Сун Лянь подошла к колодцу и обратилась к стиравшей Янь Эр:

— Дай-ка умоюсь: три дня уже не умывалась.

Янь Эр зачерпнула ведро воды и стала смотреть, как Сун Лянь опускает в воду лицо и как её согнувшееся тело подрагивает с шелестящим звуком, словно маленький барабан, по которому чем-то шлёпнули.

— Мыло нужно? — спросила Янь Эр.

Ответа не последовало, и она снова попыталась заговорить с Сун Лянь:

— Слишком холодная, да?

Но Сун Лянь молчала. А Янь Эр, подмигнув другим служанкам, прыснула в кулачок. Те и смекнули, что вновь прибывшая — небогатая родственница семьи Чэнь. По одному внешнему виду почти каждого, кто приезжал к Чэням, они могли определить, что это за птица. Видимо, как раз в это время Сун Лянь вдруг обернулась, и на её мокром лице с тонко очерченными бровями появилось и застыло вызывающе ледяное выражение:

— Что смеёшься, дура? — Она смерила Янь Эр взглядом. — Водой окатить, что ли?

— А ты кто такая, что так развоевалась? — удивилась Янь Эр, ещё смеясь.

С силой оттолкнув её, Сун Лянь подняла плетёный чемоданчик и пошла прочь от колодца. Пройдя несколько шагов, она обернулась:

— Кто я такая? Скоро узнаете.

На следующий день по усадьбе Чэнь разнеслась весть, что барин, Чэнь Цзоцянь, взял Сун Лянь в дом четвёртой госпожой. Поселилась она в южном флигеле, выходившем во внутренний дворик, рядом с покоями третьей госпожи — Мэй Шань. Чэнь Цзоцянь перевёл Янь Эр из людской в служанки, и четвёртая госпожа получила её в полное распоряжение. Янь Эр явилась к Сун Лянь с замирающим сердцем и, потупившись, обратилась к ней, назвав «четвёртой госпожой». Однако та, похоже, уже забыла, как грубо обошлась с ней Янь Эр, или вообще не помнила, кто она такая. Уже в халате из розового шёлка с вышитыми цветами и шлёпанцами на ногах она выглядела выспавшейся, посвежевшей и с виду очень приветливой. Она притянула Янь Эр к себе, внимательно осмотрела со всех сторон и бросила стоявшему рядом Чэнь Цзоцяню:

— Длинновата, ну да ничего. — А потом, обращаясь к Янь Эр: — Присядь-ка, гляну, что у тебя в голове.

Присев, Янь Эр почувствовала, как Сун Лянь копается у неё в волосах, что-то тщательно выискивая, а затем услышала:

— Ну, вшей у тебя нет: чего боюсь, так это вшей.

Янь Эр, закусив губу, молчала: пальцы Сун Лянь, холодные, как лезвие ножа, захватывали волосы, словно резали, и было немного больно.

— Чем это у тебя от головы несёт? Просто дрянью какой-то. Бери-ка мыло и ступай мыть.

Янь Эр поднялась на ноги и стояла, опустив голову и не двигаясь.

— Ты разве не слышала, что велела четвёртая госпожа? — зыркнул на неё Чэнь.

— Да я вчера только мыла.

— Чего болтаешь попусту! — заорал Чэнь. — Сказано — отправляйся мыть, значит, отправляйся, а не то схлопочешь у меня!

Янь Эр принесла тазик воды и, устроившись под яблоней-китайкой, стала с остервенением мыть голову. В душе тяжким камнем навалился гнев от обиды. На бельевой верёвке, натянутой между яблонями, в лучах послеполуденного солнца колыхались под слабым ветерком белая кофта и чёрная юбка четвёртой госпожи. Янь Эр оглянулась по сторонам: в садике было тихо и безлюдно. Она подошла поближе и смачно плюнула на кофту Сун Лянь. А потом ещё раз — на юбку.

Чэнь Цзоцяню было уже под пятьдесят. В такие годы брать ещё одну наложницу — дело непростое, поэтому всё было проделано под покровом тайны. Так что за день до появления в доме Сун Лянь даже Юй Жу, первая жена, не имела об этом ни малейшего представления. Когда Чэнь Цзоцянь привёл Сун Лянь, чтобы представить Юй Жу, та была в молельне: перебирая чётки, она читала нараспев сутры.

— Это старшая госпожа, — представил её Чэнь.

Не успела Сун Лянь отвесить положенный поклон, как чётки вдруг порвались в руках Юй Жу и бусинки рассыпались по полу. Юй Жу кинулась собирать их подколенником из красного дерева, бормоча под нос: «Виновата, виновата». Бросившуюся помогать Сун Лянь она легонько оттолкнула, продолжая бубнить «виновата, виновата» и так и не подняв глаз. Вид дебелой Юй Жу, ползающей за бусинками по сырому полу, так рассмешил Сун Лянь, что она, прикрыв рот ладонью, беззвучно рассмеялась и посмотрела на Чэня.

— Ладно, — бросил тот. — Пойдём.

Выйдя за порог молельни, Сун Лянь тут же ухватила его за рукав:

— Какая старая, ей лет сто, наверное! — Чэнь промолчал, а она продолжала: — Она что — буддистка? Что же тогда дома молитвы читает?

— Какая она буддистка! — буркнул тот. — Девать ей себя некуда от безделья, а на безрыбье и рак рыба — вот и всё.

У второй госпожи, Чжо Юнь, Сун Лянь приняли радушно и со всем обхождением. Чжо Юнь велела служанке принести семечек подсолнуха, арбузных, тыквенных, разных сластей, и потчевала гостью. Первое, что она произнесла, когда они уселись, было слово «семечки» — нет, мол, здесь хороших семечек, а эти вот покупают для меня в Сучжоу. Так, за семечками, Сун Лянь просидела у Чжо Юнь довольно долго, и это порядком надоело: не любила она просто так чесать языком, но показывать этого не хотелось. Она украдкой поглядывала на Чэнь Цзоцяня и делала ему знаки, что, мол, пора идти. Но тот, похоже, нарочно тянул время, чтобы задержаться у Чжо Юнь и не обращал внимания на её старания. Сун Лянь решила, что вторая госпожа пользуется его расположением, и невольно задержала взгляд на её лице и фигуре.

В тонких чертах Чжо Юнь сквозила какая-то мягкость, и, хотя ни мелких морщинок, ни дряблой кое-где кожи было уже не скрыть, всё в ней выдавало барышню из знатного рода. «Такие легко увлекают мужчин, — размышляла Сун Лянь, — да и женщины вряд ли могут относиться к ней с большой неприязнью». Вскоре она уже называла Чжо Юнь «сестрицей».

Из всех трёх жён в усадьбе Чэнь ближе всего жила Мэй Шань, но с ней Сун Лянь встретилась последней. Сун Лянь уже была наслышана, какая та писаная красавица, поэтому только и думала, как бы увидеть её, но Чэнь Цзоцянь не соглашался сходить к ней вместе. «Ведь это рядом, — говорил он, — вот и ступай сама». «Так я ходила, — отвечала Сун Лянь, — но служанка сказала, что госпоже неможется, и закрыла передо мной дверь». На это Чэнь лишь хмыкнул: «Как не в духе, так сразу сказывается больной». И добавил: «Всё мечтает меня под себя подмять». «И ты позволишь?» — не удержалась Сун Лянь. Тот лишь отмахнулся: «Держи карман шире, никогда бабе сверху мужика не быть».

Как-то прогуливаясь, Сун Лянь подошла к северному флигелю. На окне Мэй Шань из-за сетки выбивались занавески из розового тюля; изнутри доносился аромат цветов. Сун Лянь чуть приостановилась у окна и, не удержавшись, — её так и подмывало глянуть хоть одним глазком, — затаила дыхание и легонько отогнула край занавески. От испуга у неё чуть сердце не выскочило: за занавеской стояла Мэй Шань и тоже смотрела на неё. Лишь на мгновение их взгляды встретились, и Сун Лянь в панике бросилась прочь.

К вечеру к Сун Лянь пришёл Чэнь Цзоцянь, чтобы провести у неё ночь. Она раздела его и хотела надеть ночную рубашку, но Чэнь заявил, что ему нравится спать голым. Сун Лянь тут же отвела глаза, пробормотав:

— Как угодно, но лучше бы надеть, а то и простудиться недолго.

— А то тебя беспокоит, что простужусь: небось боишься мою голую задницу увидеть! — хохотнул Чэнь.

— Это я-то боюсь! — повернулась к нему Сун Лянь. Щёки её пылали. Впервые её глазам предстало тело Чэнь Цзоцяня: худой и долговязый, как журавль, а его естество напряжённо выгнулось тетивой лука. У Сун Лянь аж дыхание перехватило:

— Что ж ты тощий-то такой?

— Они вот так иссушили. — Чэнь забрался на кровать и юркнул под шёлковое стёганое одеяло.

Сун Лянь потянулась, чтобы погасить лампу, но он остановил её:

— Не надо. Хочу посмотреть на тебя. А то без света ничего и не увидишь.

Она погладила его по лицу:

— Как угодно. Всё равно я в этом ничего не понимаю. Как скажешь.

Сун Лянь казалось, что она падает с какой-то горы в мрачную пропасть, было больно, кружилась голова и в то же время ощущалась какая-то лёгкость. И странное дело: перед глазами беспрестанно маячило лицо Мэй Шань, это бесподобно красивое лицо тоже скрывалось во мраке.

— Странная она какая-то, — проговорила Сун Лянь.

— О ком это ты?

— Да о третьей госпоже. Стоит за занавеской и наблюдает за мной.

Чэнь снял руку с груди Сун Лянь и прикрыл ей рот:

— Не надо сейчас. Помолчи.

Как раз в это время в дверь негромко постучали. Оба вздрогнули. Глядя на неё, Чэнь мотнул головой и погасил свет. Через какое-то время стук повторился. Разъярённый Чэнь вскочил.

— Кто там стучит?! — заорал он.

— Третья госпожа больна, — донёсся из-за двери робкий девичий голос. — Просит господина прийти.

— Врёт, опять врёт. Возвращайся и скажи, что я уже сплю.

— С третьей госпожой дело серьёзное, — добавила девушка за дверью. — Она вообще-то не хотела, чтобы вы приходили: говорит, что скоро умрёт.

Чэнь присел на кровати и задумался.

— Опять она со своими уловками, — бормотал он под нос.

При виде такой растерянности и нерешительности, Сун Лянь подтолкнула его:

— Иди, иди, помрёт ещё на самом деле — хлопот не оберёшься.

В тот вечер Чэнь не вернулся. Сун Лянь напряжённо прислушивалась, но со стороны северного флигеля не доносилось ни звука, будто ничего и не произошло. Лишь ночная птица издала несколько трелей на ветке гранатового дерева, оставив далёкий жалобный отзвук. Сун Лянь так и не уснула: разочарование ещё держит на плаву, а потом погружаешься в печаль. Встав рано утром и занявшись туалетом, она заметила, что с лицом произошла какая-то глубокая перемена: вокруг глаз легли чёрные круги. Сун Лянь уже знала, что за штучка Мэй Шань, но, увидев выходящего из северного флигеля Чэня, всё же подошла, справилась о её здоровье и спросила, вызывали ли третьей госпоже врача? Чэнь неловко мотнул головой, вид у него был очень утомлённый, и говорить он ничего не захотел: просто взял руку Сун Лянь в свою и слегка сжал.

* * *

Сун Лянь выдали за Чэнь Цзоцяня после года учёбы в университете. Причина была проста: чайная фабрика, на которой её отец работал управляющим, обанкротилась, и денег, чтобы возмещать расходы, не стало. На третий день после того, как Сун Лянь, бросив учёбу, вернулась домой, она услышала громкие крики родственников на кухне. Прибежав, она увидела отца, который лежал, навалившись наискосок на раковину, и расходившуюся в воде пузырями кровь. Отец вскрыл вены на руке и легко ступил на тропу к Жёлтому источнику.[2] Никогда не забыть охватившее её тогда отчаяние: она поддерживала холодное, как лёд, тело отца, а сама похолодела ещё больше. Несмотря на навалившуюся беду она ни разу не всплакнула. После случившегося раковиной довольно долго никто не пользовался. А Сун Лянь по-прежнему мыла там голову. Присущей девушкам необъяснимой робости и страха у неё не было, и подходила она ко всему реалистически. Отец умер, придётся обеспечивать себя самой. Там, у раковины, расчёсывая волосы после мытья, Сун Лянь хладнокровно обдумывала будущее житьё. Поэтому когда мачеха без обиняков предложила ей на выбор — идти работать или выходить замуж, — она равнодушно ответила: «Конечно, замуж пойду».

— За простого или за богатого? — не отставала мачеха.

— Ясное дело, за богатого, чего и спрашивать.

— Так ведь не одно и то же. К богатому в дом — значит наложницей.

— А как это — «наложницей»?

Мачеха задумалась:

— Ну, значит, репутация будет подмочена.

— Что такое репутация? — холодно усмехнулась Сун Лянь. — Таким ли, как я, задумываться о репутации? Вам всё одно сбывать меня с рук, так уж, если остались какие-то чувства к отцу, продайте хорошему хозяину.

Выйти к пришедшему на смотрины Чэнь Цзоцяню она не пожелала, а заперлась и лишь бросила через дверь: «Встретимся в европейском ресторане». «Студентка всё-таки, — подумал Чэнь. — Должно же в ней быть что-то особенное». И, заказав в европейском ресторане два места, он стал ждать. День был дождливый. Раздвинув занавеси, Чэнь стал смотреть через окно на улицу, окутанную дымкой измороси. В душе царила какая-то новизна и тепло, чего не было ни с одной из трёх жён. Когда Сун Лянь величаво вошла, держа в руках шёлковый зонтик в мелкий цветочек, он радостно улыбнулся. Такой он её и представлял — красивой и чистой. А она, оказывается, ещё и такая молоденькая. Не забыть, как, усевшись напротив, она достала из сумочки целую пригоршню маленьких свечек.

— Закажи торт, хорошо? — тихо попросила она.

Официант принёс торт, и Чэнь стал наблюдать, как Сун Лянь одну за другой втыкает в него девятнадцать свечек. Оставшуюся она убрала обратно в сумочку.

— Зачем это? — спросил он. — У тебя день рождения сегодня?

Сун Лянь лишь улыбнулась, зажгла свечи и стала смотреть, как вспыхивают крохотные искорки. При свете свечей лицо её стало изящно точёным.

— Смотри, какие милые, эти искорки, — проговорила она.

— И впрямь милые, — согласился Чэнь.

Сун Лянь долго набирала в лёгкие воздуха, а потом единым духом задула все свечи.

— Вот и справили день рождения заранее, — промолвила она. — Девятнадцать лет минуло.

Чэню показалось, что за этими словами скрыты какие-то приятные воспоминания. И потом он часто вспоминал, как она тогда задувала свечи. При этом от неё исходила тонкая, но обворожительная сила. В любовных делах Чэнь был не новичок, поэтому его так привлекала её страстность и изобретательность в постели. Он считал, что разглядел это небесное блаженство при самой первой встрече, а потом получил подтверждение на деле. Кто её знает: то ли она от природы такая, то ли это одно лукавство и заискивание. Как бы то ни было, Чэнь Цзоцянь был очень доволен. И все обитатели усадьбы Чэнь — и господа, и слуги — могли прочитать по глазам, что он в Сун Лянь души не чает.

Сун Лянь взяла шёлк, положила на колени и стала водить по нему рукой:

— Странная она немного, третья госпожа. Хотя красивая, ничего не скажешь.

— Да что там красивого? — фыркнула Чжо Юнь. — По лицу проведи, так полфунта пудры снимешь.

Усмехнувшись, Сун Лянь сменила тему. — А я вот постояла немного под кустом глицинии. Очень мне там понравилось.

— Ты была у Колодца Мёртвых?! — испуганно воскликнула Чжо Юнь. — Разве можно туда ходить! Это же проклятое место!

— А почему его так называют? — оторопело пробормотала Сун Лянь.

— Теперь понятно, почему, когда ты вошла, на тебе лица не было. В этом колодце три человека нашли свою смерть.

— А что за люди там погибли? — Сун Лянь встала и, прислонившись к окну, смотрела туда, где рос куст глицинии.

— Да из домашних, что жили здесь когда-то. И все — женщины.

Сун Лянь хотелось порасспросить ещё, но Чжо Юнь ничего больше рассказывать не стала. Сказала, что только это и знает и что в семье Чэнь стараются об этом помалкивать, держат язык за зубами.

— Ну, не знаешь, так не знаешь, — вздохнула Сун Лянь, помолчав.

В среднем дворике гуляли маленькие дочки Чэня. Сун Лянь ещё издали заметила, что обе — И Жун и И Юнь — с азартом и детской непосредственностью копают червей у сточной канавы. С первого взгляда можно было без труда определить, что это дети Чжо Юнь. Остановившись рядом, Сун Лянь стала тихонько наблюдать за ними. Сёстры заметили её присутствие, но виду не подали и продолжали запихивать червей в маленький бамбуковый стаканчик.

— Накопаете и что с ними делать будете? — спросила Сун Лянь.

— Рыбу ловить будем, — ответила И Жун. А И Юнь, бесцеремонно и презрительно покосившись на Сун Лянь, процедила: — Не твоё дело.

Сун Лянь смешалась. Пройдя несколько шагов, она услышала, как сёстры шушукаются между собой: «Она тоже наложница, как и мать». Сначала Сун Лянь не поняла, в чём дело, а когда, обернувшись, обратила на них полный возмущения взгляд, И Жун хихикнула, а И Юнь, и глазом не моргнув, скорчила ей рожу и что-то пробубнила под нос. «Ну, куда это годится! — возмущалась про себя Сун Лянь. — От горшка два вершка, и уже способны на гадости. Одному небу известно, как Чжо Юнь с ними управляется».

Встретив Чжо Юнь, она не утерпела и рассказала, какие слова ей пришлось услышать от И Юнь.

— Да уж, у этого ребёнка язык что помело, — согласилась Чжо Юнь. — Вот вернусь, получит у меня губам. — Она извинилась перед Сун Лянь и продолжала: — На самом-то деле с ними ещё горя мало. Вот посмотришь на барчука, что за стенкой — просто собачонка: увидит кого-нибудь — и ну кусаться, ну плеваться. Тебя ещё не покусал?

Сун Лянь лишь покачала головой. Она вспомнила этого мальчика за стенкой, Фэй Ланя: гладко причёсанный, в кожаных тапочках, он стоял под крытым выходом в галерею, жевал пампушку и смотрел на неё. Время от времени у него на лице появлялось такое же выражение, как у Чэнь Цзоцяня. В душе она принимала Фэй Ланя, может быть, потому, что втайне надеялась родить Чэнь Цзоцяню ещё одного сына. «Сын лучше, чем дочь, — размышляла она, — кусается он или нет».

Долго не удавалось познакомиться лишь с сыном и дочерью Юй Жу. Очевидно было лишь их положение в доме Чэнь, и часто приходилось слышать, как судачат о них. Фэй Пу постоянно не было дома: он взыскивал деньги с должников, занимался недвижимостью, а И Хуэй училась в женском колледже в Бэйпине. Однажды Сун Лянь имела неосторожность поинтересоваться о Фэй Пу у своей служанки.

— Старший барчук у нас очень способный, — заявила Янь Эр.

— А в чём эти его способности проявляются?

— Как бы не проявлялись, сейчас от него зависит благополучие всей семьи.

— Ну, а старшая барышня? — не отставала Сун Лянь.

— Старшая барышня у нас красавица и грамотная. И отдадут её за богатого.

Про себя Сун Лянь усмехнулась: её страшно раздражал этот тон Янь Эр, которая давала всем свои оценки, и она выместила раздражение на вертевшейся под ногами персидской кошке, пнув её с размаху ногой:

— Носит тебя здесь, дрянь этакая!

Янь Эр вообще раздражала её всё больше и больше. Ну а просто выводило из себя то, что, улучив свободную минутку, Янь Эр тут же бежала к Мэй Шань. А когда принимала от Сун Лянь в стирку нижнее бельё, на её лице каждый раз появлялось недовольное выражение. И однажды она заработала себе взбучку.

— Ты перед кем стоишь с такой кислой рожей! — выговаривала Сун Лянь. — Не нравится у меня — ступай обратно в людскую или к этой, за стенкой.

— Что вы, что вы, — оправдывалась Янь Эр. — Да разве я посмею, сроду себе такого не позволяла.

Случалось, что Сун Лянь даже запускала в неё гребнем, и та сразу делалась тише воды ниже травы. Сун Лянь хотя и не сомневалась, что Янь Эр рассказывает о ней немало гадостей на стороне, но обращаться с ней излишне жестоко не могла, потому что однажды видела, как Чэнь Цзоцянь, входя в комнату, между делом полапал Янь Эр за грудь. Это произошло за какие-то секунды и выглядело вполне естественно, но Сун Лянь пришлось даже приложить некоторые усилия, чтобы сдержаться, иначе такие вольности не прошли бы Янь Эр даром. «Даже последняя служанка знает: стоит полапать её, и она уже может задирать нос, — думала Сун Лянь. — Все бабы такие».

За день до праздника Чунъян[3] вернулся Фэй Пу.

Сун Лянь любовалась хризантемами в среднем дворике и видела, как Юй Жу и толпа домашних обступили нескольких мужчин, в том числе одного очень молодого, в белом костюме европейского покроя, который издалека казался рослым и широкоплечим. Она сразу догадалась, что это и есть Фэй Пу.

Один за другим, словно тени бумажных лошадок в большом праздничном фонаре, слуги занесли во внутренние покои целую груду узлов и чемоданов. Постепенно все зашли в дом, а Сун Лянь, которая зайти постеснялась, сорвала несколько хризантем и неторопливо пошла во внутренний садик. По дороге она встретила Чжо Юнь и Мэй Шань, которые вели за руку детей.

— Старший барчук приехал, — остановила её Чжо Юнь. — Пойдёшь к нему поздороваться?

— Я к нему? Это ему следует прийти ко мне, — заявила Сун Лянь.

— И то правда, — согласилась Чжо Юнь. — Сперва он должен зайти к тебе.

А стоявшая рядом Мэй Шань при этом нетерпеливо потрепала по макушке Фэй Ланя:

— Пойдём, пойдём.

Разглядеть Фэй Пу как следует, Сун Лянь удалось лишь за столом. В тот день Чэнь Цзоцянь велел устроить пиршество по случаю приезда сына, и стол ломился от обилия деликатесов. Окинув их взглядом, Сун Лянь невольно вспомнила день, когда в доме Чэнь появилась она, и обстановку за столом, которая разительно отличалась от этой встречи. Стало немного обидно, но очень скоро её внимание переключилось на самого Фэй Пу. Он сидел рядом с Юй Жу и, когда та что-то сказала ему, привстал с места и с улыбкой кивнул Сун Лянь. Сун Лянь тоже улыбнулась и кивнула в ответ. Прежде всего, её поразил его сверх ожидания молодой и цветущий вид. Кроме того, он показался ей весьма целеустремлённым. Сун Лянь всегда нравилось знакомиться с людьми знающими.

На другой день был праздник Чунъян. Из горшков с хризантемами садовник составил разноцветные иероглифы «счастье», «преуспеяние», «долголетие» и «благополучие». Сун Лянь встала спозаранку и бродила в одиночестве вокруг этих хризантем. Тянуло утренним холодком, а на ней была лишь шерстяная безрукавка: пришлось обхватить плечи руками. Так она и прогуливалась, любуясь цветами. Фэй Пу, который вышел из внутренних покоев и направился к ней, она заметила издалека. Пока она раздумывала, здороваться с ним первой или нет, Фэй Пу уже крикнул:

— Доброе утро; Сун Лянь!

Слегка оторопев от того, что он взял да назвал её по имени, она кивнула:

— По правилам обращения к старшим, ты не должен так называть меня.

Фэй Пу остановился по другую сторону цветочной клумбы и усмехнулся, застёгивая воротник рубашки:

— Ну да, тебя следует называть четвёртой госпожой, но ведь ты наверняка младше меня на несколько лет. Тебе сколько?

На лице Сун Лянь было написано явное нежелание отвечать. Отвернувшись, она стала смотреть на цветы.

— Тебе тоже нравятся хризантемы? — продолжал Фэй Пу. — Я-то думал, в такую рань успею первым «поспорить с ветром и потоком». Не ожидал, что ты окажешься здесь ещё раньше.

— Они мне с детства нравятся, — сказала Сун Лянь. — Не сегодня же я их полюбила.

— А какой сорт больше всего по душе?

— Все. Только вот «клешни краба» не очень.

— Отчего же?

— Распускаются слишком легкомысленно.

— Любопытно, — снова усмехнулся Фэй Пу. — А мне наоборот «клешни краба» нравятся.

Сун Лянь подняла на него глаза:

— Так я и думала.

— Это ещё почему? — удивился Фэй Пу.

Сун Лянь прошла немного вперёд:

— А ты разве не знаешь, что «в цветке не только от цветка, а в человеке — только от человека: цветы — это люди, а люди — цветы»?

Она резко вскинула голову, успев заметить, как его глаза блеснули удивительным, обволакивающим как водоросли, блеском, и поняла, что ей удалось поймать этот блеск.

И тут Фэй Пу, который стоял по другую сторону цветов, положив руки на пояс, неожиданно произнёс:

— Уберу-ка я эти «клешни краба».

Сун Лянь молча смотрела, как он убирает «клешни краба» и ставит на их место горшки с чёрно-фиолетовыми хризантемами.

— Цветы-то все неплохие, — снова заговорила Сун Лянь, — да вот иероглифы из них составлены некрасиво и безвкусно.

Стряхнув грязь с ладоней, Фэй Пу прищурился:

— Ну, тут уж ничего не поделаешь, эти четыре иероглифа составили по приказу барина согласно установлениям предков. Так заведено делать каждый год.

Потом Сун Лянь вспоминала, как любовалась хризантемами в праздник Чунъян, и на душе становилось радостно. И, похоже, с того дня она и Фэй Пу стали понимать друг друга без слов. Вспоминая, как он убирал «клешни краба», она могла даже рассмеяться вслух. Только ей одной было известно, что не так уж она и не выносит этот сорт хризантем.

* * *

— Ты кого любишь больше всех? — Сун Лянь не раз обращалась к Чэнь Цзоцяню с таким вопросом, когда они лежали рядом в постели. — Ведь нас четверо.

— Ну конечно, тебя. Юй Жу, та вообще давно уже превратилась в старую наседку.

— А Чжо Юнь?

— Эта ещё может кое на что сгодиться, хотя уже не та.

— Ну, а Мэй Шань? — Сун Лянь никак было не перебороть любопытства. — Откуда она?

— Откуда, я и сам не знаю, да и она тоже.

— Так она, получается, сирота?

— Актриса она, пела женские арии в бродячей труппе пекинской оперы. Ну, а я и сам актёр-любитель, вот и хаживал иногда к ней за кулисы, приглашал в ресторан, так она за мной и увязалась.

— Эти бабы к тебе так и липнут, — потрепала его по щеке Сун Лянь.

— Здесь ты права только наполовину: лучше сказать — бабы липнут к тем, кто при деньгах.

— В твоих словах истины тоже лишь наполовину, — засмеялась Сун Лянь. — Тем, кто при деньгах, ещё и бабу охота, а как разохотятся — так и одной мало.

Раньше Сун Лянь не приходилось слышать, как Мэй Шань поёт арии пекинской оперы, а в это утро её разбудили доносившиеся снаружи тягучие звуки прозрачной мелодии.

— Это Мэй Шань поёт? — растолкала она спавшего рядом Чэня.

— Поёт, как в настроении, а не в настроении — так плачет, сучье племя, — пробормотал тот в полусне.

Отворив окно, Сун Лянь увидела, что за ночь дворик покрылся белоснежным инеем. Под усыпанной пурпуром глицинией поёт, пританцовывая, женщина в чёрной кофте и чёрной юбке. Так и есть, это Мэй Шань.

Сун Лянь накинула халат и выскочила из комнаты. Остановившись под навесом галереи, она стала наблюдать за Мэй Шань издали. Та была увлечена пением, и унылые переливы напева так и брали за душу. Прошло довольно много времени, прежде чем Мэй Шань резко оборвала арию, будто увидев, что глаза Сун Лянь полны слёз. Закинув за плечи длинные, «струящиеся» рукава халата, Мэй Шань пошла обратно. В лучах зари её лицо и одежда переливались хрустальными бликами, схваченные узлом волосы были влажными от росы: казалось, она вся прониклась своим горем, как былинка на ветру.

— Ты плачешь? — с деланным равнодушием проговорила она, остановившись перед Сун Лянь. — С чего тебе плакать-то? Разве не весёлая у тебя жизнь?

— Не знаю, что это со мной. — Сун Лянь вытерла платком уголки глаз. — Из какой это пьесы?

— «Скорбь женщины». Понравилось?

— Я в пекинской опере ничего не смыслю, но ты пела так трогательно, что всю душу разбередила.

Говоря это, Сун Лянь впервые заметила на лице Мэй Шань добродушное выражение. Та опустила глаза на свой театральный наряд:

— Но ведь это же театр, стоит ли из-за этого расстраиваться. Если играешь как следует, можно обмануть других, а если плохо — только себя.

Из комнаты Сун Лянь донёсся кашель Чэня, и Сун Лянь смущённо глянула на Мэй Шань.

— Ты разве не будешь прислуживать ему при одевании? — спросила та.

— Пусть сам одевается, — покачала головой Сун Лянь. — Не маленький.

Мэй Шань тут же слегка надулась и проговорила с улыбкой:

— Что же тогда он заставляет меня одевать и обувать его; похоже, это зависит от того, как он кого ценит?

А тут ещё послышался голос Чэнь Цзоцяня:

— Мэй Шань, зайди-ка сюда, спой мне!

Тонко очерченные брови Мэй Шань мгновенно взлетели вверх, она холодно усмехнулась и, подбежав к окну, крикнула:

— Старушка не желает!

Так Сун Лянь воочию убедилась, каков нрав у Мэй Шань. Когда она исподволь попыталась заговорить об этом с Чэнем, тот сказал, мол, всё из-за того, что несколько лет он предпочитал её всем и избаловал.

— Как что не по ней, без всякого стеснения кроет моих предков аж до восьмого колена, — ругался он. — Сучьё отродье, шалава худая, давно надо было наподдать ей, чтоб знала своё место.

— Ну, не надо быть таким жестоким, — увещевала Сун Лянь. — Ведь на самом деле она такая несчастная: ни родных, ни знакомых, да ещё боится, что ты её разлюбишь — вот характер и портится.

После этого между Сун Лянь и Мэй Шань установились отношения, которые нельзя было назвать ни прохладными, ни тёплыми. Мэй Шань любила играть в мацзян и часто зазывала кого-нибудь к себе. Игра начиналась после ужина и заканчивалась заполночь. Сун Лянь за стенкой было хорошо слышно: костяшками стучали так, что не заснуть. Она даже пожаловалась Чэню, но тот посоветовал потерпеть:

— Играет в мацзян — и ладно. Всё равно не дождётся, чтобы я возмещал её проигрыши, так пусть играет на свою голову.

Но однажды Мэй Шань позвала играть и её, прислав за ней служанку. Сун Лянь сразу её отшила:

— Я — и играть в мацзян?! Как только в голову такое могло прийти!

Служанка ушла, но потом заявилась сама Мэй Шань:

— Нас трое, одного не хватает, окажи уж честь.

— Но ведь я не умею. Хочешь, чтобы я проигрывала?

— Пойдём, — тянула её за рукав Мэй Шань. — Проиграешь — денег с тебя не возьму, не выиграешь — останешься при своих, проиграешь — плачу за тебя.

— Ну, зачем так-то уж, — смутилась Сун Лянь. — Главное — не люблю я этого.

Мэй Шань мгновенно переменилась в лице:

— Да ты что вообще здесь — сокровищницу с драгоценностями сторожишь и не смеешь отойти ни на шаг? — хмыкнула она. — Всего-то — высохший старикашка!

Сун Лянь задохнулась от охватившей её злости и хотела было взорваться, но проглотила готовые сорваться с языка ругательства, закусила губу и, подумав несколько секунд, заявила:

— Ладно, иду.

Двое других игроков ждали за столом. Один был родственник Чэня, и звали его Чэнь Цзовэнь. Другой был незнакомый, и Мэй Шань представила его как врача. Очень смуглый, он носил очки в золотой оправе, а губы у него были алые и нежные, как у женщины. Сун Лянь и раньше видела, как он заходил к Мэй Шань, а сейчас не известно почему вдруг решила, что никакой он не врач.

Сидя за столом, Сун Лянь думала вовсе не об игре. Игрок из неё действительно был неважный, и она тупо внимала, как они в один голос кричат: «Сама себя наказала!» И знай выкладывала деньги. Постепенно ей это наскучило, она сказала, что разболелась голова и хочет отдохнуть.

— Села за стол — надо сыграть восемь партий: так уж заведено. Ты, наверное, переживаешь, что в проигрыше.

— Ничего, — подал голос сидевший рядом Чэнь Цзовэнь. — Спустишь небольшое состояние, отведёшь большую беду.

— Ты сегодня, почитай, оказала услугу Чжо Юнь. Она со скуки помирала, а ты ей старика на ночь уступила, поэтому всё, что ты проиграла, пусть она и возвращает.

Мужчины расхохотались.

— Ну, Мэй Шань, с тобой не соскучишься, — тоже засмеялась Сун Лянь, хотя на душе было муторно, словно какую-то гадость проглотила.

Она хладнокровно наблюдала, как Мэй Шань с «врачом» строят друг другу глазки, и отмечала про себя, что чутьё ни в чём её не подводит. Когда перемешивали костяшки, одна упала, и Сун Лянь, нагнувшись за ней, обнаружила, где у них, оказывается, были ноги: сверху не видно, как они тесно переплелись под столом. Разъединились они быстро и естественно, но Сун Лянь всё прекрасно разглядела.

Она ничем себя не выдала, но смотреть на Мэй Шань с «врачом» больше не стала. В душе боролись самые различные чувства: отчасти она была растеряна, отчасти напряжена, к этому примешивалось и некоторое чувство злорадства. А про себя она говорила: «Ой, Мэй Шань, слишком беззаботно ты живёшь, слишком безалаберно!»

Янь Эр по-прежнему отрицательно качала головой. Тогда Сун Лянь стала называть имена:

— Это дело рук Юй Жу?

Янь Эр покачала головой.

— Ну, тогда Мэй Шань?

Та снова качнула головой. Сун Лянь разочарованно перевела дыхание, и голос её слегка дрогнул:

— Неужели Чжо Юнь?

Больше Янь Эр головой не качала. На её лице застыло выражение безмерного горя. Сун Лянь поднялась и закатила глаза:

— Вот так: вроде знаешь человека, а всё равно — чужая душа потёмки. Так я и знала.

Когда пришёл Чэнь Цзоцянь, она сидела на диване и отупело мяла в руках увядшую маргаритку.

— Ты что, плакала?

— Да нет. Ты ведь так хорошо ко мне относишься, с чего мне плакать?

Чэнь задумался:

— Если скука одолела, можно прогуляться по саду, или сходить куда-нибудь поужинать.

Помяв цветок ещё немного, Сун Лянь выбросила его в окно и тихо спросила:

— Куда ты дел мою флейту?

Чэнь ответил не сразу:

— Я боялся, что она тебя отвлекает, вот и убрал.

— Моё сердце целиком здесь. — С губ Сун Лянь сорвался холодный смешок. — Что может отвлечь его?

— Скажи тогда, кто тебе её подарил? — Чэнь был серьёзен как никогда.

— Это не знак внимания. — Сун Лянь явно не хотелось отвечать. — Это наследство. Она досталась мне от отца.

Чэнь слегка смутился:

— А я-то переживал: думал, это подарок того студента.

— Немедленно верни мне её, — протянула руку Сун Лянь. — О том, что принадлежит мне, я позабочусь сама.

Чэнь пришёл в ещё большее смущение и стал расхаживать взад-вперёд, потирая руки:

— А вот с этим ничего не получится. Я велел сжечь её.

Больше Чэнь не услышал от неё ни звука. В комнате постепенно стемнело. Он зажёг свет: бледное лицо Сун Лянь отливало снежной белизной, а по щекам беззвучно скатывались слезинки.

Эта ночь не походила ни на одну другую. Сун Лянь лежала, свернувшись, как ягнёнок, и отстранившись от Чэня. Тот пытался приласкать её, но ответной ласки так и не добился. Он то гасил свет, то вновь зажигал, и перед ним представало белое, как лист бумаги, бесчувственное и равнодушное ко всему окружающему лицо.

— Ну, это уже слишком, — возмутился Чэнь. — Ещё немного, и я на коленях буду вымаливать прощение!

Помолчав, Сун Лянь выдавила из себя:

— Мне плохо.

— Терпеть не могу подлаживаться к кому-то!

— А ты ступай к Чжо Юнь, — сказала Сун Лянь, поворачиваясь на другой бок. — У этой для всех припасена улыбка.

Чэнь тут же вскочил с кровати и стал одеваться, бормоча:

— Ну и пойду: у меня, к счастью, ещё три жены имеется.

Когда на следующий день заявилась Чжо Юнь, Сун Лянь, ещё лежала в постели. При виде Чжо Юнь, раздвигающей дверные занавеси, её стал бить непонятный озноб. Она закрыла глаза и притворилась спящей. Чжо Юнь подсела к ней в изголовье и положила руку на лоб:

— Не горячий, стало быть, это не от болезни, а скорее от раздражения.

— A-а, это ты, — открыв глаза, улыбнулась Сун Лянь.

— Вставай скорее, — потянула её за руку Чжо Юнь. — Если столько валяться, и здоровый заболеет.

— Встать-то я встану, только чем потом заняться?

— Да хоть меня пострижёшь. И я твою головку обработаю, хоть придадим ей какой-то вид, а то ходишь, как студентка.

Усевшись на круглую табуретку, Чжо Юнь стала ждать, когда Сун Лянь начнёт стричь. Та обернула вокруг шеи Чжо Юнь тряпку из старья и стала неторопливо расчёсывать ей волосы:

— Ну, если плохо получится, чур, не обижаться. А то у тебя волосы такие красивые, просто трогать не хочется, честное слово.

— Ладно, не получится, так не получится: о какой красоте речь в мои-то годы.

— Ну, тогда начинаю, — сказала Сун Лянь, а сама продолжала расчёсывать.

— Давай, давай, — старалась подбодрить Чжо Юнь. — Вот ведь трусишка какая!

— Главное, рука не набита, боюсь, порежу. — С этими словами Сун Лянь приступила к стрижке.

Под клацанье ножниц одна за другой падали податливые пряди чёрных, как вороново крыло, волос.

— Видишь, как ловко у тебя получается, — не унималась Чжо Юнь.

— Только не хвали, а то руки дрожать начинают…

Не успела Сун Лянь произнести эти слова, как раздался пронзительный визг: она и в самом деле резанула Чжо Юнь по уху.

Страшный визг Чжо Юнь услышали даже в садике. Посмотреть, в чём дело, выскочили и все, кто был у Мэй Шань. Их глазам предстала зажимающая правое ухо Чжо Юнь; от боли у неё даже испарина на лбу выступила. Рядом с ножницами в руках стояла тоже побледневшая Сун Лянь. На полу валялись чёрные пряди.

— Ты что?!. — Чжо Юнь не договорила: слёзы так и брызнули у неё из глаз, и она, продолжая зажимать ухо рукой, выбежала в сад. Ножницы выпали из руки оцепеневшей Сун Лянь и упали на кучку волос.

— Руки дрожат… — ни к кому не обращаясь, проговорила она. — Заболела я. — А потом стала выталкивать за дверь прибежавших поглазеть на происшествие слуг: — А вам чего здесь надо? Бегите лучше за доктором для второй госпожи.

Мэй Шань, державшая за руку Фэй Ланя, осталась. Она с улыбкой взирала на Сун Лянь, которая, стараясь не смотреть ей в глаза, собирала метёлкой волосы с пола.

— Чего смеёшься? — спросила Сун Лянь, когда та вдруг расхохоталась.

— Если уж кого ненавижу, — подмигнула Мэй Шань, — тоже ухо отрезать могу, причём начисто, ни кусочка не оставлю.

У Сун Лянь даже лицо вытянулось:

— О чём ты говоришь! Да разве я специально?

— Ну, когда-нибудь мы это узнаем, — снова хихикнула Мэй Шань.

Больше не обращая на неё внимания, Сун Лянь снова забралась в постель и накрылась одеялом с головой, чувствуя, как бешено колотится сердце. Кто знает, может из-за сердца так и вышло с этими ножницами? Во всяком случае, все наверняка поверят, что это не нарочно.

А через одеяло доносился голос Мэй Шань:

— С виду Чжо Юнь — само добросердечие, а в душе — скорпион: по части всяческих уловок любого за пояс заткнёт. Я ей не соперница, знаю; да и тебе, похоже, с ней не тягаться — я как тебя увидела, сразу поняла.

Сун Лянь даже заворочалась под одеялом: как неожиданно разговорилась Мэй Шань! А та продолжала:

— Ты, наверное, знаешь эту историю, ну, как мы рожали? Забеременели почти вместе, но уже на четвёртом месяце она кого-то подослала, и мне в травяной отвар подсыпали какого-то порошка, чтобы вызвать выкидыш. Да знать не судьба мне была выкинуть. А потом, когда и рожать нам пришла пора почти одновременно, она вознамерилась родить первой. Уйму денег извела, чтобы достать заморскую иглу для ускорения родов, всё влагалище себе расковыряла, но я всё же оказалась удачливее и первой родила Фэй Ланя, мальчика. А она как ни пыжилась, всё понапрасну — как говорится, «ходила по воду с бамбуковой корзиной»: родила замухрышку И Жун, да и то на три часа позже.

«Всё больше норов выказывает четвёртая госпожа». Так служанки и доложили Юй Жу. «Не дала нам листья жечь: что это она себе позволяет, да всё больше и больше?» Юй Жу служанкам выговорила — нечего, мол, языками чесать, не хватало ещё, чтобы вы рассуждали, что так, а что не так. Но в душе была страшно возмущена: прежде листву в саду всегда жгли несколько раз в год. Неужто с появлением какой-то Сун Лянь отменять, что заведено? Служанки стояли в сторонке, ожидая решения: «Так что, не надо жечь?» «Кто сказал не надо? Ступайте и жгите, а на неё не обращайте внимания, вот и всё».

Те снова стали жечь листву. Сун Лянь больше не показывалась. Лишь когда золу уже сгребли в кучки, она вышла из южного флигеля. Юбка на ней была ещё летняя. «Как ей только не холодно? — шептались между собой служанки. — Ветер вон какой». Сун Лянь остановилась у кучки золы, на миг застыла, глядя на неё, а потом пошла во внутренние покои на трапезу. Её юбка трепетала на холодном ветру белокрылой бабочкой.

Сев за стол, Сун Лянь стала смотреть, как все едят. К палочкам для еды она даже не притронулась. Спокойная и угрюмая, она сидела, обхватив плечи руками, и вид у неё был такой, что не подступиться. Чэнь в этот день как раз уехал куда-то: прекрасная возможность для скандала в доме.

— Что же ты не ешь? — спросил Фэй Пу.

— Я сыта.

— Уже поела?

Сун Лянь фыркнула:

— Гари нанюхалась досыта.

Фэй Пу, не понимая, в чём дело, посмотрел на мать.

Юй Жу мгновенно переменилась в лице.

— Сидел бы себе да ел, — шикнула она на него. — Суёшься не в своё дело. — Потом уставилась на Сун Лянь и громко, чтобы все слышали, сказала: — А ну, четвёртая госпожа, скажи, а я послушаю: что, по-твоему, нужно делать со всеми этими кучами листьев?

— Понятия не имею, — проговорила Сун Лянь. — Да и кто я такая, чтобы заниматься хозяйством?

— Каждую осень сжигаем листья, и никто слова не скажет; ты одна такая изнеженная оказалась — не выносит она, видите ли, запаха гари!

— Так они сами сгниют. Какой смысл жечь? К тому же листья — не люди.

— О чём это ты? — недоумевала Юй Жу.

— Ни о чём. Вот ещё что непонятно: зачем всю собранную листву жечь во внутреннем дворике? Если кому-то нравится нюхать гарь, пусть у него и жгут.

Дальше Юй Жу слушать не стала и швырнула на стол палочки:

— А может лучше взять зеркало, посмотреть на себя и спросить: а кто ты, Сун Лянь, такая в доме Чэнь? Можно подумать, тебя обидели.

Встав из-за стола, Сун Лянь спокойно остановила взгляд на восковожёлтом, слегка отёчном лице Юй Жу:

— Действительно — кто я такая?

Она произнесла это еле слышно, будто разговаривая сама с собой. Потом улыбнулась и, повернувшись, пошла было прочь, но неожиданно обернулась:

— Одному небу известно, кто вы такие.

Её глаза были полны слёз.

Весь день Сун Лянь просидела взаперти у себя. Не открыла даже Янь Эр, приносившей чай. Сидя у окна, она обратила внимание на большие хризантемы, стоявшие на туалетном столике. Они уже завяли и почернели. Вытащив букет из вазы, она собралась выбросить его, но не знала куда: окно плотно закрыто, и открывать его не хотелось. Она расхаживала по комнате с цветами в руках и, поразмыслив, засунула их, в конце концов, в платяной шкаф. За окном снова задул холодный ветер, и дворик постепенно погрузился в нагнанную им темноту.

В дверь постучали. Решив, что это опять Янь Эр, Сун Лянь стукнула в дверь со своей стороны:

— Надоела ты до смерти со своим чаем — не хочу я!

— Это я, Фэй Пу, — донеслось из-за двери.

«Вот уж не думала, что он придёт». Она отперла дверь и прислонилась к косяку:

— Ну, что пришёл?

Волосы Фэй Пу растрепались от ветра, он пригладил их и смущённо улыбнулся:

— Говорят, ты заболела, вот пришёл навестить.

Сун Лянь тихо вздохнула:

— Да уж, если заболеешь, лучше умереть сразу, а то столько хлопот людям.

Тот прошёл прямо к дивану, уселся и, оглядев комнату, неожиданно заявил:

— А я думал, у тебя полно книг…

— Нет ни одной, — развела руками Сун Лянь. — Не нужны мне сейчас книги. — Она продолжала стоять. — Тоже поучать меня пришёл?

— Что ты! — покачал головой Фэй Пу. — У меня, как увижу такое, тут же голова начинает болеть.

— Значит, мирить нас явился? Так в этом нет надобности. Если такую, как я, кто и поругает, так поделом.

Фэй Пу ответил не сразу:

— На самом деле мать не такая уж и скверная, просто от природы упрямая и любит порядок. Не надо с ней ссориться, не стоит того.

Расхаживавшая по комнате Сун Лянь вдруг рассмеялась:

— Да я совсем не хотела ссориться со старшей госпожой, правда. Сама не знаю, что на меня нашло. Ты считаешь, я смешно себя вела, да?

Фэй Пу снова покачал головой, кашлянул и неторопливо проговорил:

— У всех людей так: сами не знают, отчего любят, сердятся, печалятся или радуются.

Как-то само собой получилось, что разговор зашёл о флейте.

— У меня тоже была флейта, — вздохнула Сун Лянь. — Жаль, потеряла.

— Значит, ты тоже умеешь играть? — обрадовался Фэй Пу.

— Нет, не умею. Научиться не успела, а потом её у меня не стало.

— Хочешь познакомлю с моим другом? Он тебя научит. Я и сам у него выучился.

Сун Лянь неопределённо рассмеялась. В это время вошла Янь Эр. Она принесла две чашки киселя из фиников с белыми древесными грибами и подала Фэй Пу первому.

— Смотри, как предана тебе эта служанка, — заметила Сун Лянь. — Просто себя не жалеет, даже сладкое приготовила.

Янь Эр покраснела, как рак, поставила вторую чашку на столик и тут же вышла.

— Эй, Янь Эр, куда же ты! — закричала вслед Сун Лянь. — Старший барчук поговорить с тобой хочет! — И прыснула в ладошку.

Фэй Пу тоже улыбнулся и помешал в чашке серебряной ложкой:

— Слишком ты строга с ней.

— А ты думаешь, она такая уж безропотная? Просто бесстыжая, эта служанка. Чтобы хоть раз не подслушивала за дверью, кто бы ни пришёл! Ещё не известно, какие гадости у неё на уме.

Заметив, что Сун Лянь не в духе, Фэй Пу поспешил сменить тему:

— С детства люблю сладкое, вроде такого вот киселя из фиников. Даже неудобно, все друзья говорят, мол, только женщины любят сладкое.

По-прежнему мрачная Сун Лянь поглаживала свои ногти: продолговатые, намазанные соком бальзамина, они казались какими-то розоватыми чешуйками.

— Эй, ты слушаешь, что я говорю? — донёсся голос Фэй Пу.

— Конечно, слушаю, ты сказал, что женщины любят сладкое, а мужчины — солёное.

Фэй Пу усмехнулся, покачал головой и встал, чтобы откланяться. Перед тем, как уйти, он сказал:

— Интересный ты человек: не догадаешься, что у тебя в душе.

— Вот и ты такой же, — ответила Сун Лянь. — Тоже не пойму, что у тебя внутри.

В седьмой день двенадцатого месяца у ворот дома Чэнь повесили праздничные фонари: Чэнь Цзоцянь справлял пятидесятилетие. С самого утра в садик дома Чэнь потянулись с поздравлениями родственники и друзья. В чёрном парадном костюме, который преподнёс ему Фэй Пу, Чэнь принимал гостей в гостиной. Стоявшие рядом Юй Жу, Чжо Юнь, Мэй Шань и Сун Лянь вместе с детьми обменивались любезностями с приезжавшими и удалявшимися гостями. В самый разгар приёма вдруг раздался громкий звон. Все повернули головы: от большой, в половину человеческого роста, цветочной вазы остались одни осколки.

Ваза стояла на высокой подставке, и столкнули её бегавшие друг за другом Фэй Лань и И Жун. Оба стояли и растерянно переглядывались, понимая, что набедокурили. Первым пришёл в себя Фэй Лань.

— Это она опрокинула, не я! — указал он на И Жун.

— Ты за мной гонялся, ты и столкнул! — захныкала та, тыча в него пальцем.

Чэнь Цзоцянь переменился в лице и сдержался лишь из-за гостей. Подскочившая Юй Жу негромко, но довольно явственно зашипела: «Грех-то какой, грех!» Она вытащила Фэй Ланя и И Жун во двор и отвесила каждому по оплеухе: «Несчастье одно!» А Фэй Ланя ещё и отпихнула: «А ну, катись отсюда!» Фэй Лань упал на землю и заревел. Его звонкий пронзительный плач услышали в гостиной. Примчавшаяся первой Мэй Шань обняла Фэй Ланя и зыркнула на Юй Жу:

— Избила ребёнка, молодец! Понимаю, ты давно видеть его не можешь, но это в последний раз, когда ты его тронула!

— Что ты мелешь! — накинулась на неё Юй Жу. — Ребёнок такое натворил, а ты нет чтобы проучить, ещё и защищаешь!

— Хорошо. — Мэй Шань подтолкнула к ней Фэй Ланя. — Вот, передаю в твои руки — проучи, поколоти, до смерти избей, может этим твоя душенька успокоится.

Тут прибежали Чжо Юнь с Сун Лянь. Чжо Юнь взяла И Жун за руку и дала ей подзатыльник:

— Что же ты, доченька, так заставила меня переживать? Отвечай, кто из вас разбил вазу?

— Не я! — заревела И Жун. — Я же сказала, что не я! Это Фэй Лань толкнул подставку и уронил её!

— Не плачь, — успокаивала её Чжо Юнь. — Если не ты, незачем и слёзы лить. Весь праздник барину испортили.

Тут Мэй Шань холодно усмехнулась:

— Как же так, третья барышня: такая маленькая девочка, а врёшь и глазом не моргнёшь! Я со стороны всё видела: ты локтем толкнула вазу, и она упала.

Все четверо женщин тут же умолкли, лишь Фэй Лань по-прежнему громко плакал. Тут заговорила стоявшая в сторонке Сун Лянь:

— Стоит ли так расстраиваться из-за какой-то цветочной вазы! Разбилась и разбилась, чего ещё огород городить?

— Ну, тебе-то, конечно, что, — презрительно глянула на неё Юй Жу. — Разве дело в вазе? Барин любит, когда везде гладко выходит, да вот связался с такими бесчувственными и бессердечными людьми, как вы, а в ваших руках вся прекрасно налаженная жизнь в семье Чэнь рано или поздно разладится.

— Ну вот, опять я неправа, — проговорила Сун Лянь. — Считайте, что глупость сморозила. Действительно, кто будет лезть в ваши дела?

Повернувшись, она оставила их выяснять, где правда, а где ложь, а сама направилась к себе в садик, где встретила Фэй Пу с приятелем.

— Что же ты ушла? — спросил Фэй Пу.

— Голова… — Сун Лянь положила руку на лоб. — Посмотрела на весь этот скандал, и голова разболелась.

Голова действительно побаливала. Хотелось пить, но бутыль для воды была пуста: Янь Эр помогала в гостиной и под этим предлогом забросила все свои обязанности здесь. «Дрянь паршивая», — выругалась Сун Лянь и принялась растапливать печурку сама. С тех пор, как она попала в дом Чэнь, ей впервые приходилось заниматься чем-то по хозяйству, и всё выходило довольно неловко. Постояв в кухне, она снова вышла на галерею. Во внутреннем дворике ни души — все ушли на праздник, остались только безмолвие и одиночество: их капли стекали по сухим веткам, падали на опавшую листву и просачивались прямо в сердце Сун Лянь. Глазам снова предстал оголённый куст глицинии, который уныло шуршал на ветру, и колодец, по-прежнему обращавший к ней непонятный зов. Сун Лянь зябко прикрыла руками грудь: из пустоты вроде бы донеслись какие-то вразумительные звуки.

Пока она, как во сне, шла к колодцу, тело стало двигаться необъяснимо плавно. У колодца стоял запах гнили. Подняв листок глицинии, Сун Лянь внимательно рассмотрела его и бросила в колодец. Листок лёг на застывшую тёмно-синюю поверхность воды, как украшение. Он закрыл часть отражения Сун Лянь, и ей никак не удавалось увидеть свои глаза. Она обошла вокруг, но найти место, с которого можно было бы увидеть себя, так и не удалось. Это показалось очень странным. «Какой-то листок… — размышляла она. — Как такое может быть?» По стенкам колодца неторопливо скользили отсветы полуденного солнца, образуя непонятное белое свечение. И вдруг открылось нечто страшное: её глаза заслонила рука, чья-то рука, схватившая листок глицинии. При мысли об этом она будто наяву увидела бледную мокрую руку, которая заслонила её глаза, поднявшись с невообразимой глубины.

— Рука!.. — вырвалось у отпрянувшей в ужасе Сун Лянь. — Рука!

Хотелось повернуться и убежать, но тело будто притягивало к колодцу, и ничего не получалось. Как цветок, сломанный порывом ветра, она бессильно распласталась на краю колодца и, не отрываясь, смотрела вниз. В следующий миг закружилась голова, зарябило в глазах, вода в колодце забурлила, и в уши полез неясный голос, доносившийся откуда-то издалека: «Иди сюда, Сун Лянь, иди сюда…»

Когда за ней пришла Чжо Юнь, она сидела в галерее с персидской кошечкой Мэй Шань на руках.

— Ты здесь? — удивилась Чжо Юнь. — Как же так, ведь праздник уже начался!

— Я не пойду, — проговорила Сун Лянь. — Голова кружится — просто сил нет.

— Что ты, разве можно! Ради приличия надо сходить, даже если плохо себя чувствуешь: барин уж третий раз велит, чтобы тебя вернули.

— Нет, я, правда, не пойду. Мне так плохо, что хоть ложись и помирай. Оставьте вы меня в покое хоть ненадолго.

— На Юй Жу рассердилась, что ли? — усмехнулась Чжо Юнь.

— Да нет, у меня и сил-то не осталось сердиться. — Сун Лянь начинала терять терпение. — Пойду сосну немного. — И швырнула кошку на землю.

— Ну, что ж, поспи, — проговорила Чжо Юнь с тем же приятным выражением. — А я — что делать — пойду доложу барину.

Сун Лянь забылась в тяжёлом сне. Снова привиделся колодец, тот листок, и она проснулась в холодном поту. Что же это за колодец, кто знает? И что за листок? Да и что такое она сама, Сун Лянь? Она нехотя встала, подошла к зеркалу и причесалась. Собственное лицо показалось чахлым и безжизненным, как тот увядший листок. Из зеркала смотрела абсолютно чужая женщина. Такие ей не нравились. Сун Лянь глубоко вздохнула: она вспомнила о Чэнь Цзоцяне, обо всём этом дне рождения и в душе не могла не пожалеть о своём поведении. «Что же это я, — с досадой думала она, — всё время характер выказываю. Ведь прекрасно понимаю: ничего хорошего это в жизни не сулит». Она тут же открыла шкаф и достала шерстяной шарф цвета морской волны — давно приготовленный подарок Чэню.

На ужин собрались только свои — члены семьи Чэнь. Когда Сун Лянь вошла в залу, все уже сидели на своих местах. «Не стали ждать меня, уже начали», — подумала она, подходя к своему месту.

— Ну как, получше? — обратился к ней сидевший напротив Фэй Пу. Сун Лянь кивнула, а сама тем временем тайком бросила взгляд на Чэнь Цзоцяня. Тот сидел мрачный с каменным выражением лица, и сердце у неё почему-то сжалось. Она подошла к нему с шарфом в руках:

— Это мой скромный подарок, барин.

Чэнь буркнул что-то и указал на стоявший рядом круглый столик:

— Туда положи.

Сжимая в руках шарф, Сун Лянь приблизилась к столику. Там лежали подношения домашних — золотое кольцо, лисья шуба, швейцарские часы, — и каждое перевязано алой атласной лентой. Сердце снова сжалось, лицо полыхнуло жаркой краской. Снова заняв своё место, она услышала рядом голос Юй Жу:

— День рождения ведь, неужели и того не знают, что подарок должен быть с алой лентой?

Сун Лянь сделала вид, что не слышит. Юй Жу, понятное дело, по злобе придирается, но ведь она и в самом деле целый день какая-то рассеянная, и всё ей абсолютно безразлично. Было ясно, что Чэня она уже рассердила, а этого хотелось меньше всего. Она лихорадочно соображала, как исправить положение: нужно заставить их понять, что у Чэня к ней отношение особое, нельзя допустить, чтобы она выглядела каким-то ничтожеством. Она повернулась к нему, и на губах у неё играла лёгкая улыбка:

— Барин, сегодня ваш день рождения, а возможности мои невелики. Дарить золотые кольца и шубы мне не по карману, поэтому хочу сделать дополнительный подарок.

С этими словами она подошла к нему, обняла за шею и поцеловала. А потом ещё раз. За столом все замерли, глядя на Чэнь Цзоцяня. Тот побагровел и вроде хотел что-то сказать, но промолчал. В конце концов, он лишь оттолкнул Сун Лянь и строгим голосом произнёс:

— При людях можно вести себя и поприличнее.

Оттолкнуть её у него вышло очень естественно. Сун Лянь же ничего подобного не ожидала. Она стояла в совершенной растерянности и, широко открыв глаза в недоумении смотрела на Чэня. Потом поняла, что произошло, и закрыла руками лицо, чтобы никто не видел хлынувших слёз. И побрела прочь, тихонько всхлипывая. Сидевшим за столом было слышно, как она бормочет:

— Что я не так сделала, ну что я опять не так сделала?

Стоявшие в стороне служанки тоже стали свидетелями разразившегося на праздничном ужине скандала и чутко уловили, что после этого жизнь Сун Лянь в доме Чэнь круто переменится. И когда двое из них пошли вечером к воротам снимать праздничные фонари, и одна спросила, к кому пойдёт барин на эту ночь, другая, подумав, ответила, что, мол, кто его знает, тут всё зависит от вкуса — разве угадаешь?

Фэй Пу действительно привёл своего друга, сказав Сун Лянь, что пригласил его учить её игре на флейте сяо. Она же пришла в крайнее замешательство, потому что с самого начала все эти разговоры всерьёз не принимала.

Сун Лянь пристально разглядывала этого учителя: светлокожий, стриженный ёжиком молодой человек, студент не студент, но бесспорно не без определённой доли стеснительности и сдержанности. Когда он назвал себя, оказалось, что он — третий сын из семьи Гу, здешних «шёлковых королей». Сун Лянь ещё из окна видела, как они шли, взявшись за руки, и это вызвало у неё какое-то новое, необычное чувство.

— Смотрю на вас — вы такие дружные! — поджав губки, хохотнула Сун Лянь. — Никогда не видела, чтобы двое взрослых мужчин ходили за ручку.

Фэй Пу, похоже, немного смутился:

— Так мы с детства знакомы, в одном классе учились.

«Сынок-то из семьи Гу, гляди-ка — ещё больше зарумянился. Что-то в нём, этом учителе, есть, — думала Сун Лянь. — Ещё не встречала мужчин, которые чуть что — сразу краснеют».

— До таких лет дожила, а хорошего друга не нашла, — проговорила она.

— Неудивительно, — подхватил Фэй Пу. — На вид ты такая замкнутая и высокомерная, что не так-то просто найти к тебе подход.

— Ну, это ты зря. Я и в самом деле замкнутая, но отнюдь не высокомерная. Чтобы быть высокомерной, какой-то капитал иметь нужно. А мне с каких капиталов нос задирать?

Из обтянутого бархатом футляра Фэй Пу извлёк флейту.

— Вот, дарю. Когда-то мне её подарил Гу, и я, можно сказать, «подношу Будде цветы из чужого сада».

Приняв флейту, Сун Лянь взглянула на Гу. Тот с улыбкой кивнул. Сун Лянь поднесла её к губам и дунула наудачу, чтобы извлечь какой-то звук:

— Боюсь, ума не хватит научиться.

— Но это же так просто, — возразил Гу. — Нужно только душу вкладывать, а о том, что не научитесь, не может быть и речи.

— Вот я и боюсь, что вложить душу не получится. Рассыпается моя душа, как песок — не соберёшь. Такой уж я человек.

— Ну, тогда плохо дело, — снова улыбнулся Гу. — Я умею обращаться лишь с флейтой, с душой вашей мне не совладать.

Фэй Пу сел, посмотрел сначала на Сун Лянь, затем на Гу, и глаза его зажглись каким-то тёплым, присущим ему одному чувством.

— Отверстий у флейты семь, у каждого своя мелодия, свой напев. Их сочетание и дают флейте сяо присущие ей неповторимое изящество и чувственность. Играющий на флейте должен отличаться и тем, и другим. — Здесь Гу бросил на Сун Лянь многозначительный взгляд. — Вам ведь оба эти чувства не чужды?

— Боюсь, во мне есть лишь последнее, — подумав, сказала Сун Лянь.

— Ну, что ж, тоже неплохо. Чувственность — тоже своего рода мелодия, только не была бы она пустой. Ведь если на душе пусто, хорошо сыграть не получится.

— Сыграли бы вы, что-нибудь, господин Гу, — попросила Сун Лянь. — А я послушаю, что сама флейта скажет.

Гу не стал ломаться и поднёс флейту к губам. Полилась чудная нежная мелодия — не то плач, не то жалоба. Фэй Пу на диване закрыл глаза и проговорил:

— Это «Осенняя грусть».

В это время в окно постучали, и раздался пронзительный голос Фуцзы, служанки Юй Жу. Госпожа, мол, велела Фэй Пу идти в гостиную встречать гостей.

— А кто там пришёл? — спросил Фэй Пу.

— Не знаю, но госпожа велела вам поторопиться.

— Скажи, чтобы шли сюда, — нахмурился он.

— Госпожа желает, чтобы туда непременно шли вы, — продолжала стучать в окно Фуцзы. — Не пойдёте, меня госпожа всю изругает.

— Ну, сил нет, — тихо проговорил раздосадованный Фэй Пу. — Что ещё за гости? Чёрт бы их подрал! — выругался он, поднимаясь и всем своим видом говоря: «Ну, что тут поделаешь?»

— А с флейтой как же? — нерешительно спросил Гу, который продолжал стоять с инструментом в руках. — Урок будем проводить или нет?

— Проводи, проводи, — махнул ему Фэй Пу. — Оставайся здесь. Я только посмотреть, в чём дело.

Он ушёл, а Сун Лянь и Гу некоторое время сидели, не зная, что сказать.

— Всё ты лжёшь! — вдруг усмехнулась Сун Лянь.

Гу вздрогнул:

— Кто лжёт?

— Я не вас имела в виду, вы неправильно поняли, — очнулась Сун Лянь. — Это она…

Гу стало неловко, и Сун Лянь заметила, что он снова заливается румянцем. Ей опять стало смешно: надо же, и у богатых бывают такие чувствительные дети. Что ни говори, если человек так краснеет, это нельзя считать недостатком, скорее наоборот. Она сочувственно посмотрела на Гу:

— Может быть, ещё сыграете? Ведь вы ещё не закончили.

Опустив голову, Гу посмотрел на флейту, потом положил её обратно в чёрный бархатный футляр и тихо проговорил:

— Всё. Настроения нет, да и мелодия сыграна до конца. Хорошую музыку без настроения не сыграешь, понимаете? Как Фэй Пу ушёл, так сразу перестало получаться.

Он поспешно встал, чтобы попрощаться. Провожая его в садик, Сун Лянь внезапно прониклась признательностью, но выказывать чувства было неудобно, и она, остановившись и прижав руки к груди, лишь согнулась в глубоком церемонном поклоне.

— Когда следующий урок? — спросил Гу.

Сун Лянь лишь покачала головой:

— Не знаю.

— Ладно, как Фэй Пу скажет, — проговорил Гу после некоторого раздумья. А потом добавил: — Он очень хорошо к вам относится, часто хвалит перед друзьями.

— Ну и что из того, что он хорошо ко мне относится? — вздохнула Сун Лянь. — Всё равно не на кого положиться в этом мире.

Не успела она вернуться к себе, как в комнату бурей ворвалась Чжо Юнь:

— Фэй Пу со старшей госпожой поссорились!

Сун Лянь сперва оцепенела, а затем промолвила с ледяной усмешкой:

— Я так и знала.

— Может, сходишь и помиришь?

— С какой стати? Мать и сын, ссорятся и пусть себе ссорятся, я-то причём?

— Как, разве ты не знаешь, что это из-за тебя? — удивилась Чжо Юнь.

— Ого, тогда тем более странно: я для них седьмая вода на киселе, зачем же меня впутывать?

— Ты дурочку из себя не корчи, — покосилась на неё Чжо Юнь. — Ведь знаешь, из-за чего у них ссора вышла.

— А что я знаю? — Сун Лянь невольно повысила голос. — Знаю, что для неё невыносимо, когда кто-то хорошо ко мне относится, так за кого она меня принимает? Неужели я смогу позволить себе что-то с её сыном? — Она говорила, а в глазах уже стояли слёзы: — Как это нелепо, как противно… Ну, почему всё так нелепо!

Лузгавшая семечки Чжо Юнь сунула горсть шелухи стоявшей рядом Янь Эр и со смехом ткнула Сун Лянь:

— Ты не кипятись: коли стоишь прямо, не печалься, что тень косая. Не было ничего, нечего и бояться беса, постучавшего в дверь. Чего боишься-то?

— Тебя послушать, можно подумать, что мне и в самом деле есть чего бояться. Нравится тебе мирить тех, кто в ссоре — иди и мири, а мне неохота.

— А ты, Сун Лянь, человек жестокий, теперь-то я в этом убедилась.

— Ну, ты меня переоцениваешь. Чужая душа потёмки, и о своей жестокости хорошо знает лишь тот, кто на самом деле жесток.

На следующий день Сун Лянь встретила Фэй Пу в садике. Тот был не в духе и медленно брёл, щёлкая зажигалкой. Он сделал вид, что не заметил её, однако Сун Лянь намеренно громко окликнула его, чтобы, как прежде, постоять и поговорить.

— Что за гости были вчера? — спросила она. — Из-за них я так и не научилась играть на флейте.

— Не прикидывайся, — горько усмехнулся Фэй Пу. — Во всём доме только и разговоров, что о нашей с матерью ссоре.

— Так из-за чего же вы поссорились?

Но Фэй Пу лишь покачал головой. Он раз за разом щёлкал зажигалкой, задувая её и небрежно поглядывая по сторонам:

— Чуть побудешь дома подольше, сразу с души воротит. Хочу вот податься куда-нибудь: на стороне всё лучше — и сам себе хозяин, и жизнь веселее.

— Понятно. Ругался, ругался, а её боишься.

— Не то чтобы её. Не выношу, когда ко мне пристают. Женщин боюсь, Вот уж что действительно страшно, так это женщины.

— Значит, женщин боишься? А меня почему не боишься?

— Тебя тоже побаиваюсь. Но во многом ты не такая, как они, поэтому мне здесь у тебя нравится.

Потом Сун Лянь часто вспоминала эти небрежно брошенные Фэй Пу слова: «Ты не такая, как они». Хоть какое-то утешение, пусть даже незначительное. Но и оно было довольно призрачным, как то появляющийся, то исчезающий свет зимнего солнца, пусть он и даёт надежду на скорое тепло.

После этого Фэй Пу стал заходить всё реже. В торговле дела у него шли, похоже, не гладко, и он был постоянно мрачен. Теперь Сун Лянь встречалась с ним лишь за обеденным столом. Иногда она как наяву видела перед собой переплетённые под столом для мацзяна ноги Мэй Шань и «врача», и невольно бросала украдкой взгляд под стол на свои ноги, как бы оценивая — дотянется или нет? При этом её охватывал и страх, и возбуждение.

В тот день Фэй Пу пришёл неожиданно. Он стоял, потупившись и потирая руки. Видя, что он рта открывать не собирается, Сун Лянь усмехнулась:

— Интересно, что у тебя на уме — всё молчишь и молчишь, ни словечка!

— Уезжаю я, далеко.

— Но ведь ты постоянно куда-то уезжаешь, верно?

— На этот раз еду в Юньнань, табаком буду торговать.

— Ну и что ж такого, лишь бы не опиумом.

— Мне вчера один монах гадал. Сказал, что в этом моем предприятии риску много, а выгоды мало. Я вообще-то никогда в эти штуки не верил, но на этот раз, похоже, немного поверил.

— А раз поверил, не надо и ехать. Слышала я, что там бандитов больше, чем в любой другой провинции: режут всех подряд.

— Не поехать никак не получится. Во-первых, мне хочется уехать, а во-вторых, деньги зарабатывать надо. Ведь если старый Чэнь будет продолжать в том же духе, то всё растратит и проест. Он уже поглупел немного, и если я не буду этим заниматься, то кто же?

— Это верно. Тогда езжай, взрослому мужчине не годится целыми днями дома сидеть.

Фэй Пу помолчал, почесал в затылке, а потом выпалил:

— А если уеду и не вернусь, горевать будешь?

Сун Лянь поспешно зажала ему рот рукой:

— Ты что, на себя наговаривать!

Он взял её руку и стал рассматривать, поворачивая ладонь то вверх, то вниз:

— Ну почему я не умею читать по руке! Ничего не разглядеть. А может, твоя судьба так жёстко предопределена, что все линии скрыты?

— Тише, — убрала руку Сун Лянь. — Ещё Янь Эр услышит, будет потом языком чесать.

— Пусть только попробует. Я ей этот язык отрежу и суп из него сварю.

Прощаясь у входа в галерею, Сун Лянь заметила бродившего по садику Гу.

— А он что не зашёл?

— Тоже женщин боится, — улыбнулся Фэй Пу. — Такой же, как я. — И добавил: — Мы вместе в Юньнань едем.

— Ну, вы просто как муж и жена, — поморщилась Сун Лянь. — Словно тень, друг за другом ходите.

— А ты, похоже, приревновала уже. Сама-то не хочешь в Юньнань? А то давай, возьму с собой — поехали?

— Хочу не хочу, всё равно ничего не получится.

— Почему это не получится?

Она с силой оттолкнула его:

— Не дури, сам прекрасно знаешь почему. Уходите быстрей, уходите.

Фэй Пу и Гу вышли через Ворота Лунного Серпа. Сун Лянь провожала их взглядом. Трудно сказать, какие чувства она испытала при этом расставании: то ли осталась равнодушной, то ли расстроилась. Одно подсказало сердце: без Фэй Пу ей будет ещё более одиноко в семье Чэнь.

Сун Лянь слушала, как зачарованная. Она подошла к Мэй Шань и потянула за подол:

— Не надо больше, а то сердце из груди вырвется. Что это ты пела?

Мэй Шань провела рукавом по лицу, стирая красную пудру, и присела на каменный столик, чтобы отдышаться.

Сун Лянь протянула шёлковый платочек:

— Смотри, пудру с лица стёрла, и оно у тебя стало тут красное, а здесь белое — ну, точь-в-точь привидение, неприкаянная душа.

— А ведь от человеческого до потустороннего — всего одно дыхание. Так что в человеке всегда есть что-то бесовское, а в духе — человеческое.

— Ну, а что ты только что пела? Послушаешь — просто сердце разрывается.

— Это из пьесы «Десятая барышня Ду» — последней, где я играла, до того, как ушла из труппы. Барышня Ду ищет смерти: немудрено, что от её пения так тяжело на душе.

— Когда же ты меня научишь петь эту арию?

— Скажешь тоже. — Мэй Шань смерила её взглядом. — И ты, что ли, смерти ищешь? Вот как надумаешь покончить с собой, так и научу.

У Сун Лянь аж дыхание перехватило. Не в состоянии вымолвить ни слова, она, оцепенев, смотрела на измазанное гримом лицо Мэй Шань. Она поняла, что ненависти к ней не испытывает, по крайней мере теперь, несмотря на обидные речи. Особенно ясно стало то, что у всех — у Мэй Шань, у Юй Жу и у неё самой — один общий враг, и этот враг — Чжо Юнь. Не хотелось лишь унижаться и открыто признавать это. Она подошла к краю старого колодца, перегнувшись, заглянула в него и неожиданно хохотнула:

— Привидения! А ведь здесь есть привидения. Знаешь, кто утонул в этом колодце?

Мэй Шань по-прежнему сидела на каменном столике. Даже не шевельнувшись, она проговорила:

— Один человек — ты, другой — я, кто же ещё…

— Опять ты, Мэй Шань, со своими шуточками, — поёжилась Сун Лянь. — А у меня мороз по коже.

— Испугалась! — засмеялась Мэй Шань. — Тебе-то чего бояться: ты с другими не путалась. В этом колодце тонут только те, кто заводит себе на стороне. В семье Чэнь уже несколько поколений так ведётся.

Сун Лянь даже отступила на шаг:

— Какой ужас! Неужели сталкивали?

Взмахнув рукавами, Мэй Шань встала:

— Откуда мне знать? Спроси вон лучше сама у этих привидений. — Подойдя к колодцу, она какое-то время смотрела в него, а потом, словно разговаривая сама с собой, произнесла по слогам: — Не-вин-но по-гиб-ши-е ду-ши…

Они ещё немного поговорили у колодца. Ни с того ни с сего речь зашла о таинственной болезни Чэнь Цзоцяня.

— Как ни хороша лампа, — разглагольствовала Мэй Шань, — приходит время, когда керосин кончается. Так что снова эту лампу, боюсь, не заправишь. К тому же в этом садике пышно расцвело женское начало «инь» и захирело мужское «ян», а значит — такова судьба. И теперь, между прочим, Чэнь Цзоцянь, наш барин дорогой, — что твой обладатель нужника, который туда не ходит. А вот кому туго придётся — так это нам: снова одна за другой одинокие ночи в пустой комнате.

Потом снова заговорив о Чжо Юнь, стала ругать её на все корки:

— Подлая тварь! Всё равно так и лебезит перед барином. Ты только посмотри, как старается угодить: через «не могу» задницу ему лижет, да ещё приговаривает: «Ах, какая сладкая, ах, какая ароматная!» Думает, что удастся столкнуть нас лбами! Вот уж как-нибудь окорочу её, так от души: будет у меня и слёзы лить и отца с матерью поминать!

Сун Лянь, хоть и думала о другом, не могла отделаться от кошмарных видений. Всякий раз, оказываясь вблизи старого колодца, она слышала, как где-то глубоко внизу бурлит вода, различала доносящиеся оттуда голоса призраков и даже слова, а также ощущала, как поднимающиеся из колодца гнилостные испарения обволакивают душу и тело.

— Мне страшно! — закричала она, повернулась и бегом бросилась прочь, слыша за спиной голос Мэй Шань:

— Эй, куда ты? Если на меня доносить, так я не боюсь! И ничего я тебе не говорила!

* * *

В то день И Юнь вернулась из школы домой одна. Чжо Юнь сразу почуяла неладное.

— А И Жун где? — спросила она.

И Юнь бросила на пол сумку с книгами и пробормотала:

— Её побили, в больнице она.

Расспрашивать подробно Чжо Юнь было уже некогда: прихватив с собой двоих слуг, она помчалась в больницу. Вернулись они домой только к ужину. Голова И Жун была забинтована, Чжо Юнь принесла её на руках и посадила за стол. Все отложили палочки для еды и пошли поглазеть на рану у неё на голове. Чэнь Цзоцянь, у которого именно И Жун была любимицей, даже посадил её к себе на колени:

— Скажи, кто тебя побил? Я с него завтра шкуру спущу.

Чуть не плача, И Жун назвала имя одного мальчика.

Чэнь был вне себя от ярости:

— Из чьей он семьи? И чтоб осмелился избить мою дочь!

Рядом утирала слёзы Чжо Юнь:

— Что толку у неё спрашивать? Вот разыщу его завтра и вызнаю как следует, кто эта дрянь, скотина последняя, что потерял всякую совесть и так подло поднял руку на ребёнка!

— Шли бы вы ужинать, — слегка сдвинула брови Юй Жу. — Эка невидаль — дети в школе разодрались, да не так уж сильно ей и досталось. Через пару дней глядишь и заживёт.

— Легко вам говорить, старшая госпожа, — не уступала Чжо Юнь. — А ведь ещё немного — и глаз бы повредили. Такой хрупкий ребёнок — разве ей по силам вынести такое? К тому же ребёнка я никоим образом не виню, меня возмущает тот, кто его подучил! Ведь дыма без огня не бывает: как этот мальчик мог выскочить из-за дерева и со всего размаха ударить И Жун палкой?

— Вторая госпожа тоже чересчур уж мнительная, — проговорила Мэй Шань, сосредоточенно разливая по чашкам куриный бульон. — Ну, подрались дети между собой, и чего вокруг этого канитель разводить? К чему такая подозрительность, все и так расстроены случившимся.

— Расстройства ещё впереди, — холодно процедила Чжо Юнь. — И как только язык поворачивается говорить такое? Но я-то уж так или иначе выясню, в чём тут дело.

И кто бы мог подумать, что на следующий день во время обеда Чжо Юнь введёт в трапезную какого-то мальчишку, упитанного и сопливого. Чжо Юнь что-то вполголоса ему сказала. Он пошёл вокруг стола, пристально вглядываясь в лицо каждого, и вдруг указал на Мэй Шань:

— Вот она, это она дала мне один юань.

У Мэй Шань глаза на лоб полезли. Отшвырнув стул, она схватила мальчишку за ворот:

— Ты что это болтаешь? С какой стати мне давать тебе юань?

Тот изо всех сил вырывался и канючил:

— Это ты дала мне один юань, чтобы я вздул И Жун и И Юнь…

Мэй Шань влепила ему звонкую оплеуху:

— Чушь собачья! Да я тебя и знать не знаю, щенок паршивый! Кто тебя привёл сюда, чтобы поклёп на меня возводить?!

Тут подскочила Чжо Юнь и, разведя их, натужно хохотнула:

— Ладно. Будем считать, что он обознался. Мне-то всё ясно, так что ладно. — И с этими словами она вытолкала мальчишку из трапезной.

Лицо Мэй Шань исказилось от злости, она швырнула разливную ложку на стол:

— Бесстыжая!

— Пусть и бесстыжая, зато совесть чиста, — немедленно возразила Чжо Юнь. — Я вот ещё выясню до конца про эту гнусную проделку.

Чэнь Цзоцяню в конце концов надоело это слушать, и он сердито гаркнул:

— Или ешьте, или выметайтесь отсюда! Обе выметайтесь!

Дело Сун Лянь было сторона, она с начала до конца наблюдала за всем этим бесстрастно, не проронив ни слова. На самом деле она сразу догадалась, что это дело рук Мэй Шань, и поняла, что Мэй Шань из тех женщин, которые и любят, и ненавидят так неистово, что просто оторопь берёт. Всё происходящее она считала жестоким, смешным и абсолютно выходящим за рамки здравого смысла. Но удивительное дело: в глубине души она сочувствовала Мэй Шань, а отнюдь не И Жун, которая была ни в чём не виновата, и уж конечно не Чжо Юнь. «Какое же странное существо женщина, — размышляла она. — Может заставить сиять всеми гранями кого угодно, но только не себя».

Схватив клочок бумаги, она мгновенно запихнула его в рот, и её тут же с омерзительным шумом стало тошнить. Сун Лян холодно взирала на неё, не испытывая никакой радости. Не понятно почему на душе стало тяжело, и к горлу подступила невыносимая тошнота. «Дрянь». Она ещё раз с отвращением глянула на Янь Эр и вышла.

На другой день Янь Эр слегла. Состояние её было тяжёлое: осмотревший её доктор сказал, что это тиф. Когда Сун Лянь узнала об этом, её будто полоснули чем-то тупым по сердцу, и там поселилась ноющая боль. Неизвестно каким образом о происшествии стало известно всем, слуги только и делали, что обсуждали, как Сун Лянь заставила Янь Эр глотать туалетную бумагу: мол, с виду не скажешь, что из всех она самая вредная, и добавляли, что Янь Эр, по всей видимости, не жилец.

Чэнь Цзоцянь велел доставить Янь Эр в больницу. Управляющему он сказал: «Лишь бы вылечили, все расходы беру на себя». Будут, мол, потом злословить, что нам и дела нет, что у нас слуги мрут. Когда Янь Эр проносили мимо, Сун Лянь скрылась у себя в комнате и, приоткрыв занавеси, видела, как та лежит на носилках чуть живая: много волос выпало и виднелся оголённый череп — просто смотреть страшно. У Сун Лянь было такое чувство, что взгляд потускневших глаз Янь Эр проникает через занавеси глубоко в душу. Она так и стояла, замерев у окна, когда вскоре зашёл Чэнь Цзоцянь.

— Вон сколько вреда ты наделала, — сказал он. — Из-за тебя теперь сплетничают почём зря и поливают грязью имя семьи Чэнь.

— Она первой стала вредить мне, — отвечала Сун Лянь. — Что ни день, всё смерть на меня призывала.

— Но ведь ты — госпожа, а она — рабыня! — разозлился Чэнь. — Что же ты себя на одну доску с ней ставишь!

Сун Лянь помолчала, а потом бессильно проговорила:

— Да у меня и в мыслях не было насылать на неё болезнь, она сама себе порчу навела. Зачем же во всём винить меня?

— Перестань, — нетерпеливо отмахнулся Чэнь. — Из вас никто себя в обиду не даст! Посмотрел вот на вас, и голова разболелась. Так что лучше не добавляйте мне хлопот.

С этими словами Чэнь шагнул за дверь, а из комнаты до него донёсся еле слышный голос Сун Лянь:

— О небо, как мне пережить все эти дни!

Чэнь обернулся и «пожаловал» её в ответ:

— А вот это уже твоё дело — как нравится, так и живи. Лишь бы у тебя слуги туалетную бумагу не ели.

Прислуживать Сун Лянь стала пожилая женщина, которую звали матушка Сун. По её словам, она была в услужении у Чэней с пятнадцати лет — почти всю жизнь. Она и Фэй Пу нянчила, и учившуюся в колледже старшую барышню. Заметив, что та кичится возрастом и опытом, Сун Лянь решила подшутить:

— А что, барина Чэня тоже ты нянчила?

Матушка Сун не поняла, что стояло за этим, и рассмеялась:

— Нет, конечно, зато собственными глазами видела, как он привёл в дом всех четверых жён. Когда брал старшую госпожу Юй Жу, ему всего девятнадцать минуло. На груди у него тогда большая золотая пластина была, и у старшей госпожи тоже, не меньше полцзиня[8] весом. А когда привёл вторую госпожу, пластина уже была поменьше. Ну, а как дело дошло до третьей госпожи, Мэй Шань, только и осталось, что несколько колец на руках. А как вас взял в дом, уже ничегошеньки не было, не на что и глаз положить: видать, всё хуже идут деда у этих Чэней.

— Ну, а если в этом доме дела всё хуже, что же ты тогда здесь делаешь?

— Привыкла, — вздохнула матушка Сун. — А вернуться в родной дом да бездельничать — к этому, наоборот, уже не привыкнуть.

Тогда, прикрыв рот рукой, чтобы скрыть улыбку, Сун Лянь спросила:

— Матушка Сун, а если откровенно, человеку в этом мире взаправду уготовано быть лишь рабом?

— Ну, а разве не так? Человек с рождения или господин, или холоп — тут уж хочешь верь, хочешь не верь. Я вот прислуживаю вам каждый день, и пусть даже небо упадёт, земля провалится, и останемся в живых лишь мы двое, я и тогда вам буду прислуживать, а не вы мне.

Матушка Сун была глуповата и ворчлива. Сун Лянь относилась к ней не без брезгливости, но бесконечными вечерами, когда она сидела, скучая, возле лампы, время тянулось так медленно, что так и хотелось поговорить с кем-нибудь. И она звала матушку Сун, чтобы та разделила с ней беседу. Служанка и госпожа говорили о вещах малозначительных, а порой и бессмысленных. Через некоторое время Сун Лянь это надоело. Она слушала брюзжание матушки Сун и могла уноситься мыслью в далёкие и удивительные миры, фактически не слыша слов, а только видя, как подобно личинкам насекомых, шевелятся желтовато-белые губы старой служанки. Конечно, она понимала, что проводить таким образом вечера смешно, но тут же задавалась вопросом: «Если не так, то как иначе?»

Как-то речь зашла о женщинах, что нашли когда-то смерть в старом колодце. По словам матушки Сун, последняя — младшая дочь старого барина — утонула сорок лет назад, и матушка Сун полгода была у неё в услужении.

— Что же с ней случилось? — спросила Сун Лянь.

— Да всё любовные дела, что же ещё, — с таинственным видом сощурилась та. — Не могу вот только выносить сор из избы, а то окажусь потом виноватой перед барином.

— Тебя послушать, так я здесь вроде посторонний человек, — проговорила Сун Лянь. — Ладно, не рассказывай, иди спать.

Увидев выражение лица Сун Лянь, матушка Сун хитро усмехнулась:

— Госпоже на самом деле хочется послушать про эту грязную историю?

— Да ты просто говори, а я послушаю. Что тут непонятного?

Матушка Сун тут же начала вполголоса:

— А всё продавец доуфу — соевого творога! С ним она шашни завела.

— Как это с продавцом доуфу? — равнодушно удивилась Сун Лянь.

— Да творог у этого парня был хоть куда, в доме Чэнь на кухне брали: там они и встретились. Дело молодое, кровь играет, полюбезничали друг с другом, да и сговорились.

— Ну, и кто же кого соблазнил?

— А это уж бес его знает, — хихикнула матушка Сун. — В таких делах обычно концов не найдёшь. Мужчина обычно на женщину кивает, а та на него всю вину взваливает.

— Как же стало известно, что они прелюбодействовали? — не унималась Сун Лянь.

— А соглядатай! Старый барин-то соглядатая держал. Младшая госпожа собралась якобы к врачу — голова, мол, болит. Ну, старый барин хотел вызвать на дом, а та ни в какую. Тут он её и заподозрил и соглядатая вослед послал. А всё потому, что кругло врать у неё не получалось. Пришла она в дом продавца доуфу, и уж смеркаться стало, а её всё нет и нет обратно. Соглядатай сперва не осмеливался их беспокоить, потом так ему есть захотелось — сил нет. Он и подошёл к воротам, открыл их ударом ноги и закричал: «Вам-то не до еды, а я ох как проголодался!»

Дойдя до этого места, матушка Сун расхохоталась. Сун Лянь же, глядя, как она покатывается со смеху, даже не улыбнулась. Она сидела так же чинно и лишь бросила:

— Какая гадость!

Закурив, она несколько раз с ожесточением затянулась и неожиданно спросила:

— Та что же она, посетила тайком мужчину и сразу бросилась в колодец?

Матушка Сун напустила на себя вид, будто это страшная тайна, и небрежно проговорила:

— А кто её знает. Во всяком случае, утонула она там.

С того времени у Сун Лянь появились ещё и необъяснимые страхи по ночам. Она даже боялась спать без света. Когда лампа гасла, подступавший со всех сторон мрак полнился ужасами. Казалось, будто старый колодец из-под куста глицинии перемещается к ней под окно и в комнату к ней тянутся, раскачиваясь, эти бледные, мокрые, поблёскивающие капельками воды руки.

Никто не знал, какой страх наводит на Сун Лянь предание о старом колодце, а вот о том, что она ложится спать, не гася света, доложили Юй Жу. И та неоднократно ей выговаривала: «Не гасить на ночь свет? Этак семью и с большим достатком можно разорить вчистую». Сун Лянь пропускала всё это мимо ушей. Ей страшно опротивели все эти бабские пересуды. Она и не думала оправдываться, не собиралась брать над кем-то верх или проявлять интерес к пустякам, которые выеденного яйца не стоят. То, о чём она думала, не имело ни границ, ни определённой цели. Ей и самой было не разобраться, что к чему. Она считала, что если ничего не говорить начистоту, то не стоит и разговаривать. Ну, а домашние, заметившие, какой она стала молчаливой и неразговорчивой, отнесли это за счёт того, что она вышла из фавора.

На носу был праздник Нового года, и в доме Чэнь все были заняты хлопотами: кололи свинью, резали бычка, готовили всё для встречи Нового года. День за днём за окном не утихала суета. А Сун Лянь, сидевшая одна у себя, вдруг вспомнила про свой день рождения. От дня рождения Чэнь Цзоцяня его отделяло всего пять дней — двенадцатого числа двенадцатого месяца, — он давно прошёл, но вспомнила она о нём лишь сегодня. Сердце поневоле защемило, и, собрав денег, она послала матушку Сун на улицу прикупить закусок с соевым соусом и бутылочку сычуаньской водки.

— Что это с вами сегодня, госпожа? — удивилась та.

— А вот это не твоё дело. Просто хочу попробовать, что значит напиться.

Сун Лянь нашла маленькую чашечку для вина, поставила на столик, села и стала смотреть на неё. Она словно перенеслась на двадцать лет назад и увидела себя крохотной девчушкой на руках у женщины, которая не была ей родной матерью. Последующие двадцать лет помнились смутно. Показалось лишь, что рука отца, плавающая в красной от крови воде, вот-вот поднимется, чтобы погладить её, как бывало, по голове. Сун Лянь закрыла глаза, и в сознании опять воцарилась пустота, в которой пульсировала лишь одна мысль: день рождения. День рождения. Она взяла чашечку и посмотрела на донышко: там был коричневатый потёк. «Двенадцатое число двенадцатого месяца, — пробормотала она. — Как можно начисто забыть о такой легко запоминающейся дате? Ни один человек на земле, кроме меня самой, не знает, что двенадцатое число двенадцатого месяца — день рождения Сун Лянь. И никого, кроме меня, не будет и на торжестве по этому поводу».

Матушка Сун пропадала довольно долго. Потом, наконец, заявилась и положила на столик большой пакет с варёными ломтиками лёгкого и сосисками с соевым соусом.

— Чего это ты накупила? — встретила её Сун Лянь. — Кто будет есть всю эту дрянь?

Матушка Сун смерила её странным взглядом и вдруг выпалила:

— Янь Эр умерла. В больнице.

Внутри Сун Лянь вся содрогнулась, но взяла себя в руки:

— Когда?

— Не знаю, — покачала головой матушка Сун. — Слыхала только, что перед смертью вроде называла ваше имя.

Сун Лянь слегка побледнела.

— С чего бы это ей называть моё имя? Я, что ли, ей смерть наслала?

— Вы не гневайтесь. Что люди говорят, то я и передаю. И жизнь, и смерть — на всё воля неба, где уж, госпожа, винить вас.

— А где сейчас тело?

— Родственникам отдали, хотят похоронить на родине. Все плачут, убиваются, жалость одна.

Сун Лянь открыла бутылочку, оценила аромат и спокойно проговорила:

— Убиваться не стоит. Жила — страдала, умерла — очистилась. Чем жить, лучше уж умереть.

Потом она сидела одна и потягивала водку небольшими глоточками. Смутно, как во сне, послышалась знакомая поступь. Дверные занавески зашуршали, и в комнату стремительно вошёл смуглый мужчина. Сун Лянь долго вглядывалась в его черты, и лишь потом до неё дошло, что это — старший барчук Фэй Пу. Она тут же торопливо закрыла от него всё, что было на столике, скатертью — и водку, и закуски —, но тот успел всё заметить и громко сказал:

— Эге, да ты, оказывается, вино попиваешь!

— А ты что, уже вернулся? — пробормотала Сун Лянь.

— Да вот, не убили, так пришлось домой возвращаться.

За долгое отсутствие Фэй Пу очень изменился. Лицо стало смуглым, он заматерел, и вид у него был изнурённый. От Сун Лянь не ускользнула и синева вокруг глаз, и красные прожилки на белках — точь-в-точь как у отца, Чэнь Цзоцяня.

— Что это ты пить начала, тоску заливаешь?

— Да разве вином её зальёшь? Справляю вот свой день рождения.

— День рождения? Сколько же тебе исполнилось?

— Не всё ли равно сколько, день прожила — и долой. Не желаешь ли выпить? И меня поздравишь.

— Пью за тебя и желаю дожить до девяноста девяти лет!

— Вот ещё выдумал. Я так долго жить не собираюсь. Такие любезности лучше для барина прибереги.

— До скольки же ты собираешься жить?

— Как получится. Жить не захочется, так и помру, дело это нехитрое.

— Тогда выпью ещё за то, чтобы ты жила подольше, а то ведь умрёшь, и поговорить дома будет не с кем.

Неторопливо попивая водку, они заговорили и том, как обстоят дела с партией табака. Не без насмешки в свой адрес Фэй Пу заявил:

— Остался вот ни с чем. Там я со своим товаром не только без прибыли оказался, но и в убытке не на одну тысячу. Зато повеселился от души.

— Ты и так живёшь куда как весело, откуда взяться чему-то невесёлому?

— Ну, ты уж отцу-то не докладывай, а то опять получу нагоняй.

— Вот уж была охота мешаться в ваши семейные дела! К тому же сейчас, при встрече, ты и глянул на меня, словно на тряпку драную: даже глаз не остановил. Так неужели ты думаешь, я побегу говорить кому-то, что у тебя что-то не так?

Выпитое не давало Сун Лянь говорить спокойно и прорывавшиеся в её словах чувства были явно направлены на Фэй Пу. Он, конечно, это заметил, и душа его распустилась множеством нежных лепестков, он покраснел, и его бросило в жар. Достав из кожаного пояса маленький кошелёк, красиво расшитый драконами и фениксами, он подал его Сун Лянь.

— Из Юньнани привёз. Пусть будет тебе подарок на день рождения.

Сун Лянь глянула краешком глаза на кошелёк и как-то странно усмехнулась:

— Но ведь это девушки дарят кошельки своим возлюбленным. Разве бывает наоборот?

Фэй Пу чуть смутился и вдруг вырвал кошелёк у неё из рук:

— Не надо, так давай обратно. Всё равно это вообще-то мне подарили.

— Так-так, — протянула Сун Лянь. — Значит, притворство и лицемерие, значит, тебе кто-то сделал подарок, а ты мне голову морочишь. Хороша бы я была, если бы приняла — только руки бы замарала.

Фэй Пу, посмеиваясь, засовывал кошелёк обратно в пояс:

— Да я и не собирался дарить его, так, подурачился.

Лицо Сун Лянь посуровело:

— Я уже привыкла, что меня обманывают. Все этим занимаются, кому не лень. Вот и ты посмеялся надо мной.

Фэй Пу опустил голову и, то и дело поглядывая на неё, молчал.

— Кто же подарил тебе этот кошелёк? — вдруг снова спросила Сун Лянь.

— Не надо об этом, — проговорил Фэй Пу, поборов дрожь в коленях.

Ночью привиделась покойница Янь Эр. Она явилась стриженной наголо. Стоя во дворике у окна, она пыталась открыть его, раз за разом толкая руками. Сун Лянь было совсем не страшно. Она ждала, что Янь Эр жестоко отомстит ей, и продолжала спокойно лежать, думая, что окно, наверное, скоро подастся. Вошла Янь Эр неслышно, в руке она держала что-то вроде накладных локонов — круглый шиньон, какие прилаживают на голову барыни из состоятельных семей. «Где ты купила такие локоны?» — спросила Сун Лянь. «Там, у владыки преисподней, всего полно,» — отвечала Янь Эр. А потом, на глазах у Сун Лянь, вынула из этих локонов длинную шпильку и уколола её прямо в грудь. Сун Лянь ощутила укол, а потом стала стремительно проваливаться куда-то глубоко в темноту. Она решила, что это смерть и что действительно умерла, причём пробыла мёртвой очень долго, чуть ли не несколько десятков лет.

Накинув халат, она сидела на кровати, не веря, что умерла лишь во сне. Из парчового одеяла действительно торчала длинная шпилька. Положив её на ладонь, Сун Лянь ощутила холод. Значит, шпилька тоже реальность, а не сон. Почему же тогда она ещё жива, и куда делась Янь Эр?

Окно, как и во сне, было наполовину отворено, и в комнату проникал студёный воздух. Но Сун Лянь явственно различала оставленный Янь Эр запах тлена. Выпал снег, и от всего мира осталась лишь половина. Другой половины не было, она была незаметно стёрта: может, это и есть неполная смерть. «Удивительное дело, — размышляла Сун Лянь, — почему же я умерла только наполовину и остановилась? А как же другая половина?»

Из северного флигеля вышла Мэй Шань. Она шла по снегу в шубке из чёрного леопарда, такая красивая, жеманная, сияющая, что с её появлением даже воздух стал каким-то особенным.

— Ну что, пьяница, протрезвела? — спросила она, подойдя к окну Сун Лянь.

— А ты никак собралась куда? Смотри сколько снега кругом.

— Ну и что, что много снега? — стукнула по окну Мэй Шань. — Была бы возможность развлечься, а там хоть режь меня — всё равно улизну. — И танцующей походкой двинулась дальше.

— Смотри, осторожнее, — сама не зная почему, крикнула Сун Лянь.

Обернувшись, Мэй Шань мило улыбнулась, и это произвело на Сун Лянь глубокое впечатление. Такой обворожительной и улыбающейся она, по сути дела, видела её в последний раз.

Во второй половине дня Мэй Шань привели обратно двое слуг. Позади, лузгая семечки, шагала Чжо Юнь. По рассказам, всё вышло очень просто: Чжо Юнь застала Мэй Шань в гостинице в постели с «врачом». Она выбросила на улицу всю одежду Мэй Шань, приговаривая при этом: «Как же тебе, потаскуха вонючая, удалось вырваться у меня из рук?»

Сун Лянь видела и как Мэй Шань уходила, и как возвращалась: вернулась она совсем другой. Мэй Шань, которую волокли обратно в северный флигель, была вся растрёпана; бешено выпучив глаза, она костерила тащивших её на чём свет стоит.

— Жива буду, на мелкие кусочки изрублю, нутро твоё поганое выну и собакам скормлю! — изрыгала она в адрес Чжо Юнь.

А та вышагивала себе молча и знай лузгала семечки. Следом бежал Фэй Лань, подобравший туфельку с ноги Мэй Шань:

— Туфлю, туфлю потеряли!

Чэнь Цзоцяня не было. Лишь позже Сун Лянь увидела, как он зашёл в северный флигель один. К этому времени двери флигеля уже были заперты снаружи.

У Сун Лянь не было ни малейшего желания дознаться, что творится за стенкой, и она с необычайно тяжёлым чувством ожидала услышать что-нибудь из комнаты Мэй Шань. Очень хотелось узнать, какому наказанию подвергнет её Чэнь. Но из-за стены не доносилось ни звука. Входную дверь сторожил один из слуг: играя связкой ключей, он то отпирал, то запирал замок. Потом в дверях снова показался Чэнь Цзоцянь. Он постоял там, посмотрел на заснеженный садик и, махнув рукой, направился к южному флигелю.

— Вон сколько снегу навалило: большой снег — к хорошему урожаю, — заговорил он. Лицо у него было гораздо спокойнее, чем можно было ожидать. Сун Лянь даже почудилось, что она действительно уловила в нём некое облегчение. Сидя на кровати и глядя ему прямо в глаза, Сун Лянь заметила в них помимо всего прочего какой-то холодный блеск, и в ней зашевелился страх.

— Как вы поступите с Мэй Шань? — спросила она.

— Ну, а как нам с ней быть? — Чэнь вытащил зубочистку из слоновой кости и стал ковырять в зубах. — Сама знает, чего заслуживает.

— Оставили бы вы её, — проговорила Сун Лянь.

Чэнь усмехнулся:

— Что заслужила, то и получит.

Весь вечер Сун Лянь не сомкнула глаз. Она просто места не находила, постоянно прислушивалась, пытаясь услышать что-нибудь из-за стены. И переживала всё это, как своё. Каждый раз, когда она задумывалась о себе самой, на всё вокруг тотчас ложилась белая пелена — ну, точь-в-точь снежная пелена за окном: вроде что-то и есть, а вроде и нет; наполовину — явная действительность, наполовину — размытая грёза. И когда около полуночи вдруг услышала, как голос Мэй Шань выводит арию из пекинской оперы, она даже ушам не поверила. Затаив дыхание, она прислушалась. Да, действительно: ночь, у Мэй Шань такая беда — а она поёт:

Восточному потоку ты вручил [9] Красоты брачных уз, а мне осталось Печалиться коварству тёмных сил Той прежней жизни, коим чужда жалость. Не суждено мне счастье. Писем нет. Моей печалью плачет лунный свет. Цветы грустят, и ночи напролёт Со мною вместе дождик слёзы льёт. Вот горы встали чередой в тиши, Любимого дождаться не судьба мне. Письмо не пишется. Знать, скоро камнем Застыну я с тоски, как Ванфуши.[10] Ярка парча, на тканый шёлк похожа Узором шитая подушка. Но опять Мне холода супружеского ложа В неверном забытьи не миновать.

Всю ночь в садике царила атмосфера чего-то необычного, и Сун Лянь ворочалась с боку на бок не в силах заснуть. Потом она услышала, как заплакал Фэй Лань, и ей показалось, будто его унесли из северного флигеля. Никак было не вспомнить, как выглядит Мэй Шань: перед глазами маячили лишь её ноги, которые переплелись с ногами «врача» под столиком для мацзяна. Видение беспрестанно колыхалось, и от этого казалось, что оно нарисовано на тонкой бумаге и колышется от дуновений ветра. «Жалость какая», — пробормотала Сун Лянь после того, как за стеной садика прокричали первые петухи, и всё вокруг опять окутала мёртвая тишина. «Пора мне снова умереть, — подумала она. — Янь Эр, должно быть, опять будет рваться в окно».

Так она и лежала в полузабытьи, в полусне. И пришла в смятение, когда в этот предрассветный час раздался суетливый топот. Звуки донеслись от северного флигеля и стали удаляться в ту сторону, где рос куст глицинии. Чуть раздвинув занавеси на окне, Сун Лянь различила во мраке несколько покачивающихся силуэтов: к кусту кого-то несли. Каким-то чувством она поняла, что это Мэй Шань. Это Мэй Шань молча пытается вырваться из рук тех, кто несёт её к кусту глицинии. Мэй Шань, которой заткнули рот, и она не может издать ни звука. «Что же они собираются делать? — мелькнуло в мозгу. — Зачем они несут туда Мэй Шань?» Дойдя до старого колодца, люди повозились там немного, и затем Сун Лянь услышала тяжёлый всплеск, от которого в колодце, наверное, высоко взметнулись белоснежные брызги.

«Это кого-то сбросили в колодец. Это сбросили Мэй Шань».

Минуты две было тихо, а затем раздался её душераздирающий вопль. Когда Чэнь Цзоцянь вбежал в комнату, он увидел, что Сун Лянь стоит босая на полу, изо всех сил вцепившись себе в волосы. Она не переставала вопить, устремив куда-то перед собой потухший безжизненный взор. Лицо у неё стало белым, как бумага. Чэнь повалил её на кровать. Для него стало ясно, что это конец: той, что когда-то была студенточкой Сун Лянь, больше не существовало.

— Что ты такое увидела? — спрашивал Чэнь, натянув на неё одеяло. — Что ты видела, в конце концов!

— Убили… Убили… — бормотала Сун Лянь.

— Чушь собачья! — взорвался Чэнь. — Скажи лучше, что ты видела! А-а, ничего ты не видела! Совсем уже свихнулась.

На следующий день спозаранку из дома Чэнь разнеслись две потрясающие новости. Весь следующий день все в округе — от дочек богатых чиновников до простолюдинок — только и судачили о происшедшем в доме Чэнь: о третьей госпоже Мэй Шань, которая от стыда бросилась в колодец, и о четвёртой госпоже Сун Лянь, которая повредилась умом. Все как один признавали, что смерть Мэй Шань — дело понятное: распутство никогда до добра не доводило. Те, кто был в курсе дел семьи Чэнь, на вопрос, отчего же тогда сошла с ума четвёртая госпожа Сун Лянь — такая славная, молодая, образованная — отвечали, что здесь, мол, всё тоже не так уж мудрено: как говорится, «по убитому зайцу и лисица плачет» — одного, мол, поля ягода, вот и всё.

* * *

Через год, весной, Чэнь Цзоцянь взял в дом пятую госпожу — Вэнь Чжу. В усадьбе Чэнь постоянно попадалась на глаза какая-то женщина, печально сидевшая под кустом глицинии: она то ходила кругами у старого колодца, то обращалась к нему. Отметив про себя тонкие черты лица, красивую, чистую и опрятную одежду женщины и то, что на сумасшедшую она совсем не похожа, Вэнь Чжу поинтересовалась у случившихся рядом, кто это. Ей тут же поведали, что женщина была четвёртой госпожой, но тронулась рассудком. «Чудная какая… — не унималась Вэнь Чжу. — А колодцу она что говорит?» И ей тут же изобразили, как Сун Лянь бормочет: «Не стану прыгать, не стану». Это, она, мол, в колодец прыгать не хочет.

Сун Лянь говорит, что в колодец прыгать не станет.

Перевод Егоров И.А.

В книге использованы картины китайской художницы Цзя Лу.

Су Тун (р. 1963) — знаменитый китайский писатель, автор шести романов, в частности «Рис», «Моя царская судьбина» (в русском переводе — «Последний император» (2008), а также десятка новелл и более сотни рассказов.

На основе повести «Луна на дне колодца» (в подлиннике — «Жёны и наложницы») известный режиссёр Чжан Имоу снял фильм «Поднимайте красные фонари» со звездой китайского кино Гун Ли в главной роли. Фильм завоевал в 1991 году премию «Оскар».

Игорь Александрович Егоров — выпускник Восточного факультета СПбГУ. Переводчик с английского и китайского. В его переводах изданы «Белая богиня» Р. Грейвза, «Благородный дом» Д. Клавелла, «Англичане. Портрет народа» Д. Паксмана, «Селестинское пророчество» Д. Редфилда, «Кровавый меридиан» К. Маккарти, «Представители человечества» Р. У. Эмерсона, «Последний император» Су Туна, «Страна вина» Мо Яня.

Су Тун

ЛУНА НА ДНЕ КОЛОДЦА

Санкт-Петербург

2011

ББК 84(5Rbn)-44

УДК 821.581-31

С89

Замысел свода сочинений

Семь ступеней возрастания — Н. Амаев

Оранжевая ступень {настрой}: пестовать высокий вкус, переживать свою одежду как лучезарную оболочку тела; смаковать яства, распознавая во всяком вкусовом оттенке присутствие исцеляющего света; каждое чувственное касание обращать в возвышенный образ, спасающий от ревности и себялюбия; возвышаться над влиянием растущей и умаляющейся луны, гнетущим плоть.

Су Тун (род. 1963)

Луна на дне колодца: [повесть]; [перевёл с китайского и сопроводил примечаниями И. Егоров] — СПб.: ООО «Издательский дом „Леонардо“», 2011.-160 с.

ISBN 978-5-91962-006-8

Главный редактор Николай Амаев

Ведущий художник Нина Коршиловская

Генеральный директор Елена Тёмкина

Исполнительный директор Александр Лукошков

Компьютерная вёрстка Мария Маленг

Корректор Марина Процкая

ISBN 978-5-91962-006-8

© ООО «Издательский дом „Леонардо“», 2011

© Н. Амаев, замысел свода сочинений, 2011

© И. Егоров, перевод, постраничные примечания, 2011

© Н. Коршиловская, художественное выполнение книги, 2011

Литературно-художественное издание

Су Тун

ЛУНА НА ДНЕ КОЛОДЦА

Любое использование с расчётливо-торгашескими целями всего сочинения либо его части и его художественного выполнения без письменного согласия Издателя преследуется в соответствии с законодательством и международными договорами РФ

ООО «Издательский дом „Леонардо“» 190020, Санкт-Петербург, ул. Типанова, д. 11, лит А, пом. 4-Н Тел.: (812)309-41-13 www.LeonardoBook.ru

Подписано в печать 11.01.2011. Формат 80х 100¹/₁₈

Печать офсетная. Гарнитура NewBaskerville. Объём 5 п.л.

Тираж 1000 экз.

Заказ № 24666

Отпечатано по технологии C&P

в ОАО «Печатный двор» им. А. М. Горького

197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.