Визжа тормозами и с трудом вписываясь в поворот, черный пикап вылетел на Ленинский проспект и устремился в сторону области. Несколько секунд спустя с той же улицы на проспект ворвалась черная «Волга», которой маневр удался куда лучше. В «Волге» сидело двое.

— Только не упусти, Саня, — почти взмолился человек, сидевший на переднем пассажирском сидении. Взгляд его буквально впивался в заляпанное грязью лобовое стекло, через которое с трудом можно было различить ситуацию на дороге.

Часы показывали четверть второго ночи.

Машин на Ленинском было не много, но все равно приходилось лавировать. За безопасность поездки человек на пассажирском сидении был уверен на все сто процентов — машину вел один из лучших водителей во всем министерстве, капитан МНБ Александр Лычкарев. О его вождении уже давно были сложены все возможные легенды, а тем, кто хоть однажды оказывался с Лычкаревым в одной машине больше уже никогда ничего объяснять было не надо. Нынешний пассажир Лычкарева ездил вместе с ним последние три года.

— Главное, товарищ подполковник, чтобы не свернули, — бросил Лычкарев, обходя на немыслимой скорости очередную малолитражку. — Там улицы параллельные все черт знает какие, можем заплутать.

— Заплутаем, под трибунал пойдешь, — механически ответил тот, кого водитель назвал подполковником, а потом добавил: — Не уйдут, сволочи.

Обе машины тем временем стремительно приближались к Кольцу имени Сталина, которое в свое время именовалось просто третьим транспортным. Поток автомобилей заметно увеличился, но пикап все равно находился в зоне видимости. Подполковник резким движением вынул из-под пиджака ТТ, блеснувший холодной сталью в свете пролетавших за окном огней. Опустив стекло, он высунулся из окна и сделал два выстрела в сторону пикапа, который в тот момент находился практически на линии огня. Пули прошли мимо, но пикап нервно дернулся сначала в одну, а потом в другую сторону — водитель явно пытался отвести машину от летящих в ее сторону пуль.

— Как бы не задеть никого, — встревоженно сказал Лычкарев. — Помех вокруг многовато.

— Ты рули давай, философ, — гаркнул подполковник.

У Кольца поток стал настолько плотным, что скорость пришлось сбавить весьма прилично. Но пикап продолжал настырно продвигаться вперед, ни на секунду не останавливаясь и постоянно сигналя. Справа, тем временем, показались Воробьевы горы. Неожиданно для обоих, пикап резко сдал в сторону Москва-реки, и ушел на улицу Косыгина, в сторону Университета.

— Давай за ним! — почти крикнул подполковник и чуть ли ни сам крутанул руль, заставив «Волгу» подрезать сразу две машины. Но с третьей справиться не удалось — ее водитель просто физически не мог заметить маневр «Волги», а потому не успел затормозить. Послышался скрип железа, а обоих офицеров МНБ заметно тряхнуло. Лычкарев заглушил двигатель, а подполковник взбешенно выскочил из машины и рывком открыл дверцу автомобиля, с которым только что произошло столкновение. Наставив на водителя пистолет он левой рукой выхватил из кармана черного цвета удостоверение и распахнул его.

— Ваша машина временно экспроприируется для нужд национальной безопасности, — выпалил он и одним движением выкинул трясущегося от страха водителя на асфальт.

Лычкарев моментально покинул «Волгу» и уже через несколько секунд они продолжили преследование на стареньком «форде». «Волгу» пришлось бросить, так как осуществлять маневр по выезду на ней на Косыгина было абсолютно бесперспективно — потребовалось бы слишком много времени, чтобы все окружающие машины разъехались и освободили дорогу. «Форд» же стоял прямо на повороте.

— Не уйдут, скоты, — процедил сквозь зубы подполковник.

— Плохо, что без связи остались, — заметил Лычкарев, намекая на том, что встроенная рация осталась на Ленинском проспекте вместе со служебным автомобилем.

— Портативкой попользуемся, — ответил подполковник и снял с пояса небольшую рацию, которая тут же зашуршала и запищала. Офицер попытался настроить нужную волну, но кроме помех слышно ничего не было. — Твою мать! Что же за дерьмо-то!

В сердцах подполковник швырнул рацию на заднее сиденье и тут же схватился за мобильный телефон. Найдя нужный номер, он приложил аппарат к уху и вскоре отрывисто заговорил:

— Да, Днёв говорит. Да. Мы ведем пикап. Цвет черный, номеров государственной регистрации либо нет, либо замазаны. В центре уже знают. Да. Но у нас проблемы со связью. Пусть наши подберут машину на перекрестке Ленинского с Косыгина. А менты пусть перекрывают к черту все Воробьевы. Все, отбой.

Облегченно выдохнув, подполковник откинулся на спинку и закурил. Впереди была лишь чернота дороги, но внезапно, после очередного поворота, пикап снова появился перед ними.

— Вот бараны-то… — удивленно констатировал Лычкарев. — Столько возможностей было в сторону уйти, а они прямо хреначат…

— Скорость сбавь, — приказал Днёв. — Они теперь не знают, что мы у них на хвосте. Попались, гады.

Лычкарев послушно вдавил педаль тормоза и «форд» пристроился прямо за пикапом, который теперь ехал тоже медленнее. Видимо, сидевшие в нем немного расслабились и решили, что опасность миновала. Проехав пару кварталов, пикап остановился.

— Началось. — В голосе подполковника явно слышалась радость. Так оно и было — наступало его любимое время. Время, когда добыча уже почти попалась в капкан, но сама еще не знает об этом. — Дадим им выйти, пусть окончательно решат, что все позади.

Двери пикапа открылись и из кабины вышло два человека. В руках одного из них был автомат. Второй, тот что был налегке, быстрым шагом подошел к кузову и откинул какую-то ткань, после чего извлек из под нее несколько больших сумок, явно, весьма тяжелых — человек понес их с заметным физическим усилием.

— Пора, — скомандовал Днёв и первым рванул наружу.

Точным выстрелом он уложил того, что был с автоматом и уже побежал в сторону второго, когда тот, бросив сумки, выхватил что-то из-за пазухи и швырнул в сторону «форда».

— Граната! — заорал Лычкарев и бросился на Днёва, сшибая его с ног и увлекая за собой в сторону обочины.

Они еле успели укрыться за припаркованным рядом грузовиком, когда прогремел взрыв и «форд» взлетел на воздух.

— Давай за ним! — крикнул подполковник, вскакивая на ноги. — Только живым берем! Живым, Лычкарев! Ты понял? Дохлым он нам не нужен!

Но Лычкарев и сам это прекрасно знал — забывать приказы руководства МНБ было не в его правилах.

Офицеры разделились. Лычкарев побежал вдоль улицы, а Днёв бросился в самую гущу деревьев, в сторону реки. Чутье подсказывало ему, что беглец двинулся именно туда.

Натыкаясь в темноте на стволы деревьев и путаясь в кустарнике, подполковник настойчиво продирался к набережной. Справа от него оставались жилые кварталы а слева были лишь бесконечные деревья парка Воробьевых гор. Найти ночью, практически в лесу, человека было так же сложно, как найти ту самую проклятую иголку в стогу сена, но Днёв не сдавался. Фактически, пути назад у него не было. Задача руководством была сформулирована четко и ясно, а время уходило так быстро, что казалось оно специально ускорило свой бег с того дня, когда все это началось….

Подполковник прислушивался к каждому шороху, к каждому звуку ломавшейся ветки, но результатов все не было. Внезапно он почувствовал какое-то движение сбоку. Он остановился и прислушался. Точно, справа от него явно кто-то был. Передернув затвор пистолета, Днёв, еле слышно ступая, начал медленно двигаться в сторону предполагаемого объекта. Через несколько шагов ему стало ясно, что звуки исходят из довольно высокого кустарника, притаившегося между могучими стволами деревьев, высаженных еще в прошлом веке. Время на размышления больше не было — надо было действовать.

— На землю! — что было мочи крикнул он и вихрем ворвался в самую гущу кустов.

Взгляду подполковника открылась довольно странная картина. На земле сидела, глядя на него испуганными глазами, полуголая девица, стыдливо прикрывая одной рукой налитые груди, а второй шаря в поисках одежды. Рядом с ней, дрожа всем телом, лежал еще более раздетый, чем девушка, парень.

Днёв уставился на них, поймав себя, правда, на мысли, что больше всего в этой сцене его интересует именно женская грудь, упрямо выскальзывавшая из под тоненькой ручки.

— Что здесь происходит? — растерянно спросил подполковник, хотя и сам уже великолепно все понял.

— Простите нас, — залепетала девушка. — Умоляю, простите. Арестуйте меня, но его (она бросила одежду и ткнула рукой в сторону парня) не забирайте. Я вас прошу. Это я дура! Я виновата. А он ничего не делал. Он меня даже не трогал. Если вы его отправите в ТрудЛаг, он там умрет! А он студент!

Днёв ухмыльнулся про себя. Девица явно приняла его за комдружинника или мента. Да, занимались они вещами противозаконными. Ладно бы если б просто целовались — тут можно было бы отделаться выговором или, на худой конец, отчислением из института, но такое….

— Одевайтесь и уходите, — бросил подполковник. При других обстоятельствах он, может быть, и не поступил так, но сейчас было не до этих резвящихся юнцов, которые рискуя жизнями, любили друг друга на берегу Москва-реки. Да и девушка ему понравилась.

Молодежь быстро начала собираться.

— Вы тут никого не видели? Может слышали? — на всякий случай спросил Днёв. И какого же было его удивление, когда парень, подняв голову от земли и немного осмелев, ответил:

— Видели. Минуты за две до вас кто-то пробежал в сторону реки. Быстро очень. Но, может, это собака была….

Дослушивать подполковник не стал. Он что было сил побежал к набережной, боясь, что теперь-то точно упустил преследуемого. Днёву в считанные секунды стал ясен замысел тех, кого он преследовал: на берегу их, скорее всего, ждала лодка или катер. Операция была явно многоходовой и следы заметались на редкость грамотно.

Вырвавшись из перелеска, он оказался на пустой набережной. Все уличные фонари были погашены. Слева шумел мост, перекинувшийся с Андреевской набережной на Лужнецкую, а вокруг не было ни души. Днёв уже собирался подойти к ограде, чтобы осмотреть реку, но сделать этого не успел — тяжелый удар сзади обрушился ему на затылок, и он, потеряв сознание, рухнул на землю.

Без сознания он пребывал недолго: открыв глаза подполковник увидел над собой черное небо, в разных местах которого тускло сияли одинокие звезды. И лишь половина диска луны светила так яростно, что глазам было невозможно смотреть на это свечение. Днёв понял, что удар ему нанесли более чем приличный. С трудом поднявшись и чувствуя нестерпимую боль в затылке, он, пытаясь сохранять равновесие, покачиваясь дошел таки до гранитного ограждения и увидел, как пересекая лунную дорожку вдаль уплывает лодка. Никакого оружия при себе подполковник, конечно же, не обнаружил…

Кое-как он добрел до того места, где недавно прогремел взрыв. Там уже вовсю крутились менты, с которым довольно дружелюбно общался Лычкарев. Недалеко от пикапа лежало накрытое белой простыней тело.

Заметив подполковника, Лычкарев бросился ему навстречу.

— Борис Владимирович! Лес уже прочесывает милиция!

— Пусть твоя милиция себе одно место прочесывает, — скривился в болезненной ухмылке Днёв. — Он ушел. Пусть сворачиваются. Что с этим? — Офицер кивнул в сторону трупа, тотчас пожалев о движении головой.

— Да там… — Лычкарев словно засмущался.

— Что?

— Да пацан там, лет шестнадцать от силы…

Подполковник подошел к убитому, откинул простынь и долго еще стоял, глядя в остекленевшие глаза парня, устремленные в пустоту июньского неба.

— С пацанами не справился….

Генерал Збруев с мрачным лицом сидел за своим столом и сверлил взглядом Днёва. Аудиенция у начальства продолжалась уже пятнадцать минут и за все это время подполковник не проронил ни слова. Говорил Збруев. Говорил много и яростно. С первых минут пребывания Днёва в кабинете ему стало ясно, что разговор предстоит тяжелый. Сам себя он готовил к самому худшему. Вплоть до суда. И пока его мрачные ожидания оправдывались полностью.

— Ты, Днёв, совершил ошибку. Очень серьезную ошибку, — наставлял генерал. — Такие ошибки партия не прощает. Ты сам это должен понимать не хуже меня. И мало того, что сам влип по самые гланды, так еще и Лычкарева за собой потянул.

Днёв вздрогнул. О Сашке он как-то и не подумал — все больше винил за провал себя. А оказывается…

— Да он-то тут при чем? — Голос у подполковника сорвался от длительного молчания и он дал петуха. — Лычкарев все сделал как надо. Вел пикап до конца. Дальше только моя вина.

— Тоже мне герой нашелся. — Збруев выбил тыльной стороной ладони из пачки сигарету и закурил. — Лычкарева сейчас обрабатывают так, что тебе и в страшном сне не приснится. Сам же знаешь, какая ситуация: в партии кругом враги, в органах тоже. Ты вот мне тут лепишь черт знает что, а я тебе верить должен. А на каком основании, Боря? На каком? На том, что я знаю тебя чуть ли не с пеленок? И что? Ну, знаю. А вдруг ты предатель? Вдруг ты в сговоре с этими?…

— Да с кем «с этими»-то, Павел Семенович? — Днёв попытался перевести разговор в более конструктивное русло. — Мы ведь даже не знаем кто они!

— Не знаем? — Лицо генерала налилось кровью. — Не знаем, говоришь? А то, что они делают уже месяц как мы знаем? Нет, ты скажи мне, Днёв, знаем мы этот или нет?

— Знаем, — мрачно ответил подполковник.

Да, это он знал. И все знали. Примерно месяц назад произошел первый акт насилия (именно так это проходило по официальным документам МНБ) против государства и лично Вождя…

Случилось все в самом начале июля. Лето обещало быть жарким. Май обласкал москвичей так, что было настоящим предательством с его стороны не передать эстафетную палочку хорошей погоды июню. Именно так и говорили дикторы Главного канала национал-коммунистического народного телевидения в те дни. Именно этими словами. И июнь не подвел — двадцать пять градусов с прохладным ветерком…

Акт насилия случился ночью. В ночь с четвертого на пятое июня. Подонки взорвали памятник Вождя в одном из окраинных районов города. Случилось все настолько внезапно и неожиданно, что соответствующие органы и, в первую очередь, Министерство национальной безопасности, просто не успели отреагировать. Такого не случалось на протяжении всех пятнадцати лет после Великой коммунистической революции две тысячи двадцать второго года. Это было в определенной мере немыслимо. На такое преступление могли пойти только безумцы, учитывая, что за год до этого был принят закон номер три тысячи пятьсот шесть, в котором черным по белому было записано, что за осквернение образа Вождя (словесно или в какой-либо иной форме) следует смертная казнь без суда и следствия. И вот такое…

Рано утром пятого числа было собрано экстренное заседание коллегии Министерства. Днёв, как советник генерала Збруева, присутствовал на нем и слышал каждое слово. Не только слушал, но и записывал. На коллегии был сам Руководитель МНБ. Он первым взял слово:

— Товарищи, — голос Его звучал уверено и напористо. — Случилось экстраординарное событие. Мы столкнулись с необъяснимым. В нашем обществе, где созданы все условия для жизни нормальных людей, нашлись вандалы, которые подняли руку на самое святое, что у нас есть. Подняли ее ночью, когда все спали, и никто не мог остановить подлецов. Товарищи, я только что был у Вождя Нации. Мне, а, значит, и всем нам, вам, дано поручение: найти и обезвредить. Найти и придать суду. Найти и покарать. И мы найдем.

Сам говорил еще много и долго. Угрожал, убеждал, призывал. Но всем и без этих слов было ясно, что случилось чп. Днёв на том совещании сидел как на иголках, так как знал, что главная нагрузка в решении данного вопроса ляжет именно на из Управление — Управление по сохранению стабильности конституционного строя.

После коллегии Збруев, как начальник Управления, созвал руководящий работников и поставил задачи. Основная из низ была выдвинута перед отделом Днёва. Потому что отдел такой — Отдел по борьбе с контрреволюционным влиянием.

— Даю тебе срок неделю, — объявил генерал. — Ни дня больше. Через неделю, чтобы результаты были у меня на столе.

И подполковник начал копать. Начал землю грызть зубами, что поймать преступников. Психологически ему это было совсем не сложно. Днёв верил в идеалы Революции и считал своим прямым долгом найти тех, кто посмел осквернить памятник самому главному человеку в жизни государства.

В его группу входило четыре человека. Саша Лычкарев — отвечавший за транспорт и прочие коммуникации. Влад Марежик — специалист по политическим организациям, в прошлом историк, а теперь старший лейтенант МНБ. Игорь Бронин, пришедший в Министерство из десантуры. И Родион Корнев — майор, его заместитель и правая рука.

Четверка приступила к работе. Каждый на своем направлении. Первым материал представил Марежик. Уже днем пятого июня он положил на стол подполковника подборку по похожим случаям в прошлом, еще до революции. Подборка носила красноречивое название «Терроризм». Днёв внимательно изучил ее, а потом поднял трубку и вызвал к себе Влада.

— Что же получается, — он забарабанил пальцами по столу, — что мы имеем случай открытого террора на территории Москвы?

— Выходит, что так, — пожал плечами Марежик.

— Ты сам-то в это веришь? Когда в городе был зафиксирован последний подобный факт?

— Ровно десять лет назад. Была осуществлена неудачная попытка подрыва газопровода. Злоумышленники были пойманы и приговорены к смертной казни. Приговор, само собой, приведен в исполнение. Судили троих. Он называли себя борцами за свободу, активно использовали выражения прошлого века, вроде «диссиденты» и так далее. В целом, медицинская комиссия признала всех троих душевнобольными, но, как вы знаете, товарищ подполковник, уже тогда это не являлось оправданием в свершении преступления.

— То есть, — Днёв нахмурил лоб. — политики там не было?

— Да как сказать. — Улыбка заиграла на уголках губ Марежика. — Тут смотря что называть политикой. С точки зрения нашего права они были сумасшедшими, но…

— Что «но»? — Подполковник поднялся из-за стола и с высоты своего роста посмотрел на подчиненного. — Ты говори, да не заговаривайся! Свои другие точки зрения при себе попридержи, понял?

— Понял, товарищ подполковник, — ответил в миг побледневший старший лейтенант. — Прощу меня извинить.

Днёв ничего не ответил. Этот юнец иногда поражал его своими высказываниями. Марежику было двадцать пять, то есть на пятнадцать лет меньше, чем самому подполковнику. Но Днёв никогда не позволял себе подобных высказываний, хотя и родился еще при старом режиме, да и сформировался во многом еще тогда. Но Марежик, чье, становление пришлось на годы становления и укрепления новой национал-коммунистической идеологии порой мог сказать такое!

— Одним словом, товарищ старший лейтенант, мы имеем дело с пережитком старой системы, а именно с противозаконным актом, ведущим к разрушительным последствиям и нанесению ущерба национал — коммунистической собственности, а так же чести и достоинству высших лиц государства? Правильно я вас понял?

— Совершенно верно, товарищ подполковник.

Днёв отпустил Марежика и снова сел за стол, обхватив голову руками. Что делать дальше он не знал. Сам он был не силен в истории, но кое-что знал. Да и как не знать, когда эта самая история творилась на его же глазах… Он прекрасно помнил с чего все началось, как создавалось национал-коммунистическое подполье… И он очень хорошо знал, что такое террор. Именно поэтому он и занимал сейчас свою должность и носил свои погоны.

Вечером пятого числа Днёвым было проведено совещание с личным составом, на котором он поставил задачи на ближайшую неделю. Сводились они, в общем-то, к одному: любой ценой дать хоть какой-нибудь результат.

И через неделю результат появился. В виде следующего террористического акта. На этот раз неизвестными был подорван фугас на одном из подмосковных шоссе. Никто не пострадал, но то, что это был умышленный акт сомнений у сотрудников МНБ не было.

А потом понеслось. Раз в неделю государство сотрясало новое известие об очередном происшествии. При этом, все они происходили в столице или в ближайших окрестностях. И это было еще более дико и чудовищно, ибо кроме как безумством подобное поведение подпольщиков (а то, что действовало некое подполье, уже никто не отрицал) назвать было нельзя.

И это спасло Днёва, который мысленно уже попрощался не только с карьерой, но и с жизнью. Шквал преступлений стал его защитной грамотой. На МНБ был обрушен шквал критики за то, что на разработку столь важного направления было выделено так мало сотрудников. И состав следственной группы существенно расширился. Правда, никакой координации между различными подразделения по сути не было, но, как объяснил Збруев, в этом состояла задумка руководства. Каждая группа должна была работать самостоятельно, дабы не поддаваться чьему-то одному мнению и не идти на поводу. То есть, в рамках МНБ был допущен тот самый плюрализм мнений, с которым так активно боролась власть! Но как только Днёв заикнулся об этом, генерал приказал ему прикусить язык и идти работать:

— Много ты болтаешь, Боря. Плюрализм! Ты слово это из головы выкинь вообще, а то еще ляпнешь где-нибудь. Решение руководства единственно верное в данной ситуации — каждый будет рыть в своем направлении, разрабатывать свои задумки. Кто-нибудь до чего-нибудь и докопается в итоге.

Но никто ни до чего так и не докопался. А время шло. В результате перед МНБ был поставлена задача разрешить проблему до начала официальных торжеств по случаю пятнадцатилетия Великой Революции, а заодно и столетия начала «Великий репрессий тысяча девятьсот тридцать седьмого года», которые, по мысли Вождя стали тем самым свежим ветром, который позволил стране выстоять в последующих тяжелых испытаниях, и которые должны были стать примером для подражания в настоящем.

Празднование было назначено на десятое октября две тысячи тридцать седьмого года.

Но вопрос с кем надо бороться, оставался открытым. Вплоть до середины июля. Именно тогда произошла первая экспроприация, как ее назвали сами участники преступления, впервые оставив на месте злодеяния что-то вроде письма. В нем сообщалось, что борьба ими будет продолжена до победного конца, который, как они уверяли, уже не за горами. Записка была подписана просто: «ВОЛКИ».

Поэтому теперь, когда генерал грозно смотрел на Днёва и спрашивал, знает ли тот, с кем они борются, то точно мог ответить только одно: да, знаю, мы боремся с волками.

— Товарищ генерал, я полностью признаю свою вину, — твердо произнес Днёв. — Позвольте вопрос.

— Спрашивай, — махнул рукой Збруев.

— То, что в сумках были деньги я и так понимаю, — начал подполковник. — Но личность убитого установлена?

— Личность-то? — усмехнулся генерал. — А ты сходи в морг и поговори с ним. Может, они тебе сам расскажет, кто такой, откуда, зачем банки грабит и памятники взрывает! Ты сходи, мать твою! Личность! Какая к черту личность!? Ни документов, ни черта при нем! Личность ему подавай. Все. Иди дальше думать, пока решение коллегии по тебе нет. Постараюсь сделать все возможное. Но ничего, Борис, не обещаю.

Тон генерала потеплел. Днёв понимал, что Збруев, в целом, хороший мужик, который сам ночами трясется и не знает, что ждет его завтра: гнев или милость. А он, подполковник, так его подводит, подставляет своими глупыми поступками. И правда, с пацанами не справился! Да за это расстрелять мало….

Прошла уже неделя с того момента, как Днёв последний раз разговаривал с генералом, а никаких изменений так и не наступило. Он по прежнему находился под арестом, коротая дни в тесной камере изолятора центральной тюрьмы МНБ. То, что его держали именно здесь означало тот факт, что дело его находится на особом контроле и в любой момент он сам может понадобиться. Например, для допросов.

Но даже на допросы его пока не вызывали. И подполковник дни напролет лежал на узкой железной койке, уставившись в потолок. Или расхаживал по камере взад-вперед, меряя ее шагами и вед счет про себя.

Заставить себя сосредоточиться было довольно сложно, несмотря на то, что никто ему, в общем-то, не мешал думать. Но в том-то и дело, что хотя никто и не мешал, а сами стены камеры словно давили на голову, прессуя и сжимая ее, не позволяя ей работать на полную мощь.

И вот, через неделю, когда Днёв начал уже потихоньку путаться с тем, который теперь час (хотя он и пытался фиксировать время), дверь камеры неожиданно открылась.

— На выход, — монотонно произнес охранник в звании сержанта.

Тон этот Днёву сразу не понравился. Он хорошо понимал, да и просто знал по своей работе в подобных ситуациях, что если к заключенному обращаются таки вот бесцветным голосом, да еще и люди в звании намного более низком, то ничего хорошего это не предвещает. Подполковник медленно поднялся с койки, стараясь как можно скорее выстроить все возможные варианты развития событий. Но вариант в голове крутился только один: это начало того, что они в органах по старинке называли «конвейер».

Днёв вышел из камеры, стал лицом к с стене и дождался, пока сержант запрет дверь.

— Развернуться, — скомандовал охранник. — По коридору вперед.

Подполковник послушно двинулся в указанную сторону. Теперь он на сто процентов был уверен, что его ведут в ту часть здания, где располагались кабинеты следователей. Если бы уже на расстрел — то совсем в другую сторону проводили бы…

Они миновали два лестничных пролета и свернули в довольно длинный коридор, по обеим сторонам которого располагались тяжелые двери, не пропускающие не малейшего звука. Около одной из них сержант приказал ему остановиться. После этого он опустил ручку вниз и толкнул дверь вперед.

— Заключенный пять восемь четыре доставлен, — сообщил сержант тому, кто находился в кабинете.

— Заводите, — послышалось откуда-то из далека.

Сержант посмотрел на Днёва и кивком дал ему понять, что тот должен пройти внутрь. Подполковник внимательно заглянул в глаза молодого охранника, словно пытаясь в последний момент прочесть в них ответ на вопрос, что ждет его за этой дверью. Но глаза сержанта были абсолютно пустые. Днёв видел тысячи таких сержантов с точно такими же пустыми глазами. Он часто думал об этой пустоте, но все никак не мог припомнить, когда она начала появляться в глазах некоторых, особенно молодых, сотрудников Министерства. Ведь не так и давно….

В кабинете его ждали трое. Они сидели за длинным столом и перелистывали какие-то бумаги, лежавшие перед ними в бордовых служебных папках. Когда подполковник переступил порог помещения, они почти синхронно подняли на него глаза, а потом, словно тут же потеряв всякий интерес к вошедшему снова опустили их и уткнулись в бумаги.

— Проходите, присаживайтесь, — все так же не поднимая глаз

сказал один из трех, сидевший в центре.

Днёв скользнул взглядом по погонам — полковник и два майора. Все точно: Тройка.

— Что же вы стоите, Борис Владимирович? — полковник, наконец, удостоил его взгляда. — Садитесь же. В ногах правды нет.

Сказав последнее, он криво усмехнулся, прищурив глаза. Днёв сел на предложенный ему стул.

Неожиданно все трое, как по команде, отложили документы и уставились на него. Так продолжалось чуть ли не минуту. Создавалась впечатление, словно сидевшие за столом увидели перед собой не подполковника государственной безопасности, а как минимум пришельца. По крайней мере, самому Днёву эта сцена казалась именно такой и напоминала кадры из старых фантастических фильмов американского производства, которые он видел еще в детстве, до революции.

Первым молчание прервал все тот же полковник.

— Так что, товарищ Днёв, будем рассказывать и ли как?

— Что рассказывать?

Подполковник прекрасно понимал, каких слов от него ждут эти люди, но говорить их естественно не собирался — признаваться ему было не в чем.

— Ладно. Дело ваше, — подытожил его молчание полковник и полнядся со стула, выпрямившись и одернув китель. — Гражданин Днёв, именем верховной власти Союза национал-коммунистических республик, во исполнение пункта пятнадцать всесоюзного закона номер двадцать шесть «О борьбе с врагами Отечества» вы приговариваетесь к смертной казни за активную подрывную деятельность против правительства и лично…

Договорить полковник не успел. Дверь кабинета распахнулась и на пороге показался генерал Збруев. Днёв заметил капли пота у него на лбу — генерал явно спешил и, похоже, добирался до места вынесения приговора чуть ли не бегом. Вся троица повинуясь инстинкту вытянулась по стойке смирно и отдала вошедшему честь.

— Ознакомьтесь, — Збруев положил на стол лист, вверху которого Днёв сумел прочитать слово «Приказ».

— Ну-ну… — процедил полковник, закончив чтение и передавая приказ одному из майоров.

— Что еще за «ну-ну»? — нахмурился Збруев. — Не понял вас, товарищ полковник. Вас что-то не устраивает?

— Да нет… — неопределенно отозвался полковник, на лицо которого черным по белому было написано разочарование, замешанное на досаде. — Просто…

Казалось, что он собирается с духом. Так оно и было. После небольшой паузы полковник продолжил:

— Просто, товарищ Збруев, мне кажется, что в сложившихся условиях, было бы не правильно проявлять тот либерализм, который… То есть, я хочу сказать, что любое дело требует тщательного разбора и изучения, а вот так….

Генерал внимательно слушал, и складка на его переносице становилась все более глубокой.

— Вас что конкретно не устраивает, товарищ полковник, в приказе Руководителя МНБ? Я что-то вас не совсем понял, если честно.

Полковник сглотнул и ответил:

— Меня все устраивает.

— Вот и закончим на этом. — Збруев повернулся к Днёву:

Пошли.

Збруев пообещал что-нибудь сделать и сделал. Оказывается, как только Днёва бросили в камеру, по его делу тут же началась активная разработка. Ребят из его отдела всех поставили на «конвейер» и всю прошедшую неделю, не давая им не пить, не есть, не спать, допрашивали круглые сутки, выбивая признательные показания. Днёв и его группа обвинялась в сговоре с преступниками. По версии следствия, подполковник с Лычкаревым намеренно дали уйти одному из бандитов во время ночной погони. Днёв сидел в кабинете генерала и изучал материалы своего дела. В самом начале папке он обнаружил всевозможные биографические справки, отзывы на себя с мест учебы и мест службы. Затем пошли материалы допросов сотрудников отдела. Днёв улыбнулся: никто из ребят за эту неделю не оговорил себя и ни слова не сказал из того, что могло бы кинуть хотя бы тень на их начальника, то есть подполковника Днёва. Все упрямо твердили, что группа работала и делал все возможное для раскрытия дела «волков». Сотрудники подробно описывали следственные мероприятия, рассказывали о ночных бдениях и так далее… Подчиненными своими Борис Владимирович остался доволен — хороших ребят он себе отобрал в отдел.

Отложив в сторону допросные листы, подполковник с интересом приступил к изучению показаний свидетелей всего того, что произошло той ночью неделю назад. Свидетелей оказалось трое: мужик, у которого они забрали «форд», чтобы продолжить преследование, а так же…(здесь Днёв был очень удивлен и отметил про себя профессионализм своих коллег, которые смогли докопаться до такого)… показания парочки, на которую он наткнулся на берегу Москва-реки в кустах!

Водитель утверждал, что никаких видимых причин забирать у него транспортное средство у сотрудников МНБ не было. Судя по его словам, преследование вполне можно было продолжить и на «Волге», которая с легкостью, могла бы объехать «Форд» и выехать на улицу Косыгина не испытывая каких-либо затруднений. Это же в протоколе подтверждалось и другими свидетелями ситуации из числа водителей соседних машин.

Днёв усмехнулся про себя, вспомнив заблокированную «Волгу», зажатую с по бокам и сзади, а передом вообще воткнувшуюся в тот самый «Форд».

Отложив показания водителя, он с интересом приступил к изучению допроса парочки из кустов. Ребята, которым он, фактически, спас их молодые жизни, «отличились» по полной.

Первым шел протокол допроса парня, которого, как оказалось, звали Сергеем. Сергей утверждал, что да, он совершал прогулу со своей девушкой Леной по лесному массиву, не касаясь ее ни руками, не вступая с ней в какой-либо другой вид физического контакта (здесь подполковник снова горько усмехнулся). Внезапно, со стороны перелеска, расположенной ближе к проезжей части выскочил сначала один человек, который не обратив на них никакого внимания («а, может, просто не заметив») бросился к реке. Вслед за ним, менее чем через минуту с той же стороны появился второй, который оказался подполковником МНБ Борисом Владимировичем Днёвым. Это факт был установлен после предъявления молодой паре фотографии подполковника, по которой они тут же опознали человека, с которым столкнулись в тот вечер.

Днёв читал: «Поравнявшись с нами, человек выхватил пистолет, и направил его в нашу сторону. Первым делом он спросил у меня, кто я такой. Я ответил, что являюсь студентом Московского государственного университета имени товарища Сталина, что учусь на химическом факультете и являюсь членом молодежной партийной организации молнацкомов (Молодых национал-коммунистов), а также председателем факультетской ячейки молнацкомов. Так же я представил товарищу подполковнику свою девушку Лену. Но о ней он слушать ничего не стал. Вместо этого, он подошел ко мне в плотную и, наставив пистолет на голову, приказал раздеваться. Тоже самое он приказа сделать и Лене, которая и без того была шокирована ситуацией. Подчиняясь воле сотрудника государственной безопасности, мы сделали то, что он от нас потребовал. Оказавшись без одежды, мы, под угрозой смерти, сели на землю. Офицер сказал буквально следующее (эти слова я запомню на всю жизнь, уважаемы товарищи из органов государственной безопасности): «Если один из вас хоть словом обмолвится о том, что видел этой ночью в этом перелеске каких-то людей, то на следующий день оба окажетесь в лагерях». То есть, офицер строго-настрого запретил на говорить, что мы видели его, а так же того первого человека, который пробежал за минуту до него. В случае же, если мы кому рассказали бы об увиденном, он пообещал отправить нас обоих в исправительные лагеря за занятиями физиологической любовью в общественном месте. Именно по этой причине мы решили молчать и не являться (хотя, как молнацкомы, мы просто обязаны были сделать это в ту же ночь. И в этом наша главная вина перед партией, перед органами государственной безопасности и молнацкомом) в районное отделение милиции или МНБ, дабы сообщить обо всем произошедшем».

Далее шли показания той самой Лены. Она, со свойственной молнацкомкам энергией и экспрессией, описывала все тоже самое, но добавляя свои детали, как то попытки Днёва дотронуться до ее обнаженного тела, «его звериный взгляд при виде обнаженного женского тела», а так же «слова о возможной физической расправы в будущем над ней, если она хоть слово скажет кому-нибудь».

В кабинет вошел Збруев.

— Ну как тебе художества? — осведомился он, указав на папку.

— Триллер просто какой-то с маньяком-подполковником Днёвым в главной роли, — ответил Днёв и закрыл папку, после чего спросил у генерала: — Что с ребятами?

— Ты кого имеешь ввиду? — не понял Збруев. — Тех, кто про тебя сказки-небылицы нарассказывал. Все в порядке с ними. Живы здоровы.

— Да что с этими все в порядке, я не сомневаюсь, — ответил подполковник. — Я своих ребят ввиду имел…

Збруев ответил не сразу. Он отвернулся к стене, на которой висела карта страны, плотно утыканная флажками и прочими опознавательными знаками.

— Лычкарева забили еще два дня назад. Я ничего там сделать не смог, прости Боря. Остальные полуживые по больницам сейчас отправлены. Вот такие дела… М-да…

Он повернулся к Днёву, на глазах которого неожиданно выступили слезы. Подполковник тут же устыдился своей слабости и опустил голову, чтобы начальник не заметил его реакции. Но Збруев заметил:

— Мне тоже больно, Боря. Лычкарев первоклассным парнем был. Жена осталась. Двое детей. Но им ничего не грозит. Уже хотели их высылать, чуть ли не вещи из квартиры вышвыривали, но я все же здесь успел с приказом по тебе. А это и весь процесс притормозило….

— А меня-то они чего не трогали, Павел Семенович? — спросил Днёв.

— Для суда берегли, я думаю. Вроде как смотрите, товарищи, стоит живой — здоровый, вполне упитанный, во всем сам сознался. Ну, да ты и сам все знаешь.

— А как остановить все удалось?… — Этот вопрос больше всего волновал подполковника с момента выхода из кабинета, где ему чуть не вынесли смертный приговор.

— Вот об этом, Боря, я и хотел бы с тобой сейчас поговорить….

— Товарищ генерал, машина готова.

Помощник отдал четь и вышел из кабинета. Збруев сгреб со стола кое-какие бумаги, чтобы еще немного поработать дома, и запихнул их в портфель.

Часы показывали одиннадцатый час. Засиделся он на работе. Жена звонила уже два раза и недвусмысленно напоминала, что пора бы ему уже приехать домой. Да он и сам чувствовал усталость, накопившуюся за последние дни. С момента ареста группы Днёва его ежедневно вызывали на самый верх и требовали, угрожали, снова требовали. Он как мог объяснял, что для того, чтобы требовать, неплохо было бы вернуть ему его сотрудников, таем более, такого ценного офицера как подполковник Днёв.

Вот и сегодня он был на приеме у Самого. Ну, не у Самого, а у Самого в рамках ведомства, конечно же. Разговор складывался непросто. Збруев пытался уговорить (если можно так выразиться) изменить решение коллегии МНБ по поводу Днёва и его подчиненных. Сам вроде бы и был согласен, что разбрасываться сотрудниками, да к тому же без весомых доказательств, ни к чему, но тут, как будто специально, ему занесли папку, пояснив, что это крайне важно и крайне срочно. Сам раскрыл папку и с интересом пробежал глазами по лежавшим в ней документам. А потом обратился к Збруеву:

— Ну, вот видите, Павел Семенович, что происходит-то… Вы тут сидите, выгораживаете своего Днёва, а он, оказывается, такого наворотил. Вот, посмотрите-ка… — Он подвинул папку генералу.

Збруеву с первой страницы стало понятно, что положение подполковника теперь просто критическое. Перед ним на столе лежали протоколы допросов свидетелей. Генерал прекрасно понимал, что все показания выбиты, выужены из людей с помощью угроз. Но это уже не имело никакого значения — документы есть документы.

— Разрешите идти, — поднялся Збруев.

— Идите. И думайте, Павел Семенович, как нам разгребать это дело. Времени все меньше, а спросят нас сами знаете как. А кто у нас исполнитель по волкам этим? Правильно, вы. Вот и думайте, Павел Семенович, думайте хорошенько. Ну, всего доброго. Вы свободны.

Укладывая бумаги в портфель и вспоминая этот разговор, генерал чувствовал, как сердце его сжимается, отдавая при этом неприятными покалываниями в левую руку.

«Так и до инфаркта недалеко», — пронеслось в голове.

Тяжело поднявшись, генерал прошел через весь кабинет, на всякий случай оглянулся на стол, дабы удостоверится, что ничего не забыл, и вышел в приемную, где его дожидался помощник.

— Езжай домой, — обратился к нему Збруев. — Завтра на часок пораньше будь на месте — работы много.

— Может, я до дома с вами, все же… — предложил помощник, который уже не первый год работал вместе с генералом и не любил, когда тот оставался без его заботы. — Как-то спокойнее будет.

— Я тебе все сказал, — отрубил Збруев. — Свободен.

— Есть.

Генерал не спеша спустился по лестнице на первый этаж, решив, что в его состоянии лучше подвергать себя физическим нагрузкам, чем пользоваться лифтом. Выйдя из здания министерства, он сел в служебный автомобиль, который плавно повез его в сторону Проспекта мира, где находилась его квартира.

Затормозив у самого подъезда, водитель в звании старшего лейтенанта выскочил из машины и открыл заднюю дверцу. Збруев вышел наружу, посмотрел на горящие на пятом этаже окна своей квартиры и попрощался с везшим его офицером.

Машина рванула с места и исчезла за углом дома. И в этот момент Збруев услышал прямо у себя за спиной вроде бы незнакомый голос:

— Добрый вечер, Павел Семенович.

Генерал резко обернулся и к своему удивлению увидел перед собой человека, которого меньше всего ожидал встретить в столь поздний час возле своего подъезда. Перед ним стоял Леонтий Дробинский — известный в стране журналист, сотрудник газеты «Национал-коммунистические вести», видный политический обозреватель.

— Товарищ Дробинский? — удивленно произнес Збруев. — Что вы здесь делаете?

— Я должен поговорить с вами.

Высокопоставленный сотрудник МНБ почувствовал, что журналист взволнован. Да это было заметно и чисто визуально. Глаза у Дробинского нервно бегали, не задерживаясь по долгу на какой-либо точке, а рука, которую он протянул для приветствия, была холодной и влажной.

— Поговорить? — насторожился Збруев. — А почему при столь странных обстоятельствах? Вы словно поджидали меня где-то за углом. Почему бы вам не прийти ко мне завтра в кабинет?

— Нет-нет, — замахал руками Леонтий. — В кабинете никак нельзя. Да и здесь… — Он покосился на подъезд.

— Что здесь? — не понял Збруев.

— Здесь тоже лучше не надо, — после небольшой заминки сообщил политический обозреватель. — У вас же наверное все прослушивается тут….

— Ах, вот оно в чем дело, — сообразил генерал. — И где же вы хотите со мной побеседовать?

— Давайте пройдемся?

У Збруева промелькнула мысль, что зря он все же отпустил помощника, который как в воду глядел, предлагая его проводить. Сейчас все несанкционированные контакты были крайне нежелательны, а особенно с прессой, да еще и прессой политической. В принципе, ничего страшного в возможном разговоре с Дробинским не было — он и сам был фактически сотрудником МНБ. Ну, а как иначе? Но вот способ общения Збруева беспокоил…. И все же он решился на эту небольшую прогулку — что-то подсказывало ему, что игнорировать Леонтия не стоит.

— Хорошо, — произнес он и сам двинулся в сторону арки, которая вела на Проспект. Скрывать беседу было теперь бессмысленно — камеры наружного наблюдения на подъезде, конечно, зафиксировали их встречу.

Дробинский словно прочитал его мысли:

— Не волнуйтесь, о нашей встрече никто не узнает. — С этими словами он подхватил генерала под руку и начал увлекать в темноту двора. — Камера временно отключена, если вы волнуетесь об этом.

— Это как же? — удивился генерал.

— Неважно, — неопределенно махнул рукой журналист. — Доверьтесь мне, Павел Семенович.

— Извините, Леонтий, — Збруев попытался вывернуть свою руку из под руки Дробиснокого, — но вы изъясняетесь как в дешевом детективе, ей богу. Что происходит-то?

— Я сейчас вам все объясню, — заверил обозреватель «Национал-коммунистического вестника». — Давайте только отойдем подальше от вашего дома.

Оказавшись в плохо освещенном сквере за пару кварталов от дома Збруева они, наконец, остановились. Дробинский подозрительно огляделся вокруг, но, не заметив ничего, что могло бы ему помешать начать разговор, предложил генералу присесть на скамейку.

— Ну, теперь-то вы объясните мне? — потребовал Збруев. — Я надеюсь, товарищ Дробинский, что у вас были весомые причины для того, чтобы вот вытащить меня практически из дома в двенадцатом часу ночи и приволочь в этот сквер. Я слушаю вас.

Дробинский провел рукой по хорошо уложенным волосам, зачесанным назад. Он заметно нервничал. В руках у него был портфель, который он прижимал к себе, словно боялся, что кто-то его у него вырвет прямо из рук. Збруев с трудом, можно сказать, узнавал в этом неуверенном и взвинченном человеке того холеного журналиста ведущей газеты страны, которого он видел обычно на всевозможных собраниях и прочих общественных мероприятиях.

Только сейчас генерал понял, что на носу у Леонтия почему-то были одеты очки, хотя раньше он их никогда не носил, насколько Збруеву было известно. Несмотря на теплое время года, Дробинский был облачен в плащ с поднятым воротником.

— Что за маскарад? — вслух удивился Збруев.

— Мне пришлось немного изменить внешность, чтобы

прийти на эту встречу, — отчего-то шепотом заговорил журналист. — Понимаете, здесь вопрос жизни и смерти. Я не преувеличиваю. Придя сюда, я рискую своей жизнью.

— Да что, черт возьми, с вами случилось-то? — Не выдержал Збруев и хлопнул ладонью по своему портфелю, который покоился у него на коленях.

— Ко мне приходили они…. - инфернальным тоном доложил Леонтий.

— Кто?

— Волки!

Карьера Леонтия Дробинского резко пошла вверх сразу же после окончания им журфака МГУ им. Товарища Сталина десять лет назад. Отец его стоял у истоков нового национал-коммунистического телевидения, был активным участником процессов над дореволюционными телевизионными деятелями, автором многих обличающих писем, статей, воззваний. Когда сын решил пойти в журналистику, он только приветствовал его решение, но, дабы избежать толков о кумовстве, настоял на том, чтобы сын поступал на факультет национал-коммунистической газетной журналистики, а не на телевизионное отделение.

Попав в ведущую газету страны (понятно, что без отца тут все же не обошлось), он прошел все этапы от рядового репортера до заместителя главного редактора и одного из наиболее самых влиятельных журналистов страны.

Когда началась история с «волками», в стороне он оставаться, понятно дело, не мог ни с личной, ни с общественной точки зрения. Именно «Национал-коммунистические вести» первыми развернули яростную кампанию против преступных действий странной подпольной организации. В газете ежедневно начали появляться статьи, направленные на обличение подрывной работы подонков, которые были написаны в фирменном стиле Дробинского — хлестко, зло.

Последняя статья, которая появилась в утреннем номере «Вестника» была озаглавлена Леонтием лично. Он долго не мог придумать ничего подходящего, но беседа с товарищами из Центрального комитета партии, состоявшаяся накануне, обязывала дать статье не просто сильное, но сногсшибательное название. Товарищ секретарь так и сказал:

— Пойми, Леонтий, сейчас пресса находится на переднем крае борьбы с этой чумой, которая обрушилась на наше общество, наших граждан. От того, как мы объясним им, что происходит, зависит исход борьбы с этим злом. Не все граждане сознательные, не все до конца понимают линию партии, ее политику. Многим приходится объяснять не один раз… Ну, да что я тебе объясняю, как маленькому — ты же и сам все знаешь не хуже меня. Так что давай, Леонтий, активизируй свое направление. Активизируй…, - Товарищ Секретарь открыл ящик стола и достал номер «Вестника», который положил перед Дробинским. Поправив очки в толстой оправе, он продолжил: — Вот смотри, Леонтий, — это вчерашний номер нашей уважаемой газеты. Вот твоя передовица. Ну-ка, прочитай мне ее название…

Дробинский, который и так знал название статьи наизусть, все же пододвинул к себе номер и прочитал:

— «Карающий меч правосудия вот-вот нанесет решающий удар».

— Правильно, — поощрил его чтение Секретарь. — Но вот с политической точки зрения, как ты сам думаешь, Леонтий, правильно ли все тут сказано? Я за тебя отвечу: нет, не правильно. Вернее, не все правильно. Про меч все верно. Про карающий — тоже хорошо. А вот про то, что «вот-вот нанесет» — это ты погорячился. Я тебе это по-дружески говорю, Дробинский. Из уважения к твоему отцу. Дело-то в том, что там (товарищ Секретарь ткнул пальцем в потолок) очень были недовольны этим заголовком. Очень!

Дробинский вздрогнул. Такого в его практике еще не было. Ну, вызывали его иногда, журили по-товарищески, но чтобы недовольны! А тут ему сказали такое….

И вот теперь надо было постараться, чтобы заголовок новой статьи не расстроил верховное руководство. Просидев полночи у себя в кабинете и отвергнув около двадцати названий, которые были предложены редакторами, он придумал то, что, на его взгляд, устроило бы всех — статью он назвал просто и ясно: «Волки в городе».

Утром в кабинете Дробинского зазвонил телефон. Звонили со Старой площади. Похвалили. Сказали, что теперь вот, мол, в точку и очень правильно все озаглавлено. Правда, немного подкорректировали в том плане, что, может, волков следовало бы заменить на собак, но, впрочем, и волки очень даже хорошо: новые времена — новые обличия врагов.

До обеда Леонтий работал в своем кабинете, никуда не выходил, а лишь сам принимал посетителей и потихоньку готовил новый выпуск газеты. Где-то в половину второго у него завибрировал мобильный телефон. Глянув на экран, он понял, что звонок поступил на личную сим-карту, но номер, как это было не странно, отчего-то не определился. Недоуменно Дробинский всматривался в экран, пытаясь понять, как такое вообще возможно — все антиаоны были запрещены еще несколько лет назад в целях обеспечения большей безопасности граждан и государства в целом — все, в том числе и рядовые национал-коммунисты, должны были знать, кто им звонит.

Журналист неуверенно нажал кнопку приема звонка, надеясь, что включенная видеосвязь все прояснит. Но экран его мобильного телефона даже не думал переключаться в режим видеосвязи, продолжая демонстрировать заставку рабочего стола с включившимся счетчиком времени, показывающим, сколько времени прошло с начала разговора.

Леонтий решил было тут же отключить неизвестного абонента, но журналистский интерес в нем пересилили и он сказал «алло».

— Добрый день, Леонтий Карлович, — раздалось у него в ухе.

Дробинский машинально поправил наушник и ответил:

— Вы не могли бы представиться. Хотелось бы знать, с кем я говорю.

— Конечно, конечно, — торопливо заверил его голос. — Но чуть позже. А пока, Леонтий Карлович, не могли бы вы оказать мне, то есть, нам, небольшую услугу?

— Что еще за услугу? — нахмурился Дробинский. Неизвестный абонент начинал его потихоньку раздражать.

— Я поясню, — продолжил незнакомец. — Посмотрите почту, которую секретарша только что положила вам на стол…

Леонтий покосился на стопку писем, телеграмм, различных изданий, которую за минуту до звонка в кабинет занесла секретарша, и прочистил горло, издав невразумительный звук. Прокашлявшись, он спросил:

— Откуда вы знаете, что мне только что доставили почту?

— Это не суть важно, Леонтий Карлович. Сейчас найдите в стопке зеленый конверт. Я подожду.

Дробинский суетливо начал рыться, пока не извлек почти с самого низу небольшой зеленый конвертик, который, в другой ситуации, вообще мог бы остаться без его внимания и отправиться прямиков в помойное ведро.

— Нашли? — поинтересовался голос?

— Да, — подтвердил Леонтий. — Открываю.

Он вскрыл конверт и вытащил из него сложенный вчетверо листок бумаги. Развернув его, он, сглотнув слюну, прочел пересохшими губами:

— Что все это значит? — пересилив страх, спросил журналист, но ему никто не ответил. Дробинский взглянул на экран мобильного телефона и увидел, что счетчик времени остановился: неизвестный абонент отключился.

Отбросив телефон в сторону, Леонтий принялся читать дальше, скача глазами по строчкам, глотая фразы и пропуская предложения, не в силах совладать с собой.

Дробинский прочитал письмо несколько раз. Под текстом не было никаких подписей или печатей — только все та же аббревиатура. Про себя Леонтий отметил, что теперь он знает, что значит «волки», но легче от этого не становилось. Он схватился за трубку стационарного телефона и начал набирать трехзначный номер Товарища Секретаря, но набрав две цифры передумал и положил трубку обратно на рычаг.

Прежде чем сообщать кому-либо, Дробинский решил подумать над сложившейся ситуацией. В письме ясно было сказано, что убить его собираются в любом случае. Причем, судя по звонку на личный номер мобильного, который знает лишь ограниченный круг людей, угрозы эти отнюдь не пустые. Но, если они знали его номер, то, возможно, смогут и прослушать звонки по телефону. Со стационарным, конечно, этот номер вряд ли пройдет, но лучше было не рисковать.

После недолгих раздумий Леонтий пришел к выводу, что правильнее всего сейчас будет оставаться на своем рабочем месте и никуда не выходить, а так же никому не звонить. Он решил дождаться вечера. А вечером…. Вечером используя некоторые уловки (например выход через подвал из здания, о котором было известно лишь руководящим работникам издания) покинуть здание и направиться прямиком к этому Збруеву, который отвечает за операцию по поимке этих озверевших и потерявших всякий страх от вседозволенности мразей.

По внутренней связи Дробинский вызвал к себе в кабинет секретаршу. Миловидная девушка, чье имя Леонтий уже несколько месяцев не удосуживался запомнить, но с которой исправно справлял свои физиологические потребности сексуального характера, через секунду уже стояла перед ним.

— Кто принес этот конверт? — Дробинский грозно потряс перед ней зеленым конвертом.

— Не знаю… — Девушка явно растерялась.

— Что значит «не знаю»? — Леонтий поднялся и вышел из-за стола, подойдя к несчастной секретарше практически вплотную. — А кто должен знать, милочка? Я еще раз спрашиваю вас: кто принес этот конверт?

Секретарша во все глаза смотрела на демонстрируемый ей зеленый конвертик, но все так же молчала. В ее глазах Леонтий читал бессилие и недоумение. Наконец она выдавила из себя:

— Леонтий Карлович, простите, это моя вина, но я и правда не знаю, откуда взялся этот конверт. Я же регистрирую всю входящую почту… Я не могла бы пропустить….

— Не могла, но пропустила! — Зловеще известил ее Дробинский. — Ладно, иди отсюда. Подумаю, что с тобой делать дальше.

Девушка вышла и закрыла за собой дверь. Леонтий опустился на кожаный диван, предназначенный для гостей, а также ночных бдений и прочих личных потребностей хозяина кабинета. Он расстегнул ворот рубахи, ослабил галстук. Девушку ему было где-то даже жалко в глубине души. Сколько ей было? Лет двадцать пять максимум? И это конец жизни? Похоже, что так оно и есть. Уже сегодня вечером он расскажет Збруеву обо всем произошедшем. Тут же станет известно, что секретарь не в курсе, кто принес конверт. Ее, само собой, тут же арестуют, начнут допрашивать, пока она не скажет, откуда взялся этот конверт. А она обязательно скажет. На этот счет у Дробинского не было никаких сомнений — что-нибудь да скажет. А что потом? А потом либо расстрельный приговор, либо Трудовой лагерь лет на двадцать…

Так он и досидел на диване до самого вечера, не в силах работать. Ему приносили какие-то статьи, новостные заметки, карикатуры, прогнозы погоды, но все это он отправлял обратно редакторам с тем, чтобы они утверждали все напрямую у главного. Это Леонтий мог себе позволить — главным редактором в «НК Вестях» был сынок одного партийного функционера, который, по сути, был на несколько ступеней ниже в партийной номенклатуре его, Дробинского, отца. Но на должность эту поставили именно его, чтобы тот выполнял роль свадебного генерала и если что, отвечал за все. На деле газетой управлял сам Леонтий. И об этом, похоже, знали люди, которые именовали себя волками….

Уже перед самым выходом из редакции Леонтий решил таки зайти к главному. Зайти, чтобы попытаться выяснить, не получал ли тот каких-либо посланий. Впрочем, на девяносто девять процентов Дробинский был уверен, что ничего он не получал — слабаком был главным и нытиком. Если бы что получил, то тут же примчался бы к нему и соплями исходить принялся. Но проверить было все же надо.

Выходя из кабинета Леонтий внимательно осмотрел зашторенные окна (их он зашторил как только начало темнеть) и приказал секретарю не гасить свет в его кабинете еще где-то часа три как минимум.

«Пусть думаю, что я сижу в кабинете и работаю… А если это кто-то из своих?».

От последней мысли его прошиб холодный пот. Но он отогнал ее как назойливую муху — такого быть не могло. Всех сотрудников газеты пропускали через такие фильтры МНБ, прежде чем взять на работу, что проникновение в редакцию нежелательных элементов было исключено. И все же, и все же….

Леонтий прошел через широкий коридор и оказался перед открытой дверью главного редактора.

Главный сидел за свои столом и корпел над какой-то статьей.

— Ну, как идут дела? — беспечно бросил Леонтий. — Я ухожу. Все в порядке с номером? Я макет с материалами предварительный просмотрел перед выходом — там все же на втором развороте статейку про этого писаку подправь, подправь… Уж больно тон у нее, знаешь ли, неуместный…

Главный вскочил и подобострастно затряс головой:

— Конечно, Леонтий, конечно. Я и сам тебе сейчас насчет нее хотел звонить и консультироваться. Чувствую, что не то что-то….

Дробинский не дал ему договорить, перебив:

— Ну, а так, все в порядке? Без проблем?

— Все хорошо! — радостно закивал главный. — Спасибо тебе, Леонтий, что дал целый номер самостоятельно сделать, спасибо.

Дробинский попрощался, подумав, что все-таки это большое счастье быть недалеким дураком. Он по черной лестнице спустился на первый этаж, а оказавшись внизу, свернул налево, в небольшой закуток, который все сотрудники принимали за какие-то рабочие помещения. Раздвинув какой-то строительный мусор, Леонтий смахнул пыль с сенсорного экранчика, спрятанного до этого за досками, палками и арматурой. От его прикосновения на экране засветились цифры от «0» до «9». Дробинский набрал требуемую комбинацию и легко толкнул замаскированную в стене дверь.

Теперь он оказался в слабоосвещенном коридоре, который вел наружу, но выход из которого находился через пару кварталов от здания редакции.

Преодолев это расстояние, Леонтий вынырнул на улицу из неприметного подъезда старого дома, построенного еще в середине прошлого века и тут же влез в первую попавшуюся машину.

— Товарищ! — возмутился водитель.

— Поехали, — приказал Дробинский, ткнув в простоватое лицо владельца машины свое служебное удостоверение, в силе которого он ничуть не сомневался.

— Простите, — пролепетал мужчина. — Я же не знал. Куда вам?

Журналист назвал адрес, и машина понеслась в сторону Проспекта мира.

— Ну, а дальше, Боря, — Збруев развел руками, — сам понимаешь: все было делом техники. Дробинский был так напуган, что мне не стоило больших усилий уговорить его рассказать там о тебе.

— То есть?

— То есть я сказал ему, человек, который может помочь находится сейчас в тюрьме, и чтобы его выпустили, неплохо было бы обратиться к товарищу Секретарю. — Генерал лукаво улыбнулся. — Он и обратился. Само собой, там он все представил как свое собственное решение, рассказав, что якобы узнал о твоем аресте по своим каналам. Мое имя там не произносилось. Но, думаю, на Старой-то площади не дураки сидят — и сами все поняли, только молчат пока. А вот если к началу празднований не будет никакого результата, то, боюсь, Боря, вместе с тобой в соседнюю камеру отправлюсь и я. Но тогда уже никто не будет за нас заступаться…Одним словом, расклад такой: у тебя осталось три месяца на то, чтобы найти и стереть с лица земли эту банду. И, кстати, уже есть, как ты понял, небольшие зацепочки.

— Вы о названии?

— Именно. Нам известно, что все это делается не забавы ради, а в сугубо политических целях. Фактически для того, чтобы уничтожить существующий строй. Звучит дико, но тем не менее… — Збруев снова, будто в недоумении, развел руками, а потом взял со стола пачку сигарет и закурил, прикурив длинную сигарету отечественного производства от зажигалки в виде одной из кремлевских башенок, из самой верхушки которой, прямо из звезды вырывалось тоненькое пламя.

— Но Павел Семенович, — Днёв все же кое-чего еще не мог понять. — Но зачем же они сами себя выдали-то?

— Темный ты человек, Боря, — сказал, выпуская облако густого дыма Збруев. — Сразу видно, что университетов не кончал. Ты, кстати, что у нас заканчивал, напомни-ка…

— При старом режиме школу и техникум, а потом, уже после революции, когда в органы попал, двухгодичные курсы для офицерского состава, — ответил подполковник и добавил: — Университетов, товарищ генерал, действительно не кончал. Когда школу закончил, то денег у семьи не было за мою учебу платить, а там и отец буквально за три года до Великого ноября умер — допился. Ну, а после революции, сами знаете, не до учебы уже было — порядок в стране надо было наводить.

— Да ты не горячись, — примиряюще улыбнулся Збруев. — Я же не для того, спрашиваю, чтобы тебя обидеть. Ты-то у нас конь проверенный и какие надо университеты и безо всяких профессоров прошел. Потому-то я тебя и вытащил, Борис. Другого, может быть, и списал бы, не стал впрягаться, рисковать. Но на тебя возлагаю большие надежды…

Генерал поднял трубку и потребовал от помощника, чтобы тот немедленно принес в кабинет порцию горячего обеда.

— Сейчас поешь нормально, — сообщил он Днёву, когда

закончил с распоряжениями. — Так ты спрашивал, почему они себя выдали? Понимаешь, они действуют в стиле организованный группировок экстремистского толка прошлого века, даже его середины. Ты слыхал про «Красные бригады» в Италии? Или про РАФ?

— РАФ?

— Да, «Роте Армие Фракцион» или по-русски «Фракция Красной Армии». Была такая в германии в семидесятые годы прошлого века террористическая организация. Городские партизаны!

— А красные «Красные бригады»? — Днёв попытался вспомнить, но в голове были лишь какие-то общие ассоциации. — Что-то нам про них рассказывали в Вышке, но давно это было. Не помню уже…

— Вот то-то и оно. Придется, Борис, тебе кое-какой литературы подчитать на эту тему, чтобы лучше разбираться. Был бы сейчас тут твой Марежик, он бы тебе все рассказал. Но его нет и боюсь, из строя он вышел надолго, так что самому придется выкручиваться.

Днёв внимательно слушал генерала и параллельно обдумывал план дальнейших действий. Итак, предстояло перелопатить целый пласт исторической литературы. Прецеденты были, а это уже хорошо. По собственной практике подполковник знал, что как правило все террористы всех времен действуют по одной и той же схеме. Арсенал их оружия не так уж и широк ввиду ограниченности возможностей в осуществлении преступных действий.

Но книжки — это в любую свободную минуту (а будут ли они, эти минуты?), а сейчас надо было приступать к немедленным оперативным мероприятиям. И начинать следовало, по мысли подполковника, конечно же с товарища Дробинского.

— Товарищ генерал, какая сейчас ситуация с Дробинским? — поинтересовался Днёв.

— Хороший вопрос, — усмехнулся Збруев. — Очень хороший. Сам бы я хотел знать, какая сейчас с ним ситуация. Секретарша его, молодая девчонка, сейчас на «конве йере». Несет всякую чушь, подписать что угодно готова, во всем призналась… Но если бы почитал эти протоколы, то сам бы понял, что она сейчас себя марсианским шпионом назовет, только бы этот кошмар прекратился. Мне очевидно, что она не при чем. Действительно не знает, откуда взялся этот чертов конверт.

— А что экспертиза?

— Да ничего, — нахмурился Збруев. — Только отпечатки Дробинского по всему конверту, да и по самому листу, на котором послание напечатано. А так все чисто.

— Понятно, — ответил Днёв, который и ожидал примерно такой ответ. — Где сейчас Дробинский?

— На работе. Он сам чуть не просился, чтобы его тут у нас заперли. У меня на этот счет тяжелая беседа была с нашим главным. Я его убедил, что этого делать нельзя. Тут же такая возможность на живца половить. Короче, уговорил его, а он журналиста, чтобы тот продолжал функционировать в обычном режима, а уж нашими людьми будет обставлен так, что каждый шаг его будет отслежен и защищен.

Днёв проанализировал полученную информацию. Звучало все вполне благопристойно, но слишком уж просто.

— Думаете, что волки не догадываются, что он уже нам все рассказал и теперь закрыт со всех сторон?

— Я, Боря, ничего не знаю, — раздраженно ответил Збруев. — Вот ты и выясняй.

В этот момент в кабинет вошел помощник, который катил перед собой тележку, заставленную тарелками и кострюльками.

— Давай обедай, поезжай домой, приведи себя в порядок, и к делу. Я тебя оставлю. Совещание.

Збруев поднялся из-за своего стола и на ходу, проходя мимо Днёва, кинул ему на стол книгу, на обложке которой была изображена большая красная звезда, в центре которой располагался пистолет-пулемет НК МР5. Оружие Днёв узнал сразу — уж в чем в чем, а в нем он разбирался отлично.

— Почитай пока это.

Как только дверь за генералом затворилась, Днёв жадно набросился на еду. После баланды, которой его неделю пичкали в камере, еда из столовой казалась ему манной небесной. Осушив тарелку с борщом и съев чуть не пол буханки черного хлеба, он наконец почувствовал насыщение. Но есть все еще очень хотелось. На второе было пюре с котлетами. Приступив к нему, свободной рукой подполковник открыл книгу, оставленную генералом. Она была посвящена истории той самой «Фракции Красной Армии». Первая часть книги давала информацию сугубо биографического характера, рассказывала про основных участников группировки, их жизнь, семьи и так далее. Вторая — непосредственно рассказывала про практическую сторону деятельности организации.

Днёв пробегал глазами по строчкам. Взрыв в здании издательства Шпрингера, нападения на чиновников, ограбление магазинов, 1970 год…более 80 взрывов и поджогов казарм, универмагов, правительственных учреждений, казарм НАТО и Бундесвера…покушения на сотрудников и руководителей правительственных организаций, грабежи, экспроприации…

Итак, получалось, что в Москве начала действовать примерно такая преступная группа, но с прямо противоположными политическими установками. Если германские террористы третьей четверти прошлого века хотели свержения капиталистического строя, но этим новоявленным героям мечталось покончить с национал-коммунизмом, который вот уже пятнадцать лет спаивал и сплачивал страну, давая ей нормально развиваться в условиях вражеского капиталистического окружения.

Днёв закрыл книгу, и мысли его на какое-то время ушли от главного, переключившись на второстепенное, как он сам определял для себя приоритеты на тот момент. Хотя, после недолгих размышлений, подполковник понял, что это второстепенное в определенном смысле является как раз таки основным — Днёв думал о причинах, побудивших этих людей на противозаконные действия.

Да, Союз Национал-Коммунистических Республик, созданный почти пятнадцать лет назад по образу и подобию СССР не был идеальным государством. Да и по размерам значительно уступал ему: Прибалтика осталась независимой, войдя в НАТО; почти полностью отсекся накануне революции Кавказ — там теперь Эмират, с которым идет затяжная война; не вошли в новый Союз и часть центральноазиатских республик. И все же, СНКР был крупнейшим на земле государством, к которому со времени революции уважение лишь росло, а страх так и вовсе переходил все мыслимые границы. Западные лидеры не позволяли себе ни одного лишнего слова в адрес руководства СНКР и его политики. Все принималось, все проглатывалось.

Возможным это стало после глобального экономического кризиса двадцатого года, благодаря которому, собственно, и стала возможна Великая революция. Тот кризис превзошел по своим масштабам все предыдущие в сотни, в тысячи раз. Некогда казавшийся ужасным кризис тысяча девятьсот двадцать девятого года мерк по сравнению с тем, что произошло почти сто лет спустя. Объемы его были предопределены глобальностью той самой экономики, о которой десятки лет твердили ведущие экономисты планеты и о которой без конца говорили бывшие руководители России. Да, к двадцатому году Россия окончательно вошла в экономическое мировое пространство, подписала все обязательства, стала членом всех экономических организаций глобального характера. Но именно это ее и погубило.

Когда, не выдержав биржевых спекуляций, рухнули рынки и доллар в течение нескольких часов превратился в фантики, мир стоял на пороге невиданной ранее катастрофы. Паника, массовые самоубийства, грабежи, анархия — именно это можно было наблюдать в ряде некогда процветавших европейских государств, а так же в Северной Америке. Так продолжалось два года. По крайней мере, в России. Очередное временное правительство сменяло предыдущее. Мало кому известные люди твердили изо дня в день, что страна вот-вот выйдет из затянувшегося кризиса, даже быстрее, чем иные европейские державы, и так далее…

Но жизнь за окном говорила совсем о другом. Тотальное обнищание населения, голод, безработица, шатания в армии, окончательное озверение того, что раньше еще называлось милицией. И как результат октябрьские события две тысячи двадцать второго года: к власти пришла небольшая, практически маргинальная партия, которую все политические обозреватели в последнюю очередь годами упоминали в рейтингах и прочих аналитических выкладках. Пришла, повторив то, что чуть более ста лет назад сделали большевики. Во истину, история повторилась….

Были, конечно, и свои нюансы. Да, национал-коммунисты первым делом закрыли страну, разорвав все кабальные обязательства и выйдя из всех двусторонних и многосторонних соглашений по всем вопросам. Абсолютно по всем. Тем самым, они открыли белый лист. Но это было в плане внешней политики. Это было то, что на сто процентов сближало их с предшественниками. Но внутри страны расклад сложился несколько иной. Дело в том, что с первых дней волнений, когда вооруженные толпы выметали из правительственных зданий по руководством активистов из Национал-коммунистической партии задержавшихся там хозяев кабинетов, органы государственной безопасности уже сделали свой исторический выбор — они перешли на сторону восставших, предрешив, тем самым, исход Великой революции, последний громкий аккорд которой прозвучал десятого октября двадцать второго года. В тот день по телевидению с обращением к нации выступил Вождь. Он призвал всех, кто согласен начать жить с чистого листа, построить принципиально иное общество, выбросить из окна своей квартиры красное полотно — что угодно, хоть кофту красного цвета. Выбросить и зажать оконной рамой, чтобы снаружи было видно, что эта квартира, эта семья поддерживает новую власть.

И уже через пол часа страна от Калининграда до Владивостока покрылась красным цветом. Даже теперь, много лет спустя, Днёв не мог без дрожи в душе смотреть кадры хроники тех дней — почти из каждого окна каждого дома на каждой улице в каждом городе виднелась красная материя!

Но в некоторых окнах ее не было… С обитателями этих квартир разобрались довольно быстро. Кто-то все осознал и вернулся к нормальной жизни. Кто-то был расстрелян по приговорю революционного суда. Но, со всеми вопрос был решен.

Куда хуже обстояли дела с жильцами тех квартир, которые чуть ли не первыми вывесили красные флаги, но на деле были известны, скажем так, не с самой положительной стороны… Вот с ними-то и шла ожесточенная борьба в первые годы новой власти. Многие из них успели сбежать заграницу и уже оттуда начали вести свою подрывную работу, выливая реки грязи на Вождя и его действия. С некоторыми из них довольно быстро разобралась внешняя разведка, навсегда перекрыв им кислород в прямом смысле слова. Некоторые были выданы национал-коммунистическим властям западными руководителями после того, как находящиеся на дежурстве ракеты были несколько перенаправлены.

Именно в это трудное для страны время и пришел в органы Днёв. Пришел в ходе так называемого «Первого партийного призыва», когда молодому государству остро была нужна молодая кровь.

Подполковник задумчиво посмотрел в пустую тарелку и поймал себя на мысли, что слишком уж предался сентиментальным воспоминаниям. Сейчас для этого совершенно не было времени. Ему требовалось как можно быстрее попасть домой, вернуть себе подобающий офицеру МНБ внешний вид и приступать к расследованию.

— Собрались все?

Невысокий темноволосый человек, одетый в неприметный старенький джинсовый костюм осматривал присутствующих. Взгляд его скользил по лицам людей, сидевших на стульях прямо перед ним.

— Грома еще нет, — послышалось с последнего ряда.

— А где он? — строгим голосом спросил темноволосый.

— Отзвонился час назад, сказал, что немного задержится. Я так понял, что какие-то трудности на работе….

— Ладно. Начнем без него.

В прокуренной комнате с низким, угрожающе нависающим потолком было около пятнадцати человек. Почти все мужчины, хотя с левой стороны сидели две девушки. Но женский пол в них разобрать с первого взгляда было довольно сложно — на обеих одежда висела мешком, а волосы были подстрижены коротко. Разве что серьги в ушах, да голос выдавал в них женщин. Одна из них и заговорила первой, сразу после того, как человек в джинсовом костюме известил о начале собрания.

— Я хотела бы сказать. — Девушка поднялась со стула и выпрямила упрямую спину.

— Да, — позволил ей говорить председательствующий.

— Прежде чем мы начнем собрание, я хотела бы предложить почтить минутой молчания память Дина. — Она опустила глаза в ожидании решения.

— Согласен. Встанем, господа.

Все, гремя отодвигающимися стульями, поднялись и склонили головы. Ровно через минуту темноволосый сказал:

— Спасибо. Садитесь. А теперь я хотел бы открыть наше собрание. На повестке дня два вопроса. Первый, касательно последней операции по экспроприации. Второй, касающийся предстоящей завтра акции. По первому вопросу я предлагаю заслушать Бэллу. Пожалуйста, Бэлла.

Все та же девушка с короткой прической, которая высказала предложение по минуте молчания, встала со своего места и обойдя передние ряды, оказалась возле председательствующего. Тусклый свет лампы осветил ее лицо — красивое, но лишенное того изящества, которое делает облик женщины чарующим. Она откинула в сторону челку, которая налезала ей на глаза и начала доклад…

…В двенадцать ночи неприметный пикап с мазаными предварительно грязью государственными номерами, медленно отъехал от склада на юго-восточной окраине города. В машине сидело двое: Дин и Бэлла. Это были их не настоящие имена. Настоящие имена волков знали лишь единицы — руководители организации — а все остальные пользовались прозвищами. Этого было вполне достаточно. Дин и Бэлла, сидевшие в кабине пикапа, не знали как на самом деле зовут соседа.

— Сколько у нас еще в запасе? — нервно спросил Дин. Он всегда нервничал перед операцией, что создавало несколько нездоровую атмосферу. Но все великолепно знали, что этот мандраж у парня улетучивается как только начинается само действие.

— Почти час. — ответила Бэлла. — Так что не гони. Время есть.

Они выехали на шоссе и не спеша двинулись в сторону центра.

Операция разрабатывалась почти два месяца. Банк, который предстояло ограбить, принадлежал, само собой, государству, как и все банки в стране. Но у него было одно отличие: заместителем директора был отец одного из волков. Именно этот член организации сам предложил объект для изъятия денежных средств. Это в организации считалось в порядке вещей — случайных людей с улицы или детей работяг в ней не было — вернее были, но они использовались исключительно для проведения акций. Так было задумано для того, чтобы в случае ареста или смерти было невозможно определить, чей это труп. Дети крупных чиновников и руководителей были же слишком известными — поймай или убей одного и организации конец.

Средний возраст волков составлял восемнадцать лет. Кому-то было меньше, кому-то немного больше. Кроту — тому самому парню с темными волосами в джинсовом костюме — двадцать три. Для всех он был главным.

Молодым людям, сидевшим в пикапе, было по шестнадцать и девятнадцать лет соответственно. Бэлла была старшей. Оба были как раз из боевой организации волков — то есть исполнителями. Родители Дина трудились на одном из подмосковных заводов, а Бэлла была вообще детдомовской.

Парень, чей отец руководил банком, достал много важных документов. Он ухитрился распечатать план помещений и даже инструкцию по технике безопасности, которая, впрочем, оказалась бесполезной.

Но, главное, он точно знал (по разговорам отца дома), когда привозят и увозят деньги. Судьба отца парня не волновала — он хорошо понимал, что его могут арестовать и даже расстрелять. Это был закон организации: каждый должен был отречься от своих родителей, хотя чисто внешне и продолжать общаться с ними как ни в чем не бывало.

В этот день, ровно в час ночи к зданию банка должна была подъехать бронированная инкассаторская машина. Водитель как правило сидел в кабине, а двое вооруженных инкассаторов переносили мешки с деньгами. Банк охранялся милицией. План налетчиков заключался в использовании одного крайне важного нюанса: в тот вечер на посту в банке стоял старший лейтенант национал-коммунистической народной милиции Павел Лощук, который отличался полнотой, а, значит, слабой маневренностью и малой скоростью движений.

Подъехав к месту проведения акции, Дин припарковал пикап на той же стороне улицы, где находилось само здание банка, но так, чтобы его не фиксировали камеры наружного наблюдения. Часы показывали без десяти час.

Через пару минут после их приезда из входной двери вышел тот самый Лощук. Они видели его раньше, когда готовились к операции и заходили в само помещение банка, якобы для того, чтобы посмотреть справочную информацию или прикупить парочку лотерейных билетов.

Лощук достал своими короткими ручонками из кармана пачку сигарет и закурил. Его появление означало то, что с минуты на минуту к банку должна подъехать машина инкассаторов.

Так оно и произошло. Не успел Лощук сделать и трех затяжек, как из-за угла дома медленно выкатился бронированный автомобиль.

— Начали! — коротко скомандовала Бэлла и первой вышла из пикапа.

Они прогулочным шагом пошли в сторону затирающего подошвой окурок старшего лейтенанта. Лощук не обращал на них никакого внимание — его взгляд был устремлен на подъезжающих инкассаторов, один из которых, уже приветственно махал ему рукой.

Откуда-то сбоку появилась старушка, которая задержала свое внимание на Лощуке, но, к облегчению молодых людей, тут же довольно расторопно перешла не широкую проезжую часть и углубилась во дворы.

За пару шагов до того места, где происходящее начинают отслеживать камеры наружного наблюдения, Дин с Бэллой надели черные вязанные шапочки. В руках у них появились пистолеты.

Они шли прямо за инкассаторской машиной, но со стороны проезжей части, а не со стороны тротуара. Так что Лощук, при все желании, просто не мог их видеть. Как не мог их видеть в боковое зеркало заднего вида ни водитель, ни инкассатор, сидевший на переднем сидении.

Пока все шло по плану.

В тот миг, когда броневик остановился и правая передняя дверь открылась, Бэлла с Дином разделились, обойдя машину сзади с двух сторону. Выстрелы прозвучали одновременно: глушители сделали их абсолютно бесшумными. Лощук, получивший пулю в голову, и инкассатор, сидевший на переднем сидении, с пулей в сердце, всаженной ему Бэллой со спины, рухнули замертво.

Бэлла лихо подскочила к кабине, а Дин, наоборот, бросился назад, чтобы спрятаться за броневиком сзади. Расчет оправдался: водитель на автомате, инстинктивно попытался рвануть за Дином, но тут же получил пулю в затылок, выпущенную Бэллой и пролетевшей через кабину.

Дин, тем временем, обогнул броневик и теперь стоял напротив Бэллы. Между ними была боковая дверь машины, которая начала медленно отползать в сторону — второй инкассатор собирался выйти.

— Вы чего там примолкли? — послышалось из глубины салона. — Эй, Лощук! Как там твоя красавица жена? Не собирается тебя еще бросать? Как соберется, так ты сразу мне свисти! Уж я ее…

Что он сделает с красавицей женой Лощука, после того, как она бросит своего толстого мужа-милиционера, инкассатор договорить не успел: два мощных удара ногой, сделанных Дином, внесли его обратно в машину, а после парень точным выстрелом лишил бедолагу жизни.

Схватив в обе руки по несколько увесистых сумок с деньгами, Дин с Бэллой со всех ног бросились к пикапу. Забросив деньги в кузов и прикрыв их материей, они рванули с места и понеслись прочь от банка по заранее проложенному маршруту.

Молодые люди не знали, что первый инкассатор выжил, хотя по всем раскладам, должен был умереть. Как только пикап скрылся из вида, он с рудом подтянулся, схватившись правой рукой за сидение, и по рации сообщил об ограблении, приблизительно описав машину налетчиков, которую мельком сумел рассмотреть в самый последний момент.

Черную «Волгу», севшую им на хвост, они заметили уже на подъездах к Ленинскому проспекту.

— Вот суки! — процедила Бэлла сквозь зубы, напряженно всматриваясь в зеркало заднего вида. — Давай еще немного быстрее. Не бойся — за езду без прав уже не арестуют…

Она даже в такие моменты могла иронизировать. Но Дин был на взводе:

— Ты пошути еще, твою мать, идиотка! Они же возьмут нас! — Он почти плакал, как маленький мальчик. Бэлла поняла, что перегнула палку.

— Ладно, ладно… — бросила она. — Давай соберись. Все будет хорошо. Я тебе обещаю. Сейчас метров через двести будет съезд на Косыгина. Постарайся соскочить. Только в последний момент перестраивайся, чтобы эта сволота не успела сообразить.

Дин все сделал великолепно. Они вылетели на Косыгина, видя, как за ними происходит довольно крупная авария, блокирующая проезд «Волге».

— Отлично! Молодец! — Бэлла была перевозбуждена. — Теперь дай мне свой пистолет.

Она выкинула оба пистолета в открытое окно, а затем вытащила из под сиденья автомат, который потянула Дину.

— Сбрось скорость. Мы почти на месте, — командным тоном приказала она.

Дин подчинился. Они остановились в заранее запланированном месте и начали выбираться из пикапа. В этот момент раздались выстрелы. Дин коротко вскрикнул и, выронив автомат, упал на асфальт.

— Получай, сука!

Бэлла выхватила гранату, которая была припасена на крайний случай, и швырнула ее в сторону старой иномарки, со стороны которой прозвучали выстрелы. После этого, она что было сил побежала к набережной, где их должна была дожидаться лодка. Но теперь она была неуверенна в том, что лодка на месте — после взрыва гранаты Вик, который отвечал за лодку, мог испугаться и уплыть один.

Она влетела в перелесок и буквально наткнулась на кого-то.

— Это я! — крикнул человек и Бэлла поняла, что перед ней Вик.

— Какого черта ты тут? Где лодка? — крикнула она в ответ.

— Лодка на месте, — понизив тон, сообщил он. Но сейчас плыть нельзя. Они слишком близко — могут накрыть огнем с берега.

— И что ты предлагаешь?

Вместо ответа Вик схватил ее за руку и потащил в кусты.

— Раздевайся! — приказал он.

— Ты рехнулся? — Бэлла вытаращилась на него и застыла на месте.

— Делай, что я тебе говорю, — отрезал он и сам начал стягивать с себя одежду. Через пол минуты оба голые сидели на земле, прижавшись друг к другу. Бэлла стыдливо прикрывала рукой большую грудь. Она уже собиралась что-то сказать по этому поводу, как кусты, в которых он сидели, раздвинулись и над ними нависла чья-то фигура.

Дальше Бэлла плела какую-то чушь про любовь, про ТрудЛаг, про то, что ее парень студент и прочее….

Человек, не дослушав ее, побежал дальше. Они моментально вскочили, натянули одежду и двинулись к набережной.

— Похоже, — шепотом поделился своими соображениями Вик, — госбезовец пока один. Остальных ты, видимо, гранатой положила. Молодец!

Впереди, уже почти у самой гранитной ограды, там, где внизу была пришвартована лодка, стоял человек.

— Быстро теперь! — Вик первым выскочил из-за деревьев и обрушил тяжелый приклад пистолета на затылок мужчины. — Давай в лодку!

И все же, им удалось уйти. Дин, к сожалению, погиб.

Бэлла закончила рассказ и вопросительно посмотрела на Крота.

— Ты уверена, что Дин мертв, а не сидит сейчас на Лубянке и не рассказывает про нас? — подозрительно спросил он.

— Уверена, — подтвердила девушка. — Его просто прошило. Выжить он не мог.

— Это хорошо, — удовлетворился ответом темноволосый. — Это очень хорошо….

На небольшом столике, стоявшем возле стены, завибрировал мобильный телефон. Крот взял в его руки и внимательно посмотрел на светящийся экран, после чего сообщил то ли самому себе, то ли всем присутствующим:

— Гром пришел.

Собрание одобрительно загудело. Бэлла, которая все еще стояла перед остальными, попросила разрешение сесть.

— Да, да, — коротко ответил Крот и пошел к двери, в которую уже через пару секунд раздалось несколько глухих ударов. Снова зазвонил мобильный — Гром подтверждал, что стучится именно он.

Ему открыли. В комнату вошел высокий парень, достающий головой чуть ли не до самого потолка. Его роскошные светлые волосы были зачесаны назад, а лицо украшали темные очки явно не отечественного производства. Образ дополняли обтягивающие черные джинсы, которые снова вошли в моду на Западе в последние пару лет, и кожаная куртка без воротника. По всему было видно, что этот молодой человек может позволить себе несколько больше чем даже те, кто теперь сидел и взирал на него.

— Привет, — поприветствовал вошедшего Крот. Он подошел к Грому, оказавшись ему по плечо, и пожал руку. — Мы тут без тебя начали. Бэлла рассказала как все было с Дином.

— Да? — в вопросе прозвучало некоторое высокомерие. Гром бросил на Бэллу короткий взгляд и снова перевел глаза на Крота. — И как же все было?

— Им сели на хвост, — ответил вместо девушки темноволосый. — А потом чуть не прижали. Вик здорово сработал на набережной.

— Ясно, — бесцветным голосом отозвался Гром. — Дина жалко, хороший парень был. И я знаю почему он погиб. Из-за своей же собственной глупости, а вернее из-за глупости нашей дорогой Бэллы.

Девушка резко подняла голову и недоуменно посмотрела на Грома. В чем была ее вина?

— Вот именно, — продолжил тем временем молодой человек. — Рассказать вам, почему им сели на хвост? Хотите?

Народ хотел. Тем более, все знали, что Гром обладает информацией чуть ли не из первых рук.

— Один из инкассаторов остался жив. Тот, в которого со спины стреляла наша красавица. Он и сообщил ментам и органам.

На некоторое время в комнате повисла тишина. Некоторые смотрели на Бэллу, с явным осуждением и где-то даже призрением, а кто-то уперся взглядом в пол. Молчание прервал Крот.

— Это, действительно, была серьезная ошибка, — подытожил он. — Из-за этой ошибки мы потеряли Дина, а так же деньги, которые нам очень и очень нужны — оружие за просто так нам никто давать не собирается. А так же транспорт, деньги на съем жилья и так далее. Но теперь уже ничего не вернуть. Пусть этот случай каждому будет уроком.

Все согласились и облегченно выдохнули. Гром состроил недовольную физиономию и уселся рядом с Кротом. Дальше собрание вел он.

— Господа, как вы знаете, через три дня у нас запланирована акция под условным названием «Пресса». Подготовительные мероприятия уже проведены. И проведены весьма успешно. По моей информации товарищ Дробинский сейчас трясется как осенний листок и боится один выйти из своего кабинета, да простят меня дамы за подробности, в туалет. Так что здесь все прекрасно и никаких претензий ни к кому нет. Главное для нас сейчас — стойкость Тины. Она на «конвейере» — все мы знаем (слава богу по рассказам), что это такое. Но я уверен, что она ничего не расскажет.

— А вдруг? — усомнился кто-то из глубины комнаты. Из-за накуренности и густой пелены дыма, Гром не смог разглядеть, кто именно, а по голосу не узнал.

— А что вдруг? — пожал он плечами. — Даже если и расскажет, то что? Что ей давал указания некий Боб, который, на самом деле, был нашей милашкой Пэм? Пусть расскажет. Пусть даже фоторобот составляют. И ищут парня, когда все это время с Тиной общалась девушка в профессиональном гриме.

Присутствующие снова одобрительно загудели. Подобраться к ним было действительно невозможно. С Тиной, которая в течении полугода устраивалась на должность секретаря Дробинского, работали по всем правилам конспирации. Эту историю в комнате знали все…

Первой на Тину вышел Гром. Он, по рабочим делам, около полугода назад прибыл в редакцию «Национал-коммунистических вестей» и столкнулся в коридоре с симпатичной девушкой, которая в весьма понуром состоянии брела по коридору в сторону выхода. Шла она явно со стороны кабинета Леонтия Карловича, а именно к нему-то Гром и направлялся.

Выглядел в тот день Гром великолепно, как, впрочем, и в любой другой день своей «настоящей» жизни. Элегантный черный костюм с укороченным галстуком, до блеска начищенные ботинки, идеальная прическа. Должность обязывала Грома быть всегда на высоте — он, благодаря своему отцу, занимал пост советника руководителя Аппарата Правительства. И это в двадцать с небольшим…

Дробинский в тот день ему понадобился для беседы по поводу одной важной статьи, в которой должны были быть освещены успехи Народного правительства. Гром вез с собой кое-какие цифры и прочие уточняющие материалы.

Внимательно оглядев девушку и проводив ее взглядом, Гром прошел мимо и вскоре уже сидел, беседуя о делах, в кабинете заместителя главного редактора. Разговор получился коротким, а под конец его Гром слегка язвительно поинтересовался у Дробинского, что за девушка недавно вышла из его кабинета.

— Да, очередная претендентка на должность секретаря… — отмахнулся хозяин кабинета. — Но эта не подошла. Стоило ее за задницу схватить, как она чуть в обморок не рухнула.

Он рассмеялся, и Гром тут же поддержал его, хотя в душе ему было совсем не смешно — от слов Дробинского он еще больше возненавидел всю эту кабинетную шваль, которая думает только о том, как бы прикрыть свою задницы, не забывая при этом трахать задницу какой-нибудь симпатичной пташки. Но Гром вынужден был смеяться…. И, смеясь, он принял решение.

— А я бы все же к ней присмотрелся, — в шутку посоветовал он Дробинскому, прекрасно понимая, что его слова тут же станут руководством к действию для этого подобострастного лакея. — Девушка, вроде, ничего….

Он поднялся со своего кресла, собрал бумаги, положил их в портфель и, попрощавшись, покинул кабинет газетного босса.

Теперь ему срочно надо было найти девушку. Выйдя из кабинета, он приказал какому-то забитому типу в сером костюмчике, который, видимо, временно выполнял функции секретаря, дать ему полный список претендентов на эту должность. Тот лихорадочно защелкал клавишами и через минуту протянул Грому листок с пятью фамилиями, возле которых, к тому же, стояли еще и даты собеседования.

Все девушки были из более чем достойных семей. Последняя, Марина, которая совсем недавно прошла мимо него, была дочерью руководителя одного закрытого КБ. Гром возликовал. Из своих источников он знал, что со дня на день этого товарища должны снять с должности, а потом и посадить на приличный срок. Знал он, что делается это безо всякой причины, так как отец Марины был человеком кристальной честности. Просто так было надо. Но в последний момент что-то изменилось, и его решили таки не трогать, выбрав другую жертву. А бумаги, те, где были зафиксированы определенные решения по отцу Марины, у Грома в распоряжении были. Их-то он и решил пустить в дело.

Связным было поручено стать Пэм. Когда ее загримировали в первый раз, то никто ее не узнал — пред ними стоял неизвестный мужик с бородой, одетый в недорогой костюм и более чем дешевые туфли.

Пэм сделал все блестяще. Ей удалось завербовать Марину практически с первого раза. Стоило ей показать девушке бумаги, которые свидетельствовали о возможной расправе над ее отцом, как уже через неделю она дала согласие на участие в операции «Пресса». При этом Марине, по сути, было все равно кого наказывать — она просто хотела нанести ответный удар.

После слов Грома, секретаршей ее, конечно же взяли. К тому же, с отцом ее все решилось благополучно. Потом, анализируя ситуацию, Гром понял, что Дробинский знал о возможном аресте ее отца, но не знал, что решение отменено. Слова же Грома он воспринял именно как сигнал об отмене этого страшного решения.

Марина получила подпольную кличку Тина и приступила к своим непосредственным обязанностям в редакции. Пэм полностью проинструктировала ее, сообщив о всех возможных опасностях, вплоть до попадения в тюрьму МНБ. Марине было все равно. Она как-то очень легко приняла формулу, обязательную для волков: судьба родителей не важна. По словам Пэм, Марина прекрасно понимала, что в случае ее ареста, и отца тут же снимут с ответственной должности, но это ее теперь нисколько не волновало. Во-первых, одно дело снимут, а другое — хотели убить. А во-вторых, все это для его же блага. Так она рассуждала.

Пэм со смехом рассказывала на одном из последних собраний, что Марина была крайне удивлена, когда узнала, что все, что ей надо сделать — подсунуть в пачку с почтой небольшой зеленый конвертик. Это ее даже расстроило — она явно готовилась чуть ли не к подвигу…

— Ничего, — мрачно тогда заметил Гром. — Подвиг предстоит ей впереди.

Он имел ввиду арест и дальнейшие допросы с пытками….

Итак, несмотря на очередные жертвы, подготовительный этап акции под условным названием «Пресса» был осуществлен волками действительно превосходно — к ним не вело ни одной ниточки. Волки полностью контролировали ситуацию.

— А сейчас я попрошу остаться здесь только ответственных за проведение акции, — потребовал Гром. — Остальные свободны.

Большая часть, присутствовавших на собрании встала и вышла из комнаты. Осталось лишь несколько человек: Пэм, Крот и сам Гром.

Они дождались, пока последний участник собрания покинет помещение, и приступили к обсуждению.

Дома Днёв пробыл совсем недолго. Заскочил в душ, переоделся, осмотрел квартирку. Еще только войдя в свою маленькую прихожую, подполковник понял, что у него были «гости». Он, в обще-то, в этом и не сомневался, но где-то в глубине души все же надеялся, что обойдется без обыска — уж если его квартиру обыскивать, то куда вообще все катится?

И все же обыск проведен был. Чисто внешне единственная в квартире комната выглядела точно так же, как и в то последнее утро, когда Днёв собирался на работу, еще не подозревая, что вскоре его ожидает арест. На стульях висели пиджаки и брюки, которые ему было вечно лень развешивать по вешалкам и убирать в шкаф. Несколько книг на столе. Кресло, диван, стандартная стенка, но улучшенной комплектации, купленная в спецмагазине, где могли отовариваться только сотрудники МНБ.

Но приглядевшись, подполковник заметил, что не все ящики стола задвинуты полностью. А он хорошо помнил, что в последние дни до них даже не дотрагивался.

Последние иллюзии исчезли тогда, когда он открыл створки шкафа, чтобы достать себе чистое белье — вот где все было совсем не так, как до его ареста. Вещи, вроде бы, были сложены, но не в том порядке, как их привык складывать он.

Все это, а так же еще некоторые мелочи, вроде стоявшего не на своем месте на кухне чайника (видимо, во время обыска кому-то захотелось пить) или повернутая в другую сторону рамка с фотографией Али говорило о том, что в доме его прилично пошуровали.

Найти они ничего не могли — это Днёв прекрасно понимал. Ничего противозаконного он в жизни дома (да и где-либо еще) не хранил. Но вот подбросить могли все, что угодно. Но, кажется, обошлось….

Решив, что как только окажется свободная минутка, он приведет все в былой порядок, Днёв все же поставил в привычном для себя ракурсе фотографию, где Аля с букетом цветов жизнерадостно улыбалась, глядя прямо в объектив, и покинул свое жилище.

У подъезда он с удивлением обнаружил, что служебная машина, которая доставила его домой, уехала, не дождавшись. Это свидетельствовало о том, что ему дают понять одно — забудь, подполковник, что было прежде; теперь ты под подозрением, а былые привилегии больше не для тебя.

Часы показывали полдень. Обогнув дом и выйдя на улицу, Днёв оценил интенсивность дорожного движения и пришел к выводу, что правильнее всего сейчас для него будет добираться до работы общественным транспортом. Да, других вариантов у него, по сути, и не было.

На самом деле, машин было не так уж и много — сразу после революции была проведена всеобщая инспекция транспортных средств, в результате которой многие граждане лишились права управлять автомобилем, причем пожизненно. Днёв хорошо помнил те времена, так как у его отца тогда была машина. Семья Днёвых, как и все остальные семьи в СНКР получили повестку, согласно которой в недельный срок они обязаны были представить в районное отделение народной милиции сведения о своих доходах, а так же имеющихся в их распоряжении транспортных средствах.

Примерно в те же дни по телевидению озвучили новый приказ временного верховного командования, из которого следовало, что сокрытие данных о доходах влечет за собой смертную казнь.

Моментально у отделений милиции скопились гигантские очереди — люди готовы были идти по головам друг друга, лишь бы доказать свою чистоту перед законом. Но, как выяснилось, для многих это рвение оказалось роковым…

Потом уже, вечером, измотанный Днёв-старший рассказывал, как проходил учет доходов. Прорвавшись в кабинет, куда следовало предъявлять документы, он увидел перед собой небольшой столик, за которым сидел человек в милицейской форме. По обе стороны от него стояло еще два сотрудника милиции — крепкий и рослых.

Вдоль боковых стен располагались что-то вроде длинных ящиков, в которых лежали кучи документов. За спиной у милиционеров располагалась дверь.

Как рассказывал отец, он сразу смекнул, что в одну сторону стражи порядка откладывали документы тех, у кого никаких проблем не возникло, а в другую…

Ему начали задавать вопросы. Где работаете? Из скольких человек состоит семья? Где трудится жена? Чем занимается сын? И так далее. Всего вопросов было около десяти. После каждого ответа, сидевший за столом милиционер ставил в анкету галочку. Когда же все было закончено, он попросил отца подойти и расписаться. Тот послушно сделал все, что от него требовалось, но от страха, а, может, и просто из-за несобранности и суетливости ситуации, даже не посмотрел, под чем подписывается. Как, видимо, и многие другие…

Отец отдал имеющиеся у него при себе документы на себя и членов семьи подошедшему к нему здоровяку с милицейской форме, и тот аккуратно упаковал их в файл, после чего опустил в ящик, стоявший по левую сторону от стола. Отца поблагодарили и попросили удалиться, не дав никаких объяснений.

А ясно все стало позже, когда при мерно через месяц после сдачи документов пришли новые повестки. На это раз всем предлагалось вновь в недельный срок явиться в то же самое отделение милиции для получения документов нового образца. Идти надо было семьями.

Телевидение не сообщало о жертвах, которые безусловно были в тот день (будущий подполковник видел эти смерти своими собственными глазами, когда прямо перед ним от удушья в толпе умирали люди, или падали и уже больше не вставали, погибая под подошвами сограждан). Десятки тысяч людей пытались прорваться в отделение. Выходили же они обратно не через главный вход, а с другой стороны здания. Поэтому тем, кто еще только собирался войти было и не вдомёк, что происходит внутри.

А внутри шла самая настоящая фильтрация. По итогам проверки представленных месяц назад данных все население делили на три группы. Сделано все было грамотно. Безо всякой истерики в СМИ, без ненужных слухов и прочего. Весь месяц страна жила абсолютно спокойно. Наоборот, людей настойчиво убеждали, что для всех найдется место под солнцем в пределах Родины. И люди были воодушевлены. Тем более, что буквально за пару месяцев на их глазах словно птица Феникс из пепла возникло ушедшее когда-то, как казалось многим в небытие, государство, пусть и под другим названием. Революции сметающей волной цунами прокатились по бывшим республикам СССР. И результатом каждой из них становилось принятие закона о присоединении к вновь созданному Союзу Национал-Коммунистических Республик.

По итогам фильтрации, проводимой внутри отделений милиции по всей стране, людей четко делили на три группы: граждан СНКР, временно не граждан СНКР и врагов СНКР. Исходя из того, в какую группу попадала та или иная семья, для них и заканчивался поход в милицию.

Дело в том, что еще на подходах к отделению молодой тогда Борис Днёв заметил довольно приличное скопление милицейских крытых грузовиков, на которых при прежней власти бойцов ОМОН привозили на митинги, чтобы они следили за соблюдением общественного порядка. Как стало ясно чуть позже на сей раз грузовики стояли несколько для других целей — в них грузили целые семьи врагов СНКР и куда-то вывозили.

При этом, к какой группе относится та или иная семья становилось известно только в кабинете, где выдавались документы.

Семье Днёвых повезло — они получили новые паспорта и были признаны благонадежными. Да и какие претензии к ним могли быть? Разве что, кроме одной. Автомобиля.

— Вы указали, — не поднимая глаз от анкеты отца устало произнес милиционер, — что владеете автомобилем «Жигули». Верно?

— Совершенно верно, — подтвердил отец.

— При каких обстоятельствах он был куплен?

— При самых обычных, — растерялся глава семьи. — Подкопили деньжат, да купили. Лет восемь уже назад.

Милиционер поднял глаза и внимательно осмотрел всю семью, а потом дружелюбно улыбнулся и протянул три новеньких паспорта.

— Я вас поздравляю, товарищи Днёвы! Вы свободны.

Лишь попав на службу в органы государственной безопасности, Борис Днёв узнал, что вопрос того милиционера был, в обще-то незаконным, так как на все автомобили был установлен определенный ценовой ценз, исходя из которого их владельцев и распределяли в различные группы. При этом, само собой, это не означало, что некто, обладавший более дорогой машиной, автоматически попадал под статью врага СНКР. Разбирались весьма тщательно. Вопросы вызывали именно те семьи, которые указывали чуть ли не нищенские доходы, но при этом имели роскошное авто.

Чуть позже Днёв узнал и о многочисленных случаях попыток подкупа милиционеров прямо в кабинетах, где выдавали документы. Люди надеялись, что, в принципе, ничего не изменилось. Подумаешь, сменили вывески! Но как они жестоко ошибались! Тех, кто предлагал взятку за получение нового документа расстреливали без суда и следствия.

Сколько справедливо наказанных, а также несчастных и случайно поддавшихся искушению мужчин и женщин было уничтожено стало ясно буквально через неделю. Огромное количество квартир оказалось свободными. Да что там — кое-где пустовали целые дома, которые раньше в народе именовались «элитными». «Элита» из них либо была уже на том свете, либо направлялась в бесконечных составах в восточном, северном и южном направлениях от Москвы в строящиеся в спешном порядке Трудовые Лагеря, которые с первых дней своего появления находились в подчинении у МНБ.

Соответственно, резко уменьшилось и число машин. На дорогах стало свободно, а о прежних пробках остались лишь призрачные воспоминания. Все конфискованные автомобили переходили в собственность государства. А потом большая часть из них была безвозмездно передана в братские республики для улучшения там ситуации со средствами передвижения, а оставшаяся — перераспределена между гражданами СНКР, остро нуждавшимися в личном транспортном средстве. В основном этими гражданами оказались сотрудники МНБ, но, впрочем, было среди них и довольно много обычных людей.

И вот теперь, стоя у проезжей части и вспоминая обо всех этих событиях, Днёв все же остановил свой выбор на автобусе и метро. Как это не странно, но личного автомобиля у него не было, хотя возможность приобрести, разумеется, имелась. Но подполковник сознательно отказывался от этого шага, как, впрочем, и многие другие офицеры МНБ, считавшие, что они не должны выделяться из основной массы населения и пользоваться, по возможности, общественным транспортом.

До последнего времени у Днёва, правда, была служебная «Волга», но теперь, как показала жизнь, он ее лишился. Как и личного водителя, роль которого выполнял Лычкарев…

При воспоминании о Лычкареве у подполковника чуть кольнуло под левой лопаткой, но он моментально подавил это ощущение, заставив себя думать о текущих делах.

Днёв пошел в сторону автобусной остановки. По пути он обдумывал мысль о том, чтобы поймать такси, но с этим можно было провозиться очень долго — такси лучше было бы заказывать по телефону и заранее. А частников, разумеется, на дорогах не было как класса, так как любое предпринимательство в СНКР находилось под запретом, кроме случаев, определенных законодательством. Частный извоз под эти исключения не попадал. Это не значило, что люди не «бомбили», как любили выражаться еще дореволюционным языком некоторые. «Бомбили», но под страхом попадания в тюрьму или, что было куда страшнее, в Трудовой Лагерь.

На остановке скопилось приличное количество народа — видимо, автобуса не было уже давно.

— Что же они по расписанию-то не ходят? — возмущалась женщина с двумя авоськами из мешковины, набитыми, судя по всему, консервами. — Ведь есть же расписание!

— И не говорите! — поддержала ее вторая, одетая победнее, да и без туго набитых сумок в руках. Она покосилась на авоськи и робко спросила: — Тушеночки взяли?

— Да, — чуть надменно ответила первая, подозрительно

осматривая спросившую. — А вам что?

— Нет, нет, — боязливо отступила та. — Я просто спросила….

Днёву по-человечески стало жалко женщину без авосек. Никаких сентиментов в данном случае он не испытывал — то была жалость иного плана. Он прекрасно видел, что эта женщина принадлежит, скорее всего, к бывшим временным не гражданами, за которыми пожизненно ущемлялся целый ряд прав. Это было, с точки зрения высшего правосудия, вполне справедливо, так как до Великой революции, вероятно, дама без авосек имела куда больше чем та, что теперь ее подозрительно оглядывала. Но справедливость — она для всех. Так рассуждал Днёв. Тем более, что чуть менее года назад был издан закон о постепенном восстановлении в правах бывших временных не граждан, осознавших свои ошибки и прошедших перевоспитание в Трудовых Лагерях.

Днёв решил вмешаться.

— Простите, — ровным голосом обратился он к даме с тушеночкой, — предъявите, пожалуйста ваши документы.

С этими словами он извлек из кармана черную корочку и продемонстрировал ее присутствующим. Женщина изменилась в лице. Самоуверенность как рукой сняло и теперь она, побледневшая, что-то бормоча, нервно шевеля губами, копалась в своей дамской сумочке. Наконец, в ее руках появился паспорт, который она тут же протянула Днёву.

Подполковник внимательно изучил его страницы. Внешне документ был в полном порядке. Но один вопрос оставался открытым: что женщина делала в рабочее время на улице, да еще с двумя сумками дефицитного товара.

— Откуда это? — Днёв ткнул пальцем на сумки.

— Так это…. - замямлила женщина. — это я по талонам взяла, по талонам….

— Ясно, что не украли, — без тени иронии ответил её Днёв. — Вы прекрасно понимаете, что я имею ввиду.

И женщина начала оправдываться, заливаясь слезами. Она умоляла не арестовывать ее (да Днёв и не собирался сдавать ее в народную милицию), говорила, что ни в чем не виновата. Что отпросилась у своего начальника («которого и надо сажать»), чтобы успеть отоварить талоны, срок действия которых вот-вот должен был истечь.

В этот момент подъехал автобус. Зеваки резко отхлынули от эпицентра событий и приступили к штурму. Днёв продолжал пристально смотреть на женщину. И лишь в самый последний момент он отвел от нее свой взгляд и успел таки влезть в переполненный автобус. Она же осталась стоять на остановке. Одна. Возле нее на асфальте стояли две сумки с тушенкой, а в глазах читался такой ужас, что подполковнику, оказавшемуся прижатому к прозрачной двери, стало не по себе. Он понимал, что в ближайшие пару месяцев эта женщина будет каждый день ждать, что за ней придут. Или за ее мужем. Но никакой жалости к ней у Днёва не было — он ненавидел эту надменность и считал, что подверг гражданку минимальному наказанию.

Вспомнив, что надо «оплатить проезд» (как говорили раньше, но что до сих пор можно было услышать в общественном транспорте), Днёв достал из внутреннего кармана пиджака «Карточку довольствия гражданина» и с трудом повернулся, чтобы передать ее дальше по рукам в сторону кондуктора.

Вообще-то, последние модели общественных автобусов в СНКР уже были оснащены новейшими системами, где специальные считывающие электронные устройства располагались в самых разных концах салона и пассажир мог спокойно приложить свою карточку к одному из них, чтобы тот считал информацию о нем и снял одну поездку и общего числа положенных данному человеку в месяц. Но автобус, в который залез Днёв, оказался еще старой модификации — в нем работал кондуктор, которому все передавали свои карточки, а он сам обрабатывал их, считывая информацию, одним единственным на весь салон прибором, бывшем у него в руках.

— Вы не передадите? — попросил подполковник и, обернувшись, увидел перед собой ту самую вторую женщину с остановки.

— Конечно, — робко улыбнулась она ему в ответ и взяла карточку.

Она сразу чем-то напомнила ему Алю. Те же большие серые глаза, светло-русые волосы чуть ниже плеч, аккуратный носик, похожий на маленький птичий клювик. Разве что ростом его новая знакомая была немного ниже бывшей жены, но это Днёв оценил, скорее, как достоинство, нежели недостаток.

Они вышли на одной остановке. Днёв заговорил сам. Вообще-то, подполковник никогда в жизни до этого не знакомился с женщинами в общественных местах, но в этой ситуации просто не смог с собой ничего поделать — она слишком сильно ему понравилась, чтобы вот так дать ей уйти, оставив после себя лишь воспоминание.

— Извините, — напористо начал он, — я хотел спросить….

Сказал и осекся.

— Да? — Она удивленно распахнула глаза и посмотрела на него с такой детской непосредственностью, что у него перехватило дыхание.

— Да, собственно…. — Вся уверенность первого порыва моментально улетучилась. Днёв проводил взглядом отъезжающий автобус, пытаясь выстроить про себя хотя бы одну соответственную моменту фразу. Но в голове на этот счет было совершенно пусто.

— Я хотела бы сказать вам спасибо…

О, как он был ей благодарен в этот момент!

— Да не за что, — окончательно смутился Днёв, но зная, по крайней, мере, в какое русло направлять разговор дальше. — Во-первых, я выполнил свой служебный долг. Эта гражданка находилась в рабочее время в общественном месте…

— Ну, может, она в отпуске? — лукаво улыбнулась женщина.

— Как выяснилось…

Она не дала ему закончить:

— Ну, что выяснилось, я знаю. А вот чего не знаю, так это что во-вторых.

— В смысле? — не понял её Днёв.

— В том смысле, что, во-первых, вы выполняли свой служебный долг, а во-вторых тогда что?

Говорила она смело. Днёва этот факт весьма удивил, так как, как правило, люди, видя перед носом черную корочку обложки удостоверения сотрудника Министерства национальной безопасности, терялись и начинали нервничать. Это было уже своеобразным условным рефлексом — по-другому реагировать на офицеров МНБ было непринято.

— А во-вторых, — ответил Днёв, — вы меня должны извинить, но я спешу.

Днёву было противно, что он дал слабину и ушел от самим же начатого разговора. Сам себе эту слабость он объяснял в ту минуту вовсе даже не страхом перед понравившейся женщиной, а профессионализмом — дама вела себя слишком агрессивно, если можно было так выразиться. Но, даже заставляя себя думать в этом направлении, подполковник понимал, что это всего лишь детская отговорка. Он банально струсил. Но не она.

— Но вы же хотели что-то спросить… — немного разочарованно она опустила глаза, продемонстрировав ему всю длинную своих красивых ресниц.

Да, спросить он, и правда, хотел. И спросил, но совсем не то, что намеревался:

— Я хотел узнать, а что собственно вы делали на той остановке и делаете сейчас здесь?

Выпалив это, Днёв решил, что теперь-то идея со знакомством точно провалена окончательно.

— Ах это… — она устало вздохнула. — А вот я-то как раз, в отличие от той гражданки, нахожусь в законном отпуске. Отпускное удостоверение вам показать?

Женщина полезла в сумочку, но Днёв ее остановил:

— Не надо, я вам вполне верю на слово.

— Нет уж, — заупрямилась она. — Раз органы государственной безопасности заинтересовались моей скромной персоной, то пусть знают обо мне все.

— Да не говорите глупости! — Формулировка Днёву действительно не понравилась. — Я просто…

— Да-да, вы просто выполняете свои служебные обязанности, — закончила она по-своему. — Это я уже поняла. И раз из всего автобуса вас заинтересовала только я, то вот, ознакомьтесь.

Она протянула ему отпускное удостоверение — документ, который имелся у каждого гражданина СНКР, и в котором делалась отместка об очередном (или внеочередном) отпуске работника. Днёв взял в руки небольшую серую книжечку и открыл ее.

— Снова глупости говорите, — пробурчал он, изучая удостоверение. — Вы же сами видели, что на остановке и в автобусе были одни старики и дети. К ним, как вы понимаете, вопросов подобного характера быть не может.

Он запомнил ее фамилию, имя, отчество, год и день рождения: Мишина Лада Юрьевна, дата и год рождения: 30.05.2007.

Повертев еще немного для проформы удостоверение в руках, он вернул его владелице. Снова повисла неловкая пауза, но тут Днёв окончательно и бесповоротно решил взять инициативу в свои руки.

— Вы меня действительно извините, Лада Юрьевна, но мне нужно идти, — сказал он, глядя ей в глаза. — Всего вам доброго.

— До свидания, — снова улыбнулась она, убирая документ в сумочку.

Попрощалась, развернулась и быстро пошла прочь от станции метро, ранее известной как «Кунцевская», а теперь называвшейся «Ближняя дача». Подполковник несколько секунд растерянно смотрел ей вслед, а потом, словно очнувшись ото сна, резко отвернулся и устремился в подземку.

В поезде он попытался сосредоточиться, но новая знакомая все никак не шла у него из головы. Найти ее, при желании, не составляло большого труда — ее паспортные данные ему были известны. Но стоило ли…

Заходя в здание Министерства, Днёв встретил нескольких сослуживцев из других отделов. Двое их них прошли мимо него не поздоровавшись, будто не узнав. Ничего необычного в этом не было. Днёв и сам раза три на его памяти поступал точно так же. Но тогда это было с другими, и ему казалось, что он абсолютно прав — офицеры попали под подозрение и должны доказать свою невиновность, преданность партии. А теперь он сам попал в точно такую же ситуации. И это игнорирование со стороны коллег было подполковнику крайне не приятно. Оно поселяло в душу страх и неуверенность.

Зайдя в свой кабинет, Днёв сразу же связался с секретариатом Збруева и попросил соединить его с генералом. Збруев оказался на каком-то совещании, но помощник заверил, что как только Павел Семенович вернется, ему тут же будет доложено о звонке. Днёв поблагодарил и повесил трубку.

Включив компьютер, он начал дожидаться, пока загрузиться система. Но приготовившись уже ввести пароль, он обнаружил, что это больше не требуется — отечественная операционная система с длинным названием «РЕФАЛ/Суперкомпиляция» загрузилась и так. Это значило, что в рабочем компьютере тоже основательно порылись. Ну, и этого следовало ожидать.

Открыв новый документ в программе «Письмо», подполковник сделал несколько отступов пробелом от края страницы и большими буквами набрал слово «ВОЛКИ». Напечатал и задумался. Ему предстояло продумать детальный план дальнейших действий. Действий, от которого зависела его жизнь, а также жизнь еще многих и многих людей, которые так или иначе будут ему помогать в работе. В том числе и генерала Збруева.

Итак, на повестке дня стояло возможное покушение на Дробинского. Именно его фамилия отпечаталась на электронной странице под номером один. Прежде всего, необходимо было встретиться с журналистом и еще раз подробно выяснить все нюансы произошедшего. Конечно, в распоряжении Днёва был подробный отчет о беседе Дробинского со Збруевым. Но, все же, любая личная беседа в данном случае была предпочтительнее.

Днёв знал, что уже через час после разговора журналиста с генералом были предприняты все меры по организации его охраны. Несколько офицеров днем и ночью опекали его дома и на работе. Для этого два сотрудника МНБ были в спешном порядке оформлены в штат «Национал-коммунистических вестей», а еще два человека вселились в соседнюю квартиру, расположенную на той же лестничной клетке, где располагались апартаменты самого Дробинского под видом родственников соседей. Плюс к этому в доме напротив было установлено круглосуточное наблюдение за домом журналиста, а так же прилегающими к нему окрестностями. Офицеры дежурили и возле здания редакции. Одним словом, Дробинский был прикрыт со всех сторон. Но, как показывала практика, этого было мало. И Днёв это прекрасно понимал. Успев в метро полистать книгу, которую ему дал Збруев, подполковник нашел в ней немало описаний покушений террористов чуть ли не на первых лиц государства. А уж какая у них защита!…

Да и без всяких книг Днёв знал не мало случаев, когда даже суперохрана не могла обеспечить полной безопасности объекта. А из этого следовало, что к данным мерам надо было срочно присовокуплять что-то еще, что-то, что могло гарантировать не только результат в виде сохранности жизни Дробинского, но и могло бы дать хотя бы небольшую зацепку для дальнейшего раскручивания клубка.

Зазвонил телефон. Днёва вызывал к себе Збруев.

Быстро преодолев несколько этажей, подполковник чуть ли не бегом ворвался в приемную и попросил доложить о его приходе. Помощник добродушно улыбнулся в ответ и тут же скрылся за массивной дверью кабинета. Через несколько секунд он вернулся обратно и сообщил, что Днёв может войти.

Когда подполковник прикрыл за собой дверь и повернулся, чтобы поприветствовать Збруева, он на какое-то время потерял дар речи. Не веря своим глазам, он смотрел на сидевшую за длинным столом для совещаний ту самую Мишину Ладу Юрьевну, с которой расстался чуть меньше часа назад около метро.

— Входи-входи, герой — любовник, — то ли со смехом, то ли серьезно обратился к нему генерал. — Присаживайся.

На ватных ногах, не сводя глаз с женщины, Днёв подошел к столу и сел напротив нее. Сейчас она не улыбалась и смотрела на него сосредоточенно и серьезно.

— Добрый день, — зачем-то поздоровался с ней Днёв.

— Виделись, — без тени иронии ответила она.

В разговор вступил Збруев:

— Позволь тебе представить майора специального подразделения «Штурм» Мишину Ладу Юрьевну. С этой минуты вы работаете вместе. А так как уже познакомились, то обойдемся без чайных церемоний.

Генерал тяжело опустился в кресло и раскрыл стоявший перед ним ноутбук иностранного производства. Что-то поизучав на экране лэптопа, он поднял глаза и сказал, обращаясь к Днёву:

— Пока ты отдыхал в нашей «гостинице», мы с Ладой Юрьевной кое-что прикинули и наработали. — Збруев внезапно остановился и не сводя насмешливых глаз с подполковника спросил: — Ты чего на меня так смотришь, словно я тебе сейчас сказки начну рассказывать?

Днёв в этот момент действительно сидел сам не свой. Вместо того, чтобы приготовиться слушать начальника, он все никак не мог перестать думать о том, что же это было сначала на остановке, а потом уже около метро.

— Товарищ генерал, — как можно более ровным голосом обратился он к Збруеву. — Разрешите спросить?

— Разрешаю. Спрашивай, — великодушно отозвался Збруев.

— Я бы хотел узнать, зачем был устроен весь этот маскарад.

Збруев перевел глаза на Мишину и сказала:

— Лада Юрьевна, объясните Борису Владимировичу, зачем вы все это сделали.

Мишина кивнула в ответ и, поправив волосы, которые теперь были собраны у нее затылке в плотный пучок, холодно сообщила Днёву, что прежде чем начать работать с кем-либо, она предпочитает посмотреть на человека, «скажем так, в неформальной обстановке».

— Это наш метод работы. — Под словом «наш» она явно подразумевала свое элитное подразделение, которое в системе МНБ было настолько засекречено, что порой сами сотрудники этого ведомства начинали сомневаться в реальности его существования. — Вы показали себя не с лучшей стороны, товарищ Днёв.

Последнее предложение она произнесла жестко, не двусмысленно давая понять, что не шутит.

— Я же не знал… — хотел было оправдаться Днёв, но тут же понял всю глупость этой затеи.

— Теперь, когда все успокоились, можно начинать. — Крот сидел за столом председательствующего и высокомерно осматривал волков. — Итак, первое. Несмотря на то, что из-за Грома операция оказалась под угрозой срыва, она все-таки была осуществлена. Объект уничтожен. Вместе с ним подверглась уничтожению и его семья. Второе: с сегодняшнего дня расклад внутри организации меняется, если можно так выразиться. Это вынужденная мера, но последние события, а если быть точнее, то слабость некоторых членов организации, готовых в любой момент пойти на попятную, убедили меня, что другого выхода просто нет.

Волки напряженно слушали своего председателя. Большинство курило.

— Я поясню, что я имею ввиду, — продолжал тем временем Крот. — На мой взгляд, пора переходить к более решительным метод борьбы. Все эти игры в партизан, конечно, имеют свой эффект, но, говоря откровенно, эффект этот весьма незначительный. Так мы можем, конечно, еще некоторое время подержать власть в напряжении, но толку от этого не будет никакого…

— Как это никакого? — возмутился кто-то из присутствующих. — Акции имеют огромный резонанс!

— Только в ваших фантазиях, к сожалению, — довольно жестко ответил ему Крот. — И эти фантазии мне надоели. И не только мне, господа.

В комнате возникло оживление. Молодые люди начали перешептываться и кидать боязливые взгляды то на Крота, то на Грома. Впрочем, и сам Гром выглядел весьма растерянным в этот момент. До этого он стоял, упершись плечом о стену, скрестив руки на груди, и снисходительно слушал речь товарища по оружию, но услышав о том, что «фантазии» надоели не только Кроту, выпрямился и уставился почему-то в потолок, словно ища там ответа или поддержки.

Крот, заметив реакцию членов организации, хищно ухмыльнулся и еще немного выдержал паузу, позволяя себе насладиться моментом.

— Я вижу, что все меня поняли правильно, — наконец сказал он.

— Не совсем, — неожиданно громко и с вызовом произнес Гром. — Твои слова ничего не значат. И ты сам это знаешь. Подобные высказывания требуют доказательств. Лично со мной никто на этот счет не связывался и никаких инструкций не давал.

— И не свяжется! — Крот издевательски засмеялся. — С тобой вообще больше никто не свяжется!

— Хватит нести чушь! — Уверенности в голосе у Грома поубавилось, но он все еще продолжал наступление. — И мы ждем объяснения насчет Пэм!

— Пэм взята в заложники, — коротко ответил Крот.

— Кем? — опешил Гром.

Все повскакивали со своих мест. Вопросы посыпались со всех сторон, но Крот продолжал сохранять спокойствие, и лишь кривая усмешка на его губах говорила о том, что все происходящее вокруг хоть как-то его касается. Выдержав паузу и дав возможность волкам немного выпустить пар, он поднял руку вверх давая понять, что хочет сказать.

— Успокойтесь. Прежде чем поднимать шум, лучше бы дали мне договорить. — В голосе его сквозило пренебрежение. — Пэм взята в заложники нами.

На сей раз известие было принято в полной тишине. Все взгляды были устремлены на Крота, который тем временем поднялся из-за стола и вышел стоящим полукругом членам организации. Теперь они стояли друг напротив друга.

— Ты чего несешь? — очнулся первым Гром.

— Ты бы потише на поворотах, Костя, — угрожающе прошипел Крот, сделав еще один шаг вперед, словно готовясь к драке. Впервые в стенах комнаты прозвучало настоящее имя члена организации. Это было прямым нарушением негласного устава организации. Было очевидно, что дело принимает серьезный оборот. — Ты совсем сдурел? — Гром схватил Крота за рубашку и притянул к себе.

— Убери руки, Костя, — процедил сквозь зубы Крот и изо всех сил сбросил с себя руки Грома. Поправив рубаху, он сверкнул глазами на соперника и обратился уже ко всем: — Слушайте все. С сегодняшнего дня все руководство организацией переходит в мои руки. Так решил не я, а они. Я лишь подчиняюсь решению и выполняю указания, которые получаю. Теперь, что касается Пэм…

Договорить он не успел, так как Гром сшиб его мощным ударом в челюсть. Повалившись на пол, Крот тихо взвизгнул, схватившись обеими руками за лицо. Сквозь пальцы сочилась кровь, крупными каплями капающая на пол.

Сплюнув, Крот поднялся на ноги. В следующую секунду в руках у него появился пистолет. Кто-то из девушек ахнул и инстинктивно подался назад. Гром внимательно посмотрел на дуло пистолета, которое было направлено прямо на его лоб.

— Ну чего ж, — как-то буднично сказал он. — Стреляй давай.

— Зачем? — пожал плечами Крот. — Ты нам еще живым пригодишься.

Он опустил пистолет.

— И все же, мы требуем объяснений, — с вызовом произнес Гром.

— Требуете, значит получите. У нас же коммунизм — отказывать в удовлетворении потребности в информации мы просто не имеем права! Так, кажется, наш Вождь и учитель говорит? — Крот зашелся смехом, а отсмеявшись, продолжил: — Если коротко, то Пэм пришлось принести в жертву нашей общей борьбе, я бы так сказал. Думаю, что ничего страшного с ней не приключится, если, конечно… Ну, да не будем о плохом. Сверху была дана команда поступить с ней именно так. Кстати, думаю, что пора бы нам посмотреть выпуск новостей.

Все достали свои карманные коммуникаторы и настроились на канал национального телевидения, который в круглосуточном режиме передавал выпуски новостей. Кто-то воткнул в уши наушники, но большая часть волков этого делать не стала — комната наполнилась словно сразу десятком голосом, говорящих одно и тоже. Но на самом деле, голос был один и принадлежал он известному диктору Логинову, который, как правило, сообщал лишь самые важные новости. Выпуск только начинался.

— Сегодня, сразу после покушения на главного редактора рупора нашей великой национал-коммунистической партии газеты «Национал-коммунистические вести» Ивана Ивановича Савина, произошедшего недалеко от федеральной трассы имени Десятого ноября и унесшего не только его славную жизнь, но и жизни членов его семьи, произошло еще одно чудовищное по своей дерзости событие — была похищена дочь члена Центрального комитета НКП, почетного председателя коллегии МНБ Станислава Игоревича Дмитриева. Известие о похищении Елены Дмитриевой поступило на пульт дежурного МНБ около часа назад. Звонивший, чей номер сейчас устанавливается, сообщил, что дочь Дмитриева взята в заложники и будет удерживаться столько, сколько организация ее похитившая, сочтет нужным. Никаких требований похитители не выдвинули. Мы будем информировать вас о дальнейшем развитии событий. А сейчас, уважаемые телезрители, я, от имени всех ответственных работников национал-коммунистического телевидения хотел бы попросить вас сообщать в органы национальной безопасности все ставшие известными вам факт касательно того, где предположительно может находиться Елена Станиславовна Дмитриевна. Также хочу напомнить, что сокрытие информации, которая способна помочь органам государственной безопасности в раскрытии преступлений, по закону, карается смертной казнью без права обжалования приговора. Всего вам самого доброго, товарищи.

На экране замелькала заставка. Коммуникаторы по очереди смолки и в комнате воцарилась тишина. Нарушила ее Бэла:

— Где она? — спросила девушка, глядя Кроту в глаза.

— Не суть важно. Главное, теперь у нас в руках есть козырь, — не глядя в ее сторону, ответил Крот.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — вступил в разговор Гором. — Где доказательства того, что за этим решением стоят они? Где?

Не успел Гром закончить свою вопрошающую речь, как все обернулись на дверь, со стороны которой явно слышался звук открывающихся замков. Из всех членов Закрытого круга отсутствовала лишь Пэм. Но она открывать дверь в тот миг никак не могла.

Волки заворожено смотрели, что будет дальше. Они словно оцепенели, не в силах сдвинуться с места, ведь если это были люди из МНБ, то это был конец.

Дверь медленно отворилась, и в комнату вошел человек. Он был одет во все черное, и лишь седой ежик на его голове выбивался из общей цветовой гаммы, хотя и придавал ей своеобразный шарм. Человек, не здороваясь, прошел вглубь помещения и занял место за столом, которое обычно было за Кротом. Солнцезащитные очки скрывали глаза пришедшего, а потому никто не мог определить, на кого он смотрит.

— Дверь кто-нибудь закроет? — осведомился незнакомец, кивнув в сторону все еще полуоткрытой двери.

Один из волков бросился к ней и дрожащими руками начал крутить ручки замков, которые выскальзывали из его рук и никак не поддавались. Наконец, последний замок защелкнулся, и юноша боязливо обернулся в сторону сидевшего за столом.

— Дамы и господа, — без каких-либо предисловий начал говорить человек. — Запомните этот день. Я прошу вас всех: запомните это день. Сегодня начинается новая страница в истории нашей Родины. Впереди еще много сложностей. Впереди трудные времена, но я верю, что вы справитесь. Мы верим, что вы справитесь. С нашей помощью. То, что сегодня сделал ваш товарищ, которого вы знаете под прозвищем Крот, достойно похвалы и уважения. Это поступок настоящего волка. Именно таким с сегодняшнего дня должен стать каждый член организации. И другого выбора у вас просто нет. Я думаю, что все вы это прекрасно осознаете.

Говорящий прервался и внимательно посмотрел на Грома. По-крайней мере, казалось, что смотрит он именно на него, хотя из-за того, что взгляд его был скрыт за черными очками, утверждать это однозначно было сложно. Отвернув голову от Грома, незнакомец снова заговорил:

— Я знаю, что среди вас есть те, кто все еще полагает, что борьба за свободу может быть бескровной, или, обойтись малой кровью. Вынужден огорчить этих мечтателей (теперь он точно посмотрел на Грома): не может. То, что ждет нас всех впереди изменить многое. Изменит порядок вещей, изменит общество, а, главное, изменит вас самих. Предвижу вопросы по поводу вашей подруги Пэм. Я сразу дам все ответы. Пэм была выбрана по двум причинам. Во-первых, из-за своего влиятельного отца. Многим рядовым гражданам станет, а вернее сказать, уже стало ясно, что похищение дочери такого человека — это удар не только по нему, но и по системе в целом. Вы согласны со мной?

Он повернул голову справа налево, обводя всех своим невидимым взглядом. Волки неуверенно мялись, переглядываясь и, словно, ища поддержки в глазах друг друга. Со всех сторон послышалось вялое и неуверенное «да».

— Вот и хорошо, — поощрительно сказал человек за столом. — Очень хорошо. А теперь вторая причина выбора Пэм. Нам стало известно, что она является своего рода слабым звеном. Слишком эмоциональна. Слишком привязана к своей настоящей жизни. Слишком ребенок. Ее вербовка была очевидной ошибкой, но, в то же время, и закономерностью, так как все вы так или иначе приведены в организацию двумя людьми: Кротом или Громом. И именно в этом состоит основная слабость волков. Понимаете меня? Понимаете?

Все снова неуверенно закивали в ответ. Понять, к чему клонит этот странный человек, пока было сложно.

— Я не делаю вам предложение, — вдруг страшным голосом почти крикнул мужчина, чуть приподнявшись со стула. — Я ставлю вас перед фактом, друзья мои. С сегодняшнего дня я буду считать, что все, находящиеся в этой комнате, приведены сюда одним человеком: Кротом. Я понятно изъясняюсь?

Вот теперь все встало на свои места. Все всё прекрасно поняли. То, кем был этот человек, волки догадались сразу. А после его последних слов догадались, и чего он хочет. «Мягкий» Гром с сегодняшнего дня больше не стоит у руководства организации.

— Я должен отбыть, — поднялся мужчина. — Уверен, что все обойдется без глупостей. Да, и куда вам деваться? Неужели кто-то из вас после всего случившегося сегодня с этим придворным писакой и его семейкой пойдет с признаниями в МНБ? Малышку Пэм там бы вам простили, сочтя за глупую шутку вельможных отпрысков. Простили бы даже парочку ограблений — все равно вы толком-то и унести ничего не смогли. Но вот Савина, его жену и детей вам никто не простит….

Мощного телосложения мужчина сидел на шикарном диване, привезенном, скорее всего, из заграницы. Он был одет в строгий костюм несколько старомодного покроя, но все равно вызывающе дорогой — простому смертному работнику в СНКР пришлось бы работать на такой не один месяц, если не год.

Рядом с мужчиной на диване сидела женщина лет сорока. Она была красива и выглядела для своего возраста превосходно.

Напротив них на стульях сидели Днёв с Мишиной. Разговор длился уже около часа.

— Давайте еще раз, Станислав Игоревич, пройдемся по последним дням, — попросила Мишина.

Сейчас она говорила тем же ласковым, немного вкрадчивым голосом, которым говорила с Днёвым на улице в момент их знакомства. Подполковник краем глаза наблюдал за ней, ловя себя на мысли, что ему безумно хотелось бы, что бы с ним она всегда говорила только так и никак иначе. Но пока, как показывала практика, на подобное потепление ему рассчитывать не приходилось. По пути к Дмитриевым, в машине, Лада беседовала с ним так, словно он ей чем-то обязан.

— Я слушаю вас, — небрежно бросила она, глядя в окно на проносящийся мимо город.

— Думаю, что беседа многое прояснит, — ответил Днёв, стараясь держаться как можно более независимо. — Сейчас поговорим, установим факты, а там, возможно, и нарисуется какая-нибудь картина…

— Какая-нибудь, товарищ Днёв, нас не устраивает, — она повернула к нему лицо и посмотрела такими холодными глазами, что подполковника буквально пробил озноб. — Итак, что вы можете предложить в качестве дальнейшего плана мероприятий?

Днёв задумался. Сразу после теракта и известия о похищении вся народная милиция была поднята на ноги. Прочесывался каждый подвал, задерживался каждый подозрительный. В первые часы было арестовано около трехсот человек, которые тут же были рассортированы по отделениям народной милиции и подвергнуты интенсивным допросам в присутствии сотрудников МНБ. После первичного отсева часть из них была доставлена на Лубянку. Как раз в тот момент, когда машина с Днёвым и Мишиной выезжала через открывшиеся трехметровые ворота, им навстречу выехало несколько грузовиков, в которых, как хорошо знали оба, обычно перевозили арестованных.

И вот теперь они сидели в квартире Дмитриева недалеко от кремля и беседовали с ним самим и его женой, которая, к слову, держалась для подобной ситуации весьма достойно. Днёв на своем веку многое повидал, а уж бьющихся в истерике женщин…. При этом поводы у них были куда менее серьезные, чем у материли Елены Дмитриевой.

Дмитриев нахмурил лоб и начал по третьему уже разу рассказывать о последних днях жизни дочери. Было заметно, что повторение по кругу одной и той же информации заметно его утомляет, но все же он не сопротивлялся и послушно выполнял просьбы людей из МНБ. На самом деле забронзовевший и наводящий на многих страх член ЦК сам был из бывших чекистов, еще дореволюционных, а потому великолепно знал методику работы. Повторы были необходимы по той причине, что в первый, и даже во второй раз, человек вспоминает далеко не все. И с каждым новым повтором все больше нюансов всплывает у него в памяти.

Дмитриев пересказал события за последнюю неделю и перешел к последнему дню, когда, собственно, и произошло похищение. Здесь в разговор вступила жена Дмитриева:

— Я лучше расскажу, — перебила она мужа. — Дело в том, что я не работаю, как вы понимаете, и сижу дома. Поэтому Леночка всегда была у меня на глазах. С утра она проснулась около десяти, позавтракала и ушла в свою комнату. Я ее еще спросила, ко скольки часам ей в институт, но она сказала, что занятий сегодня нет. Потом она несколько часов просидела у себя. Что делал — не знаю. Но, по-моему, занималась, готовилась к занятиям. То есть, почему я так думаю, потому что когда она после обеда ушла, я у нее на столе видела открытые тетради, учебники….

— Куда она ушла? Что сказала? — тут же уточнила Лада.

— Сказала, что едет в гости к Косте Громову.

— К… — Лада, на всякий случай, решила прояснить, правильно ли она поняла о каком Косте Громове идет речь, но вовремя спохватилась, что в данной ситуации это будет совершенно неуместно. Естественно, что она могла поехать в гости только к этому самому Громову. — Продолжайте.

— Так вот, — Дмитриева как-то немного театрально заломила руки, а потом расцепила их и начала нервно крутить кольцо с большим драгоценным камнем, украшавшее ее указательный палец. — Около пяти я позвонила ей. Она сказала, что все в порядке, что с Костей уже встретилась, и они едут к нему домой, куда должны подъехать и другие ребята.

— Что за ребята?

— Ну, обычная их компания… Сережа Землин, Оля Докучаева, Лёша Сергеев… Эти трое были всегда. Может, кто еще подъезжал — не знаю.

Днёв внимательно наблюдал за женщиной. По всем признакам говорила она искренне и действительно пыталась вспомнить по максимуму. Речь у нее была взволнованная, но не выходила за рамки того эмоционального состояния, в котором она находилась. Подполковника немного насторожили несколько искусственные жесты, но довольно скоро он понял, что они лишь часть ее повседневного имиджа, из которого она, скорее всего бессознательно, не могла выйти даже сейчас, когда, фактически, решалась судьба ее дочери.

Лада зафиксировала имена друзей похищенной в карманном компьютере, которыми не так давно снабдили всех сотрудников МНБ, имевших старшие офицерские звания. Штука эта была очень удобной и позволяла фиксировать все сразу в трех режимах: аудио, видео и текстовом. Но Дмитриев сразу предупредил (хотя это было ясно обоим и без него), что никаких аудио и видеозаписей вестись не должно. А все пометки, которые делались офицерами, жестко им контролировались. Вот и теперь он тут же спросил:

— Что вы записываете?

— Имена знакомых вашей дочери, — ответила Лада. — Это необходимо для дальнейшего следствия, Станислав Игоревич.

— Да-да, конечно… — согласился он и откинулся на спинку дивана. В этот момент он выглядел намного старше, чем обычно на экране телевизора, где до этого его видел Днёв. Дмитриеву было шестьдесят лет, но смотрелся он, обычно, лет на десять моложе. Моложавый, подтянутый, почти без седых волос… Но сейчас подполковник был готов дать ему все семьдесят. Перед ним сидел старик с погасшими глазами, в глубине которых читалась лишь одна просьба: найдите мою дочь.

Мишина тем временем перешла к следующему вопросу:

— Мария Викторовна, — обратилась она к жене члена ЦК. — Когда вы разговаривали с дочерью в последний раз?

— Около восьми. Я, к сожалению, обновила список звонков в тот же вечер, так как он был слишком перегружен… Как назло…

— Это ничего, — поспешила успокоить ее Лада. — Мы по своим каналам легко установим точно, когда был звонок и откуда был сделан. А что она говорила?

— Говорила, что собирается выходить и часа через полтора будет дома.

— Она уехала на своей машине? — вмешался в разговор Днёв.

— Нет, на встречу с Громовым ее отвез наш шофер и высадил около ресторана «Красная роза» недалеко от Парка культуры… Она его отпустила и сказала, что позвонит, когда ее надо будет забрать.

На глазах женщины впервые за всю беседу появились слезы. Она пару раз всхлипнула, но сдержалась и не разрыдалась.

— Откуда водитель должен был забрать Елену? — Лада напряженно подалась всем корпусом вперед, словно пытаясь получше расслышать ответ.

— Оттуда же… А на место ее привез Костя. Ему она сказала, что хочет там еще встретиться с какой-то подругой…

— Понятно. Спасибо большое, что столько вспомнили. — Лада выключила свой карманник и убрала его в сумку. Днёв последовал ее примеру, смирившись, что в их тендеме ему принадлежит роль ведомого.

Попрощавшись, она покинули квартиру Дмитриевых, заверив, что приложат все усилия и даже больше того, чтобы как можно скорее Елена вновь оказалась дома.

Уже на улице Днёв все же решил поделиться своими впечатлениями от визита к члену Центрального комитета партии. Он был весьма удивлен некоторыми моментами разговора, и его так и распирало поделиться этим удивлением с Ладой, хотя, в глубине души он опасался, что она воспримет его ремарки, как обычно, свысока и лишь посмеется, скривив уголки губ.

— Слушай, я думал все будет хуже, — осторожно начал он.

— Я тоже, — ответила Мишина к его изумлению. — Думала, что сейчас нас менторским тоном начнут отчитывать и учить, что делать.

— Вот-вот, — подхватил подполковник, боясь упустить ее доброжелательный настрой. — Они растеряны, конечно. Это заметно. Но Дмитриев оказался… — Он попытался подобрать слово. — Как бы это сказать…

Человеком, — помогла ему Лада. — Да, меня это тоже удивило.

И тут же тон ее изменился. Днёв даже не успел перестроиться.

— Бывает же… — с теплом в голосе сказал он.

— Товарищ подполковник, — обрушилось на него в следующую секунду. — Давайте свои душевные излияния вы оставите для жены. Сейчас мы едем в управление. Надо решать вопрос с допуском для разговора с Громовым.

А это было действительно непросто. Константин Громов, которого Дмитриева называла просто Костей, был советник руководителя Аппарата Правительства СНКР, то есть являлся в свои молодые годы крупным чиновником, входившим в состав партийной номенклатуры. Вызвать его на допрос было невозможно — полномочий не хватит у самого министра национальной безопасности. Но доступ к Громову получить было просто необходимо. П всему, он был последним, кто видел Дмитриеву. Если не считать загадочной подруги….

— Вот что, — снова глядя куда-то мимо, сказала Лада, обращаясь к Громову. — В управление я поеду одна. А вы поезжайте-ка в ресторан «Красная роза» и побеседуйте с персоналом.

Днёв, услышав этот приказ (а по тону это был именно что приказ) решил таки выяснить, на каком основании Мишина командует:

— Лада, я все же хотел бы кое-что прояснить. Я старше вас по званию и не совсем понимаю, почему должен вам подчиняться.

— Товарищ Днёв, исполняйте.

Она развернулась и пошла к машине. Подполковник проводил ее долгим взглядом, пытаясь понять, что больше сейчас занимает его мысли: вопрос, который он только что задал, или ее великолепная фигура, обтянутая серым строгим форменным платьем чуть ниже колен.

Она села в машину так и не обернувшись. Днёв этого и не ждал — было что-то, чего он не знал. И знать этого ему не полагалось. Ясно было только одно — он теперь действительно находится в подчинении у этой женщины. С одной стороны это было даже не плохо — на него ложилось меньше ответственности. Но с другой — это подчинение явно переходило служебные рамки. И Днёву это активно не нравилось, так как после гибели Али он дал себе зарок хранить ей верность вопреки любому здравому смыслу, которые просто кричал о том, что его-то жизнь продолжается.

Днёв поднял глаза в ночное время и попытался найти какое-нибудь созвездие, которые он так хорошо умел определять в детстве. Он пошарил глазами по небосводу, но не одной звезды так и не увидел. И это было странно для него — в детстве звезды всегда были на своих привычных местах, легко и просто складываясь в животных, мифических персонажей и много что еще…

Подполковник закурил. Вокруг никого не было — дом членов ЦК был режимным, а потому десятки метров вокруг него были выжженной землей, закрытой территорией, хотя и стояло строение в самом центре города. Простому смертному было не разглядеть его даже издалека. Дом прятался среди других зданий, в которых жили чиновники рангом пониже, а ряд квартир принадлежал МНБ. Из их окон велось круглосуточное наблюдение за прилегающей территорией. Днев подумал о том, что даже сейчас, стоя в этом дворе в форме офицера национальной безопасности он, наверняка, находится под прицелом снайперской винтовки….

Бросив недокуренную сигарету в урну, подполковник последний раз взглянул в черную высь и пошел прочь.

Ресторан «Красная роза» был довольно известным местом. В первую очередь тем, что пускали туда далеко не всех, да и не всякий туда рвался. Цены в заведении были столь высоки, что подавляющему большинству населения было к ним просто не подступиться. Зато в «Красной розе» всегда можно было встретить тех, кого обычно называют «сливками общества»: высоких чиновников, известных артистов и музыкантов, писателей и прочих деятелей, так или иначе близких в правящей партии. Одним словом, ничего удивительно в том, что Дмитриева выбрала именно это место для встречи с Громовым, а затем и с подругой, не было.

Днёв поблагодарил подбросившего его водителя, который всю дорогу трясся от страха и старался не смотреть в зеркало заднего вида, чтобы не встречаться взглядом с офицером МНБ, и пошел по направлению к входу.

Тут же около двери, словно из неоткуда, выросла фигура в черном костюме и преградила ему дорогу.

— Добрый вечер, — вполне доброжелательно поприветствовала подполковника фигура. — Чем могу помочь, товарищ офицер?

— Только одним. — Днев попытался обойти охранника. — Пропустить меня внутрь и не создавать проблем ни себе, не МНБ.

— Ну вы же знаете, товарищ подполковник, что «Красная роза» — заведение закрытое.

В этот момент лицо охранника странным образом напряглось: на лбу появились морщину, брови сдвинулись к переносице, а нижняя губа чуть выступила вперед. Днёв понял, что он получает какую-то информацию через наушник, вставленный в оттопыренное левое ухо. Дослушав, фигура напряглась еще больше, чуть ли вытянувшись по струнке.

— Товарищ Днёв? — слегка дрожащим голосом спросил охранник, заискивающе глядя пришедшему в глаза.

— Да, — подтвердил Днёв и продемонстрировал свое служебное удостоверение.

— Извините. Приказ поступил только что. Проходите, пожалуйста. И еще раз прошу меня извинить, товарищ подполковник.

Охранник был здорово напуган. Но Днёв решил, что усугублять его положение не стоит.

— Не надо извиниться. Это ваша работа.

Днёв впервые был в подобном месте. На свою зарплату он и помыслить даже не мог о том, чтобы заказать здесь столик на вечер, да и, как показала практика, пройти во внутрь ему просто никто не дал бы. По работе ему приходилось оказываться в различных заведениях закрытого типа, но все они меркли по сравнению с «Красной розой».

Уже в небольшом зале, где располагался гардероб, было очевидно, что этот ресторан — одно из самых шикарных мест во всей Москве. Блеск золота ослеплял. Днёву показалось, что даже пол здесь сделан из чистого золота, но, приглядевшись, он понял, что на самом деле он зеркальный, а золото в нем лишь отражается, создавая невероятный эффект.

Услужливый портье попытался принять у него портфель, но Днёв его предложение отклонил, оставив портфель при себе, попросив лишь проводить его в зал. Но этого от ресторанного служителя уже не понадобилось. Прямо перед полковником открылись двустворчатые двери, больше походящие на золотые ворота, и из них вышел солидного вида товарищ в смокинге и при бабочке.

— Добрый вечер, товарищ Днёв. — расплылся в приторной улыбке человек в смокинге. — Извините за задержки, но нас предупредили о вашем визите буквально только что. Проходите.

Днёв прошел через золотые ворота и оказался в помещении, облик которого окончательно выбил его из седла. Это был средних размеров зал, с расставленными хаотично столиками, все из которых были заняты. Сидящие тут же обернулись на вошедших и с интересом принялись рассматривать офицера МНБ. Днёв осознал, что знает по имени каждого из присутствующих — это были лица со страниц газет, обложек журналов и экрана телевизора.

— Дамы и господа! — возвестил человек в смокинге. — Позвольте представить вам нашего гостя — подполковника национальной безопасности товарища Днёва! Прошу любить и жаловать!

Днёв был в шоке. Это обращение — «дамы и господа» — было подобно грому посреди ясного летнего дня. Что еще за «дамы и господа»? «Дам и господ» нет уже пятнадцать лет!

— Присаживайтесь за вон тот столик. — Распорядитель (как его идентифицировал для себя Днёв) указал ему вглубь зала, а сам, изящно цокнув каблуком до блеска начищенных туфель, развернулся и вышел через все те же золотые двери.

Неуверенно подполковник двинулся в указанном направлении. Внимания на него больше никто не обращал — все вернулись к своим разговорам и тарелкам.

Едва Днёв присел, как к нему подлетел официант и сообщил, что готов помочь господину подполковнику сделать выбор и принять заказ. Днёв недоверчиво скосил глаза на меню и сразу же отодвинул его в сторону, попросив просто стакан воды, который, к слову, стоил здесь тоже приличных денег. Официант понимающе улыбнулся и, понизив голос, сказал:

— Ужин для вас сегодня за счет заведения.

— Вот как? Что же, это меняет дело. — Днёв снова придвинул к себе меню и приступил к его изучению.

Блюд было множество, но многие названия ему мало о чем говорили, а некоторые вызывали какие-то смутные воспоминания и ассоциации с дореволюционными временами. Решив не экспериментировать, офицер взял себе овощной салат и котлету с картофелем. Официант тут же забил заказ в свой карманник и уже собирался отойти, когда Днёв шепотом попросил его задержаться:

— Меня интересует, кто из персонала работал сегодня днем.

— Господин подполковник, — расплылся в улыбке официант. — Сейчас к вам подойдет наш управляющий, а мне не велено…

— Понятно, — хмыкнул Днёв. — Но хоть скажи, ты-то здесь днём был?

— Я - нет, — моментально ответил официант и чуть ли не бегом удалился.

— Ну-ну, — усмехнулся сам себе Днёв и повторил: — Понятно.

Подполковнику было не по себе. Все было странным в «Красной розе»: вопиющая, кричащая роскошь, обращения, да и вообще атмосфер. Сидя здесь слабо верилось, что за стеной та самая Москва, в которой из-за военного положения, объявленного еще пятнадцать лет назад и так и не отмененного из-за возможного нападения со всех четырех сторон света, то и дело случались перебои с электричеством, товары отпускались по карточкам «личного довольствия гражданина»… Днёв чувствовал, что внутри у него идет борьба, начавшаяся помимо его воли, но требующая явного волевого усилия, чтобы завершиться в пользу правильной стороны. Он отнюдь не считал, что та жизнь за стеной — плохая. Да, трудная, да, со своими минусами, но все же жизнь… И это «все же» портило всю картину, так как в «Красной розе» та же самая жизнь была без этой странной приставки. Неприятно Днёву было то, что он, находясь в зале ресторана и предвкушая ужин, стоящий несколько его месячных «довольствий», не мог найти для себя ответа на вопрос: нравится ему эта ситуация или нет.

Управляющий, которым оказался тот самый товарищ в смокинге, и официант с подносом пришли практически одновременно. Пока официант расставлял перед дорогим гостем тарелки, управляющий пристроился на соседнем стуле и начал светскую беседу:

— Как вам наше заведение, Борис Владимирович? Меня, кстати, зовут Александр. Просто Александр. Знаете, что-то вроде сценического псевдонима.

— Очень приятно познакомиться. А что касается ресторана….Да, я бы сказал, что вполне себе ничего… — не нашелся с более достойным ответом Днёв.

— Ну, не льстите, не льстите. — Управляющий умильно махнул в сторону аккуратной ручкой и манерно хихикнул. — Если бы вы видели, что сейчас в «Национале»! По сравнению с ними мы так, провинциальная закусочная… Но! У нас прекрасная атмосфера, смею вас, Борис Владимирович, заверить. Просто прекрасная! Потому к нам и ходят скоротать вечерок некоторые товарищи.

Сказав это, управляющий, как показалось подполковнику, игриво ему подмигнул, после чего обеспокоенно провел рукой по волосам, испугавшись, видимо, что его идеальная прическа могла подрастрепаться.

— Да, атмосфера у вас интересная, — заметил Днёв. — Не совсем соответствующая общей, так сказать, атмосфере в государстве.

— Ну, — рассмеялся управляющий. — Главное, чтобы людям было хорошо здесь. Вы со мной согласны?

— Полностью, — ответил днем, будучи полностью неуверенным в своем ответе.

Официант уже ушел, так что от реверансов пора было переходить к делу.

— Где мы можем поговорить?

— В моем кабинете… — немного растерялся управляющий от столь резкой смены темы беседы. — Но может, вы сначала покушаете?

Поборов желание тут же отведать сочащейся ароматной котлеты из настоящей свинины, Днёв поднялся, давая понять собеседнику, что ужин откладывается.

Они прошли через «золотой» холл и довольно быстро оказались в небольшом коридорчике, в самом конце которого была дверь кабинета.

Александр предложил расположиться в двух креслах, разделенных зеркальным журнальным столиком. Днев раскрыл свой портфель и и выложил на стол свой карманник, включив его в режиме записи. Управляющий покосился на технику и боязливо спросил:

— А это обязательно?

— Боюсь, что да, — с легкой иронией в голосе ответил ему подполковник и приступил к делу, задав первый вопрос: — Когда вы в последний раз видели Елену Дмитриеву?

— Сегодня, около пяти вечера…

Они проговорили примерно час. Днёв дотошно круг за кругом повторял одни и те же вопросы, задавал наводящие, выуживал информацию. Но ничего нового узнать ему так и не удавалось. Управляющий лишь раз за разом повторял, что Дмитриева приехала в «Красную розу» примерно без пятнадцати пять в сопровождении Громова. Он дождался, пока ей принесут заказ («только сок») и, попрощавшись, уехал. Через некоторое время у Дмитриевой зазвонил телефон, после чего она, поговорив около минуты («все можно проверить — у нас же ведется круглосуточная запись!») подошла к нему, Александру, и попросила, чтобы в ресторан пропустили ее подругу. Разумеется, отказать он не мог. Минут через пять к Дмитриевой присоединилась девушка лет двадцати («волосы длинные, прямые, темные. Еще из примет — да, пожалуй ничего. Она была в темных очках, а одета весьма просто — что-то чуть ли не из нацкоммага…»). Они посидели около получаса и вместе ушли.

— Мне нужна запись с камер наружного наблюдения и с камер, установленных в зале, — потребовал Днёв.

— Конечно, конечно! — Засуетился управляющий и попросил офицера подойти к его рабочему столу, на котором стояло несколько мониторов. — У нас все, абсолютно все записывается! Сейчас посмотрим.

Он вбил в форму дату и время, и на одном из экранов появилось изображение улицы рядом со зданием ресторана. Через несколько минут дверь заведения открылась и из нее вышли две девушки — Дмитриева и ее спутница. Они свернули налево и вскоре камеры их потеряли.

Затем они приступили к просмотру записи непосредственно в зале. Но и тут подполковника ждало разочарование. Неизвестная девушка сидела так, что видно ее было только со спины. А когда подходила и отходила от стола, то так ловко отворачивала голову, пряча лицо за волосами, что разглядеть его было решительно невозможно. Тоже самое она сделал и в холле ресторана. Было очевидно, что девушка прекрасно осведомлена о расположении камер.

Днёв попросил Александра сделать ему копию обоих фрагментов

Проверив, все ли записалось, Днёв убрал коммуникатор с переброшенной в него с компьютера информацией, еще раз поблагодарил Александра и направился к выходу. Но тот буквально преградил ему дорогу своим хрупким тельцем:

— Господин подполковник! А отужинать!?

В голосе его было столько мольбы, что Днёв даже растерялся. Но все же ему пришлось отказаться — впереди еще была ночь полная дел. Заверив управляющего, что при случае обязательно перекусит в «Красной розе», подполковник покинул ресторан и, оказавшись на улице, сразу же набрал номер Мишиной. Через несколько гудков она взяла трубку. Днёв вкратце изложил ей результаты своего посещения «Красной розы» и, к своему удивлению, получил указание ехать домой и отдыхать. На всякий случай он связался со Збруевым, но тот недовольным голосом лишь подтвердил, что на сегодня все, а завтра к семи утра — в Управление.

Группа людей в неприметной одежде черного цвета неспешно шла по ночной улице. То один, то другой человек из нее оглядывался по сторонам, проверяя, нет ли рядом наряда народной милиции. Но все было чисто. Теплая ночь заботливо укутывала их своим черным покрывалом, делая практически незаметными для посторонних глаз.

Переговаривались люди шепотом.

— Далеко еще?

— Да нет, почти пришли…

— Да ты уже полчаса говоришь, что пришли…

— Не ворчи…

Их было четверо. Они были чем-то похожи: коротко стриженные, крепкие, с простыми чертами лица: увидишь — не запомнишь. Со стороны они выглядели обычными работягами с какого-нибудь завода. И лишь одно, при взгляде на них, выглядело если не подозрительным, то немного странным: они шли чуть вытянув шеи вперед, а ступали так аккуратно, что даже в идеальной тишине их шагов невозможно было расслышать.

Один из них шел несколько впереди остальных. Трое же шествовали на некотором отдалении от него, не нарушая установленной дистанции.

— Он точно будет один? — спросил у шедшего впереди один из тех, что шел позади.

— Точно. — Еле слышно отозвался впередиидущий.

— А если он не наш? — настойчиво продолжал задавать вопросы представитель троицы. — Если это ловушка?

— Отвали, — огрызнулся вожак. — Я уже сто раз повторял, что ему можно верить. Доктор точно наш.

…Доктор объявился около месяца назад, когда все четверо уже плотно общались. Нашел он их точно так же, как и эти четверо нашли друг друга в свое время — по запаху. Подошел не сразу. Долго присматривал, как потом сам рассказывал. Боялся ошибиться. И, лишь когда окончательно убедился, что встретил своих, решился на контакт.

Познакомившись с Павлом (именно так звали главного из четырех), он сообщил о себе лишь самую краткую информацию: живет в пригороде, работает врачом. Все. И назначил встречу в одном из подмосковных рабочих поселков, которые были отстроены в последние годы.

Четверка обогнула двухэтажный барак и остановилась.

— Мы на месте, — сообщил Павел. — Это здесь.

Оставшиеся трое неуверенно оглядывались по сторонам. Место для встречи, с одной стороны, было очень подходящее — темень, отшиб, никого нет вокруг. Но, с другой — рабочие поселки всегда пользовались дурной славой. Местная публика отличалась крутым нравом, а милиция старалась сюда нос лишний раз не совать.

Но в этот вечер звезды на небе встали так, что все самое плохое, что могло случиться с этими четырьмя — случилось…

Первым опасность почуял Павел. Он начала нервно крутить головой и жадно вдыхать воздух, отчего ноздри его расширялись. Остальные тоже насторожились, и уже через несколько секунд все четверо принюхивались, пытаясь уловить, откуда к ним движется опасность.

Опасность явилась в образе группы странных типов, которые, в отличие от группы Павла, вели себя развязно, громко матерясь и постоянно смачивая горла крепким алкоголем. Их было человек десять. Когда вдалеке стали слышны их голоса, Павел постарался укрыть своих людей, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что места для сохранения вокруг не так уж и много. Можно было, конечно, просто ретироваться, но в любой момент мог появиться Доктор, а оставлять его один на один с этой толпой Павел не хотел. В принципе, он был уверен, что Доктор справится с этой шпаной, но при условии, что при них не будет никакого огнестрельного оружия. Самым подходящим местом, чтобы спрятаться, оказался подъезд того самого барака, около которого они стояли.

— За мной, — скомандовал вожак, и все послушно пошли за ним.

Они прикрыли за собой дверь, оставив лишь небольшую щелку, чтобы иметь возможность наблюдать, что будет происходить на улице, а также для того, чтобы в случае чего не пропустить Доктора, который должен был появиться с минуты на минуту.

Тем временем в поле их зрения оказалась та самая компания шпаны, которая уверенно двигалась в сторону барака. Остановившись во дворе, местные принялись бурно обсуждать достоинства некой Гальки, которая, судя по разговору, жила как раз в этом самом бараке. Неожиданно, в порыве спора, от компании отделился здоровый детина с бритым черепом и истеричным срывающимся голосом заорал:

— Галька, б. я, выходи!

Остальные дружно его поддержали и присоединились к мероприятию. Теперь уже все они стояли задрав головы (Галька, видимо, жила на втором этаже) и нестройным хором выводили ее имя, мешая его с самым отборным матом.

— Не пацаны, — подытожил детина. — Так, шалава, не выйдет. Надо идти за ней!

Шпана бурно высказала одобрение этой светлой мысли и всей ордой направилась к подъезду.

— Что будем делать? — встревожено посмотрел на Павла один из его спутников.

— По обстановке, — принял решение Павел и замер на месте, не моргая глядя на входную дверь, которая вот-вот должна была распахнуться.

Первым в подъезд зашел детина. Увидев перед собой незнакомого человека, он резко остановился и какое-то время тупо смотрел на Павла, словно пытаясь понять, что из себя представляет преграда, на которую он наткнулся. Сообразив, что преградой является человек, детина, наконец, отреагировал:

— Опа! Э, пацаны, давай сюда все!

Пацаны не заставили себя долго ждать, и в следующий миг уже вся шайка столпилась в воняющем мочой и помойкой подъезде, тускло освещенном то и дело мигающей лампочкой, готовой в любой момент погаснуть навсегда.

— Кто такие? — Развязно поинтересовался здоровый лоб, смотрящий на Павла сверху вниз.

— Ребят, — Павел старался говорить как можно мягче, но в то же временно уверенно. — Давайте разойдемся? А? Идите за совей Галькой, а мы пойдем своей дорогой. Договорились?

Детина выпучил глаза и на лице его заиграла дебиловатая улыбка. Он повернулся к своим кентам и кивнув маленькой головой на бычьей шее в сторону Павла, с неподдельным удивлением в голосе, сказал:

— Не, пацаны, вы слышали? Слышали, пацаны?

Пацаны подтвердили, что слышали. Бритый издал неопределенный звук, который должен был выразить удовлетворение ответом, и снова повернул голову к Павлу.

— А ты откуда, падло, про Гальку знаешь?

Поросячьи глазки его еще больше сощурились, а на шее заиграли желваки. По всему было видно, что в голову его закралось страшное подозрение насчет Павла и Гальки.

— Да ты же сам только что на весь поселок ее звал, — улыбнувшись, ответил Павел, стараясь не смотреть детине прямо в глаза, чтобы не вызвать еще большей агрессии со стороны этого одноклеточного существа.

— Врешь! — патетически воскликнул бритый. — Врешь, сука!

Продолжая извергать трехэтажные конструкции, он подошел к Павлу почти вплотную, и обеими руками толкнул его в грудь. Павел отлетел в сторону и ударился спиной о деревянную стену.

Пацаны сделали свой выбор. И выбор этот был неправильным.

Последнее, что бритый уголовник увидел в своей жизни, было страшной картиной. Человек, которого он только что оттолкнул, медленно встал с пола, громко дыша. Когда он поднял глаза, бритый с ужасом увидел, даже при тусклом освещении цедящей свет лампочки, одиноко болтавшейся под потолком, что они стали желтого цвета. Незнакомец смотрел на него уже не как человек, а как…

— Твою мать, — прошептал кто-то, стоявший позади бритого. — Это что же такое?…

Тем временем лицо Павла тоже изменилось до неузнаваемости: по обе стороны от носа образовались складки, а верхняя губа задралась вверх, оголив огромные клыки.

— Ээээ…дядя… — Детина попятился назад, но наткнулся на своих дружков и чуть не свалился. — Я же это…пошутил…

Но было уже поздно. Издав страшный звериный рык, Павел в стремительном броске преодолел несколько метров и впился клыками в шею обидчика. Хлестнула кровь, забрызгивая все вокруг. Мощным рывком Павел вырвал детине кадык и выплюнул его на пол. Уголовник в недоумении опустил глаза, посмотрел на кровавый комок, который еще пару секунд назад был составной частью его шеи, и упал замертво.

Теперь терять время было нельзя. Двое из группы Павла молниеносно оказались около входной двери и заблокировали ее. Их лица уже тоже был не те, что прежде — больше это были не люди. А волки в человеческом обличье.

Шпана стояла посреди узкого душного пространства и жалась друг к другу, не в силах выдавить из себя ни звука. А с четырех сторон к ним приближалась волчья стая.

Они набросились все вместе. Сразу. И начали рвать пацанов на куски, стараясь в первую очередь перегрызть горла, чтобы те не успели закричать. Когда все было кончено, кучки человеческой плоти были раскиданы повсюду, а стены из грязно-бежевых превратились в красные.

— Уходим. — Павел первым вышел на улицу и тут же увидел Доктора, который, видимо, подошел только что.

— Сколько? — спросил он.

— Человек десять, — ответил Павел. — Другого выхода не было.

— Я понимаю. Надо уходить.

Теперь их было пятеро. Но далеко уйти они не успели. Душераздирающий крик раздался из того самого подъезда, в котором только что они расправились с местными. Голос явно был женский.

— Похоже, Галя все же решила выйти на улицу, — усмехнулся Павел.

Но улыбка довольно быстро сошла с его лица. Внезапно раздался вой сирены. Всех пятерых накрыл луч прожектора, ослепив и не давая возможности ничего увидеть.

— Стоять! — послышался голос из громкоговорителя, доносящийся спереди, оттуда же, откуда бил прожектор. — Оружие на землю!

Это был милицейский патруль. Похоже, все это время он находился здесь. Может, они бы и прошли мимо него не остановленные, если бы не этот крик, который говорил о том, что в бараке, из которого только что вышло пять человек, что-то произошло. Народной милиции пришлось вмешаться.

Бронированный внедорожник «Коммунизм» — гордость национал-коммунистической промышленности, являвшийся официальном средством передвижения народной милиции, — стоял посреди дороги. На его крыше был закреплен тот самый мощный прожектор, рядом с которым, немного сбоку, был установлен пулемет.

— Предупреждаем! — снова раздалось из мегафона. — Любое сопротивление будет рассматриваться как неподчинение властям! Согласно второй статье Инструкции по задержанию народной милиции СНКР против вас будет применено оружие. Всем лечь на землю лицом вниз!

— Делаем, что они говорят, — сказал Павел и начал опускаться на колени. Остальные последовали его примеру.

Дверь внедорожника медленно открылась, и из машины вышел милиционер. Павел слегка приподнял голову и успел заметить, что тот одет в полное боевое обмундирование: бронежилет, темно-синий шлем с извечной эмблемой народной милиции в виде круглого (а не ромбовидного, как у МНБ) щита со звездой посередине и меча. На ногах и руках, скорее всего, были защитные пуленепробиваемые пластины. Единственным незащищенным местом оставалась шея. И этого было вполне достаточно. Оставалось только подпустить весь патруль к себе.

Вслед за первым нармилом (как в народе называли народных милиционеров) из «Коммунизма» вылезли еще двое с автоматами в руках. Землю примерно в метре от их голов прошила очередь, выпущенная одним из стражей порядка, видимо, для профилактики.

Нармилы приблизились к лежащим и нацелили на них стволы. В этот момент к месту событий подбежала девушка, которая заикаясь и жадно глотая воздух, начала давить из себя слова, но так и не могла ничего сказать. Наружу вырывались отдельные слоги, буквы, просто звуки. Галька была в глубоком шоковом состоянии. Видимо, осознав, что ее не понимают, она просто указала рукой в сторону барака и со стоном повалилась на землю, лишившись чувств.

— Сначала погрузим этих, а потом посмотрим, что там такое, — распорядился старший по званию среди нармилов. — Горшков, давай сюда шокер.

Времени больше не было. Шокер означал полный паралич на несколько часов. И Павел бросился вперед, щуря желтые глаза на свет прожектора.

Начало совещания откладывалось уже в третий раз. Оно должно было начаться в девять, но у главы государства образовалась срочная встреча, которую он никак не мог отложить. Вернее, мог, конечно же, но тогда пришлось бы искать благовидный предлог, который, скорее всего, был бы воспринят другой стороной как заведомая ложь. А это был уже повод усомниться в прочности режима, в том, что все так гладко, как это пытаются представить. Ведь, если откладывается такая важная встреча (А она была действительно важной. В газетах об этом не писали, но в СНКР с тайным визитом прибыл министр обороны Западного военного блока, который после волнений начала двадцатых годов пришел на смену НАТО), значит, у главы государства нашлись дела еще более важные. И тут любой прожженный политик сразу бы понял, что встречи отменяются из-за проблем и неприятностей, а отнюдь не по праздничным поводам. А враг о проблемах знать не должен…

Совещание перенесли на два часа, но встреча затягивалась, и пришлось в третий раз менять время на двенадцать по московскому времени.

Зал совещаний подмосковной резиденции главы государства постепенно заполнялся. Кто-то из участников находился здесь с пол девятого никуда не уезжая. Другие же, узнав о переносе мероприятия, решили уехать, чтобы вернуться через пару часов.

Министры разбились на небольшие группки и перешептывались, стараясь быть не услышанными соседями, а так же всевидящей и всеслышащей личной службой безопасности Вождя.

Начальник этой самой службы, меж тем, расхаживал по залу, лавируя между кучками людей и, как обычно, делая вид, что все происходящее его нисколько не волнует и не имеет к нему ни малейшего отношения. Он, пожалуй, сейчас был единственным (ну, может, за исключением трех ключевых министров), кто точно знал, о чем будет говорить глава государства.

О произошедшем ночью стало известно лишь рано утром. Начальник службы безопасности спал в своей теплой постели, обнимая грудастую брюнетку, с которой накануне неплохо провел время, получив обслуживание по высшей категории. Проснулся он даже не от звонка, а от практически неслышимого щелчка, который предварял этот самый звонок. Нормальному человеческому уху этот звук неподвластен, но начальнику личной охраны Вождя было подвластно все. И даже больше.

Он моментально схватил трубку, бросив взгляд на часы, циферблат которых был уже отлично виден в рассветный час. Звонил министр национальной безопасности, который сбивчиво объяснил, что недалеко от Москвы произошло ЧП, которые подтверждает худшие предположения.

Через пятнадцать минут начальник службы безопасности уже выезжал из своего загородного дома. Заспанный водитель устало вглядывался в пустую дорогу, что-то бормоча себе под нос.

— Заткнись, — прорычал пассажир.

— Извините, — стушевался водитель. — Этого больше не повторится.

«Естественно, — усмехнулся про себя начальник. — Завтра будешь уже под Мурманском подводные лодки охранять».

Он уже давно был этим водителем. И почему-то именно сегодня решил от него, наконец, избавиться. Видимо, из-за плохого настроения и недосыпа.

Место происшествия осматривали уже втроем — к министру и начальнику присоединился министр народной милиции. К этому времени барак, территория посекла полностью была оцеплена. Жителям строго настрого было запрещено покидать свои жилища. За нарушение запрета следовал расстрел на месте.

Первое, что увидели три высокопоставленных товарища — жуткую картину на неширокой улочке, ведущей к бараку. Недалеко от милицейского «Коммунизма» в неестественных позах лежало четыре трупа — три мужских и один женский. У всех трех мертвых народных милиционеров отсутствовал части шеи, а у одного голова вообще была практически оторвана.

Начальник службы безопасности скользнул взглядом по изуродованным телам и отвернулся. Его замутило.

— Надо срочно докладывать, — борясь с очередным спазмом, выдавил он из себя. — Похоже, рано мы обрадовались.

Сейчас, ходя по залу для совещаний, руководитель личной охраны первого лица государства старался не вспоминать о кусках человеческой плоти, облепленных мухами — он только что пообедал, а потому, подобные мысли могли очень и очень плохо закончиться.

Завибрировал телефон спецсвязи. На экране был номер полковника Шанина, который сегодня был на оперативном дежурстве на всем пути следования Вождя.

— Слушаю, — недовольно буркнул в трубку начальник.

— Кортеж въехал на территорию объекта, — коротко сообщил Шанин. — Будут минут через шесть.

— Понял.

Шанин всегда был слишком пунктуален, что несколько раздражало начальника охраны, так как сам он, сколько не старался, не мог достичь такой точности. Но это был и главный плюс полковника — если он говорил, что через шесть минут Вождь будет на месте, значит ровно через шесть минут он действительно войдет в этот зал.

— Товарищи, — громко обратился начальник к собравшимся. — Прошу занять свои места.

Дважды никому просьбу повторять не пришлось — все тут же поняли, что с минуту на минуту в зале появится сам Вождь. Как знали и то, что в его присутствии лучше не устраивать суеты и вообще не делать лишних движений. Вождь этого не любил.

Начальник личной охраны посмотрел на часы. По его прикидкам до появления Самого было еще секунд сорок. В зале установилась тишина: министры и прочие высшие чиновники сидели замерев, сосредоточенно глядя куда угодно, только не в сторону входной двери. Атмосфера накалилась до предела.

Росно через сорок секунд Вождь вошел в зал. К удивлению присутствующих, которые синхронно встали в знак приветствия, он был не один. Рядом с ним шел невысокий старичок такого древнего вида, что казалось, еще немного, и он помрет прямо здесь.

Властным жестом Вождь показал, что старичку требуется место во главе стола, рядом с ним. В ту же секунду один из помощников поставил в указанное место дополнительное кресло. Только после этого глава государства позволил всем сесть, первым опустившись в массивное кресло.

— Говоров Иван Иванович, — коротко произнес Вождь, как оказалось, представляя старика.

Старец, тряся сухими руками, с трудом поднялся и сделал небольшой кивок непослушной головой, которая ходила ходуном на тоненькой куриной шее.

Дождавшись, пока старик снова усядется, Вождь продолжил, останавливая свой взгляд то на одном, то на другом участнике совещания:

— Материалы раздайте, — распорядился он.

Юркий помощник бесшумно проскользил вокруг стола, аккуратно положив перед каждым из сидевших за ним папку с документами.

— Ознакомьтесь, — Вождь первым открыл папку, но, впрочем, ничего оттуда не извлек, продолжая наблюдать за нервными движениями своих подчиненных, которые принялись раскрывать свои папки и неловкими движениями, пихая друг друга локтями, доставать из них бумажки.

В каждой папке лежал краткий отчет о произошедшем накануне ночью, а также фотографии с места происшествия. Лица чиновников медленно вытягивались. Они обменивались недоуменными взглядами, словно пытаясь найти ответ в глазах друг друга.

— Ситуация приняла самый неблагожелательный для нас поворот, — мрачно сообщил Вождь и коротко добавил: Проект «В».

По залу пробежала волна удивленных возгласов. Все вновь схватились за фотографии и, словно не веря своим глазам, начали всматриваться в изображенное на них.

— Все в этом зале знают это название — Проект «В», — неспешно продолжил Вождь. — Но не все знают, в чем конкретно он заключался, в чем была его суть. Я надеялся, что вся эта история осталась в прошлом, но, судя по тем фотографиям, которые вы сейчас держите в руках, все не только не закончилось, но начинается снова… Но для начала про Проект «В». Товарищ Говоров сейчас сделает небольшой доклад. Да, товарищ Говоров, занимался Проектом «В» с тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Послушаем его доклад.

Старик попытался снова встать, но Вождь заботливо положил ему руку на плечо, давая понять, что доклад можно делать сидя. Старик благодарно кивнул в ответ, прокашлялся и дребезжащим голосом, шамкая и причмокивая, приступил к выполнению своих обязанностей…

Проект «В» брал свое начало в далеком тысяча девятьсот тридцатом году. Именно в тот год в Ленинграде, при Академии наук СССР была образована Лаборатория генетики под руководством Юрия Филипченко. Филипченко на должности руководителя Лаборатории продержался недолго, как-то неожиданно умерев. Молва шепталась, что смерть эта была неслучайной…

Филипченко, специалист с дореволюционным стажем, еще в тысяча девятьсот тринадцатом году читал в Петербургском университете лекции по генетике, а в тысяча девятьсот двадцатом организовал так называемую Лабораторию генетики и экспериментальной зоологии в Петергофском естественно — научном институте все при том же Петроградском университете, которая стала первым научным заведением, где проводилась исследовательская работа по генетике.

Интересы Филипченко были сосредоточены на проблеме наследственности. Для своих исследования он выбрал мягкую пшеницу, на которой и ставил эксперименты. Советская власть с интересом наблюдала за опытами талантливого ученого, присматриваясь к результатам его работы. С пшеницей все получалось великолепно, но молодому государству было нечто большее, чем просто новый сорт злаковых. Ей был нужен новый человек. Вот тут-то Филипченко и дал слабину, забуксовав и, фактически, отказавшись переходить на человеческий материал. Большее, на что его удалось склонить — начать исследования в области евгеники. Но и тут ученый пытался ограничиться лишь теоретическими исследованиями, подсовывая подопытным какие-то анкеты и давая рекомендации абстрактного характера, касательно выбора будущего супруга или супруги.

Незаменимых, как известно, в стране Советов не было. Филипченко внезапно умирает, а на его место приходят те, кто готов с утроенной силой работать над поставленными партией задачами. А задачи эти были весьма конкретны — создать новую формацию людей, ставших бы машинами с животной хваткой. И работа началась. С тысяча девятьсот тридцать четвертого года Лаборатория генетики была превращена в Институт генетики АН СССР, который осенью того же года был переведен из Ленинграда в Москву.

К началу войны были даны первые результаты — генетики, в рамках сверхсекретного Проекта «В», сумели создать гибрид человека с….волком. Первые эксперименты приводили к ужасающим результатам — физические уроды массово захоранивались на окраинах Москвы сотрудниками НКВД. Это были жуткие помеси человека и волка, существа, покрытые густым серым волосяным покровом, без речевого аппарата, не способные передвигаться на нижних конечностях. Их умерщвляли через несколько месяцев после рождения, когда становилось ясно, что метущиеся в клетках существа являются генетическими уродами, а не чудом генной инженерии.

Прорыв произошел в тридцать восьмом году. Именно тогда был создан первый человек-волк, который, правда, смог прожить лишь несколько недель, скончавшись в тяжелейших муках. Эксперимент качественно изменился. Вместо скрещивания женщины с самцом и получения прямого потомства ставка была сделана на привитие взрослому человеку волчьей составляющей, путем пересадки ряда органов.

К сорок первому году удалось добиться того, что выведенные особи обладали нормальной продолжительностью жизни. С виду они были обычными людьми. Разница становилась очевидна в моменты агрессии и состояния аффекта в целом. К тому же у подопытных менялась структура зубов — фактически, старые зубы выдавливались новыми, которые формировались в соответствии с волчьей структурой пасти.

Уже при первых полевых экспериментах стало ясно, что этими чисто внешними проявлениями отличие волков (как стали называть полученные экземпляры) от обычных людей не исчерпывается. Волки показали уникальные физические результаты: скорость гибридов при беге достигала шестидесяти километров в час. Волки могли прыгать на расстояние более пяти метров.

Резкие изменения были замечены и в манере ходьбы. После тщательного осмотра между человеческими пальцами учеными были обнаружены небольшие еле заметные перепонки — точно такие же как у настоящих волков. Именно они позволяли людям-волкам передвигаться практически бесшумно, так как удельная нагрузка на поверхность с их помощью заметно уменьшалась.

Были и другие чудесные (с точки зрения власти) преображения в организмах подопытных. Например, они стали менее чувствительными к холоду.

Таким образом, идеальные солдаты были созданы. Ученые выполнили заказ партии. Во время войны на наиболее сложных участках волки принимали активное участие в боевых действиях, выполняя, в основном, функции разведчиков. Но использование их было ограничено, в первую очередь, тем, что количество волков было крайне ограничено. Далеко не все подопытные выживали после пересадки в их тела волчьих компонентов. Тем, кто выживал, требовался довольно длительный период адаптации. Таким образом, к концу войны в СССР насчитывалось не больше ста волков.

В мирное время Проект «В» продолжал свое существование. Но теперь ставилась цель использовать волков не только в военных, но и в мирных целях. Поступали самые разные предложения. Кто-то выступал за включение их в олимпийскую сборную СССР, но это было невозможно хотя бы потому, что никто из суперлюдей не прошел бы элементарный медицинский осмотр.

Позже звучали мнения о том, что именно волки должны стать первыми советскими космонавтами. Для этого на орбиту и отправляли сначала собак (это выглядело вполне нормально для международной общественности, в отличие от того, если бы советы запустили в космос непосредственно волка), чтобы посмотреть, как их организм отреагирует на полет. В итоге, эксперимент с собаками себя не оправдал, да и надобности в наличие на орбите гибридов не было никакой.

В результате, волки привлекались к тем или иным поручениям особой важности время от времени, но, в массе своей, поручения эти опять же были связаны с выполнение сугубо военных или разведывательных задач.

Проект «В» закрыли в тысяча девятьсот девяносто первом году. К этому времени сменилось уже третье поколение волков. После крушения СССР спецподразделение КГБ СССР «В» было распущено. Волкам просто указали на дверь и сказали, что в их услугах больше не нуждаются…

Дальше судьбы этих полулюдей сложились по-разному. Кто-то подался к бандитам и достиг на этой ниве довольно неплохих результатов, создав, впоследствии известные на всю страну охранные структуры. Другие спились, хотя новый организм и принимал алкоголь с трудом… Третьи просто зажил обычной жизнью, если эту жизнь можно было так, конечно, назвать.

Но главное заключалось в том, что часть волков в девяностые годы обзавелась семьями. И в этих семьях рождались дети….

Дети волков уже с детства отличались особенными способностями, что говорило о том, что волчья составляющая их отцов передавалась по наследству.

Так продолжалось до две тысячи двадцать второго года. Новая национал-коммунистическая власть задалась целью возродить Проект «В». Что и было сделано. Используя новейшие достижения генетической науки было создано новое поколение волков. Наука позволила добиться фантастического результата — у волков двадцать первого века напрочь отсутствовали внешние волчьи признаки. И это было настоящим прорывом. Более того, кроме волков появились и волчицы…

Первой и основной целью новых волков стал поиск и уничтожение детей волков третье волны советского периода. И причина для этого была более чем серьезная.

После девяносто первого года волки, вышвырнутые из органов государственной безопасности, по своим политическим убеждениям перешли на крайне либеральные позиции. По сути, они считали, что государство использовало их в своих грязных целях, а потом выкинуло на улицу как ненужный мусор. Обида была глубокой. В начале двухтысячных несколько волков настолько укрепили свои позиции, что запад вполне делал на них ставку в своей политической игре. Было сколочено несколько партий с ярко выраженной либеральной идеологией, которые пытались активно влиять на политические процесс в тогдашней России. Успеха они не добились, но в мировоззрении волков и их потомков это мало что изменило.

Позже, уже после Великой революции две тысячи двадцать второго года, когда Проект «В» был возобновлен, ученым удалось установить потрясший их факт — люди-волки, кроме физиологических изменений получили и изменения сугубо психологического свойства. По сути, по своему психическому складу они становились одиночками, которые при случае сбиваются в стаи и могут поддаваться контролю. Но контроль этот должен быть тотальным. Пока КГБ в советские годы жестко структурировало сообщество волков и держало его в узде, все было в порядке. Но стоило им сорваться с поводка, как животное стремление к естественной свободе, не обремененное никакими социальными факторами тут же взяло верх.

Возрожденное спецподразделение волков при МНБ, получившее кодовое название «Штурм» в первые годы становления новой власти провело целый ряд операций по поиску и ликвидации старых волков, которых новые власти рассматривали как наиболее опасный контрреволюционный элемент.

Старые волки третьей волны были, по возможности, уничтожены. Кроме тех, кто сумел скрыться за границей и тех, кого просто не удалось обнаружить.

С их детьми ситуация складывалась куда более неопределенная: точное их количество установить не удалось, так как неизвестно было и точное количество старых волков. МНБ подняло все старые архивы своих предшественников, но и по ним мало что удалось узнать — особи проходили там под кодовыми именами, без каких либо подробностей. Так что оставалось до конца не ясным, сколько же еще таких полукровок в живых.

В последние десять лет о старых волках ничего не было слышно. Они затаились и, как считали аналитики МНБ, ждали своего часа. Так оно и оказалось…

Старик чмокнул губами, взял стакан и трясущейся рукой налил себе воды, расплескав приличное количество жидкости на стол.

— Спасибо, Иван Иванович, — поблагодарил его Вождь. — Вы дали исчерпывающую информацию. Я думаю, что вы можете быть свободны.

К старику подошел помощник и помог ему встать. Как только двери зала затворились за ними, Вождь снова заговорил:

— Когда были совершены первые преступления, и на их местах были найдены записки, подписанные словом «волк», мы (под «мы» все присутствующие сразу поняли тот узкий круг министров, который имел в виду Вождь) сочли, что это не более чем фарс: кто-то совершает асоциальные действия и для отвода глаз называет себя волками. Но эта версия была слишком шаткой: о волках знал и знает ограниченный круг людей. Но, в нашей жизни все бывает. Кто-нибудь из бывших сотрудников того же КГБ мог рассказать о них детям, например, когда после распада Союза скрывать уже было особо нечего. Да и в девяностые в прессе было несколько публикаций на эту тему, правда, настолько скандального характера, что они были восприняты общественностью как чистой воды выдумка авторов. Вчера же ситуация в корне изменилась. То, что вы видите на фотографиях — дело рук, а вернее, клыков волков. Сомнений нет.

В зале повисла гнетущая тишина. Кто-то напряженно сглотнул слюну, но в его сторону не обратился ни один взгляд. Все думали или делали вид, что думали. Справа от Вождя вверх неуверенно поднялась рука — это просил слово министр пропаганды и агитации Жаров.

— Слушаю, — позволил ему говорить Вождь.

— Я бы хотел уточнить, — неуверенно сказал Жаров, вытирая вспотевшие от волнения руки о костюмные брюки. — Моего человека тоже убрали они?

— Хороший вопрос, товарищ Жаров, — поощрил министра Вождь. — Очень правильный вопрос. Странно, что у других товарищей он не возник.

Другие товарищи сидели, то краснея, то бледнее, упершись взглядами в покрытую лаком поверхность стола. На самом деле, вопросов у них было много, но вот задать их они не решались. Вождь это прекрасно знал, но не упускал момента уколоть своих преданных (здесь у него самого было много вопросов) псов.

Отвечать он не стал. И не потому, что не хотел, а потому, что и сам не знал ответа на этот вопрос.

Схватка с нармилами была короткой. Меньше чем через минуту все было кончено. К тому же теперь их было пятеро. Проведя короткое совещание, они решили, что расходиться лучше по одному — в любой момент могли появиться местные или очередной наряд народной милиции. А это означало лишь новые жертвы.

Встретиться решили уже утром, на другом конце города в небольшой забегаловке под пафосным названием «Родина». Вообще, страсть к пафосным названиям проявилась с первых же дней утверждения у власти национал-коммунистической партии. По всей стране стали появляться вывески, которые часто смотрелись просто смешно на фоне того, что за ними скрывалось. Грязная пивная «Родина» была как раз из этой серии. Собирались там, в основном, работяги да асоциальные элементы, живущие неподалеку.

Неподалеку жил и один из волков из группы Павла — Игорь. Работягой он не был, как, впрочем, и асоциальным элементом. Игорь работал бухгалтером на небольшом предприятии в ближнем Подмосковье, куда устроился благодаря родственникам своей матери, не подозревавшим, что отец Игоря — бывший сотрудник спецподразделения «В». Для них он был самым обычным трудолюбивым мужиком, который приехал откуда-то с севера в самом начале девяностых и обосновался в Москве. А по документам так все оно и было. Когда волков распускали, паспорта им дали новые, так же как и новые имена с биографиями.

— Заказывать будем? — толстая общепитовская официантка за сорок, в грязном сером халате, больше похожим на спецовку уборщицы, застыла с выражением ненависти на лице возле их стола.

— По пиву всем, — угрюмо буркнул Павел.

— Денег-то хватит?

— Хватит, — Павел еле сдерживался, чтобы не встать и не вмазать этой твари по роже.

Сплюнув на пол чем-то слизко-коричневым, официантка пошла за заказом, громко матерясь и понося все подряд.

Мужики тихо начали разговор. За столом их собралось шестеро. Павел был со своей группой из трех человек. Доктор привел какого-то сутулого типа, который постоянно стрелял глазами по сторонам и выглядел так, словно впервые оказался в подобном месте.

— Итак, это пока все, кем мы располагаем? — Павел оглядел присутствующих.

— Нет, — ответил Доктор. — Есть еще около двадцати человек.

— Сколько? — Игорь аж подскочил на своем стуле, но тут же был осажен Павлом:

— Тише ты! Не суйтись! — прошипел он.

— Извини…

— Откуда столько? — глаза Павла заблестели. Он чуть подался вперед, чтобы лучше слышать собеседника, который говорил почти шепотом.

— Несколько лет работы. Искали. Собирали. Не без помощи, разумеется…

— Не без чьей помощи? — Павел удивленно посмотрел на собеседника, который довольно улыбался и выглядел не совсем соответственно ситуации. Если группа Павла старалась не выделяться, была просто, даже бедно, одета и вообще отличалась невзрачностью, то Доктор явно не смущался — на нем был очень приличный костюм, на запястье красовались часы иностранного производства. Ровно уложенные волосы, ухоженное лицо и руки.

— Не суть важно. — Доктор закурил. — Могу сказать только одно: нас поддерживают на самом высоком уровне. Но на том же самом уровне нас и люто ненавидят. Понимаешь, о чем я?

Павел пока понимал весьма смутно. Поверить в подобное было весьма непросто.

— Как это не важно? — в разговор вмешался Сергей, еще один член группы Павла. — А если это подстава?

— Все честно, — ухмыльнулся Доктор. — Я гарантирую полную безопасность.

— Ну, допустим… — Павел покрутил головой, проверяя, никто ли их не подслушивает. — Последние дела ты проворачивал?

— Я? Ну, в какой-то мере. Не я, а те, кого мы между собой ласково называем «волчата», хотя, чего греха таить, не по рождении, но по поступкам они самые настоящие волки.

— Что еще за волчата?

— Крот, расскажи им… — обратился Доктор к сутулому.

Крот немного расправил плечи, но, увидев подходящую к столу официантку, снова скукожился, и втянул шею, надвинув на лицо нелепо сидевшую на его макушке кепку.

Баба грохнула по столу металлическим подносом и начала составлять на заляпанную, плохо протертую пластиковую поверхность кружки, расплескивая вонючее пиво жидко-желтого цвета. Все молчали, наблюдая за этой картиной.

— Жрите, — бросила официантка напоследок и перешла к другому столу.

— Ты бы для начала представил нам своего дружка. — В глазах Игоря читалось недоверие. Его бледное лицо с тонкими чертами и пронзительными голубыми глазами было напряжено, каждый мускул был плотнее стали, проступая через тонкую кожу.

— Кротов Илья Алексеевич. Сын члена Центрального комитета партии и сами уже догадались кого еще…товарища Кротова. Прошу любить и жаловать.

Доктор сказал это таким обыденным тоном, словно представлял какого-то рядового гражданина, а не сына всесильного министра национальной безопасности СНКР…

Присутствующие вылупили глаза на Крота с Доктором.

— Что за бред?… — Павел машинально отхлебнул пива и, поморщившись, поставил кружку обратно на стол.

— Никакого бреда. Ты хотел услышать ответ на свой вопрос — вот он. — Доктор поощрительно улыбнулся Кроту и дружески приобнял за плечи: — Вот наше будущее! Теперь понимаете, кто стоит за нашими спинами? Ну как?

— Да так… — неопределенно отозвался Павел.

— Я все понимаю, — улыбнулся Доктор. — Это шок. Я и сам был в шоке, когда несколько лет назад не меня вышли ребята из МНБ. Вломились, повязали, бросили на пол, прикладом по голове. Все чин по чину, как говорится. Я уже с жизнь попрощался — знал ведь, что нас по всей стране, да и за ее границами тоже, отлавливают. Но, оказалось, что ошибался. Нашлись в руководстве нашей страны люди, которые понимают нашу ценность!

— И зачем мы, то есть вы, им? — с сомнением спросил Игорь.

— Слишком много вопросов за один раз. Пока могу лишь сказать, что с помощью Ильи нам удалось создать полноценную подпольную группу, в которую входят самые разные люди. Именно эта группа и осуществляет акции устрашения.

— Хорошо устрашение — женщин и детей убивать… — Игорь бросил короткий взгляд на Павла, Сергея и Мика — четвертого в их команде.

— Ладно. — Доктор поднялся из-за стола, даже не притронувшись к пиву. — Нам пора. Все что хотел, я сказал. И даже показал (он кивнул на Крота, который продолжал затравленно смотреть по сторонам). Даю вам сутки на размышление.

— Что значит на размышление? — Павел удивленно поднял брови, отчего его и без того большие карие глаза стали еще больше.

Ответом Доктор его не удостоил. Бросив на стол несколько монет, он вальяжной походкой направился к выходу из кафе. Крот последовал за ним.

— Подожди! — Павел рывком поднялся с места и двинулся к Доктору, который притормозил у самого выхода, с интересом глядя на собеседника.

— Ну?

— Да нет, ничего…

— Сутки, — повторил Доктор и покинул «Родину».

В подавленном состоянии группа Павла минут через тридцать, доцедив мочу, которая в меню значилась как пиво «Народное», вышла на улицу. В «Родине» они больше не разговаривали, лишь обмениваясь вопрошающими взглядами между собой. Но теперь, оказавшись на улице, волки не могли больше сдерживать накопившееся после разговора с Доктором.

— Я его правильно понял? — встревожено спросил Игорь.

— Думаю, да. — Павел был озадачен и собран. — Нам надо срочно все обговорить. Предлагаю переместиться в какое-нибудь более людное место.

— Может, лучше наоборот? — усомнился в здравости этого решения Мик, чье имя расшифровывалось как «мировой интернационал коммунистов» — самый младший в команде, ровесник революции.

— Нет, про свои дома забудьте…

— Что? — вырвалось у всех.

— Забудьте. Там, скорее всего, уже поработали товарищи из МНБ. А, может, и просто сидят и ждут. Туда возврата нет. Сейчас для нас самое главное оторваться от слежки.

— Слежки? — Игорь пошарил глазами.

Внешне вокруг все было спокойно. Случайные прохожие — забулдыги и работяги с детьми или женами, на чьих лицах читалась вековая усталость и обреченность — проходили мимо них, не обращая на мужчин никакого внимания. Легкий ветерок играл с листьями редких деревьев. Машины, в основном грузовые, лениво ползли по улице имени Седьмой годовщины Революции, обдавая всех вокруг себя вонючими выхлопными газами.

— А ты думаешь, теперь нас кто-то вот так просто отпустит? Какой же я дурак…

— Ну, может ты сгущаешь краски? — с надеждой прошептал Сергей — плотный подкаченный парень с короткой стрижкой.

— Всё, — оборвал его Павел. — Все разговоры после. Сейчас разделимся. Уверен, что они к этому готовы. Каждому надо будет определить этих гадов, вычислить из толпы. А дальше — по обстоятельствам. Через два часа встречаемся на ВДНХ, у фонтана Дружбы. Если кто-то ровно через два часа не является — остальные не ждут. К фонтану направляемся только тогда, когда на двести процентов уверяемся, что со слежкой покончено. Всем ясно?

— Да.

— Да.

— Понятно.

— Всем удачи. Расходимся.

Павел непринужденно закурил и дождался, пока все трое скроются из вида. Осмотревшись и не увидев ничего, что могло бы вызвать хоть малейшее подозрение, он не спеша пошел в сторону метро «Новогереево», которое уже несколько лет носило новое название «Патриотическая». Но лишь затем, чтобы оказаться поблизости от него, свернуть на мало оживленную улицу недалеко от здания кинотеатра и оказаться во дворах.

Район он знал плохо, но сейчас это было не самым главным. Павел прекрасно понимал, что брать прямо сейчас его никто не будет — они дождутся, пока он, может быть, не выведет их на других волков, о существовании которых в разговоре с Доктором, в целях конспирации, возможно промолчал. Других не было, но МНБ этого наверняка не знало, что являлось залогом временной безопасности.

План у него был такой: оказаться в как можно более безлюдном месте, чтобы шпику негде было укрыться, чтобы он хоть как-то выдал себя. Но дворы, как назло, просто кишели детьми, стариками, местными алкашами. Да и загромождено было все так, что спрятаться можно было за любой трансформаторной будкой, веревкой с бельем, котельной…

Павел старался лишний раз не оборачиваться, но тои дело останавливался, чтобы сделать вид, что завязывает шнурок на стоптанном ботинке или просто спросить дорогу. Все безрезультатно.

Он заметил ее лишь к исходу первого часа. Молодая девушка в простеньком платье и легком плаще будничного серого цвета. Вот, кто его вел. Он бы, может, и не подумал на нее, если бы она не была в его вкусе. Когда он увидел ее во второй раз в отражении грязной стеклянной витрины хозяйственного магазина, стоя у которой он делал вид, что рассматривает сельскохозяйственный инвентарь, то сразу же узнал. Совершенно точно это была девушка, которая стояла на выходе из подземного перехода около метро. Он бросил на нее лишь случайный секундный взгляд, но тут же отметил про себя, что давно не встречал таких симпатичных дамочек.

Невысокая, с темными каштановыми волосами и немного вздернутым носиком, она выглядела как скромная школьная учительница, позабывшая дома очки и близоруко озирающаяся на незнакомой улице. Павел любил таких скромниц. Ко всему прочему, девушка обладала великолепной точеной фигуркой, которую был не в силах скрыть даже ширпотребный плащ производства швейной фабрики «Красный Ноябрь». Да, МНБ жестоко просчиталось! Они рассчитывали на ее, в общем-то невзрачность (да, складненькая, но совсем не красавица, скорее, даже наоборот), а Павел был как раз из тех редких ценителей необычной женской красоты, далекой от образов кинодив национал-коммунистического экрана…

Все. Теперь можно было отрываться. Сначала Павел решил, что это ему удастся сделать легко и играючи — обвести вокруг пальца женщину, пусть и офицера МНБ, он, как ему казалось, мог без особых проблем. Но на практике все оказалось несколько сложнее. Петляние по дворам и лавирование между домами ни к чему не приводило. Он даже несколько раз заходил в сквозные подъезды, но через несколько минут вновь натыкался взглядом на серый плащ.

Она поняла, что ее вычислили. Это Павел понял довольно скоро. Девушка больше не соблюдала никаких правил конспирации, а, держась на расстоянии, просто шла за ним. Надо было что-то предпринимать.

Оказавшись в очередном дворе, Павел увидел в его глубине очередную полупьяную компанию. Идея родилась в его голове моментально. Недолго думая, он подошел к выпивающим рабочим и, громко поздоровавшись, выложил на стол купюру небольшого достоинства, но вполне достаточного для того, чтобы купить пару литров того же пива «Народное».

— Стакан нальете, мужики? — залихватски спросил волк, улыбаясь и кивая на деньги.

— Отчего ж хорошему человеку не налить! — пьяно согласился один из рабочих, сидевший за импровизированным столом, сколоченным из досок и листа фанеры.

Павел опрокинул в глотку стакан с вонючей жидкостью грязно-серого цвета, которая на вкус больше всего напоминала картофельный самогон, и громко рыгнул, шаря по столу в поисках хоть какой-нибудь закуски. Но ничего не нашел — работяги были к таким напиткам привыкшие и им вспомогательные средства не требовались.

— Слышь, мужики, — обратился к собутыльникам Павел. — Тут дело такое… Даже не знаю как сказать…

— Давай! Выкладывай! — Работяги были в том самом нужном пьяном кураже, который требовался волку.

— Короче… Баба ко мне одна пристала… Ну, не люблю я ее. Не нужна она мне, понимаете! А она все ходит и ходит, как веревкой привязанная. Вот и сейчас тоже. Мне бы с вами посидеть, у меня и деньги есть, а она вон стоит, смотрит.

— И чего? — развязно поинтересовался один из алкоголиков с пропитым лицом матерого уголовника. Именно на него Павел и решил делать ставку.

— Да чего… — изобразил смущение Павел. — Тут дело-то какое… Шалава она. Я ее как-то снял, а она любовь какую-то придумала… Короче, мне она нахер не нужна, а вы может и порезвитесь, от баб своих отдохнете. Стучать-то она все равно не пойдет — ее же за проституцию посадят.

— А точно шалава? — подозрительно сощурился уголовник.

— Сто процентов. — С этими словами Павел выложил на стол еще несколько денежных знаков.

— Где она? — урка начал лениво подниматься из-за стола, а вслед за ним и остальные.

— Да вон, за углом мнется, — кивнул в сторону ближайшего дома Павел и добавил: — Только давайте так: я пойду, а она как за мной увяжется, так вы ее и забирайте. Где перепихнуться-то место есть?

— Не твоя забота, — огрызнулся спитой. — Все, топай, пока у меня стояк есть.

Спорить Павел не стал и бодро направился к противоположной стороне двора, кинув последний прощальный взгляд на компанию рабочих числом не меньше семи. Девочку ему было жалко, но и себя не менее… А она даже рта не успела открыть, чтобы объяснить этому пьяному быдлу, кто она есть.

Через пятьдесят минут, за десять минут до назначенного срока, он был у фонтана Дружбы, где уже стоял Игорь.

Игорь отделился от стоящей около кафе «Родина» первым. Пошел он в сторону кольцевой автодороги, не задумываясь, машинально. Уже по пути у него сложилось общее видение своих будущих действий. Дойдя да МКАД, Игорь решил поймать машину и попытаться уйти таким образом, затерявшись среди потока автомобилей. Идея была рискованная хотя бы потому, что частный извоз в СНКР был официально запрещен, а за неисполнение закона водитель, как и пассажир, тут же попадали на скамью подсудимых, а оттуда уже прямиком в лагерь.

Но сделать этого ему с первой попытки не удалось. Не успел он пройти и ста метров, как прямо рядом с ним притормозила старенькая «Волга», из открывшегося окна которой высунулась небольшая голова в легкой летней шляпе:

— Товарищ Скольцев, вас не подбросить до дома?

— Нет, спасибо, — ответил в момент вспотевший Игорь, понявший, что с кем имеет дело.

— Ну, как знаете, — улыбнулся тип в шляпе, и его голова исчезла в темноте салона. Стекло поднялось и «Волга», тихо шурша шинами поехала дальше, чтобы через несколько минут, видимо, сделав круг, снова остановиться рядом с Игорем.

Все тот же товарищ в шляпе снова показался в окне и с дружелюбной улыбкой сказал:

— Товарищ Скольцев, давайте мы вас все же подбросим… Вы ведь все равно направляетесь к кольцевой, а, значит, будете использовать транспорт… Не приведи господь, еще машину решите ловить, как раньше говорили — так может совсем нехорошо получиться…

Это «не приведи господь» резануло Игорю по барабанным перепонкам — давненько никто не упоминал имя господа при нем вслух. Наскоро проанализировав ситуацию и скользнув глазами по окрестностям, он пришел к выводу, что единственным шансом на спасение для него будет банальное бегство.

Сзади него был сплошной забор метра два в высоту, да к тому же с натянутой поверх колючей проволокой. Перелезть через него возможности не было ни какой. Бежать вдоль по улице, в любую сторону, тоже не имело ни малейшего смысла — прохожих хоть было совсем мало, но Игорь прекрасно знал, что стоит эмэнбэшнику крикнуть. Кто он такой и потребовать схватить опасного преступника, все бросятся вслед за ним, а тогда уж схватят наверняка.

Оставался только один путь — на противоположную сторону дороги, туда где стояли какие-то промышленные постройки, но территория была, по крайней мере, открытой и не огороженной никакими заборами.

И Игорь стал волком. Клыки наползли на нижнюю губу, вокруг носа собрались складки, холодные глаза впились в типа в шляпе. Тот заворожено наблюдал за трансформациями, происходящими с объектом слежки, не в силах отвести испуганного взгляда в сторону. Медлить дальше было нельзя. Рывком, вцепившись в лицо офицера, Игорь через секунду выпустил его из стальной хватки волчьей челюсти и, чувствуя во рту вкус крови и человеческого мяса, перепрыгнул через машину, помчавшись со скоростью дикого зверя в сторону промзоны.

Дико крича от боли, госбезовец вывалился из машины, беспорядочно паля во все стороны, матерясь, изрыгая проклятия. Но все это лишь отдалялось от острого слуха волка, который мчался прочь от опасности.

Остановился Игорь, когда долгая череда заводских зданий, складов и ангаров, наконец, закончилась. Переведя дыхание, он умыл лицо в бочке с мутной водой теплой водой, смыл кровь, снял и выкинул теплую рубаху, испачканную все той же кровью. Оставшись в футболке и штанах, все еще не чувствуя холода от стремительного бега, волк наземным транспортом добрался до ВДНХ, оказавшись у фонтана первым.

Сергей сразу решил, что направится в метро. Ему казалось, что там затеряться будет намного проще, нежели где-либо еще. Миновав пару улиц, он вышел на финишную прямую. Субботний день — народ плотно заполнял улицу, а ближе ко входу к метро таки вообще было не протолкнуться. С тех пор, как революцией был практически упразднен частный транспорт и резко сокращен автомобильный парк частников, метро стало, фактически, единственным средством передвижения для большинства москвичей, не учитывая автобусы, троллейбусы и трамваи.

Оказавшись в подземном переходе, Сергей останавливался почти у каждого торгового лотка, рассматривая однообразные обложки официальных журналов и парадные страницы газет, цветы, выращенные подмосковными коллективными хозяйствами «Цветовод» и «Цветовод-2», канцелярские товары отечественного производства и прочую мелочовку, которая в скудном ассортименте была представлена в разрешенных торговых точках, которые, к удивлению москвичей, из подземных коридоров не исчезли и продолжали исправно функционировать.

Никого даже отдаленно напоминающего сотрудника МНБ он найти не мог. Людской поток мирно протекал в обе стороны, ни задерживаясь ни на секунду. Никто не останавливался, не смотрел на него пристально или не выглядывал подозрительно из-за угла или газеты, как это обычно бывало в фильмах про шпионов. Все было совершенно нормально.

И тогда Сергею в голову пришла идея. Он протиснулся сквозь толпу и вошел в вестибюль, оказавшись перед турникетами. Оплатив проезд (чисто минимальный), он спустился по эскалатору на станцию и стал дожидаться поезда. Идея заключалась в том, чтобы зайти в вагон, проехать несколько станций и постараться максимально запомнить едущих рядом людей, а так же тех, кто едет в соседних двух вагонах. После этого выйти, перейти на другую сторону платформы и поехать в обратном направлении, внимательно изучая пассажиров.

Трюк удался. После четвертого возвращения назад Сергей вычислил наружку. Госбезовец оказался малоприметным мужичком с портфелем и веником под мышкой! На него он бы в жизни не подумал, но факт оставался фактом — якобы спешащий в баню гражданин дважды оказывался с ним рядом, причем на разных направлениях следования поезда метро.

Пересев в очередной раз на поезд, едущий в сторону центра, Сергей доехал до «Марксистской» и вышел из вагона. Народа здесь было столько, что ему приходилось буквально пробивать себе путь, распихивая сограждан локтями. Товарищ с веником неотступно следовал за ним, то ныряя в толпу, то выпадая из нее с непринужденным и совершенно отстраненным видом.

Сергей сделал переход на Таганку и встал у самого края платформы, дожидаясь поезда — с госбезовцем надо было кончать.

Как только в глубине туннеля стал виден свет от приближающегося состава, а станция начала заполнятся легким гулом, волк начал свой опасный маневр — по самому краю платформы он двинулся в противоположную от следящего сторону. Тот засуетился и начал протискиваться сквозь толпу. Веник выпал у него из рук и упал на пути.

Когда поезд уже въезжал на станцию, Сергей резко развернулся и остановился. Госбезовец буквально налетел на него, очумело выпучив глаза и прижав портфель к груди. Поезд был в считанных метрах от них. Сергей сделал рывок плечом и офицер МНБ с диким криком полетел на рельсы — шансов на спасение у него не было никаких….

Народ в ужасе отринул назад. Поезд, скрипя тормозами, замер на месте, но Сергей всего этого уже не видел — он растворился в толпе и спешил обратно на «Марксистскую», чтобы доехав до Третьяковки, сделать пересадку и оказаться, в конце концов, на ВДНХ.

Немного запыхавшийся, он пришел к фонтану Дружбы народов третьим, едва уложившись в отведенное Павлом время. С облегчением Сергей заметил две знакомые фигуры, выхватывающие из толпы жадными взглядами прохожих — они ждали его и Мика.

Он не знал, что делать. Плутая между домами, он никак не мог оторваться от слежки. Молодой парень в спортивном костюме шел за ним по пятам, даже не думая делать вид, что Мик его не интересует. Уже час они на расстоянии двадцати, а иногда и пяти-десяти метров, следовали друг за другом, словно связанные невидимой нитью.

Мика охватило отчаяние. Единственное, что ему приходило в голову — наброситься на офицера и разорвать его в клочья. Но кругом были люди…

Парень был здоровый. Даже изредка оглядываясь и имея доли секунды, чтобы разглядеть своего пастуха, Мик видел, что его преследует настоящий спортсмен под два метром роста, с ломиком в плечах. Почему ему достался именно этот тип молодой волк великолепно понимал — он и сам не был хлюпиком. Напротив, мощное его тело всегда вызывало зависть у окружающих и живой интерес у представительниц противоположного пола. Мик был завсегдатаем заводского спортзала и качал железо практически каждый вечер.

Но, не смотря на столь внушительные габариты, психологически он был полной противоположностью тому образу, который сам же формировал в глазах окружающих. Страх неотступно следовал за ним с самого детства, как только отец открыл ему тайну его животной силы. Случилось это походя, неожиданно. Играя с мальчишками во дворе, Мик повздорил с одним из них, что-то не поделил и затеял драку. Именно во время этого детского столкновения он почувствовал, что губы его что-то колит, а кожа на лице словно стянулась, причиняя нестерпимую боль. Слава богу, отец был рядом. Он разнял дерущихся, отвел домой никак не могущего отойти от увиденного товарища сына, а потом провел с Миком серьезную беседу, в которой объяснил, что тот никогда не должен драться публично, а если такое и случится, то контролировать себя на все сто, не давая эмоциям взять верх над разумом.

Только с возрастом Мик понял, кто он. Тогда же понял он и то, что его роль — роль изгоя, вынужденного вечно скрывать свою настоящую сущность. Изгоя, обреченного на одиночество — найти себе пару волкам было трудно и далеко не всем это удавалось. Многие довольствовались случайными связями, а иногда встречались и случаи, когда рожаниц находили мертвыми, а отцы с младенцами исчезали из тех мест навсегда…

Страх поселился в сердце парня и никак не хотел оттуда выходить. И лишь встретив Павла и остальных, Мик более менее уверился в себе, осмелел, набрался внутренней уверенности в своих силах и праве на жизнь Но сейчас верных друзей рядом не было….

Чувствуя, как тело его колотит мелкий озноб, Мик понял, что оторваться ему не удастся. Надо было срочно искать какое-нибудь укромное место и вступать в бой — времени оставалось все меньше и меньше.

Он выбрал небольшой пустырь, по которому блуждали лишь голодные псы, да пара ветхих стариков ковырялась в земле, в поисках еды, а может и просто пустых бутылок, которые даже при национал-коммунизме оставались для многих чуть ли не единственным источником дохода. Конечно, старики были не желательными свидетелями, но, с другой стороны, терять было уже нечего.

Мик развернулся на сто восемьдесят градусов и стал волком. И здесь произошло непредвиденное…. Парень в мгновение ока стал подобным ему — таким же волком! Мик не знал, что к нему был приставлен офицер специального подразделения Министерства национальной безопасности «Штурм».

Кровавая схватка длилась всего несколько минут. Два изувеченных, покрытых глубокими укусами тела рухнули на землю. Мик, в отличие от его противника, у которого было перекусано горло, еще дышал. Но силы покидали его с каждой секундой. В голове рождались и умирали последние мысли, которые были о трех людях, ставших ему самыми близкими в последнее время….

Следующие два дня после разговора в штабе и фактического переворота внутри организации, Гром ходил как в воду опущенный Больше всего его волновала судьба Пэм, которой он никак не мог помочь… И чем больше он думал о тех страданиях, которые ей, возможно, приходится переносить, тем острее он понимал, что эта девушка ему далеко не безразлична. Сам себе Гром боялся в этом признаться, но сердце отказывалось подчиняться мозгу.

Он старался заниматься обычными делами, работой, которой хватало. Высокая должность, на которой он находился благодаря своему происхождению, с одной стороны позволяла чувствовать себя расслаблено и даже несколько беззаботно, но с другой — требовала предельной концентрации, так как любая оплошность могла больно ударить по его отцу.

Сидя в кабинете, общаясь с людьми, ходя по длинным полутемным коридорам с красными ковровыми дорожками на полу, Гром беспрестанно думал об одном: что будет дальше? Игра явно перешла все границы и вышла из-под контроля. Он присоединялся к «Волкам», когда это была безобидная организация, состоящая из детей элиты, которая решила позабавиться. Потом планы стали более серьезными, появились конкретные цели. Но, то, что начало происходить сейчас никак не входило в планы Константина…

— Ты чего грустный такой?

Гром обернулся и увидел своего коллегу Макса Пашутина. Макс пришел на работу в аппарат Правительства СНКР практически одновременно с ним. Они были погодками и сразу же нашли общий язык. Одно время Гром даже хотел привлечь Макса к деятельности «волков», но Крот посоветовал ему этого не делать:

— Не стоит, Гром, — сказал он тогда. — Ненадежный он, мне кажется…

Тогда Костя удивился такому ответу. Дело в том, что отец Пашутина занимал не последнее место в системе МНБ, работал вместе с отцом Кротова — по идее, он должен был вполне подходить.

— Да брось, Крот, — попытался переубедить товарища Константин. — Макс нормальный парень.

— Нет, — последовал ответ.

Больше они к этому не возвращались, к тому же Крота поддержало еще несколько человек, так что вопрос был закрыт.

— О, Макс, привет! — Гром был рад встретить в этих деловых холодных коридорах человека, с которым он мог быть мене официальным и чуть более открытым. — Да вот, все никак не могу понять, что могло случиться с Леной…

— Да, странная история, — задумчиво ответил Пашутин. — Будем надеяться, что все обойдется. Ты, кстати, пообедать сегодня не хочешь сходить в клуб?

«Клубом» молодежь, работавшая в здании, называвшимся когда-то Белым домом, называла небольшое полузакрытое кафе недалеко от метро «Баррикадная». Негласно туда пускали только по удостоверениям правительственных структур, а потому случайных людей в заведении практически никогда не было.

— Давай, — с радостью согласился Громов. — Хорошая идея!

Они договорились о времени и разошлись по своим делам.

В назначенный час Гром спустился в холл и встал около доски объявлений, дожидаясь Макса. Мимы шныряли сотрудники аппарата. С деловыми лицами, портфелями в руках и в неизменных серых строгих костюмах одинакового покроя, являвшимися униформой сотрудников государственных учреждений, они нескончаемым потоком втекали в здание и вытекали из него наружу, символизируя своим движением постоянство рабочего процесса, четкость ритма функционирования государственной машины.

Грому всегда нравилась эта атмосфера. Иногда, конечно, он уставал от однообразия и бесконечного серого фона, но эта усталость обычно очень быстро сменялась очередным подъемом и приливом чувств искренней любви к своей работе, понимаем важности выбранного им дела. Гром понимал, что чиновничья работа, при всей своей внешней скучности и непривлекательности, несет в себе глубокую философию, формирует особый уклад, систематизирует мысли. Впрочем, понимал он и то, что многое зависит от человека — кого-то монотонность отупляла. Но так ведь и дворник может работать абсолютно по-разному: либо творчески подходить даже к подметанию улиц, либо тупо мести метлой, ненавидя все вокруг. Да, все внутри каждого человека…

Макс появился с минутным опозданием, извинился и товарищи двинулись в сторону кафе. По пути болтали о всякой ерунде, но тактичный Макс не лез в душу с лишними расспросами, и Гром ценил это.

Показав свои красные корочки, Макс с Костей вошли в небольшой уютный зал и заняли свободный столик. Официант принес меню, весьма разнообразное, и парни углубились в его изучение. Сытно пообедав, они еще некоторое время сидели, ублажая себя сигаретой, а затем встали и, попрощавшись с администратором, вышли на улицу. Здесь-то все и произошло.

Гром не заметил, с какой стороны подъехал типовой «москвич» еще дореволюционного выпуск. Таких развалюх на улицах города было полным полно. Возможно, Машина выехала с перекрестка, а может, и двигалась прямо по улице. Обратил на нее внимание Костя только тогда, когда собираясь перейти дорогу, он просто таки наткнулся на немытый кузов зеленоватого оттенка.

Отскочи назад, он в недоумении посмотрел на остановившуюся напротив него машину и переглянулся с Максом, которого, похоже, эта странная преграда удивила не меньше.

Когда открылось окно и из него показалось дуло автомата, все происходящее для Грома превратилось в просмотр замедленной съемки. Плавно, так, что можно было разглядеть малейшие вспышки, разлетающиеся на осколки света, автомат начал выплевывать пули. Где-то вдалеке слышался звук стрельбы, автоматная очередь рвала воздух.

Инстинктивно Гром дернулся в сторону, видя, как мимо него проносятся пули и на сумасшедшей скорости врезаются в зеркальную витрину кафе, из которого они с Пашутиным только что вышли. Витрина так же медленно разлеталась на мелкие брызги стекла, колючим дождем падающие на тротуар.

Гром пытался понять, чувствует ли он боль, но ощущения будто исчезли. Страх блокировал все.

— Кооостяяя! — раздалось совсем близко.

Гром рванул на голос и в следующий момент увидел, что прямо рядом с ним на асфальт падает граната.

Дальнейшие события Гром помнил уже совсем специфически — будто cо стороны глядя на себя. Гром поднялся на ноги и, сорвался с места. Побежав несколько метров, он рыбкой бросился вперед, помогая себе в полете руками, словно не преодолевая воздушные массы, а рассекая водную гладь.

Взрыв прогремел у него за спиной, настигая больной волной. В самый последний момент Гром успел упасть на землю, за плотную перегородку меньше метра высотой, отгораживающую тротуар от газона. Осколки пролетели над его головой, с грохотом разбиваясь и крошась о стену соседнего дома. Из оконных рам посыпались стекла. Через несколько секунд все стихло.

Гром оторвал голову от земли и увидел ужасную картину. На площадке перед кафе лежало несколько залитых кровью, изуродованных трупов. Кто-то стонал. Вышедшие из «клуба» люди в шоке застыли перед остовом витрины, рассматривая себя на предмет увечий.

— Жив? — Гром узнал голос Макса.

— Вроде да… — Ощущения вернулись, и только теперь Костя почувствовал жгучую боль в районе плеча.

Опустив глаза, он увидел, как по белоснежной рубашке расползается пятно крови с черной точкой посередине.

— Ранен, — сказал Гром то ли самому себе, то ли Пашутину.

Вокруг уже суетились люди. Все кричали, шумели, кто-то отдавал распоряжения…

Через пять минут кафе было оцеплено нармилами по всему периметру, а все, кто хотя бы краем глаза видел трагедию, были загнаны внутрь помещения на предмет дачи показаний.

Подъехавшие «скорые» забрали наиболее тяжело раненных. Кому-то врачи оказывали помощь на месте. Громова завели в одну из машин, усадили на узенькую скамеечку и стали обрабатывать рану.

— В больницу надо, пока заражение не началось, — сообщил врач с серьезным лицом и висящими седыми усами.

Константина уложили на специальную койку, приставили капельницу и перевязали место ранения. Машина уже готова была сорваться с места, водитель врубил мигалку, но здесь снаружи послышались голоса и задние дверцы кареты «скорой помощи» распахнулись. Гром удивленно приподнял голову с твердой подушки и увидел перед собой человека в форме офицера МНБ.

— Добрый день, Константин Алексеевич. Подполковник Днёв, — представился офицер.

— Здравствуйте, — скривившись от боли ответил Костя, понимая, что внутри у него все начинает ходить ходуном. Мысли путались — неужели узнали про «волков»? Арест?

— Если вы не против, я поеду с вами, — обратился Днёв к врачу и Громову одновременно и, не дожидаясь ответа, запрыгнул в салон. — Поехали!

Ехали молча. Громов понял, что при враче этот сотрудник МНБ с ним говорить не будет. Приходилось лежать и мучить себя мыслями. Рана болеть почти перестала — врач сделал обезболивающий укол.

Наконец, машина остановилась около здания больницы. Грома на носилках вытащили на улицу и спешно понесли в один из корпусов. Навстречу им уже бежали врачи.

— Операционная готова!

— Отлично, — бросил врач и нагнувшись к Грому шепнул: — Не волнуйтесь, Константин Алексеевич! Все будет сделано в лучшем виде и лучшими врачами!

— Где мне подождать? — вмешался Днёв.

— В приемном покое, — ответил врач, но подумав и, видимо, вспомнив, что разговаривает с подполковником МНБ, тут же поправился: — То есть, нет, конечно. Зачем в приемном покое? Сейчас провожу вас в нашу комнату отдыха.

— Родителям сообщили? — внезапно обеспокоился Костя.

— Конечно, Константин Алексеевич, — заверил Грома Днёв. — Они уже на пути сюда.

Проследив, как Громова завозят в операционную, Днёв направился в сопровождении молоденькой медсестры в комнату отдыха. Комната оказалась весьма неплохо оборудованной: несколько кожаных диванов, большая плазма на стене, журнальные столики.

— Чай? Кофе? — очаровательно улыбнувшись, спросила медсестра.

Кофе, если можно, — немного подумав, согласился подполковник.

— Через пару минут. — Она развернулась и, покачивая бедрами, демонстрируя круглую ладную попку, пошла к двери.

Девушка вернулась с небольшим подносиком, на котором дымилась кофейная чашка и блюдце с булочками. Нагнувшись, чтобы поставить поднос на журнальный столик перед Днёвым, медсестра деликатно продемонстрировала черный ажурный бюстгальтер с аппетитно уложенными в чашечки грудями, кроме которого под халатом больше ничего сверху не было. Днёв не смог себе в удовольствии полюбоваться этим зрелищем и немного пофантазировать. Девушка перехватила его взгляд и улыбнулась

— Приятного аппетита.

— Спасибо, — Днев взял несколько секунд на размышление и принял решение: — А позволите узнать, как зовут столь прелестную спасительницу человеческих тел?

— Аня, — снова улыбнулась девушка и добавила: — И, кстати, не только тел, но и душ.

— Вот как? — удивился ее смелости подполковник: о душах в СНКР говорить было как-то не принято.

— Именно. Ну, может не в том вульгарном церковном понимании, но все же…

Днёв смотрел на новую знакомую со все возрастающим интересом. Невысокая, русоволосая, но ближе к блондинке. Большие серые глаза, пропорциональный прямой носик, полные губки. То, что под халатом, он уже успел оценить. Аня ему положительно нравилась. Первое очарование своей напарницей Мишиной у него уже прошло, хотя она и была так похожа на Алю. Но внешнее сходство — это ведь еще далеко не все. И это Борис Днёв очень хорошо понимал.

Вспомнив о Мишиной, которая куда-то запропала, хотя тоже уже должна была быть в больнице, подполковник решил не тянуть резину и брать быка за рога.

— Анна, а вы не хотели бы продолжить нашу теологическую дискуссию в каком-нибудь другом месте?

— С удовольствием, — безо всяких примедлений ответила девушка и назвала номер своего домашнего телефона, который Днёв записал в свой казенный карманный компьютер.

— Я обязательно вам позвоню, Анна, — пообещал Днёв, дав понять, что разговор завершен. Анна оказалась девушкой неглупой и моментально удалилась.

Достав мобильный, Борис набрал Мишину и начал вслушиваться в длинные гудки, нервно барабаня пальцами по столу. Наконец она ответила.

— Ну, ты где?

— Рядом. — Коротко ответила она. — Его оперируют?

— Да. Слава богу, рана не серьезная. Думаю, часа через полтора-два, когда он отойдет от наркоза, сможем с ним поговорить.

— Отлично. Жди.

Лада появилась через пять минут. Ворвавшись в комнату отдыха, она села напротив Днёва и рванула с места в карьер:

— Что думаешь?

— Сложно пока говорить… Но, думаю, будем объединять дела. Очевидно, что похищение Дмитриевой и покушение на Громова — звенья одной цепи. Не знаю, насколько это можно увязать с убийством Савина, но и исключать ничего нельзя. К тому же, в делах Савина и Дмитриевой фигурируют «волки». Похоже, это самый настоящий террор.

— Да, именно террор, — кивнула в ответ Мишина. — Что предлагаешь предпринять? Збруев рвет и мечет, требует отыскать эту цековскую дочку, а теперь вот еще и стрельба с гранатой в пяти минутах ходьбы от аппарата Правительства, да еще покушение на сына Громова…

— Давай для начала побеседуем с Громовым. Посмотрим, что он скажет, а там уже будем решать.

К Константину их пустили через полтора часа. Ослабший, он лежал на больничной кровати в одноместной палате класса люкс с полузакрытыми глазами.

— Константин Алексеевич, — тихонько постучал об открытую дверь костяшками пальцев подполковник. — Мы бы хотели задать вам буквально несколько вопросов. Разрешите?

— Да, да, конечно, — поднял здоровую руку Громов, приглашая посетителей войти.

Громов с Мишиной уселись на стулья и начали допрос, элегантно завуалированный под дружескую беседу.

— Константин Алексеевич, — начал Днёв. — Первым делом мы хотели бы спросить у вас, как вы сами считаете, были ли у кого-нибудь основания покушаться на вашу жизнь?

— Не думаю.

Он все еще не знал, как ему поступить. В голове его крутилась мысль о том, что раз дело приняло такой поворот и в него кидают гранаты, предварительно пытаясь прошить автоматной очередью, надо что-то срочно предпринимать. Вопрос же на ответ, кто это сделал, он для себя сформулировал еще по пути в больницу: Крот. Но рассказать это госбезовцам, значит раскрыть организацию, признаться в убийстве Савина, в ограблениях… А не рассказать — значит продолжать подвергать свою жизнь смертельной опасности. Надо было делать выбор. Но выбор этот был слишком сложным… Хотя, на кону ведь стояла не только его жизнь, но и жизнь Пэм…

— Я готов давать показания, — выдавил он из себя.

— Ну что вы, — не сразу понял его Днёв. — Какие показания? Мы просто задаем вопросы, чтобы поскорее найти этих подонков.

— Я сам этот подонок, — набрался мужества для признания Гром.

— Что? Ну, что вы такое говорите, Константин Алексеевич, — попытался урезонить молодого человека подполковник.

— Я знаю, что говорю. Слушайте.

Но сказать он ничего не успел. Дверь палаты распахнулась и в нее властным шагом вошел член Центрального комитета партии Алексей Алексеевич Громов, а вслед за ним, охая и ахая, и его жена.

— Сыночек! — бросилась она тут же к Косте, не зная как лучше приобнять сына. — Ну…ну…как ты? Как?

— Да все в порядке, мам, — постарался улыбнуться Гром и скосил глаза на Днёва, который вместе с Ладой неловко поднялся со стула и теперь топтался около кровати больного.

— Выйдем, — потребовал Громов-старший, сверкнув из-под очков грозными глазами.

Офицеры вышли в коридор.

— Ваша версия? — с напором спросил отец Грома.

— Работа «волков», — стараясь не отводить взгляда, ответил Днёв. — Мы сделаем все, чтобы найти их.

— Само собой, — безо всякой иронии сказал член Центрального комитета. — Иначе вас расстреляют.

Он развернулся и вернулся в палату.

— Вот такие дела… — горько усмехнулся подполковник. — Чего он там про подонка-то молоть начал?

— Не поняла, — честно призналась Лада. — Похоже, он еще просто в шоке. Сам знаешь, как оно бывает в подобных случаях: начинают себя во всем винить. Здесь, похоже, тоже самое.

— Да, похоже на правду, — согласился Днёв. — Итак, у нас в запасе еще два месяца. Если до начала празднования годовщин мы их не найдем, то сама все слышала….

— Слышала. Мы их найдем. Кстати, ты не думал про, скажем так, любовную версию?

— В смысле?

— Ну, есть основания полагать, что парень и Дмитриева симпатизируют друг другу. Девчонку кто-то похищает, потом происходит покушение на самого Громова. Может, ревнивец или ревнивица?

Борис потер лоб, провел ладонью по волосам и тяжело выдохнул. Версия звучала совсем неплохо. Оставалось только понять, кто мог решиться на подобное. Но все же, что-то не складывалось. Дмитриеву похитили «волки». Савина тоже завалили «волки». Здесь все сходилось. Но кто стрелял в Громова?

Днёв не успел развить свою мысль. В кармане у него завибрировал мобильный.

— Слушаю, товарищ генерал, — почти крикнул он в трубку, увидев на экране номер Збруева.

— Вы там закончили?

— Нет, к нему пришли родители.

— Телевизор есть рядом?

— Есть, вспомнил Днёв о панели в комнате отдыха.

— Включай. Потом перезвони. Но с конкретными предложениями. Понял?

— Так точно, товарищ генерал.

Борис «отключился».

— Ну, что он сказал?

— Сказал включить телевизор.

Бегом они направились в комнату отдыха. Схватив пульт, Днёв включил телевизор, настроенный, само собой, на официальный первый канал, как и все телевизоры в общественных местах Союза. Начинался выпуск новостей. После непродолжительной заставки, на экране появился диктор, начавший с самого главного: в центре Москвы произошло покушение на Константина Громова. Замелькали кадры с места происшествия. Главное же прозвучало в самом конце репортажа: на месте взрыва сотрудниками народной милиции был найден сверток, заметно обгоревший, но все же сохранивший вложенное в него послание, состоящее из одного слова: «ВОЛКИ».

Пэм довольно долго привыкала к темноте. В помещении, в котором она оказалась, было прохладно, но вполне терпимо. На ощупь она начала изучать комнату. Похоже, это был самый обычный подвал, который можно было найти в любом доме типовой постройки. Передвигаясь маленькими шажками, девушка в первый раз обошла свою темницу, то и дело натыкаясь на различные предметы.

Ей удалось обнаружить лежанку, оборудованную прямо на полу, но, по крайней мере, с подушкой и одеялом. В одном из углов, прислушавшись она нашла не то кран, не то просто обрубок трубы, из которого капала вода, но так редко и такими мизерными каплями, что ей пришлось потратить чуть ли ни полчаса, чтобы собрать в ладони хотя бы немного жидкости.

Но это уже было хорошо. По крайней мере, какое-то время можно было продержаться.

От крика и призывов прийти на помощь Пэм довольно быстро отказалась — очевидно, что дом был заброшенным, а судя по тому, что ей удалось запомнить на улице, вокруг стояли сплошные полуразрушенные здания. Из людей здесь могли оказаться лишь бродяги и другие асоциальные элементы, которые, если бы даже и захотели, все равно не смогли бы ей ничем помочь — тяжелая железная дверь была заперта.

Первый день прошел для Пэм мучительно долго. В голове у нее копошились дурные мысли, но она успокаивала себя тем, что, естественно, ее уже начали искать. А ведь она не абы кто! На ноги будет поднята вся государственная безопасность, вся народная милиция. В этом девушка была уверена на сто процентов. Вопрос был в другом — как ее найдут?

Вряд ли хоть кто-то заподозрит самого сына министра национальной безопасности в том, что он может быть причастен к ее исчезновению…

Устав от собственных мыслей, незаметно Пэм заснула, а когда проснулась, то долго пыталась вычислить, сколько она проспала и который теперь час. Но сделать этого не было никакой возможно. Часов на руке у нее не было, так как отправляясь на операцию она заранее сняла все предметы, которые хоть как-то, в случае потери, могли бы вывести на нее соответствующие органы.

И только теперь она вспомнила про помаду, которую совершенно случайно забыла выложить, и которая всю дорогу к месту проведения операции не давала ей покоя, болтаясь в кармане. Но сейчас ее у нее не было! Что это могло означать для нее?…

Пэм снова погрузилась в тягостные раздумья. Если помаду нашли, то, наверняка, установили, кому она принадлежала. В СНКР, с первых дней существования государства действовал закон, по которому все без исключения граждане обязаны были пройти процедуру снятия отпечатков пальцев. Делалось это, якобы, с целью обеспечения безопасности, с той целью, чтобы в случае совершения преступления кем-либо его можно было вычислить в считанные минуты, пробив оставленные на месте злодеяния отпечатки по базе. Надо сказать, что мера эта оказалась достаточно действенной: раскрываемость преступлений резко возросла.

Дмитриева хорошо помнила тот веер в штабе волков, когда Гром выступал с небольшой лекцией касательно национал-коммунистического законодательства. Большую часть своей речи он посвятил именно закону о всеобщей дактилоскопии. Она-то всю жизнь считала эту меру прогрессивной (так учили и в школе, и в университете) и истинно народной, но Гром настаивал на том, что закон был принят как раз против народа, с целью тотального контроля со стороны государства за всеми без исключения гражданами, в том числе, и самыми высокопоставленными.

— А за нами-то зачем? — удивилась Пэм.

— Затем, что в любой момент каждый может оказаться «врагом народа», — жестко ответил Гором.

— Не мой отец! — Возразила Пэм. — Он честно служит Родине и не может ее предать.

— Пэм, каждый может оказаться «врагом народа». Или ты думаешь, если «волки» будут раскрыты, твоему отцу удастся остаться на своем посту? К тому же, вся база с отпечатками хранится в МНБ, а это, сама понимаешь…

Тогда Пэм еще мало что понимала. Но буквально через несколько дней Гром принес ей книгу, которую она сначала даже побоялась брать в руки. Потом, она перечитала много таких книг, но та, первая. Запомнилась ей больше всего. Эта была одна из запрещенных в СНКР работ известного дореволюционного историка, посвященная истории СССР тридцатых годов. В книге рассказывалось о беззакониях, творившихся в то время, о всесилии НКВД, о процессах над людьми, которые в СНКР считались проклятыми.

Именно тогда у нее и начало формироваться то двойственное отношение к МНБ, которое так до конца и не оформилось в четкое мнение. Главным учителем здесь для нее выступал все тот же Гром. Он говорил ей, что нельзя допускать ошибок прошлого, в котором органы государственной безопасности превратились из инструмента защиты Родины и поиска врагов настоящий в карательную машину партии. По словам Кости, МНБ все больше напоминало ему то старинное НКВД, действовавшее сто лет назад…

Время будто остановилось. Не различая дня и ночи Пэм лежала на своем лежаке, изредка набирала в горсть воды и смачивала горло. Сначала ужасно хотелось есть, но через какое-то время чувство голода отступило, и она вполне обходилась водой, отдававшей ржавчиной и канализацией.

По ее расчетам прошло около трех дней, когда устав от бездействия, Пэм решила занять доскональным изучением подвала. К этому моменту она чувствовала себя кошкой — глаза настолько привыкли к темноте, что очертания комнаты проступали сквозь тьму, словно хоть небольшое освещение, но, все же, было.

Довольно долго она ощупывала стены, выложенные кирпичом, но никакого результат это не приносило — старя кладка была настолько прочной, что, несмотря на то, что в некоторых местах кирпич крошился, пробить или разобрать ее не было никакой возможности. К тому же, у Пэм под рукой не было никаких инструментов — как не искала она хоть что-нибудь, ей не удалось найти ровным счетом ничего. Кто-то начисто прибрался в подвале, прежде чем отправить в него пленницу. В личности этого уборщика у Елены не было никаких сомнений.

И тогда он перешла к полу. Еще в первый день пребывания в комнате она заметила, что стук от ее шагов не всегда одинаков. Но тогда ее голова была занята совсем другими мыслями, чтобы придавать значение этому факту. Где-то от давления на поверхность не раздавалось вообще никаких звуков, но в некоторых местах, особенно около куска трубы, из которого капала вода, можно было услышать легкий стук, такой, словно, внизу какая-то полость, пустота.

Потратив приличное количество времен на изучение этого локального феномена, Пэм окончательно убедилась, что в своих догадках она не ошиблась. Вероятно, размышляла девушка, внизу либо еще одно подвальное помещение, либо канализационный туннель. В пользу второй версии говорила труба.

Поползав по полу, Пэм попыталась руками хотя бы немного отделить деревянную доску, из которых был сложен пол, но у нее ничего не получилось. От бессилия Пэм разрыдалась. Спасение было где-то совсем рядом, его можно было услышать, но эта близость была абсолютно недосягаемой.

Вытирая слезы, девушка переползла к лежаку и вытянулась на полу, глядя в черный потолок. И в этот момент со стороны двери послышался скрежет — кто-то орудовал ключом в замке. Через несколько секунд дверь распахнулась. Снаружи была темнота, что первым удивило девушку — по ее собственному времени сейчас должен был быть день.

На пороге стоял Крот.

— Жива? — осведомился он, не удостоив Пэм приветствия.

Она ничего не ответила, затравленно глядя на застывшего в проеме двери Кротова.

— Я еду принес.

Крот сделал несколько шагов в черноту комнаты, вытянув руку вперед — он явно еще плохо ориентировался в темноте. И в этот момент Пэм, повинуясь какому-то животному инстинкту, и не в силах самой себе объяснить свои действия, со страшным криком бросилась на него, вцепившись ногтями в мягкие, гладко выбритые щеки Крота, который, обладая весьма заурядной внешностью и малым ростом, всегда отличался изысканными костюмами и дорогими запахами — за собой сын министра тщательно следил.

Парень явно не ожидал такого поворота событий. Дезориентированный, он вскрикнул и попытался сбросит с себя Дмитриеву, но сделать этого ему не удалось. Девчонка мертвой хваткой вцепилась ему в лицо, всадив ногти так глубоко, что на какой-то момент Кроту показалось, что она просто проткнула ему щеки насквозь.

Отцепись, сука! — взвыл он и тут же получил коленом между ног.

Согнувшись и задыхаясь от боли, он повалился на колени, уткнувшись лбом в пол. Пэм не теряла ни минуту. Она вырвалась на волю и помчалась в пустоту. Она не знала, куда бежит, но это было и не важно — сейчас главным было спрятаться, скрыться. Остановилась Дмитриева только через двадцать минут, когда обожженные горячим воздухом легкие больше не могли поддерживать ее дыхание. Рухнув на землю, она перевернулась на спину и лежала, глядя в черное беззвездное небо, постепенно приходя в себя. Теперь надо было что-то предпринимать.

Первой ее мыслью было отправиться домой, но довольно быстро Пэм отказалась от этой мысли. Пришлось бы слишком многое объяснять, и не только родителям… А что ей было сказать? Что это она вместе с сыном Кротова расстреляла несколько человек? Что она — член подпольной организации? Понятно, что это означало бы не только конец всего для нее, но и могло повлечь за собой такие последствия для отца, всей семьи…. О более глобальных последствиях Пэм не задумывалась.

Она решила связаться с Громом. Сейчас это был единственный человек, которому она могла верить. Он ведь хотел предотвратить эту бойню, но Крот его не послушал и сделал все по- своему!

Семья Громова жила загородом, как и большинство семей высокопоставленных лиц в СНКР. Пэм знала, как туда добраться, но сейчас она плохо представляла, где вообще находится. Да и светиться ей было нельзя — скорее всего, уже по всем источникам информации объявили о ее исчезновении, показали фото. Надо было срочно что-то придумывать.

Поднявшись, Пэм огляделась. Места были абсолютно незнакомые. Да и откуда она могла знать подобные пейзажи — по большей части девушка видела эту жизнь из окна несущегося на бешенной скорости автомобиля отца.

Вдали, за рекой, стояли какие-то жилые кварталы. Справа, тоже, на приличном расстоянии, торчали трубы завода, а сзади — тоже жилые дома — обшарпанные и неприветливые.

Стоять на месте смысла никакого не было. Надо было выбирать направление и начинать движение в сторону решения проблемы. Пэм выбрала ближайший путь — скопление домов за своей спиной.

Пройдя по узкой тропинке между густым кустарником, она вышла на асфальтированную дорогу. Обогнув дом, она, наконец, увидела табличку на его стене, сообщавшую, что место ее нахождение — Капотня. Что знала Пэм о Капотне? Да только то, что с незапамятных времен этот район считается одним из худших по экологии во всей Москве из-за стоящего рядом с ним нефтеперерабатывающего завода. Рабочая окраина, одним словом.

От реки слышались голоса, горланящие популярную песню. Вероятно, кто-то что-то отмечал. Судя по тому, что во многих окнах еще горел свет, Елена сделала вывод, что на дворе еще не глубокая ночь, а только поздний вечер.

Людей на улице почти не было — лишь редкие прохожие спешили к загаженным подъездам, не обращая на нее никакого внимания. Пэм пришла в голову мысль, что это даже хорошо, что она выглядит потрепано и одета просто — здесь ее все принимали за свою, обычную девочку с бедной не престижной окраины.

Но, несмотря на этот положительный момент, Пэм пока с трудом представляла себе, как ей удастся попасть на противоположный конец города, на Государственное шоссе, которое когда-то носило название Рублевского.

Присев на лавочку в глубине двора, Пэм решила понаблюдать за происходящим вокруг и все хорошенько обдумать. Но не успела она погрузиться в свои мысли, как прямо за ее спиной раздался мужской голос:

— Скучаем?

Пэм испуганно обернулась. Перед ней стоял здоровый детина с пролетарским лицом, расплывшимся в довольной улыбке. В руках у него была бутылка с пивом, но в, целом, он не производил впечатление слишком пьяного или опасного. Тем не менее, Пэм затаилась и промолчала.

Детина тем временем бесцеремонно сел рядом и, сделав внушительный глоток дешевого пойла, снова обратился к ней:

— Что-то я тебя тут раньше не видел.

— Да я… — попыталась хоть что-то сказать Пэм, но слова не желали складываться во вразумительные предложения.

— А ты ничего. — Парень нагло разглядывал ее, продолжая улыбаться. — Тебя как звать-то?

— Лена, — пискнула Пэм.

— А меня Лёха, — представился детина и протянул руку в знак знакомства.

— Очень приятно, — Пэм изобразила подобие доброжелательной улыбки.

— Ага, — закивал в ответ Лёха. — Мне тоже. А ты чего одна-то сидишь?

Пэм поняла, что дальнейшее молчание будет слишком подозрительным, а то и вовсе разозлит пока еще вполне миролюбивого пацана.

— Да с парнем поругалась, — неуверенно начала врать она.

— Это что же за лох такой, что с такой красавицей ссорится? — искренне удивился Лёха. — А чего тут сидишь?

— Да как же я теперь домой попаду? Комендантский час ведь…

— Да, уже час как…

Пэм мысленно поблагодарила Лёху за информацию. Если комендантский час начался час назад, значит сейчас двенадцать.

Лёха замялся, суетливо закрутился, покачивая полупустую бутылку, а потом предложил:

— Ну, хочешь, у меня переночуй? Я с матерью живу, но она сегодня в ночную ушла, так что разместиться есть где.

Лена со страхом посмотрела на нового знакомого. Идти к нему ночевать? Да уж лучше провести ночь на улице, на этой лавочке. Лёха уловил ее сомнения и все с той же довольно приятной улыбкой сказал:

— Ты не бойся, я тебя трогать не буду. Просто помочь хочу. А на улице тебе сейчас лучше не сидеть — у нас тут нармилы лютые. Район-то, сама понимаешь, какой. Заберут, а там будешь им доказывать, что не верблюд.

— Почему верблюд? — прыснула смехом Пэм.

— Ну, это поговорка такая, старая, — пояснил Лёха. — Ну, так на что-нибудь решилась?

Пэм для вида еще немного подумала, хотя последние слова Алексея ее несколько успокоили. Да к тому же он был абсолютно прав по поводу народной милиции — попасть в ее руки среди ночи в комендантский час… Это бы погубило все.

— Идем, — бодро поднялась она и сверху вниз посмотрела на парня.

Он тоже встал и ситуация тут же в корне изменилась — Пэм оказалась ему едва ли по плечо. Они переглянулись и рассмеялись, после чего пошли в сторону дома.

Лёха жил на пятом этаже того самого дома, который стоял ближе всего к реке. Открыв дверь квартиры, он прошел первым, включил свет и пригласил Пэм зайти. Убогость обстановки потрясла ее. Все было чисто аккуратно, но настолько бедно, что даже не верилось, что люди могут жить в таких вот спартанских условиях.

— А у тебя мать кем работает? — преодолев смущение, спросила Лена.

— Она у меня воспитатель в детском саду, — на ходу бросил Лёха и потом, уже их кухни крикнул: — Ты есть хочешь?

— Можно было бы… — смущенно ответила Пэм и только после этого поняла, что голодна настолько, что легко проглотила бы целиком того самого верблюда. Сняв обувь, она прошла на кухню.

Лёха уже вовсю хозяйничал. Он поставил чайник, достал из старенького холодильника кое-какую еду, которую при других обстоятельствах Пэм, скорее всего, проигнорировала бы, но сейчас смело бы назвала деликатесом.

— А в ванну можно сходить? — Лена окончательно расслабилась. Лёха хоть и был из этой ужасной рабочей среды, но оказался нормальным парнем — простым и заботливым.

— А? Да, конечно! Прости, что сразу не предложил!

Он метнулся в комнату и вернулся оттуда с полотенцем в руках.

Приняв душ, Пэм окончательно почувствовала себя живой. Свежесть была такой приятной, что она долго стояла под струями, не в силах выключить воду, намыливая свое юное тело куском дешевого мыла.

Когда она вышла, стол был уже накрыт. Со зверским аппетитом она набросилась на бутерброды, наспех запивая сухомятку горячим чаем. Лёха внимательно наблюдал за ней, сидя напротив и попивая чаёк небольшими глоточками.

— Проголодалась? — с легкой нежностью в голосе спросил он.

— Ага, — ответила Лена с набитым ртом. — А почему у тебя мамы-то дома нет, если она воспитательница?

— Так сад на пятидневке — дети всю неделю живут, — пояснил он.

— Ааа… — протянула Пэм, испытывая истинное блаженство от еды. — А сам ты чем занимаешься?

— Я-то?.. Я служу в милиции.

Пэм чуть не подавилась. Поставив кружку с чаем на стол, она уставилась на Лёху, который продолжал внимательно смотреть на нее с легким прищуром. Теперь его лицо не казалось девушке таким уж простецким.

— Я тебя сразу узнал, как только увидел, — начал Алексей. — То есть, сначала, конечно, просто подсел, чтобы познакомиться с девчонкой, но как только увидел твое лицо — то разу понял, что ты Дмитриева. Ведь ты — это она?

— Она, — угрюмо ответила Пэм. Отпираться не имело никакого смысла.

— Ну, значит, я не ошибся. — Леха выбил ребром ладони из пачки сигарету и закурил. — Так, выходит, ты на свободе?

— Выходит.

— Я готов слушать, — придвинулся поближе нармил, окутав голову Пэм дымом дешевых сигарет.

— Слушать? — удивилась Дмитриева. — Зачем? Просто веди меня в отделение или куда там у вас отводят. Сдавай. Тебе орден за это, небось, дадут. Премию выпишут — ремонт, вон, в квартире сделаешь, героем станешь!

— Мне ордена ни к чему, — безо всякой иронии сказал Алексей, а потом, безо всяко паузы задал вопрос, от которого Пэм чуть не свалилась со стула: — Савина ты завалила?

— Что? — вытаращилась на него Пэм. Есть ей окончательно расхотелось.

— Твоя помада найдена недалеко от расстрелянной машины, — объяснил Лёха. — Информация не разглашается, но у меня товарищ один служит в МНБ сержантом — так там такой слушок ходит.

Пэм была готова сквозь землю провалится.

— Я буду говорить только с начальством, в присутствии своего отца, — дерзко бросила она.

— Значит ты, — удовлетворенно подытожил нармил и вдруг возбужденно зашептал: — Слушай сюда, Лена. Если ты еще не поняла, никуда я тебя сдавать не собираюсь. Я их так же ненавижу. Понимаешь? И ни я один. В народной милиции таких много! Да и в МНБ хватает! Я точно знаю — у меня друзья. Ты скажи, кто вы такие? Ну, волки. Что происходит-то вообще?

«Ага, — подумала Пэм. — Так я тебе сейчас все и расскажу. Чтобы ты потом с потрохами меня сдал». Н вслух произнесла:

— Поможешь — расскажу.

— Что делать-то надо? — обнадежился Лёха.

— Дай позвонить.

— Телефон в комнате.

Пэм вскочила и бросилась к телефону. Домашний Грома она знала наизусть. Но, уже набрав номер почти целиком, она почувствовала, как сердце ее подпрыгнуло в груди: звонить Грому было нельзя. Все телефоны прослушивались МНБ, и даже если ей бы и повезло и трубку поднял сам Костя, ее местонахождение было бы установлено в считанные секунды.

— Передумала? — немного удивился Лёха.

— Звонить нельзя, — сказала она, все еще держа трубку в руке. — Надо ехать.

— Куда?

— На Государственное шоссе. И прямо сейчас.

— Шутишь?

— Не-а.

— Но кто же туда ночью пропустит? Ты же не хуже меня знаешь, что там эмэнбэшник на эмэнбэшнике… — парень растерянно смотрел на дочку члена ЦК партии и часто моргал.

— Значит, не до самого дома, а насколько близко получится, — решила Пэм. — Так что? Поможешь?

— Ну… — Лёха лихорадочно соображал. — Я, в принципе имею право, как сотрудник милиции, передвигаться по городу в комендантский час. Машину организовать тоже могу — есть «жигуленок» старый у друга… Попробовать можно, конечно… Хотя, рискованно.

— Другого выхода нет. Если готов помочь — помогай. Нет, сам знаешь что делать — деньги и слава ждут тебя буквально в шаге ходьбы от дома, в родном отделении милиции.

— Да я же сказал, что… — в сердцах чуть не всхлипнул нармил, расстроенный, что девушка не желает ему верить до конца.

— Ну, раз сказал, то звон другу и поехали.

Через десять минут они спустились к подъезду, где уже стоял заведенный автомобиль жалкого вида. За рулем сидел симпатичный праздник, который, взглянув на Пэм, резко изменился в лице и испуганно посмотрел на Лёху.

— Она, она, — ответил он на этот незаданный вопрос и открыл заднюю дверцу: — Давай, ложись. Миха, ты одеяло захватил?

— Захватил, — ответил Миха, все еще заворожено смотрящий на Пэм. — В багажнике.

Пэм, свернувшись калачиком, улеглась на узком сидении. Сверху ее накрыли тем самым одеялом, а поверх него навалили всякой технической ерунды, вроде инструментов и насоса, а также аккуратно положили две довольно тяжелых шины. Со стороны, а тем более в темноте, создавалось вполне правдоподобное впечатление, что все заднее сидение «Жигулей! Просто захламлено — лежащего подо всем этим скарбом человека разглядеть было практически невозможно.

Миха пожелал другу удачи, и машина тронулась в путь. Они выехали из двора и поехали по двухполосной давно не ремонтированной дороге, идущей вдоль кольцевой, свернув затем, чтобы проехав весь район насквозь, миновать первый пункт НАИ — Народной автомобильной инспекции.

Пэм лежала с закрытыми глазами и прокручивала в голове все произошедшие с ней за последние дни события. Еще недавно она жила счастливой жизнью обеспеченной девушки, принадлежащей к самому верхнему слою нацкомовской аристократии. У нее было все. Потом появился Гром и включил ее в эту странную игру с волками, которая поначалу была легка и увлекательна, пока не закончилась расстрелом ни в чем неповинных людей. О погибших, возможно, и от ее пуль, Пэм старалась не думать. Она всячески уверяла себя, что все ее пули прошли мимо. Но до конца в этом быть уверенной она не могла…

Ночь окутывала серую Москву все плотнее. В домах гасли последние огни — назавтра был такой же будничный рабочий день, что был и сегодня, и который остался во «вчера». Люди много работали, а потому ложились рано — опоздание на службу или завод могло закончиться приличным лагерным сроком.

— Не слишком неудобно? — услышала она вопрос Лёхи.

— Терпимо, — с трудом ответила она, чувствуя, как на грудь ей давит что-то тяжелое. — Из района уже выехали?

— Нет еще. Впереди пост. Если получится его проскочить — дальше с ветерком полетим по кольцу какое-то время.

— Хорошо.

Пэм закрыла глаза и увидела лицо Грома — серьезное, сосредоточенное, красивое. На душе у нее потеплело, а в сердце вновь затеплилась утерянная было надежда: Гром должен помочь. Как? На этот вопрос ответа у Пэм не было…

— Готовность номер один! — В салоне вновь зазвучал голос Лёхи. — Подъезжаем к посту. Если остановят — лежи тихо, я все сделаю сам. Поняла?

— Поняла, — отозвалась Пэм и замерла, мысленно умертвив все мышцы своего тела.

Встретившись у фонтана и так и не дождавшись Мика, группа Павла сумела выбраться из города. Сделать это сложно, так как даже невооруженным глазом буквально за час стало видно, что присутствие нармилов на улицах заметно увеличилось — в Москве был объявлен план «Перехват».

Тем не менее, окольными путями, купив кепки и дешевые рубашки, троица добралась до северной границы города и перешла в область. Здесь можно было вздохнуть полегче, хотя окончательно расслаблять тоже было нельзя. Целью Павла и его группы стал город Ноябрьск — бывший Загорск, а затем Сергиев Посад. В Ноябрьске у Павла жила женщина, с которой он когда-то был близок, а разойдясь, сохранил теплые отношения. Она, конечно, понятия не имела, кем на самом деле был ее любовник.

Предварительно позвонив своей Любе и предупредив, что он скоро будет, и не один, Павел сообщил друзьям, что временно они смогут пересидеть в Ноябрьске, а там видно будет. Все согласились с этим планом.

— А она не сдаст? МНБ наверняка успело нас пощелкать, пока мы сидели с этим сученышем в кафе, — забеспокоился Сергей.

— Не сдаст, — уверенно ответил Павел. — Она их сама ненавидит. К тому же, насколько я помню, с законом у нее не все в порядке было: спекуляцией занималась, приторговывала огурцами-помидорами со своего огорода на «черном рынке», чтобы хоть как-то концы с концами свести и сына на ноги поставить.

— Так там еще и сын? — Игорь был явно недоволен этой новостью.

— Не волнуйся. Он учится в Ленинграде. Так что живет она одна, да к тому же в частном секторе.

Больше вопросов ни у кого не было. Надо было думать, как добираться до бывшего Посада. Здесь предложения звучали самые разные, но остановились на одном, выдвинутом все тем же Павлом.

На небольшую деревеньку недалеко от Мытищ они вышли случайно. Казалось бы, город так разросся за последние годы, что всякие мелкие образования давно должны были уйти в прошлое. Но факт оставался фактом — перед ними была самая настоящая деревня домов в пятнадцать, отгороженная с трех сторон перелесками, а четвертой примыкающая к каким-то колхозным постройкам — складам, стоянке с тракторами и так далее.

— Это наш шанс, — прошептал Павел, лежащий на земле, пристроившимся по бокам товарищам. Передвигались они либо в полусогнутом состоянии, либо ползком.

— А если у них нет пункта нармилов?

— Должен быть. — Павел был не приклонен.

Пункт в деревне оказался. Он располагался в небольшом кирпичном домике на самом окраине и отличающимся ото всех остальных развивающимся над ним государственным флагом черно-красного цвета с серпом и молотом посередине.

Слежка за домом продолжалась чуть больше двух часов. За это время удалось установить, что в деревенском отделении служит ровно три нармила. Посовещавшись, волки решили, что попытаются обойтись без жертв — убивали они лишь в самом крайнем случае.

Выждав, когда все трое стражей порядка окажутся внутри пункта, волки совершили стремительный бросок. Ворвавшись в помещение, они застали нармилов сидящими за небольшим столом. На котором стояла початая бутылка водки и лежало несколько огурцов. Попойка только начиналась.

Увидев вошедших, старший по званию, капитан, поднялся и сделал решительный шаг им навстречу.

— Кто такие? — гавкнул он. — Как посмели?

Он попытался выхватить оружие, но не успел. Ловким прыжком Сергей повалил его на пол, выбив из рук оружие. Игорь с Павлом мгновенно нейтрализовали двух оставшихся. Все было кончено, будто, и не упев толком начаться. Обалдевшие нармилы, обезоруженные, скучковались в углу и с ужасом смотрели на звериные лица посетителей, которые медленно приближались к ним.

— Только не убивайте! — неожиданно заплакал капитан- одутловатый коротышка с глазами запойного пьяницы. — У меня дети! Семья! Понимаете? Ну, пожалуйста, пожалуйста!

Он натурально разрыдался и повалился на колени, умоляюще сложив вместе ладони.

— Поднимите его, — приказал нармилам Павел.

Двое милиционеров подхватили своего начальника и поставили его на ноги, но тот все равно не смог найти точку опоры, ослабшим серым мешком повиснув на руках коллег.

— Раздевайтесь. — Павел начал шарить по ящикам стола.

— З-з-зачем? — заикаясь спросил капитан, утирая пухлым кулачком слезы.

— Я дважды повторять не буду, — пригрозил волк и оскалился.

— Ладно-ладно! — Засуетился капитан и принялся расстегивать ремень и стягивать брюки.

Волки с сомнением наблюдали за его действиями. Если форма двух других нармилов была вполне подходящего размера, то капитанские короткие штанишки и пиджачок не налез бы никому.

— Еще форма есть? — Сергей взял капитана за горло и оторвал его тело от пола.

— Тааааа — зашипел нармил, покрываясь красными пятнами и болтая голыми безволосыми ногами.

— Опусти его, — посоветовал Павел.

Сергей поставил капитана обратно на пол и ослабил хватку. Милиционер издал страшный звук, словно пытаясь выплюнуть что-то из глубины горла, а потом громко задышал, выпучив испуганные глаза, из которых снова ручьями полились слезы.

— Так что с формой? — повторил свой вопрос Сергей.

— Есть, есть у меня еще форма, точно такая же как моя, только еще лучше! — плакал нармил.

— Да на хрен мне твоя форма? — обозлился Сергей. — Нормального размера есть?

— Есть, есть, — вмешался в разговор один из нармилов, молодой лейтенант с умными серыми глазами. — У нас у всех по два комплекта. Но второй дома.

— Живете где?

— Я-то в Москве, — в голос разрыдался капитан и попытался опять завалиться на пол, но устоявший, вовремя пойманный спокойным лейтенантом.

Павел сокрушенно помотал головой и переглянулся с волками, давая понять, что этот идиот ему окончательно надоел.

— Уберите его, — распорядился он.

— Н-е-е-ет! — заорал капитан и забился в угол. — Пожалуйста! Не убивайте!

Игорь подошел к нему в плотную и нанес несильный удар прямо под нос. Нармил глупо моргнул глазами и отключился, с грохотом обрушившись к ногам волка. Вместе с Сергеем он перетащили бесчувственное тело в соседнюю комнату, связали и посадили на стул.

Павел, тем временем, держал на мушке сразу двух табельных пистолетов лейтенанта и сержанта. Те вели себя спокойно, и Павлу даже показалось, что на губах лейтенантика то и дело играет ироничная усмешка.

— Убивать никто никого не будет. Но некоторые неудобства мы вам все же доставим, так что извиняйте, — Павел не сводил глаз со стражей порядка. — Кто-нибудь живет поблизости?

— Я местный, — сознался сержант.

— Значит, идем к тебе, — сообщил Павел. — Пойдем вдвоем. Вы (он повернулся к товарищам) стерегите этих двоих.

— А если кто сунется в дом? — спросил осторожный Игорь.

Павел задумался на несколько секунд, а потом сказал:

— Один из вас пусть сядет в соседнюю комнату и стережет этого истерика, который, кстати, скоро очухается. А второй останется здесь, с товарищем лейтенантом. Если кто-то войдет, просто изобразите дружескую беседу. Мне кажется, товарищ лейтенант, не будет делать глупостей. Так ведь?

— Так, — согласился нармил.

Павел с сержантом вышли из деревенского пункта охраны общественного порядка и пошли к дому нармила. Пустые деревенские улицы не вызывали никаких опасений, как и поведение сержанта, который не пытался сопротивляться и покорно шел рядом.

— Машина у вас какая? — поинтересовался Павел, который еще при заходе в деревню не смог найти ни одного милицейского автомобиля поблизости.

— «Коммунар».

— И где он?

— В гараже.

Известие о том, что местные нармилы пользуются «Коммунаром», а не «Коммунизмом» несколько расстроило Павла. Джип отечественного производства «Коммунар» был создан на основе «Нивы» и считался в милиции машиной низшего звена. Он не был бронированным, а по техническим характеристикам сильно уступал мощному «Коммунизму», который тянул на небольшой бронетранспортер, да к тому же оборудованный несколькими пулеметами по обеим сторонам кузова.

— А чего не «Коммунизм»-то? — ради интереса все же спросил Павел.

— Так у нас отделение маленькое, — посетовал сержант. — Мы пытались у областного начальства выбить. Сказали, что не положено, скажите, мол, спасибо, что «Коммунар» вам выписали, а то в некоторых районах вообще на мотоциклах катаются.

— Понятно…

Да, отсутствие «Коммунизма» немного осложняло дело. На нем до Посада можно было бы доехать практически беспрепятственно — наишники редко тормозили такие машины, ведь в них мог оказать кто угодно. В «Коммунарах» же ездили, конечно, тоже свои, но что называется, из низшей касты — их было и не грех тормознуть на трассе. Павел сам не раз наблюдал, как ревущий «Коммунизм», вопреки всем правилам дорожного движения, бурил свои мощным корпусом пространство, включив спецсигналы и расчехлив орудия. И никто его не останавливал, а наишники разве что ни честь отдавали и отскакивали в сторону, срочно убирая свои машины с обочин и разгоняя зазевавшихся водителей, чтобы те дали дорогу бронированной колесницы.

Но видел он и другое — как на постах нармилы из «Коммунаров» трясли документами и с пеной у рта доказывали свою правоту, убеждая коллег по ведомству, что они ничего не нарушили.

Они подошли к дому сержанта. Зайдя внутрь, сержант быстро достал из шкафа второй комплект формы, который, по приказу Павла, упаковал в сумку. Можно было возвращаться.

В отделении все было спокойно. За время отсутствия Павла и сержанта никто не заходил, а капитан все еще прибывал в бессознательном состоянии.

Волки переоделись в милицейскую форму. Связав остальных нармилов и накрепко пристегнув их наручниками, предварительно спустив в подвал и заткнув рты кляпами, они закрыли здание пункта на ключ, сели в «Коммунар» и тронулись в путь. Со стороны все должно было выглядеть так, словно нармилы срочно выехали по делам.

Поездка предстояла рискованная, но иного выхода не было. В карманах у волков лежали чужие милицейские удостоверения.

Павел вел автомобиль не спеша. Любая оплошность могла обернуться провалом. Посты НАИ мелькали за окном, но на их машину никто не обращал никакого внимания. Про себя Павел отметил, что было бы еще лучше, если бы на «Коммунаре» стояли московские номера, но сейчас приходилось довольствоваться и малым.

До Ноябрьска они доехали без проблем. Остановили их уже на въезде в город…

Наишник подошел к «Коммунару», представился и попросил документы.

— С какой целью? — спросил Павел.

— Документы, пожалуйста, — настойчиво повторил наишник, заглядывая в салон и рассматривая пассажиров.

— Слушай, друг, — в разговор вступил Сергей. — Мы спешим. Нас срочно вызвали. Там в городе заварушка какая-то, со всей области людей стягивают.

— Товарищ сержант, — строго посмотрел на него сотрудник НАИ. — Предъявите документы и проезжайте. Вы сами себя задерживаете.

В этот момент в машине заработала рация. Она бурчала и раньше, но волки либо игнорировали ее, либо отделывались отговорками, что находятся на выезде. Да и запросы диспетчера были незначительными — там драка, там асоциальный элемент. Но сейчас обеспокоенный голос оператора настойчиво спрашивал, где находится машина. Павел нажал на кнопку связи и ответил:

— Стоим на посте НАИ, проверка документов.

— Пусть катятся со своей проверкой! — разразилась рация. — Срочно! Все экипажам народной милиции по области. Объявлен план «Перехват»…

Павел посмотрел на обескураженного наишника и закрыл окно. Можно было ехать дальше.

Проехав Ноябрьск насквозь, они остановились около небольшого озера в окрестностях поселка Лесхоз. Сергей с Игорем вышли из машины, а Павел, оставшийся за рулем, начал медленно въезжать в воду. Он ехал до тех пор, пока «Коммунар» полностью не скрылся под гладью воды. Оставив двигатель включенным, лидер группы с трудом открыл дверцу и выплыл на поверхность. Теперь найти автомобиль было невозможно.

Переодевшись в гражданское, они быстро зарыли нармиловскую форму и двинулись к северной окраине города, где жила Люба.

Женщина встретила их с удивлением, но безо всяких вопросов. Сергей с Игорем сразу заметили, что к Павлу она неравнодушна до сих пор. Люба была обычной русской бабой, с приятным круглым лицом и внушительными формами. Первым делом она накормила своих гостей, молча поднося к столу все новые и новые тарелки, мисочки и кастрюльки.

— Я смотрю, ты разжилась, — заметил Павел.

— Скажешь тоже, — отмахнулась Люба. — Где тут разжиться-то? Продала кое-что. Ну, и огород еще. Хотя с этим все труднее. Но вот хорошо отец Илья выручил…

— Что еще за отец Илья? — поперхнулся супом Игорь. Действительно, церковь была в СНКР под запретом, а все отцы давно трудились на ударных стройках, либо, перековавшись в мирян, трудились на скромных должностях каких-нибудь счетоводов или продавцов, а тои просто дворников и чернорабочих.

— Ну, не отец, конечно, — тут же уточнила Люба. — Это он до революции священником был, в Лавре служил. Я — то его еще с тех времен знаю. А сейчас он там музеем атеистическим заведует, но это так, для прикрытия. На самом деле принимает прихожан, помогает советом, а иной раз и делом.

— Это как же так делом? — еще больше удивился Игорь. Павел с Сергеем были заинтригованы не меньше.

— Ну, продать что-нибудь из церковного, поменять и все такое. — Люба явно не хотела распространяться на эту тему и, видимо, уже пожалела, что завела разговор при посторонних.

— И куда он это сплавляет? — Павел понял, что за фигуру отца Ильи, вполне возможно, стоит зацепиться.

— Я мне откуда знать? — ответила Люба с интонацией человека, который определенно хочет, чтобы беседа уже перешла в другое русло.

— Ладно, ладно, не кипятись, — Павел, сидевший ближе всех к Любе, приобнял ее и поцеловал в щеку.

Поев, компания пошла в заднюю комнату, попросив хозяйку на какое-то время оставить их одних. Люба вздохнула, бросила полный нежности взгляд на Павла, и начала убирать со стола.

Волки закрыли дверь на защелку.

— Итак, наши дальнейшие планы, господа-товарищи? — Павел был серьезен и сосредоточен.

— Думаю, надо выбираться отсюда. Я имею в виду совсем. Не знаю как, но дальше так нельзя. Теперь нам точно не спрятаться. Ну, какое-то время пересидим, а потом что? Не всю же оставшуюся жизнь скитаться? — Сергей говорил тихо, но четко, выделяя каждое слово. — Добраться бы до границы…

— Ты что думаешь? — Павел посмотрел на Игоря.

— Не знаю, Паша, — честно признался Игорь. — Серега прав, конечно — для нас единственное спасение — вообще убраться с территории страны. Но мне кажется, что пристрелят нас раньше, чем мы пересечем границу московской области. Ты же слышал по рации — план по нашей поимке объявлен, переданы особые приметы. Надо, кстати, с твоей Любой все же переговорить. Она, похоже, не в курсе всего происходящего. Я смотрю, у нее и телевизора-то нет…

Телевизора в доме подруги Павла действительно не было. Но было радио. Не успел Игорь закончить свою мысль, как в дверь постучали. Павел припал ухом к тонкой перегородке:

— Кто?

— Да я это! — послышалось с той стороны. — Совсем уже с ума, что ли, сошли?

Павел впустил в комнату Любу. Она исподлобья посмотрела на присутствующих и довольно грозным голосом произнесла:

— Я жду объяснений.

— В смысле? — решил сыграть под дурочка Павел.

— По радио только что объявили. Назвали ваши имена, дали описания внешности.

— Тогда понятно, — Павел понимал. Что тянуть больше нельзя: — Прости, что не сказал тебе сразу. Да, по радио сказали про нас. Но это все ложь. Мы не опасные преступники, как они говорят. Мы были вынуждены защищаться.

— Прежде чем защищаться, надо что-то натворить, — заметила Люба.

— Не всегда, Люба, не всегда, — покачал головой Павел. — Я не хотел бы вдаваться в подробности, но ты должна мне верить. Мы не хотели причинять никому зла.

— Кто вы? — Взгляд у женщины стал холодным, былое тепло ушло из него.

— Тебе этого лучше не знать…

— Если ты сейчас не расскажешь мне все, то я заявлю, что вы здесь.

Отступать было некуда. Весь вид Любы говорил о том, что шутить она не намерена. Она была напугана, но принадлежала к тем натурам, которые в состояния страха не впадают в панику, а, наоборот, максимально собираются и пытаются вникнуть в ситуацию.

— Ладно, — вздохнул Павел и, повернувшись к друзьям, спросил: — Надеюсь, никто не против?

— Рассказывай, — угрюмо буркнул Сергей.

— Разве у нас есть выбор? — Игорь попытался сыронизировать, но получилось у него не очень.

Следующие полчаса Павел без остановки рассказывал Любови историю волков, внимательно наблюдая за ее реакцией. Глаза женщины то расширялись от удивления. Но в следующую секунду она уже с недоверием поднимала бровь и на уголках ее губ начинала играть издевательская улыбка.

— Вот так, — закончил Павел. — Теперь ты все знаешь.

Люба как-то странно на него посмотрела, а затем, рывком поднявшись со стула, сказала:

— Я вызываю милицию и МНБ.

— Что? — вырвалось сразу у всех троих.

— Вы меня за полную идиотку, что ли, держите? Думаете, баба провинциальная, значит, голову дурить ей можно? Отпусти!

Люба выкрутилась из рук Павла, который попытался ее неловко обнять, и чуть ли не бегом попыталась покинуть комнату. Когда она уже шумела в коридоре, собираясь выйти из дома, Павел снова, в последний раз попросил ее зайти:

— Зачем? — истерично крикнула Люба.

— Я прошу тебя.

Женщина рывком открыла дверь и в следующую секунду потеряла сознание — перед ней стоял Павел с волчьим выражением лица.

Люба, конечно, не знала, что как только она покинула комнату, мужчины начали активно, шепотом, решать, что делать дальше. Игорь с Сергеем предложили просто нейтрализовать хозяйку дома, связав и заперев, например, в подвале. Но Павел сумел убедить их, что это не выход:

— Её хватятся через день-два, а то и вообще к вечеру! Что мы выиграем? Это сиюминутное решение проблемы! Смотрите дальше! — жарко шептал он.

— Твое предложение, тогда, какое?

— Покажем ей.

— Да ты с ума сошел! — Игорь схватил Павла за рубаху. — А если она расскажет?

— Да она и так расскажет, если мы ее сейчас не остановим! Все!

И Павел позвал Любу.

Открыв глаза, потрясенная хозяйка долго моргала, словно пытаясь узнать склонившихся над ней людей, а потом каким-то осипшим голосом попросила воды. Павел тут же принес ей стакан и помог выпить, одной рукой придерживая любу за спину, а другой вливая жидкость ей в рот. Струи сочились по подбородку женщины и стекали на белую блузку, которая становилась прозрачной и прилипала к полным грудям.

Напившись, Люба привстала и, уперевшись спиной о боковушку дивана тяжело задышала.

— Ты нам веришь? — решился спросить Павел.

Люба подняла на него глаза и испуганно посмотрела на Павла:

— Вы меня теперь убьете? — дрожащим голосом спросила она.

— Не говори глупостей! — поспешил успокоить ее волк, а Игорь добавил: — Главное, ты никому не говори. Мы немного поживем у тебя, а потом уйдем.

— Ладно. — Люба немного успокоилась. Дыхание ее стало ровным, но сил подняться с пола все еще не было.

Павел помог ей встать и сесть на диван. Ситуация была урегулирована. Теперь надо было закрепить полученный результат и окончательно убедиться, что женщина действительно будет молчать, а не побежит при первой возможности в ближайшее отделение Народной милиции или городское управление МНБ.

— Люб, — аккуратно начал Павел. — Ты меня прости. Надо было раньше все тебе это рассказать… и показать…

— Да уж… — уже с улыбкой согласилась Люба. — Я ж все таки с тобой не просто под ручку ходила! Но теперь ясно, чего ты такой ненасытный весь!

В комнате раздался дружный смех присутствующих. Стало ясно, что Люба на их стороне — говорила она искренне, без капли фальши.

И в этот момент раздался стук в дверь. Смех моментально прекратился. Все прислушались, в надежде, что это была какая-то массовая галлюцинация, просто шумовой эффект — ветка в окно ударила. Но через несколько секунд настойчивые удары в дверь повторились.

— Кто-то должен прийти?

— Да нет, вроде… Что делать-то? — Люба умоляющим обвела взглядом присутствующих. — Чего им сказать-то?

— Кому им? — насторожился Сергей.

— Ну, нармилам иди эмэнбэшникам, если это они вдруг…

— А ты с чего взяла, что это могут быть они? — В голосе Игоря сквозило подозрение. Вера с Любу у него моментально испарилась.

— А ты вот, ты, — она ткнула Игоря пальцем в грудь. — Ты, вот, не думал, что если рожи ваши всем известны, а по телевизору да по радио только что про вас и горят, так вот, ты не думал, что уж МНБ-то точно знает, с кем кто из вас спал!? Думаешь, так узнать трудно?

— Она права, — вступил в разговор Павел и обратился к бывшей любовнице: — Как нам отсюда выбраться?

— Есть задняя дверь, — неуверенно сказала Люба.

— Там, наверняка, тоже кто-нибудь есть, — перебил ее Павел. — Еще варианты?

— Погреб…

— Не пойдет — если будет обыск, то это конец.

— Крыша! — предложил Сергей. — В любом случае, открытое пространство, лучше подземного мешка.

— Решено, — подвел черту Павел. — Все. Иди открывай.

Волки, стараясь не издавать ни звука, направились к лестнице, ведущей на чердак, располагавшейся в сенях, буквально в нескольких метрах от входной двери. Как только крышка люка, сделанная из половиц, за ними закрылась, Люба чисто бабским деревенским голосом заверещала из глубины дома:

— Иду, иду! Ну, кто там долбится? Не своя дверь, так значит можно ее насквозь кулаками пробивать? Это кто там? Ну-ка? Иду! Иду!!!

Немного растрепав прическу и плеснув себе воды на лицо, чтобы выглядеть оторванной от домашних дел, она подошла к двери, в последний раз разразилась возмущенной тирадой и отодвинула щеколду. На пороге стояло четыре человека в черной форме офицеров МНБ. За их спинами женщина успела разглядеть нармилов — их было куда больше…

Поговорить с Громовым в тот вечер им так и не удалось. Сразу после того, как родители ушли из его палаты, Днев с Мишиной попытались пробиться к парню, но врачи их не пустили, сославшись на то, что сыну члена ЦК партии был сделан успокоительный укол, и побеседовать с ним никак уже не получится до самого утра.

Офицеры решили не спорить. Главное, что теперь было установлено, что все три преступления связаны между собой и за ними стоят «Волки». Новость была не из лучших — в любом случае, куда приятнее бы обстоятельства складывались, если деяний этой террористической организации было меньше и, допустим, покушение на Громова оказалось бы нелепой случайностью. Но Днев, как, впрочем, и Мишина, давно не верил в нелепые случайности…

Из больницы они направились в Управление, прибыв туда к самому началу совещания, посвященному последней дерзкой выходке волков. Проводил совещание сам первый заместитель Кротова — Елагин.

Елагина в МНБ (в отличие от Кротова) любили и уважали. Он был уже в возрасте, бойцом старой закалки. Службу свою начинал аж в двухтысячном году, а теперь был генералом, но не паркетным, а, что называется, боевым. Еще в начале двухтысячных Елагин участвовал в различных операциях тогдашней ФСБ на Северном Кавказе. В двадцать втором активно поддержал революционные силы, оказавшись в числе тех, кто фактически и составлял костяк новой власти в стране. Сразу после Революции Елагин был назначен специальным представителем национал-коммунистического правительства на том же Северном Кавказе, где в считанные месяцы навел железный порядок, используя как предыдущий опыт собственной работы в этом регионе, так и наработки куда более почтенного возраста. Республики Северного Кавказа буквально были поставлены на колени: тотальные обыски, беспощадные зачистки, немедленная высылка в Сибирь или в лагеря в случае укрытия террористов. Через полгода подвластная Елагину территория стала едва ли не самой безопасной во всей стране.

Именно там, на границе Чечни и Дагестана произошло знакомство с Елагиным и Збруева. Тот тогда командовал специальной бригадой МНБ в звании подполковника. Елагин заметил молодого перспективного сотрудника и стал всячески двигать. Своей нынешней должностью Павел Семенович был полностью обязан генералу Елагину.

Днев с Мишиной тихими мышками проскочили в Зал заседаний и пристроились на стульчиках у стенки, хотя за столом все еще оставались свободные места.

— Товарищи, за стол, пожалуйста, — не отрывая глаз от лежащих перед ним бумаг, сказал Елагин.

Офицеры послушно встали и переместились на припасенные для них места, по левую руку от Збруева, который, в свою очередь, сидел самым первым слева от главы стола. Совещание началось. Первым с кратким докладом о проводящейся работе выступил Збруев. Его информация звучала крайне неубедительно и размыто — по сути, сказать ему было нечего: группа Днёва стояла на месте.

Дослушав до конца, Елагин внимательно обвел присутствующих тяжелым взглядом, спрятанным за линзы очков в черной оправе, и взял слово:

— Товарищи, я хотел бы сказать несколько слов о том, что следует знать всем сидящим в этом зале и, в первую очередь, членам оперативной группы, работающий по данному делу. Руководство управления, разумеется, с самого начала было в курсе происходящего, но, ввиду того, что информация, которую я сейчас вам раскрою, всегда проходила только под грифом «совершенно секретно».

Лица офицеров и генералов, сидящих за столом, стали серьезными и сосредоточенными. Все прекрасно пронимали, что раз сам Елагин собирается раскрыть такого рода информацию, значит дело принимает не просто серьезный, а очень серьезный оборот. Елагин тем временем продолжал:

— Я говорю о Проекте «В». — Он сделал паузу. — За этим столом присутствует сотрудник спецподразделения «Штурм» — Лада Мишина. Думаю, она более детально осветит этот вопрос и кое-что вам покажет. Я прошу перестать вести запись совещания и не стенографировать.

Секретарь перестал молотить по клавиатуре, и Лада начала рассказывать. А потом и показывать…

Днёв был шокирован. Вернее, шокированы были все, кто в тот момент находился в зале заседаний и не был посвящен во все тонкости проекта «В». Но Борис, глядя на то, как лицо девушки преображается на глазах, превращаясь в страшную маску со звериным оскалом, все никак не мог поверить, что такое возможно. Он провел рядом с ней уже достаточно времени и, отчасти, даже привык к ее жестким манерам и командному тону. Но, того, что за этим стоит такое, он никак не ожидал…

После того, как Мишина закончила демонстрацию, начал говорить опять Елагин:

— Все, что вы только что увидели и услышали, должно остаться внутри вас навсегда. Думаю, не имеет особого смысла напоминать, что грозит тому, кто разгласит государственную тайну. Хочу заметить, что товарищ Мишина — можно сказать, уникальный экземпляр. Дело в том, что, насколько нам известно, волчьи гены передаются исключительно по мужской линии. Но вы видите, что перед вами сидит очаровательная девушка. Таких, как товарищ Мишина, в «Штурме» больше нет. Да и вообще, скорее всего, нет. Далее…. — Здесь Елагин внимательно посмотрел на Днёва со Збруевым. — Когда карты раскрыты, думаю, дело должно пойти быстрее. Мы до последнего решали, оглашать информацию, даже в столь узком кругу, но, все же, пришли к выводу, что сейчас, на данном этапе, это просто необходимо. Теперь вы знаете, кто скрывается за всеми теми преступлениями, которые были совершены против нашего государства в последнее время. Эти нелюди ни перед чем не остановятся. Они ненавидят нас. У них есть поддержка за границей. Отечество в опасности!

Закончив на столь высокой ноте, Елагин, сославшись на неотложные дела, закрыл совещание. Разговор переместился в кабинет Збруева.

— Даже не знаю, с чего начать, — растерянно сказал Павел Семенович, когда все расселись. — Думаю, Лада Юрьевна, лучше сказать вам.

— Да, — Лада быстро оседлал коня, перехватив бразды правления. — Ситуация у нас сейчас следующая, товарищи. Есть асоциальные элементы, которые, по сути, как вы уже поняли, не вполне являются людьми. Думаю, если вы вспомните бойню нармилов, вы поймете, на что они способны. Впрочем, я тоже так могу… Одним словом, наш противник — подготовлен, обладает звериным чутьем, скоростью волка, беспощадностью.

— Это мы уже поняли… — вставил Днёв.

— Я думаю, — продолжила Лада, — что они действуют не одни. Скорее всего, есть некая группа, которой они руководят. Вспомните застреляного пацана недалеко от Набережной — он был самым обычным. Выходит, что есть некая молодежная группировка, которая, фактически, ведет партизанскую войну в городе.

— Надо срочно допросить Громова. Срочно. — Збруев нервно забарабанил пальцами по столу. — Он что-то знает. Дмитриева пропала после встречи с ним.

— Он хотел что-то рассказать нам…

— Вот и пусть расскажет. Завтра с утра чтобы его показания были у меня на столе. Дальше затягивать это все нельзя. Я еще хочу пожить на этом свете. Да и вы, думаю, тоже.

— Есть такое дело, Павел Семенович, — с едва заметной улыбкой ответил Днёв, а затем обратился к Ладе: — Слушай, а почему ваши ребята из «Штурма» этим делом не занимаются целиком? Чего его нам-то скинули?

— Во-первых, политические — ваш профиль. Во-вторых, «Штурм» — это спецназ, а не клуб интеллектуалов. Нужны ваши мозги, а уж ребята, когда надо будет, подключатся.

— Понятно…

— Ладно, все. На сегодня хватит. Вы и так как собаки целыми днями мотаетесь. По домам, а завтра с утра чтобы вытащили из этого цыковского сынка душу. Понятно?

— Так точно, товарищ генерал, — хором ответили Лада с Борисом.

— Вот и хорошо. Отдыхайте.

Днёв попрощался с Мишиной у входа в Управление и поехал домой. Голова у него гудела — хотелось выпить и расслабиться. И тут он вспомнил про телефон Анны. Достав мобильный, он набрал номер. Девушка вязла трубку через пару гудков.

— Добрый вечер, — Днев покосился на часы, стрелки которых показывали десятый час. — Это Борис.

— Борис? — Анна явно была озадачена.

— Мы сегодня познакомились с вами в больнице, — уточнил подполковник, моментально расстроившийся, что новая знакомая его не узнала.

— Ой, — пискнула девушка. — Это, правда, вы?

— Правда, — улыбнулся трубке Днёв.

— А я, когда вы сказали, что это Борис, даже подумать побоялась, что это вы, — в голосе ее слышалось смущение. Днёв живо представил ее милое личико, покрытое легким румянцем стеснения.

— Ну… — протянул он, думая, как лучше продолжить разговор. — Вы сейчас заняты?

— У меня в десять заканчивается дежурство. Потом нас развозят по домам на машине больницы, чтобы под комендантский час не попали.

— Есть другое предложение, — сообщил, выдохнув, подполковник. — Я приглашаю вас в гости.

— Вот так сразу? — Днёву показалось, что в девушка резко разочаровалась в нем. По крайней мере, ее упавший голос свидетельствовал о чем-то похожем.

— Вы не подумайте… — тут же засуетился он. — Я просто хотел бы провести с вами вечер. Ничего лишнего. А завтра мы бы вместе поехали от меня на работу. У меня квартира двухкомнатная, так что спать вам место найдется, если вы об этом беспокоитесь.

— Именно об этом, — на полном серьезе ответила Анна. — Хорошо, я согласна. Но предупреждаю: мне завтра к восьми на дежурство!

— И прекрасно. Поедем вместе. Мне с утра как раз надо в вашу больницу! Тогда, сейчас я еду за вами? Не беспокойтесь, со мной можно и в комендантский час свободно передвигаться по городу.

— Договорились, — потеплела Анна. — В десять у ворот буду вас ждать.

Днёв с облегчением «отключился». Девушка ему чем-то понравилась. Он и сам пока не мог понять чем, но абы кого подполковник к себе домой не водил. Так было и до Али, и после того, как она ушла…

Быстро добравшись до больницы, Днёв купил букет цветов в специальном магазине ночной торговли, и теперь топтался у ворот, уворачиваясь о любопытных взглядов сотрудников, которые тут же неподалеку грузились в автобусы, развозившие их по домам.

Аня появилась неожиданно. Днёв зазевался, погрузившись в свои мысли и глядя в вечернее небо, а она подошла сзади и крайне серьезным голосом поприветствовала его:

— Добрый вечер.

— А! Это вы! — вздрогнул подполковник, будто ждал кого-то другого. — А я вот небо рассматриваю. Люблю смотреть в сентябрьское небо — оно еще чистое, но уже видны первые признаки того, что еще чуть-чуть и зарядят дожди, задуют ветра… Посмотрите сами.

Аня задрала голову и начала всматриваться в бескрайнюю черноту, шаря глазами по редким звездочкам, еле мерцающим на небосводе.

— Не знаю, — подытожила она. — Я больше за городом люблю в небо смотреть. И летом. А здесь просто чернота.

— Не согласен, — улыбнулся Днёв. — Вернее, согласен, но не полностью. Понимаете, в этой черноте есть некоторая недосказанность что ли, скрытость. Летом наша Земля как на ладони — открыта всем силам на свете. А осенью она затягивается в облака, скрывается, прячется от посторонних глаз…

— Да вы философ, — засмеялась девушка. — Но философия у вас сугубо профессионального толка.

— Это почему? — удивился Борис.

— Ну как! Скрытность — отличительная черта людей, занимающихся вашей профессией. Это ваша вторая натура, как мне кажется.

— А вы со многими общались из нашего ведомства? — Днёв задал этот вопрос, вроде, из чистого любопытства, но про себя отметил, что подобного рода информация будет для него не лишней.

— Не сказала бы… - ушла от прямого ответа Анна, но по ее тону подполковник понял, что девушка просто блефует. Скорее всего, просто лечился кто-нибудь из МНБ в их больнице — не более того.

Они пошли в сторону метро. Больница располагалась на Ленинском проспекте, а Днёв жил недалеко от метро «Профсоюзная» — ехать было всего ничего. Уже у входа на станцию их остановил нармил и попросил документы. Днёв продемонстрировал ему свою черную корочку, сказав, что девушка с ним. Впрочем, это даже не требовалось, так как нармил поспешил отдать ему честь и пожелать приятного пути.

— Хорошо, наверное, вот так… — с легкой завистью сказала Анна. — Куда хочешь, туда идешь. И когда хочешь.

— Да, в этом есть свои преимущества, — не стал спорить Днёв, подумав, что за такую относительную свободу приходится платить довольно высокую цену.

Они зашли в почти пустой вагон и уселись на свободную лавку, обтянутую коричневым дерматином. Вагон был чистым. На стенах висели лишь карты метрополитена и лозунги, призывающие к увеличению показателей трудовой деятельности и сплочению в трудные времена, которые никогда не проходят. А Днёв хорошо помнил дореволюционное метро — грязное, пропахшее бомжами, залепленное бесконечными рекламными квитками…

— Ты помнишь, каким метром было раньше? — решил он поинтересоваться у девушки.

— Смутно, — призналась Анна. — Мне двадцать пять, если вы это хотели узнать.

— Да нет, нет, — смутился подполковник, поняв, что, и правда, задал слишком двусмысленный вопрос. — Просто вспомнил…

Дальше они ехали молча. Записанный голос объявлял станции, которые мелькали одна за одной, пустые, безлюдные. Наконец из динамиков прозвучало, что следующая — «Профсоюзная».

Выйдя на пустую улицу, Борис с Анной не спеша пошли к его дому. По дороге они зашли в ночной магазин, при входе в который у них моментально потребовал документы хмурый охранник. В ход снова пошла черная корочка.

Взяв бутылку абхазского вина, немного сыра и прочей мелочи, парочка вышла из магазина и уже через пять минут входила в квартиру Днёва.

— Хорошо живут офицеры МНБ, — отметила девушка, осматриваясь в прихожей. — Я с матерью в одной комнате живу, а во второй — соседи. Раньше квартира была полностью нашей, но после Революции уплотнили. Удивительно. Ну, ладно в семнадцатом году уплотняли — жилплощади мало было. Но в двадцать первом веке-то?

— Ну, ты же знаешь, что по этому поводу говорит Вождь, — отозвался из кухни Днёв, который уже разбирал сумку. — Из регионов много людей в Москву приехало после двадцать второго года. Строить практически перестали — есть и поважнее дела.

— Какие интересно? — с усмешкой ответила Анна. — Я руки помою?

— Помой, конечно. Ванна направо.

Зашумела вода, а потом снова послышался голос девушки:

— Да уж! Все же про иной уровень жизни я права!

— Ты о чем? — крикнул Днёв, чтобы пробиться через шум льющейся воды и гудение труб.

— О мыле. — Анна выглянула из ванной и показала кусок мыла, лежавший у нее на ладони. — Это же прямо духи французские! У нас начальница такими душится.

— Это у нас в спецмагазине продается, — немного смущенно объяснил подполковник. — Импортное.

— Да я уж вижу, что не отечественно. — Снова в ее голосе проскользнула ирония.

Днёв накрыл импровизированный стол в комнате. Скинув газеты на диван, он раздвинул маленький журнальный столик, накрыл его простенькой белой скатерке и разложил на нем нехитрую снедь. Несколько поколебавшись, Борис открыл сервант и достал коробку дорогущих иностранных конфет, которые лежали у него уже целый год с прошлого Дня сотрудника государственной безопасности — тогда их клали в подарочный набор.

Анна снисходительно окинула взглядом яства и плюхнулась на диван, закинув ногу на ногу. Одета она была просто, но не серо. Отечественные джинсы весьма неплохого качества, белая блузка и черный приталенный пиджачок, совсем недавно вновь вошедший в моду. Днёв сразу определил, что пиджак этот домашнего производства — в магазинах таких стильных вещичек особенно не продавали.

Откинувшись на спинку дивана, девушка игриво улыбнулась и несколько жеманно и старомодно попросила:

— Налейте даме вина, товарищ офицер!

Днёв моментально наполнил ее бокал густым темно-красным вином и протянул его Анне.

— Мерси, — улыбнулась она и тут же сделал небольшой глоток, слегка зажмурившись.

— Могу поставить музыку, — спохватился Днёв, осознав, что все происходит в полной тишине. Тишина, конечно, дело хорошее, но не для первой встречи.

— Поставьте… — согласилась Анна.

Борис включил музыкальный центр и вернулся за стол. Наполнив свой бокал, он поднял, кивая на бокал Анны и предлагая сделать тоже самое.

— Давай за наше знакомство, — предложил подполковник. — И, думаю, что мы можем перейти на «ты».

— Давайте, — поддержала его Анна. — Так ты живешь один?

— Да, последние три года — один, — ответил Днёв и машинально посмотрел на фотографию Али, стоящую на книжной полке, за стеклом. — У меня была жена. Но она умерла.

— Ой, простите, — покраснела девушка. — Я не хотела…

— Да ничего, — поспешил успокоить ее Днёв. — Дела давно минувших дней. Все уже отболело.

Анна встала с дивана и подошла к полке, заставленной книгами. Постояв несколько секунд, она обернулась к хозяину квартиры:

— Это она? — пальцем гостья указала на фотографию в рамке.

— Да.

— Красивая, — Анна отодвинула стекло и взяла рамку в руки, только потом спросив разрешение: — Можно?

— Да чего уж теперь спрашивать, — усмехнулся Борис.

Он сидел на стуле, посреди комнаты и смотрел, как едва знакомая ему девушка вертит в своих красивых руках фотографию Али. Внутри у Днёва были смешанные чувства. Какая-то часть его противилась этому действу: после смерти Али все, что было с ней связано, было только его. Он никого не пускал в этот мир. Да и пускать было особенно некого. Родителей уже давно не было на этом свете — оба ушли еще не старыми. Друзей Днёв так и не нажил. Вернее, те, кого он и мог бы назвать друзьями, по сути, были всего лишь коллегами. Тот же Збруев или ребята из его группы, которые пострадали после провала операции по перехвату волков. Да, его приглашали на праздники, иногда даже домой, а не в кафе или ресторан, где, как правило, собираются не самые близкие люди. Но не более того. Домашний телефон молчал неделями.

Так было не всегда. Пока была жива Аля, в их доме кипела жизнь. Ему даже приходилось урезонивать ее, так как это могло бросить тень на его карьеру. Но он слишком любил ее, чтобы что-то запрещать. А потому разрешал. Разрешал и мучился. Разрешал и боялся, что на работе станет известно об очередной бессонной ночи в его квартире. Она со своими друзьями сбивала его, путала карты. Вся эта «богема», странные личности, которые иногда говорили такое про ту же власть, что Днёв был готов заткнуть уши.

Аля была поэтессой. Так она сама себя называла. Вообще-то работала она рядовой машинисткой в конструкторском бюро. Но то днем. А по вечерам она писала. И созывала друзей. Ничего крамольного в ее стихах не было — сплошная лирика. Но все же, все же… Лишь после ее смерти Днёв пришел к выводу, что их союз не был равнозначен. Тогда, при ее жизни, он иногда задумывался на эту тему, но тут же гнал от себя подобные мысли. Но, когда Аля ушла, Борис окончательно осознал, что не меньше пятидесяти процентов ее отношения к нему были, если не корыстны, то весьма и весьма расчетливы. Она прикрывалась им. Использовала его положение, чтобы спокойно заниматься творчеством. Именно из-за этих противоречий, в которых Днёв и сам пытался разобраться не первый год, он и закрыл свою прошлую жизнь от посторонних взглядов.

И теперь, когда молодая симпатичная девушка так бесцеремонно вторглась в его личное пространство, подполковник почувствовал легкий укол в области сердца — кто-то ступил на его территорию.

Но вторая половина души Днёва кричала об обратном. Она хотела освободиться от прошлого, вылететь из этой клетки, чтобы начать жизнь заново, с чистого листа. А потому, то, что делала Анна, отчасти показалось подполковнику шагом навстречу этой свободе. Она прикоснулась к запретному для посторонних глаз, но так беззаботно и легко, что это было даже удивительно. Днёв прекрасно понимал, что если бы девушка попросила у него разрешения посмотреть фотографию, он бы, скорее всего, ответил бы отказом. И равновесие бы сохранилось, не нарушив стабильности его внутреннего мира.

— Что с ней случилось? — Анна продолжала свое победоносное наступление. — Такая молодая…

— Она погибла…

И снова черная волна накрыла Днёва с головой.

Аля погибла в самом начале лета. Погибла нелепо. Ее убил грабитель. Сам этот факт уже был из ряда вон выходящим — уличная преступность в СНКР была практически сведена к нулевой отметке. Но Днёв знал, что это информация для широкой общественности. Он же обладал инсайдерской информацией. В СНКР грабили. И убивали. И насиловали. Но то, что его Аля может стать жертвой отморозка, Борис никогда себе представить не мог.

В тот день он, как обычно, вернулся с работы около восьми. Жены дома еще не было. Обычно Аля не задерживалась, так что Днёв немного разволновался, но подумал, что, скорее всего, она заболталась с какой-нибудь подругой или зашла в магазин. Отовариваться Аля могла и в спецмагазинах МНБ, не отстаивая длинные очереди, но она предпочитала не выделяться и привилегиями пользовалась крайне редко. В этом, вообще, была вся ее суть — она могла быть эстетствующей декаденткой по вечерам, презирающей человеческие стада, но с утра заявить, что в жизни не пойдет в какой-то особенной магазин, а будет толкаться вместе с нормальными людьми в обычном… Эти перемены в ней и пугали, и завораживали Днёва. Но точно он знал одно — в глубине души Аля ненавидела нацкомовскую власть. При этом, она не призывала на баррикады, а просто обустроила свое безопасное гнездо, в котором можно было хоть как-то укрыться от серой обыденности и находится под защитой мужа в погонах.

Когда стрелки часов застыли на цифре десять, Днёв запаниковал. Начинался комендантский час. Але, как жене офицера МНБ позволялось в это время перемешаться по городу, но она, как правило, этого не делала. А если и делала, то всегда звонила и сообщала, где она и с кем.

Развязка наступила около двенадцати. В дверь позвонили. Нармил сообщил, что Аля мертва. На нее напали недалеко от работы. Убивать не собирались — просто грабили. Но когда грабитель обнаружил в ее сумочке документы, говорящие о том, что она жена офицера МНБ, он решил избавиться от ненужного свидетеля и жертвы. Аля была еще жива, когда ее нашли в подворотне. Но сделать уже ничего было нельзя…

Ночи напролет Днёв думал о случившемся. И чем больше он размышлял, тем больше утверждался в мысли, что его жену не просто убили. Борис отказывался в это верить, но мысли стучали в висках одну и ту же фразу: «Ее убило МНБ». За что? За своеволие. За нежелание подчиниться общим правилам. За стремление жить по собственному сценарию. Ей (а, значит, и Днёву) не простили свитого в стороне ото всех гнезда…

Но доказательств этой версии у подполковника не было — только интуитивное понимание, не более того.

После смерти Али Днёв с головой ушел в работу, пытаясь самому себе доказать, что он не прав, что только в службе есть смысл. Но эмоции то и дело брали верх. К началу расследования дела волков подполковник Борис Днёв уже не был тем фанатично преданным системе офицером, которым он был когда-то…

Проехать мимо поста НАИ без остановки им не удалось.

— Документы, — потребовал хмурый наишник, придирчиво всматриваясь в темноту салона.

— Да свои, свои. — Лёха протянул нармиловское удостоверение.

— Вижу, что свои, — недовольно ответил постовой. — Куда направляемся?

— Да деваху одну навестить решил. — Лёха грязно хохотнул и по-свойски подмигнул наишнику.

— Нашел время…

— Вот именно, братан, что нашел! — подхватил Лёха удачную фразу. — Днем-то все больше службой занимаюсь. На баб времени нет.

— Ладно, езжай. — Наишник вернул документы и посветил фонариком на заднее боковое стекло. — Чего там у тебя за свалка?

— Да… — замялся Лёха. — Не разберусь никак. Все времени нет.

Сердце его застучало быстрее, но через пару секунд он понял, что беспокойство напрасно. Наишник укоризненно посмотрел на него и, поправляя фуражку, сказал:

— Чем по бабам шляться, лучше бы машину в порядок привел. А-то заднего обзора нет, а это нарушение. Ладно, катись. И вставь уж там разок ей за меня.

— Заметано!

Леха дал по газам, и машина выскочила на кольцевую автодорогу. Трасса была свободной. На приличной скорости они миновали несколько участков, держась бетонного разделения полос, подальше от обочины, где, то и дело, мелькали посты НАИ.

— Скоро будем сворачивать с кольца, — сообщил Леха.

Пэм откинула часть барахла, которое уже давно мешало ей нормально дышать. Руки и ноги у девушки затекли, но внутренний страх и ощущение постоянной опасности делали эти физические неудобства малозначительными. Сейчас Пэм была готова сложиться хоть в четверо, но только добраться до пункта назначения — дома Грома. При этом никакой уверенности в правильности своих действий у Пэм не было. Кто мог дать гарантии, что Гром не действовал заодно с Кротом, и ее заточение — не результат их совместного решения?

Но других вариантов не было. Гром был единственным человеком, которому она могла хоть сколько-нибудь доверять в сложившейся ситуации. Даже родные родители не могли сейчас быть стопроцентной гарантией безопасности и разрешения проблем. Им он просто не могла рассказать всего. Вернее, могла, но не сейчас. Сначала надо было прояснить, что происходит, как развиваются события и в каком положении находится она сама: невинная жертва, пропавшая без вести или подозреваемая в жестоком убийстве?

— Сразу сообщи, как только выедем на шоссе, — попросила Пэм из своего укрытия.

— Само собой, — усмехнулся Лёха, тревожно всматривающийся в ночную дорогу. — Просто не смогу не сообщить. Там начинаются двойные посты, сама знаешь. Ты пока думай, как будем пробираться.

Подумать действительно было о чем. На дороге, ведущей к загородным резиденциям членов Центрального комитета действительно была усиленная охрана. Помимо обычных постов нармилов на спецтрассах дежурили сотрудники МНБ. Впрочем, опыт в таких делах у Пэм уже был. Вот только вспоминать о нем ей совершенно не хотелось…

— Хорошо, — ответила девушка и закрыла глаза.

В голове у нее постепенно складывался план дальнейших действий. Ехать по спецтрассе на машине было, конечно же, самым настоящим самоубийством. Эта поездка продолжалась бы до ближайшего поста, и отговориться Лёхе не удало бы никаким способом — разговоры про девочек здесь бы не прошли. Значит, машину надо было бросать и пробираться дальше пешком.

Местность Пэм знала неплохо. Еще бы! Все детство она провела в тех местах, еще девчонкой бегала по лесам и опушкам, правда под пристальным надзором сотрудников национальной безопасности, которые, как ей и тогда уже казалось, стояли буквально за каждым деревом. Но все же, район был ей хорошо знаком. Пэм не приходилось бродить там по ночам, но она была уверенна, что и ночью легко узнает местность и сориентируется.

Другое дело, что ей и в голову никогда не приходило изучать расположение постов МНБ. Да и были ли эти посты? Или сотрудники просто прочесывали постоянно район вокруг вельможных дач, подчиняясь им одним известному графику передвижения? Пэм склонялась именно ко второму варианту. И это явно осложняло задачу.

В любом случае, выбора не было.

Примерно через пятнадцать минут Лёха сообщил, что они подъезжают к месту съезда с кольцевой на спецтрассу.

— Дальше ехать опасно. — Парень сбросил скорость и повернулся к Пэм.

— Тормози, — скомандовала Пэм.

Леха медленно съехал на обочину и остановил машину под деревьями, которые отлично скрывали ее от посторонних глаз со стороны дороги.

Пэм наконец сбросила с себя давившие тряпки и прочий хлам, с помощью которого ее замаскировали. Выйдя из автомобиля, она потянулась и почувствовала просто неземную легкость. Каждое движение возвращало ее к полноценной жизни. Размявшись, Пэм осмотрелась вокруг и поняла, что место, в котором они остановились, вполне ей знакомом. Действительно, до развязки, с которой можно было попасть на нужное ей шоссе оставалась не больше километра.

По ее расчетам, метрах в двухстах от них должно было располагаться небольшое придорожное кафе и заправка. Сразу после них располагался первый укрепленный пост НАИ, который являлся своего рода началом специального, особо охраняемого, участка.

— И какие мысли? — тихо спросил Лёха, который тоже озирался вокруг, но все больше следил за Пэм и ее реакцией.

— Дальше я пойду одна, — твердо ответила Пэм. — Места мне знакомы, попробую прорваться. Леша, спасибо тебе огромное за все, что ты сделал. Если у меня все получится, поверь, я про тебя не забуду.

— Ты о чем? — как показалось Пэм, слегка надменно поинтересовался молодой человек.

— Ну… — Пэм замялась, понимая, что ситуация принимает несколько пошлый поворот, в том плане, что покровительство никогда не было у нее в фаворе.

В жизни Пэм и сама от этого страдала, так как окружающие относились к ней, не больше не меньше, как к национальному достоянию, что явно не способствовало формированию здоровой самооценки. Кому-то это, может и нравилось. И Пэм прекрасно знала таких людей. Конечно, многие дети членов Центрального комитета партии, да и иных высокопоставленных лиц государства, с радостью пользовались выпавшими на их долю привилегиями и благами. И многие, да что там говорить — большинство — были горды этим и не упускали возможности подчеркнуть свое положение и продемонстрировать превосходство над окружающими.

Пэм же с детства чуралась всего этого. Отчасти это было следствием воспитания отца. Который происходил из простых людей и так и не стал до конца частью того, что называлось национал-коммунистической элитой. Вернее, само это понятие он трактовал по-своему. И никак не соотносил его с благами и богатствами, которые сопутствовали высокому статусу в обществе.

Дочери он прививал именно эту мысль. Наверное поэтому Пэм так легко и согласилась на предложение Грома вступить в организацию. Конечно, отец хотя и исповедовал некий аскетизм и умеренность, но все же она росла в номенклатурном дворце, в золотой клетке. А Гром показал ей другую жизнь, рассказал, что есть и другой мир. И тот другой мир оказался куда более реальным, чем жизнь за оградой отцовского дома.

И вот теперь, разговаривая с простым парнем Лёшей, Пэм отчетливо понимала, что по мимо ее воли она «включает» то, что можно было определить как классовое высокомерие или чем-то в этом роде.

— Так ты что хотела сказать? — настойчиво повторил вопрос Лёха.

— Что могла бы помочь тебе с карьерой и все такое, — выдавила Пэм и почувствовала, что краснеет.

— Вот спасибо! — с деланной благодарностью ответил Лёха и отвернулся. — Давай обойдемся без этих штучек, хорошо? Я, конечно, все понимаю: принцесса хочет отблагодарить нищего за его помощь. Но не надо. Я тебе помог просто потому, что ты оказалась в беде. Так давай и ты будешь воспринимать это именно так. Хорошо?

— Да я… — Пэм пыталась подобрать нужные слова. — Лёш, я не хотела тебя обидеть. Я наоборот…

— Наоборот, Лена, не надо. Ладно? И закончим этот разговор. Нам сейчас о другом надо думать, а не о том, кто какие бонусы получить по окончанию этой занимательной прогулки.

— Хорошо, — кивнула Пэм.

— Так вот, — продолжил Лёха. — Одна ты никуда не пойдешь. Раз уж оказались здесь вместе, вместе и дальше будем двигаться. Бросать тебя ночью в лесу я не собираюсь.

— Но… — хотела возразить Пэм.

— Никаких «но», — решительно прервал ее Лёха. — Итак, какой у нас план?

Пэм поделилась своими соображениями.

— Вполне разумно, — согласился с ее доводами парень. — Но у меня есть еще один вопрос. Даже если, предположим, мы каким-то чудом доберемся до дома Громова, то что дальше? Как ты собираешься проникнуть внутрь?

— Об этом подумаем на месте, — ответила Пэм, которая и сама мучилась той же самой мыслью.

— Ну, — пожал плечами Лёха, — вполне в духе всей предыдущей истории.

Пэм улыбнулась и ей показалось, что Лёша улыбнулся в ответ. Впрочем, вокруг было темно, и до конца она была в этом не уверенна.

Лёха снова сел за руль и загнал машину как можно дальше в перелесок, в котором они стояли. После этого, молодые люди двинулись вглубь подмосковного леса, по направлению к дачам.

Они не успели пройти и ста метров, как где-то совсем рядом замелькали фонари.

— На землю! — молниеносно скомандовал Лёха и первым рухнул на влажную траву, увлекая за собой девушку.

Пэм прижалась к холодной земле и почувствовала, что ее всю трясет. Она следила за передвижением лучей фонарей, которые шарили по стволам деревьев, кустарникам, пням. Некоторые из них проходили в считанных метрах от них. Пэм старалась не дышать, чтобы даже случайным вздохом не выдать себя.

Обладатели фонарей вели между собой неспешную беседу. Прислушавшись, Пэм поняла, что говорят они о каких-то сущих пустяках, обсуждая свои личные проблемы. Но в том, что это были сотрудники МНБ, сомнений не было, как и в том, что они точно такие же люди, как и все остальные, а, значит, ведут между собой самые обычные разговоры.

— Футбол вчера смотрел? — спросил первый голос, который раздался, как показалось Пэм, буквально в паре метров от нее.

— Нет, — недовольно ответил второй. — Моя свой фильм идиотский смотрела, а меня к телевизору так и не подпустила.

— Я тебе говорил, что вам второй надо покупать! — наставительно сказал первый голос.

— Тебе, Лосев, хорошо говорить, — с легкой обидой отозвался второй. — Ты ж капитан, тебе положено два телевизора. А я только старший лейтенант! Мне где, скажи на милость, талон на второй телевизор взять? Мне один только положен.

— Ну, я ж тебе сто раз говорил, что это решаемо! — раздосадаванно ухнул из отдаления второй голос, принадлежащий капитану Лосеву. — Устроили бы мы тебе второй телевизор! С тебя деньги, а остальное уже тебя не касалось бы!

— Ага, — тоже уже с приличного расстояния язвительно произнес первый. — А потом проверка какая. Откуда у вас, товарищ Ковриков два телевизора? А? И что я им отвечу?

Что должен был ответить на этот вопрос Ковриков ни Пэм, ни Лёха уже не услышали, так как голоса отдались окончательно и лишь жидкий свет фонарных лучей еще был заметен между деревьями. Скоро исчез и он.

— Кажется, пронесло, — прошептала Пэм и начала медленно подниматься.

— Вроде того. — Леха встал на коленки и отряхнулся. — Посмотрим, что дальше будет. Кстати, а что тут с системами безопасности? Я, помнится, разговоры наших в ментовке слышал, что места вроде этих не только люди патрулируют. Тут, вроде как все электроникой напичкано. Камеры, понятное дело. Ну и прочие электронные игрушки.

— Главное, что хорошая мысль приходит вовремя! — попыталась пошутить Пэм, чтобы хотя бы немного разрядить обстановку и успокоить саму себя. Действительно, про это она как-то совсем и позабыла — стресс все же сказывался. А ведь еще в детстве, когда с подружками, она гуляла по этому самому лесу, вездесущие товарищи из МНБ ни раз обводили ее вокруг каких-то определенных участков, объясняя, что ходить здесь опасно.

Моментально вспомнила Пэм и случае, произошедшем, когда она еще училась в школе. Тогда, посреди ночи, она, да и все домочадцы, проснулись от страшного, просто нечеловеческого крика. Несчастный человек прокричал несколько раз, а потом как будто захлебнулся и затих. Утром, за завтраком, отец между делом сообщил, что ночью на территорию поселка пытался проникнуть какой-то мужчина. Но пройти систему безопасности ему, разумеется, не удалось. От чего конкретно он умер, Пэм так толком тогда и не поняла. То ли нарушитель попал в какой-то капкан, то ли его прошил разряд тока, то ли еще что-то… Но в ближайшие же выходные отец, вернувшийся с традиционной пробежки подошел к ней и сказал:

— На сегодня ничего не планируй. У нас есть дела.

Этими делами оказалась своего рода экскурсия по окрестностям. Отец долго и наставительно рассказывал, как опасно одной, без сопровождения гулять по лесу, что можно совершенно случайно напороться на ловушку, предназначенную для посторонних.

— Разумеется, — пояснил он тогда. — С тобой никогда ничего такого не случится. Повсюду расставлены люди, которые головой отвечают за твою безопасность. Но все же, все же….

Когда они уже собирались домой, отец подвел ее к какому-то неприметному домику, который Пэм всегда считала чем-то вроде сторожки, в которой сотрудники охраны пережидают непогоду. Отец несколько минут молча постоял на месте, а потом, указав на домик, тихо сказал:

— Это источник нашей безопасности.

Больше он ничего не пояснил, а Пэм как-то скоро забыла об этих словах, окунувшись в водоворот повседневности. И вот теперь, стоя на карачках посреди ночного леса, она отчетливо вспомнила тот разговор. Домик буквально встал перед ее внутренним взглядом. Она видела его в солнечных лучах, в окружении разлапистых хвойных веток — маленький и неприметный.

— Я знаю, куда нам надо, — уверенно произнесла девушка и вкратце рассказала Лёхе о домике.

— Думаю, что твой домик — это совсем даже не домик, а самая настоящая крепость, — усмехнулся Лёха.

— Ничего, — самоуверенно успокоила его Пэм. — Смелость города берет!

— Вон как ты заговорила! — теперь уже точно улыбнулся молодой нармил.

Пэм и сама толком не могла понять, откуда в ней взялась эта уверенность, но факт оставался фактом — она на все сто процентов внутренне была уверенна, что в данный момент их целью должен являться именно этот центр управления всей системой безопасности спецучастка. Как в него проникнуть и отключить все ловушки, она понятия не имела, но точно знала, что сделать это надо.

Домик они нашли легко — слава богу, он был совсем рядом. Как и следовало ожидать, около него было весьма людно для этого времени суток. Два черных силуэта неподвижно стояли с двух сторон от двери и постоянно водили дулами автоматов из стороны в сторону, словно сканируя ими местность.

— То, что мы еще живы — это чудо, — прошептал Леха Пэм, наблюдая из кустов за охранниками, больше похожими на роботов из фантастических фильмов. — Что будем делать?

— Есть одна идейка, — так же шепотом ответила Пэм и изложила свой план.

Через пять минут все началось. Пэм встала в полный рост и вышла из кустов. Автоматчики моментально отреагировали на ее появление. Синхронно они повернули дула в сторону появившейся фигуры и практически хором крикнули:

— Стоять!

В ту же секунду над домиком вспыхнул ослепивший Пэм прожектор.

— Я Елена Дмитриева! — крикнула Пэм. — Дочь члена Центрального комитета НКП, почетного председателя коллегии МНБ Станислава Игоревича Дмитриева!

Сквозь свет прожектора, Пэм увидела как открылась дверь домика, и в проеме появился человек, который замер, уткнув руки в бока.

— Выключить прожектор! — приказал человек, и по голосу Пэм поняла, что перед ней начальник охраны поселка полковник Петров, которого она видела всего несколько раз в жизни, но голос которого забыть было практически невозможно. Полковник Петров скорее не говорил, а скрипел, как несмазанный механизм столетней давности. Такого тембра, больше похожего не на человеческий голос, а на скрежет металла или стекла о стекло, Пэм никогда не слышала ни до, ни после знакомства с полковником.

Пэм знала, что Петров отличается беспощадностью и жестокостью. В принципе, именно за эти качества он и был назначен начальником охраны столь ответственного участка. Полковник Петров готов был уничтожить любое инородное тело, появлявшееся в зоне его ответственности. Ему было все равно, кто это: мужчина, женщина, старик или ребенок. Для него не существовало возрастных или половых различий, если речь шла о выполнении прямых служебных обязанностей. Все они были нарушителями, а потому подлежали уничтожению. Именно уничтожение Петров считал лучшей мерой, обеспечивающей безопасность жителей поселка номенклатуры. Пленных полковник предпочитал не брать.

Пэм ни раз слышала от отца, а потом и от Грома, что Петров настолько туп, что даже не понимает, что своей резней, он сам себе медленно подписывает приговор. И при этом приговор не только волков (как это было в случае разговоров с Громом), но и властей. Мысли отца и Грома звучали примерно одинаково: убивая нарушителей, Петров никогда не доходит до сути проблемы.

— Из-за таких идиотов и все заговоры проморгаем, — говорил о нем отец.

— Этот кретин нам только на руку, — вторил ему на собраниях волков Гром. — Ему не хватает мозгов поймать и допросить. А что может быть лучше для нас? Мертвый не может быть свидетелем.

И вот кровавый полковник стоял перед Пэм и молчал. Пэм поняла, что он рассматривает ее, утверждается, что перед ним действительно дочь одного из небожителей, а не деревенская самозванка или городская сумасшедшая, которая подлежит немедленному истреблению.

— Повторите свое имя! — потребовал полковник.

Но выполнить его просьбу Пэм не успела. В дело включился Лёха. Он подрался сзади к одному из автоматчиков, чье внимание было полностью сосредоточено на девушке.

Лёха действовал стремительно. Схватив автоматчика сзади, он резко развернул его в сторону полковника и буквально вдавил палец охранника в курок. Очередь прошила Петрова, и тот с приглушенным криком повалился на землю. Не медля и секунды, Леха, направил автомат на второго охранника, со стороны которого уже летели пули. Лёха использовал тело эмэнбэшника как живой щит. Очередь прошила охранника, а ответный плевок огня сбил с ног второго автоматчика.

Со всех сторон послышались крики.

— Давай! — что есть силы закричал Лёха и, схватив, второй автомат, начал поливать шквальным огнем.

Пэм рванула через лес в сторону домов. Она не думала в этот момент о смерти, хотя могла погибнуть в любую секунду. Сейчас все зависело от этого простого отчаянного парня с рабочей окраины, который рискуя собственной жизнью, вызвался помочь ей.

И Лёха не подвел. Оглянувшись и увидев, что Пэм побежала в лес, он, не прекращая выпускать очередь за очередью, буквально ворвался в домик, который внутри оказался самым настоящим командным пунктом. Повсюду стояли компьютеры, мониторы. Домик оказался лишь верхушкой айсберга. Впрочем, примерно так Лёха и предполагал. Но Пэм он решил не расстраивать своими догадками, а потому обошелся без подробностей.

Внутри он почти в упор расстрелял еще несколько офицеров. Пробежав взглядом по многочисленной технике, Лёха понял, что выключать ее, давить на кнопки и дергать рычажки — абсолютно бессмысленно. Он был простым парнем, который честно отслужил в народной армии, а потом пошел служить в народную милицию, чтобы защитить своих родных и близких от банальной преступности. Лёха не был суперменом и не кончал университетов. А потому, не мудрствуя лукаво, он просто направил оба автомата в сторону приборных панелей и вдавил курки. Посыпались искры. Мониторы лопались, извергая языки пламени. Все вокруг начало дымиться. Видимость упала до нулевой.

Лёха, задыхаясь от дыма, еще слышал, как кто-то отдает команды, кто-то кричит в ответ «есть!». Он слышал выстрелы, топот ног, ругань. Но тех, кто его изрешетил, он уже не видел. Пули прошили дымовую завесу и вслепую поразили цель.

Последняя мысль Лёхи была о Пэм. Ему стало страшно, что он не вырубил всю технику, а, значит, Пэм может быть в смертельной опасности. Сознание его угасло….

Погибнув, Лёха так и не узнал, что своей пальбой, он полностью разрушил систему безопасности. Конечно, у МНБ были просчитаны все варианты и была резервная система, но на ее включение требовалось время. Немного, но требовалось. Впрочем, Пэм тоже требовалось не так уж много времени.

Девушка сломя голову неслась через знакомый до боли лес. Исхоженные с детства тропинки сами вели ее в нужном направлении. Благодаря Лёхе, она бежала абсолютно беспрепятственно — основные силы МНБ были стянуты к месту перестрелки.

Когда пол пути было позади, завыла сирена. Повсюду вспыхнули прожектора, лучи которых как безумные начали блуждать по лесу, пытаясь вырвать из ночной тьмы нарушителей границы спецучастка. Но Пэм это было уже не суть важно: впереди маячили силуэты домов.

Дом Громовых стоял с краю. От ограды слышался лай собак. Пэм выбежала на боковую улицу поселка. До ворот оставалось совсем немного. Перебежав дорогу, она как сумасшедшая забарабанила в металлическую калитку.

— Откройте! Умоляю, откройте! Это я! Лена!

За оградой послышался какой-то шум. В этот самый момент из-за угла вывернул сначала один броневик, а потом и еще несколько. Установленные на них прожекторы били прямо по Пэм. Голоса из громкоговорителей требовали от нее отойти от ограды и лечь на землю. Фразы тонули в реве сирен и звуках выстрелов, которые, казалось раздавались совсем рядом.

Пэм из последних сил колотила сбитыми в кровь костяшками пальцев по воротам.

— Откройте! Я прошу, откройте!

С броневиков начали спрыгивать люди. Они сначала медленно, а потом все быстрее приближались к Пэм. Она в ужасе обернулась, оперлась спиной о высокую калитку и начала бессильно оседать на землю. Все было кончено. План провалился. Пэм в ужасе думала, что ее ждет. Что ждет ее семью….

Она закрыла глаза и в тот же момент словно провалилась в пустоту. Люди в форме были уже в нескольких метрах от нее, когда калитка за ее спиной открылась. Пэм буквально вкатилась во двор. Над ее головой щелкнул замок, а потом чьи-то руки подхватили ее и поволокли к дому.

— Спасибо…. Спасибо…. — Пэм всю трясло. Она еще не могла понять, что произошло. Дело было сделано — она достигла цели. Но прийти к Грому было лишь половиной пути….

— Лена! Леночка!

Пэм повернула голову и увидела перед собой Костину мать, которая любила ее не меньше, чем собственного сына.

— Леночка, что случилось? Господи!…

Вздох облегчения вырвался из груди девушки.

Следующие полчаса Пэм приходила в себя. Стрельба и шум за окном прекратились. Отец Грома сделал все необходимые звонки. Наступало время разговора.

Пэм сразу попросила, чтобы ее родителям пока ничего не говорили.

— Но, Лена, — забеспокоилась мать Грома. — Им просто необходимо сообщить. Они с ума сходят!

— Чуть позже. Я вас очень прошу! — Пэм вложила в свою просьбу всю искренность, на которую только была способна в эту минуту.

Вслед за этим выяснилось, что Кости дома нет.

— Как? — Пэм в ужасе присела на диване, на который ее положили отдыхать.

— Костя в больнице, — с болью в голосе сообщил Громов-старший. — На него было совершено покушение. В то же время, когда исчезла и ты. Поэтому, Леночка, ты сейчас должна все, понимаешь, абсолютно все мне рассказать. Рассказать, что случилось, где ты была, кто тебя удерживал. От этого сейчас зависит не только твоя жизнь, но и жизнь нашего сына. Вы оба в опасности. И, может быть, не только вы!

Пэм уставилась в стену. Нужно было срочно решать, что делать дальше. Рассказывать про волков и признаваться в убийствах было немыслимо. Ей просто необходимо было переговорить с Громом. Тем более теперь, когда ей стало известно о том, что его пытались убить. В том, кто это хотел сделать, у Пэм не было никаких сомнений. Разумеется, Крот. А, раз Крот хотел убрать Грома, значит, она с Громом в одной лодке. Ведь ее он тоже хотел фактически ликвидировать.

— Мне нужно поговорить с Костей, — твердо сказала Пэм. — Только после этого я смогу что-либо сказать. Нет так нет. Сдавайте меня МНБ.

— Ну что ты такое говоришь! — всплеснула руками мать Грома. — Ну какое МНБ! Хорошо, мы подождем до утра. Ты выспишься, придешь в себя. А утром мы все вместе поедем к Косте в больницу.

— Хорошо, — согласилась Пэм. — Только не с утра, а сейчас. Но вы мне должны пообещать, что до утра никто не узнает, что произошло. Никто.

— Похоже на шантаж, — недобро усмехнулся Громов-страший.

— Так и есть, — на полном серьёзе ответила ему Пэм.

— Ну что ж, — чуть помедлив, ответил Громов. — Пусть так. Но после разговора с Константином твой лимит времени будет исчерпан. И это мое последнее слово.

До позднего вечера они отсиживались в заброшенном цеху какого-то недостроенного завода на самой окраине Ноябрьска. От пришедших за ними нармилов и людей из МНБ им удалось уйти. После того, как, оказавшись на крыше, они фактически попали в ловушку, выход все же был найден. Люба поступила весьма мудро. Она буквально насильно затащила пришедших в дом. Тем, впрочем, только это и было нужно. Немедленно начался обыск. У Павла и его группы было всего несколько минут.

Сориентировавшись, они увидели, что на улице осталось всего два человека, которые контролировали лишь переднюю, фасадную часть дома. Правда, буквально через несколько секунд задняя дверь открылась и в на улицу вышел еще один человек в нармиловской форме. Он встал возле двери и начал всматриваться в глубь сада, который располагался за домом.

Павел знаками дал знать товарищам, что уходить им придется именно через сад. Значит, нармила было необходимо обезвредить. Сделать это было не трудно. Рывком сам Павел опустился на землю, буквально на голову охранявшему дверь парню. Тот и пикнуть не успел.

Остальные быстро спустились с крыши и ушли через сад. Все трое понимали, что они здорово подставили хозяйку дома, но другого выхода не было. Павел успокаивал себя тем, что вряд ли Любу решат убрать сразу же. Скорее всего ей предстояли длительные допросы, а, значит и хоть какой-то, но шанс на жизнь. Да, это было жестокая игра, но правила диктовали не они. А потому в некоторых вопросах оставалось уповать лишь на бога, в которого, впрочем, ни один из троих волков, не верил.

В укрытии было проведено совещание. После непродолжительных споров было принято решение попытать счастье в бывшей Лавре, где, по словам Любы, работал тот самый отец Илья, который мог помочь.

Никакой уверенности у группы Павла в том, что они не попадут в очередную ловушку, не было. Идти приходилось на свой страх и риск. Все, что они знали, это то, что есть человек, который чисто гипотетически может помочь. А может и закрыть перед ними дверь, тут же донеся об их визите куда следует….

Когда сумерки опустились над Ноябрьском, а холодный ветерок начал гулять в кронах стремительно теряющих листву деревьев, Павел м его люди выдвинулись в сторону Лавры.

До Лавры они добрались без приключений. То там, то тут им попадались посты нармилов, но обходить их удавалось без труда. К тому, группа, разумеется, разделилась. Шли по одному, как бы гуськом, но на приличном расстоянии друг от друга. При этом каждый держал впередиидущего в поле зрения.

Первым шел Павел. За ним остальные.

Лавра показалась силуэтами своих колоколен без крестов, словно потерпевший крушение корабль. Любые религиозные культы в СНКР были запрещены с первых же дней после революции. На священнослужителей обрушились жесточайшие репрессии. Многие сгинули во вновь созданных лагерях. Выжить удалось немногим. Эти немногие, как правило, сотрудничала с властями, тем самым гарантируя себе и своим близким минимальный уровень безопасности. Минимальный, так как в любой момент карающий меч правосудия мог упасть на их шеи, обезглавив за малейшую провинность.

Церкви позакрывались. По всей стране действовало лишь несколько храмов, но и то, скорее, в просветительских целях, нежели в религиозных. Это были своего рода антирелигиозные музеи, куда приводили школьников и рассказывали о вреде религиозной пропаганды и ее пагубном влиянии на мир прагматичного материализма, в котором главным была плоть. Плоть, смыслом существования которой должно было быть служение государству и партии.

Лавра тоже уже многие годы не функционировала.

На удивление Павла, который первый добрался до ее ворот, вход в Лавру оказался свободным. На проходной мялся усталый нармил, который даже не поднял глаз на проходящего мимо него волка.

Остальные миновали пост также свободно.

Оказавшись внутри, по предварительной договоренности, они продолжали действовать по одиночке, чтобы не вызвать ни у кого даже намека на подозрение. По плану основную работу брал на себя Павел. Он должен был выяснить, где можно найти отца Илью.

Народу в столь поздний час на территории Лавры было совсем немного. Как понял Павел, оглядевшись вокруг, часть помещений Лавры были отданы под жилье. В некоторых располагались какие-то склады или что-то в этом роде. По крайней мере, возле некоторых построек в большом количестве стояли грузовые автомобили, в которые какие-то люди что-то грузили или, наоборот, выгружали.

Неожиданно взгляд Павла упал на пожилую женщину, которая, согнувшись в три погибели, семенила в сторону одного из домиков, который раньше служил монашеской столовой, а может и просто домом какого-нибудь местного священника.

Старушка затравленно озиралась по сторонам и явно спешила. Ничего удивительного в этом не было. Часы показывали без четверти десять, а, значит, совсем скоро должен был наступить комендантский час.

Спешить следовало и группе Павла.

Решительной походкой Павел направился наперерез старушке. Та прибавила ходу, заметив боровым зрением приближающегося к ней здорового мужика. Но встреча была неизбежна. Павел слегка изменил траекторию своего движения и перехватил женщину за несколько метров до подъезда, в который она собиралась зайти.

— Добрый вечер, — тактично начал он общение.

Старуха с животным страхом в глазах смотрела на него снизу вверх и беззвучно шевелила иссохшими губами. Павел буквально физически ощущал ее страх.

— Не бойтесь меня, — заспешил он. — Я не причиню вам зла. У меня всего один вопрос. Я вас очень прошу ответить на него. Вы не знаете, где я могу найти Илью?

Духовное звание Павел решил не называть, сочтя это не слишком уместным. К тому же, зная психологию пожилых людей, он ожидал от старухи любой реакции. Она вполне могла начать орать в голос, оказавшись местной осведомительницей. Или выкинуть еще какую-нибудь глупость.

К счастью, старушка не сделала ничего такого. Она, кажется, пришла в себя, и теперь смотрела на незнакомца с некоторым интересом. Страх ушел из ее глаз.

— А по какому вопросу? — деловито поинтересовалась она.

— Я от Любы, — решил идти ва-банк Павел. — Она посоветовала найти его.

В глазах старушки промелькнул не то вопрос, не то просто случайный огонек старческого озарения. Она запричитала и украдкой перекрестилась. Павел отметил про себя, что это очень хороший знак и обратился он по прямому адресу.

— Любочку-то забрали сегодня, сынок, — сообщила старушка. — Мне соседка ее рассказывала. Приехали. Обыск был. А саму ее в перевозку и к ним туда. Что же будет-то теперь?…

— Нормально все будет, — поспешил заверить пожилую женщину Павел. — Именно для этого мне Илья нужен. Чтобы помочь Любе.

— Да? — снова с недоверием подняла на него заплаканные глаза старуха.

— Я вам клянусь, — с чувством пообещал ей волк.

— Ну ладно… — заколебалась бабка. — Чего уж. Если б ты от этих был, то дорогу бы не спрашивал. Этим-то дорогу к Илье лучше всех знают. Замучили уж его совсем своими допросами и распросами!

Павел понимающе закивал, выражая полную солидарность со словами женщины.

— Ну, пойдем, — прошамкала старушка.

— Бабушка, — приостановил ее Павел. — Со мной еще друзья. Два человека. Они хорошие люди.

— Да верю, что хорошие. Плохие отца Илью не разыскивают. Я же говорю: плохие к нему дорогу наизусть знают.

Она впервые употребила духовное звание Ильи. Значит, решил про себя Павел, Илья этот втихомолку практикует. Исповедует да причащает старушек ноябрьских. Что же, тем лучше — значит человек не из слабых.

Павел дал условный сигнал Игорю с Сергеем, и те медленно двинулись за ним и старухой. Миновав несколько построек, они оказались перед небольшим флигелем. Два маленьких окошка светились в темноте, говоря, что внутри теплится жизнь.

Старушка подошла к массивной деревянной двери и, взявшись, за чугунную круглую ручку в виде кольца, несколько раз громко стукнула ей по двери. В окнах что-то замельтешило, а затем дверь отворилась. На пороге стоял крепкий невысокий старик. Одет он был в белую рубаху чуть не до колен. По всему Илья собирался отходить ко сну.

— Что случилось? — Он пристально уставился на женщину.

— Да вот, батюшка, к тебе, от Любы, — робко сообщила старуха и указала на Павла, а так же на двух других волков, которые стояли чуть поодаль и делали вид, что все происходящее у флигеля их нисколько не интересует.

— Тебе сколько раз, Матрёна, говорить, чтобы ты своих батюшек дома оставляла? — строго спросил Илья. — И люб, кстати, тоже.

— Ой, прости дуру старую, — засмущалась старушка и принялась извиняться пуще прежнего, кляня себя за оплошность.

— Да будет, будет, — смилостивился Илья. — Все, ступай домой.

Бабка, продолжая извиняться, попятилась задом, отвешивая поклоны и то и дело поправляя платок.

Илья дождался, пока ее сгорбленная фигура окончательно растворится в темноте, а потом пригласил Павла в дом.

— Людей своих тоже зови.

«Ого», — подумал про себя Павел. — «Старик точно не промах».

Все трое вошли в небольшую, слабо освещенную комнату. Обставлена она была весьма аскетично. Стол, несколько стульев, шкаф и грубо сбитая деревянная кровать.

— С чем пожаловали? — тут же перешел к делу Илья.

— Нам нужно укрыться. На время.

Павел не отводил взгляд от Ильи. Да, весь вид этого старика говорил о том, что повидал он многое и страха в нем совсем не осталось. Не многие могли вот так запросто пустить в дом незнакомцев. В СНКР уже многие годы и знакомых-то пускали в дом с опаской….

— Любовь — ваших рук дело?

— Мы не хотели, — смутился Павел, который несколько терялся под взглядом старца. — Так получилось. Она нам здорово помогла, но МНБ было у нас на хвосте еще с Москвы. Если вы сочтете, что наше пребывание здесь неуместно, то тотчас же уйдем. Меньше всего мы хотели бы создавать проблемы.

— Ну, — Илья опустился на стул, — проблем вы уже насоздавали выше крыши, допустим. Садитесь. Подумаем, что с вами делать.

Группа Павла расселась по стульям, а сам Илья встал и, сказав, что скоро вернется, вышел из флигеля.

— Может, пока не поздно?…. - высказал опасение Игорь.

— Да, Павел, — поддержал товарища Сергей. — А-то сейчас вернется с нарядом. Хорошо, если успеем отбиться, а если они на поражение огонь откроют?

— Сидите и не дергайтесь, — осадил их Павел. — Все будет в порядке. Я гарантирую.

— Ты и с Доктором гарантировал, — не упустил возможности ужалить вожака Сергей.

На это Павел ничего не ответил.

Он уже несколько минут сидел со странным чувством. Этот еще не старый волк не зря был лидером в группе. Будучи старше и опытнее своих друзей-волков, он острее чувствовал ситуацию, быстрее реагировал, был настоящим волком. Возможно, дело было в том, что инстинкты зверя были развиты у него несколько сильнее, нежели у остальных. Но, так или иначе, как только он увидел Илью, что-то внутри у него зашевелилось. Звериный инстинкт подсказывал, что этому человеку можно верить. Другая же его часть, человеческая, гармонично отзывалась на это животное ощущение. А такое у Павла случалось крайне редко: звериное и человеческое как правило находились в конфликте, являлись извечными антагонистами, беспощадными спорщиками и судьями друг друга.

Павел вернулся через несколько минут. С ним был еще один человек, которого старик не представил, а сам он так и не назвал своего имени. Достаточно было того, что он был обозначен как проводник.

— Он отведет в безопасное место. А завтра будет разговор, — жестко сказал Илья.

Проводник темными закаулками Лавры довел их до одного из зданий, которое ранее Павел идентифицировал как склад. Там все еще продолжалась погрузка каких-то мешков в кузов довольно внушительных размеров грузовика.

— Быстро в кузов, — скомандовал проводник.

Все трое забрались на грузовик и легли на мешки. Поверх их тут же закрыли другими мешками, которые оказались довольно легкими и мягкими.

— Прачечная, — пояснил проводник. — Вывоз грязного белья.

На машине они беспрепятственно покинули территорию Лавры и через полчаса тряски по сельской дороге оказались в небольшой деревушке. Водитель грузовика, молчаливый угрюмый мужик в надвинутой на лицо кепке, указал им на сарай, а сам сел в машину и уехал.

Оказавшись в сарае, волки моментально заснули, а когда проснулись, на улице уже во всю светило солнце. Выходить на улицу никто не рискнул. Сквозь щели в деревянных стенах они разглядели обычный деревенский двор. Людей не было.

Илья приехал ближе к обеду. Привез его тот же самый грузовик. По крайней мере, водитель был тем же. Войдя в сарай, Илья тут же расположился прямо на земле и предложил остальным последовать его примеру.

— Садитесь. Разговор будет долгим.

Все послушно опустились на землю. Илья потеребил короткую седую бороду, несколько раз откашлялся, словно собирался произнести длинную речь, а потом, словно внезапно спохватившись, поднял вверх тюк, который у него был с собой.

— Чуть не забыл. Поесть вам принес. Голодные небось как волки.

Это «как волки» резануло всем троим по ушам. А старик лишь хитро прищурился и принялся развязывать узел.

Поели. Илья терпеливо дожидался, пока ребята насытятся. Когда с трапезой было покончено, он собрал остатки еды и аккуратно упаковал их в свой узел.

— Никаких следов, — пояснил он.

Все понимающе кивнули.

— Ну, теперь можем приступать, — возобновил разговор старик. — Первый вопрос у меня: сколько человек в группе?

— Все здесь, — ответил Павел. — Было больше, но не все сумели выбраться из города. Нас подставили.

— Свои? — уточнил Илья.

— В смысле «свои»? — Павел удивленно поднял брови.

— Брось дурочку валять, — отрезал Илья. — Ты прекрасно понимаешь о чем я.

— Да не совсем, — Павел решил взять тактическую паузу. По большому счету он и правда до конца не понимал, что имеет ввиду старик, говоря «свои».

Илья недовольно поморщился, словно Павел и его люди были ему противны или разговор шел о неприятных его слуху вещах.

— Ладно, будем говорить напрямую, — сказал он. — Сколько волков было в группе. И кто подставил группу?

Павел от изумления даже раскрыл рот. Игорь с Сергеем были удивлены не меньше.

— Но как? — выдавил наконец из себя вожак.

— Да ты же сам вчера все почувствовал, — усмехнулся Илья. — Я же по глазам по твоим видел.

— Так вы? — Павел все никак не мог поверить в реальность происходящего.

— Дошло наконец. Да. И я тоже. Или ты думал, что я тихий добрый священник, который помогает страждущим? Есть и такие, не спорю. Сам лично знаю несколько. Но это не про меня. У нас у всех свои маски. Церковь оказалась идеальным прикрытием. Я ушел в монастырь еще в конце прошлого века. Как чувствовал, что рано или поздно каша заварится. Она и заварилась. Но кому ж придет в голову искать зверя под рясой? Правда кое чего я не просчитал все же. Не подумал, что настанут времена, когда церковь опять гнобить начнут и уничтожать. И чуть не подставился. Но обошлось.

— Неплохо, — восхищенно выдохнул Игорь.

— Давайте комплименты оставим на потом, — прервал его старик. — Сейчас о деле. Итак, что случилось в Москве?

— Сложно сказать, — начал рассказ Павел. — Скажем так, на нас вышел как казалось наш человек, сообщил, что идет некий сбор, что наши объединяются. Но потом выяснилось, что объединение проводится под контролем МНБ. Вы слышали о последних происшествиях в Москве? Ограбления? Убийства?

— Мы хоть люди сельские, но телевизор смотрим и радио слушаем, — ответил Илья.

— Простите, — смутился Павел. — Не хотел вас задеть. Одним словом, контактер сказал нам, что все это дело рук МНБ. И действую там волки. Нас такой расклад не устроил. И вот мы здесь.

— Хорошенькое дельце, — снова почесал бородку Илья. — Выходит, МНБ ведет свою игру? И привлекает для этого наших? Неплохо, неплохо. И это накануне грядущих празднеств, так сказать… Хм, выходит решил Кротов на трон взобраться…. Интересно. Но вот что за детей-то находят мертвых на местах преступлений? Вроде ж подростки какие-то все делают?

— Не знаю, — развел руками Павел. — Чего не знаю, того не знаю. Рассказываю, то что слышал. Сомневаться в достоверности этой информации у меня оснований нет, так как на хвост нам сели так, что мама не горюй. Знают, что мы знаем. И теперь хотят любой ценой убрать.

В сарае воцарилась тишина. Каждый, казалось, думал о своем. Но на самом деле, мысли у всех были одни и те же…. Илья поднялся и прошелся взад-вперед по тесному помещению. Павел внимательно наблюдал за ним. Ему казалось, что старика мучают какие-то сомнения, что он что-то не договаривает.

— Сегодня с утра прошла еще кое-какая информация, — медленно произнес Илья. — Неофициально, конечно. Скажем так, по моим каналам. Ночью кто-то пытался прорваться к правительственным дачам под Москвой. Вроде бы была выведена из строя вся система безопасности. Точно ничего не известно. Может, и утка. Но, в свете тех новостей, что сообщили вы, я склонен думать, что это все же правда. Наверняка, очередная провокация со стороны Кротова и МНБ.

— Очень даже может быть, — вставил Сергей, который молчал все время до этого, не решаясь вступить в беседу старших волков.

Старик внимательно посмотрел на него, а потом обвел сверлящим взглядом и остальных. Снова сев, он достал сигаретную пачку и закурил, предложив сигареты и остальным. Все задымили.

— Вчера, — сказал Илья, выпустив колечко дыма, — когда вы заявились ко мне, я немного сомневался. Знаете, я фигура в городе известная, власти меня хорошо знают. Знают и то, что кое-кому я помогаю. По мелочи. Знают и закрывают глаза. Так как кое-кого я властям и выдаю. Не хороших людей, конечно. Но так ко мне за помощью не только хорошие и приходят. Одним словом, у нас такой устный договор, бартер своего рода. И все без претензий. А мне, как вы понимаете, только это и надо.

— Для собственной безопасности… — попытался закончить за старика Павел, но тут же поймал на себе хитроватый взгляд старого волка и запнулся.

— И для этого тоже, конечно, — продолжил старик, — но не только. И сейчас мы подходим к самому главному. Вы загнаны в угол, бежать вам некуда. Охота объявлена и рано или поздно они вас возьмут. И пристрелят. Так что сейчас вы, своего рода, в моих руках. Ну, в хорошем смысле, разумеется. Я думаю, ситуация располагает к откровенности. Я, конечно, еще немного подстраховался…. — Он сделал многозначительную паузу и глубоко затянулся. — Так вот, есть кое какие новости и из нашего ноябрьского отделения МНБ. Хорошие для вас. Нашу общую знакомую Любу поставили на жесткий конвейер. Допросы шли всю ночь и продолжаются и сейчас.

— Что же тут хорошего? — ужаснулся Игорь. Остальные его бурно поддержали, выразив недоумение.

— Я поясню, — спокойно ответил Илья. — Это подтверждает вашу версию событий. Я же говорю, что еще вчера вечером был до конца в вас не уверен. Вы же вполне могли оказаться подставой, провокацией органов. Понимаете? Я перед вами раскрываюсь и все, мышеловка захлопывается. Согласны? А Любу могли взять для вида, чтобы правдоподобно все выглядело. Но, как выяснилось, ее действительно допрашивают, что гарантирует вам алиби.

— Ну здесь вопросов нет, — согласился Павел. — Вы страхуетесь и это абсолютно нормально. Но что вы имели в виду, когда сказали, что вся эта конспирация нужна не только для вашей личной безопасности? В Ноябрьске есть еще волки?

Илья бросил сигарету на землю, аккуратно затоптал ее, а потом, подняв, убрал в карман куртки. Остальные последовали его примеру. Старик уселся поудобнее и начал рассказывать…

…В самом конце девяностых бывший спецназовец Илья Скоров решил уйти в монастырь. Органам госбезопасности он был больше не нужен, а в обычно жизни оставаться ему не хотелось. То там, то здесь в стране в девяностые возникали стычки между волками, многие из которых подались в криминальные структуры. Некоторые просто сводили друг с другом счеты, руководствуясь слепым животным инстинктом. Во всем этом Скоров участвовать не желал. Он хотел уединения и покоя.

Лоно церкви приняло нового сына с теплом и божьей любовью. Проведя несколько лет в монастыре, Илья пришел к выводу, что тотальное затворничество все же удушает и не соответствует его внутреннему складу. За эти годы он смог хотя бы немного подавить в себе зверя. Человеческое явно превалировало в нем. А это уже был успех. Этого уже было достаточно.

Приняв сан, Скоров стал священником, отцом Ильей. Ему определили скромный приход недалеко от Сергиева Пасада, где он и начал служить богу, замаливая свои и чужие грехи.

Но прошлая жизнь все же дала о себе знать: среди его прихожан оказался волк. Уже из новых, из новой волны. Со слабым нюхом, с притупленным животным началом, но все же волк. Отец Илья тут же учуял его. Пришлось раскрываться и перед отцом волчонка. Так круг расширился.

С годами ситуация устаканилась. Криминал более менее затих, многие агрессивные волки оказались в могилах. За несколько лет до революции по всей стране уже действовал своего рода закрытый клуб старых волков, которые искали и находили друг друга. В клубе были и их дети…. По именам никто никого не знал. Были звеньевые, старосты. Общих собраний и сходок не проводилось. Все будто чувствовали своим звериным чутьем, что до конца откровенным быть нельзя даже с самыми близкими, с теми, кто в твоей стае….

Как показало время, эта тактика оказалась спасительной для той части волков, кто не пожелал вновь ставить свои натуры на службу убийствам. Уже в первые годы после революции МНБ начало активную вербовку волков. Те, кто не шел на контакт — истреблялись. Так организация ушла в подполье.

— И существует и сегодня? — Павел был ошарашен. Сергей с Игорем вытаращив глаза, смотрели на Илью как на ненормального, который только что сказал очередную свою безумную глупость.

— Именно, — подтвердил старик. — По всей стране. Во всех крупных городах. Где-то нас два-три человека. Где-то — два три десятка человек. Но каждый из нас стоит десятков, если не сотен, обычных людей.

— Это невероятно! — Павел все еще не мог до конца переварить полученную информацию. — Но это же хорошо!

— Неплохо, — согласился Илья. — Но плохо то, что как показывает ситуация, МНБ взяло курс на государственный переворот, а, значит, и на наше окончательное истребление.

И вновь все замолчали. Старик был прав. В случае прихода к власти МНБ пощады не приходилось бы ждать никому.

— Что же делать? — немного растерянно спросил Игорь и посмотрел на Сергея, виду у которого был абсолютно растерянный.

— Что делать? — переспросил его Илья. — Действовать. У нас не так много времени. Народ устал. Можно попробовать. Рискнуть. К тому же, по моим впечатлениям, у нас вполне могут появиться союзники.

— Кто? Нынешний режим? — Павел горько усмехнулся. — Что ж, из двух зол, как говорится….

— Я бы не торопился с выводами. В руководстве страны очень разные люди, Павел. И некоторых я неплохо знаю. Например, генерала Елагина, который….

— Который является заместителем Кротова в МНБ, — выпалил Сергей.

— Точно, — подтвердил старик. — Служил я с ним вместе. И поверьте моему чутью — он точно не на стороне Кротова и тех кто с ним заодно. И не он один, как мне думается….

Сигнал о происшествии в поселке номенклатуры поступил на пульт дежурного офицера МНБ около двух ночи. О ситуации тут же было доложено руководству ведомства. Уже через полчаса все начальники структурных подразделений министерства были в своих рабочих кабинетах.

Днёв проснулся от резкого телефонного звонка. Он открыл глаза, повернулся и наткнулся на чье-то тело. Несколько секунд подполковнику понадобилось, чтобы сообразить, кому оно принадлежит. Разумеется, это была Аня. Она осталась на ночь, как того и требовали каноны жанра. Нет, сначала девушка говорила, что ей пора домой, что она не привыкла проводить вот так, первую же ночь после знакомства вместе…

Но и она, и Днёв прекрасно понимали, что все эти слова не больше, чем часть расписанной по нотам пьесы, ходы до боли знакомой, но изрядно подзабытой игры.

Разумеется, она осталась. Разумеется, они до иступления любили друг друга, узнавая тела, привыкая к прикосновениям новых губ. А потом заснули, без сил.

Днёв окончательно пришел в себя и схватил трубку.

— Через двадцать минут жду у себя в кабинете, — услышал он голос Збруева. — Машина за тобой уже выехала.

— Так точно, — ответил Днёв, положил трубку и рывком поднялся с постели.

Аня тоже проснулась. Она села и одеяло соскользнуло с ее объемной груди. Днёв невольно задержал внимание на ее прелестях, но тут же взял себя в руки и принялся одеваться.

— Ты уезжаешь? — сонно спросила девушка.

— Да, — коротко ответил подполковник. — Работа. Ты спи. Ключи я оставлю в прихожей. С утра закроешь, если я не приду. А я, скорее всего, не приду.

— Точно? — потянулась Аня.

— Я же сказал: скорее всего.

— Хорошо.

Она легла, закуталась в одеяло и, как показалось Днёву, сразу же заснула.

Он вышел из подъезда как раз в тот момент, когда к нему подъезжал черный служебный автомобиль. Запрыгнув на заднее сиденье, Борис хлопнул дверью и откинулся на сиденье. Машина рванула с места.

За рулем сидел знакомый Днёву сержант.

— Что случилось? — спросил подполковник.

— Попытка проникновение в поселок «ЦК-1», — сообщил сержант. — Вроде пристрелили парня, но дел он там наворотил.

Днёв погрузился в свои мысли. Могло ли это быть связано с делом, которое он ведет? Разумеется, могло. Так бы его не стали дергать посреди ночи. Значит, дошло уже до того, что эта банда орудует на спецтерриториях, на участках, находящихся под непосредственной охраной специальных подразделений МНБ? Это уже не лезло ни в какие ворота….

До министерства они домчались за пятнадцать минут — пустые улицы ночной Москвы давали зеленый свет, тем более машине, принадлежащей министерству национальной безопасности.

В кабинет к Збруеву Днёв вошел без стука. В такие моменты можно было пренебречь формальностями.

— Садись, — тут же бросил ему генерал.

Не успел Днёв опуститься на стул, как в кабинет влетела Мишина.

— Что случилось? — с порога выпалила она.

— А черт его знает! — в сердцах выкрикнул Збруев. — Не знаю я, что там случилось! Не знаю! Попытка прорыва на закрытую территорию. Молодой пацан. Личность установлена. Нармил. Нареканий по службе нет. Психически уравновешен. Положил кучу офицеров и разнес к чертовой матери командный пункт. Есть информация, что была еще какая-то девка. Куда делать — непонятно. Там сразу все заглушили. Что самое интересное, по моей информации ситуацию там затушил не кто иной как Громов. Вот такие дела. Значит так, друзья, давайте как дуйте в больницу к сынку нашего партийца и трясите его.

— Сейчас? — изумился Днёв.

— Именно, — сухо ответил генерал и замолчал.

В больнице к визиту гостей из МНБ были явно не готовы. Заспанная дежурная сестра долго моргала глазами и смотрела на черные корочки удостоверений. Когда же до нее наконец дошло, что перед ней стоят офицеры министерства национальной безопасности, она забегала, засуетилась, начала ссылаться на инструкции. Но у Днёва с Мишиной были свои инструкции. Перед тем, как выйти из кабинета, Збруев сказал им, что допрос санкционирован Елагиным. Этого было более, чем достаточно.

Перепуганный Гром был удивлен ночному визиту не меньше персонала больницы. Днёв рванул с места в карьер. Допрашивать он умел превосходно. Уж чего-чего, а допросов в его практике хватало. При этом подполковник умел делать это настолько виртуозно, что допрашиваемый так до конца и не понимал, что происходит: то ли с ним ведут задушевную беседу, то ли проводят релаксирующий психологический сеанс. Конечно, когда требовалось, Днёв умел быть и жестким. Очень жестким. Сейчас ситуация требовала от него нечто среднее. Парня надо было брать горяченьким, не дав ему опомнится. То есть допрос должен был быть стремительным и атакующим.

— Константин, дело не терпит отлагательства, — начал подполковник. — Речь уже не идет о вас и вашей жизни. Речь идет о государственной безопасности. У меня есть полномочия на ведения допроса от заместителя министра национальной безопасности товарища Елагина. Я надеюсь, вы меня поняли. Я жду от вас откровенного рассказа. С самого начала и до конца. Вы можете начинать.

Через полчаса, когда Гром замолчал, Днёв был окончательно раздавлен. Он беспомощно смотрел на Ладу, но та, похоже, находилась в том же состоянии. Из рассказа молодого человека получалось, что наверху существует целый заговор, который то ли ловко дерижируется непосредственно министром Кротовым, то ли живет своей жизнью, а управляется кем-то совсем иным.

Слушая Громова, Борис Днёв ежесекундно отгонял от себя первую мысль. Этого просто не могло быть. Старый верный соратник Вождя Кротов не мог, конечно же, не мог стоять во главе подобного заговора! Скорее всего, рассуждал про себя Днёв, его сына кто-то втянул в грязную игру! Возможно, путем угроз или, например, шантажа. Да всякое могло быть! Остальная молодежь же включилась в этот процесс как в занимательную игру, как в своего рода развлечение. И вот до чего дошло!….

Мишина, которая протоколировала допрос, протянула Громову бумагу и ручку:

— Подпишите. С моих слов все записано верно. Дату поставьте.

Гром безропотно подписал протокол и обессиленно упал на подушки. После недолгого молчания он сказал:

— Я опасаюсь за свою жизнь. Думаю, они попытаются еще и еще. Пока не избавятся от меня.

— Теперь в этом нет смысла, — попыталась успокоить его Лада. — Наоборот, по логике вещей они оставят вас в покое, чтобы уйти в тень и снять с себя всяческие подозрения.

— Вы сами верите в то, что говорите? — криво усмехнулся Гром. — Вы думаете кто-то даст ход этим моим показаниям? Вы соображаете? Сын министра национальной безопасности во главе заговора! Я скорее поверю в тот вариант, что все постараются повесить на меня. Скажут, что это я все устроили. Да так и будет! И отцу конец….

— Ну, не будем спешить с выводами. — Днев уже собирался наклонится над больным, чтобы поправить ему подушка, как дверь палаты распахнулась. Обернувшись, офицеры увидели Громова старшего и вошедшую вслед за ним пропавшую без вести Елену Дмитриеву.

— Гром! — всхлипнула девушка и бросилась на Громова, который, казалось, все еще не мог поверить собственным глазам.

— Пэм! — Громов заключил Дмитриеву в объятия.

— А теперь объясните, что здесь происходит, — прервал эту сентиментальную сцену Громов-старший.

Вместо ответа Днёв протянул ему прокол допроса его сына. Партийная бонза тяжело опустилась на свободный стул и углубилась в чтение. В палате стояла гробовая тишина. Когда Громов закончил читать, он медленно поднял голову и тяжелым взглядом посмотрел на сына:

— Это правда?

— Да, — кивнул Костя.

— Этого следовало ожидать, — тяжело вздохнул Громов-отец и снова повторил: — Этого следовало ожидать. А ведь я их предупреждал….

— О чем ты, отец?

— Неважно, — коротко ответил партийный начальник и обратился уже к Днёву с Мишиной: — Что вы собираетесь делать с этим протоколом?

— Для начала передать непосредственному начальству, генералу Збруеву, — ответил Днёв.

— Не надо Збруеву, — махнул рукой Громов. — Елагину сразу на стол. Поехали. И обеспечьте моему сыну усиленную охрану.

— Уже сделано, — доложила Лада и кивнула в сторону коридора, где действительно дежурило несколько спецназовцев.

— С девочкой что делать? — будто бы сам себя спросил Громов, а потом сам же себе и ответил: — Я сейчас свяжусь с Дмитриевым. Он нам тоже будет нужен у Елагина. Лена, тебе пока следует остаться здесь. Охрана надежная. Так всем будет спокойнее.

Офицеры с Громовым вышли из палаты.

— На Лубянку сейчас нельзя. Оттуда мы уже можем не выйти, — обратился громов к Днёву с Мишиной. — Давайте на мою личную дачу. В ней я уверен. Уж, по крайней мере, прослушки там точно нет.

— А как же Елагин с Дмитриевым? — уточнил Днёв и кивнул на портфель, в котором лежал протокол допроса.

— Они приедут туда же, — объяснил Громов.

Рассевшись по машинам, они направились в загородный дом Громова. Автомобили Елагина и Дмитриева прибыли туда одновременно с машинами Громова и Днёва с Мишиной. С Елагиным приехал и Збруев.

Большие начальники вошли в дом первыми и тут же расположились в гостиной. Борис с Ладой остались в прихожей в ожидании дальнейших указаний. Но не успели они расположиться, как из гостиной вышел Елагин и попросил их войти в комнату:

— Товарищи офицеры, вы — полноправные члены нашего собрания, — объявил он и сел в кресло, закинув ногу на ногу.

То, что Днёв услышал дальше, было выше его понимания. Это не укладывалось в его голове, не вписывалось в схемы, которыми он привык думать, разрушало привычную картину мира, формировавшуюся годами. Первым слово взял Громов.

— Товарищи, — негромко начал он. — В этой комнате сидят разные люди, но я уверен, что все мы — патриоты нашей родины. Я сейчас говорю именно о родине, а не о каком-то конкретном государственном образовании. Я говорю о России. Мы все по-разному с вами информированы. В разной степени. Я, товарищ Дмитриев и товарищ Елагин — в большей степени. Оставшиеся — в меньшей. Но сейчас мы все оказались в одной лодке, а потому у нас не может быть секретов друг от друга. Я буду говорить прямо. Государство под названием СНКР стоит на грани краха. Возможно, для кого-то из вас это будет откровением, громом среди ясного неба. Но для нас, тех, кто стоит непосредственно у руля — это факт.

Вы можете спросить меня, какие у меня основания говорить столь тревожные и действительно страшные вещи?. А основания такие есть. И товарищи Дмитриев и Елагин в этом полностью меня поддержат. Дело в том, что у нас уже давно были подозрения насчет некоторой части, скажем так, элиты нашего государства. Плетется заговор. И плетется уже не первый день и даже месяц. Давно. У нас были кое-какие сомнения, мы перепроверяли факты, пытались найти доказательства. И вот доказательства у нас в руках. Я говорю о материалах допроса моего сына. Самые страшные подозрения подтвердились. Министр национальной безопасности Кротов создал целую организацию, в которую втянул наших детей, запачкав их кровью невинных людей. Повязав их этими преступлениями. По сути, использовав как слепых котят. Создал иллюзию независимости действий, а на самом деле руководил всем от начала и до конца. Но и это еще не все. Насколько мне известно, все присутствующие в курсе Проекта «В». А некоторые (он посмотрел на Ладу) и его непосредственные участники. Как видно из показаний моего сына и это подтверждается и словами дочери товарища Дмитриева, нашими детьми и другими подростками руководил сын Кротова, а так же те, кого дети не могли распознать, так как не обладали всей полнотой информации и уж конечно не знали о Проекте «В». И это — волки. Да-да, те самые, товарищи офицеры, за которыми вы охотитесь.

— Или же другие…. - неожиданно произнес Елагин.

— Что? — не понял его Громов. Остальные с интересом посмотрели на руководителя МНБ.

— Я говорю, что охота действительно шла на волков. Только, похоже не на тех, кто совершал все эти преступления. В протоколе допроса ни слова нет о той кровавой резне или, правильнее будет сказать, грызне, которая произошла на той рабочей окраине. Парень не упоминает об этой акции. Все перечисляет, а про эту ничего не говорит. А почему? Потому что не их рук это дело. Вот почему.

— А чьих же? — встревожено спросил Дмитриев.

— Волков. Но других.

— Постой, постой, Петр Сергеевич, — притормозил Елагина Громов, вытирая носовым платком вспотевший от напряжения лоб. — Ты что-то нас совсем запутал. Каких еще других?

— А вот таких других, — развел руками Елагин и рассказал примерно ту же историю, что отец Илья поведал группе Павла в деревенском сарае под Ноябрьском. Он рассказал о расколе, произошедшем между волками еще несколько десятилетий назад, о том, что далеко не все они были зверьми, которых требовалось истребить. — Многие из них хотели стать нормальными людьми. И у многих получилось. Но после революции им всем без разбора была объявлена война. Самые подлые и беспринципные перешли на сторону МНБ и начали сдавать своих же. Другие остались верны себе и своим принципам. Именно они — главный страх Кротова. Именно их он и хотел, чтобы вы нашли и зачистили. Как же я сразу не сообразил….

Елагин встал и начал нервно прохаживаться по комнате. Кто-то закурил. Днёву тоже нестерпимо хотелось курить, но он держался и не решался позволить себе это в присутствии столь высоких государственных лиц. Збруев какое-то время мялся, а потом неслышно чертыхнулся и все же засмолил.

— Итак, — сказал застывший посреди комнаты Громов, который от переживаний будто постарел сразу на десять лет, согнувшись и растеряв лоск, — Ситуация складывается крайне сложная. Крайне. Мы находимся перед лицом заговора, который может в считанные дни обернуться кровавым переворотом. И тогда пощады не будет никому. Я подчеркиваю — никому. И у ж тем более тем, кто присутствует в данную минуту в этой гостиной. Мы все трупы. Наши песочные часы отсчитывают последние крупицы.

Днёв неожиданно и совершенно ни к месту вспомнил про Аню. Ему нестерпимо захотелось попасть домой, прижаться к ней и уже никогда не отпускать. Как же нелепо все складывается — думал подполковник. Как же все глупо. Казалось бы, жизнь только-только начала приоткрывать свои яркие стороны…..

— Какие у нас есть варианты? — Дмитриев перебил своим вопросом размышления Днёва. — Что мы можем сделать? И можем ли сделать хоть что-то?

— Ну, самый простой вариант — срочно доложить обо всем Вождю. Думаю, нашего коллективного мнения будет вполне достаточно для того, чтобы убрать Кротова. — Елагин внимательно посмотрел на присутствующих.

— Да, действительно — это самый простой вариант, — согласился с ним Громов. — Но устраивает ли он нас?

Последний вопрос был задан им таким голосом, что Днёву показалось, будто этот подавленный человек только и ждет ото всех одного единственного ответа: да, конечно, это всех нас устраивает. Но никто не спешил отвечать ему согласием. Збруев нервно достал из пачки еще одну сигарету и прикурил от предыдущей. Где-то в глубине дома хлопнуло окно, дребезжа стеклами. Днёв смотрел на присутствующих и медленно, маленькими-маленькими шажками, словно нехотя и через силу, смысл происходящего начинал доходить до него.

Сначала этот смысл был словно в густом тумане, где-то далеко и казался ему лишь призраком, миражом, отзвуком какой-то невероятной мысли, плодом чьей-то глупой фантазии, которая расшалилась и перешла все дозволенные границы.

Затем смысл начал прояснятся. Он все еще маячил вдали, то появляясь из дымки на горизонте, то вновь исчезая. Но теперь черты его становились куда более осязаемыми. Его можно было почти что потрогать руками, дотронуться до него кончиками пальцев и ощутить в глубине души леденящий ужас от этого прикосновения.

И вот, наконец, у подполковника наступила финальная стадия осознания того, с чем мозг героически боролся на протяжении нескольких секунд, которые показались Днёву вечностью.

Днёв набрался сил и признался самому себе: люди, сидевшие перед ним в комнате не собирались ничего сообщать Вождю. А если и собирались, то в самом последнем, критическом случае. И то, если еще будет такая возможность. Эти люди собирались сыграть в свою игру. Их час настал. Они ждали. Может быть ждали годами. И вот время пришло.

Вслух все озвучил Дмитриев. Тяжело поднявшись с кресла, словно оно держало его невидимыми путами, он выпрямился, поправил интеллигентские очочки на тонкой переносице и сказал то, о чем все и так уже давно знали:

— Мы должны попробовать взять ситуацию под свой контроль. Я не вижу другого выхода. И боюсь, если мы упустим эту возможность, другой уже может и не быть. К тому же, я все же хочу напомнить всем, что Кротов — ближайший друг Вождя, его верный соратник и товарищ по революционной борьбе. Где гарантии, что Вождь послушает нас? Разумеется, что мы не узнаем этого, пока не попробуем. Но стоит ли пробовать? Стоит ли рисковать, не поставив на кон ничего? Каков тогда будет выигрыш? Так же у нас есть шанс. Пусть призрачный, но шанс. Да, ставки высоки. Очень высоки. Даже слишком! Но ведь только в этом случае игра и стоит свеч!

Днёв слушал оратора и путался в своих мыслях. О какой игре идет речь? Для них это игра? Неужели эти порядочные интеллигентные люди действительно так думают? Что с ними? Нет, эти игры не для него. Хватит. Ему нужна спокойная жизнь. Ему нужна Аня, эта милая нежная девочка в белоснежном халате, под которым скрываются все наслаждения этого бренного мира. Всё. Больше ничего. Ведь это так немного? Или как раз наоборот? Он слишком много захотел? Слишком размечтался?…

— Я согласен с товарищем Дмитриевым, — поднялся со своего места Елагин. — Если мы не попробуем, то никогда не простим себе этого. И потомки не простят нам. Нам выпал исторический шанс и мы должны, мы просто обязаны им воспользоваться, освободив Россию!

Днёв не выдержал и закурил. Краем глаза он наблюдал за Ладой, которая все это время сидела тихо, как мышь. Она и теперь так сидела — вжавшись в стул и словно задержав дыхание. Борис попытался заглянуть в ее глаза, но так ничего в них и не увидел — они стали будто стеклянные. Подполковник понял, что Мишина пребывает если не в шоке, то в состоянии близком к шоковому. Для нее это было слишком. Даже для нее.

Тем временем разговор в гостиной перетек в более практическую плоскость. Одно дело задумать заговор, совсем другое — реализовать его. Как оказалось, у товарищей из ЦК все было продумано. Первым делом планировался арест Кротова, а параллельно с ним — и Вождя. Чисто внешне схема была идеальной. Переворот должен был произойти бескровно.

— Как говорится, примедление — смерти подобно! — Патетически вознес руку вверх Дмитриев и от прилива чувств резким движением снял свои очки, которые зависли в воздухе, отражая в стеклах присутствующих.

Члены Центрального комитета и Елагин направились к телефонам правительственной связи, которые стояли на даче Громова, хоть она и была его личной. Последовали первые распоряжения.

Было решено разделиться. Елагин со Збруевым, Дневым и Мишиной должны были обеспечить арест Кротова. Для этого у Елагина имелся ресурс в виде верных ему частей МНБ, возглавляемых его сторонниками. Дмитриев и Громов в компании еще нескольких ответственных работников направлялись на дачу Вождя.

Сценарий был запущен. Обратного хода уже не было.

Расположившись на заднем сидении служебной машины, которая несла его в сторону Лубянской площади, Днёв смотрел на пролетающую за окном столицу и ловил себя на мысли, что голова его абсолютна пуста. Мысли покинули ее, временно эмигрировав, словно опасаясь, что могут вместе со своим владельцем очень скоро оказаться в заключении, а может быть, а вовсе навсегда исчезнуть….

Мишина тоже молчала и пустыми глазами смотрела перед собой.

— Влипли? — обратился к ней Днёв.

— По уши, — не поворачивая головы ответила она.

Днев хотел что-то ответить, но тут впереди послышался рев моторов и свет встречных фар ослепил его.

Кротов ходил по своему кабинету, то и дела хватаясь за телефонные трубки. Телефоны звонили не переставая. Постоянно на связи был Вождь. В кабинет заглянул помощник и сообщил, что прибыл человек, которого шеф дожидается.

— Пусть заходит, — рявкнул Кротов и опустился в свое массивное кресло.

Посетителей он всегда принамал только так — сидя в кресле. Они же должны были стоять перед ним. И лишь когда хозяин кабинета позволял, те садились. Сам же Кротов стоял только в присутствии Вождя. Этот политесс он соблюдал неукоснительно.

Дверь кабинета открылась. Не отрывая взгляда от стола, Кротов недовольно спросил:

— Что так долго? Ты же знаешь, что сейчас дорога каждая минута! Ты выяснил, что произошло на этих чертовых дачах?

Человек медленно прошел через весь кабинет, задержался на несколько секунд у огромного зеркала, которое украшало одну из стен и неспеша присел на стул, ближе всего стоявший к столу Кротова. Изящным движением он извлек из пачки сигарету и закурил, сыпя пеплом прямо на пол.

— Я же сто раз просил не курить в моем кабинете! — беспомощно простонал всесильный министр национальной безопасности.

Человек полностью проигнорировал его слова. Он еще несколько раз ударил тонким пальцем по сигарете, вынуждая серые хрупкие валики пепела упасть к его ногам. Лишь после этого он начал говорить:

— В дечонке наши люди опознали Дмитриеву. Ей удалось добраться. Твой идиот сын снова оплошал. Похоже, пологаться в этой — Но-но! — осадил визитера Кротов. — Следи за своим собачьим языком!

В кабинет снова заглянул помощник, который хотел что-то сказать.

— Закрой жизни можно только на себя.

Дверь и не суй сюда свое рыло! — взорвался Кротов и со всей силы ударил кулаком по дубовому столу.

Помощник извинился и моментально исчез.

— Так на чем мы остановились? — задумчиво глядя в потолок задал вопрос гость министра. — Ах, да, что твой недоделанный сынок чуть не провалил все дело…. А, может, и провалил….

— Не мели чушь, — процедил сквозь зубы Кротов. — Говори по делу.

— А если по делу, — человек вытянул длинные ноги, затянутые, как, впрочем, и все тело в черную ткань, — то пацан Громова раскололся, а эта сучка Дмитриева полностью подтвердила его слова.

— Это точно?

— Ну, если ты доверяешь этой пышногрудой бабенке, которую сам же подложил под збруевского офицеришку….

— Это ее информация?

— Да. Днёва подняли среди ночи. Через полчаса ее осведомитель позвонил из больницы и сообщил, что он вместе со своей дворняжкой Мишиной допрашиают Громова. Затем туда явился и папочка с Дмитриевой. А после все отъехали в неизвестном направлении.

— Так уж и неизвестном? — поморщился Кротов.

— Ну, кому как, — улыбнулся человек.

— Не тяни кота за хвост! — Кротов вскочил со своего кресла и принялся снова мерить кабинет шагами.

— Да ты сядь, успокойся, — равнодушно поглядел на него докладчик. — Вся свора на даче у Громова. Туда уже выехали наши люди.

— Успеют? — обеспокоенно поинтересовался Кротов.

— Не знаю, — пожал плечами человек в черном. — Если нет, то это будет уже твоей проблемой.

— Никаких проблем не будет, — оскалился министр. — Все под контролем.

— Ну-ну….

Уважаемые читатели, перед вами третья часть книги под названием «Волки в городе». Она будет несколько отличаться от двух предыдущих. Если в первых двух частях я позволил себе вольность излагать события в сугубо художественной форме, иногда, возможно, приписывая тем или иным героям те качества, которые сам бы хотел у них видеть, те настроения, которые, вероятно, сам бы испытывал в определенных обстоятельствах, то в третьей части ничего подобного вы не найдете. Решив пожертвовать своим авторским «я», я выстроил эту часть книги на одних лишь документах — документальных свидетельствах той кровавой эпохи. Ну, или почти на одних документах. Справедливости ради следует сказать, что помимо официальных документов, которые вы при желании сможете отыскать в государственных и частных архивах, здесь вы найдете небольшие вкрапления художественного текста. А именно — отрывки из великолепного романа лауреата многих государственных премий М. Романова «В логове зверя» (Москва, Политиздат, 2046 год, 467 с.)

Почему эта книга? Ответ прост: М. Романов писал ее фактически с натуры, будучи боевым офицером в одном из подразделений Армии Свободы. Потому, несмотря на то, что текст представляет собой сугубо художественное отражение событий, во многом его можно назвать летописью тех дней. При этом, летописью честной и непредвзятой.

Кроме этого, мной были использованы и другие многочисленные материалы, которые были собраны в течение ряда лет в различных архивах и фондах. Многие из них сохранились в единственном экземпляре, но, тем не менее, как это не странно, являются вполне доступными для широкой общественности: кто ищет, тот найдет.

Во многом базовым документом стали для меня воспоминания одного из лидеров повстанцев бывшего офицера Министерства национальной безопасности Бориса Днёва, опубликованные сравнительно недавно, но тут же вызвавшие бурный интерес со стороны как читательской аудитории, так и специалистов.

Мемуары вышли под общим названием «Рядом с о. Ильей» (Москва, Мемкнига, 2054 год, 378 с.). Уже из названия ясно, что ключевую роль в событиях тех лет сам Днёв отводил главнокомандующему Армии Свободы отцу Илье Скорову. Что же, с эти фактом вряд ли кто осмелится спорить. Да и нужно ли это? Мы все прекрасно знаем, что сделал этот человек для нашей Родины, чем пожертвовал, что положил на алтарь Свободы и всеобщего благоденствия. И все же, на мой авторский взгляд, Днёв несколько поскромничал, озаглавив книгу именно так. Мы все помним, какой ажиотаж вызвали некоторые, не побоюсь этого слова, скандальные факты, которые были впервые обнародованы в мемуарах этого деятеля повстанческого движения. Именно ими объясняется и посмертная публикация мемуаров — при жизни герой войны подвергся бы слишком жесткой критике. А так Днёв поступил как всегда мудро — копья ломались уже после его скоропостижной кончины, что освободило автора воспоминаний от ненужных дебатов и уколов критиков и историков.

Еще одни воспоминания, легшие в основу третьей части — воспоминания генерала П.С. Елагина. Многие удивятся, что таковые есть, особенно зная ту роковую роль, которую сыграл генерал в военных событиях. Но факт остается фактом — воспоминания есть. На момент написания данной книги они готовятся к изданию, но не в нашей стране, а во Франции, где проживает дочь генерала, эмигрировавшая из России еще до революции 2022 года.

Именно благодаря дочери Елагина мне удалось первому в нашей стране ознакомиться с записями опального генерала, приоткрыть ту тайную страницу нашей общей истории, которая уже много лет не дает покоя самым разных кругам российского общества. В последнее время, когда имя генерала Елагина поднимается на щит некоторыми оппозиционными партиями и движениями, а во многих городах проходят акции с требованиями его реабилитации, нам всем особенно важно прикоснуться к строкам, написанным самим Елагиным в годы противостояния. Они многое объясняют.

Отдельную благодарность я, как автор книги, хотел бы выразить нашему национальному любимцу, гордости нации — командиру Павлу. Несмотря на занятость, в течение нескольких недель он почти ежедневно уделял мне время для бесед, которые я тщательно записывал, составляя что-то вроде обширного интервью. Наиболее интересные куски из него (хотя, как вы понимаете, неинтересного материала в этом интервью не могло быть по определению, но чем-то все пришлось пожертвовать в виду ограниченности объема данной книги) вы найдете в третьей части.

Разумеется, нельзя не сказать о той информации, которую любезно предоставили автору уже небезызвестные читателям Гром и Пэм. Константин Громов и Елена Дмитриева — наши современники, известные политические и общественные деятели и непосредственные участники тех таких далеких, но, в то же время, таких близких событий. Автор данной книги провел несколько незабываемых вечеров в обществе этих известных всей стране людей и почерпнул немало интересного как для себя, так, надеюсь, и для читателей. Отрывки наших бесед вы найдете на страницах книги.

Я хотел бы выразить и огромную благодарность моему давнему товарищу и хорошо известному в нашей стране зарубежному корреспонденту Дж. Даррелу, который не один месяц провел на передовой событий тех лет и скрупулезно фиксировал все, что видел. Именно благодаря его талантливым репортажам мир узнавал правду о происходящем в России, а серия репортажей Джона для журнала «News of the Europe» получила не одну журналистскую премию. Некоторые репортажи с позволения их автора были использованы мною для воссоздания полноты картины в третьей части моей книги.

Что еще я хотел бы добавить?

Перелистав тома документов, засыпая от усталости над газетами тех лет прямо в библиотечных залах, я пришел к выводу, что нам просто необходимо периодически возвращаться к событиям эпохи противостояния, чтобы четче и лучше понимать момент сегодняшний. Сходите в читальный зал, откройте хроники тех дней и погрузитесь в них хотя бы на несколько часов. Я понимаю, что в мирное время, когда ничто не угрожает ни нашей стране, ни его гражданам, нет особого желания насильно переноситься в прошлое, которое, как ни крути, было залито кровью тех, кто находился по разные стороны баррикад. Но делать это необходимо. Только получая этот своего рода контрастный душ, мы сможем остро чувствовать и сопереживать, а главное — помнить.

А что может быть важнее памяти?….

Я отлично помню нашу первую встречу с Ильей Скоровым или, как называли его тогда многие — отцом Ильей. Мы вышли к Ноябрьску ранним утром. Моросил мелкий неприятный дождь, который буквально пробирал до костей наши измученные дорогой тела. Если я с Ладой еще какой-то крепились, в силу возраста и общего душевного настроя, то состояние Збруева и, особенно, Елагина, оставляло желать лучшего. Старики (как мы с Ладой называли их между собой) совсем расклеились. Сказывались годы кабинетной работы и многолетнее отсутствие закалки.

Город показался в осенней дымке своими окраинами, и мы с облегчением вздохнули. «Наконец-то мы сможем отдохнуть», — помню подумал я. Как я ошибался….

Но прежде несколько строк о нашем походе до Ноябрьска.

В течение пути мы практически не встречали людей. Все поселки, деревни, дачные товарищества обходились нами стороной. Лишь изредка мы с Ладой осуществляли вылазки за провиантом. Лица Елагина и Збруева были узнаваемы. Нас же с Ладой никто не знал — так мы, по крайней мере думали. На самом же деле, как выяснилось довольно скоро, и наши портреты уже стали достоянием общественности. Выяснили мы это в небольшом поселке на полпути к Ноябрьску.

Дело было так. Жестоко простудившийся Елагин отчаянно нуждался хотя бы в минимальной медицинской помощи. Естественно, врача нам взять было неоткуда. Но если нет врача, то можно использовать хотя бы лекарства. Но и их у нас не было. Добыть врача — сложно. Лекарства же — куда легче. Итак, было решено, что я и Мишина сходим в ближайший населенный пункт и попытаемся раздобыть хотя бы элементарный аспирин, чтобы облегчить состояние генерала.

Небольшой поселок под названием Ближний встретился нам где-то через час, после принятого решения. Соорудив нехитрое убежище, в котором укрылись генералы, мы с Ладой выдвинулись в путь. Легенда у нас была следующая: мы муж с женой, асоциалы. Жили в Москве, но волею судеб оказались на улице. В принципе, ничего странного в этом не было — обычная история для тех лет. Я и сам видел, находясь еще на службе в МНБ, как некоторые мои соседи, вполне приличные люди, в одночасье лишались всего. Причины этого могли быть самые разные. Но, как правило, основной являлось нарушение законодательства. Причем даже незначительное. Так, если не ошибаюсь, в 2036 году с моей лестничной клетки выселили целую семью с двумя детьми за то, что отец семейства в течение года трижды опоздал на работу. По хорошему, по законам тем лет ему вообще грозил расстрел, а семья должна была отправиться искупать грехи отца и мужа в Трудлаг. Но кто-то из родных или знакомых заступился за них с соответствующих инстанциях. И наказание было заменено на высылку из Москвы и лишение жилищный условий. Теперь, по мысли государства, семья должна была начать жизнь заново, то есть самостоятельно найти место работы, получить хотя бы комнату от предприятия и так далее. То есть пройти весь путь с самого начала. Конечно, далеко не все выдерживали подобное….

Так вот, мы с Ладой решили воспользоваться именно этой легендой. Дабы сгустить краски, мы придумали, что дети наши были отобраны государством и отправлены в спецприемники. На людей это должно было подействовать. Ну, нам так казалось.

Поселок встретил нас настороженно. Редкие прохожие косились на наши жалкие фигуры, тут же переходили на другую сторону дороги или вовсе сворачивали на боковые улицы. У какого-то пацана нам удалось узнать, что аптечный пункт находится на центральной площади, недалеко от автовокзала. Туда мы и направились.

Деньги, слава богу, у нас были. На момент бегства из Москвы у каждого из четверых в кармане была хоть небольшая, но все же сумма. На хлеб и простенькие лекарства хватить было должно.

Аптека действительно оказалась ровно там, где и указал парень. Обрадовавшись, мы ускорили шаг и довольно бодро вошли в помещение, на дверях которого был изображен зеленый змей, обвивавший чашу. Я уже собирался дать продавщице деньги, чтобы купить вожделенный аспирин, как Лада довольно грубо и бесцеремонно дернула меня за рукав и зашипела:

— Обернись!

Я послушно повернул голову в указанную сторону и буквально застыл нас месте. Со стены на нас смотрели четыре фотографии, над которыми большими буквами было написано: Разыскиваются за измену Родине.

Опустив глаза в пол, мы поспешили покинуть аптеку. Но вопрос с Елагиным надо было решать. Сон на сырой земле с температурой под сорок мог плохо для него закончиться. Таблетки были необходимы.

Нас выручил случай. Как только мы оказались на улице, на глаза нам попался все тот же парнишка, что указал нам до этого дорогу. Я тихонько позвал его, и он охотно подошел.

— Ты не мог бы оказать нам небольшую услугу? — спросил я его.

— Что именно? — парень с интересом посмотрел на меня и, как мне показалось, подмигнул.

— Я дам тебе деньги, — пояснил я, — а ты купишь нам кое-какие лекарства. Я тебе заплачу.

— Давайте деньги, — легко согласился парень. — Говорите, что покупать.

Мы назвали препарат и остались ждать на улице, спрятавшись, на всякий случай, за углом ближайшего дома. Кто знал, что было в голове у этого парня? Было вполне вероятно, что он пошел не покупать нам лекарство, а сообщать аптекарше о том, что только что видел особо опасных преступников…

Через две-три минуты пацан появился на крыльце магазина. Покрутив головой, он замер в неуверенности. Мы решили выйти из нашего укрытия. Заметив нас, парень подбежал, размахивая пакетиком с аспирином.

— Вот, — протянул он нам таблетки.

— Спасибо, — поблагодарил его я и добавил: — Сдачу можешь оставить себе.

— Хорошо, — кивнул он, а потом, отойдя уже метра на два, негромко крикнул: — Я никому не скажу!

Мы поняли, что он нас узнал. А если узнал он, то могли узнать и другие. И не все стали бы покрывать наше присутствие. Надо было уходить. Задними дворами и окраинными огородами мы покинули Ближний и, сделав довольно большой круг, пришли к месту стоянки.

После принятия лекарств Елагину стало значительно легче. Но, так или иначе, из-за его болезни мы потеряли почти два дня, которые фактически стояли на одном месте.

Пожалуй, случай в Ближнем был единственным, грозившим нам разоблачением. Больше в населенные пункты мы старались не соваться. Питались сырыми грибами, какими-то травами. Елагин с Збруевым были старыми вояками, которые еще в конце двадцатого века прошли пекло Кавказа. Может, здоровьем они уже похвастаться и не могли, но навыки выживания в экстремальных условиях за прошедшие годы не растеряли. Генералы легко находили съедобные растения, хотя в это время года явно наблюдался их дефицит.

Иногда мы разжигали огонь. Но, как правило, обходились без этого — дым мог привлечь ненужных свидетелей, да и мокрая древесина особенно не желал разгораться, все больше нещадно дымя и воняя.

И вот, наконец, Ноябрьск.

Как я уже сказал, к городу мы вышли на рассвете. Объясняется это тем, что наши броски мы совершали именно по ночам, отсиживаясь и отсыпаясь днем где придется.

Мы вышли к какой-то промышленной окраине. Черный силуэт завода с облезлыми длинными тонкими трубами выступал из полумрака — неприветливо и угрожающе. Из труб шел жидкий дымок, из чего мы сделали вывод, что рабочий день здесь уже начался. А, значит, кругом были люди. Как не парадоксально это звучит, но люди тогда для нас были худшим из зол.

Укрывшись в лесу, мы провели небольшой совет. Надо было решать, как пробираться в город. Но и это было не самым трудным. Как найти в большом городе человека — Илью?

Предположения высказывались самые разные. Ясно было одно: раз, по сведениям Елагина, Илья был священником, значит, основный упор надо было делать на объекты культа. Конечно, шанс здесь был минимальный. Церкви не функционировали. Но, по крайней мере, там могли остаться люди, которые что-то помнили и знали.

Посовещавшись, решили, что в город будем выходить по одному. Все, кроме Елагина, которого мог узнать любой встречный пес и без развешанный по городу фотографий.

— Я пойду первым, — вызвался я.

Лада пыталась меня отговорить, но тщетно. Надо сказать, что наш облик все же претерпел некоторые изменения за дни пути. У мужчин начали расти бороды, что неплохо маскировало. Лада немного изменила прическу, убрав лишние волосы. Сменили мы и одежду. Здесь годилось любое тряпье, которое встречалось на пути.

Молодое поколение уже не помнит, а, может, и вовсе не знает, какова тогда была манера работы нармилов и органов национальной безопасности. Думаю, стоит написать об этом хотя бы несколько строк. Так вот, в стране существовал жесткий паспортный режим. Проверить могли любого и в любое время. Появляться на улицах без документов было, фактически, запрещено. Нет, чисто теоретически никто не запрещал выйти из дома без паспорта или служебного удостоверения, но закончится для гражданина это могло весьма трагически. Любой патруль имел право задержать такого человека и доставить в отделение для выяснения его личности. При этом, часто нармилы не утруждали себя реальными проверками. Человека просто кидали в камеру на неопределенное время. И выпускали, когда считали нужным. Если родственники не начинали бить тревогу и разыскивать пропавшего, то гражданин и вовсе мог исчезнуть без следа. Многие исчезали….

Свои документы мы, само собой, при себе не имели. Еще в первый день бегства было решено избавиться от них. Но уничтожать их мы не стали. Тщательно обернув паспорта и удостоверения полиэтиленом, мы закопали их в одном из подмосковных перелесков, чтобы потом, в случае чего, извлечь на поверхность. Забегая вперед скажу, что после окончания войны, мы вырыли наш схрон, и сейчас мое старое служебное удостоверение, как и паспорт гражданина СНКР лежат в моем рабочем столе в качестве напоминания о тех трудных днях и о прошедших годах вообще.

Итак, мне предстояла вылазка в город без документов и в условиях, когда мое растиражированное лицо висело на каждом углу. Но иного пути не было.

Выслушав напутствия, я тронулся в путь. В сфере моих интересов лежали все храмы, которые я мог бы обнаружить в том районе города, к которому мы вышли.

Как известно, Ноябрьск издревле славился своими церквями. Их в городе было много, если не сказать, что очень много. Это было и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо, потому что увеличивался шанс найти Илью. Плохо, потому, что этот шанс в то же самое время уменьшался. Оставалось уповать на удачу.

В первый день мне не повезло. Мне удалось найти лишь один полуразрушенный храм. Пробродив в его окрестностях около часа, я пытался высмотреть хоть кого-нибудь, к кому можно было бы безбоязненно подойти в целях получения нужной мне информации. Но как назло вокруг крутилась одна молодежь, скорее всего, заводская. А эти самые заводские были как раз и самыми идейными. Уж кто-кто, а они бы выдали меня с потрохами.

В итоге я вернулся ни с чем.

На следующий день настала очередь Лады. Я помню, что перед этой вылазкой она не спала всю ночь. Ворочалась, иногда отключаясь на считанные минуты. Но и тогда сон не шел к ней. Губы ее шевелились и можно было расслышать ее тревожный шепот — бессвязный и непонятный. У меня была мысль поговорить с ней, успокоить, но я отказался от этой идеи. За то время, что я проработал рядом с Мишиной, мне удалось немного проникнуть в суть ее характера, в устройство ее непростого внутреннего мира. Ей всегда нужно было все делать самой. Только она сама могла настроить себя на нужный лад. Будучи волком, Лада испытывала куда меньший страх, чем мы, просто люди. Но, в то же время, если страх все же одолевал ей, то он принимал просто устрашающие размеры. Это был не контролируемый человеческий страх, а животное ощущение опасности, которое, в лучшем случае, подавлялось только агрессией. Агрессия была тем защитным механизмом, который помогал волкам справиться со своими инстинктами. Тогда, в ту ночь, я лишь смутно понимал это, догадывался, но не мог окончательно сформулировать. Более отчетливо я осознал это позднее, когда волки окружали меня ежедневно, став близкими друзьями и товарищами по оружию.

Ранним утром, когда солнце только-только зачиналось на горизонте, Лада покинула лес. Покинула, чтобы вернуться только через три дня.

Мы уже попрощались с ней. Когда к условленному часу она не пришла к месту нашей стоянке, у всех возникло чувство легкой тревоги. С каждый часом оно усугублялось. К закату мы потеряли надежду….

Ситуация осложнялась и тем, что если Мишину схватили, то, скорее всего, пытали и выбить из нее данные о нашем местонахождении. То есть оставаться на старом месте становилось опасным. Но и уходить было нельзя: вдруг бы она вернулась?

— Надо уходить, — настаивал Елагин. — Мы подставляемся, неужели это не понятно?

Збруев придерживался примерно той же точки зрения. Вообще, в те первые дни после переворота, в первые дни нашего совместного существования, генерал Збруев как будто потерял собственное мнение. Я всю жизнь знал его как решительного руководителя, строгого начальника, а ту передо мной оказался безвольный человек, потерявший опору, стержень. Признаться, я несколько разочаровался в нем, о чем потом жалел и ни раз упрекал себя. Нет, Збруев оставался Збруевым. Просто ему требовалось время. Кризисная ситуация надломила его, но не сломила.

Но тогда он буквально все повторял за Елагиным. Возможно, этого и не следовало бы писать, но мне кажется, что историческая правда важнее. Генерал Збруев навсегда останется героям в сердцах миллионов людей. Но пусть его образ будет не затуманен, не залакирован, не покрыт дешевой позолотой. Збруев был человеком. И это важно.

Я наставила на том, что над следует остаться. Подождать хотя бы до утра. Лада могла почувствовать опасность и укрыться где-нибудь в городе, чтобы переждать. Но Елагин настаивал на немедленной смене места нашей дислокации. В результате было решено, что они со Збруевым перемещаются на несколько километров назад, а я остаюсь на старом месте и еще какое-то время жду Мишину. Если же она не приходит в течение следующего дня, то я присоединяюсь к остальным.

Генералы ушли. Я провел непростую ночь. Спать не хотелось. В голову лезли самые разные мысли. Я возвращался в прошлое, в те годы, когда мы с Алей счастливо жили в своем укромном мирке, который был так жестоко разрушен. В ту ночь я готов был отдать очень многое, чтобы все вернулось на круги своя. Чтобы небесные часы начали обратный отсчет, дав мне еще один шанс. Уж тогда бы я не упустил ее. Я бы уберег Алю, не допустил ее смерти….

Мысли об Але сменялись воспоминаниями об Анне. Тогда я еще не знал, что она с самой первой секунды предавала меня, работая на руководство МНБ. Это выяснилось позже и совершенно случайно….

К утру Лада не пришла. Действуя по инструкции, я пошел в сторону нового укрытия. Весь день мы провели в подавленном настроении. Было решено, что назавтра я снова отправлюсь в город.

Но и следующий день не принес никаких результатов.

А потом вернулась Лада. И не одна.

Иногда бывают такие моменты, когда вера окончательно тает, а надежда угасает настолько, что ее еле теплящийся огонек уже почти не видим. Он не греет, а лишь колышется на все усиливающемся ветре, уменьшаясь с каждой минутой. Мы переживали именно такие моменты. Казалось, что все потеряно окончательно. В город можно было ходить до бесконечности, но смысла в этом было ни на грош. Что толку от этих хождений, если ты передвигаешься по улицам словно тень, избегаешь каждого встречного, а заговорить боишься даже с самим собой? Так можно бродить годами. И так и не найти никого.

Какая участь нас ждала? Погибнуть в лесу — это было самое вероятное. Осень вступала в свою затяжную стадию, которая уже через несколько недель грозила перейти в первые заморозки, а потом и в суровую русскую зиму. Ее нам было не пережить.

Сдаваться властям было равноценно самоубийству. В этом случае нас ждала бы позорная казнь и вечное бесславие и забвение. Нет, я не искал славы, но и не желал, чтобы мое имя растоптали, смешали с грязью и выставили на всеобщее оплевание. Этого я точно не заслуживал, как и находившиеся рядом со мной генералы.

Оставался у нас в запасе и последний вариант — у каждого из нас было табельное оружие. Когда Лада не вернулась и на второй день, я все чаще крутил в руках свой пистолет, рассматривая его и мысленно примеривая к виску. От одной мысли о самоубийстве становилось жутко. Я понимал, что, скорее всего, не смогу этого сделать.

Третий день ожиданий (которых уже, по правде сказать, и не было) подходил к концу. Мы сидели в мокром овраге и молчали. Говорить не хотелось, да и было не о чем. Мы уже по сто раз обсудили случившееся, наслали всевозможные проклятия на Кротова….И теперь были полностью опустошены. Опустошены и потеряны.

Я не могу точно сформулировать, почему мне в голову вдруг пришла мысль в последний раз вернуться на то место, где мы расстались с Ладой. Когда я сказал генералам, что схожу туда, Елагин даже не поднял глаз, а Збруев посмотрел на меня так, как смотрят на людей обреченных, которым суждено скоро умереть от тяжелой болезни, но сами они еще не знаю об этом, а потому надеются на непременное выздоровление.

Через пару часов я был на месте. Уже на подходе я услышал мужские голоса. Рухнув на землю, я замер. И вдруг послышался голос Мишиной. Он был напористый и упрямый.

— Я уверена, что они вернутся. Уверена. Надо ждать!

— Мы ждем уже целые сутки, — возражал ей мужчина. — Их или взяли, или они просто ушли. Ждать бессмысленно. Остается надеяться, что, если они живы, то рано или поздно все таки сами выйдут на нас.

Страх прошел. Я понял, что у нее получилось. Осторожно, чтобы не спугнуть Ладу и ее спутников, я поднялся на ноги и подал условный сигнал. Это был тройной крик кукушки — об этом сигнале мы договорились еще в первые дни.

Лада вскочила на ноги.

— Вы здесь? — крикнула она в темноту.

— Лада, это я, Днёв, — отозвался я из своего укрытия и сделал решительный шаг вперед.

Товарищи! Вот и наступил тот радостный для нас всех день, когда каждый гражданин великого Союза Национал-Коммунистических Республик может сказать: «Я счастлив, что уже пятнадцать лет живу в лучшей стране на свете!». Сегодня наша Родина, партия и народ в едином порыве отмечают пятнадцатилетие со дня установления самого справедливого общественно-политического строя на планете. Радость и счастье переполняют наши сердца. Мужчины и женщины, старики и дети — все, абсолютно все сегодня не могут высказать словами то ощущение безмерного вотсорга, который переполняет сердца.

В этот праздничный день от всего сердца хочется пожелать нашей великой Партии долгих лет процветания, а ее мудрому Вождю А.А. Кротову — жизни в веках! Славься национал-коммунистическая партия! Славься товарищ А.А. Кротов!

Многое было сделано за эти годы. Еще больше предстоит сделать. Меняются поколения. И вот уже по светлым и чистым улицам наших городов бегают дети, родившиеся в крепкий семьях истинных партийцев. За этими детьми будущее. Они солдаты и матери великой Державы! И задача каждого, каждого гражданина воспитывать себя и своих детей в соответствии с духом партии, с духом ее генеральной линии. Нет отступникам и оппортунистам!

Вы спросите меня, почему в столь радостный и бесконечно счастливый день я пишу столь тревожные строки? Почему беру минорный аккорд, вместо того, чтобы подхватить вместе со всеми марши строителей и энтузиастов? У меня есть ответ на ваш вопрос, товарищи. И он горек и суров. Я вынужден писать сегодня именно так. Помимо моей статьи, будут и другие — жизнеутверждающие и преисполненные солнечного света. И это правильно.

Но правильно и то, что и в праздники мы не должны забывать, что наше национал-коммунистическое Отечество находится в постоянной опасности, в кольце врагов. Я не буду сегодня отвлекаться на международную ситуацию — ей я посвящу свою следующую статью. Сегодня я пишу о враге внутреннем, который гнилым червем затаился в сердцевине нашей Родины. И этот враг не менее опасен, чем враг внешний.

Многие полагают, что пятнадцать лет — это огромный срок. Что за эти годы партия и доблестные органы национальной безопасности полностью очистили нашу землю от глумливых подонков, чьей основной целью является вредительство и работа во имя вражьих интересов. Да, разумеется, проведена огромная, гигантская, титаническая работа! Днем и ночью стражи порядка вели и ведут бескомпромиссную войну с выродками и перерожденцами. И их стало намного, намного меньше! Вспомните, что было пятнадцать лет назад? Вспомните массовые аресты этой швали! Вспомните, как ваших друзей и родственников, которых вы знали всю свою жизнь, умелые руки сотрудников национальной безопасности выводили на чистую воду. О, как двуличны были эти твари в человеческом обличие! О, как коварны они были!

Умело маскируясь, они делали вид, что полностью разделяют светлые идеалы Революции. Но на деле, темными ночами они творили свои грязные дела, погружая руки по локоть в кровь невинных жертв. И это страшно…

Прошло пятнадцать лет. Большая часть этой сволочи стерто с лица земли. Кто-то проходит перевоспитание в трудовых лагерях. Но есть, есть еще среди нас те, кто умело прикрывается, прячется под маску благодушия, а в душе вынашивает черные планы!

Горько писать об этом, товарищи, но все мы знаем, что буквально накануне светлого праздника, отмечаемого сегодня, десятого октября две тысячи тридцать седьмого года, был раскрыт ужасны заговор, нити которого тянулись к самым верхам нашей доблестной партии. Человек, который пятнадцать лет стоял у руля партии, кормчий нашего государства, сам оказался врагом народа и Родины. Это не постижимо, но это так….

Сегодня, когда по всей стране возмущенными трудовыми массами сорваны портреты этого двурушника, можно честно и откровенно написать, что же на самом деле происходило и происходит сейчас в нашем дорогом и любимом Отечестве.

Итак, неделю назад начался судебный процесс над государственными преступниками, теми, кто желал распада нашего государства, кто мечтал видеть нашу землю в предсмертной агонии, кто спал и видел, как нанести Родине предательский удар в спину.

На скамье подсудимых не один человек. Некоторые фамилии уже давно на слуху. Этих людей мы чтили и уважали. Других мы видим впервые. Но глаза бы наши не видели эти звериные рожи, эти оскаленные клыки обезумевших собак, с которых капает ядовитая слюна! Но мы должны быть сильными, товарищи. Мы должны набраться духа и всмотреться в лица тех, кто продавал партию, Родину и народ.

Зачем всматриваться? Зачем доставлять себе эти муки? Надо! Надо, чтобы запомнить выражения их лиц. И в будущем не пропустить им подобных. Тех, кто сейчас, может быть, затаился и выжидает. Бдительность — девиз дня!

И вот, за прошедшую неделю прошло уже несколько судебных заседаний. Тяжелый, непростых заседаний. Проведены допросы, составлены протоколы. Картина прояснилась.

Нечеловеческий по своей жестокости заговор плелся сразу по нескольким направлениям. Заговорщики хотели потопить страну в крови, уничтожить народы. И это не моя фантазия. Это показания тех, кто сидит сейчас на скамье подсудимых. Да и к чему пересказывать? Я приведу некоторые выдержки:

«….Я вступил в заговор с самых первых дней. Мною двигала ненависть к стране и ее населению. Вождь вызвал меня и вел долгий разговор на тему того, каким я вижу будущее СНКР. Я колебался, но рассказывал о своем мнении. Я сказал, что ненавижу этот народ, это быдло, которое не способно понять высоких устремлений нашего Вождя. Я сказал, что этот народ надо уничтожить, сгноить в лагерях, утопить в собственной крови. Так я сказал. Вождь приветствовал эти слова. Он ответил, что считает точно так же. И не он один. Но и еще некоторые руководители нашего государства. В частности, товарищи Дмитриев и Громов. Тогда я спросил Вождя, за чем же встало дело? Надо реализовывать этот план! Надо обрушивать беспощадные репрессии на это тупое быдло, уничтожать его. Но в ответ у услышал, что сейчас это невозможно…. «Почему же?», — спросил я. И Вождь ответил: нам мешает руководство МНБ. Оно стоит на нашем пути. А если конкретнее, то товарищ Кротов. Елагин-то его заместитель был на нашей стороне. Он ни раз участвовал в наших закрытых собраниях и желал того же, что и все мы. Но вот товарищ Кротов был нашим врагом. Как пояснил Вождь, товарищ Кротов полностью на стороне этого тупого народа, стоит на его защите. А у него за спиной — мощнейший аппарат МНБ с фактически самостоятельной армией. Вот какая сложилась ситуация…».

Ну что, довольно? Или мне цитировать этого выродка дальше? Не хочется переносить на бумагу, которая сделана из прекрасных деревьев, выросших на благодатной почве Отчизны, всю эту грязь. Дальше я продолжу своими словами, постараюсь хотя бы немного смягчить формулировки, так как и самому мне нестерпимо противно перечитывать и переписывать эти звериные речи.

Итак, на пути подонков с партийными билетами в кармане встал товарищ Кротов. Этот светлый, честный партийный человек, который всю свою жизнь посвятил беззаветному служению Родине. Его биография широко известна, но я напомню лишь некоторые штрихи. Алексей Алексеевич Кротов родился двенадцатого октября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года в простой рабочей семье. Уже сама дата его рождения говорит о многом! Двенадцатое октября! То есть день Революции и день Рождения нашего Вождя разделяют всего два дня! Но что такое два дня в масштабах истории? Ничего. Ноль. Зиро. Пустое место. Поэтому мы смело можем сказать, что уже при рождении судьба Вождя была предопределена. Ему было предписано стать великим революционером, спасителем Отчизны.

Но не будем забегать вперед. Закончив с отличие школы, Алексей Алексеевич поступил в высшее учебное заведение, где получил блестящее образование. Интеллектуал, эрудит, звезда курса, гений, чьи способности не раскрылись тогда лишь потому, что проклятый капитализм полностью подавлял любое творческое саморазвитие, заставляя людей думать лишь о материальном.

Дальше последовали трудовые будни. Почти сразу же товарищ Кротов был замечен опытными сотрудниками органов государственной безопасности и приглашен на работу в спецслужбы. Как позднее вспоминал Вождь, удушающая атмосфера в стране мешала ему работать, не давала проявить способности…. Так продолжалось много лет.

В две тысячи двадцать втором году полковник Кротов не раздумывая перешел на сторону народа. Тогда и произошло его сближение с нашим бывшим вождем, чье звание я пишу теперь только с прописной буквы, а имя и фамилию даже не желаю вспоминать.

Чистый, открытый, с горячим сердцем Алексей Алексеевич Кротов возглавил Министерство Национальной Безопасности.

И здесь я хочу сделать небольшую остановку. Если вы помните, в первый же день судебного процесса над кровавыми преступниками, одна из этих мразей посмела задать государственному обвинителю вопрос, который шокировал всех честных людей нашей страны. Вот этот вопрос:

— Почему товарищ Кротов, будучи руководителем МНБ не разглядел заговора с самого начала, не повел беспощадную войну с нелюдями, которые хотели, якобы, массового уничтожения народы?

Якобы! Нет, вы только вдумайтесь! Эти подонки ставят под сомнение то, что уже белее белого, что просто не требует никаких доказательств, так как очевидно даже младенцу! Нет слов…. Просто нет слов.

Так вот, вопрос прозвучал. И ответ на него есть у меня. Я не хотел говорить об этом заранее, но согласовав публикацию с нашим великим Вождем, было принято решение сообщить вам, дорогие товарищи, что на следующей неделе в нашей газете появится развернутое интервью с товарищем А.А. Кротовым. Интервью это уже записано и почти готово к печати. Но, терпение! Сегодня же я приведу лишь один ответ Вождя на тот самый вопрос, который прозвучал из уст зверя в зале суда. Вот он:

— Леонтий Карлович, спасибо большое Вам этот важный и острый вопрос! Я с удовольствием отвечу на него. Итак, в мой адрес прозвучали обвинения, если можно так выразиться, что я не воспрепятствовал заговору с самого начала, не пресек его в стадии зародыша. Так ли это? Нет, не так. Разумеется, я знал о положении вещей с самого начала. Об этом свидетельствуют и показания подсудимых, когда они говорят, что со слов нашего бывшего руководителя именно я являлся единственным непреодолимым препятствием на пути осуществления этого страшного замысла по геноциду собственного народа. И именно так все и было. Скажу больше: с самого начала, с самого первого дня заговорщики были у меня под колпаком. Как только я чувствовал, что они начинают развязывать себе руки, я тут же принимал меры, которые мешали им. Разумеется, я не могу говорить об этих мерах вслух, так как все это является государственной тайной. Но кое о чем я могу рассказать. Я хочу рассказать вам о своем сыне, который рискуя собственной жизнью не один месяц выполнял ответственное государственное задание. Под моим непосредственным руководством он был внедрен в банду детишек членов ЦК, которые чувствуя свою безнаказанность, копировали поведение своих бесчестных отцов. Вспомните ужасные убийства! Да что я вам говорю — вы ведь и сами чуть не стали их жертвой….. Так вот, очень много ценной информации я получил именно от родного сына. Он провел колоссальную работу. К сожалению, некоторым негодяям удалось скрыться. Наиболее важная фигура из них — мой бывший заместитель генерал Елагин. Он будет пойман и предан суду. Это я гарантирую. Кроме того, на сегодняшний день в розыске находятся несколько офицеров МНБ, а также дети бывших членов ЦК партии Громова и Дмитриева, которым также удалось скрыться.

Я еще раз напомню, уважаемые товарища, что полностью текст интервью нашего любимого Вождя будет опубликован в нашей газете на следующей неделе.

Но вернемся к теме. Как мы видим, заговор встал в полный рост. Он опутал своими щупальцами весь государственный аппарат, словно зловещий спрут-убийца. И лишь одиночки оказались способными противостоять этой чуме, этим палачам.

Как вы уже прочитали, Вождь пообещал, что все заговорщики будут схвачены и наказаны по закону. А кое законное наказание может их ожидать? Я не думаю, что у кого-то возникнут сомнения по этому вопросу. Кара здесь может быть только одна: СМЕРТЬ! И я уверен, да что там говорить, я точно знаю, раз это пообещал Вождь, что наказание настигнет нелюдей, помойных крыс, где бы они сейчас не скрывались.

Пользуясь случаем, я хочу обратиться к ним, к тем, кто трусливо жмется по щелям и норам, в надежде, что содеянное сойдет им с их перемазанных кровью рук. Вы, выродки рода человеческого, покайтесь! Придите с повинной! Раз уж вы не смогли жить как люди, то хотя бы примите достойную людей смерть. Иначе вас ждет участь уличных псов. Покайтесь!

Хочу обратиться я и к граждан нашей великой страны. Товарищи! Если вам станет хоть что-то известно о названных выше людях, немедленно (немедленно!!!) обращайтесь в ближайшее отделение народной милиции или органов национальной безопасности. Каждая минута может стать роковой. Промедление смерти подобно! Зазевавшись, посчитав, что это можно сделать и позже иди вообще не делать, вы ставите под угрозу национальную безопасность нашего государства.

Так же хочу напомнить, что сокрытие преступников карается по всей строгости закона. А сокрытие таких преступников — карается вдвойне. Пощады не будет! Оказывая помощь врагам народа, вы подписываете себе и своим семьям смертный приговор. И поверьте, никто не пожалеет ни вас, ни ваших детей, матерей и отцов. Наоборот, все единодушно будут требовать вашей немедленной казни.

На этом я хотел бы закончить ту часть статьи, которую отвел под эту неприятную, но крайне важную тему.

А теперь о другом, не менее важном. О тех нововведениях, которые уже вступили в силу, либо еще только готовятся.

Итак, как вы уже знаете на прошедшей неделе внесены изменения в закон «Об органах национальной безопасности». Теперь задержание граждан, подозреваемых в государственных преступлениях может осуществляться без понятых. Так же без понятых могут проводится и обыски в их жилищах. Сразу скажу, что за прошедшую неделю только в Москве было арестовано более двух тысяч человек. Все они признались в своих преступлениях иди замыслах таковых. Аресты проводились в соответствии с новым законодательством. Как видно, эффект налицо. То, что раньше требовало длительного времени, сейчас делается молниеносно и с хирургической точностью.

Далее. Изменены сроки наказаний за государственные преступления в сторону их увеличения. Расширены некоторые статьи уголовного кодекса, подразумевающие смертную казнь. При этом сокращены сроки приведения наказания исполнения до одного дня. Все это сделано исключительно с целью обезопасить граждан страны от возможных угроз. Здесь же отмечу, что из более чем двух тысяч арестованных на прошлой неделе, более тысячи уже казнены. Наказание должно быть мгновенным! Нет пощады врагам Отечества!

С этой недели вступили в действие и изменения в закон «О народной милиции». Расширены полномочия народных милицейских, им даны дополнительные права. Увеличен срок временного заключения под стражу за мелкие административные нарушения.

И в завершение, я хотел бы еще раз от лица всего дружного коллектива газеты «Национал-коммунистические вести» поздравить вас, товарищи, с великим праздником, с пятнадцатилетней годовщиной Революции!

И помните: враг будет найден, где бы он не скрывался, и выжжен каленым железом!

Автор: Было бы крайне интересно услышать из первых уст, что происходило в ночь переворота в больнице?

— Илья оказался тем человеком, которых в народе принято называть пророками. Не знаю, может, на него и правда снизошла какая-то божья благодать, пока он был священником. Дар что ли. Но, скорее всего, он просто был аналитиком высочайшего класса. Вспоминая тот наш разговор в сарае, когда он буквально предсказал развитие событий, высказал свое мнение про Кротова и все, что будет дальше, я раз за разом поражаюсь способностям этого человека, его чутью. В Скорове синтез человека с волком выразился в наивысшей своей степени.

События начали развиваться настолько стремительно, что мы еле успевали их отлеживать. Переворот, жуткая реакция, введение всех этих драконовских законов — все это сливалось в единое целое, вращалось как безумная карусель, которая то ли остановится и замрет навсегда в своем уродливом искореженном обличие, то ли сорвется со своего остова и полетит в тар тарары.

Нам, естественно, нужно было второе. Когда я говорю нам, здесь надо кое что пояснить. Итак, со слов Илья выяснилось, что по стране действует целая подпольная сеть волков, которые ждут сигнала к выступлению. Звучало это просто фантастически и, признаться, по началу у меня были некоторые сомнения в объективности этих слов. Развеялись они примерно через неделю после переворота, как раз после праздневств по поводу пятнадцатилетия революции. Меры безопасности были несколько снижены, если можно, конечно так выразиться, и Илья решил провести что-то вроде смотра сил. Пока на уровне области.

Волки начали съезжаться со всех районов. Я ожидал пять-десять человек. Но приехало больше сотни….

— Откуда? — спросил я тогда у него. — Откуда нас столько вообще?

— Время, Павел — страшная сила, — усмехнулся он. — И тогда хватало, в двадцатом веке. А сейчас и дети, и внуки…

Способности у всех были развиты по-разному. Кто-то обладал отличным чутьем, кому-то не хватало реакции, агрессии. Но в целом все выглядело внушительно.

Был проведен кое какой инструктаж. Всем была дана установка находится в постоянной боевой готовности и по первому зову явиться на точку сбора, которая будет определена дополнительно.

Спустя пару дней я впервые самостоятельно вышел в город. Это было опасно, но не опаснее, чем участвовать в том мероприятии, которое организовал Илья. Повсюду были кучи патрулей нармилов, шныряли подозрительные люди в штатском, в которых легко узнавались сексоты всех мастей.

Но все же, себя я чувствовал в относительной безопасности. Наши персоны явно отошли на второй план. Персонами первостепенной значимости стали беглые государственные преступники, которых я, разумеется, да и мы все, за преступников не держали. Друзьями мы их тоже не считали. Признаться, мы вообще слабо понимали, кто они нам: друзья или враги?

Ладу я почувствовал сразу. Это потом она мне объяснила, что в их поколении добавлялись какие-то дополнительные гены, которые придавали им сверхчувствительность, но, в то же время, делали уязвимыми и для других. Она шла по улице, грязная, запуганная, больше похожая на тень, нежели на существо, тень отбрасывающее. Вместо одежды на ней были какие-то лохмотья. Голова была замотана в тряпку, из под которой выбивались разной длинны волосы. Одним словом, выглядела она жутковато.

Меня она тоже учуяла сразу. Начала озираться, испуганно шарить глазами. В результате, когда гормоны страха зашкалили в ее организме, она рванула к ближайшему дому и укрылась в подъезде. Да, ход был глупым. Фактически, она заперла себя в ловушке своими же собственными руками.

Я не спеша пошел к подъезду. Я знал, что она меня чует, а потому никуда не денется. Скорее забьется в угол, а когда страх перейдет все разумные пределы, включит агрессию и станет волком, чтобы драться до конца….

Я взялся за ручку и дернул дверь. Из подъезда в нос мне ударил удушливый запах мочи и какой-то еды, которую кто-то видимо в этот момент готовил в своей убогой квартирке. На какую-то секунду я потерял ее — слишком много посторонних запахов смешались у меня в носу. Но тут же снова уловил ее аромат. Он тянулся откуда-то сверху.

Так и оказалась. Лада забралась на самый последний этаж и замерла там. Когда я преодолел последние ступени, передо мной стояла уже не запуганная девушка, а оскалившаяся волчица.

— Не подходи, — прошипела она.

— Я и не собираюсь, — попытался я ее успокоить. — Остынь. Я не причиню зла.

Зла я и правда не собирался ей причинять. Мне сразу стало ясно, что она не в том положении, чтобы представлять для меня какую-то угрозу. Скорее, ей самой срочно была необходима помощь. Так и оказалось.

Когда напряжение спало, и Лада вновь приняла человеческий вид, мы, наконец, смогли поговорить. Она коротко описала ситуацию, сказала, что в лесу ее ждут. Я не стал раскрывать карты — в любом случае ее еще нужно было проверить. Но, признаться, известие о том, что в лесу находится тот самый генерал Елагин произвело на меня довольно сильное впечатление.

Мы договорились, что она будет ждать меня неподалеку, а я вернусь за ней, как только смогу. Естественно, я тут же направился к Илье.

Тот выслушал меня так, словно я рассказывал ему вчерашние новости — не больше, не меньше. Казалось, он был готов к подобному повороту событий.

— Зачем ты ее там бросил? — недовольно спросил он.

— На всякий случай, я думал…

— Веди, — приказал он.

Я вернулся за Ладой и привел ее к Илье. Узнав кто перед ней стоит, что это и есть тот самый священник, которого она разыскивала, Мишина долго не могла поверить. Вернее, не самому факту, а той удаче, которая на нее внезапно свалилась.

Мы уже собирались идти в лес, чтобы забрать остальных, когда из всех радиоточек города послышался до боли знакомый сигнал, оповещавший о начале комендантского часа. Мы услышали сигнал из портативного преемничка, который еще в первые дни привез нам посыльный от Ильи. Часы показывали около трех дня. Чуть позже выяснилось, что по всей стране начались тотальные облавы. Города переводились на военное положение и прочесывались вдоль и поперек.

На наше счастье, все переговоры велись не в Лавре, а в том самом сарае, который был отведен нам для временного пребывания. Места здесь были глухие, хотя и находились недалеко от города. Лишь спустя несколько месяцев мы выяснили причину этой странной, если не сказать подозрительно тишины: мы проживали в зоне захоронения ядерных отходов. Вот так-то.

Одним словом, Ладе ничего не оставалось, как задержаться на «ферме», как между собой мы назвали наш сарай. Илья срочно вернулся в город. Только когда военное положение было отменено, мы смогли пойти к тому месту, где по плану Ладу должны были дожидаться Елагин, Збруев и Днёв. Но там никого не оказалось.

Мы решили ждать. И, когда терпение было уже на исходе, они появились. Вернее, появился Борис Днёв.

С этого дня события начали принимать кардинально иной оборот. Илья с Елагиным тут же взялись за дело. Началась организация боевого подполья, которое позже стало известно во всем мире как Армия Освобождения.

Историки уже достаточно перелопатили этот вопрос. Написаны тома, в которых чуть ли ни день за днем описан процесс создания армии. Не думаю, что есть смысл подробно останавливаться на этом. Скажу лишь, что действовали мы четко, слаженно, профессионально. Отлаженная сеть организаций волков по всей стране работала как хороший механизм — без сбоев. Годы конспирации и подпольного существования давали о себе знать.

Но были, конечно, и проколы. Вот о них как раз мало что известно. Давайте остановимся на них. Про ошибки никто не любит говорить, но я считаю, что делать это необходимо. Никто не знает, как повернется ситуация в будущем, а наши ошибки будут уроком другим. Сами знаете, что учиться лучше на чужих ошибках, чем на собственных.

Итак, примерно через четыре месяца после начала активной подготовки к вооруженному восстанию, у нас возникла первая серьезная проблема. Дела шли отлично во всех крупных городах страны, кроме Ленинграда. Там вечно что-то не ладилось. В городе на Неве была достаточно крупная организация волков, хорошо управляемая. Но вот связь, контакт с ними периодически прерывался. Мы никак не могли понять в чем там дело….

В результате было принято решение отправить меня в Ленинград. Скажем так, с инспекцией. Как я добирался до пункта назначения — песня отдельная. Но доехал. Там меня уже ждали. Так как Ленинград, как и другие города-миллионники, был городом закрытым, то есть режимным, въехать в него просто так было невозможно. Ленинградские ребята все устроили в лучшем виде. Мне был оформлен липовый вызов через своих людей в паспортно-визовой службе. По нему-то я и официально прибыл в город.

На вокзале меня встретил наш человек, который тут же доставил меня на конспиративную квартиру в районе станции «Приморская». Там, на берегу Финского залива и состоялась моя первая встреча с ленинградским активом.

На первый взгляд все они показались мне отличными боевыми ребятами, которые полностью отдавались делу, не жалея себя. Но все равно что-то не складывалось. Какой-то пазл постоянно выпадал из той идеальной картинки, которая, казалось бы, так легко и просто складывалась.

Я задавал прямые вопросы, но не всегда получал на них прямые ответы. Например я никак не мог добиться ответа на вопрос, как могла попасть в руки МНБ партия оружия, которую под нашим контролем товарищи с Урала переправляли в Ленинград. Операция была организована идеально. И тем не менее, оружие до Ленинграда не дошло. Слава богу, этот перехват груза не вывел на какую-либо из наших групп, но осадок оставался неприятным.

Под вечер все начали расходиться, договорившись, что на следующий день мне покажут некоторые тайники и схроны. Когда все ушли, я почувствовал дикую усталость. Хотелось принять душ, немного расслабиться. Меня предупредили, чтобы я не шумел и вообще вел себя как можно тише. Это были лишние предостережения, так как мы и так все были всегда на чеку. Но для тонуса все же напоминали друг другу о мерах безопасности.

Я прошел в ванну и включил воду. Трубы зашипели, давая знать, что с напором все в порядке, но из самого крана лишь падали в раковину отдельные капли. Я сунул палец в кран и обнаружил, что он заткнут скомканной бумагой. Некоторое время мне понадобилось, чтобы извлечь ее. На первый взгляд все казалось глупой шуткой или нелепой случайностью. Но когда я достал бумажный комок, все прояснилось. Развернув его я прочитал следующее:

«Организация под угрозой. Есть предатель».

В записке было и его имя, но я не хотел бы его называть. Родственники этого человека живы и считают, что он погиб как герой. Мы не стали никого расстраивать. На самом же деле он был ликвидирован нами, как и несколько сотрудников МНБ, на которых он вышел.

Как оказалось, молчание питерских волков было вызвано тем, что все они считали себя уже под колпаком нацбезопасности. Это им внушал тот самый наш бывший товарищ. Но все прояснилось вовремя. Илья распорядился немедленно доставить предателя в Ноябрьск. С группой ленинградских товарищей я сделал это.

На месте выяснились следующие факты. Этот волк не успел выложить МНБ все карты. Он давал им наводки и вел постоянный торг. Но не говорил, кто он и что. Мы успели вовремя. Ведь еще бы немного, и они раскололи бы его. А так они вели оперативную игру, которая закончилась для них не лучшим образом.

Пообещав сохранит ему жизнь, мы вынудили его сыграть последнюю партию. Он назначил первую личную встречу оперативникам МНБ с целью якобы передать им очень важную информацию. Там мы убрали всех, в том числе и его самого. Нам пришлось это сделать — на войне как на войне.

После этого ситуация в Ленинграде нормализовалась.

А спустя шесть месяцев подготовки мы осуществили первую акцию, которой заявили о себе на всю страну. Она стала началом почти трехлетней войны, которая завершилась нашей победой.

О ней мне бы хотелось рассказать поподробнее.

К моменту ее проведения мы имели уже более менее дельную боевую организацию. На самом деле вы же понимаете, что понятие «дельности» в данном вопросе весьма и весьма относительное. Что я имею ввиду? Я говорю о том, что никогда не знаешь, готов ли ты полностью к переходу к активным действиям. И никогда не узнаешь, пока не попробуешь. А готовиться можно бесконечно…

Я не устаю повторять мысль Че, высказанную им почти сто лет назад: готовность партизан к боевым действиям зависит от многих факторов и самых различных условий, которые практически трудно учесть. От себя могу добавить: не трудно, а практически невозможно. За три года боевых действий у нас были самые разные ситуации. Иногда казалось, что все просчитано до мелочей, но мы терпели поражение. А в другой раз наоборот казалось, что подготовка крайне слабая, а условия и вовсе не подходящие, но дело заканчивалось нашей блестящей победой!

Итак, весной две тысячи тридцать восьмого года, тринадцатого мая, мы сделали то, что многим казалось тогда невозможным — произвели нападение на одно из элитнейший учебных военных заведений НКСР, в котором готовились самые верные псы режима — Школу национальной безопасности.

Я пытался отговорить Илью от этой идеи, но он был не приклонен. И как обычно оказался прав. Мысль его была проста: Школа — вполне себе достойный символ режима. Те, кто там учится и работает — наши враги. В плане обороны учебное заведение вряд ли сможет предложить что либо достойное.

Я подчеркну, что в этой операции участвовали только волки. Люди начали переходить на нашу строну именно после данной успешной акции.

На рассвете тринадцатого мая группа из ста двадцати волков, хорошо вооруженных и готовых на многое подошла к Школе национальной безопасности, которая располагалась в то время в одном из подмосковных городков, насколько вы помните. Учебное заведение было взято в кольцо. Операцией командовал лично Илья.

Когда прозвучал сигнал, волки бросились в бой. Главные ворота были забросаны гранатами. Часовые с вышек были сняты в те же секунды. Повсюду завыли сирены. Курсантов, которые жили в казармах начали поднимать по тревоге. Но было уже поздно. Стоило волкам ворваться к казармы, как исход дела был, практически, решен. Я сам был в гуще событий, возглавлял один из отрядов. И я отчетливо помню тот момент, когда оказались в помещении. Полуодетые бритые курсанты метались по коридорам, между своих двухъярусных коек, не зная, что им делать. Повсюду разносился ор офицеров, призывающих к порядку. Но порядка не было. Была кровавая грызня….

Увидев нас курсанты окончательно потеряли самообладание. Началась паника. Что они знали о Проекте «В»? Что они знали о волках? Ничего. И вот волки, оскаленные и разъяренные, оказались прямо перед ними…

Я знаю, зарубежная пресса и многие правозащитные организации после критиковали нас за этот штурм. Некоторые даже говорили, что мы в тот день рвали в клочья беззащитных детей. Но нет. Я сейчас еще раз хочу заявить, что это было совсем не так. Беззащитных детей, говорят они? А то, что эти дети с первого курса участвуют в допросах, облавах, арестах, смертных казнях? Нет уж. Их детство заканчивалось ровно тогда, когда они переступали пороги своих казарм. Вот что я хочу сказать!

Мы устроили там кровавую баню. В живых не осталось никого. При этом, оружие старались не использовать — только собственные пасти. Не ради жестокости, а для того, чтобы четко дать понять, с кем власть имеет дело. И нам это удалось.

Потерь среди наших практически не было. Два волка были убиты, несколько ранены. Для такой масштабной акции это был сущий пустяк.

Все прошло молниеносно, счет шел буквально на секунды. Я не преувеличиваю. А потом мы так же быстро ушли обратно в лес.

Режим встал на уши. Мы понимали, что чем жестче будут действия с нашей стороны, тем больше будет звереть сторона противоположная. Но мы действовали по самой жесткой схеме из всех: чем хуже — тем лучше. Вот что мы делали. Мне трудно сейчас в этом признаваться, так как своими действиями мы причинили горе многим людям, многим семьям, которые пострадали от зверских репрессий, волны которых моментально обрушились на население. Но нам только это и было нужно. Именно это. Нам было необходимо, чтобы народ дошел до ручки, озлобился, выпал из своего кокона. И ради этого мы были готовы заставить народ страдать.

Реакция властей не заставила себя долго ждать. Палачи из МНБ начали свое черное дело. По всей стране прокатились массовые казни. Но по всей стране прокатилось и известие о нашей акции.

Вот так и обстояли дела в то время.

Москва встретила меня теплым солнцем и холодными взглядами сотрудников национальной безопасности. Враждебность к иностранцам чувствуется здесь уже как только ты сходишь с трапа самолете. Не успел я ступить на русскую землю, как ко мне тут же подошли два товарища в штатском и буквально под руки препроводили в мрачную комнату.

— В чем дело? — спросил я немного возмущенно.

— Не беспокойтесь, господин Даррел, — ответили мне. — Это стандартная процедура.

Стандартная процедура заключалась в банальном обыске. Солдат приволок в комнату мой чемодан, и мне приказали открыть его. Я попытался сопротивляться, заявляя, что это частная собственность, но один из товарищей лишь усмехнулся и сказал:

— Частная собственность, господин Даррел, осталась с той стороны границы. Вы прилетели в нашу страну и подчиняетесь нашему законодательству.

После этого он вытащил из ящика в столе новенький сборник законов и открыл на одной из страниц.

— Вот, ознакомьтесь.

Я отлично владею русским языком, а потому с легкость прочитал нужную статью. Действительно, в ней было прописано, что все иностранцы, прилетающие в СНКР подвергаются личному досмотру. Возразить мне было не чего и пришлось подчиниться. Я открыл чемодан, и они начала копаться в моих вещах.

— Вы ввезли что-нибудь запрещенное? — спросили они меня.

— Нет, — ответил я.

— Включите свой портативный компьютер, — потребовал второй досмотрщик.

Я беспрекословно выполнил его указание. Он начал водить мышкой и открывать папки.

— Что это? — спросил он, открыв одну из них.

Я наклонился к монитору и увидел, что он открыл папку, в которой хранились мои семейные фотографии. Я объяснил офицеру, что это фотографии моих близких.

— Сотрите это при мне, — потребовал он.

— Но разве это запрещено? — возмутился я.

Оказалось, что да. По национал-коммунистическому законодательству в страну иностранцам запрещен ввоз любых фото и видео материалов. С болю в сердце я стер фотографии своих близких. Но на этом кошмар не закончился. Повертев компьютер в руках, офицер задал мне следующий вопрос:

— У вас встроенная видеокамера?

— Да, — еще не подозревая подвоха честно ответил я.

— Это запрещено, — безо всякой интонации сообщил он.

— Но как? — Я был в шоке. — Я же журналист!

— Мы прекрасно знаем, кто вы, господин Даррел, — ответил мне человек. Как журналисту вам разрешен ввоз фотоаппарата, который был заявлен в вашем прошении о въезде в страну. На другие средства фото и видео съемки у вас разрешения нет.

— И что вы предлагаете? — спросил я, опасаясь худшего: конфискации моего компьютера.

— От камеры придется избавится, — заявил офицер.

Сказав это, он взял какой-то специальный прибор, который напомнил мне шило, и в прямо смысле этого слова проткнул встроенную видеокамеру. Я вскрикнул от возмущения.

— Не волнуйтесь, — любезно улыбнулся мой мучитель. — После окончания командировки ваше издание может сделать официальный запрос в наше министерство по делам пропаганды насчет возмещения материального ущерба.

Я наивно полагал, что на этом мои мучения завершатся. Но не тут-то было. Меня потребовали раздеться до гола. Снять абсолютно все. Это уже было слишком. Но я пошел и на это — наша профессия иногда требует и не таких жертв!

Тщательно осмотрев все мои вещи, мне позволили одеться. Только после этого, в сопровождении все тех же сотрудников в штатском, я покинул комнату. Мы направились к выходу из аэропорта.

Меня буквально запихнули в машину и пожелали счастливого пути. Только у гостиницы я спохватился, что даже не назвал адрес, по которому меня нужно было доставить. Но водителю этого и не требовалось — он прекрасно знал, куда я направляюсь. Бьюсь об заклад, что он тоже является тайным агентом МНБ.

Здесь вокруг одни тайные агенты!

И вот я прибыл в гостиницу. Приветливая девушка на ресепшне оформила меня и дала ключи от номера.

«Боже, — хоть здесь меня оставили в покое», — подумал я и снова жестоко ошибся.

Не успел я отойти от стойки регистрации, как ко мне подошел неприметный мужчина в строгом сером костюме.

— Михаил, — представился он.

— Очень приятно, — ответил я. — Вы что-то хотели?

— Нет, — улыбнулся Михаил. — Но если вам что-то понадобиться, то я круглые стуки дежурю внизу в холле.

Он слегка поклонился, демонстрируя хорошие манеры, и вернулся на свой диван серого цвета, с которым моментально слился. Нет, и здесь меня не оставили без присмотра.

Я поднялся в свой номер. Я больше чем уверен, что он напичкан разной прослушивающей техникой. Скорее всего, есть и встроенные камеры. Тотальная слежка.

Что я могу сказать еще о своих первых впечатлениях от города? Пока немного. Я увидел столицу нацкомовской России пока только из окна автомобиля…

Город производит гнетущее впечатление. Новой архитектуры совсем немного. А если что-то и есть, то все непременно серое, громоздкое, невыразительное. То же можно сказать и о людях. На улицах их немного, несмотря на выходной день. Но это и не удивительно: только вчера страну потрясла кровавая акция повстанцев. Сегодня объявлен траур по жертвам.

Разумеется, читателям нашего журнала интересны не только мои личные впечатления о России, и не столько они. Читатели хотят знать, что происходит за той колючей проволокой, которой опутана страна коммунистов. Кто стоит за той беспрецедентной по своим масштабам, кровавости и последствиям акцией, которая была осуществлена накануне? Вот те вопросы, которые сейчас больше всего волнуют свободную Европу и ее население.

В своих следующих репортажах из этой мрачной страны я постараюсь дать ответы на все эти вопросы. Ведь именно для этого я и нахожусь здесь.

А на сегодня все. Мне еще предстоит осмотреться и приспособиться к этим кошмарным тоталитарным порядкам, царящим здесь по всюду. Их дух буквально витает в воздухе, проникая в каждую пору, в каждую клетку моего тела. И это ужасно. Испытать это чувство можно только находясь здесь — никакие слова не передадут всю полноту ощущений….

Я завершаю свой первый короткий очерк.

Надеюсь, вам будет небезынтересно ознакомиться с ним и вы с нетерпением будете ожидать моих новых репортажей. Я искренне надеюсь, что они будут. Хотя в стране террора и трудовых лагерей можно ожидать всякого….

С надеждой на встречу.

Ваш, Дж. Даррел.

Ладе все-таки удалось сделать то, во что мы уже не верили. Это было невероятно. Первые секунды на той поляне я прекрасно помню и сейчас. Будущее начало проясняться и уже не казалось мне таким мрачным.

Я вернулся за Збруевым и Елагиным, и все вместе мы, в сопровождении новых знакомых, двинулись окраинами города к месту, которое между собой они называли «ферма». На деле «ферма» оказалась небольшим комплексом полуразрушенных деревянных строений. Но это было уже неважно — главное, у нас появилась крыша над головой и чувство безопасности.

Через несколько часов на «ферму» приехал отец Илья. Тогда-то я и увидел его впервые. Какие были мои впечатления? Пожалуй, внешний облик этого волка практически не расходился с моими представлением о нем: невысокий (как и многие из них), коренастый, мощный старик. Безусловно, по сравнению с Елагиным, с которым они были ровесниками, Илья выглядел не то, чтобы старее, но старше, если эти категории можно применить к тому возрасту, в котором они тогда находились — обоими ведь было за шестьдесят.

Он был похож, скорее, на старца, нежели на старика. Это довольно трудно объяснить, но в нем присутствовала та внутренняя сила, которая присуща некоторым, лишь очень немногим людям. Впрочем, он и не был человеком в привычном понимании этого слова.

С Елагиным у них была очень теплая встреча. После десятилетий разлуки, они встретили друг друга так, будто расстались только вчера. Обнялись, обменялись рукопожатиями. Видя, в каком состоянии находится его старый боевой товарищ, Илья тут же дал несколько распоряжений. Елагину оборудовали спальное место и уложили в постель. Кто-то моментально привез из города целый пакет всевозможных лекарств. Встал разговор и о враче, но решили, все же не рисковать. К тому же, попав в новую обстановку, генерал явно воспрянул духом и не выглядел уже так плохо, как там, в лесу.

Мы начали жить на «ферме». Первые дни, насколько я помню, прошли в легкой дымке, в осознании того, что все самое страшное позади и кошмар закончился. Мы отдыхали, отъедались. Кажется, много шутили. С нами постоянно присутствовали люди Илья: Павел и два его товарища, которые, к сожалению, не дожили до дня нашей победы, погибнув в тяжелых боях третьего года противостояния — Сергей и Игорь.

Новая обстановка для меня была крайне необычной. И не условиями жизни (на это я к тому времени просто закрыл глаза и готов был жить хоть в шалаше, хоть в землянке), а теми людьми, которые меня окружали. По сути, людей-то среди них как раз и не было. За исключением меня, Елагина и Збруева все остальные были волками. Сначала, мне трудно было в это поверить, но со временем все встало на свои места.

Если мне понадобился какой-то адаптационный период, то совсем другое дело было с Мишиной. Она оказалась в своей стихии. Волк среди волков. И за этим было крайне интересно наблюдать. Лада раскрывалась для меня с абсолютно новой стороны. От ее замкнутости и уединенности не осталось и следа — девушку словно подменили. Лишь через какое-то время я понял, что это особенность всех волков. С людьми они чувствовали себя не в своей тарелке, испытывали своего рода дискомфорт. Нет, разумеется, они могли нормально общаться и, в принципе, ничем не отличаться от обычных людей, но это требовало от волков определенных усилий. Со своими же они становились самими собой.

Надо сказать, что и для Лады, все же, были кое-какие новшества. Однажды она разоткровенничалась и сказала, что в первые дни и ей было не по себе:

— Раньше я никогда не видела столько волков сразу, — сказала она.

— Не ты одна, — отшутился я.

— Ты не понял. — Лада стала серьезной. — Это все равно что ты бы, человек, вдруг оказался в обществе людей. А до этого тебя окружал кто-нибудь другой, понимаешь?

До меня стало доходить. Это было чем-то похоже на историю про Маугли, которую я читал в детстве. И здесь Мишина рассказала мне некоторые интересные вещи, которые сейчас уже не являются каким-то секретом для широких масс, а тогда все еще составляли государственную тайну. Но нам, государственным преступникам, тогда было уже глубоко наплевать на все их тайны.

Лада рассказала мне, как проходило их обучение. Их — это волков нового поколения, созданных после Революции. Лада родилась в семье волка. Мать ее была человеком. Отца она почти не помнила, а потому росла среди людей и до поры не знала, что она не такая как все. Многое начало проявляться подростковом возрасте: излишняя агрессивность, отчужденность от сверстников. Тогда мать и рассказала ей, кто был ее отец.

Поначалу Лада восприняла эту историю как глупую шутку. Да и могла ли девочка-подросток подумать иначе? Но «шутка» довольно скоро обернулась суровой реальностью. Произошла Революция и на семью Мишиной вышли люди из МНБ.

Вопрос решался в приказном порядке. У Лады и ее матери никто не спрашивал, согласны ли они или нет. Ладу буквально насильно забрали из дома и отвезли в специальный интернат. Ей ничего не объясняли. Просто сказали, что теперь она будет жить здесь.

Через какое-то время начались бесконечные медицинские осмотры, тесты и так далее. Ее ежедневно таскали по врачебным кабинетам, просвечивали лучами, ощупывали, осматривали и снова просвечивали. Так продолжалось около двух месяцев. С другими девочками делали тоже самое. После окончания всех врачебных комиссий число девочек сократилось почти вдвое.

— Многие, видимо, не подошли, — пояснила Лада.

— И что с ними стало? — помню, ужаснулся тогда я.

— Думаю, домой они не вернулись.

— И что было потом?

Потом началась учеба, если можно так выразиться. Девочек разбили по классам. Им преподавали обычную школьную программу, но постепенно в нее начали вкрапляться предметы, которых другие школьники никогда не изучали. Все они были связаны, в основном, с психологией.

— Сначала это была просто психология. Чистая теория. Мы изучали ее очень тщательно, досконально. После окончания каждого курса нам устраивали серьезные экзамены. Те, кто проваливал предмет, проходил его еще раз с самого начала, пока не усваивал полностью. Потом происходил переход к следующей ступени.

Теоретические занятия плавно перетекли в практические. Им еще ничего толком не объясняли. Просто говорили, что пытаются развивать их личности, сделать их лучше.

— И вы верили?

— Я бы не сказала, что я верила. Нет, конечно. Мы все думали, гадали, к чему все это может привести. Основной версией у нас было то, что нас готовят в разведчицы. Такой вот бабский батальон. По крайней мере, звучало это вполне правдоподобно.

С первых дней пребывания в интернате Ладу поразил один факт. Если раньше, до попадания сюда, ее отношения со сверстниками совершенно не ладились, то с новыми подругами она нашла общий язык практически с первых минут общения. Это было по истине удивительно!

— И когда ты поняла, кто ты? — спросил я.

— Это произошло через четыре года обучения, как раз к моменту окончания школы. Думаю, так все и было рассчитано. К этому времени мы окончательно созрели, сложились как личности. При этом у нас сформировался узкий круг общения. Нам было комфортно друг с другом и, по большому счету, лучшего места чем интернат мы себе просто не представляли. Ведь у каждой из нас был свой неудачный опыт жизни на воле….

Лада хорошо помнила тот день, когда она впервые перевоплотилась в волчицу.

— Сначала все выглядело как игра. Нас собрали в большом спортивном зале и разбили на две команды. Инструктор сказал, что это будет чем — то вроде тренинга на воспитание агрессии. Мы тогда удивились: зачем нам это? Тем более, что друг на друге оттачивать это мастерство нам совсем не хотелось — мы ведь все очень близко дружили. Но приказы не обсуждались. И игра началась. При этом, я отлично помню, что перед началом занятия меня отвели в медицинский кабинет и сделали укол. Потом я узнала, что с остальными девочками было тоже самое. То есть нас простимулировали, подтолкнули к краю.

Я не была первой, кто превратился в волчицу. Это случилось с другой воспитанницей. Но шок от этого момента я не забуду никогда. Мы стояли друг напротив друга, группа на группа. В центр выходило по одному человеку от каждой команды. Инструктор начинал психологические манипуляции, начинал настраивать вышедших на нужный лад, рождал в них ненависть. Медицинские препараты, видимо, делали свое дело. Девчонки заводились с пол оборота.

Поначалу завязывалась обычная перепалка, которая переходила в бурную ссору. Но на пике этой ссоры, когда обычные люди переходят на крик, а женщины так и вовсе на визг на высоких нотах, происходило что-то странное. Вместо того, чтобы повышаться, голос у девочек начинал становиться ниже. Он становился хриплым, пока не превращался в звериный рык. Именно в этот момент происходила и основная трансформация.

— Мы смотрели на первую пару как завороженные. Это был плохой фильм ужасов. Но еще хуже было то, что мы были не в зрительном зале, а на экране. Они на наших глазах превратились в зверей. Встав на четвереньки они рычали друг на друга, скаля огромные клыки. Их морды выражали высшую степень агрессивности. Это было страшно. Но мы все прошли через это.

После первых практических занятий девочки по несколько дней лежали не вставая. Организм должен был привыкнуть к тем новшествам и нагрузкам, которые ему теперь предстояло испытывать регулярно. Со временем, когда превращение стало делом техники, никакой усталости не ощущалось. Но в те первые занятия они были как выжатые лимоны….

— Нас тут же расселили. Каждой дали отдельный бокс. До этого мы жили в общих комнатах, по три четыре человека. Но теперь все изменилось. Виделись мы только на занятиях и во время приемов пищи. Разговоры были ограничены. Мы все тогда поняли, что началась наша настоящая подготовка. Тогда же МНБ и окончательно раскрыла карты.

Мишину вызвал директор интерната, который оказался генералом МНБ. Он дал ей дело ее отца. Сказал прочитать. А потом объяснил и все остальное…

— Вот так оно все и было, — грустно усмехнулась Лада.

— А в чем заключалась ваша работа после окончания учебы, когда ты была уже в «Штурме»? — решил поинтересоваться я.

— Спрашивай прямо. Хочешь знать, убивала ли я? Убивала. Но основной нашей задачей был поиск таких же как мы, а также старых волков. Именно поэтому руководство и включило меня в группу по разработке дела, которым ты занимался. Понимаешь, нам постоянно внушали, что старые волки — враги государства. Нас буквально зомбировали этой мыслью, заставляли жить с ней. Приводили примеры, показывали учебные фильмы. В наших глазах старое поколение действительно было поколением убийц и врагов народа. Нам внушали, что они затаились и готовятся ударить из-за угла. Что наш долг — помочь Родине избавиться от этой страшной опасности. Да что я тебе все это рассказываю? Ты и сам знаешь, как ведется такая работа в МНБ.

Она была права. Это я знал очень хорошо.

Итак, Лада оказалась среди своих. Почувствовала себя дома. Надо сказать, что старые волки проявили к ней просто колоссальный интерес. Во-первых, она служила в МНБ и их (в первую очередь Илью и командиров подразделений, таких как Павел) интересовало все, что было с этим связано. Система подготовки, тесты, тренинги — все. Но даже не это было главным. Лада была женщиной! Волчицей! И это был самый настоящий сюрприз.

Нет, разумеется, многие были в курсе, что в системе МНБ есть женщины-волчицы. Но все это было на уровне слухов. Ведь до этого волки были только мужского рода. Считалось, что звериные свойства, генотип передавался только по мужской линии. Оказалось, что с помощью медицинских препаратов можно было развить способности и у девочек.

Лада провела несколько теоретических занятий. После этого встал вопрос о том, что неплохо было бы попробовать начать проводить занятия для детей волков. А вернее, для их дочерей.

Так в Армии Свободы появились подразделения волчиц. Разумеется, девушки не достигли того уровня развития способностей, которым обладала Лада. Для этого было просто необходимо медицинское вмешательство. Но определенные успехи все же были достигнуты. Жесткие психологические тренинги по системе МНБ дали свои результаты. Вскоре серди нас стали появляться симпатичные волчицы.

Но произошло это, конечно, уже после известного всем нападения на Школу национальной безопасности.

С первых же дней моего появления на «ферме» встал вопрос о том, чем буду заниматься лично я. И не только я, но и Елагин со Збруевым. Было решено, что на нас будут возложены обязанности по формированию подразделений, состоящих из людей. Это было вполне разумно — с волкам мы не могли тягаться, да и пользы бы от нас там не было никакой.

Но людей еще надо было где-то взять. Выяснилось, что минимальное количество человек у нас было. Это была, скажем так, паства отца Ильи. Не паства, конечно же — это, скорее, образ. Но, тем не менее.

Где-то через месяц после нашего прибытия на «ферму» приехали первые добровольцы. Их было немного — около двадцати человек. В массе своей это были люди в возрасте. Некоторые из них имели боевой опыт, но еще дореволюционый. Таким образом, обучать их пришлось практически с азов.

Наши занятия строились по следующей схеме: физическая подготовка, военная подготовка и, разумеется, идеологическая подготовка. О последней надо сказать отдельно.

Честно говоря, попав к Илье в плане идеологии в моей голове была сущая каша. Я бы сказал, что я даже не задумывался, на какой идеологической платформе будет выстраиваться наше сопротивление. Долгие годы я жил в некотором аморфном состоянии, из которого меня периодически выводила своими эмоциональными всплесками Аля. Но и тогда я был не готов освободить свой разум от догм и клеше, которыми он был скован.

Как известно людям нужна цель. То есть то, ради чего они будут делать что-то. В нашем случае это-то «что-то» не было какой-то абстракцией. Людям предстояло идти, возможно, на смерть. И здесь были нужны очень серьезные стимулы.

Идеологические дискуссии начались у нас практически сразу. Велись они узким кругом, в который входили мы, недавно пришедшие, Павел со своими товарищами, командиры районных подпольных ячеек и, разумеется, Илья.

Должен сказать, что у нас были определенные разногласия. Вернее, у нас была неопределенность. Все хотели свободы, но понимали ее по-разному. Свобода волков и свобода Елагина, мягко говоря, отличались друг от друга. Генералы были людьми старой закалки, всю жизнь прослужившими в органах государственной безопасности, а последние пятнадцать лет так и вовсе в системе, которая диктовала более чем жесткие правила. Оба они были государственниками, готовыми идти на определенные уступки, но в рамках разумного.

Иной идейной формации был Павел и остальные молодые волки. Они резко выступили против национал-коммунистической идеологии.

— Уверен, что этот общественно-политический строй должен быть уничтожен, — резко заявил Павел во время первого нашего собрания. — По-моему, это очевидно. Все устали. И я говорю не только о волках. Это было бы слишком эгоистично. Я говорю о всем населении страны. Вы же видите, что происходит, во что превращена Россия!

— А вы во что ее хотите превратить? — едко спросил Елагин. — Вы еще молоды. А я уже насмотрелся за свою жизнь. Это качели, понимаете? Сейчас мы летим в одну сторону. Вы предлагаете качнуться в другую. Что же разумно — это законы динамики. Но как показала жизнь, потом качели снова полетят обратно. А наша задача их остановить. Желательно посередине. И больше не раскачивать. Я вижу именно в этом нашу основную задачу.

Эти слова звучали разумно. Я был не силен в истории, но кое-что знал, а потому понимал, что имеет в виду Елагин.

Затем в разговор вступил Илья.

— Я думаю, что для начала нам нужно выработать хотя бы тот минимум, на котором потом мы сможем выстроить более стройную теорию. Наша цель — прийти к власти. Это первое. Второе — отмена всех законов, направленных против ущемления прав людей. Тут, я думаю, никто спорить не будет. Третье — ликвидация репрессивных органов в том виде, в котором они сейчас существуют. Война против собственного народа должна быть прекращена. Для начала достаточно. Простым людям на первых парах хватит и этого. Таким образом, я бы предложил следующий тезис: «Сильное государство — свободные люди».

С этим все согласились. Компромисс был найден.

Сейчас, по прошествии нескольких лет, я понимаю, как мудро тогда рассудил Илья. Он предложил идеальную идеологическую схему, нашел ту самую золотую середину, которая смогла примерить государственников с либералами в наших рядах. Тогда же мы придумали и название нашей военно-политической организации — Армия Свободы.

Для меня начались трудовые будни. С первыми новобранцами мы первым делом разбирали именно идеологические вопросы. На занятиях звучали различные мнения, но, в целом, все соглашались, что главное — сбросить кровавую диктатуру и не дать установиться новой. За это люди готовы были жертвовать собой.

Илья позаботился о том, чтобы наши тезисы как можно скорее начали доходить до населения. В небольшой типографии, директором в которой был один из наших сторонников, по ночам начали печататься листовки. У меня сохранились их первые варианты. Думаю, читателям будет небезынтересно посмотреть на них. Вот один из примеров:

Из дня сегодняшнего этот текст кажется простым и наивным. Но вспомните, в каком положении находились свободы в нашей стране. В тех условиях эта листовка была откровением. Да мы и не стремились к заумным высокопарным словам. Нам было нужно, чтобы люди нас поняли. Нас надо было достучаться до них. Конечно, мы понимали, что прочитав наше послание никто не выйдет на улицы. Это было бы слишком простодушно с нашей стороны. Но мы и не преследовали такой цели. Для начала нам было необходимо просто заявить о себе, дать знать людям, что есть кто-то, кто сопротивляется, а, значит, еще не все потеряно.

Листовки распространяли наши активисты из Ноябрьска. Небольшие партии мы разослали по всем регионам, где были ячейки волков, а теперь — Армии Освобождения.

Надо сказать, что власти никак не отреагировали на появление провокационных материалов. Газеты, радио, телевидение молчали. Но мы и не надеялись на другое. Само собой, режим сделал вид, что ничего не происходит. Что же, вскоре эта информационная блокада все равно должна была прорваться — мы во всю готовились к нашей первой крупной акции.

В нападении на Школу национальной безопасности я не участвовал. Изначально было решено, что в штурме примут участие только волки, которые сделаю работу по-своему. Помню, что я даже поспорил с Ильей, но он жестко ответил, что мне там делать нечего.

— Твое дело — готовить новые подразделения. Занимайся им. А боев на тебя еще хватит.

Как всегда он оказался прав. Боев на меня в последующие годы хватило с лихвой.

В день акции я не находил себе места. Организована она была по принципу флэшмоба — модной дореволюционной тактики, которую часто использовала молодежь. Мы решили воспользоваться ей, как наиболее оптимальной в тех условиях.

В чем она заключалась? В том, что участвовавшие в операции волки в назначенное время собирались из своих городов и районов в условленном месте под Подольском. Таким образом мы избегали возможного провала, который мог произойти в том случае, если бы большая группа людей передвигалась из одного места. Незамеченной бы она, скорее всего, не прошла. А так все было чисто.

Нападение произошло на рассвете, а первые сообщения о нем появились вечером. Об этом власти молчать уже не могли. Народное радио работало без сбоев. Новости о том, что произошло в Подольске со скоростью ураганного ветра пронеслись по стране.

В вечернем выпуске новостей прозвучали куцые комментарии МНБ:

— Сегодня, около пяти часов утра было свершено нападение на Школу Министерства национальной безопасности. Никто из курсантов и преподавателей не пострадал. Нападение террористов было успешно отбито. МНБ приложит все усилия, чтобы в кратчайшие сроки поймать преступников. Гражданам беспокоиться не о чем.

Это была наглая ложь! Но сидя возле приемника мы смеялись в голос. К тому же у нас в руках был очередной козырь, которые с этого дня мы, как заядлые шулеры, постоянно доставали из рукавов. Последствия бойни были засняты нами на фотоаппарат. Эти фотографии уже через неделю появились в новых листовках, которые рассказывали правду о том, что в действительности произошло на рассвете тринадцатого мая.

Но, как я уже сказал, и без листовок люди знали, что им врут. Многие обитатели окрестных домов видели, как бесконечные вереницы машин вывозят трупы из Школы.

На следующий день с утра на «ферму» приехал радостный Егор — давний помощник Ильи и один из тех первых добровольцев, с которыми я проводил занятия.

— Весь Ноябрьск на ушах! Это потрясающе! — с порога крикнул он. — Разговоры только о вчерашнем. Куда не зайди. Все шепчутся!

— И что шепчут? — тут же поинтересовались мы.

— Разное! Но никто не может понять, кто это сделал. Мне сосед сегодня утром говорит: это провокация Запада. Да кто что несет…

— Про Запад это твой сосед неплохо придумал, — озабоченно поморщился Павел. — Думаю, что за эту версию могут ухватиться и в МНБ. Ну, я имею в виду, чтобы подкинуть ее народу. Сами-то они, вероятно, уже начинают понимать что к чему….

— Ничего, — вступил в беседу вошедший в сарай Елагин. — Сделаем листовки, распространим, а они пусть дальше несут свой бред. Народ разберется. Не сомневайтесь.

Листовки возымели успех, если можно так выразиться. Илья сообщил нам, что все службы перешли на усиленный режим. И происходило это, судя по поступающей к нам информации, по всей стране. А вскоре это усиление мы почувствовали и на своей шкуре. Месяцы спокойной жизни на «ферме» для нас закончились. В конце мая мы проснулись от гула моторов. В то утро гостей из города мы не ждали. Обеспокоенные, мы повскакивали и схватились за оружие.

На «ферму» приехало сразу несколько машин нармилов. Три броневика «Коммунизм» стояли метрах в тридцати от нашего дома. Из них на землю выпрыгивали спецназовцы в полном обмундировании.

— Вот и песенке конец, — присвистнул Елагин.

— Скорее, начало, — ответил ему Павел и передернул затвор.

И мы первыми открыли огонь по не ожидавшим такого поворота событий нармилам. Это был мой первый настоящий бой в рядах Армии Свободы.

Автор: Итак, мы остановились на том, что после акции тринадцатого мая вы приняли решение покинуть свое убежище.

Я пишу эти строки в эмиграции, в Париже, где я оказался после всех испытаний, выпавший на мою долю в России. Я знаю, многие осуждают меня на моей Родине. Многие считают предателем. Официально мое имя внесено в черные списки, в списки тех, кто причинил России больше зла, чем добра. Я не думаю, что это справедливо. Я честно служил своему Отечеству на протяжении многих десятилетий. И то, что сделал в конце моей деятельности на русской земле тоже было продиктовано любовью к России и ее народу.

В своих кратких заметках я хочу еще раз объяснить свою позицию и написать, как все было с моей точки зрения. Это мое право. Мне осталось не так долго жить, я болен, болен смертельно. Так пусть хотя бы после моей смерти мое имя перестанет быть бранным.

Итак, мысленно я возвращаюсь на несколько лет назад в две тысячи тридцать девятый год.

Весна в том году выдалась слякотная. Днем светило солнце, а по ночам опять ударяли заморозки. Все это крайне осложняло наше положение и не давало действовать с полной силой.

К тому времени мы, Армия Свободы, добились значительных успехов. То, что казалось в начале войны нереальным, на глазах принимало очертания и воплощалось в жизнь. Отчасти, задача оказалась легче, чем она представлялась нам. Лодка была не так устойчива. И чем больше мы раскачивали ее, тем большие волны расходились в разные стороны.

Через год мы уже смело могли называть себя не вооруженной группой, не подпольщиками, а именно Армией. Пожалуй, основной толчок процессу нашей самоорганизации, как это не странно прозвучит, был дан событиями, произошедшими под Ноябрьском, на «ферме», где мы проводили наши первые опыты партизанской деятельности.

Все началось ранним утром. К дому, в котором мы жили, подъехало несколько бронированных машин народной милиции. Мы повскакивали со своих кроватей и прильнули к щелям сарая. Все стало ясно с первых секунд — это облава. Нармилы прочесывали все районы области. Добрались они и до территории, где располагались мы. Что же, этого следовало рано или поздно ожидать. Хотя мы и жили на загрязненных землях, где даже трава не желал толком расти, а животных мы наблюдали один или два раз за все время пребывания там, власти сочли необходимым проверить и эту местность. Ничего удивительного. Будь я на их месте, я отдал точно такой же приказ. Рано или поздно.

Схватившись за оружие, мы приняли решение вступить в бой первыми. Что нам еще оставалось? Терять, кроме своих и без того загубленных жизней, нам было нечего.

Завязался бой. Нармилы явно оказались не готовы к нападению. Через пять минут все стихло — мы убили всех.

Выйдя из нашего убежища и осмотрев трупы, мы собрали оружие и, посовещавшись, пришли к выводу, что дальше оставаться здесь нельзя. Нармилов хватятся, и тогда нам точно конец. Было решено разделиться. Я и Збруев должны были добраться до города и сообщить о случившемся Илье. Группа Павла отходила на восток. Днёв, Мишина и еще несколько человек, которые к тому времени жили с нами — на юг.

С этого момента, с этого исторического разделения, лично я и виду отсчет существования Армии Свободы. Не разделить мы тогда, все могло бы закончиться локальным сопротивление, которое просто не переросло бы ни во что более менее серьезное. В конце концов нас бы просто взяли в кольцо, перевели всю область на военное положение, нагнали техники и раздавили бы нас как клопов. Но волею случая (или закономерности?) мы разделились.

Со Збруевым я добрался до Ноябрьска, чудом миновав многочисленные посты и кордоны. Илья сказал, что мы поступили совершенно верно. Тут же по цепочке по стране разлетелась информация о нашем разделении. Местным организациям волков было приказано оказывать всевозможную помощь ушедшим от нас товарищей. Мы же должны были продолжить сопротивление в центральной части страны.

На какое-то время мы затаились, легли на дно. А потом ударили с новой силой. Не мы конкретно, а региональные организации. По всей территории СНКР было организованно несколько резонансных акций, которые тут же возымели эффект: правительство было вынуждено перераспределять силы, распределять их по территории страны. Соответственно, напряжение в нашем районе несколько спало.

За волной диверсионных акций началось движение самоорганизации народных масс. До нас стали доходить сведения об организации партизанских отрядов. Процесс пошел.

В течение полугода мы выстраивали структуру, выходили на партизан. В результате, примерно через год после начала всей истории под нашим руководством оказалась довольно многочисленная народная армия — самодеятельная, плохо вооруженная, но централизованная и готовая выполнять наши указания. Это был успех.

Параллельно те же самые процессы шли ив других частях страны. Вскоре мы получили весточку сначала от Павла, который рапортовал о достигнутых успехах, а потом и от группы Днёва. У него тоже все было в полном порядке.

Примерно в этот же период к нам присоединился отряд Громова и Дмитриевой. Это событие было из ряда вон выходящим. Да и ребята до конца не верили, что такое возможно. И все же, это было реальностью.

Я и не думал, что эта элитная, избалованная молодежь была способна на такое. Но те Громов и Дмитриева, которых я встретил в нашем штабе были уже совсем не теми людьми, какими я их помнил. От былого лоска и чувства собственного превосходства не осталось и следа. Передо мной стояли настоящие солдаты.

В принципе, все складывалось для нас довольно неплохо. Но меня постоянно преследовало гнетущее чувство вины. Вины перед простыми людьми, которых мы своей деятельностью ежедневно подставляли, обрекали на страшные муки, на преждевременные смерти от рук палачей из МНБ. Иногда мне казалось, что это слишком, слишком большая цена. Война могла длиться долго. Но стоила ли победа таких жертв? Да и была ли эта победа вообще достижима? Можно было сражаться годами, десятилетиями….

Порой я задумывался над тем, что если бы мы не начали всего этого, просто по тихому ушли, постарались покинуть страну, России было бы легче и люди не подвергались кошмарным мучениям. Я всячески отгонял от себя подобные мысли. Пытался настроиться на боевой лад, но сердечная боль была не заглушима. Она терзала меня днями и ночами, убивала, заставляла невыносимо страдать.

Я не делился своими мыслями ни с кем. Да меня бы никто и не понял. Все слепо верили в победу. Все были готовы биться вечно, положить миллионы ради высоких слов о призрачной свободе. Я держал все это в себе. До тех пор, пока не появился Николай.

Он пришел в наш отряд той самой весной, которая все никак не желала начинаться. Как и положено, к новичку долго присматривались, прощупывали. Но придраться было не к чему. В первых же боях он показал себя с самой лучшей стороны. Кроме того, он проявлял невероятное чутье на слабые места противника. Он буквально выводил нас на плохо вооруженные группы военных регулярной армии, нармилов и даже нацбезовцев. Лишь потом стало ясно, что это было никакое не чутье, а отличная информированность. Кротов играл тонко и умно. А вернее, не кротов, а Ефимов. Конечно же Ефимов.

Но тогда ни я, ни кто либо другой, само собой, ничего об этом не знали. Перед нашими глазами был первоклассный боец, вносивший огромный вклад в наше общее дело. Довольно скоро Николай вырос до командира небольшого подразделения, а потом уже и начал руководить боевыми действиями в целом районе.

Я не помню, когда он в первый раз заговорил со мной по душам. Как это было? Где? Может быть, после очередной успешно проведенной акции… А, может, и во время марш-броска… Нет, не помню. На как-то сами собой наши беседы стали регулярными.

Сначала они носили поверхностный характер, не затрагивали каких-то глубинных тем, и уж тем более личного. Мы говорили о ходе боевых действий, о наших бойцах. Вскоре Николай постепенно начал стирать грань. Наши беседы перешли в несколько иную плоскость. Выяснилось, что он крайне начитанный человек, а любимые авторы у нас сходились один в один. Всплыли и другие совпадения во взглядах. Но и это не насторожило меня тогда.

Впервые он заговорил со мной о перспективах противостояния где-то в середине апреля. Мы с боями шли на сближение с частями Павла, несли потери, но все же продвигались в заданном направлении. Во время одного из привалов он присел ко мне с бутылкой водки и двумя чугунными походными кружками.

— Выпьете, Петр Сергеевич?

— Не откажусь, — согласился я.

Выпить действительно здорово хотелось. Последние дни вымотали меня окончательно. Я все думал о том, что соединение с Павлом и его отрядами ровным счетом ничего не даст, ничего не принесет, кроме новых карательных акций со стороны режима. Это было выше мох сил. Мы проходили деревни и села, где почти все население было уничтожено. Проходили городки, где по обочинам дорог стояли женщины и дети со слезами в глазах.

Да что говорить! Официальные историки противостояния не говорят и доли правды о той войне. Кто из них написал хоть строчку о том, чтобы случаи (и не раз!) сопротивления нам со стороны местного населения. И мы истребляли это население, как потенциально вражеское. А нам в лица летели упреки, что это мы во всем виноваты, что если бы не мы, их отцы, жены, дети были сейчас живы. Вот она правда. Неудобная, но правда.

Мы випили, закусили. Меня разморило. И тут он завел разговор. Он сказал, что чувствует какую-то бесперспективность во всем происходящем. Нет, Николай не говорил прямо в лоб, что считает, что в этой войне нет никакого смысла. Он обходил острые углы, старался говорить образно и обтекаемо.

— Знаете, Петр Сергеевич, смотрю я на все, что вокруг творится и думаю, а конец-то настанет? Сколько еще крови-то должно пролиться?

Я налил себе еще и залпом выпил. От слов Николая кровь ударила мне в голову и расслабленность моментально улетучилась. Он был первый, кто высказал столь созвучные мне мысли!

— Что ты имеешь в виду, Коля? — осторожно спросил я.

— То, что иногда нужно подумать и о цене, — ответил он и снова попал прямо в яблочко. — Я, Петр Сергеевич, считаю, что цена имеет значение. Помните старую-старую песню?

— Какую?

— Военную. Еще той войне посвященную, Отечественной. Там слова такие были: а нам нужна одна победа, одна на всех — мы за ценой не постоим. Так вот я с этими словами не согласен. В корне не согласен. Каждое наше действие вызывает двойное противодействие с той стороны. З а каждого убитого их, убивают десять наших. Да и каких наших-то!? Простых людей убивают. И что это за счет? Один к десяти…. И кто получается настоящими убийцами. Они или мы?

Я молчал и потрясенно слушал его. А он не переставал. Он понял, что я попался на крючок, заглотив наживку.

— А за что мы боремся? Больше года прошло, а программы нет. Политической программы, я имею в виду. Все эти красивые слова о сильном государстве и свободных людях ведь так и могут остаться только красивыми словами. И ни чем больше. И что тогда? Кто дает гарантию, что после прихода к власти все не вернется на круги своя. Да и можно ли этой страной управлять по другому-то?

Он был прав во всем. Я был готов подписаться под каждым его словом, под каждой буквой в отдельности. Так я понимал его!

Помню, меня начало знобить. Мы выпили еще. А потом надо было подниматься и идти дальше. И чем дальше мы шли, тем больше ярких примеров подкидывала нам жизнь. И это уже не было делом рук МНБ. Все было по-настоящему. Кровь лилась по-настоящему.

Я утверждаю, что это была трагедия русского народа! Именно трагедия. Никакая свобода не стоит таких жертв! Мертвым свобода не нужна.

Было еще несколько разговоров. Потом начались самые тяжелые бои и было не до доверительных бесед.

Вскоре мы воссоединились с группировкой Павла. Ко всеобщему удивлению у него оказался известный теперь на весь мир британский журналист Джон Даррел. Тогда-то его мало кто знал — так, мелкая сошка. Мировую славу он получил именно после своих репортажей о нас.

Лично мне этот Даррел не понравился с первого взгляда. С вечной улыбочкой на вытянутом, несколько лошадином, лице, он постоянно крутился рядом, что-то вынюхивал, расспрашивал, строчил в своем компьютере. Но больше всего мне не нравилась его позиция. Этот английский дурак был очарован Павлом, Ильей, другими командирами. Ко мне он тоже пытался ластится, но я держал дистанцию, давая понять, что не желаю близко общаться с ним. Впрочем, он никогда не обижался.

Так вот, позиция Даррела. Именно он на весь мир раструбил о добрых, честных и справедливых повстанцах из Армии Свободы. Именно благодаря его стараниям СНКР оказался практически изолирован от остального мира. Ряд государств и вовсе разорвали со страной дипломатические отношения. На мой взгляд, этот журналист был и остается врагом России. Вместо того, чтобы силой своего пера остановить кровопролитие, он подстегивал его, провоцируя власть все больше и больше ужесточать меры.

Именно после статей Даррела для нас открылся канал зарубежной помощи. По началу он был мало значим, так как деньги все равно не доходили до нас, а от военной помощи в виде введения на территорию России европейского контингента, мы отказались. Но под конец Европа все же сыграла свою роль. Когда западная часть полностью оказалась в руках Армии Свободы, открылся канал прямых поставок оружия, продовольствия, амуниции.

Николаю Даррел тоже не нравился. Он вечно отпускал в его адрес разные скабрезности и при случае не упускал возможности хоть как-то задеть.

Окончательно же меня добили события в городке Пристово. Это еще один мало известный факт той войны. Пристово был из тез провинциальных городишек, от которых мы обычно ждали бурной радости по поводу нашего появления и всеобщей поддержки. Но тут все пошло не так. Приставо стало нашим Козельском. Тяжелейшие бои шли почти неделю. Город несколько раз переходил из рук в руки. Когда же мы наконец окончательно заняли город, нашим взорам открылась страшная картина. Трупы, трупы, трупы….

Оставшихся в живых собрали в поле на окраине города. Мужчин — от мальчиков до стариков — отделили от женщин и расстреляли. Вой пристовских баб до сих пор стоит у меня в ушах и не дает спать по ночам. Если бог и решит все же отправить меня в ад, то оправит туда именно за Пристово. Я был там, я все видел, и ничего не сделал.

После всего случившегося я впал в тяжелейшую депрессию. Николай точно угадал с моментом и нанес последний, решительный удар по моему ослабшему сознанию.

Как-то под вечер он подошел и сказал, что у него ко мне конфиденциальный разговор. Мы пошли по проселочной в дороге, все больше отдаляясь от лагеря.

— Петр Сергеевич, — доверительно обратился он ко мне. — У меня есть для вас послание.

— Послание? — Я был искренне удивлен. — От кого?

— От вашего бывшего начальника, — тихо ответил Николай. — Совершенно случайно на меня вышел один человек… Он и передал. Это звучит странно, но….

Я ушам своим не верил. В горле от волнения у меня пересохло. Николай протянул мне сложенный вчетверо лист бумаги. Я раскрыл его и сразу же узнал почерк Кротова. Уж его-то я точно никогда бы не спутал ни с чьим другим. Я начал читать:

Все. Это была финальная точка. Я стоял и смотрел в затянутое облаками небо. Вокруг все было так спокойно и безмятежно. Слезы сами лились из моих глаз. Я плакал и не мог остановиться.

— Передай, что я согласен, — с трудом произнес я и упал на колени: — Господи! Если ты слышишь, прости меня!

Через три дня меня вывезли из зоны партизанского контроля. Николай устроил все блестяще. МНБ устроило вылазку в расположение одного из наших пограничных отрядов. В суматохе боя я перешел линию фронта. Там меня уже ждали.

В Москве я почувствовал себя гостем. Это было крайне странное ощущение, которое я не испытывал никогда ни до, ни после. Даже оказавшись в Париже я чувствовал себя более комфортно. Не знаю, с ч ем это связано…

Кротов принял меня в тот же день, когда я вернулся.

— Петр Сергеевич, — он пошел мне навстречу с открытыми объятиями. — Садитесь, садитесь!

Я сел. Мне предложили выпить. Я отказался. Не хотелось. Ком в горле стоял.

— Что я должен делать? — несколько сухо спросил я. — Какие задачи передо мной ставятся?

— Никаких, — несколько ошарашив меня, ответил Кротов. — Мы все сделаем за Вас. Вы самое главное уже сделали: вернулись. Наше дело преподнести эту информацию населению. Дальше все решится само. Я в этом просто уверен. Я верю в наш народ. Люди всегда чувствуют где фальшь, а где истина.

Всю следующую неделю мое возвращение обсуждалось повсюду. Я дал несколько развернутых интервью. Мои портреты развесили по городу. Меня ввели в ЦК партии, поселили в прежней квартире. На четвертый день мне был с помпой вручен орден «За заслуги перед национал-коммунистическим Отечеством». Всё возвращалось на круги своя. Моя жизнь становилась прежней.

Но, как известно, люди предполагают, а бог располагает. После моего триумфального возвращение противостояние не только не утихло, но разгорелось с новой силой. Пропаганда Армии Свободы заработала на полную катушку. Океаны листовок, статьи Даррела, информация по радио. К тому времени, Армия уже имела несколько собственных радиоточек на захваченных территориях. Разумеется сигнал глушился. Но спутниковый сигнал заглушить было невозможно…

Я часто задаю себе вопрос, что не получилось? Почему события пошли так, как они пошли? Вместо желаемого мной облегчения, началась еще более страшная братоубийственная война…

У меня нет ответа. Видимо, моей фигуры, какой бы значимой и весомой она не было, не хватило для того, чтобы реки повернулись вспять.

Я не стал дожидаться конца. Мне все было очевидно. Вернись я, или останься там — ничего бы все равно не изменилось. Этот режим был обречен. Он хватался за любой шанс, любую возможность, но был обречен. Я не считаю себя предателем. Кого я предал? Армию Свободы? Как показала жизнь, им мой уход оказался только на руку. Они ослабли с моим уходом, а слабым на Руси всегда сочувствуют. Плохие они хорошие, праведники или разбойники — это уже не важно. Главное, что слабые.

Нет, Армию Свободы я не предал.

Тогда может быть НКСР, когда ввязался в заговор, который повлек за собой все последующие события? Нет. Я наоборот желал процветания своей стране и только по этой причине пошел на подобный шаг.

Может быть я предал народ?

И снова нет. Народ поливает теперь меня грязью, топчет мое имя, ненавидит меня, клеймит. Но жил бы этот народ сейчас в той стране, в которой он живет сейчас — стране свободной от диктатуры, стране без лагерей и массовых преследований — если бы я осенью тридцать седьмого года не решился совершить пусть и неудачный государственный переворот, а после не ушел бы в леса, чтобы создать Армию Свободы?…

Если я и виноват перед кем, то только перед самим собой. За свою слабость. Даже когда все началось, я мог многое изменить. Сказать свое слово, но не сказал.

Я струсил.

И наказан за это жестоко.

Наказан забвением, порицанием, разлукой с Родиной.

— С появлением в расположении нашего лагеря британского журналиста Джона Даррела действительно многое изменилось. Он стал для нас нашим Режи Дебре. Если до того, как он написал свой первый репортаж непосредственно из зоны партизанского контроля, мир с настороженностью следил за нашими действиями, то после симпатии мирового сообщества оказались на нашей стороне. Я не хочу сказать, что раньше мы не пытались донести свое видение ситуации до Запада, но все это лишь тенью того, что сделал Джон. Он был живым свидетелем, непредвзятым зрителем, которому поверили.

Появившись за несколько недель до измены Елагина, он успел присмотреться к нам, понять основные моменты, сделать выводы. И это здорово помогло нам, когда неожиданно для всех Елагин переметнулся на строну противника.

После того боя, когда он исчез, мы примерно сутки прочесывали местность, пытаясь отыскать его. Многие отмечали подавленность генерала в последнее время, его апатию, но, никто, конечно, не ожидал такого поворота событий. А потому мы искали, думая, что он может лежать где-нибудь раненый, без сознания или что-то в этом роде. В наших худших опасениях он был убит. Но то, что произошло….

Спустя сутки последовало первое сообщение государственных средств массовой информации, что генерал Елагин перешел на сторону правительства. Разумеется нашей первой реакцией было неверие. Клевета! Но потом он дал интервью, в котором дрожащим голосом объяснил свой поступок. Некоторые из нас считали, что и это отлично срежиссированный спектакль, полагали, что во время боя Елагин был захвачен в плен и теперь совершает свои поступки под угрозой физической расправы.

Но факты говорили об обратном. Понимаете, Елагин не был рядовым бойцом, не был даже командиром низшего или среднего звена. Он был одним из руководителей Армии Свободы, одним из командующих. И уже тот факт, что он лично принял участие в малозначительном бою…. Нет, мы все периодически делали это. Что касается меня, то я никогда не отсиживался в штабе — такого не было. Но Петр Сергеевич был уже не молод, а потому от него никто и не требовал безрассудных поступков. А здесь…

В общем, после ряда оперативных совещаний мы пришли к выводу, что это была сознательная измена.

Здесь-то свою роль и сыграл Джон. На Запад пошли его первые развернутые репортажи. Он снивелировал это происшествие, повернул его в нашу строну. Наши худшие опасения не подтвердились.

Когда я говорю о худших опасения, я имею ввиду те последствия, которые могла повлечь за собой эта измена. Елагина многие любили и уважали. Многие бойцы прислушивались к его мнению, считали кем-то вроде духовного лидера что ли. А тут такое. Мы боялись, что у этой части личного состава опустятся руки, что они потеряют стимул к дальнейшей борьбе, а то и прямо пойдут на измену, вслед за своим вдохновителем.

Было и такое. Некоторые покинули нас. Но их было совсем немного. Уже через месяц западные газеты запестрили сообщениями о нас, выражением полной поддержки. Джон все вывернул так, что уход Елагина оказался даже полезным для нас. В итоге он еще больше сплотил наши ряды, заставил драться в два раза злее.

Тем временем мы вели активную подготовку к сжиманию кольца вокруг центральной России. К лету тридцать девятого года мы контролировали западную часть страны, некоторые районы на юге. За Уралом уже все было нашим. Многие до сих пор судят нас за то, что в результате противодействия ряд регионов откололось от СНКР и вышло из состава страны. Я хочу сказать: это была жизненная необходимость. В первую очередь на Кавказе. Мы не могли себе позволить вести войну на два фронта. Не могли себе этого позволить и правительственные войска. Но мы сделали именно так, чтобы в этих тисках оказались именно они. Пообещав ряду республик независимость в случае нашей победы, мы моментально заручились поддержкой местных общин. Это решило ход войны на юге.

Что касается восточных областей страны, то там была несколько иная ситуация. Контроль со стороны власти там был несравненно ниже, чем в центре. Поэтому и подавить сопротивление там удалось быстрее. Мы просто отрезали эту часть страны от остальной территории — вот и все. Но и там были проблемы. Хорошо известно о провозглашении независимой Сибирской республики Константином Джубой — одним из наших сильнейших командиров. Он не выдержал испытание славой. Но, благодаря умелым действиям Днёва ситуацию удалось удержать под контролем. Впрочем, я думаю Борис уже все написал об этом в своих воспоминаниях, так что я не буду повторять уже хорошо известное.

Я расскажу о том, что происходило с Армией Свободы после объединения двух основных группировок — моей и Ильи Скорова.

Объединившись, мы замкнули полукольцо с запада, протянувшееся с севера до юга. Теперь нам было необходимо дождаться подхода частей Днёва с востока и окончательно взять центр в кольцо.

Мы знали, что проделан большой путь, выполнены многие поставленные задачи, но главное еще впереди. Дело в том, что за все время войны мы практически не сталкивались с элитными войсками МНБ СНКР. Да, я говорю о волках. Были отдельные стычки, но все понимали, что это даже не репетиция спектакля.

К этому времени мы обладали мощной группой отрядов, состоявших только из волков. После объединения двух фронтов и установления полного контроля на огромных территориях, все подпольные организации легализовались и были объединены нами в отдельное специальное подразделение Армии Свободы «Штурм-2» — в противовес «Штурму», который находился в распоряжении правительства.

Сотни волков разных возрастов входили в отряды, которые вели постоянную боевую подготовку и практически не участвовали в боевых действиях. Это на первом этапе войны, когда люди еще опасались присоединяться к нам, волки были чуть ли не единственной боевой силой Армии. Но затем, когда начался стабильный приток людей, необходимость жертвовать элитными кадрами пропала. А волки были именно элитой. Они и сейчас составляют одну из основ безопасности нашего государства.

Ответственным за подготовку подразделений волков взял на себя Илья. Он проделал огромную работу. И не только в плане военной и физической подготовки, но, и это пожалуй главное, в плане подготовки идеологической. Ведь не секрет, что волкам, в отличие от людей, требовалась куда большая мотивация, чтобы сопротивляться.

Волки могли выжить практически в любых условиях. При необходимости они могли терпеть очень долго. И к тому же по своему психологическому складу они одиночки. Одиночки, которые в моменты опасности сбиваются в стаи. Я знаю, о чем говорю. Я сам волк.

Так вот, Илья создал своего рода скрепительный раствор, который сделал эту стаю монолитной. Поверьте, это была очень сложная задача. Приходилось работать с каждой особью практически в индивидуальном порядке. Некоторые ячейки сопротивлялись объединению до последнего, считая, что они должны сохранить свою независимость, а подчиняться центру лишь формально. Одним словом, ситуация была не простая.

В этих условиях Илья приложил максимум усилий, чтобы выправить положение. Он предложил волкам своего рода сделку, которая тогда многим казалась безумием. Ну, не многим, а многим из посвященных. Это сейчас, по прошествии нескольких лет ясно, что сделанное Скоровым по своему гениально. А тогда у людей (именно у людей) были очень серьезные опасения.

Я говорю о том плане создания автономии внутри государства, который был разработан Ильей. Знал о нем лишь узкий круг лиц, в первую очередь руководителей. Ну и, разумеется, сами волки, которые давали своего рода обязательство не разглашать данную информацию.

Илья пообещал, что после победы в границах государства будет определена территория, которая полностью перейдет под управление волков, естественно, в рамках вновь принятой конституции. По сути, разговор шел об автономии, которую мы и можем сегодня наблюдать.

Именно разработанный Скоровым план автономизации сыграл решающую роль в том, что все, я не преувеличиваю, все волки подчинились руководству Армии Свободы. Теперь им было за что сражаться.

Но время их вступления в боевые действия все откладывалось и откладывалось. В последние полгода войны мы практически каждый день ждали, что противником будут пущены в ход элитные подразделения «Штурма» с примкнувшими к ним отрядами независимых волков, воевавших на стороне Кротова. Это должно было произойти.

И произошло.

Новые учебники истории хорошо освещают период, который вошел в историю нашей страны под название «Август волков». Это удивительно, но еще накануне, в июле месяце было полное затишье. Шло вялое сопротивление, мы прорывали некоторые участки фронта, но каких-то кардинальных изменений ситуации не было — мы ждали Днёва, чтобы ударить с двух сторон.

И вот, в первых числах августа случилась развязка. Сегодня можно прямо говорить, что это было начало нашего триумфального шествия. Не знаю, как повернулось бы дело, если бы волки включились в дело вместе с людьми во время общего наступления. Боюсь, что в этой мясорубке могло бы произойти всякое и жертв было бы куда больше. А так все вышло, я бы сказал, идеально. Это было сражение, противостояние двух стай. Стая на стаю. И никого больше.

Наша разведка доложила, что стороны противника замечаются переброски казало бы небольших групп войск к линии фронта. Сначала мы не могли понять в чем дело и лишь пару дней спустя догадались: перебрасывают не людей, а волков. Поэтому и группы, в масштабах фронта, незначительные. Но незначительные с точки зрения людских ресурсов.

Мы срочно начали подготовку. Ударные подразделения «Штурма-2» были выдвинуты на передние рубежи и находились в состоянии полной боевой готовности. В расположении частей царила напряженность — все знали, что у противника достаточное количество не менее обученных и нацеленных на победу воинов.

Пятого августа произошла первая схватка. Около семи часов утра дозорные доложили, что по направлению к нашим позициям движется группа войск противника. Час настал.

Меня иногда спрашивают, зачем было поступать именно так. Почему и мы, и сторона СНКР не применяли в августе почти никакого оружия, а поскули дело практически на самотек. Я отвечаю всегда так: это не было самотеком. Это была продуманная стратегия. Разумеется, в нашем распоряжении было оружие. И его было много, особенно после начала регулярных поставок из Европы. Но в данном случае его применение было лишним. Мы воспользовались им сполна после, во время кровопролитных боев за Москву, да и несколько раньше. Но в августе оно не имело значение. Волки не люди. Конечно, можно было пустить в ход тяжелую технику, авиацию, даже последние разработки по точечному ядерному оружию, которое, кстати, было использовано против нас на самом последнем этапе войны, правда в ограниченном и незначительном количестве, так как в распоряжении СНКР его практически не было.

Так вот, волки не люди. Это другая психология. Это другой уровень выяснения отношений. Да и пули со снарядами бессмысленны против них: животные умеют с ними бороться. Молниеносная реакция, бешенная скорость, отличная ориентировка на местности, мощнейшие инстинкты — все это делало и делает волков практически неуязвимыми. Особенно в естественных условиях. Именно поэтому в городах мы использовали людей — это их стихия. А в августе, на просторах центральной части страны свою работу делали волки.

Первая схватка произошла, как я уже сказал, пятого августа. Поле возле деревни Погостье и сегодня является мемориалом воинской славы. Туда постоянно ездят экскурсии, молодежь изучает прошлое, а ветераны скорбят по погибшим….

Солнце стояло уже высоко. Невыносимая жара заставляла потеть. Хотелось пить. Мы вышли на окраину поля и остановились. Мы уже чуяли их. А они чуяли нас.

Это было похоже на средневековые сражения, когда силы становились друг напротив друга, словно не решаясь ринуться в бой, а потом, в доли секунды, бросались на противника, не щадя живота.

Мы стояли и смотрели на ту сторону поля, которая медленно заполнялась волками. Их были сотни. Атмосфера накалилась до предела, начались первые трансформации.

Скажу честно, что такое я видел и испытывал тогда впервые. Противник был еще далеко, а я не мог сдержаться. Я чувствовал, как против своей воли трансформируюсь, переполняюсь ненавистью и агрессией. Мне не терпелось начать. Глядя на остальных, я понимал, что с ними происходит тоже самое.

Мы пошли вперед первыми. Они ту же побежали нам навстречу. Раздались первые выстрелы и с той, и с другой стороны. Это было скорее символом начала схватки, чем попыткой убить кого-то. Я видел как пули медленно пролетают мимо меня, словно в замедленной съемке. Увернуться от них не представляло ни какого труда. При желании, я мог ловить их зубами.

Уже через несколько секунд я почувствовал на клыках первую кровь. Началось.

Мне сложно рассказывать словами, передавать то, что происходило тогда. Все что я видел перед собой — это красное небо и оскаленные морды на его фоне. Повсюду слышался рев, вой, срежет зубов. Куски плоти разлетались в разные стороны, словно конфетти из детских хлопушек.

Я уворачивался как мог. Вертелся, прыгал, бросался на землю и снова вставал на все четыре конечности. Я чувствовал укусы, но не испытывал при этом никакой боли. Уровень адреналина зашкаливал. Я и не знал, что был способен на такое. Да никто не знал.

Как все закончилось я толком и не понял. Просто все стихло. Первые секунды было совершенно непонятно, кто одержал победу. Я даже не понимал, жив я или мертв. Вытерев лицо рукавом, я огляделся. Вокруг стояли наши. Почти все уже в человеческом обличии. Это было страшное зрелище. Целых почти не было. Кровавые раны, вырванные куски мяса, оторванные руки, прокусанные шеи, изуродованные лица….

Но мы победили.

Все поле было усеяно трупами. Некоторые еще были живы, стонали. Тяжело раненых волков противника мы добивали. Тех, у кого раны были не самыми серьезными, взяли в плен.

Следующая схватка произошла уже через два дня на другом участке фронта. В ней я не принимал участие, так как залечивал раны и восстанавливался. Да и Илья сказал, чтобы я поберег себя и не лез в самое пекло:

— Я уважаю твою смелость, — сказал он мне. — Но ты всегда должен помнить о том, что ты не рядовой солдат, а командующий.

Я попытался возразить в том духе, что в первую очередь я волк, а потому должен быть со своими братьями на поле боя.

— Я же потом не смогу им в глаза смотреть.

— Сможешь, — ответил он мне. — Вот если тебя загрызут, тогда не сможешь. И командовать будет некому. Не лезь.

Сейчас я понимаю, как он был прав. Моя роль заключалась в другом — в руководстве. И я не имел права рисковать собой.

Весь август прошел в стычках между стаями. Конфликты разгорались то там, то тут. Кровь лилась рекой. Не везде мы могли взять верх. Но к середине августа стало ясно, что перевес на нашей стороне. И здесь я просто не могу не сказать о том вкладе, который внесла в победу наш товарищ, заместитель Днёва по командованию восточной группировкой войск Армии Свободы Лада Мишина.

Шестнадцатого августа мы узнали, что Днёв подошел к условной границе восточного фронта, которую мы определили как точку, с которой его войска начнут наступление на Москву. Но об этом пока говорить было рано: мы не могли двинуться вперед, пока не было окончательно сломлено сопротивление их волков. Людей просто нельзя было пускать вперед — жертвы были бы колоссальные. Волки должны были доделать свою работу и расчистить путь.

Подход Днёва резко изменил ситуацию. Часть волков Кротову пришлось бросить на восток. Теперь и там завязались кровавые бои, в которых героически проявили себя соединения, подготовленные и воспитанные Мишиной. Именно она играла ключевую роль в организации волков на востоке страны. И именно ей пришлось столкнуться с теми самыми соединениями «Штурма», в которых служила она сама: на востоке сражались не волки, а волчицы.

В замечательном фильме нашего режиссера Ивана Авьева «Волчица» отлично показано то, что происходило в те дни. Уверен, что все без исключения читатели видели эту картину, а потому могут составить примерное впечатление о ходе боевых действий на том участке фронта. При этом, хочу напомнить, что консультантом фильма выступила лично Мишина.

Ее «женские батальоны» дрались не на жизнь, а на смерть. Волчицы показали себя с лучшей стороны. У нас были некоторые сомнения на их счет: все-таки девушки не имели той подготовки, которую прошла сама Мишина. Чисто психологически они были полностью готовы, но вот физиологически…. Этого мы точно не знали.

Многим из них трансформация давалась с огромным трудом. У некоторых вообще ничего не получалось. Но как стало понятно позже, им все просто надо было попасть в настоящие боевые условия. И тут все встало на свои места. Вспоминая свою личную трансформацию, которая явно выходила за пределы нормы, я могу себе представить, что творилось с девчонками.

К концу августа волчьи схватки завершились. Наша стая вышла победителем. Мы лишились многих товарищей, но эту цену необходимо было заплатить….

Я слышал, что Елагин высказывался на эту тему и озвучивал мысль, что цена была слишком высока. Он говорил, разумеется о людях. На волков ему было плевать. Так вот я скажу о волках. До конца своих дней буду считать, что нет той цены, которую нельзя было бы заплатить за свободу. Здесь не работают стандартные критерии. Кто оценит? Кто выдумает ту шкалу, по которой можно будет определить истинную цену?

Погибло ровно столько, сколько должно было погибнуть. Не больше не меньше. И именно это и является ценой. Не высокой, не низкой, а просто ценой. Это мое мнение.

Но вернемся к боевым действиям. Итак, после «августа волков» наступил кардинально новый этап противостояния. Это было время великого перелома, когда подавляющему большинству как участников конфликта, так и внешних наблюдателей стало ясно, что режим Кротова обречен.

Мы начали подготовку наступления на Москву. Сразу скажу, что здесь не все было так просто, как может показаться на первый взгляд. Несмотря на то, что власть национал-коммунистов была под более чем реальной угрозой уничтожения, у нее оставались союзники — прежде всего зарубежом. Ряд стран третьего мира активно поддерживал Кротова. И не только морально. За пятнадцать лет своего существования режим успел наводить некоторые приграничные государства оружием, которое теперь поворачивалось против нас.

Да, Кротов был в кольце, но и мы не могли быть полностью уверены, что находимся в безопасности. В подтверждение этого снова напомню о возникновении так называемой Сибирской республики Константина Джубы. Уверен, что ее появление было обусловлено и тем, что Джуба чувствовал поддержку со стороны некоторых государств азиатского региона, которые постоянно дестабилизировали обстановку у нас в тылу. Как именно? Были и банальные вооруженные вылазки, переходы границы. Но все это легко пресекалось. Другое дело, когда по нашим позициям наносились ракетно-бомбовые удары….

К концу тридцать девятого года, то есть фактически к моменту нашей победы, международное сообщество смогло все таки повлиять на эти государства с помощью, в первую очередь, экономических рычагов. Конечно, если раньше экономическую помощь им оказывал СНКР, то теперь они оказывались в довольно неопределенной ситуации. Европа намекнула, что готова будет помочь, но при условии, что боевые действия против Армии Свободы будут прекращены.

И снова мне приходится возвращаться к Сибирской республике. В тот момент, когда мы уже были готовы перейти в наступление, пришло известие о бунте Джубы…..

Уже два года наше национал-коммунистическое Отечество героически сопротивляется нашествию инородцев. Именно инородцев, потому что я не верю, что наша земля могла породить тех, кто сейчас убивает мирных жителей, сжигает города и села, грабит и насилует. Нет, товарищи, это люди пришедшие извне. Может они и родились на земле наших предков, но внутри всегда оставались ненавистниками всего, что так близко нашим сердцам!

Эти выродки на протяжении двух лет терроризируют простой народ, глумясь над ним. Для них нет ровным счетом ничего святого. Они умеют только убивать во имя своих вырожденческих интересов.

В последние месяцы мы слишали все больше тревожных известий с мест ведения боевых действий. Эти сводки пугали и, признаюсь, настораживали меня. Нет! Разумеется я ни на секунду не усомнился в нашей грядущей победе! Но во мне несколько поугасла уверенность, что она будет совсем скорой….

И вот эта уверенность вернулась ко мне! Я снова обрел силы. И, думаю, не я один, а весь наш сплоченный великий народ. Вы уже наверняка поняли, почему я говорю так.

Первой ласточкой, извещавшей о том, что правда на нашей стороне, стал переход в стан партии генерала С.П. Елагина. Это честный человек, патриот своего Отечества нашел в себе силы сказать нет черным ордам врагов. Он не испугался. Не должны бояться и мы! Елагин — пример несгибаемости и отваги. Пример того, как каждый гражданин нашего государства должен вести себя в минуту, когда Отечество в опасности.

Прошло еще время. Удушливое кольцо врагов начало сжиматься. Проклятый Запад оказал помощь сатанискому отродью, еще раз подтвердив слова классиков, в том числе и нашего замечательно Вождя, что никогда Европа не была другом России. Она ненавидела ее и мечтала только об одно: чтобы Россия исчезла с лица земли.

И в этот момент радостное известие пришло из самого сердца нашей необъятной Родины, из ее сокровищницы-Сибири. Именно там нашелся еще один человек, не побоявшийся бросить вызов зверям, разрывающим страну на части и продающим ее по кускам. Я говорю о человеке по имени Константин Джуба! Уверен, что это имя навсегда будет вписано золотыми буквами в анналы истории!

Константин Джуба!

Что же произошло? Почему я ликую, а вслед за мной ликует и вся страна?

Произошло великое событие: Сибирь вновь вернулась в лоно партии, в лоно национал-коммунизма! Власть из рук подонков-партизан перешла к истинным патриотам своего Отечества, которые, может, временно и сошли с верного пути, запутавшись в дьявольских сетях так называемой Армии Свободы.

Я изложу хронологию событий.

После того, как вражьи силы подло расправились с лучшими частями наших спецподразделений в августе месяце, до Москвы стали долетать слухи о том, что повстанцы готовят чуть ли не поход на Москву. Разумеется, эти нелепые небылицы не могли быть приняты на веру жителями нашей страны. Откуда такие силы у этих мразей, посягнувших на Родину-мать? Нет, таким силам у них взяться просто неоткуда. Они сами находятся на последнем издыхании, подыхают в своей агонии, захлебываясь собственной желчью. Вот что на самом деле происходит с так называемыми повстанцами, а на деле банальными террористами.

И им не поможет никакая Европа! Мы еще покажем убогим европейским государствам, что такое сила русского оружия. Они вспомнят и тысяча восемьсот тринадцатый год и тысяча девятьсот сорок пятый. Русский солдат тяжелой пятой пройдет по их куцым землям и напомнит, кто есть истинный хозяин! Я уверен, что именно так оно и будет после нашей окончательной победой над внутренним врагом.

Но продолжим. Итак, клеветнические известия витали в воздухе. И вдруг стало известно, что один из командующих повстанцами перешел на нашу строну. Он сам сообщил об этом! Верные Джубе войска отказались подчиняться Иудам из Армии Освобождения и по последней информации уже приняли присягу на верность нашему правительству и партии.

Как стало известно, центром освобожденной территории является город Томск — славный сибирский город, население которого никогда нельзя было заподозрить в измене. Да, люди боялись этих кровавых палачей, но при первой возможности сбросили с себя ярмо и освободились от ига.

Джуба тут же заявил, что готов выступить против сил партизан совместно с нашими союзниками в Азии. Уже формируются ударные бригады. Территории партизан постоянно подвергаются авиа налетам, а так же обстреливаются ракетами класса земля-воздух-земля.

Конец мерзавцев близок!

Не дремлют и жители других территорий СНКР. Со всей страны летят в Москву новости о вновь создаваемых отрядах сопротивления. Люди самоотверженно защищают родные земли, политые кровью трудящихся.

Враг будет раздавлен!

Кипит жизнь и в Москве. Создаются отряды ополченцев. Люди часами стоят в очереди у военкоматов, чтобы получить оружие и выступить против повстанцев. Никакого отчаяния. У всех боевое настроение. Наш боевой дух силен как никогда.

Нет в столице и проблем с продовольствием. Как точный механизм функционирует карточная система. Люди спокойно, свободно отоваривают свои карточки в ближайших магазинах и едят досыта. И здесь я снова хочу воспеть оду нашему народу! После того, как был издан Приказ «О сдаче излишков продовольственных карточек», люди сами, безо всякого принуждения понесли свои карточки в пункты приема.

А сколько было отмечено случаев, когда целые семьи сдавали не лишнее, а так сказать, основное? Я ежедневно дежурю в пунктах приема продовольственных карточек (это мой журналистский долг) и вижу это своими глазами. Вот случай, который произошел буквально вчера…

Я стоял и смотрел на бесконечную очередь у пункта приема. Люди с улыбкой на устах расставались с карточками. Многие говорили: только бы мы победили! Только бы солдатам было что есть, чтобы силы не покинули их, и они спасли нас! И вот к окошку подошла целая семья. Отец-старик, согбенная мать и двое девочек-подростков с тоненькими косичками и болезненно горящими глазками. Было ясно, что семье тяжело, что он нуждается…. Старик протянул в окошко карточки. Через несколько секунд большая часть из них вернулась в его ладонь.

— Это лишнее, — сообщила приемщица. — Заберите. Я возьму у вашей семьи только одну карточку, которая превышает норму.

— Нет, — твердо ответил старик. — Я хочу сдать все карточки.

Семья тут же поддержала его. Одна из дочерей сказала:

— Мы не можем есть, зная, что солдаты недоедают. Мы отказываемся от всех карточек.

Слезы выступили у меня на глазах. Я видел перед собой великих русских людей! С таким народом нам никакой враг не страшен. Победа близка, товарищи!

В десятых числах сентября нам стало известно об измене Джубы. Известие потрясло нас. Джуба считался одним из лучших командиров, надежным человеком и отличным бойцом. И вот такое происшествие….

Мы тут же попытались выяснить, что же там произошло. Все оказало намного проще, чем мы могли себе представить: Джуба решил, что мы ему больше не нужны. Он элементарно захотел единоличной власти. Пользуясь своей популярностью и относительным спокойствием на территории Сибири, он сумел внушить людям, что можно больше не воевать, не жертвовать собой, а перейти наконец-то к мирной жизни.

Сразу же нам стало и ясно то, что действует Джуба не в одиночку — его активно поддержали некоторые восточные азиатские режимы, экономически зависимые от СНКР. Положение было тяжелым. С таким трудом достигнутый успех мог рухнуть как карточный домик в одночасье…

Усугублялась обстановка и тем, что правительственные средства массовой информации буквально захлебывались от восторга, при этой вываливая на головы простых людей тонны лжи о произошедшем. Так, они писали и говорили, что Джуба, якобы перешел на сторону властей и даже принял какую-то присягу. Это было наглой ложью, которую мы тут же попытались опровергнуть.

Никакой кротов самозванцу был не нужен. Он хотел править сам, опираясь какое-то время на оружие союзников. Как стало известно позднее, Джуба рассчитывал на распад страны на отдельные территории, своего рода удельные княжества. При этом он активно подбивал других командиров поступать точно так же, как и он сам: провозглашать свою единоличную власть на подконтрольных территориях. Слава богу, этого не произошло.

Мы экстренно провели целый ряд совещаний и решили, что часть сил моего восточного фронта должны вернуться в тыл и попытаться подавить восстание. Это рушило все наши планы, но других вариантов не было. Параллельно начались переговоры с западными правительствами по вопросу оказания ими давления на союзников мятежников.

К концу сентября начались ожесточенные бои в Сибири. Сразу скажу, что помимо людей в них активное участие принимали волки, в первую очередь подразделения, воспитанные Мишиной. Они уже блестяще показали себя в период, который позже историки окрестили «Август волков», и теперь, закаленные в боях, рвали людей Джубы на куски. Своих волков у Джубы практически не было. Они могли бы быть, если бы не мудрость отца Ильи, которые лично разработал и внедрил в жизнь идею о предоставлении волкам после победы автономии внутри нового государства. А что им мог предложить Джуба? На его стороне остались лишь самые отмороженные. А, значит, и самые опасные.

Сейчас недалеко от Томска построен мемориал. Это своего рода братская могила. В ней лежат и люди, и волки. Убитые, в основном, теми самыми отморозками.

Почти месяц мы вели позиционные бои, и только после того, как Джуба потерял поддержку своих союзников, нам удалось перейти в наступление. К этому времени мы провели серьезную разъяснительную работу среди населения, которыми день за днем объясняли, что его обманывают. Люди устали, они больше не хотели сражаться и нам приходилось прикладывать массу усилий, чтобы возвращать их в строй.

Некоторые наотрез отказывались. Именно тогда возникло то течение, которое сегодня известно в нашей стране как Партия неприсоединившихся. Демократическое общество позволяет им существовать, а мы не в праве осуждать тех, кто перешел в те дни на эти позиции и до сих придерживается их. Хотя лично мне они не очень понятны.

Неприсоединение означало отказ от поддержки как той, так и другой стороны. На практике это редко удавалось реализовать, но в теории это звучало именно так. Конечно, как только та или иная группа неприсоединившихся оказывалась на нашей территории, или на территории противника, так или иначе она начинала действовать в интересах новой власти. Но я хочу ответственно заявить (и, уверен, что лидеры Партии неприсоединившихся подтвердят мои слова): мы никого не принуждали. Принуждение в тех условиях означало для нас ослабление собственных позиций. Не хотели — не надо. Раньше, еще год назад, мы бы действовали по другому. Но теперь нас хватало ресурсов, как военных, так и политических.

К середине ноября Джуба был окончательно разбит. Он пытался бежать в одно из ближневосточных государств, но был перехвачен почти у самой границы и расстрелян. Что же, такова участь предателей.

В декабре мы уже могли смело говорить, что с тыла, со стороны востока нам больше ничего не угрожает.

Наступила последняя военная зима. Холодная, суровая, по-настоящему русская. Я таких зим давненько не помнил. Морозы стояли чуть не под сорок градусов… В таких условиях об активных боевых действиях и помыслить было нельзя. Замерзали не только люди, но и техника.

Временным простоем воспользовались наши противники. Именно в эту последнюю зиму против нас было применено оружие последнего поколения с ядерными зарядами. Кротов шел ва-банк. Действительно, терять ему больше было нечего. Всем было очевидно, что с первой оттепелью партия буде сыграна. И он рискнул.

Локальные зоны заражения есть в нашей стране и сегодня. Их в разы меньше, чем могло бы быть. Благодаря американским противоракетным комплексам, стоящим и по сей день у западных границ России, большая часть ракет была сбита и рассеяна еще в воздухе. Кто бы мог подумать тогда, еще до Революции, что именно американские ракетные комплексы спасут Россию? Сколько копий было тогда сломано, сколько мнений схлестнулось? А история распорядилась иначе….

Весной мы перешли в наступление. Крыть режиму было просто не чем. В нашем распоряжении была вся страна — у них клочок территории….

Именно в эти дни совершил свое бегство из России Елагин. Мне почему-то хочется написать об этом. Не о том, что произошло с Кротовым или Ефимовым — об этом уже лучше и ярче меня рассказали другие. А я же хочу сказать несколько слов о генерале.

Почему именно о нем? Все просто: я хорошо знал этого человека. Причем в разных его ипостасях. И как большого начальника в МНБ, и как больного старика в подмосковном лесу, и как одного из командующих Армии Освобождения, а потом — и как предателя.

Елагина спасла его дочь, французская подданная. Именно она уговорила французские власти помочь Елагину покинуть Россию. И они сделали это. Конечно, в этой истории был серьезный политический подтекст. Европа как бы намекала нам, что да, она на нашей стороне, но не стоит забывать и о том, что мы теперь ей кое-что должны, а она будет действовать так, как сочтет нужным. Именно в этом был смысл вывоза генерала, а отнюдь не теплые чувства к нему со стороны европейской элиты.

Елагина тайно доставили в посольство Франции в Москве, а оттуда вывезли на освобожденные территории. Мы, естественно, ничего об этом не знали.

Оказавшись в Париже Елагин какое-то время молчал, видимо боялся, а потом начал выступать с политическими заявлениями, пытаясь обелить свое имя. Говорят, он даже написал что-то вроде мемуаров, но я их лично не видел. Хотя почитать было бы чертовки интересно….

Как я отношусь к поступку генерала? По-моему мнению, это было самое настоящее предательство. По натуре я не жестокий человек, я могу простить многие человеческие слабости, как я прощал их, например, своей жене… Но предательства я не смогу простить никогда.

Там, в Париже, Елагин неоднократно говорил, что поступил так, как велела ему совесть. Что он, якобы, испытывал тяжелейшие страдания и не мог смотреть на смерть невинных людей. Мне кажется, что это ложь. Что это попытка оправдаться задним числом. Ведь сегодня, когда открыты все архивы МНБ, мы с ужасом узнаем правду о том, что творилось в нашей стране на протяжении пятнадцати лет. Сколько людей было арестовано, брошено в тюрьмы, отправлено в трудовые лагеря и расстреляно…. И все эти годы генерал Елагин находился на вершине власти, руководил министерством национальной безопасности. Где тогда была его совесть? Кто поверит, что он находился в неведении и не знал ничего о тех репрессиях, которые обрушивались на людей? Знал. И молчал. Так как был трусом. И именно трусость рождает предательство.

Я не снимаю и части ответственности с себя. Я тоже работал на ту систему, был ее частью. Я тоже участвовал в истреблении собственного народа. Но, может это и не скромно, мне кажется, что я полностью реабилитировал себя. Реабилитировал честной и бескомпромиссной борьбой с режимом, который и сегодня некоторые еще считают чуть ли не самым справедливым из всех, что существовали на земле.

Мне навсегда врезались в память слова журналиста Л. Дробинского, сказанные им на суде в январе две тысячи сорок первого года. Тогда, пытаясь оправдаться, он заявил, что сам является жертвой. Жертвой времени и власти. Что же, удобная позиция. Но, как сказал поэт, времена не выбирают — в них живут и умираю…. И кто-то выбирал жизнь любой ценой, а кто-то то был готов назначить свою собственную жизнь в качестве цены…. Свою, не а не чью-то чужую.

Если я в чем-то виноват, то даже теперь, спустя почти пятнадцать лет после окончания противостояния, я готов понести ответственность. Я не исключаю, что будущие поколения осудят меня, скажут, что я был не прав. Что же, посмотрим…

Но как бы не повернулось дело, я никогда не усомнюсь в правильности выбранного мной пути и в тех поступках, которые мне довелось совершить в этой сложной жестокой жизни.

Автор: Что происходило, начиная с весны две тысячи сорокового года?