Мою жизнь осложняет хроническая бессонница, но пусть. Нисколечко не хочу с ней расставаться. Началась она двадцать лет назад, со службы во Вьетнаме. С могильщиков.
В джунглях покойники очень быстро теряют вид. Всего пара часов, а потом трупное окоченение — и с ними уже тяжело справляться, тяжело засовывать в мешки. К этому времени мёртвые тела на открытых участках из белых или жёлтых становятся зеленоватыми. Кожу по большей части облепливают насекомые, как правило, муравьи. Затем трупы чернеют и начинают смердеть.
Распухают и лопаются.
Вы, наверное, думаете, что после этого муравьи, тараканы, жуки и сороконожки разделываются с ними в два счёта, но это не так. Как только внешний вид и вонь становятся омерзительными донельзя, насекомые теряют к мертвецам интерес, прикидываются чистюлями и идут обедать в другое место. Разве что мухи исключение — откладывают яйца.
Что забавно, если трупы не растерзает какой-нибудь крупный зверь, то и через неделю с лишним, вы получите отнюдь не голый скелет. Даже подобие лица останется. Впрочем, без глаз. Время от времени такие тела к нам попадают. Не слишком часто, так как солдаты редко гибнут в одиночестве и не валяются подолгу, если только иногда. Мы называем таких «сушёными». Снизу и внутри они, конечно, всё равно сырые, но в остальном, как мумии, прожаренные солнцем.
Когда говоришь, что ты из похоронной службы, «могильщик», людям кажется, будто у тебя чуть ли не самая скверная работа в армии, но это не так. Знай себе днями напролёт открывай мешки с трупами, разбирай какому жетону принадлежат та или иная часть тела — впрочем, обычно это не так уж важно — пришивай её тяп-ляп большущей иглой, описывай содержимое бумажников и ювелирку, тырь из карманов травку, укладывай тела в гробы, опечатывай крышки, заполняй бумаги. Как гробы скопятся, вези в аэропорт. Первую неделю, может, и туго, но где-то через сотню, когда привыкаешь к запаху и избавляешься от гадливости, начинаешь думать, что открывать мешки для трупов лучше, чем лежать внутри самому. Могильщиков размещают в безопасных местах.
Поскольку я прошёл в колледже базовый медкурс, мне доставались задания поинтереснее. Капитан Френч — патологоанатом и, по сути, командир нашей части, всегда брал меня с собой в поле, когда ему приходилось осматривать трупы in situ, на месте, что случалось, ну, может, от силы раз в месяц. В таких случаях я расхаживал крутым парнем, с сорок пятым калибром в наплечной кобуре, но никогда не пускал его в ход. В меня тоже никогда не стреляли, кроме одного-единственного раза.
Адская была заварушка. Забавно, как врежется что-нибудь в память, нипочём не вытравишь.
Обычно, если мы работали in situ, речь шла о следственном разбирательстве, например, подозрении, что офицера прикончили подчинённые. Мы фотографировали, опрашивали народ, а потом Френчи забирал жмурика на аутопсию, чтобы глянуть, чьи пули — американцев или вьетнамские.
Впрочем, пули ещё ни о чём не говорили. Вьетконговцы воровали оружие у нас, а наши парни, если заполучали вражеские автоматы, пользовались АК-47. Понадёжнее М-16, и патроны убойней. Обе стороны доказывали это раз за разом.
Обычно Френчи отсылал рапорт в дивизию, и этим всё заканчивалось. Правда, однажды ему пришлось свидетельствовать перед военным трибуналом. Того малого признали виновным, но ограничились пожизненным. Его офицер был настоящим засранцем.
Как бы то ни было, около пяти вечера нам позвонили, чтобы мы осмотрели тело in situ. Френчи попытался отложить это до завтра, чтобы ненароком там не заночевать. Однако малый на том конце провода имел чин майора и явно тем гордился, так что возражения ничего не дали. Я взял два рюкзака с притороченными снизу одеялами и надувными матрацами и закинул внутрь сухие пайки, пиво и пару фляг. Коробку патронов к сорок пятому и несколько ручных гранат. Затем я сходил за джипом, а Френчи тем временем собрался в дорогу и позаботился о том, чтобы док Картер не напился вусмерть и смог принять жмуриков, когда прибудут. Вообще-то, это док Картер считался нашим командиром, только его не особо заботила работа.
Я подвёз нас к взлётной полосе, а там — чудеса! — вертолёт крутит лопастями вхолостую, ждёт. Уже тогда можно было бы заподозрить подвох. Не такие мы важные шишки, а получить вертушку столь близко к закату не просто. Нам даже помогли загрузить снаряжение — и в путь!
Я не так часто летал вертолётами, чтобы это стало чем-то обыденным. В лучах низкого, золотисто-рыжего солнца Контум выглядел почти красивым. Правда, пришлось сесть меж двух огнемётов, что несколько напрягало. По их бакам шла надпись «НЕ КУРИТЬ!», а стрелок у двери спокойно пыхтел сигаретой.
Мы почти над землёй быстро летели к горам на западе. Я надеялся, что нас высадят на одной из крупных баз огневой поддержки. В окружении нескольких сотен людей спалось бы лучше. Но куда там! Когда пилот пошёл на снижение и шум лопастей замедлился до отдельных «т-р-р-р», вокруг до самого горизонта не было ни полянки. Сплошной полог джунглей. Затем показалась тонкая струйка бордового дыма, и мы увидели среди листьев просвет размерами с вертолёт. Пилот по чуть-чуть спускался, задевая ветки. А у меня не выходили из головы огнемёты. Подрежь он толстый сук — зажарило бы нас ого-го!
Когда мы коснулись земли, четверо парней в большой спешке выгрузили наше снаряжение, огнемёты и пару ящиков с боеприпасами. Затянули на борт пару раненых и одного клиента, а затем вытурили вертолёт. Ну да, он вроде как выдаёт местоположение. Один сказал нам подождать, пока сходит за майором.
— Не нравится мне всё это, — прошептал Френчи.
— Мне тоже. Айда домой!
— Любое подразделение, где есть майор и два огнемёта, не иначе как готовится к настоящей бойне. — Он вытащил свой сорок пятый и уставился на него так, будто видит впервые в жизни. — Как думаешь, с какого конца тут пули вылетают?
— Забей, — посоветовал я и стал искать в рюкзаке пиво. Одно дал Френчи, и тот сунул его в боковой карман.
Справа застрочил пулемёт. Мы с Френчи схватились за землю. Рванули три гранаты. Кто-то заорал «отставить». Парень крикнул взад, что вроде бы что-то заметил. Снова раздались пулемётные очереди. Мы постарались припасть ещё ниже.
И тут с недовольной миной подходит этот старикан под сороковник. Майор.
— Так, мужики, вставайте. Да что с вами такое? — шутит он шуточки.
Френчи, отряхиваясь, встаёт. До ближайшей чистой униформы миль двадцать.
— Капитан Френч, похоронная служба.
— А-а, — с невозмутимым видом говорит он. — Позаботьтесь о снаряжении и следуйте за мной, — и поплыл прочь, как могучий корабль джунглей.
Френчи воздел глаза к небу, мы взвалили рюкзаки на плечи и пошли за майором. Я так толком и не понял, как понимать его «позаботьтесь о снаряжении»: то ли брать с собой, то ли оставить. Как бы то ни было, у черта на куличках «Будвайзер» чуть ли не коллекционная редкость, а коллекционеров нас окружало много.
Шли мы слишком долго. В смысле, пару сотен метров. А значит, здешние были крайне рассредоточены. Ночевать тут мне вовсе не улыбалось. Снова затараторил гадский пулемёт.
— Сержант, ты что, своих людей приструнить не можешь? — рявкнул майор.
Сержант гаркнул пулемётчику, чтобы заткнулся нахрен. Пулемётчик ответил, что где-то там сраный узкоглазый. И тут как бахнет! — будто противопехотная мина рванула, и все стали палить куда ни попадя. Мы с Френчи распластались по земле. Одна пуля просвистела прямо у меня над головой. А майор прислонился к дереву и со скучающим видом покрикивал: «Прекратить пальбу! Прекратить пальбу!» Мало-помалу выстрелы сошли на нет — стихли, как хлопки попкорна в кастрюле, когда готов.
Майор окинул нас взглядом:
— Идёмте, пока светло.
Он привёл нас на маленькую поляну с порядком утоптанной слоновой травой. Видно, на этот труп не преминул глянуть каждый.
В принципе для мертвеца он выглядел не так уж мерзко, но странно — даже по меркам сушёных. Заплесневелый, будто припорошённый мукой. Нагой, и по всей видимости, мужчина, хоть и не совсем целый — все мягкие половые органы исчезли. Высокий, скорее, наш союзник горец, чем этнический вьетнамец. Изнурённый, рёбра туго обтянуты сухой кожей. Вроде бы старый, хотя местные стареют быстро. Лежит на спине, рот широко открыт — знакомая поза. Пустые глазницы уставились в небо. Руки умоляюще выброшены вперёд. Не жёсткие, трупное окоченение давно прошло.
Зубы спилены до треугольников — вероятно, какой-нибудь обычай горных племён. Никогда такого не видел, но мы «обслуживаем» не так много местных.
Френчи присел на корточки и было потянулся к нему, но вдруг замер.
— На сюрпризы проверяли?
— Нет, — покачал головой майор. — Думаю, это ваша работа.
Френчи глянул на меня, и по его лицу я понял, что это работа моя.
Оба офицера отошли на почтительное расстояние, а я пошарил под трупом. Порой у ручных гранат выдёргивают чеку и подсовывают их под тело, а оно своим весом удерживает спускной рычаг на месте. Переворачиваешь такого и… ты кетчуп!
Меня гранаты всегда волновали меньше, чем всякие странные гады и жучки, что могут облюбовать место под разлагающимся трупом. Во Вьетнаме водятся и змеи, и скорпионы, и сороконожки.
На этот раз повезло: одни личинки. Я смахнул их с руки и заметил, что майор немного позеленел.
Забавные люди создания. Он что, думает, его это после смерти минует? Все должны есть. И он точно кормом для червей станет, если не научится пригибать голову.
Я помню эту мысль, но мне и в голову не приходило, что она окажется пророческой.
Майор с Френчи подошли.
— Ну и что вы об этом думаете, доктор?
— Вряд ли нам удастся его вылечить. — Френчи начинал бесить этот красавчик. — Что ещё вам хотелось бы спросить?
— Разве не странновато найти такое бог знает где?
— Не-а. Страна полна трупов. — Он опустился на колени и стал изучать лицо мертвеца, ворочая голову за подбородок. — Продолжим в том же духе, и скоро можно будет дойти от Меконга до Демилитаризованной зоны по одним только телам.
— Но этого человека кастрировали!
— Птицы. — Френчи ногой перевернул жмурика, и от света белые опарыши бросились врассыпную. — Обыкновенный старикашка. Пошёл голышом в лес да и свалился замертво. Такое и дома могло случиться. Старики любят чудить.
— А я думал, может, его пытали вьетконговцы.
— Кто его знает. Не исключено. — С жутким, будто у кожи, скрипом тело вернулось в исходную позу. Рот наполовину закрылся. — Если вам надо «засвидетельствовать» в рапорте и сводке убитых вьетконговские пытки, то я это подпишу.
— Что вы хотите этим сказать, капитан?
— Ровно то, что сказал, не более. — Продолжая пристально смотреть на майора, Френчи закурил. «Кэмел» без фильтра. А казалось бы, раз парень днями напролёт работает с трупами, не должен спешить к ним присоединиться. — Я просто пытаюсь идти навстречу.
— Вы считаете, я хочу фальсифицировать…
Вот так, «фальсифицировать». Странный выбор последнего слова. Враг уже установил на той стороне поляны крупнокалиберный пулемёт и мы были ближайшими целями. Как выяснилось при позднейшем осмотре, автоматной очередью майору прошило поясницу, но тогда я увидел только взрыв крови и кишок. Майор, упал, раскинув ноги в стороны, стал блевать, а затем громко захрипел и умер. Френчи, свернувшись на земле клубком, прижимал к себе левую руку и чертыхался. Ему оторвало пулей последнюю фалангу мизинца. Больно, но, как оказалось, не настолько серьёзно, чтобы отправить его домой.
Сам я сросся с землёй и мечтал вообще под неё провалиться. Ухитрился вынуть пистолет и снял его с предохранителя, но понял, что совсем не хочу привлекать к нам внимание. Где-то на высоте колена пулемёт поливал очередями. Нас враги то ли не видели, то ли считали погибшими. Мне было страшно до усрачки.
— Френчи, — громко зашептал я, — надо сваливать. Он пытался обмотать палец стандартным бинтом из набора первой помощи, слишком широким для этих целей. — Назад, к деревьям.
— После тебя, дуралей. Мы и полпути не одолеем. — Он кое-как вытащил пистолет из кобуры, но с предохранителя снять не смог: приходилось прижимать к ладони повязку, и левая рука была скользкой от крови. Я привёл оружие в боеготовность вместо него и отдал обратно. — Мда, много толку нам с этих пукалок. Скажи лучше, как у тебя с гранатами?
— Дерьмово. Как, по-твоему, я попал в могильщики? — На курсе основной подготовки, когда остальные шли упражняться с настоящими гранатами, меня каждый раз отправляли в наряд на кухню. А в школе всегда последним приглашали играть за бейсбольную команду, по той же причине… хотя, насколько я знаю, бейсбольный мяч не убьёт, если его не добросить. — У меня граната и полпути не пролетит.
Деревья отстояли метров на шестьдесят.
— У меня тоже, с такой-то рукой.
Френчи был как раз левша.
Из-за спины раздалось характерное «пум-пум» шестидесятимиллиметрового орудия, и через пару секунд между нами и линией деревьев со взрывом поднялся серый дым.
Пулемёт замолк, и кто-то сзади проорал:
— Ещё двадцать!
От линии деревьев донеслось несколько криков на вьетнамском и лязг металла.
— Узкоглазые драпать собрались, — заметил Френчи. — Айда сматываться.
Мы побежали, и кто-то всё же пустил нам вслед пару очередей, вероятно, из АК-47, но промахнулся, а потом довольно близко от автоматчика раздался ряд взрывов и пару раз пум-пумкнуло.
Мы бросились назад к зоне высадки и почти в то же время, как возобновилась стрельба, соединились с оперативной группой штаба.
Когда шумиха улеглась достаточно, чтобы доложить про смерть майора, первый лейтенант, бывший у штабников за главного, ни удивился, ни опечалился. Наблюдатель из батальона, он принял командование после того, как утром убили капитана, и поверил на слово, что майор мёртв. В чём-чём, а в этом мы разбираемся, так что он отрядил за ним людей только, когда смолкли выстрелы и рассвело.
Унаследованная нами от майора берлога оказалась приятно глубокой, а в его рюкзаке нашлось около десятка жестянок с консервами, натуральная еда в банках и бутыль скотча. Так что, пока в ночи бушевал бой, мы уминали паштет на маленьких солёных крекерах, селёдку в сметанном соусе и польские колбаски на хлебцах с настоящей французской горчицей. Скотч мы весь выпили, а пиво оставили на завтрак.
Часами лейтенант вызывал артиллерию и воздушную поддержку, но без толку. Позднее мы выяснили, что враг начал согласованную атаку на все местные аэродромы, базы спецназа и каждый лагерь с пленными. Наш приоритет был куда более низким.
Затем, часа в три утра прилетел Снупи. Снупи — это большой транспортный самолёт, несущий исключительно боеприпасы и пушки Гатлинга. Поговаривали, что он способен пролететь над футбольным полем и нашпиговать свинцом каждый квадратный дюйм. Как бы то ни было, он обильно полил периметр огнём, и вражеские выстрелы стихли. Мы с Френчи заснули.
А с первым светом отправились собирать погибших. Их оказалось лишь четверо, включая майора, но его вид потрясал, по крайней мере, на фоне всего остального.
На нём, будто провели показательную аутопсию. Рубашка распахнута на груди, штаны спущены на бёдра, торакальные и абдоминальные полости вспороты, а внутри от пищевода до мошонки ничего — все мягкие ткани исчезли. Грудная клетка, будто кровавые пальцы, выпирала из-под обвисшей кожи. И нигде ни следа внутренностей, только множество высохшей крови.
Никто ничего не слышал. Менее чем в двадцати ярдах находилась огневая точка, и пулемётчики всю ночь держали ухо востро, но только мухи жужжали.
Может, зверь какой очень тихо поел. Тело не было вскрыто скальпелем или ножом: кожу рвали зубами и когтями, но, судя по виду, целенаправленно — от горла до мошонки.
А сушёный исчез. Ну, тот, с заострёнными зубами.
Есть лишь одно разумное объяснение. Нынче война не обходится без запудривания мозгов, и не только мы им балуемся, подкидывая несчастливые карты, играя на вере в магию и предрассудках. Узкоглазые знают, как впечатлительны американцы, и уродуют тела с умом. А ещё наш противник умеет двигаться очень тихо. Сушёный? Должно быть, его умыкнули, чисто чтобы нас подурить. Показать, что способны увести трупака прямо из-под носа.
А странный мумифицированный вид сушёного, плесень? Что ж, этому можно найти объяснение. Как я узнал, горцы в тех местах не закапывают мертвецов, а кладут в гробы из выдолбленных брёвен и оставляют над землёй. Поэтому не исключено, что сушёный был просто жертвой грабителя захоронений. Кажется, ближайшая деревушка находилась далеко, милях в двадцати, но я могу ошибаться. Или тело зачем-то пронесли это расстояние: вдруг вьетнамцы подбросили его, чтобы мы остановились в удобном для засады месте.
Наверное, так оно и есть. Только вот уже двадцать лет я по несколько ночей в неделю вижу одну и ту же ужасную картину.
Я вышел с фонариком, а тут он, сушёный — выгребает из тела майора ещё тёплые внутренности, рвёт их своими острыми зубами, равнодушно глядит на мой фонарик пустыми глазницами. Блестя от крови, встаёт, делает шаг ко мне… и я просыпаюсь в поту. С год это было так, а потом шагов стало два, потом — три. После двух десятков лет это существо покрывает половину расстояния и тянет ко мне окровавленные руки.
Врач выписывает мне снотворные. Я их не принимаю. Ещё, чего доброго, помогут.