Когда мне было пять лет, больше всего на свете мне хотелось иметь веер, сумочку и зонтик. Но шла война, и я с мамой и старшей сестрой Галей жила в маленьком поселке в Киргизии. Мы были эвакуированные, и веера, сумочки и зонтика у меня, конечно, не было. Не было у меня даже зимнего пальто, потому что оно осталось в Москве: мама думала, что в Киргизии всегда жарко, и не взяла теплые вещи. Но однажды я получила все сразу — крошечный, из тонких деревянных, вкусно пахнущих дощечек веер, белый, в голубеньких цветочках зонтик и бисерную сумочку на длинной серебряной цепочке. И произошло все это из-за большой серой собаки, которую звали Беркут.

Он всегда сидел на цепи в нашем дворе, и шерсть на его могучем загривке не лежала, а стояла дыбом, потому что был он очень злой собакой, и его хозяин, наш сосед Владимир Иванович, говорил, что отец Беркута — волк, самый настоящий дикий волк. Сам Владимир Иванович очень боялся Беркута, не решался подходить близко, а миску с едой придвигал палкой. Я тоже боялась Беркута, хотя он мне очень нравился: у него были большие глаза, родинка на морде и длинный пушистый хвост.

В Киргизии есть сильные и смелые птицы, которых птенцами забирают из гнезда, долго приручают, и потом они охотятся на зайцев и лисиц, и я хорошо помню охотников верхом на приземистых лошадках, в рыжих лисьих шапках, в одной руке повод, а на другой, одетой в кожаную рукавицу, сидит беркут. Голова беркута прикрыта колпачком, чтобы он не отвлекался перед охотой, а кожаная рукавица защищает охотника от стальных когтей птицы. И вот, наверное, потому, что птицы эти такие большие и сильные, и назвали серую с желтыми неподвижными глазами собаку Беркутом.

Мама утром уходила на работу, сестра в школу, а я оставалась одна. Я не любила сидеть дома, и, хотя мама не разрешала мне уходить далеко, я гуляла по всему поселку, и у меня были свои любимые места. Прежде всего я отправлялась в госпиталь, где меня уже хорошо знали и всегда пускали в палаты. В палатах я пела, читала стихи и плясала вприсядку, далеко отбрасывая худые ноги в незаживающих от непривычного климата болячках. Я могла тогда очень долго плясать вприсядку, и взрослые удивлялись, как это так долго я пляшу, а мне это было очень легко и нравилось, и раненым бойцам тоже. Они смеялись, хлопали мне и просили сплясать еще, и я плясала столько раз, сколько они просили, а потом пела и читала стихи. Обойдя все палаты, я прощалась с ранеными и шла домой. Я приходила немного раньше мамы, накрывала на стол и садилась на крыльцо поджидать ее. Мама быстро кормила меня обедом и убегала опять на работу, а я маленьким веничком подметала пол и снова уходила гулять. Но теперь я шла совсем в другой конец поселка, туда, где на опустевшей базарной площади, сидя на кошмах, старые киргизы пили чай и ели плов. Там стояли верблюды, они были гордыми и печальными, и самым гордым и печальным был большой верблюд Яшка. Мальчишки дразнили его:

но он даже не смотрел в их сторону и шагал, высоко подняв голову и глядя перед собой. Меня он узнавал и любил. Я всегда приносила ему кусочек сахара. Сахар мне давали бойцы в госпитале, а я делилась с мамой, Галей, стариками киргизами и Яшкой. Старики угощали меня зеленым чаем и вкусным пловом. Я садилась на кошму рядом с ними, пила чай из большой пиалы, разглядывала загорелые сморщенные лица, слушала разговоры. Потом старики гасили маленький костер, на котором кипятили чай и варили плов, и начинали собираться в обратный путь, к себе в аилы. Я помогала им складывать кошму. «Приходи завтра, кизымка», — говорили они. «Кизымка» по-киргизски означает «девочка», я знала это слово, кивала и говорила: «Приду, приду», гладила мягкую желтую шерстку Яшки и бежала домой. Мне надо было перейти через большую площадь перед заводом, в центре ее стояла высокая трибуна, и мне всегда хотелось взобраться по ступенькам на самый ее верх, но я пробегала мимо, не останавливаясь, потому что хорошо помнила, как просидела на этой трибуне целый день: боялась спускаться вниз, это оказалось почему-то очень трудным и страшным делом, и я сидела наверху до вечера, пока на заводе не кончилась смена; меня увидели и помогли сойти вниз.

Так я проводила дни. Но однажды после долгой прогулки по арыкам у меня заболело ухо, и мама не разрешила мне выходить на улицу. Мне было очень скучно сидеть одной дома, и я решила учиться писать. Я взяла чернильницу своей сестры Гали, ее ручку и тетрадь, села за стол и обмакнула перо в чернильницу. Я нарисовала две палочки, когда чернильница вдруг упала, и чернила разлились по всему столу и испачкали Галины книги и тетрадки. Я так испугалась, что заплакала, и плакала очень долго, потом стала смотреть в окно, на улицу, где почему-то все люди бежали. Это отвлекло меня на некоторое время, но тут я представила, как Галя, вернувшись из школы, видит все, что я натворила, и представила, что будет дальше, и начала плакать снова. Но потом я решила уйти из дома, спрятаться от Гали и не приходить домой до вечера — пусть они меня поищут. Я открыла дверь, вышла на улицу и тут же упала, хотела подняться, но почему-то сделать это было очень трудно, да еще я увидела, что ко мне бежит мама и что-то кричит. Я думала, мама уже узнала о том, что я натворила, и бежит, чтобы скорее наказать меня, и решила не торопиться вставать, пусть мама испугается, что я сильно ушиблась. Но мама, подбежав ко мне, схватила меня на руки, поцеловала и сказала «умница», я очень удивилась, но промолчала. По улице бегали и кричали люди, а наш сосед Владимир Иванович зачем-то вывел из сарая нашу общую корову Милку. Мама сказала ему: «Что же делать, где же Галочка?» — а он ответил, что «ничего страшного, Галя в школе, а во время землетрясения всех учеников выводят из школы, но домой идти одному никому не разрешают». Когда я услышала, что сейчас происходит землетрясение, я очень обрадовалась и даже засмеялась. Я очень обрадовалась потому, что теперь Гале можно будет сказать, что это землетрясение опрокинуло ее чернильницу.

Но землетрясение быстро кончилось, мы вошли в дом, и мама тут же спросила: «Это ты сделала?» — и показала на стол. «Нет, — сказала я, — это землетрясение» — и снова засмеялась, но мама вдруг очень рассердилась, и еще больше она рассердилась, когда пришла Галя и стала плакать и говорить, что теперь она будет считаться не самой лучшей, а самой худшей ученицей, потому что у нее грязные тетради, во-первых, а во-вторых, она вообще не сможет готовить уроки, потому что многие слова в учебниках залиты чернилами.

Я снова сказала: «Это же землетрясение» — и подвинулась ближе к двери. «Подойди ко мне», — сказала мама. «Отшлепай ее как следует, чтобы она знала», — попросила Галя маму, и тут я выбежала из комнаты во двор, Галя побежала за мной, она очень быстро догоняла меня, я не знала, куда спрятаться, и вдруг увидела, что будка Беркута пуста, я подумала, что он убежал во время землетрясения, подбежала к будке и залезла в нее, потому что она была очень большая. А Беркут просто-напросто сидел за будкой, поэтому я и не увидела его, а Галя увидела. Она закричала: «Мама, мамочка!» — и остановилась. Беркут подошел к будке, заглянул в нее, увидел меня и очень обрадовался, начал прыгать и громко лаять, потом засунул голову в будку и облизал мне лицо, язык был у него теплый и лизал очень щекотно. А Галя и мама стояли поодаль и звали меня ласковыми голосами. Они кричали: «Машенька, Машенька, выходи, тебе ничего не будет». Мама даже хотела подойти к будке, но Беркут повернулся к ней и зарычал, тогда она отошла и снова стала рядом с Галей так, что он не мог до них достать.

С того дня моя жизнь изменилась. Возвращаясь из своих походов в госпиталь и на базарную площадь, я шла к будке Беркута, он уже ждал меня и, в нетерпении натягивая цепь так, что ему приходилось становиться на задние лапы, следил, как я приближаюсь. Он облизывал мое лицо, руки, прыгал вокруг меня, подводил к своей миске, приглашая полакомиться костями. И мы часами играли вместе, и не было у меня тогда товарища лучше, веселее и вернее, чем он.

Но мама и Галя были огорчены. Во-первых, они все время боялись, что он искусает меня, во-вторых, я перестала их слушаться. Как только я чувствовала за собой какую-нибудь вину и опасность наказания, я уходила за черту волшебного спасительного круга, черта эта определялась длиной цепи Беркута, и я очень точно знала ее. Стоя у самой ее границы, я вела переговоры с мамой и Галей, выторговывая выгодные условия мира, а Беркут, сидя рядом, подкреплял мои требования, время от времени безмолвно оскаливаясь и показывая огромные белые клыки моим, как он думал, злейшим врагам.

Шли дни, и однажды мама сказала, что завтра приедет папа, что он приедет с фронта повидать нас и очень огорчится, если узнает, что я живу в собачьей будке и не слушаю маму. Я обещала маме не подходить к Беркуту целый день, пока папа будет у нас, а потом спросила: «Он будет только один день?» — и мама вздохнула и сказала: «Да, только один».

Вечером она испекла пирожки с мясом и вареньем. Я никогда не ела пирожков; правда, мама сказала, что, когда не было войны и мы жили в Москве, она часто пекла пирожки, но я этого не помнила.

Утром, когда я проснулась, папа еще не приехал. Мама, уходя на работу, одела меня в новое платье и велела сидеть дома, никуда не ходить и ждать папу. А главное, не подходить к Беркуту, чтобы не запачкать платье. Я осталась одна. Я походила по комнате, не зная, чем заняться, чернильницу Галя поставила высоко на полку, так, чтобы я не могла ее достать, игрушек у меня не было, а деревянные чурки, которыми топили печку и из которых можно было строить дома, мне надоели. Я хотела открыть шкаф и посмотреть высокую стеклянную башню, внутри этой башни были духи, и они очень хорошо пахли, но потом я подумала, что могу разбить ее, и не стала открывать шкаф. И тут я еще немножко походила по комнате и вдруг поняла, что больше всего на свете мне хочется пойти к Беркуту. Тогда я сняла новое платье, взяла самый большой пирожок и вышла во двор. Беркут дремал возле своей будки, но глаза его были только чуть прикрыты, — видно, он все время смотрел на дверь нашего дома, потому что сразу увидел меня, вскочил, залаял, прося идти побыстрее. Я побежала к нему, тут он увидел, что я несу ему пирожок, и обрадовался еще больше, стал прыгать еще выше и еще громче лаять. Я часто приносила ему из дому какую-нибудь еду, и мы придумали такую игру: я становилась на цыпочки, поднимала руку с едой вверх, а он подпрыгивал и выхватывал еду из моей руки. И сейчас я решила сделать так же, но сначала попробовать, с чем пирожок — с вареньем или с мясом, а Беркут этого не знал: он подпрыгнул как раз в тот момент, когда я поднесла пирожок ко рту, и от радости немного не рассчитал, потому что я почувствовала вдруг сильный удар в подбородок, и тут же что-то теплое и соленое на губах. Беркут почему-то жалобно-недоумевающе взвизгнул, поджал хвост и побежал к будке. Он закричал так жалобно и громко, что из дому выскочил его хозяин инвалид Владимир Иванович и побежал ко мне, а теплое уже текло у меня по шее, я дотронулась рукой до губы, потом посмотрела на руку, она была в чем-то липком и красном. И в этот момент во двор вошел папа, и тогда я заревела и побежала к нему. Папа бросил на землю рюкзак, схватил меня на руки и побежал по улице, а сзади, хромая, бежал Владимир Иванович и кричал: «Подождите, подождите, вы же не знаете, где больница».

Вечером я сидела за столом вместе с папой, мамой и Галей. Все пили чай, а я не могла, потому что было очень больно шевелить губами.

«Тебя спасла твоя самодеятельность, иначе быть бы тебе уродцем, а ты у нас и так не бог весть какая красавица», — сказал папа. Он рассказал маме и Гале, как из больницы нас послали в госпиталь, там меня приняли сразу и очень жалели, говорили: «Как же она теперь будет петь, она ведь так хорошо поет», — а хирург, который зашил мне раны, сказал, что я очень скоро буду петь опять, потому что для этого он постарался сделать все, что возможно.

Мне очень хотелось посмотреть в зеркало, как зашито, и расспросить папу, как это хирург зашивал раны, я почему-то ничего не помнила. Но я боялась попросить зеркало и вообще напоминать о себе и сидела тихо. А Галя и мама все твердили: «Мы ее предупреждали, мы говорили ей, не подходи к нему, ведь это же дикий пес».

«Надо пристрелить его, а то он и нас покусает», — сказала Галя. Тогда я заплакала, и плакать было очень больно. Папа встал, взял меня на руки и сказал: «Не плачь, а то швы разойдутся». Он вынес меня на улицу, и мы услышали, как тихо и жалобно скулит Беркут.

Я сказала: «Идем к нему». Папа пошел к будке, потом остановился и спустил меня на землю. Беркут подошел к нам и, встав на задние лапы, передние положил мне на плечи и стал лизать мои губы и подбородок осторожно и медленно. И сейчас, когда я выросла, только две маленькие черточки около губы остались от этих укусов, так хорошо вылечил меня сам Беркут. А тогда я стояла тихо, не шевелясь, и Беркут лизал мое лицо. Потом папа сначала осторожно, а потом уверенно погладил большую голову Беркута. Беркут вильнул хвостом, как бы подбадривая папу, и папа все гладил и гладил его и все что-то говорил ему.

Дома папа спросил меня, чего мне хочется больше всего на свете, и я сказала, чтобы он не уезжал и еще чтобы у меня были веер, сумочка и зонтик.

И он подарил мне на следующий день веер, сумочку и зонтик и уехал снова на фронт.

Мама сейчас говорит, что она представить себе не может, где и как раздобыл он все это в глухом киргизском поселке в 1943 году.

А потом война кончилась, и мы вернулись в Москву, а Беркут остался.

Наш сосед Владимир Иванович прислал нам письмо, он писал, что живет неплохо, что у них тепло и цветут маки, что все знакомые передают нам привет, что Милка по-прежнему дает много молока, а Беркута уже нет. В день нашего отъезда он долго скулил и грыз цепь, а вечером как-то сумел снять ошейник и побежал в ту сторону, куда мы уехали. Больше его никто не видел.

Самой главной в нашей маленькой семье без мужчины была моя старшая сестра Галя. В свои четырнадцать лет она казалась практичнее, трезвее и разумнее мамы, не говоря уж обо мне. Она часто повторяла, что дети воспитывают родителей, и мама во всем ее слушалась и, по-моему, даже немного побаивалась.

Когда мама и наш сосед Владимир Иванович решили купить общую корову, ни мама, ни Владимир Иванович — тихий человек, инвалид с протезом вместо правой ноги — не имели ни малейшего представления о том, какой должна быть хорошая корова. И Галя не разрешила им одним ехать в райцентр на базар, пока она не прочитает все, что необходимо знать для покупки коровы. Целую неделю после уроков она ходила в библиотеку и читала нужные книги. Из них она узнала все про коров и только после этого вместе с мамой и Владимиром Ивановичем поехала на базар и там выбрала очень хорошую корову Милку, которая потом давала много молока. Правда, Милка была комолой, и это сильно огорчило маму и Владимира Ивановича — им хотелось, чтобы их первая корова была красивой, но Галя строго спросила:

— Вам что важнее, молоко или рога? — И они сразу же испугались и сказали:

— Молоко, конечно, молоко, Галочка!

Сначала мама и Владимир Иванович договорились доить Милку по очереди, но после того как Галя посоветовала маме выбрать утро, потому что в книжке написано, что утром коровы дают больше молока, мама почему-то передумала и стала делить молоко после каждой дойки пополам с Владимиром Ивановичем. И еще Галя дала совет собирать высохшие коровьи лепешки, которые называются «кизяками», чтоб топить ими печь. Владимир Иванович не мог собирать кизяки — из-за ноги ему трудно было наклоняться. И эту работу мама поручила мне.

Каждое утро я отправлялась в степь, которая начиналась за последней мазанкой поселка, и там собирала кизяки для нас и для Владимира Ивановича. Те, что еще не просохли, переворачивала на другую сторону и забирала на следующий день.

Я любила это несложное, хотя и не очень чистое занятие. Иногда, в поисках следов вчерашнего пастбища, мне приходилось уходить довольно далеко от дома, но я не боялась дальних прогулок и, случалось, доходила до шоссе.

Жизнь шоссе была очень интересной, и я подолгу сидела на мягкой от пыли обочине, глядя на проезжающие брички, киргизов в рыжих лисьих шапках, неторопливо едущих на маленьких лохматых лошадках, но особенно удачным был для меня тот день, когда на шоссе, откуда-то с другой стороны, с проселка, на рыси выезжали военные. Они ехали на высоких лошадях и пели всегда одну и ту же песню. Лошади вскидывали сухие головы, мелко переступали тонкими длинными ногами, а военные пели:

Именно на этих словах я начинала отставать от конников, потому что до сих пор бежала рядом с ними по обочине шоссе, подпевая им, но у узенького мостика уже уставала и не могла бежать так быстро, и конники уходили от меня вперед и уносили свою песню, слова которой я так до конца и не узнала. Но это не мешало мне петь ее в госпитале, песня очень нравилась бойцам, и я, дойдя до повторения слов «Эскадрон за эскадроном», начинала, вскрикивая «Эх!», плясать вприсядку.

Но однажды мои прогулки на шоссе кончились раз и навсегда. Это было весной. А весной в степи цвели маки, и я приносила домой вместе с мешком кизяков букет огромных красных цветов на длинных прямых стеблях, покрытых восковым налетом. Галя ругала меня за эти цветы и не разрешала их оставлять в комнате. Они не нравились ей за то, что быстро увядали, и еще она сказала, что из цветов этих добывают яд, и если мы на ночь оставим их в комнате, то уснем так крепко, что не проснемся никогда. Я оставляла букеты около будки Беркута, Беркут нюхал их, чихал, встряхивая головой так сильно, что стукался носом о землю, потом ложился на букет и дремал, но всегда просыпался таким же веселым и здоровым, каким был.

Я собирала маки, когда услышала страшный и жалобный крик. Кричали неподалеку — беспрерывно и отчаянно. Я пошла на этот крик и на маленьком бугре увидела жабу. И жаба эта кричала. Она кричала и медленно, очень медленно, но неуклонно, не останавливаясь, ползла вперед, к какой-то, видимой ей одной цели, и, выпучив глаза, смотрела не отрываясь на эту цель. Я оглянулась, ища прутик, чтобы стегануть жабу, и тогда она, может быть, перестанет так жалобно кричать, и вдруг натолкнулась на чей-то взгляд.

Увидев этот взгляд, я уже никогда не могла его забыть: серые, почти бесцветные глаза с вертикальным зрачком смотрели с треугольной приплюснутой головки. Я никогда не видела змей, никто не предупреждал меня об опасности, которую они несут, и в первую минуту, не раздумывая, я взмахнула огромным букетом, чтобы ударить им по треугольной головке, и гадюка тут же свернулась в кольцо и стала похожа на большую серую тарелку. Какая-от странная выжидательная напряженность неподвижных тугих колец ее тела остановила движение моей руки, я неуклюже повернулась и побежала, втянув голову в плечи.

Я бежала до самого дома. И дома, сидя в пустой комнате на деревянном топчане, тряслась и тихонько поскуливала. Так и застала меня мама, вернувшись с работы. Она стала тормошить меня и спрашивать: «Деточка, деточка, кто тебя напугал? Тебя обидел кто-нибудь?» И когда она тормошила меня, букет, который я все не выпускала из рук, коснулся ее лица. Я бросила букет на пол и стала кричать: «Выкинь, выкинь его скорее». Мама испугалась еще больше, сказала: «Сейчас, сейчас!» — и, открыв дверь, выбросила цветы на крыльцо.

Когда Галя пришла из школы, она тут же строго спросила меня:

— Ты опять вместо того, чтобы собрать побольше кизяков, притащила эти противные цветы?

И тогда мама рассказала ей про змею и про жабу, но Галю рассказ мамы не испугал и не растрогал, она объяснила, что змея просто гипнотизировала[1] жабу, что в животном мире многие животные питаются друг другом и ничего ужасного в этом нет, это просто закон природы, а меня наконец нужно отдать в детский сад, потому что без коллектива я расту очень неразвитой и капризной.

И мама, как всегда, согласилась с ней и сказала, что попытается устроить меня в детский сад и что ей, как учительнице, наверное, не откажут.

— Там надо жить целый день? — спросила я.

— Да, — ответила мама.

— А как же я буду ходить в госпиталь? Туда же вечером не пускают, — сказала я и заплакала.

— Вот видишь, как она избалованна и капризна, — обрадовалась Галя. — И нечего ей ходить в госпиталь, пора прекратить это попрошайничество.

— Ничего не попрошайничество, не говори глупости, — вдруг рассердилась мама, — и вообще ты очень много стала на себя брать.

Галя пожала плечами и сощурила глаза. Так она всегда делала, если взрослые в чем-нибудь не соглашались с ней, и еще она, когда мама или Владимир Иванович говорили ей что-нибудь строгое, начинала тихонько петь «О любви не говори, о ней все сказано».

В госпитале я не появлялась уже два дня, и у меня были причины повременить со своими ежедневными визитами. Госпиталь я хорошо знала. Это был каменный четырехэтажный дом, на краю поселка, окна коридоров смотрели в степь, а другие — из палат — в большой тенистый сад, где в широком арыке текла очень холодная вода. Я знала все палаты, и во всех палатах меня любили. Но больше всего меня любили в маленькой полутемной палате на первом этаже. Там лежали дядя Никита, Леша и Маркел Митрофанович. Придя в госпиталь, я обходила все этажи и пела песни, какие просили раненые бойцы, а потом шла вниз к «своим», как говорили в госпитале, и сидела там у них целый день. Обедать я ходила на второй этаж к санитарке тете Поле. Она тоже любила меня, и мы часто, сидя с ней у маленького белого столика в коридоре, ели супчик и кашу из железных мисок и разговаривали про сына тети Поли, который был на фронте, и про моего папу, который тоже воевал с немцами, как сын тети Поли. Сын у тети Поли был очень хороший; когда еще не было войны, он всегда колол ей дрова в деревне, где они жили раньше, а с фронта прислал красивый белый материал от парашюта, и тетя Поля сшила себе из этого материала платье и косынку. И еще тетя Поля говорила, что он ею очень нуждался. Маркел Митрофаныч, Леша и Никита тоже мною нуждались, так сказала тетя Поля, и очень радовались, когда я приходила.

А теперь я решила не приходить к ним два дня, потому что взяла у Никиты мундштук. И вообще из-за детского сада, в который Галя велела меня отдать, получалось, что прийти в госпиталь я смогу не раньше воскресенья, а до воскресенья было далеко.

Галя очень редко играла со мной. Если она была свободна, то читала книги или разговаривала со своей подругой Наташей. И всегда, когда приходила Наташа, они выгоняли меня играть во двор, чтобы я не подслушала, о чем они говорят. А говорили они больше всего о своем учителе математики Петре Дмитриевиче. Петра Дмитриевича я хорошо знала, потому что часто встречала его на базаре, где он продавал книги. Но книги никто не покупал, и Петр Дмитриевич часами стоял на солнцепеке, держась очень прямо и блестя такими толстыми стеклами очков, что я всегда боялась, не обожжет ли ему солнце глаза. Один раз знакомый киргиз по имени Болот показал мне точно такое же толстое стекло, какое было в очках Петра Дмитриевича. Подставляя это стекло под солнце, тонким лучиком, выходящим из него, можно было прожигать дерево или бумагу. Поэтому я так и боялась за глаза Петра Дмитриевича. Я даже поделилась своими опасениями с мамой и Галей, но Галя почему-то рассердилась и сказала, что я не только глупая и не знаю оптики, но и врунья к тому же, потому что Петр Дмитриевич не может торговать на базаре, — не такой он человек.

— Нет, это он. Я же видела его, когда приходила в школу. Помнишь, он мне еще баранку дал, — попросила я у мамы поддержки.

— Ты еще и неблагодарная, — сказала Галя.

— Галя, не груби, — одернула ее мама, — а если Петр Дмитриевич и продает книги, то ничего стыдного в этом нет. У него больная мать, а они почему-то привезли с собой не те вещи, которые необходимы для жизни, а очень много книг, — и мама вздохнула, вспомнив, наверное, что мы вообще не привезли с собой никаких вещей.

Перед Новым годом и другими праздниками Галя приносила домой пакет с баранками и круглыми розовыми конфетами с паточной начинкой. Это был подарок от класса Петру Дмитриевичу, и Гале, как старосте, поручали его хранить.

Мне очень хотелось взять из пакета конфету или баранку — не для себя, а для нашего соседа Ванечки, — но Галя обладала таинственной способностью сразу же узнавать обо всем, что я делала, и поэтому я никогда не брала ничего из пакета.

Смешную эту особу приметила Галина еще в Мирном.

Примчалась на такси за пять минут до посадки. Командовала шофером, когда вытаскивал из багажника многочисленные чемоданы. И так велика была ее уверенность в необходимости и естественности подчинения ей, что, к удивлению пассажиров, толпившихся в узеньком, огороженном железными перилами коридорчике, ведущем на летное поле, шофер — огромный детина с львиным светлоглазым лицом — покорно потащил багаж в деревянный барак, к весам.

Догнала уже у трапа. Сквозь густой слой пудры, под загар, рдел ярко румянец спешки — бежала через все поле. Клетчатая куртка с капюшоном распахнулась, но женщина словно не чувствовала ледяного ветра еще не окончившейся в этих краях зимы. Быстрым взглядом густо подведенных синих глаз окинула дисциплинированную очередь и сразу же стала проталкиваться вперед, к трапу.

Мужики, все в одинаковых дорогих пальто — появились в январе в магазинах, — в длинноворсных переливчатых мохеровых шарфах и пышных ондатровых шапках, разволновались, загудели возмущенно.

Многие из них знали ее.

— Ты что это, Бессемейная, лезешь? — говорили, глядя сверху вниз на щуплую мальчишечью фигурку. — Опоздала — стань в край.

И плотнее сдвигались ратиновыми плечами-реглан. Галина знала, что летят они по профсоюзным путевкам в Югославию, — двое были из ее поселка, — и, видно, сознание своего особого, заграничного отдыха возвышало их над обычными крымскими путевочниками. А те, словно чувствовали это, и в дорогу оделись поскромнее, и стояли чуть в стороне, к трапу не спешили. Среди них была и Галина. Но Бессемейная совершенно не хотела понять ситуацию, а может, и сама летела в Югославию.

— Да ладно! — презрительно оборвала самого несговорчивого. — Вы вон билеты еще не приготовили, а мне что, мерзнуть? — и нырнула куда-то под его руку и уже через минуту бежала вверх по трапу, не обращая внимания на крик стюардессы.

— Посадочный, посадочный ваш!

— Нет у меня посадочного, — крикнула, обернувшись у самого входа, — не успела! — и скрылась в овальной темной дыре.

Галина вошла последней, когда все места, казалось, уже были заняты. Прошла вперед. Бессемейная сидела у самой кабины. На соседнем кресле лежал ее огромный баул из черного кожзаменителя. Будто не замечая озирающую растерянно салон Галину, отвернулась к иллюминатору. Капюшон упал на спину, и были видны темно-рыжие блестящие волосы.

— Сашка, — сказал мужчина, сидящий сзади, — дай человеку сесть.

— А что, мест, что ли, больше нету? — откликнулась, не оборачиваясь от иллюминатора.

— Снимите вашу сумку, — сухо приказала бортпроводница, остановившись рядом с Галиной.

— Что? — Бессемейная обернулась и, словно только что увидев Галину, сдернула с кресла баул. — Пожалуйста.

В полете она вертелась, толкая Галину локтем, без конца откидывала спинку, снова садилась очень прямо и так надоела этим пассажиру сзади, что он, не выдержав, взорвался:

— Вот, блин косой, ты уймешься наконец?!

Она затихла, но ненадолго. Посидела, глядя перед собой на светящуюся надпись «Курить запрещается. Застегнуть ремни», усмехнулась чему-то и полезла в баул. В хлорвиниловом пакете, что положила себе на колени, оказалось множество тюбиков с кремами и бутылочек с лосьонами, большой растрепанный кусок ваты.

Не обращая внимания на пассажиров, оторвала клочок ваты, смочила миндальным молоком и привычным движением стерла с лица грим. Сразу стало видно, что немолода уже: две резкие морщинки пролегли от крыльев носа к углам губ, заметно обозначилась портившая нежную, плавную линию длинной шеи дрябло отвисшая кожа под подбородком. И все же маленькое большеглазое лицо с высокими округлыми скулами было еще красиво.

Держа в одной руке зеркало, подушечкой указательного пальца, измазанной кремом, начала наносить на лоб, щеки, глаза ряды белых точечек и сразу стала похожа на разукрашенную ритуальную маску вождя африканского племени. Легкими, осторожными похлопываниями размазала крем, сунула тюбик назад в хлорвиниловый пакет, повозилась немного, устраиваясь поудобнее, и, приняв неподвижно-окаменелое выражение лица, откинулась на спинку кресла, закрыла глаза.

От приторно-жирных парфюмерных запахов ее снадобий, от присутствия там, под ногами, страшной пустоты, в которую неожиданно ухала напряженно гудящая тонкая скорлупка — самолет, Галину начало мутить. Сердце сжималось томительно, как в детстве на качелях, и где-то внизу живота росла и поднималась к горлу душная, тяжелая волна.

Галина старалась не прислушиваться к муторным ощущениям, искала мыслей и воспоминаний приятных, чтоб помогли не думать о том, что лететь еще десять часов до Москвы и от Москвы — два, помогли забыть о топях и бескрайней тайге там, внизу, не слышать ароматов, наплывающих при каждом, даже самом слабом движении соседки слева.

Вспомнила, как прощалась с Петькой и Мариной, как стояли они терпеливо на деревянном крылечке интернатовского дома и смотрели в сторону на друзей своих, окруживших крошечного медвежонка. Медвежонок, усевшись тощим задом на кучу песка, сосал молоко, зажав бутылку в передних кривоватых лапах.

Дети не слышали ее наставлений, ждали лишь одного — когда отпустит и можно будет подойти наконец к медвежонку. И как только мать сказала последние, самые ласковые слова, поцеловала, ринулись, топоча, вниз по ступенькам.

Галина хотела уже упрекнуть себя, что оставила их на два месяца в интернате, не взяла с собой в Крым, но вспомнила, как легко и охотно ходили сначала в ясли, потом в детский сад, как не знали и не хотели другой жизни ее «общественники дети», и поняла, что теперешнее их существование будет отличаться от прежнего лишь одним: воскресенья они проведут не дома, скучая и маясь на голом дворе, пока она, переходя от стиральной машины к ванне, не перемоет все накопившееся за неделю грязное белье, а в налаженном распорядке интерната, где в двенадцать поведут на прогулку, посмотреть Вилюй, а перед ужином покажут диафильмы или даже настоящее кино. Каждый вечер будет прибегать Раиса, совать украдкой сладости, домашнее печенье, строгим шепотом предупреждать, чтоб все не раздавали, не для того у плиты до полночи крутилась.

Галина вспомнила, что в сумке лежит хлорвиниловый пакет с коржиками на сметане. Раиса встала чуть свет, напекла. Может, если съесть один, не так тошнить будет, но тотчас при мысли о жирном рассыпчатом тесте сжалось что-то отвратительно внутри, стало душно.

Последний раз летела на самолете четыре года назад, — несчастная, хлопотами пути заглушающая свой страх и растерянность беженка. Как отличалась от теперешней — уверенной в себе, отлично одетой — та, прежняя, еще очень молодая женщина в синем тренировочном костюме. Отупев от мытарств бесконечной дороги, она без конца приставала с тревожными, боязливо-провинциальными расспросами к дежурным аэровокзалов, не понимая с первого раза их терпеливых пояснений, и все покрикивала бестолково на притихших ошеломленных происходящим детей. Опомнилась, осознала всю непоправимость и смелость содеянного лишь в маленькой гостинице немыслимо далекого от родных мест поселка.

Свекровь с единственной подругой своей, длиннолицей подобострастной корсетницей Марией Кононовной, пили чай в большой комнате. Странная была эта женщина Мария Кононовна. Встречая Галину на улице или в магазине, улыбалась искренне, ласково, расспрашивала о делах, о детях, будто это не она почти каждый вечер сидела за столом в ее, Галины, квартире и, аккуратно ложечкой черпая из розетки варенье, вела со свекровью бесконечно длинный разговор о каких-то неизвестных Галине людях. Но суть разговора была всегда одна и та же: как удачно и счастливо женился чей-то сын и как благополучно и ладно живет теперь с хозяйственной, работящей женой. Свекровь имела какую-то необъяснимую власть над Марией Кононовной, словно сшитые этой женщиной корсеты, придавая жесткую, негнущуюся монолитность полной, с огромными острыми грудями, топорщащими джерсовый жакет, фигуре свекрови, облекали богатую, хриплоголосую, удачливую подругу, с массивными золотыми перстнями и крупными бриллиантами в ушах, какой-то тайной властью и правом угнетения.

И так велика была та власть, что каждый раз, подчиняясь неслышному приказу, избегая глядеть на Галину, Мария Кононовна, отхлебнув очень крепкого чая, сморщив пористое, серое и мягкое, нездоровое лицо натужной улыбкой, начинала:

— Авдеевы «Жигули» молодым купили… — Или: — Видела молодую Гаенко в ювелирном магазине, серьги в ноль пять покупала.

Галина уже знала, что ноль пять — это количество каратов в бриллиантах, купленных неведомой Гаенко. Она, дочь телятницы, не державшая в руках до поступления в институт больше трешки, что давала мать на покупку хлеба, сахара и фруктовых карамелек для сестер в сельмаге, из длинных разговоров свекрови с корсетницей невольно узнала и как отличить бриллиант чистой воды от желтого, и достоинства огранки, а главное — цену всему: камням, червонному золоту и золоту низкой пробы, норкам, голубым песцам, баргузинским соболям. И знание это унижало, будто где-то на теле ее, не видимый никому, таился лишай или гадкая экзема.

Петька капризничал, срывал компресс. Галина боялась, что свинка, перетащила Маринкину кровать в большую комнату. И теперь Маринка, как печальная обезьянка, сидела за сетчатой загородкой, чтоб не путалась под ногами, и грустным взглядом провожала каждую конфету, каждый кусочек шоколада, что неторопливо, но безостановочно отправляли в рот свекровь и Мария Кононовна. По твердому настоянию свекрови сладкое ей давать запрещалось. На столе стоял огромный торт «Наполеон» — видно, подношение какой-то клиентки свекрови. Если бы дать Петьке хоть маленький кусочек, он бы, наверное, успокоился, отвлекся и позволил бы переменить компресс. Но Галина не могла взять кусочек: вчера она первый раз за два года их тяжкого знакомства поругалась со свекровью. Ссора вышла отвратительная, с криками, с постыдными упреками, и Галина, ни разу в жизни не испытавшая ужаса и мерзости семейной склоки, страдала весь день, страдала физически так, что даже тело болело, словно избитое, жестоко страдала от отвращения к тому, что произошло, к свекру, к мужу, к жирной бабе с квадратным лицом, но больше всего к себе.

Вспоминала растрепанную, красную, в распахнутом на груди халате, и это при свекре, при детях, и темная волна стыда закрывала чертеж на кульмане. Увидев ее лицо утром, когда вошла в КБ, девчонки, трепавшиеся, как всегда, до звонка у окна, замолчали, не спросили ни о чем, но весь день предлагали то в обед сбегать в гастроном — там цыплят парных привезли, то колготки дешевые отечественные достать. Как нарочно. Не знали, что именно из-за цыплят этих несчастных и колготок явилась она на работу с покрасневшими от слез глазами, непричесанная, с воспаленными припухлостями бессонной ночи на скулах.

Еду приносила к ним в дом свекровь. Очень хорошую, такую Галина, успевающая после работы по дороге домой лишь торопливо пробежаться по магазинам, хватая все, что попало, где очередь поменьше, никогда бы не достала.

Были у нее подозрения, что великолепные продукты эти свекровь не покупает. Ей, директору самого бойкого в городе комиссионного магазина, можно было не заботиться ни о чем, благодарные клиенты взяли хлопоты на себя. Но подозрений Галина стыдилась, корила себя за них и в конце каждой недели, сидя за столом напротив свекрови, смущаясь и улыбаясь заискивающе, по аккуратным, четким ее счетам торопливо отсчитывала деньги. Рубль к рублю, пятерка к пятерке, чтоб Анне Павловне удобнее было проверить.

Анна Павловна проверяла и, если Галина округляла, гордо возвращала лишние тридцать — сорок копеек.

— Я, милочка, чаевых не беру. Я ведь только для внуков это делаю, и ни для кого больше.

Она была образованной женщиной. «Аэропорт» Хейли прочитала два раза, так понравился роман, любила порассуждать о неполадках в хозяйстве страны и вызывала умиление добродушного, слезливого любителя жалостливых передач по телевизору, полковника в отставке, своего мужа заявлениями вроде: самый отвратительный пережиток при социализме — это частный сектор. Эти все парикмахерши на дому, маникюрши и рыночные торговцы.

Так случилось, что конец недели пришелся на день перед получкой, и Галине не хватило оставшейся трешки рассчитаться с Анной Павловной за парных цыплят и бочоночек башкирского меда, совершенно ненужного в таком огромном количестве: в магазинах полно было на прилавках хорошеньких пластмассовых стопятидесятиграммовых корытец с этим же медом. Но свекровь принесла мед, и, значит, надо заплатить.

Вчера из последней десятки Галина, не удержавшись, купила себе колготки, они были редкостью, эти прочные недорогие отечественные колготки, и такой же редкостью были теплые мужские перчатки, что, выстояв очередь, взяла для Игоря.

Свекровь удивительно спокойно, даже доброжелательно приняла скороговоркой, будто о сущем пустяке шла речь, изложенную смущенной Галиной просьбу подождать с деньгами до завтра. Но вечером, когда Игорь вернулся из института, пришла снова вместе со свекром, нарядная, при всех своих кольцах и бриллиантах, и потребовала у Галины полного отчета в ее хозяйственных расходах.

Свекор сразу уселся за телевизор, спиной к ним, а Игорь, всем своим брезгливо-равнодушным видом показывая, как далеки и неприятны ему эти мелочные дела, уткнулся в газету, вяло, не глядя тыкая вилкой в тарелку с жареной картошкой.

Галина начала было оправдываться, объяснять под холодным насмешливым взглядом свекрови, как необходимы ей колготки и перчатки Игорю. Но, увидев этот взгляд, жирную нежно-розовую складку на неподвижной шее свекра, газету, заслоняющую лицо мужа, почувствовала вдруг, что то, давно зреющее в ней, чувство оскорбительной униженности и одиночества в этой семье сейчас прорвется чем-то ужасным, непозволительно скандальным. Она попыталась справиться с собой, на полуслове оборвала жалкий лепет, ушла в кухню и там, сдерживая дрожь в руках, принялась раскатывать тесто. Молила лишь об одном, чтоб никто из них не вошел сейчас сюда. Но Игорь появился тут же, не успела первую лепешку закончить. Остановился в дверях, за спиной, спросил строго:

— Ты почему ушла? Мама ведь разговаривала с тобой.

В последнее время появились у него эти интонации взрослого, отчитывающего упрямого и дерзкого ребенка, и, может, если бы не было их сейчас, не произошло того ужасного, что началось вслед за его словами.

Волна бешенства подняла Галину, и она, уже ничего не видя, не слыша себя, понеслась на ней, выкрикивая ему в лицо слова, взявшиеся неизвестно откуда, и не думала никогда так, и ужаснулась, если б представила, что может их сказать ему когда-то.

— Ты, — она обернулась к мужу, — ты… забыл — на чью зарплату мы живем? Или на твои двадцать пять рублей стипендии? Ты что — не понимаешь, почему я чертежи домой беру и ночами над ними… Так хозяйка я или нет? Хозяйка или нерадивая домработница у твоей матери?

Опомнилась, когда увидела торжествующее лицо свекрови в коридоре, там, за его спиной. Свекор держал на весу ее каракулевую шубу, а она медлила, глядела улыбаясь, спокойно на беснующуюся Галину.

— Ты идешь? — спросила коротко сына, как о чем-то само собой разумеющемся, будто засиделись в гостях.

И он ушел.

На следующий день Галина два раза приходила в институт, искала мужа. Но товарищи сказали, что с утра не видели. В коридорах института, в большом вестибюле «филодрома», где, как и в ее времена, сидя на обитых бархатом скамеечках, в темных уголках поедали пирожки с повидлом прогульщики лекций, Галина среди длинноногих, высоких, умело накрашенных девчонок, мальчишек в джинсовых костюмах почувствовала себя старой теткой, которую и не замечают даже, как не замечают техничек и немолодых усталых лаборанток на кафедре.

А вечером, как обычно, пришла в гости попить чаю Анна Павловна. Пришла с тортом и Еленой Кононовной. Галина подумала — мирить их с Игорем, но, услышав рассказ о «Жигулях» Авдеевых, о бриллиантах Гаенко, поняла — нет, что-то другое. А что?

Петька наконец угомонился. Дал закапать камфару, положить компресс. Галина приготовила обед на завтра, убрала кухню, ванную, уборную, комнату детей, а они все не уходили. Мария Кононовна, правда, порывалась несколько раз, но свекровь не разрешала. Вступительный пай за квартиру внесла она и очень следила, содержит ли дом в чистоте Галина, не поцарапали ли дети кафельную плитку и ванну.

Игорь пришел в одиннадцать. Открыла свекровь, Галина пемоксолем драила кастрюли и за шумом воды в раковине не услышала звонка.

Вздрогнула, когда за спиной раздался голос свекрови:

— Можно вас на минуточку?

Торопливо вытерла о полотенце мокрые руки, улыбнулась жалобно:

— Анна Павловна, я очень…

— Зайдите в комнату, — холодно перебила свекровь. Так, наверное, приглашала в свой кабинет для строгого разговора проштрафившихся продавщиц.

Игорь глаз не поднял, когда вошла и остановилась на пороге. Сидел за столом очень прямо, рассматривал яркие картинки на заграничной клеенке — подарке Анны Павловны. Одет был в темно-синий пиджак с серебряными пуговицами, сбылась давнишняя мечта — мать подарила наконец блэзер, так называла Анна Павловна эти пиджаки. Увидев этот блэзер, вспомнив девчонок и мальчишек в коридорах института, Галина поняла, что не для примирения пришел он, что сейчас произойдет то, последнее и непоправимое, к чему шла их жизнь.

— Мы решили, — сказала Анна Павловна, разглядывая, как играет на свету самый крупный бриллиант в кольце, — мы решили…

— Я пойду, пожалуй, — тихо попросила Мария Кононовна.

— Сиди, — приказала свекровь.

Галина спохватилась, что стоит в дверях, словно робкая домработница, которой объявляют о расчете. Села за стол и — под изумленным взглядом Марии Кононовны, холодно-недоумевающим — свекрови, даже Игорь оторвался от созерцания башен и карет, глянул воровато, коротко — налила чаю, отрезала большой ломоть торта.

— Мы решили, — после паузы повторила Анна Павловна, — что вам с Игорем надо расстаться. Твое поведение, все эти безобразные…

— Вы давно это решили, — перебила Галина, пытаясь подцепить ножом треугольный пышный кусок. Не смогла. Чтоб не видели, как дрожит рука, осторожно положила нож, сцепила пальцы внизу под краем клеенки, — вы давно решили, что я не пара вашему сыну. У меня мать колхозница, а я кто — просто инженер.

Кавалер и дама в старинной карете нежно держались за руки. Галина первый раз увидела их и замки с зубчатыми башнями на блестящей клеенке.

— Я это знала, но не обращала внимания, потому что мы… — замялась, трудно было произнести это слово при ней и Марии Кононовне, — мы любили друг друга. И только это было важно. Но вы добились своего, — нашла силы взглянуть на Игоря и, потрясенная, замолчала.

Он сосредоточенно ногтем скреб какое-то крошечное пятнышко на рукаве. Почувствовал ее взгляд, испуганно бросил свое занятие, улыбнулся жалко. И эта жалкая улыбка на румяном, по-детски свежем и гладком его лице сделала вдруг все очень простым. Спокойно разглядывая это лицо, Галина вспомнила, что обедать он ходит к матери, потому что там все лучше и вкуснее, а дома лишь брезгливо ковыряется в тарелке, недовольный нехитрой стряпней жены. Вспомнила, как кричал на Петьку, ухватившегося грязными руками за его новые светлые брюки, как поморщился, увидев перчатки, за которыми отстояла два часа в очереди.

— Они же не фирменные. Прошу тебя, не покупай мне ничего Ты в этом не понимаешь.

— Уходите, — сказала она тихо и начала убирать со стола.

Унесла посуду в кухню.

— Уходите, — повторила, вернувшись в комнату.

Мария Кононовна шмыгнула мимо в коридор, но свекровь сидела спокойно. И тогда не выдержала.

— Вон! — сказала шепотом, чтобы не услышала спящая Марина. — Вы что, не слышите — вон!

Уже одетый в пальто, Игорь сунулся в ванную.

— Ты куда? — одернула свекровь.

— Полотенце… простыня моя, — жалобно попросил он. На сушке висело роскошное махровое, черное в желтых подсолнухах, банное полотенце, его любимая вещь, подарок матери.

— Бог с ним, пускай остается, — с великодушным презрением сказала свекровь, — одевайся.

Боль пришла не сразу. Лишь через несколько дней почувствовала ее, неотступную, словно нож, торчащий в спине. Не помогало ничего — ни бесчисленное количество сдельной работы, что набрала в КБ, ни бесконечное вылизывание уже блистающей операционной чистотой квартиры. Казалось, сослуживцы смотрят соболезнующе, шепчутся за спиной сочувственно: «брошенная».

В конце месяца вызвал директор. Не поднимая глаз от бумаг, спросил неожиданно сурово:

— Работа не нужна? Может, хоздоговорную тему возьмете?

И тогда, неизвестно почему, неожиданно даже для себя, сказала:

— Спасибо. Но я уезжаю.

— Куда? — Он поверх очков посмотрел удивленно и, так как молчала, переспросил: — Куда?

— В Северный, — ответила Галина первое, что пришло на ум: название далекого неведомого поселка, которое узнала, вычерчивая проект ГЭС, строящейся там.

И словно дело было только в том, чтобы произнести это название, возможным и единственно правильным стало решение ехать именно туда.

— Ну что ж, — сказал директор, — я дам вам рекомендательное письмо к начальнику строительства.

Собралась в один день. В два чемодана упаковала самое необходимое. В последнюю минуту увидела, что забыла белые туфли. Те, в которых была на свадьбе. Подарили девчонки из общежития. Им отдала тогда свой пропуск в магазин для новобрачных, — сама не пошла, не с чем было идти. Подружки обрадовались пропуску, накупили себе всяких красивых вещиц, а ей, в складчину, белые туфли к свадьбе.

Это были первые дорогие туфли в ее жизни. Надевала их только по праздникам, протирала нежную лайку ваткой, смоченной в молоке, и поэтому даже сейчас, спустя три года, выглядели они совсем новыми.

Нужно было уже вызывать такси, чтобы на аэродром ехать, но Галина успела сбегать на почту, отправила бандеролью туфли домой для старшей сестренки. Заполняя бланк, часто макая ручку в чернильницу, где фиолетовой вязкой жидкости было лишь на донышке, подумала, что теперь сможет регулярно каждый месяц высылать матери деньги, там ведь хорошо платят, и перспектива эта утешила, оправдала скоропалительный, без совета и прощания с родными, отъезд.

Дом стал чужим. В эркере подъезда, где за батареей прятала весной ставшие тяжелыми докучливые галоши, сделали лифт. Темным прямоугольником он полз, как огромная капля ртути в гигантском термометре, застыл на самом верху. Через минуту вспыхнул свет в большом окне пятого, последнего этажа. Погас, и лифт пополз вниз. Видно, сотрудник учреждения, занявшего этот не очень красивый, тридцатых годов постройки, скучный дом, возвращался за чем-то. В комнате, той, что знала до смазанного небрежным маляром цветочка серебряного наката на стене, прорубили еще одно окно — на юг, и этот зарешеченный темный квадратик на глухой стене, и бетонный модерновый косой козырек над подъездом, и непривычный лифт в эркере, и белая служебная сборчатая штора на большом знакомом окне сделали чужим родной дом. Лишь липа, росшая под балконом соседей, была все та же, не старше, не дряхлее и раскидистей той, что помнила.

Но ничто не шевельнулось в душе, когда подошла, чтобы потрогать толстый ее ствол, — ни горя, ни печали воспоминания. Кора была сухой и жесткой, будто не билась над ней жизнь, давшая силы слабым матовым листочкам, похожим на темно-зеленые сердца. Не изменился и родильный дом на другой стороне улицы, тот, в котором появилась на свет. Так уж повезло, что из кухни видела вечерами больничные, привычно бессонные окна палат, иногда призрачно-голубоватые, когда зажигали для дезинфекции кварцевые лампы. Так уж повезло, что родила здесь Кольку и узнала, лежа в огромной комнате, и страх, и боль, и одиночество, и позднее злое раскаяние, и униженность той, которой от подруг приносит передачи нянечка. Но и это воспоминание ввивало лишь слабую жалость к себе давнишней, несчастной.

Когда шла к машине, шофер зажег подфарники. Посовещались, какой дорогой добраться быстрее отсюда к аэропорту, времени оставалось в обрез. Таксист лихо крутил переулками, которые узнавала лишь по какому-нибудь единственно сохранившемуся с прежних времен дому. Даже сквер, крошечный яблоневый сад среди высоких каменных домов, не угадала. Спохватилась, когда проехали. А ведь давно, в прежней жизни, бегала сюда смотреть серебряные аэростаты, потом каждый день мимо невысокой железной ограды ходила в школу.

Остановились на перекрестке. Облицованный светлой плиткой высоченный дом на углу, в первом этаже булочная, парикмахерская, бледный в сумерках свет витрин. Попыталась припомнить, что было раньше на месте дома. Кажется, дровяной склад.

— Котяшкина деревня, — кивнул шофер налево и засмеялся, — ну и халупы здесь стояли. И голубятен навалом. — Он повернулся к Саше, заглянул в лицо: — Я ведь тоже из этого района, сибирячка. Красную коммуну знаешь?

— Еще бы! Самые хулиганские мальчишки в нем жили.

— Точно! — радостно откликнулся таксист. — Мы на дровяном складе с котяшкинскими стенка на стенку ходили. А участковым тогда был Гуреев, до чего ушлый мужик, целыми днями рыскал и все знал. Один раз…

Саша не слушала его.

Вот здесь, на этом перекрестке, она, четырнадцатилетняя отличница седьмого класса, в перешитом из отцовского клетчатом пальтишке с беличьим воротником стоечкой, мальчиковых грубых ботинках, мартовским холодным днем прогуливающая скучный урок, встретила мать.

Не замечая длинного унылого забора, тянущегося бесконечно вдоль тротуара и жалких деревянных домишек на другой стороне улицы, Саша брела медленно на Горького, в библиотеку.

Был тот любимый ею час, когда весенние, еще ранние сумерки делают лица прохожих неясными и жизнь огромного города вот в таких тихих переулках выдает себя лишь далекими слабыми, разрозненными гудками машин и мельканием красных огоньков там впереди, в просвете между высокими домами. А здесь сохранился еще снег, и прохожие редки и торопливы, и можно, не боясь показаться странной, разговаривать вслух негромко с тем загадочным, влюбленным покорно и верно, какого может создать только воображение девчонки-подростка, проглатывающей по роману в день. С неизвестным этим — Болконский и Долохов, Пьер и Жюльен Сорель, Жан Вальжан и герой недавно увиденного фильма — никогда не кончалась долгая, полная приключений и ее, Сашиного, самопожертвования и благородства любовь. Поглощенная беседой с ним: «Я ухожу в монастырь, забудьте меня и будьте счастливы», — Саша не сразу поняла, что устало идущая впереди женщина — ее мать.

Узнав, остановилась и смотрела со стороны, как мать, чуть загребая длинными тонкими ногами в фетровых ботах «прощай молодость», переходит улицу.

Наверное, лучше было спрятаться, как раз направо узкий проход в недра дровяного склада; если мать увидит — рассердится: опять ушла с уроков. Подруги учительницы — мать преподавала в той же школе — уже жаловались на Сашу. Говорили, что блестящие способности еще не дают права обижать их пренебрежением. Конечно, нужно было юркнуть в пахнущий сырым лесом коридорчик, пока мать не заметила, но странное удовольствие тайного соглядатайства удерживало на месте.

Только сейчас, глядя со стороны, Саша увидела, как плохо одета мать, как тяжела ее походка. В одной руке она несла потрепанный портфель, набитый тетрадями своих третьеклашек, в другой — авоську, грузом выпрямившую руку. Остановившись, поставила осторожно на землю портфель, спрятала под серый вигоневый платок выбившуюся прядь. И столько покорной усталости было в этом жесте и в том, как медлила поднимать портфель, давая себе недолгий отдых, что Саша, увязая в лежалом сером снегу, преодолела гряду сугроба, бросилась к ней.

— Ма, — крикнула с дороги, не решаясь при ней лезть в другой сугроб, — подожди, я сейчас!

И побежала, размахивая портфелем, искать тропинку.

К удивлению, мать не стала корить за прогул, не понадобилось приготовленное обещание: «Честное слово, в последний раз. Вот увидишь — честное слово».

— Я к Егоровым иду, — сказала тихо, когда Саша подошла, и всхлипнула неожиданно.

— Ты что?! — испуганно спросила Саша.

— Умер Сталин, — мать сизой от холода рукой закрыла глаза, и слезы бежали из-под ладони, срываясь с дрожащих губ и подбородка. — Как же мы теперь жить будем?

Саша смотрела на облезлый, с обнажившейся у шеи и на углах белой мездрой, меховой воротник нескладного лицованного пальто матери и не знала, что сказать.

Имя, которое мать произнесла, было связано всегда с чем-то огромным, неведомым, о чем и говорить можно было, только понизив голос, словно одно упоминание его могло навлечь самую страшную кару. И то, что она, как об обычном человеке говорят, сказала «умер», не умещалось в сознании. И может, оттого не тронуло Сашиного сердца горем.

— Где твои перчатки? — спросила она. Невозможно было смотреть на окоченевшую руку. — Надень, ты же замерзла. И дай мне авоську.

Мать покорно протянула тяжелую сумку с картошкой, торопливо полезла в карман. Озябшие пальцы не слушались, она даже наморщилась от боли, распрямляя их, чтобы натянуть аккуратно заштопанную коричневую матерчатую перчатку.

Она лежала, вытянув поверх одеяла руки. От волглых простыней, от наволочки пахло дешевым мылом и погребом. Ноги упирались в деревянную спинку, кровать была ей коротка. После привычного, просторного уюта широкой тахты, покрытой таким большим, что и стену почти целиком закрывал, ковром, скрипучая, продавленная постель казалась неудобной, жесткой. В голове гудел, не переставая, шум двигателей, пестрила, не давая сосредоточиться, сутолока и суета прошедшего дня. Но она цеплялась за недавние впечатления, чтобы не думать о том неожиданном и ненужном, что произошло час назад, а главное — не вспоминать давнего, уже, казалось, и не с нею бывшего, в котором ее жизнь и жизнь того, кто сидел сейчас на террасе, соединились ненадолго, чтобы разойтись в разные стороны навсегда.

Ужас содеянного ощутила лишь в приемной начальника стройки. Того, на чью помощь рассчитывала, уже не было, перевели на другой объект. По холодно-отчужденным ответам секретарши поняла, что такие, как она, свалившиеся как снег на голову, здесь не редкость и рассчитывать на сочувствие к ее смелости и безвыходности положения — нельзя. Начальник долго был занят, а когда вошла в кабинет, ни о чем говорить не могла, думала лишь об оставленных на чемоданах в деревянном вестибюле управления Петьке и Маше.

Большелобый бледнолицый человек объяснил, что жилья нет, что приезжают к ним теперь только по вызову, первая очередь ГЭС построена, остался лишь обслуживающий персонал, а на строительстве второй — требуются рабочие.

— Вы ведь не пойдете рабочей? — спросил он.

— Да, — невпопад ответила Галина. Она с самого начала разговора, что бы он ни говорил, кивала головой, отвечала «да, да, да, конечно». Он удивленно посмотрел на нее и отвел глаза, будто что-то неприятное увидел.

Снял трубку, набрал короткий номер.

— Воронцов говорит. У вас места есть? Тогда сейчас товарищ, — глянул на бумаги Галины, — товарищ Василенко подойдет. Поселите ее, а дня через два разберемся.

— Понимаете, — начала Галина, — я ведь эксплуатационное тоже…

— Идите, устраивайтесь. Завтра все обсудим.

— Спасибо.

И, чувствуя за спиной его жалостливо-досадливый взгляд, ощущая под ним себя тупой, растерянной, нелепой просительницей, пошла к двери.

Проснулась с нехорошим тоскливым чувством и не сразу поняла, что за комната. Показалось, что та, в которой жила десять лет назад в Мирном. И до того муторно стало, что глаза закрыла, оттягивая пробуждение. Но уже пришла привычная досада; проспала, и теперь умыться наверняка нечем.

Бачок рукомойника пуст, сколько ни греми гвоздем, ни капли не выльется, зато таз на полу доверху полон мыльными помоями с катышками свалявшейся пены, осевшей на жестяных краях.

«Какого черта я буду терпеть дальше, — подумала злобно, — скажу сегодня, чтоб не смели воду из моего ведра брать и таз за собой убирали». И представила, что начнется на кухне. Эти двое, ненавидящие друг друга, объединяются против нее мгновенно, орут как бешеные, Кольку байстрюком обзывают.

«Нет, при Кольке нельзя. А разве он дома сегодня? В саду ведь должен быть».

Открыла глаза. В комнате сумрачно, стучит по крыше дождь. На подушке другой кровати чья-то темная голова, из-под одеяла торчит цветастый ситцевый подол ночной рубашки. И сразу вспомнила все. Но облегчения не испытала. Глухо стучало сердце, онемела рука. «Опять перекурила, набросилась вчера на американские сигареты, душистые, быстро сгорающие, будто век их не видела. А все оттого, что трепалась без конца. Всегда, когда трепаться возьмусь, курю, как перед смертью. Ведь обещала Кольке бросить на отдыхе. На десять рублей поспорили».

Зябко было протянуть голую руку, взять с тумбочки часы. Только сейчас поняла, как устала, и решила дать себе волю, проваляться целый день в постели, ведь так мечтала об этом два года. Но заснуть уже не могла, мысли лезли какие-то неуютные, будоражащие, ненужные.

«Все из-за того, что чертей этих, мирненских соседушек, вспомнила». Встретила их как-то на Айхале, бросились, как к дочери родной, затащили к себе. Грязнуля, каких свет не видел, Лидка заставила туфли снять, чтоб пол не испачкали. Муженек ее снял без напоминаний, покорно, привычно, а Саша не стала. Чего с полом этим сделается, если он лаком польским покрыт. Лидке сказала, что мещанство над полом трястись. Вот в бытовке — другое дело, не намоешься. А мужики наверняка, забыв все ее наставления, не снимая сапог, лезут после работы переодеваться. Приеду, заставлю скрести. И скатерть новую плюшевую, с бомбошками, что в складчину купили, изгадили, конечно, бесповоротно, залили молоком, захватали жирными руками. Надо было снять, припрятать, как это не догадалась. А главное, Махмуд поддастся этому нахрапистому очкарику, новому прорабу, согласится оставить без чертежей пазы для будущего оборудования. Кто-то не пошевелился вовремя, а им потом укладывать бетон, когда сейчас и сподручнее и легче. Сколько там сейчас времени? Семь плюс шесть, тринадцать. Час дня, значит. Колька небось еле досиживает последний урок, чтоб в Дом культуры рвануть, на гитаре своей бренчать. Интересно, сдержит слово — не играть по вечерам в ресторане, как лабух какой-то. Конечно, не сдержит. Если уж при ней субботу и воскресенье все-таки выговорил, то сейчас сам бог велел. Вот ведь мучается дурью. Неглупый парень, и голос хороший, а как начнет завывать, ногой трясти — смотреть тошно. На Восьмое марта отличился особенно. «Специально для тебя старался», — объяснил потом. Старался действительно на совесть, до пяти утра со сцены не слезал. И откуда столько песен знает? Подружки тогда нахваливали: «Какой красавец». Она видела, как смотрели на него. Бесстыжие бабы все-таки. Хорошо, что он еще не понимает этих взглядов, записки от девчонок любовные ей показывает, пальцем у виска крутит: «Придурочные, правда?» Но в тот вечер, глядя на него из зала ресторана, она вдруг увидела, что стал он мужчиной. Очень красивым мужчиной, с той кажущейся податливой ласковостью, которая — на себе испытать пришлось когда-то — самой холодной жестокостью оборачивается. Все непонятное прежде, мучительное, чего не разгадала в отце, теперь раскрылось в характере Кольки. Поразительным было и внешнее сходство, и та увлекающая всех жажда впечатлений и действий, что унаследовал от никогда им не виденного человека. Саше представлялось, что сын ест жизнь, как огромное яблоко, откусывает смачно, с хрустом упругую плоть, и сладкий сок течет по губам и подбородку. С ней обращался со снисходительной, любовной галантностью. Когда сердилась — говорил: «Ну, не буду, не буду. Позвольте ручку», прикладывался в долгом поцелуе, и она, глядя на густые волосы, упавшие на чистый, бездумный лоб, на удивительно красивую, с длинными сильными пальцами руку его, забывала строгие слова, улыбалась растерянно. Колька думал — умилилась нежности и послушанию; не знал, что удивлялась в те минуты, как сумела вырастить вот такого, красивого, здорового, победно-обаятельного, она, мать-одиночка, когда-то самая жалкая женщина на всем белом свете.

«Этот маленький праздник для тебя, малыш…» Еще одна дура на красивые слова купилась». Саша собрала со стола конфеты, апельсины, кинула в хлорвиниловый мешок. Подумала, что, должно быть, нехорошее у нее сейчас лицо. За стеной бормотал мерно голос Максима. Судя по паузам, Галина отвечала тихо, не слышно ее было.

Сняла плащ нарядный, боты, навзничь легла на кровать.

«Сколько же лет прошло? А чего думать, Кольке шестнадцать, значит — семнадцать. Арифметика простая».

Обнимая Галину, чувствуя ладонью, как напряжено, испугано ее плечо, слыша запах одеколона, шампуня и чистого, здорового, согретого теплой шалью, ее большого и ладного тела, Максим корил себя за ненужный приход в их сумрачную крошечную комнату, за то, что, поддавшись чувству вины и жалости к этой женщине, сидит теперь рядом с ней на постели, сидит уж долго и не знает, как теперь быть. Он хотел лишь только не обидеть, не показать, что прошлое — случайность, эпизод, забытый им, а получилось другое — нечестное, будто денег, которых у него нет, пообещал дать, и человек рассчитывает на них, ждет, надеется.

Как жалко, что нельзя сказать правду. Объяснить давнишнее, где не было ничьей вины, ни его, ни ее. Был оптимальный вариант для того случая, какой судьба им подарила. Встретились двое честных людей, и оба оказались на высоте в том, что произошло между ними. Не рассчитывали, не хитрили, не отмеряли, чтоб не прогадать, слов и поступков. Здесь ему себя упрекнуть не в чем — за все сполна платил, той же мерой нежности, доверия, страсти. Не потому, что любил, а просто следовал главному своему принципу — за все настоящее нужно платить не скупясь. Иначе настоящего на твою долю не перепадет. Таков закон жизни. Он ему следовал тогда, и следовал бескорыстно. Да, да, именно это и было главным в их отношениях — бескорыстие.

Максим уже забыл себя тогдашнего, того, кто твердо знал, зачем приехал, кто, словно жадный старатель, напавший на россыпь, торопился скорее набрать драгоценного вещества, не проглядеть ни крупинки, а веществом этим было все вокруг — и жизнь поселка, и люди, и Галинино прошлое, и ее любовь.

Он думал теперь о том, как важно художнику не щадить себя ни в чем, ни в жизни, ни в творчестве. Ведь фильм получился хорошим не случайно. Он не пожалел никого, рассказал обо всем, жестко, честно. Обо всем: о себе и о ней. Ну тут была какая-то загвоздка, будто споткнулся обо что-то.

«О вину свою, что ли? Может, от сознания ее сидит сейчас рядом с этой женщиной, чувствуя себя почему-то палачом. Ласковым, сострадающим ее боли палачом. Глупость. В конце концов, обычный роман, и почему, если в каком-то фильме угадывается что-то похожее, роман этот становится трагичным, а один из участников его чуть ли не преступником? Каждый собирает свой мед, и никто не виноват, если оказался он вдруг горьким.

Тогда почему вчерашний разговор с Валентиной Евграфовной оказался таким мучительным? Ведь был готов к нему и, хоть старался не думать, что близок, — знал: неизбежен. Знал даже, что не жена начнет его, а Валентина Евграфовна, со своей удивительной способностью говорить прямо и просто о самом запутанном и сложном, и именно простотой отношения к этому запутанному и сложному высвобождая суть происходящего, недосказанного, делать все вдруг очень ясным и определенным».

С Надей познакомился, когда приехал в пятьдесят девятом в Крым, снимать диплом. Когда вошел вместе с врачом на огромную веранду, испугался, что лицо выдаст жалость и боль — так уродливо ненужны, неуместны были в этой комнате, где синее небо заменяло стены, зловеще-сложные конструкции белых кроватей, аккуратно причесанные девичьи головки в гипсовых высоких воротниках, напоминающих обмундирование водолазов. Будто осталось только круглый шлем со стеклянным окошечком и шлангом привинтить и можно опускаться на дно.

— Вот к вам пришел хороший… — начал врач.

— Тихо, — попросила шепотом по грудь укрытая простыней девочка у окна, — Черныш прилетел.

На ветке цветущего миндаля сидел скворец. Он вертел маслянистой, гладкой головкой, переминался невидимыми лапками, устраиваясь поудобней, и вдруг, надув горлышко так, что перышки вокруг шеи стали дыбом, издал глухой, рокочущий звук. Девчонки засмеялись, захлопали в ладоши, но скворец и не услышал их. Рассыпал громкую дробь.

— Он из Африки прилетел, — пояснила та, у окна, — тамтам изображает.

Звали ее Надя. С ней потом вел долгие разговоры в огромном саду санатория, когда, неуверенно ступая слабыми тонкими ногами в детских коричневых чулках в резинку, совершала она первые счастливые прогулки свои.

Эта проведшая всю недолгую жизнь свою в постели, шестнадцатилетняя девушка стала героиней его бесхитростного, неумелого фильма. Это она сказала как-то ему, студенту пятого курса, задумавшему показать ужас человеческого уродства, поведать о беспощадности природы к отверженным своим:

— Ты знаешь, красота есть во всем. Видишь, дерево, вон там, у скамейки. Оно умирает, в этом году уже ни одного листочка не выбросило. А как красивы его черные ветки на синем небе. Если б они не были такими черными, мы не знали бы, что небо такое синее.

Потом, много позже, он прочел у Ван Гога: «Учитесь видеть красоту везде», вспомнил давний апрель, рыжий берег Тарханкута, миражем вставший на горизонте, когда плыл из Ялты в Одессу, лиловые тени каштанов на асфальте южных городов, хилую, как птичья лапка, руку Нади в непомерно широком рукаве застиранного байкового халата, глянцево-гладкие черные волосы, туго обтягивающие маленькую головку.

Когда прощались у ворот санатория, протянула влажную, то ли от волнения, то ли от слабости не окончившейся еще болезни, ладонь. Он увозил с собой в Москву удивительные рисунки, обещал показать в училище Сурикова знакомым художникам и поражался ее искреннему безразличию к судьбе своих творений. Видел, что важнее ей другое — он, Максим, и ожидание последних слов его.

Когда сказал: «Я буду писать тебе. А летом приеду. Можно?» — улыбнулась так откровенно счастливо, так торопливо закивала головой, не находя слов благодарности, что отогнал досадливо странное чувство, возникшее на миг, — будто что-то захлопнулось за ним, то ли двери рая, то ли ловушка.

Письмо, которое просила опустить в Москве, отнес Валентине Евграфовне сам. По адресу на конверте отыскал огромный новый дом неподалеку от Белорусского вокзала. В чистенькой кухне, пока Валентина Евграфовна читала письмо торопливо и все улыбалась чему-то, оглядывался украдкой. Здесь будто не жили, прибирались только. Потом, когда стал приходить часто, узнал, что Валентина Евграфовна завтракает и обедает на работе, дома чай только пьет по вечерам. Была она председателем завкома на большом хлебозаводе, задерживалась допоздна, потому что должность свою уважала, «а с бабами моими дел хватает. Склок одних развели — не разберешься, все боятся, что прав и льгот своих недоиспользуют, что другие похитрее и половчее, вот и бегают выяснять, не обскакала ли подружка в чем».

Фильм, снятый в санатории, получил приз на Международном кинофестивале студенческих работ, пришла известность; правда, крохотная, институтская, но все-таки — известность. Знаменитый режиссер взял в помощники на большую, заведомо выдающуюся свою картину. Будущее обещало исполнение заветных желаний.

Через три года он женился на Наде.

_____

Жили сначала у Валентины Евграфовны. Максиму нравилась эта женщина, ее неколебимая уверенность в том, что судьба любого дела и человека зависит только от количества энергии, душевных сил, потраченных председателем завкома на решение их. Он вечером с удовольствием слушал ее рассказы, то о поездке в заводской пионерский лагерь, то о том, как путевки распределяли в профкоме. Оберегая Надю, они поделили хозяйственные хлопоты пополам и, случалось, препирались из-за них, если кто-то не выполнял своей доли домашних работ, но препирались не зло, весело, «из-за принципа», как говорила Валентина Евграфовна.

— Ты на принцип пошел? — спрашивала, увидев горку грязной посуды в мойке. — Ну и я тогда тоже. Иди за хлебом.

И он брал авоську и шел за хлебом, хотя ее путь на рынок лежал мимо булочной.

Жила Валентина Евграфовна удивительными, ею самой установленными законами справедливости. Максим называл их «линейными», вышучивал бесхитростную, однозначную логику ее решений, но оказывалось почему-то, что работница, убежавшая, громко хлопнув дверью, казалось навсегда обиженная непреклонной завкомшей, приходила на следующий день как ни в чем не бывало «попитьчай», посоветоваться о своих семейных делах. И странно: если он, вопреки мудрости анекдотов, не тяготился присутствием тещи, Надя ждала с нетерпением возможности их отдельной с Максимом жизни. Когда появились первые большие деньги, начала копить на кооператив.

Валентина Евграфовна объяснила как-то, когда одни были на кухне:

— В любой бабе есть стремление к своему дому, где она хозяйка полновластная. Даже вот в такой неумехе, как Надька.

Максим сделал вид, что принял это объяснение, но для себя знал другое: видно, долгая совместная жизнь в тесной комнатке деревянного домика на Миусах, ласковая, но и тягостно долгая опека матери были не самыми лучшими воспоминаниями в памяти жены, и хотя с переездом их в однокомнатную квартирку из просторной двухкомнатной, где жили раньше, казалось, ничего не менялось, только хлопот Наде прибавлялось, все же отдельная, другая жизнь была необходима ей.

Но из другой жизни ничего хорошего не вышло.

Надя оказалась на удивление отличной хозяйкой. Она умела всё: сшить занавески и простегать красиво одеяло, выложить кафелем подоконник в кухне и оклеить красивыми обоями комнату. С помощью своих друзей, художников-прикладников, очень быстро превратила обычную московскую типовую квартиру в необыкновенное, каких у других не было, жилье. Стены кухни расписала великолепно под кирпичную кладку, раздобыла где-то старинную утварь, на деревянных некрашеных полках блестели медные кувшины и коллекция ступок. Абажуры сплела из соломы, мочального лыка. Максим только диву давался, когда самые обычные вещи в ее руках превращались в предмет искусства. Даже простыни и наволочки сшила сама, из ситца, нарядные, со множеством оборок и ажурных прошв. В их дом любили приходить друзья, и вечерами в каменной пещерке-кухне было весело и шумно. Но Максиму отчего-то становилось все скучнее и скучнее. Ему жаль было ежевечерних разговоров с Валентиной Евграфовной, когда спрашивал: «Ну, как он?» — и Валентина Евграфовна знала, что интересуется Максим судьбой незадачливого Стихарева, чье дело рассматривалось сегодня в суде, где она была народным заседателем. Жаль было и незлобивых распрей их, он теперь неохотно, сдерживая злость, выполнял Надины хозяйственные поручения, хоть и не так уж сложны они были.

Когда пришла как-то разрумянившаяся, запыхавшаяся, вытащила из хозяйственной сумки расписные кафельные плитки: «Вот, на старом Арбате нашла, дома ломают, и плиток этих — сколько угодно», — хотел сказать: «Ей-богу, кружевные салфеточки твоей матери лучше этих жалких потуг на оригинальность», — но посмотрел на обломанные ногти, на тонкую шею, такую нежную, что черное сукно платья казалось слишком грубым и жестким для нее, вспомнил почему-то кота Барсика и крысу, которых любила девочкой, и сдержался. Упрекнул лишь только:

— Тебе нельзя же тяжести таскать, — но голос выдал раздражение.

Она молча сгребла со стола плитки, ушла в комнату.

Валентина Евграфовна приходила редко. Дорога неблизкая, а дел, как всегда, полно. Шумно восхищалась хозяйственностью дочери, ее вкусом, новыми красивыми вещицами. И оттого, что восхищалась так шумно и щедро, Максим понимал, что неинтересна и скучна ей эта экскурсия по квартире. Они скрывали от нее свой разлад, они и от себя его скрывали, просто Максим не спешил домой после съемок, задерживал подолгу оператора, художника, все снова и снова обсуждая каждый кадр.

На последний фильм не пригласил работать жену, хотя знал, что лучшей художницы по костюмам нет. Друзья удивились, они тоже знали — Надя нарасхват. Она тогда пошутила:

— Мы разругались бы в пух и прах. Хуже нет, когда родственники вместе работают. — А он видел: обиделась смертельно. Ведь не ругались же раньше — слава богу, на двух фильмах его была художником.

Максим и сам понимал — для себя же ущерб делает, но совместная работа не оставляла бы своего, недоступного ей, круга его жизни, а он уже не хотел контроля и надзора. Так и подумал: «контроля и надзора».

Надю пригласил другой режиссер, снимающий изысканную картину о полете в космос. Художнику там было раздолье. Максим обрадовался, оказалось — все, что ни делается, — к лучшему. Ей же в сто раз интереснее придумывать странные костюмы людей будущего, марсианок загадочных, чем скромные наряды своих современниц, строителей плотины.

Как эхо космических пространств, неземных цивилизаций, как символ другого, отличного от того, что делал Максим, рафинированного, утонченного искусства — появились черные простыни. Пахнущие лавандой, накрахмаленные, из шелкового полотна и абсолютно черные. Максиму странно было ложиться теперь в постель. Представлял себя схимником каким-то, колдуном, черным монахом, ночующим в своем гробу.

Они вернулись с банкета поздно — и поздно встали. Валентина Евграфовна пришла, когда Максим брился в ванной, а Надя, еще в халате, готовила завтрак на кухне.

За шумом электробритвы Максиму послышалось, что ссорятся. Такого не бывало. Он торопливо выдернул штепсель, готовый тотчас вмешаться, успокоить.

— Гадость! — громко сказала Валентина Евграфовна. — Какая гадость. Он что, не спит с тобой, что ли? Зачем эти штучки? Или ты просто ополоумела уже!

Максим замер, даже руку от двери отдернул в испуге, появляться ему было совсем ни к чему. И не оттого, что не решился в женскую ссору встрять, но оттого, что в откровенном вопросе Валентины Евграфовны заключалась та мучительная, та противоестественная суть их теперешней жизни, о которой никто из них двоих не решался, не хотел сказать прямо. Максим из чувства вины, невозможности неоскорбительного для нее, да и для себя, оправдания. Надя — от униженной гордости своей.

Надя ответила что-то тихо, видно просила прекратить этот разговор, но Валентину Евграфовну остановить уже было нельзя. Максим только и успел, что бритву включить и лицо равнодушное сделать, как дверь ванной распахнулась.

— А ты-то что? Тебе это тоже нравится?

Максим пожал плечами и спохватился, что выдал себя. За спиной Валентины Евграфовны в коридоре стояла Надя, и для нее спросил фальшивым голосом:

— О чем вы, Валентина Евграфовна? — на Надю старался не смотреть.

— Она о том, — спокойно сказала Надя, — что я для тебя отработанный материал. Знаешь, как бывают заброшенные шахты. Уголь весь выбрали. А тебе уголь нужен, чтоб творческую лабораторию свою отапливать.

— Что она несет? — растерянно спросила Валентина Евграфовна. — Какую лабораторию?

— Ты говоришь пошлости. — Максим прошел мимо в комнату. Черная постель могилой зияла среди нарядных обоев, старинных керосиновых ламп, ярких гуцульских ковров.

— Пошлость жить, как мы живем, — сказала за спиной Надя.

Максим начал торопливо убирать постель.

— В жертвенности твоей жить с нелюбимой женщиной. В трусости. А чего тебе бояться? Ты ни в чем не виноват. Я тебе всем обязана. — Детский высокий голос ее звучал, Максиму казалось, оглушительным звоном.

— Ну ладно! Хватит, без меня разберетесь, — Валентина Евграфовна, видно, попыталась увести ее в кухню.

— Да нечего разбираться. Ну, любил. Ну, разлюбил. Бывает. И не надо жертв, надо расходиться, и чем скорее, тем лучше. Пока ты фильм не надумал снимать про это. А то ведь опять полюбишь на время, а потом снова разлюбишь, а мне уж и предложить нечего будет. Разве что ждать, пока возненавидишь.

— Ну, наплела, семь бочек арестантов, как ты разбираешься во всей этой галиматье! — Валентина Евграфовна подошла к Максиму, отстранила от тумбочки, куда складывал постель, давай, мол, делай что-нибудь, спасайся.

— Он прекрасно разобрался. — Надя наконец ушла на кухню, раздался грохот, что-то уронила на пол.

Валентина Евграфовна будто и не слышала. Спросила тихо:

— Правда?

Максим молчал.

— Правда, что она сказала?

— Вы понимаете… конечно, какая-то связь, ну, как вам это объяснить, но не так примитивно, понимаете, — поднял наконец глаза.

— Значит, правда, — она смотрела снизу вверх, рыжие, как плохой паркет, от тщетного и нерегулярного пользования восстановителем, волосы, жиденький пучок, стершееся от времени, тонкое обручальное колечко жалко блеснуло, когда положила на грудь ему руку. — Тогда так, — сказала медленно, — расходитесь. Хорошо еще, что детей нет. Да, расходитесь, — и оттолкнула несильно, будто калиточку легкую открыла, чтоб войти за глухой забор, что теперь, он-то знал, уже навсегда разделит их.

Раиса терпела долго в холодном, злом выжидании.

Взорвалась в субботу.

Петька твердо решил посмотреть телевизор и за ужином не капризничал, ел подозрительно быстро, даже Машу поторапливал. Очень походил сейчас на свекровь сузившимися губами и тем выражением готовности к любому скандалу, что видела в его темных матовых глазках, когда поглядывал на мать внимательно, будто примериваясь, не пора ли уже начинать схватку.

— Спать, — приказала коротко, как только допили молоко.

— Нет, — тотчас отозвался Петька, — мы телевизор смотреть будем, «Неуловимых».

— Нет, — повторила Маша и засмеялась, довольная объединенностью с ним в непослушании.

— Я сказала «немедленно». — Галина растерялась, хоть и была готова к протесту, но не к такому твердому, знакомому похожестью своей на то, былое неподчинение ей, при молчаливом одобрении отца и бабушки. И память о прежнем, от которого уже, казалось, ушла навсегда, злым гневом обрушилась на заговорщиков. — А ну быстро! — и сняла Машу с табурета, шлепнула сильно по худому задику в обвисших мешочком, штопаных рейтузах.

Маша заревела противно сухим, без слез голосом и побежала в холл.

— А ты чего ждешь?

Петька вцепился в стол, ногами обвил ножки табурета, голову втянул в плечи.

— Марш спать!

— Не пойду!

Потянула за шиворот, оттаскивая вместе с табуретом от стола.

— Не пойду, не пойду, не пойду! — орал отчаянно.

Рубашка выбилась из штанов, задралась, обнажив узкую спину с выпуклыми косточками позвоночника.

— Не пойду! — уже висел в воздухе, поднятый сильной рукой Галины. Опустила на пол, поволокла к двери.

— Ты что же это делаешь! — Раиса встала на пути. Лицо в красных пятнах, глаза такие, что поняла сразу — на все пойдет, ничего не побоится, не постесняется. — И не стыдно тебе? Из-за чего? — спросила с презрением. — Из-за… А ну, отпусти его сейчас же!

Галина разжала кулак, но Петька не воспользовался свободой, стоял взъерошенный, как маленький злой зверек, мятый комок материи вздыбившимся загривком торчал между лопаток.

— Ты плохая, — крикнул истерически, — злая, плохая, плохая мамка, плохая!..

— Перестань! — приказала Раиса, и он умолк тотчас. — Иди к Маше.

Метнулся к двери боком, чтоб Галину из виду не упускать, на случай нового нападения.

— Довольна?! — Раиса ногой с грохотом захлопнула за ним дверь. — С ума ты сошла, что ли?

Галина стояла опустив голову, прижимая к губам дрожащий кулак.

— Сказала б я тебе, — Раиса равнодушно, как вещь, отодвинула ее плечом, чтоб к мойке пройти, открыла кран и тут же закрыла, — сказала б, да черт с тобой, иди к своему, я уложу их. Но чтоб больше не было ничего в гостинице, — проговорила угрожающе в спину. — Поняла? Не потерплю, официально заявляю, слышишь. У тебя дом есть, там и милуйся со своим шелеспером.

Когда уходила, слышала, как Петька в люксе читает громко по складам «Три поросенка». Лишь одно слово угадывает сразу, проговаривает быстро — «паасеночек».

Замолчал, услышав ее шаги.

— Не отвлекайся, читай, — приказала Раиса.

— Там мама, — шепотом предупредил Петька.

— Да мы уж и ложиться скоро будем, вот только страницу дочитаем, — специально для нее громко сообщила Раиса.

В прихожей пахло тройным одеколоном и нехорошо прокисшими окурками. Максим толкнул первую дверь, вошел в темную комнату. В окна смотрела огромная луна. Яркой желтизной своей, зеленоватыми тенями напомнила желток круто сваренного яйца. Высоко на сопке праздником светился «Теремок». Максим зажег зажигалку, отыскал выключатель. Голая лампочка осветила казенную мебель, еловую с красной обивкой, отставшие по углам обои в широкую серебряную полоску.

«Пора домой», — подумалось вдруг.

— Что означает ПДУ? — спросил, аккуратно прилаживая надорванный сухой кусок бумаги у выключателя.

— Передвижной, универсальный. Да не беспокойся, я ремонт сделаю. Это быстро, я умею. — Галина рывком ободрала большой кусок обоев. — Видишь, здесь уже проклеено, газета, теперь надо еще раз!

— А он ничего, этот передвижной универсальный. — Максим по очереди открывал двери, заглядывал в помещения: еще одна комната, поменьше; ванная с ржавыми подтеками, разбитое зеркало над пластмассовой полочкой. На полочке аккуратно закрученный валиком пустой тюбик из-под зубной пасты.

В кухне белая новая электрическая плита, стены выкрашены голубой масляной краской. Голо, скучно.

«Пора домой», — подумал опять.

— Ты знаешь, — сказал, вернувшись, Галине, — такой дом да в Подмосковье, где-нибудь на Оке, лучшей дачи не надо.

— Правда? — поинтересовалась рассеянно. Стояла посреди комнаты, внимательно оглядывалась вокруг, видно прикидывала, как расположить мебель. В вязаной бледно-розовой шапочке, плотно охватывающей маленькую головку, в синем коротком плащике, открывающем узкие колени длинных стройных ног, выглядела сейчас особенно молодо. Девчонка-переросток, играющая во взрослую женщину, хозяйку. — В той нише тахту поставлю и книжные полки над ней привешу, правда, хорошо будет?

— Хорошо, — смотрел внимательно, без улыбки, — только ведь на все это деньги нужны. Возьми у меня, я получу сейчас много, возьми в долг.

— Ой, что ты! — даже рукой отмахнулась. — Знаешь, сколько я получаю?

— Нет.

— Триста пятьдесят. Вот, — посмотрела гордо, — триста пятьдесят, — а в глазах просьба — не говорить больше о деньгах.

Жалость, какую не испытывал ни к одной женщине, даже к Наде (тогда, у ворот санатория), жалость и печаль, что не смог полюбить ее так сильно, как хотел бы любить, толкнули вперед. И рывком, словно перешагнув через свое раскаяние, оставив его позади, торопливо, чтоб догнать не успело, подошел к ней.

— Галина, Галочка… — Взял в ладони ее голову и, целуя глаза, холодный нос, сплетение сухих пружинящих нитей шапочки на лбу, шептал: — Я, наверное, виноват перед тобой, наверное, неправильно делал что-то, прости.

Она обняла его за шею, прижала лицо к щеке своей.

— Разве виноват, что не смог полюбить меня? — спросила громко и, не отпустив, когда попытался освободиться, возразить, еще и сам не зная как. — Разве виноват? Это я виновата, а не ты. Ты делал все правильно, а я не сумела стать такой, какую полюбить смог бы. Не сумела.

Максим снова попытался отстраниться, но сильная рука ее держала крепко. Пользуясь властью своей, Галина, улыбаясь, — по голосу понял — объяснила:

— И зря ты меня жалеешь. Может, тебе все это убогим кажется, дом этот, жизнь моя, а мне нет. Я свободна, во всем, даже в деньгах. Это ведь тоже кое-что значит, — засмеялась и отпустила наконец. — Знаешь, у меня сейчас такое ощущение, что все худшее позади.

— Все, все, все? — спросил со значением, глядя в глаза.

— Тебе ведь уезжать пора? — вопроса будто не услышала.

— Да, мне давно пора уезжать.

— Ну что ж, завтра и уезжай, — пальцем легко провела между его бровей, словно морщину хотела разгладить, — и не печалься обо мне, не пропаду, у меня теперь и вспомнить есть что.

Никогда не поверил бы таким словам, ни у одной женщины, а ей поверил, и оттого возникло странное чувство. Казалось — не он уедет в другую, полную событий и радостей, жизнь, а она уходит навсегда в недоступное ему, чужое. Он же, как путник, возвратившийся в свой вагон после недолгой прогулки по перрону полустанка, снова остается во всем привычном, а за окном навсегда уплывает, не давая вглядеться в себя, неведомая жизнь.

— Скажи, — он замялся, подыскивая слова, — тебе не будет мешать потом… ну вот, если мы останемся здесь сегодня… — и, не дожидаясь ответа, расстегивал пуговицы плаща.

— Я призраков не боюсь, тем более… — и замолчала.

Максим глянул на нее вопросительно.

Галина смотрела мимо него настороженно, испуганно.

Максим обернулся. В темноте коридора белело чье-то лицо.

— Кто там? — Максим рванулся к двери.

— Погоди, — удержала за плечо Галина, — погоди, я сама.

Человек быстро пошел к выходу на улицу.

Только теперь догадался, что в голые, без занавесок, окна их отлично видно из соседнего дома. Погасил свет.

Галина вернулась через минуту.

— Кто это был?

— Воронцов. Я узнала его, хотя не отозвался.

— Чего это он приходил?

— Не знаю.

— Скучный человек, я у него был. Типичный технарь унылый.

— Да нет. Он всякий. А как начальник стройки — так лучше, наверное, не бывает, знаешь, уж на что работяги…

— Во-во. Небось начальственную заботу и решил проявить, мол, как устроились и не нужна ли помощь. Знаем мы эту заботу к одиноким и красивым. Тебе не холодно?

— Нет. Я дверь забыла запереть.

— Я закрою.

В том странном состоянии, в каком тогда находилась, все вокруг, и люди, и разговоры их, долгие, ненужные, казались лишь досадной помехой, отвлекающей от напряженной поглощенности тем новым, удивительным, что происходило с ней.

События внешней жизни имели смысл лишь оттого, что обещали возможность случайно днем увидеть Максима. Она с готовностью, опережая других, вызывалась отправиться с каким-нибудь поручением на другой берег, где шла стройка. Там мог оказаться Максим. Она думала о нем так непрестанно, с такой напряженностью, что к концу дня чувствовала себя измученной, опустошенной, так тяжела была работа ее души. Может, поэтому, встретившись с ним, казалась странно спокойной, почти равнодушной.

И тогда знала — не любит ее приезжий москвич, не строила иллюзий, довольствовалась тем, что есть. Но было главное, может, самое необходимое ей в те дни. После обглоданной, униженной прежней своей жизни, в жизни новой, в которую еще не вошла, не определила своего места в ней, неожиданная любовь была спасением.

За многое осталась благодарна теперь уже на всю жизнь. За нежность, за неубывающий интерес ко всему, что было для нее важно, за то, что слушать умел, как никто в мире не слушал, длинные исповеди ее горькой жизни, и за то, что не нужно было с ним стараться выглядеть иной, не той, кем была на самом деле.

Не нужно было казаться уверенной в себе, счастливой, как в письмах матери и сестрам, не нужно было притворяться взрослой, все знающей, все умеющей, в какой нуждались дети, а можно наконец рассказать кому-то и о страхах, и о растерянности в этом далеком, еще непонятном и суровом месте.

Он не говорил знакомых слов любви, не обещал ничего в будущем, и оттого, наверное, и возникло чувство равенства и доверия, больше любви его необходимое ей. Галина любила его, но это имело отношение только к ее жизни, словно Максим щедро предложил ей выбор, и она сделала его и никогда не жалела о нем.

_____

После отъезда Максима все беды, словно только и ждали своего часа, обрушились на нее. Зима нагрянула неожиданно, жестокая, с морозами за пятьдесят, и оказалось, что и дети и она не готовы к ней. Не было теплых пальто, валенок. Целыми днями Маша и Петька сидели дома одни, даже в «Теремок» к Раисе не в чем было повести. Мест в яслях не было, и долгие темные месяцы промаялись они в тоскливом однообразии жалкого своего существования. Галине приходилось ездить домой в обед, чтоб покормить их, дети капризничали, стали непослушны и злы. Но в ту зиму все были злы вокруг. По зимнику подвезли оборудование на вторую очередь, и теперь, в лютый мороз, приходилось укладывать под него бетон. Работали даже в актированные дни. Людей не хватало, и Галину перевели временно учетчицей на автобазу. Неуклюжие от множества одежд, поддетых под ватники и стеганые брюки, шоферы были злы как черти, никого не боялись и не щадили. С Галиной ругались яростно, предлагали самой за рубль перемонтировать лопнувший на морозе скат «КРАЗа», сорокатонной махины с колесами в человеческий рост.

В гари выхлопных газов — не глушили двигателей ни на минуту ни днем, ни ночью, — в жестоких распрях, в судорожных неизбывных домашних хлопотах прошла ее первая северная зима. Потом удивлялась, как выдержала, не дрогнула, не прокляла все, не уехала. Но месяцы, проведенные в промерзшем до звона алюминиевом ангаре автобазы, и тяжкая работа учетчицы открыли Галине простые и жестокие правила отношений между людьми, объединенными тяжелым и честным трудом. И она приняла эти правила, запомнила их и в теплую, светлую, блистающую чистотой, спокойную жизнь ГЭС вернулась уже другой.

Они напрасно так растерялись. Напрасно Саша отвернулась, чтоб не узнала, отстранилась от Максима. То, что увидела, не ужасной неожиданностью предстало, но лишь подтверждением ее, Галининой, ненужности и неуместности здесь. По особой своей привычке быть готовой к самому худшему, чтоб не разочароваться никогда, предчувствовала плохое, ждала его и, когда оно приходило, принимала покорно. Так случилось и теперь. Но горькая гордость своей защищенностью, защищенностью, о которой не знали ни те двое, ни Воронцов, утешала недолго. Чувствуя, как близки слезы унижения, Галина, чтоб удержать их, не сидеть вот так, сгорбившись на постели, принялась складываться. Решение пришло легко, и она, вынимая из шкафа стопки белья, платья, только удивлялась, отчего так долго не видела этого естественного и единственно правильного выхода. Отчего оставалась здесь в скуке, в безделии, в нехорошем, тоскливом и растерянном состоянии души, когда дома дети неприкаянные толкутся целыми днями в «Теремке». Она представила их, жалких сирот. Сидят смирно на диване в холле, поджав ноги, пока Раиса пылесосит ковры, мусолят старую книжку, оставленную кем-то из постояльцев, перешептываются тихонько.

А она здесь, видите ли, страдает. И вяжет. Полземли для того проехала, чтобы повязать и пострадать на балкончике, молчаливой и тягостной обузой присутствовать при развлечениях чужих и безразличных к ней людей. Права Саша, бездарно все у нее получается. Дома уже скоро можно будет ходить в тайгу, уезжать на водохранилище, можно повести детей в Оленёк или в Кемпендяй, смешное место. Она поймала себя на том, что впервые назвала поселок «домом». Не о кишиневском, оставленном, не о деревне родной так подумалось, а о том, далеком, где все коттеджи знала наизусть, все дорожки. Где ждали ее на ГЭС, в клубе, а в маленьком розовом ПДУ вспоминали, наверное, каждый вечер. Там Еремеев мрачно, затаив обиду, готовил роль Полония. Гамлета не доверили, хоть Галина и настаивала; Еремеев обладал той истинной, данной природой страстью к лицедейству, что, воспитанная на рваных кинолентах в сельском клубе, жила невостребованной в дурашливом, угреватом работяге.

Но все сказали «ненадежный», «и прыщей много, — добавила Раиса, — какой ты Гамлет с прыщами». На злой выпад этот Еремеев не ответил, но повадился в больницу, загорать под кварцем. Результаты не замедлили сказаться. Неделю ходил с багровым обожженным лицом, потом посмуглел, похорошел и однажды привел на репетицию тоненькую девушку-сверстницу, медсестру из физиотерапии.

Девчонка была глупенькая совсем, нарядилась в лаковые сапожки-чулок, а градусник тридцать шесть в этот день показывал, лаковые голенища потрескались на холоде, и она от старания скрыть огорчение, не подать виду, мол, чепуха все это, мелочи жизни, не понимала, о чем спрашивает Галина, только улыбалась жалко и шмыгала посиневшим носиком.

— Да не до стихов твоих ей, — как всегда прямотой высказываний разрушив неловкость, вмешалась Раиса, — какое там письмо Татьяны! За сапоги небось сотню отвалила?

— Сто двадцать, — прошептала девушка.

— Ну и дурочка. Наверное, Кирюхина удружила, спекулянтка чертова? А тебе деньги, что ли, некуда девать, на барахло такое выбросила? Мне они вообще не нравятся. Эсэсовские какие-то.

— Вам не нравятся, потому что на вас не налезут, — отомстил наконец обидчице Еремеев, — а у Светки ножки тонкие, стройные.

Светка благодарно посмотрела на него и улыбнулась. Она, кажется, не жалела уже о сапогах, тем более что Еремеев добавил важно:

— Другие купим. Делов-то! Давай басню прочтем «Ворона и лисица», как готовили.

Он стал позади Светы, из-под ее подмышек выпростал огромные красные ручищи, она свои за спину заложила, и, сопровождая ее детскую декламацию запаздывающими неловкими жестами, довел всех до судорог смеха. Остался очень доволен, решив, что прекрасная его выдумка и исполнение принесли успех.

Потом они много раз повторяли басню со сцены, и зал покатывался, так нелепы и забавны были эти двое: тоненькая, беленькая Света и стоящий позади нее на коленях, чтоб не заметили, широкоплечий, меднолицый дылда Еремеев. Он вызвался провожать Галину до Мирного. По дороге говорил, что Светка очень умная, только стеснительная, что за ним любая как за каменной стеной будет, «хлеб веревкой резать не придется», а на аэродроме вдруг совсем по-детски попросил:

— Напишите моей маме, что я самостоятельный. Я ведь не очень-то раньше был… В ПТУ отдала после седьмого. Понимаете? — заглянул многозначительно в глаза.

— Понимаю, — сказала Галина, хотя неясно представляла, отчего отдали его в ПТУ. По причине неспособности к учебе или просто сладить уж никак нельзя было дома.

Тогда же Еремеев попросил привезти Светке сапоги.

— Чтоб такие же, как были, ладно? Мне это важно, — сказал, протягивая конверт. В конверте лежали три бумажки по пятьдесят.

— Много, — удивилась Галина, — я же в магазине буду покупать, а не с рук.

— Вы разберетесь по-хозяйски, — заверил Еремеев, — и потом, дорога, вдруг вам пригодятся.