«Сплошные вопросы» — это повесть в записках. Основой для неё послужили записки некоего военного корреспондента, найденные моим отцом в архивах своего отца (то есть моего деда), умершего в 1993 году. Как этот блокнот в истёртом клеёнчатом переплёте попал к моему деду, и почему дед о нём ничего не рассказывал? Может, решил, что это никому не интересно? Лично я прочёл весь блокнот на едином дыхании, хотя некоторые страницы приходилось буквально расшифровывать. Но будут ли сегодня это читать другие? На что надеются люди с блокнотом или кинокамерой, лезущие в преисподнюю? Так и хочется спросить:

Но если что-то интересно мне, то, может, заинтересует и других? Недавно, к сожалению, у меня организовался некоторый запас свободного времени, и я решил обработать эти записки, чтобы придать им вид повести. Несмотря на то, что в ней действуют реальные личности, и многие описываемые события имели место в действительности, не следует забывать о праве автора на художественный домысел и даже вымысел. Поэтому фамилии главных героев изменены, а совпадения коллизии предлагаю считать случайными.

Автор

На войне чудеса случаются чаще, чем в мирной жизни. Пролетела пуля совсем рядом и не задела — чудо! Письмо нашло тебя, проплутав по всем фронтам,— чудо! Представили к награде, а «наверху не похерили» — чудо! Любое отклонение от жестокой нормы войны рассматривалось нами как чудо. Правда, начнёшь говорить о таком чуде, и оказывается, что подобное уже где-то, с кем-то было. А вот совершенно настоящее чудо произошло со мной в начале 1944 года, когда меня, старшего лейтенанта, сотрудника армейской многотиражки, неожиданно перевели в «Красную звезду», присвоив капитанское звание. Так я стал корреспондентом центральной газеты. Позднее узнал я, что этому чуду обязан Константину Симонову, вернее той встрече, которая произошла у нас с ним на фронте в сентябре сорок третьего. В это время части нашей 38‑й армии удерживали плацдарм за Днепром в районе Лютежа, и Симонов попросил переправить его туда. Мне, корреспонденту местного масштаба, приказали сопровождать его. Симонов сразу же отнёсся ко мне как к равному. Он начал подробно расспрашивать меня о нашем Фронтовом житье-бытье уже на пароме, а ещё ближе познакомились мы, пока лазали по плацдарму. Кое-что и он рассказал тогда мне, в основном о делах газетных. В целом Симонов провёл на плацдарме пять дней. Меня там немного зацепило. Сначала думали, что задета кость, и отправили в санбат на другую сторону. Врач вытащил крошечный осколок, сказав, что ранение лёгкое. Вот я и вернулся на плацдарм, разыскал там Симонова и не оставлял его до конца пребывания в дивизии. Видимо, ещё тогда приглянулся ему старший лейтенант с двумя орденами Красной Звезды. К тому же оказалось, что он помнил меня ещё студентом литературного института по выступлению на семинаре, посвящённом военно-патриотической поэзии. (Симонов присутствовал на этом семинаре в качестве члена жюри.) И когда в «Красной звезде» организовалась очередная вакансия (вследствие естественной убыли военных корреспондентов), он настойчиво порекомендовал меня Ортенбергу, который в ту пору был главным редактором этой газеты. Два моих ордена (с тем же названием, что и у его газеты) плюс мой опыт фронтового фоторепортёра были солидным довеском к симоновской рекомендации. Как уж удалось пробить это решение в Главном политическом управлении армии — мне не известно. Видимо, действительно свершилось чудо. И, как оказалось, это было только началом в цепи весьма неординарных (можно сказать смело — необыкновенных) событий, с которыми в скором времени мне так или иначе пришлось соприкоснуться.

Тридцатого мая сорок четвёртого года меня вызвали к главному редактору, оторвав от оформления статьи. Ортенберг приказал мне передать материалы дежурному редактору и готовиться завтра же лететь в Белоруссию, для того чтобы сменить Константина Симонова, который вот уже полмесяца находился там во 2‑ом гвардейском танковом корпусе.

«Он умудрился схватить малярию, сам об этом не сообщает, но, по достоверным данным, мается с высокой температурой»,— сказал Ортенберг почти сердито. Из дальнейшего стало понятно, что Симонов и ещё три наших корреспондента был и посланы на Третий Белорусский и Первый Прибалтийский фронты в связи с ожидающимися там серьёзными событиями. Но события всё откладываются и откладываются. А длительное нахождение в одном из танковых корпусов видного советского журналиста может стать известным немецкой разведке и навести её на некоторые размышления. Поэтому Симонову приказано болеть в Москве, «передав боевое дежурство капитану Климову».

Далее Ортенберг сказал: «В Главупре очень озабочены понижением „боевого качества“ фронтовых корреспонденции. И „Красной звезде“, как военной газете, первой необходимо поднять планку, задать соответствующий тон. В Главупре при водили нам в пример кинорепортёров. Они недавно летали в немецкий тыл к партизанам, были с лётчиками на бомбёжках и штурмовках и отсняли там уникальные ленты. Один кинооператор летая на Ил‑2 в кабине стрелка, даже сбил немецкий истребитель. Короче, товарищ капитан, мы решили поручить Вам написать боевой, острый репортаж о наших фронтовых разведчиках, об их рейдах за линию фронта, о взятии языков и так далее. Хорошо бы с фотоснимками, тем более Вы прекрасно снимаете. Надо вставить фитиль другим газетам и доказать Главупру, на что способна „Красная звезда“. Я поручаю это Вам, зная, что Вы боевой офицер и имеете опыт фронтового разведчика. Я думаю, Вам захочется самому пойти с разведчиками в тыл врага, чтобы репортаж был правдивым и по-настоящему боевым. Разрешение на Ваше участие в разведывательных рейдах дано Главным управлением, и соответствующие указания уже посланы в штаб 2‑го гвардейского танкового корпуса, куда Вы командируетесь. Этот корпус входит в состав 11‑й гвардейской армии, так что и в её политотдел тоже посланы соответствующие распоряжения. Попутно я предлагаю Вам написать очерк о современном фронтовом офицере, показав его с самых выгодных сторон. Это должен быть образцовый во всех отношениях боевой офицер, можно сказать эталон, на который должны (и будут) равняться остальные. Хорошо бы в деталях описать совершённые им подвиги. Настоящий репортёр из любого боевого эпизода сделает подвиг, а уж детали совсем не проблема. При этом требуется, чтобы личность офицера была реальной, с фамилией, именем и отчеством, а не мифический товарищ Н. Совсем не обязательно, чтобы этот офицер был Героем Советского Союза. После этого очерка он и так им станет»,— убеждённо сказал Ортенберг. Тут главный редактор намекнул, что задание это поступило «с самого верха», что от очерка ждут большого морально-политического эффекта. (Что-то вроде «военно-стахановского» движения, смекнул я.) Он добавил, что подобное задание дано не только нашей газете, что будет конкурс, что лучший очерк пойдёт на первой полосе в нескольких номерах, а автора ждёт награда и премия.

«Завтра в Белоруссию летит литерный борт, и тебя возьмут по личному указанию начальника Главупра. Кстати, зайди в буфет: я сказал, чтобы тебе сверх трёхдневного пайка ещё две банки тушёнки выдали!» Последней фразой главный показал, что сменил официальный тон на дружеский. Потом он взял со стола толстый блокнот в чёрном клеёнчатом переплёте и протянул его мне: «А это тебе лично от меня, чтобы больше и лучше писал. Вопросов нет?» Я ответил, что вопросов нет, хотя вопрос (или ответ?), конечно, у меня вертелся на языке. Хотелось сказать, что наши военкоры торчат на передовой, что они участвуют в боях, что Семён Гудзенко высаживался на Малую Землю с десантом и, заменив убитого командира, вёл моряков в атаку. Что он за это получил звание Героя. И упрекать наших военкоров — совсем несправедливо. А ещё хотелось спросить: это почему главный редактор решил, что мне захочется идти в разведку? Может, он решил, что я соскучился по острым ощущениям и мне надо размяться, прогулявшись за линию фронта? Вспомнилось, как приходилось ползать под колючей проволокой, боясь задеть её, так как немцы навешивали на неё противопехотные мины. Но я остудил своё воображение, решив про себя, что главный, конечно же, прав. Нельзя написать хороший репортаж со слов другого человека. К тому же речь редактора — это последствие накачки, которую он получил в Главупре. И вообще, как мне не стыдно? Мои ребята на фронте. Они и думать не могут, что можно оказаться хотя бы на сутки в Москве, помыться в бане, сходить в кино. Что мне, собственно, поручили? Немного повоевать?

Сборы, как в песне, были недолги, ибо в кратких перерывах между поездками на фронт я обитал в редакции. (Ночевал, в основном, там же, поскольку жилплощади у меня в Москве не было. Одно время меня по старой памяти пускали ночевать в общежитие родного института, откуда я студентом в сорок первом ушёл на войну. Но оказалось, что ночевать в редакции проще и выгодней.) Мой Сидор (как в войну прозвали солдатский мешок) вместил трёхдневный паёк, фотоаппарат «Лейку», запас фотоплёнки, неожиданно полученный блокнот в чёрном клеёнчатом переплёте, запасные портянки и шерстяной свитер, который даже летом часто бывал кстати. Утром, когда я уже садился в редакционный «Виллис», прибежал помощник дежурного редактора, сунул мне бутылку настоящей московской водки и пакет с чем-то. «Передашь Симонову. Ортенберг лично распорядился! Ну пока!» Я знал уже, что до моего приезда Симонов не уедет (а вдруг «события» начнутся всё-таки!), и меня радовала перспектива провести вечер в разговорах с Константином Михайловичем.

Машина катила на Центральный аэродром, откуда сегодня, как мне сказали, летел «Дуглас» (бортовой номер такой-то) на Третий Белорусский фронт в расположение 11‑й гвардейской армии. Аэродром в населённом пункте Колышки. Оттуда до штаба армии, который находился в деревне Лиозно двадцать километров. Всё это мне знать не полагалось, но тем не менее стало известным из разговора двух офицеров фельдсвязи. Я даже подумал, что полечу с ними, но ошибся. Время моего вылета было неизвестно никому, я думаю даже отцам командирам, ибо не зря в армии родилась поговорка: «Там, где начинается авиация, там кончается порядок». Упомянутая поговорка себя, конечно же, оправдала. Вскоре выяснилось, что «Дуглас» (бортовой номер такой-то, командир экипажа капитан Мазурин) полетит в Колышки не сразу, а с предварительной посадкой у соседей, сто километров южнее, на полевом аэродроме Баево. Я приготовился к процессу ожидания, что при полном отсутствии информации о времени вылета было непростым делом. Собственно, к упомянутому процессу я уже успел немного привыкнуть, хотя первое время для меня это было сущей пыткой. В этот же раз ожидание заняло менее получаса (опять чудо!). Дежурный провёл меня по аэродрому к самолёту, рядом с которым оживлённо разговаривали два лётчика, причём оба по очереди указывали руками на стойку шасси. Дежурный представил меня командиру экипажа, тот козырнул в ответ: «Капитан Мазурин, к вашим услугам»,— и улыбнулся ослепительно белозубой улыбкой (как у киноактёра, подумал я). Группа военных уже сидела в самолёте, за мной сразу же закрыли дверь и… И вот «борт номер такой-то» в воздухе. Надо признаться, что до того, как меня взяли в редакцию «Красной звезды», я на самолётах не летал никогда. Тут же хочется добавить, что, как большинство моих сверстников, ещё будучи саратовским мальчишкой, я мечтал об авиации, мечтал стать лётчиком. Даже подавал заявление в лётную школу, но не прошёл строгую (слишком строгую, на мой взгляд) медкомиссию. Но давняя тяга к небу жила во мне. Поэтому всякий раз, когда приходилось добираться до места назначения воздушным путём, я блаженствовал, глядя, как проплывают мимо причудливые облака, как вращается линия горизонта при кренах самолёта… Я с детской непосредственностью воображал себя за штурвалом в кресле пилота, и даже рёв моторов ласкал мой слух… Но сегодня мы летим в сплошной серой пелене, да и мне не до небесных пейзажей. В мыслях я всё ещё перевариваю разговор с Ортенбегом.

…Значит нужен очередной Герой. Героев, время от времени, надо обновлять,— так, кажется, сказал Авдеенко. Этот молодой и очень преуспевающий литератор был живым примером для нас, студентов литинститута. До войны мы прямо зачитывались его книгами и газетными публикациями. Он несколько раз выступал у нас в институте, был очень общительным, доступным. Мы любили фильмы по его сценариям. Его хвалил Горький. Он участвовал в знаменитой поездке писателей на Беломорканал и был одним из авторов книги с одноимённым названием. Он по заданию партии под видом сотрудника ОПТУ «варился» в котле ударной стройки канала «Москва — Волга», чтобы потом написать правдивую, партийную книгу о перевоспитании трудом бывших врагов народа и уголовников. Но потом что-то сломалось в его судьбе. Он попал в опалу, перестал публиковаться, исчезли его книги и фильмы. В «Правде» появилась абсолютно разгромная статья, обвиняющая Авдеенко в искажении советской действительности и в присвоении им права писать от имени всей советской молодёжи. Поползли слухи, что он арестован, но это было не так. Однажды я видел его около нашего института. А в сорок третьем я встретил его на фронте. Я уже был сотрудником «дивизионки», а Авдеенко — строевым офицером, редактор нашей газеты хотел перетащить писателя к нам. Это пока не удавалось, но иногда Авдеенко приносил в редакцию свои заметки. На этой почве мы познакомились и подружились. Очень редко, но бывала возможность потолковать о литературе, о войне, о жизни. Эти беседы очень повлияли на мои взгляды. Может быть, именно тогда я предметно понял, как создаются рекламные Герои. Например, Авдеенко с большим юмором рассказал мне, как ему поручили писать серию очерков об ударнике-шахтёре Стаханове. С этой целью их познакомили, и Авдеенко на правах «своего» часто бывал в доме у знаменитого горняка. Писателю пришлось наблюдать и беспробудное пьянство, и разнузданные гулянки свежеиспечённого Героя. Дым стоял коромыслом. Несли бесконечные подарки от организаций, воинских частей, частных лиц. Дом ломился от нужного и абсолютно ненужного барахла, а он просил у местного партийного царька, чтобы ему ещё и рояль подарили… А уж чванства-то! В полном смысле слова: из грязи в князи. А главное — Авдеенко из первых рук узнал, как создаются подобные рекорды. Признаться, я и сам недоумевал: как можно за одну смену дать пятнадцать, а то и двадцать норм? Тут что-то не то. Может, нормы занижены? Почему тогда другие не выполняют хотя бы по пять норм? Вот и просветил меня Александр Авдеенко. Оказывается, чтобы один Стаханов перевыполнил все мыслимые нормы, надо, чтобы почти вся шахта на него работала. То есть, он только уголь рубит, а остальные готовят и лаву, и забой, и весь порожняк только для него подают, чтоб ни минуты простоя, и навалоотбойщики только на него работают, его уголь в рештаки наваливают или сразу в вагонетки грузят. (А ещё и оба насоса только из его выработки воду откачивают… И т. д., и т. п.) Из-за этого другие бригады не то что нормы, а и трети нормы дать не могут. Но это неважно! Важно что есть Герой, пример всей стране.

Мы много говорили с Авдеенко о природе истинного и рекламного героизма. В результате этих разговоров я окончательно осознал: Герой для толпы — это, как правило, миф! Это легенда, столь необходимая массе и не менее нужная правителям, чтобы через Героя влиять на массу. А мы — газетчики, писатели — создаём эти мифы и помогаем правителям лепить нужных Героев. В одном из таких разговоров Авдеенко и сказал: «Героев, время от времени, надо обновлять». При этом двусмысленно добавил: «А старых героев держать в кладовке про запас, а если заартачатся, то недолго и закопать».

Новые герои нужны, он прав. Новые времена — новые герои. Но схема назначения героя, видимо, та же. Как сказал Авдеенко? «Выберут кого-нибудь, создадут вокруг него легенду, наполнят её реальными и вымышленными деталями и будут потом долго носиться с этой легендой, как с писанной торбой, из книги в книгу перетаскивать образ, не имеющий ничего общего с действительностью. А тысячи настоящих героев умрут в безвестности и никто никогда их не вспомнит».

…Время ползло медленно, и я от «нечего делать» стал разглядывать попутчиков. Их было десять человек, судя по всему — это одна группа. Все в одинаковых пятнистых куртках поверх гимнастёрок, поэтому воинских званий не видно. У всех автоматы ППШ, почему-то перемотанные портянками. Интересно, зачем? Может, приказ есть — для безопасности не летать с обнажённым оружием? А ведь у меня пистолет ТТ в кобуре. Его вынуть — секунда! Зачем же автоматы обмотали? Непонятно… А ребята все на подбор — рослые, накачанные… Небось на спецзадание летят… С этими мыслями я задремал, поэтому начала последующих событий не видел. Проснулся от выкриков и от резкого изменения звука моторов. Самолёт откровенно падал на лес и в голове высветилось: «Вот как это бывает на самом деле…» Но, как оказалось, это падение было управляемым. Лётчик выполнил немыслимый вираж с креном, как мне показалось, градусов семьдесят, дотянул до края леса, за которым начиналось поле. Вот на это поле и плюхнулся наш самолёт. Посадка была очень жёсткой. Хорошо, что при этом большинство пассажиров успело за что-нибудь ухватиться, поэтому (как уже потом выяснилось) побились не очень, отделавшись ушибами. Первые мгновения после остановки поразили меня абсолютной, неправдоподобной тишиной. Явственно пахло бензином. Из кабины вывалились лётчики. И что удивительно: Мазурин улыбался! В его чёрных глазах прыгали весёлые бесенята. «Ну что, все живы? Не испугались? — громко спросил он и, не дожидаясь ответа, скомандовал: — Всем из самолёта и подальше!» И уже обычным голосом добавил: «Баки пробиты, одна искра — и загоримся. Витя! Пулемёт с турели снять! Ребята, выметайтесь по одному, у выхода не толпиться». Однако «пятнистые» действовали настолько чётко и рационально, будто их специально тренировали покидать готовый взорваться самолёт. Тут же обнаружилось, что один из бойцов сильно травмирован и находится без сознания. Его вынесли первого. Я при посадке тоже треснулся головой и был слегка одуревший. Тем не менее, при этой спешной эвакуации, не забыл свой верный Сидор. Не берусь оценить точно, но кажется, что через минуту все, включая тяжело травмированного, были метрах в тридцати от самолёта. Тут командир «пятнистых» остановился и сказал, обращаясь в основном ко мне и лётчикам: «Секунду внимания! Я — капитан Серёгин, командир специального подразделения с полномочиями от штаба армии. В связи с данной чрезвычайной ситуацией и реальной возможностью столкновения с противником подчиняю, вас себе, временно, до выхода в расположение наших войск. Возражений нет?» Возражений не было. Далее из очень короткого разговора командира группы с командиром экипажа кое-что для меня прояснялась.

…Нам оставалось лететь до места ещё километров двадцать пять. Из-за низкой облачности полёт проходил на высоте двести метров. Внизу лес. Вот тут-то нас и ожидала хорошо спланированная засада с крупнокалиберным зенитным пулемётом. Позже я понял, что о возможности обстрела с земли в этом районе были предупреждены и лётчики, и командир спецгруппы. Дело в том, что недавно на подходе к «нашему» аэродрому уже был с земли обстрелян самолёт. Обстрел вёлся группой из автоматов и винтовок, что, в принципе, малоэффективно. В тот раз самолёт практически не пострадал. Кто стрелял — можно было догадаться. По оперативным данным в здешних лесах обосновались банды, состоящие из бывших полицейских и пришедших с Украины бандеровцев. Они в своё время не успели отступить с немцами и ожидали их возвращения. В нашем же случае было очевидно, что некое бандитское формирование точно определило коридор, по которому шли на аэродром в Колышки транспортные самолёты и устроило засаду с крупнокалиберным зенитным пулемётом. Со слов лётчика — нас подбили буквально с первой очереди. Один двигатель был разбит, а бензобак превратился в решето. Загореться могли в любой момент. Просто обязаны были загореться! Шанс на спасение — немедленная посадка. Как не загорелись? Чудо!

«Чудо — чудом, а ведь они наверняка сейчас спешат сюда. Подбитый транспортник — лакомая добыча!» Это сказал молчавший до сих пор второй лётчик. Серёгин кивнул: «Твоя правда. Ребята, бегом к кустарнику! Там остановка. Оружие к бою! Самарин, ты рацию не забыл, надеюсь? Как добежим до кустов — связь обеспечь»!

У кустов отдышались. Бойцы разматывали свои автоматы и это действие казалось мне бесконечно долгим. Я же всё это время пребывал в некоторой растерянности: ТТ для серьёзного боя — игрушка. Серёгин вполголоса: «Летчики с пулемётом — возьмите на прицел ближнюю часть опушки. Пётр, смотри за полем и самолётом, будь готов поджечь его трассирующими. Всем залечь и наблюдать. Самарин, что с рацией? Эй, капитан, держи автомат, его хозяин сегодня не работник», — это уже он ко мне обратился, протягивая перебинтованный ППШ. «Кстати и познакомимся, пока не поздно». Короткое рукопожатие. Я назвался: «Климов. Виталий». «Вот что, Виталий, ты, видать, обстрелянный. Будь рядом с пулемётом на всякий случай. Подстрахуй. Всё же лётчики — не пехота».

Распеленать автомат дело секундное. А ведь я давно уже не стрелял из автомата, да и вообще давно не стрелял. В начале сорок третьего нашей армейской газете потребовался штатный корреспондент (желательно грамотный), а кому-то в политотделе было известно, что я учился в литинституте. Вот и стал моим основным оружием карандаш. Когда я сопровождал Симонова на плацдарме, мы оба были с автоматами, но стрелять, к счастью, почти не пришлось. Может и теперь обойдётся? Но насколько спокойнее на душе, когда с тобой автомат. Вскидываю оружие, левой ладонью обнимаю округлость диска, заученным движением большого пальца правой руки отвожу рубчатое полуколёсико предохранителя. Привычна обнадёживающая тяжесть ППШ. Он прост и непритязателен внешне. Его создатели не трудились над отделкой. Шероховатое литьё, грубая оковка. Если отжать затыльник, то автомат переломится под углом, как охотничье ружьё. Затвор можно просто вытряхнуть вместе с пружиной и пластмассовым амортизатором. Тут и деталей-то нет… Конструкция необыкновенно проста. Всё гениальное — просто. Автомат мне кажется живым существом, другом, защитником. Помню, друг мой Юрка признался, что одушевляет своё оружие, подобно язычникам. Значит, мы — язычники? Я невольно погладил автомат по кожуху. Его поверхность давно утратила воронёный отлив, ржавая сыпь выступила на стволе. Сколько ему пришлось повидать? Я отделил диск, снял крышку. Вот она — тесная спираль золотых полусферических пулевых головок. Диск полон под завязку — семьдесят один патрон. Их можно отстрелять за одну минуту. Но я давно уже научился беречь патроны, бить короткими очередями и только прицельно. Закрыл крышку и примкнул диск к автомату. Я готов к бою, я уже хочу боя…

Бойцов в пятнистых куртках и не видно в траве. Зато наш бортмеханик на зелёном выделяется тёмным пятном. Может, за пенёк сойдёт?

Среди деревьев замелькали неясные тени. Тут же по кустам ударили очереди. Ничего себе! Когда ж они успели? Потом-то я понял: когда нас подбили, наш самолёт, пролетев немного по прямой, заложил крутой вираж с разворотом почти на сто восемьдесят градусов, чтобы сесть на поле. Так что от точки обстрела мы почти не ушли.

«Не стрелять без команды, ребята, не обнаруживать себя!»

Ну конечно, они нас не видят, не знают сколько нас и здесь ли мы вообще. От довольно сильного ветра лес шумел, поэтому наших разговоров в полголоса они слышать пока не могли.

… (А по кустам: тра-та-та-та…) Первые фигурки видны совсем ясно. Умело пригибаясь, перебегая от дерева к дереву и на всякий случай поливая кустарник свинцом, они двигались в нашу сторону. Понятно: между ними и самолётом был наш кустарник. Где экипаж и пассажиры, сколько их там было, что с ними случилось — это нападающим неизвестно. Скорее всего они думают, что экипаж (если жив) дал дёру в лес. Хотя и не исключают, что кто-то прячется в кустарнике. В любом случае, на серьёзное сопротивление они не рассчитывают, и в этом наше первоначальное преимущество.

Между границей леса и кустарником открытая полоса метров тридцать. Ширина полосы кустарника метров двадцать, но тянется эта полоса вдоль всей опушки. Пока мы себя не обнаружили, и они стреляют просто наугад, даже не зная, есть ли тут кто-нибудь. Но вот потом… Что же решит Серёгин? Между самолётом и опушкой леса наш кустарник. Я бы рискнул пропустить через кустарник первую группу. Пусть идут к самолёту. Вряд ли они начнут рыскать по кустам. Их манит главный приз — самолёт. Похоже, командир так и решил. Только бы нас не заметили, только бы никто не выстрелил раньше времени. Первая группа уже вошла в кустарник левее нас, метрах в двадцати. Вторая, страхуя первую, выходить из леса не торопится, но уже и не опасается особо. Несколько человек почти в открытую стоят на опушке, других тоже видно, но они не отходят от деревьев. Слева от нас, уже в кустах, громкий голос: «Гриц и Стецко! Пошукайте в кустиках, может летун там ховается». И уже совсем громко: «Эй, летун! Выходи, ничего тебе не будет! А стрелять начнёшь — на кол посадим!»

Я лежу с автоматом рядом с лётчиками. Бортмеханик Витя, он же стрелок, сросся с пулемётом, вот-вот откроет огонь. Интересно, приходилось ли ему по «мессеру» стрелять? Лётчики залегли рядом, выставив свои ТТ. Эти-то точно ни разу из пулемёта не стреляли. В случае чего мне надо за пулемёт. Но предупредил ли их Серёгин? И вообще, что сейчас делать — не знаю. Ищу глазами соседа, он подаёт мне понятный знак — прижимает палец к губам. Но ведь Гриц с этим, как его, Стецко, сейчас обязательно наткнутся на наших. И что тогда? Буду стрелять в тех, что у леса, решаю я и успокаиваюсь. Выбираю одну фигурку и не спускаю её с прицела. Я ж не всегда был корреспондентом и две Красных Звезды получил не за командировки на фронт, а за боевые действия. (Это я себя накручиваю, чтоб увереннее быть.) А может, и выкрутимся? Ведь мы на своей территории! (Это я себя обнадёживаю…)

Тем временем первая группа (без тех двоих, что «шукают» летунов по кустикам) вышла из нашего кустарника на поле и уже открыто пошла к самолёту. Вторая группа, не торопясь, явно намеревалась присоединиться к первой. «Никого нет! Надо искать в лесу!» — это орут от самолёта. Вторая группа — человек десять-двенадцать — уже совсем вышла из леса, первые из них метрах в десяти от линии кустарника, чуть левее нас. Неимоверное напряжение требовало разрядки. Ну же, ну!?

Серёгин возник рядом со мной. Как он подполз так незаметно? «Ну вот, капитан,— прошептал он,— самолётом займётся Петя, а мы по этим лесным… Огонь!!!» Ей Богу, такого дружного и плотного огня я не помню. Невидимый Петя с той стороны кустов ударил трассирующими по самолёту, который в одно мгновение превратился в огненный шар, накрывший всех, кто находился в самолёте и рядом с ним. Кинжальный, почти в упор, огонь пулемёта и нескольких автоматов встретил группу, шедшую от леса. Признаюсь, я совершенно не видел, а если видел, то не запомнил подробности боя. Я даже не заметил, что ранен бортмеханик у пулемёта, мне об этом крикнул Мазурин. Не помню я, как очутился у пулемёта. (Чего-чего, а пулемётам меня в училище обучили на совесть, ибо готовили там из нас командиров пулемётных взводов и рот.) Действовал я, как автомат, но мне казалось, что я двигаюсь очень медленно и что всё вокруг происходит в нереальном темпе. Какие-то фигурки сами собой попадали в прицел, и я стрелял, стрелял… Тишина наступила сразу. Ощущение, которое я при этом испытал,— как будто проснулся после тяжёлого сна… Надо сказать, что при посадке я всё же здорово треснулся головой и сейчас, когда нервное напряжение прошло, почувствовал не просто слабость, а дикую слабость. Всё кругом закрутилось, я машинально сжал руками голову, меня тошнило, стало знобить. Из тумана возник Серёгин, протянул флягу: «Глотни, корреспондент!» Подозревая, что это спирт я, затаив дыхание, сделал небольшой глоток. Стало тепло, озноб прошёл, одним словом — отпустило… «Откуда ты знаешь, что я корреспондент?» Серёгин усмехнулся: «Так это ты летел со мной, а не я с тобой. Вообще-то никаких попутчиков с нами быть не должно, а по поводу тебя нашему начальству из самого Главупра звонили! Я даже знаю, что тебя этим же самолётом должны были к соседям переправить, только вот теперь это невозможно. Ладно, потом что-нибудь решим… Савченко! Давай сюда пленного Грица!..» Вот тебе раз! Я — к Серёгину: «Как вы его взяли?»

«Ха! Савченко и не таких брал… Причём в полной тишине и под носом у настороженного противника! А тут шум от ветра, кусты качаются — все условия! Со вторым всё же рисковать не стали…» Привели Грица. Лицо Серёгина стало каким-то серо-стальным: «Вот что, Гриц, нет времени и желания долго с тобой возиться. Либо ты быстро, толково, а главное — правдиво расскажешь всё, что спросим, либо… Ведь ты бандит, а не военнопленный!»

Гриц сказал, он всё сказал, он очень хотел жить, а трупы его друзей ясно указывали, что ждёт его, если не скажет. Оказалось, что разбитая нами группа была из бандформирования, где собрались бывшие полицаи и остатки зондеркоманды. В своё время их немцы просто кинули на оставляемой территории, поручив сжигать дома, взрывать рельсы и мосты за отходящими частями. Наступающие советские войска преградили им путь на запад, и они остались в этих лесах. Радиосвязь у них с немцами была, им даже сбрасывали на парашютах продукты и боеприпасы. В своих радиограммах немцы уверяли их, что вот-вот перейдут в контрнаступление и вернутся. Именно эта группа была вооружена немецким спаренным зенитным пулемётом и осуществляла, кроме прочего, «противовоздушную оборону». После допроса Серёгин сказал: «Ну надо же! Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. На ловца и зверь бежит!» А во мне уже заговорил репортёр: «Разреши, я сфотографирую тебя и репортаж о вас сделаю… Согласись, что история этого заслуживает!» Серёгин согласился, что история заслуживает. Но тут же добавил, что, хотя и лестно увидеть свою рожу на страницах центральной газеты, но он — командир спецподразделения и без соответствующего согласования никто мне не разрешит печатать ни его фото в газете, ни рассказов о его делах. Тут же ему доложили, что есть связь с «Клёном». После недолгих переговоров по рации Серёгин приказал занять на опушке круговую оборону («если снова сунутся») и ждать подмоги, которую уже вызвали. Приказал также собрать всё оружие убитых бандитов и снести к нам. Трёх своих бойцов он послал в лес, разведать ближние подступы и осуществлять боевое охранение. Мне он больше никаких заданий не давал. Сам был всё время занят: то колдовал с картой, то снова допрашивал пленного, то сидел у рации. Спрашивать кого-то из его людей было бы неэтично, так что оставалось только наблюдать и для будущего репортажа додумывать всё самому. Когда один из бойцов снял куртку, чтобы подложить её под раненого бортмеханика, то оказалось, что на бойце погоны старшего лейтенанта. Я был удивлён и заинтригован. По некоторым признакам мне стало понятно, что и другие бойцы являются офицерами. Да и всё произошедшее подтверждало, что я попал в эту переделку вместе с элитной группой военной разведки или контрразведки. Такая репортёрская удача — большая редкость, не использовать её — грешно. Я вынул из мешка «Лейку» и нахально сделал несколько снимков, правда общим планом. Крупным планом сфотографировал командира экипажа Мазурина, а потом весь экипаж вместе. «Эх, самолёт жалко сгорел. А ведь как мы его посадили! С такими дырами, на корявое поле, а ювелирно посадили!»,— приговаривал Мазурин, улыбаясь теперь уже грустной улыбкой. Я продолжал щёлкать «Лейкой». Раненый стрелок-бортмеханик Витя обнимал пулемёт и тоже улыбался. «Вот-вот,— сказал Серёгин,— готовый репортаж: трое лётчиков покончили с крупной бандой в лесу. А про нас писать не надо, мы люди незаметные». Выудить ещё какую-нибудь информацию для газеты пока не представлялось возможным. К вечеру мы увидели над лесом несколько сигнальных огней разного цвета. «Наши», — облегчённо выдохнул Серёгин и выпустил ответную ракету.

Потом мы шли через лес, и нас вывели на дорогу, где стоял грузовик и бронетранспортёр. На них нас довезли до населённого пункта со звучным названием Ляды, где мы и заночевали.

Утром меня позвал Серёгин, и мы кратко обсудили мои дальнейшие действия. Можно было ехать с ним в Баево, куда мы и летели. Но так как самолёт наш сгорел, то и лететь потом в Колышки было не на чем. Придётся сидеть и ждать оказии. К тому же Баево совсем в противоположной стороне от моего места назначения. Нет, конечно я мог бы из Баево связаться с редакцией, объяснить всё и тем оправдать своё бездействие и невозможность вовремя выполнить задание. Серёгин предложил другой вариант. Прямо сейчас тот же грузовик, что привёз нас из леса, направлялся с каким-то грузом в Кохановичи, это уже фактически расположение 11‑й армии. Оттуда уж, наверно, можно добраться до штаба 2‑го гвардейского танкового корпуса. При всех издержках фронтовых дорог этот вариант занимал не многим более суток. При этом Серёгин обещал из Баево сообщить в мою редакцию и о случившемся, и о моём дальнейшем маршруте. Я, конечно же, выбрал это предложение и через час трясся в кузове всё того же грузовика в обществе трёх немолодых бойцов, командир которых ехал в кабине.

Почти весь путь мы ехали без приключений, но на развилке, не доезжая десяти километров до Кохановичей, машина остановилась. Из кабины высунулся лейтенант и сообщил, что машина сейчас свернёт, так как конечный пункт назначения находится несколько восточнее, а в Кохановичи они заедут на обратном пути ещё через день. Если же меня это не устраивает, то мне предлагалось либо пройти пешком до Кохановичей, либо заночевать на хуторе, что менее чем в километре от этого перекрёстка. Выбор очень небогатый и, чертыхнувшись, я потопал на хутор, ибо вечерело, а идти лесной дорогой десять километров в темноте неохота, да и зачем? Чтобы в Кохановичах первый же ночной патруль задержал меня «до выяснения», то есть до утра?

Хутор состоял из трёх домов. В одном я увидел огонёк и, не раздумывая, постучался. Старческий голос что-то спросил. Судя по интонации: «Кто там?» По крайней мере так мне показалось. «Пусти переночевать, хозяин! Я заплачу деньгами или харчем!» — ответил я.

Дверь отворил мужчина, державший в руке что-то вроде свечи. Он сделал приглашающий жест рукой и молча проводил меня в дом. Узкий коридор упёрся в низкую дверь, открыв которую, хозяин провёл меня в маленькую комнатку. Указав на кровать, застланную серой холстиной, сказал: «Ночуй». И всё. И никаких приглашений к столу, никаких вопросов, разговоров, условий… Свеча уплыла вместе с хозяином, и в комнате стало совсем темно. Впервые за прошедшее время я почувствовал голод. В пути перекусить не удалось. (Только утром, перед отъездом, Серёгин напоил меня чаем с бутербродами. Он же торопливо сунул мне всё ту же самую флягу со спиртом, сказав: «А звёздочки тебе действительно не за писульки навесили… Как ты тех двоих срезал! А ведь они запросто закидали бы нас гранатами. Лётчики-пулемётчики их просто прозевали! Да и потом пулемётом ты лихо работал…» Его позвали куда-то, так мы толком и не простились — судьба многих фронтовых встреч.) Неужели мы расстались только сегодня? Неужели я ещё вчера утром был в Москве? Ладно, такие мысли только расслабляют. Надо чего-нибудь поесть и спать. Стало совсем темно. Нашарил в Сидоре хлеб, сало. А вот и серёгинская фляжка. Я, вообще-то, спирт разбавляю. Ещё в начале армейской жизни один старый солдат нам, молодым, сказал: «Не пейте спирт чистым. Сожжёте в конце концов слизистую… Разбавляйте хоть чем-то, хотя бы водкой». Это было сказано не шутя, в ситуации, когда у нас воды под рукой не было, а вот водка и спирт были. Сейчас ситуация повторялась. Шарить по чужому дому в поисках воды не хотелось. Обращаться к негостеприимному деду тоже. Но открывать водку, предназначенную для Симонова — непристойно. Хлебнул неразбавленного, заел и лёг на койку, не раскрыв её и не раздеваясь. Накрылся своим свитером, стараясь угреться. Надо заснуть. …А ведь я совершенно не помню подробностей вчерашнего боя. А ещё репортёр! Ну совершенно не помню упомянутый Серёгиным эпизод, когда я срезал двоих, чем спас пулемёт и лётчиков. Да вообще почти ничего не помню, кроме того, что стрелял, стрелял, стрелял…

В ушах шумело… То ли самолётные моторы, то ли звуки боя, то ли сегодняшний грузовик надсадно выл на подъёмах…

…Проснулся я мгновенно от острого чувства тревоги. По военной привычке не выдал своего просыпания ничем. Даже глаза сразу не открыл. Чувство тревоги стало ещё острей. Медленно, очень медленно приоткрываю глаза, так, чтоб это было незаметно. Пятно света превратилось в свечу, в знакомую свечу. Она стояла на столике, и в её свете я увидел, что на табуретке рядом с моей кроватью сидит хозяин. Деталей сквозь ресницы я углядеть не смог. Так продолжалось долгих несколько минут. Поняв, что больше никого в комнате нет и что в любом случае у меня есть шанс, я открыл глаза. Теперь я увидел детали, вернее деталь. Дед сидел с топором на коленях и в упор глядел на меня.

Ах, как хочется написать, что я оставался спокоен и что-то в этом роде. Брехня! Хотел бы я видеть человека, который был бы спокоен в подобном положении. Более того, никогда я ещё не видел смерть так близко, так неприкрыто. Во рту пересохло, по спине заструился пот. Чудовищным усилием взял себя в руки и резко сел на кровати. «В чём дело, отец?» «Отец…»,— как эхо откликнулся дед. «Да, я был отец, пока вы не пришли сюда и не забрали моего сына. Ты так похож на того, кто забирал его. Сыну было всего семнадцать. Он не мог и не умел делать плохого. Никому, ничего! А то, что он у немцев коней чистил, так он кормил больную мать, он помогал мне, а вы пришли и забрали его. А когда мать закричала, и он рванулся к ней, один, похожий на тебя, убил его. Просто выстрелил и убил. А вечером умерла от горя его мать. Вон их могилы, за оградой. У меня не было даже лошади, чтобы отвезти их на кладбище. Ты пришёл, похожий на него, в такой же форме… Я решил убить тебя. Я долго сидел и смотрел на тебя, представляя, как убью тебя, как сожгу дом, как пойду неизвестно куда, неизвестно зачем. Не смог… Себя мне не жалко, и тебя не жалко. Просто не могу убить. Просто не могу…» Он говорил по-белорусски, но я всё сразу понял. Только вот что делать, что сказать в ответ? Всё же сказал: «Спасибо, что не убил. Одним злом на земле меньше. Горю твоему сочувствую очень, хоть это и не поможет, знаю. За всех русских, что оказались плохими, я прошу у тебя прощения. Попробуй понять, что не все русские плохие. Тебе ничего от меня плохого не будет, поверь. А сейчас я уйду…» Потом я быстро встал, сунул свитер в Сидор, ноги — в сапоги, и вышел вон.

Остаток ночи прошагал по лесной дороге, толком не понимая, туда ли я иду. Видимо, чудеса продолжались. С рассветом я вошёл в Кохановичи, был остановлен патрулём, предъявил документы и уже через полчаса пил горячий чай с замполитом расположенного здесь полка. А к вечеру, без особых приключений, я уже был в расположении 2‑го танкового корпуса, в блиндаже, где на нарах под двумя шинелями спал Симонов. На столе, который через полвека будет раритетом, горела лампа типа «летучая мышь», которой в будущем тоже предстоит стать музейным экспонатом. Приведший меня туда офицер сказал: «Вот свободные пока нары, располагайся. Наш майор в штабе, часа через три должен вернуться. Ну, спокойной ночи…» Я рухнул на нары и уставился в бревенчатый потолок. Наконец-то на месте!

Разбудил меня Симонов: «Виталий! Хватит дрыхнуть, я жрать хочу, не жевать же в одиночку!»

Как ни странно, но пара часов сна на этот раз освежила меня на все сто. Симонов выглядел абсолютно здоровым, был действительно обрадован моим появлением. На мой вопрос о его самочувствии ответил, что сегодня у его малярии выходной. «Как хозяин приглашаю к столу, хотя угощать нечем, всё спиртное кончилось, очень надеюсь на тебя! И, кстати, давай без званий и отчества. Мы всё же не на официальном приёме. Поверь, мне очень неудобно, когда боевой лейтенант или капитан величают меня подполковником, да ещё, бывает и каблуками щёлкают. Другому, может, я бы этого не сказал, а тебе вот сказал!»

«Вам от Ортенберга передача, Константин Михайлович. Во! Московская! Белая головка»,— я выгружал свой Сидор, заполняя раритетный стол консервами, салом… Плеснули в кружки московской водки… «Хороший мужик Ортенберг, хороший. Бывает иногда занудой, но… Положение обязывает. А случится что — костьми ляжет за нас. Давай выпьем за его здоровье!»…

…Как я хотел такой встречи, как я мечтал о ней. После моего перевода в «Красную звезду» я изредка встречался с Симоновым в редакции, иногда общались по делу. Но вот так посидеть вдвоём с любимым всеми (и мной) поэтом, поговорить, что называется, «за жизнь»… Хорошо, что я успел вытащить Сидор из самолёта! Не сразу, но рассказал Симонову и о бое, и о ночёвке на хуторе… Потом незаметно разговор перешёл на сокровенное… Заговорили о поэзии, о литературном институте. Вспомнили тот предвоенный литературный семинар, провести который Симонова пригласил его коллега по монгольской командировке писатель Ставский. Семинар тот был посвящён военно-патриотической поэзии. Студенты-поэты читали свои очень патриотические и очень военные стихи, подготовленные к семинару по заданию нашего литературного руководителя Ставского. В изобилии звучали рифмы: «шаг — флаг», «пламя — знамя», «с нами — Сталин…», и т. д., и т. п. Я вовсе не хочу сказать, что наши студенты были бездари. Просто тема была специфической, да и время было специфическим. Надо сказать, что и Ставский, и Симонов, и другие члены жюри тогда отметили, что выступили все мы слабо. Нет, тогда нас не критиковали, не разбирали, не указывали на детали. Просто отметили — слабо! А сейчас Симонов вдруг сказал: «А твои стихи мне понравились, даже очень понравились. Я не стал тогда их разбирать и ставить другим в пример, о чём потом жалел. Время было неподходящее. Хотя когда оно будет подходящим?»

Вот уж чего я никак не ожидал! У меня аж дыхание перехватило. А стихи действительно отличались от основной массы. Дело в том, что не могу я писать то, что требуется. Другому всё ясно и понятно: вот заказ от газеты написать о достижениях доярки или пастуха… Васька Солдатов мигом срифмует стишата, где «красавица Глаша, любимая наша, накормит, подоит коров… А Ваня-пастух, заменит и двух, пасёт этих самых коров». Естественно, что Глафира и Иван в итоге женятся… Глядишь — и стишки в местной газете, Васька, получив гонорар, угощает нас водкой, так как парень он добрый и душевный. А рифмы для него — инструмент для добывания денег и не более. Например, для того семинара Васька описал бой на озере Хасан, где старшина Иванов перебил роту японцев и водрузил над озером красный флаг с профилем Сталина! Как можно над озером водрузить флаг (пусть даже с портретом любимого вождя)? Но в его опусе так и звучало: «Над озером реет…» Наши учителя тогда не сказали ни слова на эту тему… А сейчас Симонов громко хохотал, когда я ему напомнил Васькины стишата. «Ваш Васька — халтурщик! Ильф и Петров его уже изваяли в бронзе, и жить ему вечно! Причём жить он будет сытно, не мучаясь никакими литературными проблемами. А вот с тобой дело серьёзное. Задатки у тебя есть, большие задатки. Только ты знай и будь всегда готов к тому, что настоящие стихи доходят до народа с великим трудом! Знаешь, что сказал Пушкин? Слушай: он сказал, что любое искусство, завоевавшее признание народа, по сути своей уже по́шло! Пошлость легче всего проникает в народ, завоёвывает народ. Понял? А твои стихи — тонкие, философические, как сказал бы Толстой. Ты знаешь, что стало с Мариной Цветаевой? Что с Платоновым? Я — не в счёт! Я попал в обойму и балансирую между настоящей и заказной литературой. Я говорю с тобой откровенно потому, что надо же кому-то верить, а тебе я поверил. Первый раз — когда услышал твои стихи, а потом — там, на плацдарме, в сорок третьем, когда ты два раза за сутки переправлялся через Днепр. Признаюсь, я думал, что ты уже после первого раза не вернёшься, ведь ты был ранен, пусть и легко…»

Да, я был легко ранен тогда. И если б не обстоятельства — возможно, и не вернулся бы на плацдарм. Думаю, что от раненого корреспондента и толку-то немного было бы на том плацдарме. Но мысль о том, что Симонов остаётся там, а я тут, почти в тылу, в безопасности, сжигала меня. Я вернулся на переправу… Это при том, что тогда бомбили страшно, и далеко не каждый достигал другого берега…

«Я не хочу, чтобы литературу заселили Васьки Солдатовы,— продолжал Симонов,— потому и вытащил тебя в нашу газету. Но дело не только в твоём таланте излагать на бумаге свои мысли. Это только необходимое, но недостаточное условие, чтобы стать настоящим писателем. Я утверждаю, извини за «высокий стиль», что настоящий писатель — это совесть нации, это боль нации. Я вовсе не хочу этим сказать, что писатель должен отвечать „за всю Одессу“, но то, что без совести не может состояться настоящий писатель — для меня несомненно. Твоё поведение тогда на плацдарме отчётливо показало, что ты, прежде всего, порядочный человек. Надеюсь, таковым и будешь всю оставшуюся жизнь. Хотя, думаю, для тебя уже не секрет, что порядочным и совестливым тяжелее живётся, да и гибнут они значительно чаще. Так уж природа устроила: сорняки более живучи! Вот и среди нашего брата-писателя многовато сорняков. Знаешь, когда решался вопрос о твоём переводе, к Ортенбергу прибежал один наш… Ну не буду называть фамилию… Он, в общем-то, и не плохой мужик… Зачем, говорит, брать варяга, что у нас, своих фотографов нет? Это он прознал, что ты и фотографировать мастак. Испугался, что ему конкурент будет. Ты представляешь, что ему Вадим сказал? Говорит: фотографов у нас навалом! У нас художников раз-два и обчёлся! Вот за это я его и уважаю, и люблю! Он — человек!

Да что ты меня всё Михайлович, да Михайлович? Я же просил без званий! Я и старше тебя всего-то на пять лет, а талантом сочтёмся после, лет эдак через пятьдесят! Я, как увидел тебя на плацдарме,— думаю: надо попытаться что-то сделать, чтобы он остался жив, чтоб его не убили… Ха-ха-ха, можно подумать, что в нашем положении можно этого избежать!.. А это что за горючка?» Водка кончилась, и я уже по второму разу разливал серёгинскую флягу. Объяснил Симонову, чей спирт пьём… Посетовал, что не смог всерьёз поговорить с таким боевым офицером, как Серёгин. Кстати и рассказал о задании главного редактора написать статью-репортаж об «идеальном» офицере, рыцаре без страха и упрёка. При этом я неудачно и даже пошло скаламбурил: «Этот чудо-офицер офицерам всем пример!» Мне стало неудобно, я покраснел. Но Симонов вдруг посерьёзнел и сказал: «А знаешь, мне рассказывали про такого. Я даже всерьёз думал с ним поближе познакомиться… Думал, может, для будущей книги готовый герой. Есть у меня серьёзная тема, когда уж до неё доберусь? Но доберусь! Может, и смешно, но представляешь — я ещё толком не знаю, что будет в этой книге о войне, а название уже знаю: «ЖИВЫЕ И МЁРТВЫЕ». Так будет называться эта книга, если, конечно, меня раньше не убьют… Но не получилось с ним познакомиться: то он на задании, то бои, а тут и я заболел. Теперь вот надо в Москву отчаливать. Отдаю его тебе! Зовут его Олег Стрижевский, старший лейтенант по званию, командир отдельной разведроты этого вот танкового корпуса. О нём подробнее может рассказать майор Моргунов, начальник оперативного отдела корпуса и хозяин этого блиндажа. Я даже попрошу его об этом. И попрошу познакомить тебя со Стрижевским, ибо в моём понимании Стрижевский — это тот человек, которого ты ищешь, о котором надо написать обязательно. Но уговор, если твой очерк получит обещанную премию — пропьём вместе!»

Послышался шум, хлопнула дверь, в блиндаж по-хозяйски вошёл офицер. Майор Моргунов, сразу понял я. «Здравствуйте, товарищи офицеры! — зычно и весело сказал он.— Надо думать, это Ваша смена, Константин Михайлович?» И, обращаясь уже ко мне, коротко представился: «Моргунов». Я так же коротко: «Климов». Майор был в хорошем настроении, сказал, что на днях станет подполковником, шутливо прошёлся по вечно пьющим журналистам и тут же допил с нами остатки спирта. Обращаясь к Симонову, сказал: «Завтра доставим Вас на аэродром к Петренко. Улетите с офицером связи. А что, Ваш сменщик действительно капитан, или его понизили в звании для маскировки? Я уже привык, что из центральных газет приезжают корреспонденты не ниже подполковника». Видимо, предстоящее повышение приятно будоражило майора и ему хотелось продолжить тему воинских званий. «Климов — действительно капитан. Причём, в отличие от меня, он кадровый офицер, выпускник Лепельского пехотного училища, весь сорок второй год на фронте командиром взвода. А в газету его взяли только в сорок третьем. Он же у нас ушёл на войну с выпускного курса литинститута,— с явной гордостью объяснил Симонов.— А то, что нашим писателям полковничьи погоны надели, так это, по-моему, нонсенс». Было видно, что Симонов действительно с некоторым удивлением воспринимал факт присвоения старших офицерских званий писателям — людям сугубо штатским. «Получается,— продолжал он,— что человеку, не имеющему офицерского звания, можно при аттестации сразу дать полковника, но если тебе уже было присвоено младшее офицерское звание, то всё… Должен шагать по всем положенным ступенькам… Кстати, слушайте свежий анекдот на эту тему. Вечерком у костра собрались писатели — военные корреспонденты. Выпивают, беседуют о литературе. К ним подходит неизвестный военный, говорит, что тоже писатель, и просится в компанию. Его приглашают и начинают знакомиться: „Полковник Шолохов“.— „Полковник Федин“.— „Полковник Фадеев“.— „Подполковник Симонов… А вы кто?“ — „А я — поручик Лермонтов“, скромно ответил незнакомец».

Мы дружно смеялись, и Симонов — больше всех!

Но тут Моргунов вернулся к серьёзной стороне вопроса: «Не в обиду Вам и Вашим коллегам-писателям скажу, что с моей точки зрения надо бы ограничить присвоение офицерских званий людям, не имеющим военного образования или хотя бы практики. Конечно, военного корреспондента надо как-то аттестовать. И тут, по-моему, больше подходила недавно отменённая система, когда политический состав армии имел свои отдельные звания. Но надо отметить, что сейчас, после стольких лет войны, наконец-то стали уделять серьёзнейшее внимание к повышению качества офицерского состава. Возрождаются лучшие традиции русского офицерства, даже форма с погонами в традициях старой русской армии. А вы знаете, что создаётся так называемый „золотой фонд“ армии? Это как раз к вопросу повышения качественного уровня офицеров. Не слышали? Расскажу: при Генштабе созданы курсы, на которые отбирают молодых, наиболее образованных, имеющих боевой опыт младших офицеров. Им там читают академические дисциплины (правда, по сокращённой программе). Но основная изюмина обучения в том, что их через каждые два-три месяца посылают на фронт в качестве стажёров на различные командные должности. Понимаете? Причём должности такого офицера последовательно повышаются. Первый раз он стажёр на должности командира батальона, то есть прикреплён к действующему командиру и фактически выполняет роль его помощника. Но если, не дай бог, командир выбывает из строя, стажёр обязан временно его заменить (до прибытия нового командира). Через пару месяцев стажёра возвращают с фронта, он пишет отчёт и что-то вроде курсовой работы по заданной теме (батальон при форсировании водного рубежа и т. п.) Следующие ступени — различные должности на уровне полка, дивизии и даже корпуса! Так за год-полтора какой-нибудь старший лейтенант набирается знаний и некоторого опыта командира весьма высокого уровня. Вот эти-то ребята, по замыслу Верховного, и должны составить золотой фонд нашей армии, обеспечить её качественный скачок, обеспечить её превосходство над всеми армиями мира! Недавно у нас откомандировали одного лейтенанта на эти курсы. Правда, лично я рекомендовал нашего Стрижевского, но моё начальство не хотело его отпускать, да и не прошёл он по анкетным данным. Собственно, этого следовало ожидать. Мы капитанское звание ему уже полгода не можем пробить, наградные представления на него заворачивают регулярно… Он уже один раз был старшим лейтенантом, потом у него одну звёздочку сняли, за то, что прилюдно одну начальственную сволочь мерзавцем назвал. И к тому же зуб на него у органов. Мне наш особист нашептал, что у Стрижа с родителями не всё в порядке, и в личном деле специальная отметка есть, что-то вроде „держать и не пущать!“»

То, что майор сам упомянул в разговоре Стрижевского, дало мне возможность попросить рассказать о об этом офицере чуть подробнее, объяснив, что собираю материал для очерка по заданию редакции. Симонов тут же поддержал эту просьбу и даже высказал надежду, что если этот материал появится в «Красной звезде», то соответствующие инстанции по отношению к Стрижевскому сменят гнев на милость. «Ну, многого от меня не ждите, но своё мнение о Стриже имею и с вами поделюсь, и в любой инстанции высказать это мнение не побоюсь. Тем более уже пришлось перед особым отделом его защищать. Прислали туда нового начальника, из энкавэдэшников,— бдительный борец с врагами народа и шпионами! Он покопался в личном деле Стрижевского и решил, что Стриж недостаточно надёжен, чтобы посылать его в разведку за линию фронта! А вдруг там останется… А то, что он не один раз со своими ребятами ходил на ту сторону, добывал ценнейшие сведения, языков брал, это уже не в счёт!? А то, что он раненный с передовой не уходил!? Другой бы хоть на пару деньков, да ушёл бы в санбат, и никто не осудил бы… Это к вопросу о надёжности. Вот так же, слово в слово я и в особом отделе сказал. А ещё я не выдержал и предложил бдительному товарищу с нашими разведчиками за линию фронта или, хотя бы, в боевое охранение сходить, чтобы на деле надёжность Стрижевского проверить. А вам, товарищи журналисты, я вот что о нём скажу: это личность очень цельная, он честен в самом высоком смысле этого слова, необыкновенно корректен в общении и с подчинёнными, и с начальством. О его боевых качествах можно узнать, почитав наградные представления. Кстати, солдаты его просто обожают. И знаете — есть за что. В том числе за то, что его подразделение имеет самый низкий процент потерь. Причём заметьте: его потери не просто ниже, а намного ниже, чем у подобных подразделений. Уж можете мне поверить. Он не просто образованный офицер, он талантливый офицер! А ведь серость не любит таланты, очень не любит. Так что у Стрижа есть завистники, в том числе и в штабе. Вы, наверно, думаете: не слишком ли я его расхвалил? Не многовато ли превосходных эпитетов? Нет, не многовато, скорее маловато. Есть в нём что-то такое… Я, конечно, познакомлю тебя со Стрижом. А дальше, если обстоятельства позволят — сам всё увидишь, а не увидишь — и суда нет».

Вот такую характеристику дал старшему лейтенанту Олегу Стрижевскому майор Моргунов, после чего посоветовал нам ложиться спать, пока есть такая возможность.

На другой день Симонов уехал, а я пошёл в политотдел, оформил своё прибытие, доложил начальнику политотдела о своём специальном задании. Он сказал, что в курсе, и что в этом смысле мной будет заниматься начальник оперативного отдела корпуса или его заместитель. А пока подписал мне продовольственный аттестат, чтобы я мог встать на положенное мне фронтовое довольствие. Начинались фронтовые будни военного корреспондента.

Через день Моргунов привёл меня к разведчикам, представил Стрижевскому и попросил его отнестись с пониманием к задачам прессы. Надо, мол, помочь товарищу журналисту поближе, на боевой практике познакомиться с деятельностью разведывательного подразделения танкового корпуса. Что, очень возможно, придётся корреспондента и в разведку взять. Правда, особо отметил, что это не инициатива писателя, а задание высоких политических инстанций. Закончив официальную часть, майор сообщил Стрижевскому, что капитан Климов — боевой офицер, был командиром взвода, и поэтому нянчиться с ним не придётся. Добавил, что Климов имеет официальное разрешение участвовать во всех боевых операциях корпуса, включая и спецоперации. «О его участии в разведывательных действиях поговорим отдельно, сначала приглядитесь друг к другу. А пока считайте, товарищ старший лейтенант, что капитан Климов направлен к вам как бы стажёром». Так я стал членом этого неординарного коллектива.

В корпусе было несколько разведывательных подразделений, но отдельная рота Стрижевского подчинялась непосредственно оперативному отделу штаба корпуса. Насколько я успел понять, у Стрижевского были какие-то сложности во взаимоотношениях со своим непосредственным руководством — заместителем начальника оперативного отдела по разведке майором Цвигуновым. С другой стороны, начальник оперативного отдела Моргунов явно благоволил к Стрижевскому, опекал его и фактически часто руководил Стрижевским напрямую, что ещё больше бесило Цвигунова. Я сам наблюдал, как Цвигунов устраивал разнос разведчикам по самым пустяковым причинам, причём в отсутствие командира роты. «Придёт, всех взбаламутит, а рота потом отряхивается, как собака, вылезшая из грязи»,— сказал по этому поводу кто-то из разведчиков. Если не считать эти наскоки, рота жила почти обособленной жизнью. Она официально именовалось ротой, но численно со стрелковой ротой ничего общего не имела, так как её боевой состав (два взвода) не насчитывал и сорока человек. Кроме этого в роту входили хозяйственное отделение и спецгруппа радистов. На первый взвод возлагались функции ближней тактической разведки, включающие и разведку при движении танковых колонн на марше. Он, по сути, выполнял роль боевого охранения и действовал в постоянном контакте с танковой разведкой. За линию фронта бойцы этого взвода посылались в крайнем случае. Командовал этим взводом лейтенант Бирюков, двадцатитрёхлетний гигант с открытым, улыбчивым лицом. Он же был заместителем командира роты. Стрижевский относился к нему с подчёркнутым уважением и называл его по имени-отчеству. Второй взвод был меньше по численности и выполнял функции дальней разведки. Бойцы именно этого взвода посылались за линию фронта, им поручалось брать «языка» и т. д. Командир этого взвода был ранен и его временно замещал старшина Рябов, опытный разведчик, кавалер двух орденов Славы. Стрижевский, по существу, был шефом второго взвода, в то время как в дела первого вмешивался редко. Располагались разведчики второго взвода в большом сарае, в котором когда-то хранилось сено. Низ сарая разделён на три отсека: два как бы спальных и один общий. Чердак разведчики тоже оборудовали под жилое помещение. Там же у Стрижевского был свой отсек. Он называл его кубриком. Меня Стрижевский поселил на чердаке, в этом самом кубрике. Появление в роте нового офицера, да ещё по званию старше, чем их командир роты, вызвало у разведчиков острый интерес. Чтобы пресечь ненужные слухи, Стрижевский обмолвился, дескать, прикомандирован этот капитан к разведчикам временно, для выполнения отдельного задания. Любопытство было удовлетворено, интерес к моей личности притупился. Больше всего солдат интересовало, когда начнём наступать. В том, что рано или поздно мы будем наступать — никто не сомневался. И хотя солдатам раздавались памятки о действиях в обороне, это никого не могло обмануть. «Интересно, немцы, раздобыв образцы этих памяток, тоже поверят, что мы готовимся к обороне?» — спросил у меня однажды младший сержант Максим Летуненко, приставленный ко мне Стрижевским. «Может, не поверят, а может, и поверят. Ведь и правда: где тут особо наступать? Лес, болота… Наступать-то, конечно, будем, но все вместе. Где-нибудь их треснут, а мы уж поможем. А может и вовсе тут не придётся их оборону ломать. Сами откатятся, когда котёл замаячит». Я уже несколько дней жил у разведчиков, и Максим стал у меня кем-то вроде опекуна. Был он словоохотлив (не потому ли его и приставил к журналисту проницательный Стриж). Я уже успел узнать биографию Максима и всех его ближайших родственников. Он шахтёр с Донбасса, ему тридцать, «жинка» с дочкой успели эвакуироваться, а вот старики не успели. Брат и сестра в армии. Сестра пишет, а вот что с братом — неизвестно… О Стриже он говорит восхищённо и может говорить о нём часами. (Я уже тоже привык называть Стрижевского сокращённо — Стриж.) Максим абсолютно убеждён, что Стриж заговорённый, и это распространяется также и на его солдат. В доказательство рассказывает всевозможные истории, когда благодаря чудесной интуиции их командира разведчики выбирались из абсолютно безвыходных ситуаций. «Я с ним уже больше года — и даже ранен не был. С ним воевать легко, удача с ним. Хотите верьте, хотите нет, но он действительно опасность загодя чует! Это вам любой из наших подтвердит. Вот случай. Стриж, один офицер от артиллеристов и я из специально оборудованной ячейки наблюдали за передним краем. Немцы вели миномётный обстрел, негустой такой, неприцельный, по площадям. Вдруг Стриж командует: „Все из ямы прочь!“ Мы пулей на верх сиганули. Распластались на земле, и тут же в нашу яму мина угодила. Ну прямёхонько в неё! Внутри неё и разорвалась, даже разлёта осколков не было, все внутри ямы остались. Стриж тогда очень стереотрубу жалел, трофейная, цейсовская! Капитан-артиллерист потом Стрижу бутылку спирта подарил, а он её нам отдал. А вот другой случай. Месяца три назад, когда линия фронта ещё дышала, послали нас с танкистами Паши Несветаева на разведку. А Паша — танкист экстра класса! Я о нём много мог бы порассказать! Короче, мы верхом на броне: Стриж с Бирюковым на первой машине, мы с Андрюхой Евсеевым на второй. По данным батальонной разведки тут, вроде, позавчера было чисто, но на всякий случай нас послали. Двумя танками прощупываем дорогу до Ключарей. Дошли до деревни, вроде чисто. Поворачиваем назад. Тут Стриж застучал в броню: стоп. И говорит танкистам, мол, постойте пока тут, а мы с Сашей сползаем на холмики, что в трёхстах метрах от дороги, на те самые холмики, что час назад мы миновали, когда в деревеньку шли. Танкисты сначала заупрямились: чего время терять? Да приказ им был Стрижу подчиняться. И Стриж с Сашкой не зря сползали… Оказалась там хорошо замаскированная артиллерийская позиция. Долго к ним они подбирались, к тем пушкам, что на холмиках в засаде стояли. Пропустили бы немцы нас назад или нет, кто знает? Скорее всего, пропустили бы, чтобы потом расстрелять всю колонну. И нас же в ней первыми. Ведь мы же, скорее всего, шли бы впереди колонны. Мы не стали рисковать. Зашли мы к этим пушкам с фланга, и расщёлкали их наши танкисты за милую душу! Потом, конечно, все лавры танкистам достались. А наш Стриж к лаврам всяким там и к карьере совсем равнодушен, хотя боевую обстановку знает не хуже всего оперативного отдела! За это его Цвигунов и не любит. И ещё за то, что Стриж ему не по зубам. Стриж — это настоящая разведка, без него корпус, как без глаз. А уйди Цвигунов — никто и не заметит! Без него воздух чище стал бы. Этот гнусный тип сестричку из нашей санчасти в постель затащить не смог, так он её на передовую отправил, медсестрой в стрелковую роту. И не придерёшься, кто-то же должен раненых с нейтралки вытаскивать. Убили её там, через неделю убили. А самого на передовой и не увидишь. Цвигунов от страха не спит, вдруг да Стрижа на его место поставят! Вот и копает, копает под нашего командира… Как Моргунова нет, так и норовит послать Стрижа туда — незнамо куда, принести то — незнамо что! В самое пекло, чтоб убили. Недели три назад две роты первого батальона вели разведку боем, так Цвигунов и нашу отдельную роту туда послал, в атакующие цепи. Разведчик, конечно, может и в атаку сходить. А кто вместо него на ту сторону поползёт? Вот и выходит: зря он нас в цепи послал. Много тогда людей положили: тогда и сестричка эта погибла, и командира нашего взвода там ранили. Его пока Рябов заменяет. Говорят, Цвигунова за эту „разведку“ сильно вздрючили, да лапа у него в штабе армии. Стриж мог бы сто раз за руку поймать Цвигунова на его гадостях и рапорт куда следует подать. Да не таков он. Для него главное — дело сделать и людей не угробить. Людей он действительно любит. Тех, конечно, которые этого сто́ят».

В последнем я и сам довольно быстро убедился. Стриж от природы обладал необыкновенной интуицией, в том числе на хорошее и плохое. К тому же он был интеллигентен во всех смыслах. Никакой раздражённости по поводу навязанного ему корреспондента, да ещё в малопонятном качестве стажёра. Более того, он относился ко мне, как и следует относиться к хорошему боевому товарищу. Он не откровенничал, но и не был скрытным. Охотно и доброжелательно отвечал на мои, может быть иногда лишние, вопросы. Если же вопрос был не к месту, то отказ был необидным, чаще всего смягчённым юмором. В нём не было ничего показного, надуманного. Другого, обладающего такими же качествами, можно было бы назвать слишком правильным. Он и физически слеплен — дай Бог каждому! Как будто иллюстрация из учебника по анатомии, каждый мускул виден. Однако Стриж не походил на штампованного красавца, это просто настоящий мужчина. Солдаты его действительно обожали. От них я узнал, например, что их командир практически всегда лично участвует в операциях. А ведь имеет полное право послать вместо себя старшим группы Бирюкова или Рябова, а то и кого-нибудь из сержантов. Причём именно с ним бойцы шли на задания наиболее охотно. В их отношении к нему было что-то детское. (Наверное, так ребёнок рядом с отцом чувствует себя в безопасности.) Все уже считали само собой разумеющимся, что если операцию возглавляет Стрижевский, то всё будет хорошо. Разведчики слушались его беспрекословно, хотя ничего начальственного в его тоне не было. А ещё удивляло и восхищало солдат то, что их командир абсолютно никогда не матерился. Ни одно матерное словечко не слетало с его губ даже в минуты высшей опасности, когда без русского мата, казалось, обойтись вообще нельзя. Он одновременно был и не от мира сего, и совершенно свой. «Таких вообще не бывает»,— как-то раз сказал про него Летуненко. Такая оценка показалась мне странной, но несколько позже пришлось поверить в неё.

В течение нескольких последующих дней мы (Моргунов, Стрижевский и я) ещё два раза предметно обсуждали вопрос о возможности моего участия в разведывательном рейде, который планировался на ближайшее время. Из этих разговоров я уяснил, что для благополучного преодоления линии фронта хорошо бы уточнить сегодняшнюю обстановку в месте перехода. А для этого очень желательно взять языка. Время явно поджимало, и было решено как можно скорее провести поиск. Решить легко, да как сделать? Похоже, Стриж всерьёз зачислил меня в разведчики, более того, в свои заместители. Сразу после последнего разговора с Моргуновым о языке Стриж повёл меня к своему НП, объясняя по дороге замысел предстоящих действий. Несколько суток назад разведчики, наблюдающие за передним краем немцев, обнаружили хорошо замаскированную ячейку ракетчика. Стриж показал её мне с наблюдательного пункта, оборудованного на высоком дереве. Совсем не сразу я углядел эту ячейку, хотя бинокль был морским, восьмикратным. Сначала я видел только лес, ближе — кусок поля, перерезанного оврагом. Потом глаза привыкли, а Стриж терпеливо пояснял: «Видишь, за оврагом колючая проволока? За ней немецкая траншея. Видишь обгоревшее дерево? Смотри левее: перед колючей проволокой бугорок. Это и есть ячейка, в ней ракетчик. Как стемнеет — будет ракеты пускать, чтобы я да ты незаметно не подобрались. От ячейки к траншее ход под проволокой идёт. Меняются через каждые два часа». Теперь я довольно ясно видел сверху тот бугорок перед проволокой, а главное — ходок под проволоку. Порой у проволоки вырастали султаны земли и дыма — это наши миномётчики вели редкий, беспокоящий огонь. «А сейчас он тоже там сидит?» Стриж утвердительно кивнул: «Сидит, за нашим передним краем наблюдает, а ещё фиксирует, где наши мины их проволоку порвут. А ночью они порванные места восстановят и новые мины в тех местах поставят». Начавшийся ещё утром дождь всё усиливался. Вода в ячейке ракетчика, видимо, всё прибывала, и ракетчик выдал своё присутствие. В бинокль было видно, как он выплёскивает воду из ячейки. Несколько раз я отчётливо видел руку с котелком. Стриж тем временем продолжал: «Сегодня под утро ребята по оврагу почти до ячейки доползли, метров пятьдесят осталось. Сняли семнадцать мин! Думаю, ещё с десяток осталось на последнем участке. Ну, идею понял?»

Мы вернулись «домой» и там продолжили разговор. «Нам уже выделили станкачей и батарею. Поддержат в случае чего… Пойдём ночью, в три тридцать, как раз в середине пересменки, когда первоначальное напряжение ракетчика спадёт. Идём тремя группами. Группа захвата: главным — Рябов, с ним Ракин, Ручкин, Евсеев. Прикрытие будет из двух групп. Одну возглавит Власов, другую я. Ты пойдёшь в моей группе. Власов идёт первым, его группа снимает оставшиеся в овраге мины, после чего пропускает Рябова. Мы — замыкающие, обеспечиваем отход. Если, не дай Бог, немцы всполошатся — мы открываем огонь, отвлекаем внимание. По моему сигналу артиллеристы ударят чуть левее и правее нас, а станкачи прямо над нами будут стричь их траншею, так что вскакивать не надо. Ну, задавай вопросы…» Как же легко с ним. Никакого, даже отдалённого, превосходства не проявлялось в его общении со мной. А ведь сколько мне приходилось встречать фронтовиков, которые, будучи совсем не плохими по натуре, не могли сдержать некоторого высокомерия при общении с тыловым журналистом. Конечно же я задал массу вопросов, уточняя и свои функции, и функции других участников поиска. И на все вопросы получил исчерпывающие ответы. А под конец он вдруг спросил: «Ну а ты-то сам как думаешь, возьмём ракетчика?» Тут уж меня просто обволокла волна тепла к нему. Он обращался ко мне не просто как к равному, а как к более старому и опытному разведчику. А ведь я действительно думал о том, что не все самые хорошие планы реализуются. Немцы тоже не дураки… «Думаю, что если мины тихо снимем — должно всё получиться»,— ответил я. «А если он под проволоку улизнёт? Услышит, что к нему ползут, и улизнёт? Ещё и гранату кинет… Огневое окаймление, конечно, предусмотрено, но ведь ночь. Наши могут и по нам попасть, бывало и такое. Ну ладно, это я так, свои мысли на тебе проверяю. Если бы не было шансов, я бы на этот вариант не пошёл. Нам же через день в рейд, терять людей совсем нельзя. Уж лучше тогда без языка обойтись».

После инструктажа группы и обычной в таких случаях подготовки ложимся спать. Поднимут нас в два часа, так что успеем немного отдохнуть. Разведчики засыпают довольно быстро, а мне не спится. Глаза уже привыкли к темноте, в проём окна видно, как ползут и ползут тучи. Дождь не унимается. Ночи в июне светлые, и дождь нам на руку. Где-то глубоко ворочается мысль: через три часа идти в мокрую тьму, на мины, на проволоку… Отвык? Отвык!

…Проходим сквозь редкую стрелковую цепь, мимо станкачей, застывших у пулемётов. Дальше — нейтралка. До оврага ещё надо доползти. Ползём по неглубокой канаве, именно по ней прошлой ночью разведчики пробирались до этого оврага. Впереди вспыхивают ракеты, подчёркивая черноту неба и ненадолго выхватывая из темноты линию горизонта. Время от времени светящиеся пулевые трассы дырявят висящий над нами дождливый занавес. Это на всякий случай «дежурный» немец своим МГ напоминает: я не сплю и всё вижу. Наконец овраг. Тишина закладывает уши, но доверять ей нельзя, она против нас. Стоит нам чуть-чуть нарушить её, и она взорвётся тысячами звуков. Мы выползаем из оврага чуть левее и сзади группы захвата. Немец в ячейке наверняка не спит, разве можно заснуть в яме с водой? Прямо из ячейки, к которой подбираются наши ребята, вылетает ракета, заливая всё мёртвым светом. Я сразу ослеп, и это испугало меня. Совершенно беззащитным ощущаешь себя в такой ситуации. Лежу, уткнувшись лицом в землю. Кажется, ракета никогда не погаснет. Стриж трогает меня за плечо, поднимаю голову, автомат к бою готов. Группа Рябова делает бросок к ячейке, слышен то ли храп, то ли всхлип. Мимо меня волокут что-то тёмное, бесформенное. Мы начинаем потихоньку пятиться, спускаясь в овраг. Вдруг слева, метрах в трёхстах от нас, начинается стрельба. Несколько автоматных очередей перерастают в грохот разрывов мин и снарядов. Что происходит? Что-то не предусмотренное планом ворвалось грубо и бесцеремонно. Ведь эта ночь наша, и никаких других акций быть не должно. Разгорающаяся слева стрельба торопит догадку: значит, это немцы… Не одни мы вышли сегодня ночью на нейтралку. Какой-то немецкий офицер тоже изучал передний край, карабкался на сосны, прикидывал лучший вариант. Он вывел свою группу из траншеи чуть слева и, судя по всему, нарвался на наше боевое охранение. А может, нашумел уже при возвращении… Нам в любом случае надо поторапливаться. «Наш дежурный» МГ снова ожил и стал бить длинными очередями. То ли на всякий случай, то ли немцы тут что-то обнаружили. Наши станкачи немедленно ответили. Стриж, державший наготове ракетницу, пустил сигнальную ракету, и тут же ахнула наша батарея, добавив свой голос в общий хор ночного боя. Вот уже родная канава, впереди тихая суета… Власов ранен… Я помогаю его тащить вдоль канавы, он тихо оправдывается: «Я и не поднимался даже, как зацепило?»

Наша траншея: «Ух, выбрались!» Власова подхватывают заботливые руки…

Моргунов встречает нас прямо в траншее. Всем приказано отправляться отдыхать, только Стриж, Рябов и пленный отправились в штаб.

Проспал я до обеда. Стриж, уже вернувшийся из оперативного отдела, выглядел так, словно и не было ночного поиска, лазания по оврагу, огненных трасс на чёрном фоне. Он отвёл меня в сторонку и сказал напрямик: «Через сутки идём на ту сторону. Приблизительно на неделю, но дело может растянуться и дней на девять-десять, срок немалый. Время подумать у тебя уже было. Твоё участие в операции утверждено в штабе корпуса и в политотделе. И всё же у тебя есть ещё время передумать и под благовидным предлогом отказаться. Во-первых, ты уже поучаствовал в ночном поиске, может, этого достаточно? Во-вторых, если этого мало, в штабе могут подобрать для тебя операцию менее сложную и менее рискованную. Только ты сам, не стесняясь, должен об этом сказать начальнику политотдела. Понимаешь, по неким признакам сегодня стало ясно, что наш вариант — запредельный. Но в открытую этого никто не скажет, и штаб по своей инициативе твоё участие в операции отменять не будет. Это мог бы сделать Моргунов, но его ещё утром в штаб армии вызвали. Собственно, это он мне оттуда позвонил и намекнул на толстые обстоятельства, мол, отговори корреспондента… Всех тонкостей ни я, ни даже Моргунов не знаем, просто кое о чём догадываемся. Вот и я считаю, что писателей можно было бы и поберечь. И потом: не думал ли ты, что так называемый читатель, проще сказать — публика, просто не будет читать твои кровью написанные репортажи, а предпочтёт им бульварный роман? Но даже если и прочтёт… Газета — не лучший хранитель информации».

«Спасибо за правду, Олег. Но в политотдел с подобной просьбой я не пойду, к Цвигунову тем более, да и к Моргунову не пошёл бы. Я пойду с вами. Мне надо идти с вами. Поверь, не сиюминутный порыв заставляет меня идти, и не репортаж, хотя и он нужен. И не лавры Льва Толстого влекут меня. Хрен с ними, с лаврами! Просто кто-то же должен оставить детям не только правдивые рассказы о сегодняшнем дне, но и правду о состоянии человеческой души в этом кровавом хаосе. Кто-то же должен осмыслить всю немыслимость бытия человеческого в подобном водовороте, найти смысл во всём этом или же доказать отсутствие такового… Кто-то же просто обязан это сделать, почему не я? А главное: я не считаю свою жизнь дороже твоей. Вот я и решил, если выживу — стану писателем, философом». Я уже почувствовал, что меня занесло в дебри, что говорю с ненужной патетикой. Показалось, что Стриж должен в душе усмехнуться над моей речью. И стал подсознательно переводить разговор на шутливые рельсы: «Но чтобы стать философом мне как раз и не хватает малости — на недельку сходить с тобой в тыл к немцам!» Стриж остался абсолютно серьёзным и сказал, что раз так, то он посвятит меня в те детали операции, которые мне положено знать. А знать мне оказалось положенным не всё, однако я, пользуясь своим правом автора, напишу в записках и то, что стало мне понятным значительно позднее. Напишу для того, чтобы сразу стала ясна основная суть операции.

Итак, группа из шести человек должна проникнуть в глубь вражеской территории на пятьдесят, а если удастся — и на семьдесят километров. Основная задача: разведка состояния лесных дорог, просек, мостов на предмет возможности прохождения там танков и другой техники. В основную задачу так же входила разведка системы минных заграждений и выявление узлов противотанковой обороны на всю глубину разведки. Попутно ставилась задача по выявлению мест сосредоточения войск, размещения штабов, складов и т. п. Группа обеспечивалась рацией.

Предыдущие попытки незаметно перейти линию фронта разведчикам не удались. Благодаря «нашему языку» ситуация во многом прояснилась, что позволило выработать необычную схему перехода линии фронта. В этот раз проникновение группы на «ту сторону» планировалось в результате танкового прорыва, имитирующего разведку боем. Подобная атака — разведка очагов сопротивления, огневых точек, системы огня — известный немцам приём, и не вызовет у них побочных подозрений. А наш план предусматривает прорыв первой линии обороны на трёх-четырёх машинах (остальные, из девяти задействованных в операции, не дадут замкнуть пробитый коридор до их возвращения). Мол, увлеклись ребята-танкисты, слишком рванули вперёд, а потом опомнились и вернулись. В двух или трёх танках должны разместиться наши разведчики, поэтому экипажи этих танков будут сокращены до двух человек: водитель и командир, выполняющий функции стрелка. По достижении заданного рубежа разведчики скрытно покидают танки и начинают выполнять поставленную задачу, уходя всё далее в глубь вражеской территории. А танки, высадив десант, возвращаются домой. Танковая атака будет проводиться при участии двух стрелковых рот и поддерживаться дивизионной артиллерией. Так что шуму должно быть много. А вот с возвратом разведгруппы дело обстояло сложнее. Рассматривалось несколько вариантов, остановились на двух. Первый вариант обычный (и всегда очень рискованный): тихий переход линии фронта. Второй вариант, который сначала рассматривался как резервный, предусматривал предварительную артиллерийскую обработку коридора, предназначенного для выхода группы к своим. Этот вариант мог быть реализован только при очень точном радиосогласовании времени и места выхода. Оба варианта были одинаково опасны, только ведь война неопасных вариантов не знает. Принимать окончательное решение должен будет командир разведывательной группы (по обстановке). Говоря о вариантах возврата, Стриж ещё раз и как-то очень уж официально подчеркнул, что в нашем случае риск, судя по всему, будет значительно больше, чем обычно бывает в подобных операциях. Начало операции, то есть атака, назначено на завтра, и начнётся сразу после захода солнца. Завтра в семнадцать ноль-ноль мы должны быть у танкистов, чтобы освоиться в танке, потренироваться в посадке и особенно в высадке. К началу атаки мы уже должны разместиться по машинам. Скрытность нашего появления у танкистов также будет обеспечена специальными мероприятиями.

Остаток дня наша группа провела вместе. В группу вошли: командир группы Стрижевский, я (меня он назначил своим заместителем), радист Ларин, младший сержант Евсеев, ефрейтор Ракин и мой опекун Летуненко. Стриж настойчиво и подробно инструктировал каждого, гонял по карте. Раскладку он уже подготовил, а это вопрос весьма важный. Добывать продукты на той стороне мы не рассчитывали, значит тащить придётся много. А патроны? Сколько брать патронов и гранат? Вечный вопрос при раскладке. Мнения бойцов разделились. Стриж положил конец спорам: «Два диска. И по три гранаты. Кто его знает, как высадка пройдёт? Может, отстреливаться придётся… А если всё по-тихому сложится, то часть патронов можно будет и закопать. И ничего лишнего не брать — сами знаете, каков каждый грамм на той стороне. Сейчас отдыхать, спать. Окончательная подгонка завтра».

После слов о лишних граммах я решительно пересмотрел свой мешок. Запасные портянки — долой, лишнюю банку консервов — долой, запасную обойму к ТТ — долой. Вот что, нужен ли мне пистолет? Утром Стриж неназойливо намекнул, что лишний пистолет в группе не нужен, а мне и автомата вполне хватит. Сдам‑ка я ТТ на хранение вместе с документами старшине оперативного отдела. Кстати и блокнот свой толстый в клеёнчатом переплёте тоже ему сдам. Для записей там хватит и тоненькой тетрадочки. Вот мешок и полегчал!

Мне долго не удавалось заснуть, знобило. Что-то часто тебя стало знобить, Климов. Неужели нервничаешь? Малодушная мыслишка ковыряется в голове: напросился-таки на «запредельный» вариант… Ведь была же возможность красиво отойти: я же лазил с разведчиками к самой вражеской траншее, брал языка, попал под обстрел… Чего тебе ещё нужно? Заглянуть в самую преисподнюю? Может, ты сам не знаешь, чего хочешь, а, Климов? Да нет, я знаю, чего хочу. Я хочу иметь полное моральное право писать и об этих людях, и о жизни вообще. Я хочу стоять вровень со Стрижевским, я хочу уважать себя и хочу, чтобы меня уважали другие. Я хочу, чтобы Симонов не пожалел о своей рекомендации. Я просто не могу быть другим, таким уж меня мама родила… А что знобит, так это просто от перевозбуждения, недаром Олег рекомендовал глотнуть перед сном водки. Я нащупал в мешке флягу и, вытащив её, сделал большой глоток. Действительно полегчало. Я стал проваливаться в сон. В эту ночь приснился мне Юрка, друг мой по институту, по училищу, по жизни…

Юрка Лаптев, друг мой сердечный! Мы как-то сразу подружились, едва познакомились на вступительных экзаменах в институт. У нас было очень много общего и в биографиях, и в отношении к жизни. Мы и родились оба двенадцатого сентября двадцать первого года. Учились в одной группе, жили в одной комнате в студенческом общежитии. Он писал немного странноватые стихи, любил исполнять их под гитару. При всей своей странности эти стихи и песни притягивали слушателей, их хотелось слушать ещё и ещё. Считалось, что Лаптев целиком нацелен на стихотворчество. Он действительно был постоянным участником семинаров, темой которых была поэзия. Мало кто знал, что Юрка пишет ещё и прозу, только он её никому не давал читать, даже друзьям. Мне он всё-таки дал прочесть две толстенные тетради, в которых разместилась «вещь» под названием «Миры, что рядом». Юрка честно предупредил, что «вещь» до конца не завершена, что в ней пока больше вопросов, чем ответов. Проза его оказалась ещё более странной, чем стихи. Я потому и сказал о ней «вещь», что не нашёл ей определения. Роман — не роман, повесть — не повесть… Да и по жанру смесь фантасмагории с философией. Я многого там не понял, отдельные главы мне показались скучными, а некоторые читал с напряжённым интересом. Книга, среди прочего, содержала фабулу, которая особенно меня поразила. Речь шла о фантасмагорическом мире живых литературных персонажей существующих и несуществующих книг. Большинство из этих персонажей и не знают (а если им говорят, то не верят), что они являются марионетками в руках Творца (читай — автора). Другие начинают осознавать своё положение, но им от этих знаний только хуже. Самое незавидное положение у персонажей заднего плана. Они безлики, жизнь их совсем невыразительна. Если главные герои волей Творца наделены яркой судьбой, если они выходят сухими из любой воды, то персонажи заднего плана, как солдаты короля или гвардейцы кардинала, гибнут пачками, не успев влюбиться, жениться, родить детей… Творцу некогда и незачем было тратить время на такие пустяки. А ведь это всё живые люди, каждый из которых носит в душе целый мир. Но Творцу некогда, да и незачем с ними возиться, они нужны только как фон, оттеняющий главных героев. Однако если какой-то герой сдуру или по случайности проявлял самостоятельность и отклонялся от начертанной линии, то мог случайно попасть в другой сюжет (то есть в другую жизнь), где ему места среди главных героев не было. И катился тогда бывший герой в безликую, заготовленную на убой толпу… Управляли деятельностью персонажей наместники Творца. Они же контролировали параметры основной линии, не позволяя ей пересекаться с линиями других романов. Но настоящий главный герой Юркиной книги был действительно рыцарем без страха и упрёка, при этом Юрка умудрился создать образ героя очень реальным, осязаемым. Не придуманным! Юркин герой искренне верит в идеалы мифического светлого будущего, которые ему подсовывают власть имущие, посылая умирать за эти идеалы. Основным качеством Юркиного героя была ответственность за людей, которые по каким-либо причинам прибивались к нему, становились под его начало. По мере чтения книги становилось абсолютно ясно: герой не бросит этих людей ради спасения своей жизни, и это свойство для него также естественно, как дыхание. Судьба бросает его с линии на линию, наместники Творца и их свора подставляют и предают его каждый раз, при этом всё время герой стоит перед вечным выбором между нравственным и безнравственным… В целом «вещь» была необычной, я бы сказал — непривычной. К тому же трудно было смириться с ощущением незавершённости событий, хотелось бы, чтобы конец был более определённым. Многое имело прямую аналогию с существующей реальностью. А надо сказать, что при всей моей наивности и вере в светлое будущее всего человечества, многое в нашей жизни меня интуитивно отталкивает. И мне было очевидно: такую книгу не только не напечатают, но и взгреют за неё. Юрке об этом я честно сказал, а также признался и в том, что многого не понял, и попросил это непонятое объяснить. Он же грустно ответил: «Раз даже тебе надо объяснять, то что же говорить о других? Если написанное требует объяснения, значит либо читатель плох, либо писатель плох. Меня не устраивают оба варианта». На этом разговор о его прозе закончился и больше не возобновлялся. А вот о поэзии мы говорили по-прежнему много. Читали другу свои новые вирши, критиковали безжалостно и свои и чужие стихи, радовались своим и чужим удачам…

Вообще-то главным Юркиным свойством являлась необходимость задавать себе (а часто и другим) огромное количество вопросов. В основном это были вопросы философско-этической направленности, что, впрочем, не исключало и массы других направлений. Решал он свои же вопросы исключительно для себя самого, без малейшей мысли что-то где-то доказывать, публиковать. Читал он безумно много, не вылезал из библиотек. Утром, бывало, проснёшься — он уже читает (а может — ещё читает). Он бесстрашно «замахивался» на философские авторитеты. Не в смысле, что громил их с трибуны. Просто он, изучив очередные труды очередного писателя или философа, формировал своё представление о предмете и не боялся, если это его представление в корне расходилось с основоположниками. Например, в одном разговоре со мной, громя Кампанеллу за его несостоятельный «Город солнца», он попутно (кратко и доходчиво) объяснил мне, почему и Коммунизм по Марксу тоже утопия. Как ни наивен я был, но понимал, чем могут кончиться такие изыскания, и попросил Юрку больше ни с кем не обсуждать эту тему. Юрка же ответил, что этот вопрос для него решён раз и навсегда, а значит без крайней надобности к нему и возвращаться незачем, тем более сейчас ему гораздо интереснее понять природу богоискательства Канта. (Час от часу не легче, подумал я.) Как-то раз, когда он забрёл в очередные дебри непознаваемого, я шутливо сказал ему, что нельзя так разбрасываться, что нельзя объять необъятное. «А чего же ты хочешь? Жизнь — это сплошные вопросы! Или лучше сделать вид, что их не существует?» — ответил он очень серьёзно.

До окончания института оставалось совсем немного, когда началась война. Призвали нас одновременно в конце августа сорок первого. Мы вместе явились в военкомат, а потом вместе ехали в одном вагоне, рядом с другими такими же призывниками. Были мы одеты в то, в чём пришли на призывной пункт, и, естественно, ни о каком оружии и речи не было. Хотя вру, речь как раз была: кто-то кому-то где-то сказал, что экипируют и вооружат нас на месте прибытия. Опять же по слухам — нас должны были везти в район Ленинграда, но где-то разбомбили пути, и нас повезли в объезд. Часа два мы стояли на станции Савёлово. В Савёлове к нашему эшелону подцепили ещё три вагона с призывниками. Они были призваны из Калининской, Псковской и ещё более северных областей чуть ли не месяц назад, перекочёвывали из накопителя в накопитель, пока не попали в Савёловский, где ждали уже неделю. Местный военком едва ли не под пистолетом заставил нашего начальника поезда подцепить дополнительные вагоны с новобранцами, и мы тут же тронулись дальше. Ехали медленно, с частыми остановками. Через сутки попали в переплёт. Иначе и не назовёшь наше положение. Впереди был разбомблён железнодорожный мост и, как оказалось, сзади нас путь тоже отрезан, так как ближайшую станцию немецкая авиация прошлой ночью раздолбала в дым, вместе с находившимися там эшелонами. Так война впервые показала нам свои коготки… Ещё почти сутки неизвестности, пока начальник нашего эшелона искал связь, пока нашу судьбу кто-то где-то решал. Эти сутки мы провели в эшелоне. Рядом было поле с турнепсом, мы выбегали из вагонов, рвали турнепс и утоляли голод. К счастью, нас не бомбили. Дальше нами распорядились так: приказано было оставаться на месте, ждать прибытия ремонтников и помогать им в восстановлении моста. Бедлам и неразбериха были жуткими. Единственный офицер, сопровождавший нас и являющийся нашим командиром, оказался суетливым, крикливым, беспомощным человеком. Он даже не сам догадался разбить нас на группы и назначить там старших. На вопросы типа: «А что мы будем кушать? Домашний харч кончается…» — он только кричал, что надо было раньше думать и взять жратвы побольше. Не буду подробно вспоминать этот отрезок нашей с Юркой службы. А коротко события развивались так. Когда прибыли ремонтники, наладился хоть какой-то порядок. Часть наших ребят под руководством спецов работала на мосту, часть наладилась в соседние деревни на уборку картошки и на другие работы (за продукты, разумеется). Многие там же и ночевали. А если быть правдивым до конца, то скажу, что часть ребятишек (в основном из «савёловских» вагонов) просто разбежалась и в эшелон уже не вернулась. Из песни слова не выкинешь! Что было — то было…

Эшелон прибыл в город Череповец, и нас загнали на запасной путь. Опять неизвестность. Приказ: из вагонов не выходить. Прошёл час, три… Мы с Юркой решили сбегать на станцию — может, удастся обменять что-нибудь на курево… Пока бегали, искали, меняли — кошмар: наш эшелон ушёл! Мы стоим обалдевшие, и мысли у нас самые похоронные: патруль, комендатура, дезертирство, трибунал… Потом стали логически рассуждать: мы в цивильном, значит патруль нас не сразу возьмёт. А если и возьмёт, то документы, удостоверяющие личность, у нас при себе. Ещё есть справки, где сказано, что мы отчислены из института в связи с призывом в Красную армию. Есть повестки и приписные свидетельства с отметкой военкомата о призыве. И мы же не прячемся, мы хотим скорее на фронт! Короче, решили явиться в либо в ту же комендатуру, либо в местный военкомат. Где их только искать? Начальник вокзала наверняка знает. Вошли в здание, разыскали нужный кабинет, около которого толпа, жаждущих попасть к начальнику на приём. Ждём. Тут из кабинета выходит военный, по петлицам — подполковник. Мы к нему: «Товарищ подполковник, разрешите обратиться?» Разрешил. Объяснили коротко суть дела и попросили подсказать, куда нам надо явиться. «А документы у вас есть? Или тоже в эшелоне оставили?» Предъявили документы. Он внимательно их проверил и сказал: «Ну вот что, орёлики, пойдём‑ка со мной, у меня и поговорим». Идти пришлось не очень долго, через несколько кварталов подполковник подвёл нас к трёхэтажному зданию, казённым видом напоминающему школу. У входа стоял часовой, он козырнул подполковнику и пропустил нас в здание.

Проведя нас в кабинет, подполковник сразу, без предисловий, объяснил нам, что он является начальником Лепельского военного пехотного училища, эвакуированного сюда из города Пепеля. Он же, по совместительству, является начальником череповецкого гарнизона, поскольку весь военный гарнизон города и состоит из курсантов его училища. И он, подполковник Куракин, данной ему властью, зачисляет нас курсантами вверенного ему училища. Потом уже менее официальным тоном, даже как-то по-домашнему, сказал, что в армии ощутимая нехватка младшего комсостава, что срок обучения курсантов резко сокращён. После четырёх месяцев обучения нас выпустят младшими лейтенантами, командирами взводов. А ещё он доверительно добавил, что образовательный уровень контингента, направляемого в училище теми же военкоматами, страшно низок. Семь классов — это мечта, это даже очень хорошо. Недавно в числе вновь прибывших обнаружилось несколько человек абсолютно неграмотных. Как пропустили? Их, конечно, отправили рядовыми на фронт. Так что два московских студента — находка для училища, и что на нас будут смотреть, как на правофланговых. «Кстати, а военная подготовка у вас в институте была?» — спросил он. «Была, товарищ подполковник. Мы даже прошлым летом успели пройти полевую практику в Гороховецких военных лагерях. Мы даже зачёт по военной практике сдали на тему: стрелковый взвод в наступлении. Только вот званий командиров запаса нам не присвоили».— «Знаю, знаю. Приказ был наркома обороны Тимошенко — отменить военную подготовку в гражданских ВУЗах. И присвоение студентам командирских званий отменить. Видно, не хотели Гитлеру лишний повод давать для обвинения нас в милитаризации. Дескать в СССР на словах готовят столько-то офицеров, а на деле гораздо больше. Уж не к агрессии ли готовятся?» Подполковник что-то написал на листочке и с этим листком подошёл к карте, висевшей на стене, с минуту смотрел на неё невидящим взглядом. Сказал, обращаясь к карте: «Нам бы день простоять, да ночь продержаться». Потом отдал нам листок и приказал: «А теперь отправляйтесь на первый этаж в комнату два‑Б, там лейтенант Романцев вас оформит и скажет, что и как».

Четыре курсантских месяца в городе Череповце сорок первого года… Много это или мало? У каждого своя мерка, у каждого своя память. Подъём в пять тридцать, вместо зарядки — пробежка два, а то и три километра, скудный завтрак (перловка) и занятия до обеда, в обед та же перловка, только разбавленная водой, на второе перловая каша, только политая жиром, чай. И занятия до ужина. На ужин… После ужина политинформация.

Отбой в двадцать три тридцать. Уже через полмесяца начались полевые учения. Бесконечные марш-броски, с постоянно увеличивающейся дальностью. Наша рота считалась пулемётной. Из курсантов этой роты, в которую были собраны ребята чуть пограмотнее других, готовили командиров пулемётных взводов и рот. Эти архаичные подразделения ещё существовали в Красной армии. Они порой несколько восполняли нехватку артиллерии. Например, батарея из четырёх или шести пулемётов «Максим» могла вести по скоплению противника массированный огонь с закрытых позиций (практически навесным огнём). Стрельба корректировалась наблюдателем по артиллерийским принципам. При марш-броске пулемёты приходилось нести на себе. При этом пулемёт разбирался на три составные части: станок, щит, ствол с приёмником. Самым тяжёлым был станок, впрочем и остальное было не многим легче. Самым стандартным был бросок на тридцать километров, но бывало и пятьдесят. Два раза было сто! Надо ли говорить, что при такой нагрузке и таком питании мы были не просто голодны, а очень голодны. Жрать хотелось даже во сне. Кто сказал, что к голоду можно привыкнуть? Смотря какой голод! Говорят, если совсем не есть, то чувство голода атрофируется. Может, и так. Но если тебя кормят мало и регулярно — чувство голода держит тебя мёртвой хваткой, это я утверждаю. Что ещё, кроме марш-бросков и голода, запомнилось из той курсантской жизни?

Вот первый всплывающий в памяти эпизод. Проблему с питанием решили как-то облегчить путём рыбной ловли. Для этого выделялось двое курсантов во главе с офицером. Рыбная «ловля» осуществлялась самым варварским методом. Рыбу глушили гранатами. Технология была следующая: на одном из весьма дальних озёр (километров двадцать от города) мы держали лодку-плоскодонку. С утра «рыболовы» отправлялись туда с мешками гранат за спиной. На озере группа садилась в лодку: курсанты гребли, офицер сидел на корме, гранаты выкладывались на дно лодки перед ним. Гранаты были системы Ф‑1 (лимонки). Метрах в двадцати от берега офицер начинал работу. Он готовил их к «бою» и опускал с кормы в воду. На определённой глубине гранаты рвались и глушили рыбу. Всё вроде бы просто. А в тот день всё пошло наперекосяк. Я тот день — первое ноября — на всю жизнь запомнил. Отрядили нас с Юркой за рыбой под началом лейтенанта Свиридова, командира нашего взвода. Сначала всё шло как надо: мы гребём, упираемся, а Свиридов гранатами занимается. И как так получилось, что он готовую к взрыву гранату из рук выпустил — да в лодку?! Потом-то мы догадались, да и не в этом суть. Вот лежит эта граната среди других, вроде она, вроде и не она. Счёт идёт на мгновения. У Ф‑1 среднее время до взрыва после отпускания предохранительной скобы всего три-четыре секунды! И мы все трое сиганули за борт! Взрыв! Осколки визжат! До берега метров двадцать или тридцать. Мы в шинелях! Умудрились их сбросить, кое-как доплыли до берега. Череповец — это Вологодская область, это не Сочи. Могло в тот день и очень морозно быть, но нам и тут повезло. Было ниже нуля, может так три-пять градусов и без ветра. Лейтенант наш командует: «Ребята, бросок на двадцать километров, бегом марш!» И мы побежали… Свиридов только командует время от времени убавить или прибавить темп…

Надо отметить, что спортсменом он был отличным. Из-за этого и курсантам часто приходилось терпеть от него. Он органически не понимал, почему это курсант не может выполнить то, что может выполнить он. На марш-бросках он был просто зверь! Бывало курсант взмолится, говорит: хоть убейте, хоть на фронт отправьте, не могу больше… А он: «Лентяй! Другие могут, а ты нет? Ты и на фронте будешь ныть, мол, не могу? А ну вперёд, а то в трибунал отдам за неподчинение командиру! Один раз (тоже на марш-броске) мы шли мимо бывшего капустного поля. Капусту убрали, но отдельные порченые кочаны и оборванные листья лежали по краю. Голодные курсанты стали выбегать на раскисшее осеннее поле, хватить эту капусту и есть её тут же на марше. Сначала лейтенант смотрел на это сквозь пальцы. Понимал же и сам, что такое голодное брюхо. Потом интуиция подсказала ему, чем эта капуста может обернуться: «Отставить! Прекратить есть капусту, выкинуть её! Вас же понос разнесёт на марше, нам идти ещё целый день!» Кто-то послушался и выкинул, кто-то просто не успел много съесть, но кто-то и обожрался с голодухи. И вот уже через пару часов их колонны послышалось: «Товарищ лейтенант, разрешите выйти из строя! Товарищ лейтенант…» На первый раз он разрешил, приказав всему взводу остановиться и оправиться. Но история уже через час повторилась. Тут уж лейтенант прервал «разговорчики в строю», сказав, что до привала ещё два часа и будете идти без остановки. А «поносники» пусть в штаны оправляются, умнее будут. Просьбы одного из несчастных не прекращались долго, пока рядом идущие не взмолились: «Товарищ лейтенант разрешите ему выйти из строя, от него воняет, спасу нет!» Только после этого лейтенант скомандовал остановку и обратился к нам со словами: «Я вам не враг, и меньше всего хочу вас мучить. Но впереди фронт, и если вы не привыкнете выкладываться до последнего, то погубите и своих бойцов и себя. Из-за пустяка, из-за гнилого кочана капусты погубите. Из-за неумения просто быстро пройти пятьдесят километров… Пять минут отдыха. Кому надо — оправиться. Больше поблажек не ждите». И действительно, проступков не спускал… Например, некоторые курсанты повадились ночью ходить по большой нужде не в туалет, что стоял в отдалении от основного здания, а прямо у задней стены, чуть ли не под окнами. Холодно им было бегать до общего домика. (В нашем здании давно уже не функционировал нормальный туалет.) Так вот, когда одного курсанта поймали на месте «преступления», то лейтенант заставил его руками своё дерьмо в сортир относить. Жестокость ли это? Не знаю. Знаю, что для своих курсантов он отстаивал каждый положенный грамм пайка, каждую минуту отдыха, которую так и норовили урвать у нас для выполнения каких-нибудь побочных нужд. Когда один курсант на учении сломал ногу, лейтенант нёс его наравне со всеми. А вот ещё штрих к портрету Алексея Васильевича Свиридова: поскольку он не курил, мог бы обменивать табак на что-то съестное, как это делали другие. Он же отдавал свой табак курсантам. А главное: он все марши выполнял вместе с нами и выкладку нёс на себе такую же.

…И мы добежали! Добежали до самого училища, и что интересно — никто из нас даже насморка не схватил. А почему взрыв нас не убил? Ведь детонировало не меньше двух десятков гранат! Всё тоже чудо или его величество случай — взрывная волна почему-то пошла строго по вертикали. Видимо, получился так называемый направленный взрыв.

Другой запомнившийся эпизод связан с подполковником Куракиным. Началом этой истории послужила моя случайная встреча (опять же на вокзале) с одним московским знакомым. Меня послали за чем-то на вокзал, и я шёл по запасным путям вдоль очередного эшелона. Вдруг меня окликнули по имени. Ба! Это Феликс Фролов, я его знал студентом, когда он обитал в нашем общежитии. (Один этаж нашего общежития одно время занимали студенты горного института). Феликс успел окончить этот институт прямо перед началом войны. С присвоением званий у них была точно такая же история, но гляжу — Феликс в лейтенантской форме, с пистолетом в новенькой кобуре. Начались расспросы. Выяснилось, что командир их бригады обладает полномочием от имени командарма присваивать военнослужащим младшие офицерские звания. Это право дано ему и некоторым другим старшим командирам. Феликс, увлечённо жестикулируя, бубнил: «Наш командир — золото! Настоящий фронтовик! Он Звезду Героя ещё за Монголию получил. Очень толковый. Сразу понимает, что к чему. Мы же готовые офицеры. Кому, как не нам, звания присваивать? Вот и дал мне сразу лейтенанта! Слушай, зачем тебе в училище гнить, шагистикой заниматься, на тыловом пайке пухнуть? Пошли к нему, у нас командиров взводов некомплект. Он черкнёт пару строк твоему начальнику, и тебя отпустят к нам. Ты же не в тыл просишься. Что? И Лапоть с тобой? Вот здорово! Вместе и проситесь к нам!» А ведь он быстро обработал меня. Отвёл в штабной вагон, представил комбригу. После недолгих разговоров он подписал мой рапорт и велел подписать его у нашего начальника. (На Лаптева я тоже получил «добро».) Рванул в училище, успел переговорить с Юркой, и мы попросились на приём к нашему подполковнику. Куракин выслушал нас молча. Сказал: «Сейчас обед, идите в столовую. А после отбоя пусть Климов ко мне явится». Стало ясно, что он нас не отпустит… Что про нас подумает Феликс и его комбриг? Конечно, решат, что мы струсили, что хотим в тылу ещё побыть…

После отбоя я, как приказано, явился к подполковнику. Он предложил сесть, закурил и предложил мне. «Послушай, сынок, войны на твою долю — ох как ещё хватит! Ещё навоюешься, надеюсь. Надеюсь, потому что ведь и в первом бою убивают. Куда ты торопишься? Думаешь, в институте военную подготовку прошёл? Да тебе хоть дали толком пострелять? Побыл в Гороховцах и думаешь, что стал офицером? Да мы тут из кожи вон лезем, чтобы хоть чему-то вас научить за эти четыре отпущенных месяца. Да! От большой нужды мы даём лейтенантские кубики восемнадцатилетним пацанам и даём им право командовать людьми. Людьми! Пойми, это не пешки на доске. Ну отпущу я тебя сейчас на фронт. Ну дадут тебе досрочно звание. Хорошо, если судьба пощадит, и ты необходимые знания накопишь в бою. А если нет? Если по незнанию в первом же бою и людей положишь и сам сгинешь? Что толку-то! Свиридов ваш всю финскую прошёл, уж он знает, чему вас учить. А то, что у него наград нет — так та война была для нас, чтоб ты знал, не победной. Орденов да медалей за неё мало давали. Так что давай-ка учись, пока есть возможность. Тут хоть голодно, но кормят регулярно. Тут хоть мало спите, да на койках, на простынях и под одеялами. Тут, наконец, крыша над головой. А в окопах сейчас холодно, мокро. Я уж не говорю, что там убивают. Так что не торопись туда, а учись серьёзно. Вот новый, крупнокалиберный, пулемёт изучать начнём… И вот ещё что: болтай поменьше! А то тут на тебя форменный донос написал один наш курсант. Хорошо у нас политрук толковый, ко мне с этой бумажкой пришёл…» Из дальнейшего разговора выяснилось, что в политдонесении я практически обвинялся в антисоветской пропаганде. Дескать, говорил я, что наш советский рубль — это пустая бумага, и что официальные государственные цены не имеют ничего общего с действительностью. Далее Куракин сказал: «Я не знаю и не хочу знать, что ты там говорил на самом деле, хода я этому доносу не дам, но ты прекрати всякие посторонние разговоры! Всё, разговор окончен! Иди спать!»

Когда я той же ночью передал наш разговор Юрке, он без увиливаний сказал, вернее прошептал: «Про фронт я совершенно с ним согласен, но не мог же я остаться тут, если бы ты пошёл на фронт. А про донос яснее ясного. Помнишь, после политинформации Русаков к нам подошёл, объясните, мол, братцы-студенты, что такое инфляция?» Ну конечно я вспомнил. Подкатил Русаков к нам с этой просьбой, говорит: «Политрук научные термины употребляет, непонятные. Растолкуйте, о чём речь?» Я растолковал, как попроще, примеры живые приводил. Антисоветского ничего в моих объяснениях не было, а то, что на рубль ничего купить нельзя — любой знает. А эта сволочь, значит, так со мной обошлась. Чем же я ему не угодил? Тут Юра мне и подсказал: «Он на должность помкомвзвода метит, а Свиридов недавно обмолвился, что Климов — один из лучших. Вот и решил он проверенным способом действовать. Игра стоит свеч, ведь с той должностью могут и в училище оставить. Но мы-то фронта не боимся, так что плюнь ты на это дело. А с эти гадом, даст бог, ещё сквитаемся». Ах, друг мой Юрка! Как же тепло мне стало от его слов. Как облегчал он мне жизнь весь этот нелёгкий период. Когда выдавалась возможность, мы предавались интеллектуальным пиршествам, читая наизусть стихи. Он их знал гораздо больше, в том числе и те, которые не всякий имел возможность прочитать. Он читал мне стихи Есенина, Цветаевой, Ахматовой, Гумилёва, Белого… Он читал мне наизусть рассказы Аверченко… От одной темы он только уходил, от своей книги, название которой врезалось мне в душу: «Миры, что рядом»… Однажды я пробовал его раскрутить на разговор об этой книге. Стал расспрашивать, что он подразумевал в тех или иных случаях. «Ответов нет,— сказал он,— лишь сплошные вопросы». Где эта рукопись? Юрка ответил, что оставил её у одной девушки. Вот как! У Юрки есть девушка, а я и не знал, и никто из наших ребят не знал. Я упрекнул друга, мол, мне бы уж мог сказать. «Тогда не мог»,— ответил Юрка и вдруг вынул из пакетика с документами маленькую любительскую фотографию. На пеньке сидела девушка, головка её была чуть наклонена отчего косы спускались почти до земли. Смотрела она не в аппарат, а немного в сторону. Взгляд был грустный. «Красивая»,— сказал я. «Красивая»,— как эхо откликнулся Юрка. Расспрашивать о сердечных делах у нас с ним было не принято, а больше он ничего и не рассказывал.

Новый сорок второй год мы успели встретить в училище. Тридцать первого декабря подполковник нас поздравил с Новым годом и прозрачно намекнул, что наш выпуск — дело двух-трёх дней. И точно, второго января первую роту курсантов выстроили на плацу и зачитали приказ о присвоении каждому из нас воинского звания младший лейтенант. Торжественно вручили «кубари», которые мы немедленно прикрепили на петлицы. Праздничный обед мало чем отличался от обычного, разве что величиной порции. Каждому вручили пакет с предписанием по месту дальнейшего прохождения службы. К нашей радости мы с Юркой опять вместе. (Видно, из-за того, что наши фамилии по алфавиту в списке стояли рядом.) Отбытие объявили на завтра. Я, Юрка и Володя Ковалёв решили подойти к Свиридову, чтобы поблагодарить за науку. Он к тому моменту был уже командиром роты. Многие на него держали зуб, считая его службистом и придирой. А мы так уже не считали. Невзирая на неодобрительные взгляды некоторых бывших курсантов, мы подошли к лейтенанту и громко (чтоб все слышали) поблагодарили его за науку, за переданный нам военный опыт, приобретённый им на финской войне. Он не ожидал, и был явно тронут. Смущённо жал нам руки. Мы тут же спросили, почему он не говорил нам, что был на финской войне? «А гордиться нечем. Как вспомнишь, сколько там глупостей мы наделали, так впору от стыда под снег спрятаться»,— очень тихо ответил он нам. …Уже на другой день мы убыли в действующую армию.

Относительно свежий полк, в который мы попали, получил приказ деблокировать окружённую под Вязьмой кавалерийскую часть. Командующий нашим полком, капитан Иванов, был, как кто-то сказал, из молодых да ранних. Он метался вдоль окопов, сорвавшимся голосом призывал идти вперёд, за Родину, за Сталина! Атаковали по ровному белому полю, каждый раз откатываясь назад и оставляя на снегу сероватые бугорки. Скоро этими бугорками было покрыто всё поле, а командир матом и пистолетом снова и снова поднимал людей из окопов. Через день поредевший полк наскоро пополнялся маршевыми ротами и всё повторялось снова. После многодневных атак нам удалось прорвать кольцо окружения, войти в прорыв и создать коридор для выхода окружённых. Но немцы мощными фланговыми ударами перерезали этот коридор, более того, заставили наши части отступить восточнее рубежей, занимаемых ранее. Наш полк оказался разорванным на две части. Одна соединилась с кавалеристами, пополнив ряды окружённых. Другая отступила. Нам с Юркой не повезло, мы оказались в окружении. Сводная наша группа закрепились на окраине крошечной деревеньки, которая носила название Сидоровы Трошки. Немцы изредка лениво нас атаковали, прощупывая нашу оборону. Очевидно у них уже не было сил для активных действий. Сил явно не хватало и у нас, но наш командир, вопреки очевидному, снова и снова поднимал нас на прорыв.

При одной из очередных попыток пробиться меня ранило в ногу и в голову. Я остался лежать без сознания метрах в тридцати от нашей передовой линии. Вытащить раненых не давал немецкий пулемёт, неуклонно пресекавший любое движение на поле. И всё же Юрка пополз ко мне, и что удивительно — дополз. И обратно доволок. Немец в него попал, когда мы были почти в недосягаемости. Почти…

…На войне каждый день длинный. Если считать с момента нашего прибытия на фронт — Юрка прожил на войне тридцать девять дней. Из них девять дней он умирал. Мы лежали в подвале полуразрушенного дома, где разместили часть раненых. Ему было очень тяжело, пуля застряла в животе, начинался перитонит. И всё же он ещё пытался чего-то записывать. Пару раз я видел, как он что-то писал карандашом в своей тетрадочке. О своём положении он сказал только раз: «Проклятая боль отнимает у меня возможность даже думать». Он долго смотрел на меня своими ясными, всё понимающими глазами и добавил: «Я даже не знаю, чем кончилась моя книга… Осталось столько вопросов… А может, на них и нет ответов?» Он умер в последний день февраля. Прежде чем политрук забрал Юркины документы, я вынул из них конверт с фотографией девушки с косами до земли. На конверте был и обратный адрес: город Севастополь… Его тоненькую ученическую тетрадь, найденную в мешке, я тоже взял себе. В тот момент у меня не было сил её читать. И потом было не до этого. Я прочёл его записи только после выхода из окружения. Там, среди прочего, я прочёл и очень тяжёлые стихи, написанные, видимо, в эти последние февральские дни и отражающие всё его отчаянное физическое и моральное состояние:

А ведь за все девять дней я не слышал от него ни единой жалобы и, поверьте, ни единого стона…

На последней странице его тетрадочки были крупно написаны всего два слова, обведённые несколько раз. Он написал: «СПЛОШНЫЕ ВОПРОСЫ»…

В той же тетрадочке я нашёл философские стихи о трагической сущности героизма, которые я поставил бы эпиграфом к повести о нём самом, если бы таковая была. Первая строфа этих стихов начинался так: «Когда герой не человек, а лишь прекрасный миф…»

С тех пор я видел много смертей. Страшно признаться: даже привык к ситуации, когда только что разговаривал с человеком, а вот его уже нет. Но Юркина смерть сидит у меня в сердце, как игла, как осколок. Я ни на минуту не забываю его чистых глаз, его взгляд, отражающий всю муку и отчаяние уходящей жизни. С его смертью потерялось что-то очень важное, что-то очень необходимое мне. Я не могу точно объяснить это состояние. Наверно, это что-то от потери смысла жизни вообще. Наверно, так тоскует душа. Зачем, зачем все вокруг? Зачем внутри меня целый мир, если вот так просто он превращается в ничто? Сплошные вопросы…

Наступило утро тринадцатого июня. Сегодня разведка боем и переброска…

…Зачем он мне приснился перед уходом на ту сторону? Говорят, что если умершие во сне тебя зовут, то нельзя идти к ним. Примета плохая, к смерти. Но Юрка не звал меня никуда, он просто смотрел на меня своими ясными глазами и молчал. Смотрел и молчал. Его взгляд не оставлял меня всё утро, хотя дел было по горло, и они должны были поглотить меня целиком. К обеду стало поспокойнее, практически все вопросы решены. Пошли к танкистам тренироваться в размещении и высадке из танка. Оказалось, что первоначальное решение размещаться в танке по трое явно не подходило. Вместе с двумя танкистами получалось пять человек плюс оружие, рюкзаки, рация… Утрамбоваться ещё кое-как было можно, но в дальнейшем… При всех вариантах нашего размещения высадка из танка через донный люк превращалась в чрезвычайно сложный и долгий процесс. Да и механик-водитель был сильно скован в действиях. Поэтому решено было размещаться в трёх танках по двое. Разделились так: Я с Летуненко, Стрижевский с радистом Лариным, Евсеев с Ракиным. За несколько часов общения с танкистами мы успели с ними как-то сблизиться. Я давно заметил, что на фронте сближение людей происходит гораздо быстрее, чем в мирной жизни. Командир «нашего» танка (он же командир танкового взвода) — лейтенант Павел Несветаев. Родом из Вологды. Скуластое лицо, серые глаза, чуть заострённый и вздёрнутый нос. Основное моё с ним знакомство состоялось за импровизированным обедом, в перерыве между нашими упражнениями. Несветаев ел пустую кашу, в то время как на столе стояла открытая банка тушёнки, заботливо разогретая на костре. Танкист, раскладывающий тушёнку по котелкам, почему-то Несветаеву мяса не положил, а когда я, чтобы исправить оплошность, пододвинул тушёнку поближе к командиру, тот же танкист сказал: «Не надо, он не будет…» Почему Несветаев не ел мяса, я узнал несколько позже, от всезнающего Летуненко. В целом же, в результате моего короткого знакомства с Павлом и из рассказов Летуненко, нарисовалась следующая картина. Павлу Григорьевичу Несветаеву девятнадцать с половиной лет. В мае сорок третьего, закончив ускоренный курс танкового училища, младший лейтенант Несветаев попал на Курскую дугу и свой первый бой принял под Прохоровкой. (Что там творилось на самом деле я только слышал от одного корреспондента. Но ни в одной газете не было ни намёка, что наши потери были огромны. Во многих танковых батальонах не осталось ни одной машины…) Несветаеву повезло, он остался жив и даже не ранен, хотя его танк был подбит прямым попаданием снаряда. Тут, кстати, он отметил, что в том бою их танковый батальон был укомплектован английскими танками типа «Черчилль». На этих танках экипаж защищён спереди не только бронёй, но и двигателем. Это и спасло экипаж Несветаева при прямом попадании снаряда, пробившего лобовую броню, так как удар принял на себя двигатель… Той же ночью, после страшного дневного боя танкисты у костра готовили какую-то пишу. Очумевший, ничего не соображающий Павел, к тому же хлебнувший спирта, жевал подсунутый кем-то кусок поджаренного на костре мяса. А утром оказалось, что какой-то «шутник» дал молодому парню кусок человеческой руки, «поджаренной» в горевшем танке. Павла рвало кровью… После этого он физически не мог есть мяса, как бы голоден он ни был. Его просто выворачивало наизнанку… Но никто из знающих эту его слабость никогда не смеялся и не шутил по этому поводу. Танкисты любили и уважали Павла, в свои неполные двадцать лет он уже был ассом танкового боя. С разведчиками Несветаев взаимодействует не впервые, так как на его взвод возложены функции танковой разведки. Это именно с Павлом разведчики Стрижа обнаружили артиллерийскую засаду около Ключарей, и Павел лично разбил эту батарею. Стриж намеренно определил меня в танк к Несветаеву, подчеркнув, что так он будет меньше волноваться за корреспондента. «Он танк знает лучше конструктора, водит — как Бог, стреляет — как Бог», — такую краткую, но ёмкую характеристику дал Стрижевский Несветаеву.

Я часто размышлял о феномене фронтовых встреч, симпатий. Как правило, фронтовые встречи коротки, а люди такие разные. Одни из них стираются из памяти сразу или чуть позже, другие остаются навсегда. Несветаев — из тех, кто остаётся навсегда. Хотя сколько мы были рядом? Полдня… Очень краткая лекция об особенностях и возможностях танка, несколько необходимых примеров из боевой практики, пара коротких охотничьих баек из довоенной жизни. И, конечно же, бой, прорыв… И вот уже в тайниках моей памяти навсегда его лицо — скуластое, твёрдое, словно вырубленное из камня… И дело не только в том, что и личность, и судьба его весьма незаурядны. Предполагаю, что в человеческой душе есть ещё какие-то неведомые струны, и когда они звучат в унисон со струнами другого человека — получается это самое «навсегда».

Тот ночной разговор я записал в форме рассказа Олега Стрижевского. Мне же досталась роль слушателя, иногда задающего наводящие вопросы…

В конце февраля сорок пятого я был послан редакцией в 1‑й стрелковый корпус 54‑й армии. Корпус в это время находился в Прибалтике. Там наши войска зажали немцев в так называемом «Курляндском котле» и штурмовали его практически непрерывно. Попытки взломать немецкую оборону были безуспешны, а наши потери были ужасающими. Однако это не останавливало командование, и дивизии вновь и вновь шли на штурм. Артподготовки длились сутками. За пять километров от фронта земля гудела под ногами. Этот гул был слышан даже в штабе корпуса, где я в тот момент находился, пытаясь по штабным линиям связи отправить в Москву свои корреспонденции. Для того, чтобы это осуществить, нужно было буквально сутками дежурить на узле связи, ожидая, когда там организуется свободное «окно». Вот тут-то я буквально столкнулся со Свиридовым — своим бывшим командиром роты курсантов в Лепельском пехотном училище. Он сразу меня узнал: «Ба, курсант Климов, Виталик, ты меня по службе обставил, гляди-ка, капитан!» Обнялись. Был уже совсем поздний вечер, и Свиридов позвал меня к себе в гости. Обитал он в одноэтажном сооружении с крошечными окошками, назначение которого не угадывалось. Внутри оно было разделено на несколько отдельных помещений. В одном из них жил, вернее ночевал, Алексей Васильевич. Стали пить чай. Сам не знаю, как получилось, что я задал ему вопрос, который мог задеть его больную струну: «Алексей Васильевич, как же так получилось, что Вы только старший лейтенант?» Свиридов улыбнулся: «А ты знаешь, кто я по должности? Не угадаешь. Перед тобой — начальник строевого отдела штаба корпуса!» Вот так номер! Ведь это должность минимум для подполковника! Оказалось, что в начале сорок четвёртого старшего лейтенанта Свиридова зачислили на специальные курсы при Генштабе, слушателей которых в обиходе называли «золотым фондом» армии. Именно об этом подразделении Генштаба рассказывал нам с Симоновым майор Моргунов.

«Понимаешь,— продолжал мой бывший командир,— должности большие приходится занимать, но ведь стажёром. Поэтому очередных званий нам практически никому не присваивают. Намекают, что у нас всё впереди. Да я и не стремлюсь к военной карьере и в „золотой фонд“ попал не по своей воле. Я хотел бы после войны демобилизоваться. У меня ведь высшее образование, я ведь за четыре года до войны окончил Московский горный и по распределению попал в Ухту. Тогда почти всю нашу группу на север распределили. Моя будущая жена окончила тот же институт двумя выпусками позже и тоже попала в Ухту. Там, правда, не уголь, а нефть, но её там добывают шахтным способом, поэтому инженерный состав больше из горняков. Только я женился, как началась война с финнами, и меня взяли, а вернее, «отдали» в армию. Почему «отдали»? Да потому, что я как горный инженер, имел «бронь» от армии. Но мы с одним приятелем, тоже молодым инженером, из самых лучших побуждений покритиковали на собрании техническую политику руководства нашей шахты. Может, и чересчур покритиковали. Начальник шахты церемониться не стал: своей властью снял с нас «бронь» и позвонил военкому, чтобы нас поскорей призвали. Хорошо хоть аттестовали младшим лейтенантом, ведь после института я успел получить звание офицера запаса. Так и стал военным. А приятеля моего там же на финской и убили…

…Из первого военного выпуска нашего Лепельского училища мало кто в живых остался, наверно. Сведения приходили по случаю: кто-то чего-то слышал, кто-то от кого-то узнал… Почти про всех, о ком заходил подобный разговор,— убит, убит… Вот, оказывается, и Юра Лаптев погиб. Какой светлый человек! А Русакова помнишь? Так вот он-то в училище остался, сейчас помкомроты.

…В сорок втором ко мне из Ухты жена приехала. Она окончила медицинские курсы, и Куракин зачислил её к нам в училище вольнонаёмной медсестрой, там она и по сей день работает. В сорок третьем у нас родился сын, он и сейчас при ней, так считай ещё один курсант в нашем училище растёт.

…Вместо Куракина над училищем Захарченко поставили. Фрукт ещё тот. Он почти всех старых офицеров на фронт отправил по очереди. Для своих места освобождал. Куракин это предвидел. Как раз перед его уходом пришёл в училище приказ Генштаба о выделении молодых образованных офицеров в „золотой фонд“. Куракин меня вызвал и говорит: не отказывайся, если приличные люди будут от карьеры отказываться, то все командные посты сволочи позанимают. Сами же и наплачетесь!

…Так вот, сегодня я даже и не стажёр, так как начальник строевого отдела сильно заболел, его вчера в госпиталь отправили. А нового начальника ещё не прислали. Я сейчас приказом проведён временно исполняющим его обязанности. И знаешь, вполне справляюсь…»

Так беседовали довольно долго. Он не знал, что я стал корреспондентом «Красной звезды», хотя иногда читал мои репортажи. Он искренне изумился и обрадовался, узнав, что газетный В. Климов и я — одно и тоже лицо: «Слушай, читал я известный репортаж „Глазами разведчика“. Так ты действительно ходил с ними в тыл, или это художественный приём писателя?» Пришлось коснуться этой истории. Сначала я не хотел много говорить о ней, но он так живо интересовался, так подробно расспрашивал, что я волей-неволей вынужден был рассказать ему почти всё. Почти… При этом называл фамилию Стрижевского и как-то, в контексте, упомянул, что Стриж тоже работал в Ухте на шахте. «Ну надо же, тесен мир,— воскликнул Свиридов,— я не знал его лично, но от своего друга, Борьки Игнатьева, слышал о Стрижевском. Он у Бориса на участке работал и как-то раз спас людей, выведя их с опасного горизонта. Эта история наделала много шума тогда. Дело-то в том, что этот Стрижевский загодя обвал предугадал, хотя никаких внешних признаков не было. Ему даже вредительство пришить хотели. Мало им, сволочам, зэков… Но сколько Борис ни бился, узнать, по каким приметам Стрижевский угадал обвал, не удалось. Слушай, а вот мать Стрижевского, Наталию Алексеевну, я знал. Она мне аппендицит вырезала в местной больнице. Хирург — божьей милостью. А сколько она заключённых от смерти спасла! Был там один бывший полярный лётчик. Кстати, известный, Стоман его фамилия, может слышал? Его портрет в газетах печатали, он даже готовился лететь на Северный полюс (это я достоверно знаю). Так он совсем „доходил“ от фурункулёза. Страшнейший фурункулёз у него был, а на работу всё равно пригоняли. Я об этом Наталии Алексеевне рассказал. И она, представляешь, стала ходить в мастерские, где он работал, и носить ему жидкие свежие дрожжи. Где только достала? А ведь их зимой ещё и донести надо, чтобы не замёрзли. Тем она этого лётчика и спасла. Чудесный она человек. А уж красавица — таких я не видывал. Сколько мужиков её домогалось, всем отлуп. Обиженные пытались слухи про неё пускать — не пристают к ней слухи. Вот женщина!.. Так, значит, сын её пропал без вести? Вот горе-то! Я никогда не привыкну к обыденности происходящего. Как привычно составляются списки убитых, канцелярия привычно считает, на сколько надо уменьшить количество хлеба и водки, выдаваемых в роты и батальоны… Для них единицей больше, единицей меньше… Я вчера на передовой был. В одном месте надо было туда и обратно через речушку переходить. Неширокая такая, метров десять, и не очень глубокая. Но лёд тонковат, так через неё что-то вроде наплавного моста сделано. Вроде брёвна на лёд уложены от берега до берега в несколько слоёв, водой политы, смёрзлись… Я не сразу понял, а когда понял — меня стошнило. Это люди там накиданы, это по людям солдаты и машины туда-сюда… Неважно, немцы там или русские, герои или не герои. Это же люди, чьи-то родные люди… А в кино и в газетах уже прославляют новых героев, чтобы завтра послать их вот сюда и сделать из них вот такой ледяной мостик…»

Слушая эту историю, я опять вспомнил про «волков» и «человеков». Прав был Дан, разделив человечество на эти виды. Одни пройдут по трупам, не поморщившись, другим бы это даже в голову не пришло. (Опять поймал себя на мысли, что для меня Дан уже давно стал реальностью, а не легендой. Он иногда снится мне, он и его сказочно красивая жена, и его неправдоподобно прекрасный мир. Мир, что рядом.)

Я уже собрался уходить, когда Свиридов спросил, где я сейчас остановился. Узнав, что в общежитии (то есть в казарме) офицеров штаба, предложил мне перебираться к нему в комнату. «Живи, пока меня не отзовут. Мне ещё месяца полтора тут положено работать». Я не заставил себя упрашивать.

…Живу в комнате Свиридова. Видимся редко. Нормально поговорить удалось ещё только раз. Говорили в основном о перспективах на нашем фронте. А. В. считает положение в Курляндии «патовым». Напрямую сказал мне, что атаки организуются неграмотно, словно сейчас не сорок пятый, а сорок первый год. Он принёс и хорошую новость: в одном из полков новый начальник штаба — Володя Ковалёв, наш бывший курсант. (Володя сейчас майор.) Скромный, совестливый парень — он нам с Юркой очень нравился, хотя подружиться как-то не получилось. Свиридов признался, что среди курсантов нашей роты всегда выделял Володю и нас с Юрой. Я снова стал расспрашивать его про Ухту, про лагерную систему в той же Ухте (а ведь сеть таких же лагерей по всему Северу, и не только по Северу). Его однокурсники работают на угольных шахтах Инты и Воркуты. Рассказывал такие вещи, что мне в голову не могли прийти. Например, что некоторые шахты сплошь состоят из заключённых, включая начальников шахт, главных инженеров, бухгалтеров… Что заключённые и вольнонаёмные работают вместе в рабочей зоне и порой вольного не отличить от зэка. (Лагерь делится на рабочую и жилую зоны.) При этом все вольнонаёмные формально считаются работниками НКВД… А уж какие фамилии он называл людей, отбывающих там срок… Ещё рассказывал про финскую войну… Столько вопросов! Есть над чем подумать. Надо бы его рассказы подробнее записать, пока многое не забылось. С другой стороны, некоторые из его рассказов нельзя доверять бумаге, да и совершенно нет времени. Одну «забавную» деталь узнал от Свиридова: кто-то из политотдела регулярно сообщает в Главупр о времяпрепровождении некоторых военных корреспондентов, в том числе — капитана Климова. Что ж, систему контроля никто не отменял. И что греха таить, есть и такие корреспонденты, которые дальше штаба фронта носа не покажут. Поговорят со штабными офицерами — вот и готова статья о жарком бое. Мне, конечно, неприятно, что кто-то за мной бдит, ведь я действительно часто бываю на передовой. Там творится всё тот же кошмар. Через два дня на третий, как по расписанию: десять часов артподготовки, потом «Ура‑ра‑ра…», потом откатываемся на исходный рубеж с большими потерями. В редакции ждут победных репортажей: а как же, повсюду наступают… Позавчера рядом со мной убило офицера… Надоело тут до чёртиков, очень хочется в Москву, но газета ждёт, что вот-вот «Курляндский котёл» раздолбят, и я должен при этом присутствовать.

…В одном из прошлогодних сентябрьских номеров «Правды» была опубликована большая статья о современном советском офицере, офицере «образца сорок четвёртого» победного года. Прочитав её, я убедился, что правильно сделал, не став писать на эту тему. Статья в «Правде» была громкая, парадная, я бы сказал — помпезная. Видимо, из всех статей, написанных корреспондентами разных газет по заданию Главупра, именно такая была нужна нашему политическому руководству. Герой статьи — офицер с прекрасной русской фамилией Иванов. Сын и внук рабочего, в тридцатом — пионер, в тридцать пятом — комсомолец, в сорок втором — член ВКП(б). Войну встретил командиром взвода на Дальнем Востоке, а в декабре сорок первого под Москвой сходу принял командование батальоном. Это не удивительно, ведь потери комсостава в начале войны были жуткими, и командиров среднего звена не хватало катастрофически. В феврале сорок второго Иванов командовал уже полком! Уж не тем ли полком, куда попали мы с Юркой? Уж не тот ли Иванов, пробивая коридор к окружённым под Вязьмой, кидал в атаку новые и новые роты, оставляя на поле всё новые и новые бугорки? К моменту публикации этой статьи Иванов был одним из самых молодых командиров дивизий. И, наверно, неплохо командовал своей дивизией. За три года войны (методом проб и ошибок) можно было научиться. В этой же газете было и сообщение, что именем комдива Иванова названа улица в его родном городе, что за почётное право носить имя Иванова борются несколько передовых колхозов. Что ж, после этой статьи и без того неплохой карьере Иванова будет обеспечена прямая дорога вверх. И нет у меня никакой зависти, никаких дурных мыслей по отношению к этому человеку А то, что тысячи других героев, не менее достойных, остались за бортом, не повод для злословия. Такова жизнь… Кто их считал, эти бесконечные тысячи героев, не ставших героями, а лишь заполнивших собой задний план, без имён, без биографий, порой и без могил… В мемуарах великих полководцев эти люди будут фигурировать, как номера армий, корпусов, дивизий… И никто, кроме меня, не вспомнит, какие глаза были у Юрки в последний день его жизни. Я хотел бы написать и, может быть, напишу о Юре Лаптеве, об Олеге Стрижевском. Но «парадного произведения» о войне я не напишу никогда, а значит, и публикация проблематична. Я хотел бы написать и о лейтенанте Свиридове, и о капитане Серёгине, и о Максиме Летуненко, и о Паше Несветаеве. Написать, пусть даже и очень немного — слишком уж короткими были наши встречи на дорогах войны, слишком мало я успел узнать об их жизнях, каждая из которых вмещает целый мир.

Часто думаю о Стрижевском… Задаю себе вопрос: будь я на его месте — остался бы почти на верную смерть? А соблазн попасть в новый, прекрасный мир, встретиться с отцом… Ведь можно было уговорить себя, понадеявшись, что потом, вероятно, будет возможность вновь вернуться к матери. А порой думаю, уж не приснилось ли мне всё это в лихорадочном сне? Единственное доказательство для самого себя — вот этот мой блокнот в чёрном кожаном переплёте. А ещё лелею надежду — после войны попасть в Ухту, разыскать Наталию Алексеевну. По моей просьбе Свиридов написал в Ухту два письма. Одно в ухтинскую больницу, где работала Наталия Алексеевна, другое своему приятелю с просьбой узнать адрес Стрижевской, а может, и разыскать её лично. Но пока никакого ответ нет, да и быстро такие дела сейчас не делаются. Кто сейчас знает: и где этот приятель, и где Наталия Алексеевна, и где дневники Гурского, и где мы сами будем через день… А ещё мне предстоят поиски девушки из Севастополя. Надежда найти её очень призрачна. Неужели она исчезла в этом адском водовороте, а с нею и Юркины «Миры, что рядом». Действительно, сплошные вопросы…

В сердце не перестаёт ворочаться Юркин осколок.

…Завтра пойдём со Свиридовым в 13‑ю гвардейскую, завтра опять должны наступать…

2001—2002 гг.