Мальчик пинком распахнул дверь и замер. Солнце светило ему в спину, и силуэт на фоне проема выглядел для стороннего глаза карикатурой на всех подростков мира: джинсы, гармошкой ниспадающие на ботинки, рубашка навыпуск, вихор на макушке. Секундой позже мальчик переступил порог и приобрел цвета и черты. Джинсы были линяло-синими, а глаза того оттенка голубого, который люди непонятно почему ассоциируют с правдой.

— Мама! — прокричал он, плюхая на столик в прихожей тяжелую коробку. — Мама, взгляни, что у меня есть!

Его мать вышла из кухни. Руки ее были в муке.

— Тедди, так орать вовсе не обязательно. — Ее взгляд упал на коробку, потеснившую цветочную композицию на журнальном столике. — И откуда только ты все это таскаешь?

— Со станции «Лагерная». — Мальчик загремел находками, вытаскивая их из коробки. — Взгляни, телефон! — Он поднял настоящую телефонную трубку и заговорил в нее, мастерски подражая приглушенному связью голосу.

— Тедди! — Она беспомощно сложила перед собой руки в муке. — И зачем только ты тянешь сюда весь этот хлам?

— Да ладно тебе, мам. — Он накрыл микрофон ладонью, будто прерывая разговор. — Нам сказали эти вещи можно брать. Их все равно бы выбросили.

— Кто сказал?

— Рабочие на путях. Мы с Кенни шли по железнодорожному полотну…

— Что ты вообще там делал? Это опасно!

— Ну мам! — Он раздраженно поморщился, как любой ребенок, если пытается объяснить что-то очевидное непонятливым взрослым. — На путях не опаснее, чем на старой железной дороге. Даже безопаснее. Мы шли по шпалам, а в будке стрелочника работало несколько человек. Нам разрешили брать, что захочется, только просили держать рот на замке.

— То-то и оно. Так и ищешь неприятности себе на голову, и те люди это почувствовали.

— Ты не права. — Тедди положил телефонную трубку, в его голосе зазвучала мольба. — Просто они знали, что многие мальчишки не прочь завладеть этим добром…

— Что еще ты принес, помимо телефона? И где ты собираешься все это хранить?

— Придумаю что-нибудь. Смотри, старинные расписания. А вот плакат. И документы… тут все о том, как ухаживать за масляными лампами, и что делать с железнодорожными переездами. А еще у меня есть табличка с именем! Можно будет повесить ее на дверь моей спальни.

— Даже не мечтай. Ты все где-нибудь аккуратненько сложишь, ясно? И то, если я разрешу оставить этот хлам.

Он подхватил коробку и начал подниматься по лестнице, поверх перил настороженно поглядывая на мать.

— Папа захочет посмотреть на мои находки, когда придет.

— Когда придет, — подчеркнула она первое слово, и таким образом подвергла сомнению даже это. — Вряд ли у твоего папы в ближайшем будущем найдется на нас время.

Отец мальчика в кои то веки приехал домой рано. Брызнул из-под шин гравий, портфель встал в прихожей, и семья в полном составе отправилась ужинать.

— Папа, — начал Тедди, — я тут нашел…

— Оставь папу в покое, милый, — машинально перебила мать. — Он устал.

Его отец всегда молчал. Нарезал еду и подносил кусочки ко рту, промокал губы и помешивал чай, а еще время от времени вздыхал. Один раз он заговорил, устало потерев глаза:

— Вера, проследи, чтобы мальчик не шумел, хорошо? Я взял на дом кое-какую работу.

— А она не может подождать? Ты и так не бываешь дома, все выходные в делах. Хоть раз-то до утра отложить можно.

— Не могу. Фостера нет, а Джоунс на следующей неделе уезжает. Вера, ты просто не представляешь. Дела идут не лучшим образом. Не в моих правилах обременять своими тревогами домашних, но…

— Минуточку. Тедди, ступай к себе наверх, поиграй со своими трофеями. Позже поднимусь и на них гляну.

Она вдруг остро почувствовала, что из-за мужа не уделяет достаточно внимания Тедди, а из-за потребностей Тедди не может стать идеальной женой. Вильям слишком много работает, платя чересчур высокую цену за дом, великоватый для их нужд, и за машину, «Ровер», хотя хватило бы малолитражки, и за прочее — все то, что маскируется под необходимость, как только взлетают доходы.

Но она не готова добровольно перейти на жизнь по более низким стандартам. Беспокойство приняло вид маниакальной озабоченности настроением мужа и злости на это самое настроение. Она с готовностью встает между ним и ребенком, ограждая от требований о внимании, но как только муж сам просит покоя и тишины или жалуется на приставания Тедди, ее тут же охватывает чувство вины перед сыном, и она становится образцово-показательной матерью. Мальчик, конечно, обделен вниманием и одинок, и она порой делает над собой усилие, чтобы его утешить, предлагает почитать на ночь или пробует втянуть в разговор, который до этого сама пресекла.

Она поднялась к сыну в спальню, тот сидел на ковре в окружении своих сокровищ. Она осторожно подняла бурые, в пятнах, документы и руководства с заломленными уголками и прочую всячину с заброшенного вокзала. Конечно, эти вещи многое значат для мальчика, пусть даже беспорядок приводит ее в дрожь.

— Повесь на стены пару плакатов. Папа увидит их позже, когда освободится. Как перестанет думать только о работе.

Когда мальчик с опозданием явился к столу чумазый и с грязными руками, отец выбранил его за непунктуальность, а мать принялась защищать:

— Послушай, Вильям, он на каникулах. Лето. Чего еще ждать от ребенка? Ему что, торчать дома, весь день путаясь у меня под ногами?

— Я просто хочу, чтобы он приходил вовремя. Только и делает, что трещит про свои поезда и расписания. Как думаешь, что стало бы с железной дорогой, если бы поезда приходили, когда заблагорассудится?

— Это совсем другое.

Отношения между родителями мальчика с весны ухудшились, и он был для них чем-то вроде камня преткновения. Сам Тедди в их спорах никогда не участвовал, никогда не жаловался. Каждый день он ходил на заброшенный вокзал и каждый вечер притаскивал домой какой-нибудь сувенир: ржавую лампу, несколько камушков, связку цветных билетов. Его комната начинала выглядеть храмом, посвященным упадку «Бритиш Рейл».

— Так ты, мама, все же не против моих походов? Ну, пока я не слишком захламляю наш дом?

— Не против, — тут же рассеянно ответила она, — пока ты не переходишь границы. — Сейчас она отступила от собственных правил, не став ему ничего запрещать, сделав ему бутерброды и выдав денег на газировку. — Тут и для Кенни несколько. — Она вручила ему еду, одновременно лишая повода вернуться. Будто хотела от него избавиться на весь день.

Себе она сказала, что действует ему во благо, ограждая от лишних волнений. С детьми никогда не угадаешь. За едой Тедди говорит очень мало, старается подладиться под настроение отца, но однажды вечером кое-что проскользнуло. Как-то он уже проболтался о Джордже Мортимере.

— Кто? А, Мортимер? — спросил тогда Вильям и переключился на другое. Но одного раза достаточно.

К счастью, погода стоит хорошая. К счастью, муж поглощен собственными делами. Ребенок ничего не заподозрит. Тедди заботит лишь его бесценная железная дорога и грустное небрежение, из-за которого ветшает и разрушается станция. А Вильяма заботит лишь его работа. Зато Джордж Мортимер интересуется именно ей, интересуется настолько, что готов «в случае чего» принять Тедди.

— Тебе не кажется, что ты слишком спешишь? — Она радовалась, даже блаженствовала, но не желала торопить события. — С чего ты решил, что Тедди к тебе пойдет?

— Я знаю детей. Относись к ним хорошо, и они к тебе пойдут.

К концу лета Тедди прекратил приносить домой вещи.

— Что, устал от станции? — Мать обрадовалась иссякшему потоку трофеев, но ее беспокоило, что интерес Тедди к станции мог угаснуть. Ей не хотелось, чтобы он слонялся по дому оставшиеся недели две.

Мальчик покачал головой:

— Больше брать нечего.

— Но ведь ты туда все равно ходишь, каждый день.

Он кивнул и вышел из комнаты. В последнее время с ним становилось все трудней разговаривать. Она вела напряженную, мерзкую игру, сомнительную игру, и старалась поддерживать веселый разговор с Тедди, предоставляя его отцу выбор присоединиться или нет. «Послушай, — в сущности говорила она, — мы-то ладим хорошо. Нам никто больше не нужен. Хочешь — замыкайся в себе, валяй. Имеешь полное право».

Только вот Тедди упорно не сотрудничал, а Вильям лишил ее преимущества, встряв и выбранив мальчика за плохие манеры.

— Тедди, сядь прямо. Не мямли. Боже, если это все, на что ты способен, пора тебя снова сдать в школу.

Нельзя сказать, что он не замечал сына. Ребенок присутствовал в его мыслях, как заноза, источник досады. «Но по-настоящему Тедди ему не интересен, — подумала мать. — Это я о нем беспокоюсь. Это я его понимаю».

Но права ли была она? Вечерами ее сын ходил по дому как в воду опущенный и держал рот на замке, а по ночам сворачивался в кровати, обнимая Тедди II — своего старого плюшевого мишку, было выселенного в шкаф потому, что «большие мальчики не берут мишек в постель». Теперь он оказался снова в чести, и Тедди I страстно обнимал его во сне. А по утрам мальчик готовился ко дню на заброшенном вокзале, куда менее радостно, чем к школе.

— Тедди меня беспокоит, — сказала его мать. — Кажется, его что-то гложет. Он вроде захандрил.

— Что? — отец мальчика рассеянно поднял голову, заложив пальцем страницу в документе.

— Я сказала, что Тедди меня беспокоит. Его что-то гложет.

— Ну, выясни тогда, в чем дело. Ты же его мать. Ты же проводишь с ним весь день.

Она могла довериться лишь Джорджу Мортимеру. Джордж должен знать людские души, подумала она, адвокат все-таки. Но от него было пользы не больше, чем от мужа.

— Мальчик о нас знает?

— Нет, вряд ли. Откуда? Он знает, что ты иногда заходишь. Ну и что? Ты просто друг семьи.

— Каникулы слишком долгие. В школе ему станет лучше.

Но перед тем, как начались занятия, его пришлось показать врачу. Однажды вечером Тедди пришел домой рано, глаза его блестели слишком ярко, голос срывался от волнения. Нервно ковыряя диванные подушки, он начал:

— Мама, мама… сегодня на станции произошло нечто ужасное.

— Что такое? Тебя кто-нибудь?.. — В голову полезли дикие мысли о старых распутниках, которые заманивают невинных мальчишек среди брошенных сараев, и омерзительных откровениях зрелости. — Мне всегда не нравилось, что ты ходишь на станцию. Если бы тебя не сопровождал Кенни…

— Он больше со мной не ходит. Наелся.

— Ну а ты тогда почему ходишь? Что ты там делаешь целыми днями? — спросила она, хотя на самом деле не хотела знать. Ответ ее пугал.

— Я смотрю на поезда.

— Поезда? Но там нет никаких поездов! Ты рассказывал, что те люди снимали рельсы.

— Да. — Он выглядел озадаченным, но готовым стоять на своем. — Только вот… этот поезд приходит каждый день. В одно и тоже время. И люди… люди каждый день одни и те же. О, мама! Одни и те же люди!

Он уткнулся лицом в ладони и заплакал, а она гладила его по голове, от страха наконец расщедрившись на нежность:

— Так что насчет людей, милый? Что с ними не так?

— Они… они не обычные. Там эти мужчина и женщина. Поезд прибывает на станцию, величественный такой, старинный. Они встают, будто собираются на выход, но потом на платформу спускается одна женщина. Мужчина хочет выйти тоже, только почему-то она его не хочет. Будто прогоняет. Мужчина на нее смотрит, она поворачивает голову, и тут поезд трогается и уносит его все дальше, дальше… И это так грустно! — Тедди расплакался снова, и его мать нервно, недоверчиво хохотнула:

— Тедди, ну что ты придумываешь? Помешался уже на этой своей станции. Хватит туда ходить, и все тут.

— Но, мама, это же правда! Так происходит каждый день, и бедный мужчина…

— А что насчет дамы? Какая она?

— Равнодушная, — ответил Тедди.

— Ну… я не знаю. Придется поговорить об этом с твоим отцом.

— Чушь! — фыркнул отец. — Начнем с того, что зря ты вообще ему потакала, разрешая туда ходить. — Выпори его как следует, если не прекратит. Вот что ему, черт возьми, нужно.

Джордж Мортимер проявил больше сочувствия.

— Я бы на твоем месте обратился к врачу. Тедди славный малыш, Вера. Впечатлительный. Меня бы этот рассказ обеспокоил, будь мальчик моим.

— Вот меня и беспокоит, — вздохнула она.

— Ваш сын определенно что-то скрывает, — сказал врач, видя как неохотно ребенок идет на контакт, как его расстраивают вопросы. — Он очень взвинчен, я дам успокоительное, но стоило бы показать его кому-нибудь еще. Мальчик ходил на станцию после того, как рассказал вам о поезде?

— Нет. Я его не пускаю.

— Что ж, возможно, вам стоит позволить ему пойти туда, как обычно. А вы идите вместе с ним. Постарайтесь увидеть то же, что видит он. Проследите за его реакцией. Вдруг он обронит что-нибудь, и это нам даст ключ к тому, что происходит у него в голове.

— Ладно, я попробую, — нерешительно согласилась она.

— Конечно, я тебя отвезу. — Мортимер шутливо толкнул Тедди в бок и взъерошил ему волосы. Затем допил чай, встал и, приобняв мальчика за плечи, проводил его к машине. — Тедди, не возражаешь, если я с вами?

Тедди покачал головой.

— Туда так далеко пешком, — объяснила его мать. — Не понимаю, и зачем Вильяму каждый день машина? Я из-за этого не могу никуда поехать.

— Я просто подумал, может, вам лучше одним.

— А я думаю, чем больше глаз — тем лучше.

«Лагерная» была построена во времена народного ополчения, когда солдаты приезжали на учения в летнем лагере среди торфяников. Годами станция пустовала без использования, но рельсы оставались яркими, благодаря поездам, которые проносились к побережью. Теперь, за лето, вся линия превратилась в обычную проселочную дорогу. Просто удивительно, думала Вера, каким глухим, безлюдным кажется это место.

Одновременно с гордостью и тревогой Тедди провел мать через сломанные ворота и поднялся с ней по крутому склону. Это была его территория, убежище, где он провел свое лето.

— Видишь? — спросил он.

Тут было тихо и уныло, в воздухе витал пух кипрея и чертополоха, напоминая о близком конце лета. Дорога тянулась из ущелья меж зеленых склонов с непролазными зарослями малины и ежевики, но теперь от нее ничего не осталось, лишь на траве виднелись полосы от шпал. Замшелый бетон платформы кое-где взламывали сорняки, к ограде льнула высокая крапива. За поворотом темнела пустая будка стрелочника с разбитыми окнами, жалкая и нелепая одновременно.

— Ты оттуда таскал свой хлам, Тедди?

— Да.

— Ну, видно, осталось не так уж много?

Тедди не ответил. Он держал мать за руку, хотя уже давно такого не делал, и тревожно посматривал по сторонам. Было жарко и безветренно, солнце уже клонилось к закату, тронутое желтизной усталости. Во всем чувствовалось дыхание осени. На взъерошенных рябинах ярко алели ягоды, пожухшую листву пятнала ржавчина. Из песчаного карьера, где когда-то стояли палатки солдат, доносился далекий гул машин.

— Тихо, да? Не понимаю, что тут можно делать целыми днями.

Мальчик сжал руку матери крепче. Она чувствовала через перчатку, как та вспотела, и его лицо залила бледность. Тедди дрожал всем телом.

— Что такое? — спросила она.

В поднятых на нее глазах плескалась нездоровая паника, и его слова из-за сухости во рту прозвучали невнятно.

— Идет. Слышишь?

Она провела языком по пересохшим губам и сглотнула. Возможно, что-то действительно было… какая-то дрожь в земле, слабая пульсация? Но движение на дорогах плотное, и в карьере безостановочно работают машины, бесшумные, если не напрягать слух. Она не знала, что и сказать.

С внезапным вскриком Тедди потащил ее назад.

— Эй, успокойся! — Мортимер взял мальчика за плечи, пытаясь привести в чувство, но тот вис на матери. Его взгляд, устремленный на жерло туннеля, следовал за бог знает чем, а оно подходило все ближе и ближе, пока не остановилось, по всей видимости, всего в нескольких футах.

— Мама, смотри! — сквозь слезы воскликнул он. — Неужели не видишь? Она, та женщина, спускается на платформу, уходит, и ей все равно. А он…

Впоследствии мать не могла объяснить, что именно видела, да и не поручилась бы, что ей не померещилось. Однако целую секунду, нескончаемо мучительную, как долгие секунды родов, она видела, а может, просто ощущала поезд — длинный, массивный, тускло-бордовый. Окна его затягивал дым паровоза, вагоны пахли пылью и застоявшейся табачной вонью. Голову пронизал звук, но неслышный, будто во сне: шипение пара, визг тормозящих колес и знакомые глухие хлопки дверями.

Она бы не сумела рассказать, как одеты пассажиры. Джордж обвинил бы ее в избытке воображения, подверг перекрестному допросу и разбил в пух и прах… но Джордж остался далеко в другом мире, и в тот миг совершенно не мог ей помочь. Она определенно видела… чувствовала, как рядом, задевая, но по-настоящему не касаясь, скользят и растворяются в воздухе люди… та женщина из рассказов сына стала ближе, чуть ли не частью ее самой, обретя материальность витринного манекена, но мужчина, высунувшийся из поезда — она чувствовала его грусть — остался менее четким. Что она здесь забыла? Рядом, обняв ее для поддержки, озадаченно стоял Джордж Мортимер, и она с облегчением к нему прислонилась. И вдруг Тедди закричал снова, одним ошеломляющим рывком, вернув ее к действительности.

— Папа! О, папа!

Там ничего не было. Он выдернул руку, словно близость матери его больше не утешала, и диким взглядом уставился вслед поезду… какому еще поезду? Рой лилово-розоватых пушинок закружился будто снег, потревоженный порывом ветра, но там ничего не было, лишь бессильное солнце на вспученном асфальте и крапива.

Вера не знала, мелькнула ли в его глазах ненависть или только упрек, когда он, внезапно поняв, на нее накинулся:

— Он в тебе нуждался, а ты его бросила.

— Вот как? — Мортимер приподнял бровь, виновато и вместе с тем со своей обычной дерзостью. — Идем, сынок. — Он как мужчина мужчине положил Тедди руку на плечо. — Думаю, нам пора домой.

— Нет!

Ребенок рванул с платформы и по зеленой дороге остервенело бросился вслед за поездом, призраком, любовью… кто знает? Он бежал по железнодорожному полотну в желтых лучах позднего солнца через пух умирающего лета. Никакие слова не достигали его слуха, никакие увещевания. Уже начинался закат, в карьере по-прежнему бухали машины, а там, где когда-то пролегали рельсы, легко, будто ягода рябины, приземлилась малиновка. Но Вера, вглядываясь вслед мальчику, чувствовала, как поезд мчит и мчит в ее теле, несясь, подобно неотвратимому року по длинной дороге, где уже исчез ее сын, и куда она не осмеливается последовать.