Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви

ИС Р18-804-0137

Для некоторых людей Причастие — немыслимый подвиг. И что я говорю? Не для некоторых. Для многих. Может быть, для большинства. И я сам отношу себя к этому большинству. Евхаристия такая святыня, что ты умом чувствуешь, кожей понимаешь, что прикасаешься к чему-то действительно священному. Ты, человек из плоти и крови, со своими мелкими мыслями, суетой и тревогой, не просто касаешься Тела Бога, но вливаешь в свои жилы Его священную Кровь. Кровь Бога омывает твое сердце, меняет тебя, возвращает тебя самому себе. Это невероятно. Но это так. Как это происходит? Как это вообще стало возможным? Как я после этого остался жив? Говорить об этом можно много. Слушать — нечего. Если сам не пережил на собственном опыте. А если пережил, предпочтешь молчание. Это — правда Евхаристии — священный трепет от прикосновения подлинной святыни, почти испепеляющий ужас священного. И рядом — совсем другое — детски-мирная радость, «тишина неизглаголанная», радость быть, дышать, молиться, бегать, ликовать — оттого что жив навсегда и окружен навсегда живыми.

Символ священного ужаса — священник стоит у престола и будто из самой глубины отчаяния — «Боже, очисти мя грешнаго!». Символ мирной радости — ребенок, жующий просфорку. Дети страшно любят просфоры. Вы тоже заметили? Так весело смотреть, когда какой-нибудь малыш, удерживая двумя «лапами» «святую булочку», пыхтя и отдуваясь, с предельной серьезностью уплетает «Божий хлебушек». И действительно, что-то бесконечно мирное в самом облике священного хлеба и вина. Как спокойно становится, тихо на душе, когда смотришь на просфоры. Воистину — мирная жертва!

А для себя — тонкий и нежный момент литургии. Стоит священник в алтаре. Вот-вот запоют «Верую». Берет батюшка в руки покров, которым накрыты Чаша и Дискос, и начинает «веять» над святыней, читая Символ веры. И мне всегда радостно брать в руки этот покров, потому что тонкий запах вина и хлеба пробивается через него, и от этого так хорошо на душе становится, так спокойно и радостно.

Как вообще в литургии сочетаются эти два невероятных состояния: детской мирной радости и священного трепета? Все очень просто. Не с безликой святыней, не с грозными космическими стихиями мы сходимся в Евхаристии.

К нам навстречу идет Живой Бог, наш настоящий и подлинный Отец, любящий и нежный. Это Он касается нас, Его Кровь обновляет наши души, Его Дух оживляет наши тела. Страшно. И — радостно.

Настоящая икона Евхаристии — евангельская история об умножении хлебов. Она есть в каждом из четырех Евангелий. Старая, очень старая история. Христос проповедовал целый день в пустынном месте, люди устали, до жилья далеко, кормить нечем — у апостолов нашлись только пять хлебов и две рыбки — но разве накормишь этим столько народу? А Господь просто помолился, благословил — и всех накормил. Обычное чудо — так мы, христиане, и думаем устало, не замечая, что чудо не может быть обычным. Мы ведь и удивляемся этому как-то тускло, без энтузиазма: да, Бог сотворил чудо, накормил пять тысяч человек, но разве Богу стоит какого-то труда сотворить чудо? Он же — Бог, всемогущий Творец и Промыслитель, Ему должно быть легко и исцелять, и воскрешать, и умножать хлебы? Но уже в древности понимали: история с хлебами — особая. Евангелист Иоанн, который не отличался склонностью повторять в своем Евангелии то, что уже до него сказали другие евангелисты, все же помянул чудо о хлебах в своем таинственном благовестии, и помянул в той самой шестой главе, в которой подробно пересказывается беседа Христа о Хлебе Небесном, то есть о Евхаристии. Чудо с хлебами было иллюстрацией для прояснения богословия Евхаристии. Это было не просто чудесное событие, но прежде всего знамение, живая икона Вечной Литургии.

А что такое Евхаристия? Трудно объяснить в двух словах, особенно человеку нецерковному. Слова подбираются с трудом, сопротивляются, требуют оговорок и уточнений. Даже для богослова это непростая задача. Но Господь принес нам этот дар, доступный каждому — и ученому и невежде, и богослову и простецу. Не можешь мыслью охватить эту тайну — просто смотри на икону Евхаристии — на чудо умножения хлебов, и не гордись, а смиренно подойди к потрясенным апостолам, трепетными руками раздающим народу хлеб, и приступи к этой тайне богообщения, впусти Христа в свою жизнь, в свою кровь, в свою плоть, в самые глубины твоей души и проси, чтобы ее внутренние хранилища, темные и необозримые, озарились светом Его любви, чтобы Христос оживил тебя, напоил подлинной жизнью, потому что именно в этом и есть смысл Евхаристии — оживить мертвецов, напитать наши души и тела — жизнью подлинной, Божественной. И это настоящая, очень личная и интимная встреча с Богом Живым. Не с идеей, не с учением или философской системой, не с таинственной нетварной энергией. Он Сам — Творец мира, выдумавший и меня и мою историю, — встречается лично со мной в самых глубинах меня самого, в таких безднах моего существа, о которых я и сам не помышлял.

Мой мудрый друг с печальной улыбкой и неисправимо добрыми глазами однажды рассказал мне, как стал верующим человеком, опытно и очень живо пережив этот опыт встречи с Богом в Евхаристии. Он рос в обычной советской семье, не зная ни Бога, ни Церкви. Жил, как трава растет, — пионерское детство, школьные хлопоты, увлечение боксом — жизнь понятная, без мистических тайн и метафизических тревог. Вдруг стали открывать храмы. А в нашем городе Гомеле верующим вернули Петропавловский собор. Это было так необычно. Оказывается, есть какой-то другой мир, очень древний и традиционный, и там есть люди, там есть своя полноценная и полнокровная жизнь! Он стал заходить в храм. Ничего не понимал. Никого не знал. Просто смотрел. Интересно было. Необычно. Познакомился с монахиней, принимавшей записки. Сначала просто узнавали друг друга, потом начались разговоры.

— А ты когда-нибудь причащался?

— Нет. А как это?

— А я тебе расскажу.

И она рассказала ему о Причастии. Не богословскую теорию, не катехизис со ссылками на Писание и отцов. Просто научила, как подготовиться. Советский школьник, к ужасу родителей, мужественно постился неделю. Терпеливо читал трудную книгу «Молитвослов», даже не надеясь разобраться в древнем наречии. В канун Причастия смотрел по обычаю телевизор с каким-то мутно-глупым фильмом и явился к литургии, совершенно не понимая, что он делает, зачем пришел и чего следует ожидать. Положено причащаться — буду причащаться. А ты верующий? Там разберемся.

Сходил к исповеди. Отстоял службу. Подошел к Причастию. Руки сложены на груди. Громко назвал имя. Батюшка поднес на ложечке кусочек хлебушка с вином. Необычный вкус. Непривычный. Вот и все. Рассказывать больше нечего. Только так все и случилось. Так он стал верующим. Там, у Чаши, он встретил Христа. Как об этом можно рассказать? А вот попробуй. Не было видений. Не было голосов, пророчеств, необъяснимых чудес. Земля не уходила из-под ног. Ураганы не срывали со стен штукатурку. Но это было прикосновение чего-то подлинного и святого. Кого-то. Его никто не ждал. Его не звали. Мальчик и не думал, что такое с ним может произойти. Он не знал, что такое Евхаристия, не читал Писания, не изучал истории Церкви и житий святых. Что-то слышал. Где-то урывками читал, но совсем не думал, что это будет так. Они просто встретились. Он просто пришел. И остался.

После Причастия сидел на церковном крылечке. Свежо. Цветы. Скамейки. В соборе еще молятся, поют. И — необычайная тишина. А вокруг ходят люди. Вот спортсмены побежали по дорожке. И ему подумалось: ведь это так просто — убедиться в том, что есть Бог на свете, — подойди к Чаше и просто причастись. А они — бегают, бродят по тропинкам парка и говорят про жизнь. Надо всего лишь зайти в храм, и Бог выйдет к тебе навстречу. Это так просто. Пережить — просто. Но разве об этом расскажешь?

Христос говорил о Хлебе Небесном — и ученикам, и иудейским законникам. Его не поняли. Не услышали. А кроткий и молчаливый ученик, мальчик Иоанн, просто все запомнил, предчувствуя, что это очень важно, и мы все потом поймем. И он не ошибся, апостол Любви. Потому что сначала — опыт, потом — понимание, и вера приходит вслед за Встречей, которую никто не ожидает, которую нельзя запланировать или заказать. Но только так мы и становимся верующими — лично встретив Бога, застигнутые Им врасплох. И оттого так тревожно и радостно идти к Причастию — на свидание с Богом, понимая, с Кем ты увидишься, Кому причастишься, Кто навсегда останется с тобой.

Святитель Николай был первым святым, о котором я услышал в детстве. Было время, когда я не сильно понимал, чем святой отличается от Бога. Скорее всего, это объяснялось полным отсутствием в этом возрасте способности к обобщению. Вещи этого мира не сразу приобрели для меня способность собираться в виды и роды. Каждый был особым, отдельным, неповторимым.

Но Николай-чудотворец был не просто неповторимым. Он был близким, понятным, родненьким. «Николай-угодничек» — так говорила мама. Слово «угодник» не будило в моем детском уме никаких светских значений. Ничего порицательного, достойного презрения или иронии я в нем тогда не слышал. А все потому, что первым это слово «примерил» святитель Николай, седой старец с древней иконы. Чистый. Добрый. Надежный. Это не какой-то немощный старичок-боровичок, сморщенный, словно усталое яблоко, брюзжащий и жалующийся на жизнь.

Николай-угодник такой старец, что поискать! Смотрит смело, прямо. Сразу видно — сильный человек и мудрый. Сколько доброты в этом образе! Удивительно! Но доброта вовсе не вялая, слезливая, томная. Смотрел святитель таким решительным, бодрым взглядом, что сразу видно — сильный человек, мужественный, такой в обиду не даст. И именно это сочетание меня удивляло в нем больше всего: как это добрый человек может быть одновременно сильным и мужественным?

Потом мне объяснили, что самое главное на иконе — глаза. Можно было и не рассказывать. Так он смотрит с иконы — поневоле выпрямишься, выправишься. Мой родной город Гомель еще с XVII века давал приют беглым старообрядцам. Рядом Ветка — небольшой городок, славившийся когда-то таинственными староверскими скитами, церквями и бородатыми иконниками. Самый любимый образ ветковчан — «Никола Отвратный»: святитель смотрит с образа не прямо, а в сторону — «беду отводит», поясняют знатоки.

Любят Николу-угодника староверы. Почитают «никонияне», к числу которых отношусь и я. Пишут его образы в Сербии, Болгарии, поминают в Германии, Франции и далекой Америке. А ведь он умер за тысячу лет до ее открытия. Меня завораживает мысль, что мы молимся человеку, который не только ни слова не знал по-русски, но даже и не подозревал, что через несколько столетий далеко на севере появится неожиданное государство, которое станет христианским при самом своем рождении и именно его, провинциального греческого епископа, полюбит, как родного отца и единоплеменника.

Что-то в облике этого человека было такое, что русские люди поверили ему сразу и безоглядно. Но отчего-то мне кажется, что сердца наших предков покорило не столько житие святого, сколько его иконный лик.

Мудрый старец с открытым лицом — правдолюбец, защитник правды, ревностный ее свидетель.

Широко открытые добрые глаза — отражение сердца, в котором никому не тесно, отеческая доброта — веселая, надежная, крепкая.

И с добротой — спокойная сила и бесстрашная решительность, готовность бороться за правду, стоять за правду «даже до крови».

За таким святым не страшно. Такой заступится. Его проси смело и без лишних слов. И просили. И были услышаны. Далекий и необъяснимый греческий епископ слышит и понимает русскую речь не хуже английской, сербской, грузинской. Отзывчивая доброта и правдолюбие не дают ему «уйти на покой», в «заслуженное» забвение, в занебесную область. Как было бы просто, если бы он оказался только добряком, милым дедушкой, или карающим правдолюбцем, мечом в руках Божьих. Но в образе Николая-угодника доброта и правдолюбие неразличимы, слитны, едины, как и должно быть в жизни каждого ученика Христа. И потому так стыдно думать о нем, так обезоруживает этот святой лик воистину цельного и невероятно живого человека. Даже находиться перед взглядом такого старца — испытание и укор.

Когда я стал священником, на икону святителя я стал смотреть уже другими глазами. В старинных росписях и среди житийных клейм вы обязательно найдете изображение, где Николай-чудотворец спасает от казни невинно осужденных. Гениальный Репин даже написал на этот сюжет одну из своих знаменитых картин. Он долго работал над этим полотном, искал нужные жесты, но в конце концов повторил тот священный жест, который сохранили древние иконы: спасая узников, святитель хватается за меч. Но не так, как берется за меч воин. Великий правдолюбец хватается за само лезвие меча, останавливая уже замахнувшегося истязателя. Голыми руками святитель ухватывается за отточенное лезвие меча. У меня замирает сердце, когда я просто себе это представляю. Бороться за правду — это вот так, как святой Николай, — хвататься голыми руками за острие меча, своей кожей, своей кровью стать между мечом и жертвой. Он готов был потерять руки, только бы защитить невинных.

Вот какую доброту проповедовал святой Николай, святой правдолюбец. Если когда-то станут писать икону подлинного пастырства, не надо искать новые образы, премудрые и заумные. Этот образ уже найден. У наших предков он всегда был перед глазами. Они с ним сверяли свою жизнь. Старец-правдолюбец, хватающийся за лезвие меча своими руками, старец, презиравший боль и опасность, когда речь шла о правде, — это чудотворец Николай, угодивший Богу своей бесстрашной добротой и благословенным правдолюбием.

В новогоднюю ночь забраться в автомобильчик и проехаться по ночному городу. Сколько огней! Сколько веселых светов! Взрывают ракеты, хлопухи, шумелки. Но больше всяких хлопушек я люблю новогодние огоньки. Однако ставится вопрос серьезно и настойчиво: чего ради мы выбрасываем такие деньги на ветер, вернее, на мороз? Рубятся елки, продаются тонны игрушек, фейерверков, костюмов, огней, даются праздничные представления, все куда-то тянут детей, море украшений, океаны смешных шапок и масок. Любимая часть: готовятся «сверхъестественные» салаты с такими вкусами и в таких количествах, будто граждане желают наесться впрок, на год вперед, покупаются и продаются горы подарков, не всегда нужных, часто неоправданных, но затратных, хлопотных, дорогих. Спрашивается: зачем это все? Почему бы нам не раздать все эти деньги бедным?

Да, бедным надо помогать. Но и без веселых огней не обойтись. Значительное должно быть означено. Так устроен человек. Если ему предстоит пройти через что-то очень важное, такое значительное, что оно, может, даже больше всей его жизни, ему нужен знак — обряд, ритуал, символ, одним словом, целая гора ненужных вещей, без которых человек и не человек вовсе. Вот я и волнуюсь на Новый год. Радуюсь. Надеюсь. Скорблю. Может, так нельзя? А как правильно? С юности учили: не знаешь как, вопроси старца.

Ученик спросил святого Антония: что мне делать, чтобы спастись? Хороший вопрос. Просто в самую точку. Не любил человек ходить кругами, бил в самую суть. На самый жгучий вопрос ждал прямого и конкретного ответа. И получил. Преподобный Антоний назвал три условия, соблюдая которые можно наследовать спасение.

Первое: не надейся на свою праведность. Почему это условие — первое? Спросил монах, монах ответил. Монахи — люди, ведущие праведный образ жизни. Так им положено: жить по уставу, молиться, быть сдержанными, держать себя в строгости. Ведь монахи живут будто в стеклянном доме — у всех они на виду, даже мирская одежда не способна «спрятать» инока. Правильная жизнь — привилегия аскетов, но она же и самая болевая точка: легко поверить, что ты «несть якоже прочие человецы», поскольку уже выполнил и перевыполнил задание по личному спасению. Однако эту заповедь святой Антоний, похоже, адресует не только аскетам и не только потому, что религиозные люди как-то естественно склонны к мелкому тщеславию. В этом совете гораздо больше, чем обличение подвижнического честолюбия. Преподобный делится с учеником не законченным принципом, отточенным правилом или инструментом, а «ставит» правильный угол зрения. Заметим: совет дает человек, посвятивший годы жизни труду самопознания. Когда он говорит «не надейся на свою праведность», это итог многолетнего опыта, его опыта, это он выносил годами, это он сказал о себе, о человеке, весьма почитаемом за праведность, доказанную и, кажется, неколебимую. Именно он, святой Антоний, не надеется на свою праведность. Из его уст правило «не надейся на свою праведность» значит: жди от себя сюрпризов — неожиданных, пугающих желаний, мыслей и, скорее всего, поступков, которые могут представить тебя тебе же в неожиданном свете.

Усвоили. Приняли. Осознали.

Правило номер два: обуздывай язык и чрево. Здесь, кажется, все понятно. Это и есть аскеза в чистом виде, те основные правила духовной жизни, которые разделяют практически все религиозные традиции. Услышать такое из уст многолетнего пустынника — естественно и предсказуемо. Язык и чрево надо обуздывать всегда, ныне и присно, и до самого последнего дня ни один христианин не свободен от этой тактики.

Что же на третье? А вот тут самое неожиданное, но и самое утешительное. Преподобный дает ученику, может быть, наиболее вызывающий из своих советов: «не жалей о том, что прошло». Всегда вспоминаю это наставление именно на Новый год, который для меня сплетается из двух сильнейших эмоций — надежды и сожаления, и, похоже, с каждым новым годом моей жизни последнее преобладает.

«Не жалей о том, что прошло». По утрам я всегда пою. Собственно, я пою всегда, когда не ем, хотя бывают исключения. Недавно заметил, что гаснет во мне эта певучесть, все больше молчу, задумываюсь, засыпаю. Нехорошо. Неправильно. Но в певучие дни все чаще оглядываюсь назад: вот бы это настроение да неделю назад или даже месяц, а вот бы оказаться с таким настроем в предыдущем году, вот тогда бы я уж развернулся с теми силами, с тем здоровьем, с крепким сном. Но «дергает за рукав» авва Антоний: не примеряй на себя прошлое, его больше нет — ни плохого, ни хорошего. Не жалей об ушедшей юности, не скорби об упущенных возможностях, о несделанном, о несказанном — отпусти, забудь. Прошлого нет. Нет и будущего. Я — только здесь и однажды. Живи сейчас. Люби сегодня. Радуйся с теми, кто рядом. Не примеряй на себя чужую жизнь, ведь жизнь тебя вчерашнего уже не твоя.

У Брэдбери среди персонажей «Вина из одуванчиков» есть старушка, которая хранила и трепетно берегла все следы и свидетельства прожитых лет: свои детские шапочки и платьица, программки праздников и спектаклей, фотографии и вырезки из газет. Вот она девочка, которая только научилась ходить, а вот тот самый бантик, который когда-то семьдесят лет назад ей повязывала мама, а это тот самый цветок, который она сорвала, когда школьницей гостила у тети. И полный дом таких свидетельств прожитой жизни, поминальниц, а лучше — надгробных плит над каждым эпизодом ушедшего. Старушка все эти сокровища показывает детям, а они не верят, что эта высохшая бабушка была когда-то вот той румяной девочкой со старой фотографии. И детям удается убедить старушку, что это все не про нее и она никогда не была девочкой, она всегда была вот этой старой дамой.

И это пишу я — любитель древностей и артефактов. Но ведь вся эта дорогая семейная старина хороша именно как память. А в памяти жить нельзя. Человек живет только здесь, только сейчас. Видимо, преподобный Антоний хорошо знал это искусство — отпускать прошлое. Может быть, потому, что, как подлинный подвижник, он был слишком живым — святость делает человека более живым, чем самый здоровый, полнокровный молодой человек, и святые так ценили жизнь, а она с нами случается только в настоящем. Можно утонуть в прошлом, заблудиться в будущем и упустить ту радость, красоту и любовь, которые вот тут, рядом, притаились и ждут ободряющего взгляда, благословляющего жеста.

Не жалей о том, что прошло, — ни о плохом, ни о хорошем. Живи сейчас. Даже если немало дров наломал, ты еще жив, ты еще здесь, ты еще многих можешь сделать счастливыми, многих утешить. О них думай, на них смотри. Во все глаза смотри на то, что есть, отпуская то, что было. Не проморгай того, что теперь, что близко дыханием и взглядом. То живое, что рядом, — более право, чем все прекрасное и вожделенное в прошлом или будущем. Для прошлого — тихая грусть, для грядущего — озорное и нетерпеливое любопытство, для тех, кто рядом, — объятия и поцелуи и море нежности, которое плещется только в настоящем.

Икона — Евангелие в красках. В центре — Христос. Стоит в лазоревых струях Иордана. Вода взволнована, клубится, будто кипит и разрывает рамку иконы надвое, выталкивая два берега древней реки — по одну сторону трепетный Предтеча, по другую — изумленные ангелы. Два берега смотрятся растерянно: Креститель Иоанн, мужественный аскет и бесстрашный правдолюб, со страхом касается главы Того, Кто придумал и эту землю, и эту реку, и его самого, отважного пророка. Ангелы не скрывают своего смущения: непривычная для бесплотного духа служба — держать полотенце и ждать, когда же выйдет из воды Тот, на Кого они не привыкли смотреть прямо в том мире света, где все для них понятно и определено.

Чудо Богоявления смутило многих. Крещение Бога застало Крестителя врасплох. Что такого важного в этом событии, которое мало кто заметил из современников? Бог Воплощенный впервые в Своей биографии открыто заявил о Себе как о Боге. Он открылся. В тот день — только Предтече и Иордану. Но даже этого было достаточно, чтобы «разбудить» воду. Потому на иконе Богоявления в иорданских струях у ног Спасителя видны какие-то смутные фигуры и лица. Так художник попытался сказать, что в день Крещения безликая вода вдруг показала свое лицо, обрела свой неповторимый голос, чтобы ответить на прикосновение Создателя.

Тридцать лет Он таился, Он был сокрыт. Его принимали за сына плотника, и Он не ждал большего. Безымянный галилейский плотник среди любопытной толпы. О чем они там говорят с Иоанном? Разве важно? И вот Он входит в реку и являет Себя Творцом и Автором этого мира. Это Он придумал наш мир, и нас самих, и воду, и землю, и каждого зверя и птицу. Мы — Его создание, Его песня, Его сказка. Никто и не заметил, как Он добровольно Сам стал персонажем Своей «сказки», но скрывался долгие десятилетия, а потом, в назначенный день и час, Им Самим установленные, вдруг явил Себя миру. Но сначала — миру — не обществу, не политическому и социальному человеческому телу, а миру природы, стихий, тех зверей, что служили Ему в пустыне, тех деревьев, что согласились стать метафорой, тех рыб, что опознали голос Владыки и служили Ему, глотая статиры и бросаясь в сети неумелых рыбаков.

И те, кто были способны видеть, всё угадали. Предтеча ясно понял, Кто перед ним, потому и испугался — «трепетен бысть Предтеча» — человек, который вообще никого не боялся и даже жестокого царя Ирода обличал безбоязненно, бесстрашно. А тут — вострепетал. Вода поняла — как это ни странно прозвучит, потому что вся земля содрогнулась от прикосновения Того, Кто этот мир с такой любовью выдумывал и созидал. И это нежное, но властное, царственное, но любящее, явное и неприкрытое прикосновение Творца к Своему творению вызвало восторг у всего сотворенного мира — «море виде и побеже, Иордан возвратися вспять». В древней церковной молитве так волнительно об этом трепете стихий:

А вы думали, Солнце — это ядерный реактор? Нет, оно умеет петь, и вся радость его бытия — в пении Творцу. А Луна не безжизненный спутник Земли, ответственный за приливы и отливы, она — солист в очень приличном хоре, а как она славит Бога! — в этом ей нет равных. Разве свет не живет там, где зрение? Но он еще и умеет слушать и слушаться. Послушайте, ведь у света есть слух, — а вы и не знали! — а бездны не просто отзываются эхом, а трепещут и волнуются, как впечатлительные малыши перед выступлением. А водные источники, реки, моря и озера — на работе Божией, они при исполнении, они на службе, и день Крещения — их день, их профессиональный праздник.

Все в этом мире навсегда запомнило этот буквально трогательный момент, а потому каждый год земля и вода и все Им придуманное снова дрожит этим трепетом, вспоминая прикосновение Сочинителя, потому и воду мы берем в эти дни — не простую воду, а воду, выдуманную Богом, которая вострепетала от Его прикосновения, и хранит этот трепет, и бережет отпечаток этого прикосновения, — вода, такая мягкая и бесформенная, помнит руки Того, Кто ее лепил, придавая ей одному только Богу видную форму.

Представьте, если бы Джоан Роулинг, автор «Гарри Поттера», однажды объявилась в Хогвартсе. Вышла вперед, когда Распределяющая шляпа отправляла первоклашек каждого в свой дом — шляпа, выдуманная Джоанной, Хогвартс, придуманный Роулинг! — подошла и объявила: «Я — тот человек, который вас всех сочинил, и не только вас, но и весь ваш мир, всю историю вашего мира, и его географию, и ваших родителей, и ваши беды и радости, и сюжеты ваших биографий, и те сказки, что вы читаете своим детям! Я дала вам имена — каждому! Это я познакомила ваших родителей, это я поселила тебя, Гарри, под лестницей в доме жестокой тетки. И именно я устроила так, что погибли и твои родители, и профессор Дамблдор, а родители Невилла умерли мучительной смертью». Поверил бы кто-нибудь ей? Мы не знаем. Может быть, кто-нибудь вспомнил бы, что она все эти годы училась с ним в одном классе, и мы соседи, я даже как-то списывал у нее. Что вы, да я ее тысячу лет знаю. Вот еще — она наш создатель! Да будет шутить! Признавайтесь, кто ей подлил зелье забвения?

Конечно, мы — всего лишь люди. Нам не дано творить миры «из ничего» и воплощаться в мире, созданном нашим творческим усилием. Но Богу это возможно, потому что Он не только создал этот мир, Он еще и Автор самого авторства, авторства самого по себе, если понимаете, о чем я толкую. Явившись в наш мир, Он стал самым настоящим человеком, настолько настоящим, что Его человечество более реально, чем каждого из нас. Скорее мое бытие можно поставить под сомнение и обложить вопросами, но не Его. Он — слишком настоящий, настолько подлинный, что и я, и эта чашка имбирного чая, что дымится тут на столе, по сравнению с чудом Его человечества просто греза. Он — в самом деле.

Он — не реальный, Он — Реальнейший. Он — Человек Навсегда. Он — Бог, Которому пришлось Себя Самого выдумать, как это ни коробит слух. И «дабы исполнить всякую правду», Реальнейший смиренно приходит к своему бесстрашному рабу — единственному человеку на тот момент, кто слишком понял, Кто перед ним, Кто обращается к нему с просьбой, Кто нуждается в его службе и помощи. Приходит, став сознательно беспомощным, обнажившись не призрачно, не символически, а на самом деле став предельно уязвимым и чувствительным к человеческой боли и страданию, достигнув самого дна человеческого страдания.

Люди на берегу видели всего лишь бедного плотника, нищего паренька, безымянного, незаметного. Для людей — ничего не случилось, был обычный, будничный день, и река, как и столетия назад, расточительно катила свои воды к Мертвому морю. Но река, безгласная, безликая, — опознала Владыку. Только вода понимала трепет Предтечи, только безмолвная, немая природа содрогнулась от прикосновения Создателя, Сочинителя — вспомнила, узнала в этом прикосновении то первое касание любящих рук, из которых однажды вылились эти воды в бытие, обрели себя, нашли себя существующими и живыми.

Почему вода? Сестра-вода — она особенная. Все мудрецы ей удивлялись, ее славили. Только по-настоящему мудрый человек способен любоваться водой, так ладно скроенной нашей сестрицей. Гибкая, снежная, ледяная, утоляющая — всё о ней. Как красиво у Сираха сказано о снеге: Он сыплет снег подобно летящим вниз крылатым, и ниспадение его — как опускающаяся саранча; красоте белизны его удивляется глаз, и ниспадению его изумляется сердце. И как соль, рассыпает Он по земле иней, который, замерзая, делается остроконечным. Подует северный и холодный ветер, и из воды делается лед: он расстилается на всякое вместилище вод, и вода облекается как бы в латы (Сир. 43:19–22). Сестра-вода — и в ледяных латах! Как красиво! А вот как загадочно Бог намекает Иову о тайном сговоре, который у Него, у Бога, с водой: Входил ли ты в хранилище снега и видел ли сокровищницы града, которые берегу Я на время смутное, на день битвы и войны? (Иов 38:22–23). Что это за хранилище снега, что это за секреты у Бога с водой, что они там задумали? Кого Он собирается забросать снегом, с кем намерен расправиться крепкими и веселыми снежками? Узнаем. Но не скоро.

Что же делает воду святой? Ведь это всего лишь вода. Она может замерзнуть, испортиться, даже заплесневеть. Чин освящения не меняет химический состав воды или ее физику. Освящение воды — чудо метафизическое, поэтому церковная древность среди других таинств знала и таинство освящения воды. Вода, придуманная Богом, отвечает трепетом и ликованием на прикосновение Его рук, ликующий трепет воды, ее отзывчивость, порыв, ответ на нежное прикосновение Отца и Сочинителя — вот что делает простую, безмолвную и бесформенную воду святой. Собственно, то же, что делает святым и человека — способность и смелость ответить Богу — на Его любовь своей любовью, на Его призыв своим поступком. А для нас святая вода важна тем, что этим благоговейным трепетом она способна заразить каждого из нас. Только человек — такое создание, которое не чувствует прикосновения своего Творца и Сочинителя, не отзывается на волнующее касание. Мы учимся у воды славить Бога, мы, разумные и премудрые, становимся учениками простейшей и смиреннейшей из стихий, подражаем ее ответности и цельности порыва к Тому, Кто с неземной нежностью держит нас в Своих любящих руках.

Эта хрупкая святыня, уязвимая мощь, смиренное величие, наша сестра-вода — воистину святыня, потому что способна обновлять сердца, пробуждать души, возвращать детям память об их подлинном Отце.

Мысль о посте всегда будит легкую грусть. Нет, не о мороженом и пирогах я жалею. Хотя чувствуется вина и перед ними. Будто в спину тебе, уходящему с головой в аскезу, слышится кроткий упрек: «На кого же ты нас покинул? Кто тебя пожалеет — одинокого, голодного?» Говорящие пироги! Доведенное до отчаяния мороженое! Как же я без вас? Как вы без меня? Сырные плюшки, стыдливые кексики, обманутые торты. Когда еще увидимся? Но как же без поста? Ведь это время для духовного труда. А если я не буду трудиться, совсем пропаду. Простите, милые сердцу торты, потерпите, плюшки, преданное до последнего мороженое, верь в меня, будут у нас еще светлые деньки!

Шучу. Посмеиваюсь. Конечно же, грусть не от разлуки с пирогами. Есть в нашей Церкви давно определенный годовой ритм духовных упражнений. Четыре больших поста рифмуют этот повторяющийся цикл: Великий, Петров, Успенский и Рождественский. Четыре раза в год наступает для всех и каждого время привести себя в порядок, вернуть утраченную форму, обрести потерянное содержание. Своего рода военные сборы — чтобы не расслаблялись воины Христовы, «держали марку». Отчего же грусть? «Военные сборы» — это весело, интересно, это бодрит и оживляет. Разве не так? Это все понятно и душу радует, но ведь — не становлюсь я от этого лучше! Пощусь, молюсь, посещаю службы, каюсь — а где же оно, это искомое обновление? Такое чувство, что я топчусь на месте, а порой кажется, что становлюсь хуже от всех этих духовных упражнений. Сержусь. Нервничаю. Может, не стоит и браться? Или делаю я что-то не так?

Есть у меня приятель, ревностный христианин, хотя и недавно начал ходить в храм, но в ритм церковной жизни вошел с живым энтузиазмом, который никак не разделяет его супруга — человек абсолютно нецерковный, но трезвый и отзывчивый. Добрая жена. Но приятель как-то на нее пожаловался:

— Представляете, батюшка, она мне говорит: опять поститься собираешься? Что же ты все постишься да на службы ходишь, а дома ругаешься, как и раньше? Молишься, а не меняешься!

Опытный полемист знает: переспорить женщину невозможно. Лучший способ переспорить даму — натравить на нее другую даму. Но тут не стоит препираться. Супруга оказалась прозорливой. Какие верные слова! Спасибо этой чуткой женщине — она нашла точное определение, она озвучила проблему. Молишься, а не меняешься! Постишься, а добрее не становишься! «Почему мы не меняемся?» — вот главный вопрос! Причем не меняемся в лучшую сторону? Мы легко можем раздобреть постом, но подобреть — редко. Почему пост не делает нас добрее? Почему наши духовные упражнения остаются такими бесплодными? Что мы делаем не так?

Самое главное, что нужно усвоить: пост — это не цель, а средство, и как у средства, у него подчиненная роль. Природа поста и молитвы как духовных упражнений универсальна — в каждой развитой религии или духовной школе, например философской, непременно есть набор таких духовных упражнений, которые помогают человеку подчинить свое тело и эмоции духу. Конечно, в зависимости от религиозного или философского учения характер и сами задачи этих духовных упражнений могут отличаться и отличаются кардинально. Молитва и пост буддиста — это нечто абсолютно иное, чем пост и молитва христианина. Буддист тоже молится, а постится порой гораздо жестче, чем любой из православных монахов. Но с евангельской точки зрения все эти буддистские упражнения не только бесплодны, но и вредны. У нас разнятся не только мотивы, но и поставленные перед подвижниками задачи. В Евангелии нет заповеди вычитывать вечерние молитвы или соблюдать Успенский пост, нет там и чинопоследования вечерни и упоминания о каноне к Причастию. Аскетические упражнения и правила создали люди, что никак не умаляет ценности этих правил. Аскеза — опыт Церкви, купленный потом и кровью многих поколений подвижников, искавших правильные пути стяжания Святого Духа Божия. Это Дух подлинной и бескорыстной любви к Богу и людям.

Евангелие — икона Христа, по образу Которого мы должны научиться жить, мыслить и действовать. Христос — Воплощенный Бог-Человеколюбец, завещавший нам научиться любить людей, жить по правде, быть верными Богу и в поступках своих и помышлениях быть как наш Бог — снисходительными и милосердными. Это и есть цель нашей духовной жизни. Если уж совсем просто — стать добрее, стяжать подлинную доброту и сердце милующее. Это — цель. А средств к ее достижению обнаружено в многовековом церковном опыте немало, и все они, к сожалению, вещи трудные и малоприятные.

Мой педагог по вокалу часто повторял: «Самое опасное для голоса — не петь». Если ты в чем-то преуспел, тебе обязательно нужно поддерживать форму. Этот принцип распространяется и на спортсменов, и на музыкантов, на переводчиков и даже политиков. Мы вынуждены постоянно сопротивляться инерции мышц, слов, эмоций. Хороший пианист каждый день напоминает своим пальцам, кто у них хозяин, не дает им расслабиться, потому что очень легко потерять нужный навык и однажды потерпеть неудачу в схватке с инструментом. Как люди верующие, мы тоже нуждаемся в поддержании формы. Если угодно, молитва требует профессионализма, который немыслим без постоянства и принуждения, без следования заданному ритму. Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его (Мф. 11:12). Однако всегда следует напоминать, что молитва и пост — средства, а не цель. Они должны способствовать человеку в стяжании Святого Духа Божия, Духа любви и доброты, потому что своими силами мы никогда не сможем быть подлинно добрыми и любящими. Если эта цель выпадает из горизонта подвижника, все подвижничество превращается в абсурдную разновидность спорта: пост ради поста, молитва ради вычитки, когда вся радость поста заключается в эмоциональном комфорте — я все сделал как положено. Достижениями в посте может похвалиться спортсмен, но не христианин. Можно даже освоить технологию сердечной молитвы — здесь тоже есть своя техника, но без обновления сердца, без стяжания милосердия и любви, без доброты это будет всего лишь оригинальный навык, сродни трюкам мнемонистов и фокусников.

Однако даже если цель поста и молитвы не утеряна, все же следует помнить, что доброте надо учиться и понуждать себя не только к посту и молитве, но и к милосердию, нежности, приветливости. Мы смиряем себя в молитве и ограничиваем в телесных утешениях, чтобы, вырвавшись из пут собственных ощущений, разглядеть рядом с собой живых и уязвимых людей, тоскующих по доброму слову, искренней улыбке или сочувствию. Евангелие, говоря о принуждении, имеет в виду не только молитвенное или постническое принуждение. Гораздо важнее принуждение к доброте, следует заставлять себя быть приветливым, отзывчивым, внимательным и предупредительным, неустанно работать над этим, постараться стать — пусть вас не испугает эта фраза — профессиональным в доброте и этот благородный профессионализм постоянно поддерживать.

Добродетели не приходят даже по молитвенному прошению, над ними следует долго и кропотливо трудиться, и, главное, не бояться этого труда. И потому так странно и отрадно читать у преподобного Макария Египетского, известного молитвенника и постника: «Если кто, не имея молитвы, принуждает себя к одной только молитве, чтобы иметь ему молитвенную благодать, но не принуждает себя к кротости, к смиренномудрию, к любви, к исполнению прочих заповедей Господних, и не заботится, не прилагает труда и усилия преуспеть в них; то, по мере его произволения и свободной воли, согласно с прошением его, дается ему иногда отчасти благодать молитвенная, но по нравам остается он таким же, каким был и прежде. Не имеет он кротости, потому что не взыскал труда и не приуготовил себя соделаться кротким; не имеет смиренномудрия, потому что не просил и не принуждал себя к тому; не имеет любви ко всем, потому что, прося молитвы, о сем не позаботился и не показал усилия»[1]. Вот откуда грусть — оказывается, можно даже молиться крепко и пламенно и оставаться злодеем. Это никуда не годится. Так я стану спортсменом в религии, могу даже выступать в состязании с буддистом — кто кого перемолит и перепостит, — только что же во мне от Христа? Узнает ли Он во мне Своего сына и труженика, если я, увлекшись аскезой, совсем позабыл о доброте и любви к людям?

И тут неожиданно: тогда каков смысл молитвы? Не следует ли нам все свое внимание сосредоточить на коррекции мыслей и поступков, чтобы стать добрыми, — это и будет духовным упражнением?

А вы пробовали не молиться? Попробуйте. Хотя бы для того, чтобы на всю жизнь запомнить, как черствеет, высыхает без молитвы душа и сколько труда потом требуется, чтобы оживить ее. Без молитвы наши усилия о доброте превратятся в дешевый психотренинг, который все же не приведет ни к чему, потому что добро без молитвенного усилия всегда превращается в лицемерие.

А как же пост? Не лишний ли он в таком случае?

Молитвы просит не только душа, но и тело, оно тоже высыхает без молитвенного освящения, но приобщиться молитве тело не может без самоограничения. Нельзя тело оставить без молитвы. Это будет уж совсем жестоко. Такие вещи понятны даже говорящим пирогам. Они в этом толк знают, а потому и прощают нам, маленьким постникам, наше скромное подвижничество.

Икона Благовещения — всегда перед глазами. Дева и Ангел — на створках царских врат. А ведь здесь, на иконостасе — ряды икон, целые этажи ликов. Русский иконостас — в избытке восхищения и щедрости, как русские объятия — всех собрать вместе и расцеловать, не упустив ни пророка, ни апостола. Большие и малые образа, чинное спокойствие праздничного ряда и учительные персты угодников. Богоматерь и Предтеча склонились перед Спасителем, и руками и склоненной главой — в сторону Христа. И на многих иконах — Богоматерь, и здесь — в первом ряду, и в деисусном чине, и там высоко — в собрании праздников, и только Благовещение — всегда на уровне глаз обычного взрослого человека. Стоит только задержаться перед царскими вратами, и вот они — Дева и Ангел. Архистратиг Гавриил. Как правильно сказать — «пришел» или «прилетел»? Находчивый евангелист Лука пишет просто: «был послан» — В шестой же месяц послан был Ангел Гавриил от Бога в город Галилейский, называемый Назарет, к Деве, обрученной мужу, именем Иосифу, из дома Давидова; имя же Деве: Мария (Лк. 1:26–27). Явился Деве Ангел и возвестил о рождении Христа: не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога; и вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус. Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего, и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его; и будет царствовать над домом Иакова во веки, и Царству Его не будет конца (Лк. 1:30–33). Какие торжественные слова! Даже читать страшно! Потому что здесь — о тайне нашего спасения, а тайна — потому и тайна, что невозможно скромному нашему рассудку постичь всей глубины замыслов Божиих.

«Спасения нашего главизна» — так богословская поэзия величает Благовещение. «Главизна спасения» — два непонятных слова, которые вот о чем: сейчас, здесь, в скромной келлии неизвестной бедной девушки, начинается тайна спасения человека: Бог входит в наш мир — Тот, Кого назовут Спасителем и Искупителем, от Чистой Девы родится Бог, пожелавший стать человеком насовсем, добровольно отдавший Себя людям, позволивший страданию и смерти коснуться Бессмертного. И Чистая Дева, наша удивительная сестра и матерь, имеет к этой тайне прямое отношение, потому что Она не только послужила этому чудесному делу, как служит орудие или инструмент, но Сама принимает в этом таинстве самое активное участие, поскольку все это происходит согласно Ее воле, Ее решению. Это очень странно, страшно, даже юродиво, но так это было: Бог терпеливо ждал решения Девы, без которого не мог прийти в мир, не смел воплотиться, и само таинство спасения началось только после Ее разрешения и согласия. Бог хотел спасти мир, но нужно было еще, чтобы этого захотела Пречистая Дева, и в прихожей бедного дома в безвестном городе Назарете стоял молчаливый Архангел, тревожно дожидаясь скромного согласия Пречистой.

Она стала Матерью Спасителя, полностью отдала Себя этому удивительному и неповторимому служению, на которое была способна только Она. Однако Благовещение — это не только чудо прихода в мир Спасителя. Христос еще не пришел. Его рождения только ждали — немногие избранные, посвященные в эту тайну или почувствовавшие наступление времен. Долгие тысячелетия земля дожидалась Примирителя, не зная внятно и определенно, кто Он и как придет, но ожидали народы, томились предчувствиями пророки и поэты, гадали провидцы, и лишь немногие, удивляясь собственным словам, проговаривались о явлении Того, Кто придет в кротости и смирении, в таком скромном облике, что изумленный мир столетиями будет переспрашивать — Ты ли Грядущий или нам ждать другого?

Благовещение изменило историю вселенной, потому что согласие Девы разрешило Творцу войти в мир. Войдя в наш мир, Господь навсегда сделал его другим, свергнув власть узурпаторов, вырвав жало у смерти. Но прежде явления Спасителя мир увидел Деву. Сперва Она была открыта ангелам, открыта бесплотным духам, и они сложили свою мощь к Ее пречистым стопам. Грозный Архангел встретил Деву ликованием, словно вспомнил первые дни молодого мира, когда ангелы ликованием встречали рождение звезд. Потом Дева была показана нам, простым людям, которых однажды нашел, подобрал Христос на пустынных и пыльных дорогах и распутьях состарившегося космоса. Мы не видели зарю мира, мы пропустили рождение светил, первые деревья и новорожденные звери не склонялись к нам доверчиво и кротко, мы застали другую вселенную обветшавшей и выдохшейся и сами приложили руку к ее болезням. Но в облике Девы настигло нас откровение подлинной красоты. Разве может целомудрие быть прекрасным? Может, потому что есть Благовещение. Разве чистота и святость способны пленять сердца, не возмущая крови, но разливая свет неизреченной тишины и кроткого сияния? А ведь это и есть икона Благовещения — там сила не спорит с добротой, а целомудрие — в согласии с красотой и верностью.

Старший брат звезд, Гавриил, древний и вечно юный, приветствовал Деву просто, но возвышенно: Радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами (Лк. 1:28), и не было в истории мира человека, к которому бы так обращался ангел. Ведь ангелы — воители, бесплотные стражи правды Божией. Христианский мир уже и позабыл, как много в Библии рассказов об ангелах-истребителях, ревностных хранителях служения подлинному Богу, Единому и Единственному. Мы запомнили только ангелов Благовещения и Пасхи — кротких, радостных, немного смущенных. Пасха и Благовещение так изменили небесных воителей, что по своей забывчивости мы стали называть ангелами кротких и беззлобных детей. Однако Библия помнит ангелов грозными мстителями, а кроткими их сделала Святая Дева — укротительница ангелов — Она «приручила» бесплотные силы, вернула им первозданную кротость. Перед Пречистой Девой смиряется даже небесное воинство. О, чистая Голубица! О, нетленная Агница!

Но Сама Дева была смущена ангельским приветствием: Она же, увидев его, смутилась от слов его и размышляла, что бы это было за приветствие (Лк. 1:29). А ведь, по преданию, Дева Мария изучала пророческие книги, Ей была понятна и близка священная история, Она твердо помнила, как и для чего приходят ангелы на землю. Воспитанные девушки знают, как принять ангела в своей келье. Но это приветствие смутило Ее. Она услышала в словах ангела то, чего там не должно было быть, — восхищение. Честный человек знает свои немощи и понимает, что не нам тягаться с ангелами в силе, а особенно — в святости. Ангел — сила в чистом виде, и бесплотность делает его еще в большей степени силой. Ангел — чудесное явление для Марии. Мария — изумительное откровение красоты и святости для Архангела. Тот редкий случай, когда небесное изумляется земному! Ангел сложил свое оружие к ногам Пречистой. Здесь он — не архистратиг, он просто ангел — спрашивающий, ждущий, готовый служить. Безмерная сила, первобытная мощь — у ног Девы!

Не ангел явился Деве, а Дева ангелу, отсюда и изумление Гавриила, его библейски непривычное приветствие. Являться и изумлять — привилегия бестелесных духов. Это они чувствуют себя хозяевами в наших снах и видениях пророков. В Благовещении привилегия удивлять перешла от ангела к Той, Кто выше херувимов и славнее серафимов.

«Красоте девства Твоего удивляются ангелы», а ангел — это такой ум и такая древность, которую очень сложно удивить. А мы — просто люди, но оттого и изумление наше не меньше ангельского. «Многие изумлялись, глядя на Тебя», — вещал древний пророк о Спасителе, и эти же слова так естественно приходят на ум, когда видишь образ Пречистой Девы. Благовещение — откровение о Деве. После откровения миру о Пречистой Деве мужчины уже по-другому смотрят на женщин, другими глазами глядят на детей, тем взглядом, который выдает глубокое благоговение и восторг перед чистотой и святостью. Все по-другому, все иначе — в тихом свете Благовещения. Мы даже не можем представить, как Благовещение изменило наш мир! Именно Благовещение подарило миру идеал рыцарства и бескорыстного служения Даме. Откровение о Деве вызвало к жизни подвиги иноков, на лицах которых отражался свет подлинной чистоты и святости девства не как слабости или гнушения плотью, а красоты, которая от полноты жизни и беспримесной радости. Пустыни наполнились крепкими и сильными мужчинами, которые однажды удивились чистоте, усмирились целомудрием, и не пророк Илия и даже не Предтеча вывели подвижников в дикие пустыни и отдаленные скиты, а изумление перед девством и чистотой Святой Девы, навсегда оправдавшей чистоту и святость, открывшей, что святость — это красота, и по этой красоте мы всю жизнь тоскуем, ищем ее, обманываемся, увлеченные больной красотой, призраками совершенства. А потому Благовещение — откровение о человеке: какой он — настоящий, чего ищет, к чему стремится на самом деле, чего ищет его слепая душа.

Ходил, ходил когда-то по улицам Гомеля странник, заглядывал в лица людей и плакал так горько, так отчаянно, будто видел раненых детей. «Тигры рвут сердце ягненка» — вот что шептал он сквозь слезы. Все мы — раненые дети, искалеченные страстями, замученные пороками. «От юности моея мнози борют мя страсти». Но нет такого человека, нет такого сожженного сердца, которое бы не помнило — где-то, может, очень глубоко — о чистоте и святости, о радости невинности, о незамутненной цельности. Боже мой, да ведь этого мы и ищем всю жизнь! Пусть не мне, пусть — детям. Ведь задыхается человек в грязи и пороках, захлебывается в этом «пресном неутоляющем питии», устает до бесчувствия, клонится без сил, старится раньше времени. Зрение возможно только там, где есть свет, но нас ослепляют страсти, погружают в безбрежную тьму. Чистая Дева, Нетленная Агница! Она — наш свет, свет Благовещения, последняя надежда, неоспоримое свидетельство о том, что человеку естественно быть святым и чистым, это и есть мера и норма человечности. Не нужно много слов, утомляют и пугают серьезные разговоры. Нужна икона Пречистой. Человеку достаточно знать, что Чистая Дева — есть и слышит его, и пусть даже я утопаю в пороках — не ради этого я живу, не этого искал всю жизнь. Это всего лишь мои призрачные тигры, мои безжалостные звери.

Другой любовью, другим устремлением я еще дышу и существую, и только Чистая Дева знает, что я любил на самом деле, к чему действительно стремился. Икона Благовещения — всегда перед глазами. Так мы лечим зрение. На лике Пречистой отдыхают наши глаза, врачуются раны, печали утоляются. Благовещение возвращает память о мне настоящем.

Всего сорок дней православные празднуют Пасху. Кажется — долгий срок, но пролетает он стремительно, и постепенно от радостных восклицаний «Христос Воскресе» мы незаметно возвращаемся к будничному «Здравствуйте». Пасха отошла, и должно быть грустно. А вот не грустится совсем, когда думаешь о Вознесении Господнем. Вознесение — наш Белый праздник, торжество в белых церковных ризах, в радости не меркнущей, но льющейся через край. Неистовое пасхальное ликование сменяется тихим весельем Вознесения, которое есть естественное продолжение Пасхи, ее следующая неминуемая ступень.

Христос так много сделал Своим Воскресением: смерть побеждена — подумать только об этом — сколько удивления и восторга будит это откровение! И можно было бы тут остановиться и успокоиться: ад разрушен, смерть упразднена, тело, человеческое тело, освящено, исцелено, оправдано, и жизнь человеческая пронизана Жизнью Божества. Но Христос на этом не остановился. Эту обиженную и исцеленную человечность — тварную душу и плоть — Он возносит на небо и сажает одесную Отца. На Родину возвращает человека. В доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, Я сказал бы вам: Я иду приготовить место вам. И когда пойду и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к Себе, чтобы и вы были, где Я (Ин. 14:2–3). Поиск своего подлинного отечества, своей настоящей родины — это самая сердцевина религиозных поисков человека. Апостол Павел, размышляя о судьбе ветхозаветных патриархов, писал как раз об этой интуиции поиска небесного града, небесного отечества, к которому нас ведет Христос: Ибо те, которые так говорят, показывают, что они ищут отечества. И если бы они в мыслях имели то отечество, из которого вышли, то имели бы время возвратиться. Но они стремились к лучшему, то есть к небесному; посему и Бог не стыдится их, называя Себя их Богом: ибо Он приготовил им город (Евр. 11:14–16). Сидение одесную Отца — высокий, но такой близкий образ нашей небесной Родины. И это так высоко и отрадно!

Бог вернул нам наше подлинное отечество! Но и на этом Господь не останавливается, потому что сидение одесную Отца — лишь эпизод, ступень, прелюдия и подготовка «последних вещей», приготовленных Богом для человека.

Ангелы, разгоняющие апостолов на горе Масличной, указали им не на небо смотреть, а созерцать уже сейчас Второе Пришествие Христа на облаке, когда под Одной Главой будет примирено, соединено, окончательно успокоено небесное и земное. Так трудно умом обнять все ступени этого целительного шествия Христа в нашей истории, то, что в древности называлось неуклюжим, но таким важным словом «Домостроительство». В евхаристической молитве весь путь Домостроительства схвачен кратко и верно: «Поминающе убо спасительную сию заповедь, и вся, яже о нас бывшая: Крест, гроб, тридневное воскресение, на небеса восхождение, одесную сидение, второе и славное паки пришествие». В обозрении этих удивительных свершений, чей горизонт уходит за пределы времени и пространства и касается каждого из нас, так много утешительного и радостного. Апостолы жили этим созерцанием — грядущего Христа, Который завершит начатое и рассеянных чад соберет воедино. Вознесение навсегда оставило свой отпечаток на лицах свидетелей Христа. Христос, являвшийся апостолам после Вознесения, — это Христос, уже грядущий на суд. Этот Его облик видел Стефан и просветился лицом, молясь беззлобно и сочувственно за своих убийц. Христа, идущего на Последний суд, увидел Павел — увидел и ослеп от сияния славы воскресшего Бога-Судии. «Христос уже идет!» — вот что чувствовали апостолы, вот почему в апостольских текстах так часто и уверенно говорится о скором пришествии Господа. Бог уже возвращается! Он уже в пути! Он уже вышел. Еще тогда, в день Вознесения, и всякая чуткая душа почуяла и радостно встрепенулась, уловив это незримое движение Христа к миру. Ей, гряди, Господи Иисусе!

Библейские облака прячут самое интересное. Под завесой облаков Бог скрывает Свои тайны. Облака укутали Синай в дни Завета, и там одно облако таило другое, из которого Господь говорил с Моисеем. И скинию, и храм освящало таинственное облако, как бы скрывая то, о чем говорить еще рано. Исаия видел Бога-воина, навещавшего Египет верхом на облаке. Иезекииль и Даниил созерцали Творца и Судию, укрытого облаком от пророков Своих и тайновидцев. Библейское облако — знак откровения и сокрытия. Бог открывает Себя, скрывая, говорит, недоговаривая, потому что то, что больше слов, требует иной зрелости и иной зоркости. Даже вечный знак милосердия Божия — радуга, а для людей древности — боевой лук, повешенный мирно и праздно для того, чтобы больше не ранить людей, — и радуга скрывалась в облаках, указывая на грядущее откровение, на ту полноту милосердия, о которой человеку трудно даже помыслить.

Сорок дней Христос — Бессмертный Бог и Воскресший Человек — встречался со Своими учениками, разделял с ними трапезу, учил их и наставлял, а потом вознесся у них на глазах на небо, скрытый облаком. Они уже видели этот таинственный знак — не все, только трое, — но там, на горе Преображения, уже было это светлое облако, скрывавшее что-то даже от избранных, ужасавшее и обнадеживающее. И вот — снова откровение и снова тайна. Апостол Марк, самый скромный и самый простой из евангелистов, сказал прямо и без лишних мудрований: И так Господь, после беседования с ними, вознесся на небо и воссел одесную Бога (Мк. 16:19). Что вам тут непонятно? Где Христос? Вознесся на небо. Что Он там делает? Сидит по правую сторону от Своего Отца. Это ведь очевидно. И очень логично. А что скрыло облако? Тайну о каждом из нас. Тайну, которая только предчувствуется нами. Надежда, выступающая в смутных, размытых образах, надежда, дающая негасимую радость.

Откуда эта радость, такая неуместная на лицах апостолов? Ведь они только что простились со Своим Учителем! Они Его так неожиданно и страшно потеряли, видели Его казнь, муки и смерть. Хоронили в спешке и отчаянии, а потом так же внезапно нашли, и жили радостью этого обретения. И через сорок дней Он ушел уже насовсем, а они рады: Они поклонились Ему и возвратились в Иерусалим с великою радостью (Лк. 24:52). Как объяснить эту радость? Что им сказало это таинственное облако? Что они увидели за ним? Почему они так долго смотрели на небо, так долго, что понадобилась помощь двух ангелов, чтобы «растолкать» апостолов и заставить их вернуться в Святой Город?

Евангелист Марк проговорился. Так всегда с простецами: пока премудрые и разумные строят теории, пытаясь отточить термины и методы, найдется некто, кто одним словом выдаст весь секрет. Святой Марк не стал скрывать ничего. Он сообщил одной фразой об источнике радости апостолов: Христос воссел одесную Отца. Но ведь мы об этом знаем. Это даже вошло в наш Символ веры. Что тут необычного? Сидение одесную Отца — символ воцарения Мессии, известный библейский образ. Почему же он так взволновал апостолов? Потому что они не просто помыслили или открыли, а увидели нечто, что касается каждого из нас.

Вознесение и сидение одесную Бога не просто мессианские образы, не часть истории исключительного героя — античного или библейского. Таких историй религиозная древность знает немало. Но Христос — не античный герой и не библейский пророк. Христос — Бог Воплощенный. Бог, ставший человеком насовсем. Он уже никогда не развоплотится. Он — Человек навсегда. Наш Брат. Наш Отец. Часть нашего человечества. Неотъемлемая часть нас самих, кто бы мы ни были, что бы мы ни делали. Своим Вознесением Он что-то важное сказал не только апостолам, но каждому человеку на земле, с которым Он в самом настоящем кровном родстве.

Христос рассказал нам о нашей отчизне. Он показал, где нам естественно находиться, где наша подлинная Родина — рядом с Богом, с подлинным родным и любящим Отцом, в том Царстве, где уже не нужны никакие облака и радуги, где я и мой Отец — лицом к лицу, там наша Родина. Своим Вознесением Господь показал человеку его место. Бог поставил каждого из нас на место. Вернул нас туда, где нам и надлежит быть. Что значит то, что Христос сидит одесную Отца? Апостол Петр, увидевший эту тайну за облаком, одесную Отца увидел — Петра, сидящего одесную Отца. Апостол Иоанн — себя, Иоанна, сидящим одесную Отца. И каждый из нас, вглядываясь в эту тайну откровения, увидит рядом с Богом — в радости и утешении — себя на своем естественном месте, там, где каждому из нас надлежит быть. Ибо такова воля Божия о человеке. Во Христе — каждый из нас — посажен одесную Бога.

В этом откровении о небесном отечестве и есть источник радости апостолов. Смысл самого события Вознесения в словах, которые хоть и прозвучали в Евангелии по другому поводу, но передают саму суть восшествия Христа на небо: ибо так надлежит нам исполнить всякую правду (Мф. 3:15). Сидеть одесную Отца — вот евангельская правда о человеке. Наше «естественное место», к которому мы неосознанно стремимся, — быть с Богом, сидеть одесную Отца. Человеку естественно быть святым, естественно стремиться к святости. Не к святости статики и стерильности, а к святости как полноте жизни и радости. Святость, о которой говорит Евангелие, не требует развоплощения или гнушения землей и телом. Евангельская святость оправдывает человека живого, оправдывает и исцеляет всю землю, все творение. Чтобы вознестись на небо и быть в общении с Отцом, Христу не понадобилось развоплощаться, отбрасывать человеческое тело и земную душу — с ее памятью, чувствами и желаниями. Все наше человеческое преобразилось во Христе, оправдалось и ожидает открытия новой тайны, на которое указывает второе облако Вознесения.

Да, именно так: в рассказе о восшествии Христа на небо было еще и второе облако — таинственный знак откровения и сокрытия последних вещей о Боге и человеке. Помните ангелов, выводивших апостолов из созерцательного состояния после Вознесения Христа? Вот что они сказали изумленным ученикам: мужи галилейские! что вы стоите и смотрите на небо? Сей Иисус, вознесшийся от вас на небо, придет таким же образом, как вы видели Его восходящим на небо (Деян. 1:11).

У тайны Вознесения есть вторая, нередко упускаемая, часть. Вознесение на небеса и сидение одесную Отца есть прелюдия возвращения — в облаке и славе — для суда и конечного примирения неба и земли. А это значит, что не надо уже человеку разрываться между небом и землей, потому что все примирится под главою Христом, когда растает последнее облако откровения и тайны, когда откроется, что Родина — это и есть небо, а небо — это и есть земля, и нет больше вражды, и сгинет злоба навек, и мы увидим не скрытый никакими облаками Лик нашего настоящего Отца, Его любящие руки обнимут нас. И уже сейчас мы живем этой надеждой, порой не понимая, откуда у нас эта тоска, эта неутолимая память Родины.

Всему свое место. Всему свое время. Каждому — свое. Камень падает вниз, огонь устремляется вверх, масло всплывает над водой. Как бы ни стелились наши тучные мысли над землей, как бы ни слились они с плотью и кровью, все равно влечет нас на Родину, к нашей небесной отчизне, к незримым светлым обителям. Так думали мыслители древности. Так учил мудрый Аристотель, утверждая, что у каждой вещи под солнцем есть свое «естественное место», к которому устремляет ее неодолимая сила естества. В этом законе философ усматривал тайну движения: каждый предмет движется, потому что влечет его к своему «естественному месту», и только найдя его, обретает он покой. Наша «природная тяжесть» влечет нас на Родину. Которая на небе. Которая на земле. Человеку естественно — быть с Богом. Человеку естественно — быть святым. Это наше самое нормальное состояние, потому и тревожится и волнуется наше сердце и тоскует по подлинной чистоте и святости, по незабываемому Лику нашего Отца. По дому наша тоска, по небесному отечеству, которое обретем на земле.

Об этом и блаженный Августин: «Моя тяжесть — это любовь моя: она движет мною, куда бы я ни устремился. Даровано Тобой воспламеняться и стремиться вверх: пылаем, идем. Поднимаемся, поднимаясь сердцем, и поем песнь восхождения. Огнем Твоим, благим огнем Твоим пылаем, идем; поднимаемся к миру Иерусалима. „Возвеселился я среди тех, кто сказал мне: мы пойдем в дом Господень“. Там поместит нас добрая воля, и ничего мы больше не пожелаем, как пребывать там вовек» (Исповедь. 13.9).

Праздник Успения Божией Матери. В этот день умерла Богородица. Человек умер, скончался, почил. Положен траур и дни скорби. Но разве это грустный праздник? Вовсе нет. Успение — летняя Пасха, праздник тихой радости, кроткого веселья, тишины неизглаголанной. Пасха Богородичная. Пасха в сиянии живой небесной лазури. Только на Успение эта радость особенная. Если на Пасху все пронизано неким «здоровым неистовством», то праздник Божией Матери как-то исключительно тих и мирен, это радость тишины и умиротворения. Свет Успения успокаивает, убаюкивает.

А какой удивительный образ — икона Успения Богородицы! В центре — на смертном одре — Матерь Божия, вокруг — апостолы, чудесно призванные «от конец земли», а над телом Богоматери — Христос в таинственной и царственной синеве властно разорвал время и потеснил пространство, оно будто отслоилось, опало вокруг фигуры Спасителя. Время осело, отступило.

И оттуда, из вечного сияния славы и торжества Жизни, выглядывают любопытные ангелы, неожиданно из Царства Вечности сделавшись свидетелями события во времени.

Найдется ли художник с глазами, привычными к царственной лазури вечности, изограф, что посмеет передать то, что увидел бесплотный дух — ангел, глядящий оттуда — из Царства Божия, из-за спины Христа? Вот он привстал на цыпочках и — перехватило вдруг дыхание от увиденного! — как время прорвалось в вечность, и вечность пролилась во время — водопад, обернувшийся вспять, упавший вверх всей своей мощью. У ангелов широко распахнуты глаза: ангел — весь зрение, он сам — воплощенное изумление, зрячий крик восторга, летающее ликование. В рамке опавшего времени, в сиянии славы Небесного Владыки — апостолы, скромный одр с телом Богоматери, а по ту сторону одра — я, завлеченный иконным пространством, — мне не скрыться от зоркого херувима!

Но ему оттуда, из-за спины Христа, совсем не видно то, что заставляет меня — всего лишь человека, захваченного чудом иконы, умолкнуть, молиться без слов и прошений — просто благодарить. Над телом почившей Матери стоит Божественный Сын и в Своих руках держит душу Пречистой Девы — и эти нежные руки, и душа в детских пеленочках — в самом центре иконы. Принимает ли Он душу, оставившую тело, посылает ли Он сотворенный дух в тело еще не родившейся Матери, держит ли Он в своих чутких объятиях душу Той, что сейчас бежит с Ним в Египет, ищет по знойному Иерусалиму пропавшего Отрока, кротко стоит у Креста? Ведь это — вечность, в ней — всё, в ней — все! И — печать на уста! Но — ребенок на руках у Бога! Самый важный образ, самый утешительный знак: дар Успения — руки Бога, бережно держащие человеческую душу. Икона Успения — это икона рая как он есть. Душа на руках Бога — это и есть рай, потому что руки Отца — самое безопасное место во вселенной — руки любящие, руки, знающие меня так хорошо, как может знать Творец и Мастер.

Спросите мудрого пророка Исаию. Он знает множество тайн. Вот он кричит к Богу: Господи, ты — Отец наш; мы — глина, а Ты — образователь наш, и все мы — дело руки Твоей (Ис. 64:8). И так просто на английском: You are our Father; we the clay and You our potter. Очень утешительно слышать, как Бога называют Поттером, нашим великим и любящим Гончаром. Кто вылепил эти щечки, этот смешной нос, эти уши, как у слоненка, — Боже мой, я смотрю на себя в зеркало и волнуюсь оттого, что вот это лицо, эти плечи, эти руки — все мое тело помнит тепло Твоих рук. Всякую косточку моего тела Ты знаешь, на каждой — печать Твоего прикосновения.

Какое оно чудное — мое тело! Мне всегда нравилось рисовать самое красивое — лица и руки, но руку человека так трудно изобразить — целых пять пальцев! — и такие смешные, и такие красивые. И зачем нам так много пальцев? Ладошки малышей, эти розовые будто смеющиеся пальчики, крепкие, как из бронзы, руки юношей, спокойные трудолюбивые руки мужчин и святые руки матерей, руки, умеющие сочувствовать. Руки — продолжение глаз, они умеют плакать рядом с несчастным, они разговаривают и — Боже мой! — как много они умеют помнить. И эти руки Ты лепил Сам — каждому свою ладошку, неповторимую, которая есть только у меня. Ты возился с каждым. Но эта глина замешана на Твоих, Боже, слезах.

Душа может очерстветь, покрыться коркой бесчувствия, сердце не отзываться жалостью, ум ожесточиться, а тело, это грубое тело, этот нерасторопный слуга — он помнит Тебя, Твои заботливые пальцы — кожа хранит отпечатки Твоих прикосновений, решительных мазков: отошел на шаг, посмотрел снизу, подмигнул, улыбнулся, убрал лишнее, поправил и снова отступил, повернул к свету — этому Художнику нравилось возиться со мной, Он не боялся вымазаться об меня — я точно знаю, я как-то помню Его кропотливую работу, кожей помню.

Но увядает тело, стынет мир, гаснет его огонь — из меня вытекает моя жизнь. Смерть — не деликатная старуха, а дерзкий и уверенный вышибала, и он однажды выбьет меня из этого уютного и родного потока. Я вывалюсь из этого мира, выскользну из бытия. Мне очень страшно, но я полечу. Стану падать. Вниз или вверх? «Падать вверх не так уж больно»? Как навязчивый и липкий страх в памяти от детских болезней: падаешь вниз стремительно и долго, и никак не можешь упасть совсем, окончательно, и жутко так, что съеживаешься весь, заставляя себя проснуться, вернуться в явь, пусть темную и больную, но с притяжением и твердой почвой без раздвигающихся стен и бездонных колодцев. Но я знаю, что падаю не один. Все — летит — стремительно и боязливо, предчувствуя, тревожно припоминая, что летит на свет, летит к теплу, к теплу Твоих рук, Господи.

Страшно падать. Жутко отпускать в это падение любимых. Но — Богу можно доверять. Кому же еще, как не Ему? Он подхватит меня там — с той стороны, откуда выглядывают глазастые херувимы, где есть крылатый лев и мудрый летающий вол, исполненные очей и неутолимого изумления. Пусть глядят. Они такие славные! Я свалюсь в самые добрые на свете руки. Длинный, пугающий полет.

— Страшно?

— Нет слов.

— Просто попросись на ручки.

— Значит, добрая и веселая?

— Да. Именно так.

Большеглазый парнишка с головой фавна — неистребимо кудрявый и улыбчивый. Вернулся из Италии с твердым желанием жениться во что бы то ни стало. Хорошее желание. Правильное. А если тебе двадцать пять и ты полон решимости сделать мир счастливее, кто посмеет тебе возразить?

— У нас будет большой дом и много детей. Я буду учить их плавать. Мы станем ходить в походы и сплавляться по рекам… Надо бы купить лодку. И жениться.

Этого паренька я знаю с детства. Мой бывший ученик. Талантливый. Заботливый. Верующий. Невесту он еще не нашел, однако знает, что ему нужна девушка добрая и веселая. Только одно условие — не православная. Она не должна ходить в церковь. Желательно вообще из нерелигиозной семьи.

Недоуменно вскидываю брови:

— Но ведь ты вырос в церкви. Ты любишь службы, праздники, держишь пост, ходишь на исповедь… А девушка будет из другого мира.

— Так точно. Если это будет одна из наших православных девушек — тогда знаете что? Я просто умру. Упаду и умру. Мне-то всего и нужно — добрая и веселая. Где вы таких у нас видели?

«Кудрявый фавн» меня озадачил. А ведь это верно! Если добрых христианок я могу вспомнить немало, то веселых среди них не так уж и много. Что значит — веселых? Жизнерадостных! Не только христианок, но и христиан, которым бы нравилось жить. Жизнерадостный — человек, радующийся жизни, счастливый оттого, что он — жив, существует, дышит, ходит, просто — есть. Это ведь такое естественное и, пожалуй, самое нормальное из чувств. Быть живым — очень хорошо! Живому — все хорошо!

Сразу в памяти воскресли родные образы. Мне десять лет. Мама приехала из Армении с целыми сумками подарков. Мне привезли белые кроссовки. Такие мягкие, воздушные, просто волшебные туфли. В таких не бегают, а летают. Вот они замелькали там внизу, где-то далеко, где земля и люди, а я все бегу, над дворами и переулками, перескакивая с планеты на планету, легко убегая от дней и недель, смеясь оттого, что жив, и бегу высоко над миром, оставляя на земле белый веселый след. И всего-то счастья — весело бежать в белых туфлях. А больше ничего и не надо. Жить — хорошо! А потом через несколько лет прочел у святого волшебника Рэя Брэдбери о тех же белых туфлях, в которых летел над миром Дуглас Сполдинг, двенадцати лет, главный герой «Вина из одуванчиков», сделавший однажды самое важное открытие в своей жизни: я — жив!

Верующему человеку эта интуиция должна быть особенно близка. Ведь и Христос миссию Свою в нашем мире определил простой и мудрой фразой: Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком (Ин. 10:10). Разве не логично после этих слов ожидать, что ученик Христов — это человек с избытком жизнелюбия и радости, человек, которому нравится жить, влюбленный в жизнь, благодарный Богу за то, что он — жив?

— Это кто пишет такие слова? Вы что же, батенька, в церковь не ходите? Посмотрите вокруг: постные лица, испуганные глаза, виноватые взгляды — вы что, сюда всех депрессивных города собрали? Это они — живые? Это они — жизни радуются и призывают «жизни Подателя»? Это здесь изливается жизнь с избытком? Напуганные, закомплексованные, вечно боящиеся что-то нарушить, где-то отступить, пугающиеся даже тени улыбки, спешащие всякий раз на исповедь, как только съели пирожок, посмотрели на тортик с надеждой, страшащиеся всего нового, скрывающиеся от вопросов, от риска, без которого жизнь пресна и неинтересна.

— Постойте. Мы, православные, люди вполне приличные, есть среди нас и нормальные…

— Сами говорите…

— Я имел в виду, что и известные политики обращаются к вере, и артисты, спортсмены. Довольно известные личности — яркие, незаурядные и творческие, а кроме того — граждане и патриоты.

— Но ведь согласитесь: этих людей скорее терпят. В идеале по мере погружения в церковную стихию они должны прийти к единственно правильному решению: уйти в монастырь, отречься от всего мирского, в том числе и от того, от чего горят глаза, что так нравится делать.

— Скажете тоже…

— Разве может православный спортсмен с безоглядным удовольствием и радостью делать то, чем он занимается? Не греховна ли его радость? Разве у православного актера со временем не наступает раздвоение личности, оттого что его профессия просто терпима в силу неких исторически обусловленных обстоятельств и миссионерской стратегии? Если у ученого или бизнесмена оживают глаза от азарта открытия или хорошо организованного дела, вы не осудите его? Не станет ли оглядываться по сторонам православный, который очень любит путешествовать, узнавать новое, осваивать необычные профессии, приручать музыкальные инструменты, снимать фильмы, строить дамбы, летать в космос? Что им там делать, в космосе? Надо ведь Богу молиться, в грехах каяться, а вы призываете «сообразоваться миру», радоваться тленному и преходящему?

Есть правда в этих словах. Говорю как священник. Свидетельствую. Депрессивных людей немало среди верующих. Причин этому довольно много, и, к сожалению, не всегда они только личные. Атмосфера устоявшегося образа благочестия, стиль и канон поведения православного человека, негласно принятый в церкви, приводят к неожиданным последствиям. Люди сильно меняются. И не всегда, честно скажем, в лучшую сторону.

Было такое старинное выражение — «снимать узоры», то есть копировать определенную манеру поведения, способ реализации себя в творчестве, в управлении, в решении вопросов. Мальчик «снимает узоры» с отца, учителя, тренера. Девочки часто копируют матерей и успешных подруг. Приходя в церковь, мы тоже бессознательно начинаем «снимать узоры», а по-белорусски «узор» и значит «пример». Но вот вопрос: у кого мы учимся? Кто наши учителя?

Всегда с благодарностью вспоминаю тех старушек, которые были моими наставницами, когда я делал первые шаги в церкви. Я сбегал с уроков, чтобы помочь переоблачить храм перед постом, прибраться перед праздником. А они рассказывали мне о святых и старцах, доставали из замшелых сундуков останки церковных дореволюционных книг, и это было такое событие — читать эти святые книги-мученицы! Это были святые люди. Мы в большом долгу перед ними. Порой этих старушек называют «белыми платочками», которые спасли Церковь, ведь именно они, эти мужественные женщины, несмотря ни на что, в годы гонений продолжали ходить в церковь и своими копеечками не давали храмам обветшать и закрыться.

Однако следует признать простой и объективный факт, проистекающий из логики развития культуры: избыток женского православия создал определенный тип благочестия, вызревшего и устоявшегося до какой-то мраморной неколебимости именно в советские годы. Вы замечали, что мужчина, начинающий ходить в церковь, как-то незаметно обабивается? Некоторые отпускают длинные волосы, становятся рыхлыми в теле и характере, нерешительными, вялыми, слезливо-сентиментальными. Они «снимают узоры» с тех, кто рядом, принимая тип женского, даже старушечьего благочестия за единственно верный путь воцерковления.

Уверен, что до революции существовал и мужской тип благочестия, формируется он и сейчас, в наше время, несмотря на то «исконно бабье в русской душе», о котором писал философ. Мне кажется, что этих типов благочестия, вполне законных и религиозно оправданных, могло быть и больше. Как нас удивляет терпимое отношение дореволюционного духовенства или священников из эмиграции или из других православных стран к курению! Батюшки курили, а кое-где курят и сейчас, и я вовсе не призываю возродить этот «старинный» обычай — сам не курю и другим не советую. Просто обратите внимание, какую трансформацию претерпело отношение к курению во времена доминирования женского православия.

Что же, этот тип православного благочестия порочен, его надо порицать, запрещать и обличать? Зачем такая категоричность? Какой тип благочестия породил в вас такие мысли? Каждому свое. Путей реализации своего православного упования великое множество, и каждый из этих путей — личный, особый, неповторимый. Только бы мы согласовали жизнь свою со Священным Писанием и духом святоотеческого предания и, очень важно, не врали себе, подыскивая учителей и учения по своим прихотям, которые бы льстили слуху и оправдывали наши страсти.

Если вам подходит такой стиль женского благочестия, кто же вас в этом упрекнет? Если это соответствует вашему темпераменту, воспитанию, если вам уютно и спокойно и — главное — хочется жить, я буду рад за вас. Но помните, пожалуйста, помните, что ваш стиль православной жизни не единственный и не всем подходит «этот размерчик». Есть люди, которые в нем задыхаются, просто потому что они, например, совсем не молчаливые интроверты и вовсе не испытывают восторгов от чтения акафистов. У них свой путь, своя мера.

Как много я встречал православных людей, которые не любят просыпаться по утрам от вечной депрессии, от постоянной мысли «у тебя нет основания жить». Мы не радуемся жизни, а тянем «свое православие», как лямку бурлака:

Сколько народу православного регулярно впадает в беспробудное пьянство, запои и загулы — «во вся тяжкая», оттого что меру свою так и не нашли и ходят в чужой одежке. И большое счастье, если вы однажды проснетесь и поймете: никто, оказывается, и не требует эту лямку жизни тянуть, Господь от меня этого не хочет, и не нужно тонуть в водке или же уходить из Церкви, чтобы найти искомую радость жизни, она здесь — в Церкви, в жизни перед очами Божиими. Ты только успокойся, угомонись, оглянись вокруг и позволь себе быть самим собой, таким, как Господь тебя задумал — святым, добрым и веселым.

Помните историю пророка Давида? Мальчик-пастушок принес старшим братьям обед в стан израильского войска. Со стороны поля битвы долетали неистовые крики огромного нетопыря Голиафа. Он вызывал на бой хоть кого-нибудь из этих коротышек, которые возомнили себя воинами. Который день — никого. Парнишка с узелком лепешек предложил отчаявшемуся царю выпустить его — уж он знает, как с этими великанами справиться. А царь первым делом стал одевать мальчика в воинские доспехи, сдерживая горький смех, — такой он был забавный в этих шлемах и латах, едва ходил. Но ведь это правильно, чтобы воин выходил на брань в доспехах, как же еще, как по-другому? Но Давид эти правила нарушил, и, может быть, именно эта решимость и сделала его Давидом. Дальше мы знаем: одно ловкое движение — полет камня по правильной траектории — попадание в самое слабое место великана — в голову.

У каждого из нас — своя мера, свой стиль. Это вовсе не значит, что у каждого — свое православие. Не передергивайте. Давайте слушать и читать внимательно, всеми силами стараясь понять собеседника. Те, кто своей неистовой критикой обижает старушек, и те, кто считает их стиль спасения единственно верным, часто спорят в одном градусе категоричности.

Из моих слов можно сделать неправильный вывод: будто осталось только сказать, что христианин должен быть радостным жизнелюбом, фонтанирующе общительным, безбрежно активным и предприимчивым человеком. Это страшное слово «должен». У нас нет такой обязанности, потому что у каждого человека свой ритм и стиль жизни, уникальный и неповторимый, не предписываемый извне, а находимый самостоятельно путем проб и ошибок. Просто стиль жизни православного человека не может быть раз и навсегда унифицирован и предписан каждому без исключений. Нельзя сказать: вот это — православная одежда, это православная музыка, кино, спорт, продукты, книги и по-другому быть не может. Это кто же определил? У кого вдруг открылся такой дар безошибочных приговоров? Стилей жизни верующего человека может быть много. Все люди разные, и не может четырнадцатилетний мальчик смиренно сидеть рядом с мамой целый день, слушая по третьему кругу благодарственные молитвы и акафисты.

А если рядом нет человека, с которого мне можно было бы «снимать узоры» по своему размеру? Не бойтесь «снимать узоры» с «внешних» людей, даже нецерковных и атеистов — среди них немало порядочных и — кто знает? — может быть, и святых.

Один из моих любимых писателей — Борис Житков, всем нам хорошо известный с детства. Это был человек с неистребимой жаждой жизни. Кем он только не был. Астрономом, химиком, пиротехником, моряком, геологом, плотником, подпольщиком-революционером, дрессировщиком, дипломатом, торговым агентом, педагогом — ему это все страшно нравилось! А ведь это еще не все. Вы слышали, что он был балетмейстером и скрипачом? А в тридцать два года он написал свой первый рассказ и уже больше не останавливался. Лидии Чуковской он говорил, что ложится спать с неуемным желанием побыстрее проснуться, чтобы еще больше увидеть, узнать, пережить: «Вот как если б мне в детстве целый ящик игрушек принесли и только завтра можно его раскупорить». Чем не учитель жизни? И многие ли из верующих людей могут подписаться под этими чудесными словами? А ведь это очень правильное настроение, очень верное отношение к жизни!

Песни Виктора Берковского слышали все, но немногие знают, каким он был жизнелюбом, и именно эта жажда и радость жизни привела его к музыке. Будучи уже почти сорокалетним дяденькой, он впервые взял в руки гитару. А потом пол-Москвы смеялось, когда он, кандидат наук, поступил в музыкальную школу и четыре года усердно посещал все занятия. И вот — освоил нотную грамоту, «приручил» гитару, и мы до сих пор с замиранием сердца слушаем его неповторимый голос и гениальные песни.

Православный человек может быть не только монахом и священником, регентшей или свечницей, но и политиком, спортсменом, успешным актером, которому нравится то, что он делает безо всяких укоров совести. Среди наших святых большинство — монахи и епископы, но на самом деле перед очами Божиими наша земля родила столько святых, что их не вместит никакой месяцеслов. Я думаю, среди тех, кто обладает талантом неутомимого путешественника, предпринимателя, создающего новые рабочие места, ученого, влюбленного в науку, педагога, обучающего детей боксу или футболу, профессора, заражающего студентов азартом к чтению и мысли, актера, утешающего миллионы людей своей игрой, есть подлинные святые. Потому что святой человек — это прежде всего человек благодарный, а самый очевидный признак благодарного сердца — это когда вам очень нравится жить. Ведь Господь для того и создал нас — чтобы мы жили и получали от этого радость. Живым — все хорошо! Быть — это хорошо! Жить — хорошо! И что мы можем Богу воздать за этот дар? Да Он ничего и не требует, только бы мы жили и не убивали в себе грехами и глупостью этот радостный восторг и жажду жизни.

Очень долго я хотел быть водителем троллейбуса. Я застывал в восторге ревнивой зависти перед мельканием огней на панели теплой кабины, волшебством неторопливого путешествия по городу и цветных картинок, которыми непременно была оклеена эта уютная и прозрачная пещерка, предоставленная целиком и полностью только тебе одному. Потом троллейбус вступил в соревнование с кабинетом врача и очень скоро проиграл блестящим инструментам, стеклянным шкафам, потертому портфелю со снадобьями и просто очень нужному для народа делу. Однако и этот стерильный мирок легко и без сопротивления сдался очарованию кулис, безумию репетиций и предпремьерному неврозу. Были еще небольшие «романы на стороне» и неожиданные увлечения, начиная от укладки асфальта, заканчивая прокуренным кабинетом следователя. Кем я только не хотел стать! Если эту фразу завершить вопросительной интонацией, вырвется неожиданный даже для меня самого, но честный ответ: я никогда не хотел быть учителем. Это правда. И сам в удивлении спрашиваю себя: почему? Почему я никогда не стремился стать преподавателем? Меня что-нибудь отпугивало, настораживало, возмущало? Нет. Перед учителями я всегда испытывал легкий трепет благоговения, и этот трепет не покидает меня и сейчас, и, видимо, здесь ответ на мой вопрос: я всегда смотрел на учителей, как на античных богов — простых, цельных и величественных, — с восторгом ужаса и благоговения, не позволявших мне даже мечтать об этом священном служении. Они всегда жили где-то рядом, мы бывали у них в гостях, это были люди труда и очень скромного достатка. Наши учителя получали маленькую зарплату, одевались очень бедно и неприхотливо, но в них было столько величия и подлинной красоты, что самые удалые хулиганы складывали свои мечи и шпаги к ногам этих небожителей.

Мои старые советские учителя. Они были настоящими. Они знали, что занимаются святым и очень значительным делом. Кроме них об этом знала вся страна, и скромная пожилая женщина в стареньком платье со старинной брошью шла по школе, как богиня.

Я остановился, пытаясь вспомнить моих любимых учителей не в костюме, а в каком-нибудь другом наряде, и не смог. Даже когда мы отправлялись в рощу, шли в поход, наш учитель в рабочей одежде сохранял свое божественное величие. И какое счастье было наблюдать их у доски, когда у старого наставника загорались глаза, появлялся какой-то ребячий азарт и восторг нового от решенной задачи, от прочитанной строки. Они учили нас видеть красоту, правильно радоваться, правильно сочувствовать.

…В тот день мы знакомились с Гете. Александр Яковлевич прочел наизусть «Лесного царя». Просто. Величественно. И завораживающе.

— А сейчас я хочу, чтобы вы услышали, как звучат эти стихи на языке автора.

И в класс вошел дремучий немецкий стих. Непонятный язык, но прекрасный и романтичный, укутал нас душным и ароматным туманом германского гения. Это было откровением красоты. Я не разобрал ни слова. Но слишком понял, что поэзия — это стихия неудержимая и опасная, как любовь и музыка.

Зачем он читал Гете нам, детям из заводского района, зачем он заражал нас желанием красоты, всякий раз заставляя сходить на премьеру нового спектакля, обсуждая очередную новинку из «Роман-газеты»? Где наш «Сельмаш» и где Гете? Но он был непоколебимо уверен, что без Гете нам не выжить. И через много лет я прочел у святого Антония Великого о высоком служении моего учителя: «Человекотворцем должно назвать того, кто успевает умягчить нрав необразованных и заставить их полюбить науки и образование. Равным образом и тех, кои людей невоздержной жизни приводят к жизни добродетельной и богоугодной, тоже должно считать человекотворцами, потому что они будто возсозидают людей. Кротость и воздержание суть счастье и благая надежда для душ человеческих»[3].

И почему-то именно простые люди безошибочно распознавали святость наших человекотворцев. С какой любовью описывает Виктор Астафьев бедную семью своего учителя, его очаровательную неприспособленность к деревенской жизни и трогательную заботу, которой окружили его все жители этой деревни! Каким безусловным авторитетом пользовался в их деревушке этот рассеянный молодой человек в костюме! Сколько благоговения к учителю у Чингиза Айтматова, у Валентина Распутина и многих других авторов, которым помогли обрести голос простые советские учителя — святые труженики!

И разве они не святые? К какому чину святости я причислю их? Они — бессребреники, потому что никакая власть в нашей стране так и не решилась платить им по заслугам. Они — великомученики, потому что настоящий учитель не спит ночей, мучаясь и страдая вместе со своим учеником, его болью болея. Они — страстотерпцы, потому что современный учитель всем должен, перед всеми виноват, во всех грехах повинен, кротко и безропотно принимая удары со всех сторон. А потому учителя — чудотворцы, ведь воспитание — это задача общества в целом, не только профессиональных педагогов, выбивающихся из сил, захлебывающихся в самоубийственных попытках сотворить чудо — вырастить хороших людей из этих малышей, когда все общество — и семья, и культура, и государство делают все, чтобы этого чуда не случилось. Но в большей степени учитель — юродивый, потому что даже ребенок скажет, что надо быть абсолютно сумасшедшим, чтобы в наше время пойти в учителя. Где наши боги и богини? Где ваши торжественные священнодействия? Вас заставили усомниться в своем служении, вас предала страна, против вас воюют политики, чиновники, родители и дети.

Учитель лишь тогда с успехом будет делать свое дело, когда за ним стоит весь народ, вся страна подтверждает его правоту. Современный педагог находится в осаде. Он одинок и брошен. Он стоит, обманутый страной, преданный государством. Он должен всем. Его винят во всех грехах и предъявляют нечеловеческие требования. Его заставляют лгать, а это самое опасное для учителя, потому что ложь развращает не только педагога, но и его учеников. Нынешняя школа пропитана ядом показухи, коммерции, вранья и неслыханного унижения учителя. Сколько талантливых учителей вынуждены сегодня уйти из школы и университета, потому что задыхаются от этой лжи, не в силах противостоять все отравляющему абсурду бюрократии, безумных педагогических экспериментов и чиновничьего произвола. И будет ли когда-нибудь конец этому самоубийству школы?

И дети очень чувствуют эту ложь и двусмысленность. Никогда не думал, что так современно будет звучать отрывок из детских воспоминаний Сартра: «Мадемуазель Мари-Луиза, молоденькая блондинка в пенсне, восемь часов в день за нищенское жалование преподававшая в заведении Пупон, согласилась тайком от начальниц давать мне частные уроки. Она то и дело прерывала диктовку, чтобы облегчить душу глубоким вздохом; она жаловалась мне, что до смерти устала, что одинока как перст, что готова отдать все на свете, лишь бы выйти замуж, хоть за первого встречного. В результате она тоже исчезла, якобы потому, что ничему меня не учила, но мне сдается, что главная причина была в другом — дед считал ее неудачницей. Этот праведник не отказывал страждущим в утешении, но гнушался приглашать их к себе в дом. Он спохватился вовремя — мадемуазель Мари-Луиза сеяла в моей душе семена сомнения. Я знал, что жалование всякого человека соразмерно его достоинствам, а про мадемуазель Мари-Луизу говорили, что она девушка достойная, — почему же ей платили гроши? Когда человек исполняет свои обязанности, он горд и полон самоуважения, он счастлив, что трудится; но раз так, раз она сподобилась трудиться по восемь часов в день, с какой стати ей плакаться на жизнь? Когда я пересказывал деду ее жалобы, он хохотал — она слишком безобразна, чтобы кто-нибудь на нее польстился. Я не смеялся: значит, бывают проклятые от рождения? Выходит, мне солгали — в нашем благополучном мире узаконены чудовищные беззакония»[4].

В житии преподобного Арсения Великого есть такой эпизод. Император Феодосий Великий пригласил Арсения, известного своей ученостью и благочестием, стать учителем его детей — будущих императоров Аркадия и Гонория. Арсений согласился и приступил к занятиям. Однажды Феодосий зашел в классную комнату и увидел, что наставник ведет урок стоя перед принцами, которые сидят на престолах. Император возмутился и приказал учителю и ученикам поменяться местами: отныне Арсений преподавал сидя на троне, а принцы смиренно стояли перед ним, слушая и отвечая урок.

Что это было: царская прихоть, борьба с собственными детьми? Мне видится здесь символическое действие с конкретным смыслом: для мудрого Феодосия труд педагога был настолько важен, так высоко ценим, что даже законные наследники престола стояли честью ниже своего учителя. Я называю императора Феодосия мудрым, потому что именно понимание роли учителя в воспитании и образовании молодых людей выдает мудрого и дальновидного политика, озабоченного процветанием своей страны, сохранением преемственности поколений, усвоением традиции и культурного наследия предков. В нашей стране сейчас наблюдается совсем иная картина: учитель и школа унижены и прокляты. Ученики и студенты не просто слушают урок сидя на престолах, они там нагло развалились. Справедливости ради следует сказать, что это не особенность политики отдельного государства, скорее — мировая тенденция, но то, что она мировая, не делает ее правильной и достойной подражания.

В нашем обществе педагоги — самая униженная и бесправная категория граждан. Они должны и чиновникам, и родителям, и ученикам, не имея взамен никаких прав на элементарное уважение, защиту от произвола учеников, родителей и своих же руководителей. Учителя бегут из школ, спасаясь от бюрократии, бесконечных экспериментов над школьной программой, нищенской зарплаты. Надо поклониться в ноги тем, у кого хватает мужества остаться в школе, святым педагогам-энтузиастам, учителям-бессребреникам. Школа — это традиция, которая появляется не вдруг, а формируется десятилетиями. Разрушить ее гораздо легче, чем построить. Но чем может обернуться разрушение школы — культурной матрицы нашей цивилизации — и сложно, и страшно предсказать. Одно ясно: учитель сегодня нуждается в защите, его следует занести в Красную книгу нашей культуры как вымирающий вид и делать все возможное не только для его сохранения, но и для возвращения педагогам их высокого достоинства. Следует вернуть учителя на его законный престол.

Теперь уж я решился наверное — стану растить длинную седую бороду. Без этого — никак: спасение — под угрозой, служба — в опасности, и где-то вблизи — отец Павел, коварно отрастил седую бороду и ходит теперь с ней повсюду.

Стоишь в церкви смиренно. Подойдет дама:

— Вы батюшка?

— Слушаю.

— Дело в том, что…

А тут отец Павел взойдет на орбиту, бородой сияет издалека. Дама благоговеет, смущенно прощается:

— Извините, я лучше с батюшкой поговорю.

Как выжить в такой конкуренции? Опять же и новогодние праздники…

Незначительная речь, слабые аргументы, двоящаяся жизнь? Борода «покроет множество прегрешений». Но если бы только в бороде было дело. Не «держу марку», ломаю устои — не из революционной пылкости, не из вредности или строптивого задора, просто — смешно, не могу долго быть серьезным. Много упражнялся — прямая осанка, грудной голос доверительный, цитаты из классиков, «взрослые» брови — дольше минуты не держится, ржу. Чего-то у меня в организме не хватает. Но минута серьезности — уже немало. Если глубоко вдохнуть, можно продолжить со всей солидностью:

«Дорогие братья и сестры! В сегодняшнем евангельском чтении мы слышали, как Господь, посылая своих учеников на проповедь, дал им не просто наставление или совет, но повеление или заповедь учить вере все народы, делиться радостью жизни во Христе со всяким человеком. И мы слишком понимаем, что эта заповедь относилась не только к апостолам, но она в равной степени касается и каждого из нас. Священник, богослов, студент, наставник или руководитель, ученый или простец — все мы ученики Христовы, призванные быть свидетелями истины, и Господь ждет от нас благовестия о спасении, исполнения нашей скромной апостольской миссии. Он повелел каждому своему ученику трудиться в слове в меру его сил, в меру пылкости его христианского сердца: Идите и научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать всё, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века. Аминь (Мф. 28:19–20)».

Хорошо? Правда, хорошо? А откуда вдруг улыбка? Хотя я и люблю проповедовать, да и как с собой совладать, когда и удержать себя не можешь — хочется о Боге говорить. Но сам слышу — звучит не то, не так, не об этом, слова не те. Недавно поймал себя на мысли, что больше не могу читать православные книжки, слушать лекции и проповеди, церковные передачи и комментарии — и без них не могу, и с ними невозможно. Отчего это вдруг? Ведь от избытка сердца глаголют уста (Лк. 6:45), и кроме повеления Божия есть еще и неудержимая потребность сердца поделиться радостью быть с Богом. Хочется о Боге сказать самое важное, самое сокровенное, искренне и прямодушно, а получаются «глаголы». Помню свой первый опыт проповеди. Впечатлительным подростком взялся рассказывать о Христе ребятам с соседней улицы, и вдруг реплика:

— Санек, слышь? Тут парнишка «глаголами» разговаривает!

Хотел по-человечески, от всего сердца, а получились «глаголы». А временами так бы и закричать во весь голос: «Как хорошо, что я в церкви!» Только — как же это прокричишь, когда такое даже и среди своих не всегда выдохнешь — не поймут, испугаются, заподозрят. И что самое странное, будут правы. Хорошо. А если мой друг возгласит — вот тут же, рядом, в восторге, в молитве — это же восклицание, теми же словами, что же я? Постараюсь удрать. Глаза отведу или улыбнусь виновато. С Богом так хорошо! В церкви так славно! Сердце ликует! Жить хочется! А скажешь об этом — вранье получается, звучит слащаво и ненатурально. Почему так? Разве мы врем? Нет. Ведь сущая правда — Господь любит меня, я люблю Бога, но все как-то слова не те.

Малыш подошел после службы:

— Батюшка, скажи моей маме, чтобы она меня не мучила. Она меня заставляет про Бога разговаривать.

Каково? Сама, что ли, не знает, как это тяжко? Не слышит вранья? А кто сказал, что — вранье? Наоборот — медоносные речи — если о Боге, то — «золотистого меда струя из бутылки текла, так тягуче и долго…». Мед, он и правда — и священный, и золотой, солнце на блюдце, только временами засахаривается, и приходится ломать этот сахар всякий раз, чтобы добраться до золота, до подлинных слов. Вот так же и «разговоры про Бога» — говоришь и оговариваешься, только скажешь — тут же сахар, «глаголы», фальшь.

Не хватает слов, хоть учи наизусть, но храни про себя, потому что — чужое, пусть и верное, и святое, а с моих губ — ложь, подделка, пустословие. Проще не говорить, а спокойно и уважительно поставить свечку. Так честнее, что ли. Крестным ходом пройтись. В купель забраться в мороз. Пойти на Афон, до Иерусалима добраться. Да, Боже мой, просто руку у батюшки поцеловать — с чувством, ухватившись горячо и крепко. Потому и не можем мы без обрядов и церемоний — там меньше вранья. Речь родилась из жеста, простого восхищенного указания на Бога и Его творение, и мы всякий раз возвращаемся к этой простой и правдивой философии жеста, к незатейливому повествованию обряда, к вопросительной интонации церемонии. Когда мед превращается в сахар, пора возвращаться к истокам, вернуть словам их изначальную свежесть, напомнив и себе, и словам — избыток взволнованного сердца требовал жеста, а жест порождал речь.

Есть в этом что-то детское, чистое и благородно-наивное. На литургии батюшка берет большой, как детское одеяло, покровец и «веет» им над Святыми Дарами. Народ в это время занят пением Символа веры, а священник над Чашей и Дискосом делает никому не нужные движения — машет покрывалом над Святым Предложением. Зачем? Говорят, так на Востоке отгоняли всякую летучую живность. Может, и правда, но мне почему-то совсем другое приходит на ум. После Символа веры начнется Евхаристический канон с призыванием Духа Святого, и через сошествие Духа Божия хлеб и вино станут Телом и Кровью. Как это происходит? Что делает благодать Духа с Дарами? Шкафы книг написаны, а непонятно. А мы просто молчим и качаем «детское одеяльце» над Дарами — Господи, сделай вот так\ Не знаю, что Ты там делаешь с этим хлебом и как это у Тебя выходит, — не объясняй, все равно не пойму, просто — сделай вот так. Как малыши — они еще не знают слов, потому сожмут ладошки в кулачок — хочет что-то взять, потянулся вперед, ножками затопал — бери на ручки или — папка, покатай на лошадке. У них простой и самый достоверный язык — язык жестов, который безошибочно читают любящие родители. Так и мы — богословы, ученые, иерархи — а не далеко от деток ушли — Господи, сделай вот так\ Мой однокурсник по семинарии впадал в немое умиление при виде иностранцев. Языками не владел, но глядел на туристов такими глазами — сердце бы свое вынул и отдал каждому. Американка с безумно большим фотоаппаратом испуганно озиралась на лаврской площади. Заблудилась или впечатлениями захлебнулась — поди их разбери. Паренек с добродушной рязанской улыбкой пришел на помощь:

— Мэм?

Услыхала родную речь и тональность, доверчиво метнулась к парню в кителе. А он так выразительно тычет в Успенский собор:

— Мэм! Во!

Мне иногда кажется, что это самое правдивое, что мы можем сказать о Церкви и о Боге: «Мэм! Во!»

Бог — Он такой настоящий, Он настолько подлинный, что все, что к Нему ни приближается, что на Него ни указует — тут же обличает свою искусственность, вторичность, относительность. Оттого и все наши речи о Боге отдают враньем, фальшью, маслом дешевым и приторным. И под словами правдивого Холдена Колфилда подпишусь разборчиво: «Честно говоря, я священников просто терпеть не могу. В школах, где я учился, все священники как только начнут проповедовать, у них голоса становятся масленые, противные. Ох, ненавижу! Не понимаю, какого черта они не могут разговаривать нормальными голосами. До того кривляются, слушать невозможно»[5].

Да не кривляемся мы! Или все же кривляемся? Просто так выходит. Это не нарочно. Для речи о Боге нет нормальных голосов, нет достоверных, навсегда определенных интонаций. Но хочется, как же хочется говорить о Боге, делиться радостью и благодарить за то, что приютил, пригрел, не возгнушался.

— Любишь Бога?

— Люблю, а сказать стыдно, совестно как-то, потому что когда про Него — будто все слова выцветают и — вру, да и все мы, христиане, врем, не из вредности или корысти, а по немощи и бессловесию нашему, прости, Господи.

Совсем как в фильме Феллини: рабочие случайно находят под землей древние римские фрески — чудесные, гениальные, — но вот тут же, под их взглядами, от прикосновения воздуха начинают эти картины терять краски, блекнут, испаряются, оставляя только память о восторге и красоте.

Что же нам теперь, умолкнуть от собственной честности? Отменить разговоры о Боге? А это возможно? Вы сможете заставить себя молчать о той радости, которой живете? Нет, конечно, нет. О другом следует сказать. И к себе, и к своей речи надо все-таки относиться со смирением, а значит, с юмором. Мы — простые люди, скромные и немощные, и порой такое выкинем — хоть в слове, хоть в поступке, — что и смешно, и грустно. «Глаголом жечь сердца людей». Бывает, что забудешься и напустишь на себя такой важный вид, что самому страшно, и «жгешь» глаголами, вернее, не жгешь, а отжигаешь. А вы посмейтесь, друзья мои, посмейтесь, это здорово помогает, ведь у нас очень много работы. Господь поручил нам свидетельствовать о Нем, напоминать людям простые и верные истины, о которых они и сами знают или догадываются. Конечно — «сердце делает красноречивым», — но ведь даже апостола Павла, горевшего любовью к Богу, не хотели слушать, смеялись над его словом: в личном присутствии слаб, и речь его незначительна (2 Кор. 10:10).

У покойного Маркеса в летописи «Сто лет одиночества» описана эпидемия забвения, которая внезапно охватила город — все вдруг стали все забывать, а чтобы совсем не потеряться, взялись записывать самые простые вещи: на корове, положим, писали: «это корова, она дает молоко». Были и другие надписи: «У дороги при выходе из городка поставили столб с указанием: „Макондо“, а на главной улице поставили другой, больших размеров, с уведомлением: „Бог существует“»[6].

Все мы, христиане, — юродивые, и с этим надо смириться. Мы призваны напоминать об очевидном, свидетельствовать о несомненном, а это всегда вызывает или смех, или недоверие, а порой и гнев. Но кто же этому миру, который захлебнулся забвением, напомнит о Боге, разбудит его, пусть и неуклюже, и неумело? Нет и быть не может в разговоре о Боге самой последней, самой верной и надежной формы, но и содержание этого разговора тоже обрекает нас на юродство, потому что речь о Боге, она всегда о последнем, простом и предельно очевидном. Разве люди не знают, что Бог есть, что Он есть любовь и что с ним быть — огромная радость? Знают, а потому, слушая нас, возмущаются, потому что говорить о таком — это почти то же, что, указывая на дерево или кошку, говорить: «это дерево», «это кошка», или: «врать — нехорошо», «нельзя обижать малышей». Кто же это выдержит? Но без этих разговоров мы почему-то очень скоро всё забываем. Действительно, в деле благовестил нас подводят и неверная речь, и лживая жизнь, и потухшее сердце. Но будь я даже старым гнилым столбом, на мне все-таки можно повесить табличку «Бог есть», и служить таким столбом, вещающим о старых, но вечных истинах, — это пусть скромное, но очень благородное служение.

А бороду я все равно отращу. И тогда уж посмотрим…

В Никольском монастыре — переполох: пропали два архимандрита отечественных — Амвросий и Савва. Поплыли слухи, зашептались по углам: кто-то слышал, что отец Амвросий стал укротителем тигров и теперь кочует с бродячим цирком и будто бы отец Савва вызвался сопровождать экспедицию исследователей Арктики. Поговаривали о прощальных записках и монашеской келлии, до потолка оклеенной фотографиями известных тигров. Одна гражданка, вздыхая и крестясь, доверительно сообщила о виденном ночью воздушном шаре, отправившемся в сторону государственной границы: при свете луны ясно различались знакомые силуэты и отчетливо доносилось пение пасхального канона. Пытливые умы и горячие головы тут же взялись за исследование загадочного исчезновения и с сожалением пришли к выводу, что слухи действительно верны, но лишь отчасти. Отец Амвросий не тиранил тигров, а отец Савва не бродил в снегах с ледорубом в нежных регентских руках. Однако честные архимандриты в количестве двух персон действительно путешествуют, причем предаются этому занятию на территории Западной Европы, куда отправились на белом автомобильчике знойным июльским утром.

А если без тигров и воздушных шаров, то — монастырь Тэзе, что в Бургундии, пригласил меня выступить на конференции, посвященной монашескому призванию в современном мире. Вот мы и поехали. Конечно, ехать из Гомеля до Тэзе на машине — настоящий подвиг, но какое паломничество без подвига? А в том, что это было именно паломничество на святую землю, мы не сомневались ни капли. Монастырь Тэзе — это уникальная обитель, сама земля которой пропитана молитвой и добротой.

Когда я начинаю рассказывать о Тэзе, первый вопрос, которым прерывают рассказ: а Тэзе — это православный монастырь? Нет. Значит, два православных монаха едут в католическую страну в неправославный монастырь и называют эту поездку паломничеством? Верно. Может, это древний монастырь и в нем хранятся подлинные православные святыни? Увы! Монастырь основан в 1940 году. Мощей святых и чудотворных икон не обнаружено. В таком случае что православному священнику, да и простому верующему, делать в таком месте? И как православный может называть его святой землей?

Вопросы жесткие, но очень правильные. Потому что они касаются очень жизненной темы: как нам общаться с инославными и надо ли общаться? Но разве мы с ними не общаемся? А куда же нам от них спрятаться? Мир изменился. Мы уже не можем просто отгородиться от людей других культур и национальностей. Мы много путешествуем, принимаем гостей, новости летят к нам из самых отдаленных уголков планеты. Один старичок советовал мне: никогда не разговаривай с католиками и ни в коем случае не заходи в костел — страшный грех! Но разве мы можем сегодня себе это позволить? Вы не разговариваете с католиками? Они разговаривают с вами — через книги, кино и просто как соседи по дому, работе, учебе, а порой и как родственники. Нельзя заходить в костел? Не пойму вас, если вы окажетесь в Париже и не зайдете в собор Парижской Богоматери или, отправившись в Бари, не помолитесь в католическом храме у мощей святителя Николая. И нам даже разрешат отслужить православную литургию у мощей святителя, хотя трудно представить, чтобы мы позволили католикам отслужить мессу у мощей преподобного Серафима. Мы подозреваем. Мы заподазриваем. Отчего это? От многовековой привычки к изоляции, от отсутствия опыта общения, от испуга перед неизвестным. Мы в этом и не виноваты. Уж очень сложная и трагичная история была у нашего народа и Церкви — войны, конфликты, расколы. Читаешь биографии протагонистов нашей истории — такие симпатичные и интересные люди, умные — что же вы так бранились, зачем было пролито столько крови, ради чего эти раздоры, споры и сражения? Как могло случиться, чтобы в христианской Европе, казалось, в самый просвещенный век, в столетие свобод и научных прорывов две самые страшные войны в истории человечества поглотили миллионы человеческих жизней? Умнейшие люди мучаются этим вопросом. Вся литература «потерянного поколения», мыслители и художники послевоенной поры истязали мысль этой загадкой. И не только художники, но и молитвенники. Есть такие люди — гении молитвы, праведники и богоносцы, и я думаю, основатель общины Тэзе, брат Роже — из их числа.

Он родился в 1915 году. Отец — протестант, мама — католичка. С детства Роже стал свидетелем необъяснимой для чистого сердца склонности людей к разделениям и распрям. Зачем люди ссорятся, почему ненавидят друг друга? Как ненависть привела хороших и грамотных людей к фашизму, к унижению целых наций, к истреблению миллионов? Брат Роже, будучи очень образованным человеком, не стал писать книги или пьесы, чтобы ответить на эти вопросы. Он был святым практиком. Он просто принялся мирить людей, учить их дружить. Вот такой простой и наивный ответ. Какое-то немыслимое для двадцатого века юродство! Но именно этот ответ и создал общину Тэзе, движение, которое теперь широко известно во всем мире.

Самое сердце богословия Тэзе — это служение примирения — идея, высказанная еще апостолом Павлом, который верил, что именно в служении примирения вся соль христианского благовестил: Итак, кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое. Все же от Бога, Иисусом Христом примирившего нас с Собою и давшего нам служение примирения; потому что Бог во Христе примирил с Собою мир, не вменяя людям преступлений их, и дал нам слово примирения (2 Кор. 5:17–19). Христианский мир расколот и тонет во вражде и взаимных обвинениях. Мы не можем вместе молиться, вместе служить литургию — слишком много за века накопившихся различий и недоумений — разный обряд, непонятные обычаи, сложные календари и просто — привычка видеть в другом чужака и соперника. Как же нам, христианам, освящать этот мир, делать его добрее, когда даже между собой мы не умеем и не хотим примириться?

В первый раз я поехал в Тэзе в 2012 году. Ехал с опаской и двоящимися мыслями: говорили об экуменической общине, где заражают полным безразличием к истине, верности Церкви, о каком-то совершенно диком стиле богослужения, о нравственной вседозволенности. Первое впечатление: культурный шок. Храм Примирения, в котором проходит богослужение, больше напоминал спортзал с православными иконами. При входе берешь книжечку с песнопениями и усаживаешься прямо на пол — все действительно сидят на полу, хотя есть скамьи для пожилых и слишком взрослых. На молитву собираются три раза в день. Каждая служба длится около часа-полутора. Структура богослужения предельно проста: под очень щадящий аккомпанемент всем храмом поются короткие и запоминающиеся песнопения — фразы из псалмов, священных гимнов, древних богослужебных текстов. Читается отрывок из Писания на нескольких языках, и обязательно на каждой службе — десятиминутное молчание. Очень необычно и трогательно — три тысячи человек, в основном молодые люди, — молчат, сосредоточенно и молитвенно безмолвствуют. Вообще, в Тэзе молитвенному молчанию уделяется особое внимание. Есть даже специальная программа для молчальников: можно приехать на неделю пожить в «дом молчащих мальчиков» или «молчащих девочек» — принимаешь обет молчать неделю, жить в отдельном доме и ходить на библейские занятия для безмолвников. Очень полезно.

Кстати, о полезном. Следующее впечатление, которое всегда на пользу русскому человеку, — слишком много добрых верующих людей — сочетание и само по себе необычное, но для меня было настоящим потрясением увидеть людей другой национальности, другой конфессии, но — искренне верующих, горячо молящихся и благочестивых. И при этом — молодых людей. Каждый раз в Тэзе я с отрадой и благодарностью наблюдаю за ребятами из разных стран — у них горят глаза, у них просветленные лица. Школьники, студенты — обычные парни и девушки, современные, нормальные и веселые, но живущие горячей верой во Христа, с чуткостью к религиозным вопросам, с огромным желанием трудиться в церкви, поступить в монастырь, стать священником или просто молиться и молчать, помогать людям, делать мир лучше и добрее, мирить людей. Таких ребят у себя дома я вижу все реже и реже. Их было немало в начале девяностых, когда наши храмы обрели новую жизнь. Но дело не в этом. Нам, русским православным людям, еще не отвыкшим от изоляции, очень полезно общение с настоящими верующими и благочестивыми людьми других конфессий. Да и вообще, христианам следует держаться друг друга. Там тоже есть верующие, есть подвижники, мученики и исповедники, старцы и молитвенники. Они любят Христа. Они изучают Писание и творения отцов, молятся, причащаются, несут послушания в монастырях, отправляются в миссионерские — очень опасные — путешествия, совершают паломничества, дают обеты, жертвуют на храмы и помогают бедным, порой лишая себя самого необходимого.

И сами братья общины Тэзе — подлинные подвижники. Хотя вы не сразу сможете опознать монаха Тэзе среди множества гостей обители. Дело в том, что брат Роже проповедовал простоту, нищету и труд, поэтому братья носят обычную одежду среднестатистического жителя Европы, где вообще принято одеваться скромно и удобно. Свою монашескую одежду — длинные белые облачения — братья надевают только в церкви. Узнать в чутком и вежливом молодом человеке брата Тэзе можно по маленькому колечку, которое дается брату после принесения обетов безбрачия, нищеты и следования Христу. Один из братьев рассказывал мне, что обычай вручать кольцо был заимствован братом Роже у бенедиктинцев. Кольцо давалось как символ примирения блудного сына с милосердным и всепрощающим отцом. Монастырь Тэзе — это настоящая школа монашества, укорененная в древних монашеских традициях, со строгими правилами, с духовным наставничеством и школой молитвы.

А еще — эти монахи не принимают милостыню. Совсем. Попробуйте ради интереса им что-нибудь подарить. Все, что нужно для жизни общины, они зарабатывают своим трудом в pottery — гончарной мастерской, где братья изготавливают всякую нехитрую утварь — чашки, тарелки, кувшины или делают знаменитые крестики Тэзе. Люди охотно это все покупают, потому что сделано это руками Божиих людей, с молитвой, любовью и добротой.

Однако русского человека доброта пугает. Может — вербуют? Пробираются в душу? Подкупают? Хотят охмурить? Из всех моих путешествий Тэзе — единственное место, где у меня не спросили паспорт. А я прожил там целый месяц. Общался с братией, работал в pottery, изучил местность, освоил расписание. Но там не запираются двери. Никогда. Люди привыкли доверять и учат этому других. И кроме того, у братьев действительно есть огромная симпатия к русскому православию. За богослужением они часто поют наши православные песнопения — «Богородице Дево, радуйся», «Господи, помилуй», «Во Царствии Твоем», «Святый Боже», в церкви — только православные иконы — Троица, Владимирская, «Сошествие во ад». Каждую неделю проводятся лекции, или, как тут говорят, workshop’ы по богословию иконы. Есть православная часовня, а в старинной романской церкви XII века, рядом с которой похоронен брат Роже, братия всегда просят отслужить православную литургию и обязательно приходят помолиться и даже помочь с пением. При этом в Тэзе каждый раз подчеркивают, что православные могут причаститься только на православной литургии, а католики на католической мессе, а если вы протестант, то можете просто взять кусочек благословенного хлеба, раздаваемого после утренней молитвы. Никаких совместных литургий и безответственных причащений здесь нет. Молятся все вместе, и в этом нет ничего плохого. К тому же молитва — вещь трудно фиксируемая, молишься ты сейчас или нет — знает один Бог, а запрет апостольского правила на молитву с еретиками имеет евхаристический характер — это запрет на совместное Причащение, если наши Церкви все еще не едины. Так что не бойтесь — вас никто не завербует. Задача Тэзе в другом — научить людей общаться, дружить, видеть и слышать друг друга. И здесь есть еще один момент, пугающий русского человека, — обязанность общаться.

Мне приходилось часто бывать на братской трапезе. Это своеобразный ритуал. После молитвы включают запись хорошей классической музыки. Братья и гости вкушают молча, спокойно и кротко передавая скромную монашескую стряпню — готовят братия сами, и, надо сказать, не всегда получается, хотя к этому тоже относятся просто. В какой-то момент музыка прерывается и каждый принимается беседовать с соседом или приглашенным гостем. Это не просто вежливость — тут важно понять, это духовное упражнение, одно из упражнений, которое помогает христианам нести служение примирения. Каждый христианин должен постоянно учиться общаться, совершать труд понимания, уметь слушать и прилагать усилия к тому, чтобы быть правильно понятым. Отсюда и внимание братьев Тэзе к изучению иностранных языков. Я встречал братьев, знающих более десятка языков и на очень хорошем уровне. Это не для славы или спортивно-научного интереса. Для человека, посвятившего себя служению примирения, это профессиональная необходимость. Как ты поймешь человека другой веры, культуры, мировоззрения, если сперва не потрудишься выучить его родной язык? И это один из уроков, которые неплохо бы усвоить и нам, русским православным людям. Нам есть чему учиться у других. Есть и чем поделиться. Только пора отвыкать от изоляции, испуга и самомнения. Мы должны осознать, что служение примирения — обязанность каждого христианина. Пусть наши Церкви разделены, народы недоверчивы, политики упражняются в ненависти. Нам, детям Христа, нельзя просто ждать, пока наши богословы или иерархи выправят ситуацию, исцелят многовековые церковные раны. Богословы погружены в исследование тонких и малопонятных тем, и среди них уже давно существует и не оспаривается хороший и плодотворный «научный экуменизм». Иерархи заняты выяснением вопроса «преждеседания на сонмищах». А что делать нам, простым верующим людям?

Закрыться в испуге или учиться дружить в доверии и доброте? Доброта, доверие и молитва простых людей могут очень много. Мы просто обречены на этот труд — доверия, примирения, молитвы, хотя бы среди друзей и близких, знакомых, соседей, пусть другой веры, другой национальности; подлинная доброта — самое сильное лекарство для истерзанных душ.

Говоря о Тэзе, не могу обойти стороной и невероятную, невиданную скромность этих людей. Каждый вечер я приходил на могилу брата Роже у романской церкви. Великий человек, основатель известного движения, на отпевании которого присутствовал президент Франции и целый сонм известнейших людей. Он лежит в бедной могилке, украшенной простыми цветами и маленьким деревянным крестом, на котором по вечерам любила греться флегматичная бургундская улитка. В свой первый приезд в Тэзе я никак не мог сориентироваться — где здесь старший, кто из них настоятель монастыря? Нет особых почестей, знаков отличия, «священных» кресел и высочайших трибун. Старший из братий садится за трапезу в середине длинного стола и ест то же, что и остальные, а за столом могут прислуживать уважаемые и авторитетные братья — подавать на стол, прибирать посуду. Трудиться — не стыдно. Скромность и простота — во всем. И — сам воздух пропитан добротой, любовью, милосердием.

Ну, все. Пропал монах. Поехал в Европу «продавать веру» и вот теперь сеет соблазны. Соглашусь только с тем, что я действительно пропал. В Бермудском треугольнике исчезали корабли. В Бургундском треугольнике — в святой земле Тэзе — люди остаются навсегда, потому что, раз побывав в этой обители, ты оставляешь там частицу своего сердца, живую часть себя самого и уже никогда не будешь прежним. Место, где нет чужих, где исчезают многолетние страхи и привычные тревоги, — разве можно его забыть? Не часто я бываю в Тэзе. Может быть, еще и потому, что я там уже навсегда, и с этим ничего не поделаешь. Да и надо ли?

Маленькая деревушка Эммаус находилась в семи милях от Иерусалима. Если вы пойдете пешком и не станете торопиться, то на дорогу уйдет два часа. Весной 9 апреля 30 года, в первый день недели, из Иерусалима в сторону Эммауса вышли два печальных еврея. Одного звали Клеопа, другим, как полагают, был будущий евангелист Лука. Они очень увлеченно что-то обсуждали, и при этом у них был такой грустный вид и это так бросалось в глаза, что какой-то незнакомец спросил их напрямую: отчего вы печальны и о чем вы рассуждаете между собою? Причиной их грусти были трагические события прошедшей недели: их добрый Учитель — Иисус из Назарета — был предательски схвачен, подвержен несправедливому суду, приговорен к самой жестокой и позорной казни, какую только выдумали люди, убит и похоронен в пещере. Сегодня до них дошли слухи, что Иисус воскрес. Некоторые женщины рано утром ходили на гроб и не нашли Его тела, но они видели Ангела, который сказал им, что Учитель жив. И это все очень смущает. Как-то странно все это! Необычно! Неправильно! Ведь мы надеялись, что Иисус — это и есть Освободитель Израиля. Как странно и то, что человек, идущий из Иерусалима, ничего об этом не слышал и задает такие вопросы.

Теперь все знают, что незнакомцем, задавшим вопросы двоим путешественникам, был Сам Воскресший Христос, Которого они не узнали: глаза их были удержаны (Лк. 24:16). Лука и Клеопа не узнали своего Учителя. Христос прошел вместе с ними этот двухчасовой путь до Эммауса, и все это время Он говорил. Он доказывал им, что тот путь, который прошел их Учитель, был подробно описан в Священном Писании. Он приводил им доказательства, цитируя библейские тексты — от Моисея до самых поздних пророков — ведь все они говорили о Нем, о Его миссии, о Его служении. И вот эти трое путешественников подошли к Эммаусу. День клонился к вечеру. Ученики стали уговаривать Незнакомца разделить с ними трапезу, и Он остался. Как уважаемого гостя они просили Его преломить хлеб для трапезы. Христос взял хлеб, благословил его, преломил и подал им. И именно в этот момент их глаза открылись, и они узнали своего воскресшего Учителя. Христос открыл Себя в Евхаристии, но тут же стал невидим.

Это было одно из многочисленных явлений Христа Своим ученикам после Воскресения. Апостол Павел в послании к Коринфянам пишет, что Христос Воскресший явился более чем пятистам братиям (1 Кор. 15:6). Более того, сам апостол Павел полагал, что явление Христа ему по дороге в Дамаск есть такое же явление Христа Воскресшего, как явление Луке и Клеопе, Марии Магдалине, Петру, Иоанну и Иакову. Христос Воскресший продолжает являться своим встревоженным ученикам и спустя две тысячи лет, потому что Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр. 13:8). Ученик Христа — это человек, который однажды пережил встречу со своим Учителем. Личную встречу. Из этих людей и состоит Церковь.

Но в этой истории меня всегда тревожил один момент: два часа Христос говорил со Своими учениками, и это была очень яркая речь, в которой, видимо, была сильная аргументация, веские суждения, смелые обобщения. Двухчасовая речь — это приблизительно 50–70 страниц плотного богословского текста. Но что запомнили ученики? Что сохранили для нас? Вся эта речь уместилась в один стих 24-й главы Евангелия от Луки: И, начав от Моисея, из всех пророков изъяснял им сказанное о Нем во всем Писании (Лк. 24:27). И больше ничего. Ученики запомнили только одно: у них горело сердце, когда Он разговаривал с ними по пути (Лк. 24:32). Они не узнали Бога в разговорчивом страннике, не опознали Воскресшего Учителя — они Его просто не видели. А сердце — горело огнем. Пылало верой. И только в краткий момент евхаристического благословения им открылось Его лицо, они опознали Его глазами. Краткий миг зрения и горящее сердце! И это действительно — самое важное. Не слова и аргументы, а личная встреча с Богом, от которой волнуется сердце, пробуждается душа, оживает вера.

Верующего человека утешают слова Христа, записанные апостолом Иоанном: блаженны невидевшие и уверовавшие (Ин. 20:29). Потому что эти слова относятся к каждому из нас. Мы не видели, как Христос ходил по воде, как Он воскрешал Лазаря, исцелял слепцов, врачевал расслабленных. Мы не были свидетелями Его Воскресения, нас никто не звал на гору Елеон, чтобы посмотреть, как Христос возносится на небо. Но мы верим Богу и доверяем Ему. Почему? Почему спустя две тысячи лет о Христе все еще говорят, все еще стоят церкви, молодые люди добровольно уходят в монастыри, а есть места на земле, где за Христа идут на смерть?

Когда меня спрашивают, почему я стал христианином, я отвечаю просто: у меня не было выбора. Я не из тех людей, которые горят огнем веры, молятся с восторгом, проповедуют с яростью. Во мне нет даже элементарного трудолюбия или усердия. Но кроме Христа, ничего нет. На «других планетах» просто нет жизни. А Христос — это Бог Живой, Он — Податель Жизни, Он и есть Сама Жизнь.

Вспомните Евангелие от Иоанна. Шестая глава, в которой Христос произносит знаменитые слова о Хлебе Жизни. Это основа богословия Евхаристии. Многие из Его учеников не смогли вынести этих слов. Они просто ушли от Него. Ушли навсегда. И вот Христос вместо того, чтобы оставшихся учеников укрепить в вере, ободрить, предлагает уйти и им. И апостол Петр произносит слова, под которыми я подписываюсь каждый день: Господи! к кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни (Ин. 6:68). Куда нам идти? Есть только путь жизни и путь смерти. Разве есть выбор? Разве выбор между жизнью и смертью есть настоящий выбор? А жизнь — только во Христе. Но эта простая истина открывается нам только в личной встрече с Богом.

Меня всегда трогал отрывок из книги Царств, где описывается явление Бога пророку Илии. Это ведь очень важно и ответственно — прийти на встречу с Богом, на личное и очень интимное свидание, где только Он и я. Лицом к лицу. Пророк Илия знал, к Кому на встречу он идет, Кого он увидит, Чей голос будет слышать и перед Кем отвечать. Иногда мне кажется, что если бы мы знали, Кто назначает нам «свидание» — в церкви, в больнице, в весеннем лесу, — мы бы никогда не пришли. Мы бы спрятались от Бога, как прячемся от Него время от времени, попытались забыть о Нем, потому что с Богом трудно. Радостно, хорошо, но — трудно. Быть слепым и неверующим гораздо проще. И хотя бы раз в жизни каждому верующему приходит в голову мысль: насколько было бы проще, если бы Бога вовсе не было. Легче жить, когда Господь никогда не окликал тебя по имени, не обращался к тебе лично, не ждал от тебя ответа, не призывал тебя на Свое служение.

И вот пророк Илия идет на свидание с Богом. Он слышит ревущий ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы. Как естественно было бы в этой ревущей стихии увидеть Бога — но не в ветре Господь. Страшное землетрясение колеблет горы — но не в землетрясении Господь. Огонь идет по земле, сжигая все на своем пути, — и не в огне Господь. Автор этого мира, его Создатель и Хранитель явился пророку в веянии тихого ветерка (3 Цар. 19:12).

Меня часто спрашивают: как случилось, что я — советский школьник, выросший в нерелигиозной семье, вдруг стал монахом и священником? Это объяснить непросто. У меня не было каких-либо жизненных потрясений, трагедий, разочарований, смертельных болезней или отвергнутой любви. Все было гораздо проще. На летних каникулах я любил проводить время в библиотеке. Я читал безо всякой системы книги разных авторов и направлений. И вот однажды мне в руки случайно попала книга русского писателя-эмигранта Бориса Зайцева «Преподобный Сергий Радонежский». Мне понравилось название. Это имя звучало как-то красиво и необычно. И я эту книгу прочел не отрываясь. Это и было для меня «веянием тихого ветерка». Господь назначил мне свидание в библиотеке, среди книг и тишины. И вот тогда, в четырнадцать лет, будучи совершенно нецерковным подростком, я решил стать монахом и священником. Почему? Потому что ничего более красивого я в своей жизни не видел. Это было откровение красоты.

Я очень хочу, чтобы меня правильно поняли. Тот опыт встречи с Богом, опыт призвания на служение, который я тогда пережил, не был мистическим восторгом, не было голосов, огней, вспышек света, эмоциональных потрясений. Я бы даже сказал, было слишком много тишины. Я не разговаривал с Богом, не общался с Сергием Радонежским. Но это была самая настоящая встреча. Если так можно выразиться, я не разговаривал с Богом, я на Него просто смотрел. Наверное, именно это имел в виду апостол Павел, когда он во Втором послании к Коринфянам описывает путь обожения, говоря, что мы смотрим не на видимое, а на невидимое (2 Кор. 4:18), и взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ от славы в славу, как от Господня Духа (2 Кор. 3:18).

И еще одно важное замечание. Будучи уже священником, я нашел эту книгу Бориса Зайцева, которую прочел подростком, и снова ее перечитал, ожидая каких-то знакомых ощущений. Однако ничего особенного в этом тексте я не нашел. Новых потрясений не случилось. Это небольшое и очень изящное произведение русской словесности. Помню, я был очень удивлен: чем эта книга могла меня поразить в детстве? Но ведь дело не в книге, не в ураганах и не в скалах. Я думаю, что призыв на служение — это событие, которое может случиться лишь раз в жизни. Это событие уникальное. Его нельзя повторить. Его нельзя «заказать», спровоцировать, спланировать.

Красота — это одно из имен Божиих. Бог — источник красоты. Он — красота сама по себе. И позже я узнал, что вот так же в откровении красоты Господь являлся многим. Русский философ Евгений Трубецкой, переживший юношеское увлечение нигилизмом, встретил Бога не в церкви, не в картинной галерее, не в библиотеке, а в концертном зале. Он слушал 9-ю симфонию Бетховена, и в красоте этой музыки состоялась их встреча — Бога и философа. Важно отметить, что эти встречи не были образцами традиционной мистики: они не слышали громкого и властного голоса, не видели каких-то пророческих картин, ужасных знамений. Они пережили то, что, пожалуй, каждый из нас однажды пережил, то самое ощущение, которое переворачивает все изнутри, внезапное открытие: Бог видит меня. Я хожу перед Его лицом, живу перед Его глазами. И что же это за взгляд, которым Он на меня смотрит? Это не взгляд охотника, выслеживающего добычу, не зоркий взгляд справедливого судьи, который ищет возмездия. Нет. Он просто смотрит на меня. Он просто рад, что я есть. Ему от меня ничего не нужно. Но именно это бескорыстие Божьего взгляда и является самым громким призывом к служению.

Но как нести это служение? Я не знаю. Двадцать лет я живу в монастыре, и не могу сказать, что это было спокойное или успешное время. Мне нечего предъявить. Нет жизни в моих словах, нет силы в моих поступках. Для себя я определил тот минимум моего служения, который мне по силам. Господь хочет, чтобы я был. Я, простой белорусский монах, я есть. Братство, в котором я живу, совсем маленькое — нас всего одиннадцать человек. Кошек в нашем монастыре больше, чем монахов. Основатель нашего монастыря отец Антоний (он умер в 2014 году), человек очень простой и смиренный, часто говорил нам: следуйте примеру святого Венедикта. Однажды святой Венедикт сказал брату: пойдем проповедовать. И они целый день ходили по городу, не произнеся ни слова. Вечером ученик спросил Венедикта: а как же проповедь? И святой ответил: то, что мы, монахи, ходили среди этих простых людей, и было проповедью. Им очень важно знать, что мы есть. Что каждое утро и вечер, когда все спят или развлекаются, несколько чудаков становятся на молитву и просят Бога о милости к этому одичавшему миру. Им важно знать, пусть они и смеются над нами, а порой и оскорбляют, что есть люди, добровольно живущие в целомудрии и чистоте, люди, отказавшиеся от имущества, люди, которые всю свою жизнь посвятили Богу. Очень важно, чтобы мы просто были.

Когда я начал ходить в церковь, очень трудно было найти христианские книги. Одна старушка дала мне почитать кусок книги без обложки. Как я потом выяснил, это был «Древний патерик» — сказание о жизни египетских монахов. Меня поразила история из биографии святого Антония Великого. Каждую неделю к нему за наставлением приходили молодые монахи. Они задавали вопросы и слушали старца с почтением. И лишь один молодой монах всегда молчал. Как-то Антоний спросил его: брат, почему ты ни разу не спросил меня ни о чем? И монах ответил: отец, для меня достаточно просто смотреть на тебя.

Я знаю многих людей, которые не могут справиться со своими страстями, им сложно переступить порог церкви, но они признаются, что сердце горит радостью и плачет, когда они просто видят монаха, когда слышат колокольный звон или звуки церковного пения. Это самое простое, что мы можем им дать, чем мы можем с ними поделиться. Может, они не запомнят наши слова, пусть наши глаза скажут больше.

В 2012 году я провел в Тэзе несколько недель. Это было незабываемое время. Я вел дневник и иногда перечитываю его, чтобы воскресить в памяти радость общения с этим святым братством. Для обычного православного человека первые дни в Тэзе — это культурный шок. Необычный стиль молитвы и богослужения, непривычные взаимоотношения, манера общения и в особенности эта странная для русского человека обязанность общаться. Ведь русский человек не может общаться поверхностно и бесстрастно. Поэтому мы и боимся общения: уж если говорить, то до конца, до самых последних вопросов, если дружить, то до смерти, если любить, то навсегда. Святой брат Роже основал общину, которая несет апостольское служение — служение примирения. И это очень благородное служение, и очень актуальное. Однако для меня это все было не столь важно, потому что Тэзе для меня стало прежде всего откровением красоты. Я бы повторил слова ученика святого Антония: братья, мне не важно спрашивать вас о чем-то, разговаривать, общаться, делиться — это важно, это необходимо. Но настоящая радость — просто смотреть на вас, на тот огонь красоты, который отражается на ваших прекрасных лицах, огонь, которым вы заражаете молодых людей, приезжающих сюда за наставлением и молитвой. И если у вас когда-нибудь появятся сомнения о выбранном пути, о том, что вы, может быть, мало ему соответствуете, не смущайтесь. Если хотя бы один человек скажет однажды, повторяя гениального апостола Петра, Наставник! хорошо нам здесь быть (Лк. 9:33), знайте, что труд ваш не напрасен.

Какой замечательный был у меня друг! Молчаливый. Сдержанный. Печально-строгий. Мы вместе учились в семинарии. Кажется, я его немного боялся, потому что мне он казался настоящим мудрецом с темными непроницаемыми глазами. Что бы он ни делал, куда бы ни шел, у него в руках всегда было Евангелие — аккуратная маленькая книжечка, которая удобно ложилась в карман кителя. Грузим картошку, моем полы, поем в хоре — как только освобождались руки, в его ладошке тут же появлялось Евангелие, и мой товарищ погружался в чтение. Но чаще всего он просто держал его в руках, и мне это очень запомнилось, потому что как мы, верующие, смотрим на священный текст? Бережно, благоговейно, трепетно. А вот этот темноглазый семинарист с лицом пионера-героя как-то по-особому носил Евангелие, пальцами впиваясь в синий переплет, и смотрел на него совсем иначе, будто боялся, что его выхватят из рук. Он не просто держал книгу в руках, он держался за нее — по-другому не скажешь. Однажды я очень осторожно спросил:

— Почему при тебе всегда Евангелие? Ты его просто из рук не выпускаешь!

— Лечусь от ненависти.

Вот такой ответ. Краткий и волнующий. Я, конечно, знал про его историю с пьющим отцом, который истязает маму, мучает братьев и сестренку, и как это тяжко — простить, примириться, отвлечься. Не надо уточнять и переспрашивать. Но этот неожиданный взгляд — как вспышка молнии! — этот чистый огненный гнев, где-то на дне глаз тлеющий годами, — прекрасный и всепожирающий, особенно когда ты знаешь, что по-человечески ты имеешь все основания перерезать горло мучителю. Как страшна и как обворожительна ненависть! Как трудно противостоять ее пленительной красоте! Кто может спастись от ее сладкого плена? С годами я понял: бывают такие минуты, когда ничего не остается, как просто схватить в руки Евангелие и не выпускать, не отпускать его от себя — держаться за него, потому что это последнее и самое верное лекарство от всеразрушающей и обезличивающей лавины ненависти.

Но куда же скрыться от ненависти, если ты даже не знаешь, где она тебя настигнет? Читаю о гонениях на верующих. 1922 год. Русский город Шуя, старинный и уютный. Большевики принимают постановление: провести в Воскресенском соборе города процедуру изъятия церковных ценностей в пользу голодающих. Все понимают, что это еще одна провокация безбожников, которые просто ухватились за историю с голодом, чтобы позлить верующих и получить повод разделаться с церковной иерархией. Их вовсе не волнует судьба умирающих, им важно разгромить врага и конкурента — Православную Церковь. Они подозревают Патриарха и епископов в заговоре против советской власти, так как, в силу своей религиозной невменяемости, эти люди не в состоянии представить, что у верующих могут быть какие-то другие мотивы, кроме политической борьбы и экономических интересов.

Четверть населения города Шуи собралась на соборной площади, чтобы не допустить безбожников к святыне. И ведь не пустили. Обескураженные злодеи привезли на площадь солдат и грузовики с пулеметами. Испугать ли они хотели или имели серьезные намерения, но началась стрельба по защитникам собора, по старикам, детям и женщинам. Были убитые и раненые. А потом прошел громкий процесс, закончившийся расстрелом священников, которые вместе с невинно убитыми прихожанами стали новыми молитвенниками и покровителями старинного города Шуи.

Красивая и грустная история. Настоящее житие, а уж житийная литература должна будить только благочестивые чувства. Но когда я читаю или слышу о подобных злодействах, сердце вскипает ненавистью и возмущением. Меня будто пронзает отчаяние этих людей, их гнев и слезы. Пальцы сжимаются в кулаки, и я не знаю, как бы себя повел, оказавшись на той залитой кровью соборной площади. Простые люди, верующие богомольцы, годами и десятилетиями ходили в этот храм, дышали его святым воздухом, с детства помнили утреннюю тишину его сводов и в этой тишине целовали любимые иконы, перед которыми стояли их бабушки, матери и отцы. Это ведь не просто древняя постройка, это храм, где отпевали дедушку, где меня крестили и где каждый раз я подхожу к Святой Чаше, касаясь вечности, боясь даже глаза поднять перед этой святыней. И сюда, в это святое место, заходит ватага небритых, пропахших брагой злодеев, которые, не снимая фуражек, не выпуская изо рта папирос, зверски ухмыляясь, нагло лезут в алтарь, срывают с икон ризы, грубо сбивают серебряные оклады со святого престола в алтаре, грязными руками хватают Чашу, ломают мощевики, сделанные с такой любовью, с таким благоговением, что даже губам боязно к ним прикоснуться. Как пережить эту несправедливость? Как принять спокойно и кротко, что достойных людей, невинных и скромных праведников бросают в тюрьмы, проводят показательные суды, обливают грязью и постоянно врут, без конца врут и клевещут?

Мне нельзя читать такие книги. Мне это вредно. Тревожно задумываюсь, долго отхожу. И вот вопрос: а как я поступил бы на месте церковных иерархов? Как правильно? Как по-христиански? Ведь было и время больших побед и успехов Белого движения: армии Юденича, Деникина, Колчака кольцом стягивались вокруг большевиков, об этом знал и Патриарх и епископы, и они могли, воспользовавшись народным возмущением, организовать борьбу, сплотить верующий народ, но не терпеть же это чудовищное унижение! Разве они воспользовались этим шансом, пошли на такой риск? Наши святители оказались верны Евангелию, они поступили мудро, не как политики, а как ученики Христовы, потому что настоящая мудрость только там, где подлинная доброта. Святитель Тихон умолял церковный народ проявить терпение, не допускать кровопролития и озлобленности. Митрополит Петроградский Вениамин использовал все возможности переговоров, переписки, встреч, убеждения, чтобы максимально мягко и мирно выйти из этого конфликта. Замечательный серебряный иконостас Казанского собора, пожертвованный казаками после кампании 1813 года, пустили на лом. И ведь это только один из эпизодов осквернения святынь в епархии владыки Вениамина. Как они могли? Как руки их поднялись на такое? Но владыка никого не проклинал, не взывал к отмщению, он оставил себе только право умолять — и правых, и виноватых — не озлобиться, не опуститься до ненависти и пролития крови. И сам же пострадал за свою доброту и благородство. Он был расстрелян вместе со своими соратниками. Их убили, этих невинных и незлобивых людей!

А мне все неспокойно. Куда нам, христианам, спрятаться от этой несправедливости? Куда уйти, к кому обратиться человеку, который страдает от этой несправедливости — как же много ее в нашем мире, как широки ее берега! Кто с ужасом чувствует, как это просто и упоительно, естественно и оправданно, когда рука будто сама тянется к ножу, когда ты имеешь все основания ответить врагу его же оружием, ведь правда — на твоей стороне. Как же удержаться? Хватайся за Евангелие! Держись за него! Не можешь читать — крепко ухватись руками: Боже, спаси нас от ненависти! Церковь всегда была нищей и гонимой, и если у нас сейчас что-то есть, и мы собираем и храним ценности и богатства, и нас никто не трогает, мы живем в спокойное время — отберут, даже не сомневайся, придет час! И обидят, и оскорбят, и посмеются, и убьют, потому что мы ученики нищего Учителя, Бездомного Странника, Распятого Святого, который среди жуткой боли и страдания молился за Своих убийц и мучителей. И примеру Его нечеловеческой доброты следовали все Его послушники. Евангелие — учебник доброты. Трудный учебник. Простой и трудный. Ни на мгновение нельзя нам выпускать его из рук и из памяти, сопротивляясь ненависти и злобе изо всех сил, пусть это и требует почти нечеловеческих усилий. Но если даже мы, христиане, не лечимся от злобы и ненависти, что станет с нашим зачумленным миром?

Христос — детский Бог. Он — наставник доброты и учитель незлобия. Только доброта делает богоподобным. Если выбор между добротой и справедливостью, — будь со Христом! — останься с добротой, спаси и себя, и эту измученную землю от ненависти!

Что за навязчивое видение? Несет течение скрипки, гитары, флейты в открытое море, заливает пеной, качает на волнах. Глухо стукаются немые инструменты, линяют от морской соли, теряют на солнце свой благородный блеск, забывают руки, губы, колени — закрылись те глазки, замерли те ручки, застыли коленочки. Их больше нет. Забрала вода. Утащило море.

Они все умерли. Все умерли.

Который день плачет мама: «Как же жалко доктора Лизаньку, она такая славная!»

Разбился самолет — мало ли их разбивалось?

Погибли люди — но ведь я не был с ними знаком.

Отчего же так грустно? Почему не хочется разговаривать, спорить, делиться? Вот что — молчать хочется. Глубоко и основательно помолчать.

Часто хожу мимо этого дома. Там хоронили весной. И всегда одна и та же мысль: «Умерла Леночка. Все умерли». Почему все? Отчего этот неотвязный помысел? Так всегда бывает, когда теряешь человека, не подозревая, чем он был для тебя, как много места занимал в твоей жизни. И ничего этого больше нет. Все это умерло безвозвратно. И ничего не вернется — так много он унес с собой.

Музыканты — это дети, дети однажды и навсегда. Смерть музыканта — гибель ребенка. Оттого так грустно. Больше двадцати лет я управлял хором. Как это здорово — окунаться в музыку с головой! Музыкант — философ-практик, онтология для него — под руками, метафизика — он слышит ее, он перемигивается с идеями, знает их на ощупь, шум бытия покоряется ему. Надо навсегда остаться ребенком, иначе музыка бросит с тобой водиться. Потому музыканты и не взрослеют по-настоящему. Музыка бережет в человеке ребенка, навсегда оставляет в детстве. Обидеть музыканта — обидеть малыша. Потерять музыканта — потерять ребенка. И они все умерли. Чужие дети. Дети навсегда.

Как же в старину люди умели плакать! И не стыдились! Святое дело — священный плач. В стихирах Великой Субботы, когда погребают Христа, помню, мы всегда пели «Плач, священный плач». Отчего он священный? Это ведь так некрасиво, когда кто-то плачет, льет слезы, утирается платком. Не умеем плакать. Разучились. Окаменели. Ищем утешения, терапии, объяснений. И ничего не работает. Философы, богословы, психологи — вы придете потом, сейчас просто молчите. Уступите место плакальщицам, а лучше сами причитайте вместе с ними. Не стесняйтесь. Это священный плач.

Надо просто отвыть, откричать свою боль, выть во всю грудь, всем существом и составом. Нет никакого утешения! Смерть не отдаст своего! Так устроен мир, разве вы не знали? Потому — не стыдись плача, научись причитаниям и воплям. Причитала Ахматова по чужому ребенку, потому что так бывает только с детьми — нет чужих детей:

И плывут сиротки-скрипки в своих обгоревших футлярах, как в гробах. Мертвые скрипки. Оглохшие флейты. Прибьет к берегу, чужому, холодному, — что ты с ней сделаешь? Подбери покойницу, отдай ей последний долг, верни земле. И увидит ли она день Воскресения? Пробудится ли труба от звука той последней трубы архангела?

И будет: встанет, обязательно подымется, отряхнет могильный сон тот, кого забрало море, и вспомнят его молодые руки, его живые губы, его крепкие колени о той, что умирала вместе с ним, и эта память — память рук, память губ, память колен воскресит онемевшую скрипку, подымет из праха истлевшую флейту, и как же живо, как радостно запоет гитара, и заблестит озорной тромбон, и во весь свой молодой и детски неукротимый голос запоют наши ребята, улыбнется доктор Лиза, и мои глаза, не глаза другого, увидят это пробуждение в том мире, где не будет чужих.

Под окном моей келлии — раскидистый цветник. Клумба яркая, хоть и бестолковая. Рядом с яблоней пытается выжить абрикос, две маленькие елки, куст древовидного пиона, барбарис, чопорная компания ирисов, а весной непременно тюльпаны. Такие непохожие растения могут угнездиться рядом, пожалуй, только в мужском монастыре. Но, как ни странно, все в восторге. И я люблю смотреть на этот праздник жизни и временами выхожу навестить своих чудесных растяп. Недавно я заметил, что восхищаюсь тюльпанами не один. Кошка Маруська, женщина вздорная и непредсказуемая, влюбилась в тюльпаны и каждый день приходит с ними посидеть. Она по-свойски усаживается между цветами с осанкой королевы и блаженно щурится, слегка покачиваясь вместе с цветами в такт летнему ветерку. Порой мне кажется, что кошка хочет, чтобы ее приняли за цветок, небольшой меховой тюльпан, который научился бродить и охотиться.

Моя милая и бестолковая клумба с «тюльпановой» кошкой так нелепа и неуместна. Кажется, нет в ней пользы и так мало логики. Но для меня она повод для восторга и ликования. Культура — это уютный и чаще всего бестолковый сад, в котором не все деревья плодоносят, не все растения полезны и уместны, но места хватит всем. И каждый цветок ждет заботы или, по крайней мере, восхищения. Дерево гинкго цветет раз в шестьдесят лет, а неистовая сирень разбрасывается цветами ежегодно. Кто-то из этих милых растяп боится холода, а кто-то, как Маруська, прикидывается кем-то другим. Все они разные. Но они есть.

Кошки не рвут цветов. У них другая манера: изящно пройтись мимо цветка, осторожно «поцеловав» мордочкой нарядного приятеля. Кто бы ни насадил этот сад, каждый цветок ждет «лобызающего» взгляда или «целующей» мордочки. Саду нужны садовники, но не больше ли он нуждается в улыбках созерцателей и «поцелуях» кошек?

Христиане первых веков полагали, что есть такой час в сутках, когда вся тварь становится на молитву Творцу. В двенадцать часов ночи, верили они, каждая птица, дельфин и слоненок, жираф и бегемотик, пони и маленькая блоха — все сотворенные существа начинают славить Бога, а потому и христианину следует в этот час вставать на молитву. Этот обычай давно забыт. Да и молятся ли животные? Это большой вопрос. Мне кажется, им не нужны особые часы суток, потому что каждый из них — слава Творцу, создавшему таких удивительных и прекрасных существ.

Как пишутся некрологи? Откуда мне знать? Не приходилось. Не было нужды. Но вот настал такой момент. Этого требует благодарность и признательность тем, кто делает нашу жизнь прекраснее и добрее. Все наши прихожане хорошо помнят огромную пушистую кошку, которая важно и лениво обхаживала «свои монастырские владения», кротко и величественно позволяя взять себя на руки. Кошку звали Принцесса. Жила она у отца Варфоломея и милостиво разрешала заботиться о себе доброму батюшке. Недавно она умерла. Очень болела. И это довольно деликатная ситуация — писать некролог о кошке. Нельзя же начать так: «12 июня 2015 года после тяжелой и продолжительной болезни на двенадцатом году жизни скончалась одна из старейших насельниц нашего монастыря кошка Принцесса». Но ведь она и вправду одна из старейших насельниц монастыря, и все эти двенадцать лет своей недолгой кошачьей жизни она всегда была тут, в обители, перед нашими глазами.

Иногда она заходила ко мне в гости. Непременно вскакивала на стол и, что бы я ни делал, уютно укладывалась поверх книги или компьютера, блаженно мурлыча. Приходилось по нескольку раз ее «переустанавливать» со стола на кровать, что ей вовсе не докучало — эта дама любила внимание и была склонна к экстравагантным поступкам. Однажды она явилась под двери моей келлии с мышкой в зубах. Оглядевшись вокруг совершенно дикими глазами, она эту мышку как-то с размаху выплюнула и тут же успокоилась. Что она хотела этим сказать? Перепуганная мышь, чертыхаясь, ожила и, хромая на заднюю лапу, устремилась к келлии схимника, где, полагаю, до сих пор обретают приют ее благодарные наследники.

А сколько восторга было у детей воскресной школы, когда Принцесса спускалась «с инспекцией» наших занятий! Да, славные были у нас деньки! А еще ей нравилось дремать среди роз. Может быть, она хотела, чтобы ее принимали за цветок? В остальном же она была совершенно обычной кошкой — не тщеславной, но умной и с характером. Она не участвовала в политической и общественной жизни, не выписывала газет, не брала кредитов, не ездила отдыхать в Египет, однако про таких, как Принцесса, мы говорим: она была украшением жизни.

И вслед за Принцессой вспоминаются наши замечательные монастырские коты. У отца Мартиниана еще в самом начале девяностых был кот Клякс — абсолютно черный красавец, но пугливый и мышей не ловил, однако был невероятно умным и верным своему хозяину. Издалека завидев отца Мартиниана, он напускал на себя совершенно несчастный вид и шел к хозяину походкой убитого жизнью котика, при этом весьма жалобно мяукая. Кот отца Ермогена был невероятных размеров, что вызывало немалый восторг схимника Макария, который все приговаривал: «Ермагенау кот! — плечы — як у каня!» — вот какие у кота были плечи. Невероятно умная кошка Шурочка, «духовно окормлявшаяся» у иеромонаха Михаила. Милая и нежная кошка иеромонаха Ильи; кошка по имени Гусеница, названная так за лохматость и привычку сидеть на деревьях; кот по прозвищу Лев или Телевизор — это за персидское происхождение и необычную стрижку, которой его подверг отец Михаил; кот породы сфинкс иеродиакона Варлаама; недавно почивший старожил по имени Зомби — это за беспременно «подержанный» и больной вид; кошка Тучка, невозможной лохматости, проживающая в скиту в согласии со схимником Сергием.

Наш кошачий синодик неполон. Много у нас обитало монастырских жителей и, думаю, самые интересные еще впереди. Ибо — что наша жизнь без кошек? Кошки — это меховые цветы. Из них можно собирать букеты. И благословенны руки тех, кто утешает братьев наших меньших и заботится об этих «цветах». И я горячо верю, я убежден: ваши кошки обязательно замолвят за вас словечко перед Богом.

Архимандрит Савва (Мажуко) (род. 1976) — богослов, педагог и религиозный публицист.

Родился и вырос в Гомеле в нецерковной семье; пришел к Богу, прочтя книгу о Сергии Радонежском. В 1995 г. принял монашеский постриг в гомельском Свято-11 и Кольском монастыре. В том же году был рукоположен во иеромонаха; с 2013 г. — архимандрит.

Автор книг «Любовь и пустота» (2014), «Апельсиновые святые» (2016), «Неизбежность Пасхи. Великопостные письма» (2018).

Прп. Макарий Великий. Наставления // Добротолюбие. М., 1905. Т. 1. С. 204–205.

Рильке Р. М. Осень //Лирика. Пер. Т. Сильман. М.-Л., 1965. С. 113.

Прп. Антоний Великий. Наставления // Добротолюбие. М., 1906. Т. 1. С. 65.

Сартр Ж-П. Слова // Человек в осаде. М.: Вагриус, 2006. С. 53.

Сэлинджер Дж. Д. Над пропастью во ржи. М.: Эксмо, 2012. С. 179.

Маркес Г. Г. Сто лет одиночества. М.: ACT: Астрель, 2012. С. 65.

Доклад, прочитанный на конференции The Relevance of a Religious or Monastic Vocation, Taize, July 5-12, 2015.