— Бабушка Саидá! — слышит она звонкий ребячий голос. — Бабушка Саидá! Тебя ищут!

Она оборачивается и видит, как из-за угла дома выскакивает Юсуф, внук Бати, которую Саида знает, кажется, всю жизнь. Мальчишка худенький и выглядит младше своих восьми лет. Темноволосый, смуглый, со сбитыми коленями. Очень славный. Учится на четверки, помогает Бати нянчиться с Зейнаб, своей младшей сестренкой, и по хозяйству, пока его отец и мать работают на «Дагдизеле», кормят семью.

Юсуф останавливается перед Саидой, запрокидывает голову и выпаливает:

— Бабушка Саида, знаешь что? Там тебя какой-то дяденька ищет. Приходил в ту квартиру, где ты раньше жила. Я сказал, что ты здесь.

Саида улыбается, ласково гладит мальчика, взъерошивая ему волосы. Говорит:

— Спасибо, Юсуф.

— Он сюда идет! — говорит мальчик и убегает, словно его подхватывает порыв теплого весеннего ветра.

Саида глядит ему вслед. Вздыхает. Ее внуки чуть старше Юсуфа. Она видела их два раза, когда приезжала в гости к сыну. Ну и еще на фотографиях. На ярких цветных снимках они почти никогда не смотрят в объектив. Сразу понятно, что постоянно возятся и взбрыкивают, как жеребята. Хорошие фотографии и хорошие внуки, но Саида не видела, как они растут, не сидела над ними по ночам, когда они болели, не рассказывала им сказки. Плохо, когда в старости живешь одна. Не по-человечески. Но так же не по-человечески было бы и уехать вместе с семьей сына из тех мест, где она прожила всю свою жизнь, где родила одного — больше Аллах не дал — ребенка, где похоронила мужа. Куда давным-давно, когда этот город еще был просто поселком Двигательстроем, приехал ее отец и познакомился здесь с молодой, веселого нрава красавицей аваркой, ее матерью.

Как ни просили сын с невесткой ехать с ними, отказалась. Что ей делать в чужом городе на море, где даже вода несоленая, потому что оно и не море вовсе?

Свою землю и табун знает.

— Здесь! Здесь она! — это непоседа Юсуф уже обежал вокруг дома и ведет того, кто ее ищет.

За Юсуфом идет молодой парень в красно-желтом рабочем комбинезоне с надписью: «DHL». В руках у него большой толстый конверт — скорее маленькая бандероль, чем письмо.

— Добрый день. Багаутдинова Саида Ильдаровна? — спрашивает парень, подходя.

Женщина кивает, а Юсуф выкрикивает:

— Это она, это бабушка Саида!

— Юсуф-джан, — говорит она, — не кричи, будь хорошим мальчиком.

— Адрес указан другой, — замечает курьер. — Паспорт у вас есть?

— Дорогой, — улыбается Саида, — откуда у меня с собой паспорт? Дома лежит. А адрес у тебя написан — дом семнадцать, квартира девять. Я раньше там жила, теперь перебралась сюда, по соседству. Сын уехал, а мне зачем одной большая квартира? Вот и поменялась. А тот, кто прислал посылку, этого не знал. Наверное, давно здесь не был.

Курьер качает головой, давая понять, что ему это неинтересно, а работа есть работа.

— Я могу сходить за паспортом, — предлагает Саида.

Курьер смотрит на нее. Пожилая женщина, сколько времени она будет ходить? А у него еще полно дел.

— Ладно, — говорит наконец он. — Я отдам вам конверт, а вы распишитесь и расшифруйте подпись, только полностью, пожалуйста.

Он передает Саиде конверт — из плотной желтовато-серой бумаги, легкий, почти невесомый. Что в нем такое? На самом конверте напечатан адрес отделения, откуда отправлена посылка. Саида разбирает только последние слова: «La Habana, Cuba». Расписывается в квитанции курьера, сожалея, что не взяла с собой из дома денег. По-хорошему, надо отблагодарить парня. Но тот не ждет вознаграждения — просто отрывает и отдает Саиде копию квитанции, кивает на ее благодарности, говорит:

— До свидания!

— Всего доброго, — улыбается Саида, а Юсуф бежит за курьером и кричит:

— До свидания! До свидания!

Потом он возвращается к Саиде и спрашивает, указывая на конверт:

— Бабушка Саида, а что там?

— Не спеши, Юсуф-джан, — делает строгое лицо Саида. — Торопливая муха в молоко попадает. Приду домой, открою. Вечером тебе и бабушке твоей расскажу.

— Бабушка же на базар ушла, — сердито произносит Юсуф. — Но к вечеру вернется. Хорошо! А я пока побегу к ребятам!

Он уносится. Саида смотрит ему вслед, снова улыбается.

Она заходит в дом, поднимается в свою квартиру. Снимает обувь, проходит на кухню и читает, что написано на конверте. Имени отправителя нет. Саида пожимает плечами и распечатывает конверт. Из конверта выпадают куски упаковочного гофрокартона, потом у Саиды на ладони оказывается цилиндр из прозрачного пластика. Небольшой, вроде баночки мыльных пузырей, которые она на той неделе покупала Юсуфу. Внутри цилиндра переливается налитая не до самого верха вязкая жидкость и что-то плавает — как рыбка в аквариуме. Что-то вытянутое, бледно-розового цвета.

Как палец.

Внимательно приглядевшись к предмету, Саида трясущимися руками ставит пластиковый цилиндр на стол. Отодвигает от себя. Глотает воздух пересохшим ртом. Это такая шутка? Ей говорили, что в больших городах есть магазины со всякими похожими штуками — вроде резиновых собачьих какашек. Может, это тоже ненастоящее?

Она осторожно приближает пластиковый цилиндр к себе. Внимательно разглядывает его содержимое. Замечает короткие черные волоски и вздрагивает, понимая, что это не игрушка.

На столе у нее — отрезанный человеческий палец.

С Джонни Деппом он познакомился в четверг, в последний день сентября. Случилось это на Будапештской, в одном из купчинских дворов. Жека подошел к нему со спины и, когда Джонни Депп обернулся, опечалил его деревянной ножкой стула по голове.

Тем утром он проснулся с головной болью и неприятным воспоминанием о вчерашней высокомерной, клинически высокомерной — ну вот прямо держательница трастового фонда или невеста принца Брунея — «спасибо, что проводил» — суке. Морщась, прошел на кухню. Две таблетки ибупрофена залил двумя чашками свежесваренного крепкого кофе. Головная боль понемногу отступила.

Из окна были видны желтое, как разбитое яйцо, холодное солнце и безоблачное синее небо, рухнувшее на город. Придавленные космосом машины голосили в пробке на Ленинском. Подумалось, что хорошо бы выйти из дома и пройтись до магазина — не за продуктами, а для процесса, чтобы подышать воздухом и размяться. Вчера Жека нарушил одно из своих правил — не пить перед работой. Так уж получилось. Ну, себе дал слово, у себя же и забрал. Принципы иногда надо нарушать, иначе от них нет никакой радости. Но голову все равно стоит проветрить.

Да и молоко почти кончилось.

Он натянул купленные на итальянских распродажах синие, с потертостями, чуть мешковатые джинсы и коричневую кенгуруху с эмблемой нелюбимого (постоянная изжога от него) «Jack Daniels», на ноги — «гриндерсы» из как бы поколупанной от старости черной кожи. Пригладил рукой короткие волосы. Почистит зубы и побреется потом — когда вернется.

На улице было прохладно. Слабый ветерок гонял по асфальту опавшие кленовые листья. Возле подъезда какой-то незнакомый чувак — снимающий или только что купивший в этом доме квартиру — возился с запаской своего «Форд-Фокуса». Обернулся на Жеку и вернулся к своему занятию. Жека оценивающе пригляделся к «феде». Тачка из тех, которые покупают в кредит по правительственной программе. Пока пять лет делаешь взносы, машина превращается в ржавую помойку с движком, требующим капремонта. Жену-толстуху в гипермаркет на такой отвезти еще можно, а вот приглянувшуюся новенькую коллегу из соседнего отдела в боулинг — уже как-то стремно.

На дальнем конце двора маячила худая длинная фигура — Восьмибитный слонялся с Галстуком. Жека подошел поздороваться.

— Привет.

— Э… Привет…

Галстук — спаниель песочного цвета — дружелюбно тявкнул и с интересом уставился на них.

— Э… Жека, сигой угостишь? — кротко улыбнулся Восьмибитный.

— Нет у меня, я же бросил.

Они посмотрели друг на друга. Жека вспомнил, что уже пару раз говорил об этом Восьмибитному, но, пока тот запомнит, Жека опять развяжет с никотином. Замкнутый круг. Долгое время он думал, что прозвище Восьмибитный означает разрядность мозга его обладателя. Парень был вроде деревенского дурачка: ума хватало только на то, чтобы гулять с собакой, но потом Жеке объяснили, что дело в телосложении парня. Тот был худым и длинным, как, наверное, восемь бейсбольных бит, поставленных одна на одну. Жил с бабушкой и дедом, вышедшим на пенсию мореманом, не один десяток лет ходившим помощником капитана по Северному морскому пути. Теперь бывший морской волк проводил все свободное время, смотря на предельной громкости «Дом 2» и канал «Нэшнл джеографик», невзирая на жалобы соседей, а его внук во дворе пересказывал всем, кто готов был слушать, передачи о зверях, путешествиях и изобретениях.

— Что нового? — поинтересовался Жека.

— Э… Да Галстук вот, зараза, жрет каждый день. Бабушка ругается, говорит, что денег нет, а он ест и ест… — все это без иронии или усмешки, на полном серьезе. — А ты как?

— Ну, — пожал плечами Жека, — курить вот бросил.

— Это хорошо. Знаешь, тоже хочу. А то ведь вредно… Думаешь, получится?

— Главное — сильно захотеть.

— Ага! — закивал головой Восьмибитный. — Только курить сильнее хочется… Слышал, что… Эти… Американцы отправили спутник на Марс?

— Да? Вот услышал… Ладно, пойду я.

Жека потрепал по голове собаку — та завиляла хвостом — и двинулся к выходу со двора.

Пробка на проспекте понемногу рассасывалась, и пришлось ждать зеленого сигнала светофора, чтобы перейти проезжую часть.

В минимаркете, который держала семья армян, он на какое-то время замер перед полками с молочкой. Хотелось чего-то натурального, а не просто веселых коров на упаковке. После нескольких минут мучительного выбора с литровой коробкой пастеризованного молока в руке подошел к кассе. В углу возле кассы стояла сваренная из прутка-«десятки» клетка, уменьшенная копия тех, где подсудимые ожидают приговора судьи. На запирающейся на замок дверце — табличка с надписью: «Я хотел украсть в этом магазине, а теперь сижу и жду полицию». В клетке стояли ящики с яблоками. А на кассе работала девчонка с района, с которой одно время встречался Пряник. Как ее звали, Жека не помнил.

— Приветик, — сказал Жека, ставя на кассовую ленту молоко.

— Приветик, — улыбнулась девушка.

— Давненько тебя не видел.

— Я в Турцию с подружками летала.

— В Турцию? Клево!

— Да, очень понравилось. Море там такое…

— Ага… Еще пачку «Петра», пожалуйста… Загар тебе очень идет… Турки, наверное, за тобой там только и пришлепывали, да?.. А я так все лето в городе проторчал. Хорошо, хоть кондиционер дома поставил… Да не надо копеек… Слушай, а что, яблоки хотели украсть? Утку?.. Ага, пока.

Проклятый светофор, похоже, на неопределенный срок завис на красном. А машины уже летят — так, что и не перескочишь. С покупками в руках Жека стоял у пешеходного перехода. Почему-то загорелая кассирша напомнила ему вчерашнюю новую знакомую. Ее злые, как пластинка «Prodigy» «The Fat of the Land», глаза и насмешливая улыбка, сраными любовными пулями пробивающая его тело. Ну и угораздило же!.. Жека шагнул на дорогу и очнулся от резкого визга тормозов. Дымя резиной, перед ним остановилась черная «мазда». Жека запоздало отскочил обратно на тротуар, а водитель — похожий на банковского клерка и примерного семьянина немолодой шпак в пиджаке — опустил стекло и испуганно заорал ему:

— Ты охренел под колеса лезть?

— Извини, мужик, — примирительно помахал Жека свободной рукой. — Задумался. Влюбился тут в одну козу… Молока хочешь?

— Влюбился он, — проворчал водитель и дал по газам.

Повезло еще, что у кекса хорошие реакция и тормозные колодки, а то бы сейчас укувыркался весь переломанный за сто метров и валялся бы, пока ангелы не ухватили бы за капюшон и не потащили к себе на небо.

Во дворе Восьмибитный с Галстуком общались с Валерием Ивановичем — старичком, всю жизнь проработавшим слесарем на Кировском заводе, но теперь почему-то втиравшим, что он был запасным в Отряде космонавтов. Этот с удовольствием послушает Восьмибитного про марсианскую экспедицию. Галстук подался было к Жеке, но хозяин дернул поводок назад. Жека поздоровался с Валерием Ивановичем и протянул Восьмибитному (кажется, его Толиком зовут?) пачку «Петра».

— Э… Спасибо, — сказал тот.

— Я говорю, что нужно бросать курить, а ты ему отраву в рот суешь! — крикнул вслед Жеке бывший слесарь-космонавт и уже тише, отвернувшись: — А ну-ка, дай и мне… У-у-у, хороший пес…

— Жек! — окликнул его кто-то у самых дверей подъезда.

Он обернулся. Горец — высокий, выше даже Восьмибитного — бывший Жекин одноклассник, живущий в их доме. Скуластый, патлатый, в камуфляжных штанах, с рюкзаком за спиной. В руках он держал выкованную из серого блестящего металла розу.

— Здоров!

— И тебе! Ты куда это таким садовником?

— К Полинке. Хочу ей розу подарить, позвать в киняшку… Пропустишь, чтобы не звонить по домофону? Сюрприз устрою.

— Давай, — Жека придержал дверь, пропуская Горца. — Где такой цветочек миленький взял? С кладбища упер?

— В кузне выковал. Ароныч немного подмог, а так — сам… Нравится?

— Главное, чтобы Полинке понравился, — дипломатично увернулся от ответа Жека.

— Но оригинально ведь, да? Намекает на мои к ней железные чувства, все такое…

— Это точно. Только в вазу не ставьте — разобьете еще или хрусталь поцарапаете. И роза заржавеет… Как чувства…

— Если выгонит, я к тебе зайду, можно? — сказал Горец в спину поднимающемуся на этаж выше Жеке. — Заодно книжку отдашь.

— Какую? — не смог вспомнить Жека.

— Про пороховых магов. Уже год, как читаешь.

— А, если год, тогда прочитал, наверное.

Дома сразу, пока не забыл, Жека поискал книгу. Не нашел. Про пороховых магов? Он не помнил, чтобы читал такое. Ладно, потом найдет. Горец все равно не зашел.

Стоя в душе под сильными струями воды, окончательно прочищающими голову, Жека размышлял — как скоротать время до вечера. Вырисовывался вариант засесть за «Red Dead Redemption». Скоро уже выйдет вторая часть, а он все с первой возится. Еще в школе учителя говорили, что ему не хватает усидчивости. Или стянуть с торрента и посмотреть пару серий «Дэдвуда» — сериала, про который ему рассказал Горец? Но тут другая проблема — получится ли скачать? Своего доступа в сеть у Жеки не было. Зачем, если всегда найдется парочка соседей, не защищающих паролем свой вай-фай? Правда, сейчас они могли быть и на работе. Вытираясь большим махровым полотенцем, Жека решил все-таки врубиться в «лошадь и револьвер». Скитаясь по виртуальным каньонам и отстреливая из цифрового винчестера как хороших челов, так и покусившихся на его добро негодяев, он время от времени поглядывал на часы. Не прозевать бы…

В себя он пришел, когда серые пальцы осенних сумерек коснулись занавесок. Взгляд на часы — он уже опаздывал. Быстро собравшись, Жека натянул худи, сунул в рюкзак с вещами ключи и вышел. В магазине, куда заходил утром (знакомой кассирши не было видно), взял банку энергетика. Открыл ее, шагая к автобусной остановке. Энергетик шипящим, странно пахнущим драконом полился в желудок, еще на шаг приближая Жеку к язве.

Поездка на общественном транспорте в час пик — кошмар наяву. Усталые некрасивые люди едут с работы, чтобы съесть какой-нибудь еды, помочь сделать детям уроки, повтыкать перед теликом или компьютером — вроде как отдохнуть — и лечь спать в полпервого ночи, чтобы завтра в шесть или в семь утра быть разбуженным будильником.

Автобус тряхнуло на ухабе, и инерция впечатала Жеку в какого-то работягу, одной рукой висевшего на поручне, а другой сжимающего бутылку пива. Пиво выплеснулось на сидящую у окна тетку. Та громко заругалась. Мужик стал оправдываться и переводить стрелки на Жеку. Вот же козлище. «Завали-ка хлебало», — хотел сказать ему Жека, но передумал. Мужик был вдвое крупнее. Еще найдет коса на камень. Пивной продолжал что-то гундеть, как пчела, накрытая жестяным ведром. В этот момент Жека нашел выход. Повернувшись к мужику, сказал с жутким акцентом:

— Ю вуд хэв брот э плейт оф суп энд эйт ит, скамбэг! (Ты бы еще принес суп и ел бы его здесь, мудак!)

И стал протискиваться к дверям — автобус подъезжал к его остановке. Краем глаза увидел, как улыбнулась стоявшая рядом с ними пожилая женщина, похожая на работника библиотеки или учительницу. Услышал за спиной голос пивного:

— Понаехали, бля!

Любовь к скорости и — особенно — к быстрым механизмам появилась у него в детстве.

Сразу, когда он в первый раз сел на новенький «орленок» и, с трудом удерживая равновесие, неуверенно закрутил педали. Потом двоюродный брат, который жил в деревне, сажал его на мотоцикл «Восход» у себя за спиной, и они мчались по сельским и лесным дорогам. Ему нравились чувство скорости и запах бензина, нравилось, обхватив спину брата, выставлять голову навстречу ветру и пролетавшим мимо деревьям. Ощущение опасности, приправленное детским восторгом.

В городе мотоцикла не было. Мопеды, на которых ездили старшие пацаны, его не привлекали. Медлительные, часто глохнущие «риги» казались Жеке транспортом, предназначенным для бородатых рыбаков с рюкзаками за плечами. Велосипеды с моторчиками. Но с их помощью можно было накопить на мотоцикл. Жека с одним товарищем стал угонять мопеды. Оказалось, что это не сложно. Едешь в чужой спальный район вечером и гуляешь по дворам, где на скамеечках сидят старушки, дети гоняют мяч, а ребята постарше, по виду и по повадкам — пэтэушники, возятся со своими железными… Не сказать конями, скорее — железными «ослами». Это сравнение придумал его приятель, и Жеке оно нравилось. Мопеды были железными «ослами», а их хозяева, которых они беззастенчиво лишали собственности, — просто ослами. Бродя между многоэтажками на Ветерках или на Уделке, Жека с приятелем выслеживали, куда «ослов» загоняют на ночь. По большей части их хранили в подвалах за навесными замками или на лестничных площадках. Даже смешно. Чтобы угнать «осла», требовалась только смелость. Главное, чтобы никто не увидел, как ты выкатываешь мопед из подъезда. Они воровали «осла» в Озерках, по сходной цене продавали его где-нибудь на Дыбенко, а через месяц-полтора, если все складывалось, крали его у нового хозяина. Такой вот нехитрый метод.

Вскоре мотоцикл, еще год назад казавшийся таким желанным, уже не был ему нужен. Во-первых, обязательно угонят какие-нибудь крендели вроде него самого. Во-вторых, жажду скорости заменил адреналин криминала. В-третьих, он решил копить на автомобиль.

Они обделывали свои делишки нечасто — пару раз в месяц, были осторожны, и их так и не поймали. Со временем Жекин товарищ купил стереосистему и электрогитару и отошел от их, как ни крути, рискованного бизнеса. Жека нашел другого компаньона. Подтянутый к делу двоюродный брат был здоровым бугаем и хорошо умел драться. Однажды летним вечером его навыки пригодились. Жека с Димасом по-быстрому сбили навесной замок, на который закрывался подвал в одном из домов на улице Красных Десантников, где стояла рыжего цвета «верховина», и, подсвечивая себе фонариком, вытащили мопед на улицу. Тут из дверей дома выскочили трое и с криками: «Вот же гады! Ворье!» — накинулись на них. Будь Жека один, он бы бросил «осла» и кинулся бежать, спасаясь от побоев, но с ним был Димас. Он врезал одному из нападавших так, что тот полетел на землю и остался лежать, поскуливая и зажимая разбитый нос. Второму Димас двинул в солнечное сплетение, и он схватился за грудь, по-рыбьи широко и беззвучно разевая рот. Третий нападавший явно не был хозяином «осла», потому что позорно смылся, серьезно подпортив себе репутацию и карму. Оставив поверженных врагов на поле боя, они выкатили «верховину» со двора. Когда мопед, жалобно кряхтя двигателем, неспешно повез их прочь, Жека сделал выводы. Оказалось, что необязательно совершать угон в темноте и тишине. Можно и средь бела дня, если знаешь, как разобраться с владельцем.

Через полгода Димас ушел в армию, а Жека решил выходить на новый уровень. Он сдал на водительские права. Купил для практики подержанную «пятерку». Пошел на курсы экстремального вождения. Хук правой поставил ему один чел с района, который ходил в секцию бокса, пока не подсел на «герыч». Года три уже прошло, как его закопали.

Пооколачивавшись возле задрипанных разборок и «шинок» в переоборудованных гаражах, где работали, по большей части, одни чуры, Жека обзавелся потенциальной клиентурой.

Первым в стиле GTA он увел старенький шестисотый «мерседес» белого цвета. На «мерсе» ездил интеллигентного вида мужчинка, похожий не то на театрального актера, не то на преподавателя вуза. Особого сопротивления с таким можно было не опасаться. Было только немного стыдно от своего черного как ночь замысла — как коренному, в четвертом поколении, жителю культурной столицы. Когда посланный в нокдаун профессор (или все-таки артист?), всплеснув руками, упал на землю рядом со своими разбитыми очками, Жека почти собрался бросить все и ретироваться, написав извинения на лобовом стекле. Или все-таки уехать, сгорая со стыда, но перед этим в качестве компенсации, скажем, с выражением прочитать стихи над отключившимся хозяином. Что-то вроде: «Спинка стула, платьица без плеч. Ни тебя в них больше не облечь, Ни сестер, раздавшихся за лето. Пальцы со следами до-ре-ми. В бельэтаже хлопают дверьми, Будто бы палят из пистолета». Он пригнал «мерс» в бокс на Полюстровском в темноте, почти ночью. Ему навстречу вышли четверо кавказцев. Один, восхищенно цокая, сел за руль. Тот, с кем Жека несколько дней назад договаривался о цене, заплатил меньше половины обещанного, сетуя, что «брат, денег сейчас совсем нет, подъезжай через неделю, брат». Жека подъехал под утро с железной двадцатилитровой канистрой бензина. Облил припертую арматурой, чтобы нельзя было открыть, дверь и одну из стен бытовки, в которой ночевали кавказцы, и стоял с зажженной китайской копией «Zippo» в подрагивающих руках, вдыхая высокооктановые пары, пока из окна ему не выкинули оставшиеся деньги. Все эти длинные минуты где-то внутри Жеки пульсировали застрявшие слова: «Дрова, охваченные огнем, — как женская голова ветреным ясным днем»…

Теперешнюю тачку он выслеживал несколько дней.

Аббас дал ему наводку и две недели на подготовку. По его словам, на «лексусе» стояла настолько агрессивная охранная система, что к ней не стоило соваться. Требовалась работа по Жекиному профилю — угон на отрыв. Терпила открывает дверь автомобиля, выходит сам. В этот момент ты его и вырубаешь. Тут главное, чтобы ключи под машину не улетели. Пока водитель проморгается, пока наберет «02» — тачка уже тю-тю. Жека считал, что его угонам не хватает изысканности, но ведь всегда чего-то не хватает, да? Главное, что есть идеал, к которому можно стремиться.

Получив от Аббаса адрес владельца машины, Жека приехал туда засветло и долго гулял, изучая соседние дворы, запоминая расположение «карманов» и дорожек из разбитого асфальта. Дождался темноты. Фонарей рядом не было, только горела тусклая шестидесятиваттная лампочка у подъезда. Чел на нужном ему «лексусе» подъехал ближе к девяти вечера. Парковочные места возле дома были все уже заняты, и тип оставил машину прямо на газоне. Сама жертва готовящегося преступления была среднего роста и телосложения, больше в темноте не разберешь, но этого хватало. Фактура не особо спортивная, так что проблем возникнуть не должно.

Единственная незадача — присутствие рядом с водителем девушки. Все равно что женщина на корабле — жди беды. Наверняка заорет что-то вроде «Караул!». Того и гляди, начнет путаться под ногами, тогда придется наподдать и ей. Бить женщин Жека не любил. Однажды такое случилось, когда он забирал новенький «паркетник» у гламурной кисы с Новочера, но гордиться этим ему в голову не приходило. Особенно учитывая то, что развыпендривавшейся фифе на шоколадного цвета «тойоте» он, видимо, сломал нос. Можно, конечно, обойтись и без мордобоя: припугнуть на словах или приставить нож к горлу. А вдруг цаца окажется не из пугливых и начнет выступать? Кстати, ножи Жеке и самому не нравились — такие острые, что еще порежешься. Да и психологически угон с ножом как-то больше тянет на серьезное преступление. Еще и отклоняешься от отработанной до автоматизма схемы — паттерн и все такое. Так что оставалось надеяться на то, что дамочка — какая-нибудь случайная знакомая, и в день икс ее в тачке не будет. Не повезло. Жена или постоянная девушка сидела в салоне «лексуса» и назавтра, и напослезавтра. Значит, дать в бубен водителю; возможно, понадобится второй удар. Грязный окоп Жекиной памяти выдал ему одного стойкого героя, который выключился лишь после четвертого удара. Пока обегáешь машину, краля поднимет крик. Ну, подбежал, вырубил ее. Тут уже кто-то из окон палит, сосед из подъезда выходит выгулять добермана, да мало ли что еще… А тебе надо вернуться обратно к водиле, найти ключи в темноте… Суешь их в замок зажигания, а руки уже трясутся — не попасть. Спущенный с поводка доберман рвет покрышки, резко подоспевший отряд спецназа с грозными криками окружает «лексус», тот еще и не заводится — так оно и случается. И не только в кино. Решил подзаработать немного денег, а сам присел на пять лет — глупо и непрофессионально выглядит, верно?

Что так, что эдак — все нехорошо. Оставалось понадеяться на удачу. Очень даже по-русски. И пускай кто-нибудь еще хоть раз скажет, что он еврей. А ведь находятся такие. Особенно если узнаю`т, что девичья фамилия его матери — Раппопорт.

Воткнув в уши «капли» вакуумных наушников, в которых тревожно звучал саундтрек ночных промзон от сумрачного электронщика Anklebiter, Жека поджидал «лексус». Чтобы не маячить под окнами дома, отошел подальше и встал за огораживающую мусорный контейнер панельную плиту.

Не спеша прошли двое студенческого возраста. Потом из соседнего подъезда выбрел мужик с тяжелым мусорным мешком и направился к контейнеру. Не доходя до контейнера метра три, размахнулся и бросил мешок. Задел за металлическую крышку, часть мусора высыпалась на землю. Вот же баскетболист.

Мужик двинулся мимо стоявших друг за другом машин, одна из них вдруг квакнула отключенной сигналкой. Жека замер. То, что он увидел, ему не понравилось — и это еще слабо сказано. Баскетболист сел за руль обветшалого «фольксвагена», казалось, уже пустившего корни в землю.

Пусть он просто достанет из-под сиденья заначенную от жены бутылку пива, подумал Жека, выпьет ее в несколько глотков, выкурит сигарету и вернется домой, где по телевизору идут «Интерны».

С нездоровым тарахтением завелся двигатель, и, зажатый с обеих сторон, баскетболист стал неуклюже топтаться на месте, перекладывая руль.

Жека не верил своим глазам. Поморгав ему стоп-огнями, «гольф» выехал со двора.

Ближнее к подъезду, где жила потенциальная жертва, парковочное место оказалось свободным. И чего теперь? Поставит водитель «лексуса» машину на привычный заезженный газон или польстится на кусок асфальта перед самыми окнами? Какой у них тут этикет? Жека, без вопросов, кинул бы тачку сюда. И тогда на выезде, вместо того, чтобы утопить педаль газа, вырулить на угнанной машине в соседний двор, по касательной пройти его и по широкому — разъедутся легковушка с фурой — «карману» рвануть на проспект Славы, придется в три приема сдавать с парковочного места и разворачиваться на узкой полосе, чтобы попасть на проработанный маршрут. Будто мало ему забот с пассажиркой.

Жеку пробил холодный пот. Понадеяться на удачу, говорите? Да уж, план как из мультика про Леопольда.

Сколько времени?

Без двадцати девять. Вот-вот нарисуется заказанный «лексик».

Выдергивая из ушей наушники, Жека лихорадочно соображал. А если не разворачиваться? Он вспомнил путь отступления в другую сторону. Врагу не пожелаешь. Этот дом, за которым другой, скрючившийся буквой «Г». Все свободное место в районе изгиба заставлено машинами. Понабрали в кредит, суки. Выезд за скрюченным домишкой перекопан, через траншею перекинуты мостки для пешеходов. «Приносим свои извинения за временные неудобства. Спасибо за понимание. Работы ведёт…» Ближайший выезд на сторону фасада только у следующего, свежепостроенного здания. Заноза, проплаченным планом уплотнительной застройки воткнутая в задницы жителям местных хрущевок. И в Жекину, получается, тоже. Обладатели свежих квадратных метров вселяются; перед домом, перегораживая дорогу, останавливаются «газели» с мебелью и стройматериалами, можно и прилипнуть. Не вариант. Очевидно, советские архитекторы микрорайона не предвидели сложившуюся сегодня вечером ситуацию.

Огни фар. Во двор въехала машина. В свете слепнущей лампы у первого подъезда Жека разглядел желтого или зеленого цвета «Хендай-Гетц».

— Давай-давай, малышка, — прошептал Жека, наблюдая за тем, как «хендай» медленно катит вдоль дома. — Я для тебя тут местечко грею.

Девушка за рулем увидела свободное место и принялась по-женски боязливо парковаться.

Без десяти девять. Можно выдохнуть.

Улыбаясь, он вспомнил однажды случившуюся с ним историю. Пора забирать машину, владелец которой уже выключил мотор, — а Жеке приспичило на горшок. Секунду назад все было нормально, а сейчас он чуть ли не руками сдвигает ягодицы, чтобы между ними не вывалилось постыдное. И выбор прост: либо это авто сегодня мимо (а завтра запланирован новый угон; жесткий график — того и гляди, сгоришь на работе), либо вырубить водителя, прыгнуть в новенький джип, попутно поднавалить в штаны и гнать в таком состоянии через полгорода. И вдруг внутренности резко отпустило. Это решило дело. Жека налетел на мужика, вылезавшего из салона с дурацкой борсеткой в руке. Дальше все пошло на автомате. Но пять минут спустя, когда джип мчался в сторону моста Александра Невского, Жекины внутренности напомнили о себе вновь.

— Ой! — сморщился Жека. — Черт!

Следовало остановиться и поискать кусты — и чем скорее, тем лучше — а там будь что будет. В метрах трехстах впереди показался скверик, отделявший жилой массив от Дальневосточного проспекта. Жека резко, без поворотников принялся перестраиваться в правый ряд. Ему в спину обидно погудели.

— Извините — извините — извините, — шептал Жека, прибиваясь к тротуару и включая аварийку.

Он схватился за ручку, чтобы открыть дверь, и понял, что до спасительного сквера ему не успеть. Вот и пообедал в общепите. С вытаращенными глазами и матерным шепотком Жека судорожно перебрался на сиденье рядом с водительским, одновременно расстегивая ремень джинсов. Из последних сил встал на ноги, скрючившись и оттопырив задницу над креслом из натуральной черной кожи. И расслабил мышцы, надеясь, что получится кучка, а не лужица. Не повезло. В тачке резко завоняло, и Жека нажал на кнопку стеклоподъемника, опуская боковое стекло. Шум вечернего города ворвался в салон вместе со свежим воздухом. Прикрывший глаза Жека подумал об очередной проблеме — чем-то надо подтереться. Открыл бардачок, в котором лежали несколько компакт-дисков, полупустая пачка «Винстона» и бесплатный рекламный журнал об оказании секс-услуг. Как нежный любовник, Жека погладил обложку. Глянцевая. Наугад развернул журнал. Тоже глянец. Ноги уже начинали затекать в неудобном положении. Сделав брутальное, как ранние хиты Дельфина, лицо, Жека натянул штаны; скрючившись, постоял несколько секунд, прислушиваясь к ощущениям, и неловко сел на свое прежнее место. Стараясь не смотреть на соседнее сиденье, обернулся назад. Вот оно — оставленная ребенком большая мягкая игрушка на заднем сиденье.

— Ничего личного, чуви, — сказал Жека, схватил синего плюшевого дракона за морду, перетащил через спинки кресел и усадил рядом с собой.

Поерзал задом дракона по кожаной обивке, потом пристегнул игрушку и, не поднимая стекла, тронулся с места.

— Что, под себя уже ходишь? — спросил он у дракона.

Через двадцать минут он заехал в расположенный в бывшем заводском здании бокс, где его поджидали работавшие на Аббаса узбеки. Темир, немолодой бородатый бригадир, улыбаясь, подошел к джипу и нагнулся к опущенному стеклу.

— Привет, Жека-джан! — его взгляд скользнул по пристегнутой плюшевой игрушке, и он протянул, сокрушаясь. — Э-э-э… Нехорошо, ребенка обидели. Ящерицу забрали!

— Это дракон, — посмотрел на него Жека.

— Знаю, что дракон. В «Прогулке с динозаврами» такого показывали, да? В «Юрском парке». И в зоопарке я их видел, — сказал Темир и вдруг стал водить носом, принюхиваясь. — А чем это пахнет?

Жека пожал плечами:

— Освежитель воздуха у него фирменный, японский. Может, он?

— Может, — задумчиво сказал Темир, — но пахнет, как насрали, слушай. Вот ведь япошки…

— Ладно, держи вот, — Жека протянул Темиру журнал с проститутками и вышел из машины.

— Э-э-э, Жека-джан! — просиял Темир. — Красавчик!

Когда Жека следующим вечером появился на свежей «камри», узбеки стояли вдоль кирпичной стены и мрачно смотрели на него. Прямо расстрельная команда.

— Чего вы, парни? — спросил у них Жека.

Темир сделал знак, и самый юный, бывший на побегушках и на «подай-принеси», отделился от стены, подошел к «камри» и, заглянув внутрь, внимательно оглядел салон и, шевеля ноздрями, понюхал воздух.

— Чего вы? — прикидываясь шлангом, повторил Жека…

Улыбаясь, он вспоминал тот случай и наблюдал, как девушка из «гетца» идет вдоль дома и ищет в сумочке, наверное, ключ от домофона. Наконец скрылась в подъезде.

Освещая темноту перед собой желтым светом фар, во двор почти бесшумно заехал «лексус» LS 460. Жекин «лексус».

Он еще раз проверил в кармане фонарик, который мог пригодиться, если придется искать упавшие ключи.

После короткой паузы машина вскарабкалась на поребрик и зашуршала опавшими листьями.

Все, счет пошел на мгновения. До машины — метров двенадцать. Их Жека рассчитывал преодолеть по вытоптанной собачниками тропинке между кустами и чахлыми березами секунд за восемь-девять. Водителю, чтобы заглушить двигатель, выключить фары, сказать спутнице дежурную фразу вроде «вот и приехали», взять свои вещи, открыть дверь и выйти на улицу, понадобится секунд двадцать — тридцать. Очень важно правильно рассчитать, чтобы оказаться у «лексуса» вовремя.

Пройдя половину пути, Жека замедлил шаг, вглядываясь, не надумал ли автолюбитель позвонить кому-нибудь, не выходя из салона. Вроде нет. Фары погасли.

Как сглазил. В кармане у Жеки завибрировало, и в темноте громогласно заиграл гимн СССР — рингтон, установленный на один-единственный номер. Мать! Мать-перемать! Ну какого хера? С музоном, играющим из штанов, он не сумеет незаметно подобраться к водителю. Трясущимися руками Жека выковырял из кармана купленный на районе у одного малознакомого хоря айфон. Быстрее отклонить вызов. Указательным пальцем — на кнопку с красной трубкой. Хариус, тот самый кекс с района, всегда казался Жеке сомнительным, но еще более сомнительным оказался взятый у него айфон, который после нажатия кнопки сброса принял вызов, вдобавок включив громкую связь.

— Женя! Женя! Алло! Женя! — донесся до Жеки из динамика далекий голос матери.

Он надавил красную трубку сильнее — в надежде на лучший эффект. Безрезультатно.

— Алло! Ничего не слышу!

— Мама, я перезвоню. У меня дедлайн! — сказал Жека.

Водитель уже вышел из машины, с другой стороны хлопнула дверью его подруга или кто она там.

— Что дед? Что он опять натворил? — встревоженно спросила мать.

— Мама, я занят, не могу говорить.

— Сына, не можешь матери уделить одну минуту? — вопрос явно риторический. — Раз уж так, про мои дела можешь не спрашивать, хотя все хорошо…

Парочка из LS 460 шла к своему подъезду. Если сейчас проломиться сквозь кусты, еще успеет их перехватить.

— …Женя, хотела напомнить, чтобы ты заехал к деду Стасу. Не забудь, пожалуйста, передай привет от меня и скажи…

Айфон отключился.

А те двое находились уже в пяти метрах от своих дверей.

Жека кинулся за ними, зацепился за какую-то корягу и полетел на землю. Все-таки есть в нем гены неповоротливого коалы. Поднимаясь, услышал, как сработал замок домофона, мужчина что-то произнес — с гортанным таким кавказским акцентом, смех его девушки заглушила закрывшаяся за ними дверь.

Он вправду облажался?

— Не, ты сам смотри, сам решай, — бубнил в ухо Хариус. — Я ж тебя не заставляю покупать, чтоб ты потом не говорил… Лу´кай, вот так надо. — Он взял у Жеки айфон и, прикасаясь пальцами к экрану, выбрал в меню иконку. — Кстати, «злые птицы» уже стоят здесь. Самому заливать не нужно.

— Тут еще какие-то фотки, — заметил Жека.

— Так да, — на необъятном круглом лице (отсюда и прозвище) Хариуса появилась улыбка, — я же не говорю, что взял его в магазине. Фоточки бывшего владельца. Или владелицы. Ну-ка зазырим, может, порнушка домашняя есть… Только город какой-то, — разочарованно протянул он. — Где это, интересно? Ладно, удаляем… Так как?

— Что-то дешево ты его отдаешь, — посмотрел на Хариуса Жека.

— Так ведь дешево — не дорого, — пожал плечами тот. — Мне лишнего не надо. Он без зарядки… Глядишь — и ты мне подгонишь тачку со скидкой.

— Откуда у меня тачки?

— Да говорят… Ну так берешь?

Вот Жека и купил себе айфон. Ему сказали, что краденый, но теперь ясно, что больше это похоже на китайское палево. Найти Хариуса, кинуть ему в лицо подделку и потребовать назад деньги. А сейчас что делать?

Если бы не сроки, можно было бы вернуться завтра. Или в понедельник. Или через месяц. Но Аббас четко определил дату и время угона — сегодняшний вечер. Почему так, Жеке неинтересно. Дело в покупателе. Или в чем-то еще — ему все равно. Однажды он угнал сильно поюзанный «Нисан-Тиида», в салоне которого на тот момент лежала папка с какими-то учредительными документами. «Ниссан» куда-то ушел по дешевке, не в нем было дело, а украденные документы подпортили чью-то жизнь.

Ладно, подумал Жека. Нужен этот «лексус» Аббасу сегодня, он его получит. «Импровизация — суть джаза, шахмат и партизанской войны», — сказал как-то дед Стас. Будем импровизировать.

Жека вернулся к мусорному контейнеру, где еще раньше заприметил выброшенный на помойку стул. Наступил на одну ножку, руками потянул за другую. Захрустело, потом тяжелая, словно сделанная из дуба, деталь стула оказалась у него в руках. Подойти к «лексусу», потолкать его, чтобы включилась сигналка, подождать, пока хозяин увидит его из окна у своей машины, а потом затаиться у подъезда. Автовладелец выходит — ключи, скорее всего, у него, Жека бьет его — чтоб уж наверняка — ножкой стула… Ну а дальше все по плану… Многовато, конечно, подводных камней. Перед тем как спускаться на улицу, водитель может вызвать полицию. Может не взять с собой ключи, а прихватить травмат. Может вообще дожидаться патруля, не выходя из дома. Но нужно пробовать. Выбора нет.

И все-таки удача его не покинула. Хлопнула дверь подъезда, появился водитель «лексуса» и быстрым шагом направился к своей машине. «Что-то забыл?» — подумал Жека на ходу. Водитель отключил сигнализацию, открыл дверь машины, обернулся на шаги приближающегося Жеки и с размаху получил по голове ножкой стула. Прилетело в правую часть лба. Раздался донельзя неприятный такой звук, и водитель мешком свалился у машины. Жека выдернул из его кулака брелок с ключами и запрыгнул в тачку.

Еще не зная, что так он и повстречался с Джонни Деппом, ведя себя для первого знакомства весьма по-свойски.

В этот самый момент ему показалось, что все пройдет как надо.

Нева. Правый берег.

Дыбена в сгустившейся, как опухоль, темноте, дома постройки семидесятых на Искровском. Окна, освещенные тусклым, будто украденным электричеством. Ощущение, что счастливые люди здесь не живут. Двор, заваленный облетевшими листьями и мусором. Осень — печальный сезон. Лету пришел конец. Жди зимы, что придет и скажет: «Все-все. Время вышло. Попробуй еще раз в следующем году».

Саундтреком — приглушенный похоронный трип-хоп «Portishead» из колонок в прокуренном салоне десятилетнего «БМВ».

Пустая смятая пачка из-под сигарет на торпедо.

Надо купить еще. Марк Новопашин вылез из автомобиля, включил сигнализацию и двинулся в сторону проспекта, где, как он помнил, возле остановки был ларек. Нагнулся к окошку и, перекрикивая шум торопящихся машин, спросил пачку «Лаки Страйк». На обратном пути заметил безымянное заведение с торца одного из домов.

Бар, похожий на сумерки. Бармен за стойкой — усталый Пьер Ришар со сломанным носом. За ним, на полках, — разлитый по бутылкам цирроз печени. По телевизору, подвешенному у потолка, — бокс на ворованном канале. Клиенты за обшарпанными столиками пытаются перепить друг друга. Двое или трое поворачивают головы и смотрят на Марка взглядами, отравленными спиртным. Ему кажется, что сейчас они улыбнутся остроиглыми гримасами нежити и накинутся на него.

— Один кофе, — говорит он.

Бармен кивает. Замызганная шведская кофеварка плюется паром. Аромат кофе смешивается с другим запахом, гепариновой мази.

— Неправильные инвестиции, — голос у Пьера Ришара — шуршание наждачной бумаги, свернутой в рулон.

Что имеет в виду бармен? Его кофе?

— Это лекарство, — поясняет Марк и слышит в ответ:

— Единственное лекарство, которое я знаю, подается со льдом, тоником и долькой лайма.

— У тебя есть лайм?

— Найдется.

— Спасибо. Я за рулем.

— Кого и когда это останавливало? — пожимает плечами Ришар.

Через три минуты на стойке дымится чашка кофе. Из сахарницы с налипшими комками сахара Марк зачерпывает три с половиной ложки, вспоминая присказку бабушки: «Сахар и соль — белый яд». Обжигающий горько-сладкий напиток наполняет тело бодростью, которая ему еще понадобится. Алька сегодня ночует у него после двух дней отлучки. После ее ночевок, когда тахта полночи скрипит под тяжестью их тел, он не высыпается и весь следующий день чувствует себя разбитым, как первого января. Но дело того стоит.

Он допивает кофе, протягивает бармену купюру и, не дожидаясь сдачи, выходит на улицу. Сентябрьский воздух забирается ему под куртку. Теплый поцелуй спас бы от холода, но есть только сигареты. Двенадцать миллиграммов смолы, ноль целых девять десятых миллиграмма никотина. Однажды курение его доконает. Мимо него со двора выезжает автомобиль — новой модели японский кроссовер. Марк провожает его безразличным взглядом и возвращается к «БМВ».

У соседней машины копошатся два типа, на одном — грязный зенитовский шарф. Повадки как у винтовых со стажем. Пытаются, не разбудив сигнализацию, снять с машины зеркало, чтобы толкнуть его и взять дозу? Заметив Марка, типы пугливо отступают в темноту.

В «бэхе» он смотрит на электронные часы на приборной панели. Еще пятнадцать минут — и время клиента кончится, если он не захочет продолжения. От мысли о том, что девушку, с которой он собирается провести ночь и остаток жизни, может «продлить» обитающий на съемной квартире кавказец, у Марка начинает болеть голова.

Пульсации в правом виске напомнили март, когда он казался себе сверхпрочным мазохистом, наркоманом боли. Горстями ел прописываемый врачом трамал, но с тем же успехом можно было есть карамельки. Боль не уходила, она только становилась злее и агрессивнее. В апреле он перешел на «бушмиллс», и удивительно, но алкоголь помог. Сейчас Марк понимал, что пять упаковок контрабандного ирландского виски, купленного прямо в порту через знакомого докера, помогли ему продержаться всю весну. Не рехнуться от боли, физической и душевной. Виски и «Доктор Хаус». Когда Марк работал, времени на телевизор, и тем более на сериалы, у него не было. Весной же, в тридцать четыре года уволенный по состоянию здоровья, брошенный женой, просыпавшийся ночью, чтобы проглотить сто граммов «бушмиллс», и еще со ста начинавший утро, Марк запоем смотрел «мыло», где колченогий врач-мизантроп разрушал свою жизнь, пил, принимал наркотики, издевался над коллегами и мимоходом и с пафосом лечил больных. Телереальность и алкоголь заменили Новопашину настоящую жизнь, где приходилось бриться, принимать душ и идти в магазин или на прием к врачу. В ней из всех коллег звонил и навещал только Миха Костров. В ней жена, с которой он официально еще не был в разводе, очень быстро переехала от мамы к сыну ее старинной подруги, жившему за городом в доме с гаражом на две машины. Когда Марк об этом узнал, он просто налил виски и подошел к окну. Выпил и налил еще. Вид из окна квартиры на трубы, атлантами державшие свинцовое небо, напоминал свалку. А сам Марк был космонавтом, которому предстояло в одиночку девять лет лететь до Плутона.

Так продолжалось до начала июня, когда в конце рабочей недели к нему заехал Миха, уставший после тяжелой смены в отделе.

— По крайней мере тебе не нужно проходить переаттестацию, — сказал он в дверях. — Марка, если не напиться в вечер пятницы, то я уж и не знаю…

Напиться — к этому Марк относился положительно. Он направился в комнату, где достал бутылку из последней коробки с тремя нарисованными на картоне перегонными кубами. На кухне выпили по одной, а потом оказалось, что под словом «напиться» Миха имел в виду не кухонные посиделки, а рейд по городским барам.

— Зажечь? — переспросил Марк. — Думаешь, я к этому готов?

— Готов ты или нет — мне по хрену. Тебе сейчас это нужно. Считай, это рекомендация врача. Алкотерапия.

Костров заставил Марка переодеться. Шмотки, грязные настолько, что, того гляди, — встанут и уйдут, полетели в стирку. Марк влез в почти чистые джинсы, надел кофту из магазина дешевой скандинавской одежды. На кофте победно вскидывал вверх руку Рокки Бальбоа.

Они начали в пабе в трех кварталах от его дома, потом взяли такси и поехали в центр. От проблем на входе в дискобары их избавляла раскрываемая перед носами охранников Михина корочка. Марк ощущал себя Робинзоном, попавшим с необитаемого острова восемнадцатого века на церемонию вручения «Оскара». Диджеи играли такую музыку, что он даже не мог понять, как под нее двигаться. Девушки, пьяные и веселые, через минуту после знакомства переходили на «ты» и раздавали недвусмысленные авансы. Освещение делало их всех неотразимыми. Ноги прилипали к полу. В одном месте в туалете, прямо у раковин, с пальцев вбахивали порошок, а в дальней кабинке громко занимались сексом, и Марк не поручился бы за то, что это разнополая пара.

— Марка, ты куда пропал? — орал ему с танцпола Миха со стаканом в руке. Свободной рукой он обнимал хихикающую девушку в коротком платье. — Смотри, какая крошка! — и обращаясь к ней: — У тебя нет подружки для моего товарища?

Подружка у крошки нашлась. У нее были каштановые волосы, длинные ноги и грудь четвертого размера, которой она прижималась к Марку во время танца. Улыбаясь, девушка показывала крупные лошадиные зубы — и это как-то привело его в чувство, вернуло в реальный мир. Он практически вырвался из объятий ее тонких, как спицы, рук, сбежал на улицу, сел прямо на поребрик в десяти метрах от дверей клуба и опрокинул в себя пятьдесят скотча. Люди, тусующиеся на тротуаре у этого и соседних клубов, готовые ехать хоть к черту на кулички — только плати, — бомбилы поодаль, звон стекла, бьющегося об асфальт и о стены, — вся атмосфера напомнила ему «Blade Runner» Ридли Скотта с поправкой на наступившие белые ночи.

— Ты куда опять делся? — появился рядом Костров. — Марка, такие телки!.. Пойдем к ним!

Он помотал головой. Несколько секунд Миха смотрел на него, потом молча ушел в клуб и скоро вернулся с новыми порциями алкоголя. Сел рядом и протянул Марку стакан из толстого стекла, в котором плескалась золотистая жидкость.

— Я тут подумал, — сказал он. — Ну, с головой у тебя не все в порядке. А между ног-то как? Все в норме?

Марк усмехнулся, кивнул. Миха засмеялся, обнял его за плечо.

— Самое главное, мужик! Самое главное! А то ты меня напугал… Я понял тебя. Мне уже все равно, я бухой, а ты трезвее и видишь, какие тут коровы. Ни одной симпатичной, мать их. Я прав?

Они чокнулись и выпили. Поставили пустые стаканы перед собой на асфальт.

— И «конь бледный» у них паленый, — поморщился Новопашин. — Прямо из канистры под стойкой льют, суки.

— Что будем делать? — спросил у него Костров.

— Сам решай, — сказал Марк.

— Может, в «Копов»? Кто-нибудь из наших наверняка там. Повидаешь ребят.

— Нет, не сейчас, Миха.

— Ясно, — Костров похлопал его по плечу. — А если еще девок поищем? Пока я не в стельку, а?

— Давай, если хочешь.

— Да конечно, хочу!

Вывалившегося из стратосферы ангела по имени Рокстар Марк увидел в «Реалити-шоу» — дорогом декадентском клубе, куда их долго не пускала охрана.

— Закрытая вечеринка, вход по приглашениям, — скосив глаза на раскрытое перед его лицом удостоверение, произнес вышибала в черном костюме и с наушником в ухе.

— Убойный отдел, мужик, — не опуская удостоверение, пьяным голосом произнес Миха. — Мы при исполнении. Расследуем тяжкое преступление. Нам нужно пройти и задать несколько вопросов свидетелю.

— При исполнении? — ухмыльнулся Костюм. — Скажите, как зовут вашего свидетеля, я попробую его найти и вызвать сюда.

— Имя свидетеля — служебная информация. Мы не имеем права раскрывать его.

— Тогда ничем не могу помочь, — покачал головой Костюм. — Пожалуйста, не стойте у входа, вы мешаете… Добрый вечер, проходите, — поприветствовал он разодетую разве что в не цветные перья пару.

— Это я не смогу тебе ничем помочь, — вплотную придвинулся к охраннику Миха, — если сейчас вызову дежурный наряд. Препятствие расследованию, сопротивление при аресте. А потом уже скорая помощь тебе ничем не сможет помочь, понял или нет?

Охранник нервно сглотнул, посторонился и буркнул:

— Проходите.

— Спасибо, — сказал Миха и потянул за собой Марка.

— Алкоголь оставьте у администратора.

— Какой? А, этот? — Костров как будто только что обнаружил у себя в руках полулитровую бутылку «грантс», купленную с превышением служебных полномочий в ночном магазинчике. — Так он же кошерный… Обязательно оставим, не волнуйтесь.

За дверьми их встретила девушка-хостес в коротком блестящем платье бирюзового цвета.

— Добрый вечер, — улыбнулась она, успешно скрывая удивление при виде их прикида, общего состояния и початой бутылки скотча. — У нас сегодня вечеринка «Нюд Зоо». У вас зарезервирован столик?

— Мы посидим в баре, милая, — улыбнулся Миха. — Это платье тебе чудо как идет… Можно у тебя бутылку оставить? Если отопьешь, мы не будем против…

Они поднялись по узкой лестнице, сели у стойки бара в углу и заказали выпить. В большом полутемном зале раньше устраивали балы дворяне. Полтора десятка ламп с красными абажурами стояли на столиках между баром и невысокой сценой с блестящими пилонами в металлической клетке, в сцену целились точечные прожекторы. Парень в наушниках за диджейским пультом играл сонный лаунж с MP3. Официантки в юбках до бедра и в форменных блузках с вырезом сновали между столиками, за которыми сидели мужчины в деловых костюмах, дресс-коде нефтяных королей и владельцев футбольных клубов — уж никак не меньше. Несколько бесвкусно одетых женщин ели, пили и внимали своим спутникам.

— Что-то тут скучно, — обратился к бармену Миха. — Как реклама. Что затевается хоть?

Бармен не успел ответить, как зажглось несколько ярких прожекторов, осветивших возвышение, где появился мужчина в летах с микрофоном на лацкане пиджака.

— Добрый вечер, дамы и господа! — с полупоклоном обратился конферансье к публике. — Позвольте объявить о начале вечера: наш «Нюд Зоо» открыт. Руки в клетки не совать, бананами не кормить! Деньги за билеты вернуть нельзя!

Последние слова были встречены смехом.

— Первые — Хищница и Милана! Встречайте!

Раздались жидкие аплодисменты. Заиграл притихший на время диджей, и на сцене появились две девушки. Брюнетка в белье под леопарда и с леопардовыми пятнами боди-арта и блондинка с винтажной прической и в тунике. Они зашли в клетку. Конферансье закрыл за ними дверь.

— Я что-то не понял, — посмотрел Миха на Марка. — Девки будут сидеть в клетке?

Они не сидели, а танцевали. Вначале по отдельности, у шестов, заводя зрителей полуобнаженкой, затем сошлись вместе. Полетела на пол снятая туника, Милана выгнула спину, подставляя Хищнице грудь для поцелуев, одновременно расстегивая ее лифчик. Миха отставил стакан и захлопал.

— Отлично!

Пластика девушек и хореография танца удивляли. Танец странным образом походил на схватку. Целуясь и держа друг друга в объятиях, девушки избавлялись от одежды, на топлес не остановились и в конце концов предстали перед зрителями обнаженными. Марк, думая, что это конец номера, хотел уже было зааплодировать, но танец не прекращался. Сначала рука Миланы легла между ног Хищницы и стала там двигаться, вызывая бурю эмоций на бесстыдно повернутом к публике лице. Через минуту она резким движением уложила Милану на сцену, забросила ее ноги себе на плечи и склонилась к ней. Ее пальцы с длинными, как когти, ногтями сжимали груди партнерши. Два сплетенных тела в свете ярких цветных прожекторов под музыку с ритмом ударов баскетбольного мяча об пол, с плотной стеной звука и, как жгучий перец, вкраплениями восточных оттенков. Под прицелами чужих взглядов девушки ласкались пальцами и языками. Хищница, сидя на лице Миланы, откинулась назад, на несколько секунд замерла (луч прожектора скользнул между ее бедер), а потом опустилась телом вперед, создавая иллюзию прыжка охотящегося зверя.

— Я весь взмок! — когда смолкла музыка, закричал Миха, вместе со всеми аплодируя девушкам. — Вот это шоу! Думал, что такое только в кино бывает! Повтори-ка, дружище! — попросил он бармена. — И моему другу!

Пока Миха с Марком обменивались впечатлением, на смену Хищнице и Милане в плотной атмосфере ожидания разврата возникли следующие девушки. Ведущий представил их как Вич и Рокстар.

— ВИЧ? — переспросил Миха. — Типа как триппер?

— Вич. По-английски — ведьма, — пояснил бармен.

— Ты прямо Черчилль, — сказал ему Миха. — Налей-ка еще, — и повернулся к танцовщицам.

Ведьма была со стрижкой каре рыжих волос, тоже в тунике, но фиолетового цвета, босиком. Рокстар — блондинкой с длинными вьющимися волосами, с черными, как в кино у спецназа, полосками на лице, в наглухо застегнутой короткой кожаной куртке, широких джинсах-«трубах» на бедрах и с красно-белой, сверкающей колками электрогитарой наперевес. Ее глаза прикрывали солнечные очки. Позже Марк подумал, что во всем случившемся потом виновата музыка. Диджей поставил медленную композицию, почти колыбельную. Двое печальными негритянскими голосами рассказывали историю про гуляющую по пригороду малышку, аромат Ямайки и дефлорацию, а пульс качающего тягучего бита напомнил Марку мелодию со вступительных титров «Хауса». После Алька сказала ему, что песня называется «Karmacoma». А тогда он смотрел, как Вич расстегивала молнию на куртке Рокстар. Одежды под курткой у той не было, и стали видны казавшиеся загорелыми в свете прожекторов груди размером с теннисные мячи, с сосками, заклеенными крест-накрест белым непрозрачным скотчем. Рокстар сперва целомудренно прикрыла грудь ладонями, а потом резко опустила их. Грифом висящей на плече гитары приподняла подол туники Вич, обнажая промежность. Мелькнул черный треугольник трусиков. Присев, Рокстар обеими руками спустила их. Ведьма оттолкнула ее и закружилась вокруг девушки с гитарой, словно наводя чары. Движениями сомнамбулы Рокстар отставила гитару и скинула куртку, стянула джинсы, оставшись полностью обнаженной. Рокстар, повернувшись спиной к зрителям, опустилась на четвереньки. Скинув через голову тунику, Вич склонилась к партнерше и коснулась губами ее ягодиц. Несильно шлепнула по ним ладонью. Провела рукой между ногами. Языком достала до клитора. Рокстар выпрямила спину и сделала попытку освободиться. На лице у Ведьмы заиграла похотливая улыбка, в ее руке появилось дилдо. Высунутым острым языком она облизывала блестящий пластик, а Рокстар, обернувшись, смотрела на нее. Ее рот округлился, когда дилдо вошло внутрь, и она принялась двигаться в ритме впадающей в кому. Боковым зрением Марк видел подавшегося вперед толстяка, сидевшего за ближайшим к сцене столиком. В руках он держал забытую вилку с наколотым на нее куском мяса. Выглядело это отвратительно и комично одновременно. Сам Марк чувствовал удивительную смесь похоти и детского восторга. За несколько мгновений до окончания песни лицо Рокстар исказила гримаса поддельного оргазма, и она опустилась левой щекой на пол. Очки с золотистыми линзами сползли с глаз, и на несколько секунд Марку показалось, что он встретился с танцовщицей взглядом. Рокстар поправила очки. Вич протянула ей руку, помогая подняться. Провожаемые аплодисментами, девушки вышли из клетки.

Марк повернулся к барной стойке. Сердце колотилось как пулемет.

— Как тебе киски? — спросил у него Миха. — Не говори, что не понравились… Слушай, эта Рокстар будет еще выступать? — обернулся к бармену.

Тот пожал плечами.

— А приватный танец можно заказать?

— И танец, и что посерьезней. С ними все можно. Это же шлюхи. Танцуют, доводят толстосумов до белого каления, а потом выставляют ценник — и пожалуйста, все для вас.

— Шлюхи? — переспросил Миха и посмотрел на Марка. — Ну так это и лучше! А где…

Бармен осторожно показал на немолодого мужика в тени у сцены:

— Это продюсер шоу. Все вопросы решайте с ним.

— Продюсер у шлюх? — засмеялся Миха. — Ты хотел сказать — сутенер? Налей-ка еще.

— Только называйте его продюсером, — с улыбкой посоветовал бармен. — Так вам выйдет дешевле.

С выпивкой в руке, слегка пошатываясь, Костров направился к сцене, на которой две новые девушки в одних белых рубашках поливали друг дружку то ли из водяных пистолетов, то ли из усовершенствованных фаллоимитаторов. Мокрая ткань эффектно облегала их формы. Но Марк смотрел не на них, а на друга, который, размахивая свободной рукой, о чем-то спорил с «продюсером». Через две минуты Миха вернулся.

— Говорит, Рокстар уже занята. Предлагает другую, но цену ломит… Да тебе другая и неинтересна, правда? Пошли, — Костров потянул Марка за рукав.

— Куда собрался?

— Сейчас все решим напрямую, без посредников, — ответил Миха, ставя стакан на стойку. — Где найти девчонок? — спросил он у бармена.

Марк двинулся за ним, говоря себе, что идет только для того, чтобы вытащить Миху из неприятностей, в которые тот вот-вот влипнет. Одна раскрытая дверь, вторая — и вот перед ними охранник.

— Туда нельзя, — сказал он. — Девушки заняты, у них клиент.

— Правосудие не может ждать, мужик. Пожалуйста, дай пройти, — в который раз за вечер Миха ткнул корочку в лицо работнику клуба. — А ты тут жди. Сейчас Толян подъедет. Дукалис который…

В комнате с интимным освещением на широком кожаном диване сидели трое: слегка приодетая Хищница, Рокстар в куртке на голое тело и в джинсах и пассажир лет сорока пяти в костюме, но со снятым галстуком и в уже наполовину расстегнутой рубашке. Повернувшись к Рокстар, он говорил ей что-то про какие-то красные клетки, а при появлении двух незнакомцев вскочил, сбросив с себя руки сидевших по бокам от него танцовщиц.

— Вы кто такие? — возмутился он и позвал: — Охрана! Эй!..

— Да охрана в курсе, — сообщил Миха. — Уголовный розыск, — снова взметнулась рука с удостоверением. — Должны забрать эту девушку, — Миха кивнул, — для дачи свидетельских показаний. Срочно.

— Михаил Александрович Костров, — прочитал клиент. — Вам лучше уйти. Какие еще свидетельские показания? Вы что, при исполнении? В таком состоянии?

— Это усталость, — парировал Миха. — Буквально валимся с ног.

— Ну так и идите отдыхать, — начальственным тоном предложил клиент.

— Не имеем возможности. Служба.

На лице клиента задергалась какая-то жилка.

— Вот что, служивый, — зло прошипел он, — познакомимся. Моя фамилия Коваленко. Я — депутат городского Законодательного собрания. У меня хорошие друзья в вашем ведомстве. Если не хотите завтра быть уволенным — кругом, шагом марш! Ать-два! — и засмеялся своим словам как удачной шутке, обернулся к девушкам в надежде, что те поддержат его смех.

Но те молчали с непроницаемыми лицами людей, находящихся под серьезными седативными препаратами. Собственно, с Рокстар так и было, как немного позже понял Марк.

Засмеялся Миха. Когда Коваленко удивленно посмотрел на него, Миха заявил:

— Время — сложная материя. А будущее — особенно. Вот ты депутат, а затем тебя снимают на телефон в ненужном месте и ненужном обществе, выкладывают в сеть — и ты уже никто.

— Да срал я на общественное мнение! — парировал Коваленко. — В Швейцарии пугай своими записями.

— А как же жена? — деланно изумился Костров.

Депутат резко уменьшился в размерах. Будто увидел в глазах Михи две свежевырытые могилы.

— Что, вспомнил про ценности брака? — насмешливо спросил Миха. — Или про то, что вся недвига записана на нее, а, депутат? Забирай свой галстук и вали отсюда, быстрее!

Победа нокаутом.

Коваленко поднялся с дивана и поспешно вышел.

Миха посмотрел на девушек. Склонил голову — вроде как поклонился.

— Девчонки, примите мои пьяные извинения. Не считайте нас псами, грызущимися за текущую сучку, прошу прощения. Просто мой друг, потерявший дар речи после вашего шоу, хочет с тобой, — он показал на Рокстар, — познакомиться.

Рокстар подняла на Марка глубоководные, по-другому их не назовешь, глаза, и тот вдруг почувствовал, как в душной комнате материализовались молекулы мистики.

— Меня зовут Алька, — представилась она. — А тебя как?

Когда до него дошло, что диск «Portishead» пошел играть по второму кругу, Марк встрепенулся. Зеленые цифры на часах сказали ему, что Алька должна была спуститься четверть часа назад. Или отзвониться, что клиент ее продлевает. Он дотянулся до телефонной трубки. Пропущенных не было. Марк немного подождал.

Забыла позвонить ему? Как это — забыла? Его телефон заглючил и не принял вызов? Или Алька застряла в лифте? Он нажал кнопку вызова. Выждал восемь гудков, но трубку никто не брал.

Марк достал из бардачка травмат ИЖ, сунул его за ремень и выбрался из машины. У подъезда набрал номер квартиры на домофоне. Безрезультатно. Наклонился к домофону. Щелкнул зажигалкой, пытаясь разобрать его марку. Банальный «Vizit». Нажал «звездочку», «решетку» и три цифры — запрограммированный на заводе простейший код взлома. Повезло, стандартные настройки при установке домофона не поменяли. Запищав, магнит отпустил дверь. Подъезд был сравнительно чистым, Новопашин удивился этому, еще когда они заходили вместе с Алькой. По лестнице Марк взбежал на первый этаж. Прислушался — тишина, только в одной из квартир разными голосами громко разговаривал сам с собой телевизор. Марк вызвал лифт и, пока кабина с шумом спускалась с верхних этажей, вспомнил лицо Алькиного клиента, кавказца старше тридцати, со зловещим крючковатым носом, но выбритого, приветливого и улыбчивого. Клиент показал Альке, где ванная, проводил ее масляным взглядом, поцокал языком в закрывшуюся дверь. Расплатился с Марком.

— До свидания, дорогой, — сказал, провожая его. — Спасибо за девушку. Красивая такая очень. Не беспокойся, проблем не будет.

На уме у него явно был только секс. Что же тогда?

Лифт открылся. Неяркая лампочка, надписи, сделанные маркерами, — в противовес нетронутым стенам в подъезде, запах сигаретного дыма. Марк решил подняться по лестнице.

Перескакивая через ступеньки, он влетел на четвертый этаж, подошел к хлипкой двери съемной квартиры, длинно позвонил. За дверью стояла тишина. Он ощутил, как гладкое яйцо беспокойства изнутри разбило своим клювом страх. Позвонив еще раз, Марк достал ИЖ. Подергал ручку двери. Заперто. Но дверь хлипкая и открывается вовнутрь. Он отошел на пару метров и с разбегу врезался в дверь плечом. Та затрещала, но выдержала. Понадобился второй удар.

Держа в правой руке пистолет, Марк толкнул дверь и вошел в квартиру. В коридоре и в обеих комнатах горел свет. И чем-то пахло, резко и знакомо.

Он вспомнил. Так пахло в служебном тире. Порохом.

В крови тигром бился адреналин.

— Алька! — позвал Марк.

В ближней комнате никого не было.

На пороге второй комнаты, уже чувствуя тяжелый запах свежей крови, он замер и опустил травмат. Услышал, как кто-то в комнате скребется, не раздумывая, шагнул вперед и оказался в замкнутом пространстве, заполненном смертью.

Самым жутким воспоминанием его детства был не развод отца с матерью и не умерший от сердечного приступа прямо во время семейного торжества дядя Иван. Самое страшное случилось, когда ему было восемь или девять лет. Он с родителями жил тогда на Дальнем Востоке. Одним солнечным сентябрьским днем дед Андрей, работавший инспектором в Рыбнадзоре, взял его с собой на Уссури. Около часа они поднимались против течения на казенной «казанке». Вокруг тянулись рыжие берега, прозрачный воздух и кета, плещущаяся в холодной воде. Марк опускал руку в воду, ощущая струи воды, бившие в ладонь. Дед беззлобно покрикивал на него.

— Сейчас цапнет за палец, — посмеиваясь, пугал он внука.

Они свернули на неширокий, метров пять от берега до берега, приток, проплыли с полкилометра и выбрались на землю. Дальше были перекаты, и пройти на лодке было нельзя. Дед вытащил нос «казанки» на берег, цепью приковал моторку к толстому дереву, закинул на плечо двуствольное ружье и зашагал по еле видной тропинке вдоль Серебряной — так называлась речка. Марк еле успевал за ним. В Серебряной показывала черную горбатую спину кета, непостижимым инстинктом, который потом назовут хоумингом, ведомая на нерест; под ногами шуршали опавшие листья, дед, весело покряхтывая, указывал Марку на грибы по сторонам от тропинки — все было хорошо. Пока они не выбрались на поляну, откуда с жужжанием внезапно поднялся рой осенних мух. Дед Андрей, которого через несколько лет за три месяца сглодал рак желудка, грязно заругался. Марк выглянул из-за его широкой спины и почувствовал тошноту. Всю поляну покрывали выпотрошенные рыбьи тушки. Кета — с лилово-малиновыми полосами на боках, с длинными челюстями. Со вспоротыми животами и остекленевшими глазами, с растопорщенными в агонии жабрами, там и сям измазанная остатками красной икры, потоптанная ногами и покрытая мухами; сотня или две мертвых рыб, попавшихся в сети браконьеров. Эта поляна еще не раз потом снилась Марку. А в тот момент его согнуло пополам, и он стал извергать из себя почти переваренные остатки завтрака пополам со слезами, хлынувшими из глаз, как из крана. Дед положил ему на плечо руку и сказал:

— Ничего-ничего, пацан. Все в порядке. А этих сволочей я найду.

Сейчас, когда Марк глядел на кровавые брызги на линолеуме и на бледных обоях с выгоревшим тусклым узором, успокоить его было некому. Хуже всего, что он чувствовал накатывающий приступ. Неожиданный, как всегда. Голову заволокло туманом, грудь будто бы сдавило тисками.

В приглушенном свете он видел кавказца, навзничь лежащего посреди комнаты, — голое тело, покрытое густыми волосами, свалившийся набок детородный орган. Пуля попала в шею и, судя по всему, задела сонную артерию. Плохая смерть, жизнь уходила с фонтаном бьющей крови. Темно-алая лужа у тела. Забрызганная мебель. Трехстворчатый шкаф, в полировке которого отражалась люстра «под хрусталь». Включенный торшер с пожелтевшим абажуром. Старый будильник «Янтарь», щелчки секундной стрелки которого Марк принял за живые звуки.

Разложенный диван был застелен бело-синим постельным бельем. На нем на спине лежала Алька.

То, что было ею. Обнаженное тело с двумя огнестрельными ранениями в области сердца. Одна рука закинута над головой, глаза открыты, смотрят в потолок. Лицо спокойное — и от этого все в комнате казалось более безобразным и нелепым.

Марк подошел, коснулся ее плеча, оказавшегося теплым, но с будто резиновой на ощупь кожей. Такой была двадцать пять лет назад та нагретая осенним солнцем выпотрошенная кета, когда он, проблевавшись, осторожно дотронулся пальцем до одной из загубленных рыбин.

С трудом соображая из-за вибраций в черепной коробке, Марк достал телефон и немеющими губами успел назвать адрес диспетчеру «02».

На Московском Жека ввалил по «зеленому» коридору, устроенному стоящими на каждом перекрестке патрульными в светоотражающих жилетах. Из аэропорта ждали очередного высокопоставленного слугу народа, который не мог тратить свое драгоценное время на ожидание у светофоров. Медлительных водителей гаишники подгоняли полосатыми, будто… точно, будто эрегированные пенисы зебр, жезлами. Надо спросить у Восьмибитного, полосатые ли они? Он со своим «Нэшнл джеографик» наверняка знает. Остановиться бы сейчас и рассказать какому-нибудь гаишнику, что за предмет он держит в руках, подумал Жека, утапливая в пол педаль газа. Несколько секунд стрелка спидометра дрожала у числа 150, а горящие рекламами витрины неслись мимо непрерывным потоком. До пересечения с Обводным он долетел за считанные минуты.

Свернув на набережную, сбросил скорость. Из-за того, что правую от Московского проспекта часть Обводного держал светофор, движение в сторону Канонерского острова было разрежено, но гнать уже не хотелось.

Адреналиновый шторм, бушевавший в теле во время угона и бешеной езды по городу, стих. Полуприкрыв глаза, как Будда, Жека пристроился за ехавшим в порт контейнеровозом и стал думать, чем займется вечером. Во-первых, он умирает с голода. Нужно поесть. Во-вторых, купить лекарство деду Стасу, пока еще не совсем поздно. В-третьих…

Его размышления прервал звонок айфона. Жека вытащил из кармана трубку. Чей это номер?

— Да? — сказал он и услышал из динамика:

— Алло! Женя?

Голос молодой, женский и будто знакомый, но Жека не мог вспомнить его обладательницу.

— Да, я. Кто это?

— Это Настя. Мы вчера познакомились. Уже не помнишь?

На Жеку будто опрокинулся ехавший впереди контейнер. Он почувствовал свои взмокшие ладони и по-подлому задрожавший голос.

— Привет, Настя, — произнес он. — Я тебя помню. Конечно… Извини, сразу не сообразил.

— Ничего, — он почти видел ее холодную, как у Снежной королевы, улыбку. — Я тебя не отвлекаю? Можешь говорить?

— Нет… Да… То есть «нет» — не отвлекаешь, и «да» — могу говорить, — сказал Жека под Настин смех в трубке. — Где ты, кстати, раздобыла мой номер?

— Взяла у Шато Марго.

— Ну да, что-то я туплю, — кивнул Жека.

Настя две или три секунды помолчала в трубку, а потом проговорила неожиданно и смело:

— Хотела сказать, что сожалею о том, что… В общем, как все получилось. Наверное, я вела себя неправильно.

Сожаления, по мнению Жеки, — самая дерьмовая вещь на свете. Толку в них никакого. Вернуть и исправить ничего нельзя, иначе все были бы святыми. Если что-то сделал, стой на своем до конца. По крайней мере вслух. Но сейчас перед ним извинялась (и вроде искренне — так хотелось в это верить) девушка, которая ему нравилась. Очень нравилась. Поэтому он попробовал вытряхнуть из памяти ее высокомерие, спрятал поглубже сопротивляющуюся этому иронию и просто сказал:

— Да все нормально.

Говорят же, что нужно чем-то жертвовать во имя отношений. Вот он и жертвует.

— Спасибо, — раздалось в ответ. — Ты вчера предлагал встретиться?

— Я и сейчас готов, — хрипло прокаркал Жека.

Да что у него с голосом? Добавил:

— Но ты говорила, что сегодня работаешь допоздна.

— Мне кажется, или ты простыл? — спросила Настя.

Жека убрал айфон от лица и попробовал прокашляться.

— Алло? Женя?

— Да, я тут, — его голос вернулся к нему. — Ты уже освободилась?

— Почти, — на другом конце связи Настя засмеялась. — Нагрузила подчиненных, так что вечер свободен.

— У меня тоже.

— Может, сходим поужинать куда-нибудь?

— Хорошая идея. Я как раз весь день не ел. Будто чувствовал, что ты позвонишь.

— На самом деле, — опять засмеялась Настя, — позвонить тебе я решила буквально только что.

— Я читал, что импульсивные поступки — самые правильные… Ты где сейчас?

— В районе Сенной. Освобожусь минут через двадцать.

— Отлично, я на колесах и тоже в центре. Сейчас тут кое-что доделаю — и готов. Если подъеду через полчаса?..

— Давай.

Они договорились о месте встречи.

Когда Жека нажал «отбой» и кинул трубку на соседнее сиденье, ему показалось, что он выиграл в лотерею. После вчерашнего не особо удачного знакомства на вечеринке у Марго ему казалось, что надо навсегда выкинуть из головы эту девушку. Но фраза «даже нечего и пытаться» относилась ко всем его попыткам избирательной амнезии. Эта Настя откусила от него кусок. Он по-глупому влюбился. И что было делать? Но теперь она сама позвонила ему, и они идут ужинать — вдвоем, без большой шумной компании. Получается, у них вроде как свидание.

Опомнившись, Жека увидел, что едва не проехал дальше, чем нужно. Включив поворотники и пропустив машину по встречке, он свернул под длинную арку, соединявшую две стены из красного рябого кирпича, и остановился у опущенного шлагбаума на пятачке, освещенном пятисотваттным галогеновым прожектором. Из будки по ту сторону «границы» вышел немолодой охранник и вопросительно посмотрел на Жеку. Тот опустил стекло и назвал фирму, в которую ехал. Охранник кивнул, выдал Жеке бумажный пропуск (его на выезде следовало вернуть с печатью названной организации) и поднял шлагбаум.

Со скоростью пять километров в час — ехать быстрее мешали остатки асфальтовой дороги — Жека въехал на площади, ранее занимаемые заводом резиновых изделий «Красный треугольник».

Сумеречная даже в солнечный полдень территория, ограниченная Обводным каналом с грязной стоячей водой, Старо-Петергофским проспектом и улицей Розенштейна (Жека называл ее улицей Розенкранца — Гильденстерна), дома на которой выглядели как сломанные зубы в гнилом рту города. Кирпичные, с осыпающимися углами, со слепыми окнами без стекол заводские корпуса — идеальная декорация для съемок фильма про Сталинградскую битву. Обвалившиеся эстакады. Высокие трубы, царапающие облака. Площади умершего завода сдавались в аренду — склады, офисы сомнительных организаций, какой-то токарный цех. Обесточенные, с протекающими в дождь потолками и подвалами, полными крыс, полуразрушенные здания по окраинам населяли кланы нелегалов из Средней Азии, с которых кормились регулярно заезжающие сюда копы. Один раз Жека увидел тут грязного пацана-таджика, пасущего двух чахлых баранов между ржавыми рельсами заросших железнодорожных путей. Столбы и стены по всей территории были обклеены листовками с координатами агентств, оказывающих помощь мигрантам, а в бывшем цехе по изготовлению лент для транспортеров устроили нечто среднее между столовой, интернет-кафе, отделением «Western Union» и прачечной. Джентрификация наоборот оттенка среднеазиатского загара.

У покрашенных серой грунтовкой ворот с торца бывшего технопарка Жека остановил «лексус». Посигналил. Через полминуты ворота приоткрылись, из них выглянул Эргаш, вгляделся в салон, узнал и открыл ворота. Жека заехал в бокс, в котором, освещенные пятью или шестью парами ламп дневного света, стояли два «немца» — новенький C-класса «мерс» серебристого цвета и повидавший на своем веку «опель астра» хетчбэк. Капот «мерса» был поднят, возле него копошились узбеки в промасленных робах. Они оглянулись на Жеку, одарили его грязно-желтыми улыбками и вернулись к работе. «Жестоковыйные племена! Все меню — баранина и конина. Бороды и ковры, гортанные имена, глаза, отродясь не видевшие ни моря, ни пианино», — вспомнилось Жеке.

— Ставь сюда, — скомандовал Эргаш, молодой, лет двадцати, племянник бригадира.

Он протянул вышедшему из «лексуса» Жеке руку.

— Салóм.

— Держи ключи, — Жека без энтузиазма пожал ладонь, в которую намертво въелась черная грязь.

— Хорошо, да? — кивнул Эргаш. — Как дела? Как все прошло?

— Отлично. Где Темир?

— Сейчас будет. Решает вопросы, да? Подожди немного.

Жека подошел к «опелю», открыл дверь и поискал взглядом ключи. Они торчали в замке зажигания.

— Залили тормозной жидкости, — пояснил Эргаш, — теперь все будет в порядке.

— Спасибо.

— Не вопрос, слушай. Обращайся, если надо.

— Ты тоже.

В щель между разошедшимися створками ворот с улицы проскользнул Темир. В длинном черном халате и с расшитой золотом тюбетейкой на голове, с окладистой бородой с проседью бригадир походил не то на Ходжу Насреддина, не то на звездочета, торчащего на олдскульной «рэпчине». Последнее — из-за белых дутых кроссовок в стиле восьмидесятых, купленных на ближайшем вещевом рынке. Увидев его, бригадир широко улыбнулся, сверкнув золотом во рту, и приветственно развел в стороны руки.

— Здравствуй, дорогой. Кушать хочешь? Чаю сейчас заварим.

— Спасибо-спасибо, Темир-ака, — поблагодарил Жека. — Очень тороплюсь. Извини, в другой раз.

— Куда все торопишься, Жека-джан?

— К девушке, на свидание… Будешь принимать машину?

— Конечно, — Темир погладил бороду. — Сам знаешь, первым делом — самолеты…

Они втроем (Эргаш следовал за ними как тень) обошли «лексус». Темир внимательно, словно покупал коня, сокола или слона — кто там у них в качестве домашних животных? — разглядывал автомобиль на предмет царапин и вмятин.

— Хороший «лексик». Молодцы япошки, — сказал Темир, ведя ладонью по крылу автомобиля, как по щеке женщины. — Работают на совесть, — и с улыбкой взглянул на Жеку. — Что в салоне? Больше не срался, Жека-джан?

Жеку бросило в краску.

— Всё в порядке, дорогой, — по-хитрому усмехнулся бригадир и достал из халата телефон. — Позвоню Аббасу. А ты езжай, раз торопишься, — и протянул ему руку с массивной золотой печаткой на пальце. — Точно не хочешь чая?

Шел бы он подальше со своими и чаем, и шуточками, подумал Жека, усаживаясь в свою машину. Он повернул ключ зажигания.

Из-за «опеля» вчера все и началось.

За день до работы Жека приехал к Темиру и оставил свою «астру» в боксе у узбеков. Из двух вариантов — уйти пешком сейчас или вечером после угона — он всегда предпочитал первый. Вдобавок тормоза стали вдруг схватывать не с первого раза, и Темир обещал с ними разобраться. Ребята у него ответственные, в бригаде дисциплина, так что Жека знал, что все будет в лучшем виде. Авторизованные центры отдыхают.

С площади Балтийского вокзала Жека позвонил Матроскину. Толстый и веселый Андрюха работал айтишником в ЛенАэроПроекте в двух шагах от метро.

— Матрос, ты домой едешь? А то лень на маршрутку пилить… Да, я уже у вокзала.

— Жди, еще минут пятнадцать.

Спрятавшись на остановке от резких порывов прохладного ветра, Жека разглядывал толпу на входе в метро. Над головой торопившихся с работы людей циклон закручивал облака в шестеренки небесного механизма, управляющего, кажется, не только этой людской толчеей, но и вообще всем. Включая ту лажу, которая случится с Жекой этим вечером.

Матроскин появился только через полчаса, когда Жека стал окончательно терять терпение.

— Лечил компьютер секретарши. Вирус поймала, сука тупая. «Ой, а что это у меня, Андрюша? А почему? А я ведь ничего не делала». Достали уже со своими соцсетями, — объяснил задержку Андрюха.

— Ты чего-то схуднул будто, — заметил Жека. — Штаны вон с тебя падают…

— Гетто-стайл, — хмыкнул Матроскин. — Джинсы сваливаются с жопы, потому что их донашивают за старшими братьями. Чем больше размер штанов, тем старше брат, и тем меньше вероятность, что до тебя докопаются, потому что твой брателло всем им навтыкает. Сечешь?

— Тогда тебе еще больше похудеть надо, — заметил Жека. — Мол, вас так много у мамки-папки, что еды на всех не хватает… Кстати, про еду. Я бы съел чего-нибудь. Ты как? Шаверму какую-нибудь…

— Давай лучше ко мне, — предложил Матроскин. — У Марго днюха. Праздновать будет в субботу, предки заявятся, а сегодня так, легкий фуршет для своих, без особой обжираки, но что-то будет.

С Маргаритой, сестрой Андрея, как и с самим Матроскиным, Жека был знаком с первого класса. Одно время, лет в восемнадцать, он пробовал встречаться с Марго. Тогда у них ничего не получилось, но дружеское участие сохранилось. Так что Жека вполне проходил по разряду «свой». Они с Матроскиным прыгнули в ушатанную праворукую «хонду» Матроскина, которой было сто лет в обед, и рванули на район.

По дороге зацепили огромный букет оранжевых гербер.

— А подарок? — спросил Жека.

Матроскин отмахнулся:

— Деньги подарю.

Марго, оторва с длинными рыжими волосами и с осеннего оттенка глазами героини анимэ, встретила их в прихожей.

— Ой, Жека! Тыщу лет не виделись! — она подставила щеку для поцелуя. — Молодец, что приехал! Проходи! — и ускакала ставить цветы в воду.

Жека скинул «гриндерсы» на пол и следом за Матроскиным прочапал в комнату, где громко, но не на полную катушку играл минимал. На подоконнике и на полу, в вазах и в трехлитровой банке, стояли еще букеты. Гостей, кроме них, было четверо. Две девушки и два парня. Одна пара — до невозможности завитая блондинка с лишним весом и кожей цвета очищенной картошки и ботанского вида дрищ в имиджевых очках и с татуировкой колючей проволоки на запястье — были вместе и постоянно это подчеркивали: держались за руки, чуть ли не обжимались на людях и называли друг друга «зайкой» и «лапкой». Жеку, конечно, не спрашивали, но, по его мнению, парню стоило звать свою подругу Бегемотищем, а девушке — его — Лжеочкаридой. Понаблюдав, как блондинка метет с большого блюда бутерброды, Жека добавил к ее определению слово «всепожирающая» и пристроил к себе на тарелку бутер про запас, пока они еще не закончились. Второй парень, по виду — суровый финский басдрайвер, вроде как имел виды на Марго, потому что всерьез обеспокоился Жекиным появлением. Поздоровавшись с ним, Жека дал понять, что неопасен, как выключенный паяльник. «Басдрайвер» Серж вроде как понял и завел беседу. Жека нехотя односложно отвечал на его реплики на тему футбола, подбираясь к последней гостье Марго, которая представилась как Настя.

Налили. Марго, Бегемотище и ее анорексичный дружок пили «кампари» с грейпфрутовым соком; Серж и Матроскин — датскую водку из хитрой, будто бы металлической бутылки с наклейкой мюнхенского «дютика»; Жека и Настя — вот и есть повод поухаживать и обменяться парой фраз — «джеймсон». Выпили за именинницу второй раз. Марго, Настя и Серж с Андреем танцевали под минимал, даже не танцевали, а слегка двигались. Музыку чуть приглушили, чтобы она не мешала разговаривать, и все активно общались между собой, но толстый Андрюха занимал так много пространства, что к Насте было не подступиться.

Жека сел на диван, на другом краю которого залипала сладкая парочка, плеснул себе виски. Прикладываясь к стакану, поглядывал на танцующих. Заинтересовавшая его девушка двигалась грациозно, но без фанатизма и без посыла «Эй, все смотрите, как я умею танцевать!» Всего лишь дружеский ненавязчивый дэнс.

Выглядела Настя лет на двадцать семь. Высокая. Короткие прямые темные волосы, взлохмаченные гелем сильной фиксации в прическу «только что из постели». Темные, под цвет волос, глаза с холодным блеском — казалось, что изнутри девушку освещают лампы дневного света. Чистая бледная кожа — стильное ретро в эпоху искусственного загара. Тонкий нос с горбинкой, делавший ее внешность бескомпромиссной, как тарантиновские «Бешеные псы». Две косточки, две точки под глазами в начале щек. Выражение лица страстное и как бы высокомерное. Похожа на какую-то, сейчас не вспомнить ее имя, актрису. Одета в синие с потертостями облегающие джинсы с треугольником «Guess?» на заднем кармане и в простую черную футболку с длинными рукавами.

Словно почувствовав, что Жека ее разглядывает, Настя обернулась. Они встретились взглядами. Жека отвел глаза, заметив, что девушка рассматривает его с ног до головы самым бесцеремонным образом. «Вот ведь», — подумал Жека и, поднявшись с дивана, сбежал на кухню, чтобы дать себе передышку. Там он встал у окна и молча допил свой виски, думая о том, что не хватало, чтобы ему понравилась девушка, с которой он даже толком и не разговаривал. Что за симпатии с первого взгляда? Прямо как школьник. Одуреть…

Из туалета на кухню ввалилась Бегемотище и стала пьяно кокетничать с Жекой, вынося ему мозг. Он уже хотел позабыть про приличия и сказать, что его сейчас стошнит от ее трясущихся, как желе, боков. От скандала спасло появление Марго и Насти.

— Ты что, здесь скучаешь? — спросила Марго.

— Позвонить надо было, — соврал Жека.

Подруги залезли в холодильник, выставили на стол всякую снедь и стали готовить новую порцию салата и бутербродов.

— Вам помочь?

— Да, налей еще выпить, пожалуйста, — попросила Настя, протягивая Жеке пустой стакан из-под виски.

Жека метнулся в комнату и вернулся со всей бутылкой «джеймсона», плеснул в стаканы и подал один Насте.

— Будь здорова, Шато Марго, — сказала Настя склонившейся над разделочной доской подруге.

Та кивнула. Настя и Жека чокнулись глухо звякнувшими стаканами. Жека глотнул сладковатого с перченым послевкусием виски, которое слегка обожгло гортань. Настя протянула ему бутерброд с тонко нарезанной ветчиной.

— Закусывай, — приказала она. — И иди пляши. Мы скоро придем.

Сказано это было таким тоном, что Жека не нашелся, что ответить. Только:

— Давайте, ждем вас и бутербродики!

— Долго ждать не заставим.

Дела плохи, успел подумать Жека по дороге в комнату. Не хотят с ним общаться. Ну и ладно, в конце концов, преодоление трудностей — разве не это путь силы?

Он оттащил отплясывающего с Бегемотищем Матроскина в сторону и спросил:

— Что это за Настя, не знаешь?

— Подруга Марго, чо? — пожал плечами Андрюха. — Они знакомы давно, долго не общались, вроде бы Настена жила за границей или что-то такое. Сейчас видятся время от времени.

— Матрос, а у нее кто-нибудь есть?

— «Кто-нибудь» — это кто? Кот? Папа-мама? Бойфренд? Если бойфренд, то не знаю. Она красивая, но пришла одна… — Андрюха прищурился. — Слушай, а может, она не по мальчикам? Сейчас это модно.

— Есть отчего впасть в отчаяние…

— Уныние — тяжкий грех! Ты лучше выпей! — посоветовал Матроскин, снова пускаясь в пляс.

От выпивки Жека решил воздержаться, памятуя о завтрашней работе. Впрочем, этого его решения хватило минут на пять, пока не появились Марго, Настя и бутерброды. Обе хором закричали:

— Продолжаем!

С красавицей налаживая связь, Жека пил, танцевал, ел бутерброды и тарталетки с красной икрой, роняя икринки на пол, и продолжал осаждать Настю. Втроем с Марго они завели дискуссию о музыке, но, даже танцуя, Настя пряталась от Жеки за кого-нибудь из гостей, на кухню или на балкон («немного подышать») не шла. От музыки и от «джеймсона» в голове Жеки шумело сильней и сильней. В какой-то момент минут на пятнадцать он завис на балконе с Бегемотищем. Пока она хохотала над рассказом Жеки о том, как в детстве они с Матроскиным запускали с этого балкона подожженные бумажные самолетики, тот решил, что эта глуповатая блондиночка не так уж и плоха. Беда в том, что она не одна, а со своим «зайкой». Хотя почему это должно его останавливать? Спасло, что внезапно выскочивший на балкон дружок Бегемотища закатил той сцену.

Оставив этих ненормальных выяснять отношения, Жека вернулся в комнату. Убитая лишним алкоголем и поздним временем, атмосфера праздника умирала. Серж настойчиво танцевал с Марго, что-то шепча ей на ухо, поднабравшийся Матроскин сидел на краешке дивана в обнимку со стаканом молока и планшетом. А Настю Жека обнаружил на кухне. Она колдовала над туркой. Обернувшись на шаги, мельком взглянула на Жеку и продолжила караулить закипающий кофе.

— Будешь пить его на ночь? — спросил Жека.

— Чтоб не уснуть в такси по дороге. Да он и не особо крепкий, такой скандинавский вариант, — объяснила Настя и резким движением убрала турку с огня. — Хочешь? Тут хватит на двоих.

— Ты уезжаешь? — запереживал Жека. — Не рано? Самое веселье начинается…

— О, я вижу! Мне пора, — пожала плечами Настя.

— Да подожди… — с досадой произнес Жека, беря ее за запястье.

Девушка окатила его холодным, каким-то геральдическим взглядом. Попросила:

— Руку убери. Пожалуйста.

Сказано было таким тоном, что Жека счел за благо отвалить, пока его не обварили горячим кофе. Устало опустившись на табуретку, он смотрел на девушку. Та налила кофе в кружку, щедро добавила молока, посластила. Присев на подоконник, сделала глоток. Все это время она не глядела на Жеку, а по ее лицу раз или два пробежала рябь микроэмоций.

— Вот вы где! — появилась на кухне виновница торжества, за спиной которой маячил Серж.

— Шато Марго, я поеду. Завтра на работу, — сказала Настя. — Сейчас такси вызову, пока кофе допиваю.

— В субботу появишься?

— Посмотрим. До субботы дожить надо.

— Проводишь девушку? — посмотрела Марго на Жеку.

— Если она не против, — ответил он. — Я заодно вам стихи почитаю, Людмила Прокофьевна, — пообещал он Насте.

Тесный лифт заставил пересечься их личные пространства, они стояли у противоположных стенок и смотрели друг другу в глаза. И тут Жека вспомнил имя той актрисы.

— Точно, ты похожа на Натали Портман. С глазами цвета виски.

— Комплимент пьяного мужчины, — усмехнулась Настя. — А у тебя глаза как шляпки ржавых гвоздей в свернувшемся молоке.

Жека подумал, что выглядит это, наверное, не очень. Они вышли из дома. Было темно и прохладно, из подворотен задувал ветер.

— Где живешь? — поинтересовался Жека.

— Далеко и дорого, — неопределенно ответила Настя. — Вот и такси…

Вызванная черная «камри» остановилась рядом с ними. Пожилой русский бомбила за рулем, Лепс из колонок.

— Спасибо, что проводил, — сказала девушка. — Пока!

— Пока, — помахал рукой Жека. — Знаешь, ты красивая, но при этом такая…

— Какая? — уже сев в «камри», Настя снизу вверх посмотрела на него.

Жека поискал слова, чтобы не нахамить напоследок.

— Будто сделанная в «Икее». Стильная и холодная. Но скоро сломаешься. Я сижу у окна, вспоминаю юность. Улыбнусь порой, порой отплюнусь. Это «отплюнусь» про тебя, потому что я постараюсь запомнить тебя толстухой.

Несколько секунд Настя внимательно разглядывала его, будто впервые видела, потом спросила:

— Как тебя зовут? Извини, но я забыла.

Забыла…

— Жека, — ответил он.

— Значит, Жека, — произнесла Настя с интонацией Веры Алентовой из «Москва слезам не верит». — Только этого мне не хватало. Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Когда машина, увозившая его разбитое сердце, скрылась из виду, Жека двинулся к дому. Пойду плакать, подумал он. И слушать канадских хиппарей «A Silver Mt. Zion». Самую печальную музыку на свете.

Зазвонил айфон. Матроскин.

— Жека, ты куда свинтил?

— Настю провожал.

— Проводил? Ну, так давай возвращайся. Мы же не допили.

Хорошо, что есть на свете друзья.

С наступлением темноты дневная круговерть и сутолока Сенной с ее продавцами контрафакта, скупщиками краденых мобил, уличными музыкантами и бездомными в подземных переходах превратилась в круговерть ночную: студенты, с одинокими розами в руках поджидающие своих пассий, чтобы отвести их на вечерний киносеанс, многочисленные компании подвыпивших после работы, озирающиеся в поисках вчерашнего дня кавказцы и азиаты, стремные типки, пасущиеся возле метро и «Макдака», за окнами которого посетители увлеченно поглощали липкие, как скотч, калории.

Настю Жека увидел издалека. Она стояла чуть в стороне, под неярким уличным фонарем, переделывающим весь мир под себя, возле скамейки с металлическими тележными колесами по бокам. Одета девушка была в тонкое пальто в крупную красную клетку, под которым угадывалось что-то деловое. Вчерашний «взрыв на макаронной фабрике» в стиле журналов от хайр-индустрии заменила асимметричная офисная прическа.

Припарковавшись у тротуара, под знаком, запрещающим остановку, Жека посигналил. Настя, посмотрев на «опель», неуверенно двинулась в его сторону. Глянув в зеркало заднего вида, Жека открыл дверь «астры», одной ногой ступил на землю, выпрямился и помахал Насте. Она улыбнулась и пошла быстрее. Сразу села в салон, и Жеку обволок цветочный аромат ее парфюма.

— Привет, — поздоровалась Настя.

— Привет. Круто выглядишь. Не холодно тебе в этой штучке?

— Нет, нормально, штучка теплая. Спасибо.

Жека встретился глазами с ее насмешливым взглядом и услышал:

— Как самочувствие после вчерашнего?

— В норме. А почему спрашиваешь?

— Ты когда меня провожал, таким удалым был…

— А, не-е, — протянул Жека. — Чего там? Вот Андрюхе — мы с ним до трех вчера заседали — действительно херово. Звонил с работы, жаловался.

Настя засмеялась:

— Ты по телефону сказал, что весь день не ел. Не поэтому разве?

— Все некогда было, — пожал плечами Жека.

— Значит, ужинаем? Есть предпочтения?

— В общем, все равно.

— Тогда я знаю одно местечко…

— Показывай дорогу, — Жека помолчал и вдруг признался. — До сих пор не верю, что ты мне позвонила.

Настя посмотрела на него и кивнула:

— Сама от себя в шоке… А с другой стороны, что такого? Просто ужин.

Жека не гнал, рассеянно смотрел на дорогу, боковым зрением изучая профиль девушки. Красивая, с волевым подбородком и ртом, готовым к улыбке.

Он только надеялся, что Настя не окажется «ихтиозавром». Так Фью называл девушек, подсевших на суши. Вернее — на то, что выдают за них в Петербурге. Опасная, как прыжки с парашютом, еда. Больше двух лет назад, бьющим все рекорды жары летом, Жека встречался с одной девушкой как раз из «ихтиозавров», которая регулярно подъедалась в «Евразии». Они тогда собирались на костюмированную вечеринку, перед которой Жека завез подругу в дорогую «Шестую часть суши». Официантки и посетители суши-бара оглядывались на ангела с белыми крыльями за спиной, который орудовал палочками над аригато-суши сетом. На вечеринку они так и не попали, потому что через час после еды девушке поплохело. Она захотела домой, но по дороге пришлось останавливаться. Через день ссылку на снятый прохожим на мобильник и размещенный на ютюбе ролик «Что у ангела внутри» Жеке скинул Фью. Отношения с девушкой после этого как-то расстроились.

Жека вырулил на Гороховую. Включил радио «Эрмитаж». Настя покачивала головой в такт наполнившей салон музыке и разглядывала из окна вечерний Петербург.

— Люблю джаз, — Настя кивнула на магнитолу, прервав Жекины размышления. — Не фанатка и сильно в нем не разбираюсь, но послушать вечерком полчасика бибоп — как кота погладить…

— Ты сегодня общительней, чем вчера, — заметил Жека. — И смеешься. Когда ты мне позвонила, я понял, что ты такая неэвклидова девочка.

Настя наморщила лоб.

— Сразу и не поймешь, комплимент это или нет… — она помолчала и спросила: — Знаешь, как это бывает? Устаешь от всего. От работы, от людей, от мужиков, раздевающих тебя глазами. Едешь отдохнуть к давней подруге на день рождения, где никто тебя не знает, рассчитываешь, что никто не полезет к тебе знакомиться…

— Ну да, — кивнул Жека. — И тут появляюсь я.

— Вот именно. Быстро пьянеющий и назойливый, при этом смешной и неглупый, даже какие-то стишата знаешь, но сегодня тебе это не нужно.

— И мысленно я тебя не раздевал, — добавил Жека. — Учти, пожалуйста.

— Учту. Так что умышленно я зла не делала.

Они выехали на Марата. Остановились.

— Вот здесь, — сказала Настя. — На той стороне.

Через улицу, наискосок от финского Визового центра, Жека увидел неоновую витрину с надписью: «Олдбой».

— Суши? — повернулся он к спутнице.

— Нет. «Гинза», замешанная как раз на джазе и мотивах корейских слэшеров.

— Хм… Надеюсь, тут не подают живых осьминогов?

— Впечатляет этот момент, правда? — засмеялась Настя. — Я когда стала смотреть фильм в первый раз, не знала, села перед ноутбуком с едой. Чуть клавиатуру не заблевала.

Жека засмеялся. Ему все больше и больше нравилась эта девушка со странной улыбкой. Нравились все эти раскиданные в их разговоре маячки для определения «своих». Он включает «Эрмитаж» — она любит джаз. Настя цитирует Довлатова и закидывает удочку насчет корейского кинематографа — а он в теме. И выглядит она не так, как на вчерашнем дне рождения, когда казалось, будто она — высшее существо, питающееся электричеством.

— Мне азиатские фильмы вообще напоминают машину времени, — сказал Жека, выходя из «опеля».

— Как это? — Настя даже остановилась и внимательно посмотрела на него.

— Когда я их смотрю, мне кажется, средневековым людям дали в руки кинокамеру. Все эти снятые крупным планом вырванные зубы, внутренности, зубила… Такое ощущение, что для них это так обыденно, как для нас выйти в интернет посмотреть погоду на завтра.

— Согласна.

«Олдбой» показался Жеке по-настоящему страшным. Один бы он точно свалил отсюда. Гардероб, куда Настя сдала пальто, по площади не уступал его квартире. В заполненном обеденном зале на стенах, отделанных под гранит, были вставки темно-красного цвета, на которых попарно висели перекрещенные катаны. Посетителей было немного, пожилые официанты внушали трепет, а из колонок приглушенно трубил, кажется, Армстронг.

Настин деловой прикид больше подходил для ужина в «Олдбое», чем Жекина кенгуруха. Один только ее пиджурик чего стоил — вроде простой по крою, без финтифлюшек, но сразу видно, что не просто так и не из дешевых.

— Как меня еще пустили сюда? — удивился Жека.

— Ну, «джек дэниэлс» они здесь тоже наливают, — скользнув взглядом по логотипу на его груди, ответила Настя.

Похожий на актера, игравшего в «Осеннем марафоне» (Жека снова не мог вспомнить его фамилию, беда у него с этим), официант подошел к ним.

— Добрый вечер, Настя, — сказал он. — Прекрасно выглядите.

— Здравствуйте, Вениамин Арсеньевич, — улыбнулась девушка. — Спасибо.

— Проходите, пожалуйста.

Меню в переплете из коричневой кожи. Кухня фьюжн. Дорого.

— Фирменный салат «Олдбой»? И не написано, из чего? Типа, меньше будешь знать — крепче будешь спать? Только примечание: «Сообщите официанту, если у Вас есть аллергия на продукты». Лучше не стану рисковать.

Настя заказала пасту кавольфьоре, а Жека вспомнил, что с августовских шашлыков не ел мяса, и попросил для себя мачете-стейк средней прожарки. Запивать все это решили боржоми. Вернее, решила Настя, сказавшая, что не хочет алкоголя, а Жека присоединился к ней, почему-то побоявшись взять себе у строгого официанта бокал красного вина. Вениамин Арсеньевич отметил заказ в своем электронном блокноте и сообщил, что им как раз пришла партия мяса аргентинских бычков, которым делали массаж и по сложному графику поили пивом.

— Вы серьезно? — спросил Жека у официанта — не мог удержаться, так ему было неуютно. — Массаж и пиво? С чипсами? Под Лигу чемпионов? — и ляпнул: — Может, вдобавок к пивку и сигаретка? Наверняка такие быки-мажорчики и покурить не отказались?

Настя рассмеялась. Лицо Вениамина Арсеньевича оставалось бесстрастным. Жеке показалось, что сейчас он спросит его имя и занесет в черный список в своем гаджете.

— Если и так, то производитель не счел нужным об этом сообщить… — Официант почтительно наклонил голову и удалился.

Жека посмотрел ему вслед, потом — на смеющуюся Настю и подумал, что, наверное, прилип на серьезные чаевые.

— Правда, он похож на актера из «Осеннего марафона»?

— На Басилашвили? Немного. Ага, особенно когда с покерфэйсом приносит клиентам коктейль с блюзом.

— Коктейль с блюзом? — переспросил Жека. — Это еще что такое?

— Всегда есть парочки, в которых кавалер нетерпелив, а дама дает понять, что не собирается ложиться в постель после первого свидания. А тут, в «Олдбое», конструктивный подход к этой проблеме. Завсегдатаи в курсе. Фирменный коктейль «Нейтронная бомба» в меню не значится. Впрочем, попросишь — зарядят бутирата и в мохито. «Федя, дичь!» А «Нейтронная» — потому что нейтрализует жертву. Дама выпивает коктейль, получает по мозгам удар химической палицей, раскрепощается, чувствует сексуальное влечение — и все, гоу-гоу, считай, она уже раздета.

— Так спокойно говоришь об этом. Это как бы аморально.

Настя хмыкнула и пожала плечами.

— Женщин нужно либо боготворить, либо бросать — все остальное, так или иначе, ложь… Здешнего директора постоянно обламывали красотки, он и придумал такой хитрый способ поживиться ими. Я слышала, у него появились постоянные клиенты на этот счет. Такие, — она пошевелила пальцами, — с эластичной совестью.

Постоянные клиенты? Жека обвел глазами зал. За столиками сидело несколько пар. Ему стало не по себе. Сколько романтических изнасилований планируется тут в данный момент?

— Откуда тебе это все известно?

— Инсайдерская информация. Знаю, потому что работаю здесь.

— Работаешь?

— Подрабатываю, скажем так, — мотнула головой Настя. — Веду их бухгалтерию.

— Ты бухгалтер?

— Ага. Главный. В неглавной строительной фирме. А тут так — халтурка по знакомству, фриланс. А ты чем занимаешься?

Ответ на этот вопрос Жека придумал несколько лет назад, поэтому ответил без запинки:

— В автосалоне подъедаюсь. Устраиваю тест-драйвы, вожу пьяного директора домой и в сауну, кассира — в банк. Все в таком духе. Денег, в общем-то, хватает, работать стараюсь поменьше. Я как Питер Гриффин, не расцениваю работу как способ разбогатеть. Не умею копить деньги. Только начинаю, уже строю планы прикупить новый холодильник или сделать ремонт, тут подворачиваются компания и дешевые авиабилеты — и все… «Сначала разбей стекло с помощью кирпича. Из кухни пройдешь в столовую (помни: там две ступеньки). Смахни с рояля Бетховена и Петра Ильича, отвинти третью ножку и обнаружишь деньги…» Последние монетки трачу на обратном пути в «дюти фри», чтобы потом выпить с друзьями.

— Я тоже люблю путешествовать, — кивнула Настя. — Одно время вообще жила в Голландии.

— В Голландии? Долго?

— Не очень. Но насыщенно. Даже визы лишили.

— Блин, круто! Расскажешь?

— Может, потом как-нибудь, — пожала Настя плечами.

— Слушай, извини, а где здесь туалет?

В кабинке мужского туалета прямо над унитазом висел большой постер с оскаленным Мин-сик Чхве — тем челом, что орудовал молотками в «Олдбое» и в «Я видел дьявола», а кафельные пол и стены были, как кровью, забрызганы гранатовой краской. Или кто-то с больными почками расплескал мимо унитаза? Мерцала голая лампочка, подключенная через какие-то хитрые реостаты. От этого мерцания Жеке стало неприятно, и некоторое время он не мог выдавить из себя ни капли.

— На таком горшке не засидишься, — заметил Жека, вернувшись за столик.

— Да? А что там?.. Нет, у нас чуть ли не в цветочек стены.

— Ваш туалет, наверное, из американского «Олдбоя».

— Ты заинтриговал, хотелось бы глянуть. Только как мне попасть в мужской туалет?

— Ну, есть ситуации, когда девушка может оказаться в мужском туалете ресторана.

Настя улыбнулась:

— Это когда женский закрыт по техническим причинам?

Официант принес пасту и стейк. Жека проводил его опасливым взглядом.

— Как думаешь, он мне в тарелку ядом не плюнул?

— Ешь давай.

Минуты три они молчали, прислушиваясь к джазу и собственным ощущениям от еды.

— Вкуснотища. Хочешь попробовать? — спросил Жека, указывая вилкой на стейк.

— Спасибо, я и пастой объемся… Ты есть в социальных сетях?

— ВКонтакте. Хочешь — добавляйся в друзья, — предложил он и стал лихорадочно вспоминать, нет ли на его странице какого-нибудь непотребства или компромата.

— Добавлюсь. Как тебя найти там?

— А я без ников. Так прямо и ищи: «Жека Онегин».

Настя засмеялась:

— Да ладно! У тебя фамилия Онегин? Серьезно? Евгений Онегин? Ученый малый, но педант?

Жека поморщился и кивнул:

— Когда Пушкина проходили, я специально заболел, чтобы не ходить в школу — и без того все ржали надо мной… А так, как ты, все, кстати, делают. Как узнают, каждый считает своим долгом процитировать что-нибудь из Александра Сергеевича. Я уже про дядю и про «небо осенью дышало» слышать не могу.

— А что такого? Забавно — Жека Онегин. Не хуже, чем Женя Лукашин. Вот мне бы такую фамилию.

— Выходи за меня замуж — и вперед, меняй на здоровье.

— Не Онегина, — смеясь, покачала головой Настя. — Лукашина.

— Купила! — сказал Жека и пнул девушку под столом. — А у тебя какая фамилия?

Настя намотала пасту на вилку, поднесла ко рту и, словно попытавшись спрятаться за ней, объявила:

— Соломон.

— Анастасия Соломон? Круто! — Жека посмеялся. — Нормально так для главбуха. Боюсь даже спрашивать про отчество. Филипповна? Это несерьезно. Вот если бы Моисеевна или хотя бы Львовна.

— Ну, так получилось. Фамилия мамина, а отец у меня русский. Из Вологодской области.

— Все вы так говорите, — Жека отрезал кусок стейка. — Пива, кстати, в нем я не чувствую.

Когда после ужина официант принес счет, девушка настояла, чтобы заплатить пополам, поэтому Жека оставил хорошие чаевые. Вениамин Арсеньевич с достоинством поблагодарил их, и они вышли на улицу.

— Отвезешь меня домой? — спросила Настя.

— Конечно. Садись, — Жека открыл перед ней дверь.

— Спасибо.

— Пристегнись, наверное, крепче… Где ты живешь?

— На Крестовском. Не далеко тебе? А то я могу такси взять.

Ночной город пересекли под гитарный инди-стаф, негромко игравший с флешки, и разговоры, в какие пускаются старинные и давно не видевшиеся друзья. Жека рассказал, что зависает в «Red Dead Redemption».

— Это где героя в финале убивают? — уточнила Настя.

Жека даже заморгал.

— Блин… Не знаю, я прохожу ее в первый раз.

— Ой, извини за спойлер, — засмеялась Настя и показала. — Вон мой дом.

Огороженное забором четырехэтажное здание на два подъезда. Большие окна и длинные балконы — прямо уголок Финляндии в Петербурге.

— Понтовая жилплощадь!

— Только не завидуй, квартира-то не моя… Зайдешь выпить кофе?

«Просто ужин», — сказала Настя в начале вечера. Ага, просто да не просто, подумал Жека, но ответить не успел. В кармане зазвонил айфон. Гребаные новые технологии.

— Алло? — сказал он, упершись в будоражащий его Настин взгляд. По спине побежали мурашки.

— Жека-джан, приезжай. Дело есть.

— Темир, я сейчас не могу. Что за спешка?

— Не телефонный разговор, Жека-джан.

— Давай завтра утром. Я сейчас с девушкой. Идем к ней кофе пить.

— Кофе ночью пить для сердца вредно, — усмехнулся в трубке узбек, потом в его голосе послышалась прямо-таки дамасская сталь. — Труп, который ты привез в «лексике», — забери его отсюда, нам он не нужен. А девушка, если хорошая, подождет. С утра кофе и попьете.

— Костров, тебя сюда каким ветром занесло?

— Был неподалеку, мне позвонили.

— Неподалеку? — Артемьев, оперуполномоченный уголовного розыска, поскреб серебристую щетину на лице и усмехнулся. — Опять кралю какую-то драл?

Молодой — недавний выпускник Академии — судмедэксперт, проходивший в этот момент мимо, заулыбался. Костров посмотрел на него красными от недосыпа глазами, пытаясь убить взглядом. Судмедэксперт ретировался в комнату.

— Кралю тоже, — не стал спорить Миха. — Я не женат, в свободном поиске, ищу свою половинку, так что имею право. А что, Олегыч, завидно? В следующий раз могу взять тебя с собой.

Артемьев, недавно отметивший серебряную свадьбу, покачал головой и поморщился. Лицо, будто бы вырубленное топором, с глубоко посаженными глазами, в которых прятался огонь, — таким, наверное, был тот старинный мужик с большой деревянной лодкой, доверху наполненной всяким зверьем, подумалось Михе. Как его звали? Ной, кажется. Детство Кострова прошло в атеистическом Советском Союзе среди пионерских сборов, занятий в Доме юного техника и футбольных тренировок, так что он не разбирался во всех этих религиозных хитросплетениях. Авраам родил Исаака или Адам — ему все равно. И как вообще может родить мужик?

— Ладно, что тут? — спросил он.

Артемьев пожал плечами.

— Хочешь забрать дело себе?

— Нет уж, и так пашу как конь.

— Когда пашешь как конь, сил на баб не остается.

— Знаешь, есть методы…

Артемьев засопел. Произнес:

— Сторчишься ты со своими методами… В общем, два жмура. Черный — даг. Талгат Гамидов. Тридцать два года. Зарегистрирован в Махачкале, если верить штампу в паспорте. Как говорят соседи, уже года три снимал эту квартиру. Есть информация, что он — владелец двух ларьков на Правобережном рынке. Утром проверим. Девка — Алина Вахрушева. Двадцать семь лет. Приехала из Кандалакши, Мурманская область. Род занятий — проституция, секс-эскорт, порноиндустрия. Сожительствовала с Марком Новопашиным, — опер выразительно глянул на Миху, — нашим бывшим доблестным сотрудником, уволенным, если ты помнишь, из органов. Мало тому падучей, так он еще решил СПИД подцепить от этой шлюхи, бля, — Артемьев достал из кармана пачку сигарет, чиркнул одноразовой зажигалкой. — Обоих завалили из девятимиллиметрового калибра. Судя по гильзам — из «макара». Никто ничего не слышал, так что, скорее всего, «сука» была с глушителем. Убийца (или убийцы, пока непонятно) зашел в квартиру, когда черный порол эту Вахрушеву. Замок тут левый, для профи — семечки. Дверь выбил уже Новопашин. Даг что-то услышал, стреманулся, подскочил и получил пулю в шею. В Вахрушеву выстрелили дважды. Наповал. Деньги, ценные вещи не взяли. Я отправил местного околоточного опросить соседей, но, думаю, хрен кто что видел. Сидят по норам, как обычно, и ящик шторят.

— Ясно. Что сам думаешь?

— Думаю, пришли за черным, а дамочка оказалась не в том месте и не в то время. Не повезло. Будем рыть мотивы. Хотя, если бы меня спросили, оформил бы глухарь — и дело с концом.

— Что-то на тебя не похоже, Олегыч.

— Вальнул кто-то двух антисоциальных элементов, делов-то. Черных сейчас как собак нерезаных. Шлюх тоже. Невелика потеря, честное слово.

— Ты страшный человек, Олегыч.

— Это ты меня еще после трехдневного запоя не видел. Кстати, о запоях. Не знаешь, что можно теще на день рождения подарить?

— Домик где-нибудь в Псковской области, чтобы поменьше маячила перед глазами. Там за сто тысяч можно нормальный взять… А где Марк?

— На кухне сидит, если ожил. Припадочный, мать-перемать. Кстати, пока он единственный подозреваемый… Чего смотришь? Может, дело было по-другому? Проводил Вахрушеву в квартиру к Гамидову, сидел под окнами в машине, свечку держал. Ну и взревновал внезапно. Может, услышал, как любовница его под черным кричит… Соседи говорят, шумно у них тут было. Или еще что. Он же на голову больной — кто знает, что он может придумать. Вошел и грохнул их обоих из «плетки». А потом — инсценировка приступа. Или настоящий приступ. Достоевского читал?

— Про отцов и детей который? Давно, в школе… Олегыч, хочешь сказать, что Марка таскал с собой «волыну» да еще — с глушителем? Как-то несерьезно, смешно.

— Несерьезно, — согласился Артемьев, — но не смешно. Ну, это я так, в порядке рабочей версии… На самом деле, думаю, дело в даге. Кстати, нашли у него тут дерьмо. Метод как раз. На раковине стоял — прямо как соль для ванной, целый пакет. Принимал его черный сам или для шкур держал, или там на продажу, хрен поймешь. Вены у него, во всяком случае, чистые. Эксперты сделают анализы крови позднее… — Он помолчал. — Вот еще что… Черному отрезали палец — большой, на правой руке. Уже после смерти. Ни сам палец, ни чем его резали, не нашли. Вот скажи, на хера он кому-то нужен?

Миха удивился:

— Палец отрезали? Зачем? — он вдруг оглянулся, будто тот, кто мог ответить на его вопросы, стоял у него за спиной.

— Ладно, надо идти работать, — сказал пожилой опер.

Он затушил окурок и через открытую входную дверь кинул его на лестницу, где стоял сержант и виднелась пара любопытных лиц то ли понятых, то ли просто обывателей. Артемьев еще раз покачал головой, пробормотал:

— В который раз жалею, что в свое время не поступил в педагогический. Сейчас был бы трудовиком. Или историком. Спал бы по ночам, два месяца отпуска летом, — и он пошел в комнату, откуда слышались голоса.

Миха открыл дверь на кухню, где было холодно из-за открытой форточки. Запах пороха, висевший в квартире, на кухне почти не ощущался. Или он уже привык? Возле старого обеденного стола, застеленного клеенкой — стандартная деталь интерьера недорогой съемной квартиры, — сидел Марк. Выглядел он куклой вуду, в которую воткнули гвоздь.

— Марка, — позвал его Костров.

Новопашин поднял на него глаза — не сразу, а с усилием, будто его взгляд весил центнер.

— Ты как, дружище? — спросил Миха.

Марк не ответил, только произнес:

— Как он прошел мимо меня?

— Кто?

— Убийца. Я же, считай, караулил у подъезда. Отлучился на десять минут — и все. Ее убили…

Он выглядел как человек, затеявший устроить вечеринку, а потом внезапно вспомнивший, что у него нет друзей. Такой же потерянный.

Костров помолчал, потом спросил:

— Приступ был?

— А?

— Спрашиваю: у тебя был приступ?

— Да, был. Несильный.

— Оклемался?

Марк воткнулся взглядом куда-то в грудь Михе.

— Я нормально.

— Вижу, — кивнул Костров.

— Не беспокойся, Костер, — сказал Марк. — Я в порядке.

Миха оперся спиной о древний холодильник, позвоночником ощущая его угол. Ему вспомнилось, как он заплатил за первую ночь Марка с Алькой. Не хватило бы ему тогда денег, наверное, не было бы ничего сейчас.

Ночь, когда они вдвоем уехали из «Реалити-шоу».

Рассчитавшись с «продюсером»-сутенером, Миха остался со строившей ему глазки Хищницей. Назавтра он позвонил Марку и сказал, что на вторую девушку денег не хватило.

— Напился в хлам — чтобы уже не стоял, и не так было обидно — и вернулся домой, — услышал Марк его голос в трубке. — Надеюсь, ты потрахался за двоих, счастливчик. И еще — что девчонка стоила своих денег. Потому что цена у нее, Марка, как у «порша». Пусть даже и подержанного, но все равно…

— Угу, — невнятно произнес Марк.

После короткого диалога он нажал отбой, привлекая к себе Альку-Рокстар, которая лежала в его постели, подперев ладонью голову, и смотрела на него.

Она действительно походила на «порш». Когда он ночью входил в нее, руки девушки блуждали по его телу, касаясь его лица, плеч и гениталий. В том, как она занималась сексом, все было продумано до мелочей, как в хорошем автомобиле, все было… эргономично. Первый (в ту ночь и за долгое время) его оргазм был похож на страшной силы лобовое столкновение с несработавшими эйрбэгами и непристегнутыми ремнями безопасности. Сказалось долгое воздержание Марка. А может, это его алкоголь так гладко лег на фрибейс, которым Алька зарядилась перед своим выступлением в «Реалити-шоу». Некоторое время он лежал, рассыпавшийся на осколки. Потом еще были столкновения — боковое по касательной и вновь лобовое. Настоящий краш-тест. Днем, невыспавшийся, с гудящей головой, он проводил Альку, вызвав ей такси. В какую-то секунду ему захотелось поцеловать ее, но он сдержался, вспомнив, кто перед ним. Ограничился тем, что взял номер телефона.

Марк позвонил ей через пару дней, в течение которых вспоминал их проведенную под стимуляторами ночь. Она ответила, что занята, но уже ближе к вечеру набрала его сама. Сказала, что сможет приехать к нему и остаться до утра.

— Бесплатно, — добавила она, — если накормишь ужином.

Повесив трубку, он ощутил в груди непонятный подъем.

Готовка никогда не была сильной стороной Марка, но он знал несколько секретных рецептов, почерпнутых из кулинарных передач, которые смотрела его бывшая. Варишь макароны (недовариваешь — и получается паста), добавляешь соус из потушенных томатов и кильки, посыпаешь пармезаном (прибалтийским), заправляешь оливковым маслом и бальзамическим уксусом (обе бутылки остались от жены) зеленый салат, огурцы и перец — вот и ужин в итальянском стиле, а ты сам прямо шеф-повар, выписанный с Сицилии.

— Думала, тупо закажешь на дом пиццу, — сказала Алька, накручивая спагетти на вилку, — а ты вон как расстарался.

Марк промолчал и подлил в бокалы белого вина.

— Ты очень красивая, — сказал он девушке.

Та сделала неопределенный жест. Пояснила, наматывая светлую прядь на палец:

— Просто мейкап. Я прямо со съемок к тебе.

— С каких съемок?

— Уверен, что хочешь знать? — внимательно посмотрела она на него.

Марк не был уверен. Пока он ничего не знал, у него оставалась надежда, что съемки, с которых она приехала, — это реклама нижнего белья или парфюма. Или фотосессия для корпоративного календаря какой-нибудь организации. Но он попросил:

— Расскажи.

Информацию о себе выдавала она неохотно, обычно в постели, когда они курили, отдыхая после секса.

Она приехала из Мурманской области, из городка, где умерла или была при смерти вся промышленность, работавшая по плановой экономике. Без блата поступила на бюджетное место в Финэке, после учебы устроилась в коммерческий банк. Скромной зарплаты операциониста с трудом хватало на жизнь и аренду комнаты в большой коммуналке на Четырнадцатой линии Васильевского.

Через несколько месяцев, в которые Алина едва сводила концы с концами, она кинула свою анкету на Мамбу — «хочу найти спонсора» в обмен на «секс на один-два раза». Спонсор появился быстро. Нестарый и даже непротивный коммерсант, имевший жену и четверых детей от двух браков. Они некоторое время встречались на нейтральной территории, потом расстались без претензий.

К тому времени на Алину вышло агентство, предложившее ей работу в эскорте и съемки вполне определенного — сексуального — характера. Поначалу это были эротические фотосессии, перемежавшиеся с видео в жанре «соло», но конкуренция в почти что безобидном сегменте индустрии была ошеломляющая. У Альки создалось ощущение, что каждая вторая девушка, приехавшая в Санкт-Петербург, желала раздеться и выставить на всеобщее обозрение свои прелести. Количество предложений серьезно сказывалось на гонорарах. Как источник дополнительного дохода такая работа прокатывала, но накопить с ее помощью на свои личные квадраты в этом городе было нереально. Служба эскорта в этом отношении оказалась даже более денежным местом. И, когда поступило предложение от «Sineplex», Алька почти не раздумывала. В конечном счете, это не так уж сильно отличалось от того, чем она занималась в сопровождении — во всяком случае, поначалу. Питерский филиал американской порностудии «Sineplex» был мутной конторкой, но «модель-релизы» и контракты соблюдались безукоризненно. Возглавляли филиал два бисексуала средних лет. До этого таких «голубых» Алина не видела. Суровые, как зимняя рыбалка, и матерые, как классические гангстеры времен сухого закона, без всяких сюсюканий и жеманных манер, парни, не взирая на свою ориентацию, одновременно трудились главными факерами филиала, и, так или иначе, все девушки, работающие на «Sineplex», проходили через них. Контент состоял из красивых русских моделей. Тэги: group sex, anal, DP. Платили хорошо, но деньги приходилось отрабатывать. Никакой тебе расслабухи большинства тин-студий, когда можно спокойно лежать на спине, раскинув ноги, и подшучивать над мальчиками, у которых от волнения эрекция опадала, как листья в осеннем Павловском парке. Все было очень серьезно и реально, и, когда гомосексуалисты затеяли новый хардкоровый партнер-проект, Алина ушла от них после двух лет совместной работы в «Sineplex». Под псевдонимом Rockstar она оставалась в базах eurobabeindex.com, несколько раз летала на съемки в Чехию, но в основном занималась продажной любовью.

Что между ними было, Марк так и не понял. В отдельных жизненных вопросах Алька выступала расчетливой беспринципной сукой, и долгое время Марк считал, что она собирается как-нибудь его использовать. Но как можно использовать бывшего копа, к которому после многолетней ремиссии вернулась эпилепсия? Что с него взять? Даже квартира в микрорайоне, граничащем с промзоной, была, по сути, не его. Жалела Алька его? Влюбилась? Через неделю после их знакомства в «Реалити-шоу» она, оставив за собой съемную жилплощадь на Черной речке, переехала к Марку, захватив с собой свой медленный ноутбук, который называла «пенсионером», лицензионные компакт-диски «Massive Attack» и «Portishead» и полтора десятка потрепанных книг в мягких обложках. Готовили по очереди. Марк — блюда попроще: пасту и овощное рагу, Алька — мясо с брусничным соусом и запеченную рыбу. Ходили в кино, много гуляли, держась за руки, разговаривая и смеясь. Романтика. А иногда, перед сексом, Алька ставила на ноуте ролики «Sineplex» со своим участием. Насколько это было нормально? Никто бы из них не сказал. Но заводило это обоих, и они трахались как ураган. Алька первая стала называть их отношения «фак стори». После оргазма курили, стряхивая пепел в пепельницу, стоявшую у Марка на груди.

— Я закурила в шестнадцать, — сказала Алька однажды. — Когда увидела в «Криминальном чтиве», как круто курит Ума Турман.

В те ночи, когда Марк оставался один, как поломанный поезд в депо, он залипал перед телевизором. Автоматически переключал каналы, не задерживаясь надолго ни на одном, пытался дождаться Альку. Сделать это получалось не всегда. Пару раз она приезжала через день. Он ничего у нее не спрашивал. Алька валялась на кровати, прячась от его взглядов за занавеской своих вьющихся волос, перечитывая Ле Карре, а когда Марк к ней притрагивался, морщилась и называла его ледяные пальцы (почему-то в такие моменты они всегда были ледяными) шпионами, пришедшими с холода.

Умолчав хозяину о причине его отставки из полиции, Алька помогла Марку устроиться в свое эскорт-агентство — водителем и охранником. Он возил ее и еще пять-шесть девушек на вызовы. Свои отношения они старались не афишировать, но все быстро всплыло. Однажды, когда Марк вез Альку с ее товаркой на очередной адрес, вторая девушка вдруг заметила:

— Смотрю я на вас и ничего не понимаю. Как вы живете-то друг с другом?

Марк промолчал и увидел, как в зеркале заднего вида Алька пожала плечами.

— Он — просто вылитая копия Гая Пирса, моего любимого актера.

Кто такой Гай Пирс, Марк не знал. Когда он спросил, Алька показала ему фильм «Memento», где тот играл главную роль. Особого сходства с собой Марк не заметил. А кино ему не понравилось.

Они с Михой стояли в пустынном дворе и смотрели, как тела грузят в «труповозку». Санитары, молодые парни, в процессе погрузки обсуждали начальство. Марку вдруг захотелось отобрать у Михи его табельное оружие и начать стрелять по санитарам.

— Ты сейчас куда? — посмотрел Костров на друга.

— Не знаю, — ответил тот.

— Марка, двигай домой, — Костров взял его за плечо. — Самое лучшее для тебя сейчас.

— Хорошо.

Костров посмотрел, как Марк садится в «бэху», нагнулся к окну, спросил:

— Доедешь? Или отвезти тебя?

— Спасибо, я сам.

— Ты давай держись.

Марк кивнул, завел машину, стал разворачиваться. Он уже знал, что делать. Отъехав, набрал в телефоне нужный номер. Ответили почти сразу:

— Что-то ты долго, — вкрадчивый голос был похож на шуршание газеты. — Подъезжай, дело есть. Я на месте, в «Файере», — и повесили трубку.

В голове висели остатки тумана, возникшего перед самым припадком, и Марк вел машину медленно. Двигался в правом ряду. Минуты через три он заметил сзади свет фар. Кто-то ехал за ним. Подпустив преследователя поближе, Марк узнал Михин «Мицубиси-Лансер». Провожает. Следит, чтобы он ехал домой.

Марк надавил на газ. Оторвался. Скинул скорость только перед Володарским мостом, где его с ревом обогнали два мотоциклиста. Пересек Неву, и, когда вырулил на полупустой проспект Славы, план дальнейших действий окончательно оформился в голове.

Свернув под Сортировочный мост, Марк заехал на неприметную заправку. Четыре колонки, на двух из которых отодраны пистолеты. Горящие лампами дневного света окна призаправочной кафешки «24 часа». Марк остановился возле павильона.

Внутри было чисто и пахло цитрусовым освежителем воздуха. Яркий свет заставил на несколько мгновений зажмуриться.

Служащий за стойкой из белого пластика был похож на недавнего сидельца. Пристальный взгляд в глаза, короткий ежик рано начавших седеть волос, синие наколки воровских перстней на пальцах, до черноты заваренный чай в кружке, тесная черная футболка с надписью: «Спаси и сохрани моих родителей». Где-то под стойкой — ствол, это уж наверняка. Вопрос в бесцветных глазах сменяется узнаванием, последовал легкий кивок головы. Марк махнул рукой и подошел к сидящему за одним из трех столиков человеку.

Барыга, у которого Алька брала фрибейс. Называла его профессиональным медикаментом. Употребляла нечасто, но иногда устраивала себе выходные, забивая все поры тела наркотиками. Марк время от времени присоединялся к ней — просто для того, чтобы ей меньше досталось. Прозвище барыги Дарджилинг казалось странным — дилер пил только кофе. Или он любил Индию? Курчавые волосы, загорелое лицо, «тоннель» в правом ухе, военного покроя куртка и штаны карго с, кажется, миллионом карманов — этим всем Дарджилинг походил на растамана. Увидев Марка, он отложил видавший виды планшет с затыканным жирными пальцами экраном, отодвинул тарелку с недоеденным сэндвичем с красной рыбой. На бутерброде остался след от зубов, вытянутый, как укус волка.

— Здорово, мужик! — Дарджилинг протянул руку с тусклыми серебряными перстнями на пальцах. — Как сам? Решили с Алькой затариться?

— Нет, — Марк присел напротив, думая о том, что всего десять месяцев назад он бы приложил Дарджилинга лицом об стол и передал коллегам из Госнаркоконтроля.

Барыга, будто прочитав мысли Марка, задергался, заерзал. За спиной у Новопашина бывший зэк за стойкой сделал какое-то движение. Марк не стал оглядываться.

— Не нервничай, все в порядке, — сказал он. — Хочу взять грамм дорогого.

Дарджилинг подал знак тому, что был за стойкой, громко сказал:

— Сема, приготовь кофейку, — и Марку: — Решил немного оторваться по-взрослому? Правильно. Сейчас все будет, мужик. Товар — высший сорт, просто пушка. Тема прямо из печки, недавно доставили…

Зная, чего они стоят, Марк пропустил мимо ушей обычные прихваты драгдилера, вещавшего, что его орех — стопроцентно колумбийский, ну так, разве что в Амстердаме немного разбодяжили спидáми, но там сделали это не от жадности, а чтобы кайф был лучше и дольше, сам увидишь, мужик. Говорят, сама нидерландская королева, вроде как любительница снифа, долбит такой же, чуешь?

Марк не стал говорить Дарджилингу, что Беатрикс, королеве Нидерландов, больше семидесяти лет и вряд ли она торчит на кокаине, который мутят на какой-нибудь питерской квартире. Еще обидится. Марк просто заплатил барыге, подошел к стойке и получил от бывшего сидельца пакет с порошком.

— Эй, как у Альки дела? — спросил за спиной у Марка барыга. — Нарыл тут один ролик. С ней и еще с одной девахой. Чуть руку себе не стер, пока смотрел. «Firstanalquest», пять долларов за просмотр пришлось сайту отвалить, суки жадные. Но там у нее и вправду квест. — Дарджилинг рассмеялся неожиданным визгливым смехом. — Ты-то еще не начал сниматься в их кино? А что — и удовольствие, и деньги в семейный бюджет. Привет ей передавай! Пусть заезжает.

В машине Марк включил свет, высыпал снег на опускающийся подлокотник, попавшейся под руку пластиковой дисконтной картой заправок «ПТК» раздробил комочки, сделал дорожку и через свернутую сторублевую купюру втянул в нос порошок. Слизистую обожгло так, словно в этом и заключался весь интерес наркобаронов и пушеров, через которых эта порция порченного амфетамином кокса дошла до Марка.

— Откуда он здесь взялся?

— Кто-то забыл, наверное, слушай.

— Забыл? — Жека посмотрел на Эргаша. — Как зонт в транспорте, ты про это, что ли?

— Эй, Жека-джан. Что зонт? Ну, есть у тебя зонт, а тут солнце светит — и что толку в твоем зонте? Только мешается под рукой. А дождь полился, ну, пришел домой, голову тряпкой вытер, штаны-куртку высушил — вот и все, да? Зачем вообще тебе зонт? Он же на поле, как хлопок, не растет, да? Надо покупать, деньги тратить. А ты в следующий раз будь хитрым, как Алдар Косе, и на эти деньги лучше пашмак купи, скушай и меня вспомни — ай, Эргаш-джан, научил, молодец!..

— Он точно мертвый? Вы проверяли? — перебил россказни молодого узбека Жека.

— Эй, мертвый. Что проверять? Дырка в нем, большая такая. И холодный — как мороженое или пингвин на Северном полюсе, слушай, смотрел тут про них…

Жека вздохнул.

— Ладно, Эргаш, потом про пингвинов. Где Темир?

— Сейчас будет, я ему уже звонил… Пойду чайнику горячо сделаю, да? Темир сказал, что ты кофе не успел попить, да?

Жека вспомнил, как он что-то сумбурно говорил Насте, придумывая срочную причину для своего бегства, и какой удивленный у нее был взгляд.

— Позвоню завтра, — пообещал он на прощание.

Настя не ответила — только махнула рукой и уклонилась от его рыцарского поцелуя в щечку.

По шаткой металлической лестнице Эргаш поднялся на второй этаж и скрылся за дверью. Жека остался возле угнанного вечером «лексуса», в открытом багажнике которого лежал труп. Это был — именно что был — невысокий кавказец лет сорока пяти или старше, свернувшийся в багажнике с прижатыми к груди коленями. Смуглое лицо с щетиной на подбородке виднелось лишь наполовину. По застывшему на нем умиротворенному выражению и по позе эмбриона, в которой лежал кавказец, у Жеки создалось ощущение, что мертвецу хорошо и лучше бы его не трогали вообще.

— Проблема, Жека-джан, — сказал неслышно подошедший со спины (Жека вздрогнул и обернулся) Темир. — Не пугайся, дорогой… Надо от него избавиться.

— Как избавиться? — спросил Жека.

— Я не знаю как, — пожал плечами Темир. — Выкинуть на свалку, закопать, скормить собакам. Знаешь, какие тут псы бродят, мигом съедят… В общем, как сам захочешь.

Как сам захочешь… Полчаса назад Жека, сытый и довольный жизнью, собирался идти в гости к красивой девушке, пить кофе на ночь глядя — что бы под этим ни подразумевалось. И вдруг он стоит в грязном кирпичном, провонявшем пловом и соляркой боксе и слушает варианты избавления от тела убитого человека, которые на-гора выдает бывший инженер-электрик муйнакского консервного завода (это там, где пестицидные бури над высохшим дном Арала и ржавеющие в песках корабли).

— Амиго, вы же мне поможете? — заволновался Жека.

Последнее, чего ему сейчас не хватало, — в одиночку волохаться с мертвым телом. Как он вообще прилип на это? Как оказался труп в багажнике «лексуса»? И почему это Жекины проблемы? Он, что ли, его туда положил?

До Аббаса было не дозвониться, его номер не отвечал.

— Помогу, Жека, — погладил бороду пожилой узбек. — Тут есть токарный цех, видел? Там работает Ульмар-ака. Он — уборщик, у него есть ключи от помещения. Мы с ним из одного махалля. Я сейчас позвоню, он отопрет цех, включит электричество. Подвезешь туда этого, — Темир кивнул на тело. — Ульмар покажет, как пользоваться гильотиной. Станок такой, металл режет. Порубишь тело на куски, будет легче спрятать. Ульмар потом все уберет. А с деньгами разберемся потом.

Решение элегантное, как сумо. Сглотнув подступивший к горлу комок, Жека ошалело уставился на Темира.

«И когда пилой режут горло собаке, не морщься…»

— Я не смогу разрубить его, Темир. Это же человек.

— Ну, если так, вези в полицию. Там у тебя его заберут, гарантирую. Только про нас никому не говори.

Это он так шутит? Лицо бригадира не выдавало никаких эмоций. Он что, серьезно? Серьезно?

Жека потер ладонью вспотевший лоб.

— Пойдем лучше чаю выпьем, — Темир взял Жеку за плечо. — Успокоишься, голова прояснится. Мысли придут в порядок. Пойдем.

Они поднялись наверх. Каморка в восемь — десять квадратных метров выглядела так, будто туда въехала шайка молодых дизайнеров или музыкантов, в несколько слоев покрыла кирпичные пол, стены и потолок светло-голубой краской, перемежая ее с антибактериальной защитой, повесила светильники «хэнд мэйд» из того, что было, а потом съехала, оставив следующим обитателям неистребимый запах готовящейся еды. Замызганная электроплитка и когда-то белый электрочайник с отпечатками грязных ладоней на ручке были уже узбекскими артефактами.

«Путешествуя в Азии, ночуя в чужих домах, в избах, банях, лабазах — бревенчатых теремах, чьи копченые стекла держат простор в узде, укрывайся тулупом и норови везде лечь головой в угол, ибо в углу трудней взмахнуть — притом в темноте — топором над ней, отяжелевшей от давеча выпитого, и аккурат зарубить тебя насмерть. Вписывай круг в квадрат…»

Регулярно работая со смуглокожими коллегами, волей-неволей выучишь «Назидание» наизусть.

У стола сидел Эргаш и разговаривал с открытым ноутбуком. Шифр его беглой речи на узбекском перемежался частыми компьютерными терминами. С другой стороны скайпа сквозь звонкий аудионасвай суфийской музыки отвечал другой узбек, ровесник Эргаша. Средние века вновь встретились с высокими технологиями.

Отодвинув Эргаша на угол стола, Жека с Темиром пили горячий зеленый чай. Не ощущая вкуса, обжигая язык и нёбо, Жека глотал напиток и глядел, как раскручиваются и раскручиваются в стеклянном чайнике заваренные уже в третий раз чайные листья. На глаза ему попался свернутый в углу молитвенный коврик. Подумалось, что если найти такой же, но большой, то можно закатать труп в ковер и выбросить. Как, интересно, отнесется к такому раскладу их Аллах?

Жеку озарило. Есть у него один знакомый татарин. Мусульманин, умеющий договариваться с Аллахом, потому что водку пьет как воду, а от шашлыков за уши не оттянешь. Олег Батяня. Найдя в айфоне нужный номер, нажал вызов.

— Алло? — услышал Жека вальяжный басовитый голос, пробивающийся через женский визгливый смех, шум посуды и другие звонкие звуки жизни. — Женек, ты, что ли?

— Олег, привет. Помощь нужна.

— А что надо-то?

— Тут это… Человек образовался вдруг неожиданно.

— Что за человек?

— Олег… Как бы сказать… Не по телефону бы… Ну, мертвый человек.

— Да ладно! Сбил кого?

— Нет, случайно нашел. Да точно, блин! Случайно.

— Случайно, — хмыкнул Олег, официально работавший ландшафтным дизайнером на Северном кладбище. — Ничего себе у тебя находки. Я вот один раз «Нокиа 3310» нашел, да и та с экраном разбитым. Сто лет назад было. А ты — сразу труп. И что надо от меня?

— Можно у тебя на кладбище похоронить? Тайком.

Батяня, на секунду задумавшись, спросил:

— А как же оркестр? Венки?

— Олега, блин, завязывай шутить!

— Понял. Не вопрос, зароем, Женек. Подселим к кому-нибудь в свежую могилу. В тесноте да не в обиде, верно? — Олег засмеялся. — Подвози завтра к вечеру.

— Завтра? Батяня, я думал, этой ночью замутим.

— Нет, Женек, это ты плохо думал. Я даже не в городе сейчас. На даче у друга синячу, вливаюсь в социум, отдыхаю от покойничков. Так что только завтра, извини.

— Завтра — поздно.

— Женек, да выкинь ты жмура за гаражами. И всего делов-то. Чего ты прямо как маленький? Или подожди, может, его кто-то просто потерял. Сейчас даст объявление по телевизору. Вознаграждение получишь — приходи. Бухнем… — Олег заржал над своей пьяной шуткой. — Ладно, мне пора. Если что, звони завтра. Только, ну ты понял, не с самого утра.

Жека убрал айфон в карман.

— У вас на территории можно его зарыть? — посмотрел Жека на Темира.

— Нет, — покачал головой тот. — Тут же люди живут, дети играют-гуляют. Вывези с «Треугольника», брось в Обводный канал.

— А если охрана попросит открыть багажник?

— Не попросит. Они тут сытые, ленивые. Ну а если попросят, одним телом больше — одним меньше, — Темир улыбнулся в бороду и встал, чтобы налить себе еще одну — наверно, десятую по счету — чашку чая.

Жека разозлился. Кругом одни остряки и юмористы. Сказал с досадой:

— Темир, тут серьезное дело, а ты веселишься, будто я тут клоун с дрессированными шариками… Твой племянник поможет?

Темир повернулся к Эргашу, что-то коротко произнес по-узбекски. Тот закивал, сказал скайпу: «Хайр!» — и закрыл ноутбук.

Жека спросил у бригадира:

— Где ключи от «лексуса»?

— Извини, Жека-джан. Ключи дать не могу. «Лексик» уже не твой. Я сказал Аббасу, что он у нас. Теперь я за него отвечаю. Его заберут завтра. А вдруг с ним сейчас что случится? Схватят тебя, к примеру.

Жека подумал, что это — самый вероятный конец истории.

— И что мне делать?

— А никаких проблем. Перегружай в свой «опель».

Твою же мать.

Спускаясь на первый этаж бокса, Жека думал о том, как получилось, что в багажнике машины, которую он должен был угнать в определенный день и час, лежал труп. Знал об этом Аббас? Или это — совпадение? Не смешно. Тогда что он, Жека, тут делает? Сваливать надо… Как бы там ни было, утром он позвонит Аббасу, все выяснит. Возможно.

Загнав «опель» в бокс, он поставил машину рядом с «лексусом». Эргаш открыл багажник «немца». Жека подошел и снова увидел тело кавказца. Глаз на той половине лица, которую можно было видеть, приоткрылся, отчего мертвец выглядел еще и печальным. Нет, не нравилось ему там. Эргаш бесцеремонно потянул труп за ноги и вопросительно взглянул на Жеку.

— Ну же, Жека-джан. Одна рука хлопкá не сделает. Хватай-тащи, да?

Жека заставил себя прикоснуться к кистям кавказца. Они были прохладными и твердыми как шар в боулинге. Чтобы не трогать их, Жека схватился за рукава куртки убитого, с усилием потянул. Вдвоем они кое-как вытащили труп из багажника «лексуса».

Господи, бля, Иисусе. И это Эргаш назвал дыркой? Живот мертвеца был вспорот от грудной клетки до паха. Через прореху на рубашке и сквозь разошедшиеся мягкие ткани Жека увидел что-то темно-красное, отливающее блестящей синевой. Так выглядит, если ее потрясти перед тем как открыть, банка со взятыми на рыбалку червями. И даже, как черви, шевельнулось что-то внутри. К Жекиному горлу взметнулась муть. Кавказец был невысоким и худым, но очень тяжелым. Когда, кряхтя от взятого веса, его подтащили к «опелю», Жека не сумел удержать тело, выпустив сначала один рукав, через секунду — второй. Мертвый кавказец с противным чмокающим стуком ударился головой о бетонный пол. В ране на животе что-то всхлипнуло. Жеку чуть не вытошнило съеденным в «Олдбое» (как это давно было!) мачете-стейком. Он отвернулся, переводя дух. Вот бы Настя его увидела.

Эргаш, бросив ноги убитого, присел над ними.

— Ботинки какие! — восхищенно потрогал он светлые кожаные мокасины, надетые на ноги кавказца. — Тебе не нужны?

— Хочешь их забрать? — спросил Жека.

— Слушай, он ведь ходить уже не будет, да? Зачем хорошим вещам пропадать? Халат — того, кто его надел, конь — того, кто на него сел… Эй, что такое? Никак не снять. Помоги, Жека-джан.

«В Азии сапоги — первое, что крадут…»

— Пошел ты к черту.

— Зачем говоришь так, да? Ты, наверное, сам хотел ботинки забрать? Хитрый ты, Жека-джан. Шайтан, да? У тебя ведь есть, а я брату в Душанбе отвезу, не скажу, где взял, он рад будет… Не слезают. Сейчас отвертку возьму, поддену.

Сверху раздался громкий голос Темира, по-узбекски заругавшегося на своего племянника.

— Вах, не повезло! — покачал головой Эргаш. — Хватай-тащи, Жека.

Они подняли тело и перекинули его в багажник «астры». Мимо просвистела мертвая рука с волосатым запястьем, чуть не ударив Жеку по лицу. Эргаш принялся сноровисто приминать труп, чтобы багажник закрылся.

— Эй, какой маленький у тебя багажник, Жека-джан… А если бы Майкла Джордана грузили? Который баскетболист, да? На крыше бы везли, да? — узбек засмеялся, довольный своей шуткой.

— Нужен груз, Эргаш. Тело утопить. И веревка.

— Слушай, сейчас все найдем, — кивнул узбек и скрылся в подсобке. — Держи, Жека! — кинул ему моток стальной проволоки.

Потом, сопя, вытащил древний осциллограф.

— А это что?

— Груз, слушай, сам же просил. Давно стоит, выкинуть жалко было. Теперь пригодился, да? Ну и выкину вроде как. Два зайца в одном яйце, слушай. Не беспокойся, Жека. Утонет как водолаз-скалолаз, да? Отойди скорее уже! Тяжело!

Эргаш опустил ящик осциллографа на грудь кавказца, покачал головой, прокомментировав: «Не поместится, да?», и передвинул его на лицо.

— Ты что делаешь?

— Эй, а что? Ему не больно все равно, да? — Эргаш хлопнул крышкой багажника. — Вот!

— Едем? — спросил Жека.

— Подожди пять минут, — попросил Эргаш. — Переоденусь, разрешение на работу возьму там, документы.

— Зачем?

— Без документов милиция сразу забирает, да?

— А так не заберет? С трупом?

— Ну, денег дадим им…

— Денег? — Жека почти безучастно смотрел на полного сил Эргаша. — У меня столько нет.

— А сколько у тебя есть? — заинтересовался узбек.

— Тебе зачем?

— Для дела, да? Слушай, Жека-джан. Мы тут с другом стартапчик хотим заделать. Вложи в нас свои деньги.

— Стартапчик? Блин, Эргаш… Мне вот интересно, тебя совсем не напрягает эта канитель?

— А чего? Не мы же замесили его, да? Зачем нервничать? Насилие — это камень, брошенный в воду, да? От него круги расходятся, волны — так ты не греби, а качайся на этих волнах. Так — плюх-плюх.

— Ты, бля, еще серфингом займись, — сказал Жека и сел в машину. — Ментам что будешь говорить, когда повяжут с трупом? Про волны?.. Поехали.

Скверная история. Откуда же взялся этот кавказец? Кто убил его? И каким боком он, Жека, влип во все это? Кофеиновый барьер (три чашки зеленого чая, выпитые с Темиром) между ним и реальным миром не давал сосредоточиться, мысли скакали, путались и обрывались.

— Не ругайся, Жека-джан! Сейчас, только в хожатхону схожу. А то… Как это по-русски? Полный член воды.

Узбек открыл ворота бокса. Жека выехал на улицу, где было темно и, кажется, холодно. Притормозил, ожидая Эргаша. Тот отошел за угол и пристроился к стене. Хожатхона, покачал головой Жека.

Медленно, освещая фарами выбоины, они подъехали к шлагбауму. Из будки появился охранник.

— Не спится? — зевая, спросил он.

— Да, мы совы вроде как. Ночью гуляем, потом дрыхнем до обеда, — ответил Жека.

— В дырке в дереве дрыхнем, ага, — громко добавил Эргаш. — Хры-хры, да?

— Сигаретки не найдется, совы?

— Не курю, — ответил Жека.

— Насвай будешь? — перегнулся через Жеку Эргаш.

— Нет, сам жуй, — страж сплюнул и поинтересовался. — А в багажнике что?

Жека встретился взглядом с сонными глазами охранника.

— Труп, — сказал он. — Будешь смотреть?

Эргаш рядом шумно выдохнул.

— А чего его смотреть? — махнул рукой страж. — Накладная есть? Значит, все в порядке…

Жека тронулся под не до конца поднятый шлагбаум.

— А пропуск? — напомнил охранник.

Эргаш снова нагнулся к окну водителя.

— Вот пропуск, — сказал он, протягивая бумажный квиток с печатью. — ООО «Винтик-Шпунтик».

— А ты кто? — спросил охранник, принимая пропуск. — Винтик или Шпунтик?

— Я Эргаш, да? А «Винтик-Шпунтик» — это автосервис…

Охранник махнул рукой:

— Проезжайте.

Жека выкатил на набережную.

— Ты зачем ему сказал, что мы труп везем? — повернулся к нему Эргаш.

— Чтобы нас пропустили. Это называется сарказм, — ответил Жека.

— Эй, слушай, я знаю сарказм. Дедушка из Коканда умер от сарказма. Плохая болячка, да?

— Вроде того… Куда ехать?

— Вперед метров двести, там будет мостик такой. Сбросим с него.

У мостика Жека затормозил, включил аварийку, они с Эргашем вышли из машины. Тишина. Луна, наполненная дрожащим серебристым цветом. Зловещие темные силуэты промышленных зданий с обеих сторон Обводного. Кровавый отблеск моргающих аварийных огней «опеля». Не хватало лишь каркающих во тьме воронов.

«Бойся широкой скулы, включая луну, рябой кожи щеки…»

Вдвоем вытащили осциллограф из багажника и доволокли до моста.

— Тяжелый какой…

Внизу, на поверхности черной воды, Жека увидел какое-то движение.

— Эй, кто там, да?

Ответом на вопрос Эргаша раздался звук, похожий на дабстеповую «пилу».

— Утки, да? Жека-джан, может, поймаем, у нас пожарим с яблоками, да?

— Где ты сейчас яблоки возьмешь?

— До «Ленты» сгоняем, слушай. Одна нога здесь, другая — тоже здесь.

Жека вздохнул. Вернуться к «опелю», выкинуть труп из багажника прямо на проезжую часть и дать по газам. Пусть хоть утку с яблоками жарит, хоть труп с черносливом по-бургундски.

Послышался приближающийся шум. По другой стороне набережной со стороны Балтийского вокзала пролетела тачка с прогоревшим глушителем.

— Э, шайтан громкий, да? Всех уток распугал! Ладно, завтра приду. Наловлю.

Проводив взглядом габаритные огни, Жека посмотрел на Эргаша.

— Пойдем, дружище.

Рукав куртки убитого, за который его Жека вытаскивал из «лексуса», видимо, при перегрузке из багажника в багажник испачкался в запекшейся крови. Прикасаться к нему Жека не хотел. Сделав над собой усилие, он взялся было за руки мертвого человека, но тут же удивленно отпрянул. Что-то было не так у него с левой рукой. Жека пригляделся. На руке кавказца отсутствовал палец. Вместо мизинца — обрубок в фалангу.

— Ты, что ли, вместе с кольцом каким отрезал? — повернулся Жека к Эргашу.

Тот затряс, замотал головой и предположил:

— Может, у него всегда было четыре пальца. Давно.

— Да, точно, как у Симпсонов, — кивнул Жека, продолжая разглядывать руку кавказца. Кажется, мизинец потерян им давно. — Ладно, вытаскиваем. Пальцем больше — пальцем меньше.

Операция по извлечению тела из машины заняла три минуты. Кряхтя, Эргаш проговорил:

— Ох, нелегкая это работа — из болота тащить бегемота. А интересно, бегемот вкусный? Ты не знаешь, Жека-джан?

— Ты не ужинал?

— Зачем не ужинал? Плов съел, перед тем как ты приехал. Но батыр всегда кушать может.

Они опустили труп на середине моста. Жека свел ноги мертвеца вместе, а Эргаш принялся обматывать их проволокой.

— Как мы перекинем его через ограждение вместе с осциллографом? — спросил Жека. — Не поднимем ведь.

— Эй, сейчас увидишь.

Неуклюже перевесили тело через перила моста. Ноги с одной стороны, торс — с другой.

— Теперь давай осциллограф, Жека-джан.

Жека нагнулся за осциллографом и клетками кожи ощутил внезапное движение. Обернулся, но было поздно. Труп кавказца соскользнул с ограждения и полетел вниз. Раздался всплеск воды.

— Бля, упустили! — выругался Жека.

— Сейчас попробуем попасть в него этой штукой, — произнес Эргаш, ставя осциллограф на место, где только что висел кавказец. — Может, утонет тогда, да?

Жека не успел возразить, как узбек толкнул ящик осциллографа с моста.

Всплеск от его падения в воду. Испуганное кряканье уток.

— Не попал, кажется, да? Жека, вернемся на «Треугольник». У меня есть еще старые аккумуляторы, сдать хотел. Привезем и кинем их.

— Ты «морской бой» тут устроить хочешь?

— Жека, не ругайся, да?

— А этот так и будет плавать?

— В реку унесет или рыбы съедят.

— Какие тут рыбы?

— Ну, я не знаю, да? Караси какие-нибудь. Можно в Яндексе спросить. Доставай айфон, да? Карасей наловим, со сметаной пожарим…

Жека молчит, прикидывая, сколько его отпечатков и этих… микроволокон, да?.. осталось на трупе. «Ну и денек», — думает он, дрожащими руками цепляясь за перила моста, чтобы не упасть самому следом за выпотрошенным трупом и осциллографом.

Его чувства обострены до предела, остро заточены кокаиновым приходом. Реакция и периферийное зрение — как у пилота F1. Мысли в голове — обо всем сразу. Запиши их — и можно будет отхватить Нобелевскую премию. Сердце бьется в конвульсиях — зверь, на последнем дыхании забравшийся в нору грудной клетки, чтобы там умереть. Рвущийся из штанов пенис превращен наркотической эрекцией в еще одну ручку переключения передач.

Ощущение потери куда-то спряталось, или он оторвался от него, когда стартовал с той заправки под мостом. Чувство вины — теперь это просто кусочки серого вещества в его черепе.

Марк облизывает губы сухим языком, сглатывает комок в горле. Жажда, будто он неделю не пил. Хотя бы глоток воды…

Он проносится мимо сетевого суши-бара и кафешки «Капучино в Купчино». За большими окнами — посетители (кофе в такой час?) и повернутые большими экранами на улицу ЖК-телевизоры. Наверное, для того, чтобы местные бездомные могли собраться снаружи и посмотреть «Fashion TV».

Со Славы Марк сворачивает на Бухарестскую. Две минуты — и вот он, клуб «Firewall». Филиал ада, если Марка кто-то спросит. Приложи ухо к асфальту Альпийского переулка — и сквозь уханье басов услышишь приближающийся гул копыт. Всадники Апокалипсиса.

Марк паркуется в квартале за клубом под окнами многоэтажки, неосторожно вставшей прямо у проезжей части. Пешком доходит до «Firewall», проскальзывает под висящей над входом черной с аэрографическими языками пламени «победой» и видит двоих охранников, один из которых кивком головы направляет его к окошку кассы. Марк приподнимает руки вверх и произносит:

— Я к Драгану, парни. По делам.

Охранник, посылавший его к кассе, узнает имя, отворачивается, быстро, двумя фразами решает вопрос по рации и спрашивает у Марка:

— Знаешь, где он?

— Да, найду.

Мимо афиши состоявшегося мероприятия «Цой жив!» Марк попадает в большое помещение, декорированное мотоциклами вроде старенькой «хонды» или «Урала». «Зал рок-н-ролльной славы», как он тут называется.

Дым коромыслом. Сцена пустая, на танцполе под «Секрет» отплясывает толпа. Взгляд Марка выхватывает странных персонажей. Похожая на кузнечика тощая девица с маракасами в руках. Тип в деловом костюме, из-под которого видна тельняшка. Боров в расстегнутой рубашке, обнажившей волосатое брюхо. Все столики заняты. К барной стойке длинные хвосты стоящих за алкоголем людей. Пролезть мимо них — героический поступок, но Марк сейчас не в том состоянии, чтобы зависать в очереди. Он проталкивается к стойке и, на мгновение опережая худого очкарика, говорит бармену — унылого вида парню в темно-синей фирменной футболке:

— Одну «колу», пожалуйста.

Бармен кивает, поворачивается к холодильнику у себя за спиной и достает банку кока-колы. С шипением открывает ее.

— Лед нужен? — спрашивает он.

— Да.

— Лед платный, — предупреждает бармен, кидает в высокий стакан три кубика льда и наливает поверх них пенящуюся коричневую жидкость.

Очкарик, перед которым Марк пролез, молчит, но стоящая за ним блонда-малолетка, которой давно пора спать — завтра в школу, начинает выступать.

— Эй, тебя тут не было. Чего лезешь без очереди?

Марк с трудом улыбается. Мышцы занемели, будто ему сделали пересадку от лица Сильвестра Сталлоне.

— Извини. В аэропорт тороплюсь, бабушка прилетает, надо встретить.

Неудачная шутка не срабатывает. Блонда, фэйс которой выглядит стремной маской из-за слоя косметики, толкает его рукой в грудь.

— Ты, бля! — громко произносит она в духе «Дома-2». — Самый умный? — и обещает: — Сейчас с тобой разберутся!

Бросает свою очередь и, оглядываясь, уходит к столикам. Очкарик старательно прячет злорадную ухмылку, бармен в ожидании бесплатного зрелища не спеша отсчитывает сдачу с крупной купюры. Марк в несколько длинных восхитительных глотков осушает стакан, морщится от ударивших в нос газов, засасывает со дна в рот пару кубиков льда, сгребает в карман сдачу и отваливает от стойки. Огибает танцующую толпу, подходит к неприметной двери с табличкой «Только для персонала», набирает несложный код и оказывается в длинном как кишка коридоре, тускло освещенном редкими лампами. Как только дверь за Марком захлопывается, со стороны танцпола в нее стучат кулаком. Неразборчивый возглас, и в дверь начинают бить ногами. Не обращая на это внимания, Марк идет по коридору. С каждым его шагом музыка и удары в дверь становятся тише и пропадают, когда он сворачивает в совсем узкий боковой проход.

У него возникает неприятное чувство, будто стены сжимаются. В трубах, идущих по потолку, шумит вода. Лед стремительно тает во рту. Коридор длинный, Марку кажется, что он уже в другом здании. Перед ним возникает металлическая лестница вроде корабельной. Марк вбегает наверх, не касаясь руками перил, и оказывается в небольшом помещении, где два здоровых охранника развалились в разномастных мягких креслах и смотрят в мониторы, куда приходит изображение с установленных в клубе видеокамер. Мельком Марк замечает на одном из мониторов вид изнутри кабинки туалета. Охранники хотят что-то спросить у Марка, но на мониторе в кабинку рывками, как космонавт, заходит девушка и начинает расстегивать джинсы. Внимание охранников тут же переключается на нее, и они машут руками:

— Проходи, тебя ждут.

За дверью полсотни квадратных метров, наполненных ионизированным воздухом. Приглушенный свет, климат-контроль, экзотические широколистные растения в кадках. Хозяин — этакий агрессивный «зеленый», помешанный на экологии, биопродуктах и чистом воздухе, все это — в условиях шестимиллионного мегаполиса. Посреди комнаты друг против друга стоят два эргономичных дивана, мягкие спинки которых сделаны из прозрачного материала. Какого именно, сказать трудно. Марк знает только, что девиз фирмы, изготовившей диваны: «No waste». Между диванами — стеклянный столик, уставленный бутылками и пакетами с чипсами, на краю лежит журнал с голыми красотками.

В комнате двое — каждый сидит на своем диване — смотрят по телевизору с диагональю, как размах крыльев сверхзвукового истребителя, «Подводную одиссею команды Кусто» или что-то вроде этого. При появлении Марка они отрывают глаза от флегматично скользящих по экрану рыб. Один из них делает приглашающий жест, и Марк опускается на край дивана напротив сделавшего ему знак. Кожаная обивка под вспотевшей ладонью Марка неожиданно напоминает ему об Альке. Два огнестрела, раскрытые глаза, бело-синее постельное белье, труп кавказца на полу…

— Рассказывай, что там и как, — Драган пультом убавляет звук.

Пока Марк говорит, он смотрит в глаза Драгану. У того целлулоидный взгляд, причина которого — непрерывные «Мальборо лайт» с афганским хашем, совершенно неясным для Марка образом сочетающиеся у Драгана с личным тренером по йоге, мюсли на завтрак и любовью к обогащенному кислородом воздуху. Его темные волосы коротко пострижены, мускулы играют на мощной шее, по ней под одежду сползает кельтский узор татуировки. Выражение лица — умиротворенное, будто Новопашин рассказывает ему сказку на ночь.

Отец Драгана — югославский инженер, серб по национальности — познакомился со своей будущей женой, врачом из Советского Союза, на стройке электростанции в Египте. Из Африки они вернулись официальными мужем и женой, жили в Ленинграде, воспитывали вскоре родившегося сына, Драгана. Тот рос любознательным, с техническими наклонностями, но немного вспыльчивым парнишкой. Когда пришла пора получать высшее образование, пошел в электротехнический институт, но вскоре начались лихие девяностые, и Драган выбрал путь криминала, по собственному усмотрению трактуя УК. Умный, хитрый и жестокий, он пережил многих подельников и конкурентов и занял свое место под солнцем. Отчасти из-за своих качеств, отчасти из-за имени, отчасти из-за бешеного темперамента он получил прозвище Дракон. Под этим именем Марк его и узнал, когда с помощью Альки устроился водителем-охранником в эскорт-агентство, где при номинальном директоре — глуповатом парнишке лет двадцати пяти, чьем-то родственнике — за главного был Драган.

Его боялись. Он был суров, но, надо отдать должное, справедлив. Вроде предприятия с вредным производством, выплачивающим повышенные экологические платежи. Всегда был готов отпустить ту или иную девушку из бизнеса или на заработки в смежные области вроде Алькиных порносъемок. Никогда не рукоприкладствовал, наоборот — защищал работниц. Алина как-то рассказала, что однажды Дракон в одиночку приехал ночью в квартиру, где двое пьяных менеджеров, ушедших в отрыв с премиальных, избили его проститутку, и отправил их в больницу, уходив одного кастетом, а другого выкинув из окна третьего этажа. И через день улетел волонтером на побережье Мексиканского залива спасать местную экосистему от разлившейся нефти. В другой раз он ехал по Сампсониевскому, когда из шедшего впереди него «джука» с блатными номерами в форточку вытряхнули пепельницу. Драган подрезал «ниссан», за рулем которого сидела девица, немедленно заявившая, что она — дочка какого-то чиновника из Смольного, и начал вежливую неспешную беседу о том, что мусорить там, где живешь, — плохой тон. Дочка чиновника скривила модельную мордашку и что-то ответила. Тогда Драган за волосы вытащил заверещавшую красотку из «джука» и буквально повозил лицом об асфальт. Потом уехал, пообещав девице, что найдет ее и отрежет ей губы, если она поднимет шум. «Чем мохито и члены сосать будешь?» Судя по всему, девица ему поверила.

Марк заканчивает рассказывать.

Драган затягивается сигаретой, что-то думает, затем говорит:

— Познакомься, Марк, — и показывает на сидящего на диване напротив.

Уже второй за вечер кавказец. Только этот живой. Старше Драгана лет на десять, он одет со вкусом, явно дорого, серьезные часы на руке, на правой части лба свежая не то ссадина, не то рана, зашитая хирургом. Поломанные хрящи ушей выдают в кавказце бывшего борца.

— Это Джонни И. Депп, — представляет его Драган. — Совладелец моего бизнеса.

Замороженные кокаином эмоции позволяют Марку пошутить:

— Он Джонни или Депп? И где второй?

Кавказец и Драган смотрят на него, потом серб произносит:

— Мне говорили, ты ее любишь… Джонни И. Депп. «И» означает — Ильяс, его настоящее имя, а Джонни Депп — прозвище вроде моего. Он веселый парень, как Джек Воробей, да, Ильяс?

Сейчас этот Ильяс совсем не кажется Марку веселым парнем. Скорее — человеком, только что закопавшим в землю своего пса, которого ему щенком подарили на день рождения в детстве.

Кавказец проводит рукой по ране на лбу. Говорит:

— Человек, которого убили с проституткой, — мой родственник, сын сестры. — Он делает паузу. — Я взял его в свое дело…

— Метадон, — перебивает Ильяса Марк, — имеет отношение к твоему делу?

Ильяс смотрит на Марка, на закуривающего новую «мальборо» Драгана. Тот делает знак — одними глазами.

— Метадон — и есть дело, — произносит Ильяс. — Почему спрашиваешь?

— Нашли на квартире, где произошло убийство, — поясняет Марк. — Этот твой племянник, он употреблял?

Внезапно до Марка доходит, что кокаин отпустил его раньше, чем он ожидал. Он начинает чувствовать то, к чему минуту назад был глух, видеть то, чего не замечал раньше.

Например, двух девочек лет по четырнадцать, которые в дальнем углу комнаты с помощью неизвестных ему гаджетов перед большим телевизором (не меньше того, в котором плавают рыбы и команда Кусто) играют в теннис. Вскрикивают, нанося виртуальные удары, сопят, пытаясь дотянуться до трехмерного мяча из двоичного кода. Отблески зеленого корта освещают их скулы, а из-под коротких юбок в шотландскую клетку то и дело выглядывают трусики. В стене над девочками — вытянутое окно с концентратором — линзой, собирающей днем солнечный свет и греющей им полосатый, под шкуру амурского тигра, ковер с коротким ворсом. Алька говорила по секрету, что, в хлам обкурившись, Драган любит на нем поваляться.

Драган перехватывает взгляд Марка и поясняет:

— Разнюхал телочек спидáми, чтобы потрахаться от сердца, и тут вся канитель началась. А их прет на движ. Спустились потанцевать — не то. Вернулись сюда, видишь — теперь играют. Уимблдон у них. Стонут, как Маша Шарапова, а я еще и не дрючу их.

Драган смеется. Его смех похож на хруст мнущихся алюминиевых банок из-под пива.

Марк вспоминает, как Алька рассказывала о пристрастии Драгана к несовершеннолетним. Назвала его тогда «чертовым лоликонщиком». Не исключено, что в этом увлечении тоже каким-то образом проявляется любовь серба к дорогим экологически чистым продуктам. Марк еще несколько секунд наблюдает за «теннисистками», потом отводит глаза и в его голове вспышками стробоскопа возникают сцены, действующие лица в которых — Драган, диван, на котором он сидит, девочки в коротких юбках. Серб тем временем говорит:

— На копов в этом деле надежды мало. Для них это одна проститутка, один дагестанец и один глухарь. Землю носом рыть не будут.

— Наверное, — пожимает плечами Марк.

— Найти того, кто убил, надо, — продолжает Драган. — Для Ильяса — это дело чести, погиб его племянник. Виновный должен ответить. Я тоже понес ущерб…

— Ущерб? — перебивает его Новопашин. — Алька погибла, а для тебя это только ущерб? На одну девчонку меньше будет работать, меньше прибыли, так, что ли?

— Драган, ты скоро? — капризным голосом спрашивает его одна из «теннисисток», шагнув к ним из своего угла.

Марк наблюдает за внезапным превращением Драгана в дракона — у него разве что не отрастают за спиной кожистые перепончатые крылья. Злым и суровым голосом он, не поворачивая головы, кидает несколько фраз, и испуганные девочки притихают в своем углу маленькими мышатами.

— А что я должен сделать? — интересуется Драган минуту спустя. — Написать ее родным трогательное письмо? В память о ней набить себе портак с ее изображением? У меня уже есть один, с мамой. Могу показать. Или все-таки хватит просто отмщения? В конце концов, — добавляет он, — это ты с ней спал, а сейчас сидишь тут и пялишься на лолиток.

Он наклоняется к столу, отодвигает глянцевый журнал. На его обложке — новая женская группа, недавно записавшая глупый хит, который теперь крутят по всем радиостанциям.

— Эй! — Драган трогает Марка за плечо. — Сюда лучше посмотри.

Сюда — это туда, где только что лежал журнал, скрывавший нетолстую пачку тысячных купюр и пистолет, матово блеснувший в неярком свете.

— Оставишь себе машину, заберешь ствол и деньги — тут пятьдесят тысяч. Будет мало — попросишь у Джонни И. еще, понял? Найди убийцу. Связи в ментовке у тебя остались, попроси их там посодействовать. Действуй самостоятельно, без протокола.

— Найди его! — грустным голосом произносит веселый парень Джонни И. — Если не сможешь взять живым, вали гада на месте!

Его взгляд тяжелеет так, что Марку неприятно смотреть.

— Может, еще его голову тебе принести? — интересуется Марк.

Серб делает предостерегающий жест, и Марк умолкает. Понимает, что не стóит перегибать палку с людьми вроде Джонни И.

— Нужна будет помощь, любая — обращайся, — говорит Ильяс и протягивает Марку визитку, бархатистую на ощупь.

Не глядя, Марк вместе с деньгами сует визитку в карман. Чувствует, как мнется плотная дорогая бумага. Пистолет прячет под куртку, за брючный ремень, и произносит:

— Я пойду, Драган.

— Давай, — Дракон протягивает ему руку. — Держи меня в курсе. Удачи!

Джонни Ильяс со своего места поднимает раскрытую ладонь, Марк кивает.

На столе — початая бутылка «Гленфиддич Солера Резерва», которому лет больше, чем лолитам Драгана. Парят в толще воды медузы на экране телевизора, и девочки вновь разыгрались в свой компьютерный теннис.

На улице — октябрьская ночь, когда хорошо жечь костер где-нибудь в лесу, на берегу озера с лунной дорожкой, или пить молочный пу-эр на кухне под Стинга или хриплый эфир джазовой радиостанции.

Но город принимает Марка в оборот. Ствол, кэш, яд в крови, опустошенность, жажда мести.

Он садится в машину, заводит ее. Достает пачку «Лаки Страйк» с предупреждающей надписью: «Курение является причиной импотенции». Алька старалась покупать сигареты с такой надписью, говорила: «Полагаю, мне это точно не грозит».

Марк трогается с места. Едет медленно. Все расплывается из-за текущих из глаз слез, делящих лицо на три равные части.

Разбудил его собственный застарелый надсадный кашель. Не открывая глаз, он приподнялся на своей постели, пытаясь откашляться. Не так-то это просто. Отсутствие лекарств, плохое питание и сырость делали свое дело. Иногда он думал, что у него туберкулез. Странно, но эта мысль его пугала и радовала одновременно.

Наконец он откашлялся и сплюнул мокроту. Протянув руку, нащупал и нажал на кнопку, включив туристический фонарь, пару месяцев назад найденный в мусорном контейнере. Теперь можно открыть глаза. Луч желтого света выхватил из плотной темноты грязные стены, высокий потолок, поломанный диван с плоским матрасом, пол со следами протечек и дверь, ведущую из подвала. Экономя батарейки, он быстро собрался, взял хозяйственную сумку, где хранил почти все свое имущество, выключил фонарик, уже на ощупь спрятал его в углу под тряпьем и надавил на тугую дверь. По истертым каменным ступеням поднялся наверх и выбрался через окно первого этажа с торца здания.

На улице было светло и прохладно, облаков не наблюдалось, день обещал быть солнечным. Запахнув свою куртку с поломанной молнией, он подвязал ее армейским ремнем и двинулся по хорошо знакомому маршруту. Отойдя от дома, как обычно, обернулся, чтобы посмотреть на него издали. Бывший двухэтажный особняк купца Грачева знавал лучшие времена. После того как его внесли в «Перечень объектов, представляющих культурную ценность» и выселили из него женский медвытрезвитель, он стоял закрытым, с заколоченными окнами и осыпающейся штукатуркой. Лестница, ведущая к парадному входу, уже лет пятнадцать как требовала ремонта. Подниматься по ней было сродни опасному аттракциону — того и гляди, на тебя обрушится накренившийся балкон второго этажа. Когда он впервые забрался в этот дом, там в нескольких местах текла крыша и не жили даже крысы. Разбросанная по подвалу и этажам отрава да листы тонкой жести, закрывающие проемы дверей и окон, — все, на что хватило денег у города. И хорошо, что жесть была такой тонкой, он сумел отогнуть один лист и проникнуть внутрь.

Выстояв с полминуты перед домом, служившим ему приютом, Матвей Сергеевич Павлов по Дровяной улице направился к набережной. По дороге ему в голову пришла мысль, что у него с домом похожая судьба. Преподаватель с тридцатилетним стажем, один из лучших специалистов по истории Санкт-Петербурга, водивший по городу зарубежные делегации, теперь, забытый всеми, живет в темном и неотапливаемом подвале.

Зарубежные делегации — если бы не они, кто знает, где бы он был сейчас. Матвей Сергеевич вспомнил, как в середине девяностых они вдвоем с коллегой из «Общества охраны памятников истории и культуры» и «Общества краеведов» устроили двухдневную экскурсию шведской группе во главе с профессором, пишущим книгу о Достоевском. Восхищенный рассказами о Петербурге русского классика, профессор пригласил их с ответным визитом в Стокгольм. Визы, билеты и проживание — за счет приглашающей стороны. Из Швеции Павлов и его коллега возвращались на пароме через Финляндию. Непогода и пронзительный ветер выгнали их с палубы, и они коротали время в каюте за бутылкой купленной в магазине «такс-фри» шведской водки. Приняв на грудь, коллега предложил Матвею Сергеевичу сходить в устроенное на пароме казино. Сыграть по маленькой. Попробовать. За столом рулетки, кроме них расположились еще три пожилых пьяненьких финна, шумно и азартно ставившие на «красное-черное». Историки присоединились к ним. Коллеге повезло меньше — а может, и больше, — кто знает. Он очень быстро проиграл свои фишки, на которые поменял последние шведские кроны с изображением Сельмы Лагерлеф, диких гусей и Нильса, и позвал Матвея Сергеевича в каюту допивать водку. Но Матвей Сергеевич, до этого не увлекавшийся даже преферансом, был в серьезном выигрыше. Интеллигентно уступив просьбам коллеги, он вернулся в каюту, допил с ним черносмородиновый «абсолют» и лег спать. Проснувшись часа через полтора от качки, он, ведомый каким-то инстинктом, оделся и спустился в казино. Крупье за рулеткой сменился, а народу чуть прибавилось, но это не отразилось на фарте Матвея Сергеевича. С ловкостью эквилибриста балансируя между «красным» и «черным», Павлов вернул себе деньги, потраченные на поездку, и вышел в плюс. Впрочем, останься он в минусе, ничего бы не изменилось. Больше всего ему понравились не быстрые шальные деньги, а чувства, испытываемые им при ожидании того момента, когда остановится шарик, и крупье объявит результат. В Петербурге в первый же свободный вечер Матвей Сергеевич, надев парадно-выходной костюм, отправился в один из игорных клубов, которые тогда были у каждой второй станции метро. Публика в них собиралась менее респектабельная, но эмоции от этого слабее не стали. Словно по инерции, первые разы он выигрывал. Потом началась затяжная полоса неудач, изредка скрашиваемая мелкими выигрышами. С тонкостями теории вероятности он, потомственный гуманитарий, знаком не был, поэтому, играя, не надеялся ни на какую собственного изобретения систему, а рассчитывал только на фарт. Но как раз удача в тот период жизни отвернулась от него. В какой-то момент погоня за синей птицей стала наваждением. Матвей Сергеевич был бездетным вдовцом, и так случилось, что некому было поддержать его, охладить разрушительную страсть к игре. Очень скоро подошли к концу все его небольшие сбережения, он начал занимать у знакомых. Те, зная его пунктуальность и щепетильность, давали деньги охотно, с улыбкой и небрежно бросая: «Да пустяки». Несколько месяцев спустя ему перестали одалживать даже самые близкие и доверчивые, отмахиваясь от заверений лудомана и его предложений написать расписку. Кто-то в сердцах сказал ему: «Я не банк, чтобы давать взаймы». На следующий день Матвей Сергеевич сидел перед симпатичной улыбчивой служащей кредитного отдела одного из коммерческих банков. Он попросил потребительский кредит сразу в полмиллиона рублей на три года под безумные тридцать два процента годовых. Через неделю кредит одобрили, а еще через три недели Павлов проиграл последние деньги. Его игромания приобрела размах приватного Апокалипсиса. Внешне это было незаметно. Он приходил на работу, читал студентам лекции о Крымской войне и Первой русской революции, отвечал на их вопросы, помогал соседскому парнишке — десятикласснику с рефератом об индустриализации в России начала ХХ века, а где-то внутри него постоянно по кругу катался шарик, останавливающийся в гнездах напротив нужных ему цифр. В реальности все складывалось сложнее и печальнее: Матвей Сергеевич много играл, но ему фатально не везло. Итогом всего стало появление на пороге его квартиры коллекторов банка, где он взял кредит, погасить который даже не попытался. Внешнее здравомыслие подсказало решение проблемы — продать свою однушку. Это стало началом конца. Он переехал в коммуналку на Владимирском, вернув деньги банку. Продажа квартиры отрезвила его. Матвей Сергеевич начал лечиться от игровой зависимости у каких-то, как он сейчас понимал, сомнительных врачей и даже отдал часть долгов со старых времен. Сорвался он из-за пяти минут фильма Скорсезе «Казино», случайно увиденных при переключении телевизионных каналов. Чтобы раздобыть денег на игру, он предложил одному неуспевающему студенту за небольшую мзду поставить зачет. Студент пошел в деканат, Матвея Сергеевича обвинили в коррупции и уволили с работы. Оставшись без средств к существованию и к игре, бывший преподаватель переехал в меньшую по площади комнату в девятикомнатной квартире на проспекте Ветеранов. Через год или два потерял и ее, став бродягой или, если говорить без экивоков, бомжом. «Престарелый Гаврош», — спокойно, по-философски думал он про себя. Закрытие казино и точек с автоматами возле метро Матвей Сергеевич воспринял как смерть родственника. Мир, каким он был, кончился. В подпольные игорные клубы его не пускали — доходы были не те, да и тяжело сохранить презентабельный вид, ночуя в подвалах и на чердаках. Потеряв возможность играть, Матвей Сергеевич первое время испытывал почти физическую ломку, в апатии лежал в своем очередном убежище, пока чувство голода не выгоняло его на улицу. Привели в себя его двое бомжей, подвизавшихся грузчиками на Апрашке и в свободное время, в ожидании работы, игравших в кости возле складов на задворках рынка. Попав в их компанию, Матвей Сергеевич, азартно швыряя кубики костей на кусок гофрокартона, проигрывал почти весь свой копеечный дневной заработок, далеко не всегда оставляя себе на жизнь, но стук кубиков, взгляд глаз-точек с граней и испытываемые эмоции давали ему почувствовать себя живым.

Дойдя до набережной, он свернул налево, прошел мимо приземистого здания бывших Измайловских провиантских складов, выстроенных архитектором Стасовым. Год постройки как сейчас помнил бывший член Общества краеведов — 1821. Перешел по мосту через Обводный канал и направился в сетевой гипермаркет, где сходил в туалет, а потом достал зубную щетку из сумки, бесплатным мылом почистил зубы и умыл лицо. Вкус у мыла был неприятный, но Матвей Сергеевич старался поддерживать гигиену. Он даже ходил раз в две недели в льготный день в Балтийские бани. Зарастешь, начнешь плохо пахнуть — и не избежать проблем, не надейся на помощь или случайные заработки. А так его может выдать лишь несвежая одежда.

В туалет зашла уборщица — уставшая уже с утра женщина в годах из одной из бывших азиатских республик Советского Союза. Подозрительно посмотрела на потрепанного пожилого мужчину, но ничего не сказала, повозила по полу влажной шваброй, расписалась в графике уборки и ушла. Матвей Сергеевич обернулся на дверь, достал из сумки помятый литровый термос, торопливо кинул туда два пакета дешевого чая, налил кипятка из-под крана. Закрутил крышку и вернул термос обратно в сумку.

В паре сотен метров от гипермаркета находилась неброская кирпичная церковь Воскресения Христова, построенная тут в, если память не изменяла Матвею Сергеевичу, 1904 году для рабочих расположенных поблизости Мыловаренного и Костеобжигательного заводов. Сейчас стоявшая в строительных лесах церковь служила местом основного заработка бывшего преподавателя. Протягивая руку за милостыней первые разы, он переламывал себя, перешагивал через остатки гордости, которой пустой желудок не попутчик. Теперь привык. Павлов занял свое привычное место у входа в церковь — лицом в сторону набережной, чтобы видеть проезжающие автомобили. Достал пенопластовую прямоугольную миску из-под «бомжа» (так, однажды услышал Матвей Сергеевич, презрительно называли лапшу «доширак» продавщицы в магазине). Стоять на паперти — занятие не только унизительное, но и скучное. Матвей Сергеевич часто затевал сам с собой безмолвные пари — проедут первыми десять машин черного цвета или белого. Иногда он даже выигрывал сам у себя.

Сегодня ему повезло. Напротив церкви остановилась серьезная иномарка (нейтрального для его пари темно-синего цвета). Из нее вышел щеголевато одетый молодой парень и трижды перекрестился на купол храма. Заметив одинокую фигуру Матвея Сергеевича, парень подошел к нему и не кинул в миску, а протянул прямо в руку купюру.

— Возьми, отец.

— Дай тебе Бог здоровья, сынок, — наклонил голову Матвей Сергеевич, — и деткам твоим, — и зашелся в кашле.

Когда парень уехал, он рассмотрел купюру. Сто рублей. Хороший заработок, а еще только утро. Фартовый день! Можно вернуться в магазин, купить еды.

Через четверть часа он, стараясь не обращать на себя внимание постового, ловившего на набережной нарушителей ПДД, по ступенькам спустился к воде, где висел знак, запрещающий парковку плавсредств. От воды пахло тиной и соляркой. Неприятно, зато честно. Матвей Сергеевич хмыкнул, вспомнив, что лет сто пятьдесят назад, в девятнадцатом веке, остряки называли Обводный канал Обвонным. Или просто Канавой. «Батюшка Питер бока наши вытер, братцы заводы унесли годы, а матушка Канава и совсем доконала», — горько шутили рабочие предприятий, стоявших на захламленных берегах канала.

Матвей Сергеевич присел на ступеньки, открыл красный, как огнетушитель, термос, достал из пакета уже нарезанный хлеб, толсто намазал на него тупым столовым ножом с обломанным лезвием паштет из перемолотых мясных суррогатов.

Он дожевывал второй кусок, когда ему опять повезло — второй раз за утро и в общем-то за несколько дней. Матвей Сергеевич увидел, как из-под Варшавского моста, слегка покачиваемый почти невидимым течением, медленно выплывает странный предмет — вроде большого мешка с мусором.

Приглядевшись, бездомный почувствовал, как его пробил холодный пот. Видеть до этого мертвеца ему доводилось лишь трижды. Два раза на похоронах — но ведь это не в счет. Третий раз — пару лет назад, холодной, как в блокаду, зимой. Закутавшись в драный китайский пуховик, найденный в мусорном баке, Матвей Сергеевич стоически наблюдал, как двое неопрятных людей (прямо Подотдел очистки) под присмотром патрульного грузят тело насмерть замерзшего пожилого бродяги в открытую «газель». Матерясь, они перевалили его через борт, и труп упал в кузов со звуком деревянной шпалы. Хмурый патрульный обернулся на Матвея Сергеевича, укрывшегося от ледяного ветра в стеклянном павильоне остановки, и сказал что-то, чего он не расслышал.

А теперь Матвей Сергеевич в четвертый раз в своей жизни видел мертвеца. То, что это был мертвец, плывущий вниз лицом, сомневаться не приходилось.

Несколько лет жизни без крыши над головой превратили Павлова, некогда доброго и отзывчивого человека, в циника. Вот и сейчас мандраж первых минут прошел. Успокоившись, бывший преподаватель доедал свой нехитрый завтрак, наблюдая, как тело, гонимое легким ветерком, приближалось прямо к тому месту, где он сидел.

Самоубийца, думал Матвей Сергеевич. Только неправильное место он выбрал. Обычно в Обводный канал прыгают между Боровым мостом и железнодорожным виадуком, где в 1923 году при строительстве теплотрассы нашли сооружение из каменных плит, расположенных в виде круга, а под центральной плитой — человеческие останки. Революционные археологи установили, что это скандинавское захоронение десятого — одиннадцатого веков. Из тех плит в камнерезной артели напилили поребрики для Лиговского проспекта, а на месте капища стали происходить самоубийства — по несколько в год. Таинственная мистическая история…

Через час или около того тело прибило к гранитному спуску. Матвей Сергеевич, ухватившись за одежду, с усилием выволок мертвого человека из воды. Перевернул вверх лицом. Кавказец. Со спокойным выражением лица и кровавой раной в области живота. Не самоубийство, подумал Матвей Сергеевич. Если только покойный не сделал себе харакири.

Оглянувшись на высокую набережную, Павлов обыскал мокрое тело. Особенно неприятно было проверять внутренний карман куртки, в котором и обнаружились деньги — полторы тысячи рублей. Трясущимися руками бездомный спрятал скользкие от влаги купюры в сумку. Больше на погибшем ничего не было. Ни документов, ни телефона. Пару секунд подумав, Павлов столкнул тело обратно в воду.

Не его это проблема.

Оглядываясь, Матвей Сергеевич поднялся на набережную и быстрым шагом двинулся по тротуару в сторону Московского проспекта. Полчаса по нему направо — и он на Апрашке, где можно снова покидать кости. В такой день ему должно повезти.

Пройдя метров тридцать, Матвей Сергеевич остановился. Все-таки человек, подумал он. Вздохнул, поискал взглядом и нашел постового, который строго разговаривал с очередным остановленным им водителем. Апрашка подождет, все равно еще рано.

Матвей Сергеевич развернулся и направился к машине полицейского.

Настя опаздывает.

Вот бывают такие дни. Туалет, ванная, завтрак, мэйкап — вроде бы все как обычно, не копаешься, — и вдруг замечаешь, что ты уже пять минут как должна была выйти. Только сегодня не пять, а все десять.

Она наливает в кружку кофе, сваренный в капельной кофеварке, с брызгами плещет в дымящуюся черную жидкость молока, кидает сахар, размешивает, на ходу делает глоток и ставит кружку на калошницу в прихожей. Нагнувшись, натягивает на ноги короткие, грубоватого дизайна «мартенсы» из потертой замши неопределенного, ближе к синему цвета. Поправляет такого же оттенка чуть зауженные книзу джинсы. Вокруг шеи — уже не новым привезенный из Копенгагена мужской шарф в коричнево-бордовую клетку. Сверху — взятая с очень серьезной скидкой куртка «Guess?»: толстая коричневая кожа с тиснением бренда в укромных местах лишь выглядит покоцанной. Еще один глоток кофе. Взгляд в зеркало подтверждает, что сегодня она, как и задумано, вся такая на рок-н-ролльном имидже.

Не более рок-н-ролльном, впрочем, чем в тот раз, полгода назад, когда она прямо на улице отхватила люлей от какого-то только что дембельнувшегося сверхсрочника. Настя просто шла по Сампсониевскому и рассказывала по телефону подруге о парне, с которым недавно познакомилась. Упомянула, какую музыку он слушает.

— Не поверишь, Мариха, ему нравится группа «Любэ», — сказала она в трубку, выслушала ответ и кивнула. — Ага, мне тоже кажется, это о многом говорит… Комбат-батяня, батяня-комбат… Точняк, не наш вариант…

Ее фразу услышал затянутый в выцветший камуфляж неандертал, стоявший с бутылкой пива на пустой остановке. Он без предупреждения набросился на Настю, дважды ударил в лицо, сбил, оглушенную и ничего не понимающую, с ног и хорошо, что не пустил в ход бутылку или не порвал ей мочку уха.

— Это тебе за комбата, сука! — крикнул он и бросился во дворы, когда рядом с ними затормозила проезжавшая мимо машина.

— Все в порядке, спасибо, — сказала Настя предложившему помощь водителю. Чтобы унять кровь из разбитого носа, она запрокинула голову и повторила: — Все в порядке, — а потом истерично рассмеялась.

Сидя на остановке с окровавленной улыбкой, она подумала, что вот он — настоящий рок-н-ролл. Прямо Курт Кобейн в юбке без юбки. Круче только сделать укол в вену и запереться в гараже с дробовиком…

Последний глоток. Недопитый кофе остается остывать на калошнице, а Настя уже сбегает по лестнице, кинув на ходу ключи в сумку.

Мажорчик из соседнего подъезда уже ждал ее возле стоявшего под парами «инфинити».

— Привет, Настя.

— Доброе утро, Леша, — улыбнулась она. — Не надо было…

— Как это, такую девушку и не подождать? — перебив ее, вроде как искренне удивился Леша.

Он галантно распахнул перед Настей дверь автомобиля. Усаживаясь на обитое серой, приятной на ощупь кожей сиденье, она подумала, что терпению парня можно лишь позавидовать.

Они познакомились месяца полтора назад, столкнувшись в офисе мастера по эксплуатации ТСЖ, куда Настя пришла разъяснить очевидную ошибку в ее квитанции за квартплату. По-соседски перекинулись с Алексеем парой фраз, а на следующее утро он ждал ее во дворе и предложил подбросить до метро на своем (надо думать, экс-папином, как и квартира в их доме, в которую он недавно перебрался) «Инфинити EX37». Накрапывал дождь, и Настя, обычно ходившая до метро пешком, согласилась. А почему нет? Он подвез ее, развлекая утренним трепом ни о чем, высадил, пожелал хорошего дня и уехал. С тех пор это превратилось в некий ритуал. Иногда Настя опаздывала, как сегодня, но Алексей всякий раз ее дожидался. За это время он узнал, где она работает, какую музыку любит, что не любит девчачьих коктейлей, предпочитая более брутальный негрони, но так и не выпытал ее номера телефона и того, где и с кем она проводит свободное время. Намерения Алексея Настя поняла очень быстро — соблазнить ее при помощи НЛП.

Настя считала нейролингвистическое программирование лженаукой, из-за классических «на десять девчонок по статистике девять ребят» очень популярной у таких вот пикаперов, мнивших себя казановами. Тактика Алексея вызывала у Насти скрытую усмешку. Не на ту напал. Будь Алексей более назойливым, она бы давно отшила его, но он так планомерно и, как ему, наверное, казалось, безукоризненно вел осаду крепости (не замечая, что из крепости все давно ушли), что Настя решила посмотреть, когда же ему надоест.

Надо сказать, что его НЛП действовало. Только с другими, а не с ней. Иногда Настя, допоздна зависая с ноутом или с книжкой на застекленной лоджии своей квартиры, видела, как Алексей, один или с друзьями, выгружает из кроссовера девушек и ведет их к себе. В принципе, имея «инфинити» и квадратные метры в престижном районе, можно без всякого НЛП хоть каждый вечер таскать к себе новых студенток.

— Какие планы на выходные? — спросил Алексей, притормаживая перед пешеходным переходом, по которому неторопливо пересекали проезжую часть два школьника.

— Пока еще не знаю, — призналась Настя.

— Мы с друзьями собираемся покататься на катере по заливу. Хочешь с нами?

— Меня укачивает, — покачала головой Настя. — И таблетки не помогают. Буду стоять на корме и блевать всю дорогу. Кому это понравится?

Вот и весь ответ на его НЛП. Настя чуть не засмеялась, глядя на разочарованно вытянувшееся лицо парня.

Алексей притормозил у метро.

— Спасибо, что подвез, — сказала Настя, уклоняясь от его поцелуя в щечку. С чего бы? Тоже придумал.

— Да не за что, — ответил Алексей и дал по газам, едва она успела выйти.

Настя подумала, что скоро опять будет ходить до метро пешком. А может, и не будет. Вспомнив на эскалаторе своего нового знакомого, зашла ВКонтакт и отыскала его страницу. Та оказалась полумертвой (в последний раз Жека заходил на нее три недели назад), с голой стеной и двенадцатью друзьями.

Жека Онегин — все-таки это смешно. Настя непроизвольно улыбнулась, произнося про себя его имя. Хоть не Родион Раскольников… В начале первого вечера, на дне рождения Шато Марго, он показался ей таким глуповатым дворовым парнем. Потом одна его фраза, другая, кстати произнесенные хлесткие рифмованные строчки — и Настя изменила свое мнение. За вывеской недалекого и вроде как простого паренька, у которого на уме «Балтика» и «икс-бокс», что-то скрывалось… Какой-то потенциал. Что за потенциал, Настя еще не поняла. Это как с музыкантами-электронщиками — выглядят задротами в растянутых майках, а выходят на сцену и без гитары наперевес, с одним лэптопом, зажигают зал… Вчера она сама позвонила Жеке. Они встретились, весело и вкусно поужинали и поехали к ней. Насте стало интересно, чем все закончится, и она позвала его пить кофе. Закончилось, надо признать, неожиданно. Довезя ее до дома, Жека очень резко, наспех что-то придумав, сбежал. Как если бы она сказала, что ждет результаты тестов на ВИЧ. Уезжая, он пообещал позвонить сегодня, так что Настя не обманывала Алексея, говоря, что не знает свои планы на уик-энд.

Когда Настя появилась на работе, часы в офисе показывали, что она опоздала лишь на три минуты. Поздоровавшись со своими девчонками из бухгалтерии, Настя села за стол у окна. Разговоры про погоду сменились обсуждением свежей банковской выписки и текущих платежей.

Фирма была небольшой и ходила в субподрядчиках у компании, финансируемой Строительным комитетом. Внутри царила демократия и оптимизация. Все четверо сотрудников бухгалтерии сидели в одном помещении, то же было и в других отделах. Изредка наезжавший генеральный делил кабинет со своим замом и с главным инженером, если те не находились на объектах. Никакого обязательного дресс-кода, никаких штрафов за пятиминутные опоздания, никакого

финансового отдела со своими согласованиями и графиками платежей, никаких айтишников, просматривающих электронную почту и шпионящих за интернет-трафиком. Руководство в бухгалтерскую кухню не лезло, требуя лишь результат. Настю это устраивало. При разумном подходе и грамотном распределении работы было не так уж много; та, что была, оплачивалась хорошо, а за уклонение от налогов сейчас сажают гендиректоров, а не главбухов. И то, если те не знают, кому и сколько нужно занести денег.

До одиннадцати Настя расправилась с текучкой, пообщалась с главным инженером, узнав, как идут дела на сложном участке на северной окраине города, полистала свежий номер журнала «Налоговое планирование», который директор, раз в полгода визировавший счет на его подписку, называл «Наебать Государство Джорнэл». Пробежала глазами пару бодрых статей, авторы которых, похоже, не только уклонялись от налогов в особо крупных, но и время от времени прятали трупы конкурентов, — настолько циничные советы они давали.

В кабинет вошла кадровичка, чей возраст как-то не позволял называть ее легкомысленным термином «менеджер по персоналу».

— Генерал приехал, — возвестила она. — Настя, сказал, ты ему нужна.

Настя отложила журнал и зашла в кабинет директора.

— Добрый день, Филипп Юрьевич, — сказала она.

Тот кивнул:

— Здравствуй, Настя. Садись.

Она села, посмотрела на начальника. Генеральный, по совместительству депутат городского ЗАКСа, уже с утра выглядел уставшим. Синдром хронической усталости, взнузданный бескомпромиссным образом жизни трудоголика. Бледная кожа, под лихорадочно горящими глазами — круги, щеки ввалившиеся, с двухдневной щетиной. Неблагородно развитую нижнюю часть лица скрашивал высокий и хорошо сформированный лоб. Настя иногда ловила себя на мысли, что хотела бы иметь такой же. Но у нее не получилось.

— Как дела? — спросил генеральный.

Настя пожала плечами.

— На работе — все нормально.

— А дома?

— Тоже, — кивнула Настя и добавила: — А вот вам выспаться надо, Филипп Юрьевич.

Тот коротко усмехнулся злой улыбкой.

— На том свете, Настя. Как залягу в гроб да всхрапну на все кладбище… Нужен мотыль.

Настя напрягла память, вспоминая, сколько налички лежит в сейфе, назвала сумму.

— Нет, — поморщился генеральный директор. — Надо больше.

— Сколько? — спросила Настя.

— Ну, скажем, семьсот тысяч. У нас ведь есть сейчас деньги на счетах?

Она озвучила остаток.

— Вот, нужно обналичить семьсот тысяч до конца банковского дня.

Настя прикинула, просчитывая время.

— Если постараться, то, наверное, можно успеть. Я подстрахуюсь, позвоню Владу. Может быть, он даже сможет дать нам в долг, если что…

— Понял.

Кивнув, она подумала и спросила:

— Насколько это срочно?

— Срочно, — ответил генеральный. — Весьма. А в чем дело?

— Нежелательно нам сейчас светиться с кэшем, Филипп Юрьевич. На том конце неспокойно, Влад говорил. И с прошлыми «помойками» все только утряслось. А мы снова лезем в грязь как поросята.

— Есть другие предложения? Тогда я слушаю.

— Немного подождать.

— Деньги нужны сегодня, — генеральный достал из кармана примятого, но дорогого пиджака айфон. — Иди работай.

— Хочу, чтобы вы знали — я против этого, потому что будут неприятности.

— Я занес твое мнение в протокол, — водя пальцами по экрану айфона, сказал директор. — Если не сможешь дать в долг из своего кармана, я попрошу прямо сейчас заняться переводом денег. И пусть Влад позвонит мне, я сам встречусь с ним в городе… Мать их так-раз-этак, эти сенсорные экраны. И где это я? Посмотри, пожалуйста, — Филипп Юрьевич протянул Насте телефон.

— Надеюсь, не увижу там непотребства, — сказала та, принимая айфон.

Она помогла директору зайти в почту.

— Слушай, а как ответ написать?..

Настя вышла из кабинета с легкой обидой, что к ее мнению не прислушались, сделала несколько звонков и занялась неприятной, как зуд, финансовой операцией. Генеральный, не заходя в бухгалтерию, уехал.

Настало время обеда. Те, кто не ходил на бизнес-ланч в ближайшие кафешки, собрались на кухне с контейнерами с принесенной из дома едой. Шумно обсуждали только что вышедший в прокат фильм. После обеда Настя лениво перемежала несрочную работу с интернет-серфингом. В какой-то момент

поймала себя на мысли о том, почему все-таки не звонит этот Жека Онегин. У нее стало портиться настроение. «В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; //Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть». Так, что ли? Прав был классик со своим: «Чем меньше женщину мы любим…»

Тут Жека и позвонил, как будто ждал нужного момента.

— Здравствуй, — сказал он.

— Да, привет, — ответила Настя, ощущая непонятное чувство — смесь удовольствия и досады.

— Слушай, я извиняюсь за вчерашний вечер. Появились дела.

— Ты уже говорил. Мы с тобой как лиса и журавль из сказки. Ходим друг за другом и извиняемся.

— Хорошо, больше не буду… Ты тут сболтнула, что тот чувак из «Red Dead Redemption» умрет в конце.

— Да уж, спойлернула ненароком, — засмеялась девушка.

— И чего в нее играть теперь, если я знаю, чем все закончится? Так что у меня сегодня образовался свободный вечер. Было бы здорово провести его с тобой. В конце концов, это ты мне его организовала. Ты чем-нибудь сегодня занята?

— Нет, — ответила Настя, ощущая душевный подъем. Вспомнился мультяшный Пятачок. — До пятницы я совершенно свободна.

— Сова, открывай, медведь пришел, — услышала она в ответ. — Когда за тобой заехать?

Коллеги, которые шли в бар отмечать начало уик-энда, смотрели, как Настя села в поджидавший ее «опель». Она первой поздоровалась с Жекой:

— Привет.

— Привет, — отозвался Жека. — А я не знал, что бухгалтеры одеваются на работу как рок-звезды.

— Пятница, — пожала плечами Настя. — Сегодня вечером любой может стать рок-звездой.

Жека улыбнулся, а затем его лицо приняло озабоченное выражение. Насте показалось, что оно у него сегодня весь день такое. Она спросила:

— У тебя проблемы? Я поняла, вчера вечером что-то случилось?

Жека нахмурился, уставившись на приборную панель, потом повернулся к девушке.

— Вечером?.. Вечером, ага… Да нет, сейчас все хорошо… Просто… Просто нигде не могу найти для деда лекарство. У него кончилось. А везде говорят, что перебой с поставками. Весь день ищу…

— В городскую информационную службу по аптекам звонить не пробовал? Там подскажут.

— Лекарство я, собственно, уже нашел. Только не успел за ним съездить.

— Какие вопросы? Поехали прямо сейчас.

Жека посмотрел на нее.

— Поужинать хочешь?

— Хочу. Но точно потерплю.

Жека помолчал, потом произнес, будто на что-то решился:

— Пристегивайся. Погнали.

По дороге он сосредоточенно молчал, и Настя с разговорами не лезла. Впереди еще весь вечер — успеют поговорить.

Пятничные пробки парализовали город. Центр — как организм, подыхающий от множественной тромбоэмболии. Все сигналят, все спешат, все нервные. Пешеходы смышлеными, но спятившими зверьками неожиданно перебегают дорогу, лезут под колеса. Вырвавшись на набережную, Жека с Настей проскочили мимо ржавеющей у противоположного берега черепахи «Авроры» и подъехали к старым домам на Нейшлотском. Остановились возле одного из них, еще дореволюционной постройки.

— Я сейчас, — пообещал Жека и вышел.

Настя завертела головой, высматривая аптеку, но Жека подошел к единственному подъезду в доме и набрал номер на домофоне. Что-то сказал, подождал секунду-другую, открыл дверь.

И дом проглотил его.

По замусоренной лестнице он поднялся на четвертый этаж и остановился у стальной двери, окрашенной в один неровный слой серой грунтовки. Такая дверь — как маяк. За просвечивающей через грунтовку толстой сталью живут люди, которые не хотят, чтобы их застали врасплох. Жеке все это ох как не нравилось, но выхода не было. Он нажал кнопку висящего на одном саморезе звонка.

Открыла одетая в цветастый халат цыганка лет сорока (или пятидесяти, или тридцати — попробуй их разбери), посмотрела на Жеку пронзительным колюще-режущим взглядом, быстро глянула вверх-вниз на пролеты лестницы.

— Ты от Грофо?

— Да, — сглотнул Жека.

Было страшно, и, если бы все зависело только от Жеки, он прямо сейчас бросился бы вниз по лестнице.

— Заходи.

Цыганка пропустила его в темный коридор и за спиной у Жеки завозилась с плотоядно клацающими замками.

— Проходи, что стоишь? — велела она и, шлепая тапками без задников, повела его в комнату. Сказала:

— Жди здесь.

Он встал, хотя больше всего ему хотелось уйти.

Запах редко проветриваемого помещения. Окна были занавешены, и в комнате с высокими старинными потолками царил полумрак. Перед замьютенным ЖК-телевизором прямо на полу сидели двое, судя по всему, угеренных цыганских детей, мальчик и девочка лет десяти, и молча втыкали в экран. В телевизоре пара негров с серьезными болтами обрабатывали закатившую в притворном экстазе глаза красивую блондинку. У телевизора валялись болгарка «Black+Decker» со шнуром, обмотанным изолентой, и зловещего вида разделочный молоток. «Что они тут делают?» — холодея, подумал Жека.

Яркий свет внезапно включенной настольной лампы ударил ему в глаза, и он зажмурился, как допрашиваемый в кабинете следователя.

— Эй, ты кто? — услышал он из угла хриплый мужской голос.

Когда глаза привыкли к свету, Жека увидел полулежавшего-полусидевшего на продавленном диване цыгу — немолодого, заросшего, с физиономией любителя поножовщины.

— Ты кто, бля? — повторил он.

Мутно-оловянные с просаженными от наркоты зрачками глаза, презрительно поднятая верхняя губа, обнажавшая золотые зубы во рту. Двуствольный обрез покачивается в вялых руках.

— Я от Грофо, — ответил Жека, зажимая внутри себя страх. — За кайфом.

— От Грофо? У него своего кайфа нет? — подозрительный взгляд буравил Жеку.

Вернувшаяся цыганка что-то резко сказала по-своему цыгану с ружьем.

— Пять? — повернулась она к Жеке.

— Да, пять граммов. Вот деньги, — непроизвольно стараясь не делать резких движений, Жека достал из куртки приготовленные купюры.

Цыганка взяла их, пересчитала, сунула в карман халата. Из другого достала товар.

— Твое.

Героин перешел в руки Жеки. Пакетики были не гладкие на ощупь, а липкие, словно в клею или в сперме тех негров, кончивших блондинке на лицо. Лучше не знать, где их прятали.

— Пять? — со своего дивана спросил цыган, и Жека услышал щелчок взводимых курков обреза.

Озноб ожег его тело от икр до затылка. Наэлектризованные волоски на шее встали дыбом. Кажется, мысль прийти к этим людям была гиблой.

— Не много тебе на поправиться, морэ (приятель)? Я и думаю, что-то наркоконтролем завоняло. Контрольная закупка, раклэ (парень)?

— Через весь город каждый раз не наездишься, — пояснил Жека, убирая наркотики в карман.

Цыганка опять обернулась к своему мужику и затараторила быстро и громко. Ругается, понял Жека. Цыган вдруг захохотал, кинул обрез на диван рядом с собой.

— Ладно. Джя Дэвлэса! (Иди с Богом!) Хорошего человека бей — не убьешь, — сказал он Жеке и обратился к цыганке. — Мэрав тэ пьяв, мыцори (дорогая, принеси воды).

— Пойдем, — подтолкнула та Жеку к выходу.

В коридоре он чуть не упал, наткнувшись на громадного мастифа. Мастиф угрожающе зарычал.

— Свои, Бесник, — успокаивающе потрепала цыганка пса по холке.

Перед тем как открыть дверь, она долго смотрела в глазок. Жека стоял за ее спиной и думал, что у него, наверное, разорвется сердце, если сейчас сзади вновь появится этот обдолбанный психопат с обрезом. Наконец цыганка открыла дверь и, не говоря ни слова, выпустила Жеку на лестничную площадку.

Спустившись этажом ниже, он взмокшей рукой ухватился за перила и отдышался в прелой атмосфере подъезда. Спрятал чеки в правый носок. Однажды ему не повезет — и он будет умирать на полу в какой-нибудь хардкоровой квартирке вроде этой, пытаясь схватить свою кровь, текущую сквозь судорожно сжатые пальцы.

— Ты мешки с цементом там таскал? — спросила у него Настя, когда Жека вернулся в машину. — И я думала, мы ехали сюда за лекарством.

— Точно, — ответил он, устраиваясь на сиденье, и пристально посмотрел на девушку. — Солдатское лекарство — его так называли перед Первой мировой. Героин.

Настя удивленно взглянула на него. Помолчала.

— Героин?.. Хочешь сказать, что брал здесь наркотики?

— Да. Пять единиц. В смысле, граммов. Прямо сейчас они у меня. Если ты уйдешь, я пойму.

— Ты шутишь? Покажи.

Жека, покачав головой, хлопнул себя по ноге.

— Уже спрятал.

Настя подхватила стоявшую у нее на коленях сумку и взялась за ручку двери.

— Ты не похож на героинщика, — разочарованно сказала она.

— А я и не употребляю, — ответил Жека. — Еще чего не хватало. Это для моего деда.

Настя недоверчиво прищурилась:

— Хочешь сказать, твой дед — наркоман? Ты это хочешь сказать?

Жека вздохнул, глядя на девушку. Сказал:

— Все не так просто. Он и не знает, что ставится хмурым… Настя, да подожди ты, послушай… Деда Стаса в восемнадцать призвали в армию. Под Ржевом попал в окружение. Когда он с остатками батальона вышел к своим, их всех отправили в штрафбат. Дед провоевал там полтора года, потом вернулся в регулярные части. Служил в разведке, больше пятидесяти раз пересекал линию фронта. С Красной армией дошел до Берлина. После Победы работал мастером на заводе. Здоровья ему хватало — у него было две жены, а водки выпил он столько, что, наверное, в ней смогла бы уйти на перископную глубину подводная лодка… Вот и ешь после этого отруби и овсянку, да? — усмехнулся Жека. — В общем, вышел на пенсию, жил в коммуналке на Старо-Петергофском. Я у него пацаном постоянно зависал, пока родители дома ссорились. Он меня в шахматы научил играть, на футбол на «Петротрест» водил. Еще помню, мы с ним постоянно гуляли в Екатерингофском парке. Потом я вырос, но все равно бывал у него часто… А лет пять назад пришел Альцгеймер, взял деда Стаса за руку и повел за собой. Дед понемногу перестал узнавать нас с матерью, когда она еще его навещала. Сейчас живет в Москве и носа сюда не кажет, — Жека помолчал и продолжил. — А пока она устраивала свою личную жизнь, дед как овощ сидел у окна, из которого виден маленький кусок двора. Не ел по несколько дней — забывал. Соседки, спасибо, кормили. Полгода назад у него появились боли. Диагностировали рак поджелудочной. Из больницы отправили домой — умирать. Прописанные врачами обезболивающие ему не помогали. Я приезжал, а он смотрел на меня слезящимися глазами. Иногда, в совсем уж плохие дни от боли, узнавал меня. Просил, чтобы я задушил его, — Жека посмотрел на девушку. — Подушкой… В общем, я насмотрелся и нанял круглосуточных сиделок из студенток Первого Меда, что живут в общаге. Обходятся они недорого. Стал привозить героин, чтобы они кололи его деду Стасу. Хмурый, если не знаешь, в разы более сильное обезболивающее, чем тот же морфий. Ну, а то, что подсел старик на наркоту, — так долгая и счастливая жизнь у него позади. Хоть умрет, не мучаясь… А в этот раз, говорят, копы перехватили партию, все знакомые барыги оказались пустыми. Один из них дал этот адрес, — Жека поежился, вспоминая убаханного цыгана с обрезом. — Вот и все… Собралась уходить? Могу подбросить тебя до метро?

Настя посмотрела на него, дотронулась до его ладони. Жекина рука была холодной, прямо сухой лед.

— Наверное, надо завезти твоему деду лекарство? — спросила она. — Тогда поехали.

Жека припарковался у арки, через которую был проход в колодец внутреннего двора.

— Подождешь? Я скоро. Смотри, — он указал на здание на другой стороне проспекта. — В этом доме была «Республика ШКИД». Настоящая. Тебе что больше нравилось — книга или фильм?

Неловкость между ними ушла, напряжение опало, как пена в бокале отстоявшегося пива, и всю дорогу они разговаривали.

— Фильм, — ответила Настя.

— «Бабка, штаны давай! В город опаздываем!» — вспомнил Жека.

— «Громоносцев, завтракать будешь в ужин» — это про меня. Умираю с голоду.

— Сейчас зарулим в одно местечко неподалеку. С хорошей кухней. Только закончу со всем этим… Десять минут, пожалуйста, подожди. Не умирай пока от голода и холода.

В подъезде он притормозил и, наверное, в сотый раз за день набрал номер Аббаса. Все с тем же результатом: абонент вне зоны действия сети.

На нужном этаже открыл своим ключом дверь в коммуналку на три семьи, почти на ощупь прошел по коридору, где, он помнил, никогда не включали лампочку. В комнате деда стоял тяжелый микс запахов гаснущего человека и женского парфюма. Дед — тот скелет, что от него остался, — лежал на кровати, отвернувшись лицом к стене. Кажется, спал. Из кресла у окна навстречу Жеке поднялась женская фигура.

— Женя?

— Да, Лена, я.

Жека подошел к молоденькой студентке-медичке, чья смена была сегодня. Они поздоровались.

— Как дед? — спросил Жека.

Лена виновато взглянула на Жеку:

— Не очень хорошо.

— Понятно, — кивнул Жека. — Откуда хорошо, если метастазы по всему телу… Возьми, — он протянул Лене липкие чеки героина, которые достал из носка в темном коридоре. — Коли` по необходимости, да чего я тебя учу, сама знаешь… Вот деньги за предыдущие смены.

— Спасибо.

— Тебе спасибо… А эти деньги передай… Кто у тебя сменщица? Аня? Вот ей и отдашь.

— Света жаловалась, когда я ее меняла, что Станислав Ильич ее… Мне неудобно говорить… За задницу схватил…

— Скажи, чтобы в следующий раз одевалась на дежурство нормально, а не как медсестра из порнухи. Я тут как-то приехал… Мама дорогая! Юбки считай что нет, декольте охренительное. У меня у самого встал… Хотя, может, у нее такой метод — пробуждать тягу к жизни у больных. Вот и сработало.

Они с Леной засмеялись. Жека прислушался к тихим битам из встроенных колонок лежащего планшета. Удивился:

— Что это ты гоняешь?

— Станислав Ильич хотел послушать музыку. А у меня ничего другого нет.

Жека помолчал, пытаясь уловить смысл слов.

— Рэпчик?

— Ну, да…

— Может, отвезем деда на рэп-баттл?.. Ему всегда Рахманинов нравился, если что. В следующий раз «Остров мертвых» поставь ему. Или Второй концерт для фортепьяно с оркестром. Там, — он кивнул в угол, — пластинки есть. И «вертушка» на шкафу стоит.

— Хорошо, Женя.

Жека посмотрел на сиделку, кивнул.

— Я поехал, — сказал он. — Если что, звони.

Уходя, он заскочил в туалет и, увидев на кухне соседок деда, заглянул поздороваться. Евдокия Дементьевна, бодрая прокуренная старуха с выцветшими глазами, но хорошими — и своими — зубами, помешивала в кастрюле, стоящей над бледно-голубой газовой хризантемой. Во рту у нее дымилась тонкая сигарета. Рядом на кухонном столе строгала салат «тетя Оля», как Жека называл ее с детства, бездетная разведенка лет тридцати трех. С ней вроде бы что-то там мутил внук Евдокии Дементьевны, время от времени заезжавший к бабке, — тусклый тип с угловатым лицом.

— Жека, привет! — сказала старуха. — Как жизнь молодая?

— Здравствуйте, Евдокия Дементьевна. Понемножку.

— Не женился еще?

— Не-а, теть-Оль. Здравствуйте. Что-то никто не берет в мужья.

— Балабол потому что!

— Наверное.

— Рассольник будешь? — спросила Евдокия Дементьевна.

— Это с вареными огурцами? Буэ-э-э…

— Сейчас в лоб получишь ложкой…

Бывшая библиотекарша методично, словно заполняя формуляр книги, повоспитывала Жеку, затем угостила пирожком с тыквой и отпустила восвояси.

— Спасибо, а можно два?

— Сейчас заверну…

На улице уже опустились сумерки.

Жека подошел к стоявшей возле «опеля» Насте.

— Ну что, ужинать? — посмотрел он на девушку.

— И побыстрее.

— Пойдем, тут пять минут пешком.

Настя принюхалась.

— Эй, от тебя пахнет чем-то вкусным!

— Смалодушничал, — признался Жека. — Пирожком с тыквой угостили. Жареным.

— Ну, Жека, ты предатель.

— Спасибо, значит, этот я тоже могу съесть?

— Э, отдай! — Она схватила его за руку, и Жека протянул ей завернутый в промасленную бумагу пирожок.

Шагая рядом, почти касаясь друг друга руками, они шли по Старо-Петергофскому. Навстречу ехали машины с включенными фарами, зажигались вывески. Вечерний город казался страницей корпоративного календаря «Ленэнерго».

— Люблю огни ночного города, — сказала Настя.

Жека подумал, что он что-то забыл — не то купить, не то взять у деда. Вылетело из головы. А что — сейчас и не вспомнить.

«Глоток перед битвой» — так назывался бар. Чтобы попасть в него, пришлось нырнуть в исписанную граффити арку, обогнуть трансформаторную будку и, стараясь не поцарапаться, толкнуть дверь, обитую ржавым железом. К удивлению Насти, внутри было просторно, хотя и накурено так, словно никто тут не слышал о законе, запрещающем курение в общественных местах. Вечер пятницы — полно народу, и не только местных в обтерханных джинсах и куртках, но и менеджеров обоего пола из расположенного рядом бизнес-центра «Циолковский». Все немногие сидячие места заняты, большинство стоит со своими стаканами, что напомнило Насте питейные заведения Стокгольма или дискобары на Думской. Шумно и, кажется, весело. Из «маршалловских» колонок — смесь обрывков саундтрека к «Rock-n-Rolla» Гая Ритчи с жаркой латиной. Пара-тройка девушек пытается танцевать. Четверо парней рубятся в углу в кикер, судя по эмоциям — у них финал Лиги чемпионов. Двое мужичков в возрасте, с рюмками обсуждают, куда выбраться на следующие выходные порыбачить.

— Привет, Жека! — окликнул Настиного спутника бармен.

Они пробились к стойке. Бармен тут настоящий профи, сразу поняла Настя. Обслуживая всю толпу в одиночку, он успевал играть в нарды с сидящим возле пивных кранов крепкого вида мужчиной с моряцкими татуировками на всех открытых, кроме лица, частях тела.

Моряк протянул Жеке руку:

— Тащи краба! — и кивнул Насте. — Бон суа, мадмуазель.

Жекина ладонь утонула в здоровенной лапе моряка.

— Как там Ильич?

— Не лучше, — покачал головой Жека.

— Деньгами помочь?

— Спасибо, не надо.

— Хоть бы привел старого сюда разок попрощаться. Днем тут спокойней. В самый раз будет.

— Да надо бы… Ты когда в рейс?

— Через неделю. В Норвегию идем… Присаживайтесь, — моряк уступил место Насте. — Все равно этот тип меня обыграл… Пойду орошу писсуар, извините.

— Садись, пока никто не занял, — предложил Жека Насте.

— А ты?

— Постою. Что будешь есть? Не сомневайся, кухня тут достойная, хоть сразу и не подумаешь. Повар из Еревана.

Из-за музыки говорить приходилось громко.

— Давай на твой выбор.

— Ты любишь долма? — с акцентом Фрунзика Мкртчяна спросил Жека.

— Нормально, если недолго.

— У них тут все недолго. Что пить будешь?

Настя изучила стоящие на полке бутылки. Вот он — «джеймсон». Как старый знакомый, с которым можно подвиснуть до утра.

— Я тоже возьму сорок «джеймсона», составлю компанию.

Они дождались виски, взяли толстостенные бокалы, пригубили. Сладость, немного горечи и перца на языке.

— Не боишься, что остановят гаишники?

— Да пускай останавливают, — пожал плечами Жека, — хотя лучше, конечно, не надо… У меня в багажнике под запаской лежит комплект финских регистрационных номеров, все как полагается — со значками Евросоюза. Когда нужно выпить и сесть за руль, я меняю свои настоящие номера на финские — и привет. Кто захочет останавливать финна? Один раз, правда, тормознули. Он мне: «Права и техпаспорт», я ему в ответ набор финских слов, вроде «хауска тутустуа». Он — громче говорит. Я ему по-английски: «Во сколько у вас начинается завтрак?» Махнул рукой и отпустил.

— Ты, кстати, похож на финна. Выпьем? И где же наша еда?.. Будьте добры, повторите «джеймсона».

— Резво взяла старт.

— Конец рабочей недели. Хочу поесть, выпить и потанцевать.

— Тогда ты в правильном месте. О, а вот и наша долма!..

Настя подцепила вилкой кусочек долмы, обмакнула в плошку со сметаной и покрошенным зеленым луком и отправила в рот. Пожевала, зажмурилась и сказала:

— Очень вкусно. Только теперь луком изо рта будет пахнуть.

— Собралась с кем-то целоваться?

— Еще не вечер, — сделала неопределенную мину Настя.

Они обменялись долгими красноречивыми взглядами.

Покончив с едой и взяв по еще одной порции «джеймсона», они уступили свое место у стойки другим страждущим. Утряхивая съеденное и выпитое, присоединились к танцующим. На импровизированный танцпол между стойкой и столиками у стены набился народ, и там было правильно — тесно, потно и весело.

Позже они вышли остудиться на ночную улицу. После громких колонок в «Глотке перед битвой» было так тихо, что они слышали свои шаги, возвращаясь к Жекиной «астре». Достав припрятанные под запаской в багажнике номера, Жека показал их Насте.

— «WTF 418»? — рассмеявшись, прочитала Настя. — Это то, о чем я думаю? В смысле — «вот зе фак»?

— Не удержался, в Иматре с какого-то «форда» снял, — признался Жека, беря в руки отвертку.

Через десять минут возни с крепежом номеров «астра» приняла респектабельный европейский вид.

— Ну как? — повернулся Жека к Насте.

Та невпопад ответила:

— Поехали ко мне, — и взяла Жеку за руку. — Только не сбегай сегодня, ладно?

Они садятся в машину и целуются. В глазах девушки горят пьяные звезды, от нее пахнет алкоголем, а язык переплетается с языком Жеки. Они отрываются друг от друга и продолжают уже у нее дома.

Приглушенный свет. Недопитый кофе на столе. Странная, даже по Жекиным понятиям, музыка. С утра Настя скажет ему, что это — голландцы «Kilimanjaro Darkjazz Ensemble». А сейчас он стягивает с девушки через голову водолазку, трогает губами ее груди. Молния на ее джинсах. Оранжевые трусики «Bjorn Borg» с надписью вдоль резинки: «Holland» (что у неё там случилось, в этой Голландии?) сняты в два движения — с попы и затем по приподнятым и согнутым в коленях ногам. Короткие колючие волосы на ее лобке. Влага на его пальцах. Снова губы Насти — сначала целующие его, а потом обхватившие его член. Упругая топография ее тела под его жадными руками.

Он сажает Настю на широкий подоконник, чуть не скинув с него вазу, в которой застыла охапка мумифицированных роз. Кто это, интересно, подарил их ей? Опавшие лепестки, ломкие, как чипсы, хрустят под его ладонями. И тут Жека понимает, что он забыл — о чем вспоминал еще на Старо-Петергофском.

— У тебя есть презервативы? — прерывистым шепотом спрашивает он девушку.

Настя поднимает голову и отвечает:

— Нет. Наплевать. Рано или поздно все равно все умрем.

Рисковое мероприятие, думает Жека и оборачивается назад, словно ищет поддержку у… Только сейчас он замечает картину над кроватью.

— Черт! Это что, ты?.. — смотрит он на Настю.

— Слушай, ты разговаривать будешь или трахаться? Зачем сюда приехал?

И в самом деле.

— Все, заткнулся… — говорит он и больше ни о чем не думает.

Изнутри Жеки, как из ридлискоттовской Рипли, разрывая кожу, рвется зверь. Внутри Настя узкая и горячая. Снаружи — податливая и громкая. Жеке начинает казаться, что она своими криками перебудит всех соседей. Капкан ее ног, сомкнутых над его поясницей. Позже — ее груди под его ладонями, когда она сверху. Еще позже — его напор, когда он сзади.

Они словно творят историю. А потом расцветает мимолетная вселенная гармонии.

Жека прикрывает глаза и тут же получает болезненный тычок под ребра.

— Даже не вздумай засыпать, — шепчет ему Настя.

Клаустрофобия внутри, агорафобия снаружи. Грязный поток кокаинового отходняка, льющийся через обессилевшее тело. Тошнота, цепко сжимающая внутренности. Ледяной пот. Дневной свет сквозь незашторенное окно — осколки гранаты, в клочья рвущие закрытые веки. Он закрывает лицо руками, как скорбящий, и новая попытка заснуть, как ни странно, увенчивается успехом.

Через два часа позывы мочевого пузыря заставляют его вновь вынырнуть из вязкой мутной субстанции, которую вряд ли можно назвать сном. Скорее, это похоже на тревожный обморок, не столько подкрепивший его, сколько ослабивший.

Из туалета Марк попал в ванную комнату, включил душ и встал под теплые струи воды, спустя несколько минут давшие колючую иллюзию того, что абстинентный синдром прошел. Что если сейчас не все хорошо, то скоро наладится. Закрыв глаза, он вспоминал события прошлой ночи. Двойное убийство. Приступ. Тайком провожавший его Костров. «Firewall», уехав из которого, он долго колесил по ночным улицам, вглядывался в случайных прохожих, словно пытаясь опознать в ком-то из них того, кто ему нужен. Орал на диджея ночного радио, угрожал, будто тот мог услышать его через колонки машины.

На кухне Марк вскипятил чайник и заварил крепкий, из двух пакетиков «липтона», чай. Борясь с вновь подступающей тошнотой, делал маленькие глотки горячей сладкой жидкости. Выпив половину кружки, он почувствовал, что больше не может удерживать чай в желудке. Его вывернуло в раковину проглоченным чаем, резко пахнущим желчью и ощущением вины. И едва остались силы, чтобы все смыть.

Возвратившись в комнату, Марк завалился на тахту. Подушка пахла Алькой, ее волосами, до которых хотелось дотронуться дрожащими пальцами.

Как она умерла? Внезапно навалилась темнота? Или реальность сузилась до сферы яркого, манящего к себе света? Его вдруг заполнила ненависть ко всему миру. Как умерла? Да наплевать. Главное, что это случилось в постели чужого человека, мелкого дагестанского торгаша. Фрибейсовая шлюха, оказавшаяся не в том месте и не в то время.

Или все-таки он, Марк, страдающий пристрастием к спиртному и подверженный регулярным приступам, очутился не там, где нужно, в ту пьяную загульную пятницу — в «Реалити-шоу»? Появление Альки нарушило его глубоко похороненный в подсознании план по самоуничтожению с помощью алкоголя. Нашедшая Марка в дерьме и принявшая его таким, Алька спутала расчеты его экс-жены. Когда Вера открыла дверь квартиры оставшимися у нее ключами, чтобы забрать остатки своей косметики и озвучить претензии на жилплощадь, Алька внезапно оказалась в коридоре. Только что не дававшая Марку вставить слово Вера внезапно потеряла дар речи.

— Твоя бывшая? — спросила Алька у Новопашина, приобнимая его сзади за предплечье правой руки.

— А ты что за штучка? — изумилась Вера, разглядывая девушку.

— Что, сложно догадаться? — в свою очередь удивилась Алька. — Мы уже три года встречаемся. Оставь ключи и двигай отсюда!

На красивое породистое лицо Веры налипла озлобленная гримаса. Бывшая супруга Марка несколько мгновений смотрела на Альку, потом развернулась и вышла. Ключи она так и не отдала. Алька пожала плечами и вернулась обратно на кухню, вновь погрузившись в страницы потрепанного «Сингл энд Сингл» в мягкой обложке. Назавтра она вызвала мастера, сменившего замки.

А тогда Марк сел рядом с ней.

— Три года?

Девушка молчала. Он не дождался ответа и поинтересовался:

— Так у нас с тобой серьезные отношения? Или как?

Алька вздохнула, отложила книгу и ответила:

— Да.

Что-то в ее глазах заставило Марка покачать головой.

— Я хочу тебе верить, но… Не знаю даже…

— Любовь все равно не имеет никакого отношения к правде.

Фраза, которую она наверняка вычитала в какой-то своей книге.

— Зачем ты здесь?

Алька достала сигарету из лежащей на столе пачки, закурила.

— Честно? — спросила она. — Думаю, ты сможешь дать, что мне надо.

— Что, например?

Прозвучавший ответ удивил его.

— Защищенные тылы.

Держа его руку в своей, Алька рассказала ему про свою идею.

«Red Cage».

Иногда, пребывая в легком и веселом настроении, Алька называла ее «Коммунистическим кейджем». Но с какого-то момента Алькино хорошее настроение и «Red Cage» стали вещами несовместимыми.

«Красная клетка».

Современное монолитное здание втиснули между двумя бывшими доходными домами, построенными еще в конце девятнадцатого века. Глассфрендли дизайн «Клетки» вел непрекращающуюся войну с серо-желтыми фасадами четырехэтажных приземистых соседей. Абракадабра на вывеске «Hotel IV Maxx LC» лишь отчасти являлась конспирацией. На первом этаже расположились ресепшен и лобби, как в дорогом отеле (который не указан ни на одном из сайтов гостиничных брокеров), серьезная охрана в дорогих костюмах и «сожалею, но свободных номеров сейчас нет» для посторонних. Несколько этажей вверх занимали технические помещения и люксовые номера для гостей. Собственно «Red Cage» — это два верхних этажа здания. Самый, наверное, духовный в городе вид из панорамных окон — на Александро-Невскую лавру, а внутри — грехи и пороки. Похожие на клетки (и давшие название заведению), небольшие комнаты. Приватность — как у Железной Маски. Клиенты — влиятельные люди. Бизнесмены, политики, медийные персонажи. Обслуживающий персонал — работающие посменно девушки с верхних строчек топов секс-индустрии. И тем и другим попасть сюда — сложно и престижно.

Не просто элитное заведение для дорогого удовлетворения похоти. В «Red Cage» атмосфера миллеровского «Sin City»: социальные пищевые цепочки и химия тела формировали причудливые сочетания тестостерона и эндорфинов.

— Полгорода из-за него жжет бензин в пробках, а он с кордебалетом развлекается, — рассказывала Алька про одного клиента.

Идеальное место для сбора компромата, поэтому любые гаджеты и электронные девайсы вышколенная служба безопасности отбирала на входе.

Защита от дураков.

Но не от человека, не по разу прочитавшего шпионские романы бывшего разведчика Ле Карре.

Самочувствие Марка, весь день менявшееся с регулярностью приливов и отливов, к вечеру наконец стабилизировалось. Тремор почти прошел, не тошнило, но вернулась фантомная боль, до этого прятавшаяся за кокаиновой анестезией. За ней следом — «овощное» состояние. Марк казался себе отравленным лекарствами червем-паразитом во внутренностях квартиры.

Чтобы вернуться к жизни и начать параллельное расследование двойного убийства, требовалось болеутоляющее посильнее аспирина или кетанова.

Под Сортировочным мостом лежали вечерние фиолетовые сумерки, как на поверхности чужой планеты. Марк поставил «БМВ» у колонки с оторванным пистолетом, выбрался из машины. В стороне от заправки за высоким бетонным забором лязгнула вагонная сцепка. В домах за путями в окнах последних этажей дрожал сюрреалистичный закатный свет окоченевшего солнца. С карьера у Белевского проспекта дунул холодный ветер. Марк быстрым шагом двинулся к кафе «24 часа» под похожий на рыболовные крючки, просто так не отцепишься, взгляд настороженных Семиных глаз. Дарджилинг сидел все за тем же столиком, в той же одежде, с тем же планшетом. Что он хоть ненадолго отлучался со своего рабочего места, выдавали только гладко выбритые щеки и подбородок. Или он и брился прямо тут, где-нибудь в туалете?

— Не думал поставить вместо себя торговый автомат? — после приветствия спросил Марк. — А самому только приходить заряжать его да забирать деньги.

— Сема задолбается кукушат от него гонять. А так все знают: у меня строгий возрастной ценз. Клиентам до двадцати одного я не продаю.

— Процент от выручки в благотворительный фонд не передаешь?

Вопрос прозвучал излишне агрессивно.

Дарджилинг внимательно посмотрел на Марка.

— Типа — толкай дрянь и не лезь в борьбу за гражданские права панд?.. Думаешь, у меня детей нет?.. Бесы отходняковые это в тебе елозят, так что я не обижаюсь. Я вообще, ты знаешь, веселый, спокойный и необидчивый… Ты ведь намутить приехал?

— Да, возьму еще вес.

Он надеялся, что грамма ему хватит.

— Омолаживаешься? — понимающе кивнул Дарджилинг, принимая у Марка деньги (из тех, от Джонни И. Деппа), и крикнул: — Сема! Один! И от меня на опохмелку ему.

У стойки Сема выдал Марку наркотик, подождал, пока тот уберет его в карман. Потом поколдовал под стойкой и протянул Новопашину полусжатый кулак с небольшой порцией порошка на ногте чуть отставленного в сторону большого пальца. Палец был чистым, ноготь — коротко постриженным, но неприятно кривым, будто Сема совсем недавно залечил грибок. На фалангах синели тюремные наколки.

— Нет, спасибо, — отказался Марк.

Не хватало ему еще, как собаке, есть с рук драгдилера.

— Да чего ты? — не понял его реакции Сема. — Ты же сейчас и дорогу-то ровную не выложишь. Ветками трясешь, как мельница.

— Спасибо, обойдусь, — повторил Марк.

— Если бы не видел тебя вчера разнюханного в тачке, подумал, что ты тут устраиваешь контрольную закупку, — от столика подал голос Дарджилинг.

— Воспользуюсь вашим туалетом? — спросил Новопашин.

— Сколько угодно, — ухмыльнулся Сема.

Освещение в туалете было в синем спектре, чтобы нельзя было сделать укол в вену. Весельчаки, подумал Марк, доставая из кармана чек.

Бросив «бэху» недалеко от выезда из «кармана» на Искровский, он нашел вчерашний бар.

Прошедшие сутки, казалось, добавили похожему на Пьера Ришара бармену еще несколько лет. Глубокие тени залегли под глазами, лицо прорезали резкие морщины. Или они были и вчера, просто Марк их не заметил?

Бармен внимательно посмотрел на Марка, узнал.

— Привет, — сказал Новопашин, присаживаясь к стойке. — Кофе.

— Разве я не говорил, что это неправильные инвестиции? Особенно для вечера, — покачал головой Пьер Ришар.

Он отвернулся к кофеварке. Марк оглядел небольшой зальчик, битком набитый по случаю пятницы. Все столики были заняты. Несколько человек выпивали стоя, уставив рюмками подоконник окна, за которым горел один из немногих в округе фонарей. Под ногами выпивох на поводке беспокойно сновал мечтающий выбраться наружу терьер. Женщина лет сорока пяти из разряда «угостите даму спичкой» сидела на коленях у типа в паленом «адидасе», откусывала от его бутерброда, смеялась нетрезвым сальным шуткам его приятелей. Трое за стойкой, задрав головы на экран телевизора, азартно смотрели бокс, который и спортом назвать сложно: похожий на гибрид танка и доисторического ящера громила в одну калитку вышибал мозги из своего соперника, во внешности которого динозавра было ровно столько же, а вот танка поменьше. Сполохи от экрана вспыхивали и гасли на лицах болельщиков тайным кодом. За их спинами под потолком натужно вращались лопасти большого вентилятора, похожие на винт идущего на посадку вертолета.

Пьер Ришар поставил перед Марком кофе. Песка в сахарнице было на самом дне, со вчерашнего дня не досыпали. Марк поскреб ложкой, набрал себе на порцию, размешал и сделал глоток. Тем временем бармен налил рюмку «трофейного» и порезал лимон одному из болельщиков. Следующим обслужил вынырнувшего из темного угла кафе неказистого старичка в кителе с железнодорожной символикой. Держа в руке графинчик со ста пятьюдесятью граммами «журавлей», старичок в предвкушении облизал сухим языком бледные губы и убрался обратно в темноту. Напоследок подмигнув бармену.

— Трезвыми мы сегодня больше не увидимся.

— Смотри у меня там, Егорыч! — со строгой шутливостью крикнул ему вслед бармен.

Марк поставил пустую чашку на стойку. Цитируя буфетчицу «Метрополя» из «Места встречи», Пьер Ришар обратился к нему:

— Что-нибудь еще, молодой человек, желаете?

Новопашин встретился с ним взглядом, достал из кармана пятисотрублевую купюру, положил перед барменом и поманил его пальцем, призывая наклонить голову.

— Нужен варщик, живет где-то в этих домах, — отчетливо произнес он в подставленное Пьером Ришаром ухо. — Знаешь его?

Бармен, отпрянув, покачал головой и попытался выпрямиться, но Марк успел схватить его за ворот рубашки. Без резких движений, не привлекая внимания посетителей.

— Тихо, не дергайся! — прошипел он, удерживая Пьера Ришара. — Ты не знаешь — знает кто-то другой. Кто?

— Отпусти, парень. Все эти наркозаморочки — мимо меня. Ты не видишь, какая здесь клиентура? Синяя тема.

Марк скользнул взглядом по редеющей шевелюре бармена.

— Точно?

Бармен закивал головой.

Один из болельщиков посмотрел на них, приоткрыл было рот, собираясь вмешаться, но раздумал. По телевизору начался новый раунд. Боксеры ринулись в бой, и болельщики снова уткнулись в экран.

— Вчера, — произнес Марк. — Вчера тут произошло убийство. Слышал, да?

Пьер Ришар кивнул. У него на лбу некрасиво запульсировала вена.

— Мужики говорили…

— Убили кавказца и девушку. Убили, пока я пил здесь твой гребаный кофе. Девушка — моя подруга. Копы в ауте. Но есть свидетели. Пара наркош. Вчера во дворе сливали бензин из тачек. Крокодиловые, не иначе. Один с «розой» «Зенита». Хочу их найти, поговорить. Что-нибудь они да видели. Хоть какая-то зацепка. Только где их искать? А? Не бегать же по всему району? Как думаешь?

— Найти банкира. Он всех знает.

— Банкира?

— Варщика.

— Вот я и говорю. Где мне его найти?

— Я же ответил, не знаю, — голос Ришара вдруг истерично задрожал. Выглядело это нелепо — мужик в годах собрался устроить истерику, как девочка-подросток.

— Эй! — громко, перекрикивая бокс, сказали от столиков. — Ты что там Валеру прессуешь? А ну-ка отвали!

Марк услышал звук отодвигаемого стула.

Он рывком оторвал пуговицу на рубашке Валеры-Ришара и задрал рукав к локтю, обнажая бледную кожу с алыми струпьями вдоль глубоко спрятавшейся вены.

— Это их ты гепарином мажешь? — спросил он. — Я еще вчера тебя унюхал.

Марк почувствовал руку, схватившую его за плечо. Он выпустил бармена, развернулся и увидел небритого типа в «адидасе». Судя по его внешнему виду, король плохих привычек. Марк сделал движение, освобождая плечо.

— Пойдем-ка выйдем, — предложил тип и попытался повторно схватить Марка. — Не будем мешать людям отдыхать.

Полученный Новопашиным в «Firewall» Тульский Токарева со спиленными номерами прятался у Марка под ремнем за спиной. Две секунды — и тип в «адидасе» смотрел в зрачок направленного ему в лицо ствола.

— Эй-эй-эй! — отшатнулся тип. — Все в порядке!

— Точно, в порядке, — подтвердил Марк. — Садись обратно, бухай. Я поговорю с ним, — кивок в сторону бармена, судорожно прячущего под рукав следы инъекций, — и уйду.

Выставив руки перед собой, тип в «адидасе» отступил. Парочка болельщиков, не желая ни во что вмешиваться, одновременно отвалила от стойки. Третий, загашенный серьезной дозой алкоголя, остался на месте.

Марк посмотрел на Валеру.

— Либо сдаешь варщика, либо я сейчас всем вламываю, что ты мажешься. Долго ты здесь после этого проработаешь?.. Выбирай.

Напуганный перспективой, Валера-Ришар назвал номер дома, подъезд и дал пояснения, как его найти.

— Какая квартира?

— Я не знаю, честно.

— Разнести тебе весь бар? — спросил Марк. — Легко.

— У Жирафа домофон сломан, номер квартиры не нужен, — объяснил бармен. — Караулишь, чтобы с кем-нибудь войти. На третьем этаже, дверь направо, зеленая, там еще клок обивки вырван.

— Поверю, — Марк убрал ТТ под мешковатую куртку и вспомнил, что они с Алькой хотели на этих выходных поехать в «Мегу» купить ему новую («Сейчас такие, как у тебя, не носят, Марка», — отмела она все его возражения).

Он двинулся к выходу. По телевизору бокс сменился рекламным блоком. Выходя, Марк слышал счастливые голоса, пытающиеся продать телезрителям депрессию, избыточный вес и лобовые столкновения.

Возле нужного подъезда Марк достал из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой. Кровь, наполненная кофеином и взятым у Дарджилинга кокаином, будоражила, заставляла нервно переминаться с ноги на ногу, потирать ладонями немеющие щеки и нос. Повезло, что ждать пришлось недолго. Марк не успел докурить сигарету, как дверь подъезда открылась и на улицу выкатилась упитанная женщина в светлом плаще и с сумкой в руках. Не оглядываясь, она решительно направилась в сторону проспекта.

Марк рукой придержал дверь, которую не успел закрыть неторопливый доводчик, скользнул в подъезд. Лампочки на лестнице горели через одну, третий этаж скрывался в сумраке. Дверь с вырванным из обивки треугольным клоком находилась не справа, как говорил бармен, а слева. Забыл? Перепутал право и лево? Или в последний момент наивно попытался пустить Марка по ложному следу? Кроме выдранного клока, обивка была изрезана в нескольких местах. Словно кто-то, кому не открыли дверь, в отместку поработал над ней лезвием или ножом.

Звонок отсутствовал. Марк наудачу дернул за ручку. Дверь приоткрылась. Ни на секунду не задумываясь, Марк распахнул ее шире и шагнул в темный коридор, в густой запах химии и медицины. В голове откуда-то всплыло: «Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ». Будто строчка из песни.

Со стен свисали лохмотья наполовину отклеившихся обоев. Марк завернул на кухню, откуда раздавались приглушенные звуки и отвратительно, до рези в глазах, жарко воняло лекарствами и бензином. Тускло светила шестидесятиваттная закопченная лампочка. Большую часть горизонтальных поверхностей в маленькой — пяти квадратов нет — кухне занимали пара кастрюль, разнообразные пластиковые бутылки, целые и с обрезанными горлышками, полупустая канистра, оранжевая «пшикалка» с «Мистером Мускулом». На убавленной до минимума конфорке газовой плиты стояла сковородка с насыпанной в нее крупной солью. Посреди всего этого хозяйства медленно ворочался тощий варщик. Он внезапно обернулся на шаги и замер, увидев незнакомца.

Вытаращенные, чуть сонные глаза. Давно не мытые сальные волосы. Длинная кадыкастая шея, усыпанная родинками. Жираф, понял Марк. Его поиски вчерашних возможных свидетелей закончились. Периферийным зрением он углядел синий зенитовский шарф, валявшийся на подоконнике. На нем, как драгоценности на бархатной подушке, устроилась подготовленная «машинка» с расчехленной иглой. Еще одна такая же лежала в пачке из-под чая «Принцесса Нури».

— Эй! — быстро произнес Жираф. — Ты кто такой?

— Я от Валеры, — ответил Марк, сделал шаг, сократив расстояние между собой и Жирафом до полуметра. — Твоя «роза»? — кивнул он на шарф за спиной повара.

— Моя. Не продам, даже не предлагай, — затряс Жираф головой. — И что за Валера?

— Из бара. Шарф мне не нужен. Хочу спросить одну тему.

— А, Валера… Он редко заходит, не эвридэй. Обещал горючкой подогреть на днях… Позавчера… Или… Не, не помню, — Жираф говорил быстро, глотая окончания. Паузы между словами были похожи на пузыри воздуха, поднимающиеся с глубины к поверхности воды. — Не принес… Да хватит уже капать! — он резко дернулся в сторону раковины, заваленной стеклянными фуриками с остатками темно-красной жидкости и одноразовой посудой, и принялся яростно крутить барашки совершенно сухого крана.

— Ты вчера вечером с корешем бензин сливал в соседнем дворе. Уже в темноте.

— А? — уставился Жираф на Марка. — Где девку с черным грохнули? Да.

— Кого-нибудь видели?

— Кого? — непонимающе смотрел нарик.

— Кто мог убить, — терпеливо объяснил Новопашин. — Кто-нибудь входил — выходил из подъезда?

Жираф поднял руку и на излете показал на Марка пальцем, чуть не коснувшись его.

— Выходил, — ответил он.

— Кто?

— Не знаю кто, не разглядел. Я с бензобаком возился. А Жесткий, может, что и видел. Он на стреме был.

— Где Жесткий? — спросил Марк.

— Тут, в комнате. Гнет его вовсю…

— Покажи.

— Да вот же комната, она одна тут, — пробормотал Жираф. — Смотри сам.

Поворачиваться спиной к крокодильному? Чтобы в тебя ни с того ни с сего воткнули инсулинку с парой-тройкой букв гепатита на конце иглы? Нет, уж лучше вы к нам.

— Показывай.

— Ну, блин…

Жираф протиснулся мимо Марка, обдав его аптечным запахом. Открыл дверь в комнату, откуда пахнуло гнилью, как из холодильника с испорченным мясом. Марка замутило. Он зажал нос рукой и, вдохнув ртом, вошел в комнатку следом за Жирафом. Продавленный диван, шкаф, ковер на стене, стул, голый линолеум на полу, торчащие из стены провода там, где раньше висел светильник, и украденная где-то энергосберегающая лампа без абажура под потолком. Занавесок нет, окна заклеены черными, кое-где порванными мусорными мешками. Мертвящий свет наполнял комнату, как вода аквариум. Раскиданный хлам, полиэтиленовые пакеты, кружки, тряпье. В углу — скомканный продранный спальный мешок. И осязаемая, давящая на обоняние вонь.

На диване — воткнувшийся подбородком себе в грудь человек в несвежих трусах и футболке с Микки Маусом. Дикий контраст билборда с социальной рекламой — радостно улыбающаяся мышь на покрытой бурыми пятнами ткани, сочащиеся гноем раны на руках наркомана и его опухшая и почерневшая, будто сгоревшая утка по-пекински, правая ступня.

Человек со стоном поднял лицо — оплывшее, со скособоченной от остеомиелита челюстью.

— Сварил, Жира? — не обращая внимания на Марка, с надеждой спросил он у варщика.

— Нет, — ответил тот. — Не из чего. Белыч еще не вернулся с драгстора.

— Бля-а-а, болит все, — скривился Жесткий. — Хоть бы вмазаться…

Не глядя, он нащупал рулон туалетной бумаги, лежавший рядом с ним, потянул и оторвал кусок. Подрагивающей рукой неверным движением провел почти мимо своих язв, то ли размазывая, то ли вытирая гной пивного цвета. Бросил использованный клочок бумаги к другим, снегом засыпавшим пол вокруг него. Потянулся, чтобы оторвать новый. Не удержал рулон. Тот упал на пол и, разматываясь, закатился под диван.

— С-с-су-у-ука, — проскулил Жесткий.

Переставил больную ногу, чтобы подняться с дивана, и Марк ощутил новую одуряющую волну смрада от гангренозной плоти. Перемещаясь в пространстве как космонавт, Жесткий опустился на колени, в блямбу старой засохшей рвоты. Не глядя, зашарил под диваном. Мусоропроводы исколотых вен под его коленями покрывали глубокие струпья.

— Может, тебе йодом ногу помазать? — озабоченно предложил Жираф. — Сейчас Белыч притащит из Красного Креста…

— Пройдет, наверное… Еще сварить не хватит… Ляпнуться надо, Жира, а то ведь… Блядь, коней сейчас двину… У-у-у…

Черные пальцы на зараженной ноге Жесткого подогнулись, хрустнули. Марку показалось, что они сейчас отвалятся, останутся лежать на полу маленькими угольками. Он отвернулся и сказал Жирафу:

— Спроси у него, кого он видел у подъезда. Я на кухне подожду.

Он поспешно вышел, прикрыв за собой дверь, и шумно вдохнул. Не помогло, все еще тошнило. Нашел, как включается свет в туалете, приблизился к унитазу и увидел, что тот засорен: в стоячей воде плавала коричнево-серая взвесь, на поверхности, как бревна в реке, — колбаски дерьма. Закрыв глаза, Марк ощутил рвотный спазм, и его стало тошнить. Когда внутри него кончилась даже желчь, он вытер губы и выскочил из туалета. Новая диета: кружка чая, полка кокоса и дважды в день проблеваться.

В коридоре столкнулся с Жирафом.

— Э-э-эй! А я решил, ты ушел.

— Вы охуели такой грязью ставиться? Хмурого на улицах полно, а вам, гурманам, не вырубить?

— Хмурого?.. На него денег нужно сколько… А тут бабка с соседнего подъезда свои рецепты продает, как клубнику с грядки. Недорого.

— Тогда скоро полторы ноги на двоих останется, а зубы уже и так в баночке носите.

Жираф заулыбался жуткой улыбкой, в которой не хватало половины зубов:

— Нормально все. У меня руки прямые. Я лакосту когда варю, чищу и содой отбиваю, без солянки… Как думаешь, может, вызвать Жесткому врача?..

— Да не надо. Ты ему йодной сеткой ногу разрисуй и жди, пока сдохнет.

— Чтобы Жесткий от дезы скопытился? Ты что, этот живучий… Помнишь, он одно время винтился вместе с тусовкой Сварного?.. Они все там — кто абэвэгэдейку поднял, кто кинулся. У одного колпак потек, сел у зеркала и всю ночь прыщи пассатижами давил, а Жесткому хоть бы что, все еще ползает, молодчик!..

— Он сказал тебе про человека из подъезда?

— Говорит, душман это был.

— Душман?

— Черножопый. Вышел из дома, поозирался немного, сел в тачку, повозился в ней, потом завел и съебал.

— Что за машина?

— Говорит, здоровая такая. Джип или… Этот, как его…

— Кроссовер?

Жираф пожал плечами.

— Наверное.

— Это все?

— Ну да… Темно же было… Да и думать Жесткий сейчас ни о чем не может. Все хнычет, дозняк просит… Ты заходи потом. Может, он еще что-нибудь вспомнит, на приходе, — сказал Жираф уже вслед Марку.

Прохладный уличный воздух загазованного города показался Новопашину свежим океанским бризом. Он вдохнул полной грудью, достал сигарету. Из открытой форточки квартиры на первом этаже доносилась ругань. Какая-то баба трахала мозг своему мужу на предмет его вечных пьянок-рыбалок.

Марк не обращал внимания на крики. Он молча ждал, пока яд в его крови (не тот, каким убивались в своем вонючем гнезде крокодильщики, а другой, переводящий сознание на новый уровень) выстраивал логическую цепочку. Потом достал телефон и нашел в нем номер Артемьева.

Опер долго не брал трубку. Нехотя выслушав Марка, он сказал:

— Вечер пятницы, я на дне рождения у тещи, а ты трезвонишь по поводу мертвого чурки.

— Там еще моя девушка была, Олегыч, — напомнил Марк.

Артемьев досадливо засопел, и Новопашин почувствовал его невысказанную фразу, что он думает про девушек такого рода.

— Если забыл, ты больше не работаешь в органах. Не могу сливать тебе служебную информацию.

— Коммерческая тайна? Не можешь или не хочешь?

Артемьев не успел ответить. Марк услышал в трубке, как его зовут к столу.

— Ладно, в последний раз, — решительно сказал Артемьев. — Больше не звони. Машина у дага была, новый «Субару-Форестер»… Откуда деньги у черных берутся, не знаешь? Возле дома она не стояла, мы проверяли. Пробили салон, где ее брали. Там сказали, что на «субарик» устанавливали иммобилайзер со сканером отпечатков пальцев.

— Да ну… — помолчав, произнес Марк. — Хочешь сказать, весь замут из-за тачки? Убили, отрезали палец, чтобы забрать машину? И каким боком тут Алька? Случайная жертва? Так машины не угоняют.

— Слушай…

— Ладно, понял. Спасибо. Иди поздравляй тещу.

Марк спрятал мобильник в карман и несколько секунд вспоминал, где он оставил «бэху».

Холодно. Теплый поцелуй бы решил проблему, но были только сигареты. И еще один номер в памяти телефона, который Марк увидел, выискивая там мобильник Артемьева.

Его одежда — темные пятна в светло-сером и оранжевом интерьере Настиной квартиры-студии. Не промахнешься. Жека лежал, слушая разбудивший его шум льющейся в душе воды. Минут через пять Настя появилась из ванной, с мокрой головой и замотанная в большое полотенце. Увидела проснувшегося Жеку и улыбнулась ему:

— Доброе утро.

— Доброе, — кивнул Жека и показал на настенные часы. — Только уже не утро. Половина первого.

— Иногда утро начинается и в шесть часов вечера, — засмеялась Настя.

Похоже, что у нее хорошее настроение. Странно, если было бы иначе — после вчерашней-то постельной акробатики. Жеке хотелось в туалет, но он терпел, ждал, погонит ли Настя его под душ или скинет полотенце и будет одеваться при нем. Он бы понаблюдал… Шкаф, за дверцей которого она могла бы спрятаться, в квартире отсутствовал. Только гардероб-купе с зеркальной дверью, напротив которой они оказались вчера в один из моментов. Жека вспомнил стоны девушки и ее упругие груди с зажатыми между его пальцами твердыми сосками. Откровенный взгляд глаз Настиного отражения, мурашки, бегущие по ее бедру, когда коннектились их разъемы «папа»-«мама». Горячие губы, которые она подставляла под его поцелуй, оборачиваясь к нему…

Она достала из шкафа домашнюю одежду, безо всякого кокетства скинула полотенце и буднично натянула камуфляжные слипы, влезла в слаксы и в спортивного покроя футболку. Подошла к электроплите, включила ее, поставила на варочную поверхность сковороду. Жека смотрел на Настю сзади и пытался понять, ощущает ли она смущение, возникающее между партнерами после внезапной алкогольной страсти. Кажется, ничего похожего. Настя присела рядом с ним на кровать, прикоснулась рукой, поморщилась, когда он приподнялся и потянулся к ней губами:

— Фу, ну у тебя и пахнет изо рта. На поцелуи не рассчитывай… Иди в душ, я пока приготовлю завтрак. Можешь взять мою зубную щетку.

— Конечно, чего уж теперь.

Общей зубной щетке не сравниться с безумием ночных бесконтрацептивных проникновений, когда каждый оргазм партнерши как новый вызов.

— Как самочувствие? — спросила Настя.

«Будто этой ночью трахнул принцессу», — подумал Жека, но ответил совсем другое:

— Как после беспокойной ночи. Все обычно.

Они завтракали на большой застекленной лоджии, держали прямоугольные тарелки на коленях, ели оранжевую, одного цвета с фасадом кухонного гарнитура, яичницу с помидорами и беконом. Потом пили кофе с остатками молока и смотрели на солнце, понемногу начинавшее сваливаться за деревья.

— Хорошая квартира, — заметил Жека. — Рядом метро, зелень, залив.

— Это не моя, — ответила Настя. — Отца. Он живет за городом, а я пока здесь.

— Надеюсь, не он оставил тут эту картинку? — кивает Жека на висящую над кроватью большую, метр на метр, черно-белую фотографию, отпечатанную на холсте.

Разглядев ее еще ночью, он до сих пор не привык к ней. Неудивительно. На заднем плане фотокартины — полностью раздетая, но снятая только по пояс девушка. Лицо размыто, не в фокусе, но это не мешает опознать в ней Настю. Подтянутые груди, взъерошенная прическа вроде той, с которой Жека впервые увидел ее на дне рождения Марго, закушенная нижняя губа, взгляд куда-то за камеру. На переднем плане, уже в фокусе, по краям фотографии — по вздыбленному средних размеров члену (один — смуглый, арабского или кавказского происхождения). Их обладатели не попали в кадр. Прямо дуэль за честь прекрасной дамы.

Настя поймала очередной Жекин взгляд:

— Если хочешь спросить, это — просто модели, и ничего больше.

— А-а, — протянул Жека. — Я надеялся, это фотошоп… Только кто их приводил в фотогеничное состояние перед съемкой? Или сами себе ерошили?

— Нет, ты что? Есть такой специальный аппарат, — с серьезным лицом ответила девушка. — Переносная высокочастотная надрачивалка с комплектом сменных хомутов разных диаметров.

От «сменных хомутов» Жека засмеялся, чуть не подавившись кофе. Настя заколотила ему ладонью по спине.

— Откуда у тебя такие предметы искусства?

— Это не искусство. Просто проиграла пари.

— Расскажешь?

— Может быть, — пожала плечами Настя.

Из-за деревьев, где работали аттракционы «Диво-Острова», доносились детские визги и голоса. Настя налила себе и Жеке еще по одной чашке кофе и погромче, чтобы было слышно в лоджии, включила музыку. «Moloko» взамен кончившегося молока, игрушечная «Fun for me».

Пританцовывая в такт музыке, Настя пила кофе и глядела в окно. А Жека смотрел, как двигаются ее бедра, как под слаксами перекатываются половинки ее… Он приподнялся, сгреб Настю за плечи, привлек к себе.

— У тебя волосы пахнут… Яблочным пирогом таким, у меня его бабушка пекла…

— Шарлоткой?.. — улыбнулась Настя. — И что?..

— Просто заводит…

Он притянул ее к себе и, глядя в танцующие глаза, поцеловал в первый раз за все утро. Настя ответила на поцелуй и прошептала:

— А я все жду, когда мы продолжим…

Тот кофе, что не расплескался, снова остался остывать. Они долго целовались стоя, постепенно приближаясь к неубранной постели. Жека бросил Настю на смятые простыни. Их торопливые пальцы стягивали одежду друг с друга. Сумасшедшая погоня за краткими мгновениями счастья окончилась раскиданными по постели потными телами.

Старый шрам на Настиной правой ладони. Рубец длиной в пять сантиметров, почти перпендикулярно пересекающий линию жизни, Жека заметил еще ночью, но тогда, честно, было не до того.

— Откуда это? — поинтересовался Жека и осторожно, словно он мог еще болеть, потрогал шрам.

— Стигмат, — Настя забрала у него свою руку.

— Ты просто какой-то ларец с секретами…

Затем они валялись на постели. Жека — в джинсах на голое тело, а Настя — в одних трусиках камуфляжной расцветки, которые он назвал «солдатджейновскими». Слушали запущенных по второму кругу «Moloko». Грызли завалявшееся в холодильнике зеленое яблоко, откусывая от него по очереди. Обсуждали, чем можно заняться незаметно подкравшимся вечером. Обоих, кажется, устраивало общество друг друга. Жеку Настино, во всяком случае, точно устраивало.

— …Это долго — разделывать мясо, потом мариновать его. Да и нечем. Я такая хозяйка, у которой ничего нет.

— Надо купить лук, гранатовый сок и специи. Я все сделаю. Замаринуется, пока едем. А по дороге заскочим по одному делу.

— Если тебе охота заморачиваться, пожалуйста. «Дикси» в квартале отсюда, мясной с фермерской свининой — возле метро. Я не против посмотреть это твое место… Как ты про него сказал?

— Все видят, но никто там не бывает.

— Не намекнешь, что это? Просто можно это сделать и без шашлыков.

Жека засмеялся, вспомнив сериал про старинную русскую жизнь с тем (опять забыл) актером, на которого был похож официант в «Олдбое».

— Тут дело не в том, что ты не отказываешься, а в твоей готовности, в радости, в удовольствии, с которым ты поедешь, — и увернулся от летящей в лицо подушки.

Имя Аббас на даргинском, аварском, осетинском (или какой там у них язык?) означало что-то вроде «лев, от которого убегают другие львы». Где они там, в своих горах, умудрились найти львов, Жека не знал.

Внешне на льва Аббас походил с натяжкой. Был он смуглый, жилистый, среднего роста, лет сорока с небольшим. С редеющими волосами и потемневшими зубами. С проворными руками, заворачивающими в лаваш начинку из порубленных мяса, лука и овощей. Похожий сразу на Шефа из «Южного Парка» и на Тони Сопрано. Всегда сделает изысканный комплимент девушке, даст скидку клиенту или подарит мальчику щенка. Да только внешность обманчива.

Однажды Жеке довелось увидеть Аббаса, превратившегося в жесткого и беспринципного криминального авторитета. В тот раз трое черкесов из «отстойника» в гаражном массиве в Купчино вдруг заявили, что Жека не пригонял «мерс», который давно ждал покупатель.

— Он тебя обманывает. Разберись сначала с вором, — сказал Аббасу их старший. — Потом и нам предъявы кидай, — и повесил трубку.

Разговор шел по громкой связи. Жека почувствовал, как у него вспотели внутренности, и пошутил, будто не из своей головы. Никто не засмеялся. Жеке осталось только таращиться на кавказца, не спускавшего с него темных глаз. Что-то происходило там, в его мозгах. Какая-то ментальная трансформация. Несколько долгих секунд Аббас (лев, от которого убегают другие львы) хмуро смотрел на Жеку, потом неожиданно произнес с выражением:

— Тут свет решил, что он умен и очень мил…

Удивленный Жека и не подозревал, что Аббас знает его фамилию и читал Пушкина. Следующей фразой кавказец отдал приказ своему помощнику по имени Гази, молчаливому, не прятавшему свою суровость под напускным дружелюбием чеченцу, решить вопрос с черкесами. В его коротком кивке Жеке послышались звуки выстрелов. И только когда Гази вышел из кафе, Жека расслабился.

В следующий раз Аббас дал ему телефон Темира и объяснил, как найти их бокс на «Красном треугольнике». Черкесов Жека больше никогда не видел.

— Здравствуй, Женя, — через весь зал поприветствовал Аббас вошедшего Жеку.

Тот приблизился к замусоленной стойке и пожал протянутую руку. Огляделся. Обшарпанные столики с рекламой пива. Две студентки, все на бусах, фенечках и вплетенных в волосы цветных нитках, едят шаверму с тарелок, запивая ее колой. Одна, цепляя еду вилкой, притопывает ногой в такт музыке из космического дизайна колонок под потолком над стойкой. «Радио „Максимум“». В углу, у окна, из которого просматривается Кронверкский до пересечения со Съезжинской, под старым, выцветшим на солнце постером к «Брату» Такеши Китано, сидит Гази в накинутом на плечи длинном сером пальто вроде той шинельки, в которой когда-то выступал Олег Газманов.

Жека махнул Гази рукой, тот никак не отреагировал.

— Добрый вечер, Аббас.

— За деньгами приехал?

— Да. Ничего, что без предупреждения нагрянул? Вчера весь день не мог тебе дозвониться.

— Извини, Женя. У сына товарища вчера была свадьба, гуляли-отмечали. Выключил телефон, чтоб не мешали. Про тебя вылетело из головы. Извини, дорогой. Стыдно. Чувствую себя прямо как школяр.

Аббас выглядел уставшим, словно с похмелья или после длительного перелета. А может, от того и другого сразу. Свадьбу могли играть и в Дагестане.

— Ладно, все в порядке.

— В порядке было, если б ты вчера деньги получил, как договаривались… Да что говорить…

Аббас махнул рукой, нагнулся под стойку и достал скатанные в трубочку и перетянутые резинкой деньги. Отчего-то Жеку бесили эти трубочки. Почему нельзя отдать деньги просто, чтобы их можно было при желании пересчитать? Хотя Аббас ни разу не обманывал. Поэтому Жека никогда не поднимал вопроса по поводу денежных трубочек. Начнешь копать, чтобы выяснить, как глубоко прячется второе «я» Аббаса под маской развеселого хозяина шавермы — того и гляди, выроешь себе могилу.

— Спасибо за работу, Женя, — поблагодарил Аббас. — Хорошая машина, заказчик будет доволен.

— По поводу машины, Аббас, — убирая деньги в карман, произнес Жека. — Ты знаешь, что с ней были проблемы?

— Проблемы? — Аббас сделал удивленное лицо. — Какие?

— Труп в багажнике. Как в кино прямо… Кто-то из ваших.

— Из каких таких «наших»?

— Из чебуреков.

— Я — повар. На слово «чебурек» не обижаюсь. Ты только Гази так не говори, он не любит нетолерантных. Сразу за ствол хватается. Или в лицо бьет. А что, хозяин «лексика» вместо запаски возил труп, мне Темир звонил, — Аббас помотал головой. — Даже не знаю, что сказать… Правильно мы его наказали. Плохой он человек, как думаешь?

Жеке на плечо легла ладонь.

— Кто там в твоей тачке? — спросил оказавшийся рядом с ним Гази, запахивая на груди свое пальто-шинель.

Внимательный взгляд сторожевого пса. Голос без эмоций, каким, наверное, разговаривали бы змеи. Указательный палец левой руки привычным жестом амфетаминщика трет зубы и десны.

Углядел.

— Девушка, — ответил Жека. — Собрались на шашлыки.

— Шашлыки? — переспросил Аббас. — Почему меня не предупредил? Приготовил бы тебе шашлык-машлык, ты пожарил, девушка бы кусочек откусила и сразу в тебя влюбилась. Как Татьяна Ларина в Онегина.

Твою ж мать.

Аббас кивнул Жеке:

— Скоро опять позвоню насчет работы, пока отдыхай, — и стал срезать с вращающегося на вертикальном вертеле мяса тонкие куски.

Жека вышел на улицу, глянул по сторонам и направился к своему «опелю». Ему вспомнился мир, выпрыгнувший из зрачков хирурга, который прямо с неба свалился на клочок необитаемой суши. После того жесткого наебалова, когда хитростью и обманом его заставляли шесть лет подряд смотреть долбаный «Lost», у Жеки выработался нюх на серьезную ложь. Вбанчить паленый айфон ему, конечно, можно, а вот сделать вид, что ты не в курсе про труп в багажнике угнанного «лексуса», — нельзя.

«Остановившись в пустыне, складывай из камней стрелу, чтобы, внезапно проснувшись, тотчас узнать по ней, в каком направлении двигаться. Демоны по ночам в пустыне терзают путника. Внемлющий их речам может легко заблудиться: шаг в сторону — и кранты…»

С «лексусом» мутный и опасный замес, раз возле кафе стоит «фольксваген» с двумя боевиками из команды Гази. Да и самого Гази Жека раньше почти никогда не видел в шаверме — тот предпочитал под «круглыми» отмокать в аквапарке. Говорили, что у чеченца даже есть абонемент в «Вотервиль».

Когда Жека сел в «астру», Настя спросила:

— Все в порядке?

— В полном, — кивнул Жека и улыбнулся, больше не пытаясь разобраться с бардаком в голове.

Заходящие на посадку самолеты едва не цепляли Настю и Жеку выпущенными шасси. За золотом деревьев виднелись здания и радары Пулковской обсерватории. Выглядевшие заброшенными конструкции, политые светом закатного солнца, дымящая трубами ТЭЦ, новостройки юга города и бегущее к ним шоссе с похожими на игрушечные автомобилями — все было как на ладони.

«Опель» они оставили на парковке строительного гипермаркета в километре отсюда. Пешком, через воинское захоронение, поднялись в гору. Тропинка петляла между деревьями и заросшими окопами времен обороны Ленинграда. На просторном, но ветреном месте Жека разжег угли в сборном мангале, за которым пришлось заехать к нему домой на Ленинский. Настя всю дорогу посмеивалась над увиденным в Жекиной квартире бардаком.

— Понимаю, что ты живешь один. Я и сама в этом деле не без греха — бывает, некогда за порядком следить. Но зубная щетка в чашке с остатками чая на подоконнике в комнате? Книжка в обувнице? И еще такая бредовая. Про каких-то пороховых магов…

— В обувнице? Надо же, нашлась! Отдать надо… А по поводу бардака — сама говоришь, некогда убирать. Паутину я вообще специально на лето оставлял, чтобы комары в нее ловились. Фумигатор покупать не нужно. И экология!

Жека снова попытался выкинуть из головы тяжелые мысли, возникшие после встречи с Аббасом, и сосредоточенно занимался шашлыком. Подготавливал мясо, нанизывал его на блестящие, как инструменты хирурга, шампуры, ворошил угли.

У Насти зазвонил телефон. Она взглянула на экран, отошла шагов на десять в сторону, но порывы ветра доносили до Жеки обрывки ее агрессивных фраз:

— Да?.. Если ничего срочного… Высотах — смотрим на город и самолеты… рим мясо… Нет, не на… Тебя видеть… Я вешаю трубку…

— Кто это? — спросил Жека, когда Настя вернулась.

— Отец, — ответила девушка.

— Ты с ним не ладишь?

Настя пожала плечами, призналась:

— Не очень… Не хочу об этом, ладно?

— Тогда давай выпьем.

— Ты все еще с финскими номерами?

— Ну а как по-другому?

— Ты не налегай, пожалуйста. Хорошо?

Жека достал из прихваченного из дома рюкзака «Jan Sport» сильно початую бутылку двенадцатилетнего «джеймсона», плеснул на пару пальцев в прозрачные пластиковые стаканы. Сладкий вкус, ореховое послевкусие. Будто виски разбавили шампунем.

— Приятный, — прокомментировала Настя.

— В самый раз для девочек, — кивнул Жека. — А для меня сладковато.

Они пожарили шашлык, съели его, капая на сочные, покрытые сверху корочкой куски соусом «табаско». Запивали виски, заедали зеленью. Налили еще, сели на сухую пожелтевшую траву. Настя впереди, Жека — сзади, обхватив ее за плечи, так обоим было теплее. Маленькими глотками приговаривали «джеймсон» и смотрели на город.

— Я видел прогноз: на следующей неделе похолодает почти до нуля, — заметил Жека, подливая себе.

— Лето красное пропели, — кивнула Настя. — У меня мечта идиота — перезимовать в Европе. Пусть даже не на югах, но только чтобы не было каши под ногами и морозов за двадцать, — она поежилась. — Жить в большом городе, не работать, читать книжки, слушать музыку, есть, пить и шляться по концертам и клубам…

— Поехали, — предложил Жека, лихорадочно прикидывая, сколько и у кого сможет занять.

— Сейчас не могу…

Жека помолчал и стал рассказывать про Пулковское дело, когда в тридцатых половину астрономов пересажали, объявив их шпионами иностранных разведок и вредителями. Произошло все из-за солнечного затмения, которое в 1936 году можно было наблюдать только на территории СССР. Пулковские астрономы охотно принимали иностранных коллег, даже не подозревая, насколько плачевно закончится все для большинства из них.

— Вот времена были, — покачала головой Настя.

Сзади послышались шаги, Жека обернулся. На открытое пространство из рощи, через которую была протоптана тропинка к обсерватории, выбрались двое. Один — в костюме (это вечером-то в субботу, подумал Жека), лет тридцати пяти или около того. Выходя из рощи, он держался впереди. На открытом пространстве немного отступил, пропуская вперед второго. Тому было чуть за пятьдесят, курчавый и почти черноволосый, с мертвенно-бледной кожей; он казался сильно навеселе.

— Антон? Филипп Юрьевич? — увидев их, девушка резко поднялась на ноги.

— Привет, Настя, — сказал Антон из-за спины Филиппа Юрьевича.

— Долго искали? — поинтересовалась она.

— Не очень, — ответил Антон. — Ты же сама сказала, что с Пулковских высот обозреваешь город. Проехались по поселку, пригляделись, спросили местных, где тут обзорная площадка.

— Зачем приехали?

— Это ты к Филиппу Юрьевичу.

Филипп Юрьевич все это время с застывшей улыбкой молча смотрел на Настю. Улыбка эта не понравилась Жеке настолько, что он весь подобрался и приготовился в случае чего выдать хук правой, от которого бы обосрался сам Мохаммед Али. Но это на крайний случай. Жека поднял с травы бутылку с остатками «джеймсона», взвесил в руке, спросил:

— Выпить никто не хочет?

— Антону нельзя, он за рулем, — ответила Настя. — Он водитель моего отца. А Филиппу Юрьевичу, наверное, хватит… Да он и не пьет с такими, как ты.

— Кто это? — спросил Филипп Юрьевич.

— Мой друг, — сказала Настя. — Ты зачем приехал?

Филипп Юрьевич ответил, но его слова заглушил заходящий на посадку самолет. Медленно, словно собираясь с последними силами перед приземлением, он пролетел почти над их головами.

— Не расслышала, что ты сказал, — произнесла Настя, обращаясь к отцу.

— Говорю, у нас с тобой отношения не очень. Может, пришло время наладить их?

— Опять… Именно сегодня снова заклинило у тебя в голове? И ты за этим меня здесь нашел?

— За этим? — повторил Филипп Юрьевич и полез в карман расстегнутой куртки классического покроя.

Чуть пошатнувшись, он шагнул к Насте. От него пахнуло водкой.

— Возьми, — сказал он дочери, протягивая к ней руку.

— Что это? — спросила та, принимая из его руки несколько разноцветных бумажек. — Деньги?

— Считай, твоя премия, — ответил Филипп Юрьевич. — За наше вчерашнее дело. Ты не хотела им заниматься… Здесь полторы тысячи евро.

Помолчав пару мгновений, Настя спросила:

— Почти сто тысяч за банковскую операцию? Даже если я была не согласна с тобой, что за детский сад? — прищурившись, она посмотрела на отца. — Я за это получаю оклад. Если ОБЭП начнет шить уклонение от налогов, фигурантом все равно пойдешь ты, — Настя махнула рукой. — Да с твоими связями никто к тебе и близко не подойдет. Так что, спасибо, конечно, но премия — это лишнее… Или это добрый по пьяной лавочке папка хочет подкупить гордую дочь?

На лице Настиного отца отпечаталась боль. Он отступил на шаг.

— Забери свои деньги, — попросила Настя. — Я бы взяла, когда о них просила. А сейчас мне они не нужны.

— Мне тоже. Они твои. Можешь раздать их на улице. Или выбросить. Делай, что хочешь.

Выглядевшая совершенно спокойной Настя вдруг разозлилась. Ее ноздри задрожали, губы искривила язвительная усмешка. Глаза сверкнули как искры от костра.

— У нас тут прямо театр! И ничего не делаем. Мои деньги? — Настя сделала шаг в сторону, к еще дымящемуся мангалу, и кинула разноцветные бумажки, которые держала в руке, на угли. — Иногда веселее импровизировать.

Разлетевшиеся по мангалу стоевровые купюры легли вниз, их накрыло сиреневой банкнотой достоинством в пятьсот евро.

Филипп Юрьевич сделал еще шаг назад, наткнувшись спиной на водителя.

— Колоритная девушка, — пробормотал Антон, поддерживая босса за локоть.

Жека смотрел, как сильней задымились тлеющие угли, по углам мангала покрывшиеся белым пеплом. Дунул ветер, и одна из купюр отлетела в сторону. Вдруг появилось маленькое синее пламя, зацепилось за головешку и через секунду лизнуло крайние сто евро. Огонь побежал по краю зеленой бумажки, она почернела посередине и вспыхнула. Пламя перекинулось на остальные деньги. Длинный язычок огня лизнул сиреневую банкноту, огонь прицепился и охватил бумажку со всех сторон. Антон и Жека стояли как вкопанные и смотрели, как сгорают изображение вантового моста на пятисотевровой купюре и моста в стиле барокко — на стоевровых. Жеке неожиданно захотелось подойти к мангалу и опустить руки к пламени, чтобы прогнать охвативший его озноб. Отец Насти обратился в один неподвижный взгляд, который не мог оторваться от девушки. На его лице блуждала счастливая улыбка.

— Вот это так по-нашему! — поминутно повторял он. — Я всегда думал, что от матери у тебя только фамилия! Ты моя дочь!

Банкноты сгорели наполовину, когда он повернулся к Антону и сказал:

— Пойдем, хватит глазеть.

Глаза водителя были прикованы к догорающим деньгам, как металл к магниту. Он с трудом оторвал взгляд от мангала, покачал головой и сипло сказал:

— Это же с ума сойти… Шашлыки-то хоть удались?..

И пошел впереди Филиппа Юрьевича, который обернулся к Насте и произнес:

— В понедельник с утра надо будет ехать обсуждать новый договор. Подготовься.

Настя впилась в него огненным, как сгоревшие деньги, взглядом и ничего не ответила. Жека видел румянец, проступивший на ее щеках, будто у Насти поднялась температура. Когда ее отец с водителем исчезли в деревьях, Жека обнял девушку сзади за плечи. Она прислонилась к нему с убитым видом и попросила:

— Налей, пожалуйста.

— Я тоже любил прикуривать от зажженной сторублевки, — сказал Жека, — поэтому и бросил курить.

Они захохотали как сумасшедшие, громко и безудержно. Жека почувствовал, что смех дается девушке через силу. Наверное, ее скорее тянуло заплакать.

— Глупо это все выглядело, да?

— На ползимы в Европе тебе этого бы хватило. Зато ты была похожа на королеву, — ответил Жека.

— Такая же старая и страшная, как английская Елизавета? — спросила Настя.

Она в два глотка выпила «джеймсон» и произнесла:

— Поехали отсюда.

— Поехали. Ко мне или к тебе?

— Давай лучше куда-нибудь, где люди и музыка. Потанцуем. В «Мод», что ли.

— Точно, замиксуем Федора Михалыча с «Kasabian». Если не танцевать, так и жить-то незачем.

В быстро темнеющем небе над ними с гулом пролетел еще один самолет.

С «Kasabian» получилась не сразу. В «Mod Club» молодые музыканты играли небрежные кавер-версии английских рокеров. Жека с Настей пропустили по «егермайстеру» со льдом, послушали четыре песни и, заскучав, ушли в бар. Между П-образно расположенной стойкой и кирпичной стеной с постерами, рекламирующими будущие вечеринки, стоял пульт. Диджей в футболке с надписью «ABCDEFUCK» играл с компакт-дисков. Народ только подтягивался. Разогреваясь, все сидели за столиками и у стойки. В углу тусовалось четверо аккуратных геев в коротких узеньких брючках.

По крутой лестнице Настя с Жекой поднялись на крышу клуба и за стойкой на террасе взяли по второму «егермайстеру». Сели на потертый кожаный диван недалеко от инфракрасного газового нагревателя, разглядывали силуэты вымирающих на ночь домов-уродов вокруг, наблюдали за посетителями и слушали льющийся из колонок сонный «Hammock». Уехав с Пулковских высот, они обменялись буквально десятком фраз. Настя выглядела как в день их знакомства — морозной и неразговорчивой. Стоило ему подумать об этом, как девушка махнула в себя рюмку и прижалась спиной к его плечу.

— Холодно? — осторожно приобнял ее Жека.

— Есть немного. Нос так вообще отмерзнет сейчас.

— Попляшем внизу? Согреемся…

— Подожди. Я хочу рассказать… — Настя повернула голову и посмотрела на него. — Если тебе интересно. Про этот «стигмат», — показала она раскрытую ладонь, а потом вложила ее в руку Жеки.

Он пальцами тронул шрам.

— Интересно, конечно. Рассказывай.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Мама умерла, когда мне было десять лет. Мы остались жить с отцом. После ее смерти он с головой ушел в строительный бизнес, организовал фирму. Может, чтобы не хватало времени на женщин. Очень любил маму. Я стала редко его видеть, но особо от этого не страдала, у самой времени оставалось мало. Помимо школы ходила еще в кружок, велосекцию и в музыкалку.

— На чем играла?

— На скрипочке пиликала гаммы, как тот пионер на балконе в «Покровских воротах». В общем, я больше скучала по маме, а не оттого, что редко вижу отца. Но ближе от этого мы с ним, конечно, не становились. «Ode to My Family» «Крэнберрис» — не про нашу семью. Когда я после школы поступила в институт, то переехала к подруге. Отцу объяснила, что хочу пожить самостоятельно. Он пожал плечами, сказал: «Твое дело». Помогал деньгами, предлагал купить мне квартиру — дела со стройкой у него шли хорошо. Я отказывалась, может быть, из упрямства, может, из чувства вины, что на третьем курсе я поменяла фамилию на мамину. Стала Анастасией Соломон. Отцу об этом ничего не сказала. После учебы он предложил мне место в бухгалтерии своей фирмы, я опять отказалась. Устроилась на работу к его конкурентам. Он все очень удивлялся, что меня взяли, не побоялись, мол, засланного казачка. А потом их служба безопасности очнулась, получилось как у «Кровостока»: «Вспомнили поменянный паспорт, достали старые папки, поняли — пассажир опасный». Работодатель уволил в один день. Отец обиделся, прекратил общаться. На рынке труда был кризис, а у меня — ни опыта толком, ни связей, ни сбережений особых. Так что смогла найти работу только в бухгалтерии Музея Арктики и Антарктики…

— Который на Марата?

— Да, в Никольской церкви… Зарабатывать стала совсем какие-то копейки, поддержки отца лишилась. Зато могла бесплатно смотреть экспозиции музея. Чучело белого медведя, палатка экспедиции Папанина, перчатки полярника с подогревом… Познакомилась с моего возраста девочкой-экскурсоводом. Она ездила на работу на велосипеде. Я подумала, что это круто и экономично, и тоже купила себе дешевый «ашан-байк». На нем вспомнила свои занятия в велосекции. Почти через год накопила денег на более серьезный велик — «Scott Aspect», такой угольно-красный. Веришь — нет, он был мне вместо мальчика.

— В прямом смысле? — засмеялся Жека.

— Ага, мусор выносил и будил по утрам… Стала участвовать в групповых выездах, общалась с другими байкерами, от одного подцепила болезнь вейтвиннера…

— Ой, — сказал Жека. — Ой-ой. А что это такое? Ничего, что у нас с тобой был незащищенный секс?

Настя захихикала.

— Ночью ты был на все готов. Сам виноват… Расслабься. Вейтвиннерство — это такие тараканы в голове велосипедиста, когда он хочет по максимуму облегчить свой байк. Уменьшает его вес, снимая ненужные детали. Меняет обычные болты на титановые. Предел мечтаний — рама из картона.

— В смысле «из картона»?

— Карбон. Углепластик.

— Что такое карбон, я знаю.

— Эй, сдачу заберите! — крикнул бармен с растатуированным лицом двум девушкам, которые заказали по пятьдесят водки и с рюмками отошли от стойки. — Многовато для чаевых!

«Hammock» был бесконечным. Наливая, бармен шутил с посетителями. Приходили еще люди, оставались.

— А потом случилось… То, что случилось… Я на своем апгрейженном байке выбралась немного постритовать по городу. Ну, накаталась, решила отдохнуть. Выпить воды или кофе в какой-нибудь открытой кафешке. Приглядела террасу бара у Марсова поля, села, заказала латте. Железный конь стоит у входа, в пяти метрах от меня, но между им и мной — столик с двумя курицами в таких розовых и с золотыми блестками кофточках. Светские львицы недоделанные… Курольвицы так неодобрительно поглядывают на меня — мол, какого фига я зашла сюда потная, в спортивной одежде, еще своим велом перегородила им панораму. Ну, имела я их в виду. Сижу, пью свой латте. И тут мимо проходит парень. Стройный, загорелый, светловолосый, европейского вида. Задница что надо. Увидел меня, улыбнулся в тридцать два зуба. Я ответила на улыбку и залипаю дальше. А парень хватает мой байк — я его даже замком не пристегнула, овца! — прыгает в седло и — по педалям. Ору ему вслед: «Стой, сука!» Опрокидываю свой столик вместе с кофе, чуть не сбиваю одну из курольвиц, выскакиваю на тротуар и пытаюсь догнать. Ага, догнала. Тот уже учесал на квартал от меня. И тут просто повезло. Он обернулся и повторил свою тридцатидвузубую улыбочку. В насмешку надо мной, что ли. И пока скалился, на полном ходу влетел в столб. «Scott» в одну сторону, угонщик в другую. Сидит на жопе, хлопает глазами. Подбежала к нему, со всего размаха дала по яйцам. Он аж взвыл. Я — к велику. Хвала углепластику, у того все цело. Даже колесо без «восьмерки». У меня двойной усиленный обод стоял, выручил. Повернулась к блондину, чтобы добавить люлей, и вдруг сама получаю пинок под зад. Это уже меня догнал официант из кафе. Он решил, что я собралась свалить, не расплатившись. Пытаюсь ему все объяснить, а он визжит как резаный, толкается, кричит: «Разбита чашка!», будто я не чашку разбила, а подожгла кафе и с женой его трахнулась в придачу. Тут за моей спиной блонд поднялся с земли и зарядил официанту в бубен. У того кровь из носа, глазами моргает. Я решаю, что с меня хватит, сейчас дело дойдет до копов. Зажала велик между ног и — ходу оттуда. За Троицким мостом, у Петропавловки, притормозила. Решила немного отдышаться на парапете. Смотрю — топает мой блондин. Увидел меня, опять разулыбался: типа ничего и не было. Подходит. Говорит: «Хау а ю?» Вот и европейская внешность. Я английский учила в школе и в институте, мы разговорились. Оказалось, он датчанин. Зовут Лукас Якобсон, но откликается на прозвище Эйнжел. Бывший студент, теперь безработный. Получает пособие у себя в Дании и на эти деньги шляется по миру — капитализм с человеческим лицом. Каким-то ветром его из Гоа занесло в Петербург. Сказал, хотел посмотреть город, в котором жил Том Сойер. Представляешь? Там же другой Санкт-Петербург, в книжке. Помню, подумала: «Вот же дятел». Спросила, зачем он хотел украсть мой «scott». Ответил, что деньги кончились, и он решил немного подзаработать, угнав и толкнув мой вел. Рассказал, что занимался этим у себя в Дании. Сейчас он возвращался в Копенгаген родителей повидать, а оттуда собрался лететь в Амстер. Там ему будет где развернуться. Мол, хочет заработать денег на поездку в Бразилию, побывать на карнавале и на Амазонке. И еще сказал: «Иф ю вонт кам виз ми?» («Хочешь поехать со мной?») В общем, тем же вечером я с ним переспала. Подумала, что меня здесь ничего не держит, а в Европе, по-любому, будет что-то новое. Загранпаспорт был со студенческих времен, когда на каникулах летала в Турцию и в Скандинавию несколько раз выбиралась. Через своих родителей, пожилых хиппи из Христиании, Лукас устроил приглашение. Пока ждала визу, в интернете выставила «scott» на раздербан. Скинула байк по частям. Так вроде бы меньше жалко. Вроде как просто титановые болты продаешь, а не друга. Но все равно чуть ли не до слез. Денег хватило на билеты до Каструпа на авиадискаунтере и на три развеселых недели в Копенгагене. Отжигали так, что у меня «туборг» из ушей лился. А еще в Копене полно велосипедных дорожек и, когда катаешься, не думаешь, что тобой, как чипсами, хрустнет урод на лоховском «логане». И член у Лукаса был как стойкий оловянный солдатик Ганса Христиана Андерсена…

— Скажи, что у меня хоть больше, — толкнул ее в плечо Жека.

— Главное — не размер… — Настя уклонилась от шутливой Жекиной попытки дать ей отцовского леща и снова прижалась к его плечу. — В общем, когда мы прилетели в Амстер, я была влюблена в Лукаса как кошка. А тут еще каналы, легалайз… Я до этого в Амстердаме не бывала. Знакомые Лукаса сдали нам маленькую квартирку в ДеПайп, райончике для своих. Туристы с фотоаппаратами и альбомами Ван Гога там появляются, только если идут не в ту сторону из Рейксмузеума. Днем орут местные и азиаты на рынке, вечером полно проституток. Не тех, которые в Ред Лайт Дистрикт берут по полтиннику со шведов или англичан за секс без смены позиции и прикосновений. В Пайпе девочки обслуживают балканцев и мусульман, а сутенеры ходят с опасными бритвами. Дом хоть более или менее новый, но с крутой лестницей. Мы жили на третьем этаже, а под нами — бабуля, которая все время пекла пироги с корицей и постоянно курила вонючие сигареты, прямо Дон Дрейпер из «Mad Men». Из окон квартиры — виды на старые ржавые велосипеды и дрейфующие по каналу трупы дохлых собак и использованные презервативы. И мертвые псы — еще не самое страшное, знаешь… Вечерами, если оставались дома, мы выходили на улицу, садились на ступенях лестницы и пили пиво, разглядывая граффити на соседней стене — Филип Дик, из головы которого вылетают блочные многоэтажки. Лукас говорил, что для нас с ним это вроде картины в гостиной. Из соседнего дома ребята временами выносили проигрыватель и колонки и играли на виниле для себя всякий там брейкбит. Как у нас — Цоя на гитаре на скамейке у подъезда. В квартале от дома — продуктовый супермаркет «Альберт Хейн» с кассиршами в хиджабах, где — веришь? — продавали вареную картошку. Принес домой, шварк ее из пакета на сковородку, посолил-поперчил и через десять минут ужинаешь. Ну, ты говорил, что был в Амстере…

— Ага, мы останавливались в отеле возле Лендсплейн. На Марникс-страат.

— Слушай, здорово. Это же рядом, — Настя повернулась к Жеке. — Прямо мы с тобой одной крови.

Жека не видел в темноте ее лица, но глаза девушки сверкали в свете реклам спиртного над стойкой бара.

— И с одним содержанием алкоголя в крови.

Настя приблизила к нему лицо. Они поцеловались — шумно, кусая губы, запустив руки в волосы друг друга. Прервав поцелуй, Жека спросил:

— Тебе взять еще?

— Давай.

Пока бармен наливал, Жека от стойки обернулся на девушку. Та сидела на диване, смотрела прямо перед собой, поглощенная воспоминаниями. Сведенные вместе колени, разведенные икры. Она показалась ему похожей на сломанную куклу. Когда Жека вернулся, Настя продолжила:

— Работали по очень простой схеме. Рано утром, пока еще никто не уехал на службу, проводили рекогносцировку. На дело шли ночью. Лукас пневматическим болторезом скусывал замки с велосипедов, я отгоняла их за пару кварталов, где поджидал строительный фургончик с арабом за рулем. Набивали в фургон полтора-два десятка велов, араб увозил их, а мы шли спать или танцевать в найт-клаб. Велики везли на точки в другие города, в Утрехт и в Роттердам. Там их выставляли в витрины и продавали со скидкой. В Роттердаме их охотно брали иностранные моряки. Не сказать, что мы много зарабатывали, но нам хватало. Плюс его пособие. Ты же цены там помнишь? «Хейнекен» — меньше евро, «шутерс» в «Лидсе» вообще сорок центов. Сигареты не курили, еда недорогая, если брать фирменные «альбертхейновские» продукты и на рынке, «расту» употребляли нечасто, музыку тащили из сети через анонимайзеры, трахались без контрацептивов, я додрачивала Лукасу рукой, ну и по-всякому…

— Кажется, стиль у тебя не поменялся, — заметил Жека.

Про себя он скрипнул зубами. Подумал, что это глупо — ревновать к какому-то датчанину…

— Извини, — посмотрела на него Настя. — Я так подробно, чтобы ты понимал… Но в один момент деньги все-таки понадобились. На аборт. Я не против детей в принципе, но момент был явно неподходящий. А в бесплатном Красном Кресте меня не брали из-за просроченной визы. У Лукаса случились какие-то траблы с его пособием, ему нужно было лететь в Копенгаген. Я проводила его только до Централ Стейшн. В Схипхол и обратно электричка стоила девять евро — сумма, пробивающая реальную брешь в бюджете. Лукас поехал «зайцем». Он помахал из вагона рукой, сказав перед этим, что вернется через неделю. Во всяком случае, номер электронного билета из Копена у него был… И все — Эйнжел улетел, больше я его не видела. Абонент вне зоны действия сети. На вторую неделю настал срок платить за квартиру. Пришлось звонить отцу, как-то объяснять ситуацию и просить денег. Он ответил, что подумает, и три дня не перезванивал. Я набрала его опять, он не взял трубку. Тогда решила, что о'кей, обойдусь без посторонней помощи. В Йордане, в районе засыпанных каналов, мы с Лукасом заприметили мажорный байк, но до поры до времени обходили его стороной. Красного цвета «BMW Carbon Racer». «Феррари» из мира велосипедов. На «ибэй» за такой, но порядком подержанный, просили две тысячи. Договорилась с Али, тем арабом, что он возьмет его за двести евро сразу, плюс три сотни после продажи. Пришла ночью, перекусила болторезом противоугонный тросик. И вдруг нарисовался хозяин. Лет так двадцати пяти, в костюме велосипедиста, с «котелком». Собрался на ночные покатушки, а тут я… Врезал мне этим шлемом так, что думала, голова расколется. Со второго удара он свалил меня на землю. Вроде лежачих не бьют. Как же, стал избивать меня. Видимо, я задела какие-то струны в его ранимой протестантской душе. Чувствую, сознание теряю, — Жека ощутил, что девушка вздрогнула от воспоминаний, и обнял ее крепче. — Испугалась, стала звать на помощь. Голландец вроде как поуспокоился, дал мне ногой в живот и столкнул в Принсенграхт, там ограждения не было. В детстве, помню, каждое лето по паре недель проводила у родственников мамы на даче под Зеленогорском. Дюны, сосны, из залива часами не вылезала, но плавать не умела. Боялась, что ли. Научилась плавать, когда очутилась в Принсенграхт. Руки-ноги едва шевелятся, наглоталась воды, на набережную не выбраться. Все, думаю, пишите письма. Но догребла до жилой баржи метрах в пятидесяти от того места, где упала в воду, схватилась рукой за борт. Зацепилась за какое-то острое железо, порезала ладонь чуть не до кости. Вылезла на эту баржу, пороняла все кадки с цветами. На шум выскочили хозяева и вызвали полицию. По дороге в больницу я сказала копам, что меня избили негры, которых мне не опознать. А в больнице случился выкидыш. Врач сказал, детей у меня больше не будет. Когда поправилась, меня депортировали в Россию. Бай-бай, Амстердам. Назначили визовый карантин. Я поэтому и выехать никуда не могу… Отец позвонил, когда я валялась в больничке. Видимо, испугался за меня, что-то себе надумал… Встретил в аэропорту, поселил в этой студии на Крестовском, устроил к себе на работу. Доросла у него до главного бухгалтера. Сначала веревки из него вила. Он мне что-то возражает, а я так невзначай ладонь со шрамом ему под нос суну. Он побледнеет и лапки кверху. Наверное, представлял, как я в грязной воде среди пластиковых бутылок барахтаюсь. Потом надоело, решила, не стóит он моей злости. Просто старалась меньше с ним общаться, только по работе. А он время от времени делает попытки примирения. Как сегодня с этими деньгами. Неудачные… Знаешь, Жека, замерзла я вдребезги. Пошли на танцпол…

Они встают с дивана и по крутым, прямо как в гребаном Амстердаме, ступенькам спускаются на первый этаж. Диджей как раз заводит «Kasabian».

На выходные они собрались ехать к товарищу Марка в поселок на берегу Вуоксы. Рыбалка, купание, барбекю, сплав на рафте по порогам, посиделки на веранде, когда с ночного неба осыпаются звезды, а гуляющая радиоволна микширует «иерихонскую трубу» Джо Кокера — все тридцать три удовольствия. Новопашин взял у Кострова, которого график дежурств заставлял работать в ближайшие дни, «мицубиси». Миха попросил отдать машину с процентами в виде свежей рыбы в багажнике, пусть даже ее придется купить у местных. Марк засмеялся, но пообещал. Пока Алька собиралась, он ходил по дому и рассказывал ей про Жандарма, камень в пороге под железнодорожным мостом, и про «Край», фильм с Машковым, снимавшийся в этих местах.

Из дома стартовали в районе обеда, но уехали недалеко. У Альки зазвонил телефон. Она посмотрела на высветившийся на экране номер, нахмурилась. Взяла трубку. Переговорив короткими фразами, сказала Марку:

— Надо возвращаться.

— Что такое?

— Звонил администратор «Кейджа». У них сегодня особые гости. С какого-то бизнес-форума. Выдергивают всех девчонок. Извини, я должна ехать.

— Скажи, что не можешь. Ну, по состоянию здоровья…

Алька помотала головой.

— У них в медпункте есть расписание моих «праздников». Там серьезные ребята… Прости, ты же знаешь, это все не просто так…

Марк, конечно, знал. Он выбрал момент и развернулся через сплошную. Молчали до самого дома. Остановившись у подъезда, он сказал:

— Собирайся, я тебя здесь подожду. Отвезу.

Алька протянула руку и погладила его по щеке.

— Не обижайся, — сказала она. — Я должна идти туда.

— Собирайся, — повторил Марк.

Алька скрылась в подъезде. Пока Марк ждал ее, неожиданно испортилась погода. Вопреки всем прогнозам набежали тучи и, когда они подъехали к «Red Cage», пошел дождь.

Чужая подержанная иномарка отражалась в стеклянном фасаде «Клетки» — грязно-белое пятно, размытое моросью зарядившего дождя. Сидя в салоне, девушка дослушала игравшую по «Эрмитажу» композицию — не любила оборванных мелодий. Марк молчал, разглядывая дома на той стороне улицы. Жуткие развалюхи с осыпающимися фасадами выстроились вдоль Тележной, как перед расстрелом. Мимо них, нелепо размахивая руками, бежал промокший неказистый мужичонка с букетиком из цветочного дискаунтера. Марк подумал, что поменялся бы с ним местами, лишь бы… Лишь бы что? Когда песня кончилась, Алька взяла Марка за руку, тряхнула и, больше не глядя на него, подхватила сумку с одеждой и реквизитом и выскочила из машины. Они никогда не целовались в такие моменты, оба считали это неуместным. Алька оббежала «мицубиси» и скрылась во вращающихся дверях «Красной клетки». Марк остался наедине с дождем, радио и застрявшей в сердце болью.

Он бросил машину на платной стоянке возле Московского вокзала и позвонил знакомым с Вуоксы сказать, что не приедет. Потом отправился бродить по окрестным заведениям, инстинктивно избегая больших витрин, бесплатного Wi-Fi и, когда стало темнеть, ярких вывесок. Он спускался в крохотные, на полтора столика, подвальчики, заходил в распивочные, арендующие помещения вместе со скупкой телефонов или магазином автозапчастей. Брал самую дешевую водку, опрокидывал жидкий огонь в себя, закуривал, неохотно что-то отвечал, если другие посетители шли на контакт, потом уходил под дождь на поиски нового бара. Рядом текла другая жизнь. Через какое-то время Марк, едва не впадая в кому от алкоголя, наблюдал за стайкой молодежи у входа в «Гадкий койот» на противоположной стороне Литейного. Ребята весело смеялись, хватали друг друга за руки, уговаривая своих спутниц поехать еще куда-то. Одна из девушек была похожа на Альку. Марк по-стариковски покачал головой и медленно побрел по проспекту в поисках места, где можно было бы добавить. Он чувствовал ногами город, в котором никому ни до кого не было дела. Место, где он решил выпить еще, нашлось метров через сто — шаверма, где из-под стойки наливали крепкий алкоголь. Последнее, что Марк запомнил, — дружелюбно улыбающаяся восточная физиономия работника забегаловки.

Пришел он в себя дома, в три часа ночи, когда обезвоживание организма вытащило его из пьяного забытья. Встав с тахты, достал из холодильника бутылку с минералкой и в несколько обжигающих горло холодом глотков выпил половину. Перед тем как заново лечь спать, стащил с себя одежду.

Из «Клетки» Алька вернулась через полтора дня, к вечеру, — и не к Марку, а к себе, на съемную квартиру на Торжковской. По дороге она попросила таксиста сделать крюк к Сортировочному мосту и подождать ее пять минут на заправке.

Марк приехал к ней и открыл дверь своим ключом. Алька сидела на кухне и без звука смотрела на «пенсионере» не слишком хорошего качества видео. На нем плотный пожилой мужчина с бородкой, как у церковнослужителя, в тесном кроваво-красном интерьере, как в «Борджиа», развлекался с тремя девушками, одна из которых была Алькой с заклеенными белым скотчем сосками. Марк вздрогнул, когда клиент резко дернул за край скотча и сорвал его, обнажая правый сосок. Алька на экране ноута скривилась от боли, а настоящая Алька с ледяным лицом сидела по другую сторону экрана. Похожий на священника мужчина впился зубами в сосок, подтягивая к себе еще одну девушку, пока третья вперед-назад двигала головой в его паху. Марк потянулся к «пенсионеру» и закрыл его.

— Самого интересного не дождался, — подняла на него глаза с расширенными от крэка зрачками Алька. — Там дальше будет…

Она вдруг всхлипнула, но сдержала слезы и потянулась к нему.

Обнимая подругу, Марк увидел на ее теле синие засосы и ожоги от сигарет. Почти задохнувшись, губами нашел ее губы и стал целовать. Она ответила, запрокинув голову. Спрятавшиеся в ее длинных волосах солнцезащитные очки-«хамелеоны» из униформы Рокстар, копия Just Cavalli, чуть не упали на пол. Марк подхватил их и положил рядом с ноутбуком.

— Пора открывать филиал «Викиликс», как думаешь? — спросила его чуть позже Алька.

Выруливающий мимо него к Искровскому «Субару-Форестер» новой модели ослепил его ксеноновым взглядом. Марк попытался разглядеть сидящего за рулем. Безуспешно. Сон становился все более тревожным, пока он смотрел вслед красным стоп-сигналам. Когда он захотел догнать автомобиль, ноги не послушались. Марк застонал и проснулся.

— Тихо-тихо, — услышал он голос, теплая рука успокаивающе легла ему на лоб. — Все хорошо, я здесь.

Еще до того, как он открыл глаза, Марк почувствовал приятный мягкий женский запах. Потом он увидел ее склонившееся над ним лицо с чуть резкими, как у Ирины Апексимовой, чертами. Спокойный взгляд Ольги, короткая стрижка каштановых волос, веснушки у основания шеи, никогда не использовавшаяся для вскармливания грудь третьего размера над верхним краем одеяла.

— Доброе утро, — произнес он чуть смущенно.

— Доброе, — ответила Ольга и улыбнулась, у глаз мелькнули и сразу разгладились тонкие морщинки. — Ты под чем вчера такой был? Я даже не сразу тебя узнала.

Марк не ответил, но голубые глаза женщины смотрели требовательно и внимательно. Он, преодолевая слабость, сел на постели, благо что спал с краю. Поискал взглядом трусы, увидел их скомканными вместе с джинсами, потянулся за одеждой.

— Ну, куда уже побежал? — спросила за спиной Ольга. — Не хочешь говорить — не надо… Сейчас завтракать будем.

Она тоже встала. Не стесняясь своей наготы, прошла по залитой солнечным светом комнате, взяла с кресла халат. Накинула его, взглянула на Марка, спросила:

— Что будешь? Овсянку? Яичницу? Можно вчерашнюю картошку разжарить.

Марк прислушался к своим ощущениям, но решил не нарываться на новые вопросы:

— Давай овсянку.

Ольга кивнула и вышла. Марк задернул одеялом простыню с пятнами засохшей спермы, огляделся. Высокие потолки с лепниной вокруг антикварной люстры, большие окна с деревянными рамами, бельгийский ковер с геометрическим рисунком на полу. Шкаф с книгами, половина из которых по медицине, другая половина — русская классика и нон-фикшн. Ноутбук на краю журнального столика. Тут же — свидетельства того, что за столиком едят — солонка, салфетки, финская керамическая подставка под горячее. Одежный шкаф с большим зеркалом на месте одной из створок развернут к двери и отделяет жилую зону от импровизированной прихожей. Обставленное с максимальным уютом личное пространство жителя коммунальной квартиры. На прикроватной тумбочке — выбивающиеся из общей обстановки бокалы и недопитая бутылка крымского «пино нуар», купленного им в винном магазине недалеко от дома.

Вечером, когда он даже не приехал, а заявился сюда, оказалось, что бабушка ушла в театр, в любимый ею БДТ. Но Ольга, которой он позвонил с Искровского, ждала. На ней был легкий макияж и серебряные висюлистые серьги, какие дома обычно не носят. Пили принесенное Марком вино, разговаривали о чем-то (больше говорила Ольга, а он слушал или делал вид, что слушал) и через час после его появления оказались в постели. Там она была податливая и развязная от вина, а он — напористым и стойким от кокаина. Спустя еще час они уснули, и Марк не услышал, как пришла из театра Евдокия Дементьевна.

Ольгу он знал еще со школы, когда регулярно приезжал к бабушке в гости, чаще всего на выходных или сбежав с продленки. Ольга, тогда плакса и ябеда, жила с родителями в той же квартире. Сталкивались они обычно в коридоре и на кухне, воевали как кошка с собакой. («Зачем ты приехал? — А я не к тебе, а к бабушке приехал, поняла? — Ну и иди отсюда к бабушке!») Став постарше, они подружились, хотя виделись совсем редко и их интересы по жизни не совпадали. С разницей в год закончили школу. Ольга поступила в Первый мед, он — в Школу милиции. Встретив ее с подружками на площади Льва Толстого, Марк подумал, как бывшая в детстве гадким утенком девушка расцвела. Они зашли в кафе, потом он проводил Ольгу домой. С месяц они встречались, но не сложилось. Ольга окончила Первый мед, вышла замуж и переехала к мужу, быстро, через полгода, развелась и вернулась в коммуналку на Старо-Петергофском. Ее родители вышли на пенсию и уехали в деревню, оставив комнату дочери. К тому времени женатый Марк приезжал к Евдокии Дементьевне и, если находилась возможность, заходил к Ольге. Та угощала его чаем-кофе, расспрашивала про семейную жизнь и интересовалась, когда они с женой заведут ребенка.

На бабушкин юбилей Марк привел Веру. Увидев, как за столом ее супруг общается с приятной соседкой, Вера устроила сцену. Марку показалось это странным — Вера не была ревнивой, да и никакого повода не было. Он так и объяснил жене, уведя ее на кухню, но Вера не стала слушать. Обидевшись, она уехала домой, а немного обескураженный Марк остался. Когда большинство гостей разошлось, а Евдокия Дементьевна с парой подруг, таких же, как она, театралок и любительниц советских киномюзиклов, решили опробовать подаренное караоке, Марк и Ольга как школьники стащили со стола недопитую бутылку мартини и спрятались в комнате. Там все и произошло. Инициатором выступил Марк. Он подождал, пока Ольга поможет Евдокии Дементьевне убрать со стола, а после пары вермутов со льдом выбрал момент, когда она для чего-то встала, и поцеловал ее. Она раскрыла губы, протолкнула ему в рот язык. Пока он, задрав ей юбку, сдвигал вбок ткань трусиков, расстегнула его брюки. Держа за гладкие бедра, Марк приподнял ее на руках, прижал к стене и вошел. За стеной подружки-старушки хором пели: «Есть только миг…» Потом Марк с Ольгой лежали на кровати поверх покрывала. Марку стало стыдно, он хотел уйти, но Ольга не отпустила. Раздевшись, она оседлала его, положила его ладони на свои крепкие груди и, кончая, смотрела ему в глаза. Марк добирался домой на такси и думал о том, что, по крайней мере, теперь Вера будет ревновать не зря. С тех пор они встречались и спали от случая к случаю, пока сначала к Новопашину не вернулась болезнь, а затем он не познакомился с Алькой.

Это было удивительно, но ей он никогда не изменял с Ольгой. Не хотелось. Сам не мог понять почему. Любил он Альку, что ли?

Из комнаты Марк направился в ванную. Та была занята. Коммуналка без очереди в ванную или в туалет теряет свое гордое звание коммуналки. Он вышел на кухню, наполненную утренними запахами готовящейся еды. Ольга, полуприсев на подоконник, смотрела, как Евдокия Дементьевна жарит блины.

— Привет, бабуль, — сказал Марк.

— О, Марка! — улыбнулась внуку старуха и посмотрела на него «взглядом милиционера, руководящего работника или незамужней женщины». — Доброе утро! Хотя выглядишь ты хреново, дружок! Как после пирушки…

— Бабуль… — протянул Марк, а Ольга со своего места произнесла:

— Овсянка отменяется. Евдокия Дементьевна собралась кормить нас блинами.

— Овсянку он и сам себе сможет сварить, — заметила бабушка.

— Нет, не сможет, — покачала головой Ольга.

Бабушка еще раз смерила Марка взглядом и согласилась:

— Да, права ты. Какая там овсянка… Смотри, совсем худым стал.

Из ванной вышла незнакомая девушка студенческого возраста, сказала всем «Здравствуйте» и мышкой шмыгнула в темный коридор.

— Кто это? — спросил Марк.

— Станислав Ильич очень плохо себя чувствует, Жека ему сиделок нанял, чтобы ухаживали, — объяснила Ольга.

— Совсем помирать собрался дед Стас, — вздохнула Евдокия Дементьевна.

Марк ушел в освободившуюся ванную, умылся и пальцем, на который выдавил пасту, почистил зубы. Вечерняя энергия сменилась апатией. Не хотелось ни спать, ни бодрствовать. Он посмотрел в зеркало. Лицо будто не в фокусе. Бледное, заросшее, с взъерошенными волосами. Бабушка права. А кокаиновое похмелье и ее блины — это из разряда смешать водку с пивом. Марк снова взглянул в зеркало, отметил, что зрачки расширены.

— Бабуль, дай полотенце, я душ приму, — выглянул он на кухню.

Заперев за собой дверь и включив воду, вытащил из узкого кармана джинсов новую порцию порошка, разложил трек. Приход застал его под струями льющейся воды. Это было невыносимо приятно, когда горячий поток, казалось, омывал каждую клеточку его тела, заставлял вздрагивать мембранами и трепетать несуществующими жабрами. Он выбрался из душа, когда Ольга постучала в дверь во второй раз.

Завтракали втроем, в комнате Евдокии Дементьевны. Солнечные зайчики скакали по выцветшим обоям и по черно-белым фотографиям в рамках. На снимках молодые и красивые бабушка и ее друзья смеялись и смотрели в объектив на фоне послевоенных пейзажей Ленинграда. Пылинки плавали в воздухе, оседали на конвертах с пластинками, початой коричневой бутылке «Vana Tallinn» и портретах трех давно умерших брутальных несимпатичных мужчин — мужа Евдокии Дементьевны, Сталина и Чкалова. Портрет вождя занимал центральное место в бабушкиной комнате с довоенных времен.

Они ели блины, заворачивая в них кусочки поджаренной ветчины, запивали это все итальянским кофе со сливками. Марк почти не ел, много шутил и трепался. Сам себе он казался резвым дружелюбным дельфином, выскакивавшим из теплого океана, чтобы поиграть с людьми. Бабушка же была умницей, а Ольга — та просто секси. Оставив Евдокию Дементьевну, напевавшую себе под нос сукачевскую «Моя

бабушка курит трубку…», на кухне с посудой, Марк увел Ольгу в ее комнату и занялся с ней любовью, пытаясь избавиться от наркоэрекции. Острые ощущения от проникновений между ее раскинутых ног, дерзкие прикосновения, частые смены позиций как в порнофильмах, эйфория от все-таки наступившего оргазма.

— А как у тебя с той блондинкой? — спросила вдруг Ольга посреди процесса (о чем они только ни думают в эти моменты). — Евдокия Дементьевна рассказывала, что видела тебя с какой-то девицей…

— Нормально, — ответил он и продолжил двигаться в ней.

— Прямо искры из глаз… — прошептала Ольга, кончив.

Некоторое время полежав у него на плече, Ольга предложила:

— Давай сходим в кино. Или погуляем. Погода такая хорошая. В Пушкин можно съездить.

Марк промолчал, посмотрел на нее и зачем-то показал детский фокус — «отрывание» большого пальца. Ольга поморщилась.

— Не надо, — сказала она. — У меня и так на работе вчера было за день двое с отрезанными пальцами.

Ольга работала в Мариинской больнице патологоанатомом. Работа не для красивой женщины, а, скорее, для философа.

Марк думал о своем, пока до него внезапно не дошел смысл сказанного.

— Двое с отрезанными пальцами? — переспросил он. — Один — даг с двойного убийства?

— Да, привезли вместе с проституткой. Застрелили обоих.

— А кто второй?

— Тоже дагестанец. Я поняла, при нем нашли документы. Выловили из Обводного канала. Странно, что он не утонул. Перед тем как зачем-то выпотрошить, его задушили. Плавал со своими карпами.

— Карпами?

— Татуировка с карпами у него во всю спину. Это коллега сказал, что с карпами. Он рыбак…

— А что с пальцем?

— На левой руке мизинца не было. Рана затянувшаяся. Потерял палец несколько месяцев назад… Слушай, заканчивай с этими романтичными разговорами. Мне их и так хватает.

Новопашин задумался. Ольга прижалась к нему, потерлась сосками о его грудь, как кошка о ногу хозяина.

— Что задумался? — спросила она, касаясь губами его шеи.

— Прикидываю варианты. Я занимаюсь расследованием того двойного убийства, — ответил Марк.

— Ты же уволился, — сказала Ольга.

— Расследую как частное лицо… Эти убитые дагестанцы не могут быть связаны друг с другом?

Ольга пожала плечами.

— Тем, что у обоих нет пальцев?.. Марк, я же попросила. Завязывай. Поехали в Пушкин, а?

На столике завибрировал поставленный на беззвучный режим телефон. Ольга с выражением досады на лице встала, взяла телефон, увидев номер, удивилась.

— Алло? — сказала она и долго слушала неразборчивый Марку, быстрый, как пулеметная очередь, поток слов, изредка вставляя: — И что?.. Быть не может… Когда?.. Чем?.. А чего ты мне звонишь?.. Нет, тогда все было в порядке… Не знаю… Сообщи дежурному. Охрана, что — как обычно, спала?.. Да успокойся ты!..

Потом, положив трубку, она посмотрела на Марка. Сказала:

— Ты как накаркал.

— Что случилось?

— Отвезешь на работу? Сменщик в истерике. Мужики, мать вашу… Девушка… Та, что с двойного убийства… — Ольга помолчала и сказала: — Голову ей отрубили… Вот и съездили в Пушкин…

Рай? До него доходили слухи об этом.

Ад? Кажется, он сейчас болтается в его петле.

Он гнал по городу на скоростях, близких к сверхсветовым. Ольга сначала пыталась успокоить его, просила ехать медленней, а потом пристегнулась ремнем безопасности и стиснула руки. Марк давил на газ, чувствуя стучащий в висках пульс города. Подумал, что, если прямо сейчас с ним случится инсульт, они с Ольгой наверняка погибнут.

Выход из кокаина совпал со зрелищем, которое он вряд ли когда-то забудет.

— Кто это? — спросил врач, которому не посчастливилось сегодня оказаться дежурным по Мариинской больнице.

— Он из уголовного розыска, — почти не солгала Ольга. — Занимается этим убийством.

Врач кивнул санитару. Тот как фокусник отдернул простыню, открывая верхнюю часть лежащего на ободранной каталке тела. Охранник, стоявший тут же, быстро отвернулся.

Красивого там осталось мало. Белое, непохожее на то, живое лицо Альки, заострившиеся скулы и нос, сжатые, будто их изнутри прихватили ниткой, бледные губы. И чудовищного вида рубленая рана — через глаза, задев переносицу, параллельно рту. Лицо было усеяно осколками костей черепа. Лохмотья лопнувшей и рассеченной кожи. Красное месиво внутри раны. Похожие на отвратительное желе вытекшие глаза.

Внутренности кеты, выпотрошенной четверть века назад на узком притоке Уссури…

Марк вспомнил, как смеялась Алька над старыми французскими комедиями. Как роняла на пол кусочки китайской еды, потому что плохо умела пользоваться палочками. Как морозилась в обнимку с книжкой после тяжелых клиентов. А сейчас она лежала здесь с головой, которая будто нехотя взорвалась изнутри. И еще этот странный запах. Похожий на аромат чая «Эрл грей», смешанный с запахом гари.

— Накройте, — скрипучим голосом попросил Марк санитара.

Наплевать на все и прямо здесь раскатать дорожку, чтобы только не чувствовать этого, мелькнула мысль.

Снятый с пожарного щита топор с длинной ручкой валялся здесь же, на полу, покрытом кафельной плиткой и кое-где кусочками мозга девушки.

Девушки, которую он любил.

— Сказали же, голову отрубили, — повернулся Марк к дежурному врачу.

— Это я перепутал, — выступил вперед сменщик Ольги, молодой парень со смешными и оттого неуместными в данный момент оттопыренными ушами. — Испугался, сразу не сообразил…

Марк перебил:

— Как это случилось?

— В понедельник за телом должны приехать родственники. Ну, решили подготовить все. Послал санитара сюда. Он прибегает, говорит, что холодильник открыт, и тут такой суп-набор… Ой, извините.

— Такое было уже когда-нибудь? — спросил Марк у дежурного.

— Вы шутите? — искренне изумился тот. — Впервые такие страсти.

— Будто мало двух дырок в груди, — заметил патологоанатом.

— Да замолчи ты, Саша! — одернула его Ольга, пристально наблюдавшая за Марком.

— Кто сюда мог попасть? И как?

Врач пожал плечами, переглянулся с выглядевшим как отставной военный охранником.

— Вы здесь были?

— Никак нет, — четко ответил охранник. — Корпус находится во дворе, а мы охраняем, условно говоря, периметр.

— И что, сюда может попасть любой, кто находится в периметре?

Охранник посмотрел на врача.

— Ну, теоретически… Но тут кодовый замок стоит. Правда, нужные кнопки затерты… Да кому надо-то сюда лезть, к покойникам?

— Я заметил, у входа есть видеокамера. Можно просмотреть запись?

Охранник фыркнул. Врач развел руками:

— Это муляж. Финансирования не хватает.

— Понятно, — покачал головой Марк и подумал вслух. — Как он узнал, где тут морг? И топор где он мог взять?

— На пожарном стенде, справа от входа, — ответил охранник. — Уже смотрели. Там и взял.

— Надо понять, как он попал во внутренний двор, — произнес Новопашин. — Посмотрите все выходящие на улицу окна на первом, втором этажах. Может, где-то окно открыто или разбито стекло.

Дежурный сделал знак охраннику, который обменялся с врачом красноречивыми взглядами и покинул помещение. Марк, Ольга, ее сменщик и дежурный врач тоже вышли, оставив санитара наедине с изуродованным женским телом. По неширокому коридору, а потом по лестнице они спустились на улицу. На теплом для октября воздухе Ольга поежилась. Дежурный с патологоанатомом о чем-то заговорили, заспорили. Марк отошел от них, разглядывая больничный двор с несколькими скамейками, большими высокими липами и припаркованной возле одного из корпусов новенькой черной «ауди». Потом во двор медленно въехала патрульная машина.

Какая-то идея мелькнула вдруг в его мозгу. Он потер лоб немеющими пальцами. Сзади к Марку приблизилась Ольга. Спросила:

— Это она была? Та блондинка?

Марк кивнул.

Ольга несколько секунд смотрела перед собой, потом, понизив голос, сказала:

— То, что у нас без презервативов было, — это нормально, когда ты со шлюхой встречаешься? Мог бы и предупредить…

— Она не шлюха, — не глядя на Ольгу, сказал Новопашин.

— Ну да, секс-терапевт… Да пошел ты на хер!

Она развернулась и, громко стуча высокими каблуками, направилась к проходной. Высокая, со стройными ногами, хорошо одетая. Лучи октябрьского солнца добавляли блеск ее шевелюре.

Смотря ей вслед, Новопашин ощутил невыносимую тоску, беспокойство. Почувствовал, что неосознанно сжимает-разжимает руки, кажущиеся ему чужими. Он ничего не успел понять, когда мгновенно, словно выключили, угасло его сознание и наступил полный мрак.

Он рухнул, конвульсии и судороги овладели всем телом и всеми чертами лица. Страшный, невообразимый и ни на что не похожий вопль, заставивший обернуться Ольгу, вырвался из его груди. Казалось, что кричит кто-то другой, находящийся внутри Марка. А его, бившегося в припадке, окружили люди, попытались поднять и перенести на ближайшую скамейку. Ольга держала его за ладонь, а он пытался вырваться.

Десять минут спустя приступ проходит, и Марк остается в руках Ольги рассыпанным конструктором «Лего».

Рядом пляшет парочка — высокая девушка в джинсах и в балетках и ее бойфренд в ботанских очках и в футболке с надписью: «Urban Resistance». Девушка двигается как в рекламном ролике танцевальной студии. Ее па грациозны, легки, непринужденны и красивы, но смотрят больше не на нее, а на танцующую чуть в стороне от диджейского пульта Настю. Инди-гитары пытаются сокрушить кирпичные стены «Mod Club», но для Насти они как колыбельная. Она танцует отрешенно и вместе с тем ненавязчиво. Люди, пробирающиеся между пультом и барной стойкой, кидают на нее взгляды той или иной степени заинтересованности, улыбаются, зараженные ее энергией, повторяют одно-два ее движения и идут дальше.

— Девушки нужны, чтобы смотреть, как они танцуют, — наклоняется к уху Жеки его сосед.

Жека подозрительно смотрит на него, оценивая, не Дон Педрило ли это. «Тоннели» в ушах и какая-то похожая на полную хрень модная обувка на ногах. Вроде не похож, но кто их тут разберет? На всякий случай Жека не ввязывается в беседу. Пользуясь моментом, он знаком подзывает барменшу и, улыбаясь, просит два «егермайстера». Дождавшись шотов, машет рукой. Настя кивает и, пританцовывая, приближается к стойке.

— Решил продолжить? — спрашивает она.

Последний час Жека не пил. Номерной знак Евросоюза — это здорово, но надо оставаться в состоянии безопасно вести машину.

Словно специально для Насти диджей ставит «Midnight Show» «Killers», и девушку сносит мощной волной музыки. Жеку она прихватывает с собой. На танцполе становится тесно и жарко. Жека чувствует, как разметавшиеся флагом чьи-то чужие длинные волосы щекочут ему шею. Все братья и сестры, все улыбаются. Жека тоже, хотя кто-то только что пролил на него текилу. Наплевать. Облившему его, наверное, тоже жалко своего спиртного. Глаза Насти рядом, он видит их, но выражение ее лица теряется в полумраке. Он приближается, целует ее. Губы девушки мягкие и влажные. Жеку захлестывает желание.

Они продолжают целоваться где-то на лестнице, ведущей на второй этаж. Жека прижимает Настю к стене с такими выщербинами, будто перед ней происходили расстрелы. Она обнимает его правой ногой, он держит ее за бедра. Мысль о том, чтобы пойти в туалет и заняться в нем чем-нибудь более интересным, чем танцы, кажется ошеломляюще прекрасной.

— Эй, ребята! Остыньте! — слышат они голос, оборачиваются и видят парня в кофте с надписью: «Охрана». — Этим займетесь дома.

Пытаясь последовать совету охранника и остыть, они садятся на террасе на крыше. Ветра в колодце двора почти нет. За домами — сияние от подсветки Спаса на Крови.

Чувствуя голод, Жека предлагает взять по слайсу гавайской пиццы с ананасами. Пока он ходит вверх-вниз по лестнице, Настя заказывает в верхнем баре обжигающе горячий чай. Они молча едят, дыша осенним воздухом и слушая разговоры, шутки и перебранки клабберов. Перед тем как вернуться на танцпол, прямо у стойки вливают в себя по очередному шоту «егермайстера».

Танцпол забит, свободного места нет. Люди пляшут между столами. В тесноте Жека с Настей трогают друг друга. Кому какое дело, если кто и видит.

Жекин «опель» припаркован в пятидесяти метрах от клуба. И очень кстати, что рядом нет фонарей. Они садятся в машину, со скрипом откидывают сиденья назад. Настя хочет ограничиться лишь приспущенными джинсами и сдвинутыми вбок трусиками, но Жека вещь за вещью раздевает ее всю, что в заполненном флюидами секса тесном пространстве не так-то просто сделать, и это возбуждает еще больше. Стащить обувь — вообще настоящая беда. Настя кладет свою руку ему на член, обхватывает пальцами и начинает ласкать его. Готовый вот-вот взорваться, Жека с сожалением убирает руку. Обнаженная девушка садится на него сверху. Рычаг переключения передач слева от них.

— Смотри не перепутай, — говорит Жека.

Настя смеется.

— Ты себе льстишь.

Она не договаривает, шумно выдыхая воздух. Когда Жека входит в девушку, ее рот округляется. Дотягиваясь, Жека целует ее груди. Настя пытается прогнуть спину, но упирается головой в потолок. Его руки скользят по ее спине, пока она скользит на его члене. Жеке горячо, но он крепится из последних сил. Настя начинает громко кончать. Ее стоны пробивают брешь в старательно возведенной Жекой плотине, в его голове вспыхивают бенгальские огни. Настя куда-то исчезает, и через мгновение он чувствует свой член в ее влажном рту. Огни становятся ярче и колючее, и он стонет, выстреливая тугой струей. Потом снова видит лицо Насти над собой и целует ее в соленые губы.

— Ты сладкая, — говорит он неправду.

— Сомневаюсь. Это все твоя начиночка, — в ответ дурачится она, нажимает на кнопку стеклоподъемника, впуская в салон ночную прохладу октября. — И, пожалуйста, друг мой, не снижай впечатления…

Проснулись они в середине дня, помятые, как Михалков и Соломин после попойки в Баскервиль-холле. Сходство усиливала сваренная Настей каша, «овсянка, сэр».

Перед завтраком Настя пошла в душ. Пока она плескалась, Жека валялся в постели и вспоминал, как они приехали сюда ночью. Настя зашла в подъезд босиком, держа свои «мартенсы» в руках. Ее наглухо застегнутая кожаная куртка была надета на голое тело. Дома, расстегнув куртку, она вновь поставила «Kilimanjaro Darkjazz Ensemble» и, опершись на локти и раскинув согнутые в коленях ноги, смотрела, как Жека губами, языком и руками ласкал ее везде. Настины оргазмы, замешанные на оральном сексе и мрачном нуаровом эмбиенте, следовали, как вагоны скорого поезда. Так и не дав ей снять куртку, он входил в нее сзади. Весь мир мог лететь в тартарары, и не было ничего важнее их потных, сплетенных в объятиях тел.

А теперь не было ничего важнее, чем проглотить таблетку аспирина, чтобы не болела голова.

Настя снова была молчаливой, «на паузе», под стать хмурой погоде за окном. На Жекины шутки лишь слегка улыбалась, на вопросы отвечала неохотно. Девочка-лед. Стояла к нему спиной и варила кофе, посетовав о еще вчера кончившемся молоке. Жека вдруг подумал, что, наверное, пора сваливать. Дать Насте отдохнуть от себя, выспаться самому. Узнать у барыг на районе, пришел к ним товар или нет? Через пару-тройку дней деду Стасу понадобятся новые дозы его солдатского лекарства. Потом можно залипнуть с «плэйстэйшн». Побриться, наконец. Позвонить Насте к вечеру, пожелать спокойной ночи. И договориться, что встретит ее в понедельник после работы. Если к тому моменту не умрет от ломки. Кажется, эта девушка стала его наркотиком. Который не вырубишь ни у одного цыганского драгдилера.

Только вышло все по-другому.

Он отрешенно размешивал сахар, когда зазвонил его фэйковый айфон. Дерьмовый рингтон. Незнакомый номер.

— Алло?

— Есть срочная работа, — без приветствий услышал Жека чей-то голос, вроде бы знакомый.

— Гази, ты?

— Он самый.

Жека насторожился. Наперсник Аббаса никогда еще не звонил ему напрямую. И какая может быть работа в его состоянии? Тем более срочная. Но лишние деньги… Когда они лишние? Он звал Настю в Европу, хотя у самого финансов — в обрез.

Жека поморщился, спросил:

— Что за работа?

— Забрать из одного места машину и перегнать ее к Темиру в бокс, срочно. Тачка чужая, но это не угон, там ключи под колесом.

— А кто-то из ваших парней не может это сделать? — по-настоящему удивился Жека.

— Нет, — отрезал Гази. — Дело срочное. У нас все заняты. Даже Аббас. Сам должен понять, раз я тебе звоню… Берешься?

Где-то в голове у Жеки зажглась красная лампочка.

«Не откликайся на “Эй, паря”. Будь глух и нем…»

Что за подстава? И зачем? Раньше за Аббасом такое не водилось. Он потер ладонью нахмуренное лицо. Тело в багажнике «лексуса». И вот теперь… Но еще он помнил Настино желание уехать от зимы. Когда у нее кончится визовый карантин?

Жека ответил ждущему Гази:

— Хорошо. Где? Что за машина? И сколько?

Не так, чтобы очень много, но ему сказали «это не угон».

Выслушав краткую инструкцию кавказца и дав отбой, Жека повернулся к Насте.

— Извини. Надо идти.

Настя молча отставила кружку с кофе в сторону и вдруг спросила:

— Можно с тобой?

Неожиданно.

— Не хочу оставаться сейчас одна… Как-то стремно…

Ну, это тоже объяснение. По-своему, не хуже, чем признаться в любви. И уж, во всяком случае, честнее.

— Похмелье, — кивнул Жека. — Один мужик называл такое состояние «антиобстрел». Не знаю даже почему.

— В смысле?

— «Перо скрипит в тишине, в которой есть нечто посмертное, обратное танцам в клубе, настолько она оглушительна; некий антиобстрел».

— Какие-то нескладушки-неладушки, а не стихи у твоего мужика, — улыбнулась Настя. — Но да, вчера я перетанцевала и перепила. Все тело болит, и тошнит еще… И там саднит, — она стрельнула взглядом вниз. — Берешь меня с собой?

Жека поинтересовался:

— Машину водишь?

— Ну, иногда бывает, — пожала плечами Настя. — У подруги на даче. У меня прав нет.

Второй водитель, даже неопытный, был кстати. Или Жека просто искал причины взять девушку с собой? Только надо, чтобы она знала.

Не понимая, как начать, Жека подошел к столу, на котором стоял ноутбук. Покатал по поверхности стола лежащую тут же авторучку. В руку попала картонная коробка с канцелярскими скрепками. У кого Жека читал, что каждый мужчина, если он не лжет женщине, говорит глупости? Ладно, он попробует.

— Ты рассказывала ночью, как воровала велики.

— Наверное, надо сказать, что раскаиваюсь в содеянном…

— Да все нормально. Просто у нас масштабы разные, — произнес Жека, разгибая скрепку. — Ты угоняла байки, а я — тачки…

И Жека рассказал ей.

Настя слушала внимательно, не перебивая и не задавая вопросов. Спустя двадцать или тридцать разогнутых скрепок она спросила:

— А когда ты в четверг после «Олдбоя» сбежал от моего дома, это что такое было?

Ну да. Жека подумал, зачерпнул из коробки еще скрепок и рассказал Насте остальное. Не все ли равно теперь?

Он пристроил «опель» в самом конце Черниговской, у пересечения с Московским проспектом. Настя перебралась за руль.

— Минут через двадцать, самое позднее — через полчаса, я подъеду и посигналю, — сказал Жека. — Держишься за мной, сворачиваем на Обводный. Учти, что левого поворота там нет, доезжаем до «Треугольника», паркуешься на набережной, включаешь аварийку и ждешь меня.

— Все ясно. Как вкладыш жвачки, — кивнула Настя.

— То есть? Не понял.

— «Любовь — это стоять на стреме и слушать драм-н-бэйс, пока он угоняет чужую тачку».

Жека улыбнулся:

— Это не я, это ты сказала про любовь…

Черниговская — одна из артерий промзоны, с мусором по обочине, в родинках мазутных пятен и в следах экстренных торможений. С левой стороны — пустыри, через которые параллельно улице тянутся железнодорожные пути. С правой — обвитые удавами вентиляционных труб промышленные здания, выставившие перед собой покосившиеся бетонные заборы. На пустырях между путями партизанят банды беспризорных собак. Неплохо, когда они чем-то заняты и не обращают внимания на прохожих. В паре мест ржавые рельсы ответвляются и пересекают дорогу, уходя за заросшие молодыми деревцами ворота. Что там за ними — неизвестно. Может — разруха, может — секретные военные объекты, но первое более вероятно. А вместо рельсов на пустыри слева наползает старое Новодевичье кладбище, заросшее пожелтевшими кленами. Над кладбищем, будто над разрытыми могилами, вьются и готично каркают вороны.

Когда Жека протопал полпути, стал накрапывать мелкий дождь. Жека натянул капюшон кенгурухи и сунул руки в карманы джинсов. Без машины он замерз.

Обошел лежащую посреди тротуара кучу конского навоза. Что за кентавры тут проезжали?

По адресу, названному ему Гази, находился угрюмо-серый нежилой шестиэтажный дом с французскими фальш-балконами, портиком с хмурыми ангелами и цифрами «1913» и барельефом с надписью: «Акц. Общ. С.П.Б.Товарныхъ Складовъ». Перекошенный указатель с номером дома — 13. Будь Жека суеверным, не задумываясь, дернул бы отсюда, поплевывая через плечо. Сбоку от здания шел кирпичный забор с разобранным проемом. Туда по битому кирпичу вел накатанный автомобилями заезд.

Жека огляделся. Воскресная улица в промышленном районе — пустынный и мрачный параллельный мир. За все время по Черниговской проехали три или четыре машины, а людей Жека так и не встретил; только у Московского в заваленном опавшими листьями сквере на лавочке мерзли два дедка с шахматами. Вдалеке над проспектом виднелась вывеска отеля «Holiday Inn». Сам отель скрывался за навевавшим мысли о репрессиях сталинским домом, фасад которого, в свою очередь, почти полностью загораживали выбравшиеся за территорию кладбища деревья с кружащимся над ними вороньем.

И за забором тут явно не Нарния. Жека, мысленно подталкивая себя, шагнул вперед. Когда-нибудь он дошарится по всем этим подворотням…

Охрустительно хрустя осколками битых стекол, он пробрался вдоль торца здания под неуютного вида полуразрушенными балконами на четвертом и пятом этаже. Втягивай — не втягивай голову, не поможет, если сверху на нее свалится кирпич. Заросший сорняками двор за домом был изрыт глубокими ямами, будто здесь закапывали, а потом снова выкапывали трупы. Возле каменных блоков не вполне понятного назначения распластался остов сожженного «спринтера».

Темно-синий новехонький, как из рекламы, японский кроссовер, о котором говорил Гази, примостился у исписанного революционными лозунгами нового времени (кто их тут видит, кроме бомжей и крыс?) двухэтажного флигеля со слепыми оконными проемами. Выглядел «субару» здесь как накрытый американской клеенкой и простыней, обставленный четырьмя откупоренными склянками ждановской жидкости труп Настасьи Филипповны в пустой сумрачной квартире Рогожина. Приближаться к нему не хотелось — напротив, Жека горел желанием драпануть отсюда. Место из тех, где могут убить. И даже прикопать есть куда.

«Что до вещей, носи серое, цвета земли; в особенности — белье, чтобы уменьшить соблазн тебя прикопать в нее…»

Жека замер, прислушиваясь и стреляя глазами по темным проемам окон. Непроходящее ощущение, что его палят голодными взглядами из всех щелей. Где-то равномерно барабанила по брошенному листу железа вода. Облезлые стены, рваные трубы, плотная взвесь дождевой пыли из низких туч. Суши-бары с бесплатным Wi-Fi остались в другой реальности.

— Подойди ближе-то, — услышал вдруг Жека хриплый голос и лишь через пару секунд понял, что говорит сам с собой.

Разглядывая двор из-за угла дома, он осознал, чего боялся, что за заноза сидела у него в… После «лексуса» он больше не верил Аббасу и всей его шайке-лейке. Если это не угон, зачем нужен он, Жека? Тот же Темир мог сам забрать «форестер». Или у узбека нет прав?

Хватит уже загоняться. Назвался груздем… Весь наэлектризованный, подобравшийся как кошка, готовый в любую секунду пуститься в бега, он приблизился к «субарику». В груди колотилось и подпрыгивало сердце. Оглушительно лопнуло попавшее под подошву «гриндерсов» стекло. Жека вздрогнул, его спину обдало морозом.

Брелок с ключами лежал не под колесом, как обещал Гази, а под самим «субару». Выругавшись про себя, Жека опустился на носки и ладони на влажную землю. Снова заозирался, понимая, что находится в донельзя уязвимой позиции — на карачках, задницей кверху. Доставая ключи, потянул мышцу на правой руке. Поднялся, морщась от боли, потер плечо. Открыл дверь, заглянул на заднее сиденье, ожидая увидеть там что-то жуткое, сел в сухой салон. Вставил ключ в замок зажигания, повернул. Двигатель мягко завелся.

— Хороший ты мой! — похвалил машину Жека, выворачивая руль.

Надо бы заглянуть на всякий случай в багажник, но это потом. Сперва он уберется отсюда.

Жека развернулся в полтора приема и стал медленно выезжать со двора, ежесекундно поглядывая в зеркало заднего вида. Через разобранный проем выехал на дорогу и свернул в сторону Московских Ворот.

Тут неожиданно «субарик» намертво заглох и заорал сигнализацией.

— Твою мать! — Жека только сейчас увидел справа от руля сканер скрытого биометрического иммобилайзера. — Сучий биокод!

Не зря он чувствовал подвох. Валить, пока мимо не проехал патруль или бдительный автолюбитель. Или чего похуже.

Похуже? Жекина спина покрылась колючими мурашками, когда он увидел, что заглох прямо на рельсах, а из-за забора, окружающего дом номер 13,— ну прямо кино! — выползает маневровый тепловоз. Выходные же! Надо дома отдыхать!

К черту! Бросить «субару» на дороге. Пошли они все…

Жека попытался открыть дверь, но та не поддавалась. Блядский иммобилайзер заблокировал замки. Фак!.. Жеку захлестнула волна паники. Люка в машине нет. Выбить стекло? Чем? Он дернул крышку бардачка. А это что такое?

Не веря своим глазам, он смотрел на выпавший на сиденье из бардачка человеческий палец с кровавым неровным срезом. Кажется, большой. Кто-то неаккуратно обстригал ногти?.. Может, в обморок упасть?

Резкий тепловозный гудок выдернул его из прострации.

В зеркале заднего вида Жека увидел приближающийся тепловоз, тянущий за собой несколько вагонов. Кажется, он тормозил, но до заглохшего «субару» оставалось расстояние метров в пятьдесят, сокращающихся с пугающей скоростью. Машинист дал еще один гудок.

Да уж, тот лишний палец, который всю руку портит. Какого хрена? Времени на раздумье не осталось. Жека схватил палец, который на ощупь был как лежалый огурец, и приложил его к светящемуся сканеру. И даже не удивился, когда сигналка заткнулась. Жека бросил палец на кресло рядом с собой, повернул ключ. Машина завелась. Жека надавил на газ, потом еще сильнее и еще. Притормозил уже у припаркованного у обочины «опеля», посигналил Насте.

Что это было? Аббас и Гази забыли сказать ему про биометрический иммобилайзер и палец в бардачке?

Жека покосился на отрезанную часть человеческого тела, лежащую на сиденье рядом с ним вверх ногтем. Этот немного посиневший ноготь (или освещение такое?) беспокоил Жеку больше всего. Остановившись на светофоре, он углядел в бардачке очищающие салфетки, неловко достал из упаковки сразу две и, прикасаясь к пальцу через влажную ткань, перевернул его. К горлу подкатила тошнота. Через всю фалангу, до самой подушечки пальца, был сорван лоскут кожи, оставшийся болтаться где-то вместе с остальной рукой. Где она, кстати? Жека представил, как кричал хозяин «субарика», когда ему резали палец. Пожалел, наверное, что установил на машину биокод…

Сигнал, поданный сзади Настей, отвлек Жеку от всей этой дичи. Вырулив на проспект, он поморщился и резким движением скинул отрезанный палец с кресла. То в багажнике угнанного «лексуса» обнаруживается труп с давно отрезанным пальцем, то теперь в «субару» он находит явно другой отрезанный палец. Сплошное членовредительство. Что, интересно, в его гороскопе написано?

На неудобном повороте с Московского на Обводный Настя отстала, но догнала Жеку к перекресткам с Розенштейна (Розенкранца-Гильденстерна) и Шкапина. Недалеко от желтой арки въезда на территорию бывшего завода Настя, как они и договаривались, прижалась к тротуару за двумя стоящими друг за другом черным и белым «ягуарами» модели XF.

Шлагбаум на въезде почему-то был задран, а охранник, против обыкновения, суетлив.

— Давай, давай! — помахал он рукой Жеке. — Да проезжай ты!

Объезжая колдобины, Жека ехал по остаткам дороги. Навстречу ему попались две взрослые симпатичные панкушки, прикинутые героинями аниме. Одна косплейщица была в короткой юбке в шотландскую клетку и полосатых гольфах, вторая — в рваных джинсах — «трубах», под которыми на нее были надеты еще одни. Барышни остановились, пропуская Жеку.

Столб белого дыма над кирпичными зданиями бывших цехов он увидел не сразу, а когда заметил, не придал этому особого внимания. Только разглядев две пожарные машины и их экипажи, льющие из брандспойтов, понял, что попал на пожар. Вернее, на его окончание.

Бокс технопарка, в котором работала бригада Темира, больше не горел, а пускал через обвалившуюся крышу густой, горько пахнущий белый дым. Остатки пожара заливали водой в два брандспойта. Трое охранников и несколько пожарных в тяжелом несгораемом снаряжении стояли поодаль. И больше никого. Все азиатские «аборигены» с «Треугольника» попрятались в своих норах, ожидая наезда копов.

Жека оцепенело смотрел на пожар, слушая ритмичный скрип щетки дворников по лобовому стеклу, потом заглушил двигатель и вышел из «субару».

— Тебе чего? — спросил у него один из охранников.

— Да я машину забрать. Ставил сюда тачку на ремонт, — ответил Жека.

— Пиздец твоей тачиле! — бескомпромиссно заявил высокий усатый пожарный с покрытым копотью лицом. — Сгорела в этом сарае! Страховка-то есть?

— А… — протянул Жека. — Как сгорела?

— Быстро, — ответил пожарный и отвернулся от Жеки, глядя на подходившего к ним товарища. — Ну, что там?

— Две «единички», — ответил тот. — Похоже на поджог… Но это уже — к дознавателю.

— Ага, — кивнул усатый. — Я так и думал, — и объяснил стоявшему рядом охраннику: — Два трупа.

— О как! — покачал головой охранник. — Развели черножопых.

— Да не расстраивайся, — добродушно похлопал охранника по плечу усач. — Что они, родственники тебе? Новые приедут вместо них… Это, чайку у вас нельзя тут попить? Пока еще парни все прольют, а?

— Пойдем.

Жека отошел. Набрал Темира. Абонент вне зоны действия сети. Вправду сгорел? Жека позвонил Аббасу, тот не брал трубку. И Гази тоже. Постоял, просчитывая варианты, набрал Темира еще раз — и с тем же результатом. Все это ему не нравилось.

Бросить «субарик» здесь, как собаку осенью на даче? Не по-человечески как-то. Да и не хватало еще, чтобы черные повесили кроссовер на него. Наверное, самое правильное — отогнать «форестер» на Кронверкский, к кафешке Аббаса, передать с рук на руки. Да, так будет лучше всего.

Жека вернулся к «субарику», возле которого крутилась парочка местных линялых псов. Палец там унюхали?

Мать его! Палец!

Он топнул ногой, собаки сдристнули. Жека забрался в салон. Зашарил под сиденьем, нащупывая маленький кусок чужой плоти. Найдя, отдернул, словно обжегся, руку. Жуть какая. Достал салфетку и взял палец через нее. Завел машину. Палец, завернутый в салфетку, на этот раз аккуратно убрал в бардачок. Сколько ему еще ездить на этом «субару»?

Взгляд Жеки непроизвольно упал на индикатор топлива. Бля! Придется заезжать на заправку.

И снова глушить мотор.

Кофе и сигареты — солдатский завтрак.

Евдокия Дементьевна начала ругаться, увидев, что внук не собирается есть разогретые драники. Потом пригляделась к Марку и оставила это занятие. Она вообще была все понимающей старухой. Села рядом на скрипучую табуретку, лихим щелчком выбила сигарету из лежащей перед Марком пачки «Лаки Страйк», прикурила.

— Женился бы на Ольге, — сказала она, выдыхая дым первой затяжки, и внимательно посмотрела на Марка. — Сам видишь, хорошая девка.

Марк вздохнул, в три глотка допил кисловатый бразильский кофе из большой кружки. Когда Ольга ранним утром ушла на дежурство, он даже не проснулся.

— Не люблю я ее, бабуля, — сказал он.

— Ну… — развела Евдокия Дементьевна руками. — Если бы все друг друга любили… Одному тебе сейчас нельзя… И она тоже мается…

Марк встал.

— Идти надо, — произнес он. — Спасибо, бабуль…

— Вернешься к Ольге ночевать?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Как получится… Пока, бабуля. Я захлопну дверь.

Выйдя с общей кухни, он уже не видел, как Евдокия Дементьевна покачала головой, а потом пробормотала:

— Никто из вас мне не безразличен…

Проходя по коридору к выходу мимо комнаты деда Стаса, Марк услышал из-за двери негромкие звуки классической музыки. Выйдя из квартиры, он почти бегом спустился по лестнице на первый этаж.

На улице, по сравнению со вчерашним днем, серьезно похолодало. Но лучшая теплая одежда — машина с заведенным двигателем.

Утро приближалось к полудню, превращаясь в хмурый воскресный день. Низкие растрепанные тучи стремительно неслись по небу, грозя окунуть город в стихию, как пакетик чая в кипяток. Ветер тащил по тротуарам Старо-Петергофского желтые листья и мусор субботней ночи, сносил их в сторону Обводного, чтобы потом швырнуть в темную воду.

Вот так и его подхватило и несло. Только куда?

— Куда мы едем? — спросила Ольга.

Он не ответил, сосредоточенно пытаясь обогнать троллейбус.

— Марка! — позвала она. — Ты слышишь?

— Да, — ответил он.

— Я беспокоюсь. У тебя всего час назад кончился приступ… Как себя чувствуешь?

— Нормально, — Марк оторвал взгляд от дороги и взглянул на спутницу. — Не волнуйся. В первый раз, что ли?

Он соврал, что нормально. После припадка голова гудела, а перед глазами опять и опять вставало тело Альки на каталке, и рана, нанесенная топором, валявшимся на кафеле больничного пола. Он смаргивал это видение, но помогало плохо. Нога непроизвольно надавила на газ.

— Осторожнее! — попросила Ольга, тронув его за руку.

Кивнув, он резко сбросил скорость. Сзади засигналили. Через несколько минут Марк свернул с центральной магистрали и стал крутиться по узким улочкам, выискивая нужный адрес.

Кажется, это здесь. Старый дом, сделавший шаг назад с линии, на которой выстроились его соседи, расстелил перед собой коврик заваленного опавшими листьями чахлого сквера. К дому вел проезд, мощенный тротуарной плиткой. Вторая половина субботнего дня, а перед зданием полно машин. «Инфинити ЕХ37», серый «фокус» с ведомственными номерами и два «ягуара», отличающиеся друг от друга лишь окраской. Казалось, что банально-белый и банально-черный цвета превратили «ягуары» из автомобилей класса «премиум» в какие-то дорогие, но бесполезные кухонные девайсы из тех, что от отсутствия идей покупают в магазине подарков. Марк припарковался в стороне, посмотрел на Ольгу. Попросил:

— Подожди меня здесь. Я скоро.

В массивных дверях он столкнулся с худым человеком в костюме. Тот чуть испуганно отшатнулся и поспешно отвернул в сторону свое костистое лицо. Пока дверь не закрылась, Новопашин увидел, как «пиджак» достал ключи, направляясь к «фокусу».

На первых этажах дома по будням шел ремонт. У стен стояли пакеты со строительным мусором, из них торчали старые оторванные плинтуса, а перила лестницы и ступени покрывала бетонная пыль, в которой посетители протоптали тропинку. По этой тропинке Марк поднялся на третий этаж, где ему преградила дорогу еще одна дверь. Марк позвонил в видеодомофон.

— Вы к кому? — услышал он приятный женский голос.

— Э-э… К Ильясу, — ответил Марк.

— К Ильясу Анваровичу? — уточнил голос. — Вам назначено?

— Да, конечно, — Марк вспомнил, как, едва очухавшись, стоял во дворе больницы и охотился по карманам за трезвонящим телефоном.

Звонил, как выяснилось, Джонни И.

— Проходите, пожалуйста.

Молодая светловолосая секретарша встретила Марка улыбкой и легким запахом парфюма, провела в приемную, которая была более уместна в офисе банкира, а не наркоторговца — или кем там был этот Ильяс Анварович.

Минимализм. Никаких картин, никаких полок, никаких пылесборников. Жалюзи на окнах, паркет, оклеенные белыми обоями стены и недешевая мебель: низкий стол, вокруг него — черные кожаные кресла и диван. На столе — блюдце и чашка с недопитым чаем, на кресле — почти расправившаяся вмятина. От зада того «пиджака» из «фокуса»?

А еще две девушки, глядя на которых Марк ощутил странное чувство вроде иронии, помноженной на восхищение.

Выглядели они одновременно сексуально и опасно. Как белые акулы в гигантском аквариуме или свежие, поблескивающие металлом и в смазке, модели огнестрельного оружия на подсвечиваемой галогенными лампами витрине. Одна из девушек сидела в кресле, вторая наблюдала за улицей, заняв позицию у окна.

Они казались сестрами, сошедшими со страниц графического романа. Обе высокие, стройные, с симпатичными загорелыми лицами. Наблюдательница у окна был одета в короткую юбку нимфетки в шотландскую клетку и короткую тесную мотоциклетную наглухо застегнутую кожаную куртку, выгодно обтягивающую грудь. На ногах девушки были длинные черно-красные полосатые гольфы и высокие ботинки — не армейские, а вроде тех, что делают модные дизайнеры, задорого копируя стиль милитари. Точно такие же ботинки и куртка были и на той, что устроилась в кресле. Только вместо юбки она была одета в джинсы, сразу в две пары. Обтягивающие темно-синие снизу выглядывали в прорехи на более свободных голубых «трубах». Та, что в юбке и в гольфах, — со стрижкой каре иссиня-черных волос. Волосы той, что в джинсах, — короткие, осветленные, закрученные в иглы, взъерошенные и выглядевшие так, будто прическу делали несколько часов.

Странное дело, но совершенно искусственный, словно они вырядились на маскарад, имидж казался вполне естественным. Всякий видит, чем ты кажешься, немногие чувствуют, кто ты на самом деле.

Девушки уставились на вошедшего Марка, а он — на них. Ментовское чутье подсказывало Новопашину, что к ним можно применить эпитет «вооруженные», хотя под байкерскими куртками удалось бы спрятать разве что выкидные ножи.

У той, что в джинсах, как монета в кармане, звякнуло пришедшее на мобильник сообщение. Она достала телефон, прочитала, посмотрела на подругу возле окна:

— Деньги пришли.

В приемной появился Джонни И. Такой же, каким Марк видел его в «Firewall», но более уставший и с синяком вокруг ссадины на лбу.

— Все в порядке? — кивнув Марку, поинтересовался он у девушек.

Та, что в джинсах, посмотрела на него и сказала:

— Мы начинаем.

Без слов, ни с кем не прощаясь, они вышли из комнаты, оставив после себя едва уловимый аромат… Чего? Так, наверное, пахнут богатые люди. Марк мог поспорить, что уедут девушки на стоявших у дома «ягуарах».

— Кто это? — спросил он у Джонни И.

— Стальные Симпатии, — ответил Ильяс и замолчал, будто этим все сказал.

— Красиво звучит, — пожал плечами Марк.

— Японская эстетика все еще в силе… Вспоминаю себя двадцать лет назад, тогда это было даже не круто, а как сейчас, наверное, слетать в космос… Через Драгана их нашел. Ситуация такая, что приходится людей со стороны подтягивать. Дорогие, сучки, но работу свою знают… Извини, мне не до светских бесед. С бизнесом проблемы. Да еще «федералы» сели на хвост…

Джонни И. с легким выдохом опустился на диван. Указал Марку на кресло, но тот остался стоять.

— Извини, что выдернул к себе, — сказал Джонни И., — но «федералы»… Поставили жучок на мой «лексус», а он в угоне. Зато скоро узнаю, где он… Вот только гарантий, что они не прослушивают мой телефон, не дам. Решил, лучше при личной встрече. По-хорошему, надо бы и разговаривать не здесь, но времени нет… То, что мы обсуждали в «Файрволе»… Просто находишь того, кто виноват. Если не сможешь взять его сам, набирай меня. Подключу кого-нибудь. Хотя бы этих… Стальных Симпатий. В общем, без «мокрого». Никаких убийств. Договорились?

Марк не стал говорить, что с самого начала не собирался никого убивать… Во всяком случае, до сегодняшнего дня… Снова всплыло лицо Альки.

— Хотел спросить, — сказал он. — Тогда в «Файрволе» ты сказал, что метадон — твое дело. Твой племянник тоже был в теме?

Ильяс кивнул.

— Человек, убивший мою девушку и твоего племянника… — Марк замолчал, подбирая слова. — Он ведь мог иметь отношение к вашим делам?

Джонни И., не отрываясь, смотрел на Марка.

— Тут кое-что изменилось. По теперешним раскладам, думаю, что мог.

Выдавать эти самые расклады Марку он не спешил.

Да и ладно. Все равно у Марка были сомнения. Он вспомнил пожарный топор на кафельном полу морга. И ту кровавую кашу вместо…

— Как продвигается дело? — спросил кавказец. — Результаты есть?

— Продвигается, — ответил Марк. — Скоро будут.

— Деньги?

— Пока не надо.

— Тогда жду звонка, — кивнул Джонни И. — Помни, что телефон могут слушать… Тамара проводит тебя.

Когда Новопашин вышел из дома, у него опять разболелась голова.

Районы вокруг метро «Черная речка» — куски зачерствевшего хлеба на краю уставленного яствами обеденного стола. Кирпично-монолитные новостройки с эффектными названиями, где живут молодые и успешные (успешность многих, впрочем, заключается в том, что банк дал им ипотеку под одиннадцать процентов годовых), — ближе к заливу и к Коломягам, отрезанные железнодорожным переездом. А здесь — дома, построенные еще в пятидесятых — шестидесятых. Впритык друг к другу, но с утопающими в зелени дворами. Далеко до мультиплексных кинотеатров, но школы и детские сады рядом. На скамейках у подъездов частенько выпивают местные, но о драках за парковочные места тут не слышали. Многие знают своих соседей, здороваются при встрече и подробно расспрашивают о житье-бытье.

Алька снимала «однушку» неподалеку от пересечения Торжковской и Новосибирской. Пятый этаж классической кирпичной «хрущевки» с газовой колонкой. Пару раз они с Марком оставались в ней ночевать и даже гуляли по скверу с обелиском, установленным на месте последней дуэли Пушкина, но в целом это было место, где Алька проводила время одна. Ее укрытие. Ее крепость.

Поднявшегося на пятый этаж со своим комплектом ключей Марка ждала крепость, взятая штурмом. Мосты опущены, решетки ворот сломаны.

Наружная дверь в квартиру приоткрыта.

Марк постоял, прислушиваясь. Тишина — лишь где-то внизу, у соседей, лает пес. Марк потянул на себя за ручку. Внутренняя дверь, захлопывающаяся на собачку, была закрыта. Видимые следы взлома отсутствовали. Марк вставил ключ в замок, повернул на пол-оборота, подтолкнул дверь. Вновь прислушался и не услышал ничего подозрительного. Вошел в коридор, постоял, по памяти нашел разболтанный заедающий выключатель, зажег свет, огляделся. Электрическое освещение смешивалось со светом пасмурного дня, проникавшего через окно кухни. Комната, где Алька почти всегда оставляла окна зашторенными, стояла полутемной. В сером сумеречном свете Марк разглядел раскиданные вещи, открытые шкафы, выдвинутые ящики, задранный ковер. Будто ураган прошелся.

Новопашин щелкнул выключателем в комнате. При свете разгром становился отчетливым, подробным и еще более внушительным. Диван был сдвинут со своего места и брошен раскрытым, постельные принадлежности вытащены из ящика для белья. В углу комнаты Марк заметил выломанный плинтус.

Что-то искали. Не слона, раз заглядывали под плинтус. Деньги?

За спиной раздался хлопок, Марк обернулся. Никого. Только в коридоре погас свет. Взорвалась перегоревшая в коридорном светильнике лампочка.

Чувствуя каждый удар испуганного сердца, Марк опять повернулся к царящему в комнате беспорядку.

Что же могли искать? И кто?

Нервами или периферийным зрением Марк заметил, что в темном коридоре стало вдруг светлее. Это открылась дверь на лестничную площадку.

— Вы кто? — услышал он женский голос, хриплый от курения.

В дверном проеме виднелся силуэт. Плотная женская фигура.

— А вы кто? — спросил Марк.

— Я? — в голосе послышалось искреннее удивление. — Я хозяйка. А вас я не знаю. Где Алина?

Хозяйка, женщина возраста хорошо за сорок, сделала несколько шагов к Марку и замерла, увидев разгром за его спиной.

— Что тут происходит? — она повысила голос. — И где Алина? Вы кто? Я сейчас милицию вызову.

Она отступила на шаг, зачем-то потянулась к карману, но Марк сказал:

— Я сам из милиции. Значит, ваша квартира?

— Н-н-наша, — неуверенно протянула хозяйка.

— Документы на жилплощадь есть? — спросил Новопашин.

Глаза хозяйки забегали. Марк сверху вниз смотрел на ее заштукатуренное, но так и оставшееся некрасивым лицо.

Алька однажды рассказывала ему, что настоящим хозяином являлся старший брат этой женщины, несколько лет назад пропавший на ладожской рыбалке. Вступить во владение квартирой его сестра не могла, поэтому, не афишируя, сдавала ее внаем.

— Это… — выдавила наконец женщина. — Документы у меня дома. А вы кто?..

— Друг Альки.

— Я ведь предупреждала, чтобы она сюда никого не водила! — вдруг сварливо заговорила хозяйка. — Где она? Договаривались платить в срок, а она все не звонит. Звоню ей сама — у нее телефон выключен. Что такое? Ведь договаривались же! Где она? И что за срач здесь такой? Что вы тут делали?

— Вашу квартиру взломали, — помедлив, сказал Марк.

— Ой! — произнесла хозяйка. — Ой! У меня там в шкафу сервиз стоял хрустальный. Чешский. Неужели и его украли? Таких теперь не делают.

Она вытянула шею, пытаясь определить, на месте сервиз или нет.

— Я заберу Алькины вещи. Больше она здесь жить не будет, — произнес Новопашин.

— Как не будет? — Хозяйка уставилась на Марка. — Заранее же предупреждать надо! Где я сейчас жильцов найду? И сегодня уже третье число! Кто за эти три дня заплатит? Не отдам вещи ее! — заявила она. — Не отдам!

Марк почувствовал, как внутри него закипает молоко. Успеть убрать с огня…

Он взял хозяйку за оба предплечья, развернул так, что она оказалась в комнате, а сам он перегородил ей выход.

— Соберешь ее вещи, — увесисто сказал Марк, — если не хочешь подохнуть тут, сука.

Финальным аргументом послужил вытащенный из-под ремня ТТ. Хозяйка еще раз громко ойкнула, часто захлопала птичьими глазами.

— Быстрее! — потребовал Марк. — И я уйду!

Он спрятал пистолет под куртку, отошел ближе к коридору, чтобы не мешать хозяйке кряхтя ползать по полу, собирая вещи.

Что могли искать с такой тщательностью? Компромат? Или все-таки деньги? Марк склонялся к первому. Как узнали? И двойное убийство на Искровском выглядит теперь по-другому. Не Алька оказалась случайной жертвой каких-то разборок кавказцев, а этот… Талгат Гамидов в неудачный для себя момент захотел продажной любви. Только… Марк тряхнул головой. Зачем нужно было убивать ее на той квартире, при свидетелях, да еще с ним, Марком, — под окнами? Что за спешка? Непрофессионально выглядит. Неувязка.

Основную часть своих вещей Алька перевезла к нему домой, тут их оставалось немного. Поместилось все в одну большую сумку с лямкой через плечо вроде тех, с которыми ходят в спортзал.

— Оставь! — сказал Марк, увидев, как хозяйка впихивает в сумку вскрытую коробку с прокладками.

Он взял сумку, кинул сидящей на полу женщине ключи. Та подхватила их на лету, выронив коробку с прокладками, посыпавшимися из пачки на пол.

Марк не знал, для чего приехал сюда за вещами Альки. Они ему были не нужны. Зачем они будут лежать в его квартире? Встречаться с ее родственниками, которые приедут за телом, он не собирался, абсолютно чужие для него люди. Алька рассказывала про них немного, и, по ее рассказам, они Марку не нравились. Отдавать вещи было некому. Но ему казалось, что он поступает правильно.

Забрать ее шмотки, чтобы не достались чужим людям, — единственное, что он мог сделать для женщины, которую застрелили, а потом обезобразили ударом пожарного топора.

Забрать вещи и найти, кто все это сделал. Отомстить.

Выйдя из лифта на своем этаже, Марк ощутил дежавю: дверь в его квартиру оказалась открыта. Еще одна павшая крепость. Ставя на пол сумку с Алькиными вещами, Марк подумал, что на Торжковской искали не деньги.

В его квартире никого не было. В этот раз тот, кто взломал дверь, бардака после себя не оставил. Все было на своих местах, и тому имелось простое объяснение. То, что искал взломщик, стояло на видном месте — на кухонном столе. Старый, пару раз по неосторожности залитый чаем ноутбук «Asus», который Алька называла пенсионером и старичком. Побывавший в ремонте, проапгрейженный, насколько это было возможно, но все равно безнадежно устаревший компьютер и стал причиной взлома. Вернее, хранившаяся на его винчестере информация. Но не Алькины ролики с сайтов «RealityKings» или «HardFuckTales».

Компромат на клиентов, развлекавшихся с девочками в «Красной клетке».

Марк присел к столу на табуретку. Достал сигареты.

— Скоро начнем, — сказала ему Алька, когда они вышли подышать — покурить в еще теплую сентябрьскую ночь.

Багровый свет от окон найт-клуба, куда они выбрались выпить и потанцевать (то, что Марк последний раз танцевал лет десять назад, Альку нисколько не волновало), отрезал силуэт девушки от темноты, делая его нереальным и таинственным.

— Что, начнем? — спросил Марк.

Потом они сидели прямо на поребрике и наблюдали за очередью из желающих попасть в клуб. Алька посвящала Марка в свой план.

Записать видео на всех, кого сможет достать. Для этого она была готова ездить в «Клетку» хоть год. Залечь на дно и начать шантаж. Марк должен был быть одновременно курьером, телохранителем и, используя старые связи в полиции, информатором на тот случай, если понадобится содействие копов.

Ни на что не похожая, по мнению Марка, танцевальная музыка из клуба сталкивалась, как подростковые банды, с музыкой из соседнего заведения, закручивалась вокруг них в спирали.

Марк не хотел этим заниматься, понимая, чем все может закончиться. Но за Алькой готов был идти на край света.

— Ты все распланировала, да? — улыбнулся Марк. — Прямо как Джеймс Бонд.

— Скорее — Джулиан Ассанж в юбке, — ответила девушка.

— Лучше — в мини-юбке. И чтоб под ней ничего не было.

Тогда они рассмеялись, заново прошли фейс-контроль на входе и попросили у бармена два по сорок «баллантайнс».

— Два по сорок? — переспросил бармен и, ловя их настроение, пошутил: — Грамм или порций?

А прямо сейчас Марк в одиночестве курил на своей кухне. Алька лежала мертвая в Мариинской больнице. Начала она явно не по плану. Что-то поменялось, и в результате все пошло по-другому, не так, как она рассчитывала. Тот безумный удар топором в морге, если подумать, вполне вписывался в канву событий. Оставался вопрос — кто это сделал?

Марк встал, прошелся по квартире. Нашел на столике перед зеркалом среди косметики и парфюма Алькины солнцезащитные очки-«хамелеоны», китайскую копию Just Cavalli. Повертел их в руках, думая о том, что его квартиру вскрывал профессионал, — двери были не то чтобы очень серьезные, но и не дешевые «форпостовские». Убрал очки в карман куртки. Цифровой «Lumix» эконом-класса, который в свое время жена Марка не забрала по недоразумению (забыла или не нашла), лежал тут же, но был немного передвинут, открывая взгляду незапыленный прямоугольник. Протянув руку, Марк взял фотоаппарат и проверил его. Не обнаружив в нем карты памяти, криво усмехнулся.

Вот и зацепка.

Она похожа на повзрослевшую героиню аниме «Кайт — девочка-убийца».

Повзрослевшую настолько, что у нее появились кавайные груди правильного размера, туго обтянутые тесной кожаной курткой. У настоящей Кайт (только как можно назвать «настоящей» нарисованную мультяшку?) с этим было в порядке и в детстве.

Странные мысли лезут в голову, когда к ней приставлен пистолет.

Огромный с этого ракурса ствол «беретты» направлен Жеке в голову. «И Ленский, жмуря левый глаз, стал также целить…» — вспомнил Жека и улыбнулся внезапно всплывшей строчке. Вот какого хрена?..

Пистолет в поднятой правой руке держала красивая женщина, лет тридцати, с лицом, загоревшим где-то на Кипре, и стальным нехорошим прищуром серых глаз. Темные волосы, стрижка каре, клетчатая юбка и полосатые гольфы-нимфетки. Высокие спецназовские ботинки на шнуровке. В панковском стиле, но явно дорогой куртец, что-нибудь вроде «Allsaints Spitalfields».

Итальянская смертоносная игрушка серебристого цвета выглядела в руках скуластой красотки — головореза модным аксессуаром или гаджетом. Почти как «Vertu» с дополнительными опциями.

— Смешно? — девушка поймала его улыбку.

— Страшно, — честно признался Жека и добавил. — Не поверишь, боюсь навалить в штаны.

Сказал безо всякой иронии. Ему действительно было страшно, но красотка-головорез удивилась бы, узнав отчего. Не от наставленного на него девятого калибра. Жека давно свыкся с мыслью, смирился с ней и глубоко запрятал в мозгу, что его образ жизни и способ заработка — кривые дорожки, которые рано или поздно приведут к моменту, когда в него будут целиться из оружия, угрожать ножом или замахиваться бейсбольной битой. Животный ужас, ледяными кубиками перекатывавшийся внутри с того самого момента, как Жека увидел трупы у сожженного кафе, выветрился с появлением ствола у его головы. Все неясности закончились, неизвестность пропала, ситуация стала именно той, к которой он давно готов. Рано или поздно всех загонят под землю… Страшнее сейчас было оттого, что у него резко, как от выстрела, скрутило живот, и он боялся обделаться прямо тут, в подъезде своего дома. Трудно даже представить, что потом пацаны будут говорить про него. «Помнишь Жеку? — Какого?» И ответят не: «Который сражался как лев, но его вальнули из волыны, захлебнулся своей кровью, умер мужиком», а: «Которого шлепнули в своем же подъезде. Он еще обосрался прямо на лестнице, прикинь. Гы-ы-ы». Остаться так в памяти по-настоящему страшно. И этот страх делает малоинтересным, кто эта девушка с пистолетом и что ей надо.

«Беретта» тускло блеснула в желтом свете лампы, горевшей под потолком на лестничной площадке первого этажа. Девушка указала пистолетом на дверь.

— Сейчас выходим на улицу и садимся в мою машину, — и добавила: — И без глупостей. Ясно?

Какие глупости она имеет в виду? Кинуться на нее? Или от нее? Разжечь сигнальный костер и позвать на помощь? Он едва мог передвигать ноги, сжав мышцы сфинктера, а в животе что-то булькало и смачно перекатывалось.

У Жеки мелькнула мысль, что он уже видел эту девушку в компании второй, очень на нее похожей. На «Треугольнике». И теперь ему понятно, кто сжег бокс Темира. И еще… Зачем? Кажется, он скоро все узнает. Только что сделать с этим знанием?

— Поворачивайся и иди к двери, — произнесла красотка-головорез.

Жека кивнул, развернулся. Ствол пистолета сильно и оттого неприятно уперся ему в спину где-то в области печени.

— Эй, аккуратней, — попросил он.

— Помалкивай, — ответила девушка, но давление ствола ослабло.

Жека преодолел пролет до двери, нажал пикнувшую кнопку домофона и вышел на улицу, окунувшись в октябрьские сумерки.

— Где твоя машина? — Жека чуть повернул голову к девушке.

— Прямо, белый «ягуар».

Метрах в тридцати от подъезда смутно белел какой-то автомобиль. Вот он, один из тех двух «ягуаров», припаркованных у «Треугольника». Подталкиваемый в поясницу пистолетом, Жека двинулся к машине. Плохо, все плохо, но внешне все выглядит блестяще — он идет с раскрасавицей к дорогой тачке.

— Не оглядывайся, — велела красотка-головорез.

Квакнула сигналка «ягуара».

— Садись на переднее сиденье, — произнесла девушка.

Хорошо, не потребовала, чтобы он забирался в багажник.

— Что тебе нужно? — спросил Жека, взявшись за ручку. — Куда ты собралась меня везти?

— Садись! — ствол сильнее уперся ему в спину.

— Слушай, я в туалет хочу. По-большому.

— Что, так страшно?.. Потерпишь, — в голосе девушки Жека услышал обидную для себя насмешку.

— Не-а, — разозлившись, Жека полуобернулся к красотке-головорезу. — Это как раз ты потерпишь. Когда я обделаю салон твоего «ягуара».

«Опыт уже есть», — чуть не добавил он.

На спокойном лице девушки не отразилось даже мимолетного замешательства. Она заявила вполне будничным голосом:

— Обосрешься — прострелю тебе колено. Всего делов. Понятно?

Жека взмок от выступившего ледяного пота, почувствовал шевеление волос на затылке. «Всего делов». Эта сможет. А почему нет? От человека, с открытым лицом орудующего посреди двора стволом без глушителя, можно ожидать всего. Наверное, такие вот комсомолки в свое время ставили к стенке врагов народа и пускали их в расход, смотря ясными незамутненными глазами. Верили, что делают жизнь остальных советских людей лучше.

— Слушай, а куда ехать? — спросил Жека. — Я попробую дотерпеть…

— Даже если во Владивосток, дотерпишь, — кивнула девушка. — Если не хочешь настоящих проблем… Давай садись в машину.

Жека открыл рот, чтобы сделать еще одну, последнюю попытку, но красотка-головорез вогнала ему «беретту» под ребра и толкнула так, что он с жестяным грохотом завалился на капот «ягуара».

— Херово тебя ноги держат, — прокомментировала девушка и пообещала: — Если помял машину, помну тебя самого.

Оглушенный падением, Жека лежал на капоте, чувствуя правой щекой влажный холодный металл. Рядом на капоте он увидел несколько желтых листьев, опавших с клена, под которым стоял «ягуар». Вид этих резных, чуть скукоженных листьев напомнил Жеке о детстве. Когда они с дедом сидели перед черно-белым «Горизонтом» с выпуклым кинескопом, потрескивавшим, если касаться его пальцами, и с замиранием сердца смотрели хоккейные матчи между нашими и канадцами. «„Кленовые листья“ снова в большинстве…» — захлебывался комментатор. Давно это было…

Здесь и сейчас — сырой капот, боль в ушибленной ноге, пистолет («курок, боек, предохранителя нет») в согнутой руке девицы и окна дома напротив, где горело вечернее электричество. Пока он хлопал глазами, красотка-головорез свободной рукой достала из кармана электрошокер. Вот он напугал Жеку посильнее «беретты» и опасности наделать в штаны, вместе взятых. Жека было дернулся, из последних сил сжимая задницу.

А потом проскочила колючая искра с железным отливом, и расцвела вспышка боли.

— Ум-м-м, — скривился Жека. — Больно.

— Что случилось? — спросила Настя.

— Язык прикусил, — ответил он.

— Да? Тут так вкусно?

— Просто я прифигел с твоей истории…

Выезжая с «Красного треугольника», где пожарный расчет заканчивал поливать пускающий едкий дым сгоревший бокс, Жека ощутил обсасывающее внутренности внезапное чувство голода. Он притормозил, посигналил сидевшей в «опеле» Насте и повернул к ближайшему мосту через Обводный. Зазвонил его вроде как айфон.

— Ты собирался скинуть «субарик» черным, — услышал Жека голос девушки. — Или передумал, решил мне подарить?

— Обеденный перерыв у них, — мрачно пошутил он. — А ты, если все узнаешь, не захочешь его брать. Честно… Я на заправку, давай за мной.

На заправке он встал поодаль от колонок. Заправляться сейчас — глушить двигатель, а потом заводить тачку отрезанным пальцем. Так весь аппетит пропадет. Лучше он сделает это позже, после обеда.

На глаза попались высокие башни по бокам проходной «Треугольника» на той стороне канала и чуть сгорбившийся пешеходный мост, где они с Эргашем (в четверг? Всего три дня назад) скидывали в ночную воду тело. Нечисто с этим трупом кавказца в багажнике, в который раз подумал Жека. И с «субариком» этим. И со сгоревшим боксом…

Он подошел к припарковавшейся рядом «астре». Настя опустила стекло и вопросительно взглянула на него.

— Едем на Кронверкский, — сказал Жека.

— Во вчерашнюю шаверму? — поняла Настя.

— Угу… И надо заправиться и пообедать. У них тут кафешка есть.

Настя помотала головой.

— Я не буду. Не хочется…

— Хоть кофе выпей…

— Разве только, — с сомнением произнесла Настя и повернула ключ, заглушив мотор. — А почему ты сказал, что я не захочу брать «субарик»?

— Любопытной Варваре на базаре нос…

Оторвали…

Нос. Палец. Ну хватит уже…

Девушка вышла из машины на асфальт, покрытый растекшимися амебами масляных пятен, глубоко вдохнула воздух.

— Странно. Осень в Питере, автозаправка, дождь, а в атмосфере что-то восточное.

— Это дрожжи, — пояснил Жека.

— Дрожжи?

— Или из чего там варят пиво на «Степане Разине»? Он тут рядом, в нескольких кварталах. Вот и пахнет.

Жека вспомнил, как пару лет назад он с бывшими друг другу двоюродными братьями Чили и Пепперсом, еще та компашка, прилетел на несколько дней в Дублин. В первое же утро, залившись элем, они забрели в район пивоварни «Guinness»: остатки узкоколейки на мощеных старинных улицах, грязно-коричневые кирпичные стены и такой же липкий, как сейчас, ориентальный аромат в холодном воздухе. Чили и Пепперс, никак не бравшие в толк, почему они не пьянеют с эля, наверстывали количеством, попутно поливая стены в каждой подходящей для такого дела подворотне. На одной из улочек их застал за этим занятием вышедший из соседнего дома крепкого телосложения классический рыжий ирландец с короткой стрижкой и желваками скул. Увидев творящееся безобразие, что-то заорал Чили и Пепперсу. Те, не отрываясь от полива, ответили. Небогатый словарный запас английского придал их ответу определенную тональность. Ирландец покраснел, сделал несколько решительных шагов вперед. Какое-то время все трое, постепенно сближаясь, как боксеры на ринге, перебрасывались зычными «фак офф» и «фак ю», пока Жека за руки не вытащил братьев из подворотни.

— Сорьки, мэн, — крикнул он ирландцу.

— Да ты чего? — вырывался Пепперс. — Нас же больше. Сейчас накостыляем этому лепрекону по его горшочку с золотом.

— А если он — боевик ИРА? Хуйнет тебе под ноги осколочную гранату…

Жекин довод тогда заставил братьев утихомириться, но ссать по углам они не перестали. Против природы не попрешь.

Внутри изукрашенного логотипами нефтяной компании павильона АЗС пахло пластиком от канистр со стеклоочистителем и краской от свежей прессы на журнальной стойке. Зона кафе с тремя столиками была занесена в глубь павильона, к большим окнам, выходящим на набережную. Настя направилась к одному из столиков, попросив Жеку взять ей кофе.

Жека подошел к стоявшему за кассой оператору — молодому парню с реденькой русой бородкой и в футболке со странными числами через запятую. Заинтересовавшись, Жека уткнулся в них взглядом, вычисляя логику последовательности.

— Это числа Фибоначчи, — заметив Жекин интерес, пояснил оператор.

— А-а-а, — протянул Жека, делая вид, будто что-то понял.

— Ряд чисел, в котором каждое последующее равно сумме двух предыдущих, — дал еще одно пояснение оператор, проводя пальцем по груди. — Считай сам… Уловил?..

— Ага, кажется, — кивнул Жека, складывая числа на футболке. Строгая математическая логика ему понравилась, надо запомнить. — А зачем это нужно?

— Да так, красиво, — ответил парень.

— Как узоры на окнах в морозный день?

— Вроде того… Ну или чтобы когда с неба на пепелаце спустится разумная морская капуста, она поняла бы, что мы тут тоже не дураки.

— Понятно… Два американо с молоком и… Есть у вас что-нибудь перекусить?

— Перекусить? Пара медных проводов подойдет? — ухмыльнулся оператор. — Трюфли, роскошь юных лет?

«Начитанный сукин сын», — устало и беззлобно подумал Жека.

— Может, хот-доги есть? — спросил он и тут же подумал, что хот-дог будет весь обед напоминать ему о пальцах бывшего владельца «субару». По крайней мере о том, что валялся сейчас в бардачке. — Или еще что-нибудь?

— Гамбургер с сыром.

— Два, пожалуйста.

Оператор принялся сооружать гамбургеры. Прервавшись, чтобы принять плату за тридцать литров дизеля от небритого мужика, подъехавшего к заправке на забрызганном грязью «мерине», он поставил гамбургеры в микроволновку и сварил кофе.

— Вот, пожалуйста, — пару минут спустя передал он Жеке гамбургеры, уложенные на картонные тарелки. — Горчица, кетчуп… Приятного аппетита.

Держа в одной руке гамбургеры, в другой — стаканы с горячим кофе, Жека приволок все к столику, за которым его дожидалась Настя.

— Думала, ты сейчас начнешь всем этим жонглировать, — сказала она, когда Жека поставил все на стол.

— Могла бы и помочь, — заметил Жека.

— Извини, задумалась что-то, — ответила Настя с серьезным лицом, но смеющимися глазами. — Я вымою посуду, договорились?

— Взял два гамбургера на случай, если ты все-таки захочешь.

— Спасибо, ешь сам, — Настя сняла пластиковую крышку со стакана и сделала глоток. Как кошка, зажмурилась от удовольствия. — Вкусный кофе.

Гамбургеры тоже оказались съедобными.

— Я тут чуть в аварию на перекрестке Московского и Обводника не попала, — за кофе рассказала Настя. — Такие овцы ездят за рулем — ужас. Выперлась на встречку и мне же и сигналит, да еще показывает, что у нее «бэби он борд». Уступай место!

Жека поморщился:

— Меня уже только то, как они себя называют, выбешивает. «Мамочки!» Есть ведь хорошее слово — «мама». Мама мыла раму. А Мамочка — это беспризорник был такой в «Республике ШКИД», вороватый и одноглазый. Суки, тупые и страшные. Выполнили свою социальную функцию — все, можно не краситься и не следить за фигурой. У них же младенчики — «солнышки» и «рыбоньки». А муж от этих коров к проституткам ходит из семейного бюджета, пока она в социальной сети фотки своего «солнышка» выкладывает с комментами: «Вот, это мы сегодня покакали». И пишут это с ошибками.

— Смотрю, ты любишь детей, — засмеялась Настя. — И их мам.

— Не говори. Ничего не имею против воспитанных детей и их родителей, но то, что сейчас… Так бы и сбросил на город контрацептивную бомбу…

— И как, не стыдно за такие мысли?

— Да не особо, если по-честному… Интересно, а какой у тебя в жизни был поступок, за который до сих пор стыдно больше всего?

Настя хмыкнула, сделала глоток кофе и объявила:

— Великолепнейшее и новое пети-же. По крайней мере такое, что однажды только и происходило на свете, да и то не удалось… Слушай, да так с ходу и не сообразишь… Вот когда в институте училась, ехали с подругой в троллейбусе в толпе, жрали семечки, а рядом спиной к нам стоял мужик в куртке с капюшоном. Так мы ему туда всю шелуху выбросили.

— Ну-у-у… — протянул Жека, принимаясь за второй гамбургер. — За шелуху стыдно больше всего? Ерунда какая-то.

— А ты блеска требуешь? И чтобы стыдно было? — удивленно изогнула брови Настя. — Вот еще один. Летом в автобусе еду вся такая на платье, сумочка в тон, босоножки, прическа. Мужики оборачиваются. И народу в автобусе немало так. Мне какой-то парень место уступил, я села, королева королевой. Тут автобус тряхнуло — в колдобину попал, и я как пукнула от неожиданности. Громко так, — Настя засмеялась. — Все вокруг ухмыляются, ржут. Стыдобища. Вышла на первой же остановке и опоздала в кино… Или вот еще. Пришла в гости к молодому человеку, который за мной ухаживал. Нарядная, в новых туфлях. Ну, там ужин при свечах, вино. Сели на диван. Молодой человек говорит: «Дай свои ноги сюда». Массаж ступней и все такое. Положила ноги ему на колени, смотрю — мама дорогая! — все ступни жутко-черного цвета, покрасились от новых туфель. Молодой человек даже руками прикасаться к ногам не стал, будто у меня гангрена. Быстренько выпроводил — дела, мол, у него срочные объявились. Козлище!

Они еще посмеялись.

— А я вспомнил такое… — покачал головой Жека. — В конце школы ходил в секцию на волейбол, перед секцией заскочил к одной девушке — у нас с ней шуры-муры были. Потрахались по-быстрому. Я прихожу на волейбол, переодеваюсь в раздевалке, и вдруг пацаны начинают смеяться. Показывают на меня пальцем. Гляжу — а на мне трусы подруги, в цветочек. Перепутал, когда одевался. Стою в женских трусах — и, самое скверное, не снять. Меня тогда даже Онегиным звать перестали, придумали прозвище Стринг. Почти как Стинг. Пришлось секцию бросить… И еще было дело. Приехали в гости к подружке Фью. Поднапились там нормально, я бы даже сказал — нажрались. Легли в одной комнате: Фью с подружкой на диване, я — в кресло-кровати. Фью рассказывает, ночью он просыпается и видит в свете фонаря, как я встаю, подхожу к торшеру и в пьяной прострации мочусь под него как под дерево. Фью даже глаза закрыл, чтобы не ослепнуть, потому что ждал короткого замыкания со вспышкой, думал, меня током ударит. Обошлось. А утром мы все на кота свалили.

— Вот суки, кот-то при чем?

Снова посмеялись. Жека откусил от второго гамбургера.

Настя посмотрела, как он жует, повернулась к окну, за которым по лужам на асфальте бил морзянку усилившийся дождь, и произнесла, решившись:

— Ладно… Может, самой легче станет. Расскажу, какого поступка я стыжусь больше, чем остальных… — она взглянула на Жеку. — Кстати, совсем недавно было.

Он удивленно увидел, что у Насти залились краской щеки, и отложил гамбургер. Похоже, что сейчас будет не просто треп.

— Стою возле «Сенной», жду знакомую. И вдруг есть захотелось. Отошла к ларьку, купила слойку. Жую ее, подбегает ко мне бродячая собака, здоровая клокастая дворняга. Посмотрела на меня таким грустным взглядом, что я подумала и отдала ей булку. Я себе смогу новую купить, а собака — нет. Она взяла слойку в пасть, вильнула хвостом, вроде как «спасибо» сказала, отошла на пару метров, стала есть. Тут к ней подскочил косматый растрепанный мужик. Пожилой, в обносках, мочой от него несет — бездомный. Начинает, матерясь, отбирать у собаки остатки слойки. Собака опешила от такой наглости, выронила булку, как ворона из басни, мужик схватил слойку — то, что от нее осталось, — и в рот. Но выплюнул, потому что я его ударила в живот и закричала: «Это не твое! Оставь, гад, собаке!» Меня аж заколотило. Все вокруг смотрят. Бомж согнулся пополам, хрипит — звезданула я ему будь здоров. Собака убежала, подумала, наверное, что мы ненормальные. Слойку эту несчастную бросила. Я ее и растоптала, чтобы бродяге не досталась. Пришла в себя, когда клины сошли, вижу, знакомая мимо просвистела, постеснялась подходить ко мне. Хотела бомжу помочь подняться — а он такой грязный, по нему разве насекомые не ползают, фу! Извиниться перед ним тоже не смогла — во рту все пересохло и язык какой-то онемевший. Думаю, ладно, дам ему сто — двести рублей. А в кошельке только тысячные и копейки какие-то. Стою как дура с раскрытым кошельком над бездомным, не знаю, что делать. Так и ушла. Как вспомню, со стыда сгораю до сих пор… — Настя приложила ладони к щекам и наконец посмотрела на Жеку. — Что-то хочешь сказать?

Но Жека лишь прикусил язык, в самом прямом смысле.

Допив кофе, он произнес:

— Я в таких случаях стараюсь все забыть и радуюсь, что в нас пока не вживляют микрочипы, как в будущем.

— Что за микрочипы? — спросила заинтригованная Настя.

— Как в «Черном зеркале». Думаю, скоро такие изобретут. Которые записывают всю твою жизнь. Пришел ты домой в три часа ночи, говоришь супруге, что задержался на работе. Она — хлоп! — подключается к твоему чипу и видит, как ты в сауне развлекался… Или съездила ты в отпуск, друзья спрашивают: «Ну как?» Ты: «Сейчас покажу». Подключаешь микрочип к телевизору, вы сидите и смотрите, как ты на пляже валяешься. И тут системный сбой, косяк в чипе, вирус — и изображение перескакивает на тот момент, где ты, такая высокодуховная девушка, бомжа пиздишь из-за плюшки какой-то…

— Эй! Слушай! — поморщилась Настя. — Я же тебе не для этого рассказала!

— Вот! И тогда будешь думать о том, как себя вести. Единственный способ, по-моему, изменить мир к лучшему…

— Жека, — Настя прикончила остывший кофе, — объясни мне… Не могу понять, откуда ты такой взялся?

— В смысле?

— Я про твой образ жизни дворового пацана… И род занятий… Такой пересмотревший «Курьера» гопник с эзотерическими загонами.

— С чего это с эзотерическими? — не понял Жека.

— Да с того, что, кроме как волшебством, это ничем нельзя объяснить. Я же должна была тебя отшить на вечеринке у Шато Марго и забыть, а не тусоваться с тобой, потому что с тобой интересно. Постоянно этому удивляюсь… Вот эти твои стихи. Это же Бродский, да? Откуда?

Жека хмыкнул.

— Со стихами все просто. Лето после седьмого класса тусовал в Солнечном, на даче у деда Стаса. У соседей был небольшой огород, а на нем стояло пугало. Я на третий день облил его ворованным же бензином и поджег. Ночью. Конечно, не сто тысяч спалить, чего там, но все равно зрелище — огонь. Все соседи перепугались. Дед и решил наказать меня. Снял с полки первую попавшуюся книгу стихов и велел, чтобы я каждый день учил по одному стихотворению. Попался сборник Бродского. Я сначала обрадовался, что не Пушкина, но оказалось, что учить Бродского — вообще не сахар…

— Но учил?

— Учил. Дед приезжал с работы (он каждый год с весны на даче жил) и проверял. Я неделю поучил, а потом забил. Он узнал и на следующий день меня с книжкой в чулане запер. Сказал, с меня три стихотворения. Мол, проценты. Пока не выучу, он меня не выпустит. Пришлось учить… Помню, есть хотелось и… По нужде ходил в щель между половицами. Такое у меня было поэтическое лето. Но Бродского полюбил, он бешено крут, конечно. Многие стихи до сих пор помню… Знаешь, — без перехода продолжил Жека, — ты мне очень нравишься.

— Ты меня еще в юбке и на каблуках не видел…

— «Она надевает чулки, и наступает осень; сплошной капроновый дождь вокруг. И чем больше асфальт вне себя от оспин, тем юбка длинней и острей каблук».

— Здорово… Только, если серьезно, ты ведь меня совсем не знаешь.

— Может быть. Но это не мешает тому, что ты мне нравишься. Я серьезно.

Настя посмотрела ему в глаза:

— Ты мне тоже нравишься… И что нам теперь с этим делать, а?..

— Давай сдадим «субарик» и поедем к тебе. Или ко мне. Посмотрим «Служанку» в подходящей компании друг друга.

— Я в деле.

Они вышли из павильона на хмурую улицу, где продолжался дождь и стоял «субару», который Жеке нужно было заправить и гнать через Центр.

Перед этим взяв в руки чужой отрезанный палец.

По дороге он еще по разу без всякого результата набрал номера Аббаса и Темира.

Свернув с Фонтанки, заставленной припаркованными машинами, Жека выехал на Троицкий мост. Впереди — Петропавловка, сквозь завесу мороси выглядевшая спокойной как мертвец. За ней, в парке с пожелтевшими деревьями и прибитыми дождем к асфальтовым дорожкам листьями, прятались Планетарий и зоопарк. Животные там сейчас, наверное, забились в дальние углы своих вольеров и клеток и имитируют грусть. Петербургская осень — капсула времени. Такой же ее видели Петр Первый и Достоевский. Вот и сейчас она перевалила за ту ежегодно настающую невидимую грань, за которой пора прятать фотоаппараты и доставать зонты, встречая октябрь насморком и молоком с медом и содой.

Встав перед светофором, Жека позвонил Насте.

— Поворачивай к мечети и жди где-нибудь там, неподалеку.

На Кронверкском, сразу за метро, он встал в пробку. Вроде бы воскресенье, удивился Жека. Простояв без движения минут пять, понял, что дело дрянь. Стараешься, оказываешь услугу, а в итоге ты по пояс в дерьме.

Он сдал назад, напугав стоявшую за ним на «туареге» блонду. Блондинка пронзительно, будто вскрикнула, бибикнула. Ворочаясь с боку на бок, как человек, пытающийся поудобнее устроиться в постели, Жека кое-как приткнулся к тротуару между двумя машинами. Зажал вишневого цвета «камри» — да и наплевать. Сейчас отдаст ключи Аббасу — и все, больше это не его проблемы. Вернется к Каменноостровскому, где в «астре» его ждет красивая неэвклидова девочка с волосами, пахнущими шарлоткой, с тесной вагиной и стигматой на правой ладони. У метро зацепит для нее цветов. Какие, кстати, она любит? И любит ли вообще? Надо же, с бездомным дралась, хмыкнул Жека.

Оказавшись на улице, где сеялся дождь, Жека выхватил обрывок разговора двух шедших к метро пожилых женщин.

— Сказали, что шланг прохудился. И взорвался газовый баллон, — говорила одна, придерживая товарку под локоть. — В доме даже стекла повыбивало.

— Все у них на авось, — покачала головой другая. — Вот в наше время, Асенька…

В сыром воздухе отчетливо пахло гарью.

Со смутным предчувствием чего-то нехорошего Жека направился к кафешке Аббаса на пересечении идущего по дуге Кронверкского и Зверинской улицы.

Но подойдя ближе, увидел, что идти уже некуда.

Пожарные и полиция на полквартала оцепили тротуар и проезжую часть вокруг бывшего кафе. «Фольксваген», где вчера сидела парочка кавказцев, лежал напротив окон сгоревшего заведения, перевернутый на бок взрывной волной. За ограждением плотно толпились зеваки. Над толпой торчало несколько ярких зонтов. Двое постовых следили, чтобы никто не пересек полосатую ленту, отгоняли особо назойливых.

— Командир, да я в этом доме живу! Пропусти!

— Не могу, все равно жильцы эвакуированы. Ждите.

— Ну как же так?

Жильцы, наспех одетые, многие — в домашнем и в тапках, зависали на углу Зверинской, озабоченно переговаривались. Некоторые нервно курили. Потом кто-то невидимый отсюда сделал им знак, и они, держа в руках пакеты и сумки с вещами и документами, потянулись во двор дома.

— Вон, этих пускают уже!

Пожарные, с хрустом топчась тяжелыми башмаками по стеклам выбитых витрин, сматывали рукава брандспойтов, убирали их в машины. У них был вид уставших людей, честно сделавших тяжелую и неприятную работу.

— Рвануло-то будь здоров! — говорили в толпе.

— А что там было?

— Да шаверму черножопые здесь делали!

— У людей, гляди-ка, даже на верхних этажах стекла повылетали!

— Повезло, что огонь не успел на квартиры перекинуться!

— Представляю!

— Да потому, что инспектора по пожарной безопасности приходят только за взятками! Вот у нас…

— Ой, смотрите! Смотрите! Несут!

В сопровождении одного пожарника и двух копов из сгоревшего кафе появилось два санитара в голубой медицинской униформе, сильно запачканной сажей. Они тащили носилки с телом, накрытым непрозрачным полиэтиленом. Занесли тело в машину скорой помощи, потом выбрались с еще одними носилками (непонятно, теми же или другими), вернулись на место пожара. Спустя три минуты процедура повторилась. Безразличный вид санитаров словно говорил: «Рано или поздно, но конец все равно будет один».

Патрульный на той стороне развязал ленту, пропустив только что подъехавшую вторую карету скорой помощи. В нее загрузили еще один, третий, труп, и автомобили, сдав назад, начали разворачиваться.

Жека выбрался из толпы.

Пора убираться отсюда. Резвым шагом человека, пытающегося поскорее укрыться от мороси, он направился к «Горьковской». Станция метро казалась НЛО, приземлившимся посреди мокрого осеннего парка.

А «субару» пусть стоит, где он его бросил. Только… Метров за двадцать до «форестера» Жека замедлил шаг, внимательно пригляделся. Вроде все спокойно.

Он сел за руль машины, открыл бардачок. Не прикасаясь к отрезанному пальцу, достал упаковку влажных салфеток. Поглядывая по сторонам, незаметно, чтобы не привлекать ничье внимание, протер тремя салфетками руль, торпедо, ручки дверей, замок ремня безопасности. На всякий случай. Вытерев ключи, бросил их на заднее сиденье.

Что там произошло, в этом кафе?

И нет даже микрочипов, которые расскажут об этом.

Жека выбрался из «субару». Пройдя несколько метров, накинул капюшон кенгурухи. Каменноостровский проспект перешел по подземному переходу. Поискав взглядом свой «опель» и не найдя, потянулся за айфоном.

О цветах даже и не вспомнил.

Призраки рвут его на части.

Они везде. Прячутся, потом неожиданно выбираются, лезут из темных углов сознания.

В ванной, где они с Алькой пару раз, схваченные страстью, занимались сексом. Где она показывала ему, как можно курить, принимая душ. «По-довлатовски», — говорила она. Марк не понимал, что это значит. Наверное, поэтому у него и не получалось. Он вспомнил, как иногда Алька, намыливаясь и смывая с себя пену под струями воды, тихонько мурлыкала себе что-то под нос. В первый раз он услышал это, зайдя в ванную спросить, варить ли на нее купленные на рынке днем раньше хинкали.

— Представляю себя такой исполняющей соул негритянкой в годах, — ответила Алька, когда он поинтересовался, что она поет. — А кругом сидят и смотрят на меня солидные черные мужики. И хотят меня, несмотря на мой возраст и лишний вес.

— Но спишь ты только с чуваком, ждущим тебя на улице в старой тачке, чтобы отвезти домой, да?

— Ну да… Разве что перед тем, как ехать домой, за особое вознаграждение сделаю в туалете минет негру с сигарой и золотой печаткой.

— Вот ведь шлюха! — Марк легонько хлопнул ее по ягодице.

— Но тебе это нравится? — в коктейле ее глаз в равных пропорциях были взболтаны цинизм и детская доверчивость.

Алька затащила Марка прямо в одежде под душ. Они целовались, и ее намыленная кожа скользила под его руками, а потом она опустилась перед ним на колени, и Марк почувствовал себя негром с сигарой и золотой печаткой. Вынутые из холодильника хинкали размораживались на кухонном столе, а Алька с Марком продолжали кувыркаться, перебравшись из ванной в постель.

Призраки в комнате. В шкафу, где висели ее вещи. На столе, где лежала «Песня для зебры» Ле Карре. Алька купила ее, когда они с Марком гуляли в центре.

Призраки поджидают его на улице, у дома, где разбойничала шайка тогда маленьких, а сейчас подросших котят. Когда Алька выносила им молоко и недорогую вареную рыбу, они выбирались из укрытия под подъездом и бежали наперегонки к еде, а когда та кончалась, нарезали круги вокруг смеющейся девушки. «Может, надо было стать укротительницей тигров?» — сказала однажды Алька.

Даже в небольшой рюмочной в двух остановках от дома, куда заворачивали в конце дня работяги со складского комплекса поблизости и из окрестных домов, прятались призраки, хотя Алька там никогда не бывала и даже, наверное, не знала об этой забегаловке. Марк нашел это место в первую неделю дождливого августа, когда Алька улетела в Чехию. Какой-то забравшийся в целях экономии в Восточную Европу американский продюсер увидел ее профиль на Eurobabeindex.com, нашел контакты, списался и пригласил на съемки в студию под Прагой. Алька согласилась. Марк провожал ее. Возвращаясь из аэропорта, он увидел незатейливую вывеску «Рюмочная» и притормозил. Он приходил туда днем, сразу после открытия в половину второго, выпивал сто — сто пятьдесят граммов водки (другого алкоголя в рюмочной не водилось) в еще пустом, но уже тесном заведении, закусывал бутербродами, аккуратно снимая пищевой полиэтилен, в который их заворачивали. В процессе они вместе с барменом смотрели старые советские «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона», идущие по серии в день по какому-то дециметровому каналу. Во

время рекламы перебрасывались несколькими фразами ни о чем, после чего пялились в экран дальше. Когда серия кончалась, Марк расплачивался и уходил домой. Он проходил две эти остановки до дома пешком, дыша влажным теплым воздухом, и ложился спать, пытаясь стереть сном проступившие симптомы опьянения до начала своей смены. В отличие от Альки он не брал тогда отпуск «за свой счет». Девчонки, которых он развозил по клиентам, были многословными, все понимающими и охотно садились на сиденье рядом с водителем.

Скоро Алька прилетела с багажом, набитым псевдовинтажными шмотками, к которым она неровно дышала, и пакетом из пражского «Дюти фри». Когда через день или два у них зашел об этом разговор, Алька нашла нужный сайт, заплатила с карты за вход в контент и показала Марку один из фотосетов. На снимках Алька и еще одна симпатичная блондинка изображали подружек, играющих в большой теннис и — красиво, фотогенично, с крупными планами проникновений и лиц в экстазе — отдающихся двум накаченным парням с соседнего корта. Щелкая мышью, Алька комментировала снимки, выдавая бэкстейджевые подробности, а Марк с бьющимся, как у марафонца, сердцем стоял у нее за спиной. За спиной он и остался, когда стоя входил в подругу, коленями разведя ее полусогнутые ноги и стискивая сильными пальцами груди. На дисплее ноута Алька, зажатая между телами партнеров, с похотливым взглядом оборачивалась на него.

Фак стори.

Как ни крути, это у них называлось отношениями.

Призраки.

Прогнать их хотя бы на время можно было лишь с помощью полки купленного под Сортировочным мостом кокаина. Обожженная слизистая впустила кайф в тело Марка, начинила ядом его кровь, повернула ход мыслей в другом направлении. Сердце колотилось как маховик летящего на всех парах поезда.

К черту стечения обстоятельств и совпадения. На них не оставалось времени.

Он достал из кармана трубку, нашел номер, набрал.

— Марка?

На заднем плане слышались громкие раздраженные голоса.

— Миха, привет. Говорить можешь?

— Давай, если коротко. У нас тут три полуобгоревших трупа с огнестрелами. Кто-то устроил сафари на черных. Веришь? В воскресенье, мать их!..

— Миха, вспомни, был у нас один домушник? Извращенец долбаный.

— Слушай, да тут все извращенцы. Иногда кажется, я сам один из них.

— Вор, который собирал фотографии…

— А-а-а, — немного помолчав, протянул Миха. — Клееный. Ты чего вдруг про него вспомнил? Он, кажется, на нарах еще… Или нет? Не знаю. Надо у ребят поинтересоваться.

— Вряд ли на нарах. Хочу пообщаться с ним.

— Зачем?

— Квартиру у меня вскрыли. Думаю, он.

— С чего ты решил? — удивился Костров.

— Карту памяти из мыльницы цифровой забрали. Ее еще Верка покупала. Серьезное ворье же сейчас вещи из квартиры не тащит, тем более — карты памяти. Кроме этого Клееного.

— Фига себе!.. А кто тебе сказал, что у тебя работало серьезное ворье? Может, наркоши?

— Ты дверь мою помнишь? Хрена какой наркот откроет без ключей. И фотоаппарат оставил, а память вынул?.. Клееный. Сто процентов.

— Ну, допустим… От меня ты что хочешь?

— Адрес мне его можешь раздобыть? Навещу его.

— Прямо сейчас?

— А чего тянуть?

— Подождешь? Я тут разгребу немного, вместе поедем.

— Не надо, сам справлюсь.

— Ладно, позвоню в отдел. Наберу тебя позже. Жди… Ты где сейчас?

— Дома.

— Понял. Жди, — повторил Миха и отключился.

Эту часть города Марк не узнавал. Или она его.

Он бросил «бэху» на Ткачей и пошел по неосвещенной улице, высматривая номера домов. Свернул направо. За спиной громыхали вдоль Невы трамваи. Начались «коттеджи», как тут называли двухэтажные дома, построенные сразу после войны пленными немцами и финнами. Маленькие дворы, густо заросшие кустами и деревьями, летом создававшими в бывшем фабричном районе иллюзию пригорода. На стенах домов виднелись сделанные так, что их можно было прочитать даже в темноте при свете уличных фонарей и окон, лозунги: «Капитал сосет у рабочего класса!», «Пролетарий! Берись за оружие!» и «Революция — локомотив истории». Аритмичная кардиограмма старых рабочих кварталов, где, казалось, даже время остановилось.

Где-то в одном из здешних «коттеджей» жил Кленов — специализирующийся на квартирных кражах вор Клееный. Сообщение от Кострова с адресом уголовника пришло Марку, когда он, неспособный в приходе сидеть на одном месте и ждать, выбирался из своего района. Прочитав адрес на экране телефона, Марк развернулся на ближайшем светофоре и надавил на педаль газа.

Клееному было за пятьдесят. Этот виртуоз своего дела, в одиночку вскрывающий любые замки, обладал собственным почерком. Однажды, еще в советское время, он впервые унес из ограбленной квартиры семейный фотоальбом. Когда наступил век цифровых технологий, стал забирать ноутбуки, фотоаппараты или просто вынимать из них носители. Когда его вычислили, то при обыске обнаружили компьютер, жесткий диск которого был забит гигабайтами фотоснимков с изображениями десятков разных людей. Вопрос «Для чего тебе, придурок, чужие фотографии?» вор оставил без ответа и отправился на зону. Позже, через каналы, подпитываемые стукачами, выяснилось, что на зоне Клееный как-то разоткровенничался и в разговоре назвал себя художником. Рассказал, что он делает «полотно жизни». Какой-то коллаж, состоящий из снимков незнакомых ему и друг другу людей, несущий в себе смутный смысл и призванный восхитить прогрессивное человечество. Для этого, дескать, он и брал фотографии с места преступления.

— Мы-то думали, он порнушку домашнюю собирает, — узнав о таких делах, пожали плечами опера в отделе, покрутили пальцами у виска и разошлись по делам.

Вскрывший серьезную дверь профессионал, забравший из квартиры ноутбук и карту памяти цифрового «люмикса», — факт, давший Новопашину отчетливый вектор поиска. Главное теперь — застать Клееного у себя.

Марк посмотрел на неровные цифры, крупно нарисованные краской на стене дома. Здесь.

Над дверью единственного подъезда горела лампа, свет от которой растекался по стенам и старому домофону. Заводской код на нем оказался снятым.

Два этажа, шесть или восемь квартир. Все друг друга знают, и чужаку в восемь вечера вряд ли откроют. Но нужно было пробовать. Может, сказать, что он коп?.. Марк приблизился и услышал за дверью торопливые шаги спускающегося человека. Ладно, хотя бы не придется неизвестно сколько времени торчать под домом.

Дверь открылась. Марк пропустил выходящего невысокого мужика в возрасте в надвинутой на лоб черной бейсболке с надписью: «FBI», придержал дверь и шагнул в подъезд.

Шестая квартира — это второй этаж. Поднимаясь по крашеной деревянной лестнице, где витал запах жареной картошки, Марк подумал о мужике в бейсболке. Быстрый взгляд настороженного зверя из-под козырька, небольшой ретро-чемодан в руке… Новопашин развернулся и бегом бросился вниз. Выскочил на улицу. Увидел, как свернул за здание соседнего «коттеджа» удаляющийся мужской силуэт.

Стараясь шуметь как можно меньше, Марк побежал за мужиком.

Вон он, идет в сторону проспекта Обуховской Обороны. Действительно, в руке чемодан.

Уже почти догнав, Марк крикнул:

— Клееный, стой!

Глупо. Но мужик притормозил, развернулся, и Марк чуть не врезался в него на бегу.

— Клееный?

Мужик поднял бейсболку, открывая лицо. Вгляделся в Марка.

— Кленов Юрий Витольдович, гражданин начальник.

Его лицо было похоже на антикварную мебель: породистое, с легендой, благородно состарившееся. Но улыбка после «гражданина начальника», щелью расколовшая физиономию надвое, была блатной и обнажала плохие зубы.

— Куда-то собрался? — спросил Марк, кивнув на чемодан.

— В Кострому-городок, тетку родную проведать. Болеет старушка, как бы не пришлось ей деревянный костюм примерять. Чего-то завошкался дома, пока вещички укладывал, то да се, уже на поезд опаздываю, начальник.

— Билет покажи, — хмуро попросил Новопашин.

— Да что билет… — опять по-блатному заулыбался Клееный, но Марк не дал ему договорить.

Протянув руку, схватил Клееного за воротник куртки. Другой нанес два быстрых удара под ребра, потом еще два — в солнечное сплетение.

— Ох-хо! — выдохнул Клееный.

Он попытался согнуться, но Марк, удерживая, тряхнул его за ворот.

— Ты что беспределишь, начальник? — просипел Клееный. — Всю батарею мне пересчитал. В конец оборзели, фараоны…

— Квартира на Благодатной! — перебив его, негромко произнес Марк. — Вчера или в пятницу — заходил в нее?

— Да ты что, начальник! Почини бестолковку свою! Я уже отошел от дел!

— Взяли ноутбук и вынули карту памяти из фотоаппарата. Не ты?

— Слушай, отпусти воротник… Вы так и будете, как только бакланы у кого-нибудь помылят камеру, ко мне бегать? Несерьезно, гражданин начальник. Нечестно.

Не отпуская Клееного, Марк запрокинул голову и посмотрел на темное небо. Перевел взгляд на светящий холодным светом фонарь у угла дома. Сделал вдох, другой. Вновь начинающийся дождь закапал на лицо. То, что происходило у него внутри, — это не только наркотики. Марк почувствовал, как в него струей кипятка вливается ярость. Неожиданно для самого себя он схватил Клееного уже двумя руками и затряс, как щенок игрушку. Клееный даже не пытался вырваться или оттолкнуть его, с хриплыми звуками болтая головой, будто поломанная кукла. Бейсболка слетела и укатилась куда-то в сторону. Две девушки, которые шли со стороны метро, испуганно затормозили в метрах пяти от них.

— Мужчины! — громко произнесла одна из них — та, что посмелее. — Прекратите!

Марк подумал, как это все выглядит со стороны — здоровый молодой парень (кто увидит, что внутри он — старик с перебитым хребтом?) прессует пожилого. Он отпустил Клееного. Тот, давясь кашлем, просипел:

— Начальник, давай отойдем в сторону. Что мы живность тут пугаем? — и первым сделал шаг к арке двора.

Новопашин ощутил, как ткань куртки Клееного выскальзывает из его рук.

— Проходите, милые, не бойтесь, — почти ласково сказал вор девушкам.

Те, поглядывая на них, бочком-бочком прошли мимо, раз или два оглянулись. Марк и Клееный, стоя у арки, смотрели им вслед. Когда они пропали из виду, отдышавшийся вор сплюнул на землю. Марк переступил ногами, за что-то зацепился, взглянул. Завернувшийся неполной спиралью кусок узкого тонкого металла — чуть больше полуметра.

— Я смотрю, начальник, ты под монументальными хмарами… — произнес вор. — Не буду с тобой спорить, пока у тебя колпак совсем не протек от ореха и ты меня под молотки не поставил… Признаю вину, раскаиваюсь в содеянном — это я залепил ту хавиру на Благодатной. Взял, сам знаешь, компьютер и память из фотоаппарата… Компьютера у меня нет, карту памяти могу вернуть терпиле. Вот тебе мое чистосердечное признание.

— Где ноутбук? — спросил Марк.

— Скинул одному барыге. Думаю, что он ушел уже.

— Почем скинул?

— Ну-у-у… — протянул Клееный с коротким смешком. — Ты прямо как матушка моя, спроси еще, какая у меня зарплата да когда женюсь… Возмещу убытки, обещаю.

— На хер мне твои возмещения, падаль, — не глядя на него, сказал Марк. — Кто заказал тебе украсть ноутбук? Не ври, что по своему почину залез ко мне в квартиру.

— Так это твоя хата была? — вроде как по-настоящему удивился Клееный. — Ну, извини, начальник… Дожил, старый дятел. Ну что делать, возмещу сторицей… Но вы вешайте таблички хоть на дверях. Здесь живет, мол, полкан милиции такой-то и такой-то…

Мощный удар в голову заставил вора замолчать. Второй удар, который Марк нанес лбом, с хрустом сломал ему скулу и уронил на сырой газон. Клееный всхлипнул. Марк навалился сверху.

Помешательство, как психический гной, заполнило мозг Новопашина, багровым туманом повисло перед глазами.

Он не видел, но был уверен, что рядом стоит Алька и смотрит, как он молотит руками, нанося удар за ударом. Вор будто почувствовал безумие Марка, выронил наконец свой чемодан и начал брыкаться, пытаясь отбиться. Марк схватил Клееного за горло, чувствуя кислый запах у него изо рта, пережал пальцами хрящи. Вору удалось на миг вырваться из железных объятий и перевернуться на живот, но Новопашин снова придавил его к земле. Под руку попался тот самый кусок гибкого металла. Стальная крепежная перфолента. Обрезая себе ладони, Марк накинул ее на шею Клееному и натянул словно поводья, чувствуя, как сталь врезается в человеческую плоть. Клееный приглушенно взвыл.

— Начальник, остановись. Хватит. Все тебе расскажу, — зашипел он голосом, который заглушал шум трамвая, ехавшего по проспекту. — Да остановись ты… Алеша тут ко мне один подрулил. Два дня назад. Дело, говорит, есть…

Зловонные воспоминания.

Как он стоял на чистом кафельном полу и смотрел на изуродованное Алькино тело в морге Мариинской больницы. Как чувствовал, что внутри все замерзло, будто его внутренности достали из морозилки. Как, осознавая свое ничтожество, разговаривал с щурящим глаза с масляным блеском Драганом в «Firewall», с Джонни И. Деппом в его офисе, с Дарджилингом на заправке. Как ощущал, что меняется, становится кем-то другим, пока смешанная с кокаиновым дурманом жажда мести инфекцией разрастается в его организме. И как легко он убил себя прежнего…

Вот забился, зацарапал ногтями влажную землю Клееный, захрипел зверем, когда перфолента, зажатая в руках взбешенного Марка, разрезала хрящи его гортани. Вот сам он поднялся и пошел прочь, оставив на газоне мертвого человека. В темноте, с расстояния нескольких шагов тело казалось большим кулем строительного мусора, который поленились дотащить до контейнера.

В «бэхе» Марк посидел, прогревая двигатель. О какую-то тряпку машинально попытался вытереть липкие руки, запачканные чужой кровью. Думая над тем, что ему сказал Клееный и что нашлось в телефоне вора, выжал сцепление.

Мясо.

Кусок напуганной человечины — вот чем он был сейчас.

Напряженные мышцы, кровь, превращенная адреналином в яд с психотропным действием, затвердевшая бильярдным шаром мошонка, хоть крепи яйца к цепочке и используй в качестве холодного оружия. Расширенные зрачки. Грудная клетка заминирована заходящейся в аритмии кардиобомбой.

Заметив его дрожащие руки, Настя посмотрела на Жеку и спросила:

— Хочешь, поведу машину?

Он отрицательно мотнул наполненной шкварками головой, сделал безуспешную попытку взять под контроль тремор.

Какой-то хрен прибил к его башке билет на автобус, едущий в ад.

Тело требовало спрятаться, сныкаться гекконом, змеей заползти в какое-нибудь укрытие — в нору, в щель между бетонными плитами, куда-то еще.

И напуганный мозг выдал место, где можно залечь на дно.

Волна страха накрыла Жеку, когда он под землей переходил Каменноостровский. Катализатором химии, бурлящей сейчас в его клетках, стал скачок напряжения в электросети. Моргнули и с треском просыпавшегося на паркет сухого риса замерцали лампы, освещающие длинный коридор перехода. От неожиданности Жека вздрогнул и сделал непроизвольное движение из разряда «бей и беги». Проходившая мимо него бабулька шарахнулась в сторону, не успев осознать, что внезапная кинетика предназначается не ей, а невидимым преследователям. Потом расскажет подругам в очередях за пенсией, что видела настоящего наркомана. «А с виду — такой приличный, девоньки». На поверхность города Жека поднялся, ему показалось, человеком с сердцем оленя, выскочившего на ночное шоссе перед мчащимся автомобилем.

Как там сказал бородатый оператор на заправке? Числа… этого… итальянская, как пицца, фамилия… забыл… Чиполлучо, что ли? Когда каждое число равно сумме двух предыдущих. Предыдущие числа — пожары на «Треугольнике» и в кафе, тела, найденные на месте происшествий, отключенные мобильники. У кого-то, кто знал подноготную бизнеса Аббаса, начались проблемы с его хозяином. Из-за чего? И как в эту картину вписывается труп кавказца в багажнике угнанного им, Жекой, «лексуса»? Самое главное, какой будет сумма предыдущих чисел? Где его место в этом ряду Чиполлучо?

Окажись он на «Красном треугольнике» или в шаверме чуть раньше, наверняка бы лежал сейчас, как тушка бройлера на разделочной доске. Притом что вряд ли весь этот сыр-бор с поджогами и убийствами имел отношение к нему. С какой стати? Просто оказался бы не в том месте и не в то время.

— Что с тобой? — спросила Настя, когда он нашел свой «опель» в Конном переулке возле самой мечети. — На тебе лица нет.

Жека потрогал себя чуть онемевшими пальцами за щеки и подбородок.

— Да вроде вот же оно… Давай я поведу.

— Куда едем?

Вместо ответа Жека рассказал, что он увидел на Кронверкском, и поделился с Настей своими соображениями:

— Та дача деда Стаса. В Солнечном. Может, это глупо, но, думаю, стоит отсидеться там недельку-полторы с выключенной трубкой. От греха подальше. Пускай все уляжется. Про это место даже Аббас не знает. Правда, жив ли он при таких раскладах — еще вопрос… Сейчас отвезу тебя домой на Крестовский, потом заскочу к себе на Ленинский, оттуда — на побережье, гулять по дюнам. Жалко, что сейчас не лето. «На недельку, до второго, я уеду в Комарово!» — с искусственным энтузиазмом пропел Жека припев известного советского шлягера.

— Ты не придумал это, чтобы просто сбежать от меня? — спросила Настя.

В груди у него возникло странное болезненное ощущение. Словно в сердце ужалила оса.

— Сбежать? Потому что ты какого-то бродягу побила? — Жека оторвался от дороги и кинул взгляд на Настю. — Слушай, ты лучшее, что случилось со мной за очень долгое время, а прямо сейчас ты несешь какой-то бред…

— Извини. Ты можешь с таким же успехом это время переждать у меня, — предложила вдруг девушка, смотря прямо перед собой.

— Лучше не надо, — он снова взглянул на нее. — Не хочу тебя в это впутывать. Мне приятна твоя забота. Очень. Но тут вообще непонятно, чем все завершится. Шуточки кончились. Кругом трупы, как на кладбище. Не знаешь, что и думать. Того гляди, самого в братскую могилу уложат.

Настя помолчала, потом произнесла:

— Я могу поднять кое-какие связи. Там серьезные люди. До какой-то степени вся твоя ситуация — это их профиль. Уж охрану они тебе смогут предоставить…

— Не, я пока еще не Уитни Хьюстон, чтобы нанимать телохранителей. Так что спасибо за заботу, но…

Они остановились на светофоре.

— Я смогу приехать к тебе в Солнечное?

— Зачем?

Этот вопрос даже ему самому показался странным и несвоевременным, но Жека замер, ожидая ответа. Каких слов он ждал? Во всяком случае, не тех, что произнесла Настя, опять включив грязного копа Алонзо из «Тренировочного дня».

— Да хотя бы потрахаться, — засмеялась она после короткой паузы.

Сзади посигналили. Жека вздрогнул, но оказалось, что он просто не заметил загоревшегося зеленого сигнала. Ослепленный фарами олень у него внутри замер на несколько секунд, пока сзади не посигналили во второй раз. Он тронулся с места. Почувствовал, как на его колено легла рука Насти.

— Конечно, — невпопад сказал он. — Я позвоню тебе с другого номера.

На районе Жека прямо на «опеле» покрутился по мокрым и опустевшим дворам, где скапливались сумерки, подсвеченные окнами домов. Пару раз в «карманах» с трудом разъехался с редкими встречными машинами. Все напрасно: на привычных точках никого не было. Но на Нейшлотский к цыганам он больше не поедет. И как быть, если товар у барыг не появится в ближайшие день-два? Делать заказ через интернет? Платишь «вебмани», на электронную почту приходит письмо с адресом тайника, куда заложены драгс, едешь и забираешь, если только тебя не принимает опергруппа или не кидает барыга. Да и как забирать, если он собирается околачиваться на даче?

Жека окончательно потерял надежду, когда заметил на пустыре возле одной из многоэтажек на Подводника Кузьмина какого-то сгорбленного типа, с железной решимостью пробивающегося сквозь намокший бурьян к кирпичному зданию трансформаторной станции. Жека притормозил, наблюдая за ним. Так и есть, освободи от себя генофонд. Широкез в походе за хмурым. Торчку даже в голову не пришло, что чуть дальше через пустырь есть тропинка.

Жека приготовил деньги (какой, интересно, процент бумажных денег в городе уходит на наркотики?), заглушил двигатель, выключил фары. Перепрыгивая через лужи на раскисшей от дождя тропинке, направился к трансформаторной будке, исписанной нехитрыми дворовыми граффити. За будкой полтора десятка тополей с облетевшими листьями обступили загаженную собаками поляну, что-то вроде местного дворового стадиона. За одну из голых веток, как флаг, зацепился рваный полиэтиленовый пакет из «Пятерочки». В Жекином детстве местные пацаны играли на поляне в футбол и в пятнашки, а теперь там окопался дилер. Добро пожаловать всем грустным и одиноким.

Температура на улице была градусов семь-восемь, не больше, но, чтобы его узнали, Жека не стал накидывать на голову капюшон. Спрятав руки в карманы кенгурухи, он выбрался на поляну за будкой в тот самый момент, когда получивший свой чек нарик отчаливал. При виде Жеки торчок испуганно сиганул прямо через заросли.

— Ты чего шприцмана вспугнул? — спросили Жеку из оранжевого «хендай солярис», стоявшего с краю поляны. — Вдруг больше не придет сюда?

Жека приблизился к тачке. В «солярисе» сидели двое. Один — сзади, второй — на пассажирском месте спереди. Этот второй выбрался из машины, оказавшись невысоким жилистым парнем примерно одного с Жекой возраста.

— Привет, Онегин, — протянул он ладонь. — Как дядя?..

— Здорово, Темыч, — Жека пожал горячую, как у гриппозного, руку банчилы, кивнул сторожевому на заднем сиденье. — Хай!.. Что это за музон вы гоняете?

— Умиротворяет, да? — улыбнулся Темыч. — Звуки ночного города. В сети выпилил. Финский электронщик из Тампере. «Heroin And Your Veins», не мог не послушать с таким названием…

У Темыча было прозвище Мюсли, сокращение от Мусульманин. Так его называли за постоянные движения пальцев на руках, будто перебиравшие невидимые четки, и за то, что он не употреблял алкоголь, заменяя его гашем. Жека знал Мюсли на уровне «привет-пока», но вроде тот был неплохим парнем. В бизнес его привел двоюродный брат, который начинал на лихом наркорынке девяностых. Кого в какой капусте нашли, тот той капустой и башляет. Когда брат сел, Мюсли занял освободившееся место и успешно совмещал торговлю наркотиками с учебой на вечернем факультете по какой-то экономической специальности. Когда его спрашивали, зачем ему высшее образование, он, посмеиваясь, отвечал, что подготавливает тылы на случай легализации наркотиков.

— Ты поздороваться зашел или за грязью?

— Да, для деда. Он на марафоне, болеет…

— Я в курсах, — кивнул Темыч. — Сколько берешь?

— Десять, — ответил Жека.

— Десять? — удивился Темыч. — Запасаешься на случай войны? Или хочешь, чтобы дед быстрее ласты склеил?.. Ничего личного, просто пошутил.

— Ладно, проехали. Но на скидку ты наговорил, — заметил Жека.

— Я подумаю об этом завтра, — хмыкнув, пообещал Темыч. — А почему не убиваешь деда ганжей? Могу по своим каналам качественную подогнать…

— Не помогает, — сдержанно ответил Жека.

Мюсли покивал, потом сказал:

— Десяти не дам. Но пятак отсыплю…

— Совсем плохо с товаром стало, да?

— Партию замели, — пожал плечами Мюсли. — Все пустые. Мы по сусекам поскребли, весь день банчим, как цветами седьмого марта.

Деньги — наркотики перешли из рук в руки.

— Спасибо.

— Хуибо… Не стоит благодарностей за это дерьмо. Смотри, чтоб не замели с таким количеством. Сразу впаяют распространение, пойдешь зону топтать, — Мюсли повел плечами и пожаловался: — Что-то меня колошматит всего… Похоже, вирусов где-то хапнул. И погодка еще…

— Сходи к врачу.

Мюсли мотнул головой:

— Не люблю больнички — слишком много больных людей разом.

— Можно на дом вызвать.

— А это идея! Медсестричку, а лучше — сразу двух! И варенья малинового!

— Давай, Мюсли…

— Чик-пок, Онегин! И осторожнее там!

В салоне «астры» Жека, скорчившись в неудобной позе, спрятал кульки с гречей под сиденье. Отъехал от многоэтажки, погромче включил радио, чтобы забить мозги музыкой. На «Максимуме» завели десятиминутку покойников. Следом за «Smells Like Teen Spirit» заиграла «Сука-любовь», после которой, когда Жека уже заезжал к себе, поставили «Show Must Go On».

Двор, где он жил, нравился ему в том числе и за то, что там без особых проблем можно припарковаться в любое время дня и ночи. Как сейчас. Пускай обычное Жекино место под кленом было занято залетной белого цвета тачкой (модель в сумерках не различить), но чуть поодаль оставалась куча свободных парковочных мест. Он бросил машину в самом углу двора. Не спеша дошел до подъезда. Поднимаясь по лестнице, освещенной лампочкой с диетическим количеством ватт, слышал, как со скрипом закрывается за ним дверь.

Закрыться она не успела. Кто-то придержал ее, очутившись в подъезде следом за Жекой.

— Молодой человек, извините! — раздался женский голос.

Жека обернулся.

За ним поднималась девушка, прикинутая в аниме-стиле. Косплейная киса… Где-то на периферии сознания мелькнул и растворился момент узнавания. Он где-то ее видел?

И тут приставленный к голове пистолет, как ластиком, стер все мысли.

Пытаясь одновременно не умереть в сумрачном дворе своего дома и не наделать прямо в штаны, Жека лежал на капоте «ягуара». Скрюченные пальцы скользили по гладкому и мокрому после дождя металлу.

Шкура в анимешных шмотках, с «береттой» в одной руке и с шокером — в другой, не успев ударить его электроразрядом, взвыла от боли. На ее левое предплечье внезапно обрушилась сталь меча. Вылетевший из разжавшихся пальцев пистолет упал на асфальт. По-звериному рыча, красотка — головорез резко развернулась в сторону, откуда пришла опасность, прямо-таки в духе «Game of Thrones». Вхолостую затрещал шокер. Свистнув, рассекая воздух, меч ударил девушку в шею, под основание черепа, и та беззвучно рухнула возле своего «ягуара».

— Вот так и думал, что нужно было остаться дома и смотреть телик, — сказал Горец.

— Ты откуда? — поднимаясь с капота, спросил Жека.

— Я ж говорю, из дома. К Полинке иду. А тут такие приключения. Вы что, про кодовое слово с этой девахой не договорились? Ну, если ваше садо-мазо выйдет из берегов?..

— Рад тебя видеть, — искренне произнес Жека. — Хорошо, что в тебе не угас дух авантюризма.

— Помогать сирым и убогим — мой крест.

Лежащая на асфальте поверженная красотка-головорез застонала. Жека и Горец одновременно опустили на нее глаза.

— Ты же ее не убил? — разглядывая тело, поинтересовался Жека.

— Вряд ли, — пожал плечами Горец. — Меч тупой, не настоящий.

— Сука-тварь-ненавижу! — сквозь зубы выдохнул Жека и зло пнул красотку в бок.

Девушка вновь издала короткий стон.

— Только не насилуй ее, — предупредил Горец. — Будет как бревно, а меня пропишут соучастником.

— Слушай, даже не знаю… — вроде как серьезно сказал Жека. — Она хотела меня электрошокером жахнуть… Черт!..

— Эй, что это с тобой? — спросил Горец, увидев, как бывший одноклассник вдруг скривился.

— Да блин, днище ломит! — сказал Жека. — Не успею уже к себе!..

Он в панике огляделся, лихорадочно расстегивая джинсы, потом сделал несколько шагов за «ягуар» и присел на газоне возле чахлых кустиков.

— Ты охренел? Тут же люди ходят! — протестующе произнес Горец.

— И что теперь, а?

— Я бы тоже обгадился, если бы на меня плетку наставили, — Жека не видел лица Горца, но чувствовал, что тот улыбается. — Знаешь, надо тебе насрать этой фифе в «ягуар».

— Бля-я-а-а-дь, Горец… Уже поздно.

— Тогда ладно. Кто она, кстати, такая, что со стволом тебя прессовала?.. — Горец подобрал «беретту», повертел ее. — Заебца волына! Как в кино. Тяжелая. Тебе нужна?.. И чего она так прикинута?

— Тебе на какой вопрос отвечать, а? Не знаю я, кто она. Честно… Просто, похоже, дерьмо льется через край.

— Ты это образно говоря?

— Да заткнись. Лучше покарауль ее, пока я тут на ракете летаю… Фа-а-а-ак!..

— А как покараулить? Что делать?

— Ебанешь ее своей саблей, если очухается. Только не убивай до смерти.

— Черт, я так хотел кого-нибудь сегодня убить…

— Кладенец что надо получился, — заметил Жека.

Он вспомнил, как с полгода назад Горец (тогда еще просто Вова Длинный) показывал во дворе собственноручно выкованное у себя на работе в кузнице оружие. С тупым клинком, но от этого не менее страшный гибрид меча и японской катаны. Вопрошающим он объяснил:

— Я высокий, меня видно издалека, каждый поддатый шкет в метро или на улице хочет до меня доебаться, силы свои типа проверить. Задолбало уже через день драться. А тут такая штука. Я ее в рюкзаке буду носить с собой. Вынул, — Вова показал, как он достает из-за спины меч, — если этот ухарь не врубился и не отвалил, дал ему промеж рогов и дальше пошел. И, заметьте, у меча никогда не закончатся патроны, и под статью о холодном оружии он не попадает…

Кто-то из парней заметил, что актуально теперь Длинного называть Горцем. Так и порешили. А на день рождения собирались подарить настоящий килт, заказанный через интернет в Шотландии.

— Горец, у тебя нет бумаги?.. Ты же книжки любишь читать?

— Ну, люблю. Ты когда мне, кстати, про пороховых магов отдашь?

— Отдам… Так что, есть с собой книжка какая-нибудь?

— Есть, — без энтузиазма ответил Горец. — Только я еще не дочитал ее…

— А я первые странички вырву, ладно?

Горец чертыхнулся и полез в рюкзак.

— Держи. Новую купишь взамен, понял?

— Понял-понял. Ого! «Корона за холодное серебро»! Название такое четкое! А про что там?

— Жека, ты совсем охренел? Расселся тут на невидимом толчке, а я тебе еще байки рассказывай…

Больше не слушая приятеля, Жека с хрустом потянул из книги страницы, продекламировал:

— Если ты порвал подряд книжицу и мячик…

Натянув штаны, подошел к начавшей слабо копошиться девушке.

— Надо ее нейтрализовать на время, — сказал он Горцу. — Хотя бы на полчаса, пока я не свалил из дома.

— Книжку гони на базу!.. А как нейтрализовать? Подзатыльников надавать? Или голову отрубить?..

— Гав! — раздалось сбоку от Жеки. — Гав-гав!

— Галстук? — обернулся Жека к собаке. — Иди-ка отсюда, поройся где-нибудь в помойке.

— Э… Привет, ребзя… А кто это у вас? — нарисовался рядом со спаниелем Восьмибитный, сразу уставившийся на неподвижное тело красотки — головореза.

— Вот чем заканчиваются знакомства по интернету, — серьезно ответил ему Горец.

— Да ну… — с сомнением нагнулся к девушке Восьмибитный. — По интернету? Вроде симпатичная… Я что-то не пойму, парни…

— Лучше не спрашивай, — покачал головой Горец.

Галстук принялся обнюхивать девушку, потом разочарованно, как показалось Жеке, тявкнул и сбежал в темноту.

— Восьмибитный, поможешь? — спросил Жека.

— Э… Ну, я как бы подошел только сигарету попросить… А что делать-то?

— Надо спрятать ее где-то на время, на часик-другой.

— Ну… У меня никого нет. Дед с бабушкой к матери поехали. Можно ко мне отнести.

Жека вздохнул и терпеливо сказал:

— Нет, нужно место, где ее можно закрыть. А то… — он представил себе картину, как девушка с «береттой» очнется у Восьмибитного дома.

— Закрыть?.. Давайте, где мусорные баки стоят, там замок есть…

— А ключи? — поинтересовался Горец.

— А у меня есть. Мне Нурдин дал, чтобы я мусоропроводы чистил, когда у него молитва…

— Суки черножопые, ни хера не хотят работать, — констатировал факт Горец. — Поднимаем, парни. Восьмибитный, иди вперед, открывай. Жека, а мы с тобой тащим телку, типа она набухавшаяся…

Красотка-головорез была нетяжелая, но тащить ее, подхватив с двух сторон за руки, было все равно неудобно. И еще приходилось принимать в расчет гадское свойство злодеев оживать в самый неподходящий момент и пускать в ход джиу-джитсу.

До подъезда оставалось несколько метров, когда дверь открылась и им навстречу вышла невысокая пожилая женщина с рвущейся таксой на поводке. Жека с Горцем притормозили.

— Добрый вечер, Лидия Степановна, — поприветствовал женщину Горец.

— А… — Лидия Степановна близоруко вгляделась в них. — Вова? Женя? Здравствуйте, мальчики.

— Здравствуйте, Лидия Степановна, — запоздало сказал Жека своей бывшей учительнице математики.

— Кто это у вас? — поинтересовалась та, указывая на висевшую между ними бесчувственную красотку-головореза.

— Да Танька Орлова, — нашелся Горец. — Перебрала немного.

Лидия Степановна покачала головой, потом спросила:

— А куда вы ее несете? Она же в третьем подъезде, кажется, живет.

— Так не домой же ее, там родители спасибо не скажут. Мы ее к Жеке прем. У него отоспится, утром к себе вернется.

— Мальчики, а вы не считаете, что это неприлично, если Таня останется ночевать у Жени?

— Так она все равно Жековская девушка. Чего неприличного-то?..

— Ох! Все такие же оболтусы вы! — покачала головой Лидия Степановна. — Как были, так и остались.

— Почему оболтусы? — сделал вид, что обиделся, Жека. — Я даже кое-что еще с ваших уроков помню. Теорема Пифагора… Синус-косинус… Числа… этого… Кукарачи…

— О господи! — возмутилась Лидия Степановна.

— Фибоначчи, дурила, — поправил Жеку Горец.

— Ладно, спокойной ночи, мальчики, — бывшая учительница математики посмотрела на поскуливающую таксу. — Идем-идем, Фермá.

— Ты тут за кого меня сосватал уже? — прошипел Жека Горцу.

— Будешь знать, как книжки рвать… Прикинь, увидела бы она тебя дрищущим. Про какую теорему Пифагора ты бы ей задвинул?

Жека с Горцем подволокли красотку-головореза к открытой Восьмибитным двери, затащили в тесное помещение, где под мусоропроводом стоял дурно пахнущий бак. Посадили, прислонив к нему спиной. Голова красотки безвольно уткнулась в грудь.

— Нормально ты ее оприходовал, — заметил Жека. — До сих пор в отключке.

— Меч — голова с плеч, — усмехнулся Горец. — Ничего, дышит. И крови нет. Не умрет. Наверное… Что у нее там по карманам? Позырим?

— Забей, Горец! Пойдем отсюда!

Они закрыли неплотно прилегающую дверь, повесили амбарный замок. К подъезду выскочил Галстук и посмотрел на них.

— А крысы ее не покусают? — забеспокоился вдруг Восьмибитный.

— Правильно, — кивнул Жека. — И мух отгоняй…

Горец заржал.

— Э… А сигаретой угостите, парни?

— Я ж не курю, — напомнил Восьмибитному Жека, а Горец достал из пачки пару штук «Винстона»:

— Держи, брателло. Заслужил.

— Спасибо.

Восьмибитный с Галстуком как ни в чем не бывало отправились гулять дальше, а Жека с Горцем остались под козырьком подъезда, словно солдаты на поле боя, отбившие атаку превосходящего численностью врага. Жека пытался справиться с никак не унимавшейся дрожью, а Горец флегматично прятал меч в рюкзак.

— Тачку ее не хочешь отжать? — спросил он. — Или спалить?

На секунду Жека представил пылающий «ягуар» — лопающиеся от жара колеса, вонь от горящего кожаного салона, — потом подумал, сколько это будет шума: пожарные, милиция, соседи. Искать в темноте ключи… Хотя, конечно, устроить такое файер-шоу весьма заманчиво…

— Нет, — покачал он головой. — Лучше я свалю от этой девицы подальше. Больно стремная.

— Дело твое, хотя я бы…

Они зашли в подъезд. Стресс сделал Жекины ноги ватными, и он поднимался по ступенькам медленно, как прибитый жизнью пенсионер.

— Как у тебя с Полинкой? — спросил Жека, когда Горец притормозил этажом ниже.

— Отлично все. Но странная она. Плачет после секса.

— Почему? — удивился Жека.

— Говорит, оттого, что хорошо… Не обманывает, как думаешь?..

— Время покажет…

Зайдя в квартиру и включив в коридоре свет, Жека огляделся. Потом отправился, как в джунгли Африки, исследовать комнату и кухню. На «Треугольнике» вместе с анимешной девушкой была напарница. Хотелось бы знать, где она сейчас, или просто быть уверенным, что никто не поджидает его за шкафом.

Не поджидает…

Никого.

Теплые струи душа забарабанили по его голове, плечам и спине. Отсидеться в Солнечном не получится. Слишком легко и быстро нашли его здесь. Найдут и там, и не факт, что на это потребуется больше времени, чем сейчас.

Кто его все-таки ищет?

Жека вспомнил про наркотики в машине, которые надо было передать дедовым сиделкам. И еще у Полинки можно взять правильные пластинки для деда Стаса, уважавшего Рахманинова. У нее есть. А чтобы Горец не скреб, заодно отдаст ему книжку про пороховых магов. Вспомнить только, где ее видела Настя.

И что она там говорила про серьезных людей?

Голос охранника — хриплый от табака и простуды. В руках — кружка с дымящимся горячим чаем, в котором плавает кислый даже с виду ломтик лимона.

— Честно сказать, — говорит он, — о чем вы просите — это нарушение всех наших должностных инструкций.

Он отхлебывает из кружки с нарисованным знаком зодиака (Водолей) и выжидающе смотрит на Марка. У Водолея редеющие волосы, застиранная, присыпанная перхотью на плечах черная униформа и избыточный вес, добавляющий к его возрасту лишний десяток лет.

— Я не говорю даже про ордер или что вы там должны предоставить, — продолжает охранник. — Вы даже свое удостоверение забыли. По правилам, я сейчас должен вызвать наряд…

— Это ты пошутил про наряд? — спрашивает Марк и кивает ему за спину. — Как они?

За спиной толстяка старый телевизор, по которому натужно и не смешно острят пожилые юмористы.

На проходной холодно, но из помещения за стеклом, где сидит охранник, в приоткрытое окошко вырывается теплый воздух. Водолею это не нравится, будто он делится с утопающим кислородом из своего акваланга.

Марк не великий физиономист, но почему-то человек, стоящий перед ним, кажется ему трусом. Вряд ли бы он вообще пустил Новопашина на проходную в воскресенье вечером, если бы тот не застал Водолея курящим на тротуаре и не подставил плечо, не давая закрыть перед собой дверь. Вынуть «Токарева» и ткнуть им в лицо толстяку — и тот сделает все, что требуется. Но Марк смертельно устал за сегодняшний день. Еще четверть часа назад он, нагнувшись к какой-то водосточной трубе, отмывал руки от стягивающей кожу запекшейся крови и под вновь начавшимся дождем думал над тем, что рассказал ему Клееный. Мысли мучили его, сводили с ума, выстраиваясь в неожиданную логическую цепочку. Пальцы, порезанные перфолентой, от воды немного пощипывало, как от йода. Занятый происходящим в голове, Марк не обращал на это внимания.

В попытке расставить все на свои места он заезжает сюда, в Мариинскую больницу. И тут сталкивается с блюстителем инструкций.

Марк лезет в карман и достает оттуда деньги — несколько бумажек разного цвета. Отделяет самую крупную, тысячную купюру и протягивает ее в окошко. Охранник ставит кружку и оценивающе смотрит на деньги. На те, что остались в руках Марка. Тысячную он берет, не глядя. Отходит, зачем-то оборачивается на телевизор, будто Дроботенко может подсмотреть за ним, достает из стола внушительный гроссбух и, с трудом протискивая его в не предназначенное для этого окошко, передает Марку.

— Только быстрее, — говорит он и отворачивается к воскресному телевизионному юмору — мол, моя хата с краю.

Новопашин на весу листает страницы, находит относящиеся к субботе записи. Пробегает глазами. Ничего нужного. Вот отметка о патрульной машине, приехавшей по звонку «02», когда обнаружили изрубленную топором Альку. Почему только голову, а не все тело?.. Машина… Государственный номер — В12… Сержант Канеев (или — Кащеев, почерк неразборчивый). Отдельно — фамилии и номера документов тех, кто проходил через проходную пешком. Нет, вряд ли Федор Артемьевич Лазарев, 1932 года рождения, паспорт номер такой-то, выдан Петроградским РОВД, — тот, кого ищет Марк… Новопашин переворачивает лист и пробегает глазами записи пятницы. Ничего…

Ему нужен оптимизм людей, чья любимая команда выиграла чемпионат.

— А как-то еще на территорию больницы можно попасть? — спрашивает Марк у спины охранника. — Не через эту проходную.

— Есть еще один пост, в главном корпусе, но там пускают только персонал.

Марк вспоминает, что именно так он и зашел в больницу с Ольгой в первый раз.

Толстяк протягивает руку за гроссбухом, кладет его на место и принимает независимый вид.

— Что-то еще?

— Может быть, что не записали автомобиль? Или посетителя?

Водолей фыркает.

— Нет, абсолютно точно не может. Нарушение инструкций. Сразу же выговор и депремирование. На пятьдесят процентов.

— Ясно, а есть координаты тех людей, чьи смены были в пятницу и в субботу? Уточнить у них кое-что. Может, они вспомнят.

— Ну, вообще, есть. Неофициально. Это же коллеги, сменщики. Мало ли узнать надо, что да как. Или попросить подменить. А так, по правилам, — только у начальника охраны.

— А если неофициально? По-дружески? В обход, так сказать, инструкций?

Охранник снова фыркает, становясь в этот момент каким-то слоноподобным существом из мультика Диснея.

— Сколько? — напрямик спрашивает он.

— Еще тысяча.

Толстяк, не торгуясь, соглашается. Пока Марк достает деньги, охранник глядит на стену, где висит график дежурств.

— Я так понимаю, что интересует утро субботы и… Пятница вся?

Марк не знает. Он пожимает плечами.

— Просто, если вторая половина пятницы и суббота до обеда — это нужен один человек. Мы тут на смены заступаем с послеобеда. Неудобно, но начальство так решило… Это Павлухино дежурство было. Вам повезло, он где-то неподалеку живет. Телефон записать, или запомните?

— Запиши, — говорит Марк.

Через полминуты они с охранником совершают обмен информации на деньги.

— Только не говорите никому, — просит Водолей и интересуется: — Вы по поводу той девушки? Которой голову отрубили, да?

Безжалостный холодный дождь, усиливаясь, льется на гладкошерстного фокстерьера и двух мужчин, стоящих во дворе-колодце дома по Графскому переулку. Один из них — тот, что с собакой, невысокий и с банкой пива в свободной руке — говорит:

— Погодка, мать ее… — и предлагает: — Давай отойдем под арку.

Марк, у которого руки в карманах промокшей куртки, согласно кивает.

Под аркой сухо, но холодно из-за сквозняка. Фокстерьер отряхивается, усаживается, вопросительно смотрит на хозяина. Начинает мелко дрожать.

— Замерз? Сейчас пойдем домой, — говорит собаке охранник, которого зовут Павел, и поднимает взгляд на Марка. — Оказывается, есть вещи пострашнее смерти. Это когда тебе мертвому топором в лицо ударят. — Его голос гулко отражается от стен арки.

Обжигающе холодные кубики поднимаются вверх. Мутноватый, как его теперешнее состояние, в разводах, лед внутри. Замерзшие пузырьки воздуха. Неровные грани царапают горло. Марк с трудом сглатывает морской солоноватый привкус и спрашивает:

— Это ведь в твое дежурство случилось?

— Ну да, — кивает Павел. — Но я уже разговаривал с твоими коллегами, в тот же день, прямо на смене… Сигаретами не богат? А то свои дома оставил.

Марк достает из пачки сигарету и протягивает охраннику. Тот кивает и, сунув ее в рот, чиркает одноразовой зажигалкой.

— И ничего подозрительного в свою смену не видел?

— Видел, — хохочет Павел и с удовольствием присовокупляет к сигарете глоток «Балтики». — Главврач в больничке подозрительный, недавно новый «порш» купил, явно не за один оклад… А так — никого и ничего. Машины на территорию пропускаем только служебные или по пропускам. В пятницу вечером такие почти не заезжали, только на выезд, в субботу — еще меньше. Через вертушку — посетители к больным, суббота же, выходной. Самый день такой… Даур, подожди, — дергает он поводок, пес недовольно скулит.

В арке темно, из освещения — тлеющая сигарета и отраженный от мокрого асфальта и от заполненных водой мелких неровностей в тротуаре свет спрятавшегося за углом фонаря. Марк видит только бледный контур лица собеседника — непропеченный пирог, в тесто которого кинули глаза — чернослив. Выражение лица Павла скрадывают тени, но охранника выдает какая-то нотка в голосе. Марк улавливает ее спинным мозгом, тем шестым чувством, оставшимся у него от старой работы.

— Думаю, нечем мне тебе помочь, — говорит Павел. — Извини… Пойдем, Даур…

Марк дожидается, пока Павел поворачивается к нему спиной. Его рука бесшумно вытягивает из-под куртки пистолет, и он, коротко размахнувшись, бьет охранника рукояткой ТТ в затылок. Удар не в полную силу — у Марка нет цели проломить ему голову. Оглушенный Павел падает на землю, полупустая банка с пивом отлетает на несколько шагов и неуклюже катится, выпавшая изо рта сигарета тухнет. Фокстерьер с лаем рвется с поводка, норовит укусить Марка, но тот сильно пинает его ногой. Удар приходится псу под ребра, он с воем отскакивает в сторону, нацеливаясь снова напасть на обидчика.

— Убери собаку, не то сейчас пристрелю ее! — кричит Марк Павлу. — Убери, сволочь! — он во второй раз бьет ногой ринувшегося в бой фокстерьера.

Глядя на оружие в руках Марка, охранник лихорадочно наматывает поводок на руку, подтаскивает пса к себе.

— Тихо, тихо, Даур, — держа собаку за ошейник, говорит он. — Фу!..

Фокстерьер пытается достать Марка даже из неудобной, заведомо проигрышной позиции. Его неистовый лай бумерангом эха разлетается по арке. Смелый пес. Но, интересно, был бы он таким смелым, если бы знал, что держит в руке Марк?

— Говори, как было на самом деле, — произносит Новопашин. — О чем не рассказал патрульным. Или загашу твою собаку. Считаю до трех. Раз!.. Два!..

Он специально считает быстро, не давая охраннику опомниться, подумать, осознать, что происходит. Метит в слабую точку любого собачника.

— Погоди! — почти кричит Павел. — За что собаку?

Не слушая, Марк прицеливается из пистолета в голову пса. Охранник делает движение, пытаясь убрать фокстерьера с линии огня, спрятать за себя. Даур упирается мощными лапами. Павел накрывает его голову своей рукой, словно она у него из бетона или кевлара и пуля не пробьет ее. Или он думает, что Марк не выстрелит? Зря…

— Был вечером в пятницу человек! — выкрикивает Павел, глядя на ствол ТТ. — Мать твою, был! Я его не записывал в журнал!

— Что за человек? — Новопашин опускает пистолет.

Павел продолжает держать лающую на Марка собаку, будто ребенка.

— Я откуда знаю? Пришел вечером, сунул в лицо мусорскую ксиву. Сказал — типа, по секрету, — что органы ведут расследование махинаций руководства больницы. Я же говорю, что Рудольфыч взял «кайен» не на зарплату. Полицейский попросил не записывать его в журнал. Мало ли, поднимется шухер раньше времени. Сказал, что осмотрится на месте. Минут двадцать спустя вышел… Все-все, дружище, — успокаивает охранник фокстерьера.

— Почему не рассказал об этом, когда обнаружили… — Марк запинается. — В морге…

— А что рассказывать? — удивляется Павел. — Ты серьезно? Думаешь, пришел мент и подумал, дай-ка я топором поиграюсь? Вы лучше маньяка ищите!

— Как его зовут, запомнил?

— Да я и ксиву-то не разглядел.

— А как выглядит?

— Ну, такой…

Минуту спустя Марк, убрав пистолет под куртку, выходит из арки под дождь. Проезжавшая мимо машина заглушает лай так и не успокоившегося Даура.

Усаживаясь в «бэху», Новопашин испытывает целую гамму чувств. Удивительно, что самое сильное из них — голод. Он не понимает, как можно думать об этом сейчас, но его мысли только о еде. Когда он ел в последний раз? Не помнит. Точно не сегодня. Кокаиновая диета. Требуется закинуть что-то в топку желудка. Все равно что. Подойдут любые калории. Марк вспоминает о небольшой грузинской кафешке неподалеку. Одно из многих в этом районе заведений с кавказской кухней. По выходным туда ходят обедать грузинские семьи с детьми и стариками, еда вкусная и недорогая, а официантки предупредительны, но неулыбчивы и строги, как княжны.

Одна только опасность — призраки. В первый раз Марка привела в это кафе Алька. Она через раз брала тут пиросмани, смеялась и говорила, что название блюда больше похоже на модный итальянский бренд. Ладно, у него пока есть чем отпугнуть призраков.

— Добрый вечер, — говорит Марк на входе официантке — грузинке лет тридцати пяти с красивым, но усталым лицом.

— Добрый вечер, — без улыбки кивает та, ждет, пока Марк сядет за ближайший свободный столик, и, подавая меню, предупреждает: — Мы скоро закрываемся.

— Хорошо, — кивает Марк и просит, не заглядывая в меню: — Мне, пожалуйста, хинкали — три штуки, чакапули с картофелем по-деревенски, боржоми. И ткемали.

Официантка уходит. Новопашин какое-то время разглядывает немногочисленных посетителей, потом достает телефон и набирает номер Кострова.

«Копы».

Воскресенье, поэтому непривычно безлюдно. Желающих зажечь немного. Кроме них троих, люди еще лишь за двумя столиками. За одним — два сержанта в форме. Малоразговорчивые, сосредоточенные на еде. Видно, что сразу после дежурства. Место, где по пятницам и субботам отжигают набравшие градусов посетители, пустынно, как поверхность Марса.

Забытое Марком за время, пока он не работал в органах, полутемное помещение. Массивная деревянная мебель, уравновешенная хрупкой барменшей за стойкой. Девушка выглядит анорексичкой, и Марку кажется, что многочисленный пирсинг на ее лице вот-вот перевесит, заставив барменшу воткнуться лицом в стойку.

Артемьев, которому девушка отмеряет водку в графин, что-то ей говорит. Барменша смеется, принимает деньги, отсчитывает сдачу, отвечает Артемьеву. Теперь уже смеется он. Кивает, забирает графин и рюмки, отходит к столику, за которым сидят Новопашин и Костров.

— Нашел Клееного? — успевает спросить Миха, пока к ним приближается Артемьев.

— Нет, — отвечает Марк. — Никого не было дома.

Они встречаются взглядами. Никогда не верь тому, кто кровоточит четвертый день и не подыхает, думает Марк про самого себя. Миха пожимает плечами, что-то хочет сказать, но Артемьев ставит на стол графин с водкой. Марк смотрит на бывшего коллегу.

— Сейчас нарубят бутербродов, мужики, — произносит Артемьев. — А пока давайте по одной так…

Миха разливает водку. Они поднимают рюмки, чокаются.

— Ну, поехали, — включает Гагарина Миха и опрокидывает в себя рюмку.

Собутыльники довольно крякают. Им хорошо, на осунувшихся лицах зажигаются улыбки усталых людей, которые весь день делали свою работу и теперь могут позволить себе немного расслабиться.

— В общем, нашелся этот «Субару-Форестер», — говорит Артемьев, доставая сигареты. — Не будем частить, да?.. Знаешь где? — спрашивает он у Марка. — На Кронверкском, где спалили кафе и завалили троих дагов… У нас сегодня вообще бандитский Петербург. Поджог и два мертвых узбека на «Треугольнике», Кронверкский, — Артемьев качает головой и выдыхает дым, который подхватывает кондиционер — невидимка и засасывает куда-то под потолок. — Хозяина этой долбаной кафехи найти никак не можем…

— А что в «субару»? — спрашивает Марк.

— Отрезанный палец Талгата Гамидова. Держали там, чтобы заводить машину. Вот так, да? Они бы еще вместе с ключами подвесили его на брелок. Ты оказался прав с этим биометрическим иммобилайзером… В багажнике машины — тайник, пустой. Вызвали кинолога с собакой. У собаки есть мнение, что там перевозили наркоту. Может быть, метадон, который как раз нашли у Гамидова на съемной хате.

Миха снова наливает.

— Олегыч! — перекрикивая музыку, зовет от стойки Артемьева барменша. — Забирай свои бутерброды!

— Иду, спасибо! — говорит пожилой опер.

Возвращается со «шлемками» — так на блатном жаргоне тут называют тарелки из нержавейки. От обычных администрация «Копов» отказалась после особо бурного празднования дня рождения одного омоновца. Тогда разошедшийся именинник треугольным осколком большого керамического блюда отправил двоих приглашенных на свой праздник в больницу — зашивать рваные раны. Отправил бы и больше, но его успели скрутить.

На тарелках — бутерброды с красной рыбой и с ветчиной.

— Сегодня гуляем! — шутит Костров.

Артемьев, Миха и Марк выпивают еще, закусывают.

— Тебя Люся, что ли, Олегычем зовет? — спрашивает Миха у Артемьева.

— А что?

— Да несексуально как-то, — пожимает плечами Костров.

— Бля, да она мне в дочери годится! — щурит глаза Артемьев. — Что, ей котиком меня называть?

— «Котик-котик, ты мой наркотик», — напевает немного поплывший Миха.

Артемьев переводит взгляд на Марка.

— Короче, вырисовывается у нас разборка между дагами из-за метадона. Одни завалили Гамидова и забрали мёд, другие — вычислили их, я так понимаю — по «субарику», и отомстили. Конец истории. Я так надеюсь, во всяком случае… — Артемьев молчит некоторое время. — Ну, посмотрим.

Марк видит, как из дверей с надписью «Для персонала» выходит хозяин заведения — Захар. Молодой, еще нет тридцати. В черной футболке с силуэтом маски, похожей на карнавальную (любит оперетту «Летучая мышь»?), на открытых руках — татуировки. Захар не нравится Новопашину, как может не нравиться человек, пьяным сбивший насмерть двух подростков и откупившийся от срока.

— Мне больше не наливай, — просит Марк, когда Миха берется за графин.

— Что так?

Марк не отвечает, кивая на лежащие на столе ключи от «бэхи». Костров морщится.

— Вызвоним тебе такси, — предлагает он. — С трезвым водителем.

— Не надо.

— Потом пожалеешь…

— Есть у меня знакомый федерал, — выпив, произносит Артемьев. — Я с ним разговаривал сегодня. Он сказал, что вся эта кодла у них в разработке. Метадон — только одно из направлений их деятельности. Заправляет некий Ильяс Хаметов. Вроде как он владеет легальным бизнесом, ну — все как обычно. Гамидов, у которого отрезали палец, — его племянник, — вновь закурив, опер говорит: — Съездим к Хаметову завтра, прощупаем.

У Марка перед глазами встает вчерашний офис Джонни И. Деппа, пугливый «пиджак» из «фокуса» с ведомственными номерами, оброненная кавказцем фраза про повисших на хвосте федералов. «Крот» на окладе у бандитов? Знает ли об этом знакомый Олегыча?

— Только странно, — говорит Артемьев. — Федерал сказал, что кафе на Кронверкском — точка Хаметова, без вопросов. Зачем он ее сжег тогда? Не вяжется что-то…

Миха, который внимает Артемьеву одним ухом, потому что обо всем этом в курсе, хмыкает и произносит:

— Зацените, какая девочка приятная.

— Мне до жены никак не добраться, пока она не спит, а ты про девочек тут… — говорит Артемьев.

Он даже не поворачивается, но Марк машинально смотрит, куда показывает Костров.

За один из столиков присаживаются двое. Только что вошли — отряхивают с курток капли. Парень садится первым и на какое-то время перестает закрывать спиной свою спутницу. Девушка и в самом деле симпатичная. Стройная, с немного асимметричными чертами и веселым, но чем-то озабоченным лицом и короткими темными волосами, торчащими из-под черной спортивной шапки.

Миха улыбается девушке без надежды, что она заметит его знаки внимания. Та машет рукой хозяину «Копов», Захар кивает и подходит к ней. Протягивает руку ее приятелю. Марк перестает на них смотреть, слушает вновь заговорившего Артемьева.

— Миха сказал, что вы с ним встречаетесь, я тоже решил приехать. Сейчас вот сижу и делюсь с тобой служебной информацией. И только потому, что хочу, чтобы ты понимал: подруга твоя — случайная жертва во всем этом наркозамесе, — Олегыч замолкает, потом продолжает: — Постарайся успокоиться. Живи дальше… А то выглядишь — краше в гроб кладут… Скорбь скорбью, а факты фактами. Посмотри правде в лицо, признай ее. Этим ты нисколько не оскорбишь память погибшей. Только так и можно выжить.

Постараться успокоиться? Снаружи он спокоен как булыжник. Но где-то глубоко внутри него полыхает пламя. Что будет, когда оно вырвется? Наверное, вселенский пожар…

Ему надо успеть во всем разобраться. Случайная жертва? Артемьев не имеет ни малейшего понятия про украденный ноутбук с видеокомпроматом. Про Мариинскую больницу.

Марк пытается свести концы с концами. Со стороны, наверное, кажется, что он заснул — прикрытые глаза, неподвижное лицо. Через какое-то время он возвращается в реальность.

— Давай допьем ужé,— говорит Артемьев Михе. — Да по домам, а то Марк совсем спит…

Костров разливает по последней.

— Марка, ты едешь?

Миха накидывает на плечи куртку, поднимается на ноги.

— На улице покурим, да, Олегыч? — спрашивает он у Артемьева.

— Ты в таком виде за руль садиться собрался?

— А что? — пожимает плечами Миха и пытается приобнять подошедшего к ним Захара. — Тоже бар потом открою.

Хозяин заведения легко уворачивается от объятий, внимательно разглядывает Марка, словно пытается оценить степень его опьянения. Марку это неприятно, он уже думает сказать Захару что-то резкое, но тот опережает его. Говорит:

— Марк, у меня к тебе дело. Есть время?

— Марка! Мы тебя на улице ждем! — машет рукой Костров и вслед за Артемьевым идет к выходу.

Марк смотрит на Захара. В его облике удивительным образом слеплены дружелюбие, веселье, суровость и что-то еще, до чего не докопаться с ходу. Как если людоеда нарядили бы в костюм Деда Мороза и отправили в детский сад водить хороводы с ребятней. Ощущения, что это волк в овечьей шкуре.

Новопашин не хочет иметь никаких дел с хозяином «Копов», не хочет с ним говорить, но сейчас задержаться и послушать его — меньшее из зол. Лучше, чем стоять и внимать трепу пьяного Кострова, пытаясь удержать внутри себя пламя.

— Что хотел? — спрашивает он у Захара.

За его спиной, хлопнув дверью, выходят на улицу Артемьев с Михой.

Ад, поджидающий за углом. Глубокий вражеский тыл. С таких неожиданных ракурсов предстает вдруг город, в котором он прожил всю жизнь.

Параноидальная нахлобучка в полный рост.

Голова гудит от вопросов. Очнулась ли брошенная у мусорных баков красотка-головорез, которую мечом вырубил Горец? И сколько их таких же ищет Жеку, бесшумно передвигаясь по темным переулкам? Как минимум еще одна. Жеке опять становится не по себе. Не слишком приятно ощущать себя зверем, на которого идет охота.

Не ждет ли у деда засада? Если пробили его адрес на Ленинском, то могли узнать и об этой квартире. От таких непривычных мыслей Жека чувствует себя прямо-таки шпионом. Но все лучше, чем убегающей от стрелков дичью. Об этом будет интересно рассказывать, когда все кончится. Если… Жека вспомнил накрытые полиэтиленом тела, которые выносили из сгоревшей кафешки на Кронверкском… Ставки существенно подросли.

Он припарковал машину на Рижском, за несколько кварталов от дедовского дома. Дождь, с переменным успехом моросивший весь день, превратился в настоящий ливень. Жека с сожалением вспомнил об оставленной дома кенгурухе с рекламой «Jack Daniels». У той был капюшон, хоть какая-то защита от припустившего дождя. Спрятав в карманы темно-серой куртки руки, Жека пошел вдоль проспекта.

Лужи на тротуарах, длинные, в пол-улицы, тени от редких фонарей, дождь, заглушающий шаги.

Уф! Наконец Старо-Петергофский, а с ним — вибрации живого города. Уличное освещение, общественный транспорт, люди, выходящие с пакетами из продуктовых магазинов.

Когда за ним закрылась дверь подъезда, Жека постоял немного, прислушиваясь к неверной тишине на верхних этажах. Все спокойно? Кажется, да. Вдыхая одинаковый для всех подъездов старых домов запах, он стал подниматься по лестнице с выбоинами на ступеньках от ног сотен и тысяч людей, ходивших по ним долгие годы. Лифт за железной дверью с прорезями, похожими на пулеметные амбразуры, Жека игнорировал еще с детства, когда однажды застрял в нем и просидел три часа, последний — ревя не переставая. У дверей в знакомую квартиру остановился, послушал, потом длинным ключом отпер замок. В квартире, похоже, все как обычно. На кухне что-то шипело, жарясь на плите. Из комнаты деда доносились тихие голоса.

Жека скинул перед дверью почти не промокшие «гриндерсы». Два раза стукнул в дверь и вошел в комнату, как в ледяную воду. Видеть в таком состоянии деда, который за всю жизнь ни разу не уходил на больничный, как стругать себе сердце рубанком — больно и хочется кричать.

В «трамвае», как дед сам называл свою узкую и длинную комнату, пахло лекарствами и свежей рисовой кашей на молоке. Жека подумал, что не отказался бы сейчас от тарелки такой. Горел стоявший в углу торшер. Свет от лампы падал на двух человек, сидящих на кровати. Дед Стас откинулся на прислоненную к стене подушку. Его старый друг и партнер по шахматным баталиям Вадим Дмитриевич устроился у изножья.

— О, Жека! — воскликнул, прерывая разговор, Вадим Дмитриевич. — Здорóво!

Дед Вадик, как звал его Жека, был крепким пенсионером, манерами похожим то на интеллигентного героя Сергея Юрского из «Республики ШКИД», то — на другого его персонажа, расхристанного деда Митяя из «Любовь и голуби». Жека временами думал, что дед Вадик страдает раздвоением личности — таким разным он бывал иногда. Дед Стас однажды рассказал Жеке, как еще по молодости Вадим Дмитриевич ухаживал за девушкой, работавшей нормировщицей в их аккумуляторном цехе. На Первое мая пригласил ее в театр, перед началом спектакля как человек зашел за ней домой. Заканчивающая прихорашиваться девушка попросила подождать десять минут. Пока она заканчивала наводить красоту, дед Вадик (а тогда просто Вадик) спустился во двор, где за вкопанным в землю столиком отмечали праздник незнакомые ему мужики. Когда нормировщица в новом платье и со свежей прической наконец вышла из дома, Вадик сидел за столиком изрядно пьяный.

— Да сходи без меня!.. — предложил он девушке. — Ик! А я тебя тут подожду!.. Почему одна? Подругу какую позови! Или садись уж с нами! Ик!..

Так что это был единственный раз в его жизни, когда дед Вадик посетил театр, да и то — только кассу, за несколько минут до начала пытаясь сдать билеты, чтобы угостить водкой новых приятелей. Спектакль, как он и сейчас помнил, назывался «Бронепоезд 14–69», а имя нормировщицы забыл.

— Дай пять!

Стараясь удивить Жеку, старик сжал его ладонь так сильно, как только мог.

— Чуть руку мне не сломал дед Вадик! — сказал Жека то, что хотел услышать приятель деда. — Сталюга!

— Ну так! — тот сделал горделивую гримасу. — Я же еще мощный дуб!

Бросив влажную куртку в кресло и оставшись в одной светло-голубой, словно застиранной, футболке с надписью: «Developer NYC», Жека повернулся к смотревшему на него деду Стасу. По худобе тот мог посоревноваться с узниками концлагерей — впалые щеки, выпирающие ключицы и проступающие из-под майки ребра. Поредевший ежик недавно мытых волос делал деда похожим на маленького ребенка. Жека вгляделся в его блеклые, с суженными от регулярных героиновых приходов зрачками глаза, рассмотрел в них искру узнавания, проговорил:

— Привет, дед, — и взял его за высохшую (а когда-то тяжелую, в мозолях и с заусенцами на пальцах, ударит — никакие бабки не отшепчут) руку.

— Привет, Жека, — произнес дед Стас.

— Как ты?

Дед Стас улыбнулся одними глазами, подернутыми дымкой.

— Да вроде сегодня ничего… — голос был слабым, а у глаз и рта собрались морщины.

— Смотрю, ты молодцом. Гостей принимаешь.

— Да вот, Ванька, черт, пришел. Предлагает выпить…

— Чего там пить, по полста молдавского коньячка! Для здоровья — самое оно! — оживился дед Вадик. — У меня дома открытый «черный аист» стоит! Внучара привез из Кишинева. Сбегать? Это же быстро! Эйн-цвей-дрей!

Жека улыбался, стараясь не обращать внимания на то, что дед назвал старого дружбана Ванькой. В последнее время он не всегда узнавал даже Жеку, так что сегодня у него хороший день.

— А где сиделка? — спросил Жека у деда Вадика.

— Сисястая эта? На кухне, с Ольгой треплется. Она Ильича покормила, хотела ему какую-то симфонию, что ли, поставить, да мы ее выгнали. Чего ей тут нас слушать, а нам — симфонию эту? Тили-тили, это мы не проходили… Вот у меня внучара рэпчик слушает, нормально там за житуху нашу читают… А я бы тоже лежал и болел, если об меня такими титьками терлись, — мечтательно закатил глаза дед Вадик, потом взглянул на друга. — В наше время, если бы какая-нибудь краля так оделась, ее дружинники в милицию быстро бы отправили и заперли там на пятнадцать суток. Мети улицы, лярва!.. Не знаю, как вы, парни молодые, с ума не сходите. Вот увидел такую и не поймешь, шалава она или на день рождения к подружке вырядилась. Мне Егорка, внучара-то мой, рассказывал. Пригласил ее на первое свидание, даже цветов не принес, то да се, а она ему все равно дала. А вроде приличная. Вот пацан и думает теперь, шкура она или просто он ей так понравился, до беспамятства. «Я ваша вся, сударь», бля… — дед Вадик не то засмеялся, не то закаркал, наставил на Жеку подрагивающий палец. — Я понимаю, почему ты еще не женился.

Жека усмехнулся, подумал и сказал:

— Я тут встретил одну… Может, женюсь.

— Молодец! На свадьбу-то нас с Ильичом пригласишь?

— Куда же без вас?

— Слышал, Ильич? Еще на свадьбе с тобой попляшем.

— Что за девушка? — спросил дед Стас. — Неужели умная?

— Куда нашему Жеке до умных, Ильич, — похлопал дед Вадик по руке друга. — Зато, наверное, красивая. Я же ругал его тогда, говорил: «У тебя голова соображает. Книжки читаешь. Иди в институт».

«Институт, ага», — подумал Жека и вспомнил, как еще школодрыгами его с Флюгером классная руководительница — Культура за какую-то мелкую шкоду заперла в кабинете и нещадно, куда попало, избила отобранным у Флюгера мешком из-под сменки. Она тяжело, со всхлипами дышала и приговаривала при этом: «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь…» А в мешке (дело было перед зимними каникулами) лежали хоккейные коньки, отбившие на всю жизнь у Жеки охоту к учебе.

— Так нет, он же у нас дворовый пацан, — продолжал сокрушаться дед Вадик. — Жека из ЖЭКа. Звезда гетто, мать твою… Как, кстати, мать?

Жека бросил на него косой взгляд и коротко покачал головой.

— Понятно, — вздохнул дед Вадик. — Паскудная девка она все-таки.

— Кто? — не понял дед Стас. — Жекина невеста? Так ты не торопись жениться-то, приглядись.

— Вот и я о том же, — подмигнул дед Вадик встающему Жеке. — Иди лучше эту за сиськи помацай. Не откажет небось работодателю? — и опять не то засмеялся, не то закаркал.

На уютной кухне витали запахи жарящегося мяса и заварного кофе, который на ночь глядя попивали устроившиеся у кухонного стола соседка тетя Оля и Света, третьекурсница Первого медицинского, — сиделка, которую дед Вадик назвал «сисястой». Не соврал, тесная блузка обтягивала груди четвертого размера. При этом фигура спортивная, светлые (ну, Света ведь) волосы заплетены в косу, лицо симпатичное, с редкими веснушками, голубыми глазами и пухлыми губами, которые, Жека как сейчас помнил, однажды пахли зеленым чаем с мелиссой.

— Я же говорила, Жека пришел, — кивнула, когда он зашел, Ольга. — Привет, бродяга.

— Привет, теть Оль. Привет, Света, — улыбнулся он женщинам.

— Кофе хочешь?

— Нет, спасибо, теть-Оль.

— Как делишки?

— Хорошишки. У вас как?

— Нормально, все по-старому.

— Где Евдокия Дементьевна? Опять в театре?

— Да, в Молодежке на «Касатке». Видел?.. Ну да, конечно. Где уж тебе время найти?.. Ладно, мальчишки-девчонки, пойду я пока позвоню.

«Тетя Оля» допила кофе, убавила огонь под сковородкой с мясом и вышла с кухни. Жека присел на ее место напротив Светы. Та смотрела на него.

— Деду вроде как получше?

— Да, но, знаешь, это временно, — ответила Света.

— Знаю, — кивнул Жека. — Неизвестно, что будет завтра. Как у него боли?

— Помогает… лекарство, — виновато, будто она по собственному желанию колола деду Стасу героин, сказала Света. — Только опять кончается.

— Я привез, — произнес Жека. — И деньги за твои смены.

— Спасибо.

— Тебе спасибо.

— Вадим Дмитриевич еще не ушел?

— Нет, пускай пообщаются. Давно он тут?

— Ну, с час где-то… Оля говорит, надо отвезти Станислава Ильича на консультацию в онкологию…

— Нет, не надо, — помотал головой Жека. — Они сказали еще в апреле, что дед полтора месяца протянет, не больше. Какая разница, что они сейчас пообещают? Еще полтора месяца?

— Извини.

— Ничего.

Жека подумал о том, как ему хорошо и уютно — торчать здесь, на коммунальной кухне. Слушать, как шипит мясо на старой газовой плите. Знать, что дед не чувствует боли, которую в панике транслируют в мозг погибающие клетки поджелудочной.

Забыть, что его могут искать люди, вооруженные «береттами».

Неловко только встречаться глазами со Светой, кидающей на него взгляды поверх кружки с кофе. Жека вспомнил, как однажды, заявившись слегка навеселе, он зажал девушку в ванной комнате, сразу притянул к себе и полез с поцелуями. Сначала Света молча пыталась вырваться, а потом приоткрыла мягкие губы и стала целоваться так, что у Жеки задымилось в штанах. Он прямо через ткань блузки расстегнул ее лифчик, запустил под блузку руки, стал мять бархатные на ощупь груди девушки («мацать», как сказал дед Вадик), добрался до затвердевших сосков, попытался справиться с «болтами» на ее джинсах. Непонятно, чем бы все закончилось, но тут в ванную постучали, и они отпрянули друг от друга. Привели себя в порядок и разбежались. Первой вышла Света и укрылась в комнате деда Стаса, а за ней Жека, не глядя на тех, кто там был или не был на кухне, сразу оделся и, не прощаясь с сиделкой, ушел на улицу. Вспомнив об этом утром, чуть не полыхнул со стыда. Рассказал об этом заехавшему на чаек Фью, тот ответил:

— Да чего ты паришься? Красивая? Так плати ей побольше за допопции…

Больше он не пытался приставать ни к Свете, ни к другим сиделкам (впрочем, те были не в его вкусе). Разговора о случившемся не начинал, так все и закончилось. Только иногда чувствовал смятение в ее обществе, ловя, как сейчас, вопросительные взгляды.

Жека подумал о встрече с Настей, посмотрел время на своем почти айфоне.

— Надо идти, — сказал он. — Давай я тебе все отдам.

Они встали, Жека зашел в комнату за курткой. Дед Вадик тоже собирался домой. Жека проводил его до двери. В темном коридоре передал Свете героин и деньги.

В окно «опеля» постучали. Жека, вздрогнув от неожиданности, увидел темный силуэт, незаметно возникший рядом с машиной. За ручку двери подергали, постучали снова. Приглядевшись, Жека потянулся, открыл дверь, и в салон ворвался влажный прохладный воздух, а затем на сиденье плюхнулась Настя. На ней была все та же куртка из коричневой кожи, а на голове — натянутая глубоко, по самые брови, спортивная черная шапка из тех, что с одинаковым успехом носят гопники и гламурные кисы. На Насте она смотрелась как на гопнике. Жека улыбнулся.

— Привет, — сказала девушка, тоже улыбнулась и ответила на поцелуй. Жека почувствовал дождевые капли на ее лице. — Ну и погодка. Хороший хозяин собаку из дома не выпустит… Что у тебя случилось?

— Считай, соскучился… — он взял ее руку в свою.

По мере того как Жека продвигался в своем рассказе, глаза Насти становились шире, а лицо принимало сосредоточенное выражение.

— Лихо! — произнесла она, когда Жека закончил свою историю про красотку-головореза.

— Я и говорил, тут все стало как-то совсем стремно, — Жека покачал головой. — Не уверен, что мне это по зубам.

— Ладно, — Настя взяла его за руку. — Ты не дергайся. Я уже позвонила кому надо. Думаю, найдутся серьезные люди, которые помогут.

— Серьезные, как этот? — Жека показал на установленный на углу Кирочной и Литейного билборд, с которого Брюс Уиллис со своим фирменным прищуром рекламировали кредиты от какого-то банка.

Казалось, прищур вот-вот превратится в знаменитую киноухмылку, что вызывало определенные сомнения в целесообразности получения кредита. Не сумеешь вовремя отдать — заявится к тебе коллектор с автоматом, босиком и в грязной белой майке и попросит вернуть должок, отправив прямиком в реанимацию.

— Вроде того, — ответила Настя. — Заводи.

Они проехали прямо, к Литейному мосту, на котором несколько лет назад арт-группа «Война» нарисовала краской огромный пенис, «эрегировавший» при ночной разводке прямо в окна Большого дома.

— Здесь направо, — сказала девушка. — Паркуйся у «Лампы».

Жека прижался к тротуару напротив салона «Волшебная лампа Аладдина», в ярко освещенной витрине которого (работает он еще, что ли?) красовались вычурные, в восточном стиле светильники.

— Нам туда, — Настя показала на светящуюся вывеску на первом этаже дома на другой стороне Захарьевской улицы, простым черным шрифтом по белому полю: «Cops International».

— Что это такое? — Жека посмотрел на Настю.

— Ну, что-то вроде бара или клуба по интересам, — ответила та.

— По интересам? Как свинг-клуб?

— Да. Только тут тусуются представители силовых структур — копы, «гайцы», фээсбэшники из Большого дома.

— Ментовской свинг-клуб? Или что?

— Не так у тебя все и плохо, раз ты дурака валяешь.

Жека посмотрел на оставленные на парковке с надписью: «Только для клиентов» машины. Ничего выдающегося, кроме одного «шеви»-лоурайдера из тех, на которых в фильмах ездят мексиканские наркоторговцы. Видно, что за тачкой особо не следили — автомобиль был по стекла заляпан грязью, на капоте и крыльях виднелись гигантские вмятины, будто о лоурайдер стучали гигантскими пасхальными яйцами.

Жека снова перевел взгляд на вывеску.

— И что, никто еще не кинул им в окно бутылку с «коктейлем Молотова»? — спросил Жека.

— Хочешь попробовать? — вопросом на вопрос ответила девушка и покачала головой. — Не советую. Сюда очень суровые ребята захаживают. Обязательно найдут, и даже трудно представить, что они сделают, если потревожишь их. Может, в лесу закопают. А может, впаяют терроризм и дадут пожизненный в «Черном дельфине». У них тут такое, знаешь, место, где все свои и нет косых взглядов, если ты зашел выпить в форме. Страна полицейских. Место встречи изменить нельзя.

— Откуда тебе известно про это… — Жека замолчал, подыскивая слова, — осиное гнездо?

Настя пожала плечами:

— Да как обычно. Одно время вела их бухгалтерию.

Жека кивнул и спросил:

— А хозяин, он тоже — коп?

— Бывший, — ответила Настя. — Уволили из органов, когда он пьяным сбил двух человек. Он нам и нужен, — девушка достала телефон, поискала номер и нажала кнопку вызова. — Алло, Захар, мы подъехали. Не выйдешь?.. А, ну хорошо, — и Жеке: — Пойдем.

— Туда? — кивнул Жека на вывеску «Cops International». — Может, лучше пообщаемся с ним на нейтральной территории? — спросил он, глядя, как в свете горящих фар «опеля» сыплются с неба колючие, как булавки, капли неумолимого дождя.

— Жека, ты заканчивай. Думаешь, среди копов нет приличных людей? «Улицы разбитых фонарей» не смотрел? Идем.

Они оказались на улице под неослабевающими осадками.

— Прямо Похьела, — сказала Настя.

— Ты что ругаешься?

— Это из «Калевалы», Страна мрака и тумана.

— А-а, как раз подходит. Похьела… — повторил Жека, словно пробуя слово на вкус, запомнил. — Ничего так…

Они перебежали проезжую часть и, потянув на себя стеклянную дверь, очутились в «Копах». Жека даже пожалел, что дверь открывается в другую сторону и нельзя войти, раскрыв ее пинком ноги. Спускаясь за Настей по короткой лестнице из трех ступенек, подумал, что в этот момент ему хотелось бы размахивать обоюдоострым мечом в одной руке и горящим факелом — в другой. И чтобы сзади его прикрывало несколько человек с осиновыми кольями.

Вопреки его ожиданиям, ничто внутри не напоминало вампирское логово, свадьбу полковника ГИБДД или выпускной курсантов Школы милиции. Интерьер обычного бара, декорированного без лишних пафоса и капиталовложений. Портрет Дзержинского над барной стойкой, выполненный в стиле Пикассо, — просто фишка, местный колорит. Барменша с пирсингованным лицом могла работать в «Mod», или в «Soul Kitchen», или еще в десятке подобных заведений. Небольшой танцпол для девочек из МВД пустовал, за диджейским пультом никого не было, музыка из больших колонок — не «Любэ» или корнелюковская тема из «Бандитского Петербурга», а (чудны дела твои, господи!) «Cinematica Orchestra». У входа на высокой табуретке — вышибала, борец сумо со славянскими чертами лица. Посетителей совсем немного, и это обнадеживало. Пара мордатых сержантов, за еще двумя столиками — люди в штатском. Жеке хотелось думать, что это нормальные обыватели, случайно забредшие сюда. МВД стоило выдать грант «Копам» или взять их на министерский баланс — «за создание человеческого облика работников силовых структур». Люди, пьющие двенадцатилетний «маккалан» или «ашентошен», полупустые бутылки из-под которых стояли на полке за барменшей, и отдыхающие под музыку, изданную на альтернативных английских лейблах, не обязательно должны быть ангелами, но уж точно не будут бесами — беспредельщиками и коррупционерами. Так, во всяком случае, задумано…

Жека вспомнил, как забирал из травмпункта Вилку. Тот едва шевелил разбитыми губами, а сломанная в двух местах и закатанная в гипс правая рука висела на повязке через шею. Отделал его полицейский патруль, который Вилка случайно подрезал на велосипеде. Двое в серых мундирах затолкали Вилку в машину с написанным на дверях телефоном доверия, отвезли в небольшой парк и затащили в заросли, где, матерясь, стали избивать. Когда Вилка от боли в руке на минуту потерял сознание, патрульные испугались, бросили его в кустах и сбежали. Придя в себя, Вилка выбрался к людям, где его подобрала проезжавшая мимо скорая. Свой велик, «Merida Matts», не из дешевых, он больше не видел. А поскольку дело происходило неподалеку отсюда, на Кутузовской набережной, то Жека не исключал варианта, что патрульные спрятались в «Копах», где им могли обеспечить алиби, и все такое. «Какой велосипедист? Мы, вообще, после дежурства. Посасываем тут «эрл грей» с домашними печенюшками и слушаем Бонобо. Что там за ерунду говорят про нас? Негодяи! Вот мы до них доберемся, всех пересажаем!»

Нереальное, как отпечатанная на 3D-принтере винтовка, место.

Жека с Настей присели за свободный стол. Жека решил, что если не смотреть по сторонам, то можно подумать, будто ты в каком-то нормальном месте рядом с обычными людьми. Он так и сделал. Устроившись спиной ко всем, слушал музыку и то смотрел на девушку, то разглядывал неровно оштукатуренную стену, где висели в рамках постеры с кадрами из фильмов про жандарма из Сан-Тропе.

Настя вдруг заулыбалась и замахала рукой кому-то за его спиной. Жека обернулся. К их столику приближался парень примерно его возраста или чуть постарше. Подтянутый, с разгильдяйскими — прямо художник, снявший берет, — кучерявыми черными волосами и с ощетинившимся трехдневной небритостью лицом. В футболке с летучей мышью, символом музыкального лейбла «Ninja Tune», в потертых джинсах и в ботинках «Red Wing», выглядевших так, словно прямо из обувного магазина в них направились на ближайший пустырь поиграть в футбол консервной банкой (два тайма по сорок пять минут и дополнительное время). От запястья до плеча правой руки парня была вытатуирована надпись, которую Жеке удалось прочитать в несколько заходов: «No hesitation, no delay». По левой руке сбегал колючий кельтский узор.

Жека снова удивился. Кекс, больше напоминавший великовозрастного студента, чем бывшего копа и владельца этого странного места, одновременно излучал и прятал за фасадом своего обаяния какие-то зловещие флюиды. Казалось, к тебе подошел человек с не вполне ясными намерениями, но с изрезанным застарелыми шрамами лицом и со спиленным обрезом в руках. Странно, что Настя эти флюиды не ощущала.

— Привет, Захар, — просто сказала она парню.

— Привет — привет, — Захар наклонился и поцеловал ее в щеку. Видимо, уколол щетиной, потому что Настя резко отпрянула. — Рад видеть тебя, Инсомниа… — он повернулся к Жеке и протянул ему руку, представился: — Захар.

— Евгений, — ответил на его рукопожатие Жека.

Инсомниа? Какого черта. Подумал он, но вслух ничего не сказал.

Захар присел за их столик, посмотрел на девушку долгим взглядом, который ту ничуть не смутил.

— Все как обычно, — констатировал Захар. — Летом — жарко, зимой — холодно, хоть и говорят, что глобальное потепление, ночью — темно, а ты, как всегда, красавица и выглядишь на двадцать пять…

— Купаюсь в крови девственниц, — пожала плечами Настя.

— Где ты их находишь? — помотал головой Захар. — Тут что-то другое. Может, ты просто ведьма? — предположил он.

Он посмотрел на Жеку и сказал ему, в секунду разрешив мучавший его вопрос:

— Мы одно время встречались с Настей. Она называла меня Сахарок, ну типа — сладкий Захар. Догадываешься, где сладкий? — он снова усмехнулся.

Жека смотрел ему в глаза, борясь с желанием отоварить хуком в челюсть.

— В первый раз в жизни мне захотелось жениться, — продолжал Захар. — И все из-за нее. «Женюсь, женюсь, какие могут быть игрушки…» Но она как кошка, гуляющая сама по себе. Смоталась в Европу. В Данию, да, Инсомниа? Или куда там? Разбила мне сердце. Звучит как мелодрама, но ведь так и было.

— Смотрю, ты все-таки купил клей и склеил осколки, — язвя, чтобы скрыть досаду, заметил Жека.

Он вспомнил, как полтора часа назад говорил деду Вадику, что появилась девушка, на которой бы он женился. Мысль, от которой сейчас стало вдвойне неприятно.

— Ха-ха! — опять рассмеялся Захар. — Хорошая шутка… Прошу прощения, что я такой негостеприимный. Что-нибудь хотите? Выпить, поесть? Хотя, — Захар достал телефон и взглянул на его экран, — почти десять. Кухня уже закрылась, могу предложить…

— Кофе, — перебила его Настя. — А то засну от такой музыки. Американо с молоком, если можно.

— Конечно, можно. Все так же кофеин на ночь, а, Инсомниа?.. А тебе, Евген? Ничего, что так фамильярно?

— Нормально… Мне ничего не надо, спасибо.

— А знаешь, почему Инсомниа? Потому что спать не давала. Сама-то напьется кофе. И лезла, ты понимаешь, не с разговорами. — Захар поднялся и направился к стойке.

Настя посмотрела на Жеку:

— Извини, я не предупредила, что у нас с Захаром были отношения.

Тот пожал плечами:

— Да ладно. У каждого найдутся окровавленные скелеты в погребе.

Девушка уперлась локтями в столешницу, сплела ладони и уткнулась в них подбородком. Нахмурилась.

— Слушай, я бы не приехала сюда, если бы не твои проблемы, — сказала она. — И я тоже не в восторге от Захара. Он же придурок.

— Спасибо, что помогаешь, — кивнул Жека. — И я не обиделся…

Захар вернулся с двумя большими чашками дымящегося кофе.

— Вот сахар, если надо, — положил он на стол несколько стиков, усмехнулся, мельком глянув на Настю. — Сахарок… Точно ничего не хочешь? — посмотрел он на Жеку.

Если только зарядить тебе в морду, подумал тот.

— Так что у вас случилось? — отпив свой кофе, спросил Захар. — Чем я могу помочь?

Жека с Настей переглянулись. Рассказывать, наверное, должен был Жека, да только слова застревали у него в горле. Поведать пускай и бывшему, но копу о своих криминальных заморочках — такое и в страшном сне не приснится.

— Да говорите уже кто-нибудь, — пожал плечами Захар.

— Не бойся, ему можно верить. — Рука Насти поймала Жекину ладонь. — Мы же за этим сюда и приехали.

Не отрывая взгляда от гримасы Луи де Фюнеса на стене, Жека проговорил:

— В общем, я угнал дорогую машину у одного человека, который оказался серьезней, чем я думал…

— Ясно. А вернуть тачку владельцу? Перевязать бантиком и поставить ночью под окнами?

— Считай, что машины больше нет, — ответил Жека. Он наконец решился. — И угнанный «лексус» — вершина айсберга. В его багажнике был труп…

Захар показал Марку на парочку, к которой он чуть раньше подсаживался за столик. Красивая девушка в спортивной шапке и сидящий спиной к ним парень.

— Моя бывшая, — пояснил хозяин «Копов». — И ее теперешний, — Захар чуть заметно усмехнулся и сказал себе под нос: — Интересно, есть у него клей?

— Клей? — не понял Марк.

— Не бери в голову, я так… У них проблемы. И ты бы мог им помочь. Думаю, дело как раз по твоей части. Понять, что все-таки происходит. Может, им понадобится защита. Заработаешь денег, поможешь людям — приоритеты расставляй сам.

— Нет, — Марк помотал головой и выставил перед собой руки, будто хотел оттолкнуть Захара. — У меня свои проблемы.

Лицо Захара поскучнело.

— Слышал, что у тебя убили девушку, — сказал он. — Сочувствую.

Его сожаления — эксгумация свежей могилы. Кокаин заставил отступить боль, водка смыла горе, как и странный нерастворимый осадок от совершенного им убийства. Но теперь все это вернулось, и Марк оцепенел, на секунду представив, как черви, бактерии или что-то там еще будут питаться… Алькой. Его замутило. Ощущая тошноту и легкое головокружение, он видел, как девушка в шапке смотрела на них с Захаром. Потом обернулся парень, пришедший в «Копов» вместе с ней.

Встреча на Эльбе.

Внук умирающего от рака старика в квартире его бабки. Как его зовут?.. Жека?

У Новопашина внезапно занемели язык с губами.

— Что у них? — поинтересовался Марк у хозяина «Копов».

— Да они, кажется, влипли по-серьезному. Там настоящий триллер. Я даже запутался, а он рассказывал вкратце, без подробностей. И, может быть, о чем-то умолчал. Труп в угнанном «лексусе», сгоревший автосервис, баба-киллер, «субарик» с отрезанной… рукой, что ли… или ногой… в салоне… Что так смотришь? Я бы и сам подумал, что они обдолбаны, да непохоже. Не Настюхин это стиль… Что, стало интересно? — спросил Захар у шагнувшего мимо него к столику Марка.

Из сухого бара, где сонно дудел джаз, они вышли на ночную промозглую улицу. Здесь все не прекращался дождь, было холодно, и отсутствовали свидетели. Марк, на угловатом лице которого играли отблески света от вывески «Копов», закурил. Жека переступил перед ним с ноги на ногу и спросил:

— Нам обязательно здесь все решать?

— Думаю, в твоих же интересах, чтобы было поменьше ушей, — пожал плечами Марк.

Жека вспомнил о Насте, оставшейся за столиком с Захаром. Успокойся, подумал он. Она сказала, что Захар ей не нравится.

— Это моя девушка, — произнес Жека. — Я ей доверяю.

— А я Захару — нет. Много ты ему рассказал?

Жека сделал шаг к стене дома, пытаясь укрыться от брызг воды, льющейся из водосточной трубы.

— Все, но без подробностей.

— А теперь расскажи мне — и с подробностями. И не торопись, пожалуйста. Ощути воскресенье, пока оно не кончилось.

Жека, раздражаясь, подумал, что химическая ирония не идет этому человеку, в глазах которого затаилось убийство… А ведь точно, воскресенье. Они стоят в центре города, устало готовящегося к новой трудовой неделе, к новостям, которые лучше бы и не слышать, к тромбам утренних и вечерних пробок, к эзотерике переполненного метро.

Жека говорил монотонно, как радиоточка на кухне. Про то, как работал на Аббаса. Про угон «лексуса», во время которого он врезал хозяину тачки по голове ножкой стула. Про труп в багажнике. Про то, каким настороженным и ожидающим неприятностей встретил его Аббас в своей кафешке в субботу. Про утренний звонок Гази. Про «субару» с иммобилайзером и отрезанным пальцем в бардачке. Про пожар в боксе Темира. Про трупы, которые выносили из шавермы на Кронверкском. Про красотку-головореза с пистолетом. В какой-то момент Жека подумал, что Марк с самого начала был прав. Лишние уши этой истории ни к чему.

Вот только что делают сейчас Настя с Захаром? Шутят? Разговаривают об общих знакомых? Вспоминают? Что вспоминают?.. Не думай об этом.

Марк достал из пачки еще одну сигарету и щелкнул зажигалкой.

— Выговорился? Стало лучше?

— Мне не лучше и не хуже, — усмехнулся Жека. — Мне — никак. Что скажешь, психолог?

— Нечего тут говорить, — Марк сделал еще одну затяжку и бросил сигарету на землю. Она по-змеиному зашипела, упав в лужу. — Надо делать… Поехали. Девушку свою будешь забирать?

— Куда поехали?

Марк не ответил. Спросил:

— У тебя есть знакомый программист? Или хакер какой-нибудь?.. Не знаю даже, кто и нужен.

— Зачем?

Не глядя на Жеку, Марк молча полез во внутренний карман куртки и вместе с водительскими правами достал Алькины очки — китайскую копию Just Cavalli.

Укутанный темнотой «БМВ» за перекрестком с Прожекторной, куда, вопреки названию, не доставали лучи уличных фонарей, казался опустевшей станцией «Мир», болтающейся на околоземной орбите перед тем, как рухнуть в Тихий океан. А Марк… Он был словно забытым всеми космонавтом, из последних сил сражающимся с призраками снаружи и фантомными болями внутри тела. Скафандр… Его скафандром был порошок, последняя дорожка которого осела на слизистой носа часа полтора назад. И нельзя было сказать, что она хорошо выполнила свою функцию. Даже призраков кокаиновая буря унесла в лимб лишь на час, а теперь они вернулись и кружили вокруг него, пронзительные, голодные и злые. То ли эффект привыкания, то ли его измученный организм требовал сна, невзирая на принятые стимуляторы. Сон обещал избавление хоть на короткое время. Но спать нельзя. Марк говорил Жеке и его подруге, что будет караулить их всю ночь, пока они… Пока они пытаются выполнить свою часть их договора — так, наверное, можно было это назвать.

Свет в салоне Марк не зажигал. Редко, как глаза умирающей от передоза рок-звезды, мигала зелеными огоньками включенная магнитола. Все те же тоскливо-гребаные гробовые «Portishead», игравшие в четверг, когда он не дождался Альку во дворе дома на Искровском.

Сейчас мертвая Алька была рядом. Не стояла возле его машины окровавленным призраком, как показывают в голливудских фильмах, а пряталась в странных, быстро распадающихся химических связях и коротких вспышках электричества в клетках его мозга. И недостаточно было закрыть глаза, чтобы перестать ее видеть. Требовалось что-то большее.

Трупы молчаливых друзей с надписью: «Lucky Strike», переполнявшие пепельницу. Крошки просыпанного первого номера, как листья в октябрьском парке где-нибудь в Гатчине. Тульский-токарев прятался под передним креслом — так, что его можно было достать в два движения, стоит только наклониться и протянуть руку. От густого сигаретного дыма и тяжело ворочающихся мыслей у Марка ломило затылок. В какой-то момент голова попросту отказалась думать. Новопашин просто сидел и наблюдал, как уже делал не раз, находясь в засаде. Это было привычно и правильно — отключить мозг и превратиться в наблюдателя с набором эмоций, как у объектива фотоаппарата. Следить за четырехэтажным домом, обнесенным решетчатым забором с установленными по периметру камерами. За жильцами, выходящими из подъезда на полуночную прогулку со своими собаками. За крайней, застекленной и подсвеченной изнутри лоджией квартиры-студии, где, Марк на это надеялся, ковался грозный топор компромата.

Месть — блюдо, которое лучше подавать холодным, но Марк и в жизни не любил остывшей еды. Если приходилось разогревать что-то вчерашнее в микроволновке, ел это без всякого удовольствия. Так и здесь. Лучше было бы выждать какое-то время, понаблюдать, но он не мог себе этого позволить. Отравленная кровь диктовала, что делать, давала свои объяснения, выстраивала сценарии. Ситуация с двойным убийством, в какой-то момент вроде бы прояснившаяся, вновь запуталась. Непонятным образом тут оказался замешан Жека со своим угоном и со своими работодателями с Кавказа. Сопоставив факты, пока его еще не отпустил приход, Марк понял, что «лексус» Жека угнал у Джонни И. А те две, которых он видел в офисе у Хаметова в полумультяшных прикидах и в кожаных куртках (Джонни И. назвал их Стальными Симпатиями), и сожгли кафе на Кронверкском. То, про которое говорил ему Артемьев. И убили находившихся в нем людей. Ну а Жека для чего-то был нужен Стальным Симпатиям, раз того не угрохали сразу в его же дворе. Вернее — не им, а Хаметову.

Но только как все эти разборки связаны с двойным убийством на Искровском?

Планы внутри планов, и вновь планы — уже внутри вторых планов. Стал ли он частью еще одного плана, согласившись на это… Как все-таки назвать?.. Партнерство?

Вон он, Жека. Вышел из дома, огляделся и направился к скрытой покрывалами теней «бэхе» Марка, держа что-то в руках. Новопашин выбрался из машины и потоптался, разминая затекшие ноги. Только сейчас он понял, что отсидел себе все, что можно. Побежавшие по икрам жгучие мурашки заставили его поморщиться. От воды поддувал холодный бодрящий ветер, будто включили гигантский вентилятор.

— Как дела у тебя? — приблизившись, спросил Жека.

— Да все нормально, — ответил Марк. — А у вас?

— Работа кипит… Вот, держи, это тебе, — Жека протянул Новопашину большую термокружку с нарисованными на ней пингвинами, которые хотели казаться смешными, но выглядели просто глупыми мудаками. — Кофе. Осторожно, горячий.

— Спасибо, — кивнул Марк, приоткрыл отверстие на крышке и отхлебнул. — Да, горячий. Хорошо. Спасибо, — сказал он еще раз. — Как там дед Стас? — спросил он, чтобы что-то спросить.

— Умирает, — внешне спокойно пожал плечами Жека.

Ему казалось неправильным нагружать своими эмоциями и проблемами того, кто три дня назад потерял близкого человека. Марк выглядел так, будто его заставили проглотить леску с рыболовными крючками, а теперь по сантиметру вытаскивали ее обратно.

— Я ему подвожу героин, чтобы он не мучался от болей, а сиделки делают внутривенные… Смотри, дождь кончился.

— Иди домой, — ответил Марк. — На всякий случай. Тебе лучше не околачиваться тут. Мало ли…

— А что будем делать? Завтра, — Жека вопросительно взглянул на Марка. — То есть уже сегодня.

Новопашин заглянул в салон машины, посмотрел на часы на приборной панели. Два часа, начало третьего. Повернулся к Жеке. Решение, которое только что пришло в голову, освеженную кофе и ночным воздухом, даже ему показалось выношенным и обдуманным.

— Ищем дага, на которого ты работал. Или узбеков со СТО. Кого-то, кто может рассказать о трупе из «лексуса». Ясно же, что тело в багажнике оказалось неслучайно. И все твои проблемы — из-за него.

Он промолчал о не такой уж и маленькой вероятности, что Джонни И. искал Жеку только из-за угнанной машины и разбитой головы. Все может быть.

— Узбеки, кто остался жив, разбежались после пожара. А Аббас… Он не брал трубку, а потом стал вне зоны действия сети. Как мы его найдем?

— Найдем, — ответил Марк, чувствуя, что его голосу не хватает уверенности. — Человек не иголка. Главное — знать, откуда начинать поиски.

— С «Треугольника»?

— Ну, видишь, — почти через силу улыбнулся Марк. — Из тебя бы, наверное, получился опер.

— Нет уж, спасибо, — помотал головой Жека. — Я лучше останусь тем, кто есть. Работа более творческая. И перспективы роста. Сегодня угоняешь «шкоду», завтра — вот такую, как у тебя, «бомбу», если это барахло заведется, послезавтра — «ягуар».

— А через неделю валяешься в канаве с проломленным затылком… Двигай домой. Утром начнем.

Жека заглянул в «бэху».

— Ты бы кресло хоть опустил, вздремнул. Сидишь, не сомкнув глаз. Тут все-таки охранники в доме есть, в камеры смотрят.

— Вот они и посмотрят, как тебе горло перережут. А потом моих бывших коллег вызовут.

— Что-то ты все какие-то мрачные перспективы мне рисуешь.

— А у тебя других нет, — серьезно ответил Марк. — С таким образом жизни… Быть гомосеком и не предохраняться — и то менее рисково.

— Пошел на хрен, — сказал ему Жека и направился к дому.

У огораживающего дом забора почувствовал, как ему в спину уперся взгляд, и вскинул правую руку с поднятым вверх средним пальцем. Обернулся, чтобы увидеть реакцию Марка, но тот смотрел не на него, а в другую сторону. Жека скользнул внимательными глазами в том направлении, но ничего не заметил. Поднес взятый у Насти ключ-«таблетку» к замку калитки, толкнул и оказался за забором. Шагая через двор, оглянулся еще раз. Пялился кто-то ему в спину, или все-таки показалось?

— Ты зачем с собой ноут привез? — спросила Настя у Андрюхи. — Я же сказала, что у меня есть.

— Знаешь, это все равно что чистить зубы чужой щеткой. Причем — обувной. Я только на своем буке и только Линукс мэйчу. Даже на работе. А вы лови`те вирусняки со своей виндой.

— Я давно заметила: все айтишники — такие снобы. Только одеваются не пойми как… А почему, кстати, ты Матроскин?

— Потому что ноутбук природу заменил, — ответил за недовольно запыхтевшего Андрея Жека.

— Онегин, — повернулся к Жеке его друг, — славный мой приятель, а что ты так раздухарился тут?.. Матроскин — потому что пухлый, веселый и люблю молоко, сметану и кошечек. Я, наверное, в прошлой жизни точно котэ был.

Бывший котэ — большой, в зеленых джинсах и попугаистой красной футболке со смайликом, не хватало только широкополой шляпы, как у Незнайки, — в оранжево-сером интерьере малометражной студии выглядел метеоритом, рухнувшим в арктическую пустыню.

— Хочешь, у меня с пол-литра кефира есть? — спросила Настя.

— Тащи, чего спрашиваешь? Или ты дразнишься? — подозрительно уставился на нее Андрей.

Настя отошла к холодильнику, достала из него початую картонную коробку с кефиром, вылила все ее содержимое в большую кружку.

— Может, лучше блинов нажаришь? — обернулся к девушке Матроскин.

— Ой! А я не умею! — призналась Настя.

— Почему я не удивлен? — будто сам себя спросил Матроскин. — А, ну да, — он кивнул на черно-белую фотокартину над кроватью — с обнаженной Настей и эрегированными членами по краям. — Обычно либо готовить умеют, либо в порнухе снимаются… Жека, надеюсь, хоть один из двух этих херов твой? Тот, что длиннее? Скажи, что ты его просто в черничное варенье обмакнул?.. И она все еще здесь висит?.. Странные вы… Ладно, давай кефир, и показывайте, что у вас тут.

У них был видеофайл. Матроскин перекинул его к себе на ноутбук и только тогда открыл. Из колонок ноута заиграло хриплое, некачественно записанное диско из восьмидесятых, на мониторе замелькало время от времени смазывающееся и теряющее резкость изображение. Ручная, как при съемках экшена, камера, явно непрофессиональная. А может быть — телефон. Только вряд ли кто-то бы дал снимать на телефон то, что они сейчас видели на мониторе.

Молодая девушка. Из-за обильного макияжа и не поймешь, красивая или нет. Смеется. Потом становится на колени и начинает делать минет мужику в возрасте. Тому не помешало бы присесть на диету или заняться спортом — голый, выдающийся вперед живот колыхается при встречных движениях мужчины бедрами, когда он грубо насаживает рот партнерши на свой стоящий колом, но, кажется, не такой уж большой член в телесного цвета презервативе. Девушке неудобно, ее лоб упирается в живот партнера. Мужчина поворачивается лицом к камере, делает манящий жест свободной рукой.

— Иди-ка к нам, — зовет он.

Его голос записан не очень хорошо, с искажениями от играющих из невидимых колонок «Bad Boys Blue», и, чтобы разобрать слова, нужно напрягать слух.

Камера приближается к занимающимся сексом людям. Опускается на уровень отсутствующей у мужчины талии. Десять или около того секунд орального секса крупным планом.

Камера смотрит вверх, заглядывает в лицо мужчине. Тот спрашивает у нее:

— Чего ждешь? Присоединяйся.

Камера движется взад-вперед вдоль члена, уходящего при наезде куда-то вниз, за кадр. Разрешение такое, что, когда объектив приближается и застывает на краткий миг, видны даже поры на дряблом животе и теряющие меланин лобковые волосы. Пару раз изображение ненадолго рассыпается на путающие цвета квадраты, потом собирается вновь.

— Сними очки! — говорит мужчина.

Происходит смена ракурса по головокружительной траектории петли Нестерова. Камера застывает на какой-то горизонтальной поверхности. Теперь видны все трое. Мужчина и две девушки, одна из которых — длинноволосая блондинка в полуспущенных джинсах и с сосками обнаженной груди, заклеенными крест-накрест белым пластырем или чем-то похожим.

Жека посмотрел на Матроскина. Тот пялился на монитор с отвисшей челюстью и с испачканным в кефире ртом. Заметив Жекин взгляд, остановил видео.

— Нельзя мне такое долго смотреть. У меня секса не было со времен динозавров. Встает на рекламу колготок… Я уже подумал, вы позвали меня отредактировать ваше домашнее порно. А тут такое…

— Отредактировать порно? — засмеялась из-за его спины Настя. — Вот ты даешь! В ночь с воскресенья на понедельник?

— Да я уже не помню, когда в последний раз спал восемь часов… Я правильно понял, что этот толстопузый…

— Правильно. По телику его видишь постоянно, — сказал Жека.

— Дедок жжет! У него же внуки, наверное, есть, а он тут хардкор мочит! — покачал головой Матроскин, но, казалось, его больше интересует другое. — А что за очки, которыми это записали?

Жека положил на стол перед Андрюхой китайскую копию солнцезащитных «хамелеонов» Just Cavalli с золотистыми стеклами, которую передал ему Марк. Матроскин осторожно, как ребенка, взял очки в обе руки.

— Да ни хера ж!.. — сказал он, разглядывая их. — А ведь не скажешь…

Он надел очки, повернулся к Жеке и Насте, и те засмеялись в один голос. В очках с большими стеклами на своем круглом лице он выглядел стопроцентным сутенером: «Слышь, девочка не нужна?»

— Вот так, — покачал головой Матроскин. — «Гугл Прожект Гласс», дополненная реальность, тесты, реклама, ценник от фонаря обещали — и все прояичили. А хитрые китайцы придумали, а что не придумали — спи… ой, Настя, извини… украли и толкают на «Али», наверное — за копейки… Что это за операционка такая недоебанная? И где тут управление, интересно? — Матроскин поелозил пальцами правой руки по дужке очков. — Ага…

Он уставился на Жеку:

— Улыбнитесь, вас снимает скрытая камера… Себе «фак» показывай, понял?.. Круто. Прямо киберпанк. Будущее наступило. Где мои звездолет и бластер?.. Ладно, заткнусь-ка я лучше и делом займусь.

— Вот именно. Давай ужé.

— Так, еще раз, — Андрюха оглядел Жеку и Настю. — Что надо сделать?

— Выложить в сеть вирусный ролик с компроматом.

— Какой? Этот? Да кому это интересно? Ничего особенного тут, по-моему, нет, — не снимая очков, Андрюха пощелкал по полосе прокрутки. — Ну так… Еще и ракурс такой, как на кастинге Пьера Вудмана… — Он отвернулся от экрана ноутбука, посмотрел на Жеку и Настю, пожал плечами. — Кого этим удивишь сейчас? Тем более его уже вроде как убрали со всех ответственных постов, скоро на пенсию отправят. С таким видео проще попытаться у этого типа выбить денег. Мол, плати, сволочь, а не то журналюгам по кусочкам скормлю… Может быть, даже заплатит. А потом тебя найдут утонувшим в собственной ванной… Но раскрутить его в сети — что-то я сомневаюсь.

Жека неуверенно произнес:

— Человек, который передал нам очки, сказал, что файлов целая куча. Может, что-то есть поинтересней.

— Если они не невидимые, то где эти файлы? — спросил Андрюха. — Я не нахожу.

Придерживая дужку очков, он ерзал по ней пальцами.

— Да тут памяти не хватит на кучу роликов. Всего-то… Н-да, пожмотничали, конечно, китаезы… Если ролики и были, то их куда-то слили. Вот только куда, а?

Матроскин замолчал, засопел. Было только видно, как за стеклами очков его глаза бегают, как у спящего в фазе быстрого сна. Выглядело это не то чтобы очень уж приятно.

— Вот они… — произнес Андрей спустя минуту или две, во время которых Жека с Настей смотрели на него.

— Нашел? — спросил Жека.

— Пока только следы, — помотал головой Матроскин.

Настя хмыкнула и спросила:

— И куда ведут эти твои следы?

— А они не мои… В дропбокс.

— Куда? — не поняв, переспросил Жека.

— В облако. Тут клиент установлен… Погодите, не отвлекайте… Черт, мауса бы подключить к этим очкам, а то неудобно, для китайских кривулек все заточено. — Матроскин интенсивнее задвигал пальцами по дужке очков. — Я прямо как скрипач… Управление, конечно, жопяное.

Жека посмотрел на Настю:

— Может, кофе сварить? — спросил он.

— Я сварю, — сказала та.

— Конечно, свари, а то стоите над душой, — закивал Матроскин. — Займитесь пока чем-нибудь… Если хотите, — он подмигнул девушке и с наигранной плотоядностью облизнулся, — могу поснимать вас…

— А одновременно дрочить сможешь? — поинтересовалась Настя.

— Вот вы какие… — даже обиделся Андрюха. — Не знал.

Настя с Жекой отошли к нише, в которой, как ребенок, за шторой пряталась кухня: стол, плита, навесные шкафчики. Жека устроился у вытяжки и смотрел, как Настя засыпает кофе в кофеварку.

— Наша охрана, интересно, там не спит?

— Свари, кстати, на Марка, отнесу ему, — попросил Жека. — Чтоб уж наверняка.

Не поворачивая головы, Настя кивнула и произнесла.

— Не понимаю, зачем мы этим занимаемся.

Из-за того, что она говорила негромко и в сторону от Жеки, казалось, что она просто размышляет вслух.

— Ты про кофе?

— Это тоже. Половина третьего утра, мне завтра на работу.

— Может, отпуск возьмешь?.. Я так договорился с Марком. Мы выкладываем в сеть файлы, которые есть в памяти очков. Сам он не может это сделать, не умеет. А потом он помогает разобраться с моими проблемами.

Кофе булькал в кофеварке, распространяя по квартире приятный, но абсолютно неуместный в этот час аромат.

— А не добавят ли нам проблем эти файлы? Ты говорил, что подругу Марка убили из-за компромата.

Жека приблизился к девушке, дотронулся до ее запястья.

— Боишься? — спросил он, смотря ей в глаза. — Хочешь, чтобы мы с Андрюхой ушли?

Матроскин, будто только и ждавший, когда о нем вспомнят, громко произнес:

— Нашел! Шестнадцать «авишек» в дропбоксе! Под разными номерами. Думаю, они, — он посмотрел на Жеку с Настей. — Выгружаю и занимаюсь ими? Пытаюсь найти что-то, что можно раскрутить в сети?

— Конечно! — сказала, опередив Жеку, Настя.

Андрей повернулся к ноутбуку и застучал по клавишам.

— Как там кофе? — не отрываясь от монитора, поинтересовался он.

— Сейчас будет, — ответила Настя и — тише — Жеке: — Боюсь, конечно. Только помнишь, мы сидели на террасе в «Mode», и я рассказывала про Амстердам? Когда одни люди предают других? Мне кажется, я не такая… Как бы там ни вышло, будем разбираться со всем вместе, а потом посмотрим…

Жека приобнял девушку за талию, а она достала три чашки, налила в них кофе, остатки вылила в термокружку, вытащив ее из навесного шкафчика, потом накрыла плотной крышкой.

— Андрюха, кофе готов! — позвал друга Жека. — Оторви задницу от компьютера и вали сюда!

— Айн момент! — ответил Матроскин.

Они стояли втроем возле стола и молча пили некрепкий кофе с молоком. Это напоминало какой-то непонятный ритуал. Звуковым сопровождением из колонок ноута играла странная музыка — смесь некачественных пиратских копий мейнстрима и треков «Dead Can Dance» с восточным оттенком, создающих атмосферу арабской сказки. Казалось, что на рассвете из окна можно будет увидеть барханы и караван верблюдов. Волшебство или это просто поздний час сказывался на Жекиных мозгах? Пройтись подышать воздухом. Жека потряс головой, допил кофе, взял термокружку.

— Я скоро, — сказал он Насте.

— Нет, ты уж погуляй часок, — встрял Матроскин. — Сейчас денюжку на мороженку дам.

— Иди лучше в лесу приберись, — ответил Жека и толкнул Андрюху в плечо так, что у того чуть не расплескался кофе.

— Эй, осторожней!

— Ключи возьми. На тумбочке у дверей, — сказала Настя.

Допив кофе, Матроскин вернулся к своему ноуту. Настя встала у него за спиной.

— Большой объем, долго грузится, — пожаловался Андрей. — Пока только пара файлов готова.

— Посмотрим? — предложила девушка.

Двойной щелчок «мышью» по пиктограмме как двойной виски в баре. Короткое ожидание — и тебя поглощает мир, мало связанный с реальностью.

Окно, раскрытое самым новым видеокодеком самой свежей версии (у таких, как Матроскин, с этим все строго), сначала было темным, потом изображение налилось расплывчатым цветом. Опоздавшая резкость появилась самой последней.

На экране мелькнуло бледное мужское лицо. Настя успела разглядеть небритые подбородок и впалые щеки. Судорожно выдохнула воздух из ставших вдруг тесными легких.

— Ну да, качество дрянное, — прокомментировал ее вздох Андрей. — А кто это там такой важненький?..

Настя ничего не ответила, не отрываясь от видео. Только пальцы вцепились в спинку кресла, за которым она стояла.

С Крестовского острова до заправки под Сортировочным мостом — путь не ближний, больше двадцати длинных городских километров, но ночь с воскресенья на понедельник стирала привычные расстояния. Без вечных пробок на Петроградской стороне получилось быстро. Может, рекорда Марк и не установил, но надеялся, что за время его отсутствия к Жеке и его подруге не нагрянут Стальные Симпатии или кто еще похуже.

Призраки, которых нужно было отпугнуть тем, чего у него больше не было. Тяжелые, как куски мутного льда, падающие в оттепель с крыш, мысли. Расходящиеся спирали несфокусированных версий.

Метадон. Угнанный «Субару-Форестер», который потом бросили в промышленном районе. Для чего-то попросили Жеку перегнать его на «Красный треугольник». Убитые племянник Джонни И. и Алька. Крокодиловые с сожженными венами сказали, что видели, как после убийства в «субару» сел кавказец. «Разборка из-за метадона», — предположил Артемьев. Алька — случайная жертва. Но…

Слишком быстро приехал его единственный друг Миха Костров на место преступления.

Изрубленное пожарным топором в кашу Алькино лицо. И человек, вошедший внутрь периметра по полицейскому удостоверению.

Клееный, вскрывший квартиру Марка и забравший Алькин ноутбук, на котором никогда не было записанных в «Красной Клетке» файлов. Костров, по словам вора, прижавший того по каким-то старым делишкам и заставивший совершить кражу со взломом. А когда Миха узнал, что Марк вышел на Клееного, то позвонил ему и велел на время скрыться. Новопашин вспомнил, как, обыскав труп вора, нашел телефон и просмотрел список входящих. Миха (его номер у Клееного значился как «Мусор») был последним звонившим. И позвонил он ровно через минуту после того (Марк сверил с входящими на своей трубке), как слил Новопашину адрес домушника. Этой минуты чуть позже Клееному не хватило, чтобы не столкнуться с Марком в подъезде его построенного пленными немцами «коттеджа».

Марк не подавал вида и не брал в оборот Кострова, потому что пока не во всем разобрался, не все понимал. Для чего Миха взял в руки топор? И кто его нанял для кражи ноута?

Когда детали головоломки встанут на свои места, Марк станет лить чужую кровь как лимонад.

Повторяя про себя эту фразу, он заехал под Сортировочный мост. На заправке рядом с кафе стояла кое-как припаркованная «Субару-Импреза».

Режущий глаза синтетический свет серийным убийцей расправлялся с ночью. И не подумаешь, что сейчас половина четвертого. Время, самой природой предназначенное только для сна. Но кое-кто явно шел против природы. Например, Дарджилинг, который, кажется, скоро пустит корни за одним из столиков в «24 часа».

Глаза наркоторговца оторвались от планшета и пронзительно уставились на вошедшего Марка. На лице проступило удивление. Он сделал движение, перелистывая страницу сенсорного экрана.

— Если ты за…

— Да, — перебил его Марк, присаживаясь к столу. — Еще два грамма. Скидки не полагается?

— Коп, спрашивающий скидку на кокс, — символ наступившего апокалипсиса, — покачал головой Дарджилинг. — Я, конечно, не твоя мама, но не пора ли тебе завязать с этим дерьмом, а? «Реквием по мечте» смотрел ведь?.. Что у тебя за марафон? Медовый месяц с кокаином? Ты же так скоро будешь дороги с диагональ этого планшета раскладывать. Или ты с Алькой поссорился?

— Это твой способ вести бизнес? — поинтересовался Марк. — Гнать клиентов? — а потом без перехода добавил: — Убили Альку.

Он не хотел, но прозвучало это как-то сентиментально и не хуже, чем в киноклассике: «Убили Петруху, Павел Артемьич. Зарезал Абдулла».

— Как убили? Кто?

Марк не понял, просто любопытство это или попытка светского трепа, завернутого в неискреннее сочувствие. Покачал головой.

— Не хочу об этом говорить… Скажи мне лучше вот что. Метадон. Кто заправляет его поставками в городе?

Дарджилинг удивленно приподнял брови, рукой, вокруг запястья которой была намотана хипповская фенечка из разноцветных ниток, потер колючую щеку.

— Тебе зачем?

Марк не ответил. Дарджилинг помолчал, поводил пальцем по экрану планшета, словно переадресовал вопрос Марка Google, и сказал:

— Его везут из Голландии через Киргизию. У них там действует программа по замещению героина метадоном. Смешные эти кочевники. Европа давно отказалась на хрен от этого, дотумкали своими чайниками, что метадон — легальная гарантированная смерть. Опиат из лабораторий, копеечный заменитель гарика, с которого невозможно соскочить. Врач подсаживает наркошу на медок — и все: тот только дозу повышает, пока штиблеты не отстегнет. Это вроде инсулина. Корпоративная фармакология. Вот про что «Трафик» надо снимать. А джигиты киргизские решили учиться на собственных ошибках, начали свою тему. Понятно, что программу пролоббировали, кому это выгодно. Ну и сам знаешь, когда государство закупает наркотики, всегда найдутся дыры для их утечки. Тут и подсуетились черные… Нет, конечно, кое-кто в городе варит мясо, но это так, для себя — больше как хобби. Да и грязи в уличном метадоне… А главное — кавказцы конкурентов гасят, лабы громят. Так что городской рынок держат даги. Куда только антимонопольный комитет смотрит, а? Сема говорил, у них там сейчас начались разборки, какой-то передел, что ли — я не особо в курсе. Нескольких человек вальнули. Какого-то родственника у самого их главного.

— Кто?

— Да какие-нибудь другие горцы, сам не знаешь, как у них?

Скрипнула дверь в туалет, откуда вышел помощник Дарджилинга. Марк только сейчас понял, что не обратил внимания на его отсутствие на всегдашнем месте. Новопашин впервые видел Сему в полный рост, не скрытого стойкой. Он удивился. Как-то не вязались у него в голове человек с внешностью солиста группы «Лесоповал», футболка «Спаси и сохрани моих родителей», кожаные штаны цвета запекшейся крови и ботинки-«диггеры».

Сема взглянул на Марка, кивнул ему и прошел на свое привычное место — к расфасованному товару, кружке с чифиром и упрятанному, но так, что его можно за полсекунды выхватить и начать стрелять, стволу. Дверь туалета снова скрипнула, и на свет ярких дневных ламп появилась молодая, худая, но красивая девушка. Длинные волосы, большие светлые глаза и чистая кожа лица. Одета по-модному, только узкие с прорехами джинсы, заправленные в сапоги, испачканы на коленях. Не глядя на Марка и Дарджилинга, девушка подошла к Семе, получила от него дозу, потом молча вышла из кафе. Посмотрев, как она садится в «импрезу», барыга усмехнулся и пояснил Новопашину:

— Загуляла девчонка, папа лишил карманных денег, а та разнюхаться хочет. Сема ей так и объяснил, что все возможно. Притом что убыли ни для кого не будет.

«Субару» завелась и стартанула с места.

— Ладно, мне пора, — сказал Марк, достал из кармана деньги, отсчитал нужную сумму.

Протянул Дарджилингу.

— Сема, — забрав деньги, повернулся тот к стойке. — Два! И давай кофейку замутим! Утро уже!

— Тебе в постель подать? — поинтересовался Сема.

— Шутник. Может, еще и минет в довесок предложишь?

— Раньше надо было думать, — заулыбался Сема, показывая почерневшие от чифира зубы.

— Да я не хотел тебе мешать. Как хоть девочка? Умелая?

— Щепка-то? Пятьсот восемьдесят пятой пробы, у меня прямо черная луна в глазах взошла. Я же сначала дал ей вдолбить… Да они сейчас все умелые. «Дом-2» с семи лет смотрят, порнуху — с восьми, в десять — трахаться начинают. Что им лишний член отсосать? Эх, пионерской организации на них нет! — с искренней, ненаигранной горечью произнес Сема, отдавая подошедшему к стойке Марку кокаин. — Помню, у нас всех курильщиков, которые за школой курили, на сборах отрядов склоняли, «неуд» за поведение в четверти — гарантирован. А теперь… — Сема покачал головой. — Вызывают родителей в школу, а они учителям морды бьют. Беспредел, бля, как на черной зоне…

Что еще говорил Сема, Марк не слышал. Его мир сузился до двух граммов кокаина, лежащих сейчас в его кармане.

Пятнадцать минут спустя Марк сбросил на пустой набережной скорость, достал телефон. «Реквием по мечте», значит?.. Очень может быть, что терминал под мостом — «красный», крышуемый местным отделением, но попытаться стоило. Не ждать же, пока их всех прикончит эмбофилия. Он набрал «004», услышал, как робот предупредил его, что все звонки записываются, дождался ответа оператора и сдал Дарджилинга.

Это казалось Жеке какой-то приторной романтической комедией — двое парней о чем-то тихо, чтобы не разбудить спящую девушку, шепчутся у компьютера, поминутно оглядываясь на нее. Настя лежала прямо в одежде, отвернувшись к стене и мерно посапывая. У Жеки, отчаянно завидовавшему ее уютному сну, слипались глаза. Заряд адреналина иссяк, кофеин не вставлял, очередная чашка кофе только вызывала тошноту. Хорошо, что они закончили, и Андрюха вроде как собирался отчаливать.

— Время очень удачное для вируса, — сказал Матроскин, — вы как специально выбрали… А мне вот через три часа на работе уже надо быть… Утром все полезут в интернет, а там — хоп! — ссылки на видеоролик «Батюшка меряется хуями со смертными грехами». Сам видос в рутюбовском топе, я тут кликер для этого состряпал. Только пока бот включен, за Настюхиным компом работать нельзя. Не паникуй, если что. Просто отключай прогу. Вот так. Еще я наводку кинул на один сайт — «Friendsoffriends». Там у меня рейтинг сытный, так что люди отметятся с роликом и перепостят. Ну а потом, уже с работы, кину ссылку на новостные порталы, если эти долбоны-ньюсмейкеры все проспят. И — скандал с РПЦ готов. Гореть им и нам в геенне огненной.

— Это только один ролик? — уточнил Жека.

— Да, — усмехнулся Матроскин. — Остальные, если что — за деньги. Так и передай своему знакомому. Без обид. Мне тоже хочется сладко спать и сытно кушать… Могу очки в счет оплаты принять. Ладно, отчаливаю… Я, кстати, следы замел, так что отследить отправителя ролика они не смогут. А захотят, по-любому…

— Куда сейчас?

— До «Петроградки» тачку поймаю, там «Макдак», у них сейчас игрушки к жратве дают. И вай-фай бесплатный… Посижу в нете, заточу пару чикенбургеров и поеду на работу. Есть хочется как свину. Сам Иисус хрен накормил бы своими хлебами… Ну, я поехал.

— Может, тебя подбросить?

Кажется, больше всего на свете Жеке хотелось сейчас, чтобы Андрюха отказался. Тот будто прочитал его мысли.

— Подбросить? Если только к потолку, и чтобы потом поймал… Я уж сам как-нибудь, спасибо.

Закрыв дверь за товарищем, Жека несколько секунд постоял, глядя на спящую девушку. Инсомниа? Присоединиться к ней и захрючить пару часов? Во сколько, интересно, она встает на работу? И завела ли будильник, неожиданно уснув, пока он варил очередную порцию кофе себе и Матросу?

Жека стянул с себя футболку, джинсы и прилег на кровать. Подальше от Насти, чтобы не потревожить ее. Отросшая щетина заскребла по наволочке словно… Словно…

Жека закрыл глаза и мгновенно провалился в сон без сновидений.

Понедельник наехал на Жеку груженым КамАЗом. Тот поморщился во сне, как от боли в сведенной судорогой мышце, и заморгал, проснувшись. Сел на постели, огляделся — рядом никого не было, но из душа доносились звуки льющейся воды и — вот чудеса! — пения. Ему бы поймать такого бодрячка, подумал Жека, щурясь глазами, которые будто засыпали песком. Где найти силы, чтобы пережить этот день? Что еще такое съесть, чтобы не чувствовать себя полудохлым зомби? Посидев немного, откинул шерстяное солдатское одеяло, заправленное в синий пододеяльник с оранжевыми хвостатыми кометами, и встал. Несколько секунд, замерев, смотрел на провокационную черно-белую картину над изголовьем. Потом замерз от холодного октябрьского воздуха, врывающегося в комнату через приоткрытую дверь в лоджию, и стал одеваться.

— Чего кряхтишь как дед старый? — спросила Настя, вышедшая из ванной завернутой в банное полотенце.

— Разве? — искренне удивился Жека. — Кряхчу?.. А по тебе, кстати, и незаметно, что ты отрывалась все выходные и мало спала этой ночью.

— Это у тебя называется отрывалась? Ты точно дедушка старенький… Шучу-шучу, — засмеялась девушка. — Иди в душ, я пока высушу волосы и кофе сварю.

— А чем вытираться?

Настя тронула узел полотенца, оно упало на пол, оставив девушку обнаженной. Она подцепила его ногой и, цинично сверкнув пилоткой, швырнула полотенце прямо в руки Жеке.

Когда он вернулся, приободрившись от прохладной воды, Настя нависала над компьютером в одних трусиках и в белой офисной рубашке.

— Прогноз погоды смотрю… Кофе готов, — обернулась она к Жеке. — Если хочешь, в холодильнике — плавленый сыр и ветчина. Правда, хлеб кончился… Я сейчас, только письмо отправлю.

Они намазывали сыр на ветчину, сворачивали в аккуратные рулетики и клали в рот на язык. Запивали эти «антипасти», как их назвала Настя, черным кофе, к которому так и не купили молока. Средства для мытья посуды тоже было на самом дне. Но ни Жеку, ни Настю это не волновало.

Настя не говорила, что «хватит, прическу мне испортишь, я опоздаю на работу», а сразу засмеялась и стала отвечать на Жекины поцелуи.

— Блин, какой же ты колючий, — успела прошептать она в паузе между ними.

— Ты, между прочим, там тоже, — ответил Жека, спускаясь ниже, стаскивая с девушки трусики и трогая губами ее внизу.

— Значит, мы квиты… А-а-у-а-ай!..

Она обхватила ногами голову Жеки и стонала, откликаясь на его ласки. Потом она оказалась на постели в позе кошки, и ее прикосновения и стоны с занятым ртом действовали на Жеку виагрой. Он развернул девушку и вошел в нее, узкую и влажную. Температура их секса стремилась к градусу возгорания, и он почти боялся, что они сейчас вспыхнут как кусок бересты, для верности облитой файерстартером. Жека смотрел в стекленеющие глаза девушки, потом скользил взглядом вниз по Настиному телу, к находящейся в пределах видимости точке коннекта, сжимал руками ее ягодицы, помогая ей двигаться.

В кармане лежащих на полу у кровати Жекиных джинсов зазвонил полуайфон. Они не обращали на него внимания, и, понадрывавшись стремной мелодией, похожей на ламбаду (откуда она такая взялась, Жека не знал), смартфон обиженно смолк.

Теперь уже Жека, дав девушке кончить, опрокинул Настю на спину, продолжил еще с минуту, а потом стал расплескиваться прямо в нее. Маленькая смерть. Странное чувство пустоты внутри.

Он опустился на постель рядом с Настей, которая лежала неподвижно, как брошенная кукла.

— Как думаешь, — спросил у нее Жека, — обогатили мы мир этим крэйзи-трахом?

— Не знаю, — ответила Настя, открыв глаза. — Но внутри у меня нет живого места после такой утренней зарядки, — она пихнула Жеку локтем и засмеялась. — Жеребец, твою мать.

— Порноромантика, — прокомментировал «жеребец». — У тебя счастливый вид. Как будто ты влюблена.

— Влюблена, — согласилась Настя и погладила его плечо. — В «кампари» с грейпфрутовым соком.

Она взглянула на часы:

— Черт, на работу надо собираться. И быстро!

Настя встала. Пока она шла в ванную, из нее вязко капала сперма. Закрылась дверь, зашумела пущенная вода.

Жека потянулся. Вчерашние неприятности и усталость сгорели во вспышке оргазма. Жизнь продолжается. И прав всегда тот, кто лежит с женщиной в постели.

Он снова улыбнулся, еще не зная в тот момент, что это был их последний секс.

Начинаешь торопиться — начинаешь опаздывать еще больше. И пока опаздывающая Настя, сидя перед зеркалом, накидывала на лицо легкий макияж, Жека поднял с пола айфон, посмотрел пропущенные и обнаружил в них Марка, с которым они ночью обменялись номерами. Жека перенабрал его.

— Я звонил, — не тратя время на приветствия, сказал Марк.

— Видел, не мог взять, — так же кратко ответил Жека.

— Как там наши дела?

— Сейчас выйду, все обсудим, — Жека повернулся к девушке. — Я подожду тебя внизу. Подвезу до работы.

— Нет уж, спасибо, — откликнулась Настя. — Тогда я вдребезги опоздаю с этими пробками. И так-то… — Она посмотрела на часы на передней панели электроплиты и покачала головой.

— Ну, тогда до метро.

— Давай. Еще минут пять, пожалуйста.

Во дворе Жека забрал «астру» с гостевого парковочного места и выехал за периметр. Увидел, как из стоявшей в пятидесяти метрах от ворот «БМВ» выбрался Новопашин. Он шел спокойно, незаметно стреляя по сторонам глазами.

Прохладное утро освежало, как мятный ополаскиватель для рта. Сквозь многочисленные царапины в неплотных облаках брызгало солнце. Непонятно, кто возьмет верх — оно или тучи. Присыпанный скользкой листвой асфальт стремительно высыхал. Жека прищурился. После вчерашнего дня с пожарами и нацеленным ему в лицо оружием он чувствовал себя заключенным, которого из тюрьмы выпустили прямо посреди луна-парка.

Для человека, всю ночь просидевшего в машине, Марк выглядел бодро. Но круги под глазами никуда не делись, и по части щетины, отливавшей сединой, он мог посоревноваться с Жекой. Пожав протянутую руку, Жека сказал:

— Сейчас дождемся мою подругу, я подкину ее до метро — и можно ехать. Мы собирались на «Треугольник»?

— Да. Получилось что-нибудь с роликами?

— Пока только с одним. Слили в сеть, дождемся результата, и тогда подумаем, что делать с остальными… Я не спрашивал вчера, зачем тебе это надо?

— Что? — не понял Новопашин, доставая сигарету из мятой пачки и прикуривая.

— Видео. Зачем выкладывать его в интернет?

Марк пожал плечами:

— Альку убили из-за этого. Забрали ее ноутбук с файлами. Думали — решили проблемы, все останется шито-крыто. Про очки, про то, что видео осталось на них, никто не подумал… А я работаю по нескольким схемам сразу. Одна, например, что тот, кто убил Альку, задергается, когда ролики всплывут… Да и отомщу сразу всем тем типам — за других девчонок.

Это прозвучало настолько тяжело и брутально, что Жеке, помимо воли, захотелось для контраста сыронизировать, как в пустом ночном аэропорту хочется громко крикнуть:

— Ты прямо борец за права женщин. Или всех обиженных и оскорбленных сразу? Это я про то, что ты и мне помогать взялся.

На лице бывшего копа не дрогнул ни один мускул.

— То, что я еду с тобой на «Треугольник», — еще одна схема. Тут все повязано. Если распутаем твой клубок, думаю, это мне поможет. Надеюсь, во всяком случае. А чем все это для тебя закончится, мне все равно. Боюсь, что ничем хорошим. Твои шансы оказаться в мусорном баке с перерезанным горлом велики как никогда.

— У тебя в «бэхе» хрустальный шар есть, в котором ты это все увидел?

— Главное, с девушкой своей не забудь попрощаться.

— Да уж, — протянул Жека, — люди еще больший яд, чем алкоголь и табак. Особенно те, кто каркает. Вроде тебя.

— Помни, что есть люди еще хуже.

Вдруг Жека понял. Расширенные зрачки, частое дыхание. Шуточки-прибауточки вперемешку со злыми, как ранение в живот, обещаниями мести.

— Ты под орехом? — спросил он.

— Есть немного, — кивнул Марк. — Так проще. Кажусь себе живым. И счастье валяется везде — только ходи и подбирай… Смотри, вон твоя подруга.

Жека обернулся. Настя, одетая в деловую пару, пиджак и юбку, поверх которой был наброшен незастегнутый тренчкот в крупную красную клетку, вышла из подъезда и глазами искала Жеку. Внезапно ей посигналили. Из «инфинити», стоявшего у подъезда, вылез парень с уложенной с помощью геля прической и помахал Насте рукой. Мажорчику, по мнению Жеки, следовало начать ходить в спортзал, чтобы джинсы в модных дырках не так напряженно обтягивали его задницу, но Настя, наверное, так не считала. Она притормозила, улыбнулась парню, что-то ему сказала, выслушала ответ, еще что-то произнесла, помотала головой. И только потом пошла к калитке. Обескураженный мажорчик смотрел ей вслед. Увидев, что девушка подошла к Жеке, смерил взглядом соперника и сел обратно в «финик».

— Доброе утро, — поприветствовала Настя Марка.

Тот кивнул.

— Жека, я за вами еду, — и вернулся к своей «бэхе».

Жека открыл дверь «опеля», помог сесть Насте. Обходя «астру» к водительской двери, встретился глазами с мажорчиком, который как раз выезжал со двора. Взгляд того едва не освежевал Жеку будто тупым разделочным ножом.

— Мне показалось, или твой друг собрался меня убить? — сказал Жека, заводя машину.

— Он не друг, — ответила Настя. — Можешь подкараулить и отобрать у него «инфинити».

А это идея. Больше до метро она ничего не сказала, была молчаливой и задумчивой. Поймав ее настроение, Жека тоже молчал, хотя ему хотелось говорить и говорить. Реакция на то, что он едет на место преступления с экс-копом, мозги которого удобрены коксом? Может быть… С каким удовольствием он сейчас закрылся бы на все замки в своей квартире, зависнув с «плэйстэйшн» или «Дэдвудом». Притормозив, Жека высадил девушку на тротуаре. Перед тем как выйти из «опеля», она, почти не глядя, чмокнула Жеку куда-то между щекой и носом, произнесла:

— Будь осторожен, пожалуйста.

— Обязательно, — сказал Жека, но Настя, наверное, не услышала, уже выйдя на улицу.

Немного обескураженный, Жека тронул с места и направился в сторону центра. По мере приближения к нему машин все прибывало и прибывало. Город тяжело дышал, готовился к очередной осаде, которая будет длиться все пять рабочих дней, до следующей субботы. У моста перед Песочной набережной Жека застрял в первой пробке, которая хоть и медленно, но двигалась. Где там Марк? Как ложится небыстрая езда на его кокаиновый приход? Бесит? Разглядев через две машины позади себя приотставшую «бэху» Новопашина, он отвлекся, думая о том, что все-таки случилось, куда делось то Настино настроение, которое выплескивалось из нее в тот момент, когда он вышел из квартиры на улицу.

— Неэвклидова девочка… — напомнил он сам себе.

По мере приближения к Обводному пробки множились и удлинялись, пока наконец Жека с Марком не встали возле Фонтанки, глухо и безнадежно. Две столкнувшиеся малолитражки перекрыли полосу. Марк помигал Жеке фарами и рванул в какой-то двор. Жека сдал задом и метнулся за ним, нагло не пустив нацеливающийся было в арку «кашкай». Покрутившись по дворам, они выбрались на Измайловский, по нему — на набережную канала, откуда было рукой подать до нужного места.

«Треугольником» в свое время завод назвали хозяева из-за треугольного клейма, которое ставили на всю продукцию предприятия — специальный узнаваемый бренд для неграмотных. Теперь от этого имени остались только покосившиеся буквы на одном из напоминавших башню корпусов. Справа от башни неспешным ручейком на территорию втекал непрерывный поток машин — легковушки вперемешку с побитыми жизнью, состоящей из дураков и дорог, «газелями». Жека, на Измайловском обогнавший «бэху» Марка, остановился на набережной за фурой с литовскими номерами. Помигал аварийкой компаньону, заглушил двигатель и вышел из «астры». Его обдало воздухом, наполненным выхлопными газами и вонью с воды. Вчера тут пахло по-другому, а сегодня Обводник еще не почистил зубы.

— Что такое? — спросил у Жеки подошедший к нему Марк.

— Туда лучше идти пешком, — ответил тот.

— Пешком так пешком, — согласился Марк.

Они свободно прошли мимо охраны, никогда не обращавшей внимания на пешеходов, и двинулись в направлении бокса Темира.

Возле технопарка было пустынно, только в сотне метров от него из какого-то склада трое грузчиков выносили завернутую в картон мебель и загружали ее в «форд транзит». Кирпичные стены выгоревшего корпуса были цвета пережаренной курицы-гриль, створка приоткрытых ворот висела на нижней петле. Жека с Марком заглянули внутрь. Через частично обрушившуюся крышу внутрь проникали солнечные лучи. Обломки шифера засыпали остов сгоревшего автомобиля. Под ногами хлюпала вода. Стоял кислый запах пожара. Жека огляделся. Внутри все закопчено, покрыто черной гарью.

— Нечего тут искать, — сказал ему Марк. — Пойдем.

Они вышли из бокса, переглянулись.

— Что теперь?

Жека молчал, пока его память лихорадочно откапывала часть самой себя. Слышные только ему звуки фантомной лопаты, вонзающейся в пласты нейронов его мозга, откидывавшие в сторону ненужные события и подробности.

Четверг. Вечер, когда они с Настей ужинали в «Олдбое». Когда он стоял в боксе и смотрел на труп в багажнике «лексуса». Когда Темир предлагал варианты…

— Токарный цех, — произнес Жека. — Там работает… Ульмар, кажется. Да, точно, Ульмар. Пожарный сказал вчера, что тут сгорело двое. Если это не Темир, а его работники, то Ульмар, его земляк или родственник какой-то, знает, где Темир… Во всяком случае, нужно пробовать.

Оказалось, что токарный цех находится в глубине территории, за разрушенной эстакадой и полукруглым ангаром из проржавевшего рифленого железа. Из глубины ангара коптящий погрузчик доставал обмотанные прозрачной пленкой палеты с какими-то коробками и расставлял их здесь же, между заросших жухлыми сорняками рельсов, которые почему-то еще не сдали на металлолом. Марк окликнул водителя погрузчика, дышавшего перегаром молодого парня с расцарапанным лицом, и уточнил дорогу. Водитель посоветовал идти прямо по рельсам.

— Так быстрее! А то там, за углом, одни лужи после дождя вместо дороги! Хули, кто тут что делать будет?

Токарный цех располагался в четырехэтажном заводском корпусе с выбитыми стеклами в окнах двух верхних этажей. На самом здании висел еле читаемый лозунг со старых времен — что-то там про качество. На скамеечке у ворот, прислонившись к кирпичной стене, курили двое рабочих в возрасте. Один, с грубым искореженным лицом, будто скрученным из арматуры толщиной в палец, был в промасленном фартуке поверх темно-синего халата. Другой, похожий на постаревшего, но все еще симпатичного героя советских агитплакатов — в таком же промасленном комбинезоне и в стимпанковских очках-консервах, задранных на лоб. В грязных, как и их спецуха, руках рабочие держали пачки недешевых сигарет, а на выбритых морщинистых лицах царили приятное буддийское спокойствие и железобетонная уверенность в завтрашнем дне.

— Здравствуйте, — приблизился к ним Жека.

— И тебе не хворать, — ответил ему один из работяг (тот, что с плакатов), едва посмотрев на Жеку и не удостоив его даже кивком.

Второй и вовсе не взглянул на подошедшего, умиротворенно наблюдая, как в двух десятках шагов от них в обвисших пыльных гроздях рябины шмыгают воробьи.

— Извините, вы не знаете Ульмара? — спросил Жека.

— А тебе зачем? — поинтересовался один из работяг.

— Дело к нему есть, — пожал плечами Жека.

Он понял вдруг, что у рабочего такое же выражение глаз, как у деда Стаса, когда тот еще был здоров. Где-то в их глубине можно было разглядеть СССР: запуски спутников, стахановские нормы шахтеров и яростные атаки штрафных рот на немецкие окопы.

— Да ясное дело, Горыныч, — за Жеку ответил тот, что с плакатов. — Дури хочет у этого душмана взять. Не могут они, нынешние, торговать за компьютером по шестнадцать часов в сутки без наркотиков.

— Эх, парень! — покачал головой арматурный, сплюнул себе под ноги. И тут его как включили: — Проебали вы все свое! — по-шукшински рубанул он. — Ни здоровья, ни специальности. На машинах ездите, а гайку закрутить не можете. И сколько бы вы ни зарабатывали, тратите еще больше. Работаете на банки да на гулянки. Что посерьезней купить — кредит берете. На пылесос денег не скопить… Раньше-то как? Подошел к автомату с газировкой, стакан помыл, водочки туда плеснул, три копейки бросил, он тебе сиропа налил — вот и коктейль. Выпил, стаканчик сполоснул после себя и в кино пошел. На «Иван Васильича» или «Бриллиантовую руку». «Ребята, на его месте должен быть я! — Напьешься — будешь», хе-хе. А теперь что? Виски с колой, а в коле — одни, бля, канцерогены, аж на зубах хрустят. И виски из канистры в подвале чурбанье разливает. И кино у вас — если перднули, значит, смешно. Каждый год куртки-шубы меняете. Одежда еще новая, не порвалась, а вы новую покупаете. На хуя, спрашивается? А потому что мода! Эх!.. И бабы у вас какие-то… Перед компьютерами все сидят, вместо того чтобы по дому и детьми заниматься… Попросил невестку манты сделать — глазами хлопает, не знает, что такое манты, веришь? Думала, я ругаюсь «мандой». Про мясорубку даже не слышала, решила, что шучу. Охуеть — не встать! — арматурный снова сплюнул и не договорил, будто выключился, опять уставившись на воробьев.

Во время этой тирады тот, что с плакатов, молчал, и было непонятно, поддерживает он своего коллегу или нет. Это внушало надежду. Обидевшись на плевок, Жека спросил у него:

— Вы же токаря?

— Фрезеровщик. А Олегыч — шлифовщик. Что-то против имеешь? — уставился на него тот, что с плаката.

— Да ничего. Я вот тоже в «путяге» на токаря обучался. Станок ДИП-300 как родной знаю…

Жека рассчитывал этой фразой вызвать симпатии работяг, но он ошибся. Арматурный очнулся от своего сна наяву и произнес:

— Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь…

— Горыныч, брось ты, они же не знают, кто такой Евгений Онегин… А чего ж в цех не пошел работать, остолоп? — обратился токарь к Жеке. — Гонял бы сейчас начальника за пивом да деньгу зашибал. Ты сидишь тут, куришь, а станок там сам крутится, работа работается. В четыре часа — домой. Плохо разве, а?

Жека услышал, как за спиной хмыкнул Марк. Подумав, что лучше не спорить, осторожно спросил:

— Так что с Ульмаром?

— У себя, наверное, сидит, плов из дошираков варит, — ответил тот, что с плакатов. — Вон вход, — он сделал движение рукой, — прямо будет лестница, по ней на третий этаж.

— А там?

— А там сам поймешь, — сказал тот, что с плакатов.

— Спасибо, — произнес Жека. — До свидания.

— Бывай, — буркнул работяга и полез за новой сигаретой.

Они с Марком вошли в указанную дверь, за которой направо уходил темный коридор, а прямо действительно поднималась лестница.

Пролеты, ведущие на третий этаж, были замусорены коробками, пачками из-под сигарет, скомканной бумагой и осколками битых кирпичей. Прямо на площадке Жека с Марком увидели обитую потемневшей от времени вагонкой дверь, на которой черной краской из баллончика кто-то размашисто накарябал свастику. Справа от двери оказалось большое гулкое помещение, из темноты которого веяло холодом, как из погреба.

— Наверное, здесь, — обернулся Жека на Марка.

Тот вместо ответа подошел ближе и рукой толкнул дверь. Незапертая, она легко и бесшумно открылась.

Они очутились в длинном, вытянутом и узком, пару метров шириной, «пенале» — комнате с окном в толстой стене. Пол в ней застелили куском линолеума под паркет, стены выкрасили грязно-зеленой краской, а сам интерьер комнаты оформили в лучших традициях скандинавского стиля для малогабаритных квартир. Ближе к окну находилась импровизированная зона отдыха с допотопным телевизором и спальным местом, спрятанным за выцветшей, синего цвета ширмой. У двери — обеденная зона с электроплиткой, самодельными, из неструганных досок полками с немногочисленной посудой и маленьким столом, выглядевшим как обрубок большого, человек на двадцать. На углу стола были свалены молоток, отвертки и еще какие-то инструменты. Освещала убогую обстановку с запахом недавно приготовленной еды лампа дневного света под высоким потолком, а из радиоприемника, висящего на вбитом в стену гвозде, рекламировали новый смартфон, стоивший, наверное, в несколько раз дороже, чем все, что было в этом «пенале».

У стола на стуле сидел смуглый узбек в возрасте, чью худобу не скрывал даже мешковатый свитер с горлом. Похож он был одновременно на того маленького, вечно пританцовывающего казаха в плаще и кедах из нугмановской «Иглы» и на Фли из «Red Hot Chili Peppers». Когда дверь открылась и Марк с Жекой завалились в помещение, узбек медленно поднял на них темные усталые глаза.

— Здравствуйте, — сказал Жека, — вы — Ульмар?

Человек со смуглым сухим лицом и тронутыми сединой волосами внимательно посмотрел на него и ничего не ответил. Одни буддисты вокруг, подумал Жека.

— Здорово, отец! — произнес Марк, выдвигаясь вперед и оттесняя Жеку назад. — Мы тут друга твоего ищем… — он оглянулся на спутника.

— Темира, — подсказал Жека.

— Да, Темира. Сказали, ты знаешь, где он может быть.

Ульмар медленно качнул головой, произнес:

— У них пожар был, и я его не видел больше. Телефон не отвечает. Может, он сгорел? Как думаешь, а?

Говорил он с легким акцентом низким, внушающим доверие голосом.

— А Эргаш? — спросил Жека. — Племянник его.

— Не знаю, не видел, — снова покачал головой узбек и добавил: — Давно уже…

Марк шагнул к Ульмару. Тот взглянул на него снизу вверх, а Марк взял его за правое запястье, положил руку Ульмара ладонью вниз на край стола и, схватив вдруг лежавший тут же молоток, коротко размахнулся и ударил им по кисти узбека. Тупая часть матово-черного металлического бойка обрушилась на человеческую плоть, рассекая похожую на коричневый пергамент кожу, с противным хрустом ломая и сминая кости. Подпрыгнула и звонко отозвалась стоявшая на столе кружка с чайной ложкой внутри. Жеку словно ударной волной отбросило назад, и он вдруг ощутил подушечками пальцев холодную окрашенную стену. Ульмар взметнулся как от полученного разряда электрического тока и, выдыхая, захрипел где-то в глубине горла. Будто пытался исторгнуть из себя боль.

— Не знаешь? — спросил Марк, продолжавший держать азиата за запястье. — Ты уверен? Ты подумал, правда? Хорошо подумал?

Он поднял и снова, как автомат по извлечению правды из человеческих тел, опустил руку с молотком. На этот раз удар пришелся куда-то по пальцам. Хрустнувшие расплющенные фаланги и нечленораздельный звук, который издал Ульмар, заглушило заикающееся интро песни группы «Muse», заигравшей по радио после рекламы.

— Так не знаешь, где они? — с ледяной яростью зашипел Марк. — Не знаешь?

— Нет, — простонал Ульмар, энергично тряся головой.

Жека, словно загипнотизированный, смотрел, как молоток опустился в третий раз, теперь острым концом набалдашника. Ульмар выгнулся дугой и начал кричать что-то по-узбекски. Его перебитый безымянный палец неестественно отставал от раздувающейся синевой окровавленной руки. А из-под рассеченной кожи торчали осколки костей.

— Так знаешь или нет? — разбрызгивая слюну, заорал Марк. — Или не хочешь говорить? В партизанов собрался играть? Или скажешь, или убью, блядь, этим молотком!

По радио Мэттью Беллами сладко пел про воспоминания, которые он никак не может выкинуть из головы.

Снова крик. Ульмар брызнул на стол кровью из прокушенной губы.

— Будешь отвечать, сука? Или мне тебе гвоздь в голову заколотить?

— But some kind of madness is swallowing me whole, yeah… (Но безумие поглощает меня целиком…), — упиваясь своей приторной скорбью, пело радио.

Опять удар молотка, хруст костей, крик…

Наверное, Ульмар действительно ничего не знает. Иначе бы уже сказал. Жека смотрел на вмятину, оставленную бойком молотка в столешнице. Все происходящее напомнило ему «Гнев» Тони Скотта — те сцены, когда герой Вашингтона пытает своих врагов. Только происходило это не в кино, а в жизни.

Марк повалил вдруг страшно и как-то по-женски завизжавшего Ульмара на пол, ударил снова. Молоток опять попал узбеку в руку, на этот раз здоровую, но лишь потому, что тот успел ее подставить, защищая лицо.

Ульмар кричал и пытался вырваться. Марк тоже что-то кричал, прижимая его к полу и держа молоток над головой. Беллами продолжал петь про царящее внутри него безумие. По спине Жеки побежали мурашки. Он вдруг с ужасом почувствовал, что вот-вот станет свидетелем убийства.

— Папа! Папа! Оставь его! — внезапно выскочила из-за ширмы, по дороге опрокинув ее, какая-то девушка.

Она бросилась к Марку, схватила его за занесенную руку с молотком и, рыдая, прокричала:

— Я знаю! Я скажу! Отпусти его!

Молодая узбечка в джинсах и кофте с якорем. Черные волосы заплетены в косички. Наверное, красивая, если бы левая половина лица не была залита багрового цвета свежим кровоподтеком.

— Говори! — сказал ей Новопашин, продолжая держать молоток над затихшим Ульмаром.

— Где Темир — не знаю, — ухватившись за рукоятку молотка, заторопилась девушка. — Знаю, где Эргаш-джан… Уехал к друзьям своим. У них прячется. Его вчера чуть не убили.

— Кто это? — не понял Новопашин.

— Эргаш. Он нам подойдет, — не отлипая от стены, сказал Жека.

— Телефон его у тебя есть? — спросил Марк.

Девушка замотала головой.

— Он симку выкинул, испугался. Новый номер его не знаю.

Марк дернул на себя молоток, девушка вскрикнула, выпустив его.

— Эргаш сказал, он пока поживет у брата двоюродного. Его Турсунмурадом зовут. Толиком по-вашему. Он бригадир на стройке.

— Что за стройка?

— Дом такой маленький, но большой. Много этажей. Возле железной дороги. Рядом «О’Кей».

— Что за «О’Кей»? Их много!

— Который видно, когда на самолет едешь.

— На Пулковском шоссе, — догадался Жека. — Там полно стройплощадок.

— Замучаемся ведь искать… А телефон этого Толика знаешь?

— Нет. Но вы найдете его. Он такой высокий, красивый. Бригадир.

Марк отпустил Ульмара, который остался лежать на полу, поднялся. Дочь, рыдая, обхватила тело стонущего отца, осторожно прижала к своим губам его изувеченную руку. Смотреть на это Жеке было не по себе. Он отвернулся.

— Может, с собой ее возьмем? — спросил Марк. — Для гарантии.

— Нет, — ответил Жека, — не надо… Стокгольмский синдром, и все такое.

— Темира искали уже. Приходили час назад, — не оборачиваясь к ним, произнесла вдруг узбечка.

— Кто? — вырвалось у Жеки.

— Кавказец какой-то. Злой. Все пальцы в рот себе совал. Отец ему ничего не сказал, тогда он начал меня бить, — с каким-то вызовом девушка повернулась к ним заплывающим лицом.

Досталось сегодня вашей семейке, подумал Жека.

— И что? Рассказали?

— Да, про Эргаш-джана.

Жека переглянулся с Марком.

— Поехали быстрее! — сказал тот, бросив на пол окровавленный молоток.

Марк и Жека вышли из комнаты, оставив ворочаться искалеченного узбека в объятиях дочери, стали спускаться по лестнице. Покатилась попавшая Марку под ногу оранжевая пластиковая бутылка из-под фанты.

— Что было бы, если вместо молотка там лежала бы пила? — спросил Жека у его спины. — Или дрель?

Новопашин не ответил.

— И что, действительно бы убил?

— Ты даже не сомневайся, — не оглядываясь на него, процедил Марк.

— Эй, пэтэушник! — окликнули Жеку, когда они оказались на улице.

Жека обернулся. Токарь-буддист с арматурным лицом смотрел на него.

— В ученики ко мне пойдешь?

— Давай, — сказал Жеке Марк. — Будешь гонять начальника за пивом да деньгу зашибать.

— Вот же дерьмоебищные пенисы! Залупокусаки!

Обсуждение договора с заказчиком не задалось.

— Работа в стадии проекта, а они хотят, чтобы мы ее уже делали! Когда будет готова вся документация? А когда мы за работу деньги получим? Ума как у ракушек! Пусть других дураков ищут, канделябры блядские!

Свое возмущение сидевший на заднем сиденье «BMW X6» генеральный уже несколько минут подряд выказывал при помощи непарламентских выражений. Водитель Антон, чуть улыбаясь, посмотрел на свою соседку — примолкшую Настю. Та поморщилась и, протянув руку, сделала громче радио. «Достал?» — одними глазами спросил у нее Антон. Девушка не ответила. По радио хрипло пел про свою тяжелую долю шансонье. Слушать его Насте тоже было не сахар. Когда песня наконец кончилась, по радио поставили джингл, а потом диджей пообещал свежий выпуск городских новостей. Жизнерадостным голосом, быстро, словно в спидáх, затараторила ведущая. Второй новостью шли вести о том, что срываются сроки сдачи федерального объекта, на котором работала их фирма. Срываются не по их вине и не в первый раз, но почему-то сейчас это вызывало нездоровый ажиотаж у общественности.

— Выключи! — сказал сзади генеральный.

Антон нашел кнопку управления магнитолой на руле, но Настя перехватила его руку.

— Разгорается скандал в Русской Православной церкви! — все так же весело объявила ведущая новостей. — Сегодня утром на некоторых ресурсах Рунета был размещен видеоролик с вызывающим названием. Настолько вызывающим, что его нельзя произнести в эфире. Ролик представляет из себя запись со скрытой видеокамеры, на которой запечатлено, как один из высших функционеров РПЦ, — голос ведущей стал томным, — вступает в, так сказать, греховные отношения сразу с тремя девушками легкого поведения. Ряд политиков неодобрительно высказались о произошедшем. Отдел внешних церковных связей отказывается комментировать сложившуюся ситуацию, отметив, однако, возможность черного «пиара» от неназванных сторон…

Антон, крутанув баранку, хохотнул:

— Да чего им! Объявили бы, что все это — происки сатаны! Делов-то. И что все… — он покосился на Настю, — все вагины в ролике — православные. Тоже мне…

— Мы будем следить за развитием ситуации, — пообещала ведущая и заговорила о вчерашнем теракте на Ближнем Востоке.

Настя выключила радио.

— Пообедать бы надо, — проговорил сзади генеральный. — Что у нас тут поблизости есть?

— Тут неподалеку местечко одно, — с готовностью откликнулся Антон. — С суши…

— Девочек своих тухлой рыбой там будешь кормить! — отрезал генеральный.

— Зачем вы так, Филипп Юрьевич, — обиделся водитель. — У них и европейская кухня, и итальянская есть. Пиццу вкусную готовят. У меня мама ее любит очень.

— Ну, разве что мама, — проворчал генеральный. — Давай подскочим туда, возьмешь навынос какую-нибудь. Потом Настю закинем в офис и рванем на Ваську. Пока едем, пожру.

Водитель развернулся на ближайшем перекрестке, выскочил на Фонтанку. Впереди были Аничков мост, профиль Наполеона в промежности одного из четырех бронзовых коней Клодта и «Mishka bar», куда Настя пару раз в компании выбиралась потанцевать.

— А какую пиццу брать? — спросил Антон, когда они остановились у заведения с остроносой рыбиной на цветной вывеске.

— На твой вкус, — ответил Филипп Юрьевич. — То есть на вкус твоей мамы. Главное, чтобы меня не пронесло потом. И без всех этих кракенов и осьминогов потыканных, понял?

— Понял… Настен, а тебе какой-нибудь сет сушек взять?

— Спасибо, не хочу, — ответила девушка.

— Иди уже! — сказал генеральный водителю.

Антон проверил кошелек, выскочил из машины и исчез за дверью бара.

— Ты чего такая сегодня? — спросил Филипп Юрьевич у дочери и замолчал, подбирая слово. — Потухшая…

Настя пожала плечами. Давление, которое она с трудом сдерживала все утро, успешно пряталось за маской полного спокойствия. Как будто ей вкатили лошадиную дозу анестезии.

— Понедельник. Огромный день, устала. Еще и не выспалась.

— Чем занималась на выходных? — поинтересовался ее отец. Его лицо оживилось. — Если, конечно, мне надо это знать…

— Танцевала, шашлыки ела, деньги твои жгла. Письмо тебе писала.

— Письмо? — удивленно переспросил отец. — Какое письмо? Зачем?

— Тебе будет интересно… Почту ведь наверняка не смотрел.

— Покажи… С телефона ведь можно зайти, да? Помоги-ка…

Настя взяла протянутый отцом айфон, несколькими касаниями зашла в электронную почту, потом вернула гаджет на заднее сиденье.

— Нажимай кнопку с треугольником, — сказала она, наблюдая за отцом в зеркало.

— Ты совсем уж безграмотным тупнем меня не считай, — произнес Филипп Юрьевич, тыча пальцем в экран.

Для большего эффекта хорошо было бы обставить все как в фильмах про Дракулу — зал с камином в зáмке, тяжелые шторы с ламбрекенами, молнии за окном. Ладно, и так сработает…

Из динамика айфона послышалась музыка, перебиваемая женским смехом.

— Нет, иди ты лучше, — донесся степенный мужской голос, — да-да, ты. Сразу с двумя хочешь?

Настя увидела, какими огненными стали глаза отца, смотревшего в стиснутый напряженными пальцами — вот-вот раздавит — айфон.

— Иди сюда, — раздался звук шлепка. — Какая малышка! Сейчас мы тебя в два смычка уделаем. Фил, ты куда хочешь начать?

— Не знаю. Пусть пососакает сначала, — услышала Настя голос отца.

— Точно! Становись на колени… Ну, скрестим шпаги, что ли, дружище!

Отец Насти ткнул дрожащим пальцем в айфон, останавливая видео.

— С-с-с-сука, — просипел он, задыхаясь от бешенства. — Все-таки достала меня этой записью. С того света, но достала!

— Ты ее убил? — спросила Настя, ловя реакцию отца в зеркале.

— Блядь! Да ее мало убить было! Живот вспороть и кишки на руку наматывать! — Филипп Юрьевич встретился взглядом с дочерью. Еще яростнее блеснули его глаза. — Как к тебе это попало?

— Да не важно, — ответила Настя. — Важно, куда это от меня может попасть. Понимаешь?

— Что? — прищурился ее отец.

— Что значит «что»? — удивилась Настя. — Видео, на котором ты с руководителем комитета на пару трахаете девушку. Третесь своими яйцами друг о дружку. Зачем одну-то? Там же вторая была, свободная. Которая это все и сняла. Оператор, так сказать. Да ладно, руководитель комитета — это мелочи. Я до конца досмотрела эти ваши шалости. Видела, кто там и в каком виде приходит. Помнишь, наверное? Цари — а все туда же… Что, даже ручки задрожали, папка?

Филипп Юрьевич хотел было что-то сказать, но только, как рыба за стеклом аквариума, молча разевал рот. Вид у него был бы комичный, если бы не страшная, побелевшая от бешенства физиономия. Скулы заострились, губы побледнели, правая щека судорожно подрагивала, злющие глаза почти выкатились из орбит. Таким его Настя еще не видела. Ей захотелось открыть дверь машины и выскочить на улицу, подальше от словно испытывающего трансформацию отца. Но она собрала волю в кулак и, обливаясь потом, осталась сидеть на месте. Сказала, стараясь казаться спокойной (такой Клинт Иствуд в юбке), хотя внутри все тряслось:

— Тут есть три варианта. Первый — я отсылаю это видео в прессу. Я думаю, там в это вцепятся как волки и будут рвать вас на куски. Слышал, какой шум поднялся из-за священника? Ноги все оттуда же, я так понимаю. А если выложить на «Трубу», скандал с Моникой и Биллом всем покажется цветочками. Учитывая, что девушку, снявшую видео, убили. Второй вариант — пересылаю файл тому, кто там к вам зашел на огонек. От твоего имени, с угрозами шантажа. По старинке, винтажно так, знаешь. Сколько ты проживешь после этого? Думаешь, что-то сможешь доказать, когда там узнают о существовании такой записи? Человек-то серьезный. Ему есть что терять.

— С-с-с-сука, — повторил Филипп Юрьевич.

Он казался потрясенным ужасно, был бледен и весь дрожал.

— Уж какая есть, лучше надо было воспитывать, — развела руками Настя. — Дослушай. Лично мне третий вариант нравится больше всего.

— Продумала все? Какой?

Настя развернулась и посмотрела отцу глаза в глаза. Захохотать бы еще демонически, да некогда. Вон уже Антон возвращается, держа в руках коробку с пиццей. Салфетки торчат из правого кармана.

— У нас товар, у вас — купец. Так что думай, папка.

— С-с-с-сколько? Сколько ты хочешь? — задушенным голосом прошептал генеральный.

Отвратительно пахнет. Солью, железом, порохом.

А еще — страхом и ненавистью.

Тело плюется кровью через жуткую дыру огнестрельного ранения. Алая жидкость струится по полу, смешивается с грязью и цементной пылью, меняет цвет, превращаясь в коричневую, похожую на пролитую выдохшуюся кока-колу. Будто перетекает из цветного режима в «сепию».

В видеоиграх человек, поймавший пулю, выглядит по-другому, не так, как в реальности. Там — яркие трехмерные рисунки под яростный саундтрек. Тут — тебя словно вынули из морозилки и долго держали в тепле, а потом — воткнули лом, пробив мягкие ткани и кости. Застывшая гримаса. Учащенное дыхание. По-рыбьи широко открытый рот. Скрюченные пальцы руки, прижатой к ране в попытке остановить кровотечение. Сосредоточие острой, как шило, боли в простреленном боку.

В голове проносится что-то совсем глупое. Про то, что не успел досмотреть «Дэдвуд». Чем там у них все закончится?

Жека моргает, чувствуя кровь на своем лице. Слышит шаги. Поднимает глаза. И второй раз за два дня видит направленный на него ствол «беретты».

— Ну и где нам искать? — спросил Марк у Жеки. — Целые кварталы строят. Попробуй найди здесь этого Толика.

Выйдя из своих машин, они стояли возле возведенного несколько лет назад семнадцатиэтажного дома. Очередная саморазрушающаяся новостройка на краю города, окруженная готовыми принять тебя в свои объятия гипермаркетами и автосалонами, общество потребления в действии. Двор, наполненный молодыми мамашами с детьми и колясками и даже в понедельник днем заставленный машинами. Вечерами у них тут, наверное, бои без правил за парковочное место?

Вдоль фасада дуло, как в аэродинамической трубе. Ветер с запахом спелой дыни — подхваченное за кольцевой дыхание завода «Wrigley». Жека поежился от холода и застегнул куртку. Свинтить бы из питерской осени в теплые края. В Рим, например. Пыльные пинии возле вокзала Термини, вид на толпу от церкви Тринита-деи-Монти с вершины Испанской лестницы, уличные кафешки с латте и «рамацотти» за один евро в Трастевере и пляжи в Лидо, где можно сыграть в футбол с местными.

— Та девушка сказала, что дом маленький, но большой, — вспомнил он слова молодой узбечки, дочери Ульмара. — И много этажей. Наверное, имела в виду точку.

— Их здесь несколько, — заметил Марк. — Если мы вообще туда приехали.

— Ну да, — сказал Жека. — Давай начнем с этой, — он махнул в сторону ближайшего монолитного одноподъездника, торчавшего над соседним длинным корпусом, который только начинали строить.

Рядом с точкой, как рукой, ворочал стрелой длинный башенный кран, а из незастекленных окон дома там и сям торчали фигурки рабочих, монтировавших каркасы балконов.

Места, у которых есть лишь строительные адреса, да и те позже поменяются. Загружаешь гугл-карты и обнаруживаешь, что этих территорий на них нет. Включаешь функцию «Спутник» и видишь вместо строек остатки совхозных полей и теплиц, мимо которых бежит к закрывшемуся мясокомбинату заброшенная железнодорожная ветка. А в реальности там этаж за этажом вырастают новые дома — как всплывающие окаменевшие хтонические субмарины каких-то подземных пришельцев.

— Погнали, — сказал Марк. — Бетономешалки оттуда выезжают. Посмотрим.

Покрутившись на машинах возле заселенных домов, они увидели следы от колес грузовиков с комьями выпавшей на асфальт грязи. Следы прямо через продавленные бордюр и тротуар вели на разбитую, всю в заполненных водой рытвинах дорогу, начинающуюся на пустыре. Еще зеленая трава была завалена строительным и бытовым мусором. Дорога шла мимо обнесенных заборами стройплощадок, тянувшихся, показалось Жеке, до самого горизонта, на котором виднелись опоры освещения КАДа.

Пытаясь не засесть в колее, будто прокопанной танками, Жека думал о том, что видел всего час назад. На его глазах чуть не произошло убийство, когда Марк едва не забил молотком пожилого узбека. Жека сейчас сам как его буксующий в глубоких рытвинах «опель астра»… Другой, незнакомый ему уровень криминала, заставлявший Жеку чувствовать себя… Кем? Чем?.. Только бы не засесть, выкарабкаться из этого дерьма и пойти работать на токарном станке. До четырех вечера. Гонять начальника за пивом и деньгу зашибать…

Выбранную Жекой и Марком строящуюся высотку ограждал забор из потрескавшихся бетонных блоков. Двустворчатые ворота представляли собой деревянный каркас из бруса-«полтинника», обитый тонким оцинкованным металлом. Выпуская с территории пустой, рычащий немецким двигателем самосвал, одну створку ворот придерживал рослый седоволосый охранник с обветренным лицом. Шутливо отдав водителю честь, охранник принялся закрывать ворота, когда к нему подошли Марк и Жека.

— Подожди, не закрывай, — попросил Марк, но охранник взглянул на него и степенно произнес:

— Для пешеходов калитка есть, там и проходите.

Калитка оказалась рядом, в пяти метрах от ворот.

Они вошли.

— Вы кто? По какому вопросу? К кому? — спросил у них охранник, чья будка располагалась так, что пройти мимо нее было нельзя.

— Мы из Федеральной миграционной службы, к начальнику участка, — ответил Новопашин и сделал движение рукой за пазуху куртки, словно хотел достать служебное удостоверение. — По вопросу нелегалов. Есть тут такие?

Охранник, похожий на рыбака или китобоя из старого фильма, заулыбался.

— А как нет? Только если забирать чучмеков будете, строительство встанет. Наглухо! Тут одни черные да молдаване. У тех хоть разрешения на работу есть. Да и работать умеют…

— Забирать завтра будем. Или на днях, может. Когда машины и людей выделят. А пока мы так, на разведку, — Марк подмигнул охраннику. — Присмотримся. Без шума, так сказать. Поэтому и без формы.

Жека вспомнил, как ломались кости Ульмара под ударами молотка, и мысленно попросил у охранника: «Пропусти. Иначе сам не рад будешь».

— Ну, давайте, — легко согласился охранник. — Только к крану не лезьте. А если «белые каски» спросят, вас из офиса прислали устраиваться. Новые сварщики, ищете прораба.

— Спасибо, батя, — сказал Марк. — Мы быстро.

Они зашагали, стараясь ступать там, где суше, в сторону поставленных друг на друга вагончиков-бытовок. Чем-то похоже на декорации к «Дэдвуду». Сходство усугублялось чавкающей грязью, в которой Жека чуть не потерял один из своих «гриндерсов».

Спросили у попавшегося навстречу азиата в проломленной строительной каске, в заляпанных краской облегающих штанах, вроде спортивных, и в старом пуховике:

— Толика не знаешь? Бригадира?

Азиат, не останавливаясь, затряс головой, замычал как немой, явно не понимая по-русски.

— Носорог… — пробормотал Марк. — Что он тут построит?..

Несколько минут они с Жекой молча бродили по узким проходам в лабиринте между вагончиками. В одном месте прямо из земли торчал ржавый кран, из которого тонкой струйкой текла вода. На дверях бытовок висели замки и читались сделанные маркером неровные надписи: «Staff only». Отовсюду либо пахло пловом и «дошираком», либо отчаянно воняло мочой. Люди не попадались.

Так никого и не обнаружив, Жека с Марком закончили с поисками и, выбравшись из лабиринта вагончиков, вернулись назад, к стройплощадке, где муравьями сновали взад-вперед рабочие. В большинстве своем — азиаты, тут охранник не приукрасил. Будто стройка велась в Душанбе, а не в Петербурге. Справа от дома, в небе Жека увидел взлетевший из Пулково самолет. Кренясь, тот набрал высоту и исчез, влетев в низкое облако. Перед Жекиными глазами загрузился лаконичный дизайн Скайсканнера. Шенгенская виза у него до конца ноября. Можно бросить все и лететь хоть сейчас. Сказать Марку «Пока!» — и вернуться к «астре». Какие-то деньги у него есть, повод сбежать — тоже. Никому он не нужен, чтобы еще искать его в Европе. Как только быть с Настей, у которой работа и визовый карантин?

У Фью от бабушки остался дом в деревне где-то в Псковской области. Можно туда рвануть. Четыреста километров — и ты в такой глуши, что страшно. Никто его там не найдет. Ходить за грибами… Или они уже отошли? Рыбачить на озере с плота. Топить печку… Правда, придется это делать каждый день — и не по разу. А дров там, кажется, почти не осталось. Но вот Настя. Захочет ли она поехать?

Быстро он впустил ее в свое сердце. Зачем?.. Прекрати думать, сказал он себе.

Увидев, что от стройки к вагончикам идет узбек лет тридцати, Марк остановился. Узбек был одет в куртку сноубордиста, изодранную так, будто ее прежний обладатель, съезжая по склону, влетел в молодой густой ельник. Узбек тащил большой зеленый пластиковый чемодан с японским электроинструментом, согнувшись под его тяжестью.

— Эй! — окликнул его Марк. — Толика не знаешь?

— Это бригадир который? — спросил узбек, останавливаясь и выпрямляясь.

У него были острые, словно только что побывавшие в точилке для карандашей, черты лица и давний белый шрам на подбородке.

— Да. Не скажешь, где его найти?

— Я это, — узбек говорил с акцентом, до которого будто тоже добралась карандашная точилка. — Толик. Здравствуйте. Что хотели? Ремонт? В квартире? В ванной? Все сделаем. Без геморроя.

— Мы брата твоего ищем, — вплотную подступил к Толику Марк.

— Сайфуддина? — удивился Толик. — Он в Москве. На овощной базе работает.

— Не Сайфуддина, а… — Новопашин обернулся к Жеке. — Как его там зовут?

— Эргаш, — сказал Жека. — Нам Эргаш нужен. Сказали, он у тебя живет.

— Это двоюродный брат. А зачем он вам?

— Вопросы есть к нему, — ответил бывший коп. — Да не бойся, проблем не будет.

Несколько секунд Толик, бывший почти одного роста с Марком, но проигрывавший ему в телосложении, смотрел тому в глаза. Что он в них увидел, Жека не понял, но Толик не стал запираться и произнес:

— Да, — он кивнул в сторону строящегося дома. — Он сейчас там работает. На шестом этаже штукатурит.

— Пойдем, — Марк тронул Толика за локоть. — Покажешь, где он. Заодно и не успеешь его предупредить по мобильнику.

Толик пожал плечами, не выпуская из рук чемодан, послушно развернулся и пошел к точке, над которой летала стрела крана. Двери в подъезде и стекла в окнах дома отсутствовали, что придавало ему угрюмый вид.

Втроем они стали гуськом подниматься по лестнице. Первым — Толик, за ним — Жека, последним шел Марк. С левой стороны, им навстречу, придерживаясь за перила и громко топая ногами в разбитой обуви, сбегали рабочие-азиаты. На улице они подхватывали наваленные у подъезда рулоны негорючей изоляции и, переговариваясь по-своему, тащили их наверх, на пятый этаж.

Этажом выше, в углу лестничной площадки на четыре квартиры, на корточках примостился споро работавший шпателем узбек, которого Жека узнал даже со спины. Выравнивая стену, Эргаш напевал под нос какую-то «рыбу» на узбекском.

— У вас несчастные случаи на стройке были, а, Эргаш? — спросил Жека.

Эргаш резко повернулся, едва не опрокинув стоящее рядом ведро со шпаклевкой.

Испуганное выражение на его испачканном лице сменилось радостной улыбкой, когда он увидел Жеку.

— Жека-джан! — с энтузиазмом произнес он, поднимаясь. — Как меня нашел, слушай? Я же говорил, что ты шайтан, да? Да по-любак, шайтан!.. Это ко мне, Турсунмурад. Друг мой…

— Все нормально? — спросил Толик. — Тогда я пойду.

— Давай, — кивнул Новопашин, пропуская его.

Эргаш вытер руку о пыльные джинсы и протянул ее Жеке. Пришлось пожать, раз уж приняли в друзья. Ладонь узбека была сухая и колючая, как наждачная бумага.

— Молодец, что пришел, Жека-джан, — сказал он, не отпуская его руку. — Только зачем?

— Расскажи, что вчера случилось на «Треугольнике»? — попросил Жека. — Где Темир?

— Не знаю, где Темир-ака, — нахмурившись, Эргаш покачал головой и сделал шаг назад. — Честно. Я вчера днем в «Ленту» пошел. За продуктами. Рис, пельмени, хлеб, конфеты. Карим с Фархадом остались работать, у нас заказ был. Темир-ака ушел в «Банзай» договариваться по деталям. Прихожу назад, наш гараж горит, да? Дым валит как из печки, взрывается внутри что-то. Пожарники тушат. И эти стоят, смотрят.

— Кто «эти»?

— Не знаю, кто они… Трейдеры? Нет… Тинейджеры?.. Слово такое непонятное… Две девушки, да? Странные такие и одеты как куклы-шмуклы.

Жека кивнул. Вспомнил, как встретил их, пригнав на завод «субарик».

— Они потом делись куда-то, а я подальше отошел и стал смотреть, как тушат. И конфеты достал и кушал. Очень есть хотелось, слушай, вот и кушал. Вкусные, «Кызыл-кум» называются. С верблюд-джаном. Скушал — и вроде как на родину съездил, да? Когда понял, что все равно гараж сгорит, пошел к Нурдину. Они в другом корпусе живут. Далеко от нашего гаража, минут пять идти надо, да? Не дошел, меня увидел один парнишка их, сказал, что меня и Темир-аку эти две шярмоты ищут. Я так понял, что они и гараж сожгли. А потом пришли к Нурдину и его спрашивали. Не поверили, что он не знает, били сильно. Пистолет показали. Сказали, что еще вернутся. Я подумал-подумал, ничего не придумывается, да? Пошел к Ульмару. Тот говорит — езжай на стройку к брату, там не найдут. Я и поехал, слушай. Продукты им оставил. Денег немного у меня было, паспорт с собой, конфеты в карманы рассовал. А строить я умею. И Турсунмурад поможет. Приехал сюда, поддон поставил, через забор перелез. Пока перелезал — вах! — штаны порвал, почти новые, да? Так жалко, хоть новые иди покупай. Только в чем идти, Жека-джан?..

— А Темир? — оборвал вязь узбекского многословия Жека.

— Я не знаю. Может, он вернулся. Карим и Фархад тоже где, не знаю. Я подожду, пока два-три дня пройдет, и съезжу на «Треугольник» вечером, после работы. Разузнаю. Тебе расскажу, если хочешь.

— Ладно, посмотрим… Эргаш, что там с «лексиком» было? Который я пригнал вечером. В четверг.

Эргаш поморгал, зачем-то еще раз вытер руки о джинсы.

— Да все хорошо с ним было. Он уехал давно, не сгорел…

— Труп там был? В багажнике? Или вы мне его подкинули, саксаулы?

— Нет, что ты, Жека-джан, — вполне убедительно развел руками Эргаш. — Он был там… Когда ты пригнал «лексик», там уже этот был. Который совсем мертвый, да? Темир-ака позвонил кому-то, приехал хозяин…

— Хозяин? Аббас?

— Да, Аббас-ака. С ним один из его абреков был. И еще один — только шошка…

— Кто?

— Это они так нас называют, русских. Вроде как свинья, — сзади подал голос Марк.

Эргаш кинул на него боязливый взгляд, сглотнул:

— Слушай, где наш язык учил? Неправильно, да, тебя учили… Шошка — это вроде как мудрец. Запомни, да? А свинья — у нас нет такого слова, да? И животного такого нет, мы их не едим, они и умерли все давно. Обиделись, наверное. Я первый раз свинью тут увидел, да? Смотрю — что за шайтан? — маленький слон с пятачком в грязи копается. И говорит так смешно: «Фрон-фрон». Как будто Розенбаум-джан «Вальс Бостон» поет…

— Слушай, хорош тут «Диалоги о животных» разводить, — попросил Жека.

— Как скажешь, дорогой! Но Розенбаум-джан — это же не про животных. Эмтиви называется, да? — кивнул Эргаш и продолжил: — Этот русский, что с Аббасом приехал, — такой молодой, умный, чистый весь. У него с собой чемоданчик был.

— И что?

— Что-то они там делали возле мертвого, я не видел. Темир-ака выгнал. Минут десять — пятнадцать делали, потом еще немного делали, потом эти трое уехали, а Темир-ака стал тебе звонить. Потом ты приехал, я тебе багажник «лексика» открыл — ты и удивился, да? Сильно так удивился… Смешной такой стал, как жопа на батарейке… Стал спрашивать — откуда он, откуда? От верблюда на конфетках… Слушай, так бы я тебе и сказал, да?.. Темир-ака запретил говорить, что да как. А дальше ты знаешь… Выкинули труп в Обводный арык…

Внезапно Эргаш замолчал, уставившись за спину Жеке. Его смуглое лицо с маслинами глаз вытянулось и посерело. Он выронил шпатель и бросился по лестнице вверх. Раздался громкий хлопок, от которого у подпрыгнувшего Жеки заложило уши. Эргаш упал, словно поскользнулся, закричал от боли. Снизу в ответ донеслись голоса, вопящие по-узбекски, затем — топот сбегающего по лестнице стада. Одновременно кто-то — оказалось, что Марк, — больно толкнул Жеку в спину, и он влетел в ближайший дверной проем на лестничной площадке, удержавшись на ногах лишь потому, что схватился за стену, оставив следы на свежей штукатурке. Жека попытался развернуться и посмотреть, что там происходит, но Марк сзади закрывал весь обзор. На лестнице снова оглушительно хлопнуло, по пустой квартире прокатилось эхо. И тут Жека вдруг догадался, что это за хлопки.

Звуки выстрелов — вот что.

— Сиди тихо! — предупредил Марк.

Да без проблем, подумал Жека. Только бы вытащил его кто-нибудь из этой передряги.

Погано ощущать себя загнанной в угол крысой. В самую дальнюю от входа комнату. В двадцать или около того квадратных метров, купленных кем-то по такой баснословной цене, будто из окон открывается вид на море и горы сразу. Голые стены, бетонный пол, проем, в который позже встанет балконная дверь. Вместо балкона — вынесенная плита без всего, обрывающаяся пятнадцатиметровой пустотой. Внизу — стройматериалы, мусор, шарящие по окнам глазами столпившиеся взъерошенные азиаты. Эти бы ничего, но ведь разбегутся, а все остальное — слишком твердое, чтобы падать на него, если сорвешься, перелезая на балкон пятого этажа. Так что они с Марком — крысы. Правда, кусачие и вооруженные.

Где-то там, совсем рядом, за стеной, крыс караулила красотка-головорез с «береттой». Вторая. Та, что в клетчатой юбке и гольфах. Та, что огребла мечом от Горца в Жекином дворе.

Как они их нашли?

Ее подруга сейчас лежала без движения в коридоре. Жека не видел ее со своего места, но очень хорошо себе это представлял. Раскинутые морской звездой руки-ноги, кровавая рана в левой части груди.

Когда началась стрельба, они с Новопашиным бросились в квартиру, забежали в комнату, инстинктивно выбрав дальнюю. Жека успел метнуться к недоделанному балкону и вернулся. Сел на корточки в углу, прислонившись к пачкающейся стене. Сердце колотило драм-машиной, все сто пятьдесят ударов в минуту. Перед глазами плыло. Вот, кажется, и все. Пишите письма. Из-за неплотных облаков выглянуло солнце и осветило комнату, безуспешно пытаясь добавить происходящему оптимизма.

Первой они увидели анимешную девушку в двух джинсах. Особо не таясь, она заглянула к ним, но к этому моменту Марк уже держал наготове свой токарев. Два выстрела, громких даже через непрекращающийся звон в Жекиных ушах, слились в один. Две выброшенные гильзы со звоном упали ему под ноги. Красотка-головорез удивленно всплеснула руками, пока кинетическая энергия пуль валила ее на пол и опрокидывала на спину. Вторая девушка подскочила и, стреляя на ходу, вцепилась в куртку подруги, пытаясь вытащить ее с линии огня. Марк сделал еще два выстрела. Промахнулся. Девушка бросила подругу, отступила, трижды спустив курок. Взвизгнувшие пули попали в стену в метре от Марка. Полетели осколки бетона. Жека на секунду, зажмурившись, ослеп. Марк выстрелил снова. Опять промахнулся. Интересно, подумалось Жеке, будут сниться кошмары владельцам квартиры, когда они сюда въедут? Даже котяру первым не запустили…

Наступила странная, звенящая в ушах и пахнущая пороховыми газами тишина. Ее разбавляли звуки, доносящиеся снизу, со стройплощадки. Марк стоял в углу, по диагонали от дверного проема, с сосредоточенным лицом, держа пистолет в вытянутой, чуть согнутой в локте, правой руке. Хорошая позиция, пока не придется перезаряжать оружие или рука не устанет держать ТТ. Но выйти — никак. Сделаешь движение, высунешься — и окажешься на прицеле у красотки с «береттой».

Во рту у Жеки пересохло. Вдруг захотелось пива. Мексиканского лагера прямо из бутылки, с застрявшей в горлышке долькой лайма, как подают его в лондонском «Barrio Central» и в похожих заведениях, ориентирующихся на латиносов.

Будто это простое желание защитит его в перестрелке.

— Кто это? — сглотнул и спросил Жека, не надеясь получить ответ, но Марк произнес, не опуская пистолет:

— Стальные Симпатии.

Точно. Жека вспомнил, как у него… Ладно, у Фью… Нет, все-таки у них обоих (спала она с ними по очереди) была девушка, которая увлекалась аниме. С ее подачи Жека посмотрел несколько выпусков малоизвестного анимэ-сериала. «Стальные Симпатии» — вот как он назывался. Этакие старательно нарисованные лупоглазые «Ангелы Чарли», три девушки-наемницы в вызывающих нарядах для привлечения зрителей, не вышедших из пубертатного периода. Оставалось только надеяться, что эти Стальные Симпатии назвали себя так не потому, что у них есть пробивающие стены пули, какие были у мультяшных героинь.

Правая рука Марка, в которой тот держал пистолет, устала. Он перехватил ее левой, сделал шаг, отступая в сторону. И тут что-то мелькнуло, на секунду заслонив свет. Новопашин резко обернулся к улице, шагнув влево, но больше ничего сделать не успел. Красотка — головорез, отступив в соседнюю по лестничной площадке квартиру и перебравшись с балкона на балкон, зашла Марку в тыл и открыла огонь. Поймав пулю, Марк смог выстрелить в ответ, но попал в потолок и, выронив оружие, рухнул на пол, заливая его кровью из простреленного правого бока.

В первую секунду кровь брызнула тонкой струйкой, попав на стены и на Жеку. Капли крови на стене расплылись архипелагами неизученных островов. И сразу же давление ослабло, ушло, оставив кровь сочиться из раны, а Марка — дышать через раскрытый, словно жабры вытащенной из воды рыбы, рот. Жека беспомощно смотрел на него, понимая, что ничем не может помочь. Губы Марка, мгновенно побелевшие, еле-еле шевелились, что-то неслышно шепча.

Звякнула гильза под ногой красотки-головореза. Та вошла в комнату с балкона, держа Жеку, думавшего про недосмотренный «Дэдвуд», на мушке. Плотно сжатый рот, холодные глаза. Быстрый оценивающий взгляд, брошенный на Марка. Никакого замешательства, никаких колебаний, сожалений, никаких эмоций, когда она направила ствол беретты в голову экс-копу. Жека успел отвернуться и услышал грохнувший выстрел. Его щеку обдало веером брызг.

Герои должны умирать.

Первой лязгнула об пол упавшая беретта. Следом мешком свалилась красотка-головорез, в нескромно задравшейся при падении клетчатой юбке и с дыркой от пули прямо в центре лба. Жека оторопело подумал, что ее загорелые ноги на фоне покрытого бетонной пылью пола казались чрезвычайно — хоть сейчас на обложку журнала — фотогеничными.

«Что бы сказали на это все купившие квартиру люди, — подумал Жека. — Попросили бы назад свои деньги? Или только скидку?»

В комнату завалился Гази в своем олеггазмановском сером пальто. В руке, стволом книзу, — пистолет. Жеке показалось, что дагестанец выглядит изможденным и держится на ногах только благодаря своим амфетаминам.

Жека посмотрел на продолжавшего тяжело дышать Марка. Где-то в голове вспыхнула мысль про… Ее потушил, не дал осознать и додумать Гази.

— Жека, поехали! — произнес он ничего не выражающим даже сейчас голосом и добавил: — Бамбарбия! Киргуду!

В детстве каждое лето, когда в обычной и музыкальной школе начинались каникулы, Настю на месяц или полтора увозили в деревню в Вологодскую область погостить у родителей отца. Большой дом-пятистенок, в котором жили дедушка с бабушкой, был сделан по-северному, чтобы из избы можно было попасть в амбар или в хлев, не выходя из-под одной большой крыши. Зимой, наверное, это здорово помогало. Под окнами, в палисаднике, росли кусты черной смородины и рябины. В двухстах метрах от дома, за огородами, текла спокойная в этом месте река Юг, приток Сухоны. На чердаке, прямо на дощатом щелястом, полу была расстелена шкура добытого дедом медведя, а в углу стояли кипы старых журналов про охоту, которые Настя любила листать, подолгу разглядывая картинки со зверями. С наезжавшими на лето двоюродными братьями Настя купалась на речке, ходила в лес за черникой и грибами (больше всего нравилось собирать лисички) и помогала старикам по хозяйству. За то, что доила с бабушкой козу и корову Ночку, братья беззлобно звали ее «козлодоем». Настя отвечала тем, что обзывала братьев «свинтусами-палтусами» (вернее — «палкусами»). Прозвище появилось из-за того, что старшего из братьев звали Борисом — как и дурашливого соседского поросенка Борьку. Братья обижались на свое коллективное прозвище и при любой возможности обязательно колотили ни в чем не повинное животное, пока однажды им не влетело от увидевшей это дело бабушки. Вечерами, когда темнело, ребята втроем залезали на чердак, заваливались на жесткую шкуру (из-за пулевого отверстия в медвежьей голове казалось, что у зверя было три глаза) и рассказывали друг другу страшные истории. Борис пересказывал прочитанные книжки, приукрашивая их собственными фантазиями. В его не слишком складной версии «Собаки Баскервилей» действовали ходячие покойники и оборотни. Позже, когда Настя самостоятельно прочитала настоящую конандойловскую «Собаку», та показалась ей пресной. А тогда, на чердаке, она жмурилась от приятного страха и покрывалась мурашками-«пупырками», слушая замогильный шепот брата, вещавшего про жуткие события, происходившие на мрачных торфяных болотах. К общей атмосфере добавлялся шорох жучков внутри деревянных стен. Днем их было не слышно, а с темнотой они просыпались, настойчиво точили дерево, будто бы пытаясь выбраться наружу. Борис говорил, что видел одного из них — «длинный, как гусеница, и на меня смотрит такой».

И сейчас в офисе Настю преследовал этот шорох жучков-древоточцев. Он затихал, когда Настя заходила в кабинет или на кухню, и возобновлялся с новой силой, когда она оттуда выходила. Шутка ли, главбух увольняется. В один день, но по собственному желанию. Интересно послушать высказываемые коллегами версии, подумала Настя.

Алла, Настина заместительница, по крайней мере, на время становилась исполняющим обязанности главного бухгалтера. Трудно сказать, радоваться ей или печалиться. Повышение, конечно, но впереди квартальный отчет за девять месяцев — конь не валялся, а надо еще войти в курс дела. Настя немного успокоила Аллу, пообещав, что в режиме свободного посещения походит на работу с недельку, натаскивая «замшу». Алла спросила:

— А что случилось-то?

Пара человек, с которыми Настя приятельствовала, уже подходили к ней с этим вопросом. Девушка подумала, что неплохо, чтобы скрыть свои настоящие эмоции и не придавать лицу выражение резинового оптимизма, натянуть на голову вязаную шапочку-чулок с прорезями для глаз. Вроде той, в которых ходят перед камерами спецназовцы, террористы, повстанцы и «Pussy Riot». Откуда-то Настя даже знала, как называется эта шапка. Балаклава. Название, возникшее от имени города, под которым и придумали этот головной убор непривычные к морозам английские солдаты, оказавшиеся в Крыму одной лютой зимой в середине девятнадцатого века. Настя однажды купила в «Военторге» такую, чтобы кататься на горных лыжах в Коробицыно, а потом где-то ее потеряла.

— Да все нормально, — ответила Настя Алле и улыбнулась. — Это так, личное.

Не рассказывать же про ту операцию, которую она провернула полчаса назад по приезде с переговоров.

Щелчок мышью по ярлыку «банк-клиент», введенный на автомате восемнадцатизначный логин-пароль, переменный код с GSM-генератора, импорт платежки из 1С, еще пара кликов — подпись, шифрование, отправка. Все. Деньги ушли в «помойку».

Пять миллионов.

В евро — больше восьмидесяти тысяч. Сумма отступных, на которую они договорились с отцом, пока ничего не понимающий Антон топтался у машины, с опаской поглядывая с улицы на взбешенного, брызгающего слюной босса, что-то доказывающего Насте,

которая отвечала, отвернувшись и не глядя на собеседника. Если честно, она тогда боялась, что отец на нее набросится. Но он немного успокоился, откинулся на спинку сиденья, опустил стекло и бросил водителю:

— Давай садись! Чего ждешь?

— Пиццу будете? — робко спросил Антон, усаживаясь за руль с плоской коробкой в руках. — Пицца дьябола?

— Ты это, не заябывай своим дьяболом! — еле сдерживаясь, произнес генеральный. — Поехали в офис.

— С ума сошел, он же православный, верующий человек, а ты ему дьябола подсовываешь, — округлив глаза, прошептала Настя водителю, когда машина тронулась.

— Да я ж не знал, — пожал тот плечами.

— Чего там шепчетесь? — прогремело сзади.

Антон газанул, подрезая зазевавшуюся «калину».

В офисе Настя, пока все обедали, написала заявление по собственному, положила его перед отцом. Тот размашисто подписал его, едва не прорвав бумагу ручкой, спросил:

— Этот файл… Какие у меня гарантии, что ты удалишь его?

Настя пожала плечами и ответила:

— Просто будь уверен. Заплатишь — и все, можешь забыть про эту проблему.

— Ладно… Иди занимайся деньгами, — хмуро сказал Филипп Юрьевич. — Переводи со счета фирмы, у меня таких свободных денег все равно сейчас нет.

«Конечно, нет», — подумала Настя, — «раз тогда в пятницу спешно дергал семьсот тысяч». Но не последнее же она забирает. А даже если и последнее…

Запершись в женском туалете, чтобы не было лишних ушей, Настя по вотсапу набрала Влада, через которого их фирма проводила обналичку.

— Влад, привет еще раз, я отправила. Когда ждать гонца?

Все шифруется как у балтиморских наркоторговцев в сериале «The Wire». Надо будет пересмотреть долгими зимними вечерами. Интересно, а Жека видел «Прослушку»? Как там, кстати, у него?

— Ну, давай через пару дней, хорошо? — услышала Настя на том конце провода.

Пара дней? За пару дней может многое случиться.

— А раньше никак? — спросила она. — Просто срочно надо.

— Раньше? — человек на том конце замолчал, задумавшись. — Есть такой вариант. Буду к концу дня в вашем районе, могу половину закинуть авансом, так сказать, в счет хороших отношений. Остальное, как и говорил, через пару дней.

— Хорошо, подходит, — сказала Настя. — Половина лучше, чем ничего. Знаешь, где пересечемся… Нет, сегодня не в офисе…

Использовав после разговора с Владом туалет по назначению, Настя вышла и постучалась в кабинет, который генеральный делил с главным инженером и своим заместителем.

— Да, входите! — раздался голос главного инженера.

— Игорь Иванович, а генерал наш где? — приоткрыв дверь, но не заходя, спросила Настя.

— Уехал. Ходил тут мрачный, потом позвонил кому-то, договорился о встрече и сорвался… Настен, что у вас там произошло? Ты чего это надумала?

Натянуть на голову балаклаву. Не рассказывать же, что нет нужды работать теперь, когда отжала у родного отца пять миллионов минус процент за обналичку. Сумма не сверхъестественная, но на какое-то время ее хватит. Тем более транжирой она никогда не была.

Вдобавок, как они с отцом будут смотреть друг на друга, встречаясь на работе? И так-то иногда, когда Настя вспоминала, как ее, избитую, бросил в Принсенгархт тот голландский велосипедист, ей хотелось накинуться на отца и крикнуть:

— У меня теперь детей не будет из-за того, что ты тогда не позвонил.

А теперь… Кровавые обрубки их отношений не дадут им нормально жить и работать.

Ну нет уж, увольте.

Пообещав еще вернуться завтра, она сбежала за два часа до конца рабочего дня, оставив девчонок из отдела в недоумении обсуждать ее увольнение.

Словно соскучившись по правильным поступкам, зашла в небольшое кафе и села у окна, разглядывая спешащих мимо людей. Официантка с внешностью ретро-кинозвезды, черничный чизкейк, негромкий чиллвейв (что-то вроде «Blackbird Blackbird», но не они), запах кофе. Кучерявый модник в клетчатой рубашке и с айпэдом через два столика от нее улыбнулся Насте. Она искренне вернула улыбку и тут же забыла о нем.

Выйдя из кафе, медленно побрела по набережной. Солнце к вечеру окончательно одолело облака и теперь победно раздаривало всем желающим свои вечерние лучи. Набережная стала похожей на шахматную доску с чередующимися солнечными и затененными клетками. Мост, еще одно кафе, круглосуточный продуктовый магазинчик с такими грязными витринами, что за ними ничего не рассмотреть. Подумалось, что в таком гастрономе могут торговать лишь просроченной молочкой и полуфабрикатами из лежалой свинины. Решетчатый забор с колоннами, за которым в глубине сада притихла до начала спектаклей Молодежка.

Настя села на скамейке в углу сквера, вспомнила того бездомного и собаку со слойкой возле «Сенной». Стыдно стало так, что она прикрыла глаза руками. Захотелось вернуться в кафе и выпить весь алкоголь, что у них был. Странно. За слойку стыдно, а за то, что она берет с отца деньги за свое молчание, наплевав, что он приказал убить девушку того хмурого растерянного парня по имени Марк, — нет. Впрочем, она почти не сомневалась, что Марк отца еще достанет. Не зря он был похож на героев фильмов Оливье Маршаля, где брутальные персонажи скупо роняют слезы, оплакивая погибших коллег или родных, а потом, взяв в компанию дробовик, молчаливо вершат суровое правосудие.

Опавшие листья в сквере дворник собрал в кучи, но с деревьев сыпались новые. Какое-то время Настя сидела, ловя взглядом полет сухих листьев с ветвей тополей и слушая шум Московского проспекта. Достала телефон, набрала Жеку. «Абонент вне зоны действия сети», — сказал ей неживой женский голос.

— Ну и дура, — ответила ей Настя и стала ждать.

Она начала подмерзать, когда позвонил Влад.

— Я на месте, — сказал он.

— Да, я сейчас буду, через пару минут.

Настя встала со скамейки и зашагала назад.

Малогабаритная квартира на колесах, серебристый «Фольксваген-Туарег» Влада, сверкающий, будто только что с мойки, приткнулся в небольшом дворе перед крытым катком СКА. Мимо машины то и дело проходили мальчики младшего школьного возраста в сопровождении мам, кативших за собой громоздкие сумки с сыновьей хоккейной амуницией.

«Полтора метра занудства», как за глаза звали невысокого Влада в бухгалтерии, перегнулся через сиденье и открыл дверь подошедшей девушке.

— Добрый вечер, — сказала Настя, усаживаясь в «туарег».

— Добрый вечер, — поприветствовал ее Влад. — Я своего младшего приехал забрать с секции…

Следующие пять минут Настя вежливо слушала про успехи в секции и в школе младшего сына сорокалетнего Влада, про то, у какого тренера он занимается, про то, как тренер играл в советское время, будучи сам хоккеистом, про то, что НХЛ теперь не та, а КХЛ окончательно испортили зарплаты хоккеистов… «Терпи, скоро все кончится», — подумала про себя Настя, вспоминая, как однажды на вопрос «Как дела?» Влад пустился в пространные объяснения, вспоминая имена бывших коллег, кому-то перезванивая, чтобы узнать название пансионата, куда они ездили отдыхать. Ровно через четверть часа он закончил пытку где-то услышанной историей про друзей Михаила Боярского, которые на ферме в Италии изготавливают лимончеллу.

Игравшая по радио группа «Руки вверх!» помогала Владу выносить Насте мозг. Девушка потянула руку, чтобы убавить громкость, но дотошный Влад покачал головой и произнес:

— Оставь, пожалуйста. Я под них с женой раньше любил танцевать, когда…

И — новый пространный рассказ на пять минут. Настя начала терять терпение. Влад вдруг смешался, почувствовав ее настроение.

— Вот деньги! — неожиданно — у него всегда получалось делать это неожиданно — протянул он объемистый сверток.

Держа в руках завернутые в полиэтиленовый пакет из «Ароматного мира» пачки, Настя снова почувствовала себя наркоторговцем. Прикинула, сможет ли спрятать сверток в сумку, чтобы донести его до банка.

— Пятитысячные, пять пачек, — сказал Влад. — Как для себя собирал. Почти все свежие, аж хрустят. Одинаковые как на подбор.

Настя усмехнулась последней фразе, зная, как могут отличаться друг от друга купюры одного номинала — акцент на различных деталях в зависимости от года выпуска, разница до нескольких миллиметров у полей банкнот даже одной серии.

Может, вызвать такси? У Насти где-то в телефоне был номер «Императорских карет», они как раз в центре работают. Безопаснее, чем с двумя с половиной миллионами за пазухой по улицам шастать. Или попросить Влада подбросить. Тут недалеко, наверняка не откажет.

«Руки вверх!» наконец смолкли.

«Выпуск новостей!..» — сказало радио.

Держа сверток в руках, Настя рассеянно смотрела, как сзади «туарега» притормозил, пропуская еще одну маму с еще одним будущим хоккеистом, крепкого вида мужик в черной куртке из кожзама и черной шапке. Он стоял вполоборота к машине, и его лица Настя не видела.

«Вызову такси», — решила она и потянулась за телефоном.

Влад смотрел в боковое зеркало.

— Вон, сына идет, — произнес он и открыл дверь, чтобы выйти ему навстречу.

На периферии Настиного сознания ведущий новостей говорил:

— …Совершено убийство депутата городского ЗАКСа Городчикова Филиппа Юрье…

Что-то большое и темное возникло справа от машины.

Настя не успела ничего понять, не успела толком испугаться, когда вдребезги разлетелось стекло с ее стороны. Осколки полетели в салон, усыпав острыми стразами ее волосы. Широко открыв глаза, Настя почувствовала, как по щеке потекло горячее.

— Деньги! — рявкнул в ухо голос. — Деньги сюда, быстро!

Сзади громко закричал мальчик.

Рука с темными каемками ногтей стремительно ворвалась в салон через разбитое стекло, схватила за воротник тренчкота, дернула на себя. Настя повернулась лицом к опасности и больно ударилась обо что-то твердое. Гораздо более твердое, чем ее скулы. Она всхрипнула. Перед глазами полетели мушки. Страшный рукав из черного, местами потрескавшегося кожзаменителя нырнул вниз, к почти свалившемуся под ноги девушки свертку. На секунду, пока изображение не расплылось у нее в глазах, Настя увидела в проеме окна голову грабителя.

В натянутой, в катышках и с прорезями для глаз балаклаве.

Странно, но он не испытывает никаких чувств. Вообще никаких. Словно это все происходит не с ним, а с персонажами какого-то тысячу раз смотренного фильма.

Но вместо киногероя, залитого кетчупом, — то теряющий сознание, то вновь приходящий в себя на короткие мгновения Марк, чья куртка с правой стороны насквозь пропиталась кровью. Настоящей кровью. Красная липкая жидкость вытекает на кожаное сиденье, пристает к рукам Жеки, держащего голову Марка у себя на коленях. От свежепролитой крови в машине запах бойни, острый, металлический и настолько плотный в замкнутом пространстве, что он оседает на языке знакомым с детства вкусом гематогена. Жека приоткрывает окно. Наполненный выхлопными газами уличный воздух врывается в салон, глушит одуряющую до головокружения и озноба по коже вонь еще живого человека. Гази из-за руля кидает взгляд назад и вновь сосредотачивается на дороге.

Пробки, растворившиеся к середине дня, дают возможность разогнаться. Стрелка спидометра показывает сто двадцать. Они проскакивают несколько светофоров на зеленый, пока впереди не зажигается красный сигнал. Чеченец давит «в тиски». Рядом, на соседней полосе, останавливается белая «мазда», за рулем которой с независимым видом сидит чел в расстегнутом пиджаке. Средний класс. Чел разговаривает по смартфону и одновременно скользит глазами по «тойоте», в которой везут раненого. Жека радуется, что задние окна «приуса» затонированы и чел на «мазде» не сможет разглядеть Марка, который вдруг хватает Жеку, пачкая его футболку. Марк пытается что-то сказать, но отключается. Приложенный к ране бумажный ком из найденной в бардачке упаковки одноразовых носовых платков насквозь промок и выглядит окровавленным колобком. Заменить его нечем.

Поток транспорта с Лиговского иссякает, загорается зеленый, и «приус» срывается с места. Прилепленный присоской к стеклу плюшевый розовый кот вздрагивает, зависая на миг в свободном падении, а

потом начинает лихорадочно биться у зеркала заднего вида. Эта игрушка вкупе с парой глянцевых журналов под стеклом сзади дает понять, что на «приусе», до того как Марк залил его салон своей кровью, ездила женщина. Почему за его рулем сейчас Гази? Жека хочет верить, что «тойоту» кавказец одолжил у своей жены или подруги, но интуиция подсказывает, что машина в угоне. Если их остановит инспектор, которых хватает по всему Московскому, дополнительных проблем не избежать. И страшно подумать, как Гази станет решать эти проблемы.

Они гонят, словно пара сбрендивших брандмейстеров на пожар. Шум гонки через приоткрытое окно приглушает звучащий в салоне хит Рианны. Гази крутит ручку громкости вправо. Музыка делает все происходящее сюрреалистичным и добавляет какого-то кромешного радужного счастья вдребезги перекрытому амфетаминами чеченскому ассасину. Жизнерадостная радиоволна, доставшаяся кавказцу вместе с «тойотой» и розовым котом, уже выдавала из колонок «Coldplay», когда они вдвоем под руки вытащили раненого Марка из недостроенной точки.

— Его нужно забрать! — говорит Жека там, в пустой квартире на шестом этаже с двумя неподвижными телами Стальных Симпатий и отстрелянными гильзами на грязном солнечном полу. — Без него не поеду! Вот как хочешь! — придумывает на ходу. — Он мой друг. Я не оставлю его копам! Просто не могу!

Говорит — и сам пугается. Что помешает профессиональному убийце выстрелить Марку в голову, закрыв тем самым вопрос? Но оказывается, что слово «дружба» для Гази не пустой звук. Он моргает блестящими глазами и произносит:

— Тогда поторапливайся! Подкинем его к больничке! Знаешь, где ближайшая?

— В больницу не надо, — отвечает Жека. — Есть другое место.

— Пошли!

Они подхватывают тяжело дышащего экс-копа с боков, приподнимают и ставят на ноги. Делать это тяжело и неудобно. Кровотечение у Марка усиливается. Потом он опорожняет мочевой пузырь. Моча стекает по ноге на пол, а он, ничего не видя, смотрит стеклянными глазами перед собой. Жека думает, что надо перевязать рану, но времени на это нет совсем. Они выволакивают Марка на лестничную площадку. Жека видит на ступенях лежащего ничком Эргаша, из-под которого расплывается темно-красная лужа, и отворачивается. Пора привыкать — третий труп за сегодняшнее утро. И хорошо, если не будет четвертого.

Главное — самому не стать покойником.

Спускать раненого по лестнице даже сложнее, чем поднимать его на ноги, но они с Гази справляются. Оказавшись на улице, кавказец оборачивается к Жеке:

— Держи его!

Сам он спешит к столпившимся в метрах десяти от них узбекам. По дороге прячет пистолет за пояс, из кармана вынимает деньги — смятые купюры, часть которых отдает старшему из строителей, перекинувшись с ним парой слов. Старший кивает Гази, оборачивается к своим и произносит несколько фраз. От толпы отделяются шестеро азиатов. Они подбегают к Жеке, сноровисто, будто каждый день это делают, хватают Марка, вшестером приподнимают его и на плечах несут к выходу со стройки. Двигаются бегом, так что Жека и Гази едва поспевают за ними. Жека попадает в грязь правой ногой, через несколько шагов — левой. Он чертыхается про себя, но не останавливается. Вот и ворота с калиткой. «А охранник?» — возникает у Жеки мысль за секунду до того, как через мутное стекло он видит в будке окровавленное, заплывшее лицо избитого «китобоя». Тот отворачивается. Кто над ним поработал, Стальные Симпатии или Гази, для Жеки так и остается невыясненным. Он только представляет, как будет описывать копам его внешность «китобой». Ладно, наплевать. Приводов и особых примет у него нет. Сразу за забором, ограждающим площадку, притаилась целая стая иномарок. Жекин «опель», «бэха» Марка, фиолетовый «приус» и черный «ягуар». Номерные знаки на «астре» по-прежнему финские. Жека открывает багажник, достает из-под запаски настоящие и берет с собой. А по перебитым номерам двигателя и кузова на него не выйти. Может, все еще и обойдется.

— Сюда затаскивайте его! — командует Гази азиатам, открывая заднюю дверь «приуса».

Жека мельком удивляется Канье Уэсту, но думает о другом. Зачем он, Жека, нужен чеченцу? Спросить сейчас или потом?

— Э! Тряпк надо постелить! — произносит один из узбеков. — Запачкает все!

— Давайте, укладывайте! — нетерпеливо говорит кавказец. — Ничего страшного!

Неодобрительно присвистнув, узбек поворачивается к своим смуглым товарищам. Повозившись, строители запихивают застонавшего Марка в машину, не реагируя на Жекино «спасибо», маленькой шумной ватагой возвращаются к калитке и исчезают за забором.

— Садись рядом с ним, — бросает Гази Жеке, набирающему найденный в памяти паленого айфона номер.

Тот садится, успевая увидеть в небе в разрыве облаков белый след, оставленный самолетом. Места сзади не хватает, и Жеке приходится положить голову Марка себе на колени. Новопашин без сознания. Лицо его цвета пыльного алюминия.

Уже виден перекресток с Обводным. Над домами — огромный светящийся билборд «Sony», дремлющий в ожидании темного времени суток.

Гази сбрасывает скорость. По его маневру Жека понимает, что тот собирается нарушать, — левый поворот на набережную здесь запрещен. Марк с закрытыми глазами вдруг делает бледной, как у привидения, рукой (сколько уже крови он потерял?) движение, словно пытается открыть банку пива. Жека смотрит на него и в этот момент слышит визг тормозов. Гази выворачивает руль, пытаясь уйти от столкновения. То, что он не пристегнут, Жека вспоминает, когда его бросает на дверцу. Боль в ушибленном плече, падение Марка в зазор между задними креслами и спинками передних и глухой удар по касательной металла о металл сливаются в одну насыщенную событиями секунду.

В следующую — машину разворачивает вокруг своей оси, и она идет юзом. Гази делает новый маневр, пытаясь выправить «тойоту». Жека валится на Марка, будто бы прикрывая его своим телом. «Приус», скрипя колодками тормозов, проезжает еще полтора десятка метров и останавливается. Машины, которым они перегородили дорогу, экстренно оттормаживают. Образуется небольшой затор, но поворот Гази совершает. Впереди, по ходу движения «тойоты», порт.

Автомобиль, с которым произошло столкновение, замер в пяти метрах от них. Та самая белая «мазда», с которой они стояли бок о бок перед светофором. Для «мазды» ущерб от аварии минимален: помято правое крыло и разбита фара. Водитель, нервный представитель среднего класса, выскакивает из-за руля, бежит к «приусу», что-то кричит на ходу. Его подпитывает собственная правота и энергетика правительственной трассы. Но стимуляторы Гази, как и все, купленное на «черном» рынке, серьезнее. Действеннее. Круче. Он открывает дверь и в сером и длинном, как шинель, пальто вываливается навстречу оппоненту из «мазды».

Чел на секунду застывает на месте. Причина его ступора в том, что оружие меняет людей. Оружие в чужих руках. И твое возмущенное «Ты где права купил?» не напугает человека с «макаром». Не поднимая ствола, Гази просто водит им из стороны в сторону. Чел пятится к своей машине, будто видит перед собой смерть с косой. Жека смотрит на Марка, боясь, что падение ухудшило его и без того не самое шикарное самочувствие, потом, напрягшись, вытаскивает его обратно на сиденье. Марк стонет, кажется, просит оставить его в покое.

Чеченец садится обратно за руль, заводит «приус» и, выехав на набережную, газует. Впереди, сразу за Лермонтовским, — пробка. Из-за ремонта дороги перекрыта ближняя к каналу полоса. Все перестраиваются и тащатся с черепашьей скоростью. Сзади, на Московском, взвывает полицейская сирена. И тут Гази выполняет трюк из арсенала человека, накаченного амфетамином. Он перепрыгивает через поребрик (подвеска жалобно хрустит) и мчится по пустынному тротуару, провожаемый гудками ошеломленных такой наглостью водителей.

Жека хоть вроде и не любитель детей, думает только о том, чтобы им навстречу не попалась мамашка с коляской. Или нерасторопная бабулька, которая не успеет отпрыгнуть в сторону. Хотя куда тут отпрыгнешь? Справа — серого цвета стена полузаброшенного ДК, слева — металлическое ограждение, отделяющее тротуар от проезжей части. «Тойота» летит, занимая все свободное пространство. Правое зеркало со звоном, грохотом и осколками отрывается, задевая о водосточную трубу. Гази сквозь зубы вдыхает в себя воздух.

Старо-Петергофский совсем рядом.

И тут Гази, молчавший всю дорогу, начинает говорить, и его рассказ странно звучит в адреналиновой скачке по тротуару.

Старая как мир история о дружбе, предательстве и мести.

Началась она в первой половине девяностых в Дагестане, в приморском городке Каспийск. Там жили трое парней, знавших друг друга с самого детства, — Ильяс, Аббас и Эмин. В то время Ильясу и Эмину было чуть больше двадцати, Аббас был постарше друзей — ему исполнилось двадцать пять. Завод, на котором работали друзья, дышал на ладан. После его банкротства выбирать молодым парням не пришлось, все за них решило время.

Преступность — нормальная реакция нормальных людей на ненормальные условия.

Занятия единоборствами в юности не прошли даром. Оружие легко и недорого покупалось в любой воинской части. Криминал — рэкет, наркотики, бандитизм. «Однажды в Америке», «Крестный отец» и фильмы Такеши Китано. Последние — «Точка кипения», «Сонатина», «Фейерверк», «Ребята возвращаются» — пересматривались не по одному разу. Жесткий и справедливый кодекс якудза в медитативной подаче японского режиссера срифмовался с доминантами в характере троицы: любовью к риску и отсутствием рефлексии. Само существование их банды стало странным экзистенциальным преломлением ритуалов киношных якудза, имевших довольно приблизительное сходство с якудза настоящими. Два даргинца и аварец поклялись друг другу в верности и — набили на скрытых одеждой частях тела необычные татуировки — ирэдзуми. Ставший оябуном — боссом — Ильяс, самый молодой из троицы, внешне чем-то похожий на Джонни Деппа, получил символ власти — дракона рю. Карп кои и тигр тора, отражения удачи, мужества и отваги, украсили спины сятэйев — Эмина и Аббаса.

Несколько совершенных преступлений выделили их из общей массы молодняка как хитрых и жестоких бандитов. Стоя друг за друга стеной, они выжили в кровавых конфликтах самой мутной преступной волны, «поднялись», при этом оставшись независимыми. Несколько раз они улетали в Турцию, чтобы залечь на дно, уезжали «гастролировать», но всякий раз возвращались. Ребята возвращаются…

Ильяс подумывал о том, чтобы перебраться в один из крупных городов России, где открывалось больше возможностей, когда случилось то, что случилось. По наводке они ограбили подпольное казино где-то на Ставрополье. Сорвали приличный куш. Но в каждой голове есть своя тайна. Эмин, их казначей, сбежал со всеми деньгами. Предал дружбу, наплевал на кодекс и репутацию. Хуже того, бросил семью: старого отца, жену и ребенка. След, по которому Ильяс и Аббас упорно шли за Эмином, не раз и не два терялся, уводил тропами нелегалов в Южную Европу, потом через Средиземное море — в Северную Африку, где окончательно остывал…

Им снова пришлось вернуться.

Предательство разрушило равносторонний треугольник их братства. Они вдруг сделались слабыми. Пытаясь стереть в памяти произошедшее и отчасти совершая побег, чтобы не стать жертвами конкурентов, они двинулись из Дагестана в Санкт-Петербург. Жили замкнуто, не касаясь дел диаспоры, не прося у нее помощи, на съемной квартире, только присматриваясь к обстановке, зная, что всему придет время. Они всегда были волками: то сытыми, то голодными. Чтобы не вливаться ни в какое преступное сообщество, организовали свое. Первым из новых членов, вакасю, стал Гази. И опять — рэкет, наркотики и бандитизм. Пять кубов «винта», чтобы не спать, в руках по два АК, тра-та-та-та-та…

Со временем группа превратилась в небольшой клан. Ильяс продолжал оставаться оябуном, Аббас был его правой рукой. Основными сферами их деятельности стали проституция и наркоторговля — синтетические амфетамины, метадон из Киргизии. Грязные деньги Ильяс отмывал через легальный бизнес, одним из сегментов которого являлось кафе на Кронверкском проспекте. Под эгидой и при поддержке клана Аббас открыл свое дело — угон автомобилей. На него работало несколько угонщиков (в том числе — Жека) и пара «разборок». Сам Аббас отдавал процент в общак.

Месть стареет, но не забывается. Спустя годы объявился Эмин. Безоглядное бегство от бывших подельников и друзей в конце концов завело его на Кубу. «Для дурака и Мекка недалека». Оттуда, из Гаваны, Эмин прислал весточку — небольшую посылку с отрезанным в знак раскаяния и признания своих ошибок мизинцем. Юбицумэ. Отрезанный палец, попавший к матери Аббаса, напугал ее и разозлил самого Аббаса. Борясь с раздиравшими его эмоциями, он решил не рассказывать об этом Ильясу, чтобы тот не лишил его возможности самому наказать предателя. Аббас вышел на Эмина, начал переговоры, предложил все забыть и вернуться. Эмин, оторванный от родных, ухватился за возможность прощения. Пообещал, что вернется с подарком — чистейшим колумбийским кокаином, трафиком которого он занимался на острове Свободы.

Многие, если не все, беды от наркотиков. Аббас предложил Эмину стать посредником между Петербургом и Карибским бассейном, организовать доставку товара. Это предложение послужило приманкой. Эмин потерял страх, равняя старых партнеров по себе, думая, что их обуяла жадность — как когда-то его. Он расслабился, взял билет на самолет, через интернет познакомил Аббаса с представителем потенциального продавца, не зная, что одного из партнеров действительно наполнила… если не жадность, то какое-то беспокойство. Ильяс теперь уделял больше времени «настоящему», как он говорил, бизнесу и собирался отходить от дел, забыв про клановую иерархию и проталкивая в свои помощники племянника, Талгата, который до этого работал всего лишь курьером. Для Аббаса, его правой руки, такое было неприемлемо. Прошлого не вернуть, но все можно исправить. Аббас рассказал Ильясу про скорое возвращение Эмина, умолчав про «подарок». Ильяс удивился, а потом к нему пришли бешенство и злость.

— Поедем встречать его вдвоем, — решил он.

Накануне вечером Аббас расслабился «афганкой», в очередной раз пересматривая «Брата» Китано. Он знал, что все делает правильно.

Назавтра он нанес двойной удар. Они встретили Эмина на выходе из зала прилета, обнялись, посадили его в «лексус» Ильяса, где на заднем сиденье, как и было договорено, Аббас свершил суд над предателем. Ильяс, обернувшись с водительского кресла, наблюдал, как наливается кровью загорелое лицо бывшего сятэя, как толстая леска едва не режет кожу на горле, как намокает ткань брюк в промежности, как тускнеют глаза лжеца и вываливается распухший язык между побелевших губ.

— Закопаю сам, — сказал Ильяс, когда они обсуждали убийство. — Я так хочу. Буду знать, куда мне надо будет прийти, чтобы плюнуть на его могилу. Это будет моим вкладом в месть.

Что-то осталось в его душе с прежних времен. Аббас посмотрел на друга и хотел уже дать задний ход, но вспомнил про Талгата и промолчал. Они оставили машину Аббаса в укромном месте, закинули Ильясу в багажник тело Эмина, попрощались. Ильяс поехал за старшей дочерью, которую он каждый вечер в одно и то же время забирал с занятий английским языком, с телом бывшего подельника. Труп в багажнике значил для него не больше ящика с инструментом.

Примерно в тот момент, когда Жека оглушил кавказского гангстера ножкой от стула и угнал от дома его «лексус», Гази зашел в квартиру Талгата и застрелил его и находившуюся в квартире проститутку. Потом садовым секатором отрезал палец трупу, чтобы завезти стоявший во дворе «Субару-Форестер». Талгат был болтлив, и про иммобилайзер с биокодом в группировке знали многие. В тайнике «субару» лежал расфасованный метадон для их точек, который Талгат собирался раскидать по городу ночью.

Они убили племянника Ильяса, забрали партию «меда», и в их руках оказался кокаин, спрятанный Эмином в проглоченных презервативах. Кокаин достали, привезя в бокс на «Треугольнике» хирурга, который оказывал, когда требовалось, медицинскую помощь бандитам и накрепко держал язык за зубами. «Лексус», на который у Аббаса был покупатель из другой области, через пару дней должен был уйти. От трупа было поручено избавиться Темиру, бригадиру узбеков с «разборки». Тот решил с этим не связываться и подкинул «работенку» автоугонщику Жеке, которого недолюбливал с тех пор, когда однажды его работникам пришлось отмывать от дерьма обгаженный салон джипа.

А Аббас в это время летел рейсом «Аэрофлота» с пересадкой в Москве в Гавану. Тринадцатичасовой перелет над океаном, жаркое солнце, встреча с «менеджером по связям с клиентами» (так его по скайпу называл Эмин) наркокартеля на террасе виллы с видом на прибой, предварительные договоренности о поставках кокаина, сто пятьдесят граммов черного рома «Varadero» в баре аэропорта и обратный перелет в Санкт-Петербург. Аббас был уверен, что теперь он сможет отколоться от Ильяса. Стать себе хозяином. Была бы голова, а папаха найдется.

Но только мертвые думают, что живые халву едят.

Перестроенный из какого-то заброшенного промышленного здания гараж. Стены из бетонных блоков, густо, как тело блондинки после отдыха на морях, покрытые загаром трансформаторного масла. В глухой стене — неровно выбитый с помощью перфоратора въезд для машин. По углам скарпелями прибиты тяжелые металлические петли, на которых висят ржавые ворота с неровной надписью: «Toll the Hounds» («Дань псам»), сделанной красной краской. Надпись с неясным ощущением угрозы придает гаражу зловещий вид. За гаражом — березовая роща, поодаль — несколько совсем молодых кленов. Желтая листва

шелестит на ветру, золотится в лучах октябрьского солнца, осыпается на землю. Дальше — железнодорожная станция Броневая, где неторопливо стучит на стыках рельсов товарняк.

Из ржавых ворот им навстречу появляется человек. Немолодой, похожий своей черной с сединой бородкой сразу на священника, революционера и герильерос мужик. На нем камуфляжные штаны, растоптанные кроссовки. Старый свитер светится дырками в таких местах, будто это концепт, а сама вещь задорого куплена в магазине, торгующем шмотками в стиле гетто-готики. Человек смотрит на «тойоту» и отходит в сторону. По двум шпалам, брошенным в липкую грязь, Гази въезжает в гараж. Свет включенных фар разгоняет сумрак в обширном помещении с высокими потолками. Мелькает тень, прячущаяся за полуразобранную «Хонду-Цивик». Жека на секунду решает, что гигантская крыса, но это всего лишь собака. Беспородный пес выглядывает из-за «хонды», пристально смотрит на приезжих волчьим взглядом и возвращается к своей лохани, где лежит здоровенный шмат вареного мяса. И Жеке не хочется знать, чье оно, настолько нельзя быть в чем-то уверенным в таком месте. «Надпись на воротах имеет какое-то отношение к этой собаке?» — думает он.

В гараже пахнет старым-престарым пожаром. Жека представляет, как гудело, выгорая, трансформаторное масло, и плавились эпически-толстые, с его руку, медные шины.

Встретивший их человек возвращается в гараж, не закрывая дверь, и это немного успокаивает Жеку. Похоже, убивать его никто не собирается. Человек щелкает выключателем на стене, на потолке и по периметру загораются лампы дневного света. При свете внутренности гаража выглядят обыденно и оттого совсем нестрашно: испачканная ветошь по углам, многочисленные пятилитровые газовые баллоны одинакового темно-красного цвета и полки над верстаками с запчастями и инструментами. Жека понимает, что видит еще одну «разборку» вроде той, с узбеками на «Треугольнике». Потом он замечает странную вещь в углу, за одним из верстаков, — палицу с металлическим шипастым шариком размером с кулак. Штука с романтическим названием моргенштерн, утренняя звезда. Что здесь делает это оружие, от одного взгляда на которое Жеку бросает в дрожь?

Мужик кивает в знак приветствия вышедшим из «приуса» Гази и Жеке и обращается к кавказцу:

— Можно начинать?

«Что начинать?» — думает Жека, но вслух спрашивает:

— Туалет здесь есть?

— Туда, — говорит герильерос и указывает пальцем.

— Ага, — отвечает Жека и идет в указанном направлении.

Он проходит узким темным коридором, который неожиданно разветвляется. Жека останавливается в недоумении, пока вдруг не осознает, что может ориентироваться по запаху.

В жизни он видел много туалетов, но тот, в который он попадает сейчас, — без сомнения, самый грязный, мерзкий и отвратительный из всех. Бывшая душевая два на четыре метра. Остатки белого кафеля и следы смесителей на стенах. Кирпичи, хаотично раскиданные по полу на расстоянии полушага друг от друга. Струя свежего воздуха только делает царящую тут вонь всеохватывающей. Уличный свет падает из узкого, почти тюремного окошка у потолка. Полумрак милосердно скрывает детали. Пол душевой покрыт ровным слоем экскрементов, в которых записками потерпевших кораблекрушение тонут куски скомканной газетной бумаги. Сколько лет это все тут копилось? Стараясь реже дышать, Жека расстегивает штаны и думает: «Хорошо, что я сюда не по-большому».

Когда он возвращается к «приусу», каждый в гараже занят делом. Собака — обжирака продолжает свой перекус. Похожий на священника герильерос копошится, головой занырнув в багажник «приуса», а Гази, нависая над закипающим электрочайником на одном из верстаков, спрашивает у Жеки:

— Будешь чай? Зеленый?

Жека кивает. Ему необходимо подкрепиться после всех событий первой половины дня: избиения узбека на «Треугольнике», перестрелки на стройке, гонки с аварией на Московском, подъема окровавленного тела Марка в лифте, в котором он не ездил с детства. Вот уж точно, понедельник — день тяжелый.

— Тот «субару», на Черниговской. Он там откуда был? — спрашивает Жека, будто и спросить больше нечего.

— У нас там тайник рядом. Загнали «субарик», «мёд» перекинули в другую тачку и увезли. «Субарик» бросили — улика в «мокром» деле не нужна. А потом я подумал, чего его бросать? Хорошие деньги. «Треугольник» под боком, позвонил тебе, чтобы его отогнать… И тут, почти сразу, все и началось. Пришли эти… Которых на стройке положили…

Гази заваривает зеленый чай с мелиссой в мятом и ободранном, будто он попал под поезд, термосе. Подождав три минуты, он разливает напиток по кружкам. Жеке достается с нарисованной таблицей «Распорядок дня». Напротив времени изображен узнаваемый, кажется, уже въевшийся в гены логотип того или иного бренда. Начинается все с «7-00: Casio. 7-10: Colgate, Gillette» и заканчивается «17–30 — 22–00: Heineken. 23–00: Durex».

— Зачем я тебе нужен? — спрашивает Жека у чеченца.

Тот, жмурясь то ли от удовольствия, то ли от света, слишком яркого для расширенных амфетаминами зрачков, говорит:

— Те две суки. Они пришли в кафе, перебили парней. Забрали Аббаса. Пришли от Ильяса. Которого ты уработал у «лексика», помнишь?

Жека кивает, он хорошо помнит тактильное ощущение от прикосновения к ножке стула.

— Аббас сейчас у него. Я знаю где, — произносит Гази после паузы. — Ильяс сам мне сказал. Я с ним говорил по телефону.

Жека сглатывает и отводит взгляд в сторону. Смотрит, как похожий на революционера священник устанавливает в багажнике в ряд красные газовые баллоны. Почему-то думает о том, что он никогда не замечал, что Гази говорит почти без акцента.

— И что? — Жека снова поворачивается к кавказцу. — Я-то тут при чем?

— Ильяс хочет разобраться во всем по-мужски. Выйти в нули, добазариться. Келеш-мелеш. Про кокс он не знает, но сказал, чтобы я привез «мёд», который был у Талгата, и того человека, что угнал его «лексик». Тебя, Жека.

«Переплывай на ту сторону только на сбитом тобой самим плоту…»

Продолжая держать кружку с чаем в руках, Жека мотает головой:

— Не-а, — произносит он. — Да ни хера! Я не поеду, Гази! Ты меня как барана хочешь взять в подарок? Чтобы мне голову отрезали? Нет, не выйдет.

— Поедешь, — говорит Гази.

Он не спорит, а просто констатирует факт.

— Если не хочешь проблем для своих близких, то поедешь.

— Проблем? Для близких? Ну, давай, — Жека сам удивляется своей смелости, которой в этот раз в нем столько, что она выплескивается наружу. — Дед и без тебя скоро умрет. Ему недолго осталось. А мать в Москве. Ищи. Тем более мне все равно, что с ней. Так что никуда я с тобой не поеду.

Он как механическая игрушка с до отказа заведенной пружиной внутри. Правое плечо болит после аварии, но левая рука же в порядке. Жека думает, сможет ли вырубить Гази левым апперкотом. Надежда на это есть. Собака-обжирака неопасна. Разве что разгавкается, если не даст деру. Вопрос, как поведет себя революционер, похожий на герильерос? Для чего он держит здесь моргенштерн? Но вряд ли ему захочется лезть на рожон, когда Жека вытянет из-за пояса чеченца его «макар». Пешком по дороге до мест, где есть люди, тут полчаса. Дойдет. Брать «Приус» он не будет. Хватит с него всего этого.

— А девочка твоя? Что с ней, тебе тоже все равно? — внимательно смотрит Жеке в глаза кавказец и называет Настины имя, фамилию и адрес. Изучает реакцию Жеки и удовлетворенно кивает. — Я же говорю, что поедешь. Зачем время терять?

Жека ставит на верстак кружку. Механически читает на ее боку: «13–00 — 14–00: MacDonalds, Coca-Cola, Orbit». Пытается решить, сумеет ли добавить к своему плану действий выстрел в голову чеченцу. Чтобы все закончилось.

— Он собирается оставить нас живыми? — спрашивает Жека про Ильяса.

Гази хмыкает, его взгляд затуманивается.

И тут Жека начинает догадываться, что у Гази нет цели остаться живым. И вряд ли ему страшно — здесь он, обдолбавшись наркотой, всего лишь попивает чаек, а там его ждет рай с похожими на каких-нибудь звезд эстрады восьмидесятых гуриями. У Жеки холодеет внутри. Его-то в рай не возьмут.

— Живыми? — повторяет Гази. — Будем разве что живой бомбой.

Жека недоуменно моргает. То, что он слышит потом, как и моргенштерн, стоящий в углу гаража, не укладывается в его голове на одной полочке с понятием «нормальный современный человек». Идея Гази отдает какими-то дикими племенами, каким-то Средневековьем. Жека смотрит на чеченца и не видит его. Перед его широко распахнутыми глазами пылают костры инквизиции. Истошно вопят заживо сжигаемые еретики, поднимаются столбы жирного дыма. Прямо Огненная палата. А на заднем плане продолжают звенеть друг о друга баллоны, методично укладываемые в «приус» похожим на священника герильерос. От этого звука у Жеки на голове шевелятся волосы. Он вдруг замечает между газовыми баллонами два узких десятилитровых баллона грязно-синего цвета, которые герильерос прячет в салоне, где-то на заднем сиденье. Кислород. На самой периферии сознания в «Babylon Was Built On Fire Strasnostars» надрывно плачут скрипка и канадский волосатый хиппарь Эфрим Менук. Откуда в этом гараже взяться музыке «A Silver Mt Zion»? Или она играет только в его голове? Жека что, сходит с ума?

В памяти всплывает, как они с Фью летним днем сидят на районе в «Подружке». У бара, за взятку открытого одним из местных в коммерческом этаже новостройки, на самом деле длинное и циничное название: «Дешево, но не настолько, как твоя подружка». И в самом деле, дешево, поэтому — многолюдно и весело. Они с Фью вдвоем пьют пиво и едят курицу-гриль. У Жеки курица чуть подгорела, но от этого она, по его мнению, стала только вкуснее. Он с хрустом вгрызается зубами в пережаренное мясо, делает глоток «Василеостровского» и говорит Фью:

— А ничего так курочка, да?

— Сладкая, — соглашается Фью и смотрит Жеке за спину. — Но вот те курочки будут послаще. Познакомимся?

Даже не глядя на девушек (а чего там, Фью плохого не предложит), он соглашается:

— Давай доедим только…

Жека наклоняется, издает утробный звук и выблевывает себе под ноги вперемешку с желчью выпитый зеленый чай. Гази безучастно взирает на это. Жека вытирает рот и прерывающимся голосом говорит:

— Я в туалет. Надо мне…

На пороге загаженного туалета Жека достает из кармана трубку. Нет сети, толстые стены блокируют сигнал. Жека по кирпичам проходит к окну, поднимает айфон выше. Вроде появились две палки, еще одна, третья, скачет туда-сюда. Ну, давай же ты, сука!

— Ай, блядь!

Правая нога соскакивает с кирпича. «Гриндерс» погружается в плотоядно чавкнувшую жижу. Не полностью, Жека успевает выдернуть ногу. Вот ведь!

А кому звонить? Куда? В «02»? И как звонить туда с мобильника? Что он там скажет? Жека обливается холодным потом. Паника в нем нарастает.

И тут айфон начинает вибрировать.

Входящий.

Два часа. Волчья полночь, отступающая, как море при отливе, уносила шутки и разговоры, оставляла после себя слипающиеся веки, путающиеся мысли и желание закрыть глаза и уснуть — уснуть-уснуть… Трое копов — Новопашин, Костров и прикомандированный к ним Саша Чернов, похожий на китайца совсем молодой еще оперативник из ФСКН — боролись со сном в прокуренном салоне УАЗа — «буханки», прячущейся в морозной темноте. Человека, которого они ждали, полгода назад объявили в федеральный розыск. Убийство с отягчающими (попавшим под руку велосипедным насосом до смерти забил мать двух несовершеннолетних детей), распространение наркотиков. Стукач — случайно взятый патрулем бегунок-«джон», у которого от страха перед приближающейся ломкой развязался язык, — сдал убийцу, сообщив, что тот должен на днях появиться у одного своего приятеля, проживающего в частном доме в Парголово. И вот — уже третья ночь в засаде. График на износ — утром они сбивали сонливость, накоротко отсыпаясь дома, с обеда работали по другим делам, мешая кофе с кока-колой, к ночи ехали в пригород, сменяя дневную опергруппу.

Мартовские сумерки сгущались, скрывая новостройки, неумолимо наступающие на индивидуальное строительство, оставшееся с послевоенных времен. К десяти вечера поселок вымирал, на улицах изредка мелькали силуэты передвигающихся стаями, словно нежить, гастарбайтеров и злых весенних собак-социопатов. «Псы тут такие, что того и гляди накинутся и изнасилуют, — говорил Миха, осторожно вылезая из „буханки“ по нужде. — Или откусят чего…»

Все, о чем можно было переговорить и что можно было обсудить, переговорили и обсудили в две предыдущие ночи. Пытались спать по очереди (один спит, двое дежурят), но заснуть и не просыпаться на неудобном скрипучем сиденье получалось только у Кострова. Он, по большей части, и спал. Марк и Саша, борясь с зыбкой рябью дремоты, выключали печку, открывали окна, впуская в УАЗ холодный воздух. Невидимые в темноте банки из-под бесполезного «Burn», сминаясь, хрустели под ногами. Энергетик скрипел на зубах, превращался в налет, покрывавший небо, но сон не прогонял. В какой-то момент оказалось, что Марк задремал. Понял он это, когда подумал: «А вдруг все заснули». Короткий, обжигающий органы чувств всплеск адреналина заставил его вздрогнуть, вскинуть голову, уткнувшуюся подбородком в грудь, и распахнуть глаза.

— Все нормально, — услышал Марк голос сидящего рядом Саши. — Ты прикемарил ненадолго…

Новопашин посмотрел на него и увидел что-то, показавшееся ему странным. Перед Черновым, на уровне груди, полыхал язык изображенного на банке «Burn» огня. Пламя внезапно мигнуло как от сквозняка, зашипело, когда на него что-то капнуло. Приглядевшись, Марк разглядел, что то, что он спросонья принял за логотип «Burn», было огнем из одноразовой зажигалки, на которой Саша грел странной формы чайную ложку с жидкостью.

— Что это у тебя такое? — спросил Марк.

— Мельхиор, если ты про весло. От тетки достался, — хмыкнул Саша. — Считай — фамильный. А это — качели. Чтобы не срубиться. Наша служба и опасна, и трудна…

— Качели? — не понимая, переспросил Новопашин.

— Классика жанра — хмурый с кокосом. Излишки вещдоков. — Саша отложил зажигалку. — Слушай, посвети телефоном…

При тусклом голубоватом свете от экрана мобильника Чернов через отломленный сигаретный фильтр втянул раствор в заранее подготовленный инсулиновый шприц.

— Втыкает от него не по-детски, — пояснил Саша, — бодрит, словно к атомному реактору прислоняешься, но никаких трипов. Наоборот, мозги прочищает. Чистый «фулл пауэр». Становишься весь как струна натянутая, в правильном смысле, понимаешь?.. Хорошая такая штука. Кажется, с ней можно до ста лет жить не тужить. Или вообще вечно, если не сторчишься раньше. Сейчас вмажусь и до утра спокойно досижу. А ты, если хочешь, спи…

Но сон у Марка прошел. Он смотрел, как Саша зажал левую руку между закинутых друг на друга ног и почти на ощупь ввел иглу в вену где-то между большим и указательным пальцами. Чертыхнулся от боли, всосал сквозь сжатые зубы воздух. Надавил на поршень машинки и выдохнул. Ненадолго, на минуту или полторы, откинулся на спинку жесткого сиденья УАЗика.

— Тебе намутить? — спросил потом он у Марка. — Нет? Ну, гляди сам… Сколько же мы будем караулить этого типа?.. Достало…

До половины шестого утра, когда наконец появился разыскиваемый, которого опера взяли, дав расплатиться с таксистом, Марк наблюдал за Сашей. Тот то безостановочно трепался, то замолкал, словно медитируя. Выскочил из засады первым. Ломая лед на замерзших лужах, подбежал к «объекту», уклонился от ножа и ударил преступника ногой в живот.

Когда копы скрутили разыскиваемого и Миха завел чихающий двигатель «буханки», Саша подмигнул Марку.

— Отлично поработали, — сказал он.

Новопашин кивнул, морщась и держась за правый бок. Печенка стонала от лошадиных доз выпитого за ночь энергетика. «Где бы достать новую?» — подумал Марк, чувствуя, как усиливается боль в боку, обжигает, режет, разрывает клетки печени.

Он судорожно вытолкнул из легких воздух и медленно, словно преодолевая сопротивление толщ воды при подъеме с глубины, пришел в себя.

Увидел над собой лицо Ольги и услышал ее голос:

— Он очнулся, Евдокия Дементьевна…

Обрывки, осколки памяти, застрявшие в чужой голове, крупными стежками пришитой к его телу.

…Перестрелка в строящемся доме, когда его обошли по балкону сзади, и он поймал пулю. Баю-бай… Он должен был умереть уже тогда. Но не умер. Очнулся на заднем сиденье машины. Справа — Жека. Кто за рулем, Марк не видел. Машину сильно тряхнуло, он застонал и потерял сознание.

Жека и Гази остановились у самого подъезда дома на Старо-Петергофском, выволокли Марка из «тойоты», дотащили до лифта, ни с кем не столкнувшись на лестнице (середина рабочего дня), подняли на нужный этаж. Марк не видел и не чувствовал этого, лишь откуда-то издалека до него доносились их искаженные голоса, которые он сначала счел ангельскими. Но потом понял, что ангелы не могут так грубо материться, пока тащат его тело к тому месту, откуда он бы узрел яркий свет, видимый всеми умирающими.

Потом (или это было до того?) Марк услышал, как один из тех, кого он принял за ангелов, рассказывал про двойное убийство. Про то, как он застрелил Альку. Сделав усилие, Новопашин сумел приоткрыть налитые свинцом веки. Всего лишь на мгновение, но облик говорившего прочно впечатался в его умирающий мозг.

Запыхавшиеся и перепачканные чужой кровью «ангелы» сдали раненого Ольге, которую Жека еще со стройки тревожным звонком вызвал с работы.

— Зачем вы привезли его сюда, Жека? — нервно сорвалась та. — Ты же сказал, небольшая проблема… Небольшая, а не огнестрел в печень! Его нужно в больницу, к хирургу… Я что, изучаю магию, по-твоему? Ворожу? Что я с ним сделаю?.. Ты понимаешь, что он умрет тут?..

Жека понимал только то, что она боится за своего любовника, поэтому не стал с ней пререкаться, а повернулся к бабушке Марка. Та стояла тут же, в комнате соседки, с дымящейся сигаретой в зубах и с валидолом под языком, испуганная, но собранная.

— Евдокия Дементьевна, скажите ей, чтобы она дала Марку какую-нибудь таблетку. Или укол сделала… Ну, пусть хоть градусник поставит.

Жека осознавал, что такие разговоры возле все больше и больше бледнеющего (хотя вроде бы куда больше?) Марка вряд ли уместны, но остановиться не мог. Метла трепалась сохнущим на улице бельем в ветреный день. В конце концов, что ему еще делать? Произносить клятвы мести и все такое?

— Я сама тебе сейчас градусник поставлю! И знаешь куда?

— Оленька… — начала старуха, но молодая соседка перебила ее.

— Несите его на кровать, — произнесла Ольга и, вытащив из шкафа старенький узорчатый плед, кинула его поверх покрывала.

Жека с Гази подняли экс-копа с кресла, положили, куда сказала Ольга. Та села на край постели, расстегнула куртку, задрала вверх водолазку, продырявленную пулей. Увидев рану, из которой все также сочилась кровь, тихо прошептала:

— Вашу мать…

Встала, взяла телефон и с ним отошла к окну. Оттуда, как помнил Жека, был виден сквер и детская площадка.

— Жека, что случилось? — спросила Евдокия Дементьевна.

— Долго рассказывать, — проговорил Жека.

Гази дернул его за рукав.

— Надо ехать, — сказал он.

Куда? Зачем? Кто ему скажет, что вообще происходит? Но не здесь же выяснять это. Нечего делать убийце в этом доме.

— Ладно, — кивнул Жека. — Нам пора…

Кинув последний взгляд на раненого Марка, Жека повернулся к двери в коридор. Выходя, услышал, как разговаривала по мобильнику Ольга:

— Да, считай, экстренный вызов… Зашить человека… Дома, не в больнице… Умею, но ты же знаешь, кого я зашиваю… Этот живой. Пока еще… Слушай, нет времени, приезжай… Ну скажи там что-нибудь… Пожалуйста… Да, буду тебе должна… Поужинать? Обязательно сходим…

На стопке книг возлежала похожая на плавательный пузырь огромной рыбы литровая пластиковая банка. От нее к воткнутой в вену игле протянулась прозрачная трубка капельницы. Какое лекарство втекало по ней в Марка, он не знал, но уж во всяком случае — не то, что придавало силы. Даже сейчас, лежа в постели, Марк чувствовал оглушающую слабость. В поле время от времени плывущего зрения появилась Ольга, озабоченно посмотрела на него. Прячась от ее взгляда, Марк прикрыл глаза, пытаясь составить логическую цепь. Как могло случиться, что он со стройки у Пулковского шоссе попал в квартиру, где жили Ольга и его бабушка? «Жека», — понял Марк. И тут опять, во второй раз уже, вспомнил, что знает теперь, кто убил Альку. Знает, что они ехали в одной машине. Жека сидел рядом, на заднем сиденье, а убийца за рулем. И Марк видел его лицо.

Марк попытался повернуться, провел по простыне дрожащей рукой, свободной от иглы.

— Что ты хочешь? — спросила Ольга. — В туалет?

В туалет ему, кстати, не мешало бы, но это потом, позже.

— Где мой телефон?

— Зачем тебе? Куда ты звонить собрался? Только что выкарабкался с того света… Мне теперь со своим бывшим однокурсником идти ужинать. Я так понимаю, он давно нацелился меня трахнуть…

— Тогда не ходи, — ответил Марк. — Жека тут был?

— Он тебя привез с каким-то нерусским.

— Нерусским?

— С черным. Потом они уехали.

Все совпадает. Марк вспомнил, как те крокодильщики, Жираф и его приятель с гниющей ногой, видели кавказца, выходящего из дома на Искровском, где было совершено убийство. Кавказец потом уехал на «субару». В груди у Новопашина что-то заныло.

— Мне надо Жеке позвонить. Срочно.

— Успеешь еще сказать ему спасибо… Что у вас…

— Оля, — посмотрел на нее Марк. — Тот человек, что был с ним… Он — убийца, которого я ищу.

Ольга вздохнула, присела рядом с ним, положила свою прохладную ладонь на его.

— И что? — немного помолчав, спросила она. — Что ты собираешься делать? Вот сейчас? Еще не отошел от наркоза. Тебе печень только что зашили. Еще повезло, что ее только слегка задело. Считай — царапнуло. Шок от раны, потеря крови, тахикардия. Ты пару дней встать не сможешь, в «утку» ходить будешь, а собрался дальше геройствовать…

— Позвонить-то я могу? — спросил Марк, борясь с внезапно подкатившей тошнотой. — Найди мне, пожалуйста, мой телефон. В штанах должен быть.

Ольга поднялась, отыскала в одежде Марка, кучей валявшейся на полу в углу комнаты, его джинсы и протянула их, заметив:

— Надо кинуть в стирку. Ты их обмочил.

У Марка не было даже сил, чтобы смутиться. Он нащупал в кармане свою трубку, достал ее непослушными пальцами.

— Жека?.. В порядке, меня тут подлатали… Да не голоси так. Тебе что, ствол к голове приставили?.. Образно говоря?.. А поконкретнее?.. Тот черный, что вел машину?.. С тобой? А сам ты где?.. — Марк надолго замолчал, слушая захлебывающегося словами Жеку. — Ладно, понял. Сейчас что-нибудь придумаем. Набери меня, когда станет ясно, куда едете… Да уж постарайся… Все, отбой!..

Марк повесил трубку. Ольга права. Он всего лишь поговорил по телефону, а чувствует себя, как будто разгружал вагоны. Проклятая слабость затопила все его тело, взбесившейся гравитацией размазала по постели, поселилась тремором в руках. Но Марк уже знал, что надо делать. Несколько раз нажал на кнопки телефона и приложил трубку к уху.

— Алло. Миха, это я. Нужна твоя помощь… Знаю, кто убил Альку… Сможешь подъехать? Я у… — Марк скосил глаза на сидевшую в кресле и смотревшую на него Ольгу, — у бабушки, на Старо-Петергофском. Меня подстрелили, так что без твоей помощи не обойтись… Давай. Ты тут где-то рядом?.. Тогда я собираюсь…

— С ума сошел, Марк? — подскочила к кровати Ольга. — Куда ты собрался? Бледный как смерть! Сдохнешь же!

— Оля, позови сиделку, — не отвечая ей, попросил Марк. — Которую Жека нанял с дедом Стасом сидеть.

— Зачем? — удивилась Ольга.

— Пожалуйста… — произнес Новопашин и попытался приподняться на постели, когда за Ольгой закрылась дверь.

Голова закружилась, снова затошнило. Опершись локтем, Марк подтянул к себе с пола джинсы. Нашел на дне одного из карманов то, что искал. Кокаин. Зажал чек между трясущимися скрюченными пальцами, сделал движение, чтобы сесть. Правый бок пронзила резкая боль. Марк скривился, заскрипел зубами, не удержавшись, коротко застонал. В этот момент вошли Ольга и сиделка — худая и высокая, будто волейболистка, девушка с короткой стрижкой, в клетчатой рубашке и светлых джинсах.

— Помогите сесть, — прохрипел Марк, не узнавая свой голос.

Девушки кинулись к нему, придерживая за спину и плечи, усадили. Сиделка ойкнула, когда одеяло сползло, обнажая туго затянутый бинтами бок Марка и ниже — шрам от давнего аппендицита и гениталии. Ольга набросила на них край одеяла.

— Спасибо, — сказал Марк и посмотрел на сиделку. — Тебя как зовут?

— Аня, — ответила та.

— Меня — Марк. Я товарищ Жеки. У меня тут небольшая неприятность произошла…

— Я видела, как Жека вас раненым заносил сюда, — кивнула Аня.

— Вот и хорошо… — Марк помолчал несколько секунд, пытаясь собрать воедино путающиеся мысли. — Я знаю, Жека привозит тебе героин, деду Стасу колоть… Да не пугайся, он сам мне говорил… Мне нужна одна доза, чтобы на ноги встать. И чтобы от боли не орать, когда выйду из дома.

Аня оглянулась на выглядевшую удивленной Ольгу. Не знала, что деду Стасу колют наркотики, догадался Марк.

— Это же героин… — нерешительно промямлила Аня и снова посмотрела на Ольгу. — Боль он заглушит, но на ноги точно вас не поставит. Это ведь седативный…

Марк через силу усмехнулся, показал, как в плохом рекламном ролике, кокаин.

— А это быстрый… Сделаю себе коктейль в одну вену — и все будет в порядке. По крайней мере какое-то время. А там посмотрим.

Аня вновь обернулась к Ольге.

— У тебя сердце разорвет от такого коктейля, — хмуро сказала та Марку. — Не дури, пожалуйста.

— Ничего. Дашь аскорбинок с собой, пожую по дороге. Обойдется.

— Это ты обойдешься…

— Ольга, заткнись! — ответил Марк. — Заткнись ты! — повторил он. — И собирайся ужинать со своим однокурсником или кто он там… Сейчас приедет Миха. Мне надо быть в форме. Так что замолчи!.. Давай неси, — посмотрел он на Аню. — Всю гарнитуру. Ложку, шприц, жгут… Все, что нужно, короче. Зажигалка у бабушки есть. Поставишь мне внутривенно.

Желтое, прячущееся за коричневыми деревьями солнце. Синее небо с розовой, обещающей завтра ветреную погоду каймой вдоль горизонта. Фиолетовый «приус» со сверкающими литыми дисками.

Жека смотрел на дорогу, пытаясь не думать, что едет в машине, большую часть свободного пространства внутри которой занимают баллоны с природным газом, который может взорваться от любой искры. Такой малолитражный перевозчик газа, не оборудованный для этих целей и без спецсигналов. Окна в салоне были открыты настежь, и сквозняк пытался выдуть запах газа, но все равно Жеке казалось, что он сидит в духовке с включенной конфоркой. Только чиркни спичкой. Плюс кислородные баллоны. Хорошо, что Гази ехал небыстро, понимая, чем грозит даже самая незначительная авария. С другой стороны, Жеке, наверное, хотелось бы, чтобы эта поездка уже закончилась — так он устал за этот день.

С периферии сознания выглянул показавшийся абстрактным интерес: останется он живым или нет? Успеет или не успеет на выручку Марк, которому Жека позвонил, когда они с Гази выбрались из города? Сделал он это, попросив кавказца остановиться, чтобы справить малую нужду. Чеченец, закинувшийся перед отъездом из гаража со зловещей надписью: «Toll the Hounds» звериной дозой своих амфетаминов, был, кажется, во всех местах одновременно, поэтому не возражал. Остановились. Жека вылез из автомобиля, зашел за ржавую будку остановки пригородного автобуса и набрал номер Марка, каким-то удивительным образом восставшего из мертвых в квартире на Старо-Петергофском. Тот ответил сразу. Его голос был слабым, но вопросы экс-коп задавал четко и по существу. Жека сориентировал Новопашина, сообщив, что они выскочили с кольцевой на Петрозаводское шоссе, проехали Металлострой и теперь направляются в сторону поселка Понтонный.

— Не говорил, куда едете? — спросил Новопашин.

— Сказал, у этого Ильяса есть какое-то полулегальное производство, — ответил Жека. — Там он нас и ждет. А где именно, пока не знаю.

— Ладно, не пропадай, — сказал Марк. — Мы попытаемся тебя догнать. Жду звонка, — и отключился.

Возвращаясь к «тойоте», Жека подумал, что стоит попытаться сделать что-то самому. Например, исподтишка вырубить сейчас Гази, отвезти на машине к Неве и вместе с «приусом» столкнуть с обрыва. Буль-буль, карасики. Идея, конечно, неплохая. Заманчивая. Вот только черта с два ему удастся одолеть голыми руками вооруженного да еще и обсаженного амфом ассасина. Это все равно что справиться с жидким терминатором. Чего доброго, Гази достанет «макар» и прострелит Жеке колено, например… Это ведь не помешает сдать его Ильясу, да?

Жека поежился, садясь на свое место в машине. Подождать более удобного момента?

— Поехали, — сказал он.

Чеченец молча кивнул.

Перед тем как свернуть с шоссе, Гази притормозил на обочине. Глядя в пустоту перед собой, произнес, обращаясь не то к Жеке, не то к самому себе:

— Уже близко.

— Куда нам? — поинтересовался Жека.

Чеченец показал рукой направление. Он вышел из «приуса» и, сняв пальто, бросил его на капот. Наклонился, вытащил из салона полиуретановый автомобильный коврик и кинул его на землю. Опустился на колени, закрыл глаза и, перебирая пальцами деревянные четки, зашептал молитву. Кто-то из водителей отрывисто посигналил, но Гази даже ухом не повел, продолжая молиться. От его монотонного голоса, произносящего непонятные слова, у Жеки по спине побежали мурашки.

Он отошел в сторону метров на десять, чтобы Гази его не видел, позвонил Марку:

— Уходим на бетонку перед Отрадным, сразу за строительным супермаркетом.

— Перед Отрадным? Нам до тебя еще километров двадцать.

— Двадцать?

— Около того.

— Понял. Вы уж давайте, — сказал Жека и пошел к «приусу».

Гази отложил четки, кинул на заднее сиденье катушку прозрачного скотча. Потом задал Жеке вопрос, от которого того вновь обдало морозом вдоль позвоночника:

— Ты помолился?

Жека не помнил, приходилось ли ему серьезно задумываться, верит ли он в Бога или нет. Скорее нет. Не его это тема, всегда других забот хватало. Пробиваясь через чудовищную усталость длинного-предлинного понедельника, его сознание затопил страх. Это не укладывалось в голове — вот он сидит в машине, жив-здоров, а через пять минут или через час от него может остаться только неподвижная разодранная оболочка, кусок мяса, а сам он исчезнет со всеми своими эмоциями, желаниями и воспоминаниями. Куда? И что, насовсем? Без надежды вернуться и потрещать со старыми знакомыми хотя бы пять минут? Что тогда будет с дедом? И как же Настя?

Что бы он сделал, если бы опасался, что Марк не успеет на помощь?

А успеет ли? Может, зря он так уверен?

Давай же включи голову…

Они съехали налево, в сторону широко разливающейся здесь Невы, и двинулись по дороге из покрытых выбоинами бетонных плит. Кое-где из них, как кости из полуобглоданной рыбы, торчала проволока арматуры. На стыках между плитами «тойота» вздрагивала, и вонь от газа становилась гуще. У Жеки стыла кровь в жилах. Если что, выскочить они с Гази не успеют. Кого там сжигали после смерти? Викингов?

Викингам, кстати, тут наверняка бы понравилось.

Вокруг раскинулись заброшенные места, мрачные и жуткие. Именно такие Жека и представлял себе, когда иногда, под настроение, слушал у Горца дарк-эмбиент, ярым поклонником которого тот был. Заросли кустарника и сухого бурьяна, невысокие строения из кирпича. Большинство — с заколоченными или, наоборот, с вынесенными, выломанными с мясом и выбитыми окнами и дверьми. Потом Жека увидел загнанную в тупик и испустившую там дух электричку — наполовину сгоревшую, наполовину порезанную на металл. Вспомнилось, как однажды на даче в Солнечном на их участок заползла змея, и дед Стас убил ее, разрубив пополам ударом лопаты. Изувеченная, с разбитыми стеклами в кабине машиниста, со следами пожара в предпоследнем вагоне, электричка была похожа на ту раскромсанную рептилию.

Гази крутанул руль, сворачивая с бетонки. «Приус» сильно тряхнуло в яме, он натужно взревел мотором, выкарабкиваясь из нее. Потом осторожно перебрался через ржавые рельсы.

Впереди расстилался невеселый даже в этот солнечный вечер постиндустриальный пейзаж, словно из какого-нибудь «Койяанискаци». Заводские корпуса вдалеке — слепые окна и плоские крыши, заросшие молодыми деревцами. Над одной из крыш вился плотный багрово-серый химический дым. Между цехами — заброшенные линии узкоколейки с останками рыжих, как муравьи, маневровых тепловозов и покореженными, давно неживыми козловыми кранами. Краны напоминали треножники сдохших марсиан. Правее, у полуразрушенного забора, громоздились залежи черных деревянных шпал. Нагревшиеся за день на солнце, они даже на таком расстоянии пахли креозотом. Землю и выжженную за лето траву вокруг покрывала красно-черная, уже подсохшая после вчерашнего дождя пыль, столбом поднимающаяся за машиной к все больше и больше розовеющему небу. Дорога превратилась в простые колеи с неожиданными артефактами в виде кусков асфальта. Там — сям блестели лужи и наполненные темной стоялой водой рытвины.

Воняя газом, «тойота» приближалась к разоренным промышленным корпусам.

— Что это за место? — спросил Жека.

Гази покачал головой, молча ведя «приус» дальше. Жека уже не думал, что он ответит, но чеченец вдруг произнес:

— Тут при Союзе был мачтопропиточный завод.

— Мачтопропиточный? — удивившись, переспросил Жека.

Будто в газово-креозотном воздухе пахнуло морской романтикой. Или это бриз с Невы?

— Пропитывали антисептиками шпалы и мачты-столбы для линий электропередачи. Чтобы не гнили, — сказал Гази и перехватил взгляд Жеки, угадывая его мысли. — Я когда услышал, тоже первым делом подумал про парусники… «Пятнадцатилетний капитан» — любимая книжка в школе была, читал раз сто. Родители говорят — читай, что учительница задала, хватит уже Жюль Верном страдать. А в классе задали «Евгения Онегина» какого-нибудь, и чего? «Куда, куда вы удалились моей весны златые дни?»… А там Негоро топор под компас «Пилигрима» подсунул, помнишь?

— Смутно, — признался Жека. — Я читал только раз. Моя любимая у Жюля Верна книжка была «Кораблекрушение „Джонатана“». Мне ее знакомая библиотекарь отдала, она у них шла на списание — вся драная была. Вот ее, считай, наизусть выучил, пока совсем не порвал.

— «Кораблекрушение „Джонатана“», — задумчиво повторил Гази. — Странно, не помню такую. А про что там?

— Про одного анархиста. Он сбежал из Европы и жил себе не тужил у индейцев на Огненной Земле, пока там в шторм не разбился корабль. Пассажиры — их было много — спаслись. Организовали на острове колонию, а анархист этот стал у них за главного. Ну и всякие приключения… Знаешь, что-то вроде «Лоста». Очень в детстве мне нравилась, — Жека удивился своей разговорчивости. Прямо стокгольмский синдром.

— Теперь уже не прочитаю, — покачал головой Гази. — Жаль…

— Ну, еще не поздно завтра с утра в библиотеку рвануть…

— Не успею… — повторил чеченец.

Жеку будто обдало жидким азотом, как бывает, когда жарким летом заходишь в магазин цветов, где на полную молотят промышленные кондиционеры.

— Гази, тормозни на минутку.

— Опять? — спросил чеченец, потом кивнул и остановил машину. — Я бы на твоем месте к урологу сходил.

— Схожу, — усмехнулся Жека. — Вот прямо завтра и пойду, если отпустишь…

— Отпустить тебя только Ильяс сможет. Если захочет… Давай не задерживайся.

На улице начинало смеркаться, становилось по-настоящему холодно. Жека отошел в вечернюю тень от скинутой с рельсов вагонетки, к частично разрушенному двухэтажному зданию из грязно-белого кирпича. Бывшее заводоуправление? Склад?

Перед зданием стоял большой, в три человеческих роста, гранитный памятник неизвестному деятелю. Какому, понять было нельзя — у памятника отсутствовали голова и руки. Как у неопознанного трупа, мелькнуло у Жеки неприятное сравнение. Скоро он может стать точно таким же телом без головы и рук. «Сворачивать после электрички, завод», — одной рукой набрал Жека сообщение, второй направляя льющуюся из него струю на кирпичную стену. Так, глядишь, он и жонглером станет. Или эквилибристом. Пойдет в цирк выступать, если с токарными станками не сложится…

В этот миг Жека понял: он уже не верит, что Марк их догонит. Если только вышлет на перехват самолет-беспилотник. Эта мысль и расстроила его, и напомнила о чем-то важном… О том, до чего он давно должен был дотумкать… Сзади, никого не таясь в своем амфетаминовом бесстрашии, посигналил Гази. Жека, не оборачиваясь, поднял руку и кивнул. Выдохнул изо рта клуб пара и направился к «тойоте».

— Не боишься? — спросил Гази у Жеки, когда он сел.

Тот равнодушно пожал плечами, стараясь держать марку:

— А надо?

— Ну, Джонни И. у нас довольно-таки обидчивый. А ты ему голову разбил и «лексик» угнал… Это тебе не с Ленским на дуэли стреляться.

Жека, скрипнув зубами, промолчал.

Широкие, чтобы в них мог заехать вагон, ворота в цех были распахнуты настежь. Яркий свет, лившийся из помещения, контрастировал с уличными сумерками. Утопленные в засохшей грязи рельсы остались со старых времен. Они возникали словно из ниоткуда на утоптанном пустыре перед зданием и заходили в цех. Там раздваивались и тянулись к двум металлическим цилиндрам таких габаритов, что в них может спокойно поместиться виденная Жекой вагонетка. Цилиндры были сплошь покрыты черной копотью. Сбоку блеснули два больших запыленных манометра, похожие на вокзальные часы. Раньше в этих цилиндрах, наверное, и пропитывали керамзитом шпалы и столбы для ЛЭП.

В воротах показался похожий на француза кавказец, вместе с кожаной курткой нацепивший на себя суровый образ Бельмондо. Хмуро посмотрев на сидящих в «приусе», он знаком показал, что им надо выйти из машины. Гази медленно покачал головой и тронулся прямо на него. Кавказец негромко выругался и отошел в сторону, пропуская автомобиль.

Цех освещали мощные прожекторы, подвешенные у потолка на стальные шпангоуты балок метрах в семи от пола. Вся свободная площадь — прямоугольник шагов двадцать пять на двадцать, никак не больше. В противоположной стене, напротив въезда, находились еще одни ворота, которые открывались как двери в купе, на роликах отъезжая вправо. Сейчас из-за них, закрытых, доносился шум — удивительно, но там работали люди. Гази в двух словах объяснил, что у Ильяса тут небольшое предприятие по производству и окраске синтетических тканей. На Жекин резонный вопрос, для чего это нужно наркоторговцу, чеченец ответил:

— Мама его захотела, она когда-то на таком работала. Ильяс и купил для нее заводик, хоть его и невыгодно держать. К тому же пожарники какие-то повадились за взятками приезжать. Но деньги не важны, раз его мама всем здесь управляет и говорит, что счастлива. При чем тогда тут деньги?

Похоже, что новоявленная бизнесвумен, мама Ильяса, разогнала свое предприятие на полную катушку, потому что вдоль боковых стен в несколько рядов громоздились промаркированные кипы готовой продукции. Готовятся к грандиозной отгрузке? Или кризис перепроизводства случился? Даже интересно.

У одного из пропиточных цилиндров стоял автомобиль. Угнанный Жекой четыре дня назад белый «лексус» LS 460.

Встреча, не предвещающая ничего хорошего.

— Смотри-ка, нашли покупателей и забрали «лексик» у них обратно, — покачал головой Гази.

Рядом с иномаркой стояли четверо, наблюдая за въехавшей «тойотой».

Хозяина «лексуса», Ильяса, Жека узнал сразу. Он был одет в дорогой серый с отливом костюм. Поломанные уши Ильяса не сочетались с этим костюмом. Казалось, они взяты от другого человека. Синяк на его лбу вкупе со ссадиной при местном освещении выглядели устрашающе. Неплохо я его тогда приложил, подумал Жека.

Еще двое кавказцев стояли по бокам и чуть сзади от Ильяса. Телохранители. Или боевики. Пистолеты, во всяком случае, они держали на виду. Увидев оружие, Жека почувствовал, как заколотилось сердце.

Последний, с независимым видом присевший на капот «лексуса» лицом к Ильясу, был смуглолицым, но при этом славянской внешности. Он показался Жеке похожим не то на болгарина, не то на югослава. В руках у него дымилась сигарета, на шею из-под потертой джинсовой куртки наползала татуировка, как у Клуни в родригесовском «От заката до рассвета». Постоянно морщась, будто стоя посреди помойки и вдыхая ее вонь, смуглый что-то горячо доказывал Ильясу. Тот улыбался, качал головой и отмахивался.

При появлении «тойоты» они прекратили спор. Под тяжелыми взглядами этих четырех и пятого, оставшегося у ворот, Гази затормозил, развернул «приус» на сорок пять градусов, словно невзначай перегородив большую часть въезда, и произнес:

— Выходим.

Хлопнули двери. Они ступили на бетонный, недавно выметенный пол. Жека понял, почему морщился сидевший на капоте «лексуса» курильщик. Виной тому был едкий, как корень имбиря, неприятный запах, сочившийся с территории производства. И температура в помещении была выше уличной градусов на десять. Да уж… Хорошо, что мама Ильяса не работала на нефтеперегонном, металлургическом или каком-нибудь еще более экологически грязном комбинате, подумал Жека.

— Не ожидал, что приедешь один, — сказал Ильяс, обращаясь к Гази. — Что у тебя под пальто? Где оружие?

Гази усмехнулся, на несколько секунд приподнял руки, давая понять, что не замышляет никакой каверзы. Потом скинул серое пальто с плеч и уронил его на бетонный пол, оставшись в желто-зеленой олимпийке с надписью: «Brazil» на спине. Снова поднял руки — на уровне груди, с раскрытыми ладонями и растопыренными пальцами.

— Ничего нет, — произнес он. — «Макар» в бардачке.

— Посмотри, — сказал Ильяс боевику, застывшему у ворот.

Тот подошел, заглянул в салон «тойоты», огляделся, повозился.

— Да. Есть, — показал найденный пистолет. — Газом у них тут воняет…

— Машина на газу, подтекло что-то на тутошних колдобинах, — не оборачиваясь, пояснил чеченец.

— Его самого обыщи, — приказал Ильяс.

Кавказец в кожаной куртке осторожно приблизился к Гази.

— Чисто, — через полминуты сказал он и отошел на пару метров.

Чеченец опустил руки.

— Ты! — громко обратился вдруг Ильяс к чувствовавшему себя не в своей тарелке Жеке. — Сюда иди!

Вот оно — время собирать камни.

Жека глянул на Гази и стал неуверенно приближаться к Ильясу и двум его телохранителям с пистолетами. Разделявшие их пять метров показались очень короткими и слишком длинными одновременно. Словно подталкиваемый сзади взглядом чеченца, Жека шагнул еще несколько раз. Остановился, пытаясь не показать, что боится. Где же Марк с его боевым беспилотником, или с чем он там будет? Снова в голове скакнуло какое-то воспоминание, но Жека прогнал его, завороженно, как кролик на удава, уставившись в презрительно сощуренные глаза владельца «лексуса».

Тот сделал вдруг резкое движение.

Наверное, Жека успел бы на него среагировать, будь это боксерский удар, но это был борцовский захват. Жека не оказался готовым к тому, что Ильяс обхватит его медвежьей хваткой за поясницу и швырнет над собой и вбок. Жека спиной с силой обрушился на бетон. Вертикали боли прострелили позвоночник, отозвались в мозгу, воздух выбило из легких, и Жека захрипел, отчаянно стараясь сделать вдох. Оглушенный падением, задохнувшийся, он замотал головой, пытаясь прийти в себя, но тут Ильяс приподнял его и новым борцовским приемом бросил на пол. Хрустнула шея, и Жека взвыл, вскрикнул. Вязкий, как вазелин, страх затопил все тело, но адреналин придал решимости. Убьют? Да и пусть. Главное, что осталось в этой жизни, — провести еще один результативный хук. Преодолевая боль, Жека приподнял голову, собирая себя для, быть может, последнего броска. Зарычал раненым зверем, посылая сигналы SOS сквозь потолок в холодный космос.

И увидел, как Ильяс, не пожалевший для борцовских кульбитов своего костюма, приподнялся с колен и отряхнулся, не глядя на него. Боевики, наблюдавшие за происходящим, громко смеялись, один показал большой палец свободной руки, оценивая технику босса.

— Ладно, — сказал Ильяс Жеке, — не уходи пока никуда.

Новый взрыв гортанного горского смеха. Жека, распластавшийся грудью по полу, со стоном (ребра у него, что ли, сломаны?) перевернулся на бок и замер. Дышать было нечем. Силы внезапно покинули его, их не осталось даже на то, чтобы сглотнуть, подобрав слюну, тонкой ниткой повисшую изо рта.

— Где метадон? — спросил Ильяс у Гази, стоявшего под присмотром кавказца в кожаной куртке.

— Здесь, в машине, — чеченец обошел «тойоту», открыл заднюю дверь со стороны пассажира. — А Аббас? Он где?

Ильяс усмехнулся. Кивнул одному из своих телохранителей. Тот обошел «лексус», открыл багажник. Жека со своего места первым из присутствующих увидел, что кавказец достал из него, и без всякого успеха попытался зажмурить вытаращенные глаза. «Вот и все, — застучало в висках и в груди одновременно. — Вот и все. Вот и…»

Раздался звук, напоминающий звук подпрыгивающего катящегося мяча. Жека хватал ртом воздух, ожидая…

Что он успеет услышать? Щелчок? Рев вспышки? Вопли людей?

Под ноги Гази прилетела голова Аббаса.

Жеке всегда казалось, что в той старой документалке «Койяанискаци» не хватает одного эпизода. На языке индейцев племени хопи название означало что-то вроде «жизнь вне равновесия, сумасшедшая, вывихнутая жизнь». А это, как ни крути, про него. Начать пропущенный эпизод можно было со сцены угона первого «осла», потом показать умирающего деда, потом еще что-то… А закончить можно…

Закончится все здесь и сейчас.

Не дождется старушка, мать Аббаса, получившая по почте отрезанный палец, вестей от своего сына.

— Я по-другому все равно не мог бы поступить, — произносит Ильяс. — Вы с ним перешли черту, разве нет?

— Подойди ближе, — говорит Гази.

На его лице нет ни тени страха или сомнения.

Будто гоголевский Хома Брут на амфетаминах. Стоит внутри очерченного мелом круга, с каменным спокойствием глядя на беснующуюся снаружи нечисть.

— А ты — стой на месте!

Это Гази — сделавшему неуверенный шаг назад, к выходу из цеха, похожему на Бельмондо кавказцу.

Пространство заставлено кипами синтетической ткани, сгорающей не хуже ракетного топлива. Голова Аббаса с искаженными до неузнаваемости чертами лица и с неровными лоскутами кожи укатилась под «тойоту». В багажнике заполненной баллонами с пропаном и кислородом машины лежит самодельный взрыватель, собранный тем герильерос в гараже. Похожий на небольшой джойстик пульт с кнопкой примотан прозрачным скотчем к левой руке Гази под рукавом «олимпийки». И пальцы правой — в нескольких миллиметрах от кнопки.

На конце этой трансцендентной цепи — шесть, включая Жеку, человек. Боялись ли другие, он не знал. Сам он был напуган так, что ничего не соображал. Любая в общем-то смерть — штука неприятная, но сгореть заживо?.. Выбраться из горящей ловушки он не сможет — это к бабке не ходи.

Непонятно только, почему Гази, который, Жека знал, никогда не говорил лишнего слова и явно не собирался вступать в переговоры теперь, еще не нажал кнопку?

А, теперь ясно…

Жека увидел беззвучно шевелящиеся губы чеченца. Услышал торопливый шепот одного из телохранителей Ильяса:

— Ляя илляхэ иллял-лаахь, иннэ лиль-мавти сакяраат. Аллаахумма-гфирлии…

Подняться, подумал Жека. Не умирать же, лежа на полу. И так ведь сдохнет попусту, как собака… Как его угораздило встрять в разборки черных?.. Не отрывая взгляда от лица Гази, он приподнялся на локте, сел. Встать он не успеет. Глупо как… Настя даже…

Чеченец перестал шевелить губами. Закрыл глаза.

За долю секунды до этого Жека понял, что его беспокоило, о чем не мог вспомнить там, на стройке, и уже тут, стоя возле памятника, когда подумал про беспилотник.

Тот фантастический в своей глупости дурацкий анимэ-сериал.

«Стальные Симпатии».

Героинь в нем было три. Третья — девушка-андроид без первичных половых признаков. Они с Фью, глумясь, прозвали ее Беспилотником.

И уже не важно, где была третья девушка, когда обе ее подруги погибли в той пустой квартире в недостроенной точке на Пулковском.

Сейчас она была здесь.

Та же кожаная куртка, такие же обтягивающие джинсы.

Притаившись в тени, она ждала… «Чего ты ждешь?» — мелькнуло у Жеки в голове.

Как ниндзя беззвучно выскользнула она из-за кипы синтетики. Неожиданно оказалась в метре от Гази и дотянулась до него затянутой в перчатку рукой. Киногеничным и одновременно сокрушающим кости ударом.

Серые дома Старо-Петергофского обступили их, склонились, будто в каком-то оккультном ритуале, высасывающем из Марка жизненные силы. Тяжело дыша, он откинулся на спинку сиденья «мицубиси». На несколько секунд прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, которые в такт его аритмии железнодорожными составами гремели в голове после инъекции наркококтейля.

— Тебе в больничку надо, а не убийцу искать. — Костров выглядел озабоченным. — Толку, что тебя зашили? Так зашитый и двинешь коней.

— Миха, не начинай еще ты, — поморщился Марк, вспомнив вдруг, что сидит в обмоченных джинсах. — Все будет в порядке, если поможешь.

— Да не вопрос, ты же знаешь. Говори, что делаем.

— Ждем звонка. Есть человек, знаю его по бабкиной коммуналке. Он сейчас с этим черным в районе Броневой, в каких-то гаражах. Я понял, он вроде заложника у кавказца. Туда мы все равно не успеем. Они куда-то уезжают. Он должен позвонить, когда выяснит маршрут. Вот тогда и стартуем. Попытаемся перехватить убийцу. И завалить его к херам.

— Завалить к херам… — задумчиво произнес Костров и повторил. — Да не вопрос. Одним больше, одним меньше. У тебя оружие есть?

Новопашин покачал головой:

— Потерял, когда подстрелили.

— Потерял… — усмехнулся Миха. — А сражаться с преступностью будешь голыми руками? Держи, — он потянулся к бардачку, вытащил ТТ — названный брат того, что был у Марка до стычки на Пулковском шоссе.

— А ты? — спросил Марк, беря в руки оружие.

— А у меня табель, если что. Ладно, ждем.

Костров достал сигареты, вытащил одну себе и протянул пачку Марку. Тот покачал головой. Чиркнула зажигалка, Миха затянулся дымом, посмотрел на друга.

— Значит, Олегыч правильно думал? Случайная смерть?

Марк потерянно кивнул, гладя пальцами ребристую рукоятку пистолета. От нехватки воздуха вело голову, словно он опускался вниз на медленно вращающемся вокруг своей оси парашюте. Странное такое ощущение. И мысли будто рождались не у него в голове. Будто он слышал их трансляцию через хрипящий радиоприемник. Качели…

— Убери ствол, пока никто не увидел, — попросил Костров. — Вон люди идут.

Новопашин в последний раз провел подушечками пальцев по нагревшемуся от прикосновений металлу, взял пистолет в руку и передернул затвор. Костров дернулся на звук взводимого оружия и увидел ствол ТТ, наведенный ему в область живота.

— Рассказывай, Миха, — произнес Марк сухими губами.

— Что рассказывать? Ты сдурел?

— Каким боком ты в этой истории? Я знаю если не все, то многое. Про морг в Мариинке, про Клееного. Почувствую, что юлишь, — выстрелю, даже не сомневайся. Мне уже по хрену… Руки, блядь!..

— Да не дергайся ты! Сигарету тушу. Все.

Миха внезапно побледневшими руками вцепился в руль машины, точно проходил крутой поворот. На кистях, как барьеры-автоматы на железнодорожном переезде, проступили синие вены. Миха смотрел прямо перед собой.

На улице пролетела большая ворона, тяжело присела на край урны и стала копошиться внутри, выискивая что-нибудь съедобное или интересное.

— Помнишь, я рассказывал, что не сразу пошел в органы? — проговорил Костров. — Учился в «путяге» на повара, подрабатывал на кухне в одном ресторане. Там у них была такая фишка. В обеденном зале стоял большой аквариум, где плавало несколько осетров, красивых таких подлюг. Их привозили из рыбхозяйства в Карелии. Клиент сам мог выбрать себе рыбину. Потом в зал выходил шеф-повар, пожилой грек, его так и звали — дядя Грека, щелкал пальцами, одобрял выбор, сачком вылавливал осетра и уносил на кухню готовить. Я в это время держал поддон под сачком, чтобы ничего не закапать. А на кухне стоял другой аквариум. Дядя Грека вываливал пойманную рыбу в него, я доставал из холодильника другую — и не факт что осетра — и начинал разделывать. А на следующий день несъеденных осетров перед открытием вновь переселяли с кухни в зал. И так они могли долго-долго кочевать из аквариума в зале в аквариум на кухне. Все было в порядке, но рано или поздно каждый осетр, как ни крути, попадал на разделочный стол… Вот и я угодил, кажется… — Миха вздохнул, посмотрел на друга. — Не знаю, как он вышел на меня. Думаю, слили в «Копах». Он как-то обмолвился, что знает Захара… Сижу я, значит, после смены, как раз в «Копах». Подкатывает ко мне «пиджак». Матерый, деловой, весь в бизнесе, труба постоянно звонит, ругается все время, всех хуями кроет. Дело, говорит, есть. По твоей части. Хорошо заплачу. Я ему: «Что за дело?» Он рассказывает, что попался на крючок к одной девице. Проститутке, у которой на него серьезный компромат. Я не вникал, какой именно. «Пиджак» сказал только, мол, есть какое-то нежелательное видео. Девица просила за него солидную сумму. Весьма солидную. Не знаю, что уж там было на этом видео, но я бы столько точно не отдал. Да и «пиджак» платить не собирался. Говорил, что запись в цифровом виде, и никто не знает, сколько с нее может быть снято копий, а уж тем более, когда и где они могут всплыть после того, как он заплатит. Ну, в чем-то он прав, конечно. В общем, он выбрал другое решение проблемы. Попросил, чтобы я убил девицу. Вот так, без всякой дипломатии, открытым текстом… Я закурю?

Марк судорожно вздохнул, как будто ему не хватало воздуха, кивнул. Костров достал сигарету, прикурил. Табачный дым кольцами пополз по салону «мицубиси». Миха снова заговорил, отвернувшись от Марка.

— Я согласился. «Пиджак» предложил нормальные деньги. Мне как раз позарез были нужны. Я попросил аванс. Он дошел до банкомата и принес девяносто тысяч. Так запросто. Сказал, что это дневной лимит, если снимать в банкомате. Обещал, что всю информацию по девице мне завтра подвезет его водитель. По выполнении я получу еще семьсот тысяч. Вроде немного, но у каждого своя цена. Тем более кто она там такая, эта девка? Шлюха, антисоциальный элемент, вставший на скользкую дорожку. Я подумал, что скину ее где-нибудь в подъезде с лестницы или что-нибудь вроде того…

— Ты прямо как Раскольников, — сказал Марк.

— Это который из «Поднятой целины»? Да? А что он там?

Не дождавшись ответа, Миха продолжил:

— На следующий день подруливает водитель. Дает мне тощую такую папку. В ней фотка и адрес… И на фотке, ты не поверишь, — твоя Алька… Да убери ты ствол, Марка. Не собираюсь я рыпаться, чего теперь?.. Неделя на подготовку и исполнение, потом еще нужно файл найти. Он, скорее всего, на компьютере. Я уже хотел позвонить «пиджаку», отказаться от работы и вернуть аванс. А потом подумал, что он ведь не успокоится, кого-то еще найдет. Звонить не стал. Что делать, не знаю…

Марк вспомнил, как они втроем — он, Миха и Алька — ходили в клуб послушать какого-то хасида-растамана, поющего реггей под жизнеутверждающие биты. Затащила их туда Алька. Костров, любимой группой которого была «Алиса», почти весь концерт просидел в баре, напропалую знакомясь с девушками. С одной и уехал домой, а потом звонил Альке и благодарил за хороший концерт. «Теперь всегда буду посещать выступления Матисьяху, раз таких девочек там можно склеить», — добавил тогда Миха.

— Почему мне не сказал? — спросил Марк у Кострова.

— Да не знаю я! — ответил Миха и ударил ладонями по рулю. — Честно, не знаю! Все думал, как поступить. Пару раз проехался за вами. Ну, когда ты возил ее на работу, — Костров с вызовом глянул на друга. — Смотрел, как ты ждешь ее, пока она с кем-то трахается. Думал, как может происходить такое дерьмо? Просто сидеть и ждать…

— Тебе объяснить? — спросил Марк.

— Да ни хера ты не объяснишь, не пытайся! — со злостью сказал Миха. — Я тебя не пойму, это точно!.. Да это твои проблемы. Но, думаю, еще бы раз-другой посмотрел на все эти дела, и на что-нибудь уже решился. Честно.

Марк взглянул на него.

— Я так и подумал, сволочь, — сказал он.

— Иди в жопу, — ответил Миха. — Подумал он… А я не успел ни о чем подумать. Кстати, я был тогда на Искровском, но уехал до того, как… До всего, что случилось… Потому и вернулся быстро. Сначала даже не понял, что произошло. Потом решил, раз уж все так сложилось, можно сообщить «пиджаку», что работа выполнена. Только нужно было найти файл. Про Алькин ноут я знал. Подумал, где еще быть файлу, как не там. Проводил тебя до Володарского моста, убедился, что ты домой поехал…

Марк кивнул, вспомнив, как, стараясь остаться незамеченным, его какое-то время преследовал «Мицубиси-Лансер».

— Сам рванул на Черную, на Алькину съемную хату. Рассчитывал, что бук там. Не повезло. Значит, надо искать у тебя. Замки` в твоей квартире я помнил, понимал, мне с ними не справиться. Стал соображать, что да как. Всплыл этот Клееный. Ну, вытащил он из твоей квартиры ноутбук. Вечером в пятницу это было. И флешку из фотика забрал, мудак неисправимый!.. Ребята сегодня говорили, что нашли его убитым. Ты его уделал?

— Дальше, — не отвечая, сказал Новопашин.

— Да я понял, — произнес Миха. — Звонил ему, чтобы он затаился где-нибудь, но не успел он, видимо. Ты оперативно сработал…

— Дальше давай, — повторил Марк.

— Дальше… Дальше встретился с «пиджаком». Сидим в его тачиле, водитель гуляет. Я ему — комп, он мне — деньги. «Погоди», — говорит. Я весь на стреме. Решил, что «пиджак» кого-то еще нанял, чтобы меня вальнуть. Типа, следы заметает. Фильмов американских насмотрелся. Точно, водитель подводит парнягу какого-то, правда, непохожего на киллера — щуплого, в очках. Хотя курок спустить может и такой дрищ. «Пиджак» кивает, щуплый садится в тачку, на переднее сиденье. Включает ноут и — давай в нем шоркаться. Все хмыкает. Потом возвращает бук «пиджаку», говорит, что ничего внутри не нашел и отваливает. «Пиджак» тут же на меня накинулся, не было ли еще компьютера? Говорю, не было. Я, мол, во всяком случае, не видел. Тогда он достал из сумки планшет, потыкался и показал мне отрывок, который ему выслала Алька. В общем, там девчонки, «пиджак» этот — только без пиджака, вообще — без всего, с одним хуем наперевес как революционный матрос. И ничего такого на этом видео не было, но это же отрывок. Он спрашивает: «Ты обратил внимание на ракурс?» А ракурс там, как в компьютерных играх, когда бродишь по коридорам, отстреливаешься от уродов всяких. «Пиджак» и задвинул: «Может, она глазами снимала. Развитие технологий, новые гаджеты. Может, у нее в глазах какие-нибудь биоимплантаты, видеокамеры вживляемые. Вдруг наука до этого уже дошла». Я смотрю на него — серьезно ли он, а он прямо дальше залечивает, прямо «Звездные войны» пополам с «Матрицей». Он, конечно, не шарит в компьютерах, я тоже, но, если бы японцы и изобрели что-то подобное, как ты думаешь, какая вероятность, что такая штука оказалась бы в голове у Альки? И сколько бы она стоила, а? Но «пиджак» как с катушек слетел. Не слышит меня — и все. Заладил одно: «Файл у нее в глазах. Надо его достать». Охуеть. Я говорю: «Хорошо, и как ты хочешь достать его?» Он мне: «Вместе с глазами». Я в осадок выпал. Хотел распрощаться и уйти, пусть делает, что хочет, но без моего участия. Он меня придержал за руку и сказал, что это за мной. Мол, я свою работу до конца не выполнил. Я ему: «Отвали!» Тут он запел по-другому. Пообещал, что сдаст меня нашим, если я не закончу. Вот черт! — Миха покачал головой. — И он бы сдал, по нему видно было. По херу ему было, что я против него ответку бы включил. А если я все исполню, он добавляет еще сотню к оплате.

Костров помолчал.

— Так или иначе, Марка, я пошел. Что Альку отвезли в Мариинскую больницу, я знал. Приехал туда. Проскочил мимо охраны, сказал, что…

— Знаю, что ты там сказал, — кивнул Новопашин.

— Мне состояние «пиджака» передалось, я весь на мандраже, накручиваю себя. Воткнул марафета, не соображаю почти ничего. Думаю, ну а что, если и вправду что-то такое там с ее зрением. Ну вдруг… Нашел ее. Глаза вынимать, конечно, не стал. Решил, просто рубану… Там топор пожарный висел прямо под фонарем, а то, что видеокамеры не пишут, я у охранника узнал. Стою в морге, топор держу, холодно, страшно, луна в окно светит — жесть жестяная. Стою и про тебя с ней думаю, а сделать не могу ничего — я же вроде нормальный человек, не маньяк какой. Не знаю, сколько там стоял. Наверное, долго… Прям студент этот дрожащий. Который бабку топором хуякнул… Потом решил — надо либо делать, пока никто не пришел, либо сваливать. Ну, я простыню откинул с лица и…

Марка затрясло, будто он мокрым вышел на мороз. Или это наркотики? Запутываясь в мыслях, отыскивая в голове, что надо спросить, и сразу забывая, Новопашин уронил пистолет на колени, прижал правую руку ко лбу и издал какой-то звук — наполовину стон, наполовину скрежет. Костров схватил его за свободную руку и держал, рассматривая друга, словно впервые видел. Марк никак не отреагировал на это прикосновение. Может быть, даже не почувствовал его.

— И ведь еще не конец, — подождав минуту или две, сказал Миха.

— Что? — посмотрел на него Марк.

— Никакого файла там, конечно, не было. Все это бред. Если бы можно было что-то вживлять в глаза, у половины прохожих на Невском такие штуки были бы… Сегодня «пиджак» опять позвонил мне. Сказал, что надо встретиться. Я не хотел, дел невпроворот, но он настаивал. Подъехал, сел в его «ха-шесть». Водила курит на скамеечке рядом. «Пиджак» объявил, что файл всплыл. Он у его дочери. Как он у нее очутился, «пиджак» не знает. Не знал… Ну, а дочка взяла и запросила денег. Пять лямов. Оказалась пожаднее Альки… Еще та семейка, мать их…

Костров нахмурился.

— «Пиджак» и заряжает мне новые правила игры. Поскольку компромат — вот он, то это мой косяк. Я его и должен исправить, нравится мне это или нет. А если… По итогам — шантаж на шантаже. Тип скользкий и такой… Влиятельный. Спалить меня ему ничего не стоит. Если понадобится, сделает, как обещал, я и не сомневался… Надо было мне с самого начала вернуть аванс…

— Ныть будешь, когда живот тебе прострелю, — перебил его Марк. — Пока ведь нет, правда? Сохраняй хладнокровие.

Он хотел сказать не это, но мысли скользили, словно по ледяному склону, обрывались в темную бездонную пропасть, тянули за собой.

— Хладнокровие? — Миха криво усмехнулся. — Видел бы ты, каким я был хладнокровным потом. Когда дошел до своей машины, взял ТТ, вернулся и застрелил «пиджака» прямо в его тачке, среди бела дня. Вот и все, опустела без тебя земля… Вместе с водилой, он ведь тоже видел мое лицо. Крыс нужно ебошить, а не затевать с ними грызню.

— Решил все проблемы одним махом?

— Не одним. Дочка «пиджака» встречалась с человеком. Тот должен был подвезти ей часть денег. «Черный» нал, снятый со счета «пиджаковой» фирмы, так он мне сказал. Когда «пиджак» спросил «бабловоза», где должна состояться встреча, тот ответил. С какой стати ему нужно было что-то скрывать от директора? «Пиджак» хотел, чтобы я дождался передачи денег и легонько шуганул дочку. Никакого насилия, только напугать. Забрал бы деньги и этот долбаный файл. Теперь, когда «пиджака» не стало, до файла мне дела не было. Интересовал только финансовый вопрос… В общем, натянул я маску, тряхнул ту суку — а как назвать ее еще, а? — родного папца шантажирует. Без насилия, правда, не обошлось, но совсем чуть-чуть, на пару царапин. Деньги отжал и свалил. В общем, я в дамках — только понедельник, а я уже с кучей бабла. И тут ты звонишь, предлагаешь невесть что. Убийцу ловить. Я бы лучше тебя отвез к врачу или, на крайняк, в бар, пропустить по паре «отверток». Но надо замаливать свои грехи, да? Так что сидим и ждем звонка.

— Тебе совсем плевать на этих людей?

— Плевать? Сам знаешь ментовскую психологию. Обычный человек у копа вызывает подозрение или презрение… А кто они мне? Да конечно, плевать.

— А Алька?

— Ты как не понял. Я же сказал, что не убивал ее, — пожал плечами Миха и посмотрел на Марка.

У того зазвонил телефон.

— Жека.

Пока он разговаривал, Костров завел машину.

— Ну? Едем? Куда? — спросил Миха, когда Марк закончил разговор.

Новопашин помолчал. Посмотрел на Кострова. Спросил:

— Хочешь сказать, сделал все из-за денег?

— Ты только сейчас воткнул?.. Бля, даже не думай когда-нибудь влезть в эту их ебаную ипотеку…

Марку показалось, что они спускаются на дно океана — и не того, что нарисовали художники Диснея в «Русалочке». С каждой минутой становилось все темнее, все необычней и напряженней. Зачем кавказец завез Жеку в эти дебри?

Сбоку проплыла тень какого-то полуразобранного механизма. Словно гигантский скат. Стайкой планктона заметался рой насекомых, попавший в свет фар. «Мицубиси» потрескивала на ухабах, как корпус подводной лодки, сжимаемой давлением.

— Куда теперь? — посмотрел Костров на Марка.

— Вперед, — пожал плечами тот.

— Вперед? А где это — вперед? Дороги-то нет.

Вдалеке мелькнул вдруг гнойный, разбавленный сумерками свет. Наверное, как маяк, если на него смотреть из-под воды.

— Туда, что ли?

— Давай. Близко только не подъезжай.

Беспокойство попыталось укусить сердце Марка, но гремучая смесь кокаина и героина в крови обволакивала разум, запретным оберегом защищала от эмоций.

Остановились метров за сто до источника света. Отсюда было видно, что это освещаются изнутри потроха какого-то цеха, чьи габариты терялись в темноте. Под ногами, как корни выдираемых хирургом зубов, хрустнул гравий.

— Фары гасить не буду, — сказал Миха. — Иначе не найдем потом тачку.

Новопашину показалось, будто к боку приложили перцовый пластырь. Машинально забрался под куртку рукой, провел по повязке и попал пальцами в липкое. Так и есть, разошелся шов. И уже давно, раз бинты пропитались кровью. Говорить об этом Кострову он не стал. Сейчас не это главное.

Сжав пистолеты со снятыми предохранителями в полусогнутых напряженных руках, Новопашин с Михой, держась в паре метров друг от друга, приближались к источнику света. Один раз Костров обо что-то споткнулся. Чуть не упав, шепотом выругался.

До раскрытых ворот цеха оставалось метров десять…

Уже пять…

Марк увидел стоящие в ярко освещенном цеху автомобили, людей, услышал голоса. Внезапно мелькнула тень, кто-то вскрикнул от боли. Тень, вырастая в размерах, метнулась к выходу, навстречу Марку, и исчезла. Растворилась в темноте, испугавшись оглушительно прозвучавшего выстрела.

В трех метрах от Новопашина застыл поймавший в грудь пулю из ТТ кавказец. Тот самый, который затаскивал его в кабину лифта на Старо-Петергофском. Он на мгновение замер, потом колени его подломились, и кавказец опрокинулся на спину. Не обращая больше ни на что внимания, Марк приблизился к телу. Кавказец не шевелился, смотрел вверх раскрытыми глазами, из которых только-только утекла жизнь. Марк опустил пистолет.

Глядя на убитого им человека, он чувствовал, будто эта пуля продырявила и его самого. И через пулевое отверстие вытек смысл его существования в последние три дня. Его миссия закончилась, но он не чувствовал ничего, что, наверное, должен был чувствовать. Никакого гнева или злобы, никакого облегчения или триумфа. Только слабость из-за открывшегося кровотечения.

Мстишь — копай сразу две могилы.

Из цеха кто-то вышел и приблизился к нему, вросшему в землю над трупом. Марк поднял взгляд. Одна из нанятых Джонни И. Стальных Симпатий все-таки уцелела на стройке? Или нет, кажется, эту девушку он видел впервые. Ее длинные светлые волосы ниже плеч были заплетены в африканские косички и стянуты в узел на затылке. Девушка склонилась к телу кавказца, взялась пальцами за запястье, проверяя пульс.

— Мертв? — для чего-то спросил Марк, зная ответ.

— Да.

— Как вы нашли нас на Пулковском шоссе? — зачем-то поинтересовался он.

Симпатия помолчала.

— Захар из «Копов». Ты ведь его знаешь?.. Мы с ним сотрудничаем, — не поднимая головы, ответила она. — Он сам позвонил нам. Искали его, — девушка кивнула назад, — полночи, нашли только утром.

— Это он убил твоих… коллег, — показав на мертвого чеченца, сказал Марк, не зная, захочет ли девушка отомстить, если узнает, что кровь одной из ее подруг на его руках.

— Было бы время засесть с «оптикой» на соседнем здании, думаю, все сложилось бы иначе, — ничего не выражающим голосом сказала Симпатия после короткой паузы, продолжая смотреть мимо Марка.

Увидев внутри цеха Джонни И. и Драгана, Марк не удивился. Наверное, на это просто уже не было сил, вместе с кровью вытекающих из простреленного бока. Он обогнул так и оставшуюся сидеть девушку, прошел мимо настороженно глядящего на него подобравшегося кавказца в кожаной куртке.

— Ты его искал, — сказал Марк Джонни И. и кивнул назад. — Убийца твоего племянника.

— Знаю, — произнес тот. — Ты свою работу выполнил. Расплачу´сь с тобой завтра, если не возражаешь.

— Не надо денег, — покачал головой Марк. — Сам знаешь, что это личное.

— А он кто? — посмотрел Джонни И. на стоящего чуть дальше Кострова.

— Он со мной, — ответил Новопашин. — Проблем не будет… Отпусти его, — он показал на Жеку, с отсутствующим видом усевшегося задницей прямо на пол возле каких-то кип.

Ильяс обернулся на Жеку, снова посмотрел на Марка. Покосился на двинувшегося вдруг к выходу Драгана.

— Позвоню пока с улицы, — пояснил тот Ильясу, доставая из кармана телефон. — Мобильник тут не ловит. Стены такие…

— Я хотел, чтобы он ответил за свой поступок… — нахмурившись, проговорил Джонни И.

— Еще ответит, если не изменит образ жизни, — усмехнулся Марк.

— Я больше не буду, — подал голос Жека. — Вот честно. Исправлюсь, — вспомнил «Республику ШКИД». — Артистом хочу быть! Мечтаю!..

— Ты лучше заткнись! — сказал Марк.

Жека подумал, что, наверное, Марк прав. Надо остановиться. Поглубже спрятать лезущую из всех щелей даже в такой момент иронию.

Остаться живым.

Сработало. Ильяс снова взглянул на Жеку и сказал Новопашину:

— Хорошо… Только потому, что я тебе должен.

— Спасибо, — произнес Марк и бросил Жеке: — Пойдем.

— Задержись на минутку, — попросил Джонни И. у экс-копа.

— Жека, ты давай двигай к нашей машине. Она тут рядом, мы немного не доехали. У нее фары включены, увидишь. Жди нас там.

Преодолевая боль, Жека поднялся на ноги. Встретился взглядами с телохранителями Ильяса, которые подняли брошенное по приказу Гази оружие. Ему показалось, что они борются с желанием выстрелить в него. Он шагнул раз, другой. Кавказцы молча провожали его глазами, но не делали никаких попыток нарушить приказ босса, отпускавшего угонщика. Под перекрестными взглядами всех присутствующих Жека бочком-бочком приблизился к воротам, у которых лежало тело чеченца.

— Спасибо, — сказал он, обращаясь не то к Джонни И., не то к Марку, и будто вплыл в караулившую снаружи темноту.

Исчез.

Марк спросил у Ильяса:

— Что ты хотел?

— Пойдешь работать ко мне? Со своим другом?

Марк переглянулся с Костровым. Он так ничего и не сделает за тот удар топором в лицо своей любимой девушке? Своей? Любимой?

— Ты какой-то бледный, — заметил Джонни И.

Марка опять заколотило. Собрав силы, которых у него осталось не очень-то много, он ответил:

— Нет, не подходит нам твое предложение. Спасибо, но — нет.

— Подумай, — пожал плечами Ильяс. — Как меня найти, ты зна…

В стоявшем посреди цеха «приусе» щелкнуло. «Тойоту», в которой взорвался газ, подбросило вверх, осколок пробил кислородный баллон, и здание объял огненный ураган.

В последнее — растянувшееся в минуты, часы и, кажется, годы — мгновение, когда Марк наблюдал надвигающуюся на него стену пламени, в его голове звучала закрученная в луп строчка из «Portishead». Он никогда не знал, про что эта песня, но Алька любила ее и иногда напевала под душем, четко произнося только первую строчку.

«It’s a fire (Это пожар)…»

— Я уже давно говорю Ильясу, чтобы он остановил завод, — произнес Драган, отходя от здания цеха в темноту. — Даже сейчас с ним спорил. Вредные выбросы, пластик, едкий раствор прямо в землю сливают, а тут и до Невы недалеко… Тем более что завод прибыли не приносит. Для него это все игрушки. А он смеется, шутит, что на наш век экологии хватит, называет меня параноиком. А параноик — это всего лишь человек, сведенный с ума пониманием всех факторов…

Драган резко встал, повернулся в ту сторону, откуда пришел. Посмотрел на застывшую в метре от него Стальную Симпатию.

— Тоже считаешь меня чокнутым?

— Нет, — пожала та плечами и поправила свободной рукой волосы. — Ильяса пасут федералы. Это ведь более важная причина?

— Точно. Всех за собой утянет, если что… Сработает?

— Сейчас проверим, — ответила девушка и нажала кнопку снятого с Гази пульта.

Осторожно передвигаясь в темноте, Жека, как и велел ему Марк, шел на свет фар. Ноги едва держали. Хотелось сесть на землю и, закрыв глаза, попытаться осознать тот простой факт, что он выбрался из этой передряги живым и почти невредимым, если не считать ушибов.

Можно думать о делах, решать второстепенные вопросы, строить планы на будущее.

Неожиданная яркая вспышка озарила все вокруг сочным желто-багровым светом. Жека увидел прямо перед собой темную лужу, правее были еще не снятые рельсы узкоколейки. На секунду Жеке показалось, что он попал на ночной запуск ракеты на Байконуре, но потом громкий взрыв упруго толкнул его в спину, и когда Жека обернулся, то увидел пылающий цех. Режущее глаза на фоне тьмы пламя вырывалось из завалившихся набок ворот и играло оттенками алого цвета. Громко и страшно, перекрикивая пожар, выли люди — наверное, работники расположенного за стенкой производства. Облизываемая языками огня фигура, пошатываясь, вырвалась из высокотемпературного ада и упала рядом с цехом. А пожар только начинался. Синтетические ткани занимались как порох, пускали невидимый, но резко пахнущий дым. Пламя выплескивалось через крышу, выкатывалось из здания через отверстия для вентиляции.

Что-то там (какая-нибудь производственная химия?) рвануло еще раз — так, что затряслась земля.

Жека отвернулся и чуть ли не на ощупь (в глазах мелькали разноцветные бабочки) пошел к машине. Водительская дверь оказалась незапертой. Жека сел в кресло и стал ждать, стараясь не смотреть на гигантский костер. Успел или нет выбраться Марк?

Где-то через четверть часа он понял, что можно уезжать. На этой тачке доехать до города… Или не рисковать? Бросить ее на шоссе и ловить попутку? Ладно, решит по дороге.

Где только ключи? Скорее всего, их забрали с собой, но поискать-то можно. За солнцезащитным козырьком только двести рублей и заламинированный в пленку техпаспорт. Под сиденьем пусто. Ну не в бардачок же их кинули… Жека наклонился. Да конечно, куда их тут засунуть? Почти все пространство бардачка было занято скомканной черной… тряпкой, что ли? Он потянул ее, и из бардачка на пол вдруг что-то упало. Жека нагнулся и при свете пожара разглядел тяжелую пачку денег.

Наушники накрылись в метро. Правый динамик зашипел, по-свински хрюкнул напоследок и перестал играть. Какого черта? Жека вспомнил, как всего полтора месяца назад брал их в магазине. Задорого. Продавец, его ровесник, что-то ему втирал про модельный ряд класса hi-end, философию звука «Beyerdynamic» и пожизненную гарантию.

— Провода такие крепкие, что ими можно руки пленным врагам вязать, — заверял продавец.

На Елисейских Полях Жекиного воображения эта фраза тогда воплотилась в совершенно безрадостную картину. Он с винтовкой наперевес, с ножом в зубах идет за линию фронта брать «языка».

И попробуй найди теперь чек для этой их пожизненной гарантии.

Жека с раздражением выдернул «капли» из ушей, вытащил разъем наушников из старенького «айривера», смотал провода и сунул поглубже в карман. Прибережет до начала войны. Остаток пути до «Площади Восстания» он просто смотрел на свое отражение в окне вагона.

Перегоны с мелькающими красными огоньками напомнили вчерашний вечер, когда он в темноте, освещаемой только горящим вдалеке цехом, спотыкаясь о рельсы и проваливаясь в лужи, выбирался с территории мачтопропиточного завода. Ключи от «мицубиси» Жека так и не нашел, пришлось идти пешком. От воды задувал холодный промозглый ветер, но пять пачек денег, рассованные по оттянутым карманам, грели душу. Как будто Жека был всеми забытой поп-звездой, ехавшей на такси с очередной «Дискотеки 90-х», уставший, но с заработанным гонораром. Услышав шум двигателя, он обернулся и увидел за спиной приближающиеся фары. Жека поспешил убраться с дороги (или, наоборот, выбрался на дорогу — при такой видимости не разберешь), спрятался за какую-то груду металла, попутно распоров джинсы и поцарапав ногу о торчащую проволоку. Автомобиль (Жеке показалось, что это был «ягуар») медленно проплыл метрах в десяти от него. В салоне сидели тот болгарский югослав и Беспилотник, третья Стальная Симпатия. Жека пошел за ними следом, и через сорок минут без особых потерь добрался до разбитой бетонки, по которой они приехали сюда с Гази. По ней он шел еще час или около того, в отупении ни о чем не думая. Гул машин, проносящихся по шоссе, постепенно приближался. Жека остановил донельзя изношенную «Волгу» с хмурым, тоже порядком изношенным водителем, в приоткрытое окно назвал сумму и место — Ленинский проспект. Водитель кивнул и распахнул перед ним дверь. Гнал он как умалишенный, словно желая содрать с пассажира дополнительную мзду за более медленную, но безопасную езду. Эта гонка, заставлявшая Жеку вжиматься в старое кресло и инстинктивно жать на отсутствующую под его ногами педаль тормоза, отвлекла от мыслей о событиях вечера. Вдобавок у печки в «Волге» был сломан реостат, и Жекино лицо обдувало прямо-таки драконье дыхание.

Когда он вдруг ловил обрывочные мысли, мелькавшие в голове, ему начинало казаться, что он прождал Марка у «мицубиси» достаточно. Достаточно, чтобы понять, что тот погиб, не выбравшись из огненного вихря. Подойти ближе к пылающему зданию Жека тогда не решился. Жар от сгорающей синтетики и красителей чувствовался даже там, где он стоял, а ближе к цеху закипали грязевые лужи. Да и что он бы там увидел?

А смерть Гази и Аббаса освобождала его от каких-либо возможных проблем с работодателем при увольнении «по собственному желанию». Работать было не на кого. Да и зачем, когда он нашел бесхозные деньги, сложенные в черную шапку-«террористку»?

Шагая молчаливыми дворами к своему дому, Жека пожалел, что уже, наверное, поздно звонить Насте, и ограничился тем, что можно сделать с… А сколько там, кстати, денег? Прямо в коридоре, не успев стянуть с ног подубитые ночными лужами «гриндерсы», он прикинул — два с половиной миллиона рублей, не облагаемых налогами. Деньги всей своей тяжестью навалились на него, и Жека завалился на тахту, не сняв испачканной и порванной одежды. Сейчас он полежит пять минут, потом встанет и примет душ, сготовит что-нибудь то ли на ужин, то ли на завтрак, включит…

Проснулся он ближе к обеду и еще долго валялся, глядя в потолок. События вчерашнего дня казались ярким сном, но пачки денег на полу возле постели говорили об обратном. Свежие, будто только что отпечатанные купюры, словно у них еще не было грязного прошлого и плохой кармы. Интересно, кто-нибудь будет их искать? А вдруг это фальшивки? Он стал разглядывать на свет вытащенную из середины пачки пятитысячную, потом спрятал ее в карман и спустился на улицу. Державшие круглосуточный универсам через проспект армяне хотя бы не вызовут копов, если купюра окажется поддельной. Выйдя из магазина с пакетом, в котором лежали пачка чая, упаковка «чаппи» для Галстука и две свердловских слойки, Жека набрал Настю. Та не сразу взяла трубку, была хмурой и чем-то озабоченной. Жека подумал, что она как-то вдруг изменилась после их визита к «Копам» и встречи со своим бывшим. По телефону девушка ничего не рассказывала, но согласилась встретиться вечером в центре.

Собственно, вечер уже наступил, пасмурный и продавленный, как старый диван. Но только не для выспавшегося и внезапно разбогатевшего Жеки.

Когда он во дворе угощал кормом спаниеля, ему позвонил Матроскин.

— Слышал, какую мы бучу заварили? — спросил он вместо приветствия. — Священника того сана лишили. Работать пойдет. Или отшельником в пещере жить будет. Типа, я монах — идите нах…

— Аминь…

Жека вышел из вагона и, поднявшись по эскалатору, оказался на «Маяковской» — станции, которую панически боялся в детстве. Однажды в начальной школе один из его одноклассников, собравший на большой перемене вокруг себя несколько человек, шепотом поведал им о секрете. Будто чтобы плитка для облицовки вестибюля станции стала красной, ее пропитывали кровью, потихоньку выкаченной в больницах из маленьких детей. «У них не всю забирали, но многие все равно умерли… А я со скарлатиной тогда лежал, но у меня чуть-чуть взяли, потому что бидон у медсестры уже был полный. Врач ей сказал, что, если крови не хватит, с меня потом и начнут. Хватило, наверное. Повезло…» После уроков они поехали смотреть эту мистическую станцию. Была середина буднего дня, и «Маяковская» была до жути малолюдной. С шевелящимися на затылке волосами Жека подошел к стене и осторожно прикоснулся к плитке пальцем. Плитка была гладкой. «Видишь, это от крови», — произнес одноклассник, раскрывший им страшную тайну. Внезапно приехавшая с ними девочка громко вскрикнула и бросилась к эскалатору. Они — за ней, перескакивая через ступени едущей вверх лестницы. В вестибюле станции, отдышавшись, девочка сказала им, что, пока мальчики трогали плитку, белый барельеф Маяковского посмотрел на нее и подмигнул.

Сейчас, как и всякий раз, оказываясь на «Маяковской», Жека улыбнулся, вспомнив эту историю. Подумал, что «подмигивавший» поэт и в самом деле был похож на какого-то затаившегося в углу вампира, спрятавшего клыки за сжатыми бледными губами.

Город встретил его дождем — несильным, но неприятным. Мокрая, будто ее обсосали и выплюнули, толпа на Невском. Где там сейчас его «опель»? Мокнет брошенный у стройки на Пулковском? Может, купить вместо него «ниссан GT-R»?

Накинув на голову капюшон, Жека зашагал по Марата — улице, средневековой не по архитектуре, а по принципу, когда сапожники, мясники и бондари цехами селились в одном месте. Марата была улицей туристических и страховых фирм, кормившихся с шенгенских виз, получаемых в визовом центре Финляндии и предоставлявших, помимо прочего, такой специфический вид услуги, как «откатка визы». Автобус, набитый пассажирами, переезжает через границу, гид дает «туристам» четверть часа на то, чтобы перекусить и выпить кофе в ближайшем кафе, сам в это время скидывает контрабандные сигареты. Потом всем автобусом заезжают в магазин-склад за сомнительного качества товарами и под усмешки финских пограничников покидают Еврозону с вожделенными штампами в паспорте. И все — можно на две недели лететь загорать в Коста-Брава.

Вот и «Олдбой» — место, где они с Настей поужинали в первый раз. Яркая вывеска заведения жалила глаза из влажной темноты, обещая тепло, вкусную горячую еду, выпивку и джаз. Жека сдал свою куртку одобрительно покачивающему головой в такт музыке молодому гардеробщику, улыбнулся встречающему его у входа в обеденный зал хостес, сказал:

— Меня ждут.

Настя сидела за дальним столиком, спиной к залу. Когда она повернула голову к приблизившемуся Жеке, он понял причину: по ее правой скуле расплылся свежий синяк. Она даже не стала утруждать себя, замазывая его, а просто надела армейский, с V-образным вырезом и кожаными накладками на плечах свитер, с которым синяк смотрелся почти уместно.

— Приве… Мать твою, Настя! Что случилось? Кто тебя?

Он сделал движение рукой, словно пытаясь прикоснуться к лицу девушки, но та отпрянула и помотала головой.

— Смотрю, тебя нельзя оставлять одну. В каком кровавом спорте ты добывала медаль?..

Он хотел что-то добавить, но осекся, почувствовав исходящий от Насти холод.

— Не пялься так, пожалуйста. Садись. Я пришла чуть пораньше и не стала тебя ждать, заказала нам обоим тигровые креветки в сливочном соусе с овощами на гриле… Ничего, что я сюда тебя затащила? Я, кажется, говорила, что у них подрабатываю? Надо было забрать «первичку» для обработки.

— Подойдет, — сказал Жека и, присев, поймал ее руку в свою. — Так что у тебя все-таки стряслось?

— Да все в порядке, — ответила Настя, плеснула из стоявшей на столе бутылки с водой без газа в стакан и сделала пару глотков.

— Не верю. Это у тебя откуда? — он взглядом указал на синяк.

Несколько секунд Настя не отвечала, смотрела мимо него. Что-то в ее лице заставило Жеку испугаться того, что она сейчас закричит — громко, раскалывая спокойную атмосферу «Олдбоя» с тихими разговорами посетителей, по-домашнему звякающей посудой и проверенным временем джазом. Рукой он чувствовал, как дрожит у нее какая-то жилка на запястье. Потом Настя произнесла:

— Знаешь, у меня отец умер… И я виновата в этом…

— Ты? Как это?

— Если бы не начала его шантажировать…

Поданные креветки в сливочном соусе остывали на тарелках, превращались в креветочные айсберги, пока Настя рассказывала обо всем Жеке. Тот слушал, держа в руке холодную рыбину ее ладони.

— Странно, — сказала Настя. — Вроде бы я его не любила… А сейчас, когда уже ничего не исправить, жалею, что так у нас с ним получилось. Будто я его предала.

Жека молчал, не зная, что сказать.

— Думаю, может, оттого, что я головой шарахнулась, у меня там, — девушка постучала пальцем себе по голове, — что-то произошло. Сосуд какой-нибудь лопнул. Прямо как полюса магнитные поменялись. Плакать хочется.

— Ну, — осторожно сказал Жека, — поплачь…

— Точно не здесь…

Она такая красивая, когда смеется, подумал Жека. Только как сделать, чтобы она сейчас засмеялась?

У него на все один ответ.

Взять и увести ее в мужской туалет. Не обращая внимания на постер с демонстрирующим звериный оскал корейским актером, задрать этот ее свитер, расстегнуть ее и свои джинсы. Поцеловать шею и ощутить ладонями, как на несколько секунд Настя покроется колючими мурашками, становясь похожей на какую-то ягоду. Будто Жека на дедовой даче жадными горстями рвет черную смородину. С кустов соседей.

И Настин вкус там будет таким же ягодным. Смородиновым. Жека окажется в тесном влажном пространстве и начнет двигаться. Трахать ее до тех пор, пока снова не зажгутся эти коричневые глаза, пока все у нее не начнет саднить, пока он не вытрахает из девушки придуманную ею вину…

Настя спросила:

— А как у вас с Марком дела?

Жека помолчал, решая, с чего начать. Подумал, что лучше всего это сделать с конца.

— Твои деньги. Они у меня, — произнес он. — Два с половиной миллиона в пяти пачках…

Жека вернулся из туалета, куда сбежал после своего рассказа. Официант как раз отошел от их столика, забрав с собой тарелки с креветками. Вместо них он оставил два бокала с золотистой жидкостью.

— Что он сказал? — поинтересовался Жека.

— Ничего, но выглядел разочарованным. Я сказала, мол, не вина повара, что мы ничего не съели. Просто тебе вдруг стало жалко креветок, — Настя пожала плечами. — Я взяла нам выпить, пока сварят спагетти.

— Давай хоть выпьем, — засмеялся Жека. — Сразу по двойному? Что это?

— «Малиновка». «Red Breast». Двенадцатилетний «ирландец».

— Ого! — Жека принюхался к содержимому стакана. — Никогда не пил. Наверное, недешевый тут, да? Пора привыкать к богатству… И что я должен почувствовать?

— Официант что-то говорил про сухофрукты и черную смородину. Точно знаю, что не должен почувствовать разочарование.

Они пригубили виски.

— Ум-м-м, ну да, сухофрукты. Только немного солоноватый, как островной скотч. А так — достойно. Согласна?

— Да, хороший.

Смакуя, Жека отпил еще. Нет, точно. Соль эта явно лишняя. Будто вообще от другого напитка…

Раздался приглушенный хлопóк.

Жека вздрогнул, оглядел зал. Через два столика от них сидела немолодая пара. Она — в вечернем платье и с колье на открытой шее, он — с сединой и властным лицом. Официант аккуратно наполнял их бокалы из только что открытой бутылки шампанского. Мужчина что-то сказал, его спутница засмеялась. Колье на ее шее заиграло, засверкало так, что Жека с трудом оторвал от него взгляд.

— А?.. Извини, ты что-то сказала? — посмотрел он на Настю.

— Я на минутку выскочу на улицу. Позвоню сестре отца, тут музыка громкая. Не хочу, чтобы тетка подумала, что я развлекаюсь, когда должна быть в трауре.

— Можно с тобой? Я не буду мешать, — пообещал Жека.

— Если управляющий не подумает, что мы собрались сбежать, не заплатив, — засмеялась Настя.

— Ты же тут работаешь. Документы там, и все дела…

— Точно, а я про них и забыла. Надо забрать. Напомни мне, пожалуйста, когда принесут счет.

Джаз действительно играл чуть громче, чем в начале вечера. Или это кажется Жеке из-за того, что бодрый анонимный хард-боп сменился коматозным «Morphine»? «You’re good, good, good. So good» («Ты хорошая, хорошая, хорошая. Такая хорошая»), — прокуренным голосом подпевал Марк Сэндмен своему двухструнному безладовому басу, и Жека был согласен с ним, если это про Настю. Кивнув администратору, они вышли на улицу, устроились под козырьком. Подставив разогретое лицо прохладному уличному воздуху, Жека смотрел на проезжающие мимо автомобили с яркими — яркими — так, что и смотреть неприятно, — огнями фар. После того как Настя закончила короткий телефонный разговор, Жека повернулся к ней. Он понял, что сейчас нужно произнести.

— Знаешь, сейчас сморожу глупость, так или иначе… Мне кажется, я люблю тебя, — произнес он, взяв девушку за обе руки.

Жека почти не видел ее лица, один только силуэт. Приблизился, чтобы рассмотреть глаза, чтобы поцеловать наконец в губы. Немного кружилась голова, как у школьника от волнения.

Настя стояла, ожидая поцелуя. А в ее глаза будто попали льдинки. Такие же, как в тот вечер, на дне рождения, где они познакомились. Глаза Снежной королевы. Когда Жека дотронулся губами до ее губ, Настя вдруг тихо прошептала:

— Ты же меня совсем не знаешь…

— А какое отношение это имеет к любви? — пожал плечами Жека.

Она помолчала. Жека стоял, замерев. Что-то в Настиной позе говорило о том, что, если он попробует сейчас поцеловать ее, она уклонится от поцелуя.

Что не так?

— Запуталась я, Жека, — сказала Настя.

— То есть? — не понял он.

— Как наушники в кармане…

Настино лицо вдруг поплыло в переставшем фокусироваться Жекином взгляде. Голова у него закружилась, будто он последний час провел на каруселях. Что такое? Настины руки выскользнули из его, и он, пошатнувшись, ухватился за шершавую стену здания.

В том корейском фильме был парализующий газ…

Вдруг он вспомнил, как Настя рассказывала про фирменный коктейль в «Олдбое». За несколько мгновений до того, как потухло его сознание, Жека понял, почему виски был соленый.

Бутират.

Похоже, ему плеснули в малиновку сверхдозу. Не сдохнуть бы…

Они вышли с «Централ стейшн» под моросящий дождь. Мимо во влажном воздухе прошелестел похожий на призрак трамвай. Жека усмехнулся, вспомнив вчерашний день отъезда.

В начале недели в Петербург пришел снегопад. Двое суток непрерывный снег засыпал город, словно наступил Рагнарек. Впавшие в ужас дворники из Средней Азии все куда-то попрятались, будто в ожидании прихода волка Фенрира, который заявится и проглотит солнце. Или, может быть, весны, когда снег растает сам.

В Амстердам Жека прилетел из Хельсинки, куда добрался полупустым рейсовым автобусом с убаюкивающим финским ретро по радио и водителем, на каждой остановке выкуривающим по две сигареты. Ночной полупустой аэропорт Вантаа казался нереальным, как питерпэновский Неверленд. Таксисты дремали в машинах, а самолеты — на взлетном поле.

В 747-м «боинге» он сидел у прохода, его соседкой оказалась молодая светловолосая финка. Она смеялась над его акцентом и угощала сэндвичами и вином, которое раздавали стюардессы со значками «KLM» на голубой униформе. Финку звали Анникки, у нее были точеные скулы, почему-то казавшиеся чужими на ее лице глаза табачного цвета с крапинками, и бледная кожа без косметики. Она кем-то (Жека не разобрал, кем именно) необременительно работала и постоянно путешествовала, проматывая свободное время и деньги. Писала, как она выразилась, свой личный ромовый дневник, намереваясь в Амстердаме черкануть в нем пару — тройку марихуановых страниц. А еще — присмотреть в многочисленных магазинчиках на Калверстраат себе что-нибудь на европейскую зиму от «Yellow Cab», использующих в своей обувке элементы старых автомобильных покрышек. После выпитого вина Анникки задремала, во сне головой привалившись к Жекиному плечу. Ее рассыпавшиеся волосы щекотали ему подбородок. Когда пилот объявил о начале посадки, Жека аккуратно растолкал финку, и та, обнаружив себя спящей на его плече, заулыбалась. Снижались в густом киселе облачности, из которого неожиданно вынырнули прямо над крышами Амстердама.

В Схипхоле Жека с Анникки уже как старые знакомые шли бок о бок и катили за собой свои чемоданы формата «cabin luggage»: темно-синий жесткий «самсонайт» у финки и невнятного производства, несколько лет назад купленный незадорого в «Карусели», у Жеки.

Потом они тащились по серым, сырым улицам, с непривычки забредая на велосипедные дорожки и уворачиваясь от бесшумных то вежливых, то раздраженных велосипедистов. На площади Дам, из-за дождя малолюдной, он попрощался с Анникки, которая по линии каучсерфинга собиралась остановиться у местной семьи, жившей западнее пояса каналов.

— Си ю эгэйн? (Мы еще увидимся?) — спросила Анникки, выглядывая из-под капюшона своей куртки.

— Йес, — ответил Жека. — Си ю ин Рэд Лайт Дистрикт. Ай хэв ер намбер. Айл колл. (Да. Встретимся в Красных Фонарях. У меня же есть твой номер. Я позвоню.)

Анникки заулыбалась и кивнула:

— О’кей. Бай, Джеко. (Хорошо. Пока, Жека.)

Он пересек каналы прямо по Лейдсестраат, на этот раз не задерживаясь на мостах и не разглядывая фасады домов. А велосипедисты его прямо-таки вымораживали. Тоска, ненадолго отступившая в обществе Анникки, вернулась. На Лендсплейн, в окружении шмалевых кафешек, под гнусным декабрьским дождем мок небольшой каток с по-протестантски скудно украшенной елкой посредине. День святого Николая прошел, до Рождества две недели. За фасадом театра «Стадсшоубург» с импозантным богемным кафе «Станиславский» в цоколе Жека свернул на Марникс-страат и уже через минуту звонил в дверь небольшого, на семь номеров отеля. Поднялся по крутой лестнице. Администратор, обитающий в одной из комнат, переделанных под ресепшн, плотный молодой голландец со смешной бородкой ждал его.

— Хей! Айм Виллем! — протянул он руку Жеке. — Хау дид ю жорней? (Привет! Меня зовут Виллем! Как добрались?)

— Хей! О’кей! Джаст э факинг рэйн, вэтли… (Привет! Хорошо! Только этот гребаный дождь. Сыро…)

Виллем улыбнулся.

— Бай ивнинг ит шуд енд. (К вечеру должен кончиться.)

— О’кей! Сэнкью! (Клево! Спасибо!)

Спустя десять минут Жека как альпинист вскарабкался двумя этажами выше, волоча чемодан, и оказался в просторном и прохладном светлом номере с кроватью на двоих и кофеваркой. Покрутив барашек регулятора, он пустил тепло в холодную плоскую батарею, разделся и завалился в постель.

Короткий сон почти не добавил бодрости. Жека проснулся помятым и опустошенным, но все равно более живым, чем два месяца назад, когда очнулся после малиновки вперемешку с «блюзом».

Тогда он очухался на голой кушетке. Высокий потолок. Неприятный, вызывающий тошноту какой-то своей дискретностью больничный свет. Ободранные стены. Стойкий запах мочи. От всего остального мира Жеку отделяла рваная, будто найденная на помойке ширма. За ней кто-то ходил туда-сюда, выбешивающе шаркая ногами. Голова болела так, что ее хотелось отрезать. Из вены торчала игла, а возле изголовья находилась стойка с полупустой капельницей.

Он сразу понял, что произошло, но верить в это не хотелось. Сознание путалось, выдавая предательские воспоминания в произвольной последовательности. Вот они смотрят на остывшие креветки и решают заказать спагетти. Официант приносит им выпивку, которая, как из бутиратного РПГ, шарахнула по его мозгам. Настя улыбается, спрашивает про его планы. Почти ничего не соображая, думая, что умирает, он садится на ступеньки кафе, прислоняется спиной к стене. Настя подхватывает его. Ее голос: «Только тише, пожалуйста. Все хорошо».

— Сука-тварь-ненавижу! — просипел Жека незнакомым голосом и чуть не задохнулся внезапно появившимся комком в горле.

Он мотнул головой, попытался встать. Прикрыв глаза, смог только сесть.

— Эй! — негромко произнес он.

Хотелось сказать, что он тут умирает, но ему не хватало воздуха.

Шарканье за ширмой прекратилось.

— Доктор, — услышал Жека голос пожилой женщины, — там вас зовут, кажется.

— Зовут? Что, прямо меня? Так и говорят: «Позовите Виталия Семеновича, хватит ему бумажки заполнять»? — ответили жизнерадостным мужским баском.

— Эй! — с трудом исторг из себя Жека.

— Вот, опять!

— Да? Ну, тогда посмотрим.

Гусеницами танка проскрежетали по извилинам его отравленных мозгов ножки отодвигаемого стула. Кто-то неспешно приблизился к ширме. Нестарое лицо, широкое, пухлогубое и с веселыми глазами, выглянуло сбоку и уставилось на Жеку.

— Живой? — спросил врач.

— Вроде, — вяло кивнул Жека.

— Ну и хорошо, — врач зашел за ширму, глянул уровень лекарства в капельнице и присел рядом с Жекой. — Кайфанул?.. Теперь рассказывай, Буратино, что помнишь.

Жека пожал плечами.

— Да все помню, — и подумал, что на самом деле рад бы все забыть.

Жаль, что он вообще не впал в кому. Валялся бы, покрывался пролежнями, но, по крайней мере, не чувствовал бы себя жертвой гребаного теракта.

— Все? Ну? — удивился врач. — Давай тогда по порядку. Как зовут, помнишь?

— Кого?

— Тебя.

— Евгений.

— Отлично, Евгений. А фамилия?

Ну, мать-перемать. Сейчас опять начнется.

— Онегин… Не, меня и вправду так зовут.

— Не путаешь ничего, а? Может, Дубровский? Или Белкин, а?.. Да шучу-шучу. Видели твои водительские права, уже поржали. Сидели, новую главу, считай, сочинили… «Онегин, опиваясь пляс-водой…» А что было, помнишь? Сам перебрал дряни? Или отравил кто? Тебя нашли на улице, валялся в отключке, сознательные граждане вызвали скорую.

— Кафе какое-то было… — неохотно проговорил Жека, думая о висящих на стенах «Олдбоя» катанах.

— Ладно, вспомнишь, — сказал врач. — Особенно когда поймешь, чего лишился. Телефона там, денег… «Безмолвно буду я зевать и о былом воспоминать». Вот что. Опасности для твоей молодой и глупой жизни нет. Мы тебе сейчас капаем раствор, уменьшаем процент яда в крови. Как кончится банка, я на тебя еще гляну. Будешь огурцом — отпущу домой. Скоро утро, метро через час откроется, чего тебе тут с «синяками» торчать. Договорились?

— Договорились. А можно пройтись немного?

— Попробуй. По коридору. Только осторожней, капельницу не порви.

Колесики стойки отчаянно скрипели, и от этого звука Жеку бросало в дрожь. Обливаясь потом, на ватных ногах, то ли придерживая шаткую конструкцию, то ли держась за нее, он выбрался из-за ширмы, протопал десять метров до коридора, где без сил упал на другую кушетку, опершись спиной о стену.

Рядом, в трех шагах от него, сидели двое мужиков — трезвых, но с внешностью сильно пьющих людей. Один из них был в расстегнутой рубашке, открывавшей свежий, зашитый крупными грубыми стежками алый шрам на бочине.

— Нет, не люблю я это дело. Не нравится — и все тут. Чуры же тоже свиней не едят, — говорил один.

— Ты сравнил! — ответил ему второй. — Чурам Аллах-акбар не велит свиней жрать. А этих просто надо уметь готовить. Моя их в салат крошит, получается вкуснее оливье… Хотя, — задумался он, — может, еще вкус и от породы зависит. Мы тут как-то чихуахуа подобрали и сварганили. И вроде, знаешь, под сметанкой, с лучком — все дела, в общем, а как будто…

Жеку замутило, и он перестал слушать соседей. Подумал, не попросить ли доктора, чтобы он взял скальпель и вырезал из него все, что болело. Или хотя бы сделал лоботомию и удалил память.

Со смятой выпиской в кармане он добрался до дома. Ключей в карманах не нашел, но дядя Игорь со второго этажа, выгуливавший своего пса, впустил его в подъезд. Жека поднялся на свой этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта. Ключи валялись в прихожей. Денег, два с половиной миллиона рублей, — простыл и след. А чего он ждал? Что Настя выскочит из-за дивана и крикнет: «Сюрприз»?

— Ненавижу, — прошептал Жека и стал искать номер Насти в айфоне.

Странно, что на него никто не позарился, пока он лежал в отключке на улице, а потом — в больнице. Вот уж действительно, лажу ему Хариус втюхал.

Автомат сказал Жеке, что набранный им номер не обслуживается. Он набрал снова, снова, снова. Произнес:

— Сука!

От дальнейших событий этого дня в голове остался один туман. Он хаотично метался по городу, пытаясь разыскать залегшую на дно Настю. Использовал улицу на полную катушку. Звонил Матроскину и Марго. Приезжал к Настиной работе, хотя помнил, что она оттуда вроде как уволилась. Набирал номер квартиры по домофону в ее доме на Крестовском до тех пор, пока не появился охранник. В ответ на его просьбу покинуть охраняемую территорию Жека сказал:

— Иди козе хуй пили, — но ушел сам, когда человек в униформе полез за рацией.

«Олдбой» на Марата был еще закрыт. Разбить им витрину камнем?

На следующий день под вечер он зашел в «Копов». Людей там было больше, чем в его первый визит. Сумрачное пространство гипнотизировали тягучие, потрескивающие, как старая пластинка, биты «Portishead». Жека сел у края стойки, подальше от компании хмурых людей в штатском. Один из них, с седой щетиной и резкими чертами лица, покосился на Жеку, кивнул своим, встал с барного стула и, махнув рюмку водки, направился к дверям.

— Люся, нам повтори, пожалуйста, — попросил кто-то из оставшихся у худой барменши.

Обслужив их, девушка подошла к Жеке. Он спросил, на месте ли хозяин, получил утвердительный ответ.

— Можно его позвать? — спросил Жека.

— Да, сейчас.

Захар появился минут через пять.

— Привет, Евген, — как старому знакомому сказал он. — Как дела? Помог тебе Марк? Как там у него?

Жека кивнул невпопад, вспомнив ту яркую вспышку, в которой сгинул бывший полицейский.

— Выпьешь?

— Нет, спасибо. Захар, хотел у тебя спросить, — он помолчал, собираясь с духом. — Ты не знаешь, где Настя?

Хозяин «Копов» внимательно посмотрел на Жеку, присел рядом, выказывая сочувствие.

— Такая-сякая, сбежала из дворца?.. Ну, мой опыт подсказывает, что могла свинтить в Европу.

— У нее визовый карантин, — покачал головой Жека.

— Тогда не знаю даже, — пожал плечами Захар и усмехнулся. — Сердечный клей принести?

Жека чуть не кинулся на него с кулаками.

Все было напрасно. Оглушенный и разбитый, он вернулся домой. Если двое любят друг друга, это не может кончиться счастливо, подумал он, засыпая. Только вряд ли Настя его любила.

Новый день не принес ничего, кроме новой боли. Эта боль, от которой не спасал ибупрофен или найз, со временем притупилась, но никуда не исчезла. Жека еще чувствовал ее, когда в середине ноября хоронил деда. Тогда он и понял, что надо что-то делать. Что-то, помимо неожиданных даже для него самого пьяных засад до поздней ночи у Настиного дома, со злым драмом в наушниках и с заменявшими ему бивачные костры недорогими бутылками в карманах. Окно ее студии каждый раз оставалось темным.

Тогда Жека включил компьютер, проверил остаток средств на своей карте и зашел на сайт KLM.

Вставив в кофеварку капсулу, Жека сварил эспрессо, добавил сахара и сухих сливок и в три глотка осушил маленький граненый стакан. Вышел на улицу. Виллем не ошибся, говоря, что к вечеру погода наладится. Тучи действительно разошлись. С неба спустился холод. Воздух был странным, будто чуть подсоленным. По фасадам зданий скользили лучи заледеневшего на северном ветру солнца.

Он раз за разом прокручивал в тяжелой голове Настин рассказ на ночной террасе «Mod».

Дом в Пайпе, из окон которого были видны канал и граффити с Филипом Диком. Если его не закрасили, подумал Жека. С чего он взял, что Настя тут, в Амстере, а не в Берлине или на Тенерифе? Может, она вообще сняла квартиру где-нибудь в Купчино, на Олеко Дундича. Не пора ли позвонить Анникки, с которой он сюда летел? И засесть вместе в кофешопе, для начала? Растворить свое разочарование в стафе, в общении на английском, в… Но надежда умирает тяжелее, чем сам человек.

Жека шел вдоль трамвайной линии мимо Рейксмузеума, где томились все эти пыльные собрания картин. Превращенная в музей старая пивоварня «Heineken» плевалась туристами с одинаковыми зелеными пакетами из сувенирного магазинчика.

Узенькими, казавшимися хрупкими от больших стеклянных витрин кафе и неброских магазинчиков, улочками ДеПайпа Жека вышел на рынок, обезлюдивший в этот вечерний час. Пустые прилавки наводили на странную мысль о том, что всех местных похитили инопланетяне.

Потянуло влагой. Впереди замаячил канал — Буренветеринг, если закачанная в смартфон карта не врала. Местечко унылое и грязное: несколько голых деревьев, затянутых в кольчугу круглых металлических ограждений, замусоренные воды, бесчисленные велосипеды на стоянках. И дома, хоть и не прикидывающиеся старинными как в центре, но все равно с крюками у самых крыш для подъема мебели прямо в окна — старинное голландское ноу-хау.

Жека прошел квартал, второй и увидел граффити. Без дураков, Филип Дик, из головы которого, помимо многоэтажек, вылетали игральные карты (почему-то только бубновой масти) и космические ракеты, какими их рисовали на обложках советских фантастических книжек. Оглядываясь, Жека почувствовал, как сжалось сердце.

Этот дом из коричневого кирпича? Вот и лестница, прямо напротив Дика через улицу. Возле нее возились с велосипедом двое арабов примерно его возраста. Секунду помедлив, Жека перешел через мостовую к ним.

— Сóри, — сказал он, и один из арабов, кучерявый, как молодой Макаревич, поднял к нему лицо.

Жека не стал ничего придумывать, просто рассказал, что ищет девушку. Лет двадцати пяти — двадцати семи, высокая, с темными волосами, красивая. Неместная.

— Вери бьютифул, гайс. (Очень красивая, парни.)

Не появлялось ли в доме в последние месяц-два новой жилички, подходящей под описание?

Арабы переглянулись. Один сказал другому:

— Ленка.

— Вот? (Что?) — переспросил Жека.

Арабы сказали, что да, есть такая девушка. Зовут Ленка, вроде как чешка.

— Онли ши из блонди (Только она блондинка), — добавили арабы.

Окончательно стемнело, а он терпеливо торчал под домом, как подстерегающий поклевку рыбак. К нему подходил «Макаревич», предлагал пива, но Жека отказался. Не хватало еще потом бегать по району, искать угол, где можно избавиться от лишней жидкости. А заодно — пропустить… Кого? Настю? Или все-таки неизвестную чешку? «Макаревич» сказал, что видел девушку сегодня днем. Она уходила пешком. Вон стоит ее велосипед.

— Гуд лак, мэн (Удачи тебе, чувак), — произнес араб, заскучав с ним, и ушел, ногой запнув куда-то вдаль пустую банку из-под пива.

Жека остался. Он вдрызг замерз и хотел есть. Хорошо, что не было дождя. Ладно, еще полчаса, подумал он, разглядывая висящий где-то над Ватерлооплейн перевернутый месяц. Словно украшавший невидимую мечеть, он мерз с Жекой наравне.

Появился страшенный паршивый пес и попытался обнюхать Жеку. Тот шуганул его. Пес отбежал в сторону, присел и посмотрел на Жеку с таким видом, будто хотел спросить, а что он тут делает? Хочет что-то украсть? Пусть даже не думает. Здесь все мое.

И почти сразу Жека услышал шаги, показавшиеся ему знакомыми. Или это голова выдавала желаемое за действительное?

Но нет — раздался Настин голос. Она сказала что-то, чего Жека не разобрал, и засмеялась. С кем-то разговаривает по телефону?

Жека увидел, как Настя показалась из-за угла дома (да, точно, перекрасилась в блондинку), вздохнул и вышел из темноты ей навстречу.

«А ей идет такой цвет», — подумал он вдруг про Настины волосы.

— Привет, — произнес он, только сейчас вдруг осознав, как соскучился по этой суке.

— Ой, Жека… — Настя замерла как вкопанная и улыбнулась. — Ты… Ты что, искал меня?

— Нет, просто черти занесли. Неожиданно, да? Считай, что это тебе подарок на Рождество.

— Блин, ну ты даешь! Я уже присмотрела себе в подарок велосипед. Но рада, что ты не утратил чувство юмора. И… Рада тебя видеть. Ну вот честно.

— Знаешь, юмор — это, кажется, последнее, что у меня осталось. Дед Стас умер. Ты пропала. Вместе с деньгами. Желудок от голода сводит.

— Могу тебя накормить, если зайдешь. Вчерашняя лазанья подойдет?.. А деньги… Они ведь мои, да? Просто попали к тебе. На время.

— А я думал, наши. Пока не очнулся на станции скорой помощи… Прямо… Я не знаю… Какая-то асимметричная война в отношениях… Охренеть просто. Хорошо еще, что в чемодане, как в настоящем «Олдбое», не закрыла.

— Извини, я подумала, что деньги мне будут нужнее. Просто я приехала сюда, чтобы вылечить… Свое бесплодие. Продолжить с того момента, на котором остановилась. Родить ребенка. А ты для этого не совсем подходящая компания. Со всеми твоими россказнями про контрацептивные бомбы. Блин, ты просто какой-то специалист все разрушить парой фраз.

— Я? Неподходящая компания? А кто подходящая? Он? Кто это, вообще?

Стоявший рядом с Настей парень был в расстегнутой осенней куртке, из-под которой виднелась футболка с надписью: «Punk’s Not Dead», сделанной фэшн-дизайнерами, а никак не панками.

— Хэй, мэн. Хау а ю? Айм Лукас. Лукас Энжел, — его улыбка обнажала минимум пятьдесят зубов.

Жеку как разрядом тока ударило понимание происходящего.

— Я не понял. Это Энжел? Тот кекс из Дании? Про которого ты рассказывала? Настя! Да твою ж мать!..

Эта его европейская толерантная улыбка. Столько ровных зубов. Не жмут они ему?

— Жека!.. — закричала Настя, когда тот внезапно зарядил датчанину джебом в челюсть.

— Ох, плиз хэндс офф, мэн!.. (Убери руки, мужик!..) Хэлп ми! Полис!.. (Помогите! Полиция!..)

— Я тебе сейчас устрою, сука, полис!.. Да куда ты свои грабли тянешь?.. Бля!.. — Жека споткнулся об оказавшегося вдруг под ногами пса.

— Жека!..

Он развернулся и схватил девушку за плечи. Ее коричневые глаза широко раскрылись от страха — в них, будто в теплую кока-колу насыпали льда, разлился холод.

— Ну давай, — фыркнула Настя ему в лицо. — Делай, что собрался.

А что он собрался? Сгрести в охапку вертевшуюся под ногами собаку, поднять над головой и швырнуть в Настю? Пусть он ее покусает… Или рвануть кожаную куртку девушки и что там под ней, обнажая беззащитные ключицы, и самому вцепиться в них зубами? Не для того, чтобы сделать Насте больно, а чтобы выгрызть то дерьмо, что творилось прямо сейчас.

Жека сам испугался того, к чему его подталкивала вся эта канитель в идущей кругом голове. Он отпустил Настю и, взрываясь от бешенства, развернулся и быстро зашагал прочь.

— …Развлекалась со мной, но потом сошлась с инженером — химиком и, судя по письмам, чудовищно поглупела… — сбивался и снова бормотал он.

Покрытый язвами амстердамский пес бежал рядом.