как нельзя лучше подходил к имени, которое он носил; что касалось крови предков-магов, которая текла в его жилах, то она покамест ничем себя не проявляла.

Когда Алверик понял, что Страна Эльфов для него потеряна, был уже поздний вечер, а с тех пор, как он вышел из Эрла, прошло два дня и одна ночь. И вот ему снова пришлось устраиваться на ночлег посреди каменистой пустоши, где когда-то была зачарованная страна. На закате он бросил на восток еще один исполненный надежды взгляд, но горизонт, ясно видимый на фоне бирюзового неба, был черен и скалист, и нигде не было никаких следов Страны Эльфов. И хотя вокруг Алверика продолжали сгущаться сумерки, это были обычные земные сумерки, а вовсе не тот разделявший Землю и Страну Эльфов плотный барьер голубого мрака, который он искал. Высыпавшие на небо звезды тоже были совершенно обыкновенными, и, глядя на созвездия, которые мы хорошо знаем, Алверик крепко уснул.

Он проснулся тихим и необычайно холодным утром, которое не оживляли своим щебетом даже птицы. Невольно напрягая слух, Алверик уловил только эхо древних голосов, которые звучали все слабее, медленно уплывая прочь, словно грёзы, возвращающиеся в страну снов, и Алверик мимолетно задумался, сумеют ли они вернуться в Страну Эльфов, или же она отступила слишком далеко. Потом он снова оглядел восточный горизонт, но опять не увидел ничего, кроме камней и булыжников, коими была щедро усыпана эта унылая равнина. И тогда он развернулся и пошел назад, к полям, которые мы знаем.

Растеряв все свое рвение, Алверик шел довольно медленно, но и эта неспешная ходьба согрела его, а вскоре проглянуло и нежаркое осеннее солнце. Так он шел весь день, и когда впереди показался домик старого кожевенника, склонившееся к самой земле солнце стало огромным и красным. Постучав, Алверик попросил чего-нибудь поесть, и старик радушно принял его; горшок с ужином уже вскипал на огне, и вскоре перед Алвериком появилась миска, полная сусличьих ножек, мяса ежей и крольчатины. Сам хозяин отказывался есть до тех пор, пока не поест гость, и был готов терпеливо ждать, сколько понадобится, но в глазах кожевенника светилось такое одиночество, что Алверик понял: настал самый подходящий момент, чтобы расспросить старика. Поэтому он повернулся к хозяину и, предложив ему кроличью спинку, осторожно завел разговор об интересующем его предмете.

— Сумерки отступили дальше, — заметил Алверик.

— Да, да… — согласился старик, однако по его голосу невозможно было понять, что он имеет в виду.

— Когда же они ушли? — снова спросил Алверик.

— Сумерки, господин? — переспросил хозяин.

— Да, сумерки, — кивнул Алверик.

— Ах сумерки… — промолвил старик.

— Да, барьер, — подтвердил Алверик и, сам не зная почему, понизил голос: — Барьер, который отделял нас от Страны Эльфов.

И как только он упомянул о Стране Эльфов, из глаз старика сразу же исчезла искра понимания.

— Ах… — только и сказал он.

— Послушай, старик, — заявил Алверик. — Сдается мне, ты знаешь, куда подевалась Страна Эльфов!

— А куда она подевалась? — удивился его собеседник.

И Алверик подумал, что его удивление может быть и неподдельным, хотя старик не мог не знать, где была зачарованная земля — ведь ее граница проходила всего через два поля от его дверей.

— Когда-то Страна Эльфов начиналась на соседнем поле, — заметил Алверик.

И взгляд старого кожевенника затуманился, обратившись в далекое прошлое, и он ненадолго увидел, как все было в старые времена, а потом покачал головой. Но Алверик, внимательно за ним следивший, воскликнул:

— Ты знаешь о Стране Эльфов!

И снова старик ничего не ответил.

— Ты знаешь, где проходила граница, — решительно сказал Алверик.

— Я стар, — медленно проговорил кожевенник, — и мне не у кого спросить.

Тут Алверик догадался, что кожевенник думает о своей умершей жене, и ему стало ясно, что даже если бы она была жива и стояла теперь рядом с мужем, он все равно бы узнал о Стране Эльфов не больше, чем сейчас. Похоже, старику действительно нечего было добавить. И все же какое-то неосознанное упрямство или смутное раздражение не позволили Алверику прервать разговор, хотя он и знал, что все бесполезно.

— Кто живет к востоку отсюда? — спросил он.

— К востоку? — эхом повторил за ним кожевенник. — Разве господину мало севера, юга и запада, что он непременно должен смотреть на восток?

И на лице его появилось умоляющее выражение, но Алверик не обратил на это ни малейшего внимания.

— Кто живет на востоке? — снова повторил он.

— Никто, господин, — ответил кожевенник, и это, разумеется, было правдой.

— Но что было там раньше? — настаивал лорд.

И старик отвернулся, чтобы посмотреть на булькавшее в горшке жаркое, и ответил так тихо, что его едва можно было расслышать.

— Прошлое, — сказал он.

И к этому он больше ничего не прибавил, и даже не объяснил, что означает его ответ, так что Алверику оставалось только поинтересоваться, нельзя ли ему заночевать в доме кожевенника. Тогда хозяин молча подвел его к старой широкой кровати, которую Алверик, оказывается, помнил все эти годы, и без дальнейших церемоний он поскорее лег, чтобы старик мог вернуться к столу и поесть без помех. И, наконец-то получив возможность отдохнуть в тепле, Алверик очень скоро уснул, а его хозяин тем временем обдумывал множество вещей, о которых, как полагал лорд Эрла, он не имел никакого представления.

Когда наутро птицы окрестных полей, распевшиеся в самом конце октября просто потому, что солнечное утро напомнило им весну, разбудили Алверика, он сразу же вскочил и вышел из хижины. И, встав в самой высокой точке узкого поля, начинавшегося позади дома кожевенника, — с той его стороны, которая, будучи обращена к Стране Эльфов, вовсе не имела окон, — он поглядел на восток, но до самого выпуклого горизонта простиралась все та же бесплодная, голая, каменистая земля, что была здесь и вчера, и позавчера. Потом он вернулся в дом, и старик накормил его завтраком, а после еды Алверик снова вышел в поле, чтобы глядеть на равнину. За обедом, которым поделился с ним кожевенник, он снова заговорил о Стране Эльфов, и было в ответах и даже в молчании старика что-то такое, что не давало угаснуть надеждам Алверика получить хоть какие-то сведения о новом местонахождении бледно-голубых Эльфийских гор. В конце концов он вывел хозяина из дома и чуть ли не силой развернул лицом на восток, и кожевенник глянул в ту сторону неохотно. Алверик же, указывая на приметный обломок скалы, торчавший из земли совсем неподалеку (и рассчитывая получить конкретный ответ, раз речь зашла о конкретных вещах), без обиняков спросил:

— Как давно стоит здесь эта скала?

Но ответ старика обрушился на сад его надежд как град на цветущие яблони:

— Она здесь, и нам остается только смириться с неизбежным.

Неожиданность и странность этих слов оглушили Алверика, так что у него даже голова закружилась; теперь он увидел, что и самые логичные вопросы о самых простых предметах не в силах помочь ему получить разумный ответ, и совершенно отчаялся, не надеясь больше получить практические указания относительно задуманного им фантастического путешествия. Но даже после этого Алверик почти до самого вечера прохаживался вдоль глухой восточной стены дома, то и дело бросая испытующие взгляды на неприветливую равнину, однако за все это время она ничуть не изменилась и не отступила, и никакие бледно-голубые вершины не засияли над далеким горизонтом, и Страна Эльфов не вернулась в свои прежние берега. И когда пал вечер, серые камни равнины сперва засветились в лучах низкого солнца, — засветились тускло, как бы нехотя, — но быстро потемнели с его заходом; и все эти перемены происходили в полном соответствии с земными законами, и не было в них ни капли эльфийского волшебства. И Алверик понял, что поход ему предстоит дальний.

Вернувшись в дом, он заявил кожевеннику, что хочет столько продовольствия, сколько сможет унести, и за ужином они вместе обдумали, что понадобится Алверику в первую очередь. И старик пообещал завтра же обойти соседей и узнать, чего и сколько можно купить у каждого из них, и даже выразил надежду, что если Бог благословит его силки обильной добычей, то у Алверика будет еды даже больше, чем они рассчитывали, — ведь Алверик вознамерился идти на восток до тех пор, пока не найдет потерянную землю.

В тот день Алверик лег рано и спал до тех пор, пока усталость, вызванная тщетной погоней за Страной Эльфов, не изошла из его тела полностью, а разбудил его старый кожевенник, который спозаранок отправился осматривать свои силки и ловушки, и теперь вернулся с добычей. Пока молодой лорд завтракал, он сложил в котел мясо пойманных зверьков и повесил над огнем, а сам снова ушел. И почти все утро старик переходил из дома в дом, от соседа к соседу, что жили поблизости на уединенных хуторах и фермах на самом краю полей, которые мы знаем, и одни давали ему солонину, другие — хлеб, третьи делились сыром, так что к обеду кожевенник возвратился домой, сгибаясь под тяжестью большого тюка с провизией.

Продукты, что принес старик, Алверик сложил в заплечный мешок и в висевший у него на поясе кошель; затем он наполнил водой свою флягу и присоединил к ней еще две, которые его хозяин сделал из двух больших кож, ибо на равнине Алверик не заметил ни рек, ни ручьев. И, навьючив все это на себя, он немного отошел от дома кожевенника, внимательно оглядывая пустошь, откуда ушла Страна Эльфов; и убедившись, что может легко нести двухнедельный запас провизии, Алверик снова вернулся к старику.

А вечером, пока хозяин готовил рагу из суслика, Алверик снова встал у глухой стены дома и долго смотрел на неприветливую каменистую пустыню, надеясь увидеть за далекими, розовыми от заката облаками безмятежные незабудковые вершины, но так ничего и не высмотрел.

И вот солнце село, и последний день октября подошел к концу.

На следующее утро Алверик плотно позавтракал, повесил на плечо мешок с провизией и, расплатившись с хозяином, тронулся в путь. Дверь домика, конечно же, выходила на запад, и старик, сердечно прощаясь с гостем у порога и желая ему счастливого пути, так и не решился зайти за угол, чтобы ненароком не увидеть, как будет Алверик удаляться к востоку, как не хотел он накануне говорить об этом путешествии, словно на картушке его компаса было нанесено всего три стороны света.

И не успело яркое осеннее солнце подняться высоко над горизонтом, как Алверик уже покинул знакомые нам поля и, с мешком провизии на плече и волшебным мечом на поясе, углубился в край, откуда отступила Страна Эльфов, и к которому ничто не осмеливалось приблизиться. И цветущие боярышники его воспоминаний, которые он видел здесь раньше, пожухли и облетели, а древние песни и забытые голоса, что витали над обнажившейся землей, звучали не громче самых тихих вздохов, да и раздавались они теперь гораздо реже, словно многие из них умолкли навсегда или же сумели добраться до Страны Эльфов и укрыться в ней.

Алверик шел без отдыха целое утро, шел со рвением, которое овладевает путниками в начале долгого пути, и оно помогало ему не снижать скорости, хотя был он тяжело нагружен провизией и нес с собой толстое одеяло, которое повязал на плечи поверх плаща; и кроме еды Алверик взял в дорогу вязанку хвороста, а в правой руке держал дорожный посох. С мешком на спине, с посохом в руках и мечом у пояса Алверик, конечно же, выглядел немного нелепо, однако — ведомый одной мыслью, одной надеждой, одной пламенной страстью — он не мог не унаследовать хотя бы части той чудаковатости, что присуща всем, кто отваживается на какое-то безумное предприятие.

В полдень Алверик ненадолго присел на камень, чтобы перекусить, и дальше пошел уже медленнее, но даже вечером он не смог отдохнуть как следует, потому что когда темнота пала на каменистую равнину и плотной пеленой залегла вдоль восточного горизонта, он то и дело вскакивал со своего места и проходил еще несколько шагов, чтобы взглянуть, не те ли это густые и плотные сумерки, что волшебной стеной протянулись вдоль края полей, которые мы знаем, отделяя их от Страны Эльфов. Но каждый раз это оказывались все те же знакомые земные сумерки, а потом и звезды высыпали на небосвод, и это были наши привычные звезды, что каждую ночь глядят на Землю с высоты. Только тогда Алверик наконец успокоился и, кое-как пристроившись среди острых, не прикрытых даже мхом камней, поел хлеба с сыром и запил водой; когда же над равниной начал распространяться ночной холод, он сложил из принесенного с собой хвороста небольшой костер и, завернувшись в плащ и одеяло, улегся как можно ближе к нему. И, прежде чем угли погасли и почернели, он уже крепко спал.

Рассвет пришел в пустыню неслышно — без птичьих трелей, без лепета просыпающейся листвы, без шороха травы на ветру; мертвая тишина и лютый холод царили над равниной, и казалось, ничто на этой каменистой пустоши не радуется возвращению дневного света. Глядя на бесформенные груды холодных, тускло освещенных камней, Алверик невольно подумал, что было бы куда лучше, если бы ночной мрак навеки укрыл их остро изломанные грани — особенно теперь, когда Страна Эльфов отступила из этих мест. Казалось, безрадостное уныние расколдованной земли проникло в его душу вместе с пронизывающим холодом утра, однако пламя надежды, еще горевшее в сердце Алверика, не позволило ему долго сидеть возле кучки оставшейся от костра остывшей золы, а погнало его дальше на восток через каменистую пустыню. И снова Алверик шел все утро напролет, но не встретил в пути ни былинки — даже золотые птицы, которых он видел прежде, давно укрылись в пределах зачарованной страны; известные же нам пернатые и прочие дикие существа избегали этих угрюмых пустынных пространств. В этом путешествии он был так же одинок, как человек, который пускается в обратный путь по волнам собственной памяти в надежде еще раз навестить памятные места детства, однако вместо них вдруг оказывается в пустыне, откуда бежало все очарование дорогих воспоминаний. И хотя по сравнению с прошлым днем ноша Алверика несколько уменьшилась, однако шаг его уже не был таким упругим — давала о себе знать вчерашняя усталость. В полдень Алверик отдыхал долго, а потом снова поднялся и пошел дальше, и мириады камней, больших и малых, окружали его со всех сторон, протянувшись однообразной серой равниной до самого иззубренного горизонта, и тщетно ждал наш путник, что вот-вот мелькнут в вышине бледно-голубые пики.

Вечерний костер Алверика снова оказался небольшим, ибо он вынужден был экономить свой скудный запас дров, и робкий огонек, мерцавший посреди пустоши, не мог побороть чудовищного одиночества мертвых пространств. И, сидя возле этого жалкого костра, Алверик думал о Лиразели, изо всех сил стараясь сохранить в сердце надежду, ибо одного взгляда на эти равнодушные камни вполне хватило бы, чтобы совершенно отчаяться. Алверику, во всяком случае, с каждым часом все сильнее казалось, что равнина эта — равно как и сроднившиеся с нею валуны и щебень — тянется и тянется бесконечно.

Прошла целая неделя, прежде чем Алверик понял, что каждый новый день, каждый новый переход ничего не изменят, и что сколько бы дней он ни шел, он будет видеть впереди лишь одинаковые изломанные скалы, нисколько не отличающиеся от тех, что он видел вчера, и никогда не покажется над далеким горизонтом гряда голубых Эльфийских гор. И все же он шел и шел через каменные россыпи и завалы, и поклажа его становилась все легче, по мере того как таяла запасенная на две недели провизия. Вечером десятого дня Алверику неожиданно пришло в голову, что если он будет и дальше упорствовать в своем стремлении зайти подальше вглубь каменной пустыни, но так и не увидит гор, к которым стремится, то погибнет от голода на обратном пути. Тогда Алверик сел на валун и немного перекусил, — в кромешной темноте, ибо запасы хвороста давно иссякли, — и его подавленность и замедленные, механические движения свидетельствовали о том, что он в конце концов похоронил надежду, которая вела его все это время. А наутро, едва только рассвело настолько, что он смог определить, в какой стороне находится восток, Алверик доел то, что сумел сэкономить за ужином, и пустился в долгий и трудный обратный путь к равнинам людей, и шагать по каменистой равнине ему было тем более трудно, что теперь он двигался, повернувшись к Стране Эльфов спиной. И весь этот день он старался пить и есть как можно меньше, так что к вечеру у него оставалось запасов на полных четыре дня пути.

Алверик с самого начала рассчитывал, что если ему придется повернуть назад, то, покончив с запасами еды, он сможет идти налегке, то есть немного быстрее, однако он не учел, с какой силой унылый, монотонный пейзаж способен воздействовать своей безжизненной пустотой на его дух. Пока в сердце Алверика теплилась надежда, он почти не замечал гнетущего однообразия камней, и вплоть до десятого дня своего путешествия — до самого позднего вечера, когда бледно-голубые горы так и не появились, а провизии оказалось неожиданно мало — он даже не думал о возвращении. Теперь же угрюмую монотонность обратного пути разнообразили лишь редкие приступы страха, что он может вовсе не дойти до границ полей, которые мы знаем.

А вокруг лежали мириады камней, многие из которых были больше и тяжелее, чем могильные плиты, и хотя они, разумеется, не были так аккуратно обтесаны, все же равнина напоминала Алверику кладбище, протянувшееся до самого края мира и полное безымянных возглавий над неизвестно чьими могилами. Измученный жестоким холодом ночей, ведомый пылающими закатами, Алверик шагал и шагал сквозь сырые утренние туманы, сквозь пустые полдни и утомительные вечера, не оживленные голосами птиц. И вот уже больше недели прошло с тех пор, как он повернул назад, и вода во флягах давно закончилась, но впереди по-прежнему не видно было никаких признаков обитаемых полей и ничего более знакомого, чем валуны и груды щебня, которые Алверик как будто смутно помнил и которые непременно заставили бы его отклониться севернее или южнее, — или даже повернуть обратно на восток, — не направляй его шагов красноватое ноябрьское солнце или какая-нибудь дружелюбная звездочка на небосводе. И наконец, когда ночная тьма в очередной раз заставила почернеть скучные камни равнины, на западе появился над каменной грядой огонек. Сперва он казался бледным, едва различимым на фоне последних отсветов заката, но с каждой минутой разгорался все более ярким оранжевым светом. То было не что иное, как окно под крышей человеческого жилья, и, завидев его, Алверик поднялся с неуютных камней и пошел на огонек, пока усталость и невидимые в темноте препятствия не одолели его. Тогда он снова забился в какую-то щель под валуном и уснул, а крошечное желтое окошко продолжало светить ему даже во сне, и одна за другой проносились перед его мысленным взором надежды столь прекрасные, что они могли бы поспорить даже с чудесами Страны Эльфов.

Пробудившись утром, Алверик увидел вдалеке самый обычный дом, и ему показалось невероятным, что огонек, вспыхнувший в его крошечном окне, сумел поддержать его надежды и спасти от одиночества, ибо при свете дня дом выглядел вполне обыкновенно и даже убого. Алверик узнал его почти сразу — то была очень небольшая ферма, которая стояла неподалеку от мастерской кожевенника.

Теперь он точно знал, куда идти, и вскоре вышел на берег пруда и напился, а потом свернул в сад, где спозаранок работала какая-то женщина. И когда она спросила, откуда он взялся, Алверик ответил: «Пришел с востока», — и даже указал направление, но женщина не поняла его. И тогда Алверик направился прямо к дому, откуда он вышел в путь, чтобы снова просить о еде и ночлеге у человека, чьим гостеприимством он пользовался уже дважды.

Когда усталый Алверик приблизился к домику кожевенника, старик стоял на пороге; увидев своего недавнего гостя, он жестом пригласил его войти и для начала дал ему большую кружку молока, а сам стал разогревать рагу. И Алверик сытно позавтракал, а потом весь день отдыхал, чтобы восстановить силы, но почти до самого вечера он не произнес ни слова. И лишь вечером, — сидя в тепле, в большой, чисто прибранной комнате, за нормальным столом, на котором горела свеча и аппетитно дымился горячий ужин, — Алверик снова ощутил потребность говорить. И тогда он рассказал кожевеннику историю своего путешествия через каменистые пустынные пространства, где не было места ни для чего человеческого и куда не осмеливались проникать ни птицы, ни маленькие зверушки, ни даже цветы или травы, и был его рассказ хроникой запустения и одиночества. А старик выслушал его пространное описание, но ничего не сказал, и позволил себе сделать какие-то незначительные замечания только тогда, когда Алверик заговорил о полях, которые мы хорошо знаем. И хотя кожевенник слушал гостя не просто вежливо, но даже как будто с некоторым интересом, однако ни слова не сказал он о земле, с которой отступила Страна Эльфов, и вел себя так, словно на востоке вовсе не существовало никаких равнин, а были лишь морок и бред, и Алверик либо только-только избавился от наваждения, либо очнулся от странного сна; что до сновидений, то говорить о них просто не стоило. И ни взглядом, ни намеком не признал старик, что ему известно о существовании Страны Эльфов или чего-то другого, что находилось бы дальше восьмидесяти ярдов от восточной стены его дома.

В конце концов Алверик отправился спать, а кожевенник сидел один до тех пор, пока огонь в очаге не начал гаснуть, и думал обо всем, что он услышал, и только изредка качал головой.

И весь следующий день Алверик снова отдыхал и гулял в осеннем саду, изредка пытаясь вызвать хозяина на разговор о своем великом походе в пустынный край, однако так ничего и не добился. Кожевенник с такой изобретательностью и упорством уходил от ответов на его вопросы, словно заговорить о каменистой равнине означало приблизить ее. Тогда Алверик принялся гадать о причинах, которые могли бы объяснить подобное поведение. Быть может, размышлял он, в юности кожевенник побывал в Стране Эльфов и столкнулся там с чем-то, что сильно его напугало? Быть может, он едва избег смерти — или же любви длиной в век? Не была ли тайна Страны Эльфов слишком величественной, чтобы язык человека мог касаться ее безнаказанно? Или же, напротив, люди, живущие здесь, на краю наших полей, были настолько хорошо знакомы с неземной красотой удивительной страны, что не хотели говорить о ней из опасения, что любое неосторожное слово способно выманить волшебство за пределы зачарованного мира, в то время как упорное молчание пусть и слабо, но сдерживает его? И действительно ли слово, произнесенное вслух, способно пробудить, приблизить магический мир или сообщить неземную эльфийскую красоту полям, которые мы хорошо знаем? Но на все эти вопросы у Алверика не было ответов.

В конце концов он задержался у кожевенника еще на один день, чтобы набраться сил перед возвращением в Эрл. В обратный путь он вышел ранним утром, и хозяин проводил его за порог, сердечно с ним прощаясь и разглагольствуя без своей обычной сдержанности о дороге и о делах Эрла, служивших пищей для слухов и сплетен на многих отдаленных фермах; и разителен был контраст между одобрением, которое старик выказывал полям, которые мы знаем и которые его гостю предстояло пересечь, и его упорным неприятием всего, что относилось к тем, другим землям, к коим все еще тянулись надежды Алверика. Наконец они расстались, и, оборвав слова прощания, кожевенник повернулся, чтобы идти в дом; и на ходу старик довольно потирал руки, ибо он был очень рад видеть, что человек, который так рвался побывать в волшебной стране, повернул назад и теперь спокойно идет через знакомые нам поля.

А в этих полях уже вовсю хозяйничали заморозки, и Алверик шагал по хрустевшей под ногами серо-сизой от холода траве и вдыхал свежий и чистый воздух; при этом он почти не вспоминал ни о своем доме, ни о сыне, а думал о том, как бы ему отыскать дорогу в Страну Эльфов, и вскоре ему стало казаться, что дальше на севере должен быть обходной путь, ведущий к тыльным склонам бледно-голубых гор. То, что зачарованный край отступил слишком далеко, чтобы до него можно было добраться с востока, было ему до отчаяния очевидно, но Алверик отказывался верить, что то же самое произошло по всей протяженности сумеречной границы, где, как говорил поэт, Страна Эльфов соприкасается с Землей. Стоит зайти подальше на север, убеждал себя Алверик, и он отыщет этот рубеж, сонно дремлющий в полумраке своих собственных сумерек — отыщет на том же месте, где он был всегда, доберется до подножий бледно-голубых гор и снова увидит свою жену; и, думая об этом, Алверик шагал и шагал по туманным плодородным полям.

И, все еще полный планов и раздумий о загадочной магической стране, Алверик достиг величественных и молчаливых лесов, что окружали долину Эрл, и, хотя мысли его были по-прежнему далеки от всего земного, он сразу заметил плывущий между стволами могучих дубов серый дым костра. Тогда он свернул в ту сторону, чтобы взглянуть, кто это скитается в лесу в этакую пору, и наткнулся на Ориона и Жирондерель, которые грели руки у огня.

— Где ты был?! — крикнул мальчик, едва завидев отца.

— Путешествовал, — ответил ему Алверик.

— От охотится, — жизнерадостно пояснил Орион, указывая в сторону, противоположную той, куда ветер относил дым, а Жирондерель ничего не сказала, ибо по глазам Алверика она прочла больше, чем могли открыть любые расспросы. А Орион уже показывал отцу оленью шкуру, на которой сидел.

— Это От застрелил оленя, — похвастался он.

И Алверику показалось, что вокруг этого костра из толстых поленьев, что медленно тлели на подстилке из сброшенного деревьями осеннего убранства, блиставшего теперь у него под ногами, разлито какое-то волшебство, однако это не могли быть ни чары Страны Эльфов, ни колдовство посоха Жирондерель. И он понял, что это — подлинная магия лесной чащи.

Несколько минут Алверик молча стоял у лесного костра, глядя на колдунью и мальчика и думая о том, что пришло время объяснить сыну многие вещи, непонятные ему самому. Но он так и не решился заговорить о них и, задав Жирондерели несколько вопросов о новостях долины, повернулся, чтобы идти к своему замку. И несколько позже — вместе с Отом — вернулись в Эрл Орион и колдунья.

Едва переступив порог собственного дома, Алверик приказал подать ужин и, сидя в одиночестве за столом в самой большой зале замка, долго ломал голову над тем, что и как он скажет сыну. Уже поздно вечером он поднялся в детскую и открыл Ориону, что его маме пришлось на какое-то время вернуться в Страну Эльфов, в отцовский дворец (рассказать о котором можно только в песне); и после этого — не слушая, что ответит сын — Алверик вкратце поведал ему о том, что так мучило его — об исчезновении Страны Эльфов.

— Но этого не может быть, — спокойно возразил отцу Орион, — потому что я хорошо слышу пение рогов, что доносится из Страны Эльфов.

— Ты их слышишь? — удивился Алверик, и малыш ответил:

— Я каждый вечер слышу, как они трубят.

Зима пришла в долину Эрл; она сковала леса, и самые тонкие ветки застыли неподвижно, словно оцепенев. Мороз заставил замолчать ручьи в долине, трава в полях, где паслись быки и коровы, стала хрупкой, словно посуда из необожженной глины, и дыхание животных поднималось вверх густо, словно дым над селением. Но Орион все же продолжал ходить в лес всякий раз, когда От брал его с собой на охоту, а иногда мальчик бывал там с Трелом. И когда он приходил в лес с Отом, чаща дышала романтическим очарованием зверей, на которых От охотился, а полумрак лесистых лощин наполнялся благородной красотой огромных оленей; когда же его брал с собой Трел, лес укрывался тайной, и тогда оставалось лишь гадать, какое удивительное существо может вдруг показаться из-за деревьев, и что там мелькает и прячется за каждым неохватным стволом. Какие твари обитали в этом лесу, не знал доподлинно даже Трел; множество их попадалось в его хитрые ловушки, но кто мог сказать наверняка, что ничего неизвестного в лесу не осталось?

А в самые счастливые вечера, когда мальчугану случалось задерживаться в лесу допоздна — на самом закате, когда объятое пламенем солнце скрывалось за темными верхушками деревьев — морозный воздух надвигающихся сумерек доносил до него с востока певучие голоса эльфийских рогов, что звучали очень издалека, едва слышно, но все же отчетливо и ясно, словно услышанный сквозь сон сигнал утренней зари. Они звали Ориона откуда-то из-за границ леса, пели ему из-за самых дальних долин, и мальчик узнавал серебряные трубы Страны Эльфов. И если бы не эта его способность слышать эльфийские рога, чья музыка на целый ярд не попадала в слуховой диапазон обычных людей, и не мгновенно пришедшее к нему знание того, что они такое, то Орион, которому в ту пору было всего три с небольшим года, ничем бы не отличался от обычных детей.

Я никак не могу понять, как вышло, что голоса эльфийских серебряных труб преодолели сумеречную границу и стали слышны некоторым людям в полях, которые мы хорошо знаем. Во всяком случае, Теннисон пишет о них как о «негромко звучащих» и в нашем мире, и я до сих пор считаю, что верь мы всему, что говорят нам пережившие минуты вдохновения поэты, и человечество совершило бы гораздо меньше ошибок. Впрочем, наука, если ей угодно, может это подтверждать или опровергать, я же в этом вопросе всецело полагаюсь на свидетельство Теннисона.

В те же дни Алверик уныло бродил по селению, но мысли его были далеко от Эрла. У многих дверей он останавливался, заговаривал с жителями, строил планы, но его глаза, казалось, были прикованы к чему-то такому, чего никто, кроме него, не мог разглядеть. Раздумывал же Алверик о дальних горизонтах и прежде всего о тех, за которыми лежала Страна Эльфов, а переходя от дома к дому, он пытался собрать хотя бы небольшую группу единомышленников.

Да, Алверик все еще мечтал о том, как далеко на севере найдет сумеречную границу, и план его состоял в том, чтобы двигаться по полям, которые мы знаем, открывая и исследуя все новые и новые дали, пока не сыщется где-нибудь такое место, откуда волшебная страна не отступила. И он твердо решил посвятить этому остаток своей жизни.

Покуда Лиразель оставалась с ним в знакомых нам полях, Алверик только и думал о том, как бы сделать ее более земной; теперь же, когда принцессы не было рядом, его собственные мысли день ото дня становились все более эльфийскими, так что простые люди начали отводить взгляды при виде мечтательного лица своего лорда. Постоянно думая о Стране Эльфов и о ее чудесах, Алверик покупал лошадей и продовольствие, и вскоре собрал такое количество еды, что те, кому доводилось видеть его запасы, только дивились. Многих мужчин просил он вступить в свой отряд, но мало кто соглашался отправиться с ним, едва только Алверик признавался, куда идет. Первым членом его партии стал молодой человек, который был несчастлив в любви. Потом к нему присоединился юный пастух, привыкший к одиночеству и к пустынным просторам; потом — человек, услышавший однажды странную песнь, которую кто-то пел давным-давно; именно эта песня была повинна в том, что мысли его постоянно уносились в невероятные края и места, и теперь поэт был только рад последовать за Алвериком. Четвертым членом маленького отряда стал простой деревенский парень, который однажды летом проспал ночь в стоге сена под полной золотой луной и с тех пор начал заговариваться и видеть множество странных вещей. И хотя он упрямо твердил, что все это нашептала ему луна, подобные откровения не являлись больше никому во всем Эрле; стоит ли говорить, что и этот парень присоединился к Алверику, как только лорд попросил его об этом?

Но прошло много дней, прежде чем Алверику удалось собрать четверых; и сверх этого числа он так и не сумел найти никого, кроме одного слабоумного дурачка. Лорд взял его с собой, чтобы ухаживать за лошадьми, ибо парнишка хорошо понимал их, а лошади понимали его, чего нельзя было сказать о нормальных мужчинах и женщинах — за исключением, быть может, его матери, которая заплакала, когда слабоумный юноша дал Алверику свое согласие, поскольку, как она утверждала, он был ей единственной опорой в старости, и мог предсказать, когда разыграется буря, когда прилетят ласточки, какие цветы взойдут из посеянных в саду семян, в каком углу пауки будут плести свою паутину, и даже знал древние сказки мушиного племени. Так она плакала и говорила, что с уходом ее драгоценного сыночка жители Эрла потеряют гораздо больше, чем они могут вообразить, но Алверик все равно увел слабоумного с собой, ибо подобные доводы он уже много раз слышал в других домах селения.

И однажды утром у ворот замка встали шесть оседланных коней, навьюченных мешками с провизией, а рядом ждали пятеро мужчин, которые должны были отправиться с Алвериком в путешествие на край мира. Но прежде чем пуститься в дорогу, лорд долго советовался с Жирондерелью, и ведьма призналась, что никакое ее волшебство не в силах заколдовать Страну Эльфов или противостоять грозной воле короля. И тогда Алверик без страха поручил Ориона ее заботам, прекрасно понимая, что, хотя волшебство старой колдуньи было простым или, лучше сказать, земным, никакая чужая магия, руна или проклятие, направленные против его сына, не смогут одолеть ее заклятий в полях, которые мы знаем; для себя же он положил надеяться на удачу, которая иногда все-таки ждет путешественника в конце утомительного и долгого пути.

И так же долго Алверик говорил и с Орионом, ибо не знал, ни сколько времени пройдет, прежде чем он снова отыщет Страну Эльфов, ни сумеет ли он так же легко, как в первый раз, пересечь сумеречную границу, а затем снова вернуться в поля, которые мы знаем. И в конце концов он спросил сына, чего тот хочет от жизни.

— Стать охотником, — был ответ.

— И на кого же ты будешь охотиться, пока я буду скитаться за холмами?

— На оленей, как От, — сказал Орион.

И Алверик похвалил сына, потому что и ему охота была по душе.

— Когда-нибудь я тоже отправлюсь далеко за холмы и буду охотиться на всяких удивительных зверей, — добавил мальчик.

— Каких зверей? — спросил Алверик, но мальчик этого пока не знал.

И тогда отец начал перечислять известных ему животных.

— Нет, — ответил Орион. — На других, еще более удивительных, чем медведи.

— Но что же это за звери? — удивился Алверик.

— Это будут волшебные звери, — убежденно сказал Орион.

А внизу, у ворот замка, беспокойно перебирали ногами замерзающие лошади, и Алверик понял, что для праздных разговоров больше нет времени; поэтому он попрощался с сыном и колдуньей и пошел прочь, почти не думая о том, что ему предстоит, ибо в будущем все было слишком туманно, чтобы это можно было хотя бы представить.

Выйдя из замка, Алверик взобрался на лошадь и сел поверх тюков с провизией, и его маленький отряд поскакал прочь, а жители селения высыпали на улицы, чтобы проводить своего лорда. Все они знали о цели этого удивительного путешествия, и после того, как они поприветствовали Алверика и прокричали слова прощания последнему из всадников, над улицами Эрла зазвучал гул множества голосов. В них слышались и презрение к намерениям Алверика, и жалость, и растерянность, и любовь, и насмешка, однако в глубине души все жители долины завидовали ему, ибо, хотя их здравый смысл и восставал против одиноких странствий в чужих краях, все же каждому хотелось отправиться вместе с Алвериком.

А Алверик все удалялся от селения Эрл, и за ним спешил его маленький отряд: очарованный луной безумец, придурок-предсказатель, несчастный влюбленный, одинокий пастух и мечтательный поэт. И поначалу Алверик назначил юного пастуха Вэнда старшим над остальными, велев ему заниматься разбивкой лагеря на стоянках, ибо из всех его спутников он казался больше других в своем уме, однако еще до первого привала между путешественниками разгорелась яростная ссора, и Алверик, видя недовольство своих людей, понял, что в экспедициях, подобных этой, заправлять всем должен не самый разумный, а самый безумный. И тогда он назначил старшиной партии Нива — безумного юношу, который действительно служил ему верой и правдой, пока — много времени спустя — не настал день, когда Алверик горько пожалел о своем решении; и Ниву помогал сраженный луной, а все остальные с радостью подчинялись своему старшине и с уважением говорили о цели путешествия. И мало нашлось бы в других землях людей, которые бы так дружно справлялись с делами не столь безумными.

Поднявшись на возвышенность, отряд поскакал через поля и ехал так до тех пор, пока не достиг самых отдаленных мест, населенных людьми, и домов, выстроенных на самом краю нашего мира, за который тамошние жители не отваживались забираться даже в мыслях. За эту редкую цепочку домов и хижин, стоявших вдоль границы знакомых нам полей по четыре — по пять на каждую милю, и направился Алверик со своим странным отрядом. Домик старого кожевенника остался далеко на юге, ибо Алверик направлялся на север, чтобы проехать вдоль глухих задних стен фермерских домов по полям, через которые некогда проходила сумеречная граница, пока не отыщется, наконец, место, где Страна Эльфов отступила не так далеко. Это он и растолковал своим людям, и два вожака — Нив и очарованный луной Зенд — захлопали в ладоши, признавая его правоту, и Тил, молодой парень, который слышал странные песни, тоже сказал, что это мудрый план. Одержимость этой троицы легко увлекла пастуха Вэнда, а страдавшему от безответной любви Рэнноку было все равно.

Но не успели они уйти далеко от задних стен фермерских домов, как красное солнце коснулось горизонта, и им пришлось спешить, чтобы успеть разбить лагерь при свете короткого зимнего дня. Нив настаивал, что они непременно должны воздвигнуть дворец, достойный короля, и эта безумная идея до того увлекла Зенда, что он работал за троих, а Тил со рвением помогал ему; они установили шесты, натянули поверх них одеяла и даже сплели из веток загородку от ветра, благо до живых изгородей было рукой подать. Вэнд тоже помогал возводить этот грубый плетень, и Рэннок трудился не покладая рук, хотя очень устал. Когда же работа была закончена, Нив объявил, что у них получился настоящий дворец, и Алверик вошел в палатку, чтобы немного отдохнуть, а его люди развели снаружи большой костер, и Вэнд приготовил ужин, потому что когда он был пастухом и скитался со стадом по безлюдным долинам и холмам, ему приходилось заниматься этим каждый день; что же касалось лошадей, то никто не мог позаботиться о них лучше, чем Нив.

Когда отгорели недолгие зимние сумерки, холод еще больше усилился, а стоило появиться на небе первым звездам, как во всем мире, казалось, не осталось ничего, кроме мороза, однако спутники Алверика улеглись прямо возле костра и уснули, закутавшись в свои кожаные одежды и меховые плащи, — все, кроме Рэннока, отвергнутого любовника. И Алверику, который лежал в палатке под меховыми одеялами и глядел на багровые угли костра, мерцавшие между темными фигурами спящих, невольно подумалось, что начало его путешествия вышло удачным. От этого первого лагеря он намеревался двигаться дальше на север, держась вблизи полей, которые мы знаем, и высматривая за горизонтом любые признаки Страны Эльфов. Главное преимущество этого плана заключалось в том, что, постоянно пополняя запасы продовольствия, отряд Алверика мог продвигаться вдоль рубежей знакомого мира до тех пор, пока в один прекрасный день они не вышли бы к тому месту, откуда зачарованная страна не отступила. И Алверик не сомневался, что уж оттуда он сумеет добраться до бледно-голубых Эльфийских гор.

А Нив, Зенд и Тил — все они поклялись своему господину, что пройдет совсем немного времени, и они отыщут Страну Эльфов. И с этой мыслью Алверик наконец уснул.

Лиразель неслась на юго-восток вместе с прекрасными осенними листьями, но они один за другим обрывали свои танцы в прозрачной вышине и, опустившись вниз, еще некоторое время бежали с ветром по траве, пока не успокаивались у живых изгородей или иных преград. И лишь над нею не имела власти Земля, что надежно удерживает все материальные предметы, потому что могущественная руна короля эльфов, вышедшая за границы зачарованной страны, властно позвала принцессу обратно. И вот, оседлав северо-западный ветер, она стремительно мчалась домой, праздно взирая сверху на поля, которые мы знаем. Земля больше не притягивала Лиразель, ибо вместе с весом (а именно он привязывает нас к Земле) улетучились все ее земные заботы, и без печали смотрела она на лужайки и сады, в которых когда-то гуляла с Алвериком, и они проплывали под ней, и проносились людские дома; вдали же вставала глубокая, плотная, насыщенная всеми красками сумерек граница зачарованной страны.

И на разные голоса — плачем ребенка, криком грача, протяжным мычанием коров, негромким скрипом катящейся по дороге телеги — звала ее Земля, посылая свое последнее «Прости!», пока не очутилась Лиразель внутри плотного сумеречного барьера, где все земные звуки сразу зазвучали тише; когда же она вынырнула с другой стороны, они и вовсе прекратились. И подобно тому, как падает замертво усталая лошадь, затих, наткнувшись на границу зачарованной страны, наш северо-западный ветер, ибо над просторами Страны Эльфов никогда не дуют ветра, чувствующие себя вольготно над полями, которые мы знаем. Лиразель же продолжала медленно лететь дальше, понемногу снижаясь, пока ее ноги не коснулись волшебной почвы родной страны. И тогда она увидела встающие во всей своей вечной красе бледно-голубые пики Эльфийских гор и темнеющий у их подножья лес, что охранял трон короля эльфов, и над лесом все так же горели величественные шпили — горели в свете бесконечного эльфийского утра, которое своим блеском затмевает даже самые росистые наши рассветы и никогда не утрачивает своего великолепия.

Не торопясь шла эльфийская принцесса по эльфийской земле, и ее ступни касались травы с той же легкостью, с какой гонимый ленивым ветерком пух чертополоха над знакомыми нам полями ласкает шелковистые метелки ковыля и тимофеевки. И странное очарование этой земли, ее воздух, в котором незримо витало волшебство, все фантастические твари, удивительные цветы и заколдованные деревья — все это с такой силой напомнило Лиразели, что она вернулась домой, что принцесса широко раскинула руки и, обняв первый же попавшийся узловатый ствол, припала губами к его морщинистой коре.

А потом она вступила в заколдованный лес, и охранявшие его зловещие сосны, чьи стволы и ветви были оплетены бдительным плющом, поклонились проходившей мимо принцессе. Но Лиразель не замечала ни чудес, ни мрачных признаков магического присутствия, а видела только прошлое, которое словно никуда и не уходило, и вскоре принцессе стало казаться, что все, что с ней произошло, случилось только вчерашним утром и что в это же утро она вернулась. И, шагая через лес по едва заметной тропке, она видела на стволах свежие зарубки от меча Алверика.

Но вот деревья начали понемногу редеть, впереди забрезжил свет, на глазах превращавшийся в игру ярких красок, и Лиразель догадалась, что это сияют обрамленные цветами лужайки перед дворцом ее отца. И, достигнув их, принцесса увидела, что легкие следы, которые она оставила, выходя из ворот отцовского дома перед встречей с Алвериком, все еще видны среди распрямившейся травы, росы и серебристой паутины. По-прежнему горели в волшебном свете огромные цветы, за ними взблескивал и переливался дворец, о котором иначе как в песне и рассказать-то нельзя, а ворота дворца так и стояли чуть приоткрытыми. К ним-то и повернулась Лиразель, и король эльфов, услышав при помощи магии звук ее невесомых шагов, вышел навстречу дочери и уже стоял у дверей.

Все это бесконечное эльфийское утро король печалился о своей дочери, и когда они обнялись, Лиразель почти утонула в его длинной густой бороде. Вся магическая мудрость короля не мешала ему гадать о ее возвращении, все его руны не мешали тревожиться и тосковать по дочери обычной человеческой тоской, хотя он и принадлежал к волшебному царственному роду, чья власть за границами полей, которые мы хорошо знаем, не имеет предела. Но теперь его Лиразель снова была дома, и волшебное утро, воспламененное радостью короля, с новой силой разгорелось над лигами и лигами зачарованной земли, и даже на склоны Эльфийских гор лег яркий отблеск его торжества.

И, разжав объятия, король и принцесса вошли во дворец через мерцающие врата, и рыцарь-страж салютовал им мечом, но обернуться и посмотреть вслед Лиразели не посмел. Поднявшись в залу, где стоял выкованный изо льда и радуги трон, великий владыка опустился на него и усадил дочь к себе на колени, и тотчас же великое спокойствие снова снизошло на Страну Эльфов.

И долго — в течение всего вечного эльфийского утра — ничто не смущало этого спокойствия, ибо Лиразель отдыхала от забот Земли, а король сидел, бесконечно довольный тем, как все закончилось. Даже страж застыл в салюте со своим мечом, опущенным клинком вниз, и по-прежнему мерцал и переливался жемчужный дворец, и все вместе напоминало тихий мир безмятежного пруда, которого не достигает шум большого города, где чуть колышутся водоросли, блистают серебряной чешуей рыбы и дремлют в иле разноцветные ракушки, укрытые мягкими сумерками глубокой воды, которую никто не тревожил весь долгий и жаркий летний день. И покоилась вне времен Страна Эльфов; даже минуты и часы угомонились, как успокаиваются пенные струи водопада, когда мороз сковывает несущийся к обрыву поток, и над всей зачарованной землей, подобно бесконечному сну, вставали безмятежные, бледно-голубые пики Эльфийских гор.

А потом — как шум большого города, услышанный вдруг за щебетом птиц, как чей-то плач на детском празднике, как смех среди всеобщих рыданий, как пронзительный визг зимнего ветра в зацветающих садах, как волчий вой над долинами, где сбились для ночлега овцы — вторглась в грёзы короля эльфов тревога, и он почувствовал, как кто-то движется к ним через поля и холмы Земли. То был Алверик со своим мечом, выкованным из громового металла, и король эльфов уловил исходящий от клинка аромат волшебства.

И тогда король поднялся и, обвив левой рукой стан дочери, воздел высоко вверх правую, чтобы здесь, перед своим сияющим троном, установленным в самом сердце Страны Эльфов, произнести могущественное заклинание. Чистым, гортанным голосом прочел он рифмованное заклятие, сплетенное из слов, которых Лиразель никогда прежде не слыхала — какую-то древнюю магическую формулу, заставившую Страну Эльфов отступить, отодвинуть свои границы подальше от берегов Земли. И слова эти были услышаны всеми цветами, лепестки которых упивались их музыкой; их тягучая мелодия затопила лужайки, и весь дворец затрясся, завибрировал и вспыхнул еще более яркими красками, а заклинание понеслось над зачарованной страной дальше, к самым ее границам, так что даже заколдованный лес содрогнулся. А король эльфов все читал и читал свое заклятие, и вот уже среди безмятежных вершин Эльфийских гор зазвенели грозные, пронзительные ноты, и голубые пики заколебались и стали расплываться, словно на них вдруг наползла туманная дымка подобная той, что жарким летом поднимается над сырыми торфяниками и плывет в воздухе. И вся Страна Эльфов услышала, и вся Страна Эльфов подчинилась этому магическому приказу. Сам король с дочерью исчезли, словно дым очагов, что плывет над песками Сахары и тает над войлочными палатками кочевников — унеслись прочь, словно сны на рассвете, рассеялись в воздухе, словно тучи на закате; и, как ветер вместе с дымом, как ночь вслед за сновидениями, как жара после заката, исчезла вместе с ними Страна Эльфов. Так отступил зачарованный мир, оставив после себя лишь унылую равнину, наводящую тоску каменистую пустошь, скучную расколдованную землю. Но столь быстро было прочитано могущественное заклятие и столь поспешно подчинилась ему волшебная страна, что немало маленьких песенок, старинных воспоминаний, садов в цвету и кустов боярышника из памятных весен, подхваченных было стремительным отливом, оказались перенесены лишь на небольшое расстояние, ибо слишком медленно двигались они на восток, и эльфийские лужайки обогнали их и исчезли, а затем и сумеречная граница опередила эти драгоценные фрагменты прошлого, бросив их среди камней оголенного ландшафта.

Я не могу рассказать, куда именно девалась Страна Эльфов, как не знаю я и того, следовала ли она округлости нашей Земли или же, поднявшись над ее скалистой поверхностью, растворилась во мраке Вселенной; мне известно только то, что было некогда волшебство вблизи наших полей — и вот нет его, и куда бы оно ни отправилось — это было далеко.

Король эльфов тем временем кончил читать свое заклинание, и все, чего он желал, исполнилось. И так же бесшумно, как и в момент, который не может уловить ни один человек — в мгновение, когда закатное небо меняет свой цвет с золотого на розовый или же становится из ярко-розового невыразительным и бесцветным — вся Страна Эльфов отхлынула от полей, за краем которых на протяжении многих и многих человеческих лет обитали ее чудеса, и унеслась куда-то, а куда — я и сам не знаю. И король эльфов вновь утвердился на своем троне из туманов и льда, в котором спали заколдованные радуги, и снова усадил Лиразель к себе на колено, и глубокий покой, нарушенный его заклинанием, снова опустился на зачарованную страну. Глубокий, густой и тягучий, как полуденный сон, разлился он над лугами, затопил цветы, и каждый стебелек, каждая сверкающая росой былинка чуть пригнулась, словно сама Природа, скорбя по внезапно погибшему миру, шепнула им «Тише!»; и прекрасные цветы продолжали дремать, не страшась ни ветров, ни прохладной осени. Далеко, — до самых торфяников, где обитали бурые тролли, — простерлось спокойствие короля, заставив застыть даже дым, что пластами повисал над их странными жилищами, успокоив трепет бесчисленных лепестков диких роз в лесу и заколдовав пруды, где плавали огромные голубые лилии, так что и эти цветы, и их отражения в спокойной глади воды уснули одним сладостным сном. И под склоненными ветвями усыпленных деревьев, на зеркальной воде, грезящей о неподвижности воздуха, среди чашечек крупных кувшинок сидел на зеленом листе тролль Лурулу, как нарекли в Стране Эльфов того, кто ходил в Эрл с поручением короля. Он сидел молча, уставившись в воду, отражавшую дерзкое выражение, которое почему-то никак не исчезало с его лица, и смотрел, смотрел, смотрел…

И ничто не шевелилось, ничто не менялось вокруг. Весь мир замер в оцепенении, ибо спокоен и доволен был король. Рыцарь-стражник взял меч «на плечо», а потом застыл на посту неподвижно, словно пустой доспех, владелец которого скончался столетия назад. А король все молчал, все сидел на троне, держа на коленях дочь, и его синие глаза были неподвижны, как те бледно-голубые вершины, что сквозь высокие окна освещали тронную залу дворца.

И король эльфов не шевелился и не стремился к переменам; он намеренно задержался в настоящем, подарившем ему удовлетворение всех его желаний, и распространил свою волю по всем своим владениям к вящему благу Страны Эльфов, ибо было у него то, что наш беспокойный, переменчивый мир так напряженно ищет и так редко находит, а найдя, должен тут же выпустить из рук. Король же не только обрел ощущение довольства, но и сумел его удержать.

И пока Страна Эльфов спокойно дремала, над полями, которые мы хорошо знаем, пролетело десять лет.

Да, в полях, которые мы знаем, прошло десять лет, и Орион подрос и выучился у Ота его искусству, а кроме этого он обладал ловкостью и хитростью Трела, и знал все леса, все склоны и все впадины лучше, чем иные мальчики умеют умножать и складывать, и понимал их так, как некоторые люди умеют извлекать мысль из слов чужого языка и облекать в слова своей родной речи. Ориону, впрочем, было почти ничего не известно о тех чудесах, что способны творить перо и чернила — как, на удивление грядущим поколениям, им удается сохранить открытия и озарения давно умершего человека или рассказать о давно минувших событиях словно голос, который говорит с нами из тьмы веков, и как они могут уберечь от тяжкой поступи лет множество хрупких вещей или донести до нас сквозь столетия даже песню, спетую на забытых холмах давно истлевшими устами. Да, не много знал Орион о чернилах и бумаге, зато легкий след косули на сухой земле был ясен для него даже три часа спустя, и в лесу мало что могло произойти, чтобы он не узнал об этом по следам и приметам. Любые, даже самые тихие и таинственные звуки леса, были наполнены для Ориона вполне определенным смыслом и значением, как для математика — цифры и значки, которые он пишет на доске когда делит свои миллионы на десять, на одиннадцать и на двенадцать. По солнцу, по луне и по направлению ветра Орион умел предсказать, какие птицы вскоре появятся в лесу, а определить, благоприятным или суровым будет наступающее время года, он мог почти так же скоро, как чувствовали это сами лесные жители, которые, не владея человеческой логикой и не имея человеческой души, знают все же гораздо больше, чем мы.

Так рос Орион, познавая, впитывая самый дух леса, и скоро он уже умел войти в тенистый шатер ветвей, словно один из коренных обитателей лесной чащи. И это удавалось Ориону в неполных четырнадцать лет, в то время как многие, прожив целую жизнь, не могут войти в лес не нарушив его сумрачного очарования, что чутко спит на лесных тропах, ибо человек часто позволяет ветру дуть себе в спину, шуршит листвой, наступает на сухие сучки, громко разговаривает, курит или просто идет тяжелой походкой, и тогда в ветвях начинают сердито верещать сойки, из кустов выпархивают вспугнутые голуби, стремглав бросаются в безопасные норы кролики, а все другие звери, — а их гораздо больше, чем человек способен себе представить, — бесшумно отступают подальше в дебри. Но Орион двигался в лесу так же ловко, как Трел, и ходил неслышной и легкой походкой охотника в своих мягких башмаках из оленьей кожи. И никто из лесных животных не слышал, как он подкрадывается к ним.

Вскоре у Ориона — как и у Ота — была уже целая кипа оленьих шкур, добытых им в лесу с помощью лука, а огромные ветвистые рога оленей он вешал в прихожей замка рядом с другими очень старыми рогами, в которых из года в год плели свои сети пауки. И это, кстати, стало одним из признаков, по которым жители Эрла признали в нем нового лорда, ибо все прежние хозяева замка были охотниками на оленей; от Алверика же по-прежнему не было никаких вестей. Другим же признаком послужил отъезд старой Жирондерели, которая вернулась в свою хижину, так что с некоторых пор Орион жил в замке один, а колдунья вновь обосновалась на холме и стала, как прежде, ухаживать за грядками с капустой, что росла на самой вершине, поближе к грому.

Всю свою четырнадцатую зиму Орион охотился в лесу на оленей, но когда пришла весна, он отложил лук. Но даже эта пора песен и цветов не могла отвлечь его от мыслей об охоте и преследованиях, и Орион принялся один за другим обходить дворы, хозяева которых, по его сведениям, держали тех рослых, поджарых собак, что умеют хорошо выслеживать и гнать дичь. И где-то ему удавалось купить пса, а где-то владелец обещал одолжить собаку на время охоты, так что в конце концов Орион собрал целую свору длинношерстных, коричневых гончих и принялся мечтать о тех временах, когда весна и лето будут позади.

И однажды весной, когда Орион ухаживал за своей сворой, а жители селения сидели у порогов домов, наслаждаясь долгим и теплым вечером, на улице вдруг показался незнакомец. Он пришел в долину с возвышенности, и на плечах его была ветхая, поношенная одежда, которая, казалось, держалась лишь за счет того, что основательно прилипла к телу владельца, являясь одновременно и его второй кожей, и частью Земли, ибо была она так густо покрыта грязью и припорошена пылью с верхних полей, что приобрела буро-коричневый земляной цвет. И жители селения сразу подметили и уверенную, легкую походку человека, привыкшего к длительным пешим переходам, и усталость в его глазах, но никто так и не догадался, кто стоял перед ними.

А потом какая-то женщина воскликнула: «Это же Вэнд, который ушел от нас совсем мальчишкой!» — и жители Эрла столпились вокруг молодого человека, который действительно оказался тем самым пастушонком, который больше десяти лет назад оставил своих овец, чтобы отправиться с Алвериком неизвестно куда.

— Как поживает наш господин? — спросили его, и в глазах Вэнда снова промелькнула усталость.

— Он идет своим путем дальше, — ответил он.

— Куда же? — спросили его снова.

— На север, — ответил Вэнд. — Он все еще ищет Страну Эльфов.

— Почему же ты оставил его?

— Я потерял надежду, — объяснил бывший пастух.

И после этого его ни о чем больше не спрашивали, ибо каждому было ясно: чтобы искать Страну Эльфов, человек должен очень сильно надеяться, но тот, кто отчаялся, никогда не увидит бледно-голубого сияния безмятежных Эльфийских гор.

И тут прибежала мать Нива.

— Это действительно Вэнд? — спросила она, и ей ответили:

— Да, это Вэнд.

И пока жители Эрла негромко судачили между собой о Вэнде и о том, как изменили его время и годы странствий, мать Нива попросила:

— Расскажи мне о моем сыне.

И Вэнд сказал:

— Он ведет наш отряд, и никому наш господин не доверяет больше.

И, услышав об этом, люди очень удивились, хотя удивляться тут было нечему: с самого начала предприятие Алверика было безумным. Одна мать Нива восприняла слова Вэнда как должное.

— Я знала, что так будет! — сказала она и повторила: — Я знала!

И по всему было видно, что она очень довольна.

Существуют времена года и события, которые устраивают любого человека; мало что было по вкусу безумцу Ниву, но тут ему подвернулся Алверик со своим сумасшедшим путешествием в Страну Эльфов, и бедняга неожиданно нашел себе занятие по душе.

И, проговорив с Вэндом допоздна, жители Эрла услышали множество историй о долгих переходах и о сотнях стоянок, — то была настоящая сага о бесплодных скитаниях Алверика, который, точно призрак, год за годом обшаривал горизонты Земли. Порой сквозь печаль Вэнда, причина которой коренилась все в тех же впустую потраченных годах, вдруг проглядывала улыбка — это пастух вспоминал какое-нибудь дурацкое происшествие, случившееся на ночлеге. Но обо всем этом он рассказывал как человек, утративший надежду, а о таких вещах не годится повествовать ни с сомнением, ни с улыбкой. О подобном путешествии должен рассказывать только тот, кого продолжают сжигать изнутри безумная отвага и величие головоломного предприятия, так что и полоумный Нив, и лунатик Зенд — оба могли бы сообщить нам о странствиях Алверика такие подробности, от которых наши ум и душа исполнились бы благоговения пред целями и самим духом этого удивительного и дерзкого похода. Но повесть, составленная из голых фактов и язвительных насмешек охладевшего к странствиям человека, которого больше не манят надеждой пустынные горизонты, был на это, конечно же, не способен.

На небе уже вспыхнули звезды, а Вэнд все говорил и говорил, но один за другим жители селения стали расходиться по домам, ибо никому из них не хотелось слушать о безнадежном предприятии. Будь на месте пастуха человек, который все еще верил в то, что вело экспедицию Алверика, и звезды успели бы потускнеть и погаснуть прежде, чем хоть один из слушателей ушел спать, и прежде, чем селяне оставили бы утомленного рассказчика в покое, небеса успели бы посветлеть настолько, что в конце концов кто-нибудь наверняка воскликнул бы: «Ба! Да ведь уже утро!..»

Но до тех пор никто бы не ушел.

А на следующее утро Вэнд вернулся к своим овцам на верхнее пастбище, и с тех пор никогда не участвовал ни в каких романтических странствиях.

На протяжении всей той весны жители Эрла хоть изредка, но все же заговаривали об Алверике, о том, чем кончится его путешествие, и вспоминали Лиразель, гадая, куда она могла деваться и почему. И когда они не могли найти подходящего ответа на свои вопросы, то выдумывали какую-нибудь красивую сказку, которая все объясняла, и эти сказки переходили из уст в уста до тех пор, пока сами же обитатели долины не начинали в них верить. Когда же весна прошла, жители Эрла вовсе позабыли Алверика и присягнули Ориону.

А потом, одним теплым и светлым вечером, когда Орион ждал конца лета, всем сердцем устремляясь в морозные дни поздней осени и мечтая о том, как будет охотиться среди холмов со своими собаками, в Эрл неожиданно вернулся Рэннок, отвергнутый любовник. Он пришел тем же путем, что и Вэнд, и так же, как пастух, вступил в долину с северной стороны. И это действительно был Рэннок, чье сердце наконец-то стало свободно и чья меланхолия улетучилась; Рэннок, переставший скорбеть попусту; Рэннок беспечный, беззаботный и довольный; Рэннок, переставший вздыхать и стремящийся только к одному — к отдыху после долгих странствий. И ничто, кроме этого, не могло заставить Вирию, девушку, чьей благосклонности он когда-то добивался, пожелать его, и все закончилось тем, что она вышла за него замуж, и счастливый Рэннок и думать забыл о каких-то там фантастических путешествиях.

После этого случая многие жители селения взяли себе в привычку смотреть по вечерам в сторону возвышенностей, и часто они смотрели до тех пор, пока долгие летние дни не подходили к концу и волшебный ночной ветер не начинал поигрывать трепещущей листвой. Некоторые заглядывали еще дальше, за гребни крутобоких холмов, но ни тем, ни другим так и не удалось увидеть никого из последователей Алверика, кто возвратился бы домой тем же путем, что Вэнд и Рэннок. И к тому времени, когда каждый листок на деревьях превратился в маленькое багряно-золотое чудо, люди в поселке больше не говорили об Алверике, а подчинялись его сыну Ориону.

Как-то осенью, пробудившись очень рано и сняв со стены рог и лук со стрелами, Орион вышел к своим гончим, которые немало удивились, заслышав шаги хозяина еще до света. Но даже во сне они узнали его легкую поступь и тут же проснулись, шумно его приветствуя. А Орион спустил их с поводков и, слегка успокоив свору, повел за собой, и вскоре они оказались в холмах, что были по-осеннему молчаливы и величественны, в час, когда большинство людей еще спит, и олени-самцы свободно пасутся на росистой траве. Сквозь сырое, первобытное утро мчались по отлогим склонам Орион и его верные псы, и одна и та же буйная радость вскипала в их сердцах. И когда Ориону случалось пересекать лощины, где до поздней осени цветет тимьян, он с наслаждением вдыхал его густой пьяный аромат, идущий словно от самой земли; что же касалось псов, то их чуткие носы старательно ловили самые разнообразные и удивительные запахи просыпающихся холмов. Орион мог только раздумывать да строить догадки, какие дикие существа встречались здесь друг с дружкой в ночной темноте, какие твари пересекали спящие холмы, торопясь по своим делам, и куда они подевались утром, когда свет стал ярче, а вместе с ним возросла опасность появления человека; его же гончие знали это совершенно точно. И некоторые запахи, что остались на траве, они просто принимали к сведению, а от некоторых отворачивались с презрением, и только один след они искали напрасно — след стада благородных оленей, которые этим утром почему-то не поднялись на холмы.

В тот день Орион увел свою свору довольно далеко от долины Эрл, но так и не встретил ни одного оленя, и даже ветер ни разу не донес издали запах, который нервные гончие искали и не могли найти ни среди палых листьев, ни в траве. А вскоре наступил вечер, и когда разбухшее, красное солнце опустилось к самым гребням холмов, Орион повернул назад, сзывая отставших псов звуками рога. И — тише даже, чем эхо этого трубного голоса — из далекого далека, из-за туманов и холмов, но все же столь чисто и ясно, что отчетливо слышна была каждая звенящая серебром нота, отозвались эльфийские рога, что каждый вечер пели Ориону.

Связанные узами общей усталости, Орион и его свора вернулись в селение уже при свете звезд, и окна домов приветливо подмигивали им из темноты. Гончие поспешили в свои вольеры и набросились на еду, а потом, довольные, улеглись спать; Орион же пошел к себе в замок. Он тоже поел и долго сидел, раздумывая о холмах, о своих гончих и о прошедшем дне, но понемногу усталость взяла свое, и Орион уснул спокойным, умиротворенным сном.

Немало дней прошло, пока, спускаясь одним росистым утром по склону холма, Орион наконец заметил чуть ниже красавца-оленя, который, отстав от своих давно вернувшихся в лес сородичей, торопливо щипал сладкую траву. Завидев его, гончие залились азартным лаем, тяжелый олень проворно развернулся и бросился наутек, а Орион выстрелил и промахнулся — и все это произошло почти одновременно. В следующее мгновение псы ринулись в погоню, и ветер перекатывался через их спины, ероша палево-коричневую шерсть; олень же мчался прочь с такой скоростью, словно у него в ногах были спрятаны мощные пружины. И поначалу свора намного опередила Ориона, однако молодой охотник был так же неутомим, как и они, и, срезая кое-где углы и выбирая пути более короткие, чем те, по которым мчалась погоня, он держался достаточно близко от своих псов. Так продолжалось до тех пор, пока собаки не уперлись в ручей и, потеряв след, не замешкались на берегу. И Орион помог им в той мере, в какой человеческий здравый смысл вообще может оказаться полезен в подобной ситуации, и очень скоро свора опять взяла след. Пока охота мчалась от холма к холму, утро подошло к концу, однако Орион так и не увидел оленя во второй раз. Вот уже и день начал склоняться к вечеру, но гончие шли и шли по следу с умением, что порой кажется сродни магии, однако только перед закатом Орион заметил, наконец, оленя, который поднимался по склону далекого холма, тяжело ступая по жесткой, освещенной красноватыми лучами низкого солнца траве. Тогда он еще раз подбодрил собак криком, и свора погнала оленя дальше. Они преодолели еще три неглубоких лощины, и на дне последней из них олень остановился посреди мелководного каменистого ручья и повернулся головой к своим преследователям. И псы не заставили себя ждать; с лаем окружили они свою жертву, внимательно следя за острыми отростками рогов, что выдавались вперед надо лбом животного. И на самом закате они наконец свалили оленя и прикончили его, а Орион прижал к губам рог и затрубил победно и радостно, ибо ничего иного он не желал в жизни. И таким же веселым зовом, словно и они торжествовали вместе с ним или же, наоборот, смеялись над его радостью, — не то из-за холмов, на которых Орион еще не бывал, не то с обратной стороны заката, — откликнулись ему рога Страны Эльфов.

Наступила зима, выбелившая крыши селения и засыпавшая снегом леса и верхние пастбища, и когда Орион выходил в поля со своей сворой, весь мир вокруг лежал, словно книга, только что написанная Жизнью, ибо по этим белым страницам, исчерченным стежками следов, можно было прочесть всю историю прошедшей ночи. Вон там кралась лисица, здесь ковылял барсук, а тут выходил из леса благородный олень, и все эти следы вели через холмы и пропадали из виду точно так же, как появляются и исчезают на страницах истории деяния государственных мужей, солдат, придворных и политиков. Даже обитатели неба — птицы — оставляли свои подписи на этих побелевших холмах, и опытный глаз мог проследить каждый шаг их трехпалых лапок по крайней мере до тех пор, пока птичий след не заканчивался неглубокими тройными бороздками от самых длинных маховых перьев, чиркнувших по снегу при взлете. И все эти следы напоминали не то расхожую сплетню, не то чью-то причудливую фантазию, что, бывает, промелькнет на страницах истории и тут же исчезнет, не оставив по себе никакой памяти, кроме нескольких коротких, вдруг оборвавшихся строчек.

И среди этих записей, повествующих об истории прошедшей ночи, Орион выбирал более или менее свежий след крупного оленя, и гнал его с собаками через холмы до тех пор, пока самый звук его рога уже не слышен был в Эрле. А по вечерам жители селения видели, как Орион и свора возвращаются домой по гребню котловины, и их силуэты казались черными на фоне последних отблесков заката, но часто бывало и так, что Орион не показывался, пока в морозном небе не загорались лучистые звезды. И почти всегда на плечах Ориона висела шкура благородного оленя, а ветвистые рога качались и подпрыгивали над его головой.

Но однажды втайне от Ориона — в кузнице Нарла собрались члены Совета старейшин; они пришли туда поздним вечером, когда, закончив работы, все прочие жители селенья сидели по домам, и кузнец торжественно вручил каждому чашу с медом. И некоторое время старейшины сидели молча, так что в конце концов Нарл взял слово и сказал, что Алверик больше не может считаться хозяином Эрла, и что отныне единственным владыкой долины является его сын, а потом напомнил присутствующим, как когда-то они надеялись, что ими будет править лорд-волшебник, который сумеет прославить Эрл в веках. И считал кузнец, что таким владыкой должен стать Орион.

— Но где же, — воскликнул он, — та магия, на которую мы возлагали столько надежд?! Орион только и делает, что охотится на оленей, как охотились все его предки, и никакие его поступки не отмечены волшебством с той стороны границы; у нас же ничего нового не происходит!

И тогда поднялся От, чтобы сказать слово в защиту Ориона.

— Молодой лорд быстр, как его гончие, — сказал он. — Он охотится от зари дотемна и в своих походах добирается до самых отдаленных холмов, и все же возвращается домой ничуть не устав.

— Это просто молодость, — ответил на это Гухик, и с ним согласились все, кроме Трела.

А потом Трел встал и сказал:

— Орион знает законы леса и повадки зверей так хорошо, как не может знать их ни один человек.

— Ты сам научил его всему, — снова возразил Гухик. — Никакого волшебства тут нет.

— И ничего оттуда в этом нет, — поддержал его Нарл.

И некоторое время старейшины спорили, жалея, что магия, на которую они надеялись, так и не проявилась, ибо не было ни одной долины, в которой хоть раз не случилось бы ничего исторического, как не было деревни, чье название — хотя бы совсем непродолжительное время — не было у всех на устах, и только селение Эрл осталось не занесенным в анналы исторической науки, и ни в одном из пронесшихся столетий не прославилось оно, скрытое грядой обступивших его холмов. Теперь же все планы старейшин, которые они так давно задумали и осуществили, оказались расстроены, и они видели надежду лишь на дне своих кружек с клеверным медом июльского сбора. Именно к этому благословенному напитку обратились они теперь, и он показался старейшинам приятным и в меру крепким.

Прошло совсем немного, и в их головах сами собой возникли и засверкали новые планы и идеи, и дебаты в маленьком парламенте Эрла возобновились. И уже готовы были старейшины разработать новый план и определить пути к его осуществлению, когда снова поднялся От.

А надо сказать, что в поселке Эрл — в часовенке, сложенной в незапамятные времена из самых крепких камней — хранилась древняя «Хроника». В этот толстый, переплетенный в кожу том люди записывали самые разные сведения, и, таким образом, старая книга хранила и советы фермеров относительно времени начала сева, и мудрость охотников, касающуюся лучших способов выслеживания оленей, и откровения пророков, толкующих земные обычаи. Однажды От листал «Хронику», и ему в глаза бросились любопытные строки, написанные на одной из страниц (все остальные записи на этой пожелтевшей странице были посвящены искусству мотыжить землю и потому запомнились охотнику не так хорошо). Строк было всего две, и их-то и процитировал сейчас От, обращаясь к старейшинам Эрла, сидевшим за столом перед кружками с медом:

И после этого старейшины больше ничего не планировали, так как либо их умы успокоились каким-то сокровенным смыслом, что почудился им в этих двух строках, либо мед кузнеца оказался сильнее любой книжной премудрости. Как бы там ни было, старейшины еще немного посидели за столом, а потом, — уже при свете ранних звезд, хотя на западе еще дотлевал закат, — вышли из кузницы Нарла и отправились по домам, ворча, что вот, нету де у них волшебника-лорда, чтобы править Эрлом, и вздыхая о магии, которая могла бы спасти от пучины забвения селение и любимую ими долину.

И по одному старейшины скрывались в своих домах, пока не осталось их всего трое или четверо — тех, что жили на дальнем краю селения, у самых подножий холмов. Но не успели они достичь порогов своих жилищ, как в звездном свете и в последних отсветах заката возник перед ними белоснежный единорог, — загнанный, утомленный долгим преследованием, — который стремительно мчался по гребням холмов. И старейшины остановились, в растерянности, заслоняя глаза и почесывая бороды. А белый единорог продолжал стрелой нестись по склонам холмов, которые мы знаем, и за ним, приближаясь с каждой минутой, летел заливистый лай Орионовых гончих, идущих по горячему следу.

К тому дню, когда загнанный единорог пересек равнину вблизи селения Эрл, Алверик странствовал уже больше одиннадцати лет. На протяжении десятилетия его отряд из шести человек скитался по пустошам вдоль задних стен домов, выстроенных на краю полей, которые мы знаем, и, останавливаясь на ночлег, растягивал на шестах грубый серый тент. И вне зависимости от того, отражалась ли на лицах и вещах путешественников романтика неведомых дальних дорог, эта палатка неизменно выглядела самой таинственной и самой удивительной деталью любого ландшафта, ибо по мере того как серели вечерние сумерки, возрастала ее таинственность и усиливалось волшебство.

И какое бы честолюбивое стремление ни снедало Алверика, отряд все равно двигался не торопясь, с очевидной ленцой; порой, если им случалось разбить лагерь в каком-нибудь приятном, живописном месте, путники оставались там по три дня, а потом не спеша трогались дальше и снова останавливались, пройдя лишь девять или десять миль. В глубине души Алверик верил, что в один прекрасный день они обязательно отыщут сумеречную границу и войдут в Страну Эльфов; и еще он знал, что в этой зачарованной стране время течет совсем иначе, и что там он увидит свою Лиразель ничуть не состарившейся, не отдавшей неистовому бегу часов и дней ни одной улыбки и не приобретшей ни единой морщинки, оставленной пагубным влиянием лет. Эта-то надежда и поддерживала Алверика, вела его странный отряд от лагеря к лагерю, ободряла путешественников одинокими вечерами у костра и в конце концов завела далеко на север, к границе известных человеку полей, где все как один жители смотрели в сторону, противоположную той, что интересовала шестерых скитальцев, благодаря чему они путешествовали, почти не привлекая к себе внимания, словно были невидимы. И только разум Вэнда понемногу отвращался от общей идеи, и с каждым годом его здравый смысл все сильней и сильней восставал против самой цели путешествия, что продолжала манить остальных. В конце концов он полностью утратил веру в Страну Эльфов, и с тех пор просто следовал за отрядом — следовал до одного дождливого, ветреного дня, когда все они насквозь промокли и замерзли, а лошади устали сверх меры. И в этот день Вэнд оставил своих спутников.

И Рэннок ехал со всеми только потому, что в его сердце не было вовсе никакой надежды, и единственное, чего он хотел, это убежать, спрятаться от своей печали; но в один прекрасный день, когда в полях, которые мы знаем, запели по кустам черные дрозды, его безнадежное отчаяние растаяло в ярком солнечном свете, словно туман, и Рэннок задумался об уютных домиках в освоенных человеком долинах. И как-то под вечер он тоже исчез из лагеря, чтобы вернуться в милые его сердцу края.

Но четверо оставшихся членов отряда были накрепко спаяны единством мыслей и общей целью, и часто, сидя по вечерам под натянутой на шесты грубой и сырой материей палатки, чувствовали себя почти счастливыми. Алверик продолжал цепляться за надежду с упорством, свойственным лучшим представителям его древнего рода, которые когда-то завоевали Эрл в кровопролитном сражении и с тех пор столетиями удерживали его. Что касалось Нива и Зенда, то в их головах, свободных от излишнего знания и мыслей, навязчивая идея Алверика обрела благодатную почву и разрослась, как разрастается и пышно цветет какой-нибудь редкий цветок, который садовник забывает в укромном и диком уголке сада. Что до Тила, то он продолжал воспевать надежду, и его дикие фантазии, что прокрадывались под полог палатки вслед за песней, сообщали алверикову предприятию еще большие блеск и величие. Словом, все четверо думали одинаково, и это было тем более важно, что путешествия более великие — и разумные, и безумные — оканчивались триумфом, если было так, и проваливались, если было иначе.

Так, не выпуская из вида задних стен фермерских домов, отряд на протяжении нескольких лет двигался на север, сворачивая на восток каждый раз, когда кому-то из путников казалось, что необычный вид небосклона, сверхъестественная тишина вечера или очередное пророчество Нива указывают на близость Страны Эльфов. Тогда им приходилось карабкаться через валуны и груды щебня, что окаймляли теперь границы полей, которые мы знаем, но они упрямо шли вперед до тех пор, пока Алверик не замечал, что запасов провизии для людей и сена для лошадей едва хватит, чтобы вернуться к жилищам людей. И он приказывал поворачивать назад, но Нив, не слушая его, продолжал вести отряд все дальше вглубь каменистой пустыни, ибо его рвение возрастало с каждым днем, и Тил громко пел, предсказывая скорую удачу, а Зенд утверждал, что он уже почти видит вершины Эльфийских гор и шпили волшебного дворца, и из всей компании только Алверик не терял рассудительности и осторожности. И в конце концов они всегда возвращались к границе наших полей — к фермерским домам, где отряд мог пополнить свои запасы, — и Нив, Зенд и Тил, задыхаясь от возбуждения, принимались бессвязно рассуждать о своем путешествии, и только Алверик помалкивал, ибо прекрасно знал, что люди пограничья не только никогда не говорят, но даже не смотрят в сторону Страны Эльфов, хотя он так и не смог понять — почему.

А когда маленькая партия отправлялась дальше, фермеры, продавшие путешественникам плоды знакомых нам полей, с любопытством глядели ушедшим вслед, словно не сомневались — все, что услышали они от Нива, Зенда и Тила, рождено либо чистой воды безумием, либо снами, навеянными полной луной.

Так путники все время стремились вперед и все время искали новые и новые места, откуда открылась бы им граница Страны Эльфов, и с левой стороны доносились до них ароматы полей, которые мы знаем: сначала это были запахи фиалок из цветущих палисадников, затем — аромат белого шиповника, потом благоухание роз, и это продолжалось до тех пор, пока все другие запахи не перебивал дух свежескошенного сена. И слева же раздавались далекие человеческие голоса, низкое мычание коров, писк цыплят в траве — словом, все звуки, что обычно слышны вблизи благополучной, процветающей фермы; справа же неизменно расстилалась бесплодная, молчаливая равнина, полная камней, на которых не росли ни цветы, ни трава. Как бы далеко ни уходили путешественники от людских жилищ, Страна Эльфов продолжала упорно скрываться от них, и тогда на помощь им приходили песни Тила и неколебимая уверенность Нива.

Тем временем молва о походе Алверика распространялась по всем краям и весям, пока не нагнала путешествующий отряд, и вскоре каждый человек, которого они встречали, знал их историю; и одни одобряли Алверика, как одобряют люди тех, кто посвятил свои дни исполнению важного дела, а другие чествовали его как героя, но ни от тех, ни от других Алверик не требовал ничего, кроме провизии, и, получив ее, молча расплачивался и исчезал.

И снова шел вперед его отряд. Подобно сказочным героям, четверо путников вечно маячили на горизонте за глухими стенами домов и живыми изгородями ферм, и серыми вечерами воздвигали среди унылых камней серую бесформенную палатку. Они подкрадывались бесшумно, как дождь, и исчезали, как плывущие над землей туманы. О них рассказывали истории и складывали песни, и последние пережили первые, так что в конце концов призрачный отряд Алверика стал легендой, навсегда поселившейся в тех краях и кочующей от фермы к ферме; и каждый раз, когда кто-то хотел подчеркнуть безнадежность предприятия, он вспоминал имя Алверика, которого люди то высмеивали, то поднимали на щит — в зависимости от того, к чему в данный момент они были больше расположены.

А король эльфов по-прежнему был настороже; время ничего для него не значило, а с помощью волшебства он легко мог узнать, когда меч Алверика окажется в опасной близости от Страны Эльфов. Однажды этот клинок уже потревожил покой его королевства, и король безошибочно узнавал плывущий в воздухе запах огнедышащего громового металла. Это от его магии он отодвинул, спрятал границы зачарованной земли, оставив лишь каменистые, безжизненные пространства там, где некогда блистала своими чудесами прекрасная страна, и, хотя король понятия не имел, как далеко может зайти путешествующий человек, он сделал эти бесплодные пустыни такими широкими, что даже комета не могла бы их пересечь. И, покончив с этим делом, он вполне справедливо полагал себя в безопасности.

Но Алверик в своих странствиях забрался слишком далеко на север, и понемногу та сила, при помощи которой король эльфов заставил волшебную страну отступить, ослабела — так Луна, вызывая отлив, снова позволяет морю вернуться в привычные берега. И наконец настал момент, когда Страна Эльфов ринулась в свои прежние границы, словно вода, растекающаяся по выровненным прибрежным пескам. Окаймленная спереди узкой полоской сумерек, она накатывалась на каменистую пустошь, возвращаясь в свои вековечные пределы со всеми своими старинными песнями, забытыми сновидениями и древними голосами, и вскоре у самого края полей, которые мы знаем, снова появилась клубящаяся и мерцающая сумеречная граница, опоясавшая мир, словно бесконечный летний вечер, вернувшийся к нам из Золотого века.

И лишь на далеком унылом севере, где странствовал Алверик, бесконечные обломки скал все еще загромождали пустынные и голые пространства, ибо Страна Эльфов вернулась могучим и полноводным потоком только к тем полям, от которых были достаточно далеки его меч и его одержимый отряд. И вблизи скромного домика старого кожевенника и его соседей — всего через три нешироких поля — снова залегла зачарованная земля, переполненная всеми возможными чудесами, бесконечно богатая романтическими сокровищами, которые с такой жадностью ищут наши поэты, а Эльфийские горы взирали через границу столь безмятежно, словно их бледно-голубые пики никуда не исчезали. И вдоль границы, как раньше, паслись единороги, которые то кормились в стране, что по праву считается домом всех легендарных животных, и щипали сочные лилии на склонах Эльфийских гор, то порой — особенно вечерами, когда наши поля затихают — неслышно пересекали сумеречную границу, чтобы ухватить пучок-другой сладкой земной травы. Именно благодаря этой страсти к земной траве, время от времени одолевающей единорогов (подобно тому, как благородных оленей Северного нагорья раз в году охватывает желание спуститься к морским берегам), о существовании этих животных, — хотя они и слывут сказочными из-за того, что рождаются и живут в Стране Эльфов, — стало известно человеку. И лисицы, что появляются на свет в полях, которые мы знаем, в определенное время года тоже пересекают границу или скитаются в ее сумеречном свете; именно там они и приобретают свой загадочный вид, который потом удивляет нас в наших полях. Кстати, лисы в Стране Эльфов слывут тварями такими же легендарными и сказочными, как у нас — единороги.

Впрочем, жители окраинных ферм редко видят единорогов даже издали, ибо их лица постоянно обращены в сторону, противоположную Стране Эльфов. Чудеса, красоты, очарование волшебства, сказки о Стране Эльфов — все это годится только для человека, который располагает досугом и может тратить время на изучение всего перечисленного; что до фермеров, то их без остатка поглощали то заботы об урожае, то обычные, не легендарные животные, то солома для крыши, то живые изгороди, то тысячи других важных дел. К концу года фермеры едва-едва выигрывали схватку с предстоящей зимой и отлично знали, что, стоит им хоть ненадолго увлечься красотами Страны Эльфов, и она околдует их своими чудесами, заполнит весь их досуг, так что у них уже не найдется времени ни починить протекающую крышу, ни подправить изгородь, ни вспахать поля, которые мы знаем. И только Орион, то ли внимая голосам рогов, что по вечерам пели ему из Страны Эльфов, то ли уступая какой-то особенности своего эльфийского слуха, способного уловить в этих серебряных звуках недоступную обычным людям гармонию, часто в одиночестве бродил в ночных холмах. Однажды, взяв собак, он забрел на дальнее поле, через которое протянулась сумеречная граница, и там наткнулся на стадо единорогов, мирно щипавших нашу земную траву. Тогда, прокравшись за живой изгородью вдоль края поля, Орион неожиданно выскочил со своей сворой между границей и одним из сказочных животных, отрезав ему путь назад в зачарованную страну. Это и был тот единорог, который, сверкая ослепительно-белой шеей и роняя клочья пены, что казалась серебряной в звездном свете, с фырканьем и топотом промчался через долину Эрл, словно вдохновение, словно предзнаменование перемен, словно юный принц из новой династии в задавленной традициями стране, словно благая весть о только что открытой счастливой земле, найденной где-то за морями нежданно вернувшимися мореплавателями.

Редко какое событие может произойти в деревне, чтобы о нем потом не судачили и не рядили. Так вышло и с единорогом, ибо те трое или четверо старейшин, что видели его скачущим в звездном свете, рассказали о нем своим домочадцам, а те тут же побежали по соседям, чтобы сообщить им о добром предзнаменовании. В Эрле все странные события считались добрыми — главным образом, благодаря разговорам и пересудам, которые они вызывали; разговоры же были совершенно необходимы, чтобы коротать долгие вечера, когда вся работа закончена и делать больше нечего. О единороге же можно было говорить особенно долго.

И через день или два в кузнице Нарла снова собрались все старейшины Эрла, чтобы за кружечкой меда обсудить явление единорога. Некоторые из них радовались и говорили, что Орион точно волшебник, ибо единороги принадлежат к загадочному магическому племени и проникают в наши края откуда-то из-за их пределов.

— Значит, — заявил один, — наш лорд бывает в землях, о которых нам не пристало говорить, а это значит, что он тоже волшебник — как и все существа, что там обитают.

И многие с ним согласились, ибо сладко было людям сознавать, что их планы наконец-то принесли результат.

Но другие возразили, что зверь — если, конечно, это был именно зверь, а не что-нибудь иное — пронесся мимо долины в неверном звездном свете, и кто возьмется утверждать наверняка, что это был именно единорог? И кто-то сейчас же закричал, что при свете звезд его наверняка и рассмотреть-то было нельзя, и кто-то поддакнул, что издалека единорогов вообще трудно узнать. И после этого все старейшины принялись спорить о размерах и форме этих сказочных зверей и вспоминали все известные легенды о единорогах, однако ни на шаг не приблизились к ответу на вопрос, охотился ли их господин на единорога или нет. Наконец Нарл увидел, что таким путем они никогда не придут к истине, и, понимая, что тем или иным способом вопрос сей необходимо решить раз и навсегда, поднялся и объявил, что пришло время голосовать. И вот, бросая разноцветные раковины в коровий рог, который переходил от человека к человеку, старейшины проголосовали о единороге. Пока кузнец считал, все молчали затаив дыхание; когда же он закончил, выяснилось, что, — как установило голосование, — никакого единорога не было и в помине.

И старейшины Эрла с сожалением увидели, что их мечты о лорде-волшебнике так и не сбылись. А ведь все они были людьми достаточно пожилыми, и когда исчезла питавшая их надежда, им оказалось нелегко признать провал плана, изобретенного ими давным-давно, и обратиться к новым мыслям и идеям.

— Что же теперь делать? — сказали они. — Как обрести магию? Что можно предпринять, чтобы мир запомнил Эрл?

Их было двенадцать стариков, но все они уже отчаялись когда-нибудь увидеть в Эрле магию, и даже кружки с медом не могли развеять их печаль.

А Орион в это время был далеко и бродил у величественных берегов Страны Эльфов, что лежала, словно высокая вода в час прилива, едва не касаясь травы в полях, которые мы знаем. Обычно он отправлялся туда под вечер, когда особенно ясно звучал зов эльфийских рогов, и, затаившись, сидел на краю какого-нибудь поля, ожидая, когда единороги переберутся через границу, ибо Орион решил больше не охотиться на оленей.

И пока Орион шагал вдоль наших полей, фермеры, что работали там, радостно его приветствовали, однако, как только им становилось ясно, что лорд со своей сворой направляется на восток, они заговаривали с ним все реже и неохотней; когда же Орион приближался к самой границе, фермеры вовсе переставали смотреть в его сторону, притворяясь, будто с головой ушли в работу.

Когда солнце садилось, Орион уже ждал в засаде за живой изгородью, упиравшейся одним концом прямо в сумеречную границу; гончих он собирал рядом, и под его взглядом ни один пес не смел двинуться с места. И голуби возвращались на ночлег в кроны деревьев, которые мы хорошо знаем, и затихали щебечущие скворцы, а эльфийские рога, напротив, трубили все громче. Их серебряная музыка наполняла прохладный воздух восторгом ожидания, и тогда цвет высоких облаков начинал стремительно меняться. И в час, когда мерк свет и темнели краски, Орион ожидал появления размытых белых теней, которые могли каждую секунду выступить из плотной сумеречной границы.

И в один из вечеров, едва только Орион успокоил самого нетерпеливого своего пса, из-за сумеречной границы вдруг выскользнул огромный белый единорог, все еще жевавший изумрудные стебли лилий, какие никогда не росли в полях, которые мы знаем. Сама белизна, он плавно скользнул над землей, и его ноги ступали по траве совершенно бесшумно; углубившись в наши поля на каких-нибудь пять или шесть ярдов, единорог замер и, неподвижный, словно лунный свет, долго прислушивался. Но Орион не шелохнулся в своем укрытии и сумел сдержать собак, то ли прибегнув к помощи каких-то своих до времени скрытых способностей, то ли беззвучно воззвав к их собачьей мудрости. Пять минут спустя единорог сделал один-два небольших шага вперед и принялся щипать высокую и сладкую траву Земли, и едва только он сдвинулся с места, как из-за плотной, темно-синей границы Страны Эльфов появились еще единороги: их было пять и всем им хотелось попастись. А Орион по-прежнему сидел неподвижно и ждал.

И понемногу единороги, манимые сочной и высокой земной травой, по которой все пятеро разбрелись в тишине безветренного вечера, все больше удалялись от границы волшебных сумерек, но если лаяла где-то собака или смущенно кукарекал припозднившийся петух, они тут же настораживались, вскидывали головы и стояли, прислушиваясь, не доверяя в человеческих полях ничему и не осмеливаясь заходить в них слишком глубоко.

Наконец один из единорогов — тот, что первым пересек границу зачарованной земли — забрел так далеко от своего волшебного дома, что Орион рискнул вклиниться между ним и сумеречным барьером, отрезая животному дорогу назад, и собаки, конечно, последовали за ним. И если бы Орион отнесся к предстоящей погоне без должной серьезности, если бы охотился он из прихоти или от праздности, а не ради любви к этому древнему искусству, на которую способны лишь настоящие охотники, тогда он бы потерял все, ибо его гончие стали бы преследовать ближайших единорогов и, конечно, упустили бы их, так как эти звери еще недостаточно отошли от границы, за которой они сразу бы стали недосягаемы. А если бы и гончим вздумалось пробраться за единорогами в Страну Эльфов, там они, несомненно, заблудились бы, и труды целого дня пошли бы насмарку. Но Орион твердой рукой повел всю свору в погоню за самым дальним единорогом, внимательно следя, чтобы ни одному псу не пришло в голову погнаться за кем-нибудь другим; и стоило кому-то из своры отвлечься, как он пускал в ход кнут, который держал наготове. Лишь благодаря этому, Ориону удалось отогнать единорога еще дальше от границы Страны Эльфов, и вот тут-то его свора взялась за жертву всерьез, ибо это был уже второй единорог, которого псам предстояло гнать по полям, которые мы хорошо знаем.

И как только единорог услышал топот их лап и, поведя глазом в ту сторону, увидел, что уже не сможет вернуться к своим зачарованным горам, он с силой оттолкнулся от земли всеми четырьмя ногами и, словно пущенная из лука стрела, полетел прочь, стелясь над травой и едва касаясь копытами знакомых нам полей. Достигнув живой изгороди, он, казалось, даже не притормозил и не подобрался перед прыжком, а без всяких видимых усилий взмыл в воздух и, приземлившись уже с другой стороны, снова ударился в галоп.

В самом начале погони свора оставила Ориона далеко позади, благодаря чему он получил возможность маневрировать, вспугивая единорога каждый раз, когда тот пытался повернуть и по дуге вернуться к границам Страны Эльфов. И каждый раз, когда зверь бросался в сторону, Орион немного нагонял своих псов. После того как он в третий раз помешал животному вернуться назад, единорог оставил попытки обмануть свору и понесся по прямой, и лай собак будил сонную тишину позднего вечера, подобно тому, как водовороты на поверхности спящего озера указывают путь какого-то невидимого ныряльщика. Мчась галопом, единорог настолько оторвался от собак, что Орион только изредка видел его далеко впереди — белое пятно, мелькающее в сумерках на склоне холма. Вскоре зверь достиг гребня холма и вовсе пропал из вида, и только его незнакомый, странный запах, звавший собак, словно песня, остался на траве, но был так отчетлив, что свора ни разу не сбилась со следа, и лишь встречавшиеся на пути ручьи заставляли ее ненадолго замедлить бег. Но и тогда чуткие носы гончих не подводили, и свора устремлялась по следу еще до того, как Орион успевал придти на помощь своим псам.

И пока продолжалась эта неистовая гонка, последний свет дня погас и небеса потемнели, готовясь к появлению звезд. Но как только на небосводе загорелись первые редкие звезды, от потоков и ручьев поднялся белесый туман, растекшийся над полями плотной пеленой, за которой единорога нельзя было заметить и в двух шагах.

Изредка охота проносилась мимо уединенных молчаливых ферм, стоявших в тени вязов, которые, казалось, сами спали крепким сном. Эти фермы были надежно укрыты от всех, кто скитается в ночных полях, изгородями из молодого тиса, и этих домов Орион никогда прежде не видел и не увидел бы, если бы по чистой случайности его не привел к ним след единорога.

При их приближении в темных дворах заходились лаем собаки, и потом еще долго продолжали взлаивать и взвизгивать, ибо плывущий в воздухе запах диковинного зверя, стремительный шорох погони и азартные голоса своры говорили им, что тут происходит необычная охота. И сначала сторожевые псы лаяли, потому что им тоже хотелось поучаствовать в этом удивительном приключении, а потом — чтобы предупредить хозяев о появлении чужих, и их тревожные голоса еще долго будили тишину позднего вечера.

А один раз, когда они огибали какой-то совсем маленький домик, окруженный старыми кустами акации, дверь его внезапно распахнулась, и на пороге появилась женщина, которая изумленно посмотрела на них, и в темноте ей, скорее всего, были видны одни только движущиеся тени, но Орион успел заметить и уют натопленной комнаты, и оранжево-желтый свет, что лился из открытой двери в холод ночи. Они как будто приветствовали его, и Орион на краткий миг задумался, как было бы славно отдохнуть здесь — в этом одиноком человеческом жилище, в этом оазисе, неожиданно открывшемся среди темных, выстуженных полей, но гончие продолжали мчаться по следу далеко впереди, и он последовал за ними. И все, кто жил на окрестных хуторах и фермах, слышали, как лай своры стремительно проносится мимо и летит все дальше, подобно зову боевой трубы, эхо которого, постепенно стихая, мечется среди отдаленных холмов.

Вот их приближение услыхала лиса — услыхала и застыла, навострив уши; и поначалу она была несколько озадачена, но вскоре ее чуткий нос уловил запах единорога, и тогда ей все стало ясно, ибо по привкусу волшебства в этом запахе лиса догадалась, что собаки травят какое-то существо из Страны Эльфов.

А когда овцы на ночлеге уловили запах единорога, они тотчас вскочили и начали в ужасе метаться из стороны в сторону и толкать друг друга, пока не сбились в такую тесную кучу, что не могли не только бежать, но даже сдвинуться с места.

И коровы тоже пробуждались от сна и недоумевали, сонно таращась в темноту, но единорог уже промчался через лужайку, где расположилось стадо, и исчез, словно дыхание напоенного ароматом роз ветерка, который, вырвавшись из садов в долине, пронесется порой по оживленным и шумным городским улицам и сгинет без следа.

Вскоре уже все звезды взирали с небес на темные поля Земли, по которым азартно неслась эта странная охота — река ликующей жизни, пролагающая себе путь сквозь сонную тишину и молчание. К этому времени единорог, хотя и держался по-прежнему далеко впереди своры, больше не увеличивал разделявшее их расстояние у каждой живой изгороди. Поначалу он преодолевал колючие преграды, не замедляя бега, и терял в скорости не больше, чем птица, пролетающая сквозь облако, в то время как широкогрудым гончим приходилось протискиваться в те узкие щели, которые они могли найти впопыхах, или бочком продираться между близкими стволами кустарников. Теперь же каждый прыжок через изгородь требовал от единорога все больших усилий, и иногда он цеплялся ногами за кусты и едва не падал, да и галоп его стал не таким резвым, ибо столь долгого путешествия еще не совершал ни один единорог, обитающий в глубоком покое Страны Эльфов. И что-то словно подсказало усталым гончим, что они начинают настигать свою жертву, и тогда в их сердцах снова вспыхнула азартная радость.

Так они преодолели еще несколько черных, молчаливых изгородей. Потом впереди показалась темная громада леса, и единорог вступил под его сень, уже отчетливо слыша позади голоса собак. Пара лисиц увидела его медленно бредущим по лесной тропе и последовала за ним, гадая, что же будет дальше с усталым сказочным существом, которое явилось в их лес из Страны Эльфов. Примеряясь к его слабеющему шагу, лисы трусили по обеим сторонам от единорога и любопытно на него поглядывали, нисколько не боясь собак, ибо обеим было ясно: кто бы ни шел по этому волшебному пахучему следу, он ни за что не бросит его ради какой-то земной лисицы.

А собаки уже ворвались в лес, и стволы древних дубов зазвенели от их заливистого лая, и Орион следовал за ними с проворством, которое, возможно, воспитали в нем поля, которые мы знаем, а возможно, оно досталось ему по наследству вместе с магической кровью матери. В лесу было еще темнее, чем в полях, но Орион уверенно ориентировался на голоса своры, а псам в свою очередь не нужно было зрение, чтобы идти по восхитительному свежему следу. Ведомые этим удивительным запахом, они ни разу не сбились ни в сумерках, ни при свете звезд, ибо эта охота мало напоминала обычную гонку за оленем или травлю лисицы, когда другая лисица может пересечь след намеченной жертвы, а олень может промчаться сквозь стадо других оленей или косуль. Даже отара овец способна была сбить гончих с толка, затоптав тропу, и только след единорога они могли безошибочно отыскать среди множества других, ибо этой ночью он был единственным сказочным зверем в знакомых нам полях, и его запах — острый, резкий, обжигающий ноздри привкусом колдовства — ясно читался на траве среди всех земных запахов.

В конце концов гончие выгнали единорога из леса и стали теснить его к долине, а две лисицы все бежали по бокам и смотрели. Спускаясь по склону холма, единорог ставил ноги с осторожностью, словно ему было больно налегать на них всем своим весом, однако его шаг оставался таким же быстрым, как и у псов, которые продолжали его преследовать. И, оказавшись на дне лощины, единорог повернул налево и пробежал немного вдоль нее, но, чувствуя, что собаки близко, повернул к противоположному склону.

Он больше не мог скрывать усталость, которую все дикие звери стараются не показывать до последнего; каждый шаг вверх по склону давался ему с огромным трудом, словно отяжелевшие ноги тянули тело единорога вниз, и Орион хорошо видел это со своего края лощины.

И когда единорог добрался наконец до гребня, гончие уже почти настигли его, но зверь вдруг повернулся к ним и, приняв угрожающую позу, взмахнул своим длинным и страшным рогом. Псы с лаем запрыгали вокруг, но острый конец рога танцевал в воздухе с такой быстротой, что гончим никак не удавалось схватить зверя. Они-то сразу сообразили, что удар этого страшного оружия грозит им смертью и, несмотря на владевшее ими возбуждение, благоразумно отскочили подальше от рассекающего воздух рога.

Тем временем подоспел и Орион со своим луком, но стрелять не торопился — отчасти потому, что поразить животное, не задев ни одной из собак, было довольно сложной задачей, отчасти из-за ощущения, — знакомого, кстати, и многим из нас, — что это будет нечестно по отношению к единорогу. И тогда Орион отложил лук и, расталкивая собак ногами, вытащил из-за пояса старый меч и шагнул вперед, чтобы скрестить свое оружие с оружием единорога. А единорог, изогнув белоснежную шею, устремил острый рог прямо в грудь Ориону, и хотя зверь, несомненно, был утомлен долгой погоней, он нанес поистине страшный удар, который Орион с трудом парировал. Потом юноша и сам сделал выпад, метя единорогу в горло, но толстый и длинный рог так легко отбил острие в сторону и так быстро перешел в контратаку, что Ориону понадобились все его проворство и сила, чтобы увернуться — и все равно рог прошел в каких-нибудь дюймах от его тела.

И снова Орион попытался пронзить животному горло, но огромный белый зверь легко ушел от острия меча и, целясь точно в сердце, продолжал раз за разом наносить стремительные и сильные удары, одновременно тесня врага могучей грудью. Эта грациозно склоняющаяся шея, похожая на арку, но обвитая крепчайшими мускулами, столь уверенно направляла смертоносный рог, что вскоре Орион почувствовал, как немеет от усталости его рука. Он предпринял еще один выпад, но снова безрезультатно, а выпрямляясь, увидел, как свирепо блеснул в звездном свете глаз бестии, увидел прямо перед собой белизну твердой, как мрамор шеи и понял, что больше не сможет отражать ее разящие удары.

И тут одной из гончих удалось схватить единорога за шкуру чуть выше правого плеча и повиснуть на нем. Не прошло и секунды, как вся свора набросилась на зверя, впиваясь зубами в свои излюбленные места, и все вместе они напоминали возбужденную толпу, которая с сопением бросается то в одну, то в другую сторону, но все топчется на одном месте.

Орион больше не наносил ударов мечом, ибо между ним и горлом единорога вдруг оказалось слишком много собачьих тел. Потом из глотки зверя вырвались громкие и страшные стоны, не похожие ни на какие звуки, когда-либо оглашавшие собой поля, которые мы знаем. Внезапно они оборвались, и в наступившей тишине было слышно лишь низкое утробное рычание, что издавали гончие, барахтаясь и скользя в крови сказочного зверя.

С кнутом в руке Орион шагнул в самую гущу возбужденной своры и, раскрутив ремень так, что он образовал неровный шелестящий круг, отогнал гончих от мертвого зверя; в другой же руке Орион держал меч, которым он отсек голову единорога, предварительно содрав с белоснежной шеи кожу, так что она составляла с головой одно целое. И все это время гончие волновались и лаяли, и время от времени то одна, то другая собака норовила броситься на остывающее тело, если ей казалось, что она может избежать удара кнутом. Прошло довольно много времени, прежде чем Орион завладел своими трофеями, потому что кнутом ему приходилось работать едва ли не больше, чем мечом. Но вот он сделал ременную петлю и закинул отрезанную голову за спину так, что рог единорога торчал над его левым плечом, а испачканная в крови шкура свисала с правого. И, пристраивая трофеи поудобнее, Орион позволил псам попробовать крови убитого зверя; потом отозвал их и, протрубив в рог, повернул в сторону Эрла, и свора послушно пошла за ним. И тогда из-за кустов осторожно выбрались две лисицы, которым тоже не терпелось попробовать волшебной крови, ибо именно этого они дожидались так долго.

Пока единорог взбирался на свою последнюю гору, Орион чувствовал такую усталость, что ему казалось — еще немного, и он не сможет идти дальше; теперь же, когда за плечами его висела тяжелая голова зверя, всю усталость как рукой сняло, и Орион шагал с легкостью, которую обычно ощущал только по утрам — и все потому, что это был первый добытый им единорог. И псы его тоже выглядели свежими и бодрыми, словно кровь, которую они лакали, обладала какой-то волшебной силой, так что домой гончие возвращались оживленной, беспорядочной толпой, то бросаясь играть, то забегая вперед, словно их только что выпустили из вольеры.

Так шел Орион через ночные холмы, пока не показалась перед ним долина Эрл, над которой висело облако дыма из труб, и сквозь него проглядывал единственный поздний огонек в одной из башен замка. Спустившись в долину знакомыми тропами, Орион первым делом загнал гончих в вольеры, а потом — незадолго до того, как рассвет коснулся вершин холмов, затрубил в рог перед задними воротами замка. И престарелый стражник, отворивший дверь Ориону, первым из людей увидел торчащий над плечом лорда Эрла острый и прямой рог единорога.

Это был тот самый рог, который много лет спустя был подарен Папой Римским королю Франциску. Именно о нем упоминает в своих мемуарах Бенвенуто Челлини, когда рассказывает о том, как Папа Климент послал за ним и неким Тоббиа и приказал представить ему на рассмотрение проект достойной оправы для рога единорога — лучшего из всех, когда-либо виденных.^{30} Представьте же себе восторг Ориона, добывшего рог, который даже поколения спустя восхищал людей настолько, что его сочли «лучшим из когда-либо виденных»! Случилось же это не где-нибудь, а в Риме — в городе, весьма искушенном по части разного рода сокровищ. Как видно, Папа Римский имел в своем распоряжении сразу несколько подобных вещиц, если сумел выбрать для подарка «лучший из когда-либо виденных» рог. Ну а в более простые времена, к которым относится мое повествование, рог единорога был и вовсе непревзойденной редкостью, ибо эти твари все еще почитались сказочными.

В конце концов, контракт на изготовление оправы достался Тоббиа, и примерно в 1530 году украшенный золотом рог был торжественно преподнесен королю Франциску.

Я нарочно привел точную дату, потому что среди читателей всегда найдутся такие, кому становится безразлична фабула, если она то там, то сям не подкрепляется историческими ссылками, и кого даже в истории привлекает не философия, а факты. И если кто-нибудь из таких читателей сумел проследить историю Ориона вплоть до этой страницы, он, без сомнения, успел изголодаться по точным датам или достоверным историческим фактам. Специально для таких читателей я и привожу эту дату — 1530 год. И я намеренно упомянул об этом щедром даре, — об этом историческом факте, приведенном в воспоминаниях Бенвенуто Челлини, — именно здесь, потому что, наткнувшись на упоминание о единорогах, такой читатель мог бы решить, будто мое повествование все больше отклоняется от исторической правды; не имея же в качестве утешения ни одной точной даты, мой читатель мог бы почувствовать себя ужасно одиноким. Что касается того, как и почему рог единорога покинул замок Эрл, в чьих руках он побывал, прежде чем в конце концов попал в Рим, то рассказ об этом может составить еще одну книгу.

Здесь же мне остается сказать только, что Орион отнес голову единорога Трелу. Старый следопыт снял кожу и промыл ее, а потом несколько часов вываривал череп; натянув кожу обратно, он набил шею соломой, и Орион поместил свой трофей на почетное место среди голов оленей, что украшали высокие стены дворцового зала.

И слухи о его удаче, — о чудесном роге, который сумел добыть молодой лорд, — распространились по долине со скоростью единорожьего галопа, и к вечеру в кузнице Нарла снова собрался маленький парламент Эрла, и старейшины чинно расселись вдоль длинного стола, чтобы обсудить удивительную новость, ибо не только Трел, но многие из них тоже побывали в замке и видели голову единорога. Поначалу, однако — просто из уважения к однажды принятому решению, — некоторые из старейшин продолжали держаться мнения, что никакого единорога не было, и пили крепкий мед Нарла, и доказывали, что все это — чушь и обман зрения. И только некоторое время спустя, — то ли убежденные аргументами Трела, а скорее из чистого благородства, которое вдруг взросло в их душах, словно прекрасный цветок на плодородной почве лугов, — они уступили, и голоса возражавших против существования зверя один за другим стихли. И когда старейшины снова проголосовали, было объявлено единогласное решение: Орион действительно убил единорога, пригнав его из-за границ полей, которые мы знаем.

И все старейшины обрадовались, увидев, наконец, волшебство, которого им так недоставало и ради которого много лет назад они составили и привели в действие свой план, ибо тогда все они были намного моложе и возлагали на магию очень большие надежды. И сразу по окончании голосования Нарл вынес собранию еще одну баклагу меда, и старейшины выпили в честь радостного события. За магию, сказали они, которая наконец пробудилась в Орионе, — за магию и за счастливое будущее, несомненно ожидающее Эрл. И вскоре, благодаря уюту длинной комнаты, теплому свету свечей, обществу добрых товарищей и умиротворяющему действию крепкого меда, каждый из них уже без труда заглядывал в ближайшее будущее на какой-нибудь год или около того и ясно видел там известность и великую славу, которую уже совсем скоро — стоит только немного подождать — обретет Эрл. И тогда старейшины снова завели разговор о днях, которые казались им теперь гораздо ближе: о днях, когда об их возлюбленной долине услышат в самых отдаленных краях и когда слава полей Эрла будет шагать от города к городу. Одни хвалили древний замок, другие воспевали высоту окружающих холмов, третьи восторгались долиной в целом и тем, как надежно она укрыта от всех других земель, четвертые не могли нарадоваться дорогими их сердцу домиками, выстроенными древними жителями Эрла, пятые толковали о щедрости густых лесов, протянувшихся до самого горизонта, и все дружно предвидели времена, когда необъятный мир узнает обо всем этом, ибо теперь у Ориона была магия. А все старейшины были прекрасно осведомлены о том, что большой мир неизменно внимателен к любым сообщениям о всякого рода волшебстве и реагирует на них на удивление быстро, хотя минуту назад он, казалось, только что не спал.

И они продолжали восторгаться магией, обсуждать единорога и провозглашать новые и новые здравицы славному будущему Эрла, когда дверь кузницы внезапно распахнулась, и на пороге появился Служитель. Он был в своей длинной белой накидке с пурпурно-лиловой каймой, и за спиной его чернела непроглядная ночь. И, глядя на него при свете свечей, старейшины наконец заметили, что на шее Служителя висит на золотой цепи священный знак.

Тут опомнившийся Нарл пригласил его войти, а кто-то придвинул к столу еще один стул, но Служитель слышал, что они говорили о единороге, и потому обратился к ним с порога и лишь слегка возвысил голос.

— Да будут прокляты единороги! — провозгласил он. — Да будут прокляты их повадки, и их образ жизни, и все волшебное — тоже!

И в благоговейном молчании, установившемся вдруг в уютной комнате Нарла, кто-то воскликнул:

— Не проклинай нас, господин!..

— Добрый Служитель, — мягко возразил гостю Нарл, — мы никогда не охотились на единорогов.

Но Служитель уже поднял руку, словно отводя единорожью скверну, и проклял их.

— Да будут прокляты единороги, — крикнул он, — и те места, где они обитают, и лилии, которыми они питаются, и все песни и легенды, в которых о них рассказывается. Да будут прокляты вместе с ними все, кто живет, не помышляя о спасении!

И, все еще стоя в дверях и сурово глядя в комнату, Служитель сделал паузу, ожидая, что старейшины дружно отрекутся от единорогов.

А они думали о гладкой, шелковистой шкуре единорога, о его сказочной быстроте, о грациозном изгибе шеи и о его красоте, которая смутно явилась им в вечернем сумраке, когда белоснежный зверь промчался мимо Эрла. И еще они думали о его прямом и опасном роге, припоминали древние баллады, в которых воспевалась легендарная бестия, и не спешили отречься от магии.

И Служитель, ясно видимый на фоне ночи в желтоватом свете свечей, понял, о чем они думают, и снова поднял руку для проклятия.

— Да будут прокляты их быстрые ноги, — торжественно сказал он, — и их шелковистая белая шкура, и их красота, и все волшебное, что есть в них; и пусть будет проклято все, что пасется по берегам зачарованных ручьев!

Но даже после этого в глазах старейшин все еще теплилась любовь ко всему, что только что запретил Служитель, и, видя это, он не спешил закончить свою проповедь. Напротив, он еще больше возвысил голос и, сурово глядя в обеспокоенные лица старейшин, добавил:

— И пусть вовеки будут прокляты тролли, эльфы, гоблины и феи на Земле, и гиппогрифы с Пегасом в небесах, и все морские племена в пучине водной. Наши священные ритуалы запрещают их. И пусть будут прокляты все сомнения, все странные мечты и все фантазии. И да отвратятся от всего волшебного люди, что хотят быть праведниками, аминь.

И, круто повернувшись, Служитель вышел в темноту. После его ухода лишь ночной ветер праздно заглянул в дверь, а потом захлопнул ее, и длинная комната в кузнице Нарла снова стала такой, как несколько мгновений назад, и только радость, которую испытывали собравшиеся, отчего-то померкла. Так прошло несколько минут, и в конце концов Нарл, поднявшись во главе стола, обратился к старейшинам, первым нарушив это мрачное молчание.

— Разве для того мы столько лет следовали своему плану, — начал он, — разве для того возлагали на магию столько надежд, чтобы теперь отречься от всякого волшебства, проклясть наших соседей — безвредный народ, живущий за границами знакомых нам полей, отказаться от всего прекрасного, что витает в воздухе, и перестать верить в невест утонувших моряков, которые обитают в морской глубине?

— Нет, конечно, нет! — крикнул кто-то, и старейшины дружно глотнули меда.

А потом один почтенный человек встал и поднял повыше рог, до краев полный медом, и следом за ним начали подниматься еще и еще люди, пока все старейшины не оказались стоящими вокруг стола, на котором горели свечи.

— Магия! — воскликнул кто-то, и остальные громко подхватили его крик. — Да здравствует магия!

И Служитель, который, кутаясь в полы широкой белой накидки, пробирался в темноте домой, услыхал этот клич и, крепче сжав в кулаке свою святую эмблему, торопливо прочел заклинание против всех коварных демонов и подозрительных тварей, что могли таиться в тумане.

И в первый день Орион дал своим собакам отдых, однако уже на следующее утро он проснулся рано и, отправившись к вольерам, выпустил своих псов (которые, казалось, тоже были рады ясной, солнечной погоде) и повел через холмы прочь из долины — туда, где лежала загадочная граница Страны Эльфов. На этот раз он не взял с собой ни лука, ни стрел, а только меч и кнут, ибо ему пришлась по сердцу свирепая радость его пятнадцати псов, преследующих однорогого зверя. И эту азартную радость Орион разделял с каждой из собак; убить же единорога из лука было бы удовольствием только для одного.

Весь день он шел через поля, время от времени здороваясь с кем-то из фермеров или работников, и сам отвечал на приветствия и принимал шутливые пожелания удачной охоты. Но когда ближе к вечеру Орион подошел почти к самой границе, люди все меньше и меньше заговаривали с ним, ибо он направлялся туда, куда не ходил никто и куда даже в мыслях не устремлялся ни один из жителей пограничных ферм. Но Орион шагал себе, черпая уверенность в своих собственных радужных мыслях и наслаждаясь молчаливым одобрением верной своры, ибо и Орион, и его собаки были настроены только на охоту.

И так он дошел до самого сумеречного барьера, к которому, теряя свои четкие очертания, сбегали с людских полей живые изгороди — сбегали и в конце концов растворялись в странном темно-синем зареве сумерек, каких не знает наша Земля. Вблизи одной из таких изгородей, — как раз у того места, где она соприкасалась с барьером, — и встал Орион со своими собаками. И если падающий на кусты свет и напоминал что-то земное, то больше всего он походил на лиловатую туманную дымку, которая чудится нам при взгляде, брошенном на живую изгородь с противоположного конца осиянного радугой поля. В небе радуга видна нам ясно, но когда она перекидывается через одно широкое поле, ее дальний конец становится едва различимым для нашего зрения; он скорее угадывается, чем видится отчетливо, и все же отблеск ее странной небесной красоты ложится и на листву живой изгороди, изменяя ее волшебным образом. И порой свет, подобный этому, можно заметить на лепестках последних цветов боярышника, что растет в наших полях.

А сразу за изгородью, у которой притаился Орион, словно жидкий опал, мерцал полный чудес барьер, за который не могут проникнуть ни человеческое зрение, ни слух; только голоса эльфийских рогов изредка доносятся с той стороны, но и они предназначены для немногих ушей. И пока Орион сидел в засаде, рога пели и пели где-то за стеной сумерек и, пронизывая эту преграду тусклого света и тишины магическим крещендо своих звенящих нот, достигали его слуха — совсем как солнечный свет пронизывает пустоту, чтобы осветить лунные моря.

Потом рога вдруг умолкли, и даже самый тихий шепот не доносился больше с той стороны границы, и тогда Ориона обступили звуки обычного земного вечера. Но и они тоже раздавались все реже, а единороги не появлялись.

Вот вдали залаяла собака; вот, возвращаясь домой, устало протарахтела по пустынной дороге одинокая телега, и чья-то речь донеслась с аллеи и тут же затихла, не разрушив подступающей тишины, ибо любые слова, казалось, были неуместным вызовом молчанию, опустившемуся на поля, которые мы знаем. И в этой тишине Орион пристально смотрел на границу Страны Эльфов, ожидая единорогов, но ни один из них так и не переступил через разделяющие миры сумерки.

Несомненно, Орион допустил промах, выбрав для охоты то же место, где всего два дня назад он застал врасплох пятерых зверей, ибо из всех тварей, живущих по обе стороны границы, единороги слывут самыми осторожными и пугливыми, неустанно и ревниво охраняющими свою неземную красоту от человеческого глаза. Именно поэтому при свете дня они пасутся за пределами полей, которые мы знаем, и лишь изредка, тихими безопасными вечерами, переходят на нашу сторону, редко удаляясь от спасительной полосы сумерек. Дважды подстеречь этих животных в одном и том же месте, — да еще с собаками, — спустя всего два дня после того, как одно из них было загнано и убито, оказалось еще труднее, чем думал Орион. Причиной же этой ошибки послужило, скорее всего, то, что сердце Ориона все еще полнилось триумфом недавней победы, и потому арена, где это произошло, манила его больше других мест — манила тем очарованием, каким наделены все подобные места. И вот он глядел на сумеречный барьер, ожидая, пока одно из этих могучих существ — широкая и плотная тускло-опаловая тень — гордо вышагнет из клубящегося синеватого сумрака границы. Но единороги все не показывались.

Стоя в своем укрытии, Орион так долго смотрел на стену светящегося мрака, что в конце концов она всецело завладела его вниманием; мысли юноши унеслись вдаль вместе с ее блуждающими огнями, и он возжелал приблизиться к вершинам Эльфийских гор. И подобное желание, должно быть, было хорошо знакомо тем, кто жил на маленьких фермах вдоль края полей, которые мы знаем, — ведь недаром все они постоянно смотрели в другую сторону, мудро отворачиваясь от чудес волшебной страны, что, играя красками, лежала так близко от задних стен их скромных домов, ибо была в ней такая красота, какой не сыскать во всех наших землях. Говорят, что если в юности какой-нибудь фермер заглядится на эти странствующие, перемигивающиеся огни, то для него никогда больше не будет никакой радости ни в наших добрых полях, ни в выведенных плугом прямых красновато-коричневых бороздах, ни в волнах колышущейся ржи и ни в каких других земных вещах, ибо человеческое сердце, возлюбившее эльфийскую магию, будет чуждаться их и вечно тосковать по неведомым горам и существам, не удостоенным благословения Служителя.

Так случилось и с Орионом. Пока он стоял на самом краю магических сумерек и пока над полями догорал наш земной вечер, все здешние помыслы оставили его, и вся забота и интерес юноши обратились ко всему эльфийскому. Из всех людей, что ходили дорогами Земли, в эти минуты он помнил только свою мать; и тут — словно колдовские сумерки нашептали ему что-то — Орион понял, что Лиразель была волшебницей и что сам он тоже принадлежит к древнему магическому роду. Теперь он знал это твердо, хотя никто из людей ему об этом не говорил.

На протяжении многих лет Орион раздумывал, куда могла исчезнуть его мать, и часто он сидел одиноко и молча строил самые разные догадки, но никто не знал, о чем думает дитя. Теперь же ему было ясно, что все это время ответ на его многочисленные вопросы буквально витал в воздухе, и казалось Ориону, что его мать где-то совсем близко, возможно — по ту сторону зачарованных сумерек, что разделяли скромный фермерский край и Страну Эльфов.

И Орион сделал всего три шага и подошел вплотную к границе, так что его нога остановилась на самом-самом краю полей, которые мы хорошо знаем, а барьер оказался прямо перед его лицом; и вблизи он напоминал туман, в глубине которого медленно и плавно танцуют все оттенки жемчужно-серого и голубого.

Но стоило Ориону сдвинуться с места, как у его ног шевельнулась собака, и вся свора, встрепенувшись, стала следить за ним; и как только он остановился, гончие тотчас успокоились. А Орион старался заглянуть за барьер, но не видел ничего, кроме блуждающих расплывчатых пятен, полотен света и сумеречного сияния тысяч и тысяч ушедших вечеров, из которых чудесным образом был сплетен ограждающий Страну Эльфов барьер. И тогда Орион окликнул мать, позвал ее через пропасть многих вечеров, из которых была соткана стена сумерек в том месте, где он стоял, а потом он позвал ее и через время, ибо с одной стороны границы все еще была Земля, стояли человеческие дома, и время измерялось часами, минутами и годами; с другой же ее стороны начиналась Страна Эльфов, где время двигалось по иным законам и вело себя по-другому. Так он окликал ее дважды, и прислушивался, и снова звал, но в ответ ему из Страны Эльфов не раздалось ни шепота, ни крика.

И тогда Орион в полной мере ощутил величие потока, отделившего его от матери, и понял, что он и темен, и широк, и могуч, как те безымянные реки, которые отграничивают наши дни от времен давно прошедших, или как те потоки, что несут свои глубокие воды между нашей повседневной жизнью и нашими сновидениями и мечтами, пролегают между землепашцами и прославленными героями легенд или же между теми, кто еще живет, и теми, кого они оплакивают. Только этот сумеречный барьер искрился, взблескивал, переливался и казался воздушным, как будто и не отделял все ушедшие годы от стремительных и мимолетных часов, что зовутся меж нами Настоящим.

И Орион продолжал стоять, окруженный мерцанием земных сумерек и слыша за спиной редкие, негромкие голоса позднего земного вечера, а перед ним — у самого его лица — чуть покачивалась высшая тишина Страны Эльфов и сиял своей непривычной красотой сумрачный барьер, надежно хранивший эту тишину. Молодой лорд больше не думал ни о чем земном, а только вглядывался в эти глубокие и плотные волшебные сумерки, словно пророк, который, увлекшись запретным искусством, глядит и глядит в туманные глубины магического кристалла. И ко всему, что было эльфийского в крови Ориона, ко всей той магии, которую унаследовал он от своих предков-волшебников, взывали огни воздвигнутого сумерками барьера, и соблазняли, и звали, и манили его. Вот он вспомнил о своей матери, коротающей дни в безмятежном одиночестве вдали от беснующегося Времени, подумал о красотах эльфийской земли, смутно знакомых ему по магическим воспоминаниям, перешедшим к нему от Лиразели — подумал и вовсе перестал обращать внимание на негромкие голоса Земли за спиной. Орион больше не слышал их, и вместе с этими голосами перестали существовать для него все обычаи людей и их человеческие нужды, и все, что они планируют, все, ради чего трудятся не покладая рук и на что надеются; и все маленькие победы, которых люди достигают упорством и терпением, потеряли для него всякое значение. И это новое знание, пришедшее с той стороны границы и заключавшееся в том, что в его жилах течет волшебная кровь, вызвало в Орионе острое желание немедленно отринуть свою зависимость от Времени, оставить земли, томящиеся под суверенной властью часов и лет и задавленные их тиранией. А оставить их он мог, сделав всего лишь пять коротких шагов, которые перенесли бы его в край безвременья — в страну, где его мать сидела подле своего царственного отца, правившего зачарованным миром с высоты удивительного трона — трона из тумана и радуг, что был установлен в зале, об истинной красоте которой даже песня способна лишь намекнуть. И в мыслях своих Орион уже перестал считать Эрл своей родиной — привычный человеческий образ жизни больше не подходил ему, и людские поля не годились для его ног! Вершины Эльфийских гор стали для него тем же, чем бывают для возвращающихся вечером с полей усталых работников гостеприимные соломенные крыши родной деревни; неземное, сказочное стало для Ориона домом.

Так сумеречная граница, на которую молодой лорд смотрел слишком долго, заворожила его, ибо было заключено в ней гораздо больше магии и волшебства, чем в любом земном вечере.

Конечно, существуют люди, которые способны долго глядеть на туманный барьер, а потом отвернуться от него с полнейшим равнодушием, однако для Ориона все обстояло иначе, ибо хотя магия барьера и могла в конце концов зачаровать любого, земные существа поддавались ее воздействию медленно, тяжело, неохотно. Кровь же Ориона откликнулась на зов волшебства мгновенной и жаркой вспышкой всего, что было в ней колдовского, стоило только магии заговорить с ней с бастионов Страны Эльфов, выстроенных из невиданных огней, что плывут в вечернем воздухе, из лучей солнца, что удивляют наши поля сквозь прорехи в грозовых тучах, из туманов, что встают над спокойными лесными ручьями, из мерцания наших цветов при лунном свете, из наших удивительных радуг со всем их размытым семицветием и из свечения давних вечеров, что хранятся в сокровенных уголках памяти самых старых людей. И в это колдовство шагнул Орион, чтобы разом покончить с мирскими заботами и разорвать связь со всеми земными вещами, однако, как только его нога коснулась сумерек, пес, сидевший в траве у живой изгороди в томительном ожидании обещанной погони, слегка потянулся и издал один из тех нетерпеливых звуков, что кажутся человеческому уху больше всего похожими на визгливый зевок. Услышав его, Орион, в котором на мгновение возобладала старая привычка, повернулся к собаке и, наклонившись, потрепал ее за ухом в знак прощания, но тут же все псы окружили его и принялись заглядывать в глаза и тыкаться в ладони влажными носами. И, неожиданно оказавшись в самой середине пришедшей в движение своры, Орион, еще мгновение назад грезивший о сказочном мире и в мыслях своих плывший над просторами Страны Эльфов и взбиравшийся по склонам волшебных гор, неожиданно поддался голосу своей земной природы. И дело было совсем не в том, что охотиться ему нравилось больше, чем жить с матерью за гранью времен в стране деда, — в стране, которая была прекраснее, чем всё, когда-либо описанное в песне, и уж конечно, не в том, что Орион так любил своих собак, что не мог их покинуть. Просто его предки по отцовской линии веками предавались охоте, точно так же как предки матери практиковали магическое искусство в своем безвременье, и влечение к волшебству было в нем сильнее, пока он смотрел на что-то магическое; стоило же ему отвернуться, — и земные корни с не меньшей силой потянули его назад. И хотя прекрасная сумеречная граница только что манила Ориона в волшебную страну, уже в следующее мгновение гончие позвали его в другую сторону. Так для каждого из нас бывает сложно не поддаться воздействию внешних обстоятельств.

И некоторое время Орион раздумывал, стоя среди своих гончих и пытаясь решить, какой путь ему следует избрать, и сравнивал покойные и неторопливые века, что едва текли над бестревожными лужайками и сонными чудесами Страны Эльфов, с жирной и темной пашней, с раздольными пастбищами и невысокими живыми изгородями Земли. И трудно сказать, какое бы решение он в конце концов принял, но рядом с ним были псы: они скулили, толкали его носами, ластились, заглядывали в лицо, разговаривали с ним, — если умеют говорить лапы, хвосты и большие карие глаза, требующие: «Скорее прочь отсюда, прочь!» И среди всей этой сутолоки думать как следует было, конечно, нельзя. Орион колебался и колебался, и в итоге псам все же удалось настоять на своем, и вместе с хозяином они отправились домой через поля, которые хорошо знали.

До конца зимы Орион еще много раз возвращался со своей сворой к границе удивительной Страны Эльфов и ждал там в сгущающихся земных сумерках. Несколько раз ему удавалось увидеть единорогов — огромных и прекрасных, похожих в темноте на белые тени, что бесшумно прокрадывались на нашу сторону в часы, когда затихали земные поля. Но он больше не принес в Эрл ни одного рога и ни разу ему не случилось гнать единорога по полям, которые мы знаем, ибо эти сказочные животные если и появлялись, то удалялись от границ волшебной страны не больше, чем на несколько шагов, и Ориону никак не удавалось отбить от стада ни одно из них. Однажды он чуть не потерял всех своих гончих, и некоторые из них были уже внутри волшебной границы, но с помощью кнута молодой лорд успел вернуть собак обратно. И хотя все закончилось благополучно, Орион хорошо понимал: еще пара ярдов, и зов его земного рога уже никогда не достиг бы их ушей. Именно после этого случая Орион понял, что, несмотря на всю власть, которую он имел над сворой, — пусть даже в этой власти и было нечто магическое, — в одиночку, без посторонней помощи, ему будет очень трудно сдерживать гончих, ибо охотился он слишком близко к границе, перебежав которую, собаки могли пропасть навсегда.

Именно тогда Орион стал присматриваться к вечерним играм парней Эрла и вскоре наметил троих, которые превосходили остальных в силе и ловкости. Из этих троих двое годились в доезжачие,^{31} так что в конце концов после вечерних игрищ — в час, когда в окнах зажигались приветливые огни — Орион отправился в дом первого из них, обладавшего удивительным проворством. Он застал парня дома; когда отец юноши открыл дверь и Орион вошел, кандидат в доезжачие и его мать поднялись навстречу ему из-за стола, за которым ужинали. И Орион вежливо осведомился, не согласится ли такой-то пойти с его сворой, чтобы кнутом водворять на место псов, если они попробуют свернуть в сторону.

И тогда вдруг наступила тишина. Всем в Эрле было известно, что Орион охотится на странных зверей и посещает со своей сворой странные места, а никто из жителей селения ни разу не переступал границ полей, которые мы знаем. И этот парень тоже боялся отправляться за пределы известного мира, да и родители его не были настроены отпускать сына неизвестно куда, так что в конце концов неловкое молчание было нарушено многочисленными извинениями, невнятными отговорками и недоговоренными фразами. И Орион понял, что юноша никуда не пойдет.

Тогда он отправился домой к второму кандидату. И здесь тоже горели свечи, и был накрыт стол, за которым ужинали молодой человек и две пожилые женщины. Им-то и рассказал Орион о том, как сильно он нуждается в доезжачем, а потом спросил юношу, не согласится ли он стать его подручным на охоте, но обе пожилые женщины в один голос вскричали, что парень слишком молод, что он уже не может бегать так быстро, как когда-то, что он не достоин такой великой чести и что собаки никогда не будут ему послушны. И, кроме этих они приводили и другие разнообразные доводы, но вскоре стали повторяться и путаться, и Орион, покинув их, направившись к домику третьего юноши. Но и там повторилась та же история: несмотря на то, что старейшины отчаянно желали для Эрла хоть какого-нибудь волшебства, непосредственное соприкосновение с ним — и даже простая мысль о чем-нибудь магическом — смущала и пугала простой люд. Никто из жителей поселка так и не захотел уступить лорду своего сына, чтобы он скитался неизвестно где и сталкивался с тварями, опасность которых была изрядно преувеличена мрачными слухами, расползавшимися по селению подобно большой и зловещей туче, так что Орион в очередной раз отправился в путь один, сопровождаемый только сворой, которую он вывел из долины на возвышенность и заставил бежать на восток — туда, куда так не хотели идти люди Земли.

Стоял конец марта, и Орион спал в башне своего замка, когда ранним и свежим утром до его слуха донесся задорный, звонкий крик петухов. И блеяние овец с далеких холмов тоже проникло в спальню, чтобы разбудить Ориона, а петухи внизу продолжали громко орать, вторя весне, чей голос разносился над землей вместе с солнечным светом. И, встав с кровати, Орион тут же спустился на псарню, и вскоре работники, первыми вышедшие в поля, увидели, как он поднимается по косогору в сопровождении всех своих пятнадцати гончих, издалека напоминавших просто светло-коричневые пятна на зеленой траве. Затем Орион снова заспешил через поля, которые мы знаем, и еще до того как солнце село, достиг той полоски земли, от которой люди отворачивали свои взоры, где среди плодородного бурого глинозема дома стояли обратившись всеми дверьми и окнами на запад, и где на востоке сверкали над сумеречной границей бледно-голубые вершины Эльфийских гор.

И Орион двинулся со своими собаками вдоль последней живой изгороди, чтобы оказаться поближе к границе, но не успел он достичь ее, как вдруг заметил совсем близко лису, которая, выскользнув из толщи зачарованного барьера, пробежала несколько шагов по траве и, вильнув пушистым хвостом, снова исчезла. Тогда Орион остановился, чтобы посмотреть, что лисица будет делать дальше, и вскоре зверек опять появился в полях, которые мы знаем, но тут же шмыгнул обратно в мерцающие сумерки. И гончие тоже следили за странным поведением лисы, не выказывая, впрочем, никакого особенного желания ринуться за ней в погоню, ибо они уже отведали крови легендарного единорога.

Орион тем временем прошел еще немного вдоль сумеречной стены, двигаясь в том же направлении, куда бежала лиса, и его любопытство все возрастало, ибо рыжая бестия то выскакивала из туманной мглы, то снова скрывалась в ней. Гончие же следовали за Орионом нехотя, очень быстро утратив всякий интерес к тому, что проделывает какая-то глупая лиса. И загадка ее необычного поведения в один миг разъяснилась, когда из сумерек неожиданно выскочил не кто иной, как Лурулу — выскочил прямо в наши поля, ибо это с ним играла лисица.

— Человек, — громко сказал на языке троллей Лурулу обращаясь то ли к самому себе, то ли к лисице, своей подруге по играм, и Орион сразу вспомнил существо, которое когда-то появилось в его детской с амулетом времени на пальце и которое так забавно прыгало по полкам и потолку, не на шутку разозлив опасавшуюся за свои плошки Жирондерель.

— Тролль! — воскликнул Орион на том языке, слова которого нашептывала ему Лиразель, рассказывая сказки народа троллей и напевая их древние песни.

— Кто ты, знающий язык троллей? — спросил Лурулу, и Орион назвал свое имя, но оно ничего не говорило троллю. Впрочем, он тут же присел, чтобы немного порыться в том, что заменяет троллям память, и, перебирая множество мелких воспоминаний, которые сумели избежать и губительного влияния времени, царящего в знакомых нам полях, и сонной апатии эльфийского безвременья, почти сразу наткнулся на впечатления, оставшиеся от посещения Эрла. Тогда тролль внимательно посмотрел на Ориона и принялся размышлять дальше, но Орион назвал ему имя своей августейшей матери, и Лурулу тотчас исполнил то, что среди троллей Страны Эльфов именуется «самоуничижением по пяти точкам», а именно пал на колени и прикоснулся к земле лбом и локтями. И, выразив таким образом свои чувства, он взвился в воздух в высоком прыжке, ибо постоянная почтительность была не в его характере.

— Что ты делаешь в людских полях? — спросил Орион.

— Играю, — ответил Лурулу.

— А чем ты занимаешься в Стране Эльфов?

— Наблюдаю время, — сказал тролль.

— Меня бы это не заинтересовало, — небрежно заметил Орион.

— Просто ты никогда не пробовал, — возразил Лурулу. — В человеческих полях нельзя наблюдать время.

— Почему нет? — удивился Орион.

— У вас оно движется слишком быстро.

И Орион некоторое время обдумывал полученный ответ, однако так и не сумел в нем разобраться, ибо, ни разу не побывав за пределами знакомых нам полей, он был знаком только с ходом нашего, земного времени, сравнить которое Ориону было не с чем.

— Сколько лет пронеслось над тобой с тех пор, как мы в последний раз виделись в Эрле? — задал вопрос Лурулу.

— Лет? — переспросил Орион.

— Должно быть, не меньше ста, — предположил Лурулу.

— Почти двенадцать, — сказал Орион. — А над тобой?

— Для меня все еще сегодня, — беспечно ответил тролль.

И Ориону сразу расхотелось говорить о времени, ибо ему не нравилось обсуждать вопросы, в которых он разбирался гораздо хуже какого-то тролля.

— Не согласился бы ты быть моим доезжачим и бежать за моими гончими с кнутом во время охоты на единорогов в человеческих полях? — спросил он, и Лурулу, внимательно посмотрев на собак, заглянул в их темно-карие глаза, а псы потянулись к нему своими исполненными подозрений носами и стали принюхиваться.

— Это же собаки, — сказал Лурулу с таким видом, словно сей факт говорил не в их пользу. — Но у них приятные мысли.

— Значит, ты согласен? — уточнил Орион.

— М-м… да, пожалуй, — кивнул тролль.

И тут же, не сходя с места, Орион вручил ему свой длинный кнут, а сам затрубил в рог и в сумерках пошел прочь, велев Лурулу собрать свору и вести ее следом.

При виде хлыста в руках тролля псы слегка забеспокоились и снова начали принюхиваться к Лурулу, однако так и не смогли признать в нем человека; подчиняться же существу, которое было не больше их ростом, гончим не хотелось. В первый момент они подбежали к нему просто из любопытства, а насытив его, стали с отвращением разбегаться в разные стороны, мигом позабыв об охотничьей дисциплине. Оказалось, однако, что многочисленными способностями щуплого на вид тролля не стоило пренебрегать, да еще с таким вызывающим видом. Кнут в руке существа с той стороны границы, — а в тонких пальцах Лурулу он казался чуть не втрое больше обычного, — неожиданно взлетел вверх, потом метнулся вперед и сухо щелкнул одного из псов прямо по носу. Пес коротко взвыл и принялся удивленно озираться, а его товарищи растерянно замерли, очевидно полагая происшедшее случайностью, но ременный кнут снова свистнул в воздухе и с еще большей меткостью щелкнул по другому собачьему носу, и тогда гончие увидели, что вовсе не слепой случай направил эти жалящие удары, а точный глаз и верная рука. И с этого момента вся свора стала благоговеть перед Лурулу, хотя от него даже не пахло человеком.

Не успел Орион и на сотню шагов отойти от границы, как бледно-голубые вершины Эльфийских гор пропали из вида, ибо их немеркнущие пики были скрыты плотной темнотой земного вечера, сгущавшегося над полями, которые мы хорошо знаем. И в этой темноте шел домой Орион со своими гончими, и ни одна овчарка не охраняла стада на кишащих волками пустынных нагорьях так надежно и не собирала овец такой тесной группой, как Лурулу собирал свору. Он появлялся то слева от нее, то справа, то сзади и — в зависимости от того, куда направлял свои стопы нарушитель порядка, — мог даже перепрыгнуть через всю стаю, мгновенно оказываясь там, где требовалось его участие.

Так они шли и шли; вскоре над их головами загорелись в вышине россыпи удивительных земных звезд, и Лурулу то и дело задирал голову, чтобы полюбоваться на них, как некогда делали это все мы, однако в основном его внимание было приковано к гончим, так как теперь тролль оказался в мире Земли и не мог не озаботиться здешними делами. И ни разу не было так, чтобы замешкавшийся пес не отведал кнута, который с резким хлопком опускался на нос или на кончик хвоста ослушника, и тогда в воздух взлетали щепотка пыли, горстка рыжеватых волосков или несколько вырванных из кнутовища волокон. Пес же взвизгивал и спешил нагнать свору, а все остальные знали, что направленный твердой рукой удар снова попал в цель.

Уверенность в обращении с кнутом, меткость удара и даже определенное изящество обычно приходят к человеку, который посвятил ремеслу доезжачего ни много ни мало — целую жизнь, то есть примерно лет двадцать постоянных упражнений. Иногда это искусство практикуется в семейном кругу, передаваясь от отца к сыну, так сказать, напрямую, и это намного лучше и эффективнее, чем годы тренировки, но ни многолетняя практика, ни вошедшая в плоть и кровь привычка не дают такой меткости, какую может дать одна вещь — магия. Взмахи кнута Лурулу — столь же быстрые, как рефлекторный поворот глаз, и удары точно в намеченное место — такие же прямые, как взгляд в упор, несомненно, не имели ничего общего с нашей Землей. И хотя постороннему человеку могло показаться, будто кнут в лапах тролля трещит и щелкает точно так же, как в руках обычного охотника, все собаки на собственных шкурах убедились, что Лурулу владеет им со сноровкой, явно превосходящей человеческую.

Когда Орион снова увидел селение Эрл и стал спускаться со своими гончими и со своим новым доезжачим в долину, над которой уже вставали, поднимаясь из труб, ранние дымки, в небе появились первые признаки рассвета. И пока они шли по улице, с обеих сторон им подмигивали вспыхивающие в окнах огни, однако, когда они наконец добрались до пустых собачьих вольер, в селении еще властвовали ночной холод и тишина. И после того как гончие свернулись клубочками на своих соломенных подстилках, Орион нашел место и для Лурулу — то был заброшенный чердак, где валялись пустые мешки и несколько охапок сена, да дремало на стропилах с полдюжины голубей, не захотевших вернуться в голубятню на крыше. Здесь Орион и оставил тролля, а сам отправился к себе в башню, отупев от голода и бессонных ночей и чувствуя усталость, о которой наверняка даже не вспомнил бы, если бы удалось ему найти единорога. Впрочем, болтовня тролля, которого Орион повстречал у сумеречной границы, несомненно, напугала этих осторожных животных и сделала дальнейшее ожидание бесполезным.

И Орион быстро заснул, но троллю на чердаке не спалось. Он долго сидел на охапке соломы и наблюдал, как течет время. Сквозь трещины в рассохшихся ставнях ему было видно движение звезд по небосводу; потом он заметил, что звезды поблекли, а еще некоторое время спустя тролль обратил внимание, как набирает силу совсем иной свет и стал свидетелем удивительного чуда — восхода солнца. Потом Лурулу исследовал полутьму чердака, наполненную воркованием голубей, и некоторое время потешался над их беспокойными повадками, в то время как его чуткие уши ловили шорох и возню других птиц в ветвях соседних вязов, шаги людей, бредущих ранним утром на работы, голоса коров и лошадей, тарахтенье повозок и многие другие звуки. И все они дышали одним — переменами, которые принесло с собой утро, и Лурулу обрадовался, что попал в край перемен. Да что там край — вся Земля беспрерывно менялась! Гниение досок, из которых был сколочен чердак, рост мха на штукатурке стен, тление мусора в щелях пола — все, казалось, пело одну и ту же песню о переменах, которых не избежит ничто.

И тролль подумал сначала о вековом спокойствии, хранящем красоту Страны Эльфов, а потом и о своем племени, которое он оставил, гадая, что бы сказали его сородичи, если бы увидели Землю такой, какая она есть.

И голуби в панике слетели со стропил, напуганные раскатами смеха Лурулу.

День склонялся к вечеру, но Орион все еще крепко спал, и даже гончие тихо лежали в вольерах, равнодушно поглядывая вокруг; шаги же людей внизу и громыхание телег ничего для Лурулу не значили, и он начал испытывать легкие приступы одиночества. Другое дело — лесистые долины, где обитают бурые тролли; там их так много, что никто не чувствует себя одиноким, и все как один сидят смирно и наслаждаются либо красотой Страны Эльфов, либо собственными нечестивыми помыслами, и лишь в редкие моменты, когда зачарованная страна просыпается и выходит из состояния естественного покоя, над полянами разносится веселый смех троллей. Иными словами, тролли в волшебной стране ощущали себя не более одинокими, чем кролики в своей колонии на уклоне солнечной луговины, однако во всех полях Земли был только один тролль, и было ему грустновато.

Потом Лурулу заметил распахнутую дверцу голубятни, которая располагалась футах в десяти от двери сеновала и футах в шести выше нее. На сеновал вела лестница, прибитая к стене железными скобами, однако между чердаком и голубятней ступенек не было — скорее всего для того, чтобы лестницей не воспользовались кошки. Но главное — из распахнутой дверцы голубятни доносились воркующие звуки жизни, которые и привлекли внимание одинокого тролля.

Прыжок от одной двери до другой был для Лурулу сущим пустяком, так что он приземлился в голубятне даже не утратив выражения нахального дружелюбия, неизменно присутствовавшего у него на лице, однако испуганные птицы ринулись к своим окошкам в такой панике, что едва не оглушили его хлопаньем крыльев, и в считанные секунды тролль снова остался один как перст.

Оглядев голубятню изнутри, Лурулу сразу же решил, что ему здесь нравится. Больше всего ему пришлись по душе многочисленные следы кипящей здесь жизни: почти целая сотня полочек-гнезд из сланца и известки, тысячи перьев и острый запах плесени. Старинная простота и спокойствие сонной голубятни казались Лурулу почти родными, а огромные, забитая пылью паутина по углам лишь добавляли ей уюта. Правда, тролль не знал толком, что это такое, ибо никогда не видел паутины в Стране Эльфов, однако это не помешало ему по достоинству оценить изящество и мастерство, с какими она была сплетена.

И действительно, почтенный возраст старой голубятни, затянутые паутиной углы, отставшая штукатурка, обнажавшая красный кирпич стен, подгнившая дранка на потолке и неструганные, рассохшиеся доски пола придавали здешней сонной атмосфере некоторое сходство с вечным покоем Страны Эльфов, однако и под голубятней, и вокруг нее Лурулу то и дело замечал нарастающую суету земного дня. Даже лучи солнца, попадавшие сюда сквозь круглые вентиляционные отверстия и ложившиеся на обшарпанную стену, чуть заметно двигались.

Тем временем снаружи послышался шум возвращающейся голубиной стаи — хлопанье крыльев и цокот коготков по сланцевой черепице, однако забираться внутрь птицы не спешили, и Лурулу, бросив взгляд в один из летков, увидел на расположенной чуть ниже крыше какого-то сарая большую тень голубятни, по коньку которой носились из стороны в сторону суетливые тени птиц.

Полюбовавшись старым седым лишайником, покрывавшим большую часть нижней крыши, — а на его сером фоне очень красиво выделялись аккуратные желтые пятна более молодой поросли, — Лурулу стал прислушиваться. Где-то в отдалении раз шесть или семь крякнула утка, потом раздались шаги человека, пришедшего в стойло внизу, чтобы вывести лошадь. Сонно тявкнула только что проснувшаяся дворняга, и с неистовым криком пронеслись высоко в небе спугнутые кем-то галки, гнездившиеся на башне замка. Проследив за их полетом, Лурулу неожиданно заинтересовался низкими кучевыми облаками, которые быстро плыли над вершинами далеких холмов. Потом его отвлек крик дикого голубя, скрывавшегося в густых ветвях ближайшего дерева, и голоса нескольких мужчин, которые прошли прямо под голубятней, а еще некоторое время спустя Лурулу с изумлением заметил то, на что в прошлый визит на Землю ему было просто недосуг обратить внимание. Оказывается, здесь даже тени домов двигались, ибо пока тролль прислушивался и глазел по сторонам, тень голубятни, в которой он сидел, чуть-чуть переместилась по крыше внизу, закрыв своим краем самое большое и красивое пятно молодого желтого лишайника.

Это было поразительно! Куда ни глянь, всюду что-то двигалось, что-то менялось, и Лурулу в волнении принялся сравнивать эту потрясающую картину с глубоким и безмятежным покоем своего собственного дома, где мгновения — гораздо более медлительные, чем тени домов на Земле — никуда не неслись и не кончались до тех пор, пока все заключенное в них удовольствие не оказывалось вычерпано до дна обитающими в Стране Эльфов существами.

А потом, в шелесте и посвисте крыльев, стали возвращаться голуби. Они слетали с самых высоких башен замка, где на время укрылись от напугавшего их незнакомого, странного существа, ибо чувствовали себя в полной безопасности под защитой огромной высоты и древних зубчатых бастионов, и, присаживаясь снаружи на подперекладины летков, наклоняли головы набок и одним глазом смотрели на тролля, а он смотрел на них. Некоторые голуби были чисто белыми, однако у сизых шейка была с радужными переливами — едва ли менее прекрасными, чем те краски, что составляли славу и великолепие Страны Эльфов, и Лурулу, тихо сидевшему в углу под их настороженными взглядами, захотелось поскорее завоевать доверие этих разборчивых существ.

И видя, что эти суматошные дети беспокойного эфира и Земли по-прежнему не спешат влететь в голубятню, тролль попытался успокоить их, прибегнув к такому верному средству, как привычная голубиному племени суетливая беготня, которой — так ему, во всяком случае, казалось — с наслаждением предаются все, кто живет в известных нам полях. И тогда Лурулу вдруг высоко подпрыгнул, одним махом взлетев на каменную полочку, потом метнулся к противоположной стене нагула, а оттуда — обратно к двери, но его старания были вознаграждены лишь испуганным хлопаньем крыльев, уносивших своих обладателей подальше от опасности. И только через некоторое время тролль догадался, что голуби предпочитают тишину и покой.

И вскоре снова раздались шорох крыльев, топот маленьких лапок по крыше и скрежет коготков по сланцу, однако и на этот раз птицы вернулись в голубятню не сразу, и одинокий тролль коротал время, выглядывая из окошек и наблюдая обычаи Земли. На нижней крыше он заметил трясогузку и следил за ней, пока она не набегалась и не упорхнула; потом два воробья слетели на землю, где было рассыпано зерно, и их тоже Лурулу не обошел своим вниманием. Все эти птицы были троллю в диковинку, и потому за каждым движением воробьев он следил с таким же интересом, с каким мы наблюдали бы за поведением зверька незнакомого нам вида.

А когда воробьи улетели, на пруду снова закрякала утка, и голос ее прозвучал столь многозначительно, что Лурулу потратил целых десять минут, пытаясь расшифровать смысл ее слов, и, хотя в конце концов, отвлеченный другими любопытными событиями, он бросил это занятие, его не оставляла уверенность, что утка хотела сообщить что-то важное.

Потом в небе снова пронеслись галки, но их крики звучали почти игриво, и тролль не обратил на них внимания, зато долго прислушивался к возне голубей, которые упорно не хотели возвращаться в голубятню. Он не пытался перевести, что они говорят, — просто Лурулу нравилась их негромкая, чуть картавая речь, и он думал, что они рассказывают друг другу историю жизни на Земле, и это его тоже вполне устраивало. И, слушая негромкие голоса голубей, тролль решил, что Земля, должно быть, существует уже довольно давно.

А за коньками крыш виднелись кроны высоких, еще голых деревьев (за исключением вечнозеленых дубов, нескольких лавров, сосен, тисов и плюща, карабкавшегося по стволам вверх), однако почки на буках готовы были вот-вот лопнуть, а солнце так весело играло на ветвях и листве, что лавры и плющ буквально светились. Потом откуда-то прилетел ветер; он принес с собой дым близкого очага, и Лурулу сразу же посмотрел в ту сторону. И совсем рядом он увидел высокую стену, сложенную из серого камня и ограждавшую разнежившийся в лучах весеннего солнца сад, и ранняя бабочка, беспечно порхавшая в чистом солнечном воздухе, вдруг устремилась туда, а по дорожке в саду медленно прошествовала пара павлинов.

И пока Лурулу смотрел, как тени домов наползают на нижние ветви сверкавших под солнцем деревьев, и слушал петушиный крик и собачий лай, на крыши пролился внезапный легкий дождь, и голуби тут же захотели вернуться домой. Они снова появились в отверстиях летков и стали искоса рассматривать тролля, но Лурулу на сей раз вел себя очень тихо, и через несколько секунд голуби — хотя и видели, что странное существо ни в коем случае не является их собратом — все же решили, что оно не может принадлежать и к кошачьему племени, и уже без опаски вернулись на улицы своего крошечного поселка под крышей голубятни, чтобы в уюте и тепле рассказывать древние сказки.

И Лурулу тоже захотелось порадовать птиц чудесными сказками своего народа и драгоценными легендами Страны Эльфов, однако он быстро обнаружил, что голуби не понимают языка троллей. Тогда он уселся на полу и стал слушать, как они беседуют между собой, и скоро ему начало казаться, что их воркующая речь призвана успокоить суету Земли и что, возможно, это и не речь вовсе, а сонное заклятие против самого Времени, благодаря которому оно не может причинить вреда голубиным гнездам. Так думал Лурулу, ибо он еще не постиг природу нашего времени и пока не знал, что никто и ничто в наших полях не в силах противостоять его стремительному бегу. Да и сами голубиные гнезда были выстроены на развалинах старых гнезд — на толстом слое разных отходов и мусора, который Время рассыпало по полу голубятни, точно так же как все сущее за ее стенами покоилось на спрессованных обломках древних скал, но всеобъемлющая беспрестанность этого процесса разрушения еще не была ясна троллю до конца, ибо его острый ум был предназначен прежде всего для того, чтобы его обладатель чувствовал себя комфортно в тишине и спокойствии зачарованной Страны Эльфов, и потому в первую очередь Лурулу задумался о вещах менее значительных. Видя, что голуби успокоились и ведут себя вполне дружелюбно, тролль спрыгнул на сеновал и вернулся с охапкой сена, которое расстелил в углу, устраиваясь со всем возможным удобством. Голуби же, смешно дергая шеями, искоса на него поглядывали, однако в конце концов все же решили принять тролля в качестве постояльца, а он свернулся на своей подстилке и снова стал слушать историю Земли, которую, как ему казалось, рассказывали эти мирные птицы, хотя он и не понимал ни слова из их языка.

А время шло, и тролль почувствовал, что ему хочется есть; и проголодался он гораздо скорее, чем в Стране Эльфов, где всякий раз, чтобы насытиться, ему достаточно было просто протянуть руку и сорвать несколько ягод, что висели на нижних ветвях деревьев, окаймлявших укромные тролличьи лощины. И именно потому, что тролли едят эти ягоды всякий раз, когда их настигает голод, — что случается, впрочем, довольно редко, — эти удивительные плоды зовутся тролленикой.

В конце концов Лурулу выбрался из голубятни и, спустившись с чердака, отправился разыскивать заросли тролленики, но не нашел вообще никаких ягод, ибо как всем нам хорошо известно, в наших полях ягоды поспевают только в определенное время года; и это тоже можно отнести к одной из шуток времени. Лишь для тролля мысль о том, что все ягоды на Земле должны поспеть и отойти в течение одного сезона, была слишком удивительной, чтобы вообще прийти ему в голову, к тому же все внимание Лурулу было поглощено человеческими домами, которые обступили его со всех сторон; он внимательно их рассматривал и вдруг заметил в полутьме одного из навесов крысу, которая медленно пробиралась по своим делам. Крысиного языка Лурулу, конечно, не знал, однако, когда двое, пусть они даже принадлежат к разным племенам, стремятся к одному и тому же, каждый из них каким-то удивительным образом с первого взгляда понимает, чего хочет другой. Так все мы бываем на редкость близоруки во всем, что касается чужих желаний, однако стоит нам встретить кого-то, чьи интересы совпадают с нашими, и мы очень скоро догадываемся об этом без всяких слов. Поэтому стоило Лурулу увидеть крысу, как он тотчас понял, что она ищет еду, и тогда тролль бесшумно пошел за ней.

Вскоре крыса нашла мешок овса, добраться до которого было проще простого; она прогрызла мешковину так же быстро, как расправилась бы со стручком гороха, и принялась наслаждаться едой.

— Ну как? Вкусно? — спросил тролль на своем языке.

И крыса с подозрением покосилась на него, сразу отметив и его сходство с человеком, и его отличие от собак. В целом же Лурулу скорее разочаровал ее, поскольку, смерив его долгим взглядом, крыса молча отвернулась и, переваливаясь, выбралась из-под навеса. Тогда Лурулу тоже поел овса и нашел его довольно приятным.

Наевшись, тролль вернулся в голубятню и долго сидел там возле одного из маленьких окошек глядя поверх крыш на то, как странно течет на Земле время. На его глазах тени поднялись выше по стволам деревьев, и солнечный блеск померк на глянцевых листьях лавров, а плющ и каменные дубы стали из серебристо-седых бледно-золотыми. А тени все ползли и ползли, и весь мир продолжал меняться.

И еще Лурулу увидел, как старик с длинной и узкой белой бородой медленно приблизился к вольерам и, отворив дверцу, вошел внутрь и стал кормить гончих обрезками мяса и требухой, которую вынес из сарая, и сразу вечерняя тишина огласилась нетерпеливыми голосами псов. А старик уже выбрался из загородки и побрел прочь, и его медлительный шаг казался внимательному троллю как нельзя более соответствующим всеобщей суете Земли.

Потом появился еще один человек, — он привел лошадь и поставил в стойло под голубятней; вскоре человек ушел, а лошадь аппетитно захрупала засыпанным в кормушку овсом.

Тени ползли все выше и выше, и вот солнце в последний раз скользнуло по верхушкам самых высоких деревьев и по шпилю колокольни, а красноватые почки на верхних ветвях буков вспыхнули, словно тусклые рубины. Бледно-голубое небо застыло, охваченное удивительным безмятежным спокойствием; легкие белые облака налились огненно-желтой краской, и на их фоне пронеслась стайка черных грачей, спешивших на ночлег в какую-нибудь тихую рощу у подножия холмов.

Картину более мирную трудно было себе представить, но для тролля, который наблюдал за всем этим из гнилой, заваленной грудами пыльных перьев голубятни, шумная перекличка летящих грачей, лихорадочное биение множества рассекающих небо крыльев, громкая еда лошади в стойле, неспешное шарканье возвращающихся домой ног и скрип затворяемых ворот и калиток служили еще одним доказательством того, что в полях, которые мы знаем, ничто и никогда не пребывает в покое, и потому сонный и ленивый поселок, дремавший в долине Эрл и знавший о других краях и землях не больше, чем их жители знали о нем, казался простодушному Лурулу средоточием всей земной суеты.

Но наконец солнечный свет ушел даже с вершин далеких холмов, и над голубятней засиял тонкий молодой месяц; из своего окошка Лурулу не мог его видеть, однако он сразу заметил, что вечерний воздух приобрел какой-то новый оттенок. Эти постоянные перемены так сильно озадачили и взволновали его, что на мгновение Лурулу даже задумался о немедленном возвращении в Страну Эльфов, однако еще больше ему хотелось удивить и других троллей.

И пока это желание не успело покинуть его, Лурулу выбрался из голубятни и отправился искать Ориона.

Тролль нашел Ориона в замке и тут же изложил ему свой план. Суть его сводилась к тому, что для лучшего управления сворой требовалось сразу несколько доезжачих, так как одному Лурулу трудно было уследить за каждой собакой и не дать ей заблудиться в поясе сумерек, окружающем Страну Эльфов, ибо всего в нескольких ярдах от полей, которые мы знаем, начинались пространства, откуда отбившаяся гончая если бы и вернулась когда-то, как поздним вечером возвращаются домой потерявшиеся собаки, то только валясь с ног от усталости — ведь за полчаса, проведенные в зачарованной стране, она могла состариться на несколько лет. У каждой собаки, заявил Лурулу, должен быть свой тролль, который оберегал бы ее, бежал рядом с ней во время охоты и ухаживал за ней, когда голодный и грязный пес возвращается на псарню.

И Орион сразу понял несравненные преимущества этого плана, благодаря которому каждой гончей в его своре управлял бы пусть не великий, но внимательный и острый разум, и велел Лурулу отправляться за троллями. И пока гончие мирно спали, сбившись для тепла в груды на полу двух своих вольер (ибо суки и кобели содержались отдельно), тролль стремительно мчался в Страну Эльфов, держа курс через знакомые нам поля и через сумерки, что начинаются там, где заканчивался лунный свет.

И по пути тролль миновал выбеленный фермерский домик, горевший в темноте ярко-желтым окном, и стены его казались в лунном свете бледно-голубыми. Здесь две сторожевые собаки почуяли тролля и с громким лаем бросились в погоню, и в другой день Лурулу непременно провел бы псов каким-нибудь особенным способом и в конце концов оставил их в дураках, но сегодня его разум был до краев полон предстоящей задачей, поэтому он остался совершенно равнодушен к преследователям и обратил на них внимания не больше, чем если бы он был пухом чертополоха, летящим над полями ветреным сентябрьским днем. И, легко скользя над венчиками трав, Лурулу продолжал нестись вперед длинными прыжками, и вскоре обе собаки, запыхавшись, отстали.

Задолго до того как звезды успели поблекнуть в преддверии рассвета, Лурулу достиг барьера, что отделяет наши поля от общего дома существ, подобных ему самому, и, совершив высокий прыжок через сумеречную стену, покинул привычную для нас ночь и приземлился на четвереньки на землю своей родной страны, над которой сиял бесконечный эльфийский день. И, спеша удивить сородичей новостями, Лурулу помчался дальше, со свистом рассекая неподвижный и плотный воздух волшебной страны, что сияет так, что затмевает блеск наших озер на рассвете и заставляет бледнеть любые наши краски. Издавая на бегу характерные скрипучие крики, при помощи которых тролли сзывают свой народ, он миновал торфяники, где в своих странных жилищах обитали бурые тролли, и достиг леса, где в дуплах огромных деревьев жили другие тролли (ибо существует два родственных племени — тролли болотные и тролли лесные, которые поддерживают дружеские отношения), и в лесу он тоже несколько раз громко проверещал, скликая своих соплеменников. Очень скоро среди цветов в лесной чаще раздался такой громкий шорох, словно вдруг подули все четыре ветра сразу, и этот шорох все нарастал, и тролли, один за другим выскакивая из травы, рядами усаживались вокруг Лурулу. А из пустотелых древесных стволов, из поросших папоротником ложбинок появлялись все новые и новые тролли, а с дальнего края болот подходили целые семьи, обитавшие там в высоких и тонких гомагах, как называются в Стране Эльфов эти странные домики, сделанные из похожей на холст серой ткани, что натягивается наподобие палатки на стоящий торчком шест. В человеческом же языке для именования этих жилищ просто нет подходящего слова.

И все, кто явился на зов Лурулу, рассаживались вокруг него, освещенные мягкими переливами волшебного света, игравшего между сказочными деревьями, чьи высокие стволы намного переросли старейшие из наших сосен, и сверкавшего на свечах кактусов, о которых наш мир имеет лишь смутное представление. И когда многочисленные тролли наконец собрались, когда вся лужайка стала бурой от их тел, словно в Страну Эльфов, прорвавшись из знакомых нам полей, вдруг пришла осень, когда затихли голоса и шорох и вековая тишина снова сгустилась, Лурулу, наконец заговорил и рассказал троллям о Времени.

Никогда прежде в Стране Эльфов не слыхивали ничего подобного. Правда, из врожденного любопытства тролли иногда забирались в поля, которые мы знаем, но Лурулу, побывавший в селении Эрл, единственный имел представление о том, что происходит в гуще людской жизни. Время в поселке, объяснил он троллям, движется со скоростью еще более удивительной, чем над лугами и полями Земли, и в подкрепление своих слов рассказал, как менялся свет, как ползли тени и как воздух был то прозрачным, то светился, то бледнел. Упомянул Лурулу и о том, как на короткое время Земля стала походить на Страну Эльфов своим мягким освещением и богатством сумеречных красок и как в одно мгновение — краткое, словно мысль о далеком доме, — всякий свет погас вовсе, и все краски исчезли. Потом он рассказал троллям о звездах, рассказал о коровах, козах и месяце — трех разновидностях рогатых существ, которые показались ему любопытнее всего, и еще о многом другом, так что в конце концов оказалось, что Лурулу увидел на нашей Земле гораздо больше удивительного и прекрасного, чем мы в состоянии припомнить и назвать, хотя и мы когда-то тоже видим это впервые в жизни. Лурулу же не терял времени даром и, познакомившись с обычаями полей, которые мы знаем, приготовил для пытливых троллей десятки занимательных рассказов, которые крепко удерживали их внимание и заставляли неподвижно сидеть под деревьями и молчать, словно все они действительно были опавшей листвой, прихваченной ноябрьским ночным морозом. И о дымоходах и телегах тролли вообще слышали впервые, а описание ветряных мельниц заставило их пережить непродолжительный, но бурный восторг. Словно зачарованные, слушали они о повадках и привычках людей, и лишь время от времени — как, например, во время рассказа о шляпах — лес сотрясался от взрывов громкого смеха.

Под конец своей зажигательной речи Лурулу заявил, что все они непременно должны своими глазами увидеть и шляпы, и лопаты, и собачьи конуры, и поглядеть в застекленные окна, и побывать на ветряной мельнице. Этим он так разжег троллей, что вся толпа, состоявшая из десятков бурых тел, заволновалась и заходила ходуном, ибо сородичи Лурулу славятся своим неуемным любопытством.

Но вовсе не на природную любознательность троллей делал Лурулу главную ставку, ибо была у него в запасе еще одна приманка. В конце своей речи Лурулу заговорил о высокомерных, сдержанных, презрительных, блистательных единорогах, которые заговаривали с троллями не чаще, чем наши коровы — с лягушками, когда приходят напиться к пруду. Все тролли знали, где обитают эти надменные звери и готовы были следить за их перемещениями и докладывать о них человеку, а в награду за это Лурулу пообещал, что им тоже будет предоставлена возможность поохотиться на единорогов, да не одним, а с собаками! И какими бы поверхностными ни были знания троллей о собаках, страх перед этими друзьями и помощниками человека (о чем я, кажется, уже упоминал) был настолько присущ всем, кто привык спасаться от опасности бегством, что тролли злорадно захохотали при одной мысли о том, что на единорогов охотятся с гончими.

Так, умело разжигая любопытство троллей и играя на их неприязни к царственным единорогам, Лурулу удалось сделать Землю вдвойне привлекательной для своих сородичей. Чувствуя близкий успех, он тихонько хихикал и щурился от удовольствия, ибо среди троллей никто не пользуется большим уважением, чем тот, кому удастся поразить остальных, продемонстрировав им какой-нибудь загадочный предмет или устроив какую-нибудь веселую шутку или мистификацию; Лурулу же сумел показать троллям целую Землю, традиции которой слывут среди тех, кто склонен к рассуждениям и анализу, столь необъяснимыми и странными, насколько может пожелать самый любознательный исследователь.

Но тут встал и заговорил один старый седой тролль — тот самый, что слишком часто пересекал сумеречную границу Земли, чтобы подглядывать за человеческими привычками; пока же он подглядывал, Время добралось и до него и сделало из бурого серым.

— Должны ли мы уйти, — торжественно вопросил он, — из лесов, что так хорошо известны нашему народу? Должны ли мы оставить радости и красоты нашей страны, чтобы увидеть что-то новое и быть в конце концов уничтоженными Временем?

И в ответ на эти слова по толпе троллей пробежал неясный гул — пробежал и затих далеко в лесу подобно гудению наших земных жуков, что спешат по домам теплым летним вечером.

— Разве не «сегодня» хотим мы увидеть? — продолжал тем временем тролль. — Там это называют «сегодня», хотя никто не знает толком, что это такое! Во всяком случае, вернувшись через границу, чтобы взглянуть на него еще раз, вы его уже не застанете, ибо на Земле Время бушует и неистовствует, словно потерявшиеся собаки, которые, забегая на нашу сторону и не умея вернуться домой, то лают, то скулят, то мечутся в испуге и ярости.

— Вон оно как!.. — сказали на это тролли, хотя мало что поняли — просто мнение седого тролля имело в лесу определенный вес.

— Давайте же хранить наше «сегодня», — сказал авторитетный тролль, — пока оно у нас есть. Не дадим заманить себя в края, где «сегодня» так легко потерять, потому что каждый раз, когда люди его теряют, их волосы становятся чуть белее, руки слабеют, лица делаются печальнее, и все они оказываются на шаг ближе к «завтра».

И так торжественно и мрачно произнес он это последнее слово, что бурые тролли испугались.

— А что происходит с людьми в этом «завтра»? — спросил один тролль.

— Они умирают, — ответил седой тролль, — а остальные копают в земле яму и кладут туда умершего. Я видел это своими собственными глазами. А после этого, если верить словам, которые они при этом произносили, человек отправляется на Небеса.

И тролли содрогнулись, и их дрожь разнеслась далеко по лесу.

Тут Лурулу, который все это время сидел молча и, сердито нахохлившись, слушал, как самый авторитетный тролль порочит Землю, куда он вознамерился отвести своих родичей, не выдержал и вскочил, горя желанием сказать слово в защиту полей, которые мы знаем.

— Небеса — это очень хорошее место, — с горячностью возразил Лурулу, хотя ему почти не приходилось слышать сколько-нибудь внятных рассказов о них.

— Туда попадают только праведники да блаженные, — парировал седой. — К тому же на Небесах полным-полно ангелов. Что там делать порядочному троллю? Ангелы очень быстро его поймают, потому что — как говорят — у ангелов есть крылья. И так они будут ловить троллей, а поймав — пороть. Порка же может продолжаться целую вечность.

И, услышав это, бурые тролли заплакали.

— Ну, нас не так-то легко поймать, — неуверенно возразил Лурулу.

— У ангелов есть крылья, — напомнил седой тролль.

И все тролли опечалились еще больше и затрясли головами, ибо быстрота крыльев была известна каждому. Правда, птицы Страны Эльфов по большей части только парили в ее плотном воздухе, любуясь легендарной красотой своей родины, которая обеспечивала им кров и пищу и о которой они иногда принимались петь, однако тролли, любившие играть вдоль границы и часто пробиравшиеся в поля, которые мы знаем, видели стремительные петли и пике земных птиц и дивились им, как мы дивимся божественному чуду. Поэтому-то каждый хорошо знал, что если за каким-нибудь бедным троллем вдруг устремится пара хищных крыльев, то вряд ли ему удастся спастись.

— Увы!.. — воскликнули тролли.

И седой замолчал, да и мало что можно было добавить к сказанному, ибо лес и без того полнился печалью троллей, что сидели под деревьями и думали о Небесах, боясь попасть туда слишком скоро, а именно этим мог закончиться их поход в поля Земли.

И Лурулу тоже больше не спорил. Да и бесполезно было спорить сейчас, ибо его сородичи были слишком печальны, чтобы внимать любым аргументам. Поэтому, стоя в почтительной и благоговейной позе и выбирая самые длинные и мудрые слова, он заговорил с ними самым мрачным тоном, заговорил о великих и важных вещах. И если что и способно развеселить загрустившего тролля, так это ученая заумь и торжественность речи, а уж над почтительным благоговением — как и над любым другим проявлением мудрости — они готовы покатываться со смеху буквально часами. Благодаря этой уловке Лурулу удалось снова привести свою аудиторию в состояние легкомысленного веселья, каковое и является наиболее естественным состоянием всякого тролля. Когда же эта цель была достигнута, он снова завел речь о Земле, рассказав несколько историй об эксцентричных привычках и обычаях людей.

Мне не хочется писать о вещах, о которых говорил Лурулу, ибо в противном случае я рисковал бы задеть достоинство и самоуважение моего читателя и тем самым нанести ей — или ему — глубокую рану, в то время как моей первейшей задачей является доставлять читателям удовольствие. Как бы там ни было, весь волшебный лес вздрагивал и трясся от смеха, и седому троллю никак не удавалось вставить ни слова, дабы умерить любопытство и энтузиазм, с новой силой вспыхнувшие в сердцах бурых троллей, стремившихся поскорее узнать, что это за существа такие, что живут в домах из камней, имеют на голове таинственную шляпу, а еще выше — дымоход, и почему они разговаривают с собаками, а со свиньями — не хотят; смешнее же всего, что тролли только могли себе представить, была необъяснимая серьезность людей. И вскоре всеми ими овладело страстное желание немедленно отправиться на Землю, чтобы своими глазами увидеть свиней, телеги и ветряные мельницы и вдоволь посмеяться над человеком. И так быстро изменилось настроение троллей, что Лурулу, который обещал Ориону привести не больше двух десятков троллей, пришлось постараться, чтобы сдержать возбужденную толпу и не дать ей тут же отправиться в поля, которые мы знаем; ведь дай он своим сородичам волю, и в Стране Эльфов не осталось бы ни одного тролля, ибо даже седой ветеран передумал и готов был бежать с остальными. В конце концов Лурулу выбрал пятнадцать троллей и повел их к таящей множество опасностей границе Земли, и все они с радостью покинули полумрак родного леса, летя над землей, словно подхваченные ветром дубовые листья в ненастную ноябрьскую пору.

Пока тролли вскачь неслись к Земле, чтобы вдоволь похохотать над человеческими привычками, Лиразель чуть пошевелилась на коленях у отца, который, торжественный и спокойный, неподвижно сидел на своем троне изо льда и тумана почти двенадцать человеческих лет. Потом принцесса вздохнула, и ее вздох, разнесшись над сонными равнинами мечты, слегка потревожил покой Страны Эльфов. И рассветы с закатами, смешанные с мерцанием сумерек и бледным светом звезд и служившие зачарованной земле вместо солнца, ощутили эту едва уловимую грусть Лиразели, и их сияние чуть заметно потускнело, ибо и магия, сохранившая все эти источники света, и все заклятия, что связали их воедино, чтобы освещать неподвластный Времени край, не могли противостоять печали, что темной волной поднималась в душе принцессы, принадлежащей к эльфийскому королевскому роду. А вздыхала она потому, что даже сквозь блаженный покой Страны Эльфов донеслась до нее мысль о Земле, и тогда среди всего великолепия зачарованной земли, о котором может рассказать только песня, Лиразель вызвала в памяти образы шиповника, первоцвета и некоторых других трав и цветов, что полюбились ей в знакомых нам полях. И, мысленно вернувшись в эти поля, она представила себе Ориона, отгороженного от нее неведомым числом земных лет и живущего ныне где-то по ту сторону волшебной границы. Все магические чудеса Страны Эльфов, вся ее красота, которую нам не дано представить никаким напряжением фантазии, ее глубочайшее спокойствие, способное убаюкать столетия так, что они спят бестревожно и не чувствуют шпор Времени, все волшебное искусство отца Лиразели, не дающее увянуть ничтожнейшей из лилий, и даже заклятия, при помощи которых король обращал в реальность любые грёзы и желания — все это больше не занимало принцессу, не дарило ей удовольствия и не связывало воображения, которое устремлялось все дальше и дальше за сумеречную границу. Вот почему ее вздох разнесся так далеко над всей волшебной страной, тревожа безмятежно дремлющие цветы.

И король тоже ощутил печаль дочери, услыхал ее разбудивший цветы вздох и почувствовал, как тоска Лиразели всколыхнула глубокое спокойствие Страны Эльфов, хотя и было это возмущение таким легким, что его можно было сравнить только с тем, как заблудившаяся в летней ночи пичуга колышет портьеру окна, чуть касаясь ее тяжелых складок трепещущим крылом. И хотя он прекрасно понимал, что, сидя с ним на троне, о котором можно рассказать только в песне, Лиразель печалится всего лишь о Земле и вспоминает какой-то милый земной образ, сравнивая его с немеркнущей славой Страны Эльфов, это не вызвало в его магическом сердце ничего, кроме сочувствия; так мы жалеем ребенка, который пренебрегает тем, что для нас свято, но может вздыхать по какой-нибудь тривиальной мелочи. И чем ничтожнее казалась королю Земля — беспомощная жертва Времени, которая нынче здесь, а в следующий момент исчезнет; мимолетное видение, проносящееся вдалеке от берегов зачарованной страны; мир слишком коротко живущий, чтобы представлять интерес для отягощенного магией ума, — тем сильнее король жалел свое дитя, грустящее из-за пустого каприза, которому принцесса неосмотрительно позволила увлечь себя и который — увы! — был связан с вещами, обреченными на неминуемое и скорое исчезновение. Да, Лиразель была несчастна, но король не испытывал ни гнева, ни досады в отношении Земли, завладевшей ее воображением. Гораздо важнее было для него то, что самые сокровенные чудеса Страны Эльфов не доставляют Лиразели удовольствия; вздохи ее были адресованы чему-то другому, и его могучее искусство должно было незамедлительно исполнить ее желания. И тогда король отнял свою правую руку от той удивительной поверхности, на которой она покоилась — от поверхности таинственного трона, выкованного из музыки и миражей, — и поднял вверх, и великая тишина пала на Страну Эльфов.

Большие круглые листья в лесной чаще оборвали свой неумолчный шорох, словно высеченные из мрамора застыли птицы и твари, и даже бурые тролли, скакавшие к Земле, вдруг остановились в благоговейном молчании. И среди этой тишины стали вдруг слышны негромкие жалобные звуки, похожие и на тихие вздохи по чему-то такому, чего не в силах выразить никакие песни, и на голоса слез, что звучали бы, если бы каждая соленая капелька ожила и, научившись говорить, попробовала рассказать о неисповедимых путях печали. И понемногу все эти тихие шепоты сплелись в торжественную и величавую мелодию, которую хозяин зачарованной страны вызвал к жизни мановением своей волшебной десницы, и эта мелодия не торопясь рассказывала о рассвете над бесконечными болотами на далекой Земле или какой-нибудь другой планете, неизвестной в Стране Эльфов — о рассвете, который медленно встает среди глубокой тьмы, звездного света и пронизывающего холода, о рассвете бессильном, морозном, не радующем ничей глаз, едва затмевающем сияние равнодушных звезд, наполовину скрытом тенями гроз и штормов и все же ненавидимом всеми темными тварями; о рассвете, рождающемся долго и мучительно, пока в одно мгновение тусклое марево болот и стылое небо не озарятся вдруг золотым светом, за которым хлынет многоцветное великолепие ослепительных красок; и дальше рассвет станет расти бурно, неудержимо, торжествующе, пока самые черные тучи не порозовеют и не поплывут в лилово-синем океане, а самые темные скалы, стерегущие ночь, не засияют ослепительным червонным золотом.

И когда мелодия не смогла больше ничего прибавить к рассказу об этом чуде, которое всегда было и осталось чужим Стране Эльфов, король шевельнул рукой, словно махал пролетающим птицам, и зажег над своей волшебной страной другой рассвет, призвав его с одной из ближайших к Солнцу планет. Свеж и прекрасен был этот рассвет, хотя и явился он из далеких, не известных никакой географии пределов и веков давно забытых, не занесенных даже в анналы истории. Тысячей зорь встал он над Страной Эльфов, прежде не знавшей рассветов, и капельки эльфийской росы, повисшие на кончиках согнутых травинок, вбирали его свет в свои крошечные хрустальные сферы, навеки сохраняя в себе удивительную и яркую красу похожих на наши небес, которую они увидели впервые за несчитанные столетия своей зачарованной жизни. Медленно, словно бы даже не очень охотно разгорался рассвет над непривычными к нему землями и затоплял красками, которыми день за днем упиваются в пору цветения наши желтые нарциссы и наши дикие розы, беззвучно и жадно подставляя утру свои полураскрытые после ночи чашечки. И на странные, длинные листья эльфийских деревьев лег какой-то новый отблеск, а от чудовищных их стволов пролегли невиданные в Стране Эльфов тени и заскользили по траве, которая и не подозревала об их приближении; и башни дворца, постигая это новое чудо (разумеется, чуть менее прекрасное, чем они сами) и признавая его магическую природу, откликнулись на него свечением своих священных окон, которые вспыхнули вдруг над равнинами Страны Эльфов как озарение и смешали мазки бледно-розового с безмятежной голубизной Эльфийских гор. И дозорные, что веками сидели на выступах этих сказочных вершин, следя за тем, чтобы ни с Земли и ни с какой-нибудь другой звезды не проникло в зачарованную страну ничто ей чуждое, увидели, как осветилось в предчувствии рассвета сумеречное небо и, вскинув рога, затрубили так, как трубили, предупреждая Страну Эльфов о появлении чужака. И стражи уединенных долин в тени своих страшных утесов поднесли к губам рога легендарных быков и воспроизвели сигнал еще раз, и эхо, подхватив повторенный мраморными ликами скал клич, донесло его до самых отдаленных и диких гор и ущелий, так что вскоре вся Страна Эльфов зазвенела трубными голосами тревоги, предупреждающими о том, что что-то постороннее вторглось в ее пределы. И к этой насторожившейся, замершей в ожидании земле, вдоль утесов которой поднялись к небу магические клинки, вызванные сигналами рогов из почерневших ножен, чтобы отразить врага, пришел нежный, бескрайний, золотисто-розовый рассвет — древнейшее из всех известных человеку чудес. И дворец, полный волшебства, заклинаний, магии, полыхнул в ответ своей ледяной голубизной не то в знак гостеприимства, не то бросая вызов сопернику, и его яркое сияние добавило красоты эльфийской земле, о которой способна рассказать разве что песня.

И в этот момент король еще раз взмахнул рукой, которую по-прежнему держал вровень с хрустальными зубцами своей короны, и по его приказу стены магического дворца раздались, чтобы явить Лиразели бесконечные лиги зачарованного королевства. Благодаря магии, сплетенной движением пальцев короля, она увидела и темно-зеленые леса, и влажные равнины Страны Эльфов, и торжественные бледно-голубые горы, и долины, охраняемые их сверхъестественными обитателями, и всех сказочных зверей, что бродили в полутьме под покровом густой листвы, и даже шумную ватагу троллей, что неслись к границам Земли. И еще увидела Лиразель дозорных, поднявших к губам рога, на которых играли яркие краски рассвета, и это было ясным доказательством величайшего триумфа ее отца, сумевшего при помощи своего сокровенного искусства приманить из невообразимой дали утреннюю зарю, призвать ее только для того, чтобы умиротворить дух дочери, потрафить ее капризам и отвлечь от мечтаний о Земле. И Лиразель видела лужайки, на которых веками праздно дремало Время, не засушившее ни одного цветка из тех, что их обрамляли; и новая заря, что, рассеивая томные краски Страны Эльфов, вставала над ними, пришлась принцессе по душе, ибо с ее приходом любимые ею лужайки обрели красоту, какой не знали они, пока удивительный и прекрасный рассвет не совершил свое дальнее путешествие и не смешался с сумерками зачарованной земли. И ярче, чем прежде, горели, сверкали и серебрились над лужайками легендарные шпили и башни дворца, о котором может рассказать только песня.

И от этой ослепительной красоты отвел взгляд король эльфов и посмотрел на дочь, надеясь увидеть, как озарится радостью и удивлением ее лицо, когда станет она взирать на свой сияющий дом, навсегда отвратясь от полей, где властвуют старость и смерть, и где — увы! — Лиразель все это время незримо блуждала. Но глаза принцессы — глаза, ради которых он заставил рассвет отклониться от предначертанного природой пути — хотя и были обращены к Эльфийским горам, с которыми они удивительно сочетались своей голубизной и таинственностью, все же в их магических глубинах, в которые пытливо заглянул король, он увидел все ту же затаенную мысль о Земле!

Мысль о Земле… И это несмотря на то, что он взмахнул рукой и, использовав свое могущество, начертал в воздухе таинственный знак, призывающий в Страну Эльфов чудо, которое должно было доставить Лиразели удовольствие и радость от встречи с родным домом! Все его владения ликовали при встрече с этим волшебством, и даже дозорные на поднебесных наблюдательных площадках протрубили свои странные сигналы, и все чудища, насекомые, птицы и цветы — все упивались этой новой радостью, и только здесь, в сердце зачарованного края, его дочь сидела и грустила по чужим полям.

И если бы король показал Лиразели какое-нибудь другое чудо вместо рассвета, он, может быть, и сумел бы вернуть ее мысли домой, однако, вызвав в Страну Эльфов эту экзотическую красоту и позволив ей смешаться с древним очарованием волшебной земли, он только сильней пробудил в дочери воспоминания об утрах, встающих над неизвестными ему полями, где Лиразель в своем воображении играла с маленьким Орионом и где среди английских трав росли простые, английские, не зачарованные цветы.

— Разве этого мало? — спросил король звучным и густым волшебным голосом и указал на свои обширные земли рукой, которая могла вызвать чудо.

И Лиразель вздохнула — этого было мало.

И тогда великая грусть овладела королем-волшебником; дочь была ему дороже всего, но она вздыхала о Земле. Когда-то была у него и королева, которая вместе с ним правила Страной Эльфов, но она была смертной и — как все смертные — умерла, ибо ее вечно влекли к себе холмы Земли, и поэтому она слишком часто отправлялась за сумеречную границу, чтобы увидеть цветущий май или буковые леса в царственном осеннем уборе. И хотя каждый раз она оставалась в полях, которые мы знаем, не дольше одного дня и всегда возвращалась во дворец еще до того, как садилось наше солнце, все же в каждый такой визит Время понемногу касалось ее, и в конце концов королева состарилась и умерла, ибо была всего лишь смертной, хотя и жила в Стране Эльфов. И эльфы, недоумевая, похоронили ее, как хоронят людей, а король остался один со своей дочерью. И вот теперь Лиразель тоже стала тосковать о Земле.

Печаль охватила короля, но — как часто бывает и с людьми — из мрака этой печали, из погруженного в грусть разума возникло иное настроение — поющее, звонкое, исполненное смеха и радости, и тогда король встал со своего трона и поднял вверх обе руки, и охватившее его воодушевление обратилось музыкой, что зазвучала над Страной Эльфов. И вместе с музыкой, что, подобно возвращающемуся в свои берега морю, весело и мощно разливалась над зачарованной землей, все шире и шире распространялся неожиданный и вдохновенный порыв, звавший вскочить и пуститься в пляс, и никто и ничто в Стране Эльфов даже не думало ему противиться. И король торжественно взмахнул руками, и все, что кралось сквозь лесную чащу, что ползало среди листвы, что прыгало с одной голой скалы на другую или паслось среди лилий — словом, все существа во всех укромных уголках, не исключая стражника, охранявшего королевские покои, одиноких дозорных на горных вершинах и даже троллей, которые продолжали нестись к границе Земли, — заплясало под эту музыку, словно брызжущую тем весенним настроением, какое, порой, вселяется в стадо коз, пасущихся на склоне холма ранним и теплым земным утром.

А тролли тем временем подобрались уже довольно близко к сумеречной границе, и их лица сморщились, словно они заранее приготовились потешаться над людскими привычками. Со всем нетерпением, свойственным маленьким и тщеславным существам, они стремились как можно скорее пересечь черту, отделяющую Страну Эльфов от Земли, однако, завороженные чудесной мелодией, не могли больше двигаться к своей цели и только плавно скользили по кругу или по затейливой спирали, отплясывая некий странный танец, больше всего напоминающий вечернюю толкотню комаров, которую мы наблюдаем летом у себя в полях. И мрачные чудовища из старинных легенд в заросшей папоротниками чаще тоже отплясывали менуэты, которые ведьмы создали из своих капризов и насмешек давным-давно, еще в пору своей невообразимо далекой юности, когда на Земле еще не были изобретены города. Деревья в лесу, неуклюже раскачиваясь, медленно выдирали из перегноя узловатые, петлистые корни, напоминающие чудовищные когти, и танцевали, а на их трепещущих листьях водили хороводы мошки и жуки. Даже в колдовском уединении мрачных глубоких пещер пробудились от своего столетнего сна немыслимые сверхъестественные твари и тоже заплясали по сырым каменным полам.

А рядом с королем-волшебником стояла, слегка покачиваясь в такт музыке, заставившей плясать всех обитателей зачарованной земли, принцесса Лиразель, и на лице ее играл слабый отсвет улыбки, ибо втайне от всех она неизменно посмеивалась над могуществом своей непревзойденной красоты. И вдруг король эльфов поднял правую руку еще выше и остановил всех зачарованных танцоров в своей земле, внушив благоговейный трепет всем магическим существам, и над Страной Эльфов зазвучала новая мелодия — гармония нот, уловленная королем среди бессвязных откровений, что с негромким пением бесцельно блуждают в прозрачной голубизне далеко от земных берегов, и вся заколдованная страна в один миг окуталась волшебным очарованием этой странной музыки. И все дикие твари — и те, о существовании которых Земля догадывалась, и те, что сумели укрыться даже от наших легенд — вдруг запели древние песни, которые давно изгладились даже из их памяти, и сказочные духи воздуха спустились из заоблачных высот, чтобы присоединить свои голоса к общему хору. И тогда неведомые и странные чувства вдруг вторглись в вековечное спокойствие Страны Эльфов, и половодье музыки билось своими удивительными волнами о склоны темно-голубых Эльфийских гор до тех пор, пока их вершины не откликнулись странным эхом, похожим на голоса гигантских бронзовых колоколов.

Но на Земле ни этой музыки, ни даже ее эха не было слышно; ни одна нота, ни один звук, ни один еле слышный обертон этой мелодии не сумели преодолеть тонкую границу сумерек, хотя кое-где эти ноты взвивались так высоко, что достигали Небес, и носились над райскими полями, словно невиданные, редкие мотыльки, отзываясь в душах праведников чуть слышными колебаниями, похожими на отзвуки неведомо откуда взявшихся воспоминаний; и ангелы тоже слышали эту музыку, но им было запрещено завидовать ей. И хотя эта чарующая мелодия так и не достигла Земли и наши поля так и не услышали музыки Страны Эльфов, все же и тогда — как и в любые другие века — находились те, кто создавал песни нашей печали и нашей радости, не давая отчаянию овладеть человечеством. Они не слышали ни одной ноты из-за границы зачарованной земли, заглушавшей всякие звуки, но все же их сердца чувствовали танец магических каденций, и тогда они записывали их на бумаге, а земные инструменты исполняли их; так и только так можем мы услышать музыку Страны Эльфов.

И король эльфов еще некоторое время владел вниманием всех существ, бывших его верными подданными, и все их желания, недоумения, страхи и мечты медленно плыли перед ним вместе с музыкой, что была соткана не из земных звуков, а из вещества сумрачных пространств, где несутся по своим орбитам планеты, к которому было добавлено великое множество магических чудес. И наконец, когда вся Страна Эльфов была напитана этой музыкой (как наша Земля бывает напоена теплым весенним дождем), король повернулся к дочери, и глаза его спрашивали: «Какая земля столь же прекрасна, как наша?»

И Лиразель повернулась к нему, чтобы сказать: «Здесь мой дом — навсегда!» Уже ее губы слегка приоткрылись, и в голубизне эльфийских глаз засияла любовь, а прекрасные руки простерлись к отцу, когда и Лиразель, и король Страны Эльфов вдруг услышали печальный голос рога, в который трубил какой-то усталый охотник, бродивший вдоль самой границы зачарованной земли.

Алверик тем временем все скитался в пустынных северных землях, все шел сквозь череду томительных лет, и звук уныло хлопавшего на ветру полога его провисшей серой палатки омрачал и без того безрадостные, холодные вечера. На вечерней заре, когда темнели на фоне бледно-салатового неба стога сена и приходил час зажигать в домах огни, хозяева отдаленных ферм ясно слышали в тишине стук деревянных молотков Нива и Зенда, доносящийся со стороны пустоши, где никто больше не ходил. И дети фермеров, глядящие из окон в надежде увидеть падающую звезду, порой замечали, как за последней живой изгородью, — где мгновение назад не было ничего, кроме синих сумерек, — полощется по ветру истрепанный серый полог. А на следующее утро бывало много разговоров и удивительных предположений, много детской радости и страха, много рассказанных взрослыми удивительных историй, много странных слухов и ожиданий, а также отчаянных вылазок к самому краю людских полей, чтобы тайком, обмирая от сладостного испуга, одним глазком заглянуть в прореху живой изгороди (детям смотреть на восток строго запрещалось). И все это соединялось, смешивалось, сплавлялось воедино благодаря серому чуду, которое появлялось с востока и постепенно обрастало легендами, жившими еще не один год после памятного вечера, хотя сам Алверик давно ушел со своей палаткой дальше.

Так летели дни, и одно время года сменялось другим, но вперед и вперед шел одинокий маленький отряд, состоящий из потерявшего жену лорда, одного лунатика, одного безумца и старой серой палатки на старом кривом шесте. Им были знакомы все звезды и понятны все ветра, их мочили дожди, окружали сыростью туманы, сёк град, и только приветливые желтые окна, что горели в ночи, обещая приют и тепло, были близки путешественникам — ведь именно с ними они прощались перед очередным переходом, ибо нетерпеливые сны Алверика будили его в самый ранний и холодный предрассветный час. Но как бы рано ни просыпался Алверик, Нив, не медля ни минуты, тоже вскакивал с земли и принимался распоряжаться и покрикивать, так что еще до того, как сонные дома оживали первыми признаками утра, отряд уходил, спеша продолжить свой безумный поход. И каждое утро Нив неизменно предсказывал, что уж сегодня они точно найдут Страну Эльфов, — и так проходил день за днем, год за годом.

Давно оставил отряд Тил, предрекавший им удачу в своих зажигательных песнях. Его воодушевление согревало Алверика в самые холодные зимние ночи и поддерживало на самых трудных и каменистых маршрутах, но однажды у вечернего костра Тил, который назавтра должен был вновь вести их за собой, вдруг запел о локонах какой-то девушки, и прошло совсем немного времени, прежде чем как-то в сумерках, напоенных благоуханием цветущего боярышника и песнями черных дроздов, он решительно повернул в сторону человеческого жилья и вскоре женился на юной фермерской дочке; с той поры Тил больше никогда ни в каких походах не участвовал.

Лошади их давно околели, и Нив с Зендом, завязав все имущество экспедиции в узел, несли его на шесте. Алверик уже и сам не помнил, сколько лет странствует, когда одним осенним утром он неожиданно оставил лагерь и, не сказав своим спутникам ни слова, направился в поля, где жили люди. И глядя ему вслед, Нив и Зенд недоуменно переглянулись, ибо каким-то образом их скособоченные мозги разгадали намерения предводителя быстрее, чем догадался бы о них нормальный человек. Вот только зачем понадобилось Алверику спрашивать дорогу у кого-то другого? Разве для того, чтобы знать, куда идти, ему мало пророчеств Нива и откровений Зенда, которому по секрету поведала истину полная луна?

Но когда Алверик дошел до жилищ людей, из всех, кого он расспрашивал, мало кто соглашался говорить с ним о землях, лежащих к востоку; стоило ему упомянуть о каменистых пустынях, где его отряд скитался все эти годы, как его сразу переставали слушать, словно он признавался, будто ставил свою палатку на равнинах слоистых облаков, которые, пылая яркими красками, плывут перед закатом над самой землей. А те немногие, кто все же отвечал Алверику, твердили одно: только волшебники могут ответить на его вопросы.

И, узнав эту важную истину, Алверик повернулся спиной к полям и живым изгородям и зашагал назад, к своей старой серой палатке, разбитой в землях, о которых никто даже не думал, а возле палатки молча сидели Нив и Зенд и неодобрительно его разглядывали, ибо им было ясно, что Алверик больше не верит ни в истинность безумия, ни в то, что говорит луна. И, когда на следующий день они по обыкновению рано снялись с места, Нив пошел вперед без единого слова.

И после этого отряд пропутешествовал всего несколько недель, когда однажды утром на краю обработанных людьми полей Алверик встретил одного из местных жителей — старика, который наполнял в колодце ведро; и его высокий колпак и таинственный вид подсказали Алверику, что перед ним, несомненно, мудрец или колдун.

— О, господин, преуспевший в искусствах, коих боятся смертные, — сказал Алверик, — у меня есть один вопрос, который я бы хотел тебе задать. Этот вопрос касается будущего…

И колдун оставил свое ведро и с сомнением посмотрел на Алверика, чья оборванная одежда едва ли позволяла надеяться на вознаграждение, обычно уплачиваемое теми, у кого есть основания вопрошать о будущих временах. И цену за подобные услуги он тут же назвал, но в кошельке Алверика было достаточно денег, чтобы развеять сомнения старика, и тогда колдун указал путешественнику на рощу миртовых деревьев, из-за верхушек которых выглядывал острый шпиль его башни, и попросил прийти туда к восходу Вечерней звезды, ибо именно в этот благоприятный час он готов был открыть Алверику будущее.

А Нив и Зенд снова почувствовали, что их господин увлекся грезами и тайнами, которые не имеют никакого отношения ни к благородному безумию, ни к загадочной луне, и когда Алверик уходил, оба молча сидели у костра, но разум обоих полнился картинами болезненными и жестокими.

Ожидая появления Вечерней звезды, Алверик неторопливо брел под темнеющими небесами через обработанные людьми поля, и наконец оказался перед сработанной из древнего дуба дверью, по которой при каждом дуновении ветра негромко скребли гибкие ветви мирта. На стук Алверика вышел юный ученик мага и по старой деревянной лестнице, которой крысы, похоже, пользовались чаще, чем человек, провел в комнату на вершине башни.

Колдун встретил Алверика в шелковом плаще черного цвета, который, как ему казалось, больше всего пристал будущему, — без него, во всяком случае, он не мог заглядывать в грядущие года. Когда ученик удалился, маг подошел к высокому бюро, на котором возлежал толстый том в кожаном переплете, и, подняв на Алверика взгляд, поинтересовался, что хочет он узнать о будущем и чего от него ждет. И Алверик спросил, как ему отыскать дорогу в Страну Эльфов. Тогда маг открыл почерневший от времени том и начал перелистывать страницы, и первые листы книги были совсем чистыми, и лишь ближе к середине на них появились многочисленные письмена, каких Алверик никогда не видел. Когда же он выразил свое недоумение, маг объяснил, что книги, подобные этой, рассказывают обо всем на свете, но он сам всегда считал главным предметом своей заботы именно будущее, и потому овладел только той частью книги, в которой рассказывается о грядущих годах. Разумеется, добавил колдун, в Школе Магов он мог бы обучиться и большему, если бы только ему не было противно знать все те глупости, которые человек уже совершил.

Потом он погрузился в чтение, а Алверик стал прислушиваться к тому, как потревоженные его приходом крысы возвращаются на свои улицы и проспекты, которыми, по всей вероятности, служили им ступеньки старой лестницы. Наконец маг нашел то, что искал в будущем, и сообщил Алверику, что было записано в его книге: он ни за что не попадет в Страну Эльфов, покуда на поясе у него висит магический меч.

И Алверик заплатил колдуну сколько тот потребовал, а сам, опечаленный, пошел прочь, ибо опасности зачарованной земли, которые не могла бы отвести даже самая лучшая сабля, выкованная в человеческой кузнице, были известны ему лучше многих. Невдомек было Алверику, что куда бы он ни направился, заключенная в его мече магия оставляла в воздухе легкий привкус или аромат подобный запаху молнии, способный, к тому же, проникать через сумеречную границу и разноситься над всей Страной Эльфов; и, конечно, не знал он и того, что по этому запаху король эльфов узнавал о его появлении и отводил свои границы подальше, дабы Алверик не смог снова вторгнуться в его королевство. И все же он поверил тому, что прочел маг в своей книге, — оттого-то и было ему невесело.

И вот, оставив скрипучие дубовые ступени во власти крыс и времени, Алверик прошел через миртовую рощу, пересек возделанные человеком поля и вернулся к тому унылому месту, где среди каменистой пустоши одиноко серела его изодранная палатка — такая же безмолвная и скучная, как и Нив с Зендом, что сидели подле нее. Наутро, снявшись с места, они впервые повернули на юг, ибо любые дальнейшие странствия казались Алверику бессмысленными, расстаться же со своим волшебным мечом и оказаться лицом к лицу с магическими опасностями без поддержки колдовства он не смел. И Нив с Зендом молча ему подчинились и больше не направляли его своими восторженными пророчествами или откровениями луны, ибо им было ясно, что Алверик советовался с кем-то другим.

Много томительных дней прошло в одиноком и скучном странствии, и отряд успел зайти довольно далеко на юг, но сотканная из плотных сумерек граница Страны Эльфов по-прежнему пряталась от них. И все же Алверик ни разу не задумался о том, чтобы бросить меч, ибо теперь он твердо знал, что Страна Эльфов боится заключенной в нем магии, а вернуть Лиразель при помощи клинка, который страшен только людям, он почти не надеялся. И вскоре Нив снова начал изрекать свои пророчества, а Зенд приходил в палатку Алверика каждое полнолуние и будил его своими сказками. Но несмотря на таинственный вид, который напускал на себя Зенд, несмотря на экстаз, который охватывал Нива во время его откровений, Алверик уже догадался, что все эти сказки и пророчества — дело пустое и бесполезное, и что ни те, ни другие не помогут ему отыскать зачарованную землю. И все же даже это печальное знание не мешало ему, как прежде сворачивать лагерь еще до рассвета, как прежде мерить шагами каменистую пустошь, как прежде искать сумеречную границу.

Так прошло еще несколько месяцев.

Но однажды — там, где неухоженный край Земли сплошь порос вереском, сбегавшим по склону к каменистой пустыне, и где отряд остановился на очередной ночлег, — Алверик увидел женщину в колпаке и плаще колдуньи, которая мела вереск метлой. И каждый взмах ее был направлен от наших полей на восток — в сторону каменной пустыни и в сторону Страны Эльфов, и летели из-под метлы тучи черной сухой земли и песка. Тогда Алверик оставил свой жалкий лагерь и, встав рядом с ведьмой, стал смотреть, как она метет, но она все продолжала свою нелегкую работу, мерно и сильно взмахивая метлой и отступая вслед за облаком пыли все дальше и дальше от полей, которые мы знаем. Лишь некоторое время спустя ведьма подняла голову, чтобы посмотреть, кто стоит с ней рядом, и Алверик увидел, что это — Жирондерель.

Он сразу узнал старую колдунью, хотя с той поры, когда они виделись в последний раз, прошло много лет, и она тоже узнала его, ибо заметила под изорванным в лохмотья плащом магический меч, который когда-то сделала для молодого лорда у себя на холме. Даже кожаные ножны не помешали Жирондерели понять, что это тот самый меч, ибо она сразу уловила исходящий от него запах магии, растекавшийся в спокойном вечернем воздухе.

— Мать-колдунья! — воскликнул Алверик.

А Жирондерель низко поклонилась ему, потому что, хотя она и была колдуньей и состарилась задолго до того, как появился на свет отец Алверика, она хорошо помнила владыку Эрла, которого забыли многие в долине.

И Алверик спросил, что она делает здесь, среди вереска, да еще с метлой.

— Подметаю мир, господин, — ответила колдунья.

И Алверик задумался, что за сор метет старая колдунья, и от чего поднимается такая густая пыль, что, клубясь, уплывала все дальше и дальше в темноту, уже начинавшую собираться за границами нашего мира.

— Зачем, мать-колдунья? — спросил он.

— В мире скопилось слишком много вещей, которых в нем быть не должно, — объяснила Жирондерель.

А Алверик снова поглядел на тучи серой пыли, что плыли из-под метлы в сторону эльфийских берегов.

— Нельзя ли и мне отправиться с ними, мать-колдунья? — попросил Алверик. — Двенадцать лет я искал Страну Эльфов, но ни разу не видел даже вершин Эльфийских гор.

И старая ведьма участливо посмотрела на него, а потом перевела взгляд на меч.

— Он боится моей магии, — задумчиво сказала она, и ее глаза осветились светом какой-то мысли или разгаданной тайны.

— Кто? — спросил Алверик.

Жирондерель опустила глаза.

— Король, — сказала она.

И Жирондерель рассказала Алверику, как король волшебной страны каждый раз отступает перед тем, что однажды нанесло ему поражение — отступает и уводит за собой все, чем владеет, ибо не выносит никакой магии, способной тягаться с его искусством.

А Алверик никак не мог взять в толк, почему сей могущественный владыка столь ревниво относится к магии, что висела у его пояса в потрескавшихся и покрытых царапинами ножнах.

— Таков его обычай, — объяснила Жирондерель.

Но Алверик все еще не верил, что Страна Эльфов каждый раз бежит от него.

— Он повелевает могущественными силами, — добавила колдунья.

Но Алверик все равно был готов сразиться с этим страшным владыкой и с любым его волшебством, но и маг, и колдунья — оба предупредили его, что с мечом он никогда не найдет зачарованной земли. Как же он сможет пройти через седой лес, охраняющий чудесный дворец, если не будет вооружен? Выйти же против заколдованных деревьев с любым клинком, выкованным на людских наковальнях, было все равно что идти без оружия вовсе.

— Мать-колдунья! — вскричал тогда Алверик. — Неужто может случиться, что я больше никогда не попаду в Страну Эльфов?!

Тоска и печаль, прозвучавшие в его голосе, тронули сердце Жирондерели, и в ней пробудилось сострадание, которое тоже было волшебным.

— Ты должен отправиться туда, — сказала она твердо.

И пока Алверик стоял в траурной полутьме позднего вечера, наполовину погрузившись в отчаяние, наполовину — в мечты о Лиразели, колдунья достала откуда-то из-под плаща маленькую сверленную гирю, которую она отобрала у одного торговца хлебом.

— Проведи этой гирей вдоль клинка, от рукояти до самого острия: она расколдует меч, и король ни за что не узнает, что это за оружие.

— Но будет ли меч помогать мне, как прежде? — спросил Алверик.

— Нет, — ответила ведьма. — Но как только ты перейдешь границу, потри те места, к которым прикасался фальшивой гирей, вот этим свитком…

И с этими словами она снова порылась под плащом и достала кусок пергамента, на котором было написано какое-то стихотворение.

— Он снова вернет мечу его магическую силу, — пояснила она.

И Алверик принял у нее из рук гирю и свиток.

— Не допускай, чтобы эти два предмета соприкасались, — предупредила Жирондерель, и Алверик убрал их в разные карманы.

— После того как ты перейдешь границу, — присовокупила колдунья, — король может снова передвинуть Страну Эльфов, куда ему захочется, но и ты, и меч останетесь в ее пределах.

— Скажи, мать-колдунья, не рассердится ли на тебя король эльфов, если я поступлю, как ты сказала?

— Рассердится?! — воскликнула Жирондерель. — Рассердится!.. Да он будет просто взбешен, и ярость его будет такой, какой не увидишь у тигров!

— Я не хотел бы навлечь на тебя подобную беду, мать-колдунья, — покачал головой Алверик.

— Ха! — снова воскликнула ведьма. — Что мне до его гнева?

Ночь надвигалась на них, и торфяники, и самый воздух над ними стали черными, как плащ ведьмы. И, все еще смеясь, Жирондерель растаяла в темноте, так что скоро в ночи остались только мрак и ее смех, но, как ни старался Алверик, он не мог разглядеть старой колдуньи.

И тогда он двинулся обратно к лагерю, с трудом пробираясь среди камней на свет одинокого костра.

Как только над пустошью занялось утро и все скучные валуны и серые камни озарились его неярким светом, Алверик достал облегченную гирю и осторожно провел ею по обеим сторонам клинка, так что его магический меч оказался расколдован. И все это Алверик проделал, укрывшись в палатке, пока его спутники спали, ибо ему не хотелось, чтобы они догадались, что он последовал стороннему совету, не имевшему отношения ни к пламенным пророчествам Нива, ни к тем откровениям, которые нашептывала Зенду луна.

Увы, болезненный сон безумия не был настолько крепок, чтобы Нив не услышал негромкий скрежет гири по металлу и не приоткрыл хитрый глаз, чтобы подсмотреть за Алвериком.

После того как дело было сделано, Алверик разбудил Нива и Зенда, и они, явившись на зов, сложили палатку и нанизали на шест свои жалкие пожитки. И в тот день Алверик сам повел отряд вдоль края хорошо знакомых нам полей, ибо ему не терпелось поскорее увидеть страну, которая так долго от него скрывалась. А Нив и Зенд шли за ним и несли шест, с которого свисали их тощие узелки и изорванная палатка.

И сначала они приблизились к границе нашего мира, чтобы пополнить запас продовольствия, которое вскоре после полудня приобрели у одного фермера, жившего на уединенном хуторе так близко от края известных нам полей, что его дом был, наверное, самым последним на всем обозримом пространстве. Путешественники купили у него и хлеб, и овсяные лепешки, и сыр, и копченую свинину, и многое другое и, сложив провизию в мешки, повесили их на шест, а потом попрощались с фермером и повернули прочь от его владений и от всех обработанных человеком полей, которые мы так хорошо знаем. И не успел пасть на землю вечер, как над живой изгородью они увидели странное голубоватое сияние, озарившее луг незнакомым мягким светом, который — они знали! — не мог быть земным.

То был сумеречный барьер, граница Страны Эльфов.

— Лиразель! — вскричал Алверик и, вытащив меч из ножен, зашагал прямо к сумеречной стене, и за ним поспешили Нив и Зенд, чьи подозрения тут же вспыхнули с новой силой, мигом превратившись в жгучую ревность к любой магии и откровениям, которые исходили не от них.

Только раз позвал Алверик свою Лиразель. Потом, — зная, что в этом зачарованном мире нельзя полагаться на голос, — он взял в руки охотничий рог, висевший у него на боку на тонком ремешке, и поднес к губам, и затрубил, и рог прозвучал устало, словно и его утомили долгие скитания. Но вот Алверик уже почти вступил в толщу сумеречного барьера, и на его роге заиграли отблески магического света из Страны Эльфов…

И тут Нив и Зенд вдруг швырнули свой шест в эти синие неземные сумерки, и он упал на землю и остался лежать, словно обломок бушприта неведомого корабля на берегу еще не открытого моря, а оба безумца схватили своего господина.

— Страна снов и мечты! — воскликнул Нив. — Разве мало я видел снов?!

— И там не бывает луны! — поддержал товарища Зенд.

И Алверик ударил Зенда мечом по плечу, но расколдованный клинок оказался настолько тупым, что лишь несильно ушиб его, и тогда Нив и Зенд вырвали у Алверика меч и поволокли назад. И сил у них оказалась гораздо больше, чем можно было предположить, так что в конце концов они одолели своего господина и, вытащив его обратно в знакомые нам поля, — в мир, в котором Нив и Зенд почитались безумцами и, будучи чрезвычайно этим горды, безмерно ревновали к безумию других, — поволокли прочь — подальше от границы, над которой вставали бледно-голубые вершины Эльфийских гор.

Но хотя Алверик так и не попал в Страну Эльфов, голос его рога преодолел плотные сумерки барьера и потревожил воздух зачарованной страны долгим и печальным земным звуком, раздавшимся среди ее сонного спокойствия. И Лиразель услышала этот зов.

Над селением и замком Эрл вовсю бушевала весна. Она заглядывала во все щели, во все укромные уголки, во все потайные места, и ее разлитое в воздухе благодатное тепло будило все живое, не пренебрегая самыми крошечными из растений, заселившими щели старых бочек, землю под плющами и даже трещины в растворе, скреплявшем древние камни стен. В это время года Орион не охотился на единорогов, и не потому, что точно знал, когда у этих сказочных животных начинается брачный сезон (ибо время в зачарованной земле шло совсем не так, как у нас), а потому, что от своих предков-охотников он унаследовал стойкое отвращение к убийству живых существ в пору, когда начинают распускаться цветы и отовсюду несутся беззаботные песни. Поэтому он только и делал, что ухаживал за своей сворой, да глядел на холмы, ожидая возвращения тролля.

Но вот весна отшумела, и в полях запестрели первые летние цветы, а Лурулу все не возвращался, ибо в лесистых долинах Страны Эльфов время движется не так, как в полях, населенных людьми. И вечерами Орион вглядывался в темнеющие дали, пока гряда холмов не становилась совершенно черной, но так и не увидел, как над травой то появляются, то исчезают круглые головы троллей, спешащих в Эрл.

И когда из северных земель донеслось холодное дыхание осенних ветров, Орион все еще ждал Лурулу, хотя сырые туманы и желтеющие листья давно нашептывали ему об охоте, а собаки негромко скулили, тоскуя о просторах полей и пахучей цепочке следов, которая, словно таинственная тропа, тянется через весь широкий мир. Но Орион хотел охотиться только на единорогов и продолжал терпеливо ждать своих троллей.

Как раз в один из таких дней, когда земной закат был малиново-ал, а в воздухе ощутимо пахло близкими заморозками, Лурулу в зачарованной стране как раз закончил свой разговор с троллями, и ноги бурого племени — гораздо более проворные, чем заячьи — мигом домчали своих обладателей до сумеречного барьера. И если бы кто-то из жителей знакомых нам полей поглядел в этот час в сторону таинственной границы, где, по всеобщему мнению, заканчивалась наша Земля, — а люди, хотя и очень редко, все же посматривают в этом направлении, — он бы увидел странные серые фигуры, которые осторожно скользили в вечерней мгле. Один за другим тролли приземлялись на нашей стороне после головоломных прыжков через сумеречную границу и, с размаху плюхнувшись в траву, тут же начинали скакать, носиться и кувыркаться, то и дело разражаясь нахальным хохотом, словно только так и можно было вести себя на нашей планете, которая, кстати, была отнюдь не самой захудалой среди себе подобных.

Наконец, они тронулись в путь. С шумом, похожим на тот, какой производит ветер, играющий соломой крыш, тролли мчались мимо одиноких домов, и никто из тех, кто слышал этот тихий звук, даже не заподозрил, какие удивительные твари проносятся в эти минуты мимо. Исключение составляли лишь собаки, чья служба заключается в неусыпном бдении — они одни знают, какие странные существа порой проскальзывают в ночной темноте вблизи наших жилищ и насколько они далеки от всего земного. Сторожевые псы неизменно облаивают цыган, бродяг и всех, кто скитается по свету, не имея своего угла, но еще более свирепо они лают на лесных зверей, ибо ясно чувствуют то неослабевающее презрение, с каким все дикие животные относятся к человеку. И с особенной яростью собаки облаивают лисиц, ибо ощущают ауру таинственности, приобретенную ими в их дальних путешествиях за границы знакомого нам мира, но в ту ночь собаки буквально задыхались от злобы, так что некоторые фермеры даже подумали, уж не подавился ли их пес костью.

А тролли летели над полями дальше, не задерживаясь даже для того, чтобы похохотать над неуклюжей толкотней напуганных овец, ибо берегли свой смех для людей. Вскоре они очутились на холмах, окружающих долину Эрл, и, поглядев вниз, увидели ночь и дым над домами — и то, и другое было серым. И не зная точно, то ли это хозяйка на ночь глядя кипятит чайник, то ли мать сушит платье ребенка, то ли несколько стариков собрались у огня, чтобы погреть древние кости, тролли не стали смеяться над дымом, хотя уже давно решили, что начнут хохотать, как только увидят что-нибудь человеческое. Возможно, однако, что и они, чьи самые серьезные мысли залегали лишь немногим глубже их всегдашней веселости, невольно затрепетали от непривычной близости людей, спавших совсем рядом — под крышами, укрытыми плотной пеленой дыма. Впрочем, в легкомысленных головах троллей благоговение обычно задерживалось не дольше, чем белка раскачивается на кончике самой длинной и тонкой ветки.

Вдоволь насмотревшись на селение, тролли подняли головы и увидели далеко на западе полоску света, горевшую в спустившихся на Землю сумерках. Этот узкий участок неба, все еще окрашенный удивительными красками и подсвеченный меркнущим сиянием ушедшего дня, показался невыразимо прекрасным даже их привыкшим к волшебству глазам, и тролли сразу подумали, что там, по другую сторону долины, лежит еще одна зачарованная страна и что два удивительных, призрачных края сходятся именно здесь, а несколько людских полей затесались между ними лишь по чистой случайности. И, сидя на склоне холма и глядя на запад, они вскоре увидели яркую голубую звезду. То была Венера, взошедшая над западным горизонтом, и все тролли дружно закивали головами, здороваясь с незнакомкой, потому что хотя вежливость и не принадлежала к числу распространенных среди этого народа добродетелей, они сразу поняли, что Вечерняя звезда не имеет никакого отношения ни к Земле, ни к людям, и что она, должно быть, вышла из той, другой, лежащей за западной окраиной мира страны эльфов, о которой они ничего не знали.

А на небосклоне появлялись все новые и новые звезды; с каждой минутой их становилось все больше, и в конце концов тролли даже слегка встревожились, ибо они никогда не слышали об этих мерцающих ночных странниках, что могут появляться из темноты и сиять так ярко. И сначала они говорили: «Троллей гораздо больше, чем звезд», и это действительно ненадолго их утешило, ибо тролли всегда верили в магию больших чисел. Вскоре, однако, звезд стало больше, чем троллей, и пришельцам из Страны Эльфов стало очень неуютно под взглядами множества устремленных на них глаз, но прошло совсем немного времени, и они вовсе позабыли эту смутившую их фантазию, потому что ни одна мысль не способна была огорчать их слишком долго. И, отвратившись от звезд, ветреный интерес троллей перенесся на расплывчатые желтые огни, горевшие где-то рядом за серой дымной пеленой, где стояли уютные и теплые человеческие дома. Какой-то запоздалый жук загудел в воздухе, и тролли оборвали свою болтовню, чтобы послушать, что он им скажет, но они не знали его языка, и жук пролетел мимо. Вдали не переставая лаяла собака; она наполняла ночную тишину своей тревогой, и тролли рассердились на нее, чувствуя, что пес готов встать между ними и людьми. Потом из темноты неожиданно возникло что-то белое, расплывчатое, и бесшумно уселось на суку ближайшего дерева. Неведомое существо повернуло голову сначала налево, чтобы посмотреть на троллей, потом направо и оттуда, совершив полный оборот, опять посмотрело на них, и снова голова повернулась влево, словно таинственный ночной летун никак не мог понять, что за твари перед ним.

— Сова, — догадался Лурулу, и многие из тех, кто был с ним, сразу вспомнили бесшумную птицу, родичей которой они видели много раз, ибо совы любят охотиться вдоль границы Страны Эльфов. А вскоре сова улетела, и они услышали, как она мышкует в полях и низинах; и, когда шорох ее ночной охоты затих, тролли снова стали прислушиваться к доносящимся снизу голосам людей, пронзительному детскому плачу и беспокойному лаю сторожевой собаки, которая тщетно пыталась предупредить хозяев о появлении троллей.

— Какое умное существо, — сказали тролли о сове, ибо им всегда нравился ее ночной крик; голоса же людей внизу и лай собаки казались троллям слишком усталыми и несколько растерянными.

Порой они замечали огни в руках поздних прохожих, спешивших через холмы к Эрлу, или слышали голоса людей, которые подбадривали себя среди ночной темноты и одиночества при помощи песен, заменявших им свет фонаря. Вечерняя звезда становилась тем временем все ярче, а кроны деревьев — все чернее и чернее.

И вдруг из-за пелены дыма и тумана, что поднимался над невидимым ручьем, грянул в темноте бронзовый колокол Служителя, и вся ночь, и долина, и далекие темные холмы отозвались гулким эхом, которое поднималось все выше по склону и наконец достигло того места, где сидели тролли, словно бросая вызов и им, и всем нечестивым тварям, и неприкаянным душам, и существам, что не удостоились благословения Служителя. Но, как ни странно, мерные удары священного колокола, одиноко разносящиеся в ночи, обрадовали ватагу троллей больше всех странностей Земли, о которых они были наслышаны, ибо все торжественное немедленно приводит тролличье племя в самое веселое и легкомысленное расположение духа. Вот и сейчас они сразу приободрились и принялись шушукаться и хихикать.

И пока тролли глазели на сонмище звезд и гадали, настроены ли они дружественно или нет, небосвод приобрел синевато-стальной оттенок, и звезды на его восточном краю замигали и потускнели, а туман и дым над жилищами людей стали почти белыми, и вот уже западный край долины озарился ярким серебристым сиянием, и за спинами троллей взошла над холмами луна. И тут же из святилища Служителя донесся монотонный хор многих голосов, выводящий лунные псалмы, которые по обычаю полагалось исполнять в полнолуние, пока луна еще не поднялась высоко, и ритуал этот назывался в Эрле «Утро Луны».

Колокол давно замолчал, и из долины больше не доносились ничьи голоса; даже беспокойную собаку, не внемля ее предупреждениям, люди заставили замолчать, и над селением слышалась одна только торжественная, одинокая и печальная песнь, которую хор исполнял перед зажженными свечами в маленьком святилище, выстроенном из серого речного камня людьми, жившими и умершими много веков назад. В час восхода полной луны этот гимн — мрачный, как сама ночь, и загадочный, как ночное светило — звучал все громче и громче и был исполнен значения, находящегося за пределами понимания троллей и не имеющего ничего общего с их самыми возвышенными мыслями.

И при звуках лунного псалма бурые тролли дружно, как по команде, взвились с прихваченной заморозками травы и лавиной устремились вниз, в долину, чтобы потешаться над людскими обычаями, высмеивать их святыни и кувыркаться под их торжественное пение.

Множество кроликов вспугнули они на своем пути и, хохоча над их страхом, обратили в стремительное бегство. И над западным горизонтом сверкнул зеленым огнем метеорит, то ли мчавшийся вдогонку за солнцем во исполнение естественного закона природы, то ли предупреждавший жителей Эрла о том, что к их селению приближается неистовое чужое племя, явившееся из-за границ полей, которые мы знаем. Троллям же показалось, что это какая-то гордая звезда не удержалась на небосводе, и они порадовались ее падению со свойственным им злорадным легкомыслием.

Так, хихикая и хохоча, они скатились по темному склону и — невидимые, как все дикие существа, что рыщут в темноте, предпочитая ее дневному свету — ворвались на улицы селения, и Лурулу повел своих сородичей к уже знакомой ему голубятне, куда они и ввалились всей толпой. Напуганные птицы подняли ужасный шум, и поначалу жители Эрла решили, что в голубятню забралась лиса, однако как только голуби вернулись к своим гнездам, тревога сама собой улеглась, и до рассвета никто так и не узнал, что в поселке появилось что-то с той стороны сумеречной границы.

А тролли — ни дать, ни взять поросята возле корыта, — сплошной бурой массой улеглись на полу голубятни, и время летело над ними точно так же, как и над всеми земными обитателями. И хотя разум троллей был невелик, все они прекрасно понимали, что, перейдя границу зачарованной земли, подвергли себя разрушительному действию времени. Как кролики на скалистых возвышенностях знают, чем грозит падение с отвесного утеса, так и живущие вблизи границ Земли существа понимают, в чем заключено коварство времени, и все же тролли пришли в наш мир, ибо его чудеса и соблазны оказались для них слишком сильны. Не так ли поступают иные молодые со своей юностью, расточая ее столь же бездумно и безрассудно, как тролли, пожертвовавшие бессмертием ради минутного удовольствия?

Лурулу, впрочем, показал своим сородичам, как ненадолго приостановить время, которое иначе делало бы их с каждым мгновением все старше и ночь напролет кружило в водовороте земной суеты. Он прижал колени к груди и, закрыв глаза, улегся неподвижно. Это, объяснил он, называется сон, и, заботливо предупредив товарищей, чтобы они ни в коем случае не переставали дышать, хотя во всех остальных отношениях им необходимо было соблюдать полную неподвижность, Лурулу заснул всерьез, и после нескольких неудачных попыток тролли последовали его примеру.

На рассвете длинные лучи солнца проникли в голубятню сквозь три десятка маленьких окошек и разбудили птиц и троллей. И тролли сразу же бросились к окнам, чтобы посмотреть на мир Земли при свете дня, а голуби вспорхнули на стропила и насесты, и, забавно подергивая головами, принялись искоса на них поглядывать. Сородичи Лурулу долго стояли друг у друга на плечах и, приникнув к леткам, обсуждали между собой многообразие и суетность Земли, находя их вполне соответствующими самым удивительным сказкам и легендам, что доносили до них из наших полей странники и прохожие, и все они напрочь забыли о надменных белых единорогах, на которых им предстояло охотиться. В конце концов Лурулу, который то и дело напоминал им об этом, все же сумел выманить всю ватагу с чердака и отвести к собачьим вольерам; там, взобравшись на высокий частокол, тролли увидели гончих.

Когда же псы заметили над изгородью головы пристально глядевших на них троллей, они подняли такой шум, что со всех концов Эрла к вольерам сбежался народ. И, увидев полтора десятка троллей, рассевшихся по всей ограде, жители селения сказали друг другу одно и то же:

— Вот теперь магия пришла в Эрл.

И то же самое сказал каждый, кто услышал об этом чуть позже.

Не было в Эрле человека, который в то утро был бы занят настолько, что не нашел бы времени сходить к собачьим вольерам и вдоволь поглазеть на магию, явившуюся в селение из Страны Эльфов. Жители поселка долго разглядывали троллей, а тролли рассматривали людей, и с обеих сторон нашлось предостаточно поводов для веселья, ибо, как часто бывает, когда встречаются умы разного достоинства, одни смеялись над другими, и наоборот. И быстрые прыжки и наглая повадка голых коричневых существ казались людям столь же чудными и достойными насмешек, как и троллям — высокие черные шляпы, смешные камзолы и серьезные лица жителей Эрла.

Вскоре пришел Орион, при виде которого жители Эрла сняли свои высокие шляпы; тролли же готовы были посмеяться и над ним, но Лурулу уже отыскал где-то свой кнут, и при помощи этого простого, но действенного орудия легко растолковал своим дерзким сородичам, как им надлежит приветствовать того, в чьих жилах течет волшебная кровь королевского рода, правящего Страной Эльфов.

И когда настал полдень, — а в Эрле это было время обеда, — жители селения наконец разошлись по домам, громко прославляя магию, которая пришла, наконец, к ним в долину.

В дни, что последовали за возвращением Лурулу, гончие Ориона узнали, что гоняться за троллем — пустая трата сил, и что рычать на него довольно неразумно, так как вдобавок к легендарной эльфийской скорости каждый тролль был способен взвиться в воздух намного выше всякой собаки; тролли к тому же получили кнуты, с помощью которых они могли отплатить за любую непочтительность, что они и проделывали с меткостью, недоступной ни одному человеку Земли, если не считать тех, чьи праотцы столетиями использовали кнут во время псовой охоты.

Наконец одним ранним утром Орион поднялся на голубятню и вызвал Лурулу, а тот в свою очередь разбудил троллей и повел к вольерам. Там Орион открыл дверцы и повел всю компанию на восток, через холмы и поля, и гончие бежали плотной группой, а тролли мчались рядом, как колли, которые гонят отару овец, и все они направлялись к границе зачарованной земли, чтобы ждать единорогов в том месте, где те выходят из сумерек и пасутся поздним тихим вечером на нашей земной траве. И к тому моменту, когда поля, которые мы знаем, заиграли вечерними красками, охотничий отряд уже приблизился к опалово-голубой границе, что отделяет нашу Землю от Страны Эльфов.

Вскоре земная тьма сгустилась еще больше, и они сели в засаду, поджидая единорогов, и у каждой гончей был свой собственный тролль, который сидел рядом, положив правую руку на загривок пса, успокаивая его и заставляя лежать смирно; в левой же каждый тролль держал кнут. И странная эта компания была совершенно неподвижна, постепенно растворяясь во мгле уходящего вечера.

Когда же Земля стала, наконец, так тиха и темна, как нравилось единорогам, огромные звери бесшумно выступили из сумерек волшебного барьера и успели зайти довольно далеко в поля, которые мы знаем, прежде чем тролли позволили псам пошевелиться. Но как только Орион дал сигнал, гончие легко отрезали одну сопящую и фыркающую бестию от ее эльфийского дома и погнали по полям, что принадлежат человеку.

И наступившая ночь укрыла своей вуалью и волшебный галоп гордого зверя, и опьяненных удивительным запахом гончих, и летящие прыжки троллей.

А когда галки на самых высоких башнях замка Эрл увидели над заиндевевшей травой полей багровый край восходящего солнца, Орион вернулся с холмов, вернулся со своими гончими и своими троллями, и с собой он принес еще одну голову единорога — такую прекрасную, о какой любой охотник может только мечтать. И гончие, утомленные, но гордые, свернулись клубочками в своих вольерах, Орион спокойно улегся в свою кровать, и только тролли, взобравшись на полюбившуюся им голубятню, испытали чувство, которое никто из них — кроме, конечно, Лурулу — не испытывал раньше: то были усталость и тяжкий гнет проходящего времени.

Орион проспал весь следующий день, и все его гончие — тоже; тролли же спали беспокойно, хотя заснули так быстро, как только сумели, ибо надеялись укрыться во сне от неодолимой ярости времени, которое, как они опасались, уже повело против них свою атаку. И вечером того же дня, — пока тролли, гончие и Орион спали, — в кузнице Нарла снова собрался маленький парламент Эрла.

И, потирая руки и улыбаясь, все двенадцать старейшин, раскрасневшиеся от пронзительного северного ветра, несокрушимого здоровья и одолевавших их добрых предчувствий, сразу прошли в дальнюю комнату, ибо — наконец-то убедившись, что их владыка безусловно волшебник, и что теперь в Эрле несомненно произойдет что-нибудь великое и значительное — все они были бесконечно довольны.

— Общинники, — сказал Нарл, обращаясь к собравшимся в соответствии с древней традицией, — разве не стало наконец все благополучно в нашей долине? Взгляните: все, что мы задумывали много лет назад, сбылось, ибо наш лорд — настоящий волшебник, как мы и хотели, и волшебные существа стремятся к нему даже из-за границ нашего мира, и все они покорны его воле.

— Это так, — подтвердил Гезик, торговец говядиной.

Дряхлым, ничтожным, отрезанным от большого мира был Эрл, уединившийся в своей глубокой долине, и ничем не был отмечен он в истории, но эти двенадцать человек любили его и хотели, чтобы в конце концов имя его прославилось. И вот теперь, слушая кузнеца, они радовались как дети.

— Какой другой поселок, — вопросил Нарл, — имеет прямое сообщение с зачарованной страной?

Но Гезик хотя и радовался вместе с остальными, все же выбрал во всеобщем веселье паузу и поднялся.

— Множество странных существ, — начал он, — проникло в наше селение с той стороны. Не может ли оказаться так, что человеку все же ближе всего другие люди, и больше всего подходит ему тот образ жизни, что установился в полях, которые мы хорошо знаем?

Охота на единорога

Но От и Трел высмеяли его.

— Магия лучше! — таково было общее мнение, и Гезик замолчал, не осмеливаясь возражать большинству.

Тем временем крепкий мёд снова пошел по кругу, старейшины заговорили о славе Эрла, и вскоре даже Гезик забыл о своих сомнениях и о смутном страхе, который их породил.

И за этими разговорами они засиделись далеко за полночь, попивая мед, с благословенной помощью которого старейшины могли без труда заглядывать в грядущие годы так далеко, насколько это вообще доступно человеку. Но, несмотря на охватившее их веселье, они все же старались говорить как можно тише, чтобы их не услышал Служитель, ибо радость явилась к ним из земель, где не задумывались о спасении, да и сами старейшины возлагали свои надежды на магию, против которой, как им было прекрасно известно, восставала каждая нота большого колокола, звонившего по вечерам в селении. И, по-прежнему негромко прославляя волшебство, старейшины наконец расстались и, таясь, разошлись по домам, ибо опасались проклятия, которым Служитель проклял единорогов, и не знали, не попадут ли их собственные имена под одно из проклятий, что призывал он на головы всех магических тварей.

И на следующий день Орион дал своим гончим отдохнуть еще немного, а тролли и жители Эрла опять глазели друг на друга. Только через день молодой лорд вооружился мечом и, созвав свору собак и ватагу троллей, снова отправился с ними за дальние холмы, к границе из дымчато-белого опала, чтобы сидеть там в засаде, поджидая единорогов, буде они отважатся явиться в наши поля.

На этот раз они подошли к границе далеко от места, где охотились за три вечера до того, и тролли наперебой указывали Ориону путь, ибо никто лучше них не знал облюбованных единорогами мест. И снова наступил тихий земной вечер, и в сумерках все стало казаться неясным и расплывчатым, однако охотники так и не услышали осторожной поступи единорогов и не увидели их белеющих в полутьме силуэтов. Но тролли все же не ошиблись, потому что когда Орион, поддавшись отчаянию, начал считать вечер безвозвратно потерянным и готов был отказаться от дальнейшего ожидания, он вдруг увидел величественного единорога, который гордо стоял на нашей стороне сумеречной границы — там, где за мгновение до этого вовсе ничего не было. И прошло совсем немного времени, прежде чем единорог осторожно двинулся через буйные земные травы, углубившись на несколько ярдов в поля, которые мы знаем.

А за ним появился другой единорог. Он тоже прошел несколько ярдов, после чего оба зверя на протяжении примерно пятнадцати земных минут стояли совершенно неподвижно, если не считать легких движений их настороженных ушей. И все это время тролли сдерживали гончих, заставляя их лежать смирно в тени живой изгороди; и ночной мрак почти скрыл их даже друг от друга, когда единороги, наконец, отважились сделать еще несколько шагов. И как только самый крупный из них отошел от границы зачарованной земли на достаточно большое расстояние, тролли спустили собак и сами понеслись следом, то и дело испуская победные крики в полной уверенности, что и на этот раз голова зверя достанется Ориону.

К несчастью, маленькие и быстрые мозги троллей еще не успели познакомиться с непостоянством луны. Кромешная темнота безлунной ночи была для них неожиданной и новой, и вскоре они растеряли всех гончих, а виноваты в этом были не столько тролли, сколько сам Орион, который, пылая охотничьим азартом, не предусмотрел сложностей охоты в полной тьме. Луна должна была взойти лишь ближе к утру, и в кромешном ночном мраке он тоже отстал от своры далеко и безнадежно.

Троллей Орион собрал быстро, ибо ночь полнилась их игривыми голосами, и все они с готовностью отозвались на зов его рога, но ни одна из гончих не способна была оставить сладостный пахучий след волшебного зверя ради всех человеческих труб в мире. И лишь на следующий день усталые псы вернулись домой, так и не догнав своего единорога.

И пока вечером после охоты каждый тролль кормил и чистил своего пса, пока устраивал его на подстилке из свежей соломы, пока расчесывал шерсть и вытаскивал из лап колючки, а из ушей — запутавшиеся в них репьи, Лурулу сидел в стороне и на протяжении нескольких часов кряду напрягал свой небольшой, но проницательный ум, направляя его — словно луч солнца, пропущенный через зажигательное стекло — на решение одного вопроса, И вопрос, который Лурулу обдумывал до поздней ночи, был таким: как охотиться на единорогов в темноте при помощи собак? И к полуночи в его удивительной голове созрел один план.

На исходе вечера следующего дня возле болот, что лежали дальше самых отдаленных ферм к юго-востоку от Эрла и страшной пустыней тянулись до самого горизонта, переходя даже через сумеречную границу и проникая в Страну Эльфов, появился странный пешеход, двигавшийся в сторону самых гибельных топей, тускло мерцавших в свете уходящего с Земли дня.

И столь черны были его одежды и шляпа с высокой тульей, что фигура пешехода, спускавшегося к краю болот по темнеющей зелени полей, была хорошо заметна даже на фоне серых сумерек. Но в этот поздний час возле бесплодных, заброшенных земель не было никого, кто мог бы его увидеть, ибо близость грозного ночного мрака уже ощущалась в полях, которые мы знаем, и все коровы были давно загнаны в стойла, а фермеры сидели по домам и грелись у очагов, так что странный пешеход шагал к болоту в полном одиночестве. И пока он пробирался неверными заросшими тропами к зарослям камышей и тростника, которым ветер нашептывал казавшиеся людям бессмысленными песни — бесконечные истории об открытых всем ветрам пространствах и древние легенды о дожде, — в окнах домов на высоком и сухом косогоре за спиной путника один за другим стали зажигаться и мигать огни. И хотя в походке одинокого путешественника чувствовались серьезность и решимость, указывавшие на то, что с людьми его могут связывать какие-то важные дела, шел он не к людским жилищам, а от них, да и направлялся он туда, куда не забирался еще ни один человек, ибо путь его лежал вовсе не к затерянной в болотах деревушке и не к дому одинокого отшельника, а в самое сердце бездонной трясины, протянувшейся до границы Страны Эльфов. Иными словами, между ним и туманным барьером, разделявшим волшебную страну и Землю, не было ни одного человека, и все же путник стремился туда с таким видом, будто идет по делу необычайной важности. И от каждого его шага густые ярко-зеленые мхи начинали колыхаться, и трясина, казалось, готова была вот-вот поглотить неосторожного путника, ибо длинный посох в его руках легко погружался в скользкий ил, не давая никакой опоры, но пешехода, казалось, заботило только одно — соблюсти мерную торжественность походки. Так он и двигался через гибельные топи, шагая с неторопливым достоинством процессии старейшин, открывающих рынок по праздничным дням и благословляющих честную куплю-продажу и всех фермеров за прилавками и лотками.

Но вот, то поднимаясь ввысь, то опускаясь к самой земле, пронеслась, зацепив край болота, последняя стайка певчих птиц, возвращавшихся домой в свои родные гнезда в гуще живых изгородей, дикие голуби потянулись к сухой земле, чтобы провести ночь в шуршащих ветвях деревьев, пропали многочисленные шумные грачи, и небо сразу опустело.

Зато все огромное болото всколыхнулось, узнав о появлении пешехода, ибо стоило ему только ступить на яркий моховой ковер, что колышется на поверхности страшных бездонных окон, как по корням мхов и по стеблям камышей-ситников пробежала особая дрожь, распространившаяся под поверхностью воды, подобно тому, как распространяется в воздухе свет или разносятся звуки печальных песен. И вскоре волна трепетного возбуждения достигла границы магических сумерек, что отделяет Землю от Страны Эльфов, но и здесь она не остановилась, а потревожив саму границу, проникла за нее, ощущаясь даже в зачарованной земле, ибо в том месте, где болота достигают края нашего мира, сумеречный барьер тоньше и проницаемей, чем где бы то ни было.

И когда возмущение трясины достигло самой глубины болот, из бездонных омутов и илистых ям выскочили на поверхность блуждающие огоньки и замигали своими фонариками, заманивая путника все дальше в дрожащие мхи. Между тем наступил час вечернего лёта уток, и под свистящий шум и трескучие овации множества крыл пешеход послушно шел туда, куда манили его перемигивающиеся огни — все дальше и дальше от края сухой земли, вглубь болот. Иногда, правда, он неожиданно поворачивал назад, и тогда блуждающие огоньки некоторое время следовали за ним, вместо того чтобы вести его, что было им гораздо привычнее, пока не удавалось им обогнать пешехода, чтобы снова направлять его медлительный шаг. И сторонний наблюдатель, если бы таковой вдруг оказался в столь темный час в таком гиблом месте, вскоре заметил бы в маневрах важного пешехода странное сходство с повадками зеленой ржанки, которая в весеннюю пору притворяется раненой, чтобы увести чужака подальше от мшистого берега, где спрятаны ее беззащитные яйца. Но, возможно, эта похожесть была только кажущейся и наблюдатель ничего такого не заметил бы; впрочем, той ночью в пустынных болотах не было вовсе никаких наблюдателей.

А пешеход все шел своим странным маршрутом, то шагая прямо по коварным, гибельным мхам, то поворачивая назад, к безопасной и твердой земле, но куда бы он ни направлялся, его не оставляли ни мрачное достоинство, ни неторопливая уверенность шага, и блуждающие огоньки во множестве собирались вокруг. И легкое сотрясение, предупредившее болото о появлении незнакомца, все пульсировало в вязком иле и среди корней тростника и никак не затихало, как затихло бы оно, если бы пешеход погиб, и продолжало тревожить болота подобно отзвуку какой-то странной мелодии, способной благодаря волшебству звучать вечно и будить блуждающие огни даже в Стране Эльфов.

В мои намерения отнюдь не входит сообщить о блуждающих огнях ни что-либо порочащее, ни что-то такое, что может быть расценено как неуважение; ничего подобного в моей книге нет и быть не должно. Общеизвестно, однако, что жители болот часто заманивают путников навстречу гибели и что подобному веселому времяпрепровождению они предаются веками, поэтому я уверен, что и мне может быть позволено упомянуть об этом, коль скоро речь идет о голом факте, а не о моем одобрении или неодобрении.

Между тем блуждающие огоньки, что собрались вокруг странного пешехода, удвоили свои усилия и вскоре пришли в настоящее неистовство, видя, с какой легкостью он избегает их ловушек, сворачивая в сторону на краю самых глубоких и смертельно опасных ям. Вскоре все болото узнало, что путник по-прежнему жив и продолжает, как ни в чем не бывало, идти вперед, и тогда из его невообразимых, таинственных глубин поднялись самые большие и могущественные из блуждающих огней, что живут только в Стране Эльфов, — поднялись и ринулись к Земле через сумеречную границу. И тогда все болото заволновалось.

Словно маленькие луны, дерзкие и проворные, замерцали перед странным путником жители болот и повели за собой, направляя его торжественный шаг прямо к гибели, однако, как и прежде, все кончалось тем, что им приходилось возвращаться по собственным следам, чтобы начать все сызнова. И прошло очень много времени, прежде чем эти игривые существа сообразили, что, несмотря на высоту шляпы и длину плаща пешехода, мхи легко выдерживают его вес, хотя под тяжестью любого другого человека они давно бы расступились. Тогда их ярость разгорелась еще сильнее, и они подобрались к странному существу почти вплотную, и, куда бы оно ни направлялось, они обступали его со всех сторон, смыкаясь все теснее и теснее.

И по мере того как неистовство и гнев блуждающих огней возрастали, их ловушки и приманки становились все примитивнее и проще.

Если бы на болотах все же был наблюдатель, то теперь он увидел бы нечто большее, чем просто пешехода, окруженного сонмищами блуждающих огней. Он наверняка заметил бы, что уже не блуждающие огни заманивают путника, а он увлекает их за собой, но жители болот, стремясь погубить чужака, не сознавали, что подходят все ближе и ближе к твердой земле.

И когда наступил поздний вечер и все вокруг, кроме зеркальной поверхности воды, потемнело, они вдруг обнаружили, что находятся посреди обширного пастбища, и что ноги их шуршат и путаются в грубой траве, а пешеход сидит перед ними, поджав колени к подбородку, и разглядывает их из-под полей своей высокой черной шляпы. Никогда прежде ни одному путнику не удавалось заманить болотные огни на твердую землю, а ведь этой ночью среди них были старейшие и мудрейшие, что пришли со своими луноподобными огнями из самой Страны Эльфов! И, переглянувшись с беспокойством и удивлением, все болотные жители без сил опустились на траву, ибо после мягкой почвы трясин грубая трава и жесткая земля подействовали на них с особенной силой. И лишь потом болотный народец начал замечать, что важный путешественник, чьи блестящие пронзительные глаза разглядывали их из складок черной одежды, не был так уж широкоплеч и обилен телом, как им казалось; что же касалось роста, то и в нем он превосходил их не намного.

— Кто же это такой? — забормотали, переглядываясь, болотные жители. — Кто сумел заманить на сушу болотные огоньки?

Наконец старейшины болотного народа, явившиеся из Страны Эльфов, подошли к незнакомцу поближе, чтобы спросить, как он посмел обмануть таких, как они. И тут он заговорил сам — заговорил, не вставая с того места, где сидел, и даже не подняв головы.

— Жители болот! — обратился он к болотным огонькам. — Любите ли вы единорогов?

И при слове «единорог» презрение и насмешка вспыхнули в крошечных сердцах этих проказливых существ с такой силой, что вытеснили оттуда все остальные эмоции; болотные жители позабыли даже о том, как их самих выманили из привычных зыбких топей на сухой косогор, хотя среди блуждающих огней это считается самым страшным оскорблением, которое, будь их память чуть-чуть подлиннее, ни за что не простили бы они незнакомцу. Но услышав о единороге, все они дружно захихикали, не производя, впрочем, ни звука, ибо, хихикая, болотные жители просто размахивают вверх и вниз своими огоньками, которые при этом вспыхивают, словно крошечное зеркальце в озорной руке.

Да и как им было не захихикать? Любить единорогов — надо же такое придумать! Ни любви, ни даже простой симпатии не питали они к этим надменным существам. Пусть сперва научатся разговаривать с болотными жителями, когда приходят напиться к их водоемам! Пусть научатся с почтением относиться к огромным болотным огням Страны Эльфов и другим, гораздо более скромным, что освещают ночами болота Земли!

— Нет, — сказал старейшина блуждающих огней. — Никто из нас не любит гордых единорогов.

— Идемте же со мной, — предложил тогда незнакомец, — и мы будем вместе охотиться на них. Вы будете светить нам своими огоньками, пока мы с собаками будем гнать их по людским полям.

— Почтенный странник… — начал было старейшина болотных жителей, но не договорил, ибо в этот самый момент странный прохожий отшвырнул в сторону шляпу и, выпрыгнув из своего черного, длинного одеяния, предстал перед ними голышом, и тогда все увидели, что провел их не кто иной, как тролль.

И при виде его их гнев сразу остыл, ибо за десятки и сотни веков жители болот столько раз обманывали троллей, а тролли столько раз обводили вокруг пальца блуждающие огни, что счет этому давно был потерян, и только мудрейшие могли сказать, кому подобные проделки удавались чаще, и насколько. Вот и теперь жители болот легко утешились воспоминаниями о тех временах, когда они оставляли троллей в дураках, и тут же согласились помочь охоте на единорогов своими огоньками, ибо, когда они оказывались на твердой земле, их воля слабела и они легко соглашались на любые предложения и склонялись перед чужими желаниями.

А троллем, который так ловко провел болотных жителей, был, конечно, Лурулу, прекрасно знавший, как любят блуждающие огни заманивать одиноких путешественников; и вот, раздобыв шляпу с самой высокой тульей и самый длинный и темный плащ, какой только удалось стащить, он соорудил приманку, которая — он не сомневался — соберет болотных жителей отовсюду. И после того как ему удалось завлечь блуждающие огни на твердую землю и заручиться их обещанием освещать путь охотникам на единорогов и оказывать другую посильную помощь, — а болотные жители готовы были расстараться, ибо и они не любили гордых белых зверей, — Лурулу повел их в сторону селения Эрл — сначала медленно, чтобы дать их ногам освоиться с твердой землей, потом все быстрее и быстрее, и наконец привел всю их прихрамывающую компанию в Эрл.

А когда во всех болотах не осталось ничего, что хотя бы отдаленно напоминало человека, на их тихие просторы в шуме и шорохе больших крыльев опустились осторожные дикие гуси. Юркий чирок шмыгнул в заросли камыша, а темный вечерний воздух наполнился голосами и шорохом крыльев летящих уток.

С тех пор в Эрле, который так долго вздыхал по волшебству, действительно обосновалась самая настоящая магия. Весь чердак над конюшнями и старая голубятня были оккупированы троллями, которые то и дело устраивали какую-нибудь шалость, а блуждающие огни носились между домами еще долго после того, как жители селения расходились по домам, ибо болотному народцу особенно полюбились уютные сточные канавы вдоль улиц Эрла, а жили они в ямах под топкими берегами утиных прудов и на старых крышах, где разросся мягкий черно-зеленый мох. И казалось, что в старом поселке все переменилось.

От близости всех этих магических существ волшебная кровь Ориона, никак не проявлявшаяся, покуда его окружали обычные люди и обычные разговоры о повседневных человеческих заботах, будто очнулась от глубокого сна и разбудила в его голове самые странные мысли. Даже голоса эльфийских рогов, которые Орион слышал каждый вечер на протяжении всей своей жизни, обрели для него новый смысл и значение, да и звучали они теперь куда громче, словно еще больше приблизившись к полям, которые мы знаем.

И жители Эрла, наблюдавшие своего лорда при свете дня, заметили, что он все чаще поглядывает в сторону Страны Эльфов и пренебрегает обычными земными заботами; ночью же его окружали расплывчатые пятна блуждающих огней и пронзительные голоса троллей, говоривших на своем непонятном языке. И тогда в Эрле поселился страх.

И вот старейшины селения — двенадцать трясущихся, седых старцев — снова собрались на совет, придя к дому Нарла, когда дневные работы были закончены и на селение опустился сверхъестественный вечер, так и дышавший волшебством зачарованной земли. И каждый из них по пути из дома в кузницу видел танцующие на обочине болотные огни и слышал доносящееся с голубятни верещание троллей, чего не увидишь и не услышишь ни в одной христианской земле, а некоторые даже видели крадущиеся в темноте тени, которые не могли принадлежать ни одной из земных тварей, и страшились их — равно как и всех, кто пересекал сумеречную границу зачарованной земли, чтобы навестить троллей.

И, заседая в кузнице Нарла, старейшины старались говорить негромко, и каждый рассказывал одно и то же: о напуганных детях, о женщинах, требующих, чтобы все стало по-старому, и все косились то на окна, то на двери, не зная, что может оттуда появиться.

Наконец От сказал:

— Давайте пойдем посольством к лорду Ориону, как мы ходили в длинную красную залу к его деду. Давайте расскажем ему, как мы стремились к магии и как ныне, увидев ее своими глазами, мы решили, что с нас довольно волшебства. И пусть Орион оставит традиции колдовства и откажется от всего, что недоступно обычному человеку.

Но — чу! — что это? Стоя среди своих притихших соседей и давних товарищей, От чутко прислушался. Гоблины ли передразнивают его, или просто эхо? Но что бы ему ни почудилось, в кузнице было по-прежнему тихо, и ночь за окном тоже молчала.

— Слишком поздно, — возразил охотнику Трел, который единственный видел, как однажды вечером их лорд стоял один на холме и прислушивался к каким-то далеким голосам, и лицо его было обращено на восток, в сторону Страны Эльфов. Как ни старался Трел, он не уловил ни слов, ни шепота, и никаких посторонних звуков, и тогда ему стало ясно, что Ориона зовет что-то, чего не могут услышать простые смертные.

— Теперь слишком поздно…

И именно этого боялись и все остальные.

Потом медленно поднялся Гухик и встал у стола, беспокойно прислушиваясь к тому, как на старой голубятне верещат, точно летучие мыши, нахальные тролли, как танцуют вдоль сточных канав бледные болотные огни и как крадутся в темноте страшные тени, чья мягкая поступь то и дело доносилась до слуха двенадцати, собравшихся во внутренней комнате кузницы.

И Гухик молвил:

— Мы хотели иметь маленькую магию…

Тут с голубятни отчетливо донеслась стрекочущая речь троллей, и старейшины принялись горячо обсуждать, сколько и какой магии они хотели, когда только обдумывали свои далеко идущие планы и когда дед Ориона был владыкой Эрла. И, лишь задумавшись о том, что же теперь делать, все они в конце концов прислушались к плану, который предложил Гухик, а предложил он вот что:

— Если нам не удастся отвратить лорда Ориона от магических чудес, — сказал он, — и если его мысли и желания по-прежнему будут устремляться в Страну Эльфов, нам придется подняться на холм, где живет колдунья Жирондерель, рассказать ей о нашей беде и попросить какое-нибудь заклятие против лишней магии.

Услыхав про Жирондерель, старейшины приободрились, ибо им было известно, что волшебство старой ведьмы сильнее магии болотных огней и что не сыщется такого тролля или темной твари, которая не испугалась бы ее метлы. А приободрившись, они потребовали у Нарла крепкого меда и, наполнив кружки, подняли тост за Гухика.

Было уже далеко за полночь, когда старейшины встали из-за стола, чтобы отправиться по домам, и по дороге они держались тесной группой и пели старинные мрачные песни, отпугивая неведомых тварей, которых они опасались, хотя ни тролли, ни жители болот не боятся ничего, что кажется страшным человеку. И когда из всех старейшин на улице остался только один, он стремглав бросился по улице к своему дому, а блуждающие огни весело преследовали его.

На следующий день старейшины пораньше закончили свою работу, ибо им очень не хотелось оказаться на холме колдуньи ни после наступления темноты, ни даже в сумерках, и, встретившись возле кузницы Нарла сразу же после обеда, вызвали кузнеца. И все старейшины были одеты в одежды, которые надевали, когда отправлялись с остальными жителями селения в святилище Служителя, хотя каждый понимал, что едва ли сыщется хоть одна проклятая им душа, которую не благословила бы Жирондерель. И когда вышел и кузнец, все быстро зашагали, куда было намечено, опираясь при ходьбе на свои короткие и толстые палки.

И так скоро, как только сумели, добрались старейшины до дома ведьмы и увидели возле него Жирондерель, которая сидела у порога и смотрела куда-то вдаль. И по-прежнему выглядела колдунья не моложе и не старше, чем всегда, и казалось, будто стремительный ход времени нисколько ее не коснулся.

— Мы — старейшины Эрла, — сказали старейшины, выстроившись перед ней в своих парадных костюмах.

— А-а… — отозвалась Жирондерель. — Так это вы хотели магии? Ну как, пришла ли она в вашу долину?

— Пришла, — ответили старейшины. — У нас теперь столько магии, что мы готовы поделиться ею с любым.

— То ли еще будет, — загадочно ответила Жирондерель.

— Мать-колдунья! — выступил вперед Нарл. — Мы пришли, чтобы молить тебя о помощи. Не дашь ли ты нам какое-нибудь доброе заклинание, которое оградило бы нас от магии и не позволило никакому новому волшебству проникать в нашу долину, ибо и того, что уже есть, чересчур много.

— Чересчур много?! — воскликнула Жирондерель. — Чересчур много волшебства? Да разве не волшебство составляет самую суть жизни и ее вкус?! Разве не оно украшает и придает жизни блеск и красоту?! Нет, клянусь моей метлой, я не дам вам ни одного заклинания против магии!!!

И старейшины подумали о блуждающих огнях, о едва различимых во тьме существах со странными голосами и обо всех странностях и чудесах, которые еще могут произойти в их возлюбленной долине. И тогда они снова принялись упрашивать ведьму, стараясь говорить как можно убедительней и учтивее.

— Прости нас, мать-колдунья, — сказал Гухик, — но магии действительно слишком много; похоже, все существа, которым положено обитать в Стране Эльфов, перешли границу и ринулись в нашу долину.

— Так и есть, — поддержал товарища Нарл. — Граница прорвана, и конца нашествию не видно, а ведь блуждающим огням положено жить в болоте, троллям и гоблинам — в Стране Эльфов, а мы, люди, должны держаться других людей. Таково наше общее мнение. Что же касается волшебства, которого мы желали много лет назад, когда все мы были молоды, то теперь нам ясно — оно не для человека.

Но Жирондерель лишь молча смотрела на них, и глаза ее, горевшие как у кошки, светились все ярче и ярче. И, видя, что колдунья не двигается и не отвечает, Нарл снова принялся ее уговаривать.

— О мать-колдунья! — воскликнул он. — Неужели ты не поможешь нам ни одним заклятием, с помощью которого мы могли бы оградить от магии наши дома?

— Ни одним заклятием!.. — прошипела Жирондерель. — Ни заклятием, ни амулетом, клянусь моей метлой, звездами и полетами в ночной темноте! Неужели вы хотите лишить Землю того удивительного наследства, что досталось ей от прежних времен? Неужели вы отнимете это драгоценное сокровище и оставите ее ни с чем на посмешище другим планетам? Ведь без магии, без волшебства, которых у нас — на зависть темноте Вселенной — в достатке, мы стали бы нищими!.. — И она наклонилась вперед с высокого порога своего дома и, пристукнув по земле посохом, устремила прямо в лицо Нарлу взгляд немигающих глаз.

— Нет, — сказала она, — я скорее дала бы вам заклинание против воды, чтобы весь мир страдал от жажды, чем заклинание против песни ручья, которая вечерами негромко звенит за гребнем холма и которая не слышна бодрствующему, но вплетается в наши сны, рассказывая о древних войнах, что вели духи Воды, и об их утраченных любимых. И я скорее дам вам заклятие против хлеба, чтобы весь мир голодал, чем заклятие против волшебства пшеницы, которое при свете июльской луны наполняет золотом лощины и в котором короткими теплыми ночами во множестве странствуют те, о ком человек ничего не знает. И скорей я сообщила бы вам заклятие против уюта, одежды, еды, тепла и крыши над головой — заклятие окончательное и необратимое, — чем лишила бы скромные земные поля той магии, которая служит им и теплым плащом, защищающим от леденящего холода Вселенной, и нарядным платьем, укрывающим их от жестоких насмешек пустоты.

Ступайте же отсюда! Возвращайтесь к себе в деревню и знайте, вы, кто стремился к магии в юности, но не хочет иметь с ней дело в зрелые годы, что слепота духа, которая поражает человека в старости, еще хуже, чем слепота глаз, ибо она окружает вас черной пеленой, сквозь которую нельзя ни рассмотреть, ни услышать, ни почувствовать, ни понять ровным счетом ничего. И ни один голос, что раздается из этой черноты, не убедит меня составить заклинание против магии!

Вон! Пошли вон!!!

И, воскликнув «Вон!», колдунья всем своим весом налегла на черную палку, явно собираясь встать, и старейшинами тотчас овладел сильнейший страх. И в тот же момент они увидели, что вечер близок, что вся долина скрылась в тени, и только вершина холма, где росла ведьмина капуста, все еще озарена светом уходящего дня, ибо, пока старейшины слушали суровую отповедь Жирондерели, они совершенно забыли о времени. Только теперь старейшинам бросилось в глаза, что час довольно поздний; прохладный ветер, заставивший их вздрогнуть, показался предвестником близкой ночи, подступившей уже к самым холмам, и даже воздух, который они вдыхали, был словно напоен тем самым волшебством, для защиты от которого старейшины надеялись получить у колдуньи могучее заклинание.

И в этот-то тревожный час они оказались вдали от своих домов, на холме, лицом к лицу с ведьмой, которая готовилась подняться, и ее глаза были устремлены прямо на них. Вот Жирондерель слегка привстала со своего кресла, и не было никаких сомнений, что еще несколько мгновений — и она будет ковылять между ними и, сверкая глазами, заглядывать в лицо каждому.

И тогда старейшины повернулись и бегом бросились прочь с холма.

Едва спустившись к подножию холма, старейшины Эрла сразу оказались в полутьме вечерних сумерек, что серой пеленой плыли над долиной чуть выше поднявшегося от ручья тумана. В воздухе, однако, ясно ощущалось нечто большее, чем обычная таинственность земного вечера. Свет, мерцавший в окнах, свидетельствовал о том, что все жители уже разошлись по домам, и на улицах селения действительно не было ни одного человека, если не считать лорда Ориона, который, подобно длинной, бесплотной тени, молча, почти крадучись, прошел к облюбованной троллями голубятне в сопровождении толпы блуждающих огней, и мысли его витали где-то далеко от Земли. И чудеса, что день за днем копились в селении, придавали Эрлу такой неуютный, сверхъестественный, чужой вид, что старейшины, и без того запыхавшиеся, невольно ускорили шаг.

Так они явились в святилище, стоявшее на ближайшем к холму Жирондерели краю селения, — явились в тот самый час, когда Служитель обычно сзывал жителей на «Колыбельную Птиц», как прозвали в Эрле вечерние песнопения, исполнявшиеся после того, как все птицы устраивались на ночь в своих гнездах. Но сегодня старейшины не застали Служителя в святилище; не обращая внимания на ночную прохладу, он стоял на верхней ступеньке крыльца, и лицо его было обращено в сторону Страны Эльфов. Словно в праздник, Служитель был облачен в белое одеяние с пурпурно-лиловой каймой и имел на груди священный золотой знак, и только дверь святилища была плотно закрыта, и сам он стоял к ней спиной. И старейшинам было удивительно видеть его здесь, да еще в такой одежде.

И пока они удивлялись, Служитель, по-прежнему глядя на восток, где уже появились первые бледные звезды, вдруг заговорил, и его голос прозвучал в вечерней тишине отчетливо и ясно. И все слова он выговаривал громко, приподняв голову, словно затем, чтобы его слышали и жители Страны Эльфов по ту сторону сумеречной границы.

— Да будут прокляты все удивительные твари, — говорил он, — которым нет места на Земле. Да будут прокляты все огоньки, что обитают среди топей и болот, ибо их дом — в глубинах зловонной трясины; так пусть они пребудут там до Судного дня, и пусть там их настигнет высшее проклятие!

И пусть будут прокляты гномы, тролли, эльфы и гоблины на Земле и все духи воды. Пусть будут прокляты фавны и те, кто поклоняется Пану. Пусть будут прокляты все, кто обитает на вересковых пустошах, за исключением домашнего скота, принадлежащего человеку. Да будет проклято волшебство и все сказки, что о нем рассказывают; да будет проклята магия предрассветных лугов, и все странные истории, и все предания, что дошли до нас из глубины нечестивых времен.

И да будут прокляты метлы, что покидают свое место у очага, и все ведьмы, и их темное искусство.

И пусть будут прокляты поганые грибы, что растут кругами, и всё, что танцует внутри этих кругов. Пусть будут прокляты все мерцающие огоньки, удивительные песни, незнакомые тени и молва о них; пусть будут прокляты чудные обитатели сумерек и существа, что вызывают детские страхи, и все рассказы старух, и пляски на Иванов день — пусть будет проклято все это вкупе с тем, что только склоняется к Стране Эльфов, и с тем, что приходит к нам оттуда!

Но не было в селении ни одной улицы, ни одного амбара, над которыми не плясали бы блуждающие огоньки; вся наступившая ночь была вызолочена ими. И пока добрый священник говорил, они понемногу отступали перед его проклятиями, отплывая подальше, словно относимые порывами легкого ветра, и снова принимались танцевать в воздухе. Огни мерцали и перед стоящим на ступеньках святилища Служителем, и позади него, и по правую руку, и по левую, и вскоре он очутился среди абсолютной темноты, за границами которой подпрыгивали и перемигивались волшебным светом болотные светляки.

И внутри мрачного круга, в котором стоял творящий проклятия Служитель, не осталось ничего греховного; даже ночь в его пределах потеряла свое загадочное очарование. Не слышался там странный чужой шепот, и не звучала далекая музыка, прилетевшая из тех краев, где нет людских жилищ; все было благопристойно и привычно, и никакие тайны, за исключением тех, что доступны человеку, не тревожили спокойствия и тишины. Зато за пределами этого круга, — за границами мрака, откуда страстными проклятиями доброго Служителя было изгнано столько чудес, — все так же неистово и весело плясали блуждающие огни и все удивительные существа, что явились этой ночью из Страны Эльфов, и пировали гоблины, справляющие какой-то гоблинский праздник, ибо по всей зачарованной земле разнесся слух, будто веселая и беззаботная компания троллей обосновалась нынче в Эрле, и множество легендарных тварей и мифических чудовищ перешли сумеречный барьер следом за ними и отправились в селение, чтобы посмотреть, что и как. А призрачные, обманчивые, но дружелюбные болотные огни танцевали в заколдованном воздухе и приветствовали их.

Но не только ради троллей и блуждающих болотных огней эти странные существа покинули зачарованный край и перебрались через сумеречную границу, которую в обычные времена редко кому случалось нарушать; главной причиной этого служили мысли и устремления Ориона, которые, благодаря его эльфийской крови, были близки мифическим тварям и имели одну природу с чудищами Страны Эльфов, — они-то и звали их в Эрл. С того самого дня, когда Орион впервые подошел к границе Земли и едва не шагнул сквозь стену сумерек в зачарованную страну, он все больше и больше тосковал по матери, и вот теперь — хотел он того или нет — его эльфийские мысли сзывали и манили его эльфийскую родню, что обитала на равнинах и в лесах волшебной страны. И в час, когда голоса удивительных рогов доносились до Земли через волшебную границу, вслед за этими звуками устремлялись в знакомые нам поля самые удивительные тамошние существа и фантазии, ибо между эльфийскими мыслями и эльфийскими тварями разницы не больше, чем между троллями и гоблинами.

А в темноте и покое тесного пространства, расчищенного проклятиями доброго Служителя, молча стояли двенадцать старейшин — стояли и прислушивались к каждому его слову. И слова, что произносил священник, казались им самыми подходящими, успокаивающими и правильными, ибо они слишком устали от всего магического.

И за границами этого круга — среди мерцания болотных огней, коими была озарена вся ночь, среди смеха гоблинов и необузданного веселья троллей, среди оживших легенд, воплощенных тайн и персонажей самых страшных историй, среди странных звуков, неясных фигур и удивительных теней — быстро прошел со своими гончими Орион, прошел на восток, к Стране Эльфов.

В зале, что был выстроен из лунного света, музыки, мечты и миражей, Лиразель опустилась на колени перед троном отца, и свет волшебного трона засиял голубым огнем в ее глазах, а они в ответ полыхнули светом, который еще больше усилил магию трона. И, стоя на коленях, она стала умолять отца использовать свою последнюю руну.

Минувшие дни никак не хотели отпускать Лиразель, и сладостные воспоминания переполняли ее сердце. Любовь принцессы принадлежала лужайкам Страны Эльфов, на которых она играла среди удивительных невянущих цветов еще до того, как началась писаная история Земли; и сильна была ее привязанность к очаровательным и пушистым сказочным существам, что словно тени выскальзывали из полутьмы заколдованного леса и бесшумно носились по изумрудной траве; и по-прежнему дороги были ей предания, песни и заклинания, из которых был сделан ее магический дом. И все же колокола Земли, хоть и не могли они одолеть границу сумеречной тишины, нота за нотой вызванивали в ее голове, и сердцем своим Лиразель чувствовала рост самых скромных земных цветов, что в зависимости от времени года распускались, отцветали или засыпали в наших полях. И по мере того как времена года — как и всё на Земле — тоже уходили в прошлое, Лиразель ощущала и бесконечные скитания Алверика, и полную перемен жизнь взрослеющего Ориона, понимая, что если земные сказки не врут, то оба они вскоре будут потеряны для нее безвозвратно и навсегда, и произойдет это как только за ними с золотым звоном захлопнутся райские врата, ибо из Страны Эльфов до Небес нельзя ни дойти, ни долететь, ни добраться каким-либо иным способом, и никогда эти две страны не сообщались между собой.

Но как ни тосковала Лиразель по колоколам Земли и по скромным английским первоцветам, ей не хотелось покидать ни своего могущественного отца, ни мир, созданный его волшебством. И по-прежнему далеко был Орион, ее мальчик; и только раз Лиразель услышала рог Алверика, да порой какие-то странные желания словно бы витали в воздухе, тщетно мечась туда и сюда между ней и Орионом. И мерцающие колонны, которые поддерживали дворцовый свод — а может быть, он просто парил чуть выше их, — слегка дрожали, разделяя горе Лиразели, и тень ее печали мелькала и таяла в толще хрустальных стен, ненадолго приглушая их свет, но никак не нарушая гармонии волшебных красок, что не известны в полях, которые мы знаем. Но что было делать ей — той, что не желала отринуть магию и покинуть свой удивительный дом, любовь к которому внушил ей волшебный день, длившийся и длившийся, пока на земных берегах одно за другим, словно сухие листья, уносились в небытие столетия, но чье сердце оставалось привязано к Земле теми невидимыми нитями, что тонки, но крепки, слишком крепки?..

Кто-то, кто попытался бы облечь тоску Лиразели в грубые земные слова, мог бы сказать, что ей хотелось оказаться в двух местах одновременно. Пожалуй, это верно, как верно и то, что неосуществимое желание порой лежит слишком близко к той грани, за которой оно начинает вызывать смех, и только у Лиразели оно вызывало не смех, а слезы. Невозможно? Да так ли уж невозможно? Ведь существует же на свете и волшебство!

И, опустившись на колени перед троном отца, стоявшим в самом сердце волшебной страны, Лиразель умоляла его прибегнуть к последней могущественной руне, и вокруг нее толпились колонны, о которых может рассказать только песня, и их туманные громады тоже были встревожены и смущены ее печалью. Лиразель просила отца использовать заклинание, которое вернуло бы ей Алверика и Ориона, по каким бы полям Земли они ни бродили, и которое перенесло бы их через сумеречную границу в зачарованные земли, чтобы они могли жить, не старясь, в безвременье бесконечного эльфийского дня. И еще молила Лиразель, чтобы вместе с ними могли перенестись в Страну Эльфов чудесные сады Земли, поросшие фиалками задумчивые берега и лощины, где горит ранний первоцвет (ибо заклинание короля эльфов обладало таким могуществом, что могло сделать и это), и чтобы их земная красота продолжала вечно сиять среди чудес зачарованной страны.

И слова короля, произнесенные его удивительным голосом, прозвучали подобно музыке, какой никогда не слышали города Земли и о какой даже во сне не мечтали ее поля, и эти звенящие слова способны были изменить форму пригрезившихся нам холмов и заставить новые, удивительные цветы распуститься в лугах зачарованной страны.

— У меня нет заклинания, — сказал король, — которое могло бы перенести в нашу волшебную страну что-либо с полей Земли, будь то фиалки, первоцветы или люди, — перенести через магический барьер, который я воздвиг, чтобы защитить Страну Эльфов от всего вещественного, тривиального и мирского. Ни одно мое заклинание не может этого, кроме одной-единственной руны, в которой заключено высшее могущество нашего королевства.

И Лиразель, все еще стоя на коленях на полу, о безупречной прозрачности которого следует рассказывать только в песне, стала молить короля прибегнуть к этой могущественной руне, к этому последнему средству, пусть оно будет даже самым великим чудом Страны Эльфов.

Но королю очень не хотелось использовать эту могущественную руну по такому ничтожному поводу, ибо она была последней из трех и самой сильной из всех его заклинаний и хранилась под замком в сокровищнице. Думал он сохранить ее, чтобы пустить в ход против неведомых опасностей какого-то отдаленного дня, свет которого только-только вставал где-то за горизонтом столетий и был еще слишком далек, чтобы король мог отчетливо рассмотреть его даже при помощи своего волшебного зрения.

А Лиразель знала, что ее отец сначала отодвинул Страну Эльфов далеко от края Земли, а затем вернул обратно, подобно тому, как луна управляет приливами, так что теперь зачарованная земля снова подступила вплотную к людским полям, затопив своим сумеречным светом дальние концы живых изгородей. И еще она знала, что ее отец — как и луна — не прибегал для этого ни к каким редкостным чудесам, а просто взмахом волшебной руки указал своему королевству, куда ему надлежит двигаться. Неужто, думала Лиразель, не может он приблизить Страну Эльфов еще ближе к Земле, не обращаясь ни к каким особенным магическим силам сверх тех, что использует луна в первой и третьей четверти?

И она продолжала упрашивать отца, напоминая ему о чудесах, которые он сотворил простым мановением руки. Лиразель говорила об удивительных орхидеях, что однажды перевалили через утесы и, подобно розовой пене, спустились вниз по склонам Эльфийских гор; говорила о нежных соцветиях незнакомых лилово-красных цветов, распустившихся однажды среди травы в лесистых долинах, и о сверкающем великолепии невянущих цветочных чашечек, что вечно обрамляли шелковистые зеленые лужайки, ибо все эти чудеса свершились когда-то по воле короля эльфов. И птичьи песни, и неистовое буйство распускающихся цветов — все это было рождено его вдохновением, и если подобное волшебство совершалось одним движением его руки, то, несомненно, королю достаточно было просто шевельнуть пальцем, чтобы чуть ближе стали поля людей, лежащие у самой границы. И уж наверняка мог король двинуть Страну Эльфов еще немного в сторону Земли, раз совсем недавно он отвел ее от края фермерских полей на дистанцию большую, чем длина полета кометы, — а потом вернул назад.

— Ни одна руна, кроме одной, — ответил король, — ни одно волшебство, ни одно заклятие и ни одно магическое вдохновение никогда не смогут заставить наше королевство вторгнуться на территорию Земли даже на ширину птичьего крыла или перенести что-либо оттуда к нам. И в тех полях почти не знают о том, что только одна-единственная руна на это способна.

Но Лиразели с трудом верилось, что даже легендарное могущество ее мудрого отца не в силах свести вместе чудеса Страны Эльфов и красоты Земли.

— Поля Земли, — добавил король, — отторгают мое волшебство: там не звучат мои заклинания и теряет силу моя правая рука.

И когда он сказал так о своей грозной правой руке, Лиразель волей-неволей поверила отцу и снова принялась упрашивать его пустить в ход свое высшее волшебство — последнюю руну, главное сокровище Страны Эльфов, бережно хранимое на протяжении долгих-долгих веков, которое одно способно было справиться с неподатливой и грубой Землей.

И тогда король мысленно отправился в будущее, вглядываясь далеко в грядущие годы. И с большей радостью путник, одиноко странствующий в ночной тьме, расстался бы со своим единственным фонарем, чем король эльфов использовал бы последнее великое заклятие и отправился без него во мглу неведомых лет, мрачные тени которых — и многие события тоже — он видел впереди, но — увы! — видел не ясно и не до самого конца. Легко было Лиразели просить короля использовать это страшное заклятие, которое одно могло удовлетворить ее единственное желание, и так же легко исполнил бы он ее просьбу, будь он всего лишь человеком; останавливала короля лишь его беспредельная мудрость, с помощью которой он видел в грядущих годах столь многое, что боялся противостать им, не имея в запасе могущественного магического средства.

— За границами нашей страны, — сказал король, — материальные предметы сильны, многочисленны и жестоки; они обладают способностью сбивать с толку и размножаться, ибо в них тоже заключено своеобразное волшебство. Когда эта последняя руна будет использована, во всем нашем королевстве не останется ничего, что внушало бы им страх, и тогда материальные предметы начнут собираться с силами и множиться, а мы, не имея возможности внушить им благоговение и трепет, постепенно превратимся в сказку. Нет, нужно хранить это могучее заклятие как зеницу ока.

И так — вместо того чтобы просто приказать — король мягко увещевал дочь, хотя и был он создателем и полновластным владыкой зачарованных земель и всего, что обитало в них, и даже волшебного света, который заставлял Страну Эльфов сверкать всеми своими волшебными красками. Да и здравый смысл, к которому он прибег, пытаясь успокоить Лиразель и заставить ее отказаться от своих земных фантазий, считался в волшебной стране редкостным чудом.

Но Лиразель ничего не ответила — она только заплакала, и из глаз ее покатились капли зачарованной росы. И тогда — как плачут и стонут блуждающие ветра под еле слышные звуки скрипки, заблудившиеся в штормовых волнах эфира — так завибрировала и вся могучая гряда Эльфийских гор, и все сказочные существа, что обитали в Стране Эльфов, почувствовали странное томление, словно в сердцах их умирала прекрасная песня.

— Разве не лучше будет для Страны Эльфов, если я сохраню это заклятие? — спросил король, но Лиразель продолжала горько плакать.

И тогда король вздохнул и еще раз подумал о благе своего королевства, ибо Страна Эльфов черпала свое счастье в спокойствии дворца, рассказать о котором была способна только песня; он был ее сердцем, но теперь его шпили оделись тревогой, стены потускнели, а из арки ворот струилась печаль, разносясь по всем волшебным полям и зачарованным лесистым долинам. Лишь когда принцесса была довольна и счастлива, волшебная страна могла наслаждаться удивительным светом и безмятежным покоем, благословение которых распространяется на все сущее, кроме предметов материального мира. Какое же иное, высшее счастье нужно этой земле? Да никакого, пусть ради этого и будет опустошена королевская сокровищница!

И король отдал приказ, и тотчас эльфийские существа подали ему ларец, а за ними, печатая шаг, вошел рыцарь, охранявший сокровищницу с незапамятных времен.

И король отпер ларец при помощи заклинания, ибо никаким ключам его замок не поддался бы, и, достав оттуда древний пергаментный свиток, прочел его, пока Лиразель плакала. И слова рифмованного заклинания прозвучали в его устах словно ноты скрипичного оркестра, состоявшего из лучших музыкантов-виртуозов, выхваченных из минувших веков и играющих в глухом лесу, в полночь на Иванов день, когда в небе горит странная луна, воздух напоен безумием и тайной, а в темноте — невидимые, но близкие — рыщут существа, о которых не ведает вся человеческая премудрость.

Но вот король прочел свое последнее великое заклинание до конца, и, услышав его, магические силы повиновались ему не только в Стране Эльфов, но и за ее пределами.

А Алверик тем временем продолжал идти дальше, хотя из всего своего маленького отряда он был единственным, кто утратил надежду, ибо Нив и Зенд, — некогда стойкие приверженцы той фантастической цели, ради которой и было предпринято это отчаянное путешествие — больше не мечтали о Стране Эльфов, а были одержимы идеей помешать Алверику попасть туда, ибо безумцы подвержены колебаниям в гораздо меньшей степени, чем люди здоровые, и даже за свои заблуждения они держатся упорнее, чем любой нормальный человек. Зенд, который столько лет шел вперед, надеясь найти Страну Эльфов, теперь — после того как увидел ее границу — рассматривал зачарованную землю только как соперницу его луны, а Нив, который тоже перенес многое ради Алверика и его возвышенной цели, разглядел в Стране Эльфов нечто гораздо более сказочное, чем все, что когда-либо являлось ему во сне. И поэтому когда Алверик пытался неловко польстить этим двум изворотливым и свирепым умам, Зенд обычно отвечал ему коротко: «Луна этого не хочет», в то время как Нив лишь снова и снова бормотал: «Разве не достаточно было у меня сновидений?»

Так они шли в обратном направлении вдоль полей, которые мы знаем, шли мимо тех же ферм, которые видели много лет назад. Они появлялись в сумерках со своей рваной серой палаткой, от присутствия которой вечера казались еще более темными и унылыми, и ставили ее в тех же полях, где и они сами, и их изодранный шатер давно стали легендой. И все это время за Алвериком неусыпно следили чьи-нибудь безумные глаза, чтобы не дать ему ускользнуть из лагеря и бежать в Страну Эльфов, где сны были еще удивительнее, чем в воспаленном мозгу Нива, и где действовали силы куда более могущественные, чем луна.

Несколько раз Алверик действительно предпринимал попытки скрыться из лагеря под покровом темноты. В первый раз он бежал в лунную ночь, предварительно дождавшись того момента, когда, как ему казалось, весь мир крепко заснул. Алверик знал, что граница зачарованной земли проходит совсем недалеко, и, выбравшись из палатки, отправился прямо к ней по равнине, залитой призрачным светом луны и исчерченной длинными черными тенями. Так Алверик благополучно миновал крепко спавшего Нива, но не успел он как следует удалиться от лагеря, как наткнулся на Зенда, который неподвижно сидел на обломке скалы, глядя на лик луны. Вдохновленный ночным светилом, Зенд внезапно обернулся и с громким криком бросился на беглеца. Алверику нелегко было отбиться от безумца голыми руками, ибо меч у него уже давно отобрали, а тут и Нив проснулся и поспешил на помощь Зенду, ибо теперь их объединяла общая ревность к Стране Эльфов, так как каждый понимал, что чудеса зачарованной земли намного превосходят любые фантазии, способные родиться в их головах.

Во второй раз Алверик попытался бежать в безлунную ночь, однако едва он вышел за пределы лагеря, как наткнулся на Нива, который сидел в полной темноте, упиваясь странным, безрадостным единением, установившимся между его больным разумом и межзвездным мраком. Но стоило Ниву заметить Алверика, крадущегося в сторону земли, чудеса которой оставляли далеко позади все его жалкие фантазии, как в мозгу его вспыхнула ненависть, какую порой низшее существо испытывает к высшему, и тогда, даже не прибегая к помощи Зенда, Нив бесшумно нагнал беглеца и нанес ему такой сильный удар кулаком, что Алверик без чувств распростерся на земле.

И после этого случая Алверик уже не мог предпринять ни одной попытки освободиться, которую не предвосхитил бы безумный разум его спутников.

Так эти трое — один пленник и двое тюремщиков — шли через заселенные людьми поля, и Алверик несколько раз пытался прибегнуть к помощи фермеров, однако хитрец Нив прекрасно знал все трюки, какие может выкинуть мозг здорового человека. Именно поэтому, когда окрестные жители сбегались со всех сторон к странной серой палатке, из которой доносились крики Алверика, они натыкались на Нива и Зенда, которые встречали их с тщательно отрепетированной невозмутимостью и позволяли всякому выслушать путанный и сбивчивый рассказ их спутника о его путешествии и о поисках Страны Эльфов. Известно, что большинство людей до сих пор полагает страсть к путешествиям одним из проявлений безумия, и Нив как раз на это и рассчитывал. И Алверик так и не получил помощи.

Возвращались они той же дорогой, по которой годами ехали на поиски Страны Эльфов, и Нив возглавлял маленький отряд из трех человек, шагая впереди с высоко поднятым исхудалым лицом, которое казалось еще более узким из-за отпущенных им клиновидной бородки и остроконечных усов. Нив нес меч Алверика, эфес которого выступал далеко вперед, а клинок в поцарапанных ножнах торчал сзади, и так уверенно шагал он, и так гордо держал голову, что редким путникам, попадавшимся навстречу, казалось, будто этот оборванный человек является предводителем отряда гораздо более многочисленного, чем тот, что следовал за ним на расстоянии нескольких ярдов. А если кто-то вдруг встречал его поздним вечером, когда за спиной Нива сгущались плотные сумерки и вставали болотные туманы, тот действительно мог поверить, будто в этой темноте скрывается делая армия, которая следует за своим пообносившимся, но веселым и уверенным в себе полководцем. Будь там армия — и Нива никто не счел бы безумным, и поверь мир, что армия существует (хотя за Нивом следовали только Алверик с Зендом), и он был бы признан нормальным. Но к счастью, одинокие фантазии, у которых не было ни фактов, чтобы на них опереться, ни даже досужих выдумок других, чтобы ими питаться, оставались всего лишь фантазиями, в которых любой здравомыслящий человек без труда разглядел бы безумие чистой воды.

И, шагая следом за Нивом, Зенд приглядывал за Алвериком, ибо общая зависть, которую они питали к чудесам волшебной страны, накрепко связала обоих безумцев, и оттого они действовали с редкостным единодушием, словно охваченные одной сумасшедшей страстью.

Как-то поутру Нив выпрямился во всю высоту своих тощих футов и дюймов и, подняв правую руку над головой, обратился к своей маленькой армии с такими словами:

— Мы снова возвращаемся в Эрл, и до долины осталось совсем немного, — сказал он. — Мы должны принести в этот край новые фантазии взамен износившихся чудес и заплесневелых предрассудков. Отныне все обычаи Эрла должны быть такими, как велит луна!

На самом деле Ниву было глубоко плевать на луну; последнюю фразу он добавил из хитрости, ибо понимал, что только ради луны Зенд может поддержать его план, направленный против жителей Эрла. И, услышав эти слова, Зенд действительно разразился восторженными воплями и кричал до тех пор, пока эхо его слов не вернулось к ним, отразившись от далеких холмов. Тогда Нив улыбнулся как военачальник, уверенный в своем воинстве; Алверик же в последний раз восстал против своих тюремщиков и боролся с ними, но только окончательно убедился, что то ли возраст, то ли годы странствий и утрата надежды сделали его неспособным противостоять безумной силе этих двоих. И, проиграв, он пошел с ними покорно и без возражений, не заботясь более о том, что еще выпадет на его долю, и живя только своими воспоминаниями о прошлом. Часто, сидя в унылом и одиноком лагере холодными ноябрьскими вечерами, Алверик устремлялся мыслями в дни, что минули много лет назад, и словно наяву видел, как теплыми весенними утрами яркое солнце горит на башнях его замка, как Орион играет с игрушками, сделанными из заклинаний колдуньи, и как Лиразель гуляет в садах. Но никакой огонь, что способны возжечь воспоминания, не мог ни осветить, ни согреть лагерь темными осенними вечерами, когда от земли поднималась сырость, когда воздух начинал дышать холодом, а Нив и Зенд, чувствуя приближение тьмы, принимались негромко, но оживленно обсуждать свои планы, порожденные причудами и фантазиями, что расцветают в сумерках на торфянистых пустошах. И лишь когда очередной исполненный печали вечер подходил к концу и Алверик засыпал под хлопанье раздуваемого ночным ветром изорванного тента, измученная память, не сдерживаемая больше заботами суетного дня, способна была вернуть ему Эрл во всем блеске светлых и счастливых весен, так что, пока тело его лежало неподвижно в далеких и темных полях, скованных дыханием близкой зимы, все живое, бодрое, что еще оставалось в Алверике, уносилось в Эрл через пустынные нагорья и низины, через месяцы и годы и снова встречалось там с Лиразелью и Орионом.

И Алверик даже не знал, насколько далеко от желанного дома, куда он еженощно устремлялся в своих счастливых мыслях, было его тело; не знал, сколько миль до него оставалось. Слишком много лет прошло с тех пор, как его новенькая серая палатка впервые встала на том месте, где развевались теперь ее ветхие лохмотья. Лишь Нив чувствовал, что за последнее время они подошли совсем близко к Эрлу, ибо сновидения о родной долине приходили к нему сразу, как только он засыпал, в то время как раньше они посещали его гораздо позднее — ближе к полуночи, а то и после нее, почти перед самым рассветом. И он считал, что происходило это потому, что раньше снам приходилось преодолевать большее расстояние и что теперь они обитают где-то совсем недалеко. Однажды вечером Нив по секрету рассказал о своем открытии Зенду, и тот выслушал его серьезно, но своих мыслей не открыл, сказав только: «Луна знает». Тем не менее он продолжал во всем слушаться Нива, который по-прежнему вел их странный отряд в ту сторону, откуда приходили к нему сны о долине Эрл. И под руководством Нива они действительно приблизились к Эрлу, как часто случается, когда путешественники следуют за предводителем, который слеп, безумен или добросовестно заблуждается; в конце концов они все же оказываются в том или ином дружественном порту, хотя до этого годами скитались вне дорог. Будь мир устроен по-другому, что бы было со всеми нами тогда?..

Наконец настал день, когда в голубоватой дали проглянули вершины башен Эрла, сияющие в солнечном свете над горбатыми спинами холмов, и Нив сразу повернул к ним и повел свой отряд напрямик через поля — словно завоеватель, заметивший вдали запертые ворота еще не захваченного им города, — ибо прежде маршрут их странствий отнюдь не вел прямо к долине. И каковы были планы Нива Алверик не знал, да и не пытался узнать, целиком отдавшись безразличию и апатии; и Зенд тоже не имел о намерениях вожака никакого представления, ибо Нив как-то сказал, что его план должен оставаться в секрете. Да что было говорить об этих двоих, когда сам Нив не знал своих замыслов, так как все, что приходило ему в голову, не задерживалось там надолго и исчезало так же быстро, как появлялось! Как мог Нив сказать, о чем он думал вчера и какие строил планы, если вчера он был в одном настроении, а сегодня — в другом?

И, шагая через знакомые нам поля, они встретили пастуха, который стоял среди мирно щиплющих траву овец и, опираясь на палку с крюком, наблюдал за путниками с таким видом, словно у него всего-то и было забот, что провожать взглядом всех, кто проходил мимо него, или, — когда ничего интересного не попадалось, — глядеть и глядеть на гряду далеких холмов, пока все его воспоминания не окажутся до краев полны их могучими, покрытыми травой склонами. И бородатый пастух просто стоял и смотрел, как они идут через поля, когда одна из безумных мыслей Нива вдруг совершила дикий скачок, и он окликнул пастуха по имени. А тот отозвался, ибо это был не кто иной, как Вэнд!

И они разговорились, и Нив беседовал с Вэндом вежливо и обходительно, как он всегда вел себя с нормальными людьми, ловко подражая их манерам и копируя речь на тот случай, если Алверику взбредет в голову просить о помощи. Но Алверик больше не стремился освободиться, а просто молча стоял и как будто даже прислушивался, о чем говорят эти двое, однако мысли его были далеко в прошлом, и голоса Вэнда и Нива казались ему просто шумом.

И Вэнд, разумеется, поинтересовался, отыскали они Страну Эльфов или нет, но голос его звучал так, словно он расспрашивал детей о том, побывал ли их игрушечный кораблик на Счастливых островах, ибо на протяжении уже многих лет Вэнд имел дело только с овцами и досконально изучил все, что им нужно, а также узнал, сколько они стоят и чем они так полезны людям. Постепенно эти знания целиком и полностью завладели его воображением, превратившись в подобие глухой стены, дальше которой Вэнд не заглядывал, да и не мог заглянуть. Когда-то, когда Вэнд был молод, он тоже искал Страну Эльфов, но теперь — нет, теперь он стал старше и мудрее, а такие предприятия были для молодых.

— Мы видели ее границу, — вставил Зенд. — Границу, сделанную из сумерек!

— Наверное, это был просто вечерний туман, — предположил Вэнд.

— Но я стоял на самом краю зачарованной земли! — не сдавался Зенд.

И Вэнд улыбнулся и, качая головой, оперся на свою палку с крюком, и каждое движение его бороды, казалось, отметало все небылицы, которые Зенд рассказывал о сумеречной границе и о Стране Эльфов, и губы смеялись над ними, а мудрые глаза смотрели с бесконечным терпением и серьезностью человека, твердо знающего, что за пределами знакомых нам полей ничего волшебного нет и быть не может.

— Нет, — молвил он, — то была вовсе не Страна Эльфов.

И Нив тотчас согласился с Вэндом, ибо внимательно следил за его настроением, изучая привычки и обычаи здравомыслящих людей. После этого они еще немного поболтали о волшебной стране, но каждый говорил о ней так легко, словно человек, рассказывающий о сновидении, которое явилось к нему перед самым рассветом и ушло незадолго до пробуждения. А Алверик понял одно: его Лиразель живет теперь не только за границей полей, которые мы знаем, но и за пределами человеческой веры, и от этого она сразу показалась ему еще более далекой, — и Алверик с особенной остротой ощутил свое одиночество.

— Я тоже когда-то искал ее, — сказал Вэнд. — Но, нет — Страны Эльфов не существует.

— Не существует, — кивнул Нив, и только Зенд удивился.

— Нет, — повторил Вэнд и, подняв голову, посмотрел на своих овец.

И сразу за отарой он вдруг заметил сияющую линию или черту, которая подбиралась все ближе и ближе к его овцам.

Вэнд так долго и пристально смотрел на странную черту, скользившую вниз по склонам холмов на востоке, что и остальные повернулись в ту сторону.

И они тоже увидели ее — она сверкала, как серебро и была чуть голубоватой, словно сталь, она искрилась и играла отблесками удивительных огней, а перед ней, словно предвещающий грозу легкий бриз, летели негромкие звуки древних песен.

Пока люди в немом изумлении взирали на эту странную и прекрасную линию, она достигла одной из овец, что забрела дальше остальных, и в одно мгновение превратила ее кудрявую шерсть в чистое золото, о котором рассказывается в старинной легенде. А в следующий миг овца исчезла. Только тогда потрясенный пастух заметил, что сияющая линия была больше похожа на стену тумана, что порой поднимается в сумерки от маленького ленивого ручья, но продолжал смотреть на нее как завороженный, не двигаясь с места и ни о чем не думая. Один лишь Нив сумел быстро оторвать взгляд от этого чуда и, коротко кивнув Зенду, схватил Алверика за руку и заторопился дальше к Эрлу. Но сверкающая линия, — хоть и двигалась не так скоро, хоть и замедляла ход каждый раз, когда натыкалась на малейшие неровности почвы, — все же ни разу не остановилась, когда они отдыхали, и не снизила скорости, когда путешественники совсем выбились из сил. Она продолжала уверенно двигаться через холмы и живые изгороди Земли, и даже закат солнца не изменил ее удивительного облика и не заставил ее остановиться.

Пока Алверик, подгоняемый двумя безумцами, спешил домой, к землям, которыми он когда-то владел, голоса эльфийских рогов звучали в Эрле днями напролет. И хотя слышать их мог только Орион, они, тем не менее, заставляли вибрировать наш, земной воздух, наполняя его своей удивительной, золотом звенящей музыкой, и каждый день был напоен всеми красками волшебства. И жители долины чувствовали это, а многие девушки спозаранку высовывались из окон, чтобы поглядеть, что же так заколдовало раннее утро. Однако, по мере того как день склонялся к вечеру, очарование неслышной музыки становилось все менее заметным, зато предощущение неминуемого чуда становилось сильнее.

Каждый вечер на протяжении всей жизни, — за исключением дней, когда ему случалось хворать, — Орион слышал трубный зов эльфийских рогов, и, если сумерки доносили до него их голоса, он знал, что с ним все в порядке. Теперь же рога начинали звучать у него ушах с самого утра; их пение, похожее на предваряющие торжественный марш фанфары, сопровождало Ориона на протяжении почти всего дня, однако когда Орион выглядывал из окон замка, то не видел ничего. И все же серебряные трубы продолжали звенеть, возвещая неизвестно что и уводя его мысли все дальше от вещей земных, являющихся предметом заботы обычных людей — от всего, что способно отбрасывать тень. В иные дни Орион не разговаривал с людьми вовсе, а отправлялся бродить по округе вместе с троллями и другими эльфийскими существами, что явились вслед за ними в наши поля, и все жители Эрла и отдаленных ферм, что попадались ему навстречу, замечали в глазах молодого лорда выражение, ясно указывавшее на то, что мысли его блуждают в краях и землях, которых обычные люди побаивались. И действительно, мысли Ориона витали вдалеке от полей Земли, стремясь оказаться там, где была его мать, а мечты Лиразели в свою очередь были с Орионом, на которого она мысленно изливала всю нежность, скопленную за годы, что стремительно пронеслись над нашими так и не понятыми ею полями. И Орион каким-то образом чувствовал, что теперь мать стала ближе к нему.

И каждое утро блуждающие огоньки беспокойно метались над крышами и сточными канавами, и тролли неистово скакали по чердакам, ибо эльфийские рога, неслышные даже этим существам, напитывали воздух волшебством, которое будоражило их кровь. Но ближе к вечеру и они начинали ощущать неизбежность каких-то больших перемен и невольно затихали, впадая в мрачную задумчивость, и витавшее в воздухе неуловимое нечто заставляло их тосковать о своем далеком зачарованном доме, словно их лиц вдруг касалось легкое дуновение ветерка, принесшегося прямо с волшебных эльфийских озер. Тогда тролли начинали носиться взад и вперед по улицам Эрла в надежде отыскать какое-то магическое средство, способное облегчить одиночество, испытываемое ими в окружении вещей Земли, но не находили ничего, что хотя бы отдаленно напоминало им зачарованные лилии, величественно дремавшие на поверхности воды в заводях эльфийских озер. Зато жители Эрла, замечая в своих садах этих вездесущих посланцев далекой и странной земли, потихоньку печалились и мечтали об обычных земных деньках, которыми они наслаждались до того, как магия вторглась в долину. Многие, видя на улицах это беспорядочное движение, спешили в часовню Служителя, ища среди его священных предметов спасения от нечестивых тварей, заполонивших сады и улицы их родного Эрла, и от магии, которой дышал густой вечерний воздух. И, охраняя их, Служитель принимался произносить свои проклятия, которые хоть немного, но все же отгоняли невесомые болотные огоньки, что бесцельно толклись в воздухе, и даже внушали некоторое почтение оказавшимся поблизости троллям; впрочем, чтобы избавиться от этого непривычного состояния, троллям достаточно было просто отбежать подальше, и, проделав это, они снова начинали дурачиться и прыгать, как ни в чем не бывало. И пока маленькая горстка людей окружала Служителя, ища у него утешения и защиты от того, что неминуемо должно было случиться, — от того, что так сгущало воздух перед закатом и дышало в лица тревожной неизвестностью, — другие жители Эрла являлись в кузницу Нарла или в дома старейшин и говорили: «Поглядите, чем обернулись ваши планы. Поглядите, во что из-за вас превратилось селение!».

Но старейшины не спешили с ответом, а отводили глаза и говорили, что им-де надо посоветоваться друг с другом, ибо все они безмерно доверяли речам, произнесенным в их маленьком парламенте. И с этой целью они снова собрались у Нарла.

Был вечер, но солнце пока не село, да и кузнец еще не закончил дневную работу, и пламя в его горне мерцало среди толпящихся в кузнице теней совсем особенным, густым и насыщенным светом. И старейшины медленно вошли внутрь, храня на лицах серьезное и мрачное выражение — отчасти потому, что им не хотелось признаваться перед односельчанами в совершенной когда-то глупости, а отчасти потому, что магия ясно чувствовалась в воздухе, и старейшины сами страшились неизбежных и грозных событий.

И снова они сидели во внутренней комнате, а солнце опускалось все ниже, и эльфийские рога трубили все громче, все победнее, хотя старейшины и не могли их слышать. И двенадцать седых стариков долго молчали, ибо сказать им было нечего. Когда-то они мечтали о магии, и вот она пришла. Бурые тролли шныряли по улицам, гоблины забирались в дома, ночи стали светлы как день от обилия блуждающих огней, а воздух, насыщенный какой-то пока не известной им магией, был плотен и тяжел. Что же тут можно было сказать или сделать?

И после нескольких минут гнетущего молчания Нарл заявил, что им следует изобрести новый план, ибо когда-то они были простыми, благочестивыми селянами, но теперь им нет спасения от магических тварей, которыми буквально кишит Эрл и к которым каждую ночь прибывает пополнение из Страны Эльфов. Во что превратится милая их сердцу долина и что станет с привычным для них образом жизни, если они не придумают какой-нибудь способ избавиться от этой напасти?

И речь Нарла заставила старейшин слегка приободриться, хотя все они ощущали неясную угрозу в голосах эльфийских рогов, которых не могли слышать; обсуждение же самого плана вдохнуло в сердца старейшин храбрость, ибо они почувствовали, что могут интриговать против волшебства безнаказанно. Один за другим они вставали из-за стола и излагали свои мысли на сей счет.

Однако, как только солнце село, оживленный разговор затих сам собой, ибо ощущаемое всеми предчувствие страшного переросло в уверенность, и первыми почувствовали это От и Трел, которые лучше других умели понимать не облеченные в слова тайны лесов. А за ними и остальные ощутили, как к Эрлу что-то приближается, но никто не мог сказать — что. И старейшины долго сидели в темноте и молчали, предаваясь тревожным раздумьям и догадкам.

Лурулу первым увидел это. Весь день он грезил о зеленоватых водорослях, что растут на дне похожих на чаши эльфийских прудов, и, чувствуя огромную усталость от всего земного, поднялся на самую высокую башню замка. Там он уселся на зубец стены и обратил тоскующий взор на восток, где был его дом. И вот, глядя вдаль через знакомые нам поля, он увидел яркую сияющую линию, которая быстро приближалась к Эрлу, а прислушавшись, уловил негромкий, чуть слышно разносящийся над пашней гул множества голосов, напевавших древние песни, ибо сверкающая линия вела за собой в наступление самые разные воспоминания: старинную музыку и забытые голоса, сметенные с Земли безжалостным временем и теперь возвращающиеся назад, в поля наших дедов и прадедов. И эта удивительная черта горела ярче, чем Вечерняя звезда, и в глубине ее переливались и вспыхивали краски, одни из которых встречались и на Земле, а другие напоминали неземную радугу, и Лурулу, глядевший на нее во все глаза, сразу признал в этой сверкающей, движущейся черте границу Страны Эльфов. Увидев свой родной дом так близко, тролль сразу оживился и почувствовал, как к нему возвращается привычная беззаботность; и, сидя на высокой башне замка, Лурулу разразился смехом, который понесся над крышами селения подобно веселому щебету птиц, занятых постройкой гнезда. Этот звук заставил приободриться всех стосковавшихся по дому троллей на голубятнях и чердаках, хотя никто из них еще не знал, чему так радуется Лурулу.

А Орион в своей башне услышал рев эльфийских рогов, трубящих удивительно близко и громко, и было в их голосах столько триумфа, столько торжества и вместе с тем — столько задумчивой нежности и затаенной тоски, что он наконец-то догадался, о чем они поют. И эти звонкие трубы действительно возвещали о возвращении матери Ориона — принцессы эльфийского королевского дома.

И давно знала об этом предупрежденная магией Жирондерель на своем холме, и, глядя вниз на поля, утопающие в вечерней мгле, она видела сверкающую линию, в которой звездный свет был сплавлен с мерцанием сумерек давно ушедших летних вечеров, и все это стремительно неслось к долине Эрл. Магический барьер без усилий скользил по земным пастбищам, и, провожая его взглядом, колдунья чуть было не удивилась, хотя ее мудрость давно подсказывала, что когда-то это непременно должно случиться. С высоты холма, Жирондерели были хорошо видны и затаившие дыхание поля, все еще полные привычных нам земных вещей, и встающая позади этой многоцветной границы густая зелень эльфийской листвы, где в ветвях пестрели волшебные цветы и мелькали самые сказочные эльфийские существа и твари, которых на Земле не знали ни горячечный бред, ни самое необузданное воображение. А впереди, ведя за собой все чудеса зачарованной страны, шла сама принцесса Лиразель — бывшая госпожа Эрла, возвращавшаяся домой после долгого отсутствия, и с ее слегка разведенных в стороны рук низливались на всё волшебные сумерки.

И при виде этого удивительного зрелища, при виде чудес, что маршировали через наши поля (а может быть, виноваты в этом были вернувшиеся вместе с сумерками воспоминания прошлого или древние песни, что чуть слышно звучали в мягкой полутьме), Жирондерель затрепетала всем своим существом, и ею вдруг овладела такая странная, не испытанная прежде радость, что она заплакала, если, конечно, ведьмы умеют плакать.

А вскоре и жители Эрла заметили из своих окон эту сверкающую линию, которая ничем не напоминала обычные земные сумерки, и с тревогой смотрели, как она подмигивает им своим звездным светом, подступая все ближе и ближе. Движение волшебной границы казалось совсем медленным, словно ей нелегко было ползти по неровной поверхности нашей Земли, хотя по просторам Страны Эльфов, где безраздельно властвовал король, она, наверное, неслась быстрее кометы. Но не успели люди удивиться толком, как очутились в окружении странно знакомых вещей и чувств, ибо первыми достигли Эрла воспоминания прошлого, спешившие перед серебряной чертой подобно ветру, летящему впереди грозового фронта. Едва достигнув селения, эти воспоминания коснулись сердец и домов людей, наполнили их, и — смотрите! — вот уже жители Эрла оказались среди вещей давно потерянных или забытых. А граница неземного света приблизилась еще немного, и тогда стал слышен сопровождавший ее звук, похожий на шорох дождя по листьям, — то были вновь зазвучавшие вздохи, исторгшиеся когда-то из молодой груди, и вновь повторенные любовные клятвы.

И тогда людьми, что безмолвно смотрели из окон, овладела легкая печаль, подобная той, что еще долго клубится под листьями конского щавеля в древних садах, когда уйдут все, кто ухаживал за розами и сидел в беседках. И многих, если не всех, она заставила с грустью обернуться назад, на прошедшие годы.

Но не успел еще этот состоящий из звездного света и юношеской любви поток заплескаться у стен замка Эрл и запениться вокруг крыш домов, как от одной только его близости досадные каждодневные заботы, привязывавшие людей к настоящему, начали одна за одной улетучиваться, и жители селения ощутили целительный покой минувших лет и благословение ласковых рук, что давно покрылись сеткой глубоких морщин. Одни только родители бросились к детям, прыгавшим на улице через веревочку, боясь, как бы те не испугались неведомого явления, и в первое мгновение тревога на лицах матерей заставила детей вздрогнуть, но потом некоторые из них посмотрели на восток и заметили сияющую линию.

— Это идет Страна Эльфов! — сказали дети и продолжили, как ни в чем не бывало, скакать через веревочку.

И собаки тоже сразу все поняли, хотя я не могу сказать точно, что же именно им стало ясно. Очевидно только, что их сердец вдруг коснулось нечто, исходящее из Страны Эльфов и отдаленно напоминающее влияние полной луны, и все собаки завыли так, как воют они ясной ночью, когда лунный свет затопляет знакомые нам поля. Даже уличные дворняги, которые зорко наблюдают за всеми чужаками, тоже, должно быть, почувствовали приближение чего-то необычного и странного и спешили оповестить об этом всю долину.

И старый кожевенник, выглянувший из окна домика на краю знакомых нам полей, чтобы посмотреть, не замерзла ли вода в его колодце, вдруг увидел майское утро пятидесятилетней давности и свою жену, собиравшую фиалки на солнечном лугу, ибо Страна Эльфов сумела одолеть Время и изгнать его из запущенного сада старика.

И галки, сорвавшись с высоких башен Эрла, с криками неслись на запад, и воздух звенел от лая овчарок и небольших домашних собак, однако все это внезапно прекратилось, и на долину опустилась великая тишина, как если бы внезапно выпавший снег укрыл ее плотным белым покрывалом толщиной в несколько дюймов. И в этой тишине зазвучала вдруг негромкая старинная музыка, и никто не проронил больше ни слова.

И Жирондерель, которая, подперев рукой подбородок, сидела на своем холме, смотрела, как сияющая линия коснулась домов и — словно вдруг столкнувшись с чем-то, что было не по силам магии, — стала обтекать их по сторонам. Но недолго дома сдерживали этот удивительный прилив, ибо он вдруг забурлил, заискрился, словно сгорающий в небесах метеор из неведомого металла, и, оставив на стенах клочья неземной пены, промчался через них дальше, а дома остались стоять притихшие, погруженные в зачарованное молчание, странно похожие на хижины из каких-то давно прошедших времен, увиденные благодаря внезапному пробуждению нашей наследственной памяти.

А потом колдунья увидела, как мальчик, которого она вынянчила, сделал шаг навстречу сумеркам. Он шел, влекомый силой, которая была нисколько не слабее той, что заставляла двигаться Страну Эльфов, чтобы наконец встретиться с матерью, а вокруг сиял волшебный свет, заливавший долину небывалым великолепием. И Алверик тоже был там, и они с Лиразелью стояли в нескольких шагах от прислуживавших им сказочных существ, что сопровождали принцессу от самых отрогов Эльфийских гор. И еще видела колдунья, как с Алверика спал груз прожитых лет и печалей, скопившийся за годы странствий, ибо он тоже вернулся в былое и внимал старым песням и забытым голосам.

Но даже Жирондерель не могла рассмотреть слез на щеках принцессы, впервые увидевшей сына после того, как они были так долго разлучены временем и пространством, ибо хотя каждая ее слезинка сверкала словно звезда, сама Лиразель стояла в окружении лучащегося звездного света, который сиял как лик новорожденной планеты. И хотя в этом сиянии глаза старой колдуньи ничего не могли разобрать, слух ее безошибочно ловил отзвуки песен и мелодий, возвращавшихся в наши поля из узких горных долин Страны Эльфов, где они хранились столько времени, и все это были старые колыбельные песни, выпорхнувшие когда-то из окон детских и яслей Земли. И вот теперь, когда Лиразель и Орион встретились, все они снова зазвучали задумчиво и негромко.

А Нив и Зенд наконец-то избавились от своих неистовых фантазий, ибо их больные, тревожные мысли успокоились и уснули, усыпленные покоем зачарованной земли, как засыпают ястребы на вершинах своих одиноких деревьев, когда вечер убаюкивает поля. Жирондерель видела, как они неподвижно стоят чуть поодаль от Алверика — там, где когда-то начинался подъем на холмы, и с ними был Вэнд со стадом златорунных овец, сосредоточенно вкушавших незнакомые, сладкие соки волшебных цветов.

И с этими-то чудесами Лиразель вернулась к сыну, приведя с собой всю Страну Эльфов, которая прежде не смела шагнуть за границу Земли и на стебель колокольчика. И так вышло, что встретились они под стенами замка Эрл, в запущенном розовом саду, в котором когда-то гуляла Лиразель и за которым с тех пор никто не ухаживал. Дорожки сада сплошь заросли высокой травой, но сейчас, сдавшись ноябрьскому холоду, она вся пожухла, и ее побуревшие стебли отзывались на каждый шаг Ориона сухим шелестом, раскачиваясь над нехоженой тропой и смыкаясь позади него, зато перед ним распускались во всей своей красоте крупные летние розы. И между ноябрем, который Лиразель с каждым своим шагом заставляла отступать, и тем давним теплым летом, который она сохранила в памяти и снова принесла в полюбившийся ей уголок долины, мать и сын наконец воссоединились, и пустой осенний сад, что темным, увядшим и застывшим лежал за спиной Ориона, в одно мгновение взорвался молодыми листьями и цветами, и свободная, радостная песня птиц, донесшаяся с тысяч и тысяч ветвей, приветствовала возвращение былого великолепия сотен распускающихся роз. И Орион снова окунулся в красоту и радость дней, чьи неясные, но прекрасные тени его память хранила словно главное и драгоценнейшее из всех сокровищ; и такие сокровища есть у каждого человека, вот только сундук, где они лежат, всегда заперт, и ключ от него находится не в наших руках.

А потом Страна Эльфов нахлынула на долину Эрл и затопила ее всю.

Только святилище Служителя и примыкавший к нему небольшой сад остались принадлежать нашей Земле, но крошечным островком лежали они в безбрежном океане чудес; так какой-нибудь скалистый и голый пик продолжает одиноко вздыматься над горными долинами, затянутыми сгустившимся туманом, и угрюмо темнеет в сиянии недоступных звезд его зазубренная вершина. А произошло это потому, что звук колокола вспугнул руну короля эльфов и заставил сумерки слегка расступиться, и Служитель остался жить на этом маленьком островке. Впрочем, сам он был весьма этим доволен и даже не чувствовал себя одиноко среди своих священных предметов, ибо несколько человек, что были застигнуты волшебным приливом на этом островке святости, остались с ним и служили ему, так что в конце концов Служитель дожил до преклонных годов, намного превышающих предельный для обычных людей возраст, и только магическое бессмертие оказалось ему недоступным.

С тех пор никто больше не пересекал зачарованной границы, кроме колдуньи Жирондерель, которая звездными ночами садилась на метлу и спускалась со своего холма к северу от волшебной страны, чтобы повидаться со своей госпожой, жившей отныне с Алвериком и Орионом там, где ее не могло коснуться безжалостное Время. И оттуда Жирондерель иногда возвращается, поднимаясь на метле так высоко в ночное небо, что ее нельзя увидеть даже с холмов Земли, и вы можете проследить ее полет, только если случайно заметите, как одна за другой гаснут и снова вспыхивают звезды на небосводе. А возвращается она для того, чтобы сидеть у дверей своего дома на холме и рассказывать удивительные сказки и истории всем, кто интересуется новыми чудесами Страны Эльфов. О, как бы мне хотелось еще раз ее послушать!..

А король эльфов, истратив ради счастья дочери последнюю руну, способную заставить весь мир содрогнуться и прийти в движение, со вздохом опустился на свой огромный сказочный трон и вновь отдался дремотному спокойствию, в котором купается зачарованная страна, и все его владения немедленно погрузились в сон безвременья, отдаленное представление о котором может дать лишь глубина безмятежных зеленых озер жаркой летней порою.

И долина Эрл тоже задремала вместе со всей Страной Эльфов, и все воспоминания о ней понемногу изгладились из людской памяти. И когда двенадцать стариков, входивших в совет старейшин селения, выглянули из окон кузницы Нарла, где они размышляли и строили свои хитрые планы, они увидели, что знакомые им с детства земли перестали быть полями, которые мы хорошо знаем.

Пятый оригинальный сборник фантастических рассказов Лорда Дансейни. Впервые был опубликован Уильямом Хейнеманном в ноябре 1912 года и неоднократно переиздавался. В книге четырнадцать рассказов.

Вот что поведал Дансейни об истории создания этого сборника в своей автобиографии «Солнечные блики»: «10 мая [1912 г.] в доме, который мы сняли в Лондоне, я стал работать в совсем иной манере, написав рассказ под названием „Горестная история Тангобринда-ювелира и судьба, которая его постигла“,[12] первый из сборника „Книга Чудес“, и это было в самом деле чудесно, потому что я черпал из истинных источников чуда, а именно, из работ мистера Сайма.

Это случилось так: однажды я застал мистера Сайма у него дома, недовольного тем, что издатели не дают ему подходящих сюжетов для иллюстраций. Тогда я предложил: „Почему бы вам не нарисовать то, что вам нравится, а я напишу истории, объясняющие ваши рисунки, и это добавит им еще таинственности?“

Мистер Сайм, по счастью, согласился; и, таким образом, отступив от обычного порядка, поменяв очередность появления историй и иллюстраций, мы вместе составили „Книгу Чудес“. Некоторые из рисунков мистера Сайма были законченными картинами, некоторые — беглыми набросками на клочках бумаги, а один из набросков был, по-моему, в свою очередь, навеян образами трех путников на мулах из моего рассказа о Бетморе, путников, совершающих свое зловещее путешествие к императору Тубе Млину. Я специально просил Сайма не рассказывать мне, о чем его картины, и, если он пытался объяснить мне какую-нибудь из них, просил его не продолжать. Когда я показывал ему готовый рассказ и спрашивал, верно ли я описал то, что происходит на картине, он отвечал: „Звучит в высшей степени вероятно“.

Чтобы описать эти картины, понадобилась бы целая книга, не меньше „Книги Чудес“, но я упомяну иллюстрацию к первому рассказу, точнее картину, иллюстрацией к которой стал этот рассказ. На ней изображена женщина, сидящая под деревом, но дерево вряд ли принадлежит растительному миру, потому что оно полно звезд, в самом деле, это просто вертикальный кусок ясной ночи. К дереву можно приблизиться по идущим от пропасти каменным ступеням, от которых его отделяет калитка. Старуха, сидящая у его подножия, только что кашлянула, чтобы предупредить человека, который переходит через пропасть по упавшему дереву, что его преследуют. Лес полон паутины, которая свисает наподобие занавеса, и паук идет за человеком, который откладывает свой огромный бриллиант и поворачивается с мечом в руках к пауку, который, судя по размерам, мог без труда соткать такую паутину. Картина называется „Зловещий кашель“. По лицу старухи видно, что она понимает — ее предупреждение бессмысленно. В одном из деревьев ярко светятся окна и дверь, а печная труба выглядит такой знакомой, что понимаешь, несмотря ни на что, все это происходит где-то в этом мире.

Я только описал удивительные фрагменты этой изумительной картины. У этой истории, как мне представлялось, не могло быть счастливого конца…»[13]

«…осенью я написал большую часть „Книги Чудес“, то есть „Предположительные похождения трех воров на литературном поприще“, „Неправедные молитвы Помбо-идолопоклонника“, „Чудесное окно“, „Добыча из Бомбашарны“, „Невеста кентавра“, „Ради слез королевы“, „Сокровища Гиббелинов“, а в декабре „Как Нат хотел ограбить ноулов“, „Как он пришел, согласно предсказанию, в Город, Которого Никогда Не Было“ и один-два коротких рассказа. Все эти рассказы, за исключением „Чудесного окна“ и рассказа „Чжу-бу и Шимиш“ были внушены, как я уже говорил, рассматриванием работ мистера Сайма, при том, что он не говорил мне ни слова о том, про что они, и я не знаю более восхитительного, более богатого источника вдохновения. „Невеста кентавра“ навеяна еще и охотой на лис».[14]

Из автобиографии Дансейни: «Рассказывая вам о побережье Зита и башнях Бел-Нараны, я вспоминал предисловие к „Книге Чудес“: „За мной, леди и джентльмены, кого хоть сколько-то утомил Лондон, за мной! И те, кому наскучило все в мире, который знаком нам! Здесь перед нами новые миры“».[15]

Из автобиографии Дансейни: «„Добыча из Бомбашарны“, пожалуй, один из моих любимых. В нем речь идет об одном пирате, капитане Шарде».[16] Этот герой появится впоследствии в рассказе «История моря и суши» (сборник «Новейшая Книга Чудес»).

Из автобиографии Дансейни: «В ноябре я написал рассказ под названием „Чжу-бу и Шимиш“ без помощи замыслов, которыми изобиловали картины мистера Сайма. Речь в нем идет о довольно серьезной ссоре между двумя идолами, первый из которых, Чжу-бу, привык слышать восклицания своих жрецов: „Нет никого, кроме Чжу-бу“. Но однажды они спели „И еще есть Шимиш“. Шимиш, несомненно, был новый идол, и Чжу-бу, разумеется, преисполнился ревности».[17]

Сборник впервые был опубликован под названием «Чудесные истории» (Tales of Wonder) в Лондоне, в издательстве Элкина Метьюза в октябре 1916 года. В ноябре 1916-го книга вышла в Бостоне в издательстве «Джон У. Льюс и Компания». В американском издании сборник назывался «Новейшая Книга Чудес», это было сделано по выбору самого Дансейни. Английское и американское издания несколько различаются порядком расположения рассказов. Всего их девятнадцать.

Из автобиографии Дансейни: «22 января 1912 года, через несколько дней после пьесы „Ночь на постоялом дворе“, я написал рассказ в стиле „Книги Чудес“. Но он не был включен в сборник, потому что подборка из двенадцати рассказов под названием „Книга Чудес“ уже появилась в „Скетче“,[18] каждый напротив прекрасной иллюстрации мистера Сайма размером во всю страницу, и эти рассказы сейчас находятся в руках господина Хейнеманна,[19] с подзаголовком „Хроника небольших приключений на краю мира“. Картинка, вдохновившая меня на этот рассказ, была просто эскизом, который мистер Сайм сделал обычной ручкой на листке бумаги размером с игральную карту, и три фигуры на ней, которые идут по краю обрыва, настолько туманны, что их едва можно различить, но идеи в рисунках мистера Сайма можно различить всегда, они могут захватить твою фантазию крепкой хваткой. Я назвал этот рассказ „Сокровища Ломы“.[20] На следующий день я написал „Сказание о Лондоне“. <…>

До февраля я не сделал ничего особо интересного, пока 1-го и 11-го не написал „Зловещую старуху в черном“, рассказ, который начинался так: „Зловещая старуха в черном быстро шла по улице мясных лавок“. <…> Мистер Сайм сделал превосходное изображение этой зловещей старухи, вернувшись к общепринятой манере рисовать иллюстрацию к рассказу».[21]

Из автобиографии Дансейни: «Однажды в начале сентября я отправился в вересковые заросли по краю Арден-Банк и написал рассказ „Город на Маллингтонской пустоши“. Разумеется, я описывал не пустошь, которую видел перед собой, а фрагменты той же пустоши, запечатлевшиеся в моей памяти, узкие белые песчаные тропинки на черном дерне и ложбины, в которых растут целые дикие сады вереска. В рассказе говорится о волшебном городе на обширной пустоши, мраморном городе, который появлялся и исчезал по ночам. Кроме того, что идея рассказа появилась под воздействием пустоши, не могу сказать ничего, но подозреваю, возможно, еще и из-за того, что я видел белый город на этой самой пустоши. Но это был город не людей, а пчел, кто-то поставил ряд ульев, чтобы собирать вересковый мед».[22]

Из автобиографии Дансейни: «В конце января я написал рассказ „Почему молочник вздрагивает, когда приходит рассвет“. Я изрядно поработал над тайной этой легенды и сослался на историю, которая представляет собой ценность, принадлежащую исключительно молочникам. Но выясняется, что эту историю можно рассказывать лишь в холле Гильдии молочников, и читатель осознает, по мере того как тайна становится все глубже, что ни один молочник не позволит, чтобы кто-то мог услыхать рассказ за стенами Гильдии».[23]

Из автобиографии Дансейни: «На Арденской пустоши 9 и 10 сентября [1913 года] я написал рассказ под названием „Bureau d'Echange de Maux“, в котором в мрачной лавочке в Париже, в соответствии с названием, люди с помощью волшебства обменивают свои беды на беды других людей. Несколько лет спустя, когда мир стал слышать сказанное слово, меня попросили написать пьесу для „Би-би-си“, и я, чтобы не дожидаться подходящей идеи, которая могла не появиться в течение долгого времени, выкопал клад в своем собственном саду: я взял этот рассказ со страниц одной из своих книг и превратил его в пьесу, значительно усилив одного из героев, мсье Салиньяка, занятого исключительно серьезным бизнесом. Его не следовало оскорблять предложением обмена мелких зол, наподобие зубной боли. В конце концов, он обменивается собственным злом, сущность которого так и не раскрывается, с человеком, ожидающим назавтра казни на гильотине. В чем заключалось зло Салиньяка, моя фантазия так и не домыслила, но я расспросил своих племянниц и получил различные мнения на этот счет. В Раунтоне я написал другой, небольшой рассказ (и он мне тоже нравится) — „Три рослых сына“».[24]

Из автобиографии Дансейни: «…написал в конце декабря за четыре дня большой рассказ „История моря и суши“. Это рассказ о пирате, капитане Шарде, который уже появлялся в одном из моих рассказов. Теперь он и его бравая команда оказываются в Сахаре».[25]

Из автобиографии Дансейни: «Однажды на привале я сделал то, что делаю очень редко, — написал рассказ во время путешествия. Причем сделал это так, как не делаю никогда, за данным исключением, — я написал рассказ сразу. Я отправился на берег реки неподалеку от лагеря и написал рассказ, который назвал „Сказание об экваторе“. Но хотя я находился на экваторе, насколько нам было известно, рассказ несколько отклонялся от этой темы, потому что я описывал его таким, каким он предстал воображению одного восточного поэта, которому Султан приказал рассказать об экваторе и который поспешил повиноваться. И его идея была достаточно новой, чтобы дать моей душе отдохнуть от зноя и кактусов».[26]

Из автобиографии Дансейни: «22–23 июня [1913 года] я написал рассказ „Три дьявольских анекдота“, который недавно был прочитан на „Би-би-си“».[27]

Фантастический роман Лорда Дансейни, опубликованный в мае 1924 года в Нью-Йорке и Лондоне издательством «Патнемс». Книга оказала большое влияние на формирование жанра фэнтези и была высоко оценена современниками.

Многие критики, в частности Л. Спрэг де Камп, сравнивали «Дочь короля эльфов» с «Властелином колец», Артур Кларк полагал, что эта книга упрочила положение Дансейни как «одного из величайших писателей» своего века.

С годами популярность романа только возрастала. Английский писатель-фантаст Нил Гейман с восхищением отзывался о Дансейни и написал предисловие к его сборнику рассказов. В «Звездной пыли», одном из самых известных произведений Геймана, по которому поставлен одноименный фильм, в приключениях юноши Тристрана Терна, отправившегося в Волшебную страну, можно заметить несомненное влияние творчества Дансейни, в частности, «Дочери короля эльфов». Современный канадский писатель-фантаст Чарльз де Линт тоже высоко оценивает эту книгу Дансейни: «В ней поражает не просто красота языка, тонкое и точное изображение героев, сдобренные юмором реплики или даже очарование легенды и чуда, но присущее Дансейни удивительное сочетание всего перечисленного. Даже когда я читаю эту книгу сейчас, после всех прочитанных мною фантастических романов, она изумляет своей щедростью и свежестью».

Вот что рассказывает о «Дочери короля эльфов» сам автор в своей автобиографической книге «Пока сирены спали»:

«В Кент пришла весна, и 10 мая [1923 г.] я взялся за трудную работу, которая вплоть до конца года поглощала большую часть моего времени. Думаю, что в большинстве из нас живет дух скитальчества, и, какой бы скитальческий дух ни жил во мне, он вполне удовлетворен горами Оулед Зиян[28] и горой Медиан Маунгин[29], что высится в пустыне неподалеку от них. Но сейчас мой дух скитается, в то время как тело сидит за столом, а я пишу книгу, роман, который ближе к поэзии, чем все написанное мною раньше. Я пытаюсь удержать его на этом ритмическом уровне, что, разумеется, означает, что фантазии, которым я придаю эти ритмы, тоже должны иметь поэтическую природу. Это очень трудная — семьдесят тысяч слов — работа, которую я закончил только 5 марта следующего года.

В то же время я продолжал жить обычной жизнью, потому что проводить день и ночь за столом нельзя, а в обычной жизни, как я, возможно, уже говорил, летом я играл в крикет и охотился на кроликов, а зимой — на гусей, бекасов и вальдшнепов, и все это время мы выслеживали и подолгу преследовали крупную дичь. Еще я стрелял куропаток в Шорхеме (Кент) со своим дорогим другом сэром Роджером Грегори[30] и в сезон охоты на них успел съездить в Хелперби,[31] а несколько дней моим спутником был Мит.[32]

Только что мне пришла в голову мысль — возможно, всю литературу следует разделить на два вида: написанную людьми, живущими, как доктор Джонсон,[33] в атмосфере городских рассуждений и разговоров, и написанную теми, кто, как Лев Толстой, большую часть жизни провел в деревне. Вряд ли кто возьмется за такое исследование, хотя можно себе представить, что написанное этими двумя типами людей будет заметно различаться. Что касается меня, то часть „Дочери короля эльфов“, как я назвал книгу, которую сейчас пишу, написана в возбуждающей обстановке Лондона, хотя картины, возникающие в моем воображении, чисто сельские. Думаю, что обстановка всех столиц возбуждает: в противном случае они вряд ли были бы столицами. Находясь в Лондоне, я мог бы сделать гораздо больше, если бы не „Бифстейк Клаб“, самое сильное из известных мне отвлечений от работы, требующей одиночества. Шум уличного движения не особенно мешал мне, во всяком случае, он совсем не ощущался на Кадоган-сквер, где мы жили, но именно потому, что там тихо, это место облюбовали шарманщики. Те, кому нравятся шарманки, могут наслаждаться их мелодиями, но тем, кто предпочитает тишину, приходится нелегко, к тому же, чтобы шарманщики ушли, им надо прилично заплатить. Я подумал, что неплохой защитой от такого шума окажется граммофон, кроме того, когда имеешь с ним дело, можешь выбирать мелодии сам, а не полагаться на вкус потомков итальянского шарманщика с обезьянкой. Некоторые пластинки, которыми я защищался от внешних шумов, вдохновляли меня, когда я писал. Элгар,[34] с которым я познакомился в Литературном Обществе, клубе, в котором мы оба состояли, собирался написать музыку к одной из частей этой книги; не знаю, сделал ли он это, по-моему нет».[35]