Д е в о ч к а. Желаю счастливой погоды, веселого неба, ясного пути… Прилетай скорей.

Я с и к (с грубоватой нежностью). Ладно.

Д е в о ч к а. Желаю, чтоб моторы работали без отказа, чтоб ветер дул попутный, чтоб никаких аварий…

Я с и к. Ну, чего там!

Д е в о ч к а. Я буду ждать от тебя радиовесточек.

Я с и к (мужественно, но просто). Ты вот что… Ты, старуха, не волнуйся. Прощай…

Д е в о ч к а. Прощай…

П о л н а я  ж е н щ и н а (моющая окно на третьем этаже). Ясик! Иди сию минуту завтракать!

Я с и к. Я занят.

Ж е н щ и н а. Сию минуту!

Я с и к (плачет). Ты же видишь, я занят!

Ж е н щ и н а. Сию минуту!

Я с и к (рыдает). Яйца, да?! Каждый день яйца… (Уходит в дом.)

Г а н я. Вот и пришли. Не реви, дура.

Я с и к. Да, не реви… Как я теперь домой вернусь — мать увидит, что я весь мокрый.

Г а н я. Окажи, что дворник поливал улицу и облил тебя.

Я с и к. Да… поливал… (Чихает.) Вот теперь заболею… (Чихает.)

Г а н я. Перестань чихать, будь мужчиной… Мало ли что в жизни происходит!

О к о в и н. Простите, мы не знакомы…

К а р а к а ш. Нет, мы знакомы.

О к о в и н. Да, да, тогда, шесть дней назад, у Гани… Вот о Гане я и хотел поговорить с вами и с вашей матушкой…

К а р а к а ш. Они скоро вернутся, Ганя и мама.

О к о в и н. Нет, я не хотел бы, чтоб при нашем разговоре присутствовал Ганя. Я буду говорить о нем. О нем и о себе.

К а р а к а ш. Да вы присаживайтесь.

О к о в и н. Мерси. Шесть суток прошло, как этот мальчик потерял отца… И шесть суток я не имею покоя. Я совершенно перестал спать. У меня голова разламывается от бессонницы… Конечно, смерть есть смерть и ее нельзя избежать, но в том, что произошло с мальчиком, в том, что мы, его соседи, ничего не знали… Нет, нет, мы не смеем не знать того, что происходит у нас под баком, рядом… Каждый вечер мы сидим с инженерам Лосницким, знаете, этот, которому я сорок лет мешаю сосредоточиться… Мы все время говорим о Гане…

К а р а к а ш. О нем?

О к о в и н. Да, только о нем. И мне кажется… Я ведь, товарищ Каракаш, сорок лет пел на сцене. У меня есть сбережения, у меня прекрасная квартира. И я совсем одинок. Жены уже нету, детей тоже… Как вы думаете, если я взял бы к себе, усыновил бы Ганю Семушкина? Клянусь вам, ему жилось бы неплохо. Я сделаю так, что он полюбит искусство, театр, музыку. Я передам ему все, что знаю и люблю. А я много знаю и многое люблю, товарищ Каракаш. Как вы думаете?

К а р а к а ш. Трудно сразу ответить на ваш вопрос, Сергей Николаевич…

О к о в и н. Да, да, это большой разговор, пожалуй, самый главный для меня сейчас… Это разговор о наследнике…

Трубы. Набат. Открывается занавес.

П е т е р. Эту песню я написал только для тебя. Ты будешь петь ее, когда меня уже не будет в Лейдене.

М а г д а. Сегодня ты уходишь?

П е т е р. Если до вечера не вернется твой брат, сегодня в ночь я и еще шестнадцать пойдем ему на выручку.

М а г д а. Год назад, когда испанцы обманом заставили славный Гаарлем сдаться, там был мой старший брат Иоганн. Солдаты Филиппа Кровавого убили его. Три дня назад пропал мой младший брат. Если и ты погибнешь, Петер, как мы будем жить, я и мой отец?.. Ведь он любит тебя как сына. А потерять третьего сына…

П е т е р. Завтра вернется Эбергард, живой, веселый. Я верну Верфу сына, а тебе брата. Но кто знает, что будет завтра! Вот поэтому я принес тебе, Магда, все, что у меня осталось на свете. Смотри сюда… Когда ты родилась, мне было семь лет, и первый мой тюльпан — отец привез его из Испании — я назвал «Магда». Посмотри, он желтый, как солнце, с красным отливом, с серебряными краями. Когда тебе исполнилось десять, а мне семнадцать лет, я вывел этот тюльпан и назвал его «Магда и Петер». Из Гаарлема приезжали люди смотреть на это чудо. Молочно-белый тюльпан с голубым рисунком. Приезжие турки предлагали за него пятьсот флоринов. Вот тюльпан — «Звезда Лейдена», — он распустился, когда тебе исполнилось четырнадцать лет. А в день нашей помолвки, когда испанские войска ворвались в Нарден и герцог Оранский — принц Вильгельм Молчаливый — снова поднял знамя восстания, я стал выращивать луковицу совершенно оранжевого тюльпана. Три года я сушил семена, подогревал, смачивал в растворах, закалял на солнце. Через семь месяцев в этом горшке распустится оранжевый тюльпан. Такого нет ни в Турции, ни в Испании, ни у кого в Нидерландах. А оранжевый цвет — цвет освободителей, цвет Оранского. И если мне не суждено вернуться, пусть напоминает этот тюльпан обо мне.

М а г д а. Тюльпан… слабая память о человеке.

П е т е р. О человеке должен напоминать человек… Я хотел бы, чтоб памятью обо мне был наш сын, Магда. Он был бы ровесником оранжевого тюльпана, и тюльпан защищал бы его от невзгод… Ах, Магда, слишком поздно мечтать нам о сыне! А что если сегодня же тебе стать мевроу ван Клееф? Магда, скажи, ты хочешь этого? Скажи, Магда, и счастливее меня не будет никого в Нидерландах. Счастливее, храбрее, преданнее…

М а г д а. А если наши отцы не согласятся? Несчастнее и трусливее тебя не будет никого в Нидерландах?

П е т е р. Ты смеешься, Магда?

М а г д а. Нет, я только боюсь, что ван дер Клееф и мой отец… Они так озабочены судьбою города… Они скажут, что легкомысленно и не время. Горожане подумают, что у бургомистра только и дел, что заниматься сейчас свадьбами.

П е т е р. Но мы можем это сделать тайком. Никто не будет знать.

М а г д а. Нет, Петер, без согласия отца я никогда ничего не делаю.

Л а м м е. Прекрасные порядки в этом городе! Приговоренный сам себе строит виселицу. А когда нас повесят, мы должны будем сами вести лошадей под уздцы на кладбище. И сами себе рыть могилы! Хорошо еще, что не придется снимать шляпы у своей могилы, потому что голов уже не будет.

П а л а ч (хохочет). Вот это шутники, ей-богу! Первый раз у меня такие веселые… гости!

Т и л ь (прилаживая перекладину). Это еще что! Вот когда мы подскочим до перекладины, задергаем ногами и высунем языки, ты просто умрешь со смеху. Эй, Ламме, что приуныл?

Л а м м е. Кажется, я начинаю понимать, что значит «юмор висельников». Тебе, конечно, не впервой, Тиль. Тебя уже столько раз хотели сжечь, повесить, отрубить тебе голову. А я еще новичок в этих делах!

Т и л ь. Сегодня, после того, как тебя повесят, и ты привыкнешь. Практика! Интересно знать, кого из нас повесят раньше?

Л а м м е. Вот уж неинтересно, совершенно неинтересно. Ох, Ламме, Ламме, зачем ты связался с этим бродягой Уленшпигелем! С его гёзами, с их песнями! Зачем ты прошел всю Фландрию, Брабант, пол-Голландии и теперь будешь повешен вдали от родного дома и любимой женушки. Тиль! Надо послать голубя принцу, сообщить, что мы в опасности.

Т и л ь (ходит по вершине виселицы и вместе с палачом осматривает ее). Ответ придет через два дня, а нас казнят на рассвете.

Л а м м е. Но надо же сообщить ему, что здешний бургомистр предатель или сумасшедший, если вешает друзей.

П а л а ч (спускается по веревке вниз). Не надо, мейнхеер, пользоваться тем, что вас повесят, и говорить так грубо о нашем бургомистре.

Л а м м е. Когда же говорить правду, как не перед смертной казнью? Нас лишают, Тиль, последнего удовольствия.

П а л а ч. Нет, мейнхеер, вы получите все, что я смогу дать. Веревка будет жирно намылена, перекладина чисто обстругана, это будет хорошая работа, и, клянусь костями, вы получите удовольствие.

Т и л ь (прыгает вниз с виселицы). Слушай, палач, слушай внимательно! Мы хотели бежать, но это невозможно. Вокруг враги, мы безоружны, и нас все равно убьют по дороге. Единственный человек в городе, у которого можно просить о помиловании, это бургомистр, но он-то и приговорил нас к казни. Нам надо написать принцу, но ответ придет после нашей смерти. Вот (расстегивает сорочку) мешочек с пеплом. Папские изуверы сожгли на костре моего отца Клааса. Пепел его я всегда ношу на сердце. И когда я слышу, как стонет моя земля и плачут на ней дети, когда под видом закона совершаются беззакония, пепел Клааса стучит в мое сердце. На юге, в прекрасной Фландрии, я оставил невесту. В странствиях, в битвах мы потеряли друг друга. Но я знаю, что слух о несправедливой казни обойдет все Нидерланды и дойдет до моей Неле. Она явится сюда узнать о моих последних днях и найдет палача. Отдай ей пепел Клааса и скажи, что я и Ламме умерли, защищая Нидерланды. А казнил нас ван Верф — бургомистр Лейдена.

П а л а ч (берет мешочек). Ладно, давай, я скажу. Уж очень вы веселые смертники.

Л а м м е. Прощай, Лейден, — высокие башни, черепичные крыши!.. Прощай мой дом и мягкая теплая перина! Прощай, моя толстенькая женушка и сплетники соседи. Прощай, мой конь, которого у меня никогда не было и которого заменял старый пес Барбара. Тебя, наверное, съели соседи, наделав колбас и студня. Прощайте мои сбережения, которых я не делал потому, что был глуп и легкомыслен. Когда в доме заводились деньжата, мы тратили их с друзьями на ярмарках. Разве думали мы, что война наступит так скоро, разорит и разбросает нас по всему свету, отделит жену от мужа, мать от сына, сестру от брата! Прощайте, бархатное черное пиво и горячие пирожки, форель в масле и взбитые сливки! Прощайте, расписные ставни и виноградники с сочными и мясистыми, как щеки монаха, гроздьями! Прощайте, друзья, неужели мы не свидимся больше?! Неужели мне не суждено дождаться часа, когда в большой клетке по широким улицам разоренных городов повезут главного палача?!

П а л а ч. Но, но, не трогайте палачей! Найдите себе другое сравнение.

Л а м м е. …Главного разорителя и убийцу. Ради этой минуты хочется, еще очень хочется жить на свете Ламме Гудзаку!

Т и л ь. Браво, Ламме Гудзак, по прозвищу Лев! Браво!

К л е е ф. Петер!

П е т е р. Отец!

К л е е ф. Мой мальчик, ты жив! Ведь мы же два месяца днем и ночью ждем тебя… Два месяца никаких вестей… Ты был дома?..

П е т е р. Нет, нет, я прямо пришел сюда. Два месяца мы с моим отрядом скрывались в камышах, ночами набегали на испанцев, захватывали их обозы с едой, убивали их офицеров… Тщетно нас разыскивали… Но третьего дня нас неожиданно окружили… Мы бросились к городским воротам. Тут стража города, думая, что переодетые испанцы хотят штурмом взять Лейден, открывает по нас огонь. Испанцы настигают. Одна половина моего отряда перебита, другая отрезана. Полтысячи врагов гонится за нами… И вдруг под нами разверзается земля, и из ямы выскакивают один за другим семеро нидерландцев. Они зажигают мину, и между нами и противником взвивается стена огня и черного дыма… Семеро увлекают нас за собой в яму, и по подземным ходам мы проникаем в город.

К л е е ф. Но кому же, сын мой, мы обязаны твоим чудесным спасением. Кто командир этих семерых храбрецов?

П е т е р. В том то и дело, что они были в масках… А на шляпах развевались лисьи хвосты.

К л е е ф. Лисий хвост — знак гёзов.

П е т е р. Когда мы достигли города, они покинули меня, так и не назвав своих имен… Но где же ван Верф? Что с ним, отец?

К л е е ф. В городе голод, болезни… Боюсь, Петер, как бы чума не посетила и этот дом.

П е т е р. Этот дом? Значит, бургомистр…

К л е е ф. Он еще жив, но к нему нельзя. Жесточайшая горячка приковала его к подушкам…

П е т е р. А Магда? Магда с ним?

К л е е ф. Подготовься к дурным вестям, Петер.

П е т е р. Скорей, отец!

К л е е ф. Она никогда не будет твоей женой и моей невесткой. У виселицы, обручившись со смертником, она, проклятая отцом и мною, покинула Лейден вместе с своим новым мужем. Иначе ван Верф сам сбросил бы их в лагерь испанцев… В тот же день бургомистр был ранен. Истекая кровью, он защищал ворота святого Петра… Сейчас он умирает, брошенный друзьями и дочерью…

П е т е р. Но кому же она предпочла нас, отец? Кто мой соперник? Дворянин, солдат, ученый?

К л е е ф. Оборванец! Испанский шпион! Безвестный бродяга! Тиль Уленшпигель!

П е т е р. Тиль Уленшпигель… Я слышал это имя. Ну, да! Два месяца назад девушка, одетая в мальчишеский костюм, сказала, что ищет своего мужа… или жениха, Тиля Уленшпигеля.

К л е е ф. Оборванец, шпион и двоеженец! Прекрасная пара для Магды! Нет, Петер, ты должен забыть, забыть навсегда это имя… Куда ты?

П е т е р. К Верфу.

К л е е ф. К нему нельзя. Когда он приходит в сознание, он строго приказывает никого не впускать. Иди домой, мой мальчик… Отдохни, выспись проведай свои тюльпаны. Я должен пока быть здесь, охранять Верфа от непрошеных гостей… Думаю, что к вечеру мне охранять будет уже некого. (Входит в дом.)

П е т е р (один). Домой? Ну, нет! Ее зовут Неле… Она должна знать, где ее Тиль Уленшпигель, который знает, где Магда… Магда… Звезда Лейдена… (Быстро уходит.)

Т и л ь. Опознавательных фонарей нет!

П е т е р. Плывет бесшумно.

Л о ц м а н. Весла обмотаны тряпками.

П е т е р. Это первая из испанской флотилии.

Л о ц м а н. На ней только один человек. Разведчик.

П е т е р. Разрешите снять его? (Вскидывает мушкет к плечу.)

Т и л ь. Нам запрещено стрелять до сигнала.

Л о ц м а н. С меня достаточно топора.

Освещается кабина пилота. Лицо  Г а с т е л л о, озаренное пламенем пожара.

Г а р и н. Вы что тут делаете?

В и к т о р. Идем узнавать — приняли нас в школу или нет?

Г а р и н. Летчиками хотите быть? Не так-то это просто! Это не футбольный мяч по полю гонять. Летчиком нужно родиться! Приняли! Поступаете под мое начало. Завтра вместе выезжаем в Ворошиловград. Ваша фамилия?

В и к т о р. Степаненко.

Г а р и н. Ваша?

Н и к о л а й. Гастелло.

Г а р и н. Вас я знаю. Хочу предупредить. Здесь не завод и не футбольная команда. Каждую минуту вашей жизни вы должны чувствовать всю ответственность…

Н и к о л а й. А на заводе, вы думаете, не нужно чувствовать всю ответственность?

Г а р и н (посмотрев на Николая). Я должен был вас предупредить.

Н и к о л а й. Лишние слова, товарищ лейтенант.

Г а р и н (усмехнулся). Языкастый малый! Ничего, обломаем! Научитесь слушать, когда с вами говорят старшие. Завтра в пять утра быть в казарме. (Привязывает лодку и уходит.)

В и к т о р. Трудно тебе будет в жизни, Николка. Надо было стать по стойке «смирно», потом крикнуть «так точно» и поблагодарить за науку.

Н и к о л а й. Обойдется и без этого.

В и к т о р. Давай выкупаемся. В последний раз как обыкновенные гражданские люди. Переплывем эту речушку.

Г а р и н. Дневальный! Ты чего стреляешь?

Д н е в а л ь н ы й. Да тут какая-то гражданка под самолетами гуляет.

Г а р и н. Давай ее сюда!

Г а р и н. Разрешите, товарищ командир эскадрильи?

Н и к о л а й. Да. (Гирявому.) Иди к машине, когда будет готова к полету, — доложи.

Г и р я в ы й. Есть. (Повернувшись, уходит.)

Н и к о л а й. Я слушаю тебя.

Г а р и н. Я очень виноват. Перед партией, перед полком, перед тобой. Я горько раскаиваюсь в том, что произошло. Но меня отстранили от полетов. Я хожу по земле. Это невыносимо. Я прошу вернуть меня и поручить командование эскадрильей.

Н и к о л а й. Это не в моей власти. Я сам командую эскадрильей, не в моей власти назначать комэска.

Г а р и н. Но ты можешь назначить меня командиром звена.

Н и к о л а й. Не считаю нужным.

Г а р и н. Я повторяю, что был не прав. Я жестоко поплатился. Ты победил меня.

Н и к о л а й. Победил? Я разве сражался с тобой? Я сражаюсь с фашистами. К этому я готовил себя и своих летчиков. Ты готовил себя к каким-то небывалым подвигам, ты пренебрегал всеми условиями военной дисциплины.

Г а р и н. Но мои прошлые заслуги…

Н и к о л а й. Опять прошлые заслуги! Сегодня нужны будущие заслуги. Война решила наш спор с тобой. Если бы не это, ты бы, наверное, считал меня унылым педантом, надоедливым парнем, плохим товарищем, паникером. Дорого стоит нам твоя философия! Гораздо дороже, чем ты сам. Нет, я не могу назначить тебя командиром звена.

Г а р и н. Тогда назначь меня командиром корабля, рядовым пилотом. Об этом я могу просить?

Н и к о л а й. Я не уверен в тебе.

Г а р и н. Это говоришь мне ты — мой ученик!

Н и к о л а й. Да, это говорю тебе я — твой ученик. К счастью, у меня были еще и другие учителя. И они разговаривали бы с тобой сейчас так же, как и я.

Г а р и н. Я кровью готов искупить мою вину. Кровью моей и жизнью моей.

Н и к о л а й. А если жизни твоей не хватит?

Г а р и н. Я смертью своей буду защищать родину. Слышишь?! Ты не можешь мне в этом отказать. Мое место там, на верхушке! И там я сумею доказать тебе то, о чем тебя прошу сейчас.

Н и к о л а й. Небо не колония для перевоспитания преступников.

Г а р и н. Я преступник?

Н и к о л а й. Да. Ты преступник. На твоей машине чуть не разбился Степаненко. Ты преступник не по злому умыслу, а по легкомыслию, безответственности. Я не могу рисковать жизнями людей для того, чтобы ты доказывал кому-то что-то.

Г а р и н. Ты боишься, как всегда, риска?

Н и к о л а й. Да. Как всегда, я боюсь риска. Я просто не допущу его.

Г а р и н. У вас мало летчиков.

Н и к о л а й. Их хватит для того, чтобы обойтись без тебя.

Г а р и н. Я никогда ни у кого ничего не просил. Я гордый человек, ты это знаешь. Но я прошу… Я умоляю тебя… Пусти меня в воздух. Я летчик. Я ничего другого не знаю и знать не хочу. Дай мне машину. Слышишь, Николай. Во имя нашей прежней дружбы, лет прожитых вместе, возьми меня с собой, не оставляй на земле, когда идет такая война. Как я буду ходить среди людей, как я буду смотреть им в глаза, зная, что вы в эту минуту там, наверху?!

В и т я. Это «Петляковы»… А это «Туполевы»…

М а л ь ч и к. А ты все машины по именам знаешь?

В и т я. Знаю. Я и летчиков знаю.

М а л ь ч и к. Вон они над лесом разворачиваются, сейчас вверх уйдут.

В и т я. А впереди всех знаешь кто летит? Вон на той красной машине? Чкалов! А рядом с ним Гастелло.

М а л ь ч и к. Да ведь он умер.

В и т я. Умер? Некоторые люди не умирают. Запомни это, сынок. Вот они впереди всех летят… И на всех парадах они всегда первые… Разве ты не знаешь?.. И все летчики, когда смотрят в небо, всегда их там видят…

М а р и я. Откуда у вас этот рояль?

Г л у х о в. Мое последнее недвижимое имущество. Продается. Купите.

Ф о м и н (возвращается из сеней). Темень.

М а р и я (подходит к окну). Что же он не идет?.. А на улице мелкий-мелкий дождик. Называется осенний, но идет почему-то всегда весной… И ветер… И темно… Я еле добралась к вам. Павел Николаевич сказал, что вашу мастерскую видно издалека: на крыше стоит большой прожектор и освещает гальваническим светом всю улицу. Он мне солгал?

Г л у х о в. Он вам сказал правду. Прожектор перед вами.

М а р и я. Вот этот? Похожий на котел.

Г л у х о в. Да. Он горел на крыше три вечера и три ночи собирал толпы зевак. Он освещал лавку нашего мецената Журкина, и лавка торговала великолепно. За три вечера Журкин сбыл весь запас тухлых селедок. Но вчера явился жандарм в сопровождении околоточного. Они составили протокол и приказали немедленно погасить прожектор.

М а р и я. Они боялись пожара?

Ф о м и н. Нет. Просто им заплатили другие лавочники.

Г л у х о в. Они устроили целое следствие. Нам пришлось стащить с чердака бунзеновскую батарею. А мсье Журкин-старший, купец сырой и болезненный, метался в одной жилетке под дождем, совал городовым трешки, и к ночи его хватил удар. Сейчас он, кажется, помирает, а его сын, Журкин-младший, проклинает нас и грозит выселением.

М а р и я. Первые неприятности от гальванического света! (Глядя на вывеску.) Кто этот господин в цилиндре? Вы или Павел Николаевич?

Г л у х о в. Наш меценат, покровитель и хозяин, мсье Журкин-младший. Когда он увидит себя с тростью, с барометром и в цилиндре, он с ума сойдет от счастья и простит нам долги наши, прошлые и будущие.

Ф о м и н. С ума сойдет — может быть. Но долги… Вряд ли. Вот вы сказали, барышня, что это первые у нас с Павлом Николаевичем неприятности. Это уже восьмые или двенадцатые неприятности. А первые начались, когда мы в мастерских Курской дороги служили. Он — начальником телеграфа, я — истопником. Так вот в то самое время задумал царь на отдых в Крым ехать. Приказали Павлу Николаевичу установку гальванического света на паровозе сделать. Трое суток он на паровозе стоял, руками угли регулировал. Ветер холодный, март… А в Одессе царь узнал, что на паровозе электрический фонарь горел, сильно испугался. «Это они нарочно подстроили, чтоб погубить меня! Чтоб всякий нигилист с бомбой видел, что вот, мол, царский поезд идет». Вернулся Павел Николаевич обратно, а у начальника дороги приказ заготовлен: «Отставного поручика Яблочкова считать уволенным с телеграфа». А вы говорите «первые неприятности». После первых у нас еще и вторые, и третьи, и шестые, и седьмые были. И после каждой неприятности Павел Николаевич одно и то же говорит: «Ничего, Чибис!» Он меня Чибисом за мою страсть к охоте зовет. «Ничего, Чибис, скоро мы с тобой всю Россию светом зальем!»

Г л у х о в. Не любит Россия, чтоб ее освещали.

Ф о м и н. Нет, Николай Гаврилович, у России совесть чистая, она света не боится. Света черная совесть боится.

Г л у х о в. Молчи, ну тебя к черту! Опять свои разговоры заводишь, а под окном околоточный ходит.

Ф о м и н. Вы спросили, я сказал.

М а р и я. Он у вас философ.

Г л у х о в. У нас уже был один такой философ, его друг. На пять лет на каторгу за свою философию угодил. Смотри у меня, Фомин!

Ф о м и н. Смотрю, ваше благородие! Только ничего не вижу. Темень!

М а р и я. Где же Павел Николаевич?

Г л у х о в. Я думал, вы ко мне пришли.

М а р и я. К вам, ваше благородие… и к нему. Вы хоть и в отставке, но все же штабс-капитан. А он? Поручик!

Г л у х о в. Почему вы так нетерпеливо смотрите на дверь?

М а р и я. Потому что жду Елену.

Г л у х о в. Это ваша подруга?

М а р и я. Да. Она ученица Чиколева и горячая поклонница Павла Николаевича. Если бы женщин допускали в университет, она была бы знаменитым физиком. Она должна прийти с Чиколевым.

Г л у х о в. Павлу очень нужен Чиколев. Он говорит, что какие-то богатые люди заинтересовались нашими опытами.

М а р и я. Что это за таинственная дверь?

Г л у х о в. Здесь то, что когда-нибудь заставит вас изменить ваше мнение о нас.

М а р и я. Это кладовая Синей Бороды?

Г л у х о в. Не Синей, а Каштановой. Ни одна смертная душа, включая и нас с Чибисом, не смеет туда входить. Он сам соорудил этот засов, запер его на замок, а ключ прятал под бороду. А нам запретил расспрашивать и подглядывать в щелку.

М а р и я (смотрит в щелку). Ничего не видно! Теперь я не буду спать всю ночь. А там окажется какая-нибудь ерунда.

Г л у х о в. Возможно!

М а р и я. Философский камень, изготовленный из прессованной воды. Светлячки из сокольнического леса для освещения лестниц и вокзалов.

Г л у х о в. Ваша фантазия бедна, Машенька! За всю мою тридцатилетнюю жизнь неудачника мне не приходилось встречать более неожиданного человека. В тот момент, когда явно все кончилось, нас одолевают кредиторы, хозяин выгоняет из помещения, полиция грозит засунуть в долговую яму, и наши опыты летят ко всем чертям, вдруг ему в голову приходит какая-нибудь идея, и мы спасены. Сегодня, девятнадцатого марта тысяча восемьсот семьдесят пятого года, Павел Яблочков обещал открыть эту таинственную дверь. Сегодня день великих свершений.

Ж е н е й р у з. Вы хозяин пансиона Ламердье?

Л а м е р д ь е. Божья матерь! Моя фамилия Ренарде. А Ламердье мое прозвище.

Ж е н е й р у з. Это не имеет значения. Моя фамилия Женейруз.

Л а м е р д ь е. Божья матерь! Знаменитый мсье Женейруз! Изобретатель водолазных приборов! Компаньон мсье Рукейроля! Лауреат премии Монтиона! Друг прославленного мсье Бреге, великого часовщика.

Ж е н е й р у з. Вы не плохо осведомлены обо мне, мсье Ламердье. Простите, мсье Ренарде.

Л а м е р д ь е. Зовите меня Микмак! Так меня называют друзья. Вас интересует…

Ж е н е й р у з. Яблочков. Ваш пансионер из номера шесть.

Л а м е р д ь е. Его нет! Он в мастерских мсье Бреге! (Ломая руки.) О, как я сожалею, что его нет сейчас. Но он придет! Уверяю вас, он придет! Он служит у мсье Бреге, получает там четыреста франков в месяц. Больше я ничего не могу вам сказать о нем, я не болтлив, мсье! О моих жильцах я никогда ни с кем не разговариваю. Видимо, он хороший инженер, и мсье Бреге его очень ценит.

Ж е н е й р у з. Каков этот Яблочков в личной жизни?

Л а м е р д ь е. Божья матерь! Он явился сюда год назад. Почти без вещей. У него была только связка каких-то бумаг и клетка. Да, мсье, клетка с птичкой. У русских она называется снегирь. Очень симпатичная птичка. Не в пример своему хозяину. Она все время поет! А он все время молчит. За год он не сказал мне и пяти слов. Он очень мрачен и нелюдим. А рано утром, на рассвете, когда здесь начинает петь снегирь, он выходит из своей комнаты, подходит к окну и о чем-то по-русски разговаривает с птицей. Он прижимается лицом к стеклу и смотрит в небо. А птица свистит. И он тихонько подпевает птице. Я подслушал, мсье, за дверью. У меня в руках был русско-французский словарь. В его песне были слова: тройка, степь, ямщик, родная матушка, поле, снег… И еще много разных непонятных мне слов… Я думаю, мсье, у него тяжело на душе. Как и все русские, он очень любит тосковать по своей родине.

Не будет этих клубов дыма и копоти. Фабрики будут получать электричество с больших центральных заводов, которые превратят воду, ветер и солнечный свет в электрическую энергию. Центральные станции не только заменят электричеством всякое другое освещение в Петербурге, но и дадут энергию для всех мелких мастерских города…

Я б л о ч к о в. А затем такие же станции будут во всей России. Да, да, в городах и в деревнях! В каждом доме, в каждой комнате будут гореть электрические лампы! Все будет производиться при помощи электричества!

Ч и к о л е в. Выйдем мы с вами, Павел Николаевич, на этот балкон годков эдак через семьдесят и увидим залитые огнями набережные, широкие мосты, освещенные пароходы… Хорошо будут жить грядущие поколения, Павел Николаевич. Позавидуешь!

Я б л о ч к о в. Грядущие поколения… Вспомнят ли они о нас?

Ч и к о л е в. Вспомнят! А нет — мы сами напомним. Светом наших ламп, теплом машин…

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Раньше, чем господин Яблочков продолжит демонстрацию своих приборов освещения, возможно, у кого-нибудь из публики найдутся вопросы к изобретателю?

Г о л о с  и з  п у б л и к и. Почему пусты места в президиуме?

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Эти места предназначены для членов правления товарищества «Изобретатель Яблочков и компания».

Д р у г о й  г о л о с. Яблочков здесь, а где же «компания».

Это океанские транспорты, входящие в состав каравана, плывущего к нашим берегам. (Прикрепляет макеты, к карте.) «Пэтриот», «Корделия», «Питсбург», «Магдалина», «Джексонвилль», «Тексас»…

Щ е р б а к. Передайте мою благодарность «Братьям Пэнз».

Л а й ф е р т. Я знал, что эти игрушки доставят вам удовольствие. (Делает знак слуге, тот уходит.)

Щ е р б а к (наливает коньяк в рюмки). Прошу!

Л а й ф е р т. За победу! За вас! За вашего сына капитан-лейтенанта Щербака, храброго продолжателя славной династии!

Щ е р б а к. За наших союзников!

Л а й ф е р т. У меня нет сына. Но у меня есть младший брат. Он мне дороже сына. Он убежал из дому и поступил добровольцем на флот, тоже хочет участвовать в битвах за Россию. Будем надеяться, что этот караван — прекрасный пролог к открытию второго фронта в Европе. Мы докажем господам Тафтам и прочим изоляционистам реальность Северного морского пути, мы заткнем их собачьи глотки! (Барову.) Я увижу вас еще, вице-адмирал?

Б а р о в. Вряд ли. Сегодня улетаю. Вызывает Москва.

Л а й ф е р т. Передайте привет Москве. Скажите, что Лондон и Вашингтон тронулись. Тронулись к вашим берегам.

Б а р о в. Наши берега известны своим гостеприимством. Надеюсь, что это путешествие будет благоприятно для всего мира.

Л а й ф е р т. И неблагоприятно для негодяя Гитлера. (Жмет руки, уходит.)

Б а р о в. У тебя утомленный вид. Не спал?

Щ е р б а к. Мало. Только закрыл глаза — поздравления. Из Москвы, с Балтики, из Владивостока, с Черного моря…

Б а р о в. Недоволен?

Щ е р б а к. Очень доволен, Володя. Очень! Но как-то не привык… Пятьдесят лет, шутка!

Б а р о в. Недавно еще мы с тобой мальчишками были, краснофлотцами… А теперь ты уж дед. Сколько лет внуку?

Щ е р б а к. Девять.

Б а р о в. Тоже Тимофей?

Щ е р б а к. Да. Тимофей Николаевич Щербак.

Б а р о в. Сноха здорова?

Щ е р б а к. Живет с мальчишкой в Ульяновске, тоскует, мужа ждет, отчаянные письма пишет, сюда рвется. Ведь она врач.

Б а р о в. Есть для тебя еще один подарок. Военный совет решил откомандировать в Самарканд, в Военную академию, десять боевых командиров, проявивших себя хорошо здесь, на Севере. Нужно и о будущем подумать, мало ли что предстоит!

Щ е р б а к (стараясь понять, к чему клонит Баров). Правильно.

Б а р о в. И среди этих десяти боевых командиров твой сын Николай. Он храбро воевал, пусть теперь поучится, флотоводцем будет. Недаром твою фамилию носит.

Щ е р б а к. Почему же меня не спросили?

Б а р о в. Насколько я помню, совершеннолетие в восемнадцать лет. А ему двадцать девять. Завтра отправляться. Корабль сдаст стажеру. Приедет в Москву, оттуда завернет в Ульяновск, заберет Киру, мальчишку — и в Самарканд. Ты чего надулся?

Щ е р б а к. Не поедет он.

Б а р о в. Прикажут — поедет.

Щ е р б а к. Я его не пущу.

Б а р о в (вскипел). Как это ты его не пустишь? Он что, не военный моряк? А ты не контр-адмирал?

Щ е р б а к. Вот потому что контр-адмирал, и не пущу. Как это выглядит? Едва год повоевал — в тыл? Почему же вы ставите меня в такое положение? Как он своим товарищам в глаза будет смотреть? Мне что, каждому офицеру, каждому матросу нужно объяснять, что без моего участия, меня не спросив, его — в академию?

Б а р о в. О себе думаешь? Не о флоте, не о войне, не о сыне — о себе.

Щ е р б а к. Я за Красный флот пролил свою кровь еще в гражданскую. Никогда я не нарушил ни одного приказа. И сейчас я думаю не о себе.

Б а р о в. Ты мне свою автобиографию не рассказывай, я ее не хуже тебя знаю. Перед войной все равны.

Щ е р б а к. Не поедет Николай, знаю его.

Б а р о в. Он откажется — его дело, он вправе. Но ты обязан передать ему решение Военного совета. И потребовать, чтоб выполнил. Ну, посуди сам, нужны будут нам после войны образованные, храбрые офицеры? Чего молчишь?

Щ е р б а к. Николай — мой единственный сын. Кроме него, нет у меня никого. Очень я хочу, чтоб он жил, чтоб учился, служил флоту… Хорошо, я передам ему ваш приказ.

Б а р о в. И будешь с ним говорить не как отец, а как контр-адмирал. Ты найдешь в себе силы, я знаю, что найдешь. К вечеру корабли в часовой готовности. Гитлеровцы проявляют подозрительную активность. (Остановился, посмотрел на Щербака.) Что, тяжела морская служба?

Щ е р б а к. Тяжела, товарищ вице-адмирал.

Б а р о в. Ты что лохматый такой? Постригись. Скоро, возможно, придется высоких гостей встречать. Будь здоров. (Уходит.)

Странный дом, эта гостиница «Полярный Круг». Позавчера еще тут было тихо, как в заводи. Мы с вами читали вслух «Мадам Бовари»… А сегодня заняты все номера: в одних поют, в других рыдают, в третьих занимаются неизвестными делами. (Прислушивается к шуму из двадцать первого номера.) А эти, кажется, едят там друг друга. (Решительно, без стука входит в номер.)

Г а л и у л и н. Через семь минут минное поле.

Д я д и ч е в. Перископ! (Смотрит в окуляр.) Места знакомые…

Б о й к о. Не думал я, что опять с этими местами встречусь.

Д я д и ч е в (опускает перископ). Может, вы на землю передать что хотите? Я там раньше вас буду.

Б о й к о. Вот передайте Кире Петровне мою сберегательную книжку и доверенность. Тут немного, триста десять рублей, матросское жалование. Пусть подарок Тимошке купит. Он марки собирает, вот альбом пусть. Только обязательно надо сказать, что от Васи Бойко.

Д я д и ч е в. Хорошо. Передам. (Смотрит на часы.) По местам, стоять к всплытию! Продуть среднюю.