Он медленно приходил в себя из тупого наркотического оцепенения. Постепенно возвращался контроль над мыслями и движениями. Он все увереннее осознавал реальный мир, в котором находился. Сознание прояснялось.

Впервые за много недель он смог уверенно мыслить. Вот оно: его не покормили. За время пребывания здесь он познакомился с четырьмя блюдами: гречкой, сечкой, рожками и картошкой. Все это с рыбой или мясом. И все вареное. Судя по тому, насколько безвкусно это было приготовлено, он не являлся единственным потребителем казенной пищи. На одного человека невозможно готовить так плохо. И на двоих. Даже на пятерых. Он познакомился с продукцией общепита, когда служил в армии, и мог с уверенностью заявить, что готовилось в одном котле сразу не менее чем на 20 человек. Это по минимуму, но прочее неважно. Главное, что он тут не один, а, значит, вряд ли за ним ведется круглосуточное наблюдение, хотя камеры под потолком время от времени двигались. Только они могли ему помешать: он снова чувствовал свои силы и не был намерен возвращаться в бездумный торазиновый рай.

Он встал с койки и огляделся. Заработало периферийное зрение, координация движений также приходила в норму. Он взмахнул руками, выполняя тао Белого Журавля. Пусть видят, если хотят. Больше они его живым не получат.

Когда он закончил, то почувствовал себя лучше. Не сразу, с некоторой задержкой, включилось внутреннее зрение. Закрыв глаза, он ощутил присутствие окружающих вещей. Затем пришли и другие способности. Стало легко.

Лужнов остановил машину, почти упершись бампером в створки ворот. Он вышел, было тихо, только в верхушках сосен шумел ветер и где-то впереди приглушенно лаяли в два голоса собаки. Лужнов надавил кнопку звонка, прошло секунд тридцать, пока в одной из створок открылся глазок. Лужнов назвал себя.

— Подождите, пожалуйста, — глазок задвинулся, охранник бесшумно исчез.

Лужнов вернулся в машину и стал ждать.

Ждать пришлось недолго. За оградой что-то лязгнуло, и ворота стали открываться. Лужнов запустил двигатель и медленно въехал на широкую песчаную дорожку санатория. Его уже ждал молодой человек в очках и белом халате. Лужнов открыл ему дверцу, молодой человек залез в салон.

— Прямо и первый поворот направо, — сказал он. — Машину поставьте на стоянке справа. Здравствуйте, меня зовут Олег.

— Здравствуйте, — кивнул ему Лужнов. Он повернул в указанном направлении и припарковал машину на пустой площадке.

— Одно из немногих мест, где машину можно не закрывать, — сказал молодой человек. Лужнов снова кивнул, оценив его юмор.

Они зашагали рядом. Лужнов смотрел под ноги. Прилегающая территория была очень живописна, но он не мог понять, зачем П. В. понадобилось поднимать именно его и засылать в такую глушь, будто с этой неполадкой не мог разобраться кто-нибудь из молодых. Они зашли в главный вход, и сопровождавший его молодой человек засуетился, выписывая разовый пропуск. Пришлось отдать водительские права, получив взамен корешок бланка, впрочем, не ксерокопированного, а настоящей типографской печати. Лужнов все равно не мог понять, почему именно он.

Они поднялись на лифте на второй этаж, и Олег (так, кажется, звали сопровождающего?) постучал в дверь, облицованную под красное дерево.

— Войдите, — отозвался с той стороны громкий голос.

Молодой человек распахнул дверь. Лужнов вошел, дверь тут же закрылась, оставив его наедине с хозяином кабинета.

— Здравствуйте, — сказал Лужнов, доставая удостоверение.

Он раскрыл корочку, и хозяин быстро глянул, видимо, считывая имя-отчество.

— Городецкий Александр Максимович, — представился он. — Э… Петр Владимирович просил позвонить, когда вы приедете.

Лужнов подошел к столу.

— Какой городской? — спросил он.

— Вот этот, пожалуйста, — сказал Городецкий. — Вы будете говорить по ЗАСу[1]. — Вот это да! — подумал, удивляясь, Лужнов. — Что это П. В. надумал?

Контрольный звонок по высокочастотной связи — это было уже серьезно, хотя П. В., возможно, хотел дать какие-то указания.

Он набрал номер. Голос генерала был неразборчив, Лужнов слегка прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться и не потерять смысл ему сказанного.

— Доброе утро, Петр Владимирович, — поздоровался он, упирая на слово «утро». — Это Лужнов.

— Доброе утро. Вы прибыли?

— Да.

— Городецкий введет вас в курс дела. Все обсуждение только в его комнате, для всех остальных вы — техник по наладке аппаратуры, приехавший выяснить причины сбоя. Остальное Городецкий вам объяснит.

— Понял, Петр Владимирович, — сухо ответил Лужнов. Он не стал задавать лишних вопросов при постороннем, хотя ему очень хотелось высказать все, что он думает по этому поводу, в связи с ранней и срочной поездкой в отдаленную курортную зону.

— Хорошо, — отозвался генерал. — Позвоните мне в конце дня.

— Понял, — ответил Лужнов, но в телефоне уже пошли сигналы отбоя.

Он положил трубку и посмотрел на Городецкого. Александр Максимович стоял рядом, сложив руки на животе и не мигая смотрел на него.

— Я вас слушаю, — сказал Лужнов, выпрямляясь. Городецкий еще секунду смотрел молча, потом раскрыл большие пухлые губы, полускрытые седыми усами.

— Крупнер убежал, — сказал он.

Наступила тишина. Лужнов лихорадочно припоминал, кто такой Крупнер, а Городецкий молча ждал, пока он переварит его сообщение. Наконец Лужнов вспомнил и покрылся каплями пота.

— Во сколько? — спросил он.

Взгляд Городецкого изменился, теперь он смотрел строго, словно укоряя за что-то.

— Это мы и сами хотели бы выяснить. Охрана обнаружила его отсутствие в половине седьмого, когда изволили взглянуть на монитор.

— Но, а… сигнализация? Должны же были быть срабатывания. У вас журнал учета срабатываний ТСУО[2] ведется?

— У нас ЗДЕСЬ порядок, — жестко сказал Городецкий, — а вот ваша сигнализация не сработала вообще…

— Этого не может быть, — перебил его Лужнов. Теперь у каждого были затронуты профессиональные интересы и каждый был готов отстаивать их.

— Тем не менее. Поэтому вы здесь. Вы, как я понимаю, не являетесь штатным инженером по средствам охраны?

— Это неважно, — ответил Лужнов. — Давайте лучше займемся делом.

— С чего вы хотите начать?

— С охраны. Где у вас караульное помещение и пультовая?

Они спустились вниз и быстро зашагали на выход, но у самой вахты Городецкий свернул и, буркнув что-то в усы, указал ладонью на дверь слева. Они остановились. Городецкий быстро пробежал пальцами по клавиатуре кодового замка.

— Заходите сюда, — сказал он.

За дверью был коридор. Они прошли по нему, завернули за угол и оказались перед точно такой же белой дверью. Городецкий снова набрал код и они вошли в какую-то комнату. Лужнов уже догадался, что они сейчас в помещении охраны, второй выход из которого вел, вероятно, во внешнюю часть вестибюля. Занавеска справа отдернулась, на них чуть не наскочил высокий загорелый мужчина в камуфляже.

— Этот товарищ со мной, — сказал Городецкий. Тут его хорошо знали. Мужчина молча кивнул и отшагнул в сторону, отдергивая пошире занавеску.

— Городецкий и посетитель, — сказал он, сняв трубку прямого телефона.

Их встретили начальник караула, начальник охраны и заместитель начальника первого отдела. С последним Лужнов встречался в Управлении, но тот не подал вида, что удивлен. Городецкий отрекомендовал его как инженера, приехавшего осмотреть сигнализацию.

— С чего начнем? — спросил начальник охраны.

— С пультовой, раз уж мы здесь, — сказал Лужнов.

В пультовой, оказавшейся небольшой комнаткой, обитой коричневым полипреном, стоял стандартный пульт ОНАР-200, за которым сидел дежурный, на стене висели четыре блока «Рубин-3» и два монитора со спаренными восьмиканальными пультами к каждому.

— Какие тут у вас системы сигнализации? — спросил Лужнов. — Разумеется, меня интересуют те, что были включены во время побега.

— У нас все были включены, — немного резко отозвался начальник охраны.

— Как же вы его тогда проглядели? — ядовито спросил Лужнов, но так как начальник охраны на это не отреагировал, вопрос получился скорее риторический.

— Из объектовой сигнализации — магнитный датчик на двери, «Конус», контролирующий пространство коридора, концевик на решетке и датчик на наружной двери.

— Это все?

— Из объектовой — да. Из периметровой: «Герб» на контрольно-следовой полосе и «Клен» между, решетками ограждения.

«Неплохо они тут устроились, — подумал Лужнов, — неплохо, но примитивно».

— А собаки у вас есть? — спросил он. — Я слышал собачий лай.

— Есть. Одна пара на смену. Мы выпускаем их с двадцати трех до семи утра, они контролируют территорию от ворот до главного входа.

— Дайте мне посмотреть журнал учета срабатываний.

Начальник караула поднял с пульта потрепанный гроссбух и протянул его Лужнову. Лужнов открыл его, долистал до страницы с последними записями и принялся вчитываться, стараясь вникнуть в смысл написанного.

— Когда вы ставите на сигнализацию коридор? — спросил он.

— В двадцать два ноль-ноль, после вечернего обхода, — четко ответил начальник караула.

Лужнов поднял глаза, пробежался взглядом по лицам и поймал на себе любопытствующий взгляд представителя 1 отдела. Тот был немного обеспокоен, он не понимал, почему Лужнов здесь и почему он изображает простого техника, он полагал, что Крупнер слишком солидная птица, и теперь раздумывал, как этот побег отразится на его положении. Он не знал, кто вообще был Крупнер. Лужнов опустил глаза и снова вчитался в графу «Причина срабатывания». Так… Дата. 16. 06. Время. 22. 00. «Конус-в». Причины… Проверка. Показания счетчика. 3730. Это «Конус». Больше тут ничего не проверяется. Интересно. «Конус-в» — это, надо полагать, вестибюль, «Конус-к1», «Конус-к2», что это такое?

— Что это такое? — спросил Лужнов, протягивая журнал начальнику охраны.

— Ка-один — коридор на первом этаже, ка-два — на втором.

— Ага, хорошо, — Лужнов углубился в журнал. 16. 06. 22. 00. «Конус-к2». Проверка. 2436. 22. 00. «Конус-к1». Проверка. 2549. И все. Утро, ага, вот они обнаружили: 17. 06. 06. 21. Заметались. Выход оперативной группы. 3731. 06. 22. Кд1 — надо полагать, дверь коридора первого этажа. Выход оперативной группы. Показания счетчика 5524. 06. 22. Кр1 — решетка. Выход оперативной группы. 5427. 06. 22. «Конус-к1». Выход оперативной группы. Почерк нарушен. Буквы скачут: волнуется. Показания счетчика 2550. 06. 23. Выход оперативной группы. 6048. Зашли в комнату. И по нашему поводу все. Далее 07.30. Кд2. Вскрыто. Ну, это, надо полагать, начало ежедневных мероприятий. М-да, очень интересно.

— Очень интересно, — сказал он вслух. — Значит, чтобы покинуть коридор, где размещены палаты, надо пройти через холл?

— Не обязательно, — ответил начальник охраны. — Выход из крыла может быть осуществлен и через запасной выход, но он опечатан и давно не вскрывался.

— Вы проверяли печати после совершения побега?

— Печати целы, — ответил начальник охраны, и тут Лужнов почувствовал на себе любопытные взгляды — с чего бы простому инженеру интересоваться печатями? — его дело сигнализация. Твое дело — сигнализация, — приказал себе Лужнов, — вот ею и занимайся.

— Хорошо, — сказал он. — Я бы хотел проверить «Конус» и сигнализацию на дверях.

Они вышли из караульного помещения и через несколько минут были в левом крыле здания, где содержались «режимные больные». Серый блок «Конуса» висел на наружной стороне выхода. Обычный «Конус-ЗМ». Лужнов потянул на себя оба тумблера, включающие прибор и звуковой сигнал, и шагнул вглубь коридора. Тут же послышался тонкий гудок. Лужнов замер, потом снова начал двигаться — медленно-медленно, чуть быстрее. Гудок. Аппарат работает нормально. Он оглядел потолок и стены. Белые корпуса излучателей висели там, где положено и создавали электромагнитный контур. Его нарушение любым физическим телом, движущимся со скоростью более 30 см в секунду, вызывало срабатывание.

— Где палата Крупнера? — спросил Лужнов.

— В самом конце, направо, — ответил Городецкий.

В самом конце — еще метров тридцать. Чтобы преодолеть это расстояние и не поднять на ноги всю охрану, требовалось минуты две-три. Впрочем, если ползти, то можно быстрее. Но ведь еще были две двери и решетка. Лужнов выключил «Конус» и закрыл дверь.

— Пусть поставят на сигнализацию.

Начальник караула снял трубку местного телефона и набрал номер.

— Поставь дверь первого этажа, — сказал он.

Лужнов открыл дверь, начальник охраны протянул ему трубку. В трубке пищало, видимо, дежурный поднес ее вплотную к пульту, Лужнов кивнул.

— Решетку.

— Поставь решетку.

Лужнов распахнул решетку и снова послушал писк. То же самое повторилось с дверью в палату Крупнера. Палата произвела на Лужнова достаточно неприятное впечатление, она была похожа на очень чистую камеру, но при этом наполнена нездоровой затхлостью. Однако сигнализация нареканий не вызывала.

Потом они прошли на территорию. Начальник караула приказал принести портативную радиостанцию, чтобы инженер мог послушать срабатывание «Клена» и ритм собственных шагов, которые фиксировал «Герб». Все было в порядке, однако Крупнер убежал.

Чтобы поддержать имидж специалиста по ТСУО, Лужнов вернулся в караул и долго изучал работу видеокамер. Потом он вернулся в кабинет Городецкого, Александр Максимович куда-то позвонил, им принесли кофе. Кофе был хороший. Дегустируя его, Лужнов думал над сложившейся ситуацией. Он не был посвящен в результаты всех исследований, но понимал, что его познания о способностях беглого пациента далеко не совершенны, особенно в области результатов последнего этапа исследований.

— На чем вы его держали? — спросил он.

— На торазине, — Городецкий отпил кофе и поставил чашечку на стол.

Человек, заглушенный торазином, ухитряется миновать все рубежи сигнализации, открывает двери, сохраняя датчик в начальном положении, как-то удерживает от срабатывания «Герб» и избегает внимания сторожевых собак. Лужнов знал, что это невозможно. Но тем не менее Крупнер исчез.

— Вчера вечером на кухне произошла авария, — вдруг сказал Городецкий, нарушив размышления Лужнова, — вышел из строя паровой котел, и пациенты остались без ужина. Торазин им тоже не дали, тут недосмотр дежурного врача, обычно это делалось вместе с раздачей пищи, но он решил, что если ужина не будет, то и с лекарством можно не затрудняться.

— Ах, вот как? — Лужнов встрепенулся в кресле и поднял голову. — Значит, побег произошел все-таки по вашей оплошности!

— Наш виновный будет строго наказан, — сказал Городецкий и внимательно посмотрел на Лужнова, — но и вашей вины здесь немало…

— Нашей вины здесь нет, — ответил Лужнов. — Моей-то уж точно, по крайней мере. Охрана находится под юрисдикцией Первого отдела, да и сигнализацию устанавливал не я. Она, кстати, исправна. Надо будет более тщательно осмотреть комнату Крупнера, вдруг там есть потайной выход.

— Глупости, — возмутился Городецкий, — никакого потайного выхода там нет. Впрочем, это уже неважно.

Лужнов стряхнул с себя расслабление, образовавшееся от мягкого кресла, и встал.

— Да нет, — сказал он. — Это-то как раз важнее всего.

Крупнер ушел. Пьяный, лишь слегка очухавшийся от торазина, он ушел, не оставив никакого следа. Исчез, словно его и не было. С самого начала экспериментов Лужнов больше всего опасался именно его и еще двоих спецпациентов. Но из тех двоих один умер, а второй так изуродовал себя, что вряд ли мог теперь представлять какую-нибудь опасность. Оставался Крупнер. Самый сильный, он и под наблюдением был очень опасен, а теперь стал опасен вдвойне. Он скрылся, едва получив над собой контроль, и теперь, по мере возвращения к нормальной жизни, его способности будут только расти. Лужнову стало страшно.

Препарат СС-91 был получен доктором химических наук Агаповым, тогда еще кандидатом, и стал темой очень удачной диссертации. Полное кодовое название его было «Сенсорный стимулятор, серия 91», которая по случайному совпадению была изготовлена в 1991 году. Препарат действительно повышал сенсорные возможности людей, но действовал весьма избирательно. Кто-то получил способность к нектолопии[3], у кого-то слуховой диапазон расширился до 12 октав, а к одному слепому из заключенных практически полностью вернулось зрение. Разумеется, первые опыты проводились сначала на них, но результаты все равно были какими-то односторонними. И тогда младшему научному сотруднику, работавшему в лаборатории Агапова, пришла в голову идея использовать людей, от природы обладающих повышенными сенсорными способностями. Фамилия МНС была Максимов и свой первый вклад в благородное дело науки он совершил, сдав своего школьного друга, исследования которого помогли Агапову закончить диссертацию. Звали этого человека Вячеслав Сергеевич Крупнер.

Министерство обороны было заинтересовано в продолжении исследований свойств СС-91, поэтому под руководство генерал-лейтенанта Яшенцева, курировавшего эту тему, был выделен бывший ведомственный санаторий с прилегающими к нему территориями. Туда переместили «пациентов», оснастили оборудованием, охраной, и провели испытания сенсорного стимулятора ускоренными темпами. Его предполагалось использовать для обработки военнослужащих спецподразделений с целью повышения их боеспособности.

После переезда в санаторий Лужнова, занимавшего до этого должность начальника охраны, перевели на другую работу, так что о дальнейшей деятельности Агапова ему приходилось слышать уже мельком, хотя он по-прежнему находился в подчинении Яшенцева. И вдруг это ЧП.

Лужнов знал о способностях Крупнера. Тот занимался ушу, каким-то внутренним стилем, и повышал высокий от рождения сенсорный порог. Лужнов видел его довольно часто, потому что Крупнер был приметной фигурой в исследованиях. Суть экспериментов сводилась к постоянному увеличению дозы СС и последующему тестированию для выявления открывшихся способностей. Лужнову довелось наблюдать «эффект зависания», когда наблюдаемый стоял на натянутой полоске бумаги и передвигался по поверхности воды, удерживаемый силой поверхностного натяжения, а также «ускоренное передвижение». Почему Крупнер не убежал тогда, Лужнов не понимал, видимо, что-то удерживало его, во всяком случае, в тестах он участвовал почти добровольно.

Но зато он убежал теперь.

При Лужнове Крупнеру еще не давали торазин. Видимо, эта практика началась после какого-нибудь конфликта или секретного циркуляра сверху, предписывающего в целях безопасности держать свободных от «работы» в полурастительном состоянии. Или… Черт знает, что там у них произошло. Тот парень, который изуродовал себя, просто сошел с ума, но это, разумеется, не прибавило никому хорошего настроения. И все же при Лужнове никаких ЧП не было.

Он поставил машину на спецстоянку и вошел в здание Управления. Яшенцев ждал его с полным докладом. В свои 62 он был абсолютно седой и, как заметил Лужнов, войдя в кабинет, сильно измотан. Видимо, побег Крупнера грозил весьма существенными неприятностями, и чтобы поддержать свое положение, надо было много работать. Яшенцев всегда умел оставаться жестким. Жестким он был и сейчас.

Лужнов с подробностями изложил результаты загородной поездки и, закончив, стал ждать, что скажет П. В. Тот молчал, думал, Лужнов мог только догадываться, какая работа сейчас идет под его черепной коробкой. Куда мог податься Крупнер, оказавшись за территорией исследовательского Центра? Дома, у родственников, у всех знакомых, о которых было известно, сейчас сидят люди из оперативного отдела или ведется наблюдение. За вокзалами и гостиницами, вероятно, тоже следят, да и в редакциях газет кто-то есть, там уже, наверное, знают, что может явиться сумасшедший. Крупнер обложен, податься ему явно некуда. Только как же он убежал?

Лужнов заворочался в кресле, Яшенцев поймал его взгляд и неожиданно спросил:

— Вам знакома фамилия Максимов?

— Протеже Агапова? — сказал Лужнов. — Я о нем слышал.

— Он сейчас начальник лаборатории, — сказал Яшенцев, — и он бывший знакомый Крупнера.

Лужнов промолчал, а Яшенцев добавил:

— Максимов, Агапов и Розанов с сегодняшнего дня под вашим наблюдением. Они вам будут отзваниваться каждый вечер в двадцать ноль-ноль. Вы должны немедленно разыскать их, если звонков не будет.

— Понял, — сказал Лужнов.

Наступила пауза. Яшенцев молчал, его лицо медленно оплывало, старело прямо на глазах — он расслаблялся — и Лужнов понял, как П. В. устал, он, наверное, был на нервах все это время, да и потом ему достанется немало. Ему было жалко П. В., и тот это понимал — они все-таки порядочно поработали вместе. Наконец, Яшенцев сказал:

— И еще: берегите себя. Не исключено, что Крупнер вернется. Вероятность этого около 20 %, если только его не поймают, если он не прикончит себя сам или с ним что-нибудь не случится.

— Розыскники его возьмут, — сказал Лужнов, чтобы как-нибудь успокоить генерала, — я уверен.

— Хотелось бы надеяться, — сказал Яшенцев и отпустил Лужнова.

Это началось спустя 85 дней, когда Лужнову не отзвонился Максимов. Лужнов сидел весь вечер на телефоне, пытаясь выяснить, к кому мог пойти подопечный, но того нигде не было. Лужнов рассердился. Обычно исполнительный Максимов, с которым никогда не было перебоев, в отличие от рассеянного Агапова и слегка норовистого Розанова, вдруг исчез. Впрочем, мало ли что могло быть у этого человека. Например, он поехал к кому-нибудь в гости, или пригласил женщину и забыл «звякнуть». Мало ли что, но Лужнов доложил генералу и, в соответствии с инструкцией, дождался, когда за ним заедут оперативники, после чего отправился к Максимову домой. У него были ключи от квартиры и он хотел если не напугать, то во всяком случае своим неожиданным вторжением слегка наказать мальчишку, чтобы таких случаев больше не повторялось.

В квартире было тихо и Лужнов надеялся, что Максимов там, просто спит или заболел, но он не спал. Он просто там был. Он сидел в кресле, откинув голову назад, изо рта его торчало что-то, что Лужнов определил, после взгляда на грудную клетку, как сердце. Рядом с левой рукой лежал язык. Им, словно кисточкой, было написано на стене одно слово. Оно было выведено красным и размещалось чуть выше головы.

Лужнову стало страшно.

Ибо слово это было — ПРЕДАТЕЛЬ!

Яшенцев встретил известие без особой радости. Он предполагал, что Крупнер вернется, но в душе надеялся на предсказанные аналитиками 80 %, что беглец погибнет, утихнет, заляжет на дно и будет наслаждаться свободой. Оказалось, что все не так. Крупнер начал мстить, и то, с чего он начал, не предвещало ничего хорошего. Этот парень совсем тронулся, впрочем, на наркотиках и с желанием мести, о которой он, видимо, долго мечтал, это немудрено. Все причастные к работе со спецпациентами были предупреждены, а Яшенцеву выделили охрану из личного состава отряда «Цунами».

Лужнов сидел в своем кабинете и размышлял, кто будет следующим. Кого Крупнер поставил на очередь и есть ли у него таковая. Он очень мало думал о себе — ведь он был всего лишь начальником охраны, с исследуемыми в контакт не входил. Лужнов думал об Агапове и Розанове. Розанов вообще был великим энтузиастом эксперимента, он показал себя активным исследователем свойств СС-91, защитил кандидатскую и три месяца назад стал начальником отдела. Он не считался с потерями, ставя впереди научный интерес, ради пороговых показателей охотно шел на человеческие жертвы. На его совести было трое подопытных, в том числе одна женщина. Его чуть было не отстранили, но он отделался выговором, зато результаты позволили защитить диссертацию. Розанову было тридцать пять, он был напористый и активный. В исследовательском Центре его не любили.

Агапов. Агапов был человек науки, безумно любил химию и занимался только ею. Он также был энтузиастом, но энтузиазм его зиждился исключительно на результатах исследований, без всякого карьерного стимулирования. Было даже удивительно, почему он стал директором, а не оказался съеденным в безжалостной борьбе за теплое кресло, тем более, что администратор он был никакой. Всей организаторской работой в Центре заведовал Городецкий, у которого за плечами имелся большой опыт директора санатория. Вместе они являли превосходно действующий механизм, и Лужнов почему-то с горечью подумал, что этому механизму, вероятно, придется вскоре распасться. Невозможно предсказать, что в следующий момент выкинет Крупнер, тем более, что он стал совсем сумасшедший. Лужнов решил съездить в «санаторий», навестить своих оставшихся подопечных, посмотреть, просто поговорить.

Он выехал в десять утра, встав пораньше и плотно позавтракав перед дорогой. Яшенцев сделал ему пропуск, по которому он мог беспрепятственно въезжать на территорию исследовательского Центра и даже выписывать разовые пропуска для сопровождающих лиц. День обещал быть хорошим, Лужнов гнал по шоссе, щурясь от яркого солнца, делающего асфальт впереди серебристо-белым и блестящим.

Агапов ждал его в своем кабинете. Он был по-прежнему достаточно худощавым, но стал солиднее. Отчасти, респектабельность ему придавали отлично сидящий темно-серый костюм и аккуратная прическа, отчасти, большие квадратные очки в черной пластмассовой оправе, которыми он заменил свои светлые стальные. Он был чем-то расстроен и, как заметил Лужнов, даже слегка напуган.

— Здравствуйте, Александр Парфенович, — поприветствовал он Агапова, входя в кабинет. Агапов поздоровался, но Лужнову не понравилось, как скованно держится директор. Словно он несет в руках стакан, до краев полный воды, или боится ступить ногой в лужу.

— Как у вас дела? — поинтересовался Лужнов и встретил пристальный взгляд Агапова. Глаза у него были серые и очень умные.

— У нас сегодня ЧП, — сказал он. — Вы, вероятно, еще не знаете, я докладывал Яшенцеву в девять, а на дорогу нужно как минимум два часа.

— Да, — ответил Лужнов.

— Утром, где-то около девяти, одного из сотрудников облили кислотой.

— Кто он? — быстро спросил Лужнов.

— Ларин, младший научный сотрудник. Его буквально залили концентрированной солянкой из десятилитровой бутыли, с ног до головы. Охрана никого не нашла, кто бы мог это сделать. К тому же на этаже были люди — начало рабочего дня. Никто не видел, чтобы кто-то выходил из комнаты.

— Крупнер? — в упор спросил Лужнов.

— Я думаю, да, — помолчав, ответил Агапов. — Если бы из комнаты кто-то вышел, его непременно заметили бы. Пострадавший сразу начал кричать, да и в комнату вошли быстро.

— А не мог убийца спрятаться за дверью и потом исчезнуть в толпе?

— Для того, чтобы облить человека таким количеством кислоты, надо быть одетым в костюм химзащиты. А его, как известно, быстро не снимешь.

— Кто такой этот Ларин?

— Он работал с Крупнером последнее время. Вас, надо полагать, это интересует? — спросил Агапов.

— Да, именно это, — кивнул Лужнов. — Мне все-таки хочется установить, каким правилом руководствуется Крупнер, выбирая себе жертву. Аналитики, конечно, сделают это лучше, но время сейчас слишком дорого, чтобы впустую его тратить.

— Думаю, он будет начинать с самых близких и последних контактеров, постепенно раздвигая круг, а со временем доберется до администрации.

— В том числе и до старой, — подумал Лужнов, но вслух не сказал.

— У вас остались какие-нибудь материалы по Крупнеру? — спросил он.

— Я все передал Яшенцеву, — ответил Агапов. — Он, кстати, просил вас позвонить, когда вы приедете сюда.

Закончив с Агаповым, Лужнов отправился к Розанову. Розанов был более нервным; видимо, причастность к близким кругам напрягала его. По приказу Яшенцева руководство получило оружие. Розанов с гордостью продемонстрировал Лужнову ПМ, который носил в кармане брюк. Разговор с ним оказался недолгим. Розанов был весь в работе, даже случившееся утром не сильно повлияло на него. После обеда намечалась серия тестов. Лужнов без всякого сожаления покинул лабораторию. Он забрал машину со стоянки и выехал на дорогу, окруженную высокими рыжими соснами. Ему было о чем подумать.

Последние четыреста метров Крупнер пробежал легкой трусцой. Свернув с дорожки, он перешел на шаг и вступил в большой песчаный круг, где размещались спортивные снаряды. На самой площадке народу было немного — пожилой полноватый господин отжимался на брусьях и какой-то атлет крутил подъем с переворотом на турнике, — но за ней находилось небольшое вытоптанное поле, с трех сторон окруженное кустами, и там Крупнер заметил очень знакомые фигуры. Он приблизился к ним. Люди обернулись…

— Слава? — его узнали сразу, хотя он не появлялся здесь уже года два. Почти все были в сборе: Антон, Волосатый и еще какой-то парень лет четырнадцати, очень на него похожий. — Давно тебя не было.

— Мы уже решили, что ты бросил.

— Нет, — Крупнер улыбнулся, чувствуя, как наворачиваются слезы, и моргнул, — я работал, надо было уехать. Но я вернулся. А вы как?

— Мы все так же, — ответил Волосатый. — Монгол только уехал к себе в Казахстан.

Все было по-прежнему, все как раньше, только он стал другим.

— Ну, я теперь тут буду каждый день, — сказал Крупнер. — А вы чем сейчас занимаетесь?

— Мы на оружие перешли, — сказал Антон. — Прогрессируем. А ты как?

— Я тоже занимался, — ответил Крупнер. — И кое-чему научился.

— Мы сейчас работаем сань-цзе-гунь. Ох и сильная штука! Хочешь попробовать?

— Потом. Я теперь практикую уходы и контратаки. Могу кое-что показать.

— Давай, — Антон был азартен и завелся с полоборота. В спарринге ему всегда не хватало осмотрительности, но в драке он легко побеждал даже нескольких противников из-за своего безудержного напора.

— Один против двух, — предложил Крупнер, заметив в траве второй трехзвенный цеп.

Антон и Волосатый подобрали свое оружие, разойдясь по обеим сторонам площадки, чтобы, атакуя, не зацепить друг друга. Крупнер вышел на середину и принял стойку мабу[4] в классическом ее исполнении, держа кулаки на бедрах и контролируя поведение противников боковым зрением. Он уже чувствовал во всем теле нарастающую легкость — обычное состояние перед тестами, — и даже когда противники двинулись на сближение, размахивая цепами, не стал торопиться, потому что заранее знал, чем все закончится. Он был быстрее и мог просчитать различные варианты исхода боя.

Антон приблизился раньше. Он крутил сань-цзе-гунь над головой, желая оплести плечи и повалить. Крупнер скользнул вниз, развернулся на правой ноге и провел подсечку. Антон упал. Волосатый использовал ту же тактику, он опустил цеп, рассчитывая сбить противника с ног, но Крупнер быстро перешагнул через него, обхватил Волосатого за плечи и, используя силу его движения, развернул и отбросил в сторону. Волосатый откатился по инерции метра на три и быстро вскочил, не выпуская оружия из рук. Антон снова пошел в атаку. Теперь он держал цеп за среднее звено, размахивая крайними так, что их почти не было видно. Он разошелся всерьез — если бы в эту мясорубку попала чья-то рука, она была бы мгновенно сломана. Сзади приближался Волосатый. Они уже достаточно слаженно работали в паре и противостоять против них обычному человеку было весьма тяжело. Но у Крупнера была фора — он знал, что такое СС-91.

Использовав ускоренное перемещение, он отскочил назад, выхватил у Волосатого оружие и бросил его в Антона. Оба цепа сплелись вместе и это дало время, чтобы приблизиться к противнику и опрокинуть его на спину.

Волосатый стоял, моргая, ничего не понимая, как все это произошло.

— Где ты всему этому научился? — наконец спросил он.

Антон, кряхтя, поднимался с земли.

— Я много тренировался, — просто ответил Крупнер и показал на парня, который с интересом наблюдал за происходящим. — А это кто?

— Это мой брат, — сказал Волосатый. — Он с нами с прошлого года. Серега, это Слава, ты про него знаешь, — он — мастер. Хочешь у него учиться?

Парень окончательно смутился, и тогда Крупнер сам подошел к нему.

— Ну что, будем учиться?

— Будем, — ответил Серега и посмотрел ему в глаза.

«Я вернулся, — подумал Крупнер, — теперь все будет так, как раньше».

— Начнем с искусства «легких шагов». Ты знаешь, что это такое?

Парень неуверенно кивнул.

— Если будешь усиленно тренироваться, то сможешь, как Бодхидхарма, переплывать реку на тростниковом стебле. Смотри, — Крупнер поднял сань-цзе-гунь, воткнул концы двух крайних звеньев в землю. Добившись того, чтобы цеп стоял сам, без посторонней помощи, глубоко вдохнул и с толчком ног направил энергию вверх.

С места, почти без движения, он оторвался от земли и оказался на среднем звене. Волосатый тихо крякнул. Крупнер осторожно переместил правую ногу вперед и вдруг прыжком развернулся на 180 градусов. Цеп неподвижно стоял в самом неестественном для него положении, словно врытый своими концами в землю, а на нем легко балансировал человек, который по всем нормальным подсчетам должен был весить как минимум килограммов семьдесят пять.

Крупнер спрыгнул на землю, повесил сань-цзе-гунь на шею и улыбнулся.

— Учись, — сказал он. — Ты еще молодой, и у тебя многое получится.

— Спасибо, — сказал парень, — а вы правда будете меня учить?

— Конечно, — сказал Крупнер. Ушу было дверью, через которую он мог вернуться в прошлое, а ему ничего больше не хотелось, кроме как вернуться туда. Там было спокойно. Там он принадлежал сам себе.

— Давайте вечером ко мне затусуемся, — предложил Антон. — Сколько мы уже не собирались?

Волосатый не ответил, он как-то подозрительно глядел в дальний конец спортплощадки. Крупнер проследил за его взглядом и увидел три черные «Волги», из которых проворно вылезали крепкие ребята с уставными прическами и в серых костюмах. Крупнер все понял.

— Это за мной, — сказал он. — Прощайте.

— Что случилось? — спросил Антон.

— Меня ищут, — медлить было нельзя, потому что из-за кустов к ним тоже приближались. — Я ухожу.

— Внимание, Крупнер, стоять, — раздался усиленный мегафоном голос. Говорил полноватый мужчина, которого Крупнер видел на брусьях, сейчас он вылезал через заднюю дверь. — Стоять, бежать некуда, ты окружен!

Крупнер прыгнул в кусты. Перед ним тут же выросли два крепких «волкодава», но он сбил их одинаковыми цуи[5] и бросился бежать.

— Огонь! — заорал мегафон.

Сзади послышался пронзительный «Кай!» и короткий хлопок очереди.

«Волкодавы» только и ждали команды на открытие огня. Крупнер догадывался, что его захотят убить, но теперь он это знал точно. А если не убьют, то схватят и снова доставят в исследовательский Центр. Но, скорее всего, убьют, и этого допускать нельзя. Из-за кустов показались фигуры бойцов. Крупнер повернул назад.

Он прошел сквозь них, убив трех ближайших тремя короткими ударами, и оказался на площадке. Стрелять перестали, боялись попасть по своим. На земле, скованные наручниками, лежали Волосатый и его брат. Антону наручники были уже не нужны. Там же были четверо в серых костюмах и мужчина с мегафоном. Проявляя немалую сообразительность, они сразу упали на землю и открыли кинжальный огонь. Крупнер видел пули, летящие ему навстречу. На таком подъеме он не был уже давно, со времен предпоследнего теста. Он увернулся, сместился в сторону мужчины с мегафоном, ударив ногой по стволу ближайшего автомата. «Волкодав» напротив оказался на директрисе огня, и его голова разлетелась в стороны, прежде чем стрелявший убрал палец со спускового крючка. Из кустов ответили встречным огнем. Крупнер двигался к мужчине с мегафоном, у которого не было оружия. Тот медленно и неуклюже падал. Пули с двух сторон прошили его тело, из боков и спины вылетало что-то темное. Крупнер бросился на землю до того, как следующая очередь рассекла тело мужчины пополам. Он чувствовал всех живых бойцов — их было пятнадцать, и они скопились в разных концах площадки, плохо видя друг друга из-за кустов и не совсем понимая, что происходит в центре. Они выполняли приказ, в то же время ощущая какую-то неясную угрозу. Огонь снова прекратился. Крупнер выбрал группу, которая была справа, и устремился к ней.

Яшенцев уже вернулся домой, когда ему позвонили и сказали, что Крупнер появился в парке, где раньше занимался спортом. Яшенцев приказал брать его наверняка, используя оружие. Он приказал также держать его в курсе дела. Голос в трубке ответил, что группа захвата уже послана.

Крупнер сидел на земле, держа на коленях голову Волосатого. Живых на площадке осталось двое. У Волосатого оказалось четыре касательных ранения спины и ягодиц, но ни одно из них не было серьезным. Сергею пуля попала в голову — в темя — и вышла из груди. Он погиб почти сразу. Крупнер пытался лечить Волосатого, который был без сознания. Для начала удалось остановить кровь. Крупнер поднял голову — приближалось мяуканье сирен — на выстрелы съезжалась милиция. Встреча с ней не входила в его планы. Он поднялся и, закинув Волосатого на плечо, побежал в лес. Парк большой, он оставит его где-нибудь в глухом уголке, к вечеру тот придет в себя. Он не хотел впутывать друзей в это дело, он пришел, чтобы обрести душевный покой.

Крупнер уложил Волосатого на ворох сухих листьев, освободил его руки от наручников. «Я хотел, чтобы вы от меня отстали, — подумал он, — я даже не хотел компенсации за отнятую свободу — я доволен тем, что у вас приобрел, мне нужен был мир. А вы навязали войну. Вы убили моих друзей, видимо, вы по-другому не можете. Что ж, давайте воевать».

И война началась.

Рабочий день закончился два часа назад, но Розанов решил задержаться, чтобы доработать необходимые бумаги — пора было сдавать квартальный отчет по лаборатории, а у него, как это обычно бывает при напряженной работе, отсутствовали даже слабые зачатки проекта.

Его стол находился прямо напротив двери, и когда она открылась, Розанову было достаточно поднять голову, чтобы увидеть вошедшего. Это был Крупнер. Розанов сразу узнал его, потому что готовился к встрече. Крупнер закрыл за собой дверь и теперь стоял, в упор глядя на него.

Рот Розанова наполнился слюной. Он проглотил ее и потянул на себя верхний ящик, где лежал пистолет. От двери до стола было метра четыре. Розанов схватил ПМ, левой рукой сдвинул предохранитель и нажал на спуск. Пуля ударила в стену. Курок у «Макарова» был взведен, Розанов мог поклясться, что рука у него не дрожала. Тем не менее, он промахнулся. На миг ему показалось, что Крупнер слегка отклонил голову и тут же вернул ее на место, дав пуле пролететь. Он выстрелил еще раз. Пуля попала в дверь, проделав в ней дыру, похожую на круглое темное пятно. Крупнер шагнул вперед. Розанов быстро, раз за разом, давил на курок, уже не целясь, пистолет дергался в его руке. Впрочем, не попадал он по другой причине. Розанов знал, что Крупнер владеет «ускоренным перемещением», он видел этот эффект, и сейчас наблюдал за ним без особого удовольствия. Крупнер замечал вспышку, видел пулю и успевал реагировать, убирая тело с траектории ее полета. Когда кончилась обойма, он подошел к замеревшему от страха Розанову и остановился, упершись в стол. Их взгляды встретились.

— Я тоже садист, — произнес Крупнер.

Он наклонился, выбросил вперед руку и коротко ударил Розанова в трахею. Хлестнула кровь. Крупнер вытащил из пальцев Розанова пистолет и вколотил его рукояткой вперед в страшную рваную рану. Затем отошел к двери и посмотрел на результат. Розанов сидел, привалившись к спинке стула. Он был уже мертв.

— Прекрасно, — одобрил Крупнер.

Яшенцев вызвал Лужнова к себе в десять утра. В половине одиннадцатого, вооруженный до зубов (табельный «Макаров» и АКСУ), он уже мчался в санаторий охранять Агапова. Более дурацкой миссии он и не предполагал. Лужнову самому нужен был телохранитель, но ни ему, ни директору исследовательского Центра личная охрана не полагалась. То, как Крупнер расправился с Розановым, потрясло даже видавшего виды Яшенцева. Такая жестокость не укладывалась в голове. Поведение Крупнера не вписывалось в предложенную аналитиками схему, потому что в нем не было никакой последовательности. Вероятно, тут свою роль сыграли психотропы, но нельзя было исключать и влияние тестов. Яшенцев склонялся к последнему варианту; неизвестно, до какого предела довели подопытного регулярные вливания СС, тем более, что его свойства не были изучены до конца. И никто не знал, кто будет следующей жертвой.

В главном корпусе на вахте стояли уже два человека. Они долго изучали пропуск Лужнова, сравнивая фотографию с оригиналом. Лужнов терпеливо ждал, в душе искренне желая послать все подальше и вернуться в город. Он не был уверен, что от Крупнера спасет какая-нибудь охрана, если решил разделаться, разделается обязательно. Лужнов уважал сильного противника, а Крупнер оказался достаточно сообразительным и ловким парнем.

Наконец проверка закончилась, его пропустили.

— Доброе утро, Александр Парфенович, — сказал Лужнов, заходя в кабинет. Там сидел начальник 1 отдела, который при его появлении встал и направился к двери. Видимо, до приезда Лужнова ответственность за жизнь директора лежала на нем.

— Здравствуйте, — сказал он, проходя мимо.

Сидевший за столом Агапов вместо приветствия слабо кивнул. Вид у него был помятый. Лужнов догадался, что П. В. спустил директиву для высших административных единиц о непоявлении за пределами территории исследовательского Центра. Ночевал Агапов на кушетке (или что у него есть) в своей комнате, дверь в которую располагалась справа за спиной.

— Кофе будете? — спросил Агапов. Пустая чашка стояла рядом, однако было видно, что дополнительная порция явно не помешает.

— Да, спасибо. Секретарь вышла, — предупредил Лужнов, но Агапов надавил кнопку селектора и сделал распоряжение насчет кофе.

— У вас тут буфет с какого времени работает? — поинтересовался Лужнов. В старом институте он работал с двенадцати, а кушать хотелось уже.

— Теперь круглосуточно, — апатично ответил Агапов. — Мы перешли…

Лужнов замер, у него сразу пропал аппетит. Незаконченная фраза директора могла означать только одно: случилось что-то такое, после чего весь персонал исследовательского Центра перевели в режим военного положения, и о чем Яшенцев по каким-то причинам утром не стал ему говорить. Это было очень серьезно.

— Что? — хрипло спросил Лужнов, потому что в горле у него пересохло.

— Вы не в курсе, — сказал Агапов. — Полчаса назад Центр перевели в первый режим. Городецкого убили, у Яшенцева инфаркт. До особого распоряжения командование переходит к начальнику Управления. На охрану выделен отряд «Цунами». Скоро он будет здесь.

Вошла секретарь. Она несла кофе.

Яшенцев видел Городецкого утром, тот заходил по вопросам снабжения. Проинструктировав Лужнова, Петр Владимирович посетил туалет, где был порядка десяти минут, а когда вернулся, все было уже по-другому.

Дверь в кабинет была заперта. Яшенцев всегда запирал ее, когда куда-либо уходил, так что подозрений это не вызвало. Первое, что он увидел, была люстра, стоявшая на столе, обрезанные провода торчали, словно засохшие ветки. Под потолком был подвешен стул для посетителей, на котором восседал привязанный Городецкий, обнимая руками живот, в котором покоилась его голова. Он плавно раскачивался из стороны в сторону, и кровь тоненькой струйкой стекала на пол, оставляя сложный извилистый след. Все произошло в ту же минуту, но даже не вид замдиректора, беременного собственной головой, и не то, что это случилось в здании Управления, а само ощущение присутствия невидимого убийцы, страх, что он где-то рядом, заставили Яшенцева вцепиться в дверную ручку от острой боли в груди. Его заметили почти сразу. Это был начфин. Его вырвало, когда он увидел картину внутри кабинета, тем не менее он добрался до телефона внутренней связи и вызвал врача. Яшенцева спасли, но когда он открыл глаза на подушке госпиталя, то был уже генерал-лейтенантом в отставке.

С этого момента каша заварилась по-настоящему.

Лужнов стоял у окна и смотрел, как на территорию исследовательского Центра въезжают машины подразделения «Цунами». Их было шесть: два «Урала», доставившие основную массу бойцов, и четыре бронированных фургона УАЗ, предназначенных, вероятно, для патрулирования. «Человек восемьдесят, — прикинул Лужнов, — остальных прикомандировали к Управлению». Он не без удовольствия наблюдал за слаженными действиями специалистов. Большинство из них были прапорщиками, хотя попадались и сержанты-сверхсрочники, и младшие офицеры. Вооружены они были автоматами «Абакан», портативными гранатометами и прочими новенькими секретными штучками.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Агапов. Лужнов по инструкции сунул руку за борт пиджака и расстегнул клапан заплечной портупеи.

Вошедший оказался высоким плотным человеком с коричневой звездочкой на камуфлированном погоне. Это был майор Шламов — командир «Цунами». Он узнал Лужнова, который кивнул ему, и коротко доложил оперативную обстановку Центра. По большому счету, это была формальность чистой воды: с введением военного положения отряд специального назначения «Цунами» заступал на охрану и оборону объекта, действовал по штатному расписанию и подчинялся непосредственно заместителю начальника Управления. Но вежливость оставалась вежливостью.

Агапов извинился и удалился в свою комнату.

— В принципе, вы можете ехать, — сказал Шламов, стараясь не обидеть Лужнова, — тот все-таки был старше его по званию, — сейчас я выделю двоих человек, которые будут ходить за товарищем, — Шламов кивнул на дверь, за которой скрылся директор.

— Нет, спасибо, — ответил Лужнов. За окном группа людей в форме охраны Центра покинула здание главного корпуса, загрузилась в автобус на стоянке и выехала за ворота. — Я лучше останусь. Меня может сменить только мой непосредственный начальник, в данном случае, начальник Управления. К тому же, со мной Александр Парфенович будет чувствовать себя спокойнее.

— Ну как хотите, — Шламов встал. — Я буду в караульном помещении.

Он ушел, а Лужнов остался, размышляя, зачем ему это нужно. Разумеется, Крупнер наделал шуму, как-то ухитрившись сотворить такое действо в Управлении. Паника, которую он поднял, продержится не более двух-трех дней, но эти три дня не спать и даже нормально не поесть! Возраст уже не тот, чтобы удалось как-то более или менее прилично сомкнуть глаза на кожаном диванчике, но, поди ж ты, — встрепенулся, как старый конь, заслышав звук боевой трубы! Лужнов мрачно усмехнулся. Ни поесть, ни поспать. Да и П. В. жалко, хороший был мужик, столько лет вместе проработали, а теперь с новым начальником придется отправляться на пенсию. И чего тут остался? Никакими подвигами существующего положения не спасти. Яшенцев сдох как командир, да и как коллега. Чего еще делать старику на пенсии — играть в шашки да плевать в потолок. Этот его день — как офицера — скорее всего последний. Именно так, — подумал Лужнов, — и я буду его тянуть.

Он пересек ограждение, воспользовавшись шестом для прыжков в высоту. Его передвижение произвело возмущение электромагнитного контура и вызвало срабатывание сигнализации в карауле. Оперативный дежурный пульта сообщил об этом начальнику караула, который связался с патрульной машиной и приказал осмотреть участок А12 и прилегающие к нему сектора. УАЗ вплотную подъехал к внутреннему ограждению, из него вышли двое — старший сержант и прапорщик. Они прошли метров сто вдоль колючей проволоки и вернулись назад, не заметив ничего подозрительного. Об этом начальник патруля сообщил в караульное помещение, и дежурный сделал запись в журнале, занеся в графу «Причина срабатывания» — «самосрабатывание». С момента смены караула такое происходило дважды и оба раза квалифицировалось как сбой системы, потому что никаких видимых причин для этого не было.

Крупнер лежал на земле, спрятавшись за беседкой. Он выжидал, когда уедет патрульная машина, так как не хотел, чтобы его увидели раньше времени. Когда она наконец скрылась, встал и направился к главному корпусу. Наступали сумерки, краткий переход от дня к ночи.

Шест для прыжков он позаимствовал в спортивной школе. Была перемена, Крупнер зашел в спортзал, выбрал из трех лежащих вдоль стены шестов один поновее, закинул на плечо и невозмутимо вышел на улицу. Это была четвертая школа, которую он посетил. Учителя физкультуры в тот момент рядом не оказалось, а никому другому не пришло в голову остановить незнакомого человека и спросить, куда он тащит школьное имущество. Крупнер был абсолютно спокоен. Он заранее рассчитал свои действия и теперь претворял их в жизнь, зная, что у него все получится. У метро он купил газету бесплатных объявлений, договорился с водителем грузовой машины о поездке за город. В карманах Городецкого, которые он на всякий случай обыскал, прежде чем подвесить замдиректора к крюку для люстры, нашлось сто пятьдесят тысяч. Водитель захотел восемьдесят, и с оплатой проблем не стало. Они встретились у того же метро, Крупнер закинул шест в кузов, и машина устремилась по Выборгскому шоссе в курортную зону, где располагался «санаторий». Крупнер без труда преодолел трехметровый бетонный забор и два ряда колючей проволоки, пролетев над ними. Шест упал с наружной стороны забора и, подпрыгнув несколько раз, скрылся в густой траве. Муравейник тихо спал — обитатели еще не знали, что к ним поднесли огонь.

На проходной дежурил омоновец. Крупнер решил, что это омоновец, он ничего не знал об отряде специального назначения «Цунами». Страж покинул вахтерскую будку и стоял напротив турникета, ожидая, что Крупнер покажет ему свой пропуск, но пропуска у Крупнера не было. Он прошел через турникет, для пущей убедительности засунув руку в задний карман джинсов, рассеянно пытаясь что-то там найти. За спиной у охранника прошли два техника в синих халатах, они направлялись к лифтам, охранник отвлекся. Крупнер отключил его ударом в висок.

С этого момента время стало работать против него. Оно и раньше-то было не в его пользу, но теперь, когда до сигнала тревоги оставались считанные минуты, действовать надо было предельно быстро. Крупнер завернул вправо и понесся вверх по лестнице. Он достиг второго этажа, сбавил темп и ровным шагом вышел в коридор. Теперь оставалось найти халат. Крупнер хотел замаскироваться.

В исследовательском Центре заканчивался рабочий день. Уже можно было спускаться в подвал, где располагался штаб гражданской обороны, но многие предпочитали оставаться в лабораториях, где все было знакомо и привычно, нежели изнывать от скуки на деревянных нарах в тесном подземном каземате.

Увидев в дальнем конце коридора чью-то фигуру, движущуюся навстречу, Крупнер свернул к ближайшей двери, открыл ее и оказался в лаборатории. Тут же стояла алюминиевая вешалка с халатами. Крупнер снял один и начал одеваться.

— Молодой человек, — Крупнер обернулся, в углу он увидел сидящего за столом человека, которого поначалу не заметил.

— Слушаю вас, — сухо ответил Крупнер, застегивая последние пуговицы.

— Это ваш халат? — человек поднялся из-за стола и направился в его сторону. Ему было лет 40–45, он был тучноват, имел густую бородку. — Вы откуда вообще такой? Я вас не знаю.

Крупнер окинул взглядом комнату. Посередине стояли в ряд два длинных стола, на которых было полно незнакомых приборов, один из них напоминал сложные электронные весы. Человек был сердит и выражал недовольство по поводу хамской выходки неизвестного ему сотрудника.

— А в чем, собственно, дело? — бесстрастно осведомился Крупнер. — По какому праву вы задаете мне вопросы?

Мужчина приблизился к нему вплотную и остановился. Они были одного роста и теперь в упор буравили друг друга глазами. Борода оказалась немытой и сильно воняла потом.

— Это что, ваш халат? — спросил он, тяжело дыша. — Кто вам разрешил его брать?

Тут динамик над их головами ожил, из него донесся резкий вой.

— Внимание, — послышался громкий металлический голос. — Воздушная тревога! Воздушная тревога! Немедленно прекратить все работы, отключить электрические приборы, всем спуститься в штаб гражданской обороны. Воздушная тревога! Воздушная тревога…

— Это мой халат, — сказал Крупнер. — Пошли в подвал…

— Ч-черт! — мужчина метнулся к столу, чтобы достать из ящика ключи.

Крупнер не стал его ждать и выскочил в коридор. Объявили тревогу, скоро начнется суматоха, надо торопиться.

На лестнице было полно народа. Все спешили вниз, зная, что просто так подобные сигналы не подаются, и ожидая чего-то весьма неприятного. Крупнер с трудом протискивался навстречу, прижимаясь к стене. Ему был нужен третий этаж, где помещалась лаборатория Розанова. Он был там один раз и запомнил номер комнаты —322. Там хранились рабочие запасы препарата СС-91.

Дверь в комнату 322 была приоткрыта. Крупнер заскочил туда и увидел девушку, сосредоточенно выдергивающую вилки из гнезд удлинителя. Услышав, что кто-то вошел, она обернулась. Крупнер узнал ее — Ниночка — лаборантка, которая до появления другого лаборанта — Ларина — делала ему уколы. Она узнала его и испугалась.

— Тихо, — приказал Крупнер, и приоткрывшийся для крика рот закрылся. — Мне нужен ключ от сейфа.

— Вы меня убьете? — вполголоса произнесла она.

— Мне нужен ключ от сейфа, только ключ, — Крупнер шел к ней, а она отступала, пока не забилась в угол. — Где он?

— Ключ у Дениса Владимировича, — прошептала Ниночка, с ужасом глядя на него.

— Не ври, — Крупнер помнил несколько реплик Розанова, из которых в свое время заключил, что ключи лаборанты носят с собой. Каждый имел доступ к тому, чем пользовался — это существенно упрощало механизм работы. Другое дело, что теперь пациентов колола не Ниночка, а неизвестный Денис Владимирович, хотя, если она называла его по отчеству, вряд ли это был лаборант типа Ларина. — Ключ должен быть у тебя.

Он медленно вытянул руку. Указательный палец смотрел Ниночке в правый глаз. Она пронзительно закричала.

— Молчи, — Крупнер зажал рот ладонью, девчонка отчаянно сопротивлялась. После того, как она его укусила, Крупнер не выдержал и ударил ее в печень. Сопротивление прекратилось.

— Открой сейф, — потребовал он. Ниночка сидела на столе, восстанавливая дыхание. Щеки были мокрые от слез.

— Да, — кивнула она и медленно встала на ноги. Связка ключей лежала в столе, в верхнем ящике. Голос из динамика все гремел, призывая выключать электроприборы и спускаться в штаб. Наконец, Ниночка справилась с ключами и распахнула обе дверцы.

— Пожалуйста, — сердито сказала она. — Это вам нужно?

В сейфе, который являлся по сути дела большим железным ящиком, лежали пачки одноразовых шприцев и коробка с ампулами СС.

— Именно, — ответил Крупнер, — спасибо.

Ниночка осторожно обошла его справа и бегом бросилась к двери.

Оказавшись в коридоре, она помчалась на лестничную площадку, там с ней случилась истерика. Крупнер в это время приготовил шприцы и, методично отламывая головки ампул, наполнил их сенсорным стимулятором — по пять миллилитров в каждый. Это втрое больше, чем ему давали на последних тестах, и можно было только догадываться, какое действие произведет такая инъекция. Тут все было индивидуально. Крупнер уложил шприцы в карман и вышел из комнаты.

— Воздушная тревога! — вещал записанный на пленку голос. — Немедленно прекратите все работы, отключите электрические приборы…

Наступала ночь.

Когда с вахты сообщили, что там лежит без сознания их парень, начальник караула немедленно доложил об этом Шламову. Шламов приказал объявить воздушную тревогу, чтобы собрать персонал исследовательского Центра в одном месте и без помех заняться чисткой здания. Он приказал вывести патрульную машину и совершить объезд внешней части ограждения, потому что связал это со срабатыванием А12. Он не исключал диверсии со стороны работников ИЦ, но когда нашли прыжковый шест, стало ясно, что на территорию проник кто-то чужой. Им, вполне возможно, мог оказаться сбежавший ранее пациент Крупнер. Шламов доложил об этом начальнику Управления и получил приказ действовать по инструкции. Что он и собирался сделать. Личный состав был ознакомлен с фотографией спецпациента, они знали, кого искать. В качестве меры задержания разрешалось его «стреножить».

Услышав сигнал тревоги, Агапов побледнел, а Лужнов отложил на тарелку недоеденный бутерброд.

— Крупнер вернулся, — констатировал он, — теперь он здесь.

— Вы останетесь со мной, Алексей Анатольевич? — осторожно спросил Агапов.

— Конечно, Александр Парфенович, — спокойно ответил Лужнов и положил руку на АКСУ, — куда мы денемся с подводной лодки.

Они остались в кабинете, прислушиваясь к звукам за дверью. Им оставалось только ждать.

Через пятнадцать минут в здании не осталось ни одного сотрудника Центра. Все они укрылись в бункере за двойными сейфовыми дверями из многослойной стали, а опустевшие этажи заняли бойцы «Цунами». Они прочесывали корпус, двигаясь группами, внимательно осматривая на своем пути комнаты, двери в которые не запирались.

Крупнер осторожно приблизился к двери в генераторную. Он не знал, находится ли она под сигнализацией, но подозревал, что находится. К тому же, она была заперта. Генераторы были важной составляющей частью автономности исследовательского Центра на случай войны, рядом находился подземный резервуар с соляркой емкостью в пятьдесят тонн. Все это надо было как-то вывести из строя, чтобы наверняка оставить противника в темноте. Конечно, у них есть приборы ночного видения, но они не могут дать полную картину окружающего мира. Темнота была его помощником, и он хотел заручиться полной ее поддержкой.

Еще раз осмотрев дверь, Крупнер подошел к силовому щиту. За поворотом находилась дверь в штаб ГО, он чувствовал присутствие большого количества людей, которые ждут, мучаются от дискомфорта и боятся. Щит был закрыт решеткой, запертой на висячий замок. Крупнер просунул в дужку ломик, найденный в углу, с усилием повернул его против часовой стрелки. Замок щелкнул и открылся.

Когда погас свет, Шламов приказал включить аварийное освещение. Под потолком караульного помещения вспыхнули тусклые лампочки, работающие от аккумуляторов, зазвенели звонки, затрещали зуммеры сигнализаций, сообщая о том, что их снова вернули к жизни. В подвале находились генераторы. Шламов знал, что аккумуляторов хватит максимум часа на два, поэтому надо запускать генераторы, если выяснится, что никаким другим способом электричество не добыть. Четверо человек ушли в цокольный этаж, горя желанием уничтожить негодяя, который лишил их спокойной жизни.

Крупнер услышал шаги и спрятался за сварочный аппарат, стоящий на тележке. Мимо прошли четверо солдат, светя перед собой фонарями. Его они не заметили. Крупнер догадывался, куда они идут — в генераторную. Им было по пути. Крупнер встал и пошел следом.

Свет отключили в сорок минут одиннадцатого. Агапов немедленно встал с кресла, прошел в приемную, запер наружную дверь. Лужнов наблюдал за его перемещением, едва различая в полумраке окружающие предметы. Теперь в их распоряжении остались три комнаты: приемная, кабинет директора и боковая комнатка. Все двери были оснащены замками, и Лужнов представлял, как они запирают их, одну за другой, отступая все дальше и дальше. Он взял в руки автомат, снял с предохранителя и передернул затвор.

— Что вы там делаете, Алексей Анатольевич? — поинтересовался Агапов.

— То же, что и вы, — ответил Лужнов. — Готовлюсь к предстоящему сражению. — Он защелкнул на место флажок предохранителя, положил АКСУ на стол.

Агапов вернулся в кабинет и сел в свое кресло.

— Сейчас они дадут свет, — сказал он.

Лужнов снял трубку телефона. Телефон молчал.

— Связи тоже нет, — сообщил он. — Мне это очень не нравится.

— Думаете, это Крупнер? — спросил Агапов, чтобы поддержать разговор, хотя ему и самому было все очевидно.

— Думаю, да.

Шедший первым открыл дверь в генераторную, и тут Крупнер сделал рывок. Меньше чем за секунду он преодолел разделявшие их три метра и сходу ударил заднего ладошкой в основание шеи. Остальные еще не успели среагировать, когда он нанес следующему удар подъемом стопы в висок. Двоих он выключил, но двое еще остались. Они мгновенно направили на него оружие, Крупнер прыгнул под ноги стоящему справа, попав спиной под колени, тот упал, ткнув в щеку прапорским погоном с жесткой вставкой. Четвертый, младший сержант, отскочил в сторону, хаотично светя фонарем, не зная, куда стрелять. Прапорщик тяжело дышал и боролся. Он забыл об оружии, перейдя на рукопашный бой и пытаясь выколоть противнику глаза. Крупнер убрал голову, пальцем ткнул его в горло. Прикрываясь обмякшим телом, Крупнер завладел автоматом, выпустил очередь в младшего сержанта. Тот упал, корчась от боли, потом замер, притянув колени к животу. Прапорщик начал приходить в себя. Крупнер отбросил его, встал и почти в упор разнес ему голову. Стало тихо, только еле слышно дышали двое, находящиеся без сознания. Крупнер запустил руку в карман и вынул два шприца.

Из подвала донеслись приглушенные выстрелы. Агапов вздрогнул.

— Ну вот, кажется, Крупнера нашли, — сказал он.

— Или он их, — заметил Лужнов, подумав.

Он ввел им СС-91 подкожно и выпрямился, прислушиваясь к нестройному топоту шагов. Времени оставалось мало. Через узкие окна под потолком пробивалось немного вечернего сумеречного света, и он различал массивные кожухи силовых агрегатов. Крупнер был немного знаком с их устройством — его дядя работал на стационарном дизеле, он иногда заходил к нему на работу. Где-то здесь должен быть насос, качающий солярку из хранилища. Где-то у стены. Крупнер подобрал фонарь, посветил и увидел знакомый предмет. Насос был механическим, но мог приводиться в действие и вручную. Он откачал немного и отсоединил шланг, предоставив солярке литься на пол самотеком, затем открыл емкость с бензином для запуска генератора, вылил ее содержимое на пол. Шаги приближались. Крупнер достал из кармана спички и отступил к выходу. Там он сунул горящую спичку в коробок и кинул его в натекшую лужицу бензина. Бензин вспыхнул. Крупнера обдало жаром, он проворно вылетел за дверь.

Они вытащили своих товарищей из огня до того, как те успели получить сильные ожоги. Младший сержант и прапорщик были убиты, а двое других постепенно приходили в себя. Неизвестный скрылся. Огонь погасили, но запустить генераторы оказалось невозможно. Силовой щит был раскурочен напрочь. Длинный стальной ломик — орудие вандализма — валялся рядом. Бойцы «Цунами» старательно шмонали здание, безуспешно пытаясь найти диверсанта, а в директорском кабинете ежились от страха Лужнов и Агапов.

Старший сержант Балаев сидел на кушетке в караульном помещении, обхватив руками больную голову. С ним творилось что-то неладное. То ли от удара повредилось что-то в мозгу, то ли еще что, но ему было неудобно в хлопчатобумажной форме. Одежда давила его, кожа болезненно отзывалась на ее прикосновения. Состояние дискомфорта усиливалось присутствием прапорщика Мартынова, которого за высокий рост называли Шлангом. Шланг стоял рядом и презирал. Балаев не мог прочесть его мысли, но настроение, казалось, проникало сквозь истончившуюся кожу. Когда терпеть надоело, он встал и, без размаха, коротко ударил Мартынова в зубы.

Крупнер отбежал по боковой лестнице, поднялся на третий этаж. Запах гари сюда еще не донесло, и он позволил себе немного отдышаться. Бегать он разучился. Неизвестно, какой эффект даст подкожная инъекция СС-91 на «цунамовцев», но то, что его действие не будет кратковременным и не закончится, когда препарат вымоется из организма, Крупнер был уверен. От такой дозы должен наступить серьезный сдвиг. Он постарается ввести стимулятор как можно большему количеству людей, чтобы вся эта история стала скандалом. Неплохо было бы добавить СС в вентиляционную систему, питающую штаб гражданской обороны, чтобы его действие прочувствовали на себе все сотрудники исследовательского Центра, но где находятся воздуховоды и как функционирует система, Крупнер представлял слабо.

Кто-то шел сзади. Крупнер отскочил за дверь на этаж, прижался к стене. Тот, кто шел, пользовался прибором ночного видения. Крупнер уловил его излучение и попятился вглубь коридора.

Старший лейтенант Крыжин почувствовал присутствие постороннего чисто интуитивно, не прислушиваясь к дыханию и шагам. За годы службы в отряде специального назначения у него выработалось шестое чувство, позволяющее безошибочно определить, кто находится за стеной: свой, чужой. Он приготовил оружие и поднялся на этаж.

На улице стемнело. Крыжин не пользовался фонарем — инфракрасные очки позволяли ему видеть тепловой контур человека, застывшего в коридоре. Секунду они безмолвно оценивали друг друга, затем Крыжин скомандовал:

— Лечь на пол!

Человек медленно двинулся к нему. «Он меня видит!» — подумал Крыжин и, обороняясь, нажал на спуск. Пистолет «Гюрза» выплюнул гильзу. Пуля, которая могла пробить стену, ушла в пол, а человек, отпрянув в сторону, продолжал идти навстречу.

— Стоять! — заорал Крыжин и открыл встречный огонь, целясь в грудь и в голову. Пороховые выбросы ослепляли его, прибор ночного видения засветился, поэтому остаток Крыжин выпустил вслепую. Когда он сорвал очки, человек уже был рядом. Крыжин отпрыгнул, приготовившись к рукопашной схватке. На выстрелы со всего здания сбегались коллеги. Скоро они будут здесь, а до этого момента противника надо было задержать. Крыжин замер в боевой стойке, закрывая спиной выход на лестницу.

— Не спеши, — сказал человек.

Ручку двери подергали, затем в нее постучали.

— Открывайте! — крикнул кто-то снаружи.

Агапов встал, но Лужнов жестом остановил его.

— Я лучше сам открою, Александр Парфенович, — сказал он, беря автомат наизготовку. Он повернул ключ в замке, и в лицо ему ударил свет сразу трех фонарей.

— Вы кто? — спросил невидимый за ослепляющим светом человек.

Лужнов показал удостоверение.

— Здесь директор, — сказал он.

— Капитан Скляр, мы должны осмотреть помещение, — произнес человек.

Лужнов отступил в сторону, и в кабинете сразу стало светло. Вошедших было человек восемь, каждый из них пользовался фонарем, что обнадеживало, вселяло уверенность. Они осмотрели все три комнаты, извинились и вышли.

— Вам было бы лучше спуститься вниз, — сказал напоследок капитан.

— Нет, я лучше останусь здесь, — ответил Агапов. Он представил себе свой холодный кабинет в бункере ГО, с фанерным столом, жестким стулом и пружинной койкой, накрытой отсыревшим матрасом. Его передернуло. — Не вижу необходимости.

— Мы будем проверять каждые полчаса, — сказал капитан.

Лужнов проводил «цунамовцев» и запер за ними дверь.

Крыжина обнаружили лежащим на полу. Рядом валялся расстрелянный пистолет. Крыжин был жив, только оглушен. Тут же весь третий этаж силами пятидесяти человек буквально перевернули вверх дном, проверяя каждую щель, но неизвестный исчез, будто был призраком.

Крыжина осторожно перенесли вниз и поместили на кушетку в комнате отдыхающей смены. Рядом, пристегнутый к батарее наручниками, находился старший сержант Балаев. Его здорово помяли, пока приводили в стабильное состояние, и теперь он мрачно сидел, понимая, что все думают, будто у него съехала крыша. К Крыжину тут же подошел врач и взялся за левую руку. Пульс показался ему странным.

— Не понимаю, — удивленно сказал он.

Крыжин открыл глаза.

Крупнер передвинулся вправо по продольной балке и потянул на себя алюминиевую панель. Панель отошла, открыв путь вниз. Крупнер мягко спрыгнул в образовавшееся отверстие и огляделся. Никого. Потолочное перекрытие, предназначенное для тотальной вентиляции здания в случае утечки чего-либо опасного, отставало от потолка сантиметров на сорок. При некоторой сноровке там можно было активно передвигаться.

Крупнер скользнул вдоль стены и бесшумно спустился по лестнице. Второй этаж. Кабинет директора где-то рядом. Он чувствовал присутствие Агапова и горел желанием отомстить. Пусть-ка попробует на себе действие адского зелья. Пережидая шмон, Крупнер сделал себе инъекцию в полмиллилитра, повысив зрение, обоняние и слух. Правда, боль в левой руке, дважды задетой пулями, резко обострилась, но от нее можно было избавиться, что он и старался сделать. Неприятные ощущения выходили наружу, с каждым выдохом стекая с кончиков пальцев поврежденной руки густыми вязкими каплями негативной энергии. Наконец, боль ушла. Крупнер крался по коридору, вслушиваясь в отдаленный стук шагов. Спецназовцы спустились вниз, сосредоточившись на территории, в караульном помещении и штабе ГО, оставив на этаже парный патруль, но он в данный момент находился в дальнем крыле Центра.

Сознание, что Агапов где-то рядом, усилилось. Крупнер всмотрелся в дверь и различил табличку «Приемная». Административная система во всех ведомствах была одинакова, в учреждении подобного ранга роскошь иметь приемную с секретарем мог позволить себе только директор. Крупнер осторожно потянул на себя ручку. Дверь оказалась запертой, но за ней кто-то был. Кто-то и Агапов.

Тогда Крупнер постучал.

— Очень частый пульс, — сказал врач. Он был капитаном медслужбы, облаченным в белый халат. — Похоже, что его отравили.

— А, черт, — процедил Шламов. Он стоял рядом, засунув большие пальцы за ремень, и был очень раздражен. Какая-то сволочь методично выводит из строя его ребят. Двоих он убил. И это его бойцов, профессионалов! Шламов не мог поверить, что такой человек существует и к тому же остается неуловим. Но ему сказали, что такой человек есть. Вероятно, это специалист высокого класса. С таким будет нелегко справиться. Однако сделать это необходимо, потому что в противном случае могут и от должности отстранить. Хотя и за то, что уже сделано, его в Управлении хвалить не будут. Впрочем, его бойцы оцепили исследовательский Центр, они обыскивают этажи, они землю носом рыть будут, пока не найдут этого ублюдка. А когда ублюдок будет найден, Шламов лично расстреляет его.

— Похоже на нервно-паралитическое ОВ[6], — продолжал врач, — надо ему ввести антидот[7].

— Он отломил кончик ампулы и стал наполнять шприц.

Крыжин смотрел на них и слышал их мысли. Мысли его устрашали. На какое-то мгновение ему показалось, что он вернулся в детство, снова стал маленьким и беззащитным. Он не мог ничего сказать, не мог двинуться, чтобы не нарушить покой в голове. Обострившееся восприятие требовало покоя, но шприц нес смерть, он неотвратимо приближался. Крыжин смотрел на сверкающую иглу и из глаз его текли слезы.

— Стойте! — вдруг крикнул Балаев, рванувшись со своего лежака. Браслет звякнул, и его отбросило назад. — Вы его так убьете!

Врач и Шламов повернулись к нему.

— Почему? — спросил капитан.

— Ему нельзя вводить антидот, это его убьет.

— Откуда вы знаете?

— Я слышу его мысли.

— Еще один сумасшедший, — пробурчал Шламов. Врач недоуменно поглядывал на них обоих. — Делайте то, что считаете нужным.

Крыжин вздрогнул, когда в его вену вонзилась игла.

В дверь постучали. Лужнов включил подсветку и посмотрел на часы. С момента ухода патруля прошло двадцать пять минут, вероятно, это они, кому тут еще быть. Агапов, чей силуэт он с трудом различал прогуливающимся по кабинету, ускорил свое движение в сторону выхода.

— Александр Парфенович, — крикнул Лужнов.

— Да не надо, я сам открою. У нас все в порядке, — Агапов открыл дверь, ожидая увидеть свет фонаря, но за дверью было темно. И тут ему в плечо с маху ударил кулак. Агапов почувствовал укол, он дернулся, но его крепко держали.

— Это тебе от меня, — яростно выдохнул в лицо невидимый, — я Крупнер!

Агапова толкнули, и он тяжело упал на спину. Он еще ничего не понимал, ошеломленный внезапным нападением и напуганный страшной фамилией, которую произнес нападавший. Лужнов выскочил в приемную, опрокинув по дороге два стула и ударившись бедром об угол стола.

— Крупнер, — прошептал ошеломленный Агапов.

Лужнов подскочил к двери, запер ее на замок и стал помогать Агапову подняться.

— Что он вам сделал?

— Он ударил меня и, кажется, что-то вколол, — Агапов поморщился, падая, он ушиб себе спину.

— Я вызову Шламова, — Лужнов хотел подойти к телефонам, но вспомнил, что они не работают.

— Подождите, — Агапов склонился в своем кресле, держась за плечо. Из ранки вышло немного крови, к ней прилипла рубашка. — Кажется, я знаю, что он мне ввел.

Лужнов вскинул голову, ориентируясь скорее на звук, потому что на улице совсем стемнело.

— Это СС-91 и, похоже, его слишком много.

В свое время Агапов пользовался СС, корректируя себе зрение, но когда двое спецпациентов одновременно сошли с ума, прекратил эти попытки и больше к ним не возвращался. Теперь он стал прекрасно видеть даже в темноте. Агапов удивленно повернул головой, оглядывая кабинет. Учащенно билось сердце. Какую же дозу он ему ввел? Агапов стал вспоминать забытые ощущения внутренней силы, когда в дверь постучали. Очень громко. Лужнов вскочил, ничего не видя в темноте, лязгнул предохранителем и выпустил оглушительную очередь прямо в дверь. За дверью заорали. Кто-то громко упал. Лужнов выругался. Агапов чувствовал его страх перед наказанием за то, что убил не того. Внизу под ними все пришло в движение, много людей побежали по лестнице на этаж. Они гремели железом и тяжело дышали. Сердце колотилось все сильнее и сильнее, люди приближались, они казались Агапову огромными. Их было много.

Лужнов слишком поздно понял, что это патруль. Он думал, что вернулся Крупнер, которому с первого раза не удалось уничтожить директора, и теперь он пришел, чтобы убить их обоих. Он сильно перепугался. Отчасти за то, что убил неповинного человека, отчасти перед возмездием за проступок. Он громко выругался. Снизу уже бежали, а он стоял перед дверью и думал, каким теперь выглядит дураком.

Команда, возглавляемая Шламовым, взлетела на этаж, высветив фонарями рваную дверь и два трупа, лежащие рядом. Их срезали одной очередью, ублюдок взялся за оружие, он явно находился с той стороны.

Не сбавляя скорости бега, Шламов сходу нажал на курок. Пистолет-пулемет «Кедр» выметнул длинную струю огня. К нему присоединились «Абаканы» мчащихся сзади бойцов, ломая косяк, вспарывая дерматиновую обивку. Под мощным ударом кованого сапога обе створки влетели внутрь, открываясь в обратную сторону, одна слетела с петель, встала на угол и завалилась на лежащего в приемной человека. При свете фонаря Шламов узнал его. Он остановился, а остальные вломились в директорский кабинет, сбивая стулья, молча, с яростным сопением, и вдруг кто-то крикнул: «Врача!»

В своем кресле, хрипя, корчился Агапов. Не выдержав мощного напряжения, аорта лопнула и сердце остановилось.

«Твою мать, — подумал Шламов, — какой я кретин!»

В троллейбусе Крупнер заметил женщину, одетую, несмотря на теплый день, в черное пальто и зимние сапоги. В руках она держала скрипичный футляр. Крупнер почувствовал ее скованность, потребность в поддержке. Он осторожно внушил ей ощущение тепла. Женщина переменила позу, расслабилась и стала смотреть в окно, полностью отрешенная от внешнего мира. Крупнер закрыл глаза, сосредоточившись на выполнении своей задачи. Ее энергетика была очень слабая, каналы были закрыты, и он стал их прокачивать. Концентрация достигла предела. Крупнер выдохнул и ощутил усталость, явившуюся следствием полной отдачи сил.

Когда он открыл глаза, то увидел, что женщина улыбается.

Санкт-Петербург,

декабрь 1994 г.

Народ в номере четыре один четыре подсобрался, что называется, с бору по сосенке. Колонию особого режима в Даугавпилсском тюремном замке только открыли, рецидивистов посвозили со всего Союза, преимущественно уроженцев Прибалтики и тех, кто угорел в этом регионе. Прежде почти никто из нас друг с другом не встречался, но опыт лагерной жизни позволил быстро разобраться, кто есть кто, определив каждому в коллективе единомучеников соответствующее положение.

К Витьке Горчакову сокамерники относились с уважением. Внешне он ничем особым не выделялся — худощавый тридцатипятилетний парень среднего роста и вполне обычной наружности, но ощущалась в его серых глазах какая-то скрытая сила и поразительное спокойствие, обладать которым может только человек, привыкший всегда быть в ладу с окружающим миром, а, главное, с самим собой. Вообще-то он здорово напоминал аристократов прошлого, какими их обычно изображают в фильмах и книгах. По этой ли причине, а может, из-за фамилии, принадлежавшей древнему роду, к Витьке пристала кличка Князь. Причем мы его так окрестили, понятия не имея, что Князем Витьку дразнили с детства.

Я с ним сблизился как-то незаметно, никаких усилий для этого мы оба не прилагали. Дружеские отношения возникли сами по себе, а месяца через три стали уже не разлей вода, тут повлияло и родство душ, и одинаковый примерно уровень интеллекта. Да и саму жизнь мы воспринимали сходно, только подобрались к единой позиции с разных сторон. Я постигал хитрую науку мировосприятия, руководствуясь трудами западных философов. Князь с детства бредил Востоком и кладезью мудрости считал каких-то неведомых мне тибетских отшельников и китайских всезнаек, вроде Конфуция. Но суть человеческая едина и на Западе, и на Востоке, поэтому после долгих ежедневных споров мы обнаружили, что пытаемся внушить друг другу одно и то же, разными, правда, словами. На том и угомонились, но в душе каждый из нас считал свой путь к знанию единственно верным, уже тут-то прийти к единому мнению было никак невозможно.

Как и полагается приверженцам восточной философии, Князь сколько себя помнил, изучал боевые искусства азиатов. Подтолкнул его к этому отец, офицер военно-морской разведки, долгое время командовавший спецподразделением морской пехоты на Тихоокеанском флоте. Как-то разговорившись, Витька поведал мне о первом своем учителе, мичмане-корейце, состоявшем при спецотряде инструктором-рукопашником и, по просьбе командира, добрую половину свободного времени проводившим с четырехлетним Князем. Спустя несколько лет отца отправили военспецом в Хайфон, где Витькой занялся седой, как лунь, старик-вьетнамец, кроме мордобоя прекрасно разбиравшийся в таинствах восточной магии. Впрочем, обучать наследника колдовским штучкам отец вьетнамцу строго-настрого запретил, но кой-какие знания Князь почерпнул. В подробности, правда, рассказывая об этом, не вдавался, таинственно намекая на опасность излишней информации для людей непосвященных.

Совершеннолетие Витька встретил в Таллинне, куда отца перевели после службы во Вьетнаме. В начале семидесятых о восточных боевых искусствах знали только по фильму «Гений дзюдо», но в портовом городе можно встретить кого угодно. Князь и отыскал полуподпольный клуб, занятия в котором проводил невесть как оказавшийся в Эстонии китаец. Новый сэнсэй был на все руки мастер: тренировал морских офицеров, лечил, используя древневосточные методы, знакомых, переводил стихи китайских поэтов, сам чего-то сочинял. В общем, Витька попал в хорошие руки, но судьба распорядилась так, что спустя полтора года, со второго курса университета, он угодил в тюрьму. На фестивале рок-музыки в Тарту, куда он поехал с любимой девушкой, из ничего вспыхнула драка, милиционер по ошибке огрел дубинкой Витькину подругу, тот не стерпел и ударил обидчика в ответ. Мент помер через час в реанимации, а Князю вкатили пять лет срока. Дали бы больше, но друзья отца, незадолго перед тем погибшего в автокатастрофе, помогли найти хорошего адвоката, да и биография Витькина тогда еще была незапятнанной.

В зоне Князь крутанулся еще на семь годков, голыми руками отправив на тот свет двух лохмачей-активистов, вконец затерроризировавших работяг-мужиков. Отбарабанив таким макаром полную дюжину январей. Князь воротился в Таллинн и пристал к хорошему делу. Один из прежних университетских приятелей свел его с ушлыми ребятами, проворачивавшими серьезные контрабандные операции. На радиозаводах по всему Союзу за бесценок скупалось техническое серебро, через моряков загранплавания перепуливалось в Антверпен, оттуда в Италию, где из серебра делали цепочки и прочую ювелирную дребедень. Серебряные изделия, опять же через мариманов, возвращались в порты Прибалтики и расползались по стране, принося прибыль, во много раз превосходящую стоимость похищенного у родной промышленности сырья. Кроме цепочек, антверпенские маклаки перегоняли по тому же каналу неимоверное количество гонконговских электронных часов, тоже имевших неплохой спрос. Дело процветало, заправлял бизнесом некий рижский деятель по кличке Щетина, а Князю доверили транспортировку и охрану наиболее значительных партий товара. До кучи он иногда выступал в роли телохранителя Щетины, всерьез опасавшегося завистников-конкурентов.

Так продолжалось почти три года, но ЧК не дремала и на пороге перестройки экспортерами драгметалла занялись вплотную. КГБ провел широкомасштабную операцию, в основном пыхнули рядовые исполнители, а сам Щетина ловко подставил под удар Князя, подарив того гебешникам в качестве откупного.

Брали Витьку в Пскове, куда иуда-шеф отправил его за очередной партией серебра. Кабы не стопроцентная сдача, Князь от опергруппы, может, и ушел бы, двух отчаюг-оперативников он надолго уложил в гипс, третьего на всю жизнь сделал инвалидом и вырвался-таки из засады. Но чекисты знали адрес квартиры, где он рассчитывал отсидеться, а там уже задействовали чуть ли не группу «Альфа». Во всяком случае, бой с влетевшими в окна и двери головорезами в бронежилетах Князь проиграл, получив от лихих гостей вместо приветствия две пули, в плечо и в колено.

Отвалили ему червонец. Не потолок, конечно, но и так уж не мало. Доказательств Витькиной вины, если не считать сопротивления при аресте, почти не имелось, в основном суд располагал сведениями, добытыми оперативным путем, а они, согласно закону, фактами являться не могут. Однако Князя в наглую осудили, сделав главарем банды контрабандистов, а один центральный молодежный журнал даже посвятил описанию Витькиных злодеяний целый очерк, изобразив его таким монстром, что у читателей, должно быть, волосы дыбом становились.

Князь не унывал. За три года он кой-что заработал, и теперь два первоклассных адвоката изо всех сил старались снизить срок хотя бы наполовину, благо суд, торопясь вынести приговор, ошибок понаделал выше крыши. Но появился у Витьки пунктик — освободиться и добраться до ушедшего в тень Щетины. Предательство шефа настолько его взбесило, что размышляя о мести, он забывал все увещевания восточных мудрецов, рекомендовавших из соображений высшего порядка прощать всем и каждому.

Но планы планами, а тогда нам оставалось лишь спорить долгими тюремными ночами на вечные темы да делиться воспоминаниями о былом. Рассказчиком Князь был великолепным, хотя со стороны мог показаться нелюдимым молчуном; из сокамерников он общался только со мной. Навидавшись в жизни всякого, я поначалу воспринимал его воспоминания как обычные охотничьи рассказы. На мастера боевых искусств он, в моем понимании, вообще походил мало, хорошо развитая мускулатура и сбитые костяшки пальцев еще не признак мастерства. Доводилось мне встречаться с внешне более колоритными типами, а на деле выяснялось, что даже такому увальню, как я, расписать их рожи под хохлому легче легкого.

Однако вскоре мои сомнения исчезли. В нашу хату кинули Исая, знаменитого на всю колонию скандалиста и беспредельщика. Когда-то он боксировал в тяжелом весе, а мозги эти ребята отшибают друг другу конкретно и навсегда. С возрастом это здорово проявляется, и с головой Исай не дружил совсем, обуреваемый всеми, какие есть, маниями. От мании величия до мании преследования включительно. Потому ужиться с ним не могли ни в одной хате, кумовья только и перебрасывали Исая из номера в номер. Теперь пришел наш черед.

Два дня Исай принюхивался, а на третий начал завоевывать авторитет. Действовал по проверенной схеме, выбрал подходящую жертву и решил продемонстрировать остальным свою боевую мощь.

— Шо ты под ногами путаешься?! — безобидный литовец Янка сперва даже не понял, что двухметровый мордоворот наезжает именно на него. Проход между шконками довольно широкий, и тусоваться Исаю он никак не мог помешать. Однако грозный вид нависшего над головой боксера так его напугал, что Янка зачем-то начал оправдываться:

— Я не нарочно, просто хотел к умывальнику пройти.

— Наловят вас, чертей, не протолкнешься, — вроде бы успокоился Исай, — смотри у меня, больше предупреждать не буду.

Янка убрался в свой угол, но через час ему зачем-то понадобилось подойти к кормушке. Исай вырос тут как тут, этого он только и ждал.

— Чертила, я же предупреждал, — косясь по сторонам, ухватил он Янку за рукав и развернул лицом к себе. Видно, боксером этот махновец был неплохим, короткий удар пудового кулака снизу в челюсть оторвал литовца от пола и заставил перевернуться в воздухе. Честно говоря, я подобных трюков в жизни не видел, только в кино. Но восхищаться было нечем, беспредел в хате следовало пресекать немедленно.

Однако вроде бы дремавший Князь меня опередил.

— Ты за что человека ударил? — спрыгнул он со шконки и подскочил к победно взиравшему на оторопевшую камеру Исаю. Совсем небогатырская Витькина фигура доходила боксеру едва ли до плеча, но что-то в Князевом голосе заставило того насторожиться.

— Я его предупреждал, — пробормотал Исай и отступил к своему шконарю.

— Теперь я тебя предупреждаю, рожа беспредельная, — каждое Витькино слово звучало в наступившей тишине спокойно, но веско, — или съезжай с хаты, или извинись перед мужиками и веди себя по-людски. Понял?

— Кто ты есть, чтобы мне диктовать?! — взвился Исай на дыбы. — Не трогают тебя, так и не дергайся, сопи себе в дырки. А хочешь свое навязать, давай, попробуй. Я и тебе стойло найду, щас вон загоню под нары.

Я открыл было рот, но Князь больно сжал мое плечо, погоди, мол, и обернулся к здоровенному эстонцу Тутту, что-то прошипев на их птичьем языке. Туповатый Тутт почесал затылок и выволок из-под умывальника капроновый таз, в который шнырь набирал для мытья полов воду. Ухватив таз обеими руками так, чтобы дно глядело наружу, Тутт выставил его перед собой и напрягся. Удара, по-моему, не видел никто. Князь на мгновение застыл, втягивая раздувшимися ноздрями воздух, дернул плечом, что-то оглушительно треснуло и в толстом, сантиметра в два, днище капроновой посудины возникла звездообразная дыра с разбегавшимися во все стороны трещинами.

— Не свалишь с хаты, кончу, — шепнул Князь онемевшему Исаю и возвратился на свою шконку. К продолжавшему сжимать дырявый таз Тутту со всех углов потянулся камерный люд, каждому хотелось убедиться, что произошедшее не приснилось, а имело место в действительности.

Исай волком дыбанул в нашу сторону, в пять минут упаковал свои клунки и подошел к кормушке. От удара стальная крышка сорвала запор и с лязгом откинулась наружу.

— Открывай, — рявкнул Исай сунувшему в вышибленную кормушку нос обалдевшему понкарю, — зови ДПНК, хай переводит куда хочет. — Когда дверь распахнулась, он оглянулся, уловил брезгливую улыбку Князя и пообещал: — Не тащись, встретимся еще, рассчитаемся.

— Александр Македонский тоже был великим полководцем, — подмигнув Князю, вспомнил я Чапаева, — но зачем же тазы ломать?

— Лучше тазы, чем грудную клетку, — прищурился Витька, — не хватало еще крутиться за эту мразь. Обошлось, и слава Богу.

Насчет последнего я сильно сомневался, уж очень многообещающе прозвучала прощальная реплика Исая.

Через неделю опасения подтвердились. Матч-реванш состоялся в прогулочном дворике, куда менты запускали по пять-шесть камер разом. Я на прогулки почти не ходил, предпочитал сидеть по несколько часов в день у раскрытого окна, наблюдая сквозь щели намордника-жалюзи за суетой близкой и в то же время недосягаемой обыкновенной городской улицы. Но в то утро Князь, никогда не упускавший возможности поразмяться на свежем воздухе, уболтал меня составить ему компанию, погода была просто замечательной.

Исая я засек, едва войдя в окруженный высокими бетонными стенами колодец дворика. Сидя на корточках, он чифирил с двумя плечистыми ребятами, кажется, недавно прибывшими этапом. Князь беззаботно отмахнулся от моего предупреждающего взгляда, нашел свободный угол и приступил к растяжкам, поочередно упирая то одну, то другую ногу в торчавший из стены на двухметровой высоте обломок кирпича. Я предпочитал тренировать голову и, пристроившись неподалеку, развернул свежий газетный номер.

От новостей политической жизни меня отвлек голос Исая, обращенный к равномерно вопящему Витьке: — Слышь, балерун… Оторвись, базар есть. — Его гигантская фигура застыла в двух метрах от нас, здесь же маячил один из новеньких. Второй вдоль стеночки подбирался к Князю сзади.

Витька опустил ногу на землю и сложил руки на груди, вопросительно глядя Исаю в глаза.

— Объяснить тебе кой-чего надо, — Исай покосился на приятеля и тут же ударил. Коротко, без замаха. Но выверенный удар вонзился в пустоту, Князь мягко отскочил на метр в сторону и снова замер в той же позе, понимающе кивнув: — Реакцию проверяешь?

— На вшивость ща тебя проверим, — неудача боксера не обескуражила, но мощный хук с правой тоже прошел мимо. Бой с тенью, да и только. Неожиданно прямо за Витькиной спиной возник парень с переломанным носом, тот самый, что крался к Князю партизанскими тропами. Видеть его Князь не мог, скорее всего среагировал на мой взгляд, — я даже крикнуть не успел — резко бросив корпус влево, он с разворота рубанул нападавшего ребром ладони по кадыку, одновременно останавливая рванувшегося вперед Исая тычком ноги в пах.

Когда я наконец поднялся, в углу вовсю кипела драка. Помощь, похоже, Князю и не требовалась. Горбоносый партизан, зажав ладонями горло, сидел у стенки, сипло втягивая багровыми щеками воздух, а Исай, влупивши свой гиреобразный кулак в шершавый бетон, крыл всех и вся отборным матом, слабо понимая, что же, собственно, происходит. Князь тем временем старательно выбивал дурь из третьего противника, коренастого плотного мужика, неплохо державшего удар. Но держать эти самые, летевшие со всех сторон, удары ему только и оставалось, со стороны казалось, что у Князя шесть рук и столько же ног.

Рецидивисты-полосатики, обожавшие подобные зрелища, сгрудились вокруг. Правда, ближе четырех-пяти метров никто не приближался, дураков помирать от случайного рикошета не было.

Спустя полминуты боеспособным остался лишь Исай, его кентов Князь вырубил наглухо. Оно и понятно, ребята были примерно одного с Витькой веса, а выстегнуть тушу на добрый центнер — это посерьезнее.

На кулаки Исай уже не надеялся, в его руке сверкала длинная, остро отточенная отвертка. Поэтому Витька не спешил, не прекращая очень похожего на танец непрерывного скольжения вдоль стенки, он пытался подобрать момент удара. Исай тоже не рвался в атаку, понимал, что колоть надо наверняка. Он вроде бы уже допер, какой косяк упорол, связавшись с Витькой.

Князь смотрел не на отвертку, а в глаза боксера, смотрел очень внимательно, не отвлекаясь. Но, когда я рванулся перехватить руку Исая, остановил резким возгласом: — Я сам, не лезь!

Исай на микросекунду качнулся, скосив взгляд на меня, тут-то Витька и ударил. Босая ступня — тапочки он скинул в самом начале драки — вонзилась Исаю в правый бок, в область печени, удара рукой я не заметил, но голова боксера резко откинулась назад, Князь взвился в воздух и впечатал пятку левой ноги точно в переносицу уже оглушенного противника. Отвертка жалобно звякнула о бетонный пол, Исай трубно взревел и рухнул на колени. Из ушей и криво расползшихся губ побежали тонкие ручейки крови, а под носом вырос огромный пузырь зеленой слизи.

— Финита, — Князь отыскал глазами тапочки, но даже нагнуться не успел, какой-то шустрый подхалим подхватил их и протянул победителю. Как и следовало ожидать, подшестерить решил литовец Янка, страшно довольный видом изуродованного обидчика.

— Валяется тут говно всякое, — собрался он было пнуть Исая ногой, но надругательства над полутрупом Князь не допустил. Шакальи выходки он не уважал еще больше, нежели махровый беспредел.

Дверь лязгнула и распахнулась. Во дворик влетела целая бригада ментов, вооруженных дубинками и газовыми баллончиками. В качестве атамана мусорского казачества выступал зам. по POP, кряжистый подполковник с вечно сизым носом и холодными глазами садиста.

— К стене! — менты заработали дубинками, принуждая нас замереть, опершись на стенку ладонями и широко расставив ноги. — Горчаков, — режимник остановился перед Князем, с любопытством поглядывая на начавших оживать Исая с дружками. — Кто их Избил?

— Солнышко повлияло, — сунулся я и тут же получил дубинкой по хребту.

— Чего молчишь? — режимник продолжал смотреть Витьке в глаза, — отвечай, если спрашивают.

— Да сажай, чего уж там, — Князь опустил руки и развернулся, — только сперва лепилу позови, его в санчасть нужно, — показал он на окровавленного Исая…

Князю дали три месяца одиночки, дела хозяин решил не раздувать. Непонятно за что отхватил пятнадцать суток штрафного изолятора и я. Исая увезли в Ригу, в центральную тюремную больницу, больше в тот срок мы с ним не встречались.

В самый канун нового, восемьдесят восьмого года Витька вышел из одиночки, но оставаться в одной камере нам пришлось недолго. Начали дербанить особый режим на легкие и тяжелые статьи, мои мошеннические выходки оказались полегче валютных и контрабандных Князевых дел, и меня переводили в другую колонию, тогда как тяжеловес Витька оставался в Даугавпилсе. Прощаясь, мы условились поддерживать связь и любой ценой встретиться на свободе, сдружились все-таки здорово и терять друг друга не хотелось. Правда, конец моего срока приходился на начало девяносто первого года, а Князю свобода светила лишь в девяносто шестом, но он надеялся на скорые перемены к лучшему.

— Выйдешь, позвони в Таллинн, матери — адрес и телефонный номер он записал в мой блокнот собственноручно, — она тебе расскажет, что и как. Не пропадай, пожалуйста. — С тем мы и расстались…

В начале февраля девяносто первого года на Ригу навалились две беды разом. На улицах свирепствовали невиданные для привыкшей к теплым зимам Прибалтики морозы и рижский ОМОН, последний, отстаивавший в столице Латвии интересы рухнувшей империи, легион отборных верных присяге головорезов.

Я освобождался из Валмиерской колонии пятого февраля и, наслушавшись ужасов о природно-омоновском разгуле, искать в Риге приключений не собирался. Тем более, родной Минск манил, как магнитом. Однако, за два дня до последнего звонка неожиданно получил весточку от Князя. Вообще-то, связи мы не теряли, регулярно обменивались малявами через центральную больницу, но это письмо я получил из рук цензора. Отправлено оно было со свободы.

Витька сообщал, что из Москвы наконец пришел долгожданный ответ на многочисленные жалобы, срок сократили наполовину, а, поскольку половина истекла накануне, его тут же погнали в шею, даже очередную пятнашку в изоляторе не успел досидеть. Поэтому мне надлежит прямо из Валмиеры дуть в Ригу, где в шесть вечера он будет ждать у входа в кинотеатр на улице Суворова.

Известие обрадовало. До сих пор я толком не определился, чем же заняться, куда ехать, где жить. Произошедшие за последние годы перемены здорово кружили голову, вроде бы и дождался своего часа, но перемены же и пугали. Точнее, заставляли воздержаться от необдуманных решений и сперва хорошенько присмотреться, что к чему. Одному этим заниматься трудновато, а вдвоем все полегче, тем паче Князь писал, чтобы о деньгах я не думал и до встречи с ним в авантюры не впутывался.

До Риги меня довезли на стареньком «москвиче» вентспилсские ребята, подъезжавшие к зоне по арестантской надобности. Доставили прямо на Суворова, высадили у крохотного уютного кафе неподалеку от кинотеатра. Там я до назначенного Князем времени и просидел, истратив на кофе с коньяком щедро выданные хозяином сорок рублей. Именно столько наваливало государство нашему освобождающемуся брату в качестве выходного пособия. На шмотки, еду и крышу над головой немного не хватало, зато хватило на три чашки кофе и сто пятьдесят коньяку. Заплатив по счету, я понял, что не приди Князь к месту встречи, без криминала не обойтись. Но Витька появился вовремя.

— Да-а, не Микки Рурк, — оглядел он меня с ног до головы, покосившись на рекламный плакат суперэротического боевика «Девять с половиной недель», под которым мы и встретились, — видок у тебя того-с, подгулял.

За четыре года шмотки, естественно, слегка вышли из моды и подгнили, и потом целую неделю перед освобождением я беспробудно пьянствовал, самогону в зоне было завались. Но Витька сам-то выглядел ожившим покойником. Белый, как снег, лысый, худой, только что одет с иголочки.

— Пошли, — Князь кивнул в сторону ярко освещенных витрин комка. — Будем из тебя человека делать.

Полчаса спустя, переодетый во все новое и фирменное, я вошел вслед за Князем в холодный мрачный подъезд старого шестиэтажного дома, фасадом глядевшего на кинотеатр, у которого мы встретились. Обитую кожей дверь с почерневшей медной табличкой Витька открыл своим ключом и приглашающе подтолкнул меня в прихожую: — Прошу, только ноги вытирай, Илонка у меня чистоплюйка…

О хозяйке квартиры, Витькиной подруге Илоне, я слышал еще в Даугавпилсе. Князь много о ней рассказывал, особенно когда получал из Риги очередное письмо. Незадолго до Витькиного ареста они чуть не переженились, Илона хотела и в тюрьму приехать на роспись, но Князь от брака воздержался. Хотя, по моему разумению, если кого из женщин и любил, так только мать и свою рижскую подружку.

— Привет, — в гостиной, куда я чуть погодя вошел, оторвалась от сервировки обеденного стола миниатюрная блондинка с удивительными ямочками на щеках. Такой я Илону и представлял, разглядывая присланные ею Витьке фотографии, выглядела она значительно моложе своего тридцатника.

В двухкомнатной квартире Илона жила одна, родители давно погибли, догадавшись в шторм отправиться на яхте в открытое море. Дважды она ходила замуж, но дольше года ни с одним из мужей не жила, а, повстречав Князя, вообще о других мужчинах позабыла. Все мечтала, чтобы Витька на ней женился, делая для этого все возможное и невозможное.

Уселись за стол, Князь хлопнул шампанским. Выпили за долгожданную свободу, за любимых женщин, за тех, кому еще мотать и мотать срок, потом заговорили о делах насущных.

— Чем заняться думаешь? — поковырял Витька вилкой какой-то странный на вид, но очень вкусный салат. Я честно пожал плечами, готовила Илона просто здорово, и отвлекаться от давно не виданной вкуснятины не хотелось. Тем более, отвечать-то было нечего.

— Ничего, может, так и к лучшему, — задумчиво повертел Князь в пальцах пустой бокал, — значит, так… Утром едем в Таллинн, надо мать повидать и кое-что дома забрать. Потом вернемся в Ригу, поможешь с одним делом.

Об этом самом деле я примерно догадывался. Князь спал и видел, как доберется до спровадившего его на червонец Щетины. Кроме того, некогда он поминал о припрятанных в Минске трех центнерах серебра, всерьез рассчитывая, что я, освободившись на пять лет раньше него, позабочусь о кладе и превращу его в твердую валюту. Серебро вроде бы долгие годы таскал с работы мастер гальваники минского завода «Калибр», но таскать таскал, а продавать боялся. Князь каким-то чудом о боязливом несуне пронюхал, купил все оптом за сущие копейки, но реализовать не успел, вскорости пыхнув со Щетининой подачи в Пскове. Металл так и остался в моем родном городе, стоил по нынешним временам весь этот сильвер тысяч шестьдесят долларов, а может, даже больше.

Припомнив эту историю, я прикинул, что тут-то из нищеты и выберусь, поэтому согласно замотал головой, говорить не мог — рот набил до отказа неким кулинарным шедевром.

— Какой у тебя друг молчаливый! — с интересом посмотрела на меня Илона, — только кивает да мычит. — Говорила она с легким акцентом, но очень правильно, недаром закончила филфак ЛГУ. Кстати, училась на отделении русского языка и литературы, хотя была чистокровной латышкой.

— Не молчаливый, а голодный, — поправил Князь, — ишь, как мечет. Работал бы с таким энтузиазмом, не рецидивистом, а героем соцтруда стал бы.

— Ты сам-то, — обиделся я, — тоже мне, труженик. Только и знаешь ногами махать и медитацией заниматься.

— Зато по жизни не мечусь. У тебя семь пятниц на неделе, сам не поймешь, что хочешь, а я спокоен и уверен в себе. Вот воспринял бы, как я, дзэн всерьез…

— Лучше бы ты меня воспринял, а не Будду, — вздохнула Илона, кладя узкую ладонь на Витькино плечо. Я дожевал и хотел было постыдить Князя за наплевательское отношение к истинной красоте, но тут зазвонил телефон.

Илона выпорхнула из-за стола, сняла трубку и, послушав, удивленно посмотрела на Князя: — Витя, тебя.

Князь изумился не меньше, а, отняв трубку от уха, даже заволновался:

— Короткие гудки… Ты не ошиблась, точно меня спрашивали?

— Горчакова Виктора… Грубый такой бас, — Илона села на диван. — Ты ждал звонка или как? Я не понимаю.

Князь поиграл скулами и вдруг улыбнулся: — Да, конечно. Как я только мог забыть, приятеля одного утром встретил. — Но актером Витька был никудышным, звонок, похоже, его очень обеспокоил. Просто Илону волновать не хотел.

— У них вечно реле в ячейках шалят, — попытался я помочь приятелю.

— Не беда, надо будет — перезвонят.

Однако больше звонков не было. Князь насупился, минут пять просидел в позе роденовского мыслителя, потом вдруг уставился на меня:

— Ты тачку водить не разучился?

— Наоборот, на ралли могу выступать, — в зоне мы постоянно устраивали гонки на автопогрузчиках, поэтому где газ, где тормоз, я не забыл.

— Отлично, — Князь повернулся к Илоне. — Слушай меня внимательно. Сейчас мы уедем в Таллинн, дня на два, не больше. Будут звонить, так и скажешь. Уехал, мол, к матери. Только не говори, что вернусь. Мы с тобой разругались и ты меня видеть не желаешь. Машина на ходу?

— В гараже… Но почему именно сейчас ехать надо? — возразила Илона.

— Решили же утром. И потом, у тебя ни прав нет, ни доверенности. Если так уже срочно надо, давай я за руль сяду.

— Нет! — Князь вскочил и заходил из угла в угол, начисто позабыв о буддийском спокойствии. — Пойми, я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были неприятности. Надеюсь, им, — он показал на телефон, — нужен только я, вот пускай за мной и гоняются.

— Кому им? — сунулся я, не до конца догоняя, что же Витька успел за пару дней свободы натворить.

— Я тебе по дороге растолкую, давай-ка собирайся…

Илонина тачка оказалась «Жигуленком» шестой модели. Перелив в бак канистру бензина, Князь погонял движок и выехал из гаража в ледяную мглу темного пустого двора. Илона заперла стальные ворота и, распахнув дверцу, прижалась к Витьке, что-то горячо шепча ему на ухо.

— Не волнуйся, приедем, сразу позвоню, — Князь чмокнул подругу в нос и добавил: — Двери не открывать, меня крыть матом и, вообще, делать вид, что я для тебя больше не существую.

— Но ты все-таки существуй, пожалуйста, — улыбнулась Илона и хотела еще что-то сказать, но Князь захлопнул дверцу и газанул. Машина хрюкнула — карбюратор, что ли, вел себя по-свински, — однако рванулась довольно шустро и, спустя какое-то мгновение, мы уже выскочили из подворотни на пустынную, запорошенную снегом улицу. На всякий случай я пристегнул ремень, дорога скользкая, немного выпили, да и неизвестно, какой из Князя шофер.

Полутемный салон вдруг озарился светом фар налетевшего сзади серого «БМВ». Князь сдал чуть вправо, пропуская «бээмвешку» вперед, но тот, поравнявшись с нами, сбавил газ и машины на несколько секунд заскользили бок о бок. Тонированное стекло задней дверцы «БМВ» плавно опустилось, и я оторопел. В нашу сторону высунулся короткий ствол АКУСа, тут же рыгнувший сгустком яркого огня, почему-то ослепительно белого.

Князь среагировал чуть раньше меня, ударил по тормозам, резко выворачивая руль вправо. «Шестерка» взвизгнула, ткнулась передним колесом в высокий бордюр, поддев левым углом багажника под хвост запоздавшему с маневром «БМВ». Но крышу кузова очередь, кажется, зацепила, сверху посыпались клочки внутренней обшивки салона. Я пригнулся, судорожно дергая скользкую пряжку ремня безопасности, а Витька, врубив обратку, до предела вдавил педаль газа в пол. «Шестерка» задом пересекла неширокую улицу, едва не таранив приткнувшийся у противоположного тротуара «Запорожец», развернулась, и мы понеслись в обратном направлении.

В зеркале заднего вида вновь нарисовался «бээмвешный» передок, ребята там, похоже, сидели настойчивые. Я все еще пребывал в полуобморочном состоянии, привык ведь в зоне к спокойной жизни, а тут такие переходы. Но Князь действовал так, словно происходящее было делом заурядным и вполне привычным.

— Упрись ногами и подтяни ремень. — Удивительный тип, в голосе ни капли беспокойства, даже на меня его уверенность подействовала благотворно. Подумаешь, из автомата ахнули. Кончат и всего делов, чего тут волноваться.

Витька, правда, за здорово живешь погибать не собирался. «БМВ» снова поравнялся с нами и снова заднее стекло поползло вниз, но воспринималось это теперь как игра, не больше. Князь вывернул влево, чудом не врезавшись в шнобель возникшего из снежной пелены автобуса, и внедрился в черную дыру очень подходящей подворотни. Перед глазами замельтешили кирпичные стены, ржавые мусорные баки, кривобокая беседка и двери каких-то надворных построек, мы снова нырнули в длинную узкую арку и выскочили на ярко освещенный широченный бульвар. Князь легко втерся в поток облепленных ледышками-искорками машин и, переключив скорость, чинно пристроился бок о бок с огромным лакированным «мерседесом». Тут только я окончательно въехал, из какой прожарки мы выбрались.

Просквозив пару светофоров и убедившись, что душегубы остались при своем пиковом интересе, Князь свернул в какой-то переулок и заглушил движок.

— Понравилось? — Этот супермен еще и подмигивает, нашел перед кем рисоваться. Мне чтой-то заплохело. То ли переел Илониных деликатесов, то ли автоматный огонь пищеварению оказался вреден. Но тоже подмигнул в ответ, причем обоими глазами поочередно. Затем сглотнул заполнившую рот горечь и высказался, в основном используя богатый запас матюгов.

Князь заржал, однако через секунду стал серьезен, как памятник на могиле Неизвестного солдата: — Н-да, тачку все ж таки зацепило.

Проследив за его взглядом, я узрел две пробоины повыше окончания левой передней стойки.

— Знаешь, Витек, — меня слегка передернуло. — Во мне можешь не сомневаться, но лучше будет, если ты расскажешь, кто это за нами охотится.

Белые курземские поля разлетались от набегавшей из черной пустоты трассы широкими крыльями гигантской птицы, силившейся, но неспособной оторваться от промерзшей земли, исчезали во мраке ледяной зимней ночи, чтобы тотчас возникнуть за очередным придорожным поселком или подобравшимся к самой обочине перелеском. Князь дремал, откинув затылок на высокий подголовник, а я, старательно объезжая наиболее гиблые колдобины давно не ремонтированного таллиннского шоссе, притапливал педаль газа, размышляя о злодейке-судьбе, вечно принуждавшей кидаться из огня в полымя…

Князь, оказывается, на тропу войны со Щетиной ступил, не дождавшись меня. В первый же день на свободе, едва приехав в Ригу, он заявился к бывшему шефу, сгорая от желания стереть того в порошок. Но Щетины на месте не оказалось, Витьке пришлось довольствоваться разбитой мордой еще одного старого недруга, подвернувшегося под горячую руку.

Как выяснилось, Щетина теперь творил свои нехорошие дела вполне легально. Еще пару лет назад он основал кооператив при «ВЭФе» и стал заниматься добычей драгметаллов из отходов радиоэлектронной промышленности. Под крышей кооператива Щетина наладил надежные каналы связи с западными партнерами, все теми же антверпенскими маклаками, пооткрывавшими на заработанные контрабандой серебра деньги солидные с виду фирмы. Счет нынче шел на тонны металла, не серебра с золотом, конечно, а меди и никеля. Избитый Князем деляга состоял при Щетинином кооперативе, недавно реорганизованном в совместное предприятие, коммерческим директором и поведал Витьке много интересного. Не по доброй воле, естественно, когда-то морские спецназовцы научили Князя искусству допроса, чем он не преминул воспользоваться.

Один маленький нюансик убил меня наповал. Щетина каким-то образом пронюхал о припрятанном в Минске Князевом кладе, сумел серебро отыскать и переправить в Бельгию. Князю такой расклад тоже не понравился, потому и отмудохал коммерческого директора, в горячке наговорив Бог весть чего. В подробности он не вдавался, помянул только, что предъявил Щетине ультиматум, надеясь сперва по-хорошему выдрать кровные денежки, а после добраться до шкуры бывшего своего шефа.

Судя по тому, как оперативно Щетина вычислил адрес Илоны и напустил на Князя лихих седоков «БМВ», выполнять требования ультиматума он не собирался.

— Ну и что думаешь предпринять? — поинтересовался я, выслушав Витькин рассказ.

— Черт его знает… Видишь, они идут на все, автомат этот да и вообще… Думаю, прощать нельзя. Я ведь давно решил, продам серебро и на Дальний Восток уеду. Попробую в Гонконг или в Таиланд проскочить, всерьез уйти в буддизм. Все равно в жизни ничего нового не увидишь, так лучше к вечному приобщиться. Опять же, здесь после особенного режима житья не дадут. Но теперь так просто разве уедешь. Во-первых, Щетину надо достать, во-вторых, деньги нужны. Кое-что у меня в Таллинне есть, но по нынешним временам это копейки. Значит, надо заставить этого делюна за все заплатить. Хочешь — помогай. Боишься — я пойму и не обижусь. У меня, кроме Илоны и тебя, друзей-то не осталось. Кто погиб, кто от водки сдох, кто в Штаты перебрался. Но я и один справлюсь. Просто, зная твою натуру, предлагаю в эту авантюру влезть. Что скажешь?

Что тут было говорить, и так все ясно. Наверное, это ностальгия, но чем опаснее выглядело предстоящее дело, тем больше меня к нему тянуло. Здесь Князь угадал, хотя чего там угадывать, с его-то знанием психологии выкупить мою авантюрную натуру раз плюнуть.

Для вида я поколотил понты и, конечно же, согласился. Хотя потом неоднократно об этом сожалел…

В Валке-Валге за руль пересел Князь. Я же, чтобы изгнать навалившуюся тоску, купил у встречного эстонского таксиста бутылку водки и самолично ее оприходовал, Витька пить отказался. Алкоголь подействовал быстро и благотворно, уснув под равномерное постукивание клапанов — на эстонской заправке предложили только разбавленный солярой семьдесят шестой бензин, да и то по тройной цене — я проснулся уже на въезде в столицу Эстонии, мало чем отличавшейся от заваленной сугробами Риги.

Витькина мать жила в старом городе, на улице Людвига. Огромный старинный дом напротив здания КГБ республики выглядел мрачно и неуютно, а может, таким он показался мне с бодуна. Князь припарковал «шестерку» прямо на тротуаре, запер дверцы и мы шагнули в высокий до безобразия холодный подъезд.

— Возвращение блудного ниндзя, — похлопал я Витьку по горбу, но он шутку не принял, пятилетняя разлука с отчим домом все-таки сказывалась. Дубовую двустворчатую дверь на третьем этаже после торопливого звонка долго не открывали. Князева маманя разменяла восьмой десяток и, должно быть, передвигалась еле-еле. Однако и непрерывная трехминутная трель звонка оказалась безрезультатной, за дверью царила странная тишина.

— Ничего не понимаю, — почухал Князь стриженый затылок, — я же от Илонки звонил, что сегодня приеду. Спит она, что ли?

— Может, случилось что, — задумался и я, — сердце там, скорая и все такое.

— Сплюнь, — Князь вновь потянулся к кнопке, но вдруг отдернул руку и замер. — Там кто-то есть, — чуть слышный шепот я разобрал с трудом.

— С чего ты взял?

— Глазок, — шепнул Князь, прижимая палец к губам и припав ухом к замочной скважине. — Кто-то ходит, очень осторожно. И к глазку подходили, тень мелькнула.

— И что теперь? — я тоже перешел на шепот. — Милицию вызывать?

— Юморист, — дыбанул Князь на дверь, словно на личного врага, и отступил на два шага.

Такого номера я еще не видывал, хотя в жизни довелось этих самых дверей повышибать немало. Но эта отворялась наружу и по опыту я знал, что внутри обязательно имеется стальной засов, предохраняющий обе створки от лихоимцев. Не знаю, какие законы механики и сопромата Князь опроверг одним, точно выверенным ударом ноги, может, и все сразу, потому что дверь распахнулась, наполнив лестничную площадку ужасающим грохотом и лязгом разлетевшихся по прихожей деталей запора. В полутемном коридоре прижался к стене широкоплечий детина в кожаной куртке, видимо, не осознавший еще, почему это двери вдруг не стало.

— Стоять! — зарычал Витька, скользя вглубь прихожей. Я сунулся следом, щелкая оказавшийся под рукой выключатель. Заливший прихожую свет настенного бра позволил детине разглядеть наши физиономии, и он тут же зашарил рукой под курткой. Но здоровенный «тетешник» пользы хозяину не принес, Князь с лету втер ему носком правой ноги под колено, отпрыгнул и, крутанувшись вокруг собственной оси, каблуком смел неведомого квартиранта в дальний угол.

Заняло это пару секунд, Князь растворился в глубине квартиры, а я, подобрав с ковровой дорожки выбитый им пистолет, гепнул хватавшему посиневшими губами ускользающий из легких воздух детине по темечку. Чтобы не вздумал что учудить, оставшись без присмотра.

В комнате, за дверьми которой скрылся Князь, что-то загремело-загрохотало, раздался яростный выкрик и начался какой-то слоновий разгул. Я щелкнул предохранителем, на всякий случай пнул отъехавшего детину ногой по печени и ринулся на подмогу.

В довольно просторной гостиной бой шел не на жизнь, а на смерть. Витькиным противником оказался невысокий, но верткий азиат в черном «пумовском» костюме, гонявший нунчаками воздух не хуже вентилятора. Посреди комнаты лежал оброненный кем-то из них сервант, усеявший ковер миллионом зеркальных осколков. Вокруг поверженной мебели оба и скакали. Косоглазый вентилятор норовил стегануть Витьку наверняка, мигом раскусив, что перед ним вовсе не баклан из хулиганского поселка, а Князь осторожничал, понимая — против лома нет приема, а хитрые палки в умелых руках фору дадут любой арматуре.

Трофейная волына придала мне уверенности и, вскинув ствол на уровень косоглазой головки, я рявкнул: — Замри, падаль! — маленько даже любуясь собой со стороны. Но, должно быть, следовало тут же перевести это на китайский или пес его знает какой язык, а так этот ниндзя, кажется, ни хрена не понял и грозной команды не выполнил. Наоборот, круто развернувшись, он махнул рукой, и мое оружие звякнуло о батарею парового отопления. Что интересно, махнул косоглазый всего раз, мне же досталось дважды, вместе с отбитой кистью правой руки онемело левое плечо. Но Князь момент не упустил, пострадал не напрасно. Разметнувшись над остатками серванта, Витька рубанул ребром ладони по узкому плечу. Нунчаки отправились за пистолетом, а Князь пошел работать всеми сорока восемью конечностями, гвоздя второго визитера почем зря. Тот, однако, все не сдавался, сумел даже в оборотку пнуть Витьку ногой в коленную чашечку и нанести несколько стремительных ударов по корпусу, от которых Князь с трудом, но сумел уйти. Помогли ему стены родного дома, вернее, домашняя мебель. Косоглазый задел ногой массивный обеденный стол, чуть замешкался и не успел блокировать прямой удар под сердце. Зато узкие косые глаза закатить успел, удар ногой по почкам вряд ли почувствовал и безмолвно затих на истерзанном ковре.

В соседней комнате раздались какие-то звуки. Князь осторожно приоткрыл дверь, и я услышал слабый старческий голос: — Ви-итенька, сыно-ок…

На широкой двуспальной кровати лежала худенькая белая-белая старушка, протянувшая дрожащую руку в сторону изменившегося лицом Князя.

— Мама, — он шагнул вперед и прижался щекой к слабой морщинистой руке, — мама, я приехал.

Мать попыталась присесть, но только охнула и, прижав ладонь к груди, завалилась на бок.

— Мама, что случилось? Сердце? — Витька присел на кровать и, поймав материно запястье, принялся прощупывать пульс.

— Они ночью приехали, — мать говорила, так и не раскрывая глаз, еле слышно, но внятно, — сказали, что от тебя, я и впустила. Всю квартиру перерыли, искали письмо какое-то… Я не знаю… Когда в дверь позвонили, здоровенный такой потребовал, чтобы я отворила… А я знала, чувствовала, что это ты звонишь, за тебя боялась… Они же убийцы настоящие. Витя, Витенька, — она заплакала, и у меня тоже что-то кольнуло в груди, — побереги себя, дай мне помереть спокойно.

Витька растерянно посмотрел на меня, я на Витьку. Старушка вдруг слабо охнула, отвалилась на мокрую от слез подушку и затихла.

— Скорую надо, — поискал я глазами телефон. Князь кивнул и помчался в прихожую. Через секунду оттуда донесся непонятный грохот и, вспомнив об оставленном под телефонной полкой детине, я выскочил из спальни. В тот же миг хлопнула высокая дверь, а из прихожей прямо на меня, шатаясь и обхватив ладонями голову, выбрался Князь, качнулся и рухнул на пол, ткнувшись окровавленным лбом в ноги так и не ожившему еще азиату.

Я подхватил ножку разбитого стола и вылетел в прихожую. Одна из створок входной двери мерно покачивалась на единственной уцелевшей петле, постукивая о косяк, мордоворота в кожанке на полу не наблюдалось. На коврике под дверью валялась трехкилограммовая гантеля, видимо, ею-то оклемавшийся мордоворот Князю по лбу и пристукнул.

Преследовать сбежавшего смысла не было, я кинулся в гостиную, где застал уже стоявшего на коленях Витьку.

— Чем это он меня? — озабоченно щупал он голову. — Гранатой противотанковой, что ли?

— Снарядом спортивным, — я сбегал на кухню, намочил полотенце и вернулся. Витька уже поднялся на ноги, но соображал слабовато. Сунув ему компресс, я помчался в прихожую и набрал «03». Ответили по-эстонски, с явной неохотой перешли на русский язык, но адрес, который я, к счастью, помнил наизусть, записали. Дабы ускорить приезд скорой, пришлось сказать, что мотор прихватило у нагрянувшей из Америки бабушки-миллионерши и пообещать за скорость премию в СКВ.

Скорая увезла Витькину мать в клинику. Врач, оказавшийся, к слову, русским, скептически покивал, выслушав сказку о подготовке к ремонту, отчего квартира выглядит несколько странно, поколдовал над так и не пришедшей в сознание старушкой и велел санитарам грузить ее в машину. Князь спустился с ними на улицу, сунул доктору жменю купюр и попросил определить мать в больницу получше, сразу же сообщив в какую. Когда он возвратился, мы выволокли из туалета надежно связанного бельевой веревкой пленного азиата и приступили к допросу.

Восточный умелец оказался вьетнамцем. Князь, не забывший хайфонского детства, тотчас защебетал на этом удивительном языке, по-моему, состоявшем из одних звенящих мягких звуков. По-русски вьетнамец говорил не ахти, хотя все понимал, так что языковой барьер допросу не мешал.

Звали косоглазого Го и еще как-то, но для удобства я тут же перекрестил его в Гошу. Как и следовало ожидать, работал он на Щетину, состоял при боссе кем-то вроде телохранителя. Услыхав об этом, я посоветовал Князю припомнить, чему учили папины разведчики, применить к Гоше тридцать третью степень устрашения и расколоть до упора. Но Витька повел себя иначе. Его вдруг страшно заинтересовало, где Го учился кунг-фу или какой-то там еще хреновине, кто его сэнсэй и все такое. Сперва Гоша отвечал с неохотой, однако Князь прочирикал какой-то удивительно сладкий монолог, и тут произошло неожиданное. Только что мечтавшие прикончить друг друга противники чуть целоваться не начали, а уж счастье на их оживленных мордах сияло лучезарным светом. Оба то и дело поминали своего ненаглядного учителя, имя которого живо напомнило мне название снотворного препарата седуксен. Насколько я понял, Гоша приехал в Союз три года назад, работал на «ВЭФе», точнее, числился, промышляя в основном рэкетом своих же земляков-коммерсантов. Щетина оценил его боевые качества с год назад, и с тех пор Гоша работал на нашего ворога. Вчера он вместе с Арвидом, тем самым сбежавшим мордоворотом, получил приказ выехать в Таллинн, обыскать Витькину квартиру и постараться отыскать какое-то очень необходимое Щетине письмо. Заодно постараться прихватить Витьку, если он живым доберется до отчего дома. Щетина, правда, дал понять, что в Таллинне Князь вряд ли появится, надеялся, гад, на стрелка из «БМВ». Обо мне Гошу с подельником не информировали, Щетина понятия не имел, что Князь будет не один.

Выслушав Гошину исповедь, Князь снова замяукал по-вьетнамски, судя по всему, предлагая собрату по хайфонской альма-матер какую-то авантюру. Гоша внимательно выслушал, маленько поразмышлял и согласно залопотал, прижимая руку к сердцу.

— Считай, нашего полку прибыло, — показал Князь на вьетнамца, кладя мне руку на плечо. — Вот тебе новый кент. Пожмите руки и познакомьтесь.

— Ты рехнулся, — покрутил я пальцем у виска, — сегодня он Щетину продал, завтра тебя сдаст с потрохами. Подумаешь, в одной балетной школе ногами дрыгали.

Князь глянул на меня с оттенком сострадания и покачал головой:

— Ошибаешься, но это простительно, ты ведь Востока не знаешь. Пойми, нам с ним, — кивнул он на притихшего Гошу, — внушали одни и те же истины, привили общую мораль… Учитель для нас обоих больше, чем просто тренер. И если судьба свела, противостоять друг другу мы не имеем права. Я ему все объяснил и он принял нашу сторону. Тем более, материальный стимул имеется. Я ведь свои деньги Щетине дарить не собираюсь, наоборот, еще и его пощипаю.

— А что за письмо они искали? — вспомнил я, особо новому компаньону не радуясь. Хрен их, этих хитромордых азиатов, знает. Сегодня так, завтра эдак, послезавтра еще как-нибудь. Витька часто повторял сентенцию Будды, мол, жизнь есть осознанное страдание. Теперь-то я точно осознал — страдануть с ними придется, сомневаться нечего.

Услыхав о письме, Князь вздрогнул и встал. Мы прошли в прихожую. Притащив из ванной маленькую складную лесенку, Витька полез на антресоли, что-то там минуты три курочил и наконец спрыгнул на пол, прижимая к груди пыльный черный кейс. Воротившись в гостиную, он щелкнул замками и вытряхнул на чудом уцелевший при погроме журнальный столик два пластиковых пакета. Из одного выскользнул Макаровский ствол, весь в ружейной смазке, а во втором пакете оказались плотные пачки четвертных билетов, толстенный пресс долларов и сложенный вдвое старый почтовый конверт.

— Вот что они искали, — Князь развернул пожелтевший лист бумаги, — для Щетины это письмо, что динамитная шашка в жопу. На, прочти.

Письмо писали явно торопясь, буквы то наезжали одна на другую, то разбегались, оставляя посреди слова зияющие пустоты. Переместившись поближе к окну, я разобрал следующее:

«Артур, милый. Я больше так жить не могу. Игорь настоящий садист и извращенец, такое нельзя вытворять даже с последней шлюхой. Я пригрозила, что пожалуюсь тебе, он опять, уже в который раз меня избил, а теперь запер в комнате и никуда не выпускает. Кажется, он тебя здорово боится, поговори с ним. Развода он не допустит, я в этом уверена, но ты постарайся его убедить. Ты же у меня умница. Целую любимого братика. Инга».

Чуть ниже стояла дата — 23 октября 1985 года. А еще ниже была короткая приписка: «Артур, а вдруг он меня убьет? Он может, я знаю. Заставь его меня отпустить».

— Ну и что? — вернул я листок Князю. — Что здесь такого ужасного? Подумаешь, кто-то кому-то развода не дает.

Витька сунул письмо в карман и прищурился: — Ты Гасана не забыл?

Во дает. Как же его забудешь, истинного хозяина Валмиерской зоны, самого авторитетного рижского гангстера. Вором в законе полуузбек-полулатыш Артур Гасанов не был, поскольку промышлял бандитизмом. Но Прибалтика не Россия, здесь свои мерки авторитета, и среди латвийских уголовников Гасан считался номером первым. Как Аль Капоне в Чикагове. Недавно он вышел на свободу, отпыхтев срок за хранение оружия — большего менты накопать не сумели. Однако вся Рига знала, что серия кровавых разгонов, прокатившаяся по побережью Прибалтики от Питера до Калининграда — его работа. По слухам, Гасан сейчас прибрал к рукам почти все Рижское взморье и чувствовал себя некоронованным королем Латвии. Но какое отношение имеет к Гасану это письмо и почему оно так интересует Щетину, я как-то не догонял, прямо об этом Князю и заявив.

— Придется пояснить, — улыбнулся Витька, усаживаясь рядом с абсолютно невозмутимым Гошей. — Гасанова сестра, Инга, в начале восьмидесятых вышла за Щетину замуж. Как они жили, ты, надеюсь, из ксивы понял, бил он ее смертным боем и вообще… У него и правда садистские замашки, не без этого. Тогда, в октябре восемьдесят пятого, Инга погибла. Вроде бы под машину угодила, водителя, кстати, не нашли. Похоронили ее, Щетина памятник отгрохал не хуже Мавзолея, Гасан горевал страшно и Щетине сочувствовал. Считал, что тот очень Ингу любил. На самом-то деле, Щетина на Гасановом авторитете деньги делал, кентовались они даже, какие-то дела вместе проворачивали… Когда ее похоронили, Щетина велел мне Ингины вещи сжечь, вот тогда я письмо это и нашел. Никому не показывал, оставил у себя на всякий случай.

— Так Игорь и есть Щетина, — допер я наконец, но Витька не дал высказаться:

— Погоди, не перебивай. Когда меня Щетина подставил, я о письме не думал. Как-то выехало, напрочь позабыл. Случайно вспомнил в тот день, когда освободился и в Ригу приехал. Нагрянул к Щетине в офис, в башку его помощнику Эдику настрелял и черт меня дернул проговориться. Эдик меня Гасаном хотел пугануть, я в горячке и ляпнул, что знаю, как Щетина с Ингой разделался. И доказательства, кричу, имеются, письмо ее предсмертное.

— Столько лет прошло, Щетина вон куда взлетел, — засомневался я. — Чего ему Гасана бояться? В край — откупится и все дела.

— Не-а, — Витька похлопал себя по карману. — Тут ты не угадал. Гасану сейчас только повод дай — мигом на Щетину лапу наложит. Такие филки гуляют, он же не дурной. И сестру он все-таки любил, я же помню. Поэтому письмо для Щетины — вилы.

— Так давай подкатим к Гасану, отдадим ксиву и пусть сам Щетину кончает.

— Не пойдет, — Князь сказал, как отрезал. — Я сам хочу эту тварь прижать, пусть перед смертью меня видит. И потом, ты о деньгах забыл. Думаешь, Гасан отстегнет нам хоть копейку. Ни фига, я его знаю. Скорее, следом за Щетиной спустит в канализацию, чтобы под ногами не путались. Он же понимает, что за нами никто не стоит. А так, Щетина поостережется, может, в наглую-то наезжать, подумает, что Гасан у нас за спиной маячит.

Поостережется он, как же. Спит, небось, и видит, как с Витьки живого шкуру сдирают. А заодно с меня. Однако, в крайнем случае письмо можно использовать, как страховку или орудие мести. Да и Гоша на нашу сторону перебежал, подходы к Щетине подскажет. Все это обнадеживало и делало наше гиблое дело не таким уж безнадежным. Мне, по крайней мере, полегчало, появилась надежда на благополучный исход.

Князь протер кейс влажным полотенцем и уложил деньги и пистолет обратно. Ссадина на его лбу почти не кровоточила, хорошая Витьке голова досталась, крепкая. Я подошел к окну, достал из-за батареи спрятанный туда во время визита бригады скорой помощи «тетешник» и Гошины нунчаки. Пистолет заткнул за пояс, прикрыв сверху свитером, а палки вернул владельцу. Гоша принялся запихивать их в просторный рукав спортивной куртки.

— Ты что, так и приехал сюда в одном костюме? — поинтересовался Князь.

— Кулька в мясини осьтялся, у Альвидя, — чирикнул Гоша, пожимая плечами. — Мне теплё.

— Тепло ему, — скривился Князь, подошел к платяному шкафу и достал оттуда кожаный плащ на меху, наподобие тех, что носит высший командный состав флота в Заполярье. — Околеешь еще. На вот, прикинь. От отца осталось.

В плаще, доходящем низкорослому вьетнамцу до пят, тот выглядел очень даже. Маленькая желтолицая голова торчала из широченных плеч, отчего Гоша походил на обворовавшего комиссара ВЧК беспризорника двадцатых годов. Впрочем, за четыре года отсидки я несколько отстал от моды, может, теперь все так ходят?

Гоша поймал свое отражение в зеркале, улыбнулся, но ничего не сказал.

Наступившую тишину разорвал резкий телефонный звонок. Князь поднял трубку, послушал, что-то ответил по-эстонски и обернулся к нам:

— Поехали в больницу, мама умирает…

Снова перед глазами мелькал обледенелый асфальт таллиннского шоссе, только на этот раз окружавшие трассу заснеженные поля убегали в обратном направлении. Мы возвращались в Ригу.

Уезжая от Илоны, надеялись вернуться через пару дней. В Таллинне задержались почти на неделю. Князь хлопотал с похоронами матери, мы с Гошей старались помочь, чем могли, в основном поддерживая почерневшего от бессонницы Витьку морально.

Похороны состоялись на Морском кладбище, где уже покоился Витькин отец. В ту же оградку втиснули второй гроб, Князь щедро заплатил коменданту кладбища, пообещавшему весной установить новый цветник и подыскать хорошего специалиста по памятникам. На поминки собрались преимущественно старые военные моряки с женами, друзья покойных Витькиных родителей.

Еще два дня после похорон Князь носился по Таллинну в поисках толкового спеца по фуфлыжным ксивам. Паспортов-то у нас с ним не было, только справочки об освобождении, а легализоваться — значило угодить под гласный административный надзор. Обоим нам, как рецидивистам, закон определил по году назойливой опеки милиции, делавшей свободу той же зоной, только чуть расширенной. До пределов того района, где проживаешь. Светиться было ни к чему и, в конце концов, за сумасшедшие деньги Витька купил два загранпаспорта с переклеенными на наши фотографиями и более-менее подходящими возрастными данными. Меня теперь звали, как Жванецкого, Михал Михалычем, а фамилия Розенгольц вообще вызывала опасения. Могли и в рыло заехать, но я все-таки надеялся, что антисемиты бьют не по паспорту, а по физиономии, она-то у меня чисто рязанская. Князю досталась ксива какого-то эстонца, но шпрехал он по-ихнему не хуже Урмаса Отта, а морду лица имел интернациональную.

Гоша оказался неплохим парнем, прежде я о вьетнамцах думал хуже. Больше всего мне импонировало полное его безразличие к каждодневным передрягам, жизнь он воспринимал как нечто временное перед грядущей вечностью. Однако, такая позиция не мешала ему стремиться к большим деньгам. Как мы с Князем поняли, все свои доходы он переводил в валюту и отгонял во вьетнамский курортный городок Далат, где осталась Гошина мать с целой дюжиной малолетних его братьев и сестер. Раз он еще заикнулся, что мечтает открыть школу боевых искусств и разработать, подобно Брюсу Ли, собственный стиль единоборств. По этому поводу они что-то постоянно обсуждали с Князем, тому идея вьетнамца пришлась по вкусу.

Сейчас Витька спал, пристроившись на заднем сиденьи, Гоша расслабленно откинулся на подголовник рядом со мной и размышлял, закатив глаза в потолок салона, о чем-то своем, а я целиком отдался дороге, получая удовольствие от скоростной гонки по пустой почти автостраде. Уже мельтешили по сторонам предместья Риги, асфальт раскинулся вширь и стал не таким скользким — за подъездами к столице дорожники ухаживали. Спидометр показывал сотни полторы, но «шестерка» шла уверенно и без натуги. Пост ГАИ я проскочил, сбросив скорость до шестидесяти, потом снова притопил и в Ригу влетел, как комета Галлея, благо в виду дефицита энергоресурсов улицы были полупусты.

Время подвалило к семи вечера, уже стемнело и, когда я вырулил к началу улицы Ленина, вокруг вспыхнули неоновые фонари. Тут-то он и нарисовался, этот зеленый «Уазик» с мигалкой на крыше, стоявший поперек дороги так, что объехать его можно было только протиснувшись в узкую щель вдоль трамвайной колеи. Три фигуры в серых ментовских куртках и меховых шапках с козырьками не оставили сомнений в очередной вылазке рижского ОМОНа на охоту.

— Подъем, — толкнул я локтем Гошу, притормаживая под дулом автомата, заменившего коренастому омоновцу палочку дорожного инспектора.

— Князь, проснись. Кажись, приехали.

Витька резко сел, протирая глаза, а я остановился впритык к заднему колесу «Уазика», моля Бога, чтобы проверка оказалась поверхностной. Ни прохожих, ни других машин вокруг не было, рижане шарахались от этих архаровцев, как черт от ладана, не желая рисковать здоровьем и даже жизнью, прецедентов хватало.

— Ваши документы, — козырнуть омоновец не удосужился, только требовательно положил широкую клешню на полуопущенное стекло. — Та-ак, Розенгольц Михаил Михайлович, а права?

Я сунул ему извлеченный из бардачка техпаспорт и нагло посмотрел прямо в глаза. — Разве загранпаспорт вас не устраивает?

Второй омоновец уставился на невозмутимого Гошу, смотревшего на суету вокруг машины с абсолютным равнодушием, потом перевел взгляд на заерзавшего по сидушке Князя: — Сергей, эту тачку надо проверить досконально, не нравятся мне их рожи.

Мне рожи омоновцев тоже не нравились, но я же не кидался шмонать ихний «Уазик». Однако пришлось промолчать, надежда на мирный расход еще оставалась.

— Так что с правами? — снова завелся первый мент, полистав техпаспорт.

— Вы, Розенгольц, проживаете в Эстонии, машина принадлежит гражданке Паберсе, номера рижские. Я ничего не понимаю.

— Это машина моей невесты, — покосился я на Князя, — просто я доверенность у нее дома забыл, а права… Ну какие у бедного еврея в этой стране права? — Я улыбнулся и засветил омоновцу незаметно втиснутую Князем мне в руку двадцатидолларовую купюру. — Отпустите, пожалуйста, мы очень торопимся.

Утверждают, что быков раздражает красный цвет. Брехня, этот буйвол взбесился от зелени.

— А ну из машины! — распахнул он дверцу. Его напарник с противоположной стороны сделал то же самое и потянул за ворот Гошу. Князь вздохнул и вылез сам.

Действовали омоновцы грамотно. Нас заставили упереться руками в капот и широко раздвинуть ноги. Один полез в салон, второй занялся личным обыском, а третий вскинул ствол АКУСа и, отступив назад, напряженно следил за нашим поведением.

Терять нам, в общем-то, было нечего. Ксивы фуфлыжные, у Гоши всего лишь вид на жительство, два ствола и нунчаки, прав нет, доверенности тоже. Короче, труба. Но Князь чего-то медлил, Гоша инициативы не проявлял, пришлось начинать самому. Когда твердые пальцы любознательного спецмусора коснулись рукоятки упрятанного на пузе «ТТ», я дернулся влево и изо всех сил двинул локтем ему в глаз. Удар, конечно же, не получился, ни замаха, ни скорости, но на долю секунды омоновец растерялся. Князь, оказывается, только того и ждал. Схему действий он выстроил, в первую очередь учитывая следящий за нами автоматный ствол. Поэтому, резко присев и развернувшись на корточках, ударил вытянутыми пальцами правой руки в пах отшатнувшемуся от меня шмонщику, тут же выпрямился, ухватил мента за плечи и, прикрываясь им, как щитом, попер на автоматчика. Гоша оттолкнулся руками от капота, вылетел из распахнутого пальтугана, сковывающего его боевой потенциал, и ребром ладони рубанул начавшего выползать из салона третьего омоновца по узкой полоске мелькнувшей из-под мехового воротника шеи. Тот охнул и опустился на колени, а Гоша, отпрыгнув, задергал из-за пояса свои любимые палки. Я все-таки сумел ухватить рукоятку пистолета, — не руками же махать — но пострелять не довелось. Князь толкнул своего противника на автоматчика, тот как-то ухитрился устоять на ногах, увидел вскинутую мной дуру и… Перед носом мелькнула подошва кованой бутсы, расцвела ярким цветом малина, расторгуевский голос рявкнул прямо в ухо: — Атас!!! — и я присел отдохнуть, привалившись к вывернутому колесу «шестерки». Затмение длилось две-три секунды, когда сознание возвернулось — побоище еще кипело.

Князь успел товарнуть обидчика и, снова используя оглушенного омоновца в качестве прикрытия, подбирался к пятившемуся назад автоматчику. Тот все не решался стрелять, понимая, что в первую очередь изрешетит своего же кореша, только водил стволом, выжидая, когда Витька подставится. Гоша вовсю орудовал нунчаками, но противник ему достался опытный, от палок уклонялся довольно ловко. Правда, оружием воспользоваться не мог, вьетнамец своим пропеллером пресекал любые его попытки дотянуться до расстегнутой кобуры.

Я отыскал глазами валявшийся на асфальте «ТТ» и потянулся к нему. Автоматчик уловил мое движение, ствол пошел вниз, но тут Князь оторвался от буквального чучела, как-то боком скользнул вперед и, кинув корпус вниз, с разворота наотмашь ударил ногой. Морозный воздух вспорола длиннющая очередь, зазвенели по асфальту выброшенные из патронника гильзы, и летевшее на меня тело в сером милицейском бушлате почему-то задергалось, меняя траекторию полета. Автоматчик так и не успел осознать, что полрожка всадил в грудь своего же товарища. Витька стеганул ладонью по выпученным глазам и заработал обеими руками, в основном нанося удары в голову.

Сбоку раздался нечеловеческий вопль, Гоша сумел достать третьего мента нунчаками и тот, зажав ладонями окровавленный затылок, рухнул прямо на капот нашего «Жигуленка»:

— В машину! — Князь ухватил меня за ворот и оторвал от земли.

— Уходим, скорее!

Я согнулся и, сдерживая подкатившую к горлу блевотину, подцепил оброненные омоновцем документы. Князь прыгнул за руль, сдал назад, освобождая капот от бившегося в агонии тела, и снова заревел:

— Ну, что возитесь, быстрее в тачку!

Гоша скользнул на заднее сиденье, я подхватил забытое им пальто и втиснулся в переднюю дверцу. Движок взвыл, и мы понеслись прямо по рельсам, едва разминувшись со встречным трамваем. Где-то далеко позади заверещала милицейская сирена, но уверенные движения Князя и спокойная физиономия ровно сопевшего за спиной Гоши понемногу помогли очухаться. Связался с буддистами — терпи. Привыкай к страданиям.

Разбор полетов проводили на кухне у Илоны. «Шестерку» кинули в нескольких кварталах от места схватки, ключи Князь оставил в замке зажигания, понадеявшись, что какой-нибудь прощелыга рискнет ею попользоваться. На улицу Суворова мы добрались на такси. Первым делом Князь, не дав подруге дать волю чувствам, заставил ее позвонить в милицию и заявить об угоне. Дескать, оставила днем тачку на улице, теперь только пропажу обнаружила.

Пока Илона общалась с дежурным мусором, мы попытались предугадать возможные последствия омоновского патруля. В общем-то, особых бед ничего не предвещало, рижский ОМОН пользовался в городе дурной славой, от них даже Москва отмежевалась и догуливали специально обученные беспредельщики последние дни. Искать нас, конечно, станут, но в основном сами омоновцы. Милиция им вряд ли поможет, так что если не нарываться, волноваться нечего. Однако, оставаться у Илоны не следовало, к ней, как к хозяйке машины, ОМОН нагрянет в любом случае, и мы с Князем призадумались, где же найти базовую квартиру.

— Моя дом есть, — сказал вдруг Гоша, до этого молча прислушивавшийся к нашему разговору, — одьна комьната на улисе Леволюсия. Там мой девоська зиля тепель домой улетеля.

— Что ж ты молчал? — обрадовался я, — Витька, нечего здесь рассиживаться. В натуре, нагрянут мусора, хлопот не оберешься.

Князь кивнул и вышел из кухни. Судя по долетевшему из гостиной рассерженному голосу Илоны, настроение ей наше решение перебраться к Гоше не улучшило, скорее наоборот. В конце концов Витька притащил подругу на кухню и обратился ко мне: — Хоть ты ей поясни. Ничего понимать не желает.

Я почесал распухшую переносицу — омоновский ботинок придал моему курносому шнобелю форму, более соответствующую фамилии Розенгольц — вложил в голос максимум душевной теплоты и убежденно начал: — Илона, ты ведь Витьку очень-очень любишь. Неужели хочешь навсегда его потерять?

— Я его спасти хочу, — перебила Илона, прижимаясь к сконфуженно улыбающемуся Князю всем телом. — Это он ничего не понимает. И, благодаря таким друзьям, как ты, понимать не хочет.

— Ну зачем так-то… Сложилось все по-дурному, согласен, но что сделано — то сделано. Все еще наладится, но теперь ему надо исчезнуть. Для его же пользы и для твоей. Разрубить весь этот узел, кроме Витьки, некому, я и вот он, — кивнул я на Гошу, — только поможем. Не переживай, все нормально кончится…

— Нормально?! — возмутилась Илона. — Вы уехать не успели, сюда гости нагрянули…

— Кто?! — Витька развернул Илону к себе. — Кто нагрянул?

— Под утро уже, какие-то два громилы. Я не открыла, сказала, что знать, тебя не хочу. Уходить не хотели, пришлось милицией пригрозить. Потом раз пять звонил какой-то суровый мужчина, интересовался, не вернулись ли вы. Посоветовал тебе по возвращении к Игорю Валентиновичу подъехать. Самому, без принуждения. И на улице, я на работу шла, подходили. Велели то же самое передать. А ты говоришь — все нормально. — Она хлюпнула носом и заплакала.

Князь обнял Илону за плечи и усадил на стул.

— Илонка, милая, не переживай. Сейчас мы уедем, так надо. Станут звонить — ты никого не видела, продолжай утверждать, что мы с тобой в ссоре. Я на работу тебе буду звонить. Каждый день по два раза. За неделю, думаю, все устроится и уедем к чертовой бабушке отсюда.

Илона протерла влажные глаза и криво улыбнулась: — Видно, судьба моя такая. То дурак, то пьяница, теперь вот в Рэмбо влюбилась. Поступай, как знаешь, я в тебя верю, — она встала и вышла из кухни.

Мы быстренько оделись и выбрались из квартиры. Князь немного задержался, Илона вцепилась в него так, словно видела в последний раз. Догнал нас Витька уже на улице, отыскал глазами окно с приникшим к стеклу силуэтом подруги и глухо кашлянул: — Зря я Илонку в это пекло втянул, хоть бы с ней все обошлось.

— Не переживай, — я махнул рукой проезжавшему мимо таксисту.

— Никто ее не тронет, она ведь ни при чем.

— Тебя часто спрашивали — при чем или нет, когда под раздачу попадал? — ехидно поинтересовался Князь, вслед за Гошей ныряя на заднее сиденье остановившейся тачки.

Это он точно подметил, за чужие грехи отвечают чаще всего люди абсолютно безвинные. Нехорошее предчувствие охватило и меня, но, чтобы не угнетать и без того хреновое Витькино состояние, промолчал. Минут через пять только открыл рот, попросив таксиста притормозить у коммерческого магазина, водки захотелось неимоверно.

Себе, как любитель, взял литр, непьющим Князю с Гошей прихватил шампанского, и мы поехали на улицу Революцияс, где в старом доме неподалеку от «Детского мира» Гоша снимал однокомнатную квартиру в бельэтаже.

Проснувшись поутру, я минут пять пытался понять — кто я, где нахожусь и как здесь оказался. Башка гудела и трещала, распухшая переносица не позволяла толком раскрыть глаза и жить, честно говоря, расхотелось. Но шестым чувством я унюхал стоявшую на полу у передней ножки дивана, на котором я, оказывается, спал, полупустую бутылку водки, жажда жизни заставила подняться, припасть к горлышку, и свершилось чудо. Комната обрела правильные очертания, а по артериям побежала внедренная из горла энергия. Я прикурил сигарету и окончательно пробудился.

Ни Гоши, ни Князя в комнате не оказалось. В кухне журчала вода, кто-то плескался под душем, ввиду малых габаритов квартиры втиснутом в кухонный угол. Я сполз с дивана и пошлепал туда.

В голом виде Гоша выглядел подростком. Правда, довольно накачанным — мышцы так и играли под гладкой желтоватой кожей.

— Витья посёль иськять масина, — пропищал вьетнамец, блаженно улыбаясь под колючими ледяными струями. Ко всему, он оказался еще и моржом.

Я ополоснул рыло под умывальником и понял, что мне не хватает.

— Гоша, пиво здесь где-нибудь водится?

— За углом целезь дом кафе, — мяукнул тот, и кухня стала наполняться паром. Все-таки не моржевал наш новый кентяра, контрастом баловался. Кое-как одевшись и нацепив, ради хохмы, Гошино пальтишко, я подошел к входной двери и уже повернул ключ, когда над головой тренькнул звонок. Мозги с бодуна работали слабо и, вместо того, чтобы позвать Гошу, я распахнул дверь сам. На пороге стоял здоровенный детина, в котором я с изумлением узнал Арвида, Гошиного напарника по налету на квартиру Витькиной матери.

— Го дома? — прищурился Арвид и вдруг узнал: — Ты-ы?!

Я попытался захлопнуть дверь, но он успел упереть в косяк ногу и даванул могучим плечом. Удерживать такую тушу, да еще с похмелья, было не с руки и, чуть выждав, я резко отпрянул в сторону, метнув кулак навстречу гостю. Попасть-то попал, но неудачно, костяшки пальцев угодили в приоткрытый рот и кисть пронзила резкая боль. Арвид выплюнул осколок зуба и рванулся вперед, желая растереть меня по стенке прихожей.

Первый удар, прямой в голову, я блокировал, но забыл о ногах. Коленную чашечку резануло так, что в глазах потемнело, я сунулся в сторону, спасаясь от летевшего в лицо кулака, и тут рвануло в паху. Что-то там еще молотило по бокам, но спасло Гошино пальто, пробить подшитую мехом кожу было затруднительно. Благодаря военно-морской одежке я продержался еще пару секунд, но нарвался на дивный хук справа и всякая охота продолжать пропала.

Но до смертоубийства не дошло, непутевую мою жизнь спас Гоша. Весил он меньше слоноподобного Арвида, но понту с этого преимущества тому не было. Гоше скорее мешало узкое пространство прихожей, исключавшее свободу маневра. Поэтому тактику он выбрал оборонительную, старательно уходя от мощных ударов недавнего подельника, выискивая возможность стрельнуть наверняка.

Должно быть, Арвид увлекался кик-боксингом, ногами он работал не хуже кулаков, причем двигался с удивительной легкостью. Голый Гоша метался между двух стенок, как мартышка по клетке, но выражение лица у него не менялось, оставаясь невозмутимо осмысленным. Я кое-как обуздал охватившую все клеточки боль и попытался подняться. Ноги не слушались, особенно та, которой довелось познакомиться с ботинком Арвида. В этот момент Гоша углядел какую-то дырку. То ли противник промедлил и не успел опустить после удара ногу, то ли неловко оступился, и вьетнамец мгновенно откинулся на спину, упершись в половицы обеими руками, вытянулся стрелой и нанес по опорной ноге Арвида таранный удар сложенными вместе пятками. Тот с воплем завалился вперед, незащищенным животом наткнувшись на резкий выпад сложенной лодочкой Гошиной ладони. По ушам ударил еще один, уж точно звериный вопль, и Арвид откатился к стене, зажимая живот руками. Гоша метнулся к нему, приложился пяткой к основанию черепа, что-то там хрустнуло, и огромная туша, встрепенувшись в агонии, неподвижно застыла. Тут только я заметил, что правая Гошина рука в крови, а из-под распахнутой куртки скрючившегося в неестественной позе Арвида выплывает небольшая бурая лужица.

Гоша скосил глаз на мое вытянутое лицо и скрылся в кухне, не произнеся ни слова. Надо же, грохнул бывшего кента и никаких эмоций, вот это воспитаньице. Азия-с, одним словом.

Я, прихрамывая, доковылял до Арвида и оттянул опущенное веко. Гоша сработал качественно, интересно, что теперь с трупом делать? Всякое желание идти на пиво пропало, захотелось нажраться водки и снова уснуть. Но от трупа надо было как-то избавляться, и я занялся осмотром карманов жертвы Гошиного мастерства.

В плечевой оперативной кобуре торчал «Вальтер ППК», не боевой, правда, газовый, но нам он тоже мог пригодиться. Паспорт, права и бумажник я сунул в карман пальто и осторожно, чтобы не измазаться в крови, содрал с неповоротливого тела куртку и сбрую с оружием.

Неожиданно хлопнула входная дверь, и в прихожую вошел Князь. Обстановочку он оценил мигом: — Ты бы хоть дверь запирал, когда мародерствуешь, — Князь носком покачал подбородок трупа. — Чем это ты его?

— Гоша постарался, — меня передернуло, — рукой. Просто так, взял и кишки выпустил, живодер. Чему его только в школе учили?

— Этому и учили, — Князь защелкнул входную дверь и поощрительно похлопал по плечу появившегося в прихожей уже одетого Гошу: — Молодец. Куда его определим?

Вьетнамец пожал плечами: — Он на масине, мозьно сзець.

— На машине? — Витька обрадовался. — Зачем жечь, какая у него тачка? Она и нам пригодится.

— Клясьняя зигули, девятька, — пискнул Гоша, подхватывая труп за ноги. — Я полезю на кюсоцьки, да?

— Пойду-ка я тачку эту поищу, — похромал я к выходу. Не хватало еще ассистировать этому мяснику, и так впечатлений выше крыши.

Отцепив от поясного ремня Арвида связку пристегнутых цепочкой ключей. Князь метнул их мне в руку и кивнул: — Подгони ее к подъезду, а мы его упакуем по-быстрому. Вдруг еще кто-нибудь нагрянет.

Около четырех часов дня мы сидели в доставшейся в наследство от Арвида «девятке» неподалеку от офиса Щетины. Обосновался Витькин недруг в симпатичном двухэтажном особняке на улице Дзирнаву, наискосок от ресторана «Таллинн». Судя по снующим взад-вперед посетителям и сотрудникам фирмы, деятельность совместного советско-бельгийского предприятия «Сильвер компани» процветала. На стоянке у входа скопилось штук десять машин, преимущественно иномарок, а в дверях сверлил входящих бдительным взглядом рослый парняга в камуфляже. Охранник или швейцар, а скорее всего и то, и другое.

Чтобы кто-нибудь из сотрудников СП не опознал машину коллеги, Князь велел мне приткнуться во дворе соседнего многоквартирного дома, откуда вход и подъезды к офису просматривались довольно неплохо. В машине мы сидели вдвоем, Гоша отправился в разведку.

Кстати, труп Арвида он действительно разделал на куски, рассовав их затем по пластиковым пакетам, причем занимался патологоанатомией так уверенно, что у меня сложилось о вьетнамце вполне определенное мнение. И если придется когда-нибудь оказаться во Вьетнаме и стать гостем в Гошином доме, ей Богу, мяса в рот не возьму. Еще подсунет печень врага, оправдывайся потом перед Высшим Судом за людоедство. Князь, однако, воспринял все это варварство как должное, самолично распихал пакеты с останками по мусорным бакам в Межапарке и попенял мне за слабохарактерность.

Гораздо больше заметания следов убийства его заботило другое. С час назад, позвонив на службу Илоне, — работала она в каком-то литературном музее, — он узнал, что подругу прямо с работы, до обеда еще, забрала милиция. Теперь Витька бегал к автомату каждые пятнадцать минут, но каждый раз возвращался с почерневшим лицом. Илона все не появлялась. Гоша тоже чего-то задерживался, как вошел полтора часа назад в особняк, так и сгинул.

От нечего делать я включил радиоприемник и погонял нитку настройки по шкале, отлавливая соответствующий настроению мюзон.

— Скрылись на автомобиле ВАЗ шестой модели цвета «белая ночь»… — голос диктора рижского радио, рассказывавшего о последних городских новостях, заставил насторожиться. Илонина «шестерка» тоже была белоночного колера. — Один боец ОМОНа убит на месте, второй в тяжелом состоянии доставлен в госпиталь МВД. Единственный уцелевший патрульный утверждает, что нападение совершили вооруженные боевики террористической организации правого толка. По некоторым данным, это могли быть члены подпольной сионистской группировки. Однако, прокуратура Республики Латвия отказалась возбуждать по факту нападения уголовное дело, полагая, что инцидент на улице Ленина является очередной провокацией Москвы. Дело возбуждено прокуратурой Латвийской Советской Социалистической Республики на основании прямо противоположных выводов. Как стало известно нашему корреспонденту, задержана жительница Риги, подозреваемая в соучастии преступлению. В последующих выпусках мы проинформируем наших слушателей…

Князь выключил приемник и повторил: — Задержана жительница Риги… Это же об Илонке говорили, — он длинно и витиевато выругался. — Что теперь делать?

Меня сообщение и обеспокоило, и развеселило. Надо же, рецидивист чисто российских кровей вдруг превратился в боевика-сиониста Мойшу Розенгольца. Повяжут — скандал на весь мир, одна надежда, что Лига защиты евреев заступится. Но арест Илоны обязывал воспринять услышанное серьезно. Она-то ни при чем, Князь вон с лица сошел, а вина у нас с ним общая.

— Витька, — повернулся я к нему, стараясь говорить уверенно, — все не так уж плохо. Ты же слышал, прокуратура Латвии считает это провокацией. А у советской прокуратуры, кроме чисто формальной, никакой власти нет, латыши все ее решения бойкотируют. Даже менты их не слушаются. Надо подключить какого-нибудь авторитетного независимого журналиста и ихний национальный фронт. Илона латышка — они ее мигом отмажут. Такой верхал поднимут, мол, ОМОН спецом именно латышку крайней делает. Фактов против нее нет, кто докажет, что тачку не угнали?

Князь слушал с интересом, воскресая на глазах. В моих рассуждениях кое-что имелось, сыграть на политических разногласиях коммунистов и демократов труда не составляло — ситуация в Латвии и впрямь сложилась анекдотическая. Две прокуратуры, два МВД, КГБ и то скоро расколется…

Развить идею мы не успели, задняя дверца открылась, и в салон «девятки» нырнул озабоченный Гоша. Меня его вид очень удивил, привык уже к вечно невозмутимой наружности вьетнамца, а тут аж морду ему перекосило.

— Сетина, — кивнул Гоша в сторону офиса. Известие о неприятности с Илоной заставило нас отвлечься от наблюдения, не заметили даже, как Гоша к машине подошел. Вдобавок чуть не проморгали отъезд Щетины.

Серебристая «Вольво» стояла прямо у парадного подъезда особняка, а на ступенях, не обращая внимания на услужливо приоткрывшего заднюю дверцу водилу, давал какие-то указания переминавшемуся от холода с ноги на ногу толстяку в твидовом пиджаке и темных очках высокий бородач в лисьей шубе.

— Считай, заочно познакомился, — Князь сжал мое плечо так, что рука онемела, — вон тот, в шубе, и есть Щетинин Игорь Валентинович. А толстый — Эдик, коммерческий директор. Видишь, глаза прячет. Это я ему рыло подрихтовал. Интересно, куда это Щетина собрался?

— В Бельгия лецит. Целез два дня назад, — доложил Гоша, — сецяс в аэлополт ехает.

— Все не слава Богу, — расстроился Князь, — а ну-ка расскажи, что и как?

Гоша заговорил быстро и сбивчиво, чередуя русский с вьетнамским. Князь только кивал, видимо, улавливая смысл сказанного. Я не понял ни черта, но, когда Гоша закончил, Витька вкратце обрисовал обстановку.

Свое отсутствие вьетнамец мотивировал так: мы взяли его в плен, отвезли на дачу в окрестностях Таллинна, откуда ему в конце концов удалось бежать. Щетина вроде бы поверил, велел отыскать Арвида, который, по словам шефа, с ног сбился в поисках Гоши, и поступить в его распоряжение. Хитрый вьетнамец изъявил желание самолично расквитаться с нами за мучительные пытки в дачном подвале, но Щетина рассмеялся и заметил, что этот вопрос уже почти решен. Из Москвы приехали два бывших офицера спецназа, нанятые для охраны наиболее ценных грузов. Их-то Щетина и уболтал, пообещав за голову Князя, должно быть, солидную сумму. Так, во всяком случае, решил Гоша, когда шеф познакомил его с наемниками, за бесплатно такие специалисты не работают. Около часа они выкачивали из Гоши информацию, сильно интересовались моей персоной, Арвид успел рассказать, что Князь теперь не один. Гоша постарался нагнать побольше жути, наговорив восемь бочек арестантов, и от него отвязались, даже посочувствовали. Этим, собственно, разведданные и ограничивались.

Настроения Гошин рассказ не прибавил. Конечно, приятно сознавать свою скромную личность настолько значительной, что из самой Москвы-матушки убивцев пригласили. Знать бы еще, как они выглядят, специалисты эти самые. А то кишки выпустят — охнуть не успеешь. Но Князя, похоже, наемники волновали мало. Для него теперь вопросом номер один стала судьба Илоны, и я его прекрасно понимал…

К утру в Гошиной квартире было не продохнуть. Илона дома не ночевала, следовательно, взялись за нее всерьез. Мы с Князем глаз не сомкнули, за ночь выкурили почти четыре пачки сигарет, причем некурящий Витька смолил даже больше меня.

Ни в одном отделении милиции города ее не оказалось. На мои телефонные звонки все дежурные мусора, как сговорившись, заявляли, что среди временно задержанных Илоны Паберс не значится. В КПЗ городского управления таковой тоже не оказалось. Вывод следовал однозначный — прихватили Илону сами омоновцы, сами и раскручивают, надеясь выйти на наш след. Поэтому за основу приняли мою идею привлечь НФЛ и журналистов, чем я с утра и намеревался заняться.

В отличие от нас спокойно проспавшего всю ночь Гошу Князь отправил на Суворова, наказав глаз не спускать с Илониной квартиры, а если подруга появится, немедленно доставить ее сюда, на улицу Революцияс.

Сам Витька решил сгонять в Болдерай, на базу флота. Разведкой там заправлял старый друг Горчаковского семейства, имевший в Риге связи на всех уровнях, и Князь надеялся хоть что-то выяснить через него. Вытребовав себе трофейную «девятку», я первым делом отправился в редакцию газеты «Советская молодежь», довольно популярного и вроде бы независимого печатного органа. Омоновские выходки «Молодежка» освещала с такой ненавистью, что поискать среди сотрудников редакции союзников сам Бог велел.

Милиционеру на входе в высокое современное здание, взметнувшееся к серым снеговым облакам на одном из островов Даугавы, мелькающие туда-сюда лица журналистов и посетителей были сугубо фиолетовы. Я легко проник в просторный холл и изучил вывешенный у лифта список полутора десятка окопавшихся здесь редакций газет и журналов всевозможных направлений и политической окраски. Редакция «СМ» оказалась на седьмом этаже, лифт не работал, пришлось карабкаться по узкой вонючей лестнице.

В предбаннике кабинета главного редактора «Молодежки» возникла небольшая проблема. Хорошенькая секретарша уперлась рогом, не желая меня впускать, но убедить ее труда не составило.

— Девушка, я располагаю точными сведениями, что рижский ОМОН планирует захват редактора вашей газеты, — погнал я жути, стараясь оставаться серьезным. Совсем недавно омоновцы взяли штурмом здание МВД республики и пленили заместителя министра, так что ничего невероятного в моем заявлении не было.

Секретарша, пухленькая блондинка с огромными синими глазами, распахнула эти самые глазищи еще шире, ойкнула и скрылась за обитой кожей дверью. Спустя полминуты вошел в кабинет и я.

— Михаил Розенгольц, — пожав руку настороженно привставшему из-за стола очкарику лет сорока, я уселся за приставной столик, — сопредседатель движения либерально-конституционных реформ. Не волнуйтесь, никто пока лично Вас брать не собирается, но это и не исключено. Если мы не объединим свои усилия и не остановим махровый беспредел зарвавшихся сотрудников так называемого ОМОНа…

Коротко, но доходчиво я изложил следующее. Активистку нашего движения, случайно узнавшую о коварных планах омоновцев на ближайшее будущее, те обвинили в причастности к теракту и пытают вторые сутки в своих омоновских застенках. Спасти ее могут только гласность и заступничество всех людей доброй воли. Требуется срочно выяснить, где эти застенки находятся, отправить туда представителей общественности и любой ценой добиться освобождения славной дочери латышского народа-великомученика. Причем, действовать нужно незамедлительно, садизм омоновцев общеизвестен и жизнь девушки в страшной опасности.

Ошарашенный редактор поверил каждому моему слову, даже документы предъявить не потребовал. Я тут же был представлен солидной даме, освещавшей на страницах «СМ» вопрос о правах человека. Пришлось повторить жуткую историю еще раз, стараясь излагать самую суть помрачнее и поугрюмее. Дама рванула телефонную трубку и связалась со штаб-квартирой Народного фронта. Пока мы с редактором баловались поданным секретаршей кофе, она подняла на ноги пол-Риги и пошло-поехало. Энергии у нее хватило бы на семерых.

Спустя какой-то час я вез на омоновскую базу в Вецмилгравис представителей только что организованного комитета защиты Илоны Паберс, наделенных чрезвычайными полномочиями лично прокурором независимой Латвийской республики. Кроме меня и дамы-журналистки в машине сидели два функционера НФЛ, такие же, кажется, проходимцы, как и я, и помощник прокурора Латвии — длинномордый блондин баскетбольного роста.

На территорию базы, — нескольких двух-трехэтажных построек, обнесенных бетонным забором с натянутой поверху колючей проволокой, — нас не пустили. Долгие переговоры с умиравшим от желания послать нас по вполне конкретному адресу лейтенантом ни к чему не привели. Однако, пока помощник прокурора тряс своим мандатом, дама-правозащитница дозвонилась в МВД Лат. ССР, коему ОМОН формально подчинялся, и выхлопотала позволение осмотреть омоновские казематы. Правда, сделать это ей разрешили в одиночку, наш комитет советский министр признать отказался.

Около часа мы куковали под дулом нацеленного на «девятку» со стоявшего у КПП бронетранспортера пулемета Васнецова, лениво поругиваясь с охраной базы. Наконец наша делегатка воротилась, но обрадовать, к сожалению, не смогла.

— Илоны здесь нет, — уселась она рядом со мной в машину и закурила, пуская дым прямо в глаза, — они утверждают, что ее не задерживали, только пригласили для выяснения обстоятельств угона автомашины и тотчас отпустили. Я журнал боевого дежурства пролистала, книгу регистрации задержанных тоже. Осмотрела подвал, где арестованных содержат. Никаких подтверждений, что она здесь находилась. Вы не ошибаетесь, Михаил? — вдобавок к дыму она запустила мне в глаза капельку ехидства. — Не допускаете, что ваши сведения ложные?

Я улыбнулся с такой грустью, что она тотчас пожалела о высказанном сомнении. Тем более, остальные члены комитета набросились на нее с такой яростью, словно журналистка собственноручно пытала несчастную Илону в тех подвалах, откуда только что выбралась.

— По нашим сведениям, ОМОН имеет в городе несколько засекреченных точек, — оборвав слишком уж сочные эпитеты бойцов Народного фронта, вдруг вспомнил прокурор. — И информация из отряда в прокуратуру поступает. Вы позвоните через два часа по этому телефону, — протянул он мне визитную карточку, — я постараюсь кое-что узнать. А здесь оставаться бессмысленно, поехали.

В полчаса я развез членов комитета по рабочим местам. Энфеэловцы пытались остаться в машине, предлагая посильную помощь, но я убедил их дождаться звонка и не проявлять ненужной инициативы. Не устраивать же на улицах Риги демонстрации протеста и митинги, и так тарарам получился, что надо. По моим расчетам, омоновцы должны были испугаться и отпустить Илону восвояси, не совсем же они отмороженные, к чему лишний шум? Но у ментов особого назначения и мозги-то особые, этого я как раз не учел…

На квартиру к Гоше Князь возвратился буквально следом за мной, и не один.

— Знакомься, — подтолкнул он в кухню, где я пытался сгоношить из оставшихся в холодильнике продуктов подобие обеда. — Олежка, друг моего тихоокеанского детства.

Друг детства едва не сделал меня инвалидом — руку сжал, как тисками, но даже внимания на мой жалобный вскрик не обратил. Его заинтересованный взгляд не мог оторваться от выставляемых Князем одна за другой на стол четырех бутылок водки «Кристалл». Это меня поразило еще больше, Витька почти не пил и вечно внушал мне мысль последовать его примеру. Да и сложившаяся обстановка кидаться в загул не позволяла. Куча нерешенных проблем, куда ж тут Гуливуду устраивать.

Но спустя пять минут все встало на свои места. Олег оказался нужным человеком, а добиться от него желаемого можно было лишь постоянно поддерживая туман в съехавших набекрень мозгах.

Так же, как и Князь, он был сыном военного моряка, сам стал офицером морской пехоты, до недавнего времени командовал спецотрядом пловцов-диверсантов, но, разуверившись в идеалах, вышел в отставку и болтался по Риге, не зная, чем заняться. Князь столкнулся с ним на КПП базы флота, разговорился, а узнав, что среди омоновцев у Олега есть масса знакомых, приволок того сюда.

Я утянул Витьку в комнату, рассказал о создании комитета спасения и поездке в Вецмилгравис, не забыв помянуть о загадочных секретных точках, где ОМОН мог прятать Илону. Витька помрачнел, сдержанно меня похвалил и кивнул в сторону кухни: — Может, Олег что-нибудь прояснит. Батин-то приятель уже полгода, как помер, ни черта я на базе не узнал… Только расспрашивать Олега надо поосторожнее, чтобы не понял ни хрена.

Сразу направить разговор в нужное русло не удалось, обозленный на весь свет Олег долго и яростно клял судьбу-злодейку, лишившую его возможности заниматься любимым делом.

— Все рухнуло, ничего святого не осталось. И страну, и флот, суки, похерили. Но теперь все, теперь ложил я на них большой и толстый, — грохнул он кулаком по столу, — теперь если воевать, то только за себя. Вот добуду немного валюты и в Югославию рвану, там профессионалы требуются. Убьют, так хоть за деньги, а не задарма.

— Как будто здесь заняться нечем, — попытался я перейти ближе к теме, — иди в ОМОН, там тоже головорезы, говорят, в почете.

— Не-а, — Олег набухал себе стакан до краев, — к ним не пойду. Трое из моего отряда еще в прошлом году туда переметнулись, теперь локти кусают…

В две минуты он обрисовал тягостную картину омоновской действительности и снова переключился на югославский проект. Должно быть, кукушку Олег отпил конкретно, а может, всецело доверял Князю, потому что начал вдруг торговать военной тайной.

— Есть у меня одна хреновина, за тысячу долларов отдам, — ухватив нас железными пальцами за затылки, заговорщицки зашептал он, хитро подмигивая, — берите, не пожалеете.

— И что за хреновина? — высвободился Князь, отодвигая свой стакан подальше от неуклюжих Олеговых локтей.

— А вот поехали ко мне, покажу. Та-акая машинка, закачаешься. Полста пятый АПС, — он посмотрел так, словно услыхав последние слова, мы должны были запрыгать от радости.

Кое-как, однако, разобрались. Расставаясь с флотом, Олег прихватил на память всякие разные сувениры, в том числе и совершенно секретный автомат для стрельбы под водой АПС-55. Аналогов этой супердуре в мире не имелось. Неведомый конструктор ухитрился обойти все законы физики и баллистики, создав оружие, способное стрелять под водой даже очередями. На суше же АПС вообще творил чудеса, по словам Олега, одним рожком выкашивался полнокровный стрелковый взвод. Вместо заурядной дырочки в теле одним выстрелом человеку отрывало полтуловища. Правда, радиус действия кошмарного оружия ограничивался полусотней метров, но эффективность в ближнем бою была потрясающей.

— Купите, не пожалеете, — Олег почему-то уверовал, что без АПСа нам жизнь не в радость, — если бы валюта не понадобилась, я бы его никогда бы не продал.

— Подумаешь, — мы с Князем переглянулись. Предложение заинтересовало, но больше интересовало то, что Олег знает об ОМОНе.

В конце концов кое-что удалось выяснить. Олег помянул какую-то бывшую «динамовскую» спортбазу в Майори, отданную ОМОНу под восстановительный центр. Приятели-омоновцы пару раз возили его в этот профилакторий попариться в финской баньке и побалдеть с девочками. Оприходовав еще литр, экс-диверсант согласился показать, где именно омоновский бордель расположен, даже не спрашивая, зачем, собственно, нам понадобилось это знать.

Не откладывая дело в долгий ящик, мы загрузили полумертвого Олега в «девятку» и через час оказались на взморье. Сами бы мы это логово сразу не нашли, приземистое строение барачного типа спряталось за глухим высоким забором на самом отшибе дачного поселка, зимней порой абсолютно безлюдного. Близко подъезжать не стали, у ворот маячил омоновец с автоматом, заинтересованно вскинувший голову, стоило Князю вывернуть на ведущую к базе расчищенную от снега бетонную дорожку. Князь тотчас притормозил, сдал назад, и «девятка» понеслась обратно в Ригу. Неизвестно, здесь Илона или нет, а дразнить омоновцев раньше времени не хотелось.

Теплый ветер с Балтики приволок здоровенную снеговую тучу, и около полуночи на взморье обрушились биллионы липких надоедливых снежных хлопьев. Осатаневшие «дворники» не поспевали сметать их с лобового стекла «девятки», втиснутой осторожным Князем в узкую щель между заборами двух пустых дач. Погода затеянной нами операции благоприятствовала.

Вернуться в Майори пришлось неслучайно, все свидетельствовало о том, что Илону держат именно здесь, на омоновской базе отдыха. Первым на это намекнул помощник прокурора, с которым я связался, позвонив по указанному в визитке номеру. По его сведениям, задержанную омоновцами подозреваемую сперва тормошили в городском управлении внутренних дел, потом держали в Вецмилгрависе, а после визита созданного мной комитета спасения перевезли куда-то за город. Куда конкретно — помощник прокурора не уточнил, но заметил, что его информатор упоминал некий восстановительный центр. Даме-журналистке, выходит, запудрили мозги, когда она рыскала по омоновской штаб-квартире, Илона была еще там. Напоследок прокурор дал понять, что хотя прокуратурой Латвийской ССР выдана санкция на водворение гражданки Паберс в Рижский следственный изолятор, бояться ей нечего. Правоохранительные органы независимой Латвии постараются защитить ее от гнусной провокации и, стоит Илоне оказаться в тюрьме, тут же добьются немедленного ее освобождения.

Как же, дождутся ее в тюрьме, держи карман шире. Да бедную девчонку сейчас наизнанку выворачивают, требуя признаний, чтобы заткнуть этим самым независимым правоохранникам рты. Теперь она уже втянута в сложную политическую игру и вытаскивать нам ее надо немедленно. Примерно так я прокомментировал Князю разговор с прокуратурой.

Второе подтверждение принес снятый с поста Гоша. По его словам, на улице Суворова вокруг Илониного дома царило небывалое оживление. Крутились там и люди Щетины, и переодетые мусора, дважды подъезжал «Уазик» с омоновцами. Случайно вьетнамец услыхал, как водитель омоновской машины жаловался своему командиру, что бензина до Майори не хватит, надо-де заправиться.

Делать было нечего, Князь решил любой ценой проникнуть в омоновский дом отдыха и выручить Илону, поступить иначе он просто не мог. Гоша согласился на эту авантюру сразу и без вопросов, а я уже как-то привык не раздумывая лезть черту в зубы, плюнув на последствия и надеясь лишь на своего верного ангела-хранителя, которому последние дни пришлось здорово попотеть. Видимо, повлияли постоянно внушаемые мне Князем откровения Будды. Нет прошлого, нет будущего, есть только настоящее. Такая позиция меня вполне устраивала — поступай, как сердце велит, а остальное приложится…

Снег усилился, облепив машину так, что со стороны она, должно быть, казалась огромным сугробом. Снаружи не доносилось ни звука, редкие дачники давно уже улеглись спать, а до омоновского строения от нас было метров сто, ближе Князь подъехать не рискнул.

— Разобрался, как оно работает, — кивнул он на лежавший у меня в ногах АПС-55. Почему-то он отнес это чудище к предметам среднего рода, нисколько не сожалея об отданной спившемуся диверсанту Олегу тысяче баксов. Изуверское оружие того стоило. Впридачу к чудовищной, ни на что не похожей игрушке, Олег присовокупил два набитых странного вида патронами магазина и пояснил, как следует с АПСом обращаться. Пострелять для пробы в Олеговой квартире я не рискнул, но представление об особенностях автомата получил достаточно полное и теперь сгорал от страстного желания испытать его в деле.

Князь нацепил унаследованную от Арвида плечевую кобуру, ткнув туда очищенный от смазки «Макаров». Гошу вооружили «тетешником», хотя он больше уповал на более привычные нунчаки. До кучи я сунул за пояс газовый «Вальтер», — был бы гранатомет — и его бы прихватил. В отличие от приятелей на кулаки мне надеяться не стоило.

Дверца распахнулась, и в салон втиснулся облепленный мокрым снегом Гоша. Едва мы приехали, он изъявил желание сползать в разведку и теперь вернулся с докладом.

— Одна омоновесь у волота, есё одна в дом усёль. В доме зеньсиня слысяль и есё тли мусьские голёся.

Услыхав о женском крике, Князь скрипнул зубами и посмотрел на часы: — Полпервого, тянуть нечего. Ты, — обернулся он к Гоше, — обойди забор с обратной стороны и подберись к самому дому. Я займусь проходной, а ты, — последовал взгляд на меня, — выжди пять минут и подъезжай прямо к воротам. Посигналь, чтобы охранник вышел. Гоша, твоя задача контролировать вход в здание. Если что, стреляй, жалеть их нечего. Главное, внутрь ворваться, а там разберемся.

— Если я эту фигуру применю, — постучал я носком по АПСу, — падайте, где стоите. Пес ее знает, как она работает, может ненароком и своих покалечить.

— Тогда уж лучше прикладом действуй. — Приклад у автомата был знатный, с выкидным стилетом. Конструктор предусмотрел и возможность использования своего детища в рукопашном бою под водой.

— С Богом, — за отсутствием деревяшки я постучал себя по лбу. — Чешите, и если убьют, считайте меня коммунистом.

Князь недопонял и пришлось пояснить: — Трупы ваши мне выносить. Кому нести — тот и коммунист.

— Дошуткуешь, — Князь даже не улыбнулся, завелся по-серьезному. Гоше словесные игры были до веника, ему что людей на куски резать, что цветочки собирать, без разницы.

Притормозив у стальных, окрашенных зеленой краской ворот, я положил на колени взведенный АПС и посигналил. Маленькая дверь проходной распахнулась и в ярком прямоугольнике бьющего изнутри света выросла широкоплечая фигура охранника.

— Кто там еще? — он сделал шаг к машине и попытался разглядеть мое лицо. Откуда-то сбоку, из-под забора, взметнулся темный силуэт Князя, взмаха руки я не уловил, услышал только глухой чавкающий звук, и омоновец рухнул прямо на лобовуху, сливая прилипшие к стеклу снежинки фонтаном черной крови, ударившим из распахнутого в изумлении рта.

Я толкнул дверцу и, подхватив автомат, выпрыгнул из машины.

— Готов, — Князь сдернул бьющееся в агонии тело с капота, — ты идешь сзади, если что, лупи всех подряд. Только постарайся мне жопу не прострелить, — он за ногу оттащил переставший дергаться труп к забору и нырнул в дверь проходной.

У невысокого, в три ступеньки, крыльца длинного одноэтажного строения валялся с проломленной головой парень в спортивном костюме. Гоша, сжимая в руке нунчаки, сидел на корточках чуть в стороне, не сводя глаз с полуприкрытой двери. Когда мы приблизились, он выпрямился. — Одна выходиля, больсе нет никто, — он, похоже, сожалел, что омоновцы не выперлись из сеней косяком и лишили его возможности позлодействовать от вольного.

— Значит, там человека три осталось, не больше, — прикинул Князь, спрятав под мышку выдернутый было ствол.

— Ну что? За дело? — И мы взялись за дело.

В просторном холле, освещенном лишь огнем камина, никого не оказалось. Князь в два бесшумных прыжка достиг двери, из-за которой доносилась тихая музыка, жестом приказал мне изготовиться к стрельбе и поманил пальцем Гошу. Тот по-кошачьи подобрался и уже хотел шмыгнуть в музыкальную комнату, но неожиданно отворилась незамеченная нами дверь слева от камина и в холл шагнул до пояса раздетый мордоворот, вылитый Арнольд Шварценеггер.

— Это еще что за дела?! — он приостановился в недоумении, но соображал быстро и реакция у него была дай Бог каждому. От летевшей в лоб Гошиной палки уклонился легко, как на тренировке. Гоша увернулся от мелькнувшей перед носом ступни и снова зажужжал нунчаками, перехватывая инициативу. Спасая голову, мордовороту пришлось ставить блок правой рукой, что-то там у него треснуло, и он на секунду прекратил движение. Вьетнамец тотчас стеганул бугая по замершей на мгновение ноге. От крика припавшего на колено мордоворота пламя в камине чуть не погасло, но Гоша ахнул противника по затылку, и тот заглох, заваливаясь боком к стене. За дверью послышался чей-то басовитый возглас, и Князь, не раздумывая, дернул дверную ручку на себя.

Хорошо, что он отпрыгнул в сторону, из распахнутой двери вылетели сразу двое, один в майке и спортивных штанах, второй в серой омоновской униформе. Я вскинул АПС, но стрелять не было никакой возможности, атаковавший парня в майке Князь перекрыл линию огня. Тот, что в форме, сходу втер Витьке по печени и, дергая застежку кобуры, пошел на меня. — Ложись, мразь! Лежать! — но я только и мог, что реветь дурным голосом, первая же очередь зацепила бы скривившегося от боли Князя, с трудом уклонявшегося от боксерских плюх оставшегося с ним один на один спортсмена.

Омоновец пер на меня, словно не замечая грозного ствола АПСа. Витькина голова по-прежнему мелькала у него за спиной, и я проклял Олега, всуропившего агрегат, не разбиравший где свои, где чужие. К счастью, Гоша чертиком вылетел откуда-то снизу, торцевым ударом своих волшебных палочек поразив омоновца в пах. Мгновенно отпрыгнув, он пяткой левой ноги с разворота добавил оторопевшему от боли противнику в подбородок и тут же секущим ударом сверху поразил уже завалившегося на спину мента в переносицу. Тот по-поросячьи взвизгнул и, разбрызгивая по полу кровавые сопли, ухнул затылком в камин.

Князь все возился с боксером в спортивных штанах, пропущенный в печень удар что-то сбил в отлаженном механизме его бойцовского мастерства. Витькин противник, грамотно уклоняясь от мощных, но однообразных ударов в голову, время от времени постреливал то с левой, то с правой, иногда поражая цель и принуждая Князя тратить энергию на преодоление болевого шока.

И снова на выручку пришел вездесущий Гоша, успевший занырнуть боксеру за спину и пройтись нунчаками по его незащищенному позвоночнику. Тот взвыл и пропустил очередной выпад Князя, оказавшийся роковым. Витькин кулак вмял на мгновение открывшийся кадык в горло, хрип смешался со странным свистом, и омоновец ткнулся лбом в расписанный кровяными полосами линолеум.

Князь, а следом и мы с Гошей влетели в комнату, из которой все еще доносилась музыка, и застыли, как вкопанные. В углу смахивающего на предбанник помещения стояла медицинская кушетка, наполовину прикрытая пластиковым занавесом. Явно женские ноги, все в багровых рубцах и неестественно раздвинутые, были примотаны к высоким стальным ножкам кушетки лейкопластырем. Верхняя половина туловища скрывалась за занавеской, но кретином надо быть, чтобы не догадаться, кто там лежал.

Слабый стон помог Князю опомниться. Сорвав пластик, он склонился над распятой на кушетке подругой и, обдирая ногти, начал высвобождать облепленные пластырем запястья, притертые к ножкам у изголовья. Гоша кинулся на подмогу, занявшись спутанными ногами, а я, отыскав глазами полотенце, попытался обтереть мокрое от слез и выступившей на искусанных губах крови лицо омоновской жертвы.

— Ребята, — Илона слабо улыбнулась, обежав наши сосредоточенные физиономии мутными, полными боли, глазами. — Витенька, ты пришел… Я ничего им не сказала, — она заморгала, и из уголков глаз снова побежали ручейки.

Витька посдирал наконец пластырь и приподнял Илону за спину.

— Сейчас… Сейчас домой поедем, не плачь… Козлы! — взревел он вдруг, вырывая у меня полотенце. — Что творят, животные!!

Из-под багрово-синего бедра выплыла коричневая лужица, вся в комках сгустков, и Князь, сунув полотенце между Илониных ног, вскочил, дернул из-под мышки «Макаров» и скрылся в холле. Спустя пару секунд там треснули один за другим три выстрела, взбешенный Князь этапировал насильников на Божий Суд безотлагательно, словно боясь, что промедли он, и изуверы сумеют уйти от ответственности.

Когда он снова склонился над подругой, она уже впала в забытье.

— Врач нужен, — поднял я глаза на растерянного Князя, — давай укутай ее во что-нибудь и скорее в машину.

Витька подхватил какой-то шерстяной плед, бережно укрыл им Илону и подхватил ее на руки. Гоша проскочил вперед, а я, подняв с пола так и не задействованный в бою АПС, пнул ногой уставленный водочными бутылками стол, саданул прикладом по всё еще мурлыкающему двухкассетнику и вышел из предбанника вслед за Князем. Наверное, они подъехали только что и изготовились к бою, услыхав выстрелы добивавшего омоновцев Князя. Автоматная очередь протрещала тотчас, как Гоша выскочил на крыльцо, и его отбросило обратно в холл, прямо на несущего Илону Князя.

Откуда что взялось. Гоша еще только падал, прижимая ладони к растерзанной в лоскуты груди, а я уже подлетел к дверям, плашмя вытянулся у порога и, выставив ствол АПСа наружу, надавил на курок. Автомат задергался, как невменяемый, в нос шибанул запах какой-то горелой смеси — в патронах использовался не порох, а что-то еще более вонючее, и я, изо всех сил прижимая приклад к предплечью, равномерно заводил стволом слева направо. Скорострельность оказалась безумной, спустя две секунды затвор клацнул, и наступила тишина. Я вскочил и, разинув пасть в устрашающем крике, которого и сам-то не слышал, оглохнув от рева подводной гаубицы, вылетел на крыльцо, на ходу меняя рожок и передергивая затвор.

В глаза ударил свет фар стоявшего в распахнутых воротах «Уазика». Посреди двора замерла на коленях странная безголовая фигура, но рассматривать что к чему было некогда, и я кубарем скатился со ступенек к телу убитого Гошей омоновца, надеясь использовать его, как укрытие. Тотчас по крыльцу ударили из трех стволов, работал «Калашников» и два пистолета. Автоматная очередь прошлась по ступенькам, а те, кто палил из «Макаровых», кажется, засекли, куда я упал, и теперь пулю за пулей вгоняли в тело своего мертвого сослуживца. Вспышки, мерцавшие в снежной пелене, позволили разобраться, где расположился противник. Должно быть, они шли от ворот, растянувшись цепочкой, когда вдарил АПС, залегли и теперь находились прямо передо мной, в одну линию с интервалом два-три метра. Определив сектор обстрела, я покрепче прижал ствол к окоченевшей богине своего укрытия и… Если когда-нибудь создателя АПСа рассекретят, брошу все дела, отыщу его где бы ни был и упою до смерти, оружие он сконструировал на совесть. Там, где залегли омоновцы, сплошной стеной взметнулась метра на два вверх снежная кутерьма, воплей противников из-за грохота слышно не было, но я уверен, что орали они — до Риги донеслось. Через три секунды рожок опустел, и барабанные перепонки резануло звенящей тишиной, ни стона, ни выстрела. Не знаю, сколько я пролежал, пытаясь избавиться от нарастающего в голове колокольного перезвона, может, минуту, а может, и час. Из ступора меня вывел голос нависшего над головой Князя, хотя что он кричал, я так и не понял.

Разделочный цех мясокомбината в сравнении с представшей перед глазами картиной выглядел бы невинным пейзажем. Четверым омоновцам, зачем-то нагрянувшим сюда среди ночи, не помогли ни бронежилеты, ни боевая выучка. Хотя бронежилеты как раз и не пострадали, апеэсовские иглы их просто-напросто не смогли пробить. Зато поотрывали напрочь все, что из бронежилетов торчало. Оказывается, первой же очередью снесло голову до сих пор стоявшему на коленях ментозавру, остальных АПС обскубал, когда я орудовал из-под крылечка. Куски истерзанного мяса, обрубки рук и ног, черный от крови снег и чьи-то остекленевшие глаза, блестевшие из окровавленного сугроба, — зрелище не для слабонервных, и я буквально опустился на снег. Но Князь выдал мне такую плюху, что я мгновенно опомнился.

— Бери Гошу и тащи в машину, — Витька рывком поставил меня на ноги и побежал за Илоной. Я засеменил следом, поднял на руки удивительно легкого и вроде бы живого Гошу и побрел к нашей «девятке». Князь уже усадил Илону на заднее сиденье, рядом втиснули окровавленного вьетнамца. Пока Витька возился, устраивая их поудобнее, я догадался вернуться за АПСом, оставлять такую улику было никак невозможно. Заодно отыскал в холле Гошины нунчаки, выброшенный мной рожок, и вернулся к машине. Окинув последним взглядом двор, похожий теперь на известное полотно Верещагина, мы отвалили, сгинув в непроницаемой круговерти все непрекращающегося снегопада.

Гоша пришел в себя, когда «девятка» выскочила на абсолютно пустое Юрмальское шоссе. Должно быть, он пытался сказать что-то важное, прислушавшись к жалобному попискиванию вьетнамца, Князь свернул к обочине и притормозил. Перегнувшись к Гоше, он внимательно слушал, изредка вставляя какие-то ободряющие слова, но мрачное Витькино лицо подсказало, что дела Гошины совсем-совсем плохи.

Гоша вдруг дернулся, застонал и вытянул из заднего кармана штанов мятую записную книжку, что-то возбужденно прошептал и ткнул ее Князю в руки. Витька осторожно принял блокнот, подержал в ладони дрожащие Гошины пальцы и глянул на меня: — Не довезем, отходит, бедолага. Главное — сам это понимает.

— Может, успеем, — я попытался нащупать у Гоши пульс, но еле дергавшаяся жилка убедила, что тот доживает последние секунды.

— Черт, в больницу-то не повезешь, — сплюнул Князь, переводя взгляд с Гоши на безвольно ткнувшийся в край сидушки Илонин затылок. — А делать что-то надо.

Гоша встрепенулся, расплылся в счастливой улыбке и замер, широко распахнув свои узкие раскосые глаза. Я подхватил его запястье, но биения пульса не уловил.

— Отмучился? — Князь двумя пальцами коснулся Гошиной переносицы, что-то попытался нащупать, не сумел и сам себе ответил: — Вот и все, отмучился.

Движок зарычал, и превратившаяся в катафалк «девятка» неспешно двинулась вдоль обочины. Метров через двести Князь обнаружил подходящий съезд, и мы поперли по заснеженному проселку, подыскивая для Гоши место последнего приюта. Машина двигалась неохотно, пробуксовывала и заунывно стонала, словно сознавая, какой груз ей приходится везти. Настроение, и без того паршивое, раздолбанная дорога только угнетала, гоняя по ноющим внутренностям противный горький ком.

На опушке крохотной березовой рощицы Князь остановился. Мы выбрались из машины и огляделись. Пронизывающий до костей ветер с залива осыпал лицо солеными на вкус снежинками, завывая в ночной мгле протяжно и тоскливо — такое вот устроила природа буддисту Гоше отпевание.

Под толстой белоствольной красавицей выглядывала узкая промоина, туда мы вьетнамца и отнесли. Руками поразбрасывали липкий ноздреватый снег, утоптали заледеневшую прошлогоднюю траву и аккуратно уложили Гошу на дно импровизированной могилы, скрестив начавшие коченеть руки на узкой искромсанной пулями груди. Князь приволок из багажника канистру бензина, облил маленькое, такое беззащитное теперь, тело с ног до головы и, отступив на несколько шагов, жестом распорядился поджигать погребальный костер. Я метнул в могилу зажженный спичечный коробок, и оранжевое пламя взметнулось вверх, окутывая физическую оболочку павшего в бою мужчины-воина жарким последним покровом.

— Не грусти, — Князь подошел и положил руку на мое плечо, — такой смерти можно только завидовать.

Меня аж повело. Что же нам еще предстоит, если уже сейчас можно завидовать покойнику? Но вслух я ничего не высказал. Кто знает, что ждет за теми воротами, в которые только что шагнула Гошина душа. Одно знал наверняка, прошлое отрезано навсегда и жить придется одним лишь настоящим. О том, что будет, лучше вообще не задумываться.

В нос ударил сладковатый запах горелого мяса, и я вдруг вспомнил о злополучном АПСе. Таскать его с собой ни к чему, патронов-то не достанешь, и, сбегав к машине, я притащил автомат к могиле. Пусть покоится рядом с Гошей, успокаивая его душу созерцанием оружия, покаравшего убийц. Князь недоуменно на меня дыбанул, но промолчал, вроде бы понимая, почему я так поступил.

Забросав почерневшие останки комьями снега, мы возвратились к машине. Илона наконец пришла в сознание, правда, толком понять ничего не могла, досталось ей здорово. Витька пересел на заднее сиденье, пытаясь хоть чем-то помочь истерзанной подруге, а я, с трудом выбравшись на проселок, погнал тачку в ночь, стараясь отогнать все возникавшие перед глазами картины недавних событий.

Засекречивающая аппаратура связи.

Технические средства усиления охраны.

Способность видеть в темноте.

Стойка всадника.

Прямой удар кулаком.

Отравляющее вещество.

Средство для обезвреживания попавших в организм ядов.