Ну вот, квартира отныне моя, а дядя Марик теперь сосет… хм… ладно, будем считать, что лапу. Глядишь, и пойдет на пользу, а то он, как мне рассказывали, слегка поехал крышей еще в поздней молодости, а сейчас рехнулся окончательно. Нет, я, конечно, не идеализирую Советский Союз, которого почти и не видел, но, говорят, принудительная психиатрия там была на высоте. Хрен бы такой двинутый, как этот не к ночи будь помянутый родственник, там по улицам свободно разгуливал и уж тем более претендовал на чужие квартиры. И ведь, главное, он хоть и псих, но от политики шарахается как черт от ладана! Жаль, а то, глядишь, примкнул бы к какой-нибудь оппозиции и сел бы в психушку как миленький, невзирая на демократию. Однако он, зараза старая, вместо этого подал в суд, утверждая, что имеет право как минимум на половину квартиры моего умершего полгода назад деда, несмотря на то что имелось совершенно однозначное завещание в мою пользу. И это при том, что он всего лишь вдовец дедовой двоюродной племянницы!

В общем, неудивительно, что квартиру в конце концов присудили мне, причем это сопровождалось минимальным расходом нервов и денег. В силу чего наконец я могу вступить в полноправное владение ею, а свою старую однушку в Черемушках сдать или даже продать. В принципе я прекрасно мог жить и в однокомнатной, а сдавать эту, за которую можно просить как минимум вдвое больше, а после ремонта так и втрое, но у меня были свои планы.

Не знаю, был ли дед перед смертью самым старым жителем Москвы, но что одним из них — это точно. Он месяца не дожил до ста трех лет! Да и то помер не от старости, а от воспаления легких, ухитрившись незнамо где простудиться. То есть на пенсии он сидел раза в полтора дольше, чем я вообще живу на свете. Но при этом, нигде не подрабатывая и вроде даже не занимаясь никаким левым бизнесом, никогда не бедствовал! Причем это еще очень мягко сказано.

Ладно, то, что в советские времена персональный пенсионер, орденоносец и генерал-майор в отставке жил, ни в чем себе не отказывая, еще не удивительно. Но он и потом продолжал кататься как сыр в масле! Хотя по идее должен был искать еду на помойках, ибо почти вся его пенсия уходила на квартплату и коммунальные услуги.

Не знаю, насколько дед меня любил, но относился, во всяком случае, неплохо. На шестнадцатилетие подарил почти новую японскую скутеретту «Хонда Супер Каб», по тем временам это было очень круто. Она на ходу до сих пор, несмотря на двадцать три тысячи на одометре. Нормальный такой подарочек для голодного российского пенсионера, не находите? Опять же мою мать он материально поддерживал до самой ее смерти в две тысячи пятом, и, насколько я себе представлял, не такими уж малыми суммами.

В силу чего я был почти уверен, что за долгую и богатую приключениями жизнь деду не раз попадалось что-либо ценное и он в подобных случаях не терялся. Вот, значит, мне и захотелось найти хотя бы остатки. Причем совесть меня не мучила — я точно знал, что в блокадном Ленинграде дед не был ни разу. И значит, среди найденного в квартире не может оказаться ничего, купленного за кусок хлеба у умирающих с голоду. Ну а что дед где-то еще хорошо затрофеился — так это дело житейское. Как и то, что в поисках тайников я собирался перерыть всю квартиру, тем более что она была довольно запущенной и все равно требовала ремонта.

Прогладив валиком очередной свисающий сверху лист обоев, я потрогал надетое на безымянный палец левой руки дедово кольцо. Кажется, оно уже не холодное, а примерно соответствует температуре тела. Значит, ничего непоправимого не случилось, и вскоре меня ожидает, если можно так выразиться, второй подход к снаряду. Ибо первый вышел каким-то неподготовленным и бестолковым. Впрочем, назвать его совсем уж безрезультатным не поворачивался язык.

Неделю назад, найдя в тайнике кольцо и бумагу, я сел разбираться в мелких дедовых закорючках и вскоре понял почти все, что там было накорябано.

То, что во второй раз меня перенесло точно туда же, было бесспорным — я оказался в том же самом месте той же самой прогалины. Вот они, обломанные веточки, — торчат себе там, куда я их воткнул в прошлый раз. Причем прежним осталось не только место, но и время — похоже, второй перенос совершился в тот же момент, в который закончился предыдущий. Вокруг вечер, причем тот самый, иначе сломы веток имели бы другой вид. Все как в прошлый раз, но только теперь я намного богаче! Со мной полный рюкзак барахла, и кое-что примотано бинтами прямо к телу. Потому как не было полной уверенности, что фокус с рюкзаком удастся, и не хотелось мне вновь куковать хоть и не голым, но босым и без всяких благ цивилизации.

Я снял напяленные на босу ногу кроссовки, развязал обмотанные вокруг щиколотки носки, надел их, обулся и принялся разматывать бинты. Вскоре на покрывале лежали: заряженный наган, якобы швейцарский туристический нож, набор рыболовных крючков, леска, охотничьи спички и компас.

Затем из рюкзака была извлечена палатка. Поначалу я хотел купить сверхлегкую полутораместную для экстремальных походов, но, во-первых, больно уж дорого она стоила — без малого восемь тысяч. А во-вторых, с чего это мне жить в несусветной тесноте? Лучше купить рюкзак побольше, он стоит всего на полтысячи дороже того, что я приглядел поначалу, и взять здоровенную палатку, нашедшуюся у деда. Советских времен, двускатную брезентовую, размером два на три метра и высотой в два. Которую, кстати, пора ставить, если я не хочу заканчивать этот процесс при свете фонаря, хоть и весьма яркого.

Постановка палатки заняла почти час — все-таки это оказалось не так легко не только без практики, но даже без писаной инструкции. Но наконец мне удалось установить ее как положено. Я прицепил к потолку маленькую светодиодную люстру, надул матрац, расстелил на нем спальник. Потом полюбовался, сколь хорошо обеспечен по сравнению с прошлым разом, взял фонарь, ибо уже стемнело, и вылез с целью набрать дров. Ибо несмотря на то, что перед экспедицией я поужинал, у меня почему-то снова разыгрался аппетит. Значит, надо заварить чай, а к нему есть вареные яйца и бутерброды с колбасой и сыром, кои все равно надо съесть, пока не испортились. Ну а завтра дооборудовать палатку до состояния нормального жилища и посмотреть, как тут обстоят дела с охотой и рыбной ловлей. Во всяком случае, одну птицу, похожую на отожравшегося до размеров курицы голубя, я уже видел.

Сталинский дом на Ломоносовском проспекте, где я теперь жил, заметно отличался от пятиэтажки в Новых Черемушках, причем в лучшую сторону. В частности, в нем был лифт. Но, правда, всего один на подъезд, что создавало определенные неудобства. Например, когда он однажды встал, то пришлось тащиться на шестой этаж пешком. Я потащился, по пути уныло рассуждая о несовершенстве мироздания. Вот нет чтобы подобному случиться на моем острове, да после хорошего обеда! Когда меня прямо распирает от желания куда-то приложить мышечную энергию. Да я бы до чердака галопом домчался не запыхавшись! А тут приходится переставлять ноги, хотя больше всего хочется упасть в кресло и неспешно подумать о чем-нибудь возвышенном.

На площадке между третьим и четвертым этажом я обнаружил, если так можно сказать, товарища по несчастью. Почему «если можно»? Да потому, что у слова «товарищ» нет женского рода, а передо мной стояла старушка. Хотя нет, это только с первого взгляда. На самом деле там рядом с двумя набитыми пакетами изволила остановиться крайне величественного вида высокая старуха, хватающая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. На вид ей было лет восемьдесят, и, не то несмотря на этот факт, не то благодаря ему, было ясно, что за ней стоят многие поколения благородных предков. Наверное, когда-то именно так выглядели всякие герцогини-матери или, точнее, прабабушки, подумал я и спросил:

— Что с вами — вам плохо?

«Герцогиня» отреагировала на мой вопрос нестандартно. Она еще побледнела, хотя дальше вроде было некуда, посмотрела на меня, как на привидение, и потрясенно выдохнула:

— Макс?

Однако тут же спохватилась и добавила:

— Простите, молодой человек, я вас приняла за одного знакомого. Еще раз простите, к старости мое и без того неидеальное зрение стало совсем никудышным.

Понятно, прикинул я. Дед не раз говорил мне, что я — это вылитый он в молодости, и даже показывал в подтверждение пару пожелтевших фотографий. Нет ничего удивительного в том, что эта пожилая дама, судя по всему живущая в том же подъезде, была с ним хоть шапочно знакома и приняла меня за него. Хотя, пожалуй, обращение «Макс» говорит о более основательном знакомстве, нежели просто шапочное.

— Нет, я не Максим Владимирович, я его внук. Вам, наверное, тяжело подниматься? Давайте помогу. На какой вам этаж?

— На тот же, что и вам, — на шестой. Мы с вами соседи по лестничной площадке, если вы сейчас живете в квартире своего деда, мир его праху.

Надо сказать, что смерть крысы основательно выбила меня из колеи. Ведь из нее следовало, что Екатерине Арнольдовне вообще нельзя возвращаться в родное время! И, значит, ответственность за ее жизнь и хотя бы минимальный комфорт лежит на мне. А на острове, между прочим, сейчас уже конец июля. Скоро наступит август, а там и до зимы недалеко. Вряд ли она будет как в Москве, но старушке, чтобы дать дуба, особых морозов и не потребуется. Тем более что сорок тысяч лет назад еще продолжался ледниковый период, и, значит, зима все-таки будет несколько холоднее, чем сейчас в Средиземноморье.

Проникнувшись этими соображениями, я сел соображать, какими финансовыми возможностями располагаю.

Итак, зарплата у меня без малого шестьдесят тысяч в месяц на руки. Плюс еще двадцать семь тысяч получаю за сдаваемую старую квартиру. На оплату коммунальных услуг и транспорт уходит около десяти тысяч. Плюс двадцать тысяч на еду. Нет, так не пойдет, тут пора начинать экономить. Одежда и обувь у меня есть, в ближайший год можно ничего не покупать. В общем, на обустройство острова и кормежку соседки остается как минимум пятьдесят тысяч, этого должно хватить. Кстати, она, похоже, сама догадалась, что в нашем времени произойдет с крысой, оттого и старается взвалить на себя побольше, чтобы не быть мне в тягость. Причем, кажется, иногда через силу. Ладно, подвел я итог невеселым размышлениям, с этим можно будет разобраться на острове, а пока следует купить хорошую бензопилу. Или для начала обойтись какой-нибудь дешевкой, которую будет не жалко сломать в процессе приобретения навыков обращения с ней? Пожалуй, так будет правильней, решил я.

В этот раз я приволок на остров генератор, бензопилу, двадцатилитровую канистру бензина, две фляжки с маслом, электрическую дисковую пилу «Интерскол» и набор столярного инструмента. Увидев все это богатство, Екатерина Арнольдовна без особой грусти в голосе констатировала:

— Если я не ошибаюсь, бедная крыса приказала нам долго жить. А какая тут будет зима, вы не знаете. Вряд ли очень холодная, но минусовые температуры не исключены. Вы собираетесь делать сруб?

Я облегченно вздохнул — кажется, соседка воспринимает свою судьбу философски.

— Не собираюсь, у меня же нет опыта, а времени мало. Да и тяжеловато мне будет одному таскать бревна.

— Не держите меня совсем уж за инвалида, — возразила соседка. — Как-то помочь я все же смогу.

— Извините за вынужденное хамство, Екатерина Арнольдовна, но я не знаю, что в вашем возрасте может случиться от попытки поднять бревно — грыжа или что-нибудь похуже. И знать этого не хочу. Поэтому мы начнем с того, что серьезно утеплим и укрепим вашу палатку. Сделаем вокруг нее навес вроде того, что прикрывает мою, только капитальный. Глядишь, потом и на мою палатку время останется.

Женщина, похоже, хотела что-то возразить, но сказала только:

— Поступайте как считаете нужным, Вадик. Только прошу все-таки не отказываться совсем от моей посильной помощи. Обещаю, что не буду пытаться делать ничего выходящего за пределы моих возможностей, и все будет хорошо. Особенно если вы в ближайший заход принесете на остров медикаментов, список я вам дам.

Способность соображать вернулась ко мне через день после выздоровления. До этого я мог только любоваться на Катю — причем, кажется, с довольно глупым видом. За это время произошел переезд. Мы единогласно решили, что жить порознь нам теперь ни к чему. Ночами уже холодно, и надо либо в три часа просыпаться и подбрасывать дров в печку, либо плюнуть на это дело и вставать с утра в дрожащем виде, либо просто спать вдвоем в одном спальнике. Естественно, восторжествовал последний вариант, и Катины вещи были перенесены в мое жилище как более просторное. Бывший ее сарайчик мы решили превратить в склад. Вот тут ко мне вернулись мыслительные способности, и я начал ими пользоваться.

Итак, ответ на вопрос, зачем мне этот остров в придачу со всем миром, более не является тайной. Он предельно ясен — здесь живет самая прекрасная женщина на свете. Причем она не чья-нибудь, а моя! А отсюда в числе прочего следует, что жить она должна хорошо. Значит, пора начинать строить нормальный дом. Начать же следует с того, что я собирался сделать давно, да все как-то не доходили руки — определить предельную грузоподъемность кольца. Во исполнение каковой задачи я отправился в Москву, где заказал доставку на дом двенадцати сорокакилограммовых мешков цемента.

Увы, результат не потрясал воображение. Три мешка перенеслись без всякого труда, а вот четыре — буквально на грани возможностей. Только через полчаса после финиша я более или менее пришел в себя, испугав при этом Катю. Самочувствие до вечера было поганым, мы даже не стали предаваться нашим обычным занятиям, а просто уснули. И возможность перемещаться восстановилась только на пятый день. Обычно же ей хватало двадцати часов в прошлом и двух с половиной суток в будущем. В общем, Катя взяла с меня слово, что более чем по сто тридцать кило за раз я таскать не буду, дабы не надорваться. То есть планы построить кирпичный дом накрывались медным тазом. Ничего, в деревянном тоже очень неплохо, решил я и сел изучать литературу по дачному домостроению.

Тем временем в Москве наступила осень, а на острове зима. Как и ожидалось, она была довольно мягкой — примерно как конец ноября в столице. То есть температура держалась где-то вблизи нуля, иногда шел снег, потом он превращался в дождь. Примерно неделю продолжались морозы, ночью доходящие аж до минус пяти градусов. Но в моем сарайчике было достаточно тепло, печка справлялась, только пришлось нарастить трубу для улучшения тяги. Потом морозы кончились, и снова началась слякоть.

Впрочем, в одном погода существенно отличалась от московской — на острове почти постоянно дули сильные ветры, в основном с востока. Пару раз разыгрывались самые настоящие штормы.

Все заботы по добыче пропитания взяла на себя Катя. Она сидела с удочкой на берегу, иногда брала ружье и шла подстрелить очередного голубя. Вовремя любимая озаботилась изготовлением пороха, дедовские патроны уже почти кончились, а получить лицензию на покупку гладкоствола оказалось более муторным занятием, чем это мне представлялось. Раньше чем через неделю по московскому времени ее у меня не будет, а может, уйдут и все две. Но Катин порох оказался ничуть не хуже заводского, а капсюли и дробь продавались без всякой лицензии. Жил же я по расписанию «две недели на острове — три или четыре дня в Москве».

Увидев, как я все тащу и тащу материалы и инструменты для постройки дома, Катя поинтересовалась:

— Вадик, а ты не обнищаешь с такими-то тратами? Это я не к тому, что надо экономить. У меня тоже есть деньги, и немало, просто я старалась этого не афишировать. Максим перед смертью отдал мне почти все, что у него было. А зачем оно теперь там? В общем, в ближайший заход зайди ко мне и возьми. И «Зингер» мой захвати, а то надоело уже на руках шить.

Параллельно со всем вышеперечисленным я продолжал исследования свойств кольца. Так, недавно выяснилось, что поворачивать для перехода его необязательно — достаточно просто представить себе те ощущения, которые возникали при повороте. Кроме того, оказалось, что место старта в будущем может быть где угодно. Во всяком случае, один раз я отправился на остров из гостиницы в Дубне, куда меня загнали в командировку. А вот из прошлого можно было отправляться только с поляны, куда кольцо выкинуло меня в первый раз. И соответственно возвращаться только туда.

Вскоре я купил разборный надувной катамаран «Валдай-6» и приволок его на остров.

— Это на таком Кулик с товарищами пересек Индийский океан, а недавно и вовсе отправился вокруг света? — поинтересовалась Катя, разбирая свертки.

— Нет, у него он был несколько больше. Но конструкция практически та же самая, ее только нужно слегка доработать.

«Валдай» имел довольно слабый каркас, ведь в его инструкции было ясно написано, что он предназначен для путешествий по рекам не более какой-то там категории сложности и по спокойным озерам недалеко от берега. Однако его двухкамерные поплавки были рассчитаны на гораздо большее, и я сел проектировать усиление каркаса. Собственно, оно должно было свестись к изготовлению еще одного, только заметно прочнее и не из дюраля, а из дуба. После чего следовало независимо прикрепить второй каркас к поплавкам, а потом для гарантии связать их вместе. И, разумеется, снабдить плавсредство мачтой, рулями, швертами, транцем для установки подвесного мотора и хоть каким-нибудь подобием каюты. Хотя бы навесом от дождя и солнца на корме.

Однако для хоть сколько-нибудь далекого плавания следовало получше вооружиться. Так как лицензия у меня уже появилась, то я отправился по охотничьим магазинам. Сначала была мысль купить «Сайгу» из-за ее сходства с «калашниковым», но потом она отступила. Хоть я не спец-оружейник, но инженерная интуиция однозначно говорила мне, что оружие, разработанное под один патрон, вряд ли будет столь же хорошо работать с принципиально другим. Нет уж, лучше покупать то, что было изначально задумано под цилиндрическую гильзу с рантом, подумал я и приобрел помповый «Винчестер-1300». И кроме того, занялся патронами для нагана.

Первым делом я их от души прокипятил, чтобы не начали взрываться в руках, а потом долго пытался придумать, как бы вытащить пули, не попортив гильз. Когда в результате экспериментов уже третья гильза ушла в отходы, я догадался глянуть в Гугле и обнаружил, что те самые гильзы продаются в интернет-магазине, торгующем всяким снаряжением для страйкболистов и реконструкторов. Правда, стоили они там по пятьдесят рублей штука, но, в конце концов, это были не такие уж большие деньги.

Так что теперь мы с Катей были не так уж плохо вооружены — наган, пневматическая винтовка и два ружья двенадцатого калибра. Да плюс еще ТТ, для которого я тоже купил три десятка гильз, но пока не снаряжал их.

Первая проблема, которую нам с Катей пришлось решить, когда на наш остров были перенесены Павел и Ксения, выглядела так: где их селить? У меня сразу же возникла мысль уступить им наш дом, а самим вновь перебраться в мою палатку. Однако я чувствовал, что данная мысль какая-то, мягко говоря, не совсем правильная. Чувствовать-то чувствовал, но объяснить ничего не мог даже себе. А Катя смогла, и довольно логично.

— Если мы хотим взрастить в них чувство вины и лишний раз подтвердить, что они нам должны по жизни, то, конечно, гостей надо селить в наш дом, — заявила она. — Вот только зачем это надо? И нам, и им.

Видя, что я еще не до конца врубился, любимая аргументировала свое мнение более развернуто:

— Помнишь, что первым делом спросила Ксения, узнав о возможности возвращения молодости? Сколько это будет стоить и хватит ли у нее денег! Паша наверняка подумал то же самое, только ему уже не было нужды спрашивать. А ведь они отлично понимают, что вместо них мы могли бы пригласить сюда гораздо более платежеспособных людей, и те согласились бы с восторженным визгом. Далее, мы даже с них не взяли ни копейки и собираемся поить, кормить и содержать их за собственный счет столько времени, сколько понадобится. На самом деле это, конечно, единственный приемлемый образ действий, но они это поймут позже, когда выветрятся стереотипы жизни в рыночных условиях. То есть сейчас они думают, что мы вот так просто взяли и их облагодетельствовали. Зачем это подтверждать? Ведь с точки зрения пользы для здоровья палатка даже лучше дома. Сейчас, когда им трудно ходить, большим плюсом будет то, что она на двадцать метров ближе к туалету, чем дом. Когда они немного оклемаются, им станет тесно, и они начнут все свободное время проводить на улице, что тоже явный плюс. Ну а потом Паша отгрохает собственный дом, который наверняка будет как минимум вдвое больше нашего. И вот тут он уже воспримет нашу помощь правильно, без всяких левых мыслей. И, раз уж у нас пошел такой разговор, позволь тебя спросить. Ты не думал, что можешь осчастливить все человечество? Ну или по крайней мере ту его часть, которая нуждается в этом по возрасту и состоянию здоровья.

— Думаю, всех не смогу. И один процент тоже. Вот одну миллионную долю процента, может, и смогу. Но не хочу. Сам толком не понимаю, почему так, но все равно ни малейшего подобного желания у меня нет.

— Уф, слава те господи, — облегченно вздохнула Катя. — А нет его у тебя потому, что ничего хорошего из подобной филантропии не выйдет при всем желании. Вот представь себе, что ты перенес сюда сто человек, больше вряд ли получится. И распределение доходов у них будет такое, как в среднем по России, то есть мы получим девяносто девять довольно бедных и одного очень богатого. Бедные, конечно, подумают, что богатый должен на свои деньги купить им хотя бы минимум, необходимый для выживания. Но тот, вне всякого сомнения, решит — да с какой стати? Лучше, наоборот, отобрать у этого быдла все, что у него по какому-то недоразумению пока есть, вплоть до последних трусов, и отдать достойному человеку, то бишь ему. А бедные пусть становятся совсем нищими, тогда, глядишь, у них появится стимул работать за минимально возможную пайку. Бедные, раскинув мозгами, возьмутся за дубье и быстренько забьют богатого насмерть, ибо здесь нет государства, при помощи своих силовых и информационных структур охраняющего его священное право воровать и грабить. После чего, поделив трофеи, начнут задумываться — а справедливо ли произошел дележ? Дальше, наверное, можно не рассказывать. Но то, что произойдет здесь, по сравнению с начавшимся в двадцать первом веке будет казаться просто раем на земле. Потому как сохранить в тайне перемещение такого количества народа вряд ли удастся, а ведь сверхбогачей на Земле гораздо больше, чем ты сможешь переправить сюда даже при крайнем напряжении сил. И тут уже не то будет самым страшным, что они пойдут на любое преступление ради возможности вернуть молодость и прожить еще одну жизнь. Они сами придумают такие преступления, которые нормальный человек не сможет себе представить и в предсмертных кошмарах! Наверняка начнется война всех со всеми за возможность управлять кольцом, причем, разумеется, сразу с применением ядерного оружия. Так что, милый, если сюда кого и приглашать, то только тех, в ком ты уверен на все сто процентов. Сразу говорю, что среди моих знакомых таких больше нет.

Ничего не оставалось делать, кроме как согласиться, ибо в рассуждениях Кати не просматривалось никаких изъянов. Мне в общем-то и самому приходило в голову примерно то же самое.

То, что новые обитатели нашего острова не страдают отсутствием аппетита, мы увидели сразу. Трудно было это не увидеть, больно уж быстро подошли к концу наши запасы — всего за один неполный день. А ведь мы считали, что у нас есть недельный резерв!

Впрочем, гости старались по мере сил участвовать в добыче пропитания. Так, с утра неандерталка что-то сказала Кате, а потом вместе с сыновьями отправилась в лес.

— Спросила разрешения поохотиться, — объяснила моя женщина.

Впрочем, я сильно подозревал, что прокормить себя даже впроголодь на нашем острове они не смогут — больно уж он мал, да и птицы стали реже прилетать на него из-за интенсивного отстрела. Поэтому с утра отправился в Москву. Пробыл я в будущем полтора дня, хотя собирался два, но не выдержал. Как-то там было тоскливо без Кати, я еле досидел до конца рабочего дня. Вернулся с десятью килограммами мяса, большой рыбацкой сетью и специальной корзиной из металлической сетки для ловли раков. До сих пор мы неплохо обходились удочками, но теперь пойманной на них рыбы неандертальцам явно не хватит. Они же очень сильные и, значит, должны много есть, и отнюдь не травы. В какое русло направить их силу, я уже примерно представлял. Однако, как это часто бывает, мои планы просуществовали только до первого соприкосновения с реальностью.

Апа с сыновьями вернулись к полудню. Принесли двух уток, причем одну — просто выдающихся размеров. Я немного офигел. Утки неоднократно пролетали над островом, но никто из нас ни разу не видел, чтобы они приземлялись. Мы с Катей не раз пытались бить их влет и из ружья, и из пневматички, но безуспешно. Птицы летели слишком высоко. А тут — на тебе! Ушли на четыре часа и принесли. Это притом, что в качестве оружия у сыновей имелись только заостренные, прокаленные на огне палки, а у Апы — вообще ничего.

В процессе ощипывания птиц Катя попыталась побеседовать с неандерталкой, но у нее не получилось.

— Знаешь, — удивленно поделилась со мной любимая, — с ней сейчас невозможно общаться! Сидит и уток жалеет.

Впрочем, необъяснимый приступ утколюбия продолжался у нашей гостьи недолго, и вечером Катя смогла продолжить расспросы. То, что она узнала, резко изменило наши планы.

Вопрос, где нам провести грядущую зиму — на большом острове или на маленьком — оказался не так прост. Да, в месте моего первого прибытия в прошлое потихоньку становилось тесновато. Мало того что сам остров имел весьма невеликий размер, так более или менее ровного места на нем не набиралось и половины гектара. Урожай с огорода скорее вызывал моральное удовлетворение, нежели тяжесть в желудках, а почти всех мидий в маленькой бухточке мы уже съели. В общем, если бы не один-единственный недостаток большого острова, то мы переселились бы туда, не задумываясь и с песнями. Нет, причиной сомнений были не Апины соплеменники. Они, если можно так выразиться про неандертальцев, оказались очень культурными, доброжелательными и вежливыми людьми. Главный недостаток большого острова состоял в том, что оттуда никак не получалось попасть в двадцать первый век. Это выходило только с маленького островка, причем не абы откуда, а только с полянки неподалеку от бухты.

И значит, в случае смены места жительства мы окажемся на всю зиму отрезанными от Москвы, потому как выходить в море в период с ноября по март, насколько я помнил предыдущую зиму, будет извращенной формой самоубийства. По крайней мере, таким морякам, как мы сейчас.

Основным фактором в принятии решения стало заявление Апы о том, что мамонтов на острове, который мы назвали островом Родос из-за некоторого сходства с одноименным греческим, расположенным неподалеку от Турции, вполне достаточно. На зиму точно хватит.

Я быстро прикинул в уме. Мясо зимой может храниться долго, и, получается, можно считать, что не менее половины веса мамонта пойдет в пищу. Весит же он десять тонн — значит, с одного хоботного имеем пять тонн мяса. Пусть неандерталец за один присест сжирает мяса как пять нормальных человек в сутки, они все здоровые. Итого двадцати рылам одного мамонта хватит на два месяца! А так как мамонтов на Родосе значительно больше, чем пальцев на руках, это Апа утверждала совершенно точно, то и нам хватит.

Правда, потом выяснилось, что в столь красивые с виду рассуждения вкралась ошибка, но решение-то мы принимали еще до того, как это стало ясным. И вот в конце августа началось великое переселение. Я только и успевал таскать из будущего бензин и крупы, а «Катран» почти каждый день делал по рейсу туда и обратно. Так что к середине сентября, когда погода временами уже становилась «нелетной», смена места жительства нашей маленькой колонии была в общем завершена. А к концу сентября было завершено и строительство двух домов. На сей раз это были срубы, а не каркасные скворечники наподобие оставшегося на маленьком острове.

Во время осеннего равноденствия я попытался еще раз поточнее замерить широту и получил тридцать пять градусов. Похоже, большой остров — это действительно Родос.

Тогда же наш флот увеличился еще на одну единицу. Все-таки «Катран» даже с малой загрузкой был не очень быстроходен. И, например, если погода вдруг начнет портиться как раз тогда, когда он будет находиться примерно посередине пути от большого острова до малого, то получится совсем нехорошо. По моим наблюдениям, для радикального изменения обстановки требовалось часа два, а за это время он никак не успеет добраться до берега. Вот я и купил то, чему этих самых двух часов хватит даже с некоторым запасом. Надувная лодка «Беджер» с пятнадцатисильным мотором даже с полной загрузкой развивала двадцать километров в час, то есть могла в любом случае убежать от надвигающегося шторма. На ней мы с Катей и совершали регулярные рейсы на малый остров, потому как постоянно оказывалось, что нам еще чего-то не хватает, а Катины деньги еще далеко не кончились, да и у меня они тоже водились в не таких уж малых количествах. Кстати, как-то раз я случайно услышал, как на эту тему моя любимая разговаривала с Ксенией.

— И чего ты с ним туда постоянно мотаешься? — недоумевала наша докторша. — Он что, один или с Пашей не доплывет? Или боишься, что начнет там изменять тебе с утками или с мидиями — больше, насколько я помню, на том клочке земли ничего живого нет.

— Ты, Ксюха, как была там всю жизнь дурой озабоченной, так ею и здесь осталась, — вздохнула Катя. — Какие еще, в задницу, измены? Вдвоем в случае чего больше шансов выжить, тем более что плаваю я лучше вас всех, вместе взятых, и в холодной воде тоже.

Впрочем, перед тем как проводить меня в будущее, Катя устраивала, как она это назвала, сеанс релаксации. Причем такой интенсивности, что даже если бы я в Москве и захотел ей изменить, то все равно бы у меня ничего не вышло. Кое-как перекантовавшись в будущем три дня, я возвращался на остров, где отдыхал примерно сутки. Потом еще один заход в Москву, и лодка, которой без особых затей было присвоено имя «Барсук», с очередной партией груза отправлялась на Родос.

Наступление красных захлебывалось на глазах. Они подняли в воздух оба имеющихся у них Б-52 с ядерными бомбами, но один в темпе окружила пятерка трехкрылых фоккеров образца тысяча девятьсот пятнадцатого года. Бомбер дымил, и его падение было делом ближайших секунд. Второй тянул над обширным густым лесом, но чаща кишела партизанами, уже задравшими в небо свои дробовики. И, значит, этого тоже скоро собьют.

На море дела обстояли ничуть не лучше. Линкор «Бисмарк» вел неравный бой с полутора десятками боевых плотов, закидывающих его камнями. Разумеется, с одним таким он справился бы играючи, пять скорее всего тоже осилил бы, но сейчас ему оставалось только героически потонуть.

На суше танки «Тигр» пытались прорваться сквозь плотную толпу дикарей с палицами, но безуспешно. Один танк уже забили насмерть, два других были повреждены процентов на восемьдесят, а дикарей еще оставалось не менее трех десятков.

Еще раз обозрев поле битвы и убедившись, что никаких резервов у красных вроде бы не осталось, я двинул вперед своего боевого пророка. Заорав что-то явно матерное на неизвестном языке, он устроил землетрясение прямо под крепостной стеной, преграждавшей моим войскам путь к вражеской столице, а потом пробудил вулкан немного сбоку от направления главного удара — чтобы обезопасить наступающие войска от нападения с фланга. Трубно взревев, пошли в атаку боевые слоны. Два пулеметных расчета, непонятно как сохранившиеся у красных, открыли было огонь, но были мгновенно перевербованы специально на подобный случай сопровождавшими армию пятью священниками. До полного поражения противника оставались считаные минуты.

— Сдаюсь, — расстроенно сказала Катя, закрывая свой ноутбук, — но это нечестно. Почему моих «боингов» смогли сбить какие-то этажерки? И уж тем более бородатые мужики в ватниках и с берданками. Кстати, что за странные корабли напали на мой линкор?

— Боевые плоты из позднего палеолита. Я их специально не апгрейдил, дешевле было просто наращивать количество. Собственно, из-за недооценки количественного фактора ты и проиграла. Ресурсов у нас было поровну, но ты их пустила исключительно в развитие, а я в основном в количество, развивая далеко не все технологии.

— В жизни все совсем не так!

— Разумеется, танк не забьешь дубинами и стратегический бомбардировщик не собьешь из дробовика. Однако в игре «Империи Земли» это можно. Но, между прочим, и в здешней жизни возможно что-то подобное. Наше технологическое преимущество над местными троглодитами огромно, но оно не помешает им тупо задавить нас количеством, если мы лопухнемся и допустим их сюда.

Все время, пока наш «Катран» преодолевал расстояние от острова Родос до того маленького, похожего на запятую (мы, кстати, его, а теперь уже ее, так и назвали), я чувствовал себя не в своей тарелке. И погода тут была ни при чем — как говорится, и хотелось бы лучше, да некуда. Хоть зима выдалась холоднее предыдущей и довольно снежной, весна наступила рано, в первых числах марта, и была очень дружной. Уже в начале апреля закончились весенние ветры, стало тепло, тихо и солнечно, но мы выждали еще неделю, прежде чем отправиться на Запятую.

За зиму Катя сшила целых два стакселя, и один из них мы поставили на катамаран. От этого он вроде поплыл немного побыстрее, но точно можно будет сказать только на обратном пути — с грузом.

Волновался же я оттого, что маленький остров вовсе не был конечной точкой путешествия. С него предстояло перейти в Москву, а там я не был уже почти полгода. И, понимая, что мысли типа «а как оно там, все ли в порядке» лишены какого бы там ни было основания, все равно волновался. Хотя отлично знал, что вернуться мне предстоит в тот же момент, в какой покинул столицу — плюс всего две секунды. Там сейчас середина декабря. Скоро Новый год, но он не стал ни на минуту ближе за то время, что мы в компании неандертальцев зимовали на Родосе.

Естественно, на Запятой за время нашего отсутствия никого не было и ничего не случилось. Два домика и два сарайчика стояли на своих местах, внутри было чисто и сухо. В бухточке откуда-то появились новые мидии, хоть и не в таких количествах, как при первом моем визите. На огороде в паре мест даже начали пробиваться ростки моркови и картошки, хотя никто ничего не сажал — видимо, осенью мы выкопали не все.

Пройдя на поляну, с которой происходили переходы в будущее, я снова почувствовал какое-то смутное беспокойство. Теперь мне казалось, будто здесь что-то изменилось. Несмотря на то что никаких хоть сколько-нибудь заметных изменений не было!

Я постарался превозмочь иррациональное беспокойство. Даже если в силу каких-то причин путешествия в будущее отсюда больше невозможны, то что теперь, топиться с расстройства? Да нет, мне и тут неплохо. Хотелось бы, конечно, принести оттуда еще много полезных вещей, но, в конце концов, мы и так недурно обеспечены.

Вздохнув, я сел на траву и приготовился к перебросу. Который у меня получился, но не совсем так, как в прошлые разы. Тогда от меня требовалось только желание попасть в будущее и мысленный поворот кольца. Сейчас же понадобилось еще и что-то вроде подтверждения уже отданной команды. Как будто кольцо, почти как компьютер, уточнило: «Вы действительно хотите именно туда?»

— Да, хочу! — вслух сказал я и оказался в своей квартире.

Посидел минут пятнадцать, обдумывая появившиеся нюансы, ни до чего не додумался и потянулся к первому листу памятки, оставленной мной самому себе при отбытии в прошлое перед зимовкой. Понимая, что до следующего визита может пройти полгода и, значит, что-нибудь да забудется, я записал все, что происходило в последние дни, и свои планы на будущее. Так, с работой более или менее ясно, все свои задачи я прекрасно помню. А вот что мне понадобилось на радиорынке? Написано «Царицыно», и стоит какая-то невразумительная закорючка. Кажется, это что-то для Ксении, вот только что? Ага — кажется, вспомнил. Ей понадобилась приблуда к ноутбуку, похожая на коврик для мыши. Но предназначенная для рисования — если по ней чем-нибудь водить, то на экране отобразится траектория. Как она называется, Ксения не знала, я тоже, но купить хреновину все равно надо. Будем надеяться, продавцы поймут, что именно я от них хочу. Ну а если нет — тоже не критично. Если бы этот коврик был позарез нужен Ксюше, то она наверняка бы не раз мне о нем напомнила, а не молчала всю зиму. Значит, ничего страшного не случится, если я приобрету его позже, когда узнаю, как он называется.

Вечером состоялся торжественный ужин, посвященный успехам нашей хоть и маленькой, но уже вполне состоявшейся авиации. В процессе обсуждения меню Катя закинула было идею насчет пельменей — видимо, решила ликвидировать пробел в своих умениях. Однако Ксения ее обломала, сказав, что настоящие сибирские пельмени можно сделать только с заморозкой, а оскорблять наш тонкий вкус каким-то суррогатом она не желает. Поэтому все желающие помочь могут взять ножи и резать мясо на тонкие плоские кусочки (она показала пальцами на какие). Паша будет их отбивать, а она, как заправский шеф-повар, следить, дабы никто не напортачил. Потом, разумеется, своими руками внесет завершающий штрих, в результате чего блюдо приобретет потрясающие вкусовые качества.

Получилось действительно нечто бесподобное. Ксения слегка обжарила тонкие пластинки отбитого мяса, потом завернула в каждый из них немного вареной гречки, так что вышло нечто вроде блинчиков с мясом, только наоборот. И потушила полученные изделия в собственного приготовления соусе из каких-то местных кореньев. В общем, блюдо пошло на ура, да и самогон в этот раз Паше удался просто замечательно. Правда, ужин и проходил, и закончился не совсем обычно.

До этого Павел не особенно увлекался дегустацией своего продукта, да и Ксения бдила, чуть ли не перед каждым глотком перечисляя ему его болячки и прогнозируя, во что они превратятся в случае злоупотребления алкоголем. Сейчас же она, наоборот, регулярно подливала своему благоверному, объясняя, что стрессы очень вредно действуют на организм, если их вовремя не снять.

— Для нас с тобой такая мелочь, как полет, стрессом быть никак не может, так что нет никакой нужды в неумеренном снятии, — шепнула мне Катя.

— Ага. Опять же лично я предпочитаю снимать его несколько иначе. Поможешь?

— Разумеется. Ой, а Паша-то совсем нажрался! Не иначе Ксюха замыслила какую-то гадость.

Ну насчет «совсем» Катя несколько преувеличила, до откровенно свинского состояния ему было еще далеко. Но все же он помаленьку начал клевать носом, а откушав еще стаканчик, подсунутый ему заботливой подругой, немного косноязычно извинился и ушел спать. Ксения же сделала большие глаза и заявила:

— Ребята, а я тут все думала насчет наших неандертальцев, думала… и так мне их жалко стало! У них же никаких перспектив. Не важно, это из-за устройства гортани, благодаря которому у них язык очень бедный, или из-за грубых пальцев, непригодных для тонкой работы, но только в историческом плане им ничего не светит. Вымрут, бедняги, а ведь вполне приличные люди, даже получше многих некоторых из двадцать первого века. Однако сама природа подсказывает нам выход! Вот как раз в теперешние времена на Алтае живут так называемые денисовские люди, они очень похожи на наших неандертальцев. И туда то ли уже пришли, то ли скоро придут кроманьонцы. Но, наверное, их совсем мало дошло, или это были другие, не такие воинственные, как здесь, только нападать на местных они не стали, а принялись с ними усиленно скрещиваться. И их совместные потомки быстро прогрессировали настолько, что смогли в кратчайшие сроки переплыть океан и заселить Австралию!

Я давно научился без слов понимать любимую и сейчас по лицу видел — она считает, что Ксения несет явную чушь. Но пока Катя молчала, и это подвигло докторшу к дальнейшему изложению своей идеи.

— Может, нам им помочь в этом плане? Внести, так сказать, свежую струю.

— Неандертальцы и мы — это разные виды, — несколько напряженным, но пока еще спокойным голосом сказала Катя. — И возможность появления нормального потомства при таком скрещивании не доказана.

— Но ведь ее никто пока не опроверг! Вот я и предлагаю поставить эксперимент. Правда, тут возможны некоторые трудности, так сказать, геометрического характера. Больно уж у Паши инструмент здоровый. Я-то ничего, а неандерталки… у их мужиков раза в три меньше. Может, Ва…

Закончить Ксения не смогла, ибо встретилась взглядом с Катей.

— Вадик, ты не можешь за мной немного поухаживать? — обернулась ко мне любимая. — Тогда принеси, пожалуйста, мой ТТ, он в нижнем кармане камуфляжной куртки, что висит справа от двери. Кажется, тут сейчас кто-то доболтается.

— Я имела в виду, что Вадиму нет никакой нужды в этом участвовать, — не на шутку испугалась Ксения. — Паша справится, особенно если ему все объяснить и проследить за процессом.

— Он что, согласен? — удивился я.

— Конечно! То есть я у него завтра спрошу. Но ведь кроме Паши тут нужна еще и неандерталка. Катерина, поговори с Апой, а? Пусть она подберет девушку и объяснит ей необходимость такого действия.

— Ладно, поговорю. Но если Апа откажется, то ты мгновенно забываешь все свои прикладные идеи полового характера! Ясно? И мы с Вадимом, пожалуй, пошли баиньки, пока ты тут спьяну еще чего-нибудь не придумала.

Дальнейшее развитие событий показало, что мы несколько переоценивали расторопность кроманьонцев и недооценивали их основательность и упорство. Ни через три дня, ни через четыре, ни через неделю на нас никто не напал. Но к берегу все подходили и подходили мелкие группы воинов, и через пару недель мы уже оценивали их количество человек в шестьдесят. Причем это были именно воины — ни женщин, ни детей, ни стариков среди них не было. Катя пару раз слетала на разведку в глубь материка и нашла одно стойбище километрах в двадцати от берега. Но не очень большое, что означало — где-то неподалеку есть еще как минимум одно. Вот только искать его мы не стали — все-таки столь дальние полеты были довольно опасны. В случае отказа двигателя пилоту придется десятки километров топать до берега мимо саблезубых тигров, кабанов, пещерных медведей и, самое главное, кроманьонцев. Впрочем, приблизительное направление, в котором располагался второй лагерь, мы вычислили быстро. Почти каждый день к берегу с севера приходили пять-шесть человек с тюками шкур за спиной, сгружали тюки и уходили обратно. Похоже, они снабжали продовольствием готовящийся к десанту отряд, ибо у самого берега, как нам сказали наши неандертальцы, охота была плохой.

К середине третьей недели осады на берегу начали появляться бревна, причем сразу много. Пока их складывали на берегу небольшой бухточки, из которой, судя по всему, наши враги собирались начать штурм.

Мы, разумеется, тоже не теряли время даром.

Паша ковал из арматуры шипы для палиц — основного оружия ближнего боя неандертальцев. Впрочем, четверо смогли понять, что такое режуще-колющее оружие, и теперь учились обращаться с мечами из автомобильных рессор.

Я резал двухдюймовую водопроводную трубу на куски сантиметров по двадцать и приваривал к ним глухие донца и крышки с отверстием для засыпки пороха и просовывания фитиля. Испытания показали, что, несмотря на примитивность, бомбы получились неплохие, особенно если на трубу нанести кольцевые надпилы.

Когда на том берегу скопилось достаточно бревен, мы собрались на военный совет, дабы решить, нужно ли наносить превентивный удар или лучше дождаться нападения, а потом действовать от обороны.

— Разбомбить их верфь к хренам свинячьим, и все, — убежденно заявлял Паша. — Вплавь им сюда не добраться.

Однако Катя была против.

— Бревна мы, может, и разбомбим, так они натаскают новых. Да еще примут какие-нибудь меры, чтобы подобное больше не повторялось. А потери среди кроманьонцев будут не такими уж большими. После первого же налета, а это всего несколько бомб, они начнут разбегаться, едва увидев дельтаплан. Нет, эту задачу лучше решать радикально. Открыть огонь с воды и с воздуха, когда основные силы атакующих будут примерно посередине пролива. Это хорошо тем, что в таких условиях даже легкое ранение скорее всего станет смертельным, потому как человек не сможет интенсивно грести и его почти наверняка унесет в открытое море.

— А зачем же мы тогда, как папы Карло, уже неделю подряд мастерим бомбы? — поинтересовался я.

— Затем, чтобы после уничтожения десанта совершить налет на известное нам стойбище. Так как народ там остался менее подвижный, чем на берегу, и сидит более скученно, то и потери среди него будут больше. В общем, нам надо настолько ослабить противостоящее нам племя или группу племен, чтобы еще несколько лет после этого они были заняты исключительно собственным выживанием.

Остаток сентября прошел без потрясений, кроманьонцы не появлялись. Хотя, разумеется, мы не отменили патрулирование береговой линии острова и разведывательные полеты через пролив на дельтаплане. Но, видимо, учиненный нами разгром сместил жизненные приоритеты пришельцев. К сожалению, никто не мог сказать, надолго ли это.

Осень порадовала нас отменным урожаем с огородов. Впрочем, это прогнозировалось еще летом, поэтому Павел мобилизовал неандертальцев на выкапывание большой и глубокой ямы под погреб, а потом — на заготовку и транспортировку бревен для потолка, пола и стен. Получилась глубокая землянка, но не для людей, а для овощей и корнеплодов. В таком помещении все время будет держаться температура, близкая к среднегодовой, а она, по моим наблюдениям, составляла тут плюс пять-шесть градусов. Погреб был сооружен рядом с сарайчиком, в котором стоял холодильник. В конце октября я его выключил, протер изнутри спиртом и запер до весны.

Вопреки моим опасениям, беременность у Кати протекала не так чтобы тяжело. Если бы я не умел без слов понимать любимую, то, возможно, ничего и не заметил бы. А так иногда замечал, что ее, кажется, поташнивает и ест она через силу. Но никаких жалоб, повышенной нервности, а уж тем более беспричинных скандалов с ее стороны не было. Хотя я морально приготовился к этому, но, слава богу, оказался перестраховщиком.

Из последнего в этом году захода в двадцать первый век я привез пять баллонов для «Валдая», они продавались отдельно. Четыре под конкретную задачу и один запасной. И пятерых беспородных котят, набранных в разных местах по объявлениям «отдам в добрые руки». Еще один лодочный мотор — точно такую же «Хонду», как та, что стояла на «Катране», я приволок сразу после отражения нападения на Родос.

Котята из двадцать первого века никак не отреагировали на перенос в прошлое и прекрасно прижились на острове. Так как я не собирался держать их взаперти, то отбирал по принципу наибольшей мохнатости, чтобы звери не мерзли зимой. И они действительно по полдня весело носились по снегу без какого-либо ущерба для здоровья.

Неандертальцам такое пополнение фауны понравилось. Никто не пытался сожрать котят или еще как-нибудь обидеть. Наоборот, они быстро стали всеобщими любимцами. Оказалось, что в здешних лесах таких животных не водится. Правда, самый старый охотник сказал, что видел нечто похожее в молодости во время разведывательного похода далеко на север. Но оно было существенно крупнее, с коротким хвостом и кисточками на ушах. Наверное, имелась в виду рысь.

Несмотря на в общем-то спокойную обстановку, а может, и благодаря ей, у нас периодически вспыхивали споры на тему о том, как жить дальше. Быстро выяснилось, что, если повнимательней приглядеться к множеству уже озвученных предложений, все они так или иначе сводятся всего к трем вариантам.

Первый — это оставить все как есть. То бишь продолжать жить на Родосе, периодически отправляя охотничьи экспедиции на материк. Придется как-то решать проблему транспортировки добычи к берегу, но тут нет ничего невозможного. Вряд ли будет трудно соорудить что-то вроде гусеничного мотоблока с прицепом. Потому как даже зимой охотники намучились, перетаскивая зубра всего на семь километров, а летом они бы его вообще до берега не дотащили. По крайней мере до того, как туша начала бы портиться. Разумеется, придется непрерывно укреплять оборону острова. В случае осады острова кроманьонцами придется переходить на рыбную диету, но, как недавно показала практика, в ней нет ничего страшного. Сторонником этого варианта была Ксения.

— Кому нет, а кому и очень даже есть, — бурчал Паша. Рыба ему уже успела основательно надоесть, отчего он предлагал несколько иной образ действий. Натащить сюда семян всего, что тут может расти, обязательно включая зерновые и бобовые культуры. Завести коз, коров и лошадей. Со временем попытаться одомашнить здешних карликовых слонов и вести патриархальную жизнь сельских тружеников. И, естественно, оборона острова — смотри выше. Это был второй вариант.

— Паш, а ты представляешь себе, сколько весит корова? — поинтересовалась Катя, когда Павел впервые озвучил свои пейзанские планы.

— Так Вадим же ее не взрослую сюда приволочет, а в виде теленка!

— Одного? Но это ладно, тут есть засада пострашнее. В этом году пролив явно не замерзнет целиком. А кто может дать гарантии насчет следующего? Вспомните, насколько в Москве одна зима может отличаться от другой, а тут мы их видели всего две с половиной. Если же пролив замерзнет и рядом будет кочевать племя кроманьонцев — нам конец. Это сейчас они облажались, потому что у них практически нулевой опыт мореплавания, но на твердой земле они уже воевать давно научились.

— Так ведь у нас население будет быстро расти, — пытался возразить Паша.

— Самый быстрый прирост населения, который в истории нашего человечества был достигнут всего в нескольких местах, где образовались идеальные для этого условия, — утроение каждые двадцать лет. Да и то только на короткое время. Предположим, наши условия именно таковы, хоть я в этом не уверена. Но это значит, что достаточная для надежной обороны острова численность населения будет достигнута только лет через шестьдесят. Кто может гарантировать, что за шестьдесят лет не случится ни одной аномально холодной зимы?

— Так что теперь, пойти и утопиться с горя? — недовольно буркнула Ксения. — Кроманьонцы же бродят почти по всей Евразии. Не на берег же Ледовитого океана нам переселяться?

— Нет там сейчас никакого берега, все покрыто льдами. И что, по-твоему, Евразия единственный материк на свете?

— Ну не в Африку же нам двигать! — охнула Ксения. — Там вообще мигом сожрут негры.

— В Америку, — усмехнулся Паша. — А что, основать город Вашингтон, построить в нем белый дом, напечатать побольше долларов… эх, заживем!

— Да, — кивнула Катя, — я предлагаю именно в Америку.

— Ты серьезно? — удивился я. — Мы ведь к Запятой — и то плаваем с опаской, а до нее неполных пятьдесят километров. А до Америки сколько — десять тысяч?

— Так я же предлагаю плыть не сегодня и не на «Катране». И кстати, до Америки на чем только не плавали! Сначала — Бомбар на резиновой лодке меньше нашего «Барсука». А потом началось. И на плотах плавали, и на байдарках, и на спасательных шлюпках, и даже на пляжном катамаране — это что-то вроде тех водных велосипедов, которые дают напрокат в парке культуры. Дело в том, что ветры и течения образуют своеобразную океанскую дорогу от Канарских до Карибских островов. Если спустить на воду плот на Канарах, то месяца через три, максимум через четыре он доплывет до Барбадоса. А до Канарских островов добраться не так уж трудно, и вовсе не обязательно делать это за один присест.

Движок тарахтел ровно, без перебоев, и генератор уже сорок минут подряд выдавал полную нагрузку — питал обогреватель и пятисотваттный прожектор. Термопара, закрепленная на головке, показывала смешную температуру в девяносто два градуса, то есть до перегрева мотору было как мне до Запятой вплавь, причем по-собачьи. Правда, сейчас зима, но уже понятно, что и летом больше ста десяти градусов никак не наберется, а это тоже нормально.

— Кажись, получилось как в аптеке, — изрек Павел. — Наверное, выключаем, чего ему зря спирт жечь?

Я кивнул. Что ж, проблему топлива для генератора можно считать решенной, а в случае необходимости подобную операцию наверняка удастся проделать и над лодочными моторами. Потому как Паше наконец-то удалось получить спирт крепостью около девяносто четырех градусов, а мне — подобрать диаметр главного жиклера и нормально настроить карб. Теперь для перевода мотора с бензина на спирт и обратно достаточно будет просто заменить ему карбюратор.

Разумеется, у спиртового топлива есть свои недостатки — например, двигатель хуже заводится на морозе. Однако у меня он хоть и не с полтыка, но завелся при минус семи градусах. Кроме того, спирт гигроскопичен, поэтому его нельзя оставлять в баке после завершения работы — при такой влажности, как у нас, топливо за сутки-другие наберет столько воды из атмосферы, что его придется перегонять по новой. Это создает определенные трудности для использования спирта в автомобилях, но для нас подобное было некритично. Чай, не надорвусь всякий раз, как более или менее надолго заглушил движок, сливать остатки топлива из бака.

Я вымыл руки и отправился к себе, но по пути сделал небольшой крюк, чтобы посмотреть закат на море. Не оттого, что меня так уж интересовали красоты природы, а с целью попытаться спрогнозировать погоду на завтра. Сегодня ветер был существенно слабее, чем вчера, и на западе, откуда он дул, облаков на горизонте не просматривалось. Это давало надежду, что тенденция улучшения погоды сегодняшним днем не ограничится, и, значит, завтра можно будет попытаться вытащить из сарая «Барсука» и сплавать на Запятую.

У меня никак не проходила боязнь того, что Кате не хватит молока на двоих и наши дети начнут голодать, хотя пока никаких признаков такого не наблюдалось, а ведь малыши жили на белом свете довольно долго — уже целых шесть дней. И я соображал, стоит ли прямо сейчас ставить любимую в известность о своих планах или подождать до завтра, а то вдруг у нее от волнения что-нибудь пойдет не так. Подумав, я пришел к выводу, что Катя явно не из тех, кто может разволноваться зря, и решил обсудить завтрашний поход сразу, как приду домой, но моим планам не суждено было сбыться, ибо дома меня ждала удивительная картина.

В углу на корточках сидела неандерталка — та самая, что родила за три месяца до Кати. А ее дитя, от счастья зажмурив глазки, самозабвенно сосало Катину грудь. На мордочке неандерталенка застыло выражение неземного блаженства, и точно такое же имела физиономия его мамаши. Наши же дети спокойно дрыхли в кроватке и, судя по всему, совершенно не возмущались тем, что их кто-то объедает.

— У меня слишком много молока, — как-то вроде даже виновато сказала Катя. — Макс с Машей столько съесть не могут. Ну не тебя же им поить! Вот я и решила помочь соседям, а то им своего не хватало и паренек голодал.

Неандерталенок открыл глаза, а потом старательно ими захлопал. Мол — да, еще как голодал! Просто ужасно! Поэтому теперь меня можно покормить и из второй сиси.

Катя переложила малыша направо и внимательно посмотрела на меня.

— Милый, я ошибаюсь или ты действительно собрался куда-то плыть?

Я вздохнул — мои гениальные планы по добыче молочных смесей на глазах потеряли всякую актуальность.

— Да, собирался. Ты же знаешь, что я у тебя немножко тупой.

— Не сказала бы, потому что плыть действительно нужно. Может, и не прямо завтра, но до лета это откладывать точно не следует.

— Тебе там что-то потребовалось?

— Не только мне, всем нам. Скажи, с кем ты думаешь плыть как минимум до Крита, а вообще-то не помешало бы и до Сицилии? Пашу ведь на это дело привлекать нельзя, иначе некому будет возить охотников на тот берег и обратно. С Ксюхой мне тебя отпускать, честно говоря, не хочется. И даже не из-за ревности, хотя, подозреваю, что уж она-то наверняка даст для нее повод.

— Да зачем она мне в экспедиции сдалась? Даже плавать не умеет, не говоря уж о стрельбе. Неандертальцев, по-моему, и то проще будет научить.

— Ну вот, а ты еще прибеднялся. Предлагаю Апиного сына, Угыма, он очень неплохо соображает. Да и второй, Упум, тоже отнюдь не дурак. Правда, хиловат он по неандертальским меркам.

— Ничего, зато по нашим здоров почти до безобразия — уж во всяком случае он заметно сильнее меня. Так ты предлагаешь начинать учить их на матросов?

— Да, и на стрелков тоже. Поэтому надо побыстрее принести сюда все, что необходимо для быстрого изготовления ружей. Как я понимаю, это трубы и, наверное, небольшой токарный станок. И пусть они тебя сопровождают в походах на Запятую.

Море волновалось все сильнее. В первую зиму на острове я даже такую погоду, как сейчас, назвал бы штормом. Во вторую — сильным волнением, во время которого выход в море представляет смертельную опасность. Ныне же я считал, что при острой необходимости плыть можно — даже учитывая, что ветер явно усиливается. Хотя, конечно, довольно приличный риск все же есть. По дороге на Родос наверняка весь экипаж промокнет — капитан до нитки, а матросы до последней шерстинки, — промерзнет и может заболеть. А вот утонуть — это вряд ли, даже на полностью загруженном катамаране. Все-таки опыт — великая вещь. Даже такой, мягко говоря, умеренный, как у меня.

Однако сейчас никакой необходимости спешить не было, если, конечно, не считать того, что я уже успел соскучиться по Кате и Максу с Машей. Но все-таки лучше явиться к ним на несколько дней позже, но здоровым, чем сегодня вечером, мокрым и простуженным, не дай бог кто еще заразится. Я вздохнул и отправился в дом, к рации, дабы сообщить любимой о своем решении. Сомнений, что она его поддержит, у меня не было.

Катя подтвердила, что я прямо на глазах приобретаю рассудительность и ей это очень нравится. Она меня ждет, но просит не оправдывать этим ни малейшего риска.

Договорившись о времени следующего сеанса связи, я выключил рацию и вытащил из сумки с посудой небольшую электронную книгу. До сих пор мы читали с ноутбуков, но это все-таки не очень удобно. Они менее мобильны, и, кроме того, заряда аккумуляторов им хватает всего на несколько часов, а читалка способна автономно проработать неделю, если не больше. Вот я притащил в палеолит две штуки и, так как заняться было все равно нечем, сел читать. Причем мне повезло — предназначенные к прочтению книги были художественными. Я бы даже сказал, куда более художественными, чем то, чтением чего я иногда пробавлялся до начала истории с кольцом. Но, кроме того, они описывали именно то, что в ближайшее же время могло стать нашей основной задачей! Причем описывали досконально и со знанием дела.

В тысяча девятьсот семьдесят четвертом году отважная болгарская пара — Дончо и Юлия Папазовы — пересекла Атлантику на обычной спасательной шлюпке. А еще через два года на почти такой же, только слегка доработанной — Тихий океан. И я, вооружившись карандашом и блокнотом, сел читать их книги об их же путешествиях.

Почти сразу меня взяло сомнение — может, мою читалку лучше забыть на Запятой? Или по крайней мере стереть из нее книги Папазовых, после того как я их прочту. Просто чтобы Катя не узнала, что Юлия отправилась через Атлантику, оставив дома дочь Яну, которой тогда было всего восемь месяцев. И потом, на время тихоокеанского маршрута — тоже. Правда, тогда Яна уже была почти совсем взрослая, ей стукнуло аж два с половиной года. А вдруг Катя воспримет это как пример для подражания? Хотя, конечно, вряд ли. Во-первых, любимая еще ни разу не давала повода усомниться в своей рассудительности. А во-вторых, не может быть, чтобы она в свое время ничего не слышала о путешествиях Папазовых! Ведь их книги издавались в СССР очень приличными тиражами. Нет, надо, наоборот, попросить Катю повнимательнее прочесть эти книги, даже если она была с ними знакома раньше, и прикинуть, какую полезную для нас информацию оттуда можно извлечь.

В процессе изготовления мачты для «Катрана» мы с Павлом начали потихоньку обсуждать, какой именно корабль нам лучше строить для более или менее продолжительных экспедиций. Тип судна выбрали быстро и единогласно — это будет катамаран. Просто потому, что до сих пор мы плавали именно на таких судах, а об управлении однокорпусными имели чисто теоретическое понятие. Да и проектировать его хоть и сложнее с точки зрения обеспечения прочности, но основы сопромата знали мы оба. А вот рассчитать устойчивость не то чтобы шхуны, а хотя бы небольшой яхты я бы не взялся, да и Павел тоже.

Вторым пунктом шли размеры корабля и его водоизмещение. Тут тоже особых споров не возникло, и были приняты цифры — десять метров длины при нормальном водоизмещении десять тонн.

Следующий вопрос — форма и конструкция поплавков — оказался несколько более сложным. Я предлагал прямоугольные в любом сечении из соображений технологичности, а Паша так называемый корпус шарпи — то есть в нашем случае комбинацию треугольника и трапеции. Мне же казалось, что такой корпус окажется для нас слишком сложным в изготовлении. В конце концов мы сошлись на компромиссном варианте.

Пусть каждый корпус состоит из двух частей. Нижняя будет треугольной в любом разрезе и иметь всего три продольных элемента, не считая обшивки — килевую балку и два боковых стрингера. Эту конструкцию мы обошьем досками и заполним изнутри монтажной пеной. А сверху прикрутим и приклеим уже секции прямоугольного сечения, разбитые на несколько изолированных отсеков, предназначенных для груза. Перемычку же между поплавками лучше сделать в виде пространственной фермы с жилым помещением внутри.

Таким способом будет обеспечена должная непотопляемость, ведь о камни если что-то и заденет, то почти наверняка нижние секции, которым не страшны пробоины. Но даже при частичном разрушении верхней секции какая-то плавучесть все равно сохранится.

К вечеру и мачта, и гик были закончены, и мы отправились по домам. Павел обещал подсчитать, сколько потребуется монтажной пены и нержавеющих шурупов, а на меня ложилась обязанность прикинуть потребные номенклатуру и количество пиломатериалов, а также эпоксидной смолы.

Понятно, мачту мы делали не для того, чтобы она лежала в сарае, поэтому на следующий день началась ее установка.

Старая мачта просто вставлялась в неглубокий колодец на палубе, а новую было решено закрепить более основательно. Колодец остался, но теперь от краев палубы к мачте на уровне гика надо было пустить четыре распорки из лиственничной переклейки так, чтобы они образовали пирамиду высотой чуть больше метра. Это будет не только дополнительный узел прочности крепления мачты, но заодно и каркас для рубки-палатки. Останется только обтянуть его непромокаемым брезентом с окном из прозрачного поликарбоната в передней грани, и все. В таком помещении с достаточным комфортом смогут спать двое, а просто ютиться и вообще четверо.

Кстати, уже обнаружилась одна несомненная польза от книги Папазовых. Я вычитал там о проблеме главного фала, на котором поднимается и опускается грот.

Грот, он же большой треугольный парус, крепился к мачте при помощи колец и мог перемещаться по ней как вниз, сворачиваясь, так и вверх, разворачиваясь. Эти перемещения обеспечивались веревкой, по-морскому называемой фалом. Он был привязан к верхнему углу треугольника-паруса, далее проходил через кольцо на вершине мачты и опускался на палубу. Чтобы поднять парус, за фал требовалось тянуть, чтобы опустить — наоборот.

Да, вверху можно было расположить не простое кольцо, а шкив с колесиком, но этот механизм, хоть и несложный, все же мог отказать, особенно учитывая тот факт, что и делать, и устанавливать его будет не очень опытный мастер. Но у кольца при всех его достоинствах есть один недостаток — проходящая через него веревка обязательно будет понемногу перетираться. И если она оборвется посреди океана, то придется или куковать там без паруса, или лезть на мачту. Причем в волнение, ибо при штиле фалу, даже слегка потертому, обрываться не с чего.

До сих пор я не придавал значения этой проблеме, потому как в дальние походы «Катран» не ходил, а профилактическая замена фала осуществлялась очень просто — катамаран вытаскивался на берег и клался набок. Однако теперь я задумался о том, как производить подобную замену прямо в плавании.

Вообще-то решений просматривалось два — или обеспечить возможность удобно и безопасно лазить по мачте, или придумать что-то, дабы этого не требовалось вовсе. Причем первый вариант мне сразу не понравился. Никаких перекладин к мачте не приспособишь, они будут мешать перемещаться кольцам грота. И значит, остается только что-то вроде когтей, при помощи которых электрики забираются на столбы. Но только надо учесть, что наш столб будет очень тонким и наверняка сильно раскачивающимся. Кроме того, человек на вершине пятиметровой мачты поднимет центр тяжести не такого уж массивного «Катрана», что чревато переворотом. Нет, решил я, мне все это совершенно не нравится. Лучше вместо одного фала пропустить через кольцо сразу три. Даже если одновременно оборвутся два, что маловероятно, при помощи оставшегося третьего можно будет протянуть новый комплект, не покидая палубы.

«Катран» уверенно резал своими синими носами серо-зеленые воды Средиземного моря, переваливаясь с одной волны на другую. Спидометр показывал почти пятнадцать километров в час, и это при том, мы шли под одними парусами, без мотора, и при боковом ветре. Такая ранее несвойственная нашему судну резвость объяснялась двумя причинами. Первая состояла в том, что новое парусное вооружение по площади более чем вдвое превосходило старое. Грот, увеличив высоту всего на полтора метра, площади прибавил довольно прилично, ибо теперь он был не строго треугольным, как раньше. Не знаю, как правильно называется такая фигура в геометрии, но Ксения очень удачно назвала ее «кривой трапецией», и это название прижилось. А вообще-то парус был почти треугольным, но то, что имел этот треугольник вместо гипотенузы, было довольно близко к ниспадающей параболе. Основной стаксель тоже стал ощутимо больше, а кроме него далеко спереди появился еще и дополнительный, он же штормовой, ради которого пришлось удлинять бушприт. При попутном ветре этот парус был абсолютно бесполезен, ибо затенялся гротом и основным стакселем, но при боковом, как сейчас, прибавлял почти километр скорости.

Вторая причина высокой скорости сидела на левом борту и довольно скалилась. Сыновья Апы к середине апреля стали весьма квалифицированным подвижным балластом. Причем еще и весьма весомым. В силу чего мы шли под всеми парусами при ветре примерно в пять баллов, то есть почти десять метров в секунду. Периодически ветер ненадолго усиливался, и тогда неандертальцы, как заправские яхтсмены, свешивались над водой. Правда, они делали это не совсем так, как я видел в телевизоре, а несколько наоборот, то есть лицами к воде, задами в небо. Им почему-то так было удобнее, а на результат это не влияло.

Но все же порывы ветра понемногу усиливались, и при очередном поплавок, на котором висели, свесившись над водой, братцы-неандертальцы, все-таки довольно опасно приподнялся, и я решил не гнать, а зарифить грот. В конце концов, мы никуда не спешим, а просто плывем домой после очередного рейса на Запятую, и времени еще только половина одиннадцатого утра.

Я крикнул «Внимание!» и развернул катамаран носом к ветру, после чего скомандовал:

— Взять риф!

Угым быстро отвязал строенный фал от кнехта и начал помаленьку отпускать его, а Упум встал около гика, чтобы более или менее аккуратно складывать нижнюю часть спускающегося грота. Я закрепил румпель и привстал — скоро настанет моя очередь присоединяться к процессу. Дело в том, что вязать узлы на рифах неандертальцы пока не могли, и это предстояло сделать мне. Рифы — это просто парные веревочки длиной сантиметров по сорок, через каждые полметра пришитые к парусу в двух метрах от нижнего края. Сейчас, когда грот опустился на те самые два метра, этими веревками его следовало привязать к гику, а заодно и зафиксировать скомканную Упумом нижнюю часть паруса, что я и проделал. Теперь наш самый большой парус стал на два метра ниже и почти вдвое меньше по площади, из-за чего катамаран несколько сбросил скорость, но зато перестал опасно крениться даже при сильных порывах ветра.

Пожалуй, прикинул я, и команда, и корабль полностью готовы к путешествию на Крит. Несмотря на довольно сильный ветер и приличное волнение, мы без особых затруднений продолжали выдерживать нужный курс. И загрузка судна соответствует той, что будет в экспедиции. Сегодня я вез довольно легкие вещи. Паше — семена, у него завелись совершенно наполеоновские планы насчет земледелия, и то, что он заказал, весило почти пятнадцать килограммов. Плюс к этому две двадцатилитровые банки с эпоксидкой, небольшой синтезатор «Ямаха» для Кати, и все. Она ведь довольно давно попросила меня купить его, но я, к великому своему стыду, забыл, а любимая не напоминала. Но, наверное, все-таки лучше поздно, чем никогда, утешал я себя. Впрочем, получалось не очень, ибо я знал, что лучше всего — это когда все делается не рано и не поздно, а вовремя.

На острове Родос в конце апреля третьего года новой эры началась стрельба. Нет, на нас не напали ни злые кроманьонцы, ни дикие звери. Это мы с Павлом наконец создали-таки опытный образец ружья для неандертальцев и теперь его тщательно испытывали, силясь найти какие-нибудь не предусмотренные еще на стадии проектирования недостатки. Предусмотренные заранее нас не волновали, их было ровно три.

Первый — ружье получилось тяжеловатым, почти шесть килограммов. Но для неандертальцев это вообще не вес.

Второй — даже при половинной навеске пороха отдача была такая, что я после первого же выстрела попросил Катю сшить подушечку на плечо. Паша из принципа стрелял без подушки и быстро обзавелся хроническим синяком. Это, конечно, не подарок, особенно когда дело дойдет до полной навески, но у неандертальцев толстая шкура. И кости тоже, и сами они люди весьма весомые. В крайнем случае Катя и им сошьет подушечки.

Третий недостаток — мы не стали делать экстрактор, стреляные гильзы выбивались шомполом.

Ну а кроме этого ружье, с моей точки зрения, получилось весьма неплохим. Особенно в смысле простоты конструкции. Простейший клиновой затвор действительно оказался очень несложен как в изготовлении, так и в эксплуатации. Спичечный коробок вы себе представляете? Вот и это почти то же самое, только с гораздо более толстыми стенками и сделанное из стали.

В неподвижной части коробка сверлится отверстие размером с внешний диаметр ствола, и получившаяся деталь к этому самому стволу приваривается. А внутри может перемещаться из стороны в сторону стальной кирпичик с двумя отверстиями. Большое — на миллиметр больше ранта гильзы, маленькое — три миллиметра, под длинный боек курка. Для заряжания требовалось взвести курок, переместить подвижную часть затвора до упора вправо, выбить, если она есть в стволе, стреляную гильзу шомполом, пропихнуть новый патрон в патронник сквозь два совпадающих отверстия, потом перещелкнуть задвижку влево — и можно стрелять. Если же прямо сейчас стрелять не нужно, то следовало аккуратно спустить курок, придерживая его большим пальцем, и отпустить спусковой крючок. Все, в таком положении случайный выстрел исключен, а для неслучайного достаточно взвести курок и нажать спуск. Три подвижные детали, две пружины от еще советских времен деревянных бельевых прищепок, которые почему-то продавались в магазине военного имущества, и все. Кремневая фузея, пожалуй, имела бы более сложную конструкцию. Правда, наше изделие было довольно неудобно перезаряжать лежа, но в такой позе на мамонтов не охотятся и с кроманьонцами не воюют.

Неандертальцы же, которым предстояло стать первыми стрелками племени, пока обучались правильной распальцовке.

Это упражнение для них придумала Ксения. Следовало растопырить пятерню, а потом, последовательно загибая пальцы от мизинца до большого, сжать ее в кулак. И обратно, тоже строго последовательно. Сначала левой рукой, потом правой, потом обеими синхронно. Не получилось? Ничего страшного, повторение — мать учения. Вот наши ученики в поте лица и повторяли каждый день по часу подряд перед ужином уже неделю. Упум в результате упорных тренировок мог иногда проделать упражнение обеими руками, а левой — всегда. Угым и Апа пока могли только левой, правая их слушалась хуже. Остальные не могли похвастаться даже этим, но все-таки хоть какой-то прогресс наблюдался и у них. Кстати, все неандертальцы племени оказались левшами, как Апа с сыновьями, причем большинство до начала упражнений об этом вовсе не подозревало.

Как мы успели заметить за три года пребывания в палеолитическом Средиземноморье, самая тихая погода здесь устанавливалась с середины июня до конца июля. Поэтому экспедиция на Крит стартовала на рассвете двенадцатого июня. Команда — Угым с Упумом и я в качестве моториста, рулевого и капитана неплохо сработалась в плаваниях до Запятой и обратно, и теперь настало время пройти по более серьезному маршруту.

Катя стояла на берегу и махала нам платочком до тех пор, пока «Катран» не свернул за мыс. Я тряхнул головой, отгоняя мысли о том, что теперь не увижу любимую и детей как минимум неделю, а скорее так и вовсе две, если не три, заглушил мотор и скомандовал:

— Команда, ставь большой стаксель!

Апины сыновья давно ждали приказа и справились за полминуты.

— Отлично, теперь грот!

С этим тоже не возникло никаких трудностей. Штормовой стаксель остался свернутым, ибо ветер был практически попутным.

«Катран», плавно разгоняясь, взял курс на юго-запад, к еще не открытым землям.

Первой из них должен был стать остров Карпатос. В двадцать первом веке с севера к нему почти вплотную примыкал небольшой островок Сария, но Катя предполагала, что сейчас они составляют единое целое. А вот остров Арматия, расположенный чуть западнее, по ее прикидкам, и в палеолите должен оставаться отдельным островом, что нам и предстояло проверить.

До Карпатоса с Сарией было километров пятьдесят, как до Запятой, но путь грозил затянуться до второй половины дня, а то и до вечера. Просто потому, что мы плыли под парусами, без мотора — не тратить же бензин, коего всего три канистры, в самом начале экспедиции. А слабенький ветер с трудом разогнал «Катран» до пяти километров в час.

К полудню даже такой ветер вообще стих, и я решил плюнуть на экономию и завести мотор, чтобы не ночевать в море, да еще вблизи незнакомых островов. До Карпатоса должно было остаться километров двадцать, и мы бы, наверное, его уже увидели, будь палуба «Катрана» хоть немного повыше. Впрочем, облака, которые в ясную погоду обычно собираются в первую очередь над землей, виднелись и с нее.

Перед запуском мотора я связался по рации с Родосом и доложил Кате, что у нас все в порядке. Потом занял свое место на корме, завел «Хонду» и подобрал обороты так, чтобы спидометр показывал семь километров в час. По результатам измерений во время плаваний на Запятую и обратно это была самая экономичная скорость.

Берег показался на горизонте через час, а еще через два мы обогнули его крайнюю северную точку и повернули почти точно на юг с целью уточнить, чем сейчас является Сария — островом или полуостровом. Уже через сорок минут стало ясно, что Катя права. Вместо пролива я увидел не такую уж глубокую бухту, мимо которой мы проплыли не останавливаясь. Мне хотелось до вечера достичь острова Арматия и заночевать уже на нем. Однако это еще не повод морить экипаж голодом, да и самому не помешает перекусить, решил я и, закрепив румпель, гаркнул:

— Команда, обед!

Что делать при получении такого распоряжения, неандертальцы знали отлично. Упум нырнул в рубку-палатку и вытащил оттуда большой кусок вареного мяса, каравай, вчера вечером испеченный Ксенией, и полиэтиленовый пакет, который он передал мне. Сам же прошел на нос, к брату, который за это время достал нож — резать хлеб и мясо. Братья уже знали, что отгрызать по очереди от куска что хлеб, что мясо — это некультурно. Упум даже несколько раз пытался произнести такое красивое слово, но пока оно ему не давалось.

Я тоже достал из пакета бутерброды и компот в литровой бутылке из-под пепси и приступил к обеду.

Часа в три задул слабый северный ветер, и я, заглушив движок, велел ставить все паруса. Скорость немного упала, но, по моим расчетам, «Катран» все равно должен был достичь Арматии еще засветло.

Мы плыли вдоль западного берега Карпатоса часов до семи вечера. С виду этот остров напоминал наш Родос, только горы на нем были пониже, а леса пореже. А в семь часов увидели впереди не очень широкий, километра примерно три, пролив, а за ним — еще одну землю. Которая могла быть только островом Арматия.

Его мы обогнули с севера, и там, где береговая линия круто загибалась на юг, нашли небольшую бухточку с песчаным пляжем, где и причалили. Вытащили катамаран на пляж, после чего неандертальцы убежали на разведку, а я приступил к установке палатки для них, сам же я собирался спать в рубке «Катрана».

Угым с Упумом вернулись, когда уже темнело, и быстро отчитались о разведке. По их словам получалось, что никаких людей тут нет и не было. Ану-ану тоже. Зверей нет. Птицы есть, но довольно мелкие. Зато есть ящерицы.

На Родосе их не водилось, но на материке эти пресмыкающиеся встречались и слыли среди неандертальцев за деликатес. Поэтому тут, увидев шныряющее прямо под ногами гастрономическое изобилие, сыновья Апы не удержались и в темпе отловили трех. Тем более что ящерицы, как я понял, оказались очень крупными.

Ну это, конечно, смотря с кем сравнивать. Если с теми, что можно иногда увидеть под Москвой, то таки да, эти были просто гиганты. Но на фоне, скажем, даже небольшого крокодила или варана они совершенно не смотрелись. Так, примерно с крупных крыс размером. Кстати, самую большую попытались всучить мне, но я отказался, объяснив, что жертвую ее в пользу команды. Так как костер уже горел, то ящериц тут же насадили на прутики и принялись обжаривать, а я снова достал из пакета еще остававшиеся там бутерброды и компот и, без особой спешки жуя, смотрел, как солнце садится в море. Кажется, закат обещал нам хорошую погоду на завтра.

Ясно, что за время нашего отсутствия в поселке должны были образоваться какие-то новости, и первую из них Катя мне сообщила сразу после того, как обняла и расцеловала, едва я успел соскочить на берег.

— Знаешь, а неустанные труды по внесению в генофонд наших соседей свежей струи увенчались успехом. Ына — ну вторая из тех девушек, которые удостоились Пашиного мужского внимания, — явно беременна.

Потом Катя внимательно осмотрела меня.

— Господи, похудел-то как всего за тринадцать дней, — вздохнула она. — Ну ничего, мы тебя быстро откормим. Вот прямо сейчас и начнем. Или, может быть, сначала покажем друг другу, как мы соскучились?

— Конечно, сначала покажем, и, наверное, не один раз. А разжиреть я еще успею, не беспокойся.

Вторая новость встретилась у самого порога нашего дома — я, засмотревшись на Катю, на эту самую новость чуть не наступил. Выглядела она как шевелящийся мохнатый клубок из ушей, лап и хвостов, из недр которого раздавался радостный писк. Присмотревшись, я разобрал, что это наши котята играют с какими-то тремя щенками. Причем щенки были заметно крупнее, хоть и сильно моложе, они и на ногах-то еще держались не очень уверенно. Впрочем, играть им это не мешало.

Я начал было соображать, откуда здесь взялись собаки и какой они породы, но любимая пояснила:

— Это волки. Во время последнего похода на наших опять напали эти звери. Их мать пришлось убить, а волчат охотники привезли на Родос.

— А они не сгрызут тут всех, когда вырастут? Ведь сказано же — сколько волка ни корми…

— Не думаю, волков уже неоднократно приручали в будущем, и они неплохо изображали из себя собак, только что не лаяли. Если же учесть, что мы с Апой все-таки великие матери, то беспокоиться, я считаю, вообще не о чем.

Наверное, Паше с Ксенией хотелось услышать из первых уст, что же происходило в экспедиции, но этим вечером им пришлось ограничиться рассказами Угыма и Упума. Мы с Катей были очень заняты и ненадолго прервали наше занятие только тогда, когда настало время покормить детей. Отвлекаться же на болтовню лично у меня никаких сил не было.

Я в общем-то умею неплохо прогнозировать сроки выполнения работ, в которых участвую лично. Делается это так. Сначала оценивается общий объем, потом разбивка на этапы, затем примерно прикидываются возможные трудности на каждом из них. В результате вырисовывается предварительный срок, который нужно сразу увеличить на треть. Получившийся результат и будет временем, потребным для завершения работы.

Правда, должен предостеречь возможных последователей. Та самая треть — это эмпирическое число, выведенное мной специально для меня. У остальных оно может отличаться, причем иногда аж в разы. Кроме того, под непредвиденными трудностями подразумеваются более или менее представимые. Но не форс-мажорные. Если, например, во время выполнения работы в Москве вспыхнет эпидемия холеры, то все сроки полетят к чертям. Или вот со мной один раз случилось нечто не менее масштабное.

В институте под конец лета вдруг непонятно откуда всплыла тема, которую обязательно нужно было закрыть в текущем квартале. Иначе мало того, что мог слететь со своего места директор, в то время и без того там не очень прочно сидевший, — это как раз хрен с ним, вряд ли хоть кто-нибудь сильно расстроился бы. Но тогда и премия накрывалась медным тазом, что было куда серьезнее.

Так вот, мы с ребятами обсудили сроки, потом я к своей цифре добавил тридцать три процента, и все спокойно принялись за работу, потому как даже по моим расчетам получалось, что у нас две недели запаса. Однако вот тут-то и вылез упомянутый форс-мажор. Директор, который, судя по его действиям, уже плохо соображал от страха, вызвал из отпуска нашего завотделом. В результате началось такое, что работу удалось не сдать, а всего лишь спихнуть — понимающие люди наверняка в курсе, что это разные методики. Да и то чудом и буквально в последние секунды.

Однако в палеолите никаких форс-мажоров не случилось, и сборка нового корабля была закончена в середине декабря. После Нового года предполагалось заняться внутренней отделкой жилого помещения, совмещенного с рубкой управления, а весной, как только позволит погода, быстро установить мачту, навесить уже сшитые паруса и спустить катамаран на воду. Правда, тут еще оставалась одна небольшая трудность чисто нравственного порядка.

Как известно, главным критерием правильности теоретических изысканий является практика. И уже третьей весной в новом мире стало заметно, что те теории, которые выбрала Катя для объяснения закономерностей перехода от кочевого образа жизни к оседлому и обратно, вполне соответствуют сложившейся практике и, значит, скорее всего правильны.

Когда племя с нашей помощью только-только перебралось на Родос, я обратил внимание, что у неандертальцев, прямо как в телевизоре советских времен, совсем нет секса. Ну то есть вообще. Поначалу я предположил, что действует какое-то табу, но Катя объяснила:

— По-моему, у них вообще нет никаких табу, то есть необъяснимых запретов, и уж тем более такого. Это просто стресс. Мужиков, во-первых, мало, примерно треть от общего числа. А во-вторых, они перепуганы до полной импотенции. Не волнуйся, скоро придут в себя и начнут.

Ну я бы не сказал, что это произошло так уж скоро, но, как только закончилась их первая зима на острове, они действительно начали. Причем довольно своеобразно.

Старт сезону любви дала Апа. Она около часа бродила в окрестностях поселка, задумчиво слюнявя указательный палец левой руки и шевеля ушами, пока не остановила свой выбор на небольшом островке кустов посреди поляны метрах в ста от крайнего в сторону леса шалаша. По ее зову туда сбежалось все племя и за полчаса сначала выдрало в центре кустарника все там растущее, а потом еще и утоптало почву. Апа объяснила, а Катя перевела, что это очень хорошее место, и теперь остается только не жалеть сил, чтобы у племени появилось много здоровых, умных и красивых детей. Катя, проникшись красноречием своей новой подруги, пожертвовала на демографические нужды ковер, который до этого лежал на полу в нашем доме. Впрочем, я быстро принес из ее московской квартиры новый, еще лучше этого. А кусты стали пользоваться все возрастающей популярностью, вплоть до того, что иногда перед ними собиралась небольшая очередь из пар.

Правда, результаты столь бурной деятельности сказались не сразу — первый малыш родился только почти через два года. Это был тот самый молочный брат Маши и Макса. Кстати, когда Катя спросила, как его зовут, Апа удивилась. Мол, какое может быть имя у еще ничем себя не проявившей мелкоты? Когда подрастет, покажет, на что он способен, тогда и имя можно будет подобрать. Вот как, например, ей, Апе, подобрали. Ее имя можно было перевести как «ненаглядная» или «красавица». А что, все правильно, среди моих знакомых в Москве есть один, которому нравится именно такой тип женщин. Чтоб, значит, зад можно было обхватить только вдвоем, да и то с трудом, на пределе длины рук.

Однако Катя возразила, что такой мелочи скоро станет много и ее все равно придется как-то различать. Ну не присваивать же малышам номера! Если же данное в детстве имя окажется неподходящим, когда ребенок подрастет, его недолго будет и переименовать.

В общем, первого на новом месте ребенка нарекли сначала Борькой, но это имя оказалось для большинства неандертальцев совершенно непроизносимым. Тогда мы его слегка подкорректировали в Бориса, и в таком виде имя прижилось, слово «Боыс» могли произнести все.

Ну а за первой ласточкой потянулись остальные, и к исходу третьей весны на Родосе или четвертой в этом мире в нашем поселке уже вовсю пищали семь малышей, не считая Макса с Машей, и еще четверо были на подходе.

Из тех, что уже родились, наибольший интерес вызвала дочь Ыны, неандерталки, которую Паша уже по-родственному именовал Инночкой. Имя ей нравилось, хотя произнести его не могла не только она, но и вообще никто из племени. Разумеется, основной причиной интереса являлось то, что малышка была первым ребенком, рожденным неандерталкой от человека кроманьонского типа, то есть Павла, хоть Ксения в сердцах иногда и обзывала его питекантропом.

Честно говоря, мне казалось, что это самый что ни на есть банальный человеческий ребенок. Да и вообще дети неандертальцев выглядели как обычные малыши. Некоторые уже с рождения были покрыты каким-то пухом, но, во-первых, не все. И, во-вторых, он все равно потом сходил, а шерсть на его месте начинала по-настоящему отрастать только годам к двум. Ножки короткие и кривоватые? Так они у всех детей такие, что в палеолите, что в двадцать первом веке.

Ксения попыталась измерить пропорции черепа у новорожденной, но быстро констатировала, что пока ничего сказать нельзя, больно уж он у маленьких детей пластичный. В силу чего вопрос, на кого больше похожа девочка, которой уже дали имя Соня, по-неандертальски Сона, ибо она спала, кажется, даже больше, чем Макс с Машей в ее возрасте, остался открытым. Вырастет, тогда и посмотрим.

Как это ни странно, одновременная постройка двух больших кораблей шла ничуть не медленнее, чем одного среднего. Наверное, сыграло роль то, что и мы, и неандертальцы набрались опыта, да и по конструкции новые изделия практически повторяли старое, только у них все размеры были на сорок процентов больше. Серьезных отличий от предыдущего проекта было всего три.

Во-первых, жилой отсек, играющий одновременно роль соединяющей поплавки рамы, имел, кроме основного деревянного, еще и внутренний стальной каркас.

Во-вторых, управление рулями тут осуществлялось от штурвала, установленного в рубке. Там же находился автопилот.

А в-третьих, кроме основной мачты высотой девять метров на самой корме стояла еще одна, пятиметровая. На ней можно было поднять примерно такой парус, как грот на «Катране». Но эти отличия были не очень существенными и времени почти не отняли. Пришлось только лишние пять дней повозиться с приводом от штурвала к рулям, и все.

Разумеется, имелись еще и несерьезные новшества, которые мы вносили по мере надобности и прямо по месту. Например, выяснилось, что поднимать передний грот вручную тяжеловато даже для неандертальца, а уж человеку кроманьонского типа так и просто тяжело даже в безветренную погоду, поэтому рядом с грот-мачтой была закреплена лебедка. Все остальные паруса таких усилий не требовали.

В качестве двигателей для обоих кораблей в сарае уже лежали два «Зонгшена» из той же серии, что стояли на «Барсуке» и «Дельфине», но вдвое более мощных, то есть тридцатисильных.

Перед открытием навигации, которое планировалось в конце марта, мы составили полный список всего, что нужно будет попытаться принести из будущего, пока дорога туда все еще открыта. Исходя из того, что если получится — то хорошо, а нет — так и хрен с ним, не баре, обойдемся. Запредельной длиной этот список не отличался. Первым пунктом там шло все, что может понадобиться для изготовления качественного фонографа. Мне хотелось сохранить для потомков записи пения Кати, а ни магнитофонная пленка, ни тем более флешка храниться десятилетиями не смогут. Впрочем, это была мелочь по весу и копейки по стоимости.

Далее шли толстые тетради и любые, какие под руку попадутся, канцелярские принадлежности. Кроме того, Ксения написала список медтехники и лекарств весом всего килограммов тридцать и стоимостью меньше пятидесяти тысяч. И наконец, каждым заходом мне предписывалось переправлять на Запятую две тридцатилитровые канистры бензина. Вот, собственно, и все, что нас еще интересовало в будущем.

Наши планы предполагали текущим летом провести полные испытания новых катамаранов, которым уже были присвоены имена «Косатка» и «Кашалот», исправление обнаруженных косяков и тренировку команд. Следующей весной мы собирались отплыть с Родоса и за лето достичь Канарских островов, где перезимовать. Ну а после зимовки отправляться по пути Колумба. Планы, строго говоря, были довольно напряженными, поэтому мы не стали устраивать никаких празднеств по случаю завершения сношений с двадцать первым веком. Во-первых, нечему тут особо радоваться. Это просто один из этапов нашей жизни, и все. А во-вторых, дел по горло! Кроме давно запланированных появились и новые, ибо волны от цунами, хоть и отраженные, снесли к чертям причал в бухте и нижнюю часть деревянных путей, по которым «Косатку» с «Кашалотом» предполагалось спускать на воду. Кроме того, катаклизм разогнал из прибрежной зоны материка всю живность, и охотникам теперь приходилось уходить довольно далеко, а нам с Павлом понадобилось освоить применение «Мамонта» еще и в качестве рыболовного траулера.

На месте Запятой еще дней десять что-то дымило и извергалось, но не так сильно, как в первую ночь. А потом утихло, и я сплавал туда, дабы своими глазами увидеть, что все-таки стало с нашим островом.

Оказалось, что он исчез. Полностью. Теперь даже место, где он когда-то находился, точно определить не получалось. Блин, жалко-то как, там ведь стоял такой уютный домик…

Хорошо хоть, что обе палатки вовремя забрали, подумал я, разворачивая «Катран» назад к Родосу.

Испытания новых катамаранов мы решили проводить последовательно, сначала спустив на воду «Косатку». И не потому, что «Кашалот» был еще не готов, катамараны строились совершенно синхронно, а банально из-за нехватки моряков. Практически все имеющие хоть какое-то представление о морских плаваниях были задействованы на «Косатке». Ее команда выглядела так: я в качестве капитана; Павел, инженер-испытатель; Угум и Упым, два боцмана-наставника. Опых, Унуп и Поып — юнги. Это были те из охотников, которые во время плаваний через пролив обучились гребле первыми и вообще не очень боялись воды. Предполагалось, что за время испытаний они поднимут свою квалификацию до такого уровня, что их, пусть и с небольшой натяжкой, можно будет назвать матросами.

Поначалу новый корабль не демонстрировал каких-либо неприятных особенностей, но на пятые сутки испытаний мы обнаружили, что в центральном отсеке правого корпуса откуда-то появилась вода. Через пару дней точно так же повел себя и левый корпус. Я сел чесать в затылке, ибо явных течей найти не удалось, и, получается, требовалось сообразить, где и как искать неявные, а Паша решил слегка отвлечься, тем более что все равно пора было сначала переправить через пролив очередную охотничью экспедицию, а потом заняться рыболовством, ибо охотники могут бродить довольно долго, пока им кто-нибудь попадется, а кушать хочется каждый день, и желательно не по одному разу.

Однако охотники вернулись меньше чем через трое суток и с богатой добычей, которой стали два оленя. А здешние олени совсем не такие, каких можно увидеть на фотографиях из чукотской тундры или в зоопарке. Это здоровенные зверюги почти с зубра размером. Во всяком случае, Павел не рискнул сразу грузить на «Мамонт» обе туши, а сделал два рейса. Более того, охотники утверждали, что видели и еще оленей, но эти им были уже не нужны, первых двух бы побыстрее дотащить до берега. Естественно, сразу возник вопрос — а откуда они тут взялись? Что им понадобилось у самого моря — или что их так напугало, что они двинулись в места, не очень для них подходящие?

Поэтому наш разведывательный дрон теперь регулярно летал над прибрежной зоной материка, и на второй день мы увидели нечто интересное на безлесном склоне далекого холма.

— По-моему, это люди, — предположил я, когда мы с Катей сели рассматривать запись в покадровом режиме. Подлететь поближе дрон не мог, в момент записи он и так находился на предельном удалении от оператора.

— Согласна, — кивнула любимая, вглядываясь в экран ноутбука. — Причем не вообще люди, а, скорее всего, именно неандертальцы. Посмотри, все идут с наклоном вперед, кроманьонцы так не ходят.

Как она разобрала насчет наклона, я не понял, ибо сам видел лишь размытые пятнышки, в которых признать человеческие фигуры можно было только при изрядной доле воображения, но возражать не стал, а сказал:

— Ясно, иду готовить дельтаплан, этих гостей, кем бы они ни были, нужно рассмотреть повнимательней.

Через полчаса я взлетел и взял курс туда, где телекамера дрона кого-то обнаружила. Вскоре их обнаружил и я.

Без всякого сомнения, это были именно неандертальцы — восемь взрослых и девять детей. Семь ходячих и двое совсем маленьких, которых несли на руках. Хотя даже с минимальной высоты пол пришельцев определить было трудно, почему-то мне показалось, что большинство из них женщины. И шли они довольно медленно — похоже, из последних сил.

Я сообщил по радио координаты обнаруженной группы и кратко описал свое впечатление от нее.

— Ясно, — отозвался Павел, — завожу мотор, сажаю на «Мамонт» охотников, и мы выдвигаемся им навстречу.

— На всякий случай пусть возьмут ружья, — предложил я.

— Само собой, а я пойду с карабином.

Деревня наших знакомых ничуть не изменилась ни с прошлого, ни с позапрошлого раза. Правда, теперь нас встречали без малейших признаков настороженности, несмотря на запредельное по местным меркам количество прибывших. Катя почти сразу похромала знакомиться с аборигенами, а в ответ на мой неуверенный вопрос «Может, тебе все же поберечься?» фыркнула:

— Мне прямо сейчас снять штаны и показать, что никакой крови на повязке нет? Или подождем с этим до вечера, тогда заодно предадимся чему-нибудь более основательному, нежели простое разглядывание? Не волнуйся, если бы мне это вредило, никуда бы я не рвалась, лежала бы в рубке «Дельфина».

Через пару часов, когда все высадившиеся были устроены в палатках и просто под навесами, накормлены и уложены спать, ибо в предыдущую ночь никто не сомкнул глаз, Катя явилась в палатку, которую я поставил для нашей семьи. Ту самую, в которой мы с ней жили в первые наши месяцы на Запятой.

— Ух, устала-то как… сейчас бы придавить минут шестьсот, ну да ладно, успею. Значит, слушай новости, мы с Апой, кажется, уже неплохо понимаем аборигенов. Времена у них сейчас голодные, съедобные червяки не ловятся, с рыбой тоже не ахти, несмотря на подаренные крючки и лески. С вашего прошлого визита умерло двое, родился один, но он часто болеет. По-моему, на малыша махнули рукой — мол, все равно помрет. Сейчас с ним возится Ксения. Что? Нет, она ухитрилась в пути немного поспать, так что не свалится. А ты как?

— Да вроде нормально, — пожал плечами я. — После еды спать хотелось просто зверски, но пока ставил палатку, перехотелось. Так что если чего нужно, говори.

— Еще как нужно! Причем ты, милый, сам отлично знаешь, что именно. В общем, для начала помоги снять джинсы. А свои сам снимай, ты же не раненый. За детей не волнуйся, они в плавании умаялись и сейчас спят без задних ног, так что мы их не разбудим.

Весна началась как обычно, то есть в середине марта. За зиму умер последний старик из племени аров, и теперь в нем оставались только сравнительно молодые люди. Всего восемнадцать человек, из них семь детей, включая и того, болезненного, на выживание которого местные уже не надеялись. Кроме детей в племени было пять мужчин, подросток, успевший стать нашим матросом, молодая девушка и четыре женщины не такого уж юного возраста.

Вообще-то мы предложили переселяться в Америку всем, ибо нам было ясно, что здесь им ничего не светит, но почти все отказались. Кроме Наира согласилась только одна семья — отец и мать чуть не умершего малыша. Правда, к весне эта семья слегка расширилась — в нее вошла неандерталка, имени которой я как-то пока не запомнил. Причем женщина, несмотря на довольно строгую моногамию у аров, ничего не имела против дополнительной пассии своего мужа. Ибо так велела сама Ксения, а она после спасения жизни ребенка стала для матери непререкаемым авторитетом.

Соседи из дальней деревни не давали о себе знать, и я сходил на разведку. Селение оказалось покинутым. Причем именно покинутым после вдумчивых сборов, а не брошенным в спешке и уж тем более не вымершим. Было унесено все, что только можно унести, включая солому с крыш.

— Наверное, люди ушли в пещеры, — объяснила Катя, поговорив с арами. — Они есть в центре острова, и там можно терпимо перезимовать, но жить в этом месте плохо, ибо оттуда далеко и до рощ с червяками, и до склонов с виноградом, и до моря с рыбой и ракушками.

Никаких предложений по поводу переселения в Америку мы им делать не собирались. Зачем, если они к нам относятся с явным предубеждением? Тем более что наши корабли были далеко не резиновые.

В середине апреля начались сборы. Теперь каждая вещь аккуратно клалась на предназначенное ей место, ведь зимой было достаточно времени, чтобы обсудить схему загрузки в мельчайших подробностях. А то ведь, когда мы дали деру с Родоса, в протекающие центральные отсеки больших катамаранов были свалены ткани и веревки! Хорошо хоть, что их удалось без особых последствий высушить. А ведь там вполне могли оказаться и более нежные вещи — например, клубни с семенами.

За зиму я спаял и настроил три дополнительных комплекта радиооборудования, по приемнику и передатчику на каждый корабль. Ибо один раз рация на «Кашалоте» уже забарахлила, и, если такое случится не при испытаниях, а в реальном походе, недолго и потеряться. С запасным же комплектом вероятность подобной неприятности существенно уменьшалась.

На всякий случай я попытался обучить обращаться с рациями Наира и Ксению. Не сказать, что из них получились хоть сколько-нибудь квалифицированные радисты, но, во всяком случае, и тот, и другая теперь в общих чертах знали, как включить приемник, как — передатчик и что нужно делать для связи на фиксированной частоте.

Как только позволила погода, я произвел измерения наших координат и убедился, что мы, скорее всего, действительно на острове Порту-Санту. А потом убедился еще раз, отплыв на «Дельфине» километров на пятнадцать от берега и увидев на горизонте вершины двух гор именно там, где должен был находиться остров Мадейра.

— Пожалуй, нам лучше перебраться туда, пока погода позволяет, — предложила Катя. — Этот островок мне как-то не очень — каменистый, лесов почти нет, и ни одной хоть сколько-нибудь защищенной бухты. Мадейра куда больше, наверняка на ней можно будет найти подходящее место.

— Так мне уже недолго осталось ремонтироваться, а потом быстренько доберемся до Канар, — не понял Павел.

— А зачем? До Америки что от них, что от Мадейры почти одинаково. Колумб отправился в путь с Канарских островов потому, что Мадейра тогда была португальской территорией, а его экспедицию отправила Испания. Но нам-то какая разница? На Мадейре зимовать ничуть не хуже, чем на Канарах. Вот и надо снарядить «Дельфин», чтобы он в темпе нашел удобное место для зимней стоянки. Вадик, ты завтра выйти в море сможешь?

— Запросто.

Так, где тут еще осталось расписаться? Ага, после даты свободное место, а за ним в скобках — Вадим Боысович Наиров.

Вадим расписался и передал документ шерифу. Тот аккуратно уложил бумагу в папку, после чего вручил Вадиму два ключа:

— Все, формальности закончены, вступай во владение, только не забудь на своего внука завещание написать.

— Так у меня же не только внуков, даже детей нет. И жены тоже. Невеста — и та еще не нашлась! Какие тут внуки?

— Когда они появятся, так завертишься, что тебе уж точно ни до каких завещаний будет, так что лучше заранее. А вообще, конечно, тебе виднее. Ну, бывай, мне сегодня еще много куда успеть надо.

Этот дом великий отец — прапрадед Вадима — завещал своему первому внуку, а тот — своему, который сейчас и вступал в права владения. Но если дед видел свою задачу в сохранении не только дома, но и его обстановки в том же состоянии, в каком оно было при великом отце и величайшей матери, то у Вадима на этот счет имелись вполне определенные сомнения. Если бы прапрадед хотел, чтобы его потомки через одно поколение становились хранителями памяти о нем, то он так и написал бы. И уж тем более такой вопрос не могла обойти молчанием величайшая мать. Значит, скорее всего прапрадед подразумевал нечто другое. Вот только что именно?

Этот дом был построен давно — строительство закончилось в тридцать восьмом году новой эры. Тогда люди еще делились на три расы — неанов, хоанов и аров, хотя уже было довольно много полукровок. Сейчас же чистых экземпляров какой-то одной расы вообще нет — у каждого в предках были представители как минимум двух, а у большинства — и всех трех рас. Как у Вадима, в жилах которого текла кровь хоанов, неанов и аров. Бабушка считала, что от предков ему досталось все лучшее. Он высокий, в своих прапрадеда и прадеда хоанов. Ловкий, как прабабушка-арка. И сильный, как дед со стороны матери, один из последних чистокровных неанов.

Так и не придя ни к каким определенным выводам, Вадим решил как следует изучить дом, благо он состоял всего лишь из двух комнат и мансарды. И почти сразу обратил внимание, что один из подоконников на первом этаже хоть и немного, но отличается от прочих. Те явно были сделаны пакетом, а этот хоть и по тем же размерам, но отдельно. Присмотревшись, Вадим обнаружил еще одно отличие. Все прочие подоконники были намертво заделаны в стены, а под этим прощупывались головки четырех шурупов. Осторожно, дабы ничего не попортить, Вадим зачистил их от краски и отвернул. После чего, как и ожидалось, подоконник удалось довольно легко снять.

Под ним обнаружилась ниша, в которой лежало что-то, завернутое в промасленную бумагу, и средних размеров шкатулка из красного дерева. Сначала Вадим развернул бумагу. Вот те раз! Это же не просто револьвер, каких уже довольно много наделали мастерские на Барбадосе, а легендарный наган, про который читали или слышали все, хоть сколько-нибудь интересующиеся историей, но которого никто не видел. Именно с ним прапрадед явился в новый мир из старого. Так вот, значит, где он лежал все эти годы!

Полюбовавшись на уникальное оружие, Вадим отложил его в сторону и открыл шкатулку. Там обнаружилась стопка пожелтевших листов в клетку, исписанных каллиграфическим почерком прапрадеда. А под ними лежало ничем не примечательное серенькое кольцо без всяких украшений.

Тут Екатерина ошибается. Достоверно зафиксировано существование как минимум одного такого примера. Это племя мориори, аборигенов острова Чатем, что расположен в семистах с небольшим километрах на восток от Новой Зеландии. Мориори жили именно по описанным выше законам. Но в девятнадцатом веке на Чатеме высадились англичане, и сейчас никаких мориори там нет.