Поздно вечером в Мисяжском отделении милиции произошли два события, очень озаботившие начальника отделения Ивана Алексеевича Годунова, низенького, коренастого, круглоголового человека с щетинкой рыжеватых усов над губой.

Первое событие состояло вот в чём. Автоинспектор, молодой краснощёкий парень, Анатолий Колокольцев получил из областного управления телеграмму.

— Опять с нас эту 14–45 требуют, Иван Алексеевич, — доложил он начальнику, подавая телеграмму и виновато косясь на открытое окно, за которым ещё блестели золотые огни заката, — Какой-то мираж, честное слово! Ни больше, ни меньше.

Прохлады ещё нет, жарко. С улицы не доносится ни малейшего дуновения. Пыльные шторки висят неподвижно, скопившееся в кабинете облако синего папиросного дыма так и стоит перед окном.

Годунов читает телеграмму. Читает раз, другой, третий. Областное управление милиции категорически предлагает под личную ответственность автоинспектора и начальника отделения повторить поиски грузовой трёхтонной машины Алаганского совхоза, покинутой водителем на перегоне Тальковая гора — Мисяж. О результатах доложить через три дня, машину доставить в Мисяж и ждать распоряжений.

Правду сказать, телеграмма — не неожиданность. Машина принадлежит новому совхозу, созданному нынче весной в южных целинных степях области; нечего было и думать, что областное отделение успокоится, не найдя её. Оставалась надежда, что машина покинута не на этом перегоне и потерялась где-нибудь в зауральских степях, которые начинались километрах в двадцати от Мисяжа. Но, видимо, и там машины не нашли. И надо снова искать её здесь, среди окружающих город лесистых гор.

Бланк густо заклеен телеграфной лентой и стал плотным, как картонка. Годунов обмахивается им и тоже смотрит в окно. Видны ряды блистающих огнями домов, над белыми крышами из гофрированной асбофанеры высятся силуэты горных вершин, в просветах между зданиями темнеет стена леса. Город растёт, лес отступает всё дальше и дальше. Почти каждый месяц появляются новые улицы, автомашин целая прорва, населения стало вдвое больше, а штат у отделения милиции всё такой же, как и пять лет тому назад. Смешно сказать: на весь город один автоинспектор. Вот он стоит и бормочет что-то в своё оправдание, а чего уж там оправдываться: что он мог сделать? Искать машину в этих дебрях — всё равно, что иголку в стоге сена.

Но всего этого юноше никак не скажешь, и Иван Алексеевич, вздохнув, произносит нечто совершенно другое, строгое и насмешливое:

— Так вы полагаете, товарищ автоинспектор, что машина 14–45 —мираж?

— Вся автострада обыскана, товарищ майор, вы же сами отлично знаете. Никаких признаков.

— Плохо обыскана! — резко говорит Годунов.

Обвинение несправедливо, Анатолий с горечью возражает:

— Эх, Иван Алексеич! «Плохо обыскана!» Уж куда лучше? Где ещё искать?

— Машины-то ведь нет? Верно?

— Призрак она, а не машина. А я призраков, извините, ещё не научился искать. Пробуйте сами!

— Та-ак! В собственном бессилии расписался?

Колокольцев оскорблён, начинает тяжело дышать, но в это время происходит второе событие — звонит телефон.

Директор Мисяжского автозавода Владимир Павлович Столетов тревожно, смущённым голосом сообщает, что у него пропал сын Павлик. Нет ли о нём каких-нибудь сведений в милиции? И что в таких случаях следует предпринимать? Жена сходит с ума, да и у него самого на душе неспокойно: не было ещё случая, чтобы мальчик без спросу надолго отлучался из дому.

— Ну вот и начались каникулы! — недовольно бормочет Иван Алексеевич и вытирает платком шею. — Как дело-то было, Владимир Павлыч? Рассказывайте!

Началось с того, что Павлик не явился обедать. Домработница Клава сказала, что он ушёл рано утром, забрав из буфета почти все настряпанные накануне пирожки. Ирина Сергеевна встревожилась, начались поиски. В школе на телефонный звонок никто не отозвался: каникулы. Из Дома юных техников ответили, что сегодня работает только кружок рукодельниц, никаких походов не проводилось. В библиотеке выходной день. Объехали всех знакомых — Павлика нигде не оказалось. Что делать?

— Спокойно, спокойно, Владимир Павлыч! Найдём сына! — успокаивает Годунов, — Что вы сами предполагаете?

— Что я могу предположить? Мы уже всё передумали…

— Павлик ваш, случаем, не рыбак?

— Есть у него удочка, но особенно не увлекается…

— Одну минутку, Владимир Павлыч!

Годунов действует быстро и решительно: по второму телефону он вызывает Светловский кордон. К счастью, лесник Флегонт Лукич оказался дома. Да, утром на берегу озера, на Крутиках, он видел трёх мальчишек-рыбаков. Похоже, что среди них был и директорский сынишка. Где они теперь, неизвестно, после полудня куда-то исчезли. Больше он ничего не знает.

Годунов кладёт трубку и снова разговаривает с директором.

— Вы меня слышите, Владимир Павлыч? Следок нашёлся: ваш Павка утром рыбачил на Светлом.

_{— Опять с нас эту 14–45 требуют, — доложил автоинспектор.}

— На Светлом? — повторяет Столетов, и по тону его Годунов чувствует, что известие это мало обрадовало директора: Светлое — громадное, глубоководное горное озеро, и слава у него самая плохая. — Знаете, Иван Алексеич, это мне совсем не нравится…

— Ничего, ничего. Мальчишек трое, чуть что, друг дружку выручат.

Они решают немедленно съездить на Светлое.

Закончив разговор, Годунов подходит к окну. За эти несколько минут темнота сгустилась, но силуэты горных вершин ещё можно различить; словно гряда чёрных туч, они неподвижно висят над ярко освещёнными улицами города.

— А с грузовиком-то как, Иван Алексеич? — осторожно спрашивает Колокольцев. — Как области отвечать будем?

— Отвечать нам пока нечего. Искать надо, искать!

— Да где ж искать? — с отчаянием в голосе произносит Колокольцев. — Обыскано всё вдоль и поперёк.

— Ладно, ладно! Утром что-нибудь придумаем.

Слышно, как под окном у крыльца певуче поёт сирена директорской «Победы». Иван Алексеевич кричит: «Выхожу!» — закрывает окно и, на ходу осматривая взятый из стола пистолет, мелкими шажками, колобком сбегает вниз. Лицо у него встревоженное, челюсти крепко сомкнуты: если с мальчишками что-нибудь случилось, то найти их будет трудно: Светлое не любит отдавать свою добычу.

Машину сильно качает на выступающих из земли корнях. Просёлочная дорога так узка, что ветви деревьев то и дело с шорохом скребут, по крыше и обметают боковые стёкла. В ярких лучах фар лёгким серебряным облачком кружится мошкара, мелькают коричневые, голые стволы сосан.

На кордоне ещё светится огонёк: лесник ждёт гостей. Но ничего нового Флегонт Лукич сказать не может. Утром, возвращаясь с обхода, он встретил на Крутиках трёх мальчишек, ловивших рыбу с камней. Подошёл, попросил у них огонька прикурить. Тот, который повзрослее, ответил, что спичек у них нет. После обеда они все трое куда-то исчезли. Сейчас ходил туда, на Крутики, никого не видно.

— А вы не думаете, Флегонт Лукич, что они могли утонуть? — напряжённым, звенящим голосом спрашивает Столетов. Его волнуют непроглядная лесная темнота и несущийся со всех сторон неумолкающий шум леса. Здесь, в этой темноте, в непривычном, зловещем лесу, что-то случилось с Павликом, его сыном.

— Так ведь как скажешь, Владимир Павлыч? — медленно и неопределённо отвечает лесник. — Тонут больше всего в бурю, когда на воде захватит, а сегодня день спокойный был. Не должны бы утонуть…

Столетов поворачивается к сидящему сзади Годунову:

— Не съездить ли нам на лесоучасток? Возьмём людей. Хоть трупы поищем.

Слышно, как скрипят кожаные ремни на плечах Годунова: так резко поворачивается он там, на заднем сиденье.

— Экий ты паникёр, Владимир Павлыч, право! Уж и трупы! Другого ничего не придумал?

Сказано грубовато, но именно эта грубость как-то успокаивает Владимира Павловича, укрепляет надежду, что с сыном ничего не случилось, он жив. Как хорошо, что рядом сидит вот этот крепкий, опытный во всяких житейских делах человек!

— Так что же делать будем? — спрашивает Столетов.

— Пойдём на место происшествия, — отвечает Годунов, выбираясь из машины. — Веди, Лукич, на эти самые твои Крутики.

Минут десять они идут в густой тьме, ощупываемые со всех сторон ветвями деревьев. Непривычному к лесу Владимиру Павловичу кажется, что вдоль тропы выстроились какие-то живые существа и хватают его своими цепкими лапами.

Озеро встречает их прохладой, настоящей сырой прохладой, которая кажется особенно пронизывающей после тяжёлой духоты, ещё сохранившейся в лесу. Окаймлённая в чёрную раму гор и лесов, пелена воды едва видна. Ветер проносится где-то там, над другим берегом озера, и сюда доходят лишь тяжёлые, зыбкие волны. Они накатываются на берег и изредка щёлкают сдвинутой с места галькой. На воде чернеет силуэт лодки, привязанной к вбитому в землю колу. Волны бьют лодку в днище, она покачивается и поскрипывает.

Как и следовало ожидать, на берегу никого не оказалось. Слева берег закрыт угловатой стеной Крутиков — огромных утёсов, вплотную подступивших к воде. Правая, более пологая часть берега, насколько можно видеть, тоже пустынна. Нигде ни огонька, ни проблеска жизни, всё по ночному насторожённо и молчаливо, словно кто-то невидимый, чёрный присматривается к людям, так неожиданно появившимся на берегу.

— А ну, товарищи, пройдём вдоль берега! — решительно говорит Иван Алексеевич, на которого тоже угнетающе подействовала мрачная картина ночного озера.

Шурша галькой, они шагают вдоль самого берега, осматривая нависшие над озером тёмные склоны гор. Идти нелегко, ноги вязнут в тяжёлой гальке, и скоро Годунов нерешительно останавливается.

— Чёрта с два мы найдём их в этакой темноте, — ворчит он, тяжело дыша. — Утра подождать, что ли…

— Погодите-ка! — внезапно говорит Флегонт Лукич, и даже в потёмках видно, что он предостерегающе поднял руку. — Дайте-ка мне послушать!

Все трое замирают, затаив дыхание. Однако ничего не слышно, только зыбкая волна бьётся о гальку.

— Не слыхать, — говорит лесник. — А вот носом дымок чую. Должно, кто-то костёр палит. Пошли-ка вон к тому мыску…

Он уверенно ведёт своих спутников вперёд, но не вдоль берега, а куда-то в гору, в лес и каким-то ему одному известным образом находит в темноте тропинку, проложенную вдоль пологого склона горы. По ней они переходят перешеек выдавшегося в озеро каменистого мыска, а там уже и Годунов и Столетов замечают странные, колеблющиеся отсветы на жёлтых стволах сосен. Поднявшись ещё немного в гору, они видят и самый костёр. Он раскинут в глубине леса, в низинке. У огня видны две человеческие фигуры.

— Мальцы! — шёпотом говорит лесник, — Потише пойдём, а то напугаются ребятишки…

_{Поднявшись ещё немного в гору, они видят костёр. Костёр раскинут в глубине леса. У огня видны две человеческие фигуры.}

Владимир Павлович напрягает зрение, стараясь различить Павлика, но костёр то и дело заслоняют мохнатые ветви деревьев. Неожиданно Годунов, запнувшись о корень, падает и глухо ругается.

Один из сидящих у костра быстро вскакивает и, прикрыв ладонью глаза, всматривается в темноту. Второй тоже оглядывается, и Владимир Павлович узнаёт Павлика.

Очевидно, что-то разглядев в темноте, первый мальчик бросается в противоположную сторону, на ходу крикнув товарищу:

— Павка! За мной!

Павлик растерянно озирается, как будто не может решить, что ему делать: бежать в лес или оставаться на месте.

Владимир Павлович кидается напролом через кусты, крича:

— Павлик, подожди! Павлик!

Рыбачить на Светлое решили поехать ещё вечером, и вечером же Павлик должен был отпроситься у родителей. Отпроситься! Что может быть унизительней этого, если ты уже учишься в шестом классе и считаешь себя человеком самостоятельным! Поэтому понятно, что Павлик медлил. Он отложил разговор на утро, а утром, когда он встал, оказалось, что отец и мать уже ушли на завод. У кого же отпрашиваться, если в квартире одна тётя Клаша, которую Павлик не считал вправе решать такие вопросы?

Пока он раздумывал над своим затруднительным положением, под окном появился Митя Пичугин.

— Сёмка ругается, — доложил он, — самый клёв пропадает. Ты чего не идёшь?

Свесясь в окно, Павлик растерянно сообщил:

— Понимаешь, как получилось…

— Не отпускают? Я так и знал!

— Не в этом дело, — неохотно говорит Павлик. — Не отпрашивался я ещё, вот что…

— Здрасте! Как же теперь? Ну, сейчас отпросись.

— А у кого? Одна тётя Клаша дома. У неё, что ли, отпрашиваться? Вот ещё!

Митя молча размышляет. Ему досадно: прождали целых полчаса, а Павка даже не отпрашивался. Дать бы ему за такое дело хорошенько по загривку, чтоб не подводил!

— Эх, ты, растрёпа! — произносит наконец Митя, — Уж и этого сообразить не можешь. Телефон-то у вас есть?

— Ну, есть. А что?

— Вот и звони отцу!

Павлику не нравится, что он не сам додумался до такого простого выхода. Но вообще предложение хорошее: по телефону с отцом легче разговаривать о таком деле.

Однако всё получается не так, как ожидалось.

Секретарь директора Капитолина Алексеевна говорит: «Папе очень некогда, Павлик. Он не будет с тобой разговаривать» — и кладёт трубку.

Павлик несколько минут обиженно прислушивается к шумам в телефоне. Вот как! Папа не хочет с ним разговаривать? Хорошо! Пусть! Он уедет так! И Павлик идёт к буфету, решительно собирает с блюда пирожки и укладывает в школьный портфель.

Конечно, тётя Клаша немедленно заинтересовалась: куда это Павлик собирается? «На рыбалку!» — под нос себе бормочет Павлик и идёт к выходу. На пороге останавливается, думает, возвращается к телефону и вызывает лабораторию литейного цеха. Но не везёт так не везёт: мамы в лаборатории нет, понесла анализы в цех. Ну и пусть!

Теперь совесть у Павлика совсем чиста: он сделал всё, что мог, чтобы известить родителей о своей поездке.

Через пятнадцать минут Павлик вместе с Митей и Семёном Зыковым сидит на грохочущей площадке лесовоза, направляющегося на лесоучасток в сторону озера Светлого.

Верховодит ребятами Семён Зыков, костлявый, высокий подросток в рваной лыжной куртке и широких лыжных штанах неопределённого цвета. Резинка у штанов ослабла, и Семёну то и дело приходится руками водворять их на место. Обуви летом Семён не признаёт, из штанин выглядывают босые загорелые ноги, большие, как у взрослого.

Живётся Семёну нелегко: отца у него нет, а отчим, вагранщик литейного цеха, почему-то считает, что металлурги должны поддерживать своё здоровье водкой. От этого зависит и настроение отчима: то он не в меру добренький, слезливый, то, наоборот, мрачен, зол и в это время скор на руку. Бывало, что в класс Семён являлся с подбитым глазом и на все вопросы отвечал, посмеиваясь:

— Бегалки не сработали. Попался старику.

Денег дома бывает мало, и Семён на обувь и одежду зарабатывает тем, что нанимается колоть дрова, возить воду, убирать снег во дворах зимой, копать весной огороды. Всё это мешает учиться. Да и учиться приходится по чужим учебникам. Два раза пришлось сидеть по два года в одном классе, и только в прошлом году он перебрался в шестой. Среди своих младших одноклассников выглядит он колокольней, и многие набиваются к нему в приятели. Мите и Павлику повезло больше всех: Семён дружит с ними.

Ребят тянет к Семёну, и не только потому, что он старше и вдвое сильнее их. Он привлекает своим хладнокровным отношением к житейским невзгодам, которых у него очень много, своей смелостью и решительностью, когда надо выполнить какое-либо дело, своим упорством, с которым он стремится к поставленной цели: во что бы то ни стало закончить семилетку, поступить в ремесленное, стать электриком.

Спокойное и постоянное стремление стать электриком уберегло Семёна от дурных влияний. Он честен, смел и прям в отношениях со взрослыми и товарищами. Больше всего он старается походить на рабочих и льнёт к рабочим всей душой. И, конечно, среди рабочих самыми значительными ему кажутся те, кто связан с электричеством. Монтёр с железными когтями на плечах, перетянутый широким предохранительным поясом, — для него самый неотразимый человек. Семён часами может наблюдать за монтёрской работой и охотно помогает электрикам, их поручения выполняет аккуратно, добросовестно, основательно, — впрочем, как и всё, что ему поручают сделать.

Сейчас, взобравшись на платформу лесовоза, он располагается основательно, по-хозяйски, точно ему ехать не какой-нибудь час, а по меньшей мере сутки. Он аккуратно расстилает старую, дырявую телогрейку, сбрасывает куртку, прикрывает ею узелок с едой и ложится, явно намереваясь загорать. Полуприкрыв глаза выцветшими белёсыми ресницами, он наблюдает за Митей и Павликом.

Митя — мамкин баловень. У него тоже нет отца. Мать не чает в нём души, и Митя верховодит ею, к великой зависти других ребят, у которых отношения с родителями не так хороши. Это живой непоседа, вспыльчивый и горячий, беспечный и добрый, весь отдающийся первому впечатлению и первому порыву.

На лесовозе Митя чувствует себя превосходно, Машина катится ходко, с ветерком, кепку пришлось натянуть на самые брови, чтобы не сдуло. Вцепившись в крышу кабины, он бойко посматривает по сторонам чёрными выпуклыми глазами и сообщает обо всём, что видит, лежащим на платформе приятелям:

— Глядите, глядите, орёл парит! Вон куда его занесло! Крылышки — будь здоров!

Полюбовавшись на орла, он машет девчатам, окучивающим картошку на большом поле подле автострады. Девчата пользуются случаем разогнуть усталые спины и машут ему в ответ.

Навстречу вдоль обочины идёт вереница пожилых женщин. И Митя кричит во всю силу своего голоса:

— Тётеньки! Ягоды уже поспели, не видали?

Женщины что-то отвечают, но их не слышно.

Да Мите и не нужно знать ответа: он снова озирается вокруг, выискивая, к чему бы прицепиться, с кем бы перекинуться словечком, над кем бы посмеяться. Митя наслаждается своей свободой, царящим кругом привольем…

На прицепе тяжко грохочет балка. Звенят и лязгают цепи, которыми стягиваются брёвна. Платформа усыпана щепой и кусками сосновой коры. Павлик вымазал руки в сосновой смоле, которой густо закапан настил, и чем больше он оттирает смолу, тем грязней и черней становятся руки, пальцы неприятно слипаются. Павлику не по себе и от этого, и от грохота балки, и главным образом оттого, что уехал он всё-таки без спросу и теперь дома никто не знает, где он. Чем всё это кончится?

По натуре своей Павлик склонен к задумчивости, и чем больше он размышляет, тем сильнее его томят тяжёлые предчувствия, а бурное оживление Мити, уже распевающего какую-то песню, кажется несносным…

Для рыбалки облюбовали Крутики — гряду утёсов, пятиэтажной стеной нависшую над озером. Лес растёт только на вершинах скал, а голые, серые бока утёсов отвесной, неприступной стеной опускаются в воду. Однако в одном месте к Крутикам привалилась длинная цепь громадных валунов. Переходя с одного на другой, можно уйти далеко в озеро, до самых глубоких мест.

Здесь, на последнем валуне, очень хорошо: если не оглядываться назад, на Крутики, то легко вообразить, что ты на борту броненосца и плывёшь к далёкому противоположному берегу. Греет солнце, обдувает лёгкий ветерок, стеклянные волны облизывают чёрный, покрытый плесенью бок валуна. Только вот рыба никак не клюёт…

Вода удивительно прозрачна. Павлик спустил в неё ноги, и они как будто переломились пополам, торчат в разные стороны. Павлику становится смешно: да полно, его ли это ноги?

— Сёма, посмотри-ка! Ноги у меня… Чудеса! — обращается он к Семёну.

Да видел уж. Это от воды: прозрачная больно, лучи преломляются, — равнодушно отвечает Семён.

— Тихо вы! Рыбу распугаете! — шипит на приятелей Митя.

Павлик молчит и продолжает любоваться необыкновенной прозрачностью воды. Поплавки плавают словно не в воде, а в загустевшем воздухе, лесу видно до самого крючка. Стайки мальков, расположившись кружком и пошевеливая хвостами, рассматривают извивающегося на крючке червя, точно стараются разгадать, что это такое.

— Сытые, чертяки, вот и не клюют! — сердито бормочет Семён, — Поздно мы приехали, вот что…

Он переходит на другой валун, поближе к берегу. Вслед за ним перебирается на соседний камень и Павлик. На дальнем валуне остаётся один Митя.

И надо же так случиться: лишь только ребята покидают валун, как у Мити начинается клёв. Сначала он выдёргивает из воды чебачка сантиметров на пятнадцать, за ним ещё двух подряд — помельче.

_{Вцепившись в крышу кабины, Митя бойко посматривает по сторонам и сообщает обо всём, что видит, лежащим на платформе приятелям.}

Семён хмурится, Павлик с завистью посматривает на Митю. А Митя таскает и таскает рыбёшку, еле успевая нанизывать её на кусок шпагатика с привязанной на конце спичкой.

— Которого, Мить? — не утерпев, спрашивает потерявший счёт Павлик.

Митя оглядывается, но смотрит не на ребят, а куда-то поверх них. По лицу видно: доволен, еле удерживается от смеха.

— Ерунда. Мелочь одна идёт, — пренебрежительно отвечает он.

Павлик уныло смотрит на свой неподвижно замерший поплавок, а Митя тем временем вытаскивает порядочного окунька. Павлик не выдерживает: сделав вид, что ему понадобился червяк, он перебирается обратно на митин валун. Пока он нанизывает червяка, Митя смотрит насторожённо и молчит. Но когда Павлик закидывает удочку рядом с ним, чёрные глаза Мити загораются:

— Ну, это ты брось! Моё место!

— Это почему же? — спрашивает Павлик, собирая всю свою решимость. Вообще он довольно смирный и уступчивый паренёк, но сейчас на него накатило упрямство: так обидно видеть рыбацкую удачу соседа!

— Потому! Вы ушли, вот и рыбачьте там, куда ушли!

— Вот ещё хозяин какой нашёлся! Где хочу, там и рыбачу.

— А я говорю, уходи!

Дальше — больше. Павлик упорствует, Митя настаивает, перебранка разгорается, удочки падают в воду и плавают там, отданные на волю разыгравшейся рыбёшке. Долговязый Семён, вытянув шею, поглядывает то на приятелей, то на поплавок. Но он не успевает вмешаться: сжав кулаки, Митя налетает на Павлика, тот отстраняется, и Митя, не удержавшись, плюхается в воду.

Павлик с ужасом смотрит на вспененную воду, в которой мелькнули и исчезли синие трусы и голые пятки приятеля. Митя и так не особенно высок, а под водой он кажется совсем коротышкой. Тысячи серебряных пузырьков поднимаются вверх, а сам Митя, по-лягушечьи раскинув руки и ноги, погружается всё глубже и глубже.

— Сёма! Митька тонет! — кричит Павлик изо всех сил.

Семён уже здесь. Он освободился от штанов и готовится нырнуть за Митей. Но этого уже не нужно: Митя вынырнул сам и карабкается на скалу, отплёвываясь и отфыркиваясь. Семён и Павлик протягивают ему руки, чтобы помочь выбраться, но Митя головой отталкивает их и даже не смотрит на приятелей. Трясясь от злости, он достаёт удочку, укладывает в полевую сумку банку с червями: явно собирается уходить. Ребята молча смотрят на него, молчит и Митя. Он только громко сопит.

— Ты куда, Митя? — нерешительно спрашивает Павлик. Он уже не рад, что затеял это дело, и готов помириться.

Митя не отвечает. Собрав в охапку всё своё имущество, он уходит. Куда? Вряд ли он знает это сам. Он уходит, потому что твёрдо знает, что надо уходить. Он никому не может позволить так издеваться над собой. Хватит! Теперь он понял, какие у него друзья! Место отобрали, удочку чуть не утопили, самого в воду сбросили… Конечно, сбросили: не вернись Павлик, разве он упал бы в воду?

_{Семён и Павлик протягивают ему руки, чтобы помочь выбраться, но Митя отталкивает их.}

— Не дури, Митька! — кричит ему вслед Семён, — Тебе говорят, вернись!

Митя не может даже оглянуться: у него кривится лицо, губы трясутся от нестерпимого желания зареветь. Уже взобравшись на перешеек, он оглядывается и грозит кулаком:

— Я вам покажу! Вы ещё увидите!

— Покажи, покажи! — насмешливо бурчит Семён. — Задавала несчастный!

— Как же теперь, Сёма? — растерянно спрашивает Павлик.

— А никак! — с напускной беспечностью отвечает Семён, глубоко уязвлённый тем, что Митя его не послушался и не вернулся. — Часу не пройдёт, как вернётся. Я его знаю, горячку порет.

Но Митя не пришёл ни через час, ни позже. Они ждут его весь день, под вечер начинают разыскивать и ищут до наступления темноты. Мити нигде нет, и Семён решает дождаться утра, чтобы продолжать поиски. Домой Митя, по его мнению, никак не мог уехать: не в его это характере.

Уже впотьмах они находят подходящую для ночлега низинку. Семён разжигает костёр и ругает Митю на чём свет стоит:

— Ты не думай, что он где-нибудь далеко, он тут, рядом с нами, сидит. Запрятался и посмеивается над нами. Ну, погоди же, Митька, задам я тебе!

Потом он напустился на Павлика: надо же было ему лезть к Митьке! Павлик отмалчивается. Его угнетает и сознание своей вины, и то, что ночевать придётся в лесу, чего он ещё никогда не испытывал, и мысль о доме. Что там сейчас делается, представить страшно!..

Семён успокаивается и начинает располагаться на ночлег.

В это время из глубины леса доносится треск, какое-то ворчание. Семён уже на ногах, секунду вглядывается в темноту и затем прыгает в сторону, в кусты. Он видит, как из темноты выбегают и кидаются к ошеломлённому Павлику высокий длиннолицый мужчина в сером плаще и очках, чёрный бородатый лесник, который давеча утром спрашивал спичек закурить, и ещё кто-то низенький, круглый, в тёмном милицейском кителе, широких синих галифе и с наганом на боку.

«Вот тебе раз, милиция!» — думает Семён и, притаившись за кустами, ждёт, что будет дальше…

Ребят уже не видно, они остались за мыском, а Митя всё идёт и идёт вдоль берега, хрустя галькой.

Горы подступили к самой воде, Митя карабкается на склон и идёт лесом. Внизу за деревьями невозмутимо и спокойно поблескивает водная гладь; справа поднялись к небу лесистые вершины гор; идти хорошо, прохладно, легко. Сильно пахнет разогретой смолой, прелыми листьями и грибами.

Чем дальше уходит Митя, тем глуше и мрачнее становится лес. Нигде никаких тропинок, даже пеньков не видно, словно люди и не бывали здесь никогда. Сосны теснятся друг к другу, кроны их наверху сошлись плотно, так, что не видно неба, свет совсем слабый, под ногами одна рыжая хвоя да голая земля, травы нет, да и не вырасти ей в таких потёмках.

Мите становится не по себе: не повернуть ли ему обратно? Но воспоминание об обиде ожесточает его снова; он упрямо рвётся вперёд, через чащобу, прикрывая глаза локтем от хлещущих в лицо веток. Наконец он выбирается на старую просеку, очевидно, обозначающую границы какого-то лесного квартала.

Просека залита солнцем, отсюда хорошо видно всё озеро, а упирается она в небольшой залив, с трёх сторон окружённый высокими, скалистыми берегами. Он похож на заполненный водой каменный котёл, который только в одном месте соединяется с озером узким проливом. Обходить залив у Мити нет желания, и он, высмотрев в одной из скал нависший над водой выступ, по расщелине пробирается к нему и располагается рыбачить.

Клёва нет. Мите становится скучно. Прикорнув на горячем шершавом граните, он начинает подрёмывать и просыпается часа через три от охватившей тело прохлады: солнце переместилось, и уступ оказался в тени. По стене утёса сотнями перебегают зайчики. Митя осматривает залив. Толща воды до самого дна пронизана солнечными лучами, ясно видны устилающие дно валуны и мелкие камешки.

Среди валунов стоит автомашина. Митя ясно видит капот с фарами, кабину, кузов — всё, что полагается иметь грузовику.

Несколько мгновений Митя смотрит на машину спокойно, без удивления. Что ж тут такого? Наверное, он ещё спит, а во сне мало ли что может померещиться! Однако постепенно до сознания мальчика доходит, что он вовсе не спит, что он видит грузовик наяву и что машина находится там, где ей меньше всего следует быть, — на дне озера.

Необычность явления потрясает Митю, сердце бьётся частыми и сильными ударами. Он приподнимается, трёт щёку, онемевшую от долгого лежания на кулаке, и со страхом смотрит на машину. Откуда она взялась? Может, это просто подводная скала, похожая на машину? Да нет же! Машина, самая настоящая машина!

Безмолвная и неподвижная, она, как призрак, притаившийся в подводной глубине, стоит на дне залива и будто смотрит на Митю тусклыми, какими-то мёртвыми и поэтому страшными глазами-фарами. Митя невольно оглядывается назад, на расщелину, на тот случай, если вдруг придётся удирать.

Но машина ведёт себя спокойно, кидаться на Митю не собирается, и понемногу страх проходит. На смену ему является отчаянная радость: вот здорово, а? Он нашёл машину! И где? На дне озера, под водой! Ребята ни за что не поверят. А тогда он им скажет: «Пожалуйста, сплавайте сами и пощупайте!» Здорово, а? Ведь говорил он им, что покажет, вот и показал!

Митя не думает о том, откуда и как появилась машина. Важно, что грузовик тут, почти рядом. Несколько секунд он ещё размышляет, бежать ли к ребятам и рассказать о находке или сперва убедиться самому, пощупать руками. Нетерпеливое желание поскорее добраться до машины побеждает всё, и Митя, поспешно сдёрнув рубашку, весь охваченный возбуждением, прямо с уступа ныряет в воду и плывёт к тому месту, где стоит грузовик.

Но вот неудача: Митя не может найти грузовик. Машина точно заколдована. Её видно с уступа метрах в двадцати от берега, но стоит лишь прыгнуть в воду и поплыть, как машина исчезает, её скрывают отсветы неба на воде. Сколько ни плавает Митя, сколько ни ныряет, он никак не может наткнуться на то место, где стоит машина.

А время идёт. Потемнели озеро и лес, потемнело на востоке небо, там даже проступило несколько звёзд, и только на западе над щетинистой ломаной линией гор ещё полыхает костёр заката.

Озябший, мокрый Митя стоит на уступе и размышляет: вот-вот наступит ночь, ребята неизвестно где, машины не нашёл. Что делать? Бежать к Крутикам? Всё равно засветло не успеть. Ночевать на уступе? Но у воды так холодно стало, что уже и сейчас зуб на зуб не попадает. Выбраться наверх, в лес? Тоже не хочется: лес кажется очень уж тёмным, зловещим и враждебным.

Но деваться некуда, и Митя, пересиливая страх, взбирается на скалы, входит под своды леса. Здесь теплее, чем внизу, но темнота гуще. Митя торопливо отыскивает груду старой хвои под сосной, вырывает ямку и ложится. Мрак точно ждал этого: он обступает Митю со всех сторон такой непроницаемой стеной, что едва ли мальчик увидел бы свою руку, если бы решил поднять её к глазам. Он лежит неподвижно и молча, точно приплюснутый темнотой, боясь громко дышать, притаившись, как мышонок. Только бы как-нибудь дотерпеть до утра! Ну её, и машину эту!

Ночь, короткая летняя ночь, тянется бесконечно.

Продрогший после купания Митя не может уснуть. В лесу тихо, и все звуки приобретают удесятерённую силу: стук упавшей шишки кажется землетрясением, свист крыльев пролетевшей над лесом ночной птицы заставляет замирать сердце. А когда где-то раздаются два выстрела, они оглушают Митю, как раскаты грома. Мите чудится, что он слышит чьи-то голоса. Что это происходит в лесу?

Он долго лежит, обхватив голову руками, изо всей силы зажмурив глаза, подтянув коленки к самому подбородку. Колотится сердце, колотится так сильно, будто это и не сердце совсем, а кто-то неизвестный гулко бьёт молотом под землёй.

Впоследствии у Мити невозможно было выпытать, как он скоротал эту страшную ночь у Скалистого залива, какие ужасы мерещились ему в ночной темноте. Ему было так тошно вспоминать о своём малодушии, что он хмурился, молчал иди переводил разговор на другое.

Но ночь всё-таки прошла, и Митя успел даже немного подремать. С восходом солнца он уже на ногах, сидит над обрывом, поспешно доедает остатки хлеба и смотрит, как заполняют озеро косые солнечные лучи, сгоняя седые лохмотья тумана. Скалистый залив ещё в тени, заполнен доверху густым туманом, словно молоком залит.

Чем теплее становится воздух, тем беспокойнее ведёт себя туман: он колышется, как живой, ползёт то в одну, то в другую сторону, свивается в клубки и растягивается в длинные нити. Наконец словно что-то дрогнуло: белая лавина бесшумно, без единого звука устремляется к проливу, вытекает из залива в озеро и исчезает в его просторах.

Вода в заливе очистилась, но машины не видно ни с обрыва, ни со вчерашнего уступа, на который снова спустился Митя. Поверхность воды, словно плёнкой, затянута отсветами неба, и что делается там, на дне, рассмотреть невозможно.

Настроение у Мити совсем другое, чем ночью: хотя он и устал от всего пережитого, спать хочется и в голове шумит, но уйти отсюда, не узнав, в самом ли деле он видел машину или она только померещилась, он уже не может. «День длинный, до ночи далеко, торопиться некуда — разузнаю всё как следует, тогда и домой поеду…» — рассуждает он, поглядывая на воду, от которой ещё веет ночным холодком.

Он долго топчется на уступе, наконец ныряет, плывёт по заливу. Опустив голову, он вглядывается широко раскрытыми глазами в подводную темноту… Что-то неясное, чёрное проходит под ним. Да, это машина. Митя различает кузов, кабину, капот. Она стоит на дне странно неподвижная, загадочная, необыкновенная.

Хорошенько подышав, Митя ныряет, опускается на кабину; ноги его ощущают шершавоскользкую брезентовую обшивку, шпунты на досках; изогнувшись, он хватается за какой-то выступ, другой рукой шарит по гладкому ветровому стеклу. Но больше не хватает дыхания, грудь разрывается от желания вздохнуть, в ушах гудит всё сильнее и сильнее. Одним рывком Митя выбирается на поверхность и шумно втягивает воздух. Вместе с воздухом в горло попадает вода. Начинается кашель, неудержимый кашель, который не остановить никакими силами. «На берег надо, да поскорее. Потом опять приплыву…» — решает Митя. С трудом разглядев берег — глаза залиты не то водой, не то слезами, — он плывёт к нему. Кашель одолевает. Митя начинает захлёбываться. «Только бы до уступа доплыть… Только бы до уступа!» Он торопится, беспорядочно бьёт по воде руками и уже не плывёт, а только держится на воде. «Тону!» — мелькает страшная мысль. Бездонная глубина, казалось, втягивает его в себя, держит на месте, мешает плыть. Вода заливает лицо, и сквозь неё Митя видит на берегу какие-то расплывающиеся человеческие фигуры, бегущие по откосу.

— Тону! — хрипло кричит он, стараясь продержаться на воде ещё хоть минуту…

— А третий-то где? Ведь вас утром трое было? — спрашивает лесник Флегонт Лукич, когда Павлик со всех сторон осмотрен и ощупан и ворчливо обруган Годуновым.

— Он ещё днём ушёл. Ты его знаешь, папа, это Митя Пичугин, — говорит Павлик и рассказывает, что произошло с ними днём, как поехали рыбачить и как распалось их рыбацкое товарищество.

Владимир Павлович поглаживает стриженую голову сына и думает. Сейчас, когда тревога позади, ему кажется, что в отношениях с сыном надо кое-что пересмотреть. Парень вырос, его тянет к большой, самостоятельной жизни, и ничем этого тяготения не. пресечь и не уничтожить. Что ж, пусть идёт, пусть идёт! Лишь бы кончалось всё благополучно, как сегодня…

Годунов с досадой пощипывает щетинистые усы: сколько времени зря потеряно! Эх, ребята, ребята!

— Озорники! — ворчит он. — Переполоху наделать вы мастера… А Семён-то куда подевался?

— Не знаю, — отвечает Павлик, оглядываясь на лес.

Годунов встаёт и зычно кричит:

— Эй, Семён! Выходи, парень, не бойся! Не съедим!

— А я и не боюсь, — спокойно отзывается Семён и выступает из темноты в освещённый костром круг. — Здрассте!

Появление его так неожиданно, что все молчат, разглядывая его длинную, костлявую фигуру. Первым заговаривает лесник Флегонт Лукич — он сидит на корточках у самого огня и через костёр смотрит на Семёна сердитыми глазами.

— Здрассте-то здрассте, а со спичками ты меня, выходит, надул? Были у тебя спички?

— Были. Сами видите, костёр ими разжигал.

— А чего же не сказал, когда я утром спрашивал?

— Зачем? Вы бы отобрали, только и всего. Я ведь сразу понял, зачем вы прикурить спрашиваете.

— Ишь ты, понятливый какой! Всыпать бы тебе за такие штуки.

— Всыпать мне и без вас есть кому, — огрызается Семён. — Вот только кормить да учить никто не хочет.

Он стоит, слегка сутулясь. Взгляд прямой, дерзкий, насмешливый.

Столетов недоумевает: откуда у Павлика такой приятель? Раньше он его не видел… Годунов тоже всматривается в парня своим цепким милицейским взглядом: «Ишь ты, орёл какой выискался! Не надо ли тебя, коновода, укоротить?» Но вообще ему парень нравится — не то что этот худенький и бледный директорский сынок, — и начальник милиции молча ждёт, что будет дальше.

— Митьку-то сейчас будем искать или утра дождёмся? — сумрачно спрашивает Семён: не нравится ему молчание взрослых. — Мы с Павкой дотемна его искали, да разве найдёшь? Запрятался… Может, теперь вас побоится — вылезет…

— Тоже мне, друзья-приятели, побросали друг друга! — ворчит Годунов. — А это он верно толкует, надо поискать парня: шут его знает, что с ним случилось…

_{Митя со страхом смотрит на машину.}

— Вот и я тоже думаю, одному-то теперь в лесу не больно сладко, — обрадованно поддакивает Семён. — Пойдём, Павка, воды притащим костёр залить.

Флегонт Лукич тщательно переворошил мокрую золу, и они отправились вдоль берега.

Их голоса и слышал в ту ночь Митя. Но он не откликнулся: ему и в голову не пришло, что кто-то может его искать. Не отозвался он и на выстрелы — стрелял из своего пистолета Годунов, — наоборот, они его напугали ещё больше.

Пришлось вернуться на кордон. Отсюда Владимир Павлович позвонил в город жене, сообщил, что с Павликом всё в порядке, но они немного задерживаются. Переждали ночь, а на заре снова вышли на озеро. Теперь уже все по-настоящему встревожены и, развернувшись цепочкой, торопливо шагают по ещё сумрачным и тихим склонам гор. Павлик идёт ближе к берегу и первым слышит далёкие всплески воды.

— Флегонт Лукич, слышите? Должно быть, где-то утки полощутся, — говорит он леснику.

Флегонт Лукич приостанавливается, слушает и внезапно бросается к берегу.

— Какие уж там утки, покрупнее будет, — говорит он, пробегая мимо Павлика. — Косуля, видно, в беду попала…

Они выбегают на просеку и видят внизу, посреди скалистого залива, голову неизвестного пловца. Она то появляется, то исчезает, и по всему видно, что раннему купальщику приходится плохо. Как бы подтверждая это, доносится слабое:

— То-ну!

— Батюшки! Да никак тонет малец! — дрогнув, произносит лесник и кричит во весь голос: — Держись, парень!

Цепляясь за корни деревьев, за изломы скал, он спускается вниз, к заливу.

— Папа! Па-апа! — зовёт Павлик плачущим голосом. — Митя тонет! Помогите!

Из глубины леса уже бегут Годунов, Владимир Павлович, Семён.

Павлик едва узнаёт друга: бледный, со стиснутыми губами, с лихорадочно блестящими глазами и раздувающимися ноздрями, Семён летит широкими шагами. Он на бегу сбрасывает свой рваный рыбацкий ватник, на краю обрыва одним рывком освобождается от шаровар и остаётся в одних нескладных самодельных плавках. Нацелившись глазами на глубокое место, Семён с трёхметровой высоты прыгает туда, птицей распластавшись в воздухе.

Вслед за Семёном, ругаясь и на ходу расстёгивая китель и снимая пистолет, бежит Годунов. На краю обрыва он плюхается на землю и поспешно снимает сапоги, посматривая на залив. Нога застряла в голенище, и Иван Алексеевич, вскочив, сильным взмахом отбрасывает сапог далеко в сторону. Терпения больше не хватает, и он прямо в брюках грузно прыгает в воду.

На берегу остаются только перепуганный Павлик и Владимир Павлович, растерянно поправляющий очки. Внизу, на уступе, стоит Флегонт Лукич и руководит действиями ринувшихся на помощь Мите пловцов.

Семён и подплывший вслед за ним Годунов подхватывают отчаянно и бестолково бьющегося Митю и тащат к берегу.

Перепуганный и оглушённый, Митя плохо соображает, что происходит вокруг него. Словно сквозь сон, он слышит, как фыркают, отплёвываются и переговариваются хриплыми голосами Семён и Годунов, как чьи-то твёрдые и цепкие руки вытаскивают его на гранитный уступ, как суетятся вокруг него какие-то люди, испуганным голосом окликает Павлик. Семён кричит, что теперь надо откачивать, а другой кто-то требует, чтобы делали гимнастику.

Разлепив мокрые ресницы, Митя видит рядом с собой босые ноги в синих галифе. Он поворачивает голову и встречается взглядом с незнакомым человеком в очках — лицо у него встревоженное, голос мягок и ласков:

— Спокойно, спокойно, товарищи! Никакой гимнастики ему не надо, он уже очнулся. Давайте-ка лучше поднимем его наверх, на солнышко.

Митю укладывают на что-то мягкое. Он так устал, что ему хочется отдохнуть, погреться на солнышке и забыть, поскорее забыть о том, что с ним чуть было не случилось. Но на лицо падает тень; он чувствует, что кто-то склонился над ним. Это толстяк в синих галифе, с круглой розовой грудью, туго обтянутой голубой безрукавкой. Щетинистые усы его мокры, в них прячутся капли воды, капли скатываются с бровей и ресниц.

— Ты чего тут дурака валяешь, парень? — сердито напускается он на Митю. — Жить надоело? В этакую рань на воду занесло, подумайте! Да ты понимаешь, дурья голова, что запоздай мы на минуту — и конец тебе! Крышка!

Губа у толстяка сильно шевелится, усы топорщатся. Митя смотрит на его рот и устало думает: чего он ругается? За что? Ведь Митя сейчас пережил такое, чего вовек не забыть.

И не баловался вовсе, а всё из-за машины. Где она? Он хочет повернуться, посмотреть на озеро, но почему-то не может.

— Перестаньте же, Иван Алексеевич! — слышится голос того, в очках. — Отругаете потом, сейчас мальчишке не до вас.

— Как это так не до нас? — кипятится Годунов. Но, встретившись взглядом с Митей, стихает. — Потатчики вы им, папаши, вот что! А потом к нам бежите: помогай, милиция!

Он отходит в сторону и, что-то ворча себе под нос, начинает снимать тяжёлые, набухшие брюки.

Митя слышит шёпот Павлика:

— Митя, а ты почему купаться стал? Ведь ещё не жарко.

Митя оборачивается к сидящему на корточках другу:

— Я не купался. Я к машине плавал.

Павлик, не понимая, смотрит на Митю:

— К какой машине?

Митя молчит, размышляя, и Павлик подавленно говорит, что если бы он знал, что всё так получится, он бы ни за что не стал мешать Мите рыбачить. Да провались она, вся рыба, в озере! Больно-то её нужно!

— У меня одно дело есть, Павка, — прерывает его Митя. — Ты вот что: позови сюда Семёна.

И когда приятели склоняются над ним, он приподнимается на локоть и вполголоса говорит:

— Ребята, а я машину нашёл. Там в заливе стоит.

— Какую машину? — спрашивает Семён.

— Настоящую. Трёхтонку.

Семён и Павлик переглядываются.

— Застыл ты, Митька, здорово. Павка, принеси мою рухлядь, накроем мы его сейчас.

Митя понимает, что ему не поверили. Ему, уже убедившемуся в существовании таинственной подводной машины, кажется странным: почему не верят? Ведь он не только видел машину, он даже пощупал её своими руками.

Митя сбрасывает накинутую на него телогрейку и продолжает убеждать:

— Я вам верно говорю, ребята. Там она стоит, под водой. Сейчас её не видно, потому что вода небом отсвечивает, а вчера я хорошо видел…

По тому, что на лицах ребят появляется неопределённое выражение, что они отводят глаза, Митя понимает, что он их нисколько не убедил.

— А ну вас! Не верите, не надо! — Он отворачивается и смотрит на озеро.

На противоположном берегу синеет зубчатой стеной Урал. Озеро уже ярко освещено, отчётливо белеют полоски прибрежных песчаных пляжей, только над тёмными ущельями, врезанными в горные кряжи, всё ещё курится лёгкий парок.

Митя переводит взгляд на берег. Владимир Павлович — наконец-то Митя узнал павкиного отца! — стоит на самом краю обрыва и задумчиво разглядывает распростёртое перед ним озеро и дальние горы. На ветвях кривой, искалеченной сосны развешены синие галифе толстяка и кобура с пистолетом. Сам толстяк, сдирая облепившую тело мокрую безрукавку, направляется к кустам: очевидно, хочет отжать бельё. Костлявый бородатый старик раскладывает на плоском камне предметы, повидимому, вынутые из кармана синих галифе: носовой платок, размокшую коробку папирос «Казбек», перочинный ножик, запасную обойму с патронами, связку ключей.

— Кто это? — спрашивает Митя.

— Начальник милиции и лесник здешний, — отвечает Семён и, нехотя усмехнувшись, добавляет: — Наделали мы переполоху — будь здоров! Кабы не павликов папка, была бы нам баня. Хороший у тебя отец, Павка, верно. Добрый…

— Ничего себе, — смущается Павлик; он никогда ещё не задумывался над тем, какой у него отец: добрый или злой.

— А я, ребята, всё-таки нашёл машину. Зря вы мне не верите, — опять говорит Митя.

Семён, начиная сердиться, сплёвывает изжёванную былинку:

— Не разыгрывай, Мить, всё равно не поверим. Какая тут может быть машина? Ни одной путёвой дороги нет. Пехтурой и то не проберёшься, а ты: машина…

— Она на дне стоит. Я на кабину спускался, ветровое стекло пощупал. А в кузове груз: какие-то ящики, — не слушая, точно в бреду, говорит Митя.

Павлик смотрит на Семёна: в голосе Мити столько убеждённости, что нельзя не поверить ему. Семён посматривает на отражающий безоблачное небо скалистый залив: ну откуда тут взяться машине? В такую глухомань и люди-то, наверное, раз в год заглядывают.

— Сплавай, Сёма, сам увидишь. Недалеко, метров двадцать, вон там, — уговаривает Митя.

— Я ещё с того разу не согрелся, — слабо отговаривается Семён и вдруг решается: — Ну, Митька, если ты разыграл меня, я тебе задам, не обрадуешься!

— Да нет же, Сёма, она там… — говорит Митя.

Семён уже не слушает, идёт к обрыву, вглядывается в залив, прыгает и, изогнувшись, столбиком врезается в воду. Митя и Павлик тоже подбегают к обрыву, растерянно смотрит вниз Владимир Павлович.

— Левее, левее забирай, Сёма! — кричит Митя.

Из кустов спешит Годунов и, увидев плывущего по заливу Семёна, сердито приказывает:

— А ну, марш назад! Это ещё что за новости? Один чуть не утопился — другому захотелось?

— Дядя, дядя, не мешайте ему, он сейчас! Он только машину посмотрит и обратно, — молит Митя и кричит Семёну: — Под тобой она, Сёма! Ныряй!

Семён опускает голову под воду и лежит на поверхности, чуть пошевеливая руками и ногами: очевидно, всматривается в глубину. Потом поднимает голову, делает несколько вдохов и погружается в воду.

— Морока одна с этими ребятишками, — жалуется Владимиру Павловичу Годунов. — Чего только не навыдумывают! Какая ещё тут машина появилась?

— Трёхтонка, дядя. На самом дне стоит, — возбуждённо отвечает Митя, не сводя глаз с того места, где исчез Семён, — Я её ещё вчера увидел. Из-за неё всё и получилось.

— Трёхтонка? — повторяет Годунов и щурит глаза, разглядывая Митю.

Он вспомнил о полученной вчера телеграмме:

— А ты не врёшь, парень?

Митя не успевает ответить: из воды появляется Семён.

— Есть что-то! Сейчас разберусь!

Через несколько секунд он появляется вновь.

— Машина! На кабину встаю!

_{Иван Алексеевич прямо в брюках прыгает в воду.}

Он опускается стоймя и похлопывает над головой ладонями, чтобы показать, на какой глубине находится кабина. Вода подступает к самому рту, и Семёну, чтобы дышать, приходится задирать голову.

— Метра полтора будет. Эх, куда её занесло! — бормочет Годунов и, не спуская глаз с Семёна, по расщелине спускается вниз. Сунув ногу в воду, он тотчас отдёргивает её. — Вот чёрт, ещё холодней стала, как в Ледовитом океане! Эх ты, доля наша милицейская!

Он шумно плюхается в воду и, покряхтывая, плывёт к Семёну. Тот, стуча зубами, приглашает начальника милиции:

— Опускайте ноги, Иван Алексеевич! Тут она, подо мной!

Годунов встаёт. Ростом он немного выше Семёна, вода ему тоже подступает ко рту. Он долго и тщательно ощупывает ногами крышу кабины. Оступившись, ныряет, снова появляется на поверхности и, утвердившись на кабине, возглашает:

— Верно! Есть машина! Чертовщина какая, а?

Они кружат ещё несколько минут над грузовиком, потом плечом к плечу плывут к берегу.

— Ну, что там? — встречает их Владимир Павлович. — В самом деле машина?

— В самом деле, — отвечает Годунов, — Машина Алаганского совхоза. Мы-то с ног сбились, по всем дорогам ищем, а она вон где! Под воду ушла. Ну и ну!

— Алаганского совхоза? — повторяет удивлённый Столетов. — Постой, постой! Это выходит, что она с целинных земель? Как же она сюда попала?

— А вот этого я как раз не знаю. Раскошеливайся, директор: придётся организовать подъём.

Ребята молча слушают разговор о том, как вытащить грузовик. Но как сюда попала машина, узнать не удаётся.

— Он хоть и знает, так не скажет, — вполголоса говорит Семён, — Известное дело — милиция.

На кордон возвращаются только к полудню. Когда все уже разместились в машине, Семён, отводя глаза, заявляет, что остаётся здесь, при затонувшем грузовике.

Конечно, Иван Алексеевич вскипает, шумит и грозит, но Семён, уставясь в какую-то невидимую точку над плечом начальника милиции, спокойно режет:

— А вы не кричите на меня, Иван Алексеевич, ведь я всё равно останусь. Я знаю, что делаю.

— Ничего не знаешь. Малолеток ещё знать.

— Нет, знаю. Ведь машина-то откуда? С целины. Её беречь надо. Грузу воя сколько!

— Беречь? Смотрите, какой заботливый! — Годунов немного озадачен и несколько секунд размышляет. В самом деле, машина теперь как бы принята на ответственность милиции, и если за нею присмотрит лишний глаз, это будет совсем неплохо. Махнув рукой, он соглашается:

— Шут с тобой, оставайся. Только смотри: до автоинспектора ничего не шевелить. Понятно?

— Понятно, не маленький, — Помолчав, Семён добавляет: — Мне лодку да топор надо. Скажите леснику, чтоб дал.

— Это ещё зачем?

_{— А я, ребята, всё-таки нашёл машину. Зря вы мне не верите, — говорит Митя.}

— Буёк над машиной поставлю. Чтобы не искать каждый раз…

— Ишь ты! — невольно одобряет Иван Алексеевич: несмотря на строптивость, мальчишка ему нравится всё больше и больше. — А ничего такого-этакого не получится?

— Не получится.

— Смотри! Надеюсь на тебя.

Машина скрывается в лесу…

Вернувшись к Скалистому заливу, Семён прежде всего устраивает хороший прикол для Лесниковой лодки. Затем под сосной разбивает лагерь: из ветвей сооружает шалашик, на сучок вешает узелок с харчами — ему удалось выпросить у лесника краюху хлеба, соль, яйца, огурцы, — обкладывает камнями место для костра, чтобы теплее было ночевать. Удовлетворённо осматривает своё хозяйство: совсем как у Робинзона! Жить можно!

Потом он отправляется в лес и мастерит из сухостоя буёк, плотик с поставленным торчком чурбаком. Гвоздей нет, Семён скрепляет всё сооружение гибким ивняком. Погрузив буёк в лодку, Семён отчаливает и плывёт к грузовику.

Солнце залило своим светом залив, вода освещена насквозь до самого дна, машину долго искать не приходится. Семён сбрасывает буёк с привязанным к нему камнем-якорем в кузов машины. Ударившись о грузовик, камень поднимает облако зелёной мути.

«Долго ж она тут стоит, если столько грязи успело насесть!» — размышляет Семён и ждёт, чтобы муть улеглась и можно было получше рассмотреть груз. Вдоль бортов кузов уставлен небольшими, обтянутыми по углам железными полосками деревянными ящиками. Между ними грудой лежат коленчатые валы — не такие, как у автомашины, а ещё больше. Тут же лежат гусеничные звенья и ещё что-то, чего и не различить.

Больше ничего интересного в кузове нет. Семён коршуном кружит над грузовиком, осматривая его со всех сторон. Тень от лодки и силуэт его самого, взмахивающего веслом, ползают по песчаному дну, на котором кое-где бугрятся полузанесённые песком валуны. Машина цела, только колёса глубоко увязли в песке.

Больше всего Семёна интересует кабина. Может быть, там и кроется разгадка появления грузовика на дне Скалистого залива? Но как он ни старается, ему ничего не удаётся различить за тёмным ветровым стеклом. А любопытство одолевает. И, забыв все запреты начальника милиции, Семён привязывает лодку к буйку и спускается в воду.

Перевернувшись головой вниз, он ныряет и достаёт ручку кабины. Вопреки ожиданиям дверца поддаётся нажиму и распахивается легко, точно её кто-то толкнул изнутри. Однако дыхания не хватает, и Семён вынужден подняться на поверхность. Несколько минут он отдыхает, потом вторично погружается в воду и, придерживаясь за дверцу, проникает в кабину.

В это время что-то мягкое и упругое толкает его в голову, толкает, словно живое, коротким, несильным ударом. Семён отшатывается, но его снова кто-то толкает в плечо, как будто неизвестный ощупывает его перед тем, как схватить. Мгновенно ужас охватывает Семёна. Не помня себя, он выныривает на поверхность и с лихорадочной поспешностью карабкается в лодку.

Лодка, точно и её что-то напугало, не даётся Семёну, начинает крутиться на месте. Нога зацепляется за что-то жёсткое, видимо, за верёвку, которой привязан буёк, а Семёну уже кажется, что неизвестный схватил его и сейчас потянет вниз. Обезумев от ужаса, Семён кричит дурным голосом, плюхается наконец в лодку, отвязывает её трясущимися руками и что есть силы гребёт к берегу. На четвереньках выбравшись на уступ, он наконец находит в себе силы оглянуться.

Залив млеет в солнечных лучах. Слышно, как в лесу над обрывом поют птицы. Посвистывая крыльями, проносится чайка.

Всё тихо, спокойно, мирно…

Так чего же он испугался? Ну, мягкое, упругое, скользкое, толкается, так что ж из этого? Пусть даже то самое, о чём он думает, но в чём не признаётся самому себе, — утонувший водитель, вывалившийся из кабины, пусть даже он, так что ж из этого? Чего его бояться?

Одним словом, струсил!

— Струсил! — слышит Семён так явственно, что невольно оглядывается: кто это сказал? Нет, никого нигде нет. Просто подумалось, а показалось, что кто-то сказал вслух.

Семён чувствует, что щёки у него начинают гореть, что он краснеет от стыда и злости на себя. Хорошо, он сейчас покажет, какой он трус! Зубы стиснуты, глаза прищурены, ноздри раздуваются. Семён плывёт обратно, к грузовику. Теперь уж он не вернётся назад, скорее погибнет, чем убежит! Он решительно опускается под воду, цепляется за открытую дверцу, отыскивает то упругое и мягкое, что толкнуло его. Вот оно, покачивается под рукой. Что бы это могло быть? Пальцы нащупывают край доски, за ней пустота, какие-то скрученные проволоки. Ну да, так и есть, сиденье! Его подняло к потолку, а когда Семён сунулся в кабину и всколыхнул воду, сиденье закачалось и начало толкаться. Как всё просто!

А ведь он, помнится, даже заорал от страху. Семёна стал разбирать смех: вот так опростоволосился! Хорошо, что никто его не видел!

Насмеявшись вдоволь, он хмурится. Так. Ясно. Водитель не утонул вместе с грузовиком. Куда же он девался после того, как привёл сюда машину и утопил в заливе?

Семён внимательно осматривает берега. Полукругом залив обступили скалы. Они высоки, круты, неприступны, словно стены военной крепости. Над обрывом чернеет сплошной сосновый лес — настоящая непроходимая тайга, ни дороги, ни тропинки. Нет, отсюда машина спуститься никак не могла: непременно бы разбилась, а она цела.

Остаётся только вход в залив со стороны озера. Здесь пролом в скалах, узкий пролив, окаймлённый двумя галечными отмелями. Отсюда машина могла бы появиться, никаких препятствий не видно, за исключением одного — воды. Каменные ворота заполнены водой. Не приплыла же она по проливу, в самом деле! На лодках такую махину тоже не привезёшь. Да и кому нужно это делать?

«Вот задача, так задача!» — качает головой Семён.

Сколько он ни думает, придумать какое-нибудь подходящее объяснение не может. Отчалив от буйка, он плывёт к шалашу: солнце клонится к закату, надо устраиваться на ночлег.

Привалившись в угол, Годунов безмятежно спит. Сквозь глухой рокот мотора слышно, как начальник милиции время от времени звонко всхрапывает и, точно испуганный этим звуком, приоткрывает глаза, подозрительно осматривает всех и опять засыпает. Владимир Павлович сидит рядом с водителем. Он вынул блокнот и что-то записывает.

А в другом углу, тесно прижавшись друг к другу, сидят Павлик и Митя. Митя возмущён поступком Семёна: он нашёл машину, он чуть не погиб из-за неё, и вот Семён отобрал у него находку, остался у машины, а они едут домой ни с чем. И чем дальше они уезжают от Светлого, тем обиднее становится Мите.

— Я вернусь, честное слово, вернусь. Ты как хочешь, а я вернусь, — с жаром шепчет он на ухо приятелю. Павлик видит, как в выпуклых чёрных глазах его набухают слёзы. — Заберу хлеба и на попутной обратно. Попутной не будет — пешком пойду.

«И пойдёт. Он такой», — думает Павлик.

Митя вытирает кулаком слёзы и опять приникает к уху друга:

— Давай вместе, а?

Павлик молчит и смотрит в окно. Областная автострада проложена вдоль длинного, растянувшегося на десятки километров горного хребта. За окном плывут и плывут горы. Глубокие, тёмные ущелья врезаются в хребет, и тогда наверняка можно сказать: сейчас будет мост. И в самом деле, деревянные перила моста мелькают за окном, и виден глубокий извилистый овраг, уходящий в горы и исчезающий в ущелье. Дно оврага густо заросло черёмухой, и Павлик знает: там, между деревьев, струится ручеёк.

— Давай, Павка, махнём вместе на Светлое! — повторяет Митя, и его дыхание щекочет Павлику шею.

— Не пустят. Мне ещё от мамы попадёт, — безнадежно отвечает Павлик: он подавлен тем, что его ждут дома мамины слёзы, а он их не выносит. Пусть бы лучше побила, и то было бы легче. Но бить она не будет, будет только плакать и читать нотации.

— Ведь интересно же, как её вытащат, — убеждает Митя.

Конечно, интересно. Павлик слышал, как совещались Годунов и отец. Сначала хотели построить плот, чтобы на него поднять грузовик. Владимир Павлович вытащил блокнот и стал подсчитывать: вырубка, трелёвка, сплав… Получилось очень дорого, чуть ли не дороже самой машины. Тогда отец пообещал прислать с завода гусеничный трактор с лебёдкой. Грузовик будут вытаскивать трактором. Как же не интересно, но… мама! Мама ни за что не отпустит. Если бы папа попросил…

Владимир Павлович продолжает свои подсчёты. Павлик прижимается подбородком к спинке переднего сиденья и негромко произносит:

— Пап! А мне можно поехать грузовик поднимать на Светлое?

Владимир Павлович оглядывается на сына. В то же время Павлик чувствует толчок. Покосившись на Митю, он видит, что тот, застыв под взглядом Владимира Павловича, усердно толкает Павлика ногой. Павлику понятно, что ото значит: «Разве так просят? Эх, ты!» Павлик отворачивается: каждый просит так, как умеет; стоит ли из-за этого толкаться?

— Всё зависит от мамы. Ты представить себе не можешь, как она волновалась, когда ты пропал! — отвечает Владимир Павлович, — Если она отпустит, пожалуйста, поезжай.

— Она не отпустит, — уныло произносит Павлик. — Вот если бы ты попросил, — другое дело.

— Зачем же я-то буду просить? — посмеиваясь, удивляется Владимир Павлович, — Ведь ехать тебе надо, не мне.

— Её проси не проси, всё равно… — Не договорив, Павлик смотрит в окно.

Сейчас они приедут в город, отец уйдёт к себе, и всё будет кончено; не бывать ему на Светлом, не видать подъёма грузовика. Павлик чувствует на себе ласково-насмешливый взгляд отца и хмурится: испытанное средство сдержать слёзы, когда они готовы брызнуть.

— Хорошо, поезжай. Я поговорю с мамой, — сквозь рокот мотора звучит спокойный голос Владимира Павловича.

Что? Что сказал отец? Павлик вскидывает голову, ему кажется, что он ослышался. С минуту он недоверчиво смотрит в улыбающиеся за стёклами очков серые глаза и, наконец, поверив, что разрешение получено, трётся щекой о руку отца. Митя, конечно, следит за ним: экие, мол, телячьи нежности развёл! Ничего, пускай смотрит; Павлик сейчас готов кинуться отцу на шею.

Владимир Павлович легонько щекочет сына за ухом: поезжай, сынок! Сын вырос, стремится к самостоятельным делам, пусть едет. Он достаточно зрел, чтобы оттолкнуть от себя плохое, а хорошее, что встретится на пути, пусть вбирает его душа. Поднять грузовик будет нелегко, — пусть увидит, как люди преодолевают трудности.

Сам того не замечая, Владимир Павлович смотрит поверх сына на Митю. Смотрит пристально и так странно, что тот начинает смущаться и егозить: неужто Владимир Павлович слыхал всё, что нашёптывалось на ухо Павлику? Будет теперь ругать: зачем сманивал бежать обратно на Светлое?

И, как это часто случалось с Митей, он рванулся навстречу опасности:

— Вы, Владимир Павлович, не подумайте чего-нибудь такого. Я ведь тоже отпрошусь у мамки. Верно, верно!

— Отпросишься? — переспрашивает Столетов. — А если не отпустит? Конечно, удерёшь?

«Всё слыхал!» — мысленно ахает Митя и горячо убеждает:

— Отпустит. Я к ней подход хороший знаю.

— Я тебе верю, Дмитрий. Смотри не подводи! — строго предупреждает Владимир Павлович и погружается в свои расчёты.

Митя озадачен. Он не рассчитывал, что разговор закончится так легко и быстро, и с недоумением смотрит на Владимира Павловича. Чувство у него такое, словно его одурачили: надавал разных обещаний, а ничего серьёзного не произошло. Теперь хочешь не хочешь, а добывай согласие матери: не может же он, в самом деле, обмануть поверившего ему взрослого человека, директора завода.

«Победу» сильно качает: она перебирается через железнодорожные пути, уходящие в широкие ворота заводского двора. Вахтёр козыряет. Машина сворачивает на обсаженную тополями широкую центральную магистраль, несётся к заводоуправлению и резко останавливается точно против дверей.

От толчка Годунов клюёт носом и просыпается:

— Однако приехали, как я погляжу. Быстренько! А я, кажется, вздремнул… — Он потягивается, встряхивается, трёт глаза. — Так когда же трактора ждать, Владимир Павлыч?

Выйдя из машины, они договариваются о тракторе.

Павлик ловит взгляд отца и докладывает:

— Мы, папа, пойдём к Митиной маме отпрашиваться.

Владимир Павлович кивает, и ребята отправляются в путь.

Звон, грохот, стук и гул несутся со всех сторон. По магистрали проносятся грузовики — новые, блистающие свежей краской… Здесь они совершают свой первый испытательный пробег. Прижимаясь к обочинам, спешат тихоходы-тягачи; ворча, катятся на своих маленьких колёсах коротышки-электрокары. Цехи растянулись на целые кварталы; из распахнутых дверей, из раскрытых окон несутся самые разнообразные звуки: рокот станков, перестук молотов, шипение пара, мощные вздохи компрессоров, визг распиливаемого железа, пулемётная дробь пневматических молотков.

Завод работает полным ходом.

Когда двери распахнуты настежь, трудно мальчишкам пройти мимо, не заглянув. Двери ведут в литейный цех, и ребята входят туда не без опаски. Ещё издали фантастическое блистание огней и оглушительный грохот каких-то неизвестных, повидимому, очень больших машин предупреждают, что в цехе происходят дела нешуточные и посмотреть там есть на что.

Ребята невольно жмутся друг к другу; Павлик даже прихватил Митю под локоть, и тот нисколько против этого не возражает. Сначала они смотрят на всё с порога, но, разбираемые любопытством, проходят всё дальше и дальше, чтобы увидеть, как работают литейщики.

Труд литейщиков кажется простым: всего-то и дела — приготовить в чугунном ящике-опоке из песка форму, залить её расплавленным металлом, подождать, пока остынет, и затем вытряхнуть затвердевшую малиново-красную отливку. Просто, да не совсем: есть в труде литейщиков много такого, что делает их работу необыкновенно увлекательной, полусказочной, резко отличающейся от труда других рабочих. И кажутся поэтому литейщики не обыкновенными рабочими, а могучими покорителями стихий, бесстрашными владыками огня.

Вот у вагранок, в которых плавят чугун, вспыхнуло громадное зарево, такое яркое, что ребята невольно вздрагивают и жмурятся. Миллиарды искр взметнулись вверх на высоту трёх этажей. Всё кругом освещено так отчётливо, что на полу хоть иголку ищи. Кажется, что там, у вагранок, образовался огнедышащий кратер: золотой лавой течёт из вагранки в ковш светлая струя расплавленного чугуна.

Проходит несколько минут, люди что-то сделали с вагранкой, кратер погас, искры исчезли, цех погрузился в полумрак, всё кругом потемнело. Вагранщик в широкополой шляпе стоит у перил на своём «капитанском» мостике и провожает глазами громадный ковш, который он только что заполнил расплавленным металлом.

Ковш издали пышет таким жаром, что в одно мгновение на лицах ребят высыхает пот, проступивший ещё на жаркой улице. Дужка ковша, громадный крюк, на котором он висит, окованное железом дно кабины подъёмного крана и раскрасневшееся лицо крановщицы, свесившейся за борт кабины, — всё освещено таким ярким светом, точно в ковше спряталось солнце и вот-вот выглянет наружу.

Оно и в самом деле выглядывает: остановившись у длинной конвейерной ленты, которая медленно несёт на себе вереницу чёрных пузатых опок, ковш наклоняется, и из него падает ослепительно белая струя чугуна — струя жидкого солнца. Заливщик в синих очках ловко направляет её в тёмное отверстие, виднеющееся в опоке, и струя исчезает внутри формы. Там время от времени что-то глухо бухает, раздаются глухие взрывы, но заливщик не обращает на них внимания, и ребята решают, что так и полагается, что ничего страшного внутри формы не происходит.

Ковш откачнулся, наклонился вновь, и огненная струя заполняет следующую опоку. А первая вместе с конвейерной лентой ползёт куда-то далеко, к другому концу цеха. Она вся объята колеблющимися нежноголубыми, лёгкими огоньками.

Не в силах оторваться от волшебных огоньков, словно заворожённые, ребята идут вслед за формой-опокой, чтобы посмотреть, что же произойдёт с нею дальше. Похожая на огромную черепаху опока доползает до другого конца цеха, где конвейер поворачивает в обратную сторону. Здесь её уже поджидают высокие, мускулистые рабочие-выбивальщики с длинными железными вагами в руках. Они зацепляют опоку вагами и стаскивают её на решётчатый пол.

И тут происходит совсем необыкновенное. Решётчатый пол вдруг начинает подпрыгивать и подскакивать, точно его обожгла дымящаяся опока и он обезумел от жары. Громадный ком чёрного горелого песка, которым набита опока, бугрится, крошится, кусками выпадает на пол, проваливается под решётку и исчезает в подземелье.

А внутри опоки уже обнажилась сверкающая малиново-красная отливка. Выбивальщики подцепляют её крюками подъёмника и укладывают в большой железный ящик.

Где-то в вышине отчётливо названивает колокол, и ребята поднимают головы. Раскрасневшаяся крановщица смотрит на ребят и машет им, указывая в глубину цеха. Ребята вглядываются и видят, что к ним направляется высокий костлявый дядька с чёрным, словно копчёным, лицом. Одет он в синий халат.

— Мастер! — кричит Митя Павлику. — Смываться надо!

Но бежать некуда: у широких ворот цеха скопилось несколько электрокаров, там никак не пройдёшь, и ребята, прижавшись друг к другу, молча ожидают мастера. Тот прежде всего осведомляется, что они здесь делают. Митя притворяется глухим, Павлик бормочет, что они зашли «просто так, посмотреть».

Мастер много не разговаривает, подхватив ребят под локти, он выпроваживает их на улицу:

— Чтоб больше я вас в цехе не видел! Понятно?

— Понятно, — отвечает Митя и ворчит ему вслед: — Подумаешь, какой!.. Жалко ему стало, что литейку посмотрели… А я, может быть, работать здесь буду. Тогда как?

После оглушительного цехового грохота уличные звуки кажутся совсем слабыми, приглушёнными, а в ушах всё ещё сильно шумит. Потирая уши, Павлик рассеянно говорит:

— Мы с мамой ходили один раз по цеху, он ничего не говорил. Потому, наверно, и привязался, что одним нельзя.

— Нельзя!.. Взрослых слушать, так ничего и не повидаешь. Ну да ладно, посмотрели маленько — и хватит… Всё-таки здорово работают литейщики, верно, Павка? Серьёзный цех…

Павлик молчит, жадно вдыхая свежий воздух. Ему кажется, что те минуты, которые они провели в цехе, он совсем и не дышал — такими захватывающими были картины боевой, огненной работы литейщиков.

В деревообделочном цехе двери тоже распахнуты, но здесь всё другое — и вид, и звуки, и запахи. Просторный зал высотой в три этажа уставлен рядами станков: строгальные станки посвистывают, долбёжные постукивают, сверлильные шуршат. То тут, то там звонко поют пилы. Густо пахнет смолистой сосной. В воздухе носится лёгкая белая пыль — опилки. Ими густо усыпаны станки, плечи и кепки работающих станочников.

Митя подталкивает Павлика локтем и глазами показывает на свою любимицу, на которую он не устаёт смотреть в каждый свой приход к матери, — на маятниковую пилу. Действительно, посмотреть есть на что: точно громадный маятник, пила раскачивается из стороны в сторону. На конце маятника бешено вращается диск, которым пила чиркает поперёк доски, и та мгновенно распадается на части. Обратный взмах — и доска опять распилена. Кажется, что диск не пилит, а откалывает от доски аккуратные обрубки. Двое густо обсыпанных опилками рабочих едва успевают подставлять тяжёлые плахи.

Тут, у маятниковой пилы, и застаёт ребят мать Мити, Анна Ивановна Пичугина — невысокая худенькая женщина в синем халатике, тоже густо усеянном опилками.

— Явился? — спрашивает она сына. — Ну, как там, дома? Обед разогревал или так поел?

— Так поел! — твёрдо говорит Митя: ведь не станешь же рассказывать матери, что не был дома со вчерашнего утра.

Живут они вдвоём: в 1943 году отец Мити, тоже деревообделочник, ушёл в армию, и с тех пор о нём не было никаких известий. Анна Ивановна стала работать на его месте станочницей. Потом её выдвинули в наладчицы, а недавно назначили цеховым диспетчером.

Диспетчерская работа устраивает Анну Ивановну: после суточного дежурства она отдыхает два дня и в это время управляется со своими домашними делами. Митя на сутки остаётся один, но это не тревожит мать: парень большой, двенадцать лет, почти взрослый. Мите, конечно, такой порядок нравился ещё больше: в дни маминого дежурства он чувствовал себя полным хозяином и на это время назначал самые серьёзные свои предприятия, вроде вчерашней поездки на рыбалку.

— Ступайте ко мне, я сейчас приду, — торопливо говорит Анна Ивановна и убегает куда-то по своим диспетчерским делам.

Ребята идут внутрь цеха. Рядом с ними стучит, шумит, похлопывает поток древесины. От маятниковой пилы по желобам, по роликам короткие куски досок устремляются на станок с дисковыми пилами и распластываются на небольшие брусочки. Брусочки катятся дальше, попадают на строгальный станок и в одно мгновение становятся гладкими и светлыми. А путь идёт дальше — на сверлильный, фрезерный, долбёжный станки. На каждом из них бруски преображаются, на них появляются квадратные и круглые отверстия, разные шипы и пазы. Это части кабины или кузова, их уже можно собирать. Но рабочие не собирают, а складывают их в большие пачки для отправки в другой, сборочный цех.

Ребята стоят в центре цеха у дверей стеклянной кабины и ждут Анну Ивановну.

Анна Ивановна появляется неожиданно и совсем не с той стороны, откуда её ждут ребята. Даже не взглянув на них, она врывается в свою кабину, хватает телефонную трубку и кричит кому-то:

— Боковина отправлена! Вы слышите? Принимайте боковину! Через пять минут будет у вас.

В лежащей на столе карточке появляется отметка, и наконец-то Анна Ивановна оглядывается на сына:

— С чем пришёл, сынок? Неужели по мамке соскучился?

Митя знает, что у мамы свободные минуты — редкость, её вот-вот могут куда-нибудь позвать, и он решается сразу приступить к делу:

— Мам, я машину на озере нашёл. Сейчас поднимать поеду.

_{Даже не взглянув на ребят, Анна Ивановна врывается в свою кабину и хватает телефонную трубку.}

— Кого поднимать? Зачем? — механически спрашивает Анна Ивановна, посматривая на стол, где лежит стопка сводок. Видно, что ей не даёт покоя ещё какое-то неотложное дело.

Торопясь поскорее выложить главное, Митя осторожно начинает рассказывать о своих приключениях. Случайно на рыбалке он нашёл на дне озера грузовик. Как он туда попал, никто не знает. Одним словом, какая-то тайна. Теперь все этим делом занимаются. Туда пойдёт трактор, а Митю посылают вместе с трактористом. Без него поднимать машину нельзя: он её первый находчик…

Анна Ивановна всматривается в Митю, её щёки слегка усеяны мелкой опилочной пылью.

— Да ты здоров ли, Митька? Чего ты мелешь?

— Мелешь, мелешь! — сердито возражает Митя. — Ничего не мелю, всё правда.

— Да где же это видано, чтобы машина стояла на дне озера?

— Иван Алексеич тоже не верил, а когда сплавал да ногами на кабину встал, сразу по-другому заговорил.

— Это какой же Иван Алексеич?

— А такой… начальник милиции, — отрезает Митя и прикусывает язык: кажется, проговорился. Теперь придётся объяснять, почему и как он очутился в компании начальника милиции.

— При чём тут начальник милиции? Ты что, познакомился с ним?

— Он со мной познакомился, а не я с ним, — Митя начинает спешно сочинять. — Он сам к нам подошёл. Ехал куда-то по делу, увидал, что мы купаемся, и подошёл. Ещё говорит: «Вода-то холодная, ребятки?» Мы ему: «Ничего, терпеть можно». Потом и говорим: «В озере-то грузовик стоит». «Ни за что, — говорит, — не поверю, сочиняете вы всё, я вас знаю». А мы ему говорим: «Сплавайте сами, увидите, как мы сочиняем». «Никуда, — говорит, — я не поплыву, и стыдно вам разыгрывать старшего человека». Ну, я взял да и поплыл, встал на кабину и кричу: «Я на кабине стою!» А он всё не верит. Всё-таки растолковали мы ему, разделся, сплавал и тогда поверил…

— Да откуда она взялась на озере? — изумляется мать.

— Этого никто не знает. Говорю: тут тайна. Мы её разгадывать будем, — значительно говорит Митя и решительно заявляет: — Ты меня, мам, вечером не жди: я, может, заночую там…

— То есть как это не жди?

Лёгкое недоумение исчезает с лица Анны Ивановны. Прищурясь, она смотрит на сына таким испытующим взглядом, что Мите сразу становится ясно: ещё минута, и всё пойдёт прахом: мать запретит ему ехать на подъём машины. Он толкает локтем Павлика: чего стоишь как пень? Помогай! И Павлик говорит самым убедительным голосом:

— Правда, правда, Анна Ивановна, папа за машиной посылает трактор. Я тоже туда поеду.

Морщинка, появившаяся было на лбу Анны Ивановны, разглаживается: Павлик — сын директора, и директорский авторитет непостижимым образом отражается и на Павлике.

— И в самом деле там машина есть? — спрашивает она, и в её голосе опять звучит что-то вроде любопытства. — Как же она туда попала?

— Не знаем, Анна Ивановна, — говорит Павлик, — Только и известно, что шла она с целинных земель.

— Вот как! С целинных земель? Что-то вы уж совсем странное рассказываете…

С минуту Анна Ивановна размышляет, потом снимает со стенки старую, потёртую сумочку, вынимает деньги и подаёт Мите десять рублей:

— Хлеба себе купи, колбасы на- дорогу.

Пухлое митино лицо расплывается в широкой улыбке: результат превзошёл все его ожидания. В одно мгновение у Мити созревает хитроумная арифметическая комбинация: колбасы можно и не покупать, запасти побольше чёрного хлеба, а на остаток купить… Мало ли что можно купить на остаток!

Зажав в кулаке драгоценную десятку, Митя увлекает приятеля к выходу, не слушая, что кричит им вслед Анна Ивановна. Они бегут по широкому проходу, мимо рокочущих станков. Грохочут, звонко похлопывают, несущиеся по желобам и рольгангам бруски и доски, но ребятам уже не до них: скорей, скорей, надо спешить обратно на Светлое!

Прямая, как струна, лежит автострада вдоль Бирюзового хребта. С востока она прикрыта крутой горной цепью, с запада её омывает заросшая ивняком и черёмухой речка Веснянка, а за речкой опять хребты, опять горы, уходящие к самому горизонту.

На автостраде всегда оживлённо. То и дело проносятся грузовики: обыкновенные «ЗИСы», могучие трёхоски, лязгающие цепями и железными кузовами самосвалы и лесовозы. Блистая голубой краской, бесшумно плывут автобусы, нет-нет, да и промелькнёт, словно пуля, стремительная «Победа». Машин идёт много, и Семёну даже как-то трудно представить себе, что в пяти километрах отсюда, за горой, лежит глухое уральское озеро и что гам, в Скалистом заливе, под толщей воды скрыт вот такой же зелёный трёхтонный грузовик.

_{— Видите отмель? А левее буёк качается. Вот под ним и стоит машина.}

Как и вчера, воздух горяч и густо напоён запахом растопленной смолы. Пыль, поднятая машинами, долго висит над дорогой, обратно ложится медленно и вяло, словно хочет дождаться следующей машины, которая бы её снова взбудоражила.

Семён лежит в тени придорожных деревьев и ждёт прибытия трактора. О том, что трактор уже вышел из Мисяжа, ещё утром позвонили леснику, и Флегонт Лукич послал Семёна предупредить водителя, в какую просеку надо сворачивать, чтобы выйти к Скалистому заливу.

Безделье истомило Семёна; он успел уже и подремать, и закусить, и понаблюдать за бесстрашным дятлом, долбящим ствол сосны подле самой дороги, а трактора всё нет.

Но вот издали доносится чуть слышный ро-коток, и Семён уже на ногах. Трактор ещё далеко; он спускается с пологого пригорка и похож на маленького серого жучка, не спеша ползущего по серой ленте дороги.

Трактор идёт ходко, и скоро Семён различает круглую митину голову, высунувшуюся из кабины. Потом появляется митина рука, и он приветствует Семёна. За ветровым стеклом Семён различает ещё три лица. Больше никого нет.

Семён несколько разочарован: он ожидал, что поднимать машину приедет большая бригада рабочих, а прибыло всего двое взрослых да Митька с Павкой. Вот тебе и экспедиция! Интересно, что они тут сумеют сделать?

Придерживая кобуру, из кабины вслед за Митей выпрыгивает молодой краснощёкий паренёк в чёрном милицейском кителе, суконных шароварах и щегольских хромовых сапогах. Лицо у автоинспектора распаренное и сонное. Анатолий Колокольцев недоволен: Годунов не дал легковой машины, пришлось в такую жару да ещё в таком костюме трястись на тихоходе-тракторе. Кроме того, Колокольцев всю ночь не сомкнул глаз: разбирался в деле шофёра-аварийщика, умудрившегося опрокинуть в кювет машину.

— Так ты, что ли, будешь Семён Зыков? — спрашивает он, окидывая взглядом облупленный нос, рваный костюм и большие босые ноги мальчишки.

Была ещё одна причина недовольства автоинспектора: вместо бригады взрос лых рабочих ему навязали «детский сад». Директор отказался выделять рабочих: был конец месяца, коллектив завода боролся за план, и каждая пара рабочих рук была на счету.

— Я Семён Зыков, — подтверждает Семён, не сводя глаз с трактора: позади кабины построено какое-то сооружение, каких нет у обычных тракторов. «Лебёдка!» — догадывается Семён.

— Ну, рассказывай, как тут и что, — устало предлагает Колокольцев.

Семён рассказывает: вот по этой просеке надо проехать километров пять, перевалить две горы, а там, под следующей горой, будет Скалистый залив.

— Горы-то крутые? — доносится из кабины голос тракториста Василия Дмитриевича Пинчука.

— Эти-то две, которые в просеке, не больно крутые, а вот спускаться к озеру крутовато.

— Угроблю я с вами машину — вот тогда будет дело! — ворчит Василий Дмитриевич.

— Ладно тебе! замирал раньше смерти! — обрывает его Колокольцев и приказывает: — Садись, Зыков, в кабину, показывай дорогу!

«Сталинец», загребая одной гусеницей, круто разворачивается и вползает в просеку, подминая под себя курчавый кустарник и давя, как грибы, трухлявые пеньки. В густой траве остаются два широких рубчатых следа.

Колокольцев, Митя и Павлик идут пешком. Рокот машины гулко отдаётся в лесу, и от этого сила трактора кажется особенно мощной, всесокрушающей.

— Будто танк идёт, верно, Павка? — восторгается Митя. — А мы — будто десантники — в наступление двинулись.

Павлик кивает: да, вот так, наверное, и ходили десантники в атаки: в середине — танк, рядом с ним — десантники, автоматы наперевес. А Митя уже вобрал голову в плечи, пригнулся и насторожённо вглядывается вперёд: ему кажется, что вон там, в лесной чащобе, притаился противник и ждёт их…

— Игрушки вам всё, — усмехается, глядя на Митю, Колокольцев. Скинув китель и немного поостыв, он подобрел. Природа кругом так хороша, всё цветёт так пышно, что невозможно оставаться злыми угрюмым. — А вообще говоря, маленько похоже. На манёврах у нас примерно так же получалось…

Колокольцев недавно демобилизовался из армии, воспоминания о ней ещё свежи и сильны.

— На манёврах? — тотчас настораживается Митя. — Расскажите нам, а?

В разговорах дорога проходит незаметно. И вот наконец, тяжело грохоча гусеницами, лязгая на выступивших из-под земли камнях, трактор взбирается на вершину последней горы. Открывается Светлое — всё целиком, от своих самых дальних берегов до ближних. Оно длинной лентой втиснуто в складки между горных хребтов, ему тесно, и в поисках выхода оно выдвинуло во все стороны длинные, узкие языки заливов. Один из них, Скалистый, лежит прямо под горой, просека падает круто вниз, к отмели, отделяющей залив от озера.

— Ну и ну! — басит Василий Дмитриевич, и его грузная, могучая фигура показывается из кабины. Он с любопытством смотрит вниз, под гору. — Тут и загреметь недолго… Грузовик-то где стоит?

Семён показывает на Скалистое:

— Видите отмель? А левее буёк качается, видите? Вот под ним и стоит машина.

— Эк его, горемыку, куда занесло! — сочувственно говорит Пинчук, подразумевая водителя затонувшего грузовика. — А буёк кто поставил? Ты, что ли?

— Я.

— Смотри, какой распорядительный! Ну, пойдём, показывай своё хозяйство…

Они оставляют трактор на горе. Семён ведёт всех вниз и рассказывает обо всём подробно и обстоятельно, словно пробыл здесь не сутки, а целый месяц. Ему известно, в какую сторону повёрнут радиатором грузовик, откуда к нему лучше подобраться, где поставить трактор… Взрослые слушают молча, порой переспрашивают. Митя и Павлик бродят за ними безмолвными тенями.

После осмотра Колокольцев и Пинчук долго молчат. Предстоят большие трудности. Трудно будет спустить трактор вниз с такой вышины — это первое. Не легко будет и вытянуть машину на отмель. А отмель — единственное место, где трактор может подойти вплотную к воде. И даже если всё это и удастся проделать, придётся поднимать грузовик в гору. Тоже не простое дело…

Задумавшись, Пинчук усаживается на пенёк у края просеки и закуривает. Он выжидательно посматривает на Колокольцева: что-то скажет инспектор? Должен понимать, что дело предстоит нешуточное.

Колокольцев молчит: и у него невесело на душе. Вчера возился всю ночь с аварийщиком из городского торга, сегодня авария в десять раз сложнее.

— Как, инспектор? Что будем делать? — слышит он вопрос Пинчука.

Широкое лицо Пинчука озабочено, хитроватые глаза перебегают с предмета на предмет и явно не хотят встречаться с глазами Колокольцева. Колокольцеву понятно: ох, не хочется, очень не хочется трактористу браться за трудное дело! Но как прикажете поступать? Взяв себя в руки, Колокольцев твёрдо и решительно говорит:

— За чем приехали, то и будем делать.

— Н-да! Значит, трактор спускать?

— А ты как думал? Обратно покатим?

— Сам видишь, обстановка сложная, — кивнув на обступившие залив скалы, говорит Пинчук.

— Допустим, сложная. Дальше что?

— Ни черта нам здесь не сделать. Только намучаемся да ещё трактор угробим…

— Ну-у, пое-ехали!

Колокольцев с ожесточением хлещет хворостинкой по голенищу сапога. Потом неожиданно произносит:

— Ты, Василь Дмитрич, когда-нибудь в палатке зимовал?

— То есть как в палатке? — не понимает Пинчук.

— В обыкновенной палатке. Над тобой метель воет, степь кругом, снег во все щели лезет, мороз этак градусов на тридцать. Ни раздеться, ни помыться…

— Ты к чему это? — удивляется Пинчук, — Армию вспомнил?

— Зачем армию? Я ребят вспомнил, которые на целине зимовали. Машина-то ведь из Алаганского совхоза. Её по всей области ищут.

Груз на ней, может, такой, что цены нет. А мы с тобой сидим на пенёчке рядышком, покуриваем и рассуждаем: не то вытаскивать машину, не то домой поехать, чайку попить…

— Агитируешь? Зря! В политике я не хуже тебя разбираюсь.

_{Шевельнувшись, трактор наклоняется, словно хочет посмотреть землю, потом начинает осторожно ползти вниз.}

Семён, ни на кого не глядя, произносит:

— Я смотрел груз-то, хотел ещё в лодку докладывать да на берег вывезти, да уж больно тяжелущие ящики, одному никак не поднять. — Помолчав, как бы про себя, добавляет: — Надо бы вытащить машину: вода-то для неё вредная, попортить может.

— Тоже мне адвокат нашёлся! — ворчит Пинчук.

Он докуривает папиросу, втыкает огнём в землю, придавливает каблуком и встаёт.

— Так спускать, значит, трактор? — спрашивает он ещё раз.

— Само собой, — подтверждает Колокольцев и тоже встаёт.

Они поднимаются в гору, туда, где на самой вершине стоит трактор. Стоит и сверкает своими никелированными прожекторами-глазами, точно всматриваясь в бескрайные горные дали, в леса и озёра — в места, на которых ему придётся потрудиться.

Пулемётной дробью рассыпался над озером треск мотора-пускача. Он работает с минуту, не больше, потом слышатся глухие, благодушные хлопки.

Сначала редкие, они быстро учащаются, и вот уже все звуки исчезли в густом и басовитом рёве главного мотора.

Шевельнувшись, трактор наклоняется, словно хочет посмотреть землю, потом начинает осторожно ползти вниз.

Идёт он не прямо, а зигзагами, то двигается вперёд, то пятится назад, выбирая более пологий путь. Дверцы кабины открыты и беспрерывно хлопают, то распахиваясь, то закрываясь.

— Василь Дмитрич нарочно их не закрыл: в случае чего выпрыгнет. Как же, ведь опасно! — торопливо поясняет Митя, и голос его дрожит от волнения. Если бы не шагающий неподалёку от трактора Колокольцев, Митя давно бы умчался к машине — так его, горячего и бесшабашного, тянет туда, где опасно.

Опасно… Это простое слово обжигает Павлика, заставляет сильнее биться сердце. Он много читал об опасностях и приключениях, но это были какие-то книжные приключения, придуманные опасности, а эта вот опасность настоящая. Ведь трактор может перевернуться так быстро, что и выпрыгнуть не успеешь, и тогда конец, гибель. Вот почему Василий Дмитриевич так неохотно согласился спускать трактор с горы: не потому, что не хотел, а потому, что надо было рисковать жизнью. Но тогда об опасности не было сказано ни слова, — видимо, об этом не принято говорить…

Сквозь ветровое стекло Павлик видит как-то по-особенному затвердевшее, напряжённое лицо тракториста, его глаза, прощупывающие каждую складку на пути, видит его руки, крупные, тяжёлые руки, лежащие на рычагах. Даже не взглядывая на рычаги, он с молниеносной быстротой переключает их, когда нужно…

Иногда трактор накреняется так круто, что у Павлика замирает дух: вот сейчас, сию минуту машина перевернётся и кувырком покатится вниз. Сердце бьётся так сильно, с такой болью, что Павлик не может выдержать и закрывает глаза. Хоть бы скорей всё это закончилось!

— Ура! — кричит рядом Митя. — Павка, да ты посмотри: наша взяла!

Павлик открывает глаза: трактор идёт совсем рядом и, огибая скалы, по пологому склону выбирается на отмель. Развернувшись и сразу проделав в слое гальки глубокую впадину, он встаёт лебёдкой в сторону буйка.

Радость первой победы воодушевляет всех: Митя уже у трактора и ходит вокруг него, приплясывая; Семён мчится по берегу к лодке; Василий Дмитриевич, улыбаясь, выходит из кабины и вытирает ветошью вспотевшее лицо; довольный Колокольцев раздевается в сторонке, аккуратно складывая костюм.

Один Павлик стоит там, где стоял. Он сконфужен своим минутным испугом, от которого ещё не избавился, и соображает, заметил ли кто-нибудь его страх.

Появляется лодка. Семён выпрыгивает из неё, подходит к Колокольцеву. Они о чём-то совещаются, и Семён тоже начинает раздеваться. Потом они идут к трактору, забирают конец троса с лебёдки и волокут к лодке. Лодка отчаливает, трос медленно ползёт за ней.

Митя уже тут. Вцепившись в стальной трос, он вместе с трактористом вытягивает его с барабана и подаёт вслед лодке. Но как они ни стараются, как ни гребут Колокольцев с Семёном, лодка замедляет ход: ей не вытянуть тяжёлого каната.

— Павка, чего ж ты? Помогай! — отчаянно кричит Митя.

Поплевав на натёртые стальными витками ладони, он опять хватается за трос и тянет его.

Павлик нерешительно подходит: ему не верится, что он может оказаться полезным.

— Берись, берись, парень! Пособляй, видишь, какое дело получается! — басит Пинчук.

Изнемогающие от усилий Колокольцев с Семёном тоже кричат:

— Подавайте трос! Чего вы там?

Они уже далеко, подле самого буйка, но лодка почти не движется.

Павлик хватается за трос, тянет его изо всех сил, не обращая внимания на то, что жёсткие витки обдирают ладони.

— Стоп! Хватит! — кричит с лодки Колокольцев.

Видно, как он совещается с Семёном и первым ныряет в воду. Проходит несколько секунд, все с волнением вглядываются в то место, где исчез под водой инспектор. Появившись, он долго отфыркивается и говорит:

— Глубоко сидит, насилу буксирную тягу отыскал. Теперь трави понемногу, попробую зацепить.

Он появляется над водой ещё несколько раз: видимо, зацепить трос за буксир не так просто. Потом они ныряют вдвоём, предварительно сговорившись о том, что каждый будет делать под водой.

Их долго нет. Первым выскакивает Колокольцев, вслед за ним появляется Семён.

— Чего ж вы вынырнули? — спрашивает он Колокольцева. — Ещё бы маленько, и зацепили бы…

— Дыхания не хватило, понимаешь, — оправдывается инспектор. — И так чуть не лопнул.

— А вы много воздуху не набирайте, от этого только хуже, — советует Семён, — Надо, чтобы вдох нормальный был.

Отдышавшись, они опять скрываются в глубине и на этот раз успевают закрепить трос.

— Давай помалу! — приказывает Колокольцев и ложится на корму, чтобы лучше видеть, что будет происходить под водой.

На тракторе начинает работать мотор.

Медленно, а затем всё чаще начинают стучать шестерни лебёдки. Tpоc натягивается, на поверхности появляются его тугие витки, они раскручиваются, распрямляются, хлопают по воде, вздымая брызги.

— Полный давай! Видать, колёса засосало! — кричит Колокольцев.

Василий Дмитриевич добавляет обороты на лебёдке, не сводя глаз с троса.

Все охвачены волнением, все следят за тросом, натянувшимся, как струна. Там, где он входит в воду, вскипает лёгкий бурунок, словно трос превратился в сверло и буравит воду.

— Пошла! Пошла! — вопит Митя, первым из береговых заметив, как тронулся с места буёк и поплыл, вздымая треугольник волн.

— Пошла! Пошла! — вторит ему Павлик.

Схватившись за руки, мальчики бегут по колено в воде навстречу поднимающемуся из глубины грузовику.

Резкая, как удар хлыста, разносится над заливом трель милицейского свистка. Остановившись, ребята оглядываются, не понимая, откуда мог взяться такой необычный для этих мест звук. Колокольцев стоит в лодке во весь рост, свистит и грозит кулаком:

— К чёрту! Василь Дмитрич, удали ребятишек! Навязались на мою голову!

Пинчук спускается с трактора, подхватывает ребят под локти и молча уводит с отмели на берег, на скалы. Митя никак не может понять, за что их постигла такая кара. Широко открыв глаза, он моргает ресницами и изумлённо спрашивает тракториста:

— За что, Василий Дмитрич?

— За то, чтоб не совались, куда не положено, — хмуро отвечает тот, — Не в бирюльки играем, а делом заняты.

— Троса боятся, — соображает Павлик, — Если лопнет, захлестнуть может. Видишь, как натянулся.

Присмирев, они сидят на обломке скалы и наблюдают за событиями.

Колокольцев с Семёном плавают над тем местом, где теперь стоит машина. Она уже близка к поверхности, край борта Колокольцев достаёт рукой и весело говорит трактористу:

— Вот она, матушка, под рукой у меня!

Совсем и не похоже, что ещё минуту назад он так сердился на ребят.

— Пускать, что ли? — спрашивает Пинчук.

— Пускай! Сейчас наша будет!

Лодка отплывает в сторону, Василий Дмитриевич запускает лебёдку. Вода над машиной волнуется, бурлит. Буёк крутится, дёргается, словно стремясь оторваться и уплыть от того огромного и тёмного, что вылезает из воды. Потом он валится набок и исчезает в вскипевшем буруне. Шумя водой над поверхностью залива, появляется потемневший, почти чёрный кузов.

И вот теперь, когда кажется, что машина уже поднята, происходит непредвиденное: грузовик перестаёт двигаться. Он подёргивается, шевелится, но с места сойти не может, словно его удерживает в воде какая-то неведомая сила.

Напряжение на тросе так велико, что начинает подёргиваться и вздрагивать сам трактор: вот-вот поползёт навстречу грузовику. Павлику кажется, что перед ним развёртывается какая-то битва, вступили в единоборство два могучих исполина, и каждый из них старается перетянуть друг друга на свою сторону: грузовик тащит трактор в воду, трактор тянет его на отмель. Кто победит?

Колокольцев и Пинчук озабоченно смотрят друг на друга: в чём дело?

— Останавливай! — кричит Колокольцев. — Что-то у нас неладно!

Трос ослабевает, и грузовик откатывается назад. Над водой торчит только угол кузова. Придерживаясь за него, Колокольцев спускается в воду и долго шарит в ней.

_{Ребята нагребают в лодку гальку.}

— Что там? В чём дело? — спрашивает Пинчук.

— Скала на пути. Обрыв. Чёрт бы его взял! — ругается Колокольцев.

— Высокий?

— С метр будет.

— Вот и доработались. Как же теперь?

Колокольцев молча выходит на берег и ложится на горячую гальку. От беспрерывной возни в воде он весь посинел и стучит зубами. Семён и Митя бродят вдоль обрыва, обследуя его в обе стороны — подводная скала перегородила почти весь залив. Павлик наблюдает за товарищами, стоя по пояс в воде: он не умеет плавать… От былого воодушевления не осталось и следа: все удручены неудачей, препятствие кажется непреодолимым.

— Надо что-то придумать, — говорит Василий Дмитриевич и начинает раздеваться, чтобы самому обследовать обрыв.

До позднего вечера на отмели кипит горячая работа: Василий Дмитриевич предложил насыпать перед обрывом вал из камней и гальки и по нему закатить машину на мелкое место. Ребята нагребают в лодку гальку, отвозят к грузовику, высыпают под колеса. Василий Дмитриевич и Колокольцев по пояс в воде возятся над краем обрыва, раздобытыми на кордоне лопатами сбрасывают вниз камни и верхний наносный слой.

Все работают полуголые и босые, один Павлик в тапочках и верхней рубашке. Он сильно опалил себе на солнце спину и вынужден был одеться. Кроме того, до крови стёр на гальке ноги, и пришлось обуться. Теперь его размокшие тапочки по-птичьи поют и чирикают на каждом шагу.

Сильно ноет спина, кажется, плечи вот-вот отвалятся, на ладонях полопались мозоли, сочится кровь, и ранки больно разъедает вода. Но Павлик стойко переносит невзгоды и с ожесточением нагребает гальку в лодку. Он готов упасть на землю полумёртвым, но не признается в том, что устал и больше работать не может. Митя и Семён работают рядом с ним с прежним азартом, и в этом, может быть, главная причина усердия Павлика.

Отдыхает он в те несколько минут, в которые Семён и Митя отвозят груз к обрыву. В эти минутные передышки Павлик чувствует, как мелко-мелко дрожат его ослабевшие ноги и руки. Кажется ему, что силы кончились совсем и следующую лодку он не сможет, ни за что не сможет нагружать. Но пустая лодка возвращается, выпрыгивают Семён и Митя, начинается погрузка, и Павлик, охнув от нестерпимой боли в пояснице, снова берётся за лопату, снова швыряет шумящую гальку на дно лодки.

Близится ночь. На противоположном берегу озера над зубчатой стеной гор пламенеет густое золото заката. Стена совсем чёрная, на ней уже невозможно различить отдельные деревья, всё слилось в сплошной тёмный массив. Длинные тени пересекают озеро почти с одного берега до другого, и там, в синих тенях, начинают ползать голубоватые ленты тумана. От воды струятся невидимые потоки вечернего холодка вперемежку со струями горячего дневного воздуха.

Сам того не заметив, Павлик скользит руками по черенку лопаты и садится на землю. Прижавшись щекой к рукам, он смотрит, как Митя и Семён выгружают лодку над обрывом. Больше работает, конечно, Семён, Митя еле-еле шевелит лопатой… Ему, Павлику, ещё легче, чем Мите: он может хоть немного отдохнуть во время выгрузки. А Семён работает непрерывно: то грузит, то гребёт, то выгружает. Почему он такой сильный, почти как взрослый? Почему Павлик слабый, слабее даже Мити?

Павлик размышляет. Лодка причаливает к отмели, ребята начинают работать, а Павлик не может подняться с места. Как он ни напрягает ся, как ни опирается на лопату, какая-то сила приковала его к земле и не отпускает. Не понимая, что случилось, Павлик смотрит в пространство пустыми глазами и покорно ждёт, что Митька сейчас начнёт над ним смеяться. Но тот молчит, хотя Павлик уверен, что не только Митя, но и все остальные уже заметили его беспомощное положение.

— А что, инспектор, не пошабашить ли нам? — слабо слышит он отдалённый голос Василия Дмитриевича. — Всё равно дотемна не кончить, утром доделывать придётся.

— Шабашить так шабашить, — охотно соглашается Колокольцев, — Ночевать-то где будем: на кордон пойдём или тут переждём?

— Куда я от трактора пойду? Моё дело — с машиной…

— Нечего ходить взад-вперёд, — возражает и Семён, — У меня переночуете, я там балаган построил.

Павлик и Митя тупо переводят взгляд с одного на другого, не в силах сообразить, о чём говорят взрослые. Подталкиваемые Семёном, опираясь на лопаты, они ковыляют в гору, к той сосне, под которой Семён устроил балаган из сосновых веток.

Как хорошо положить усталую голову на свёрнутую в жгут старенькую телогрейку Семёна! Митя засыпает сразу, а Павлику в бок давит что-то твёрдое, должно быть, попал сучок или камешек, но нет сил поднять руку и отбросить его в сторону.

Он ещё видит, как Семён приносит с озера ведро воды, устанавливает над костром, разжигает огонь. Пламя быстро разгорается и длинными жадными языками лижет дно ведра. Как только у Семёна хватает сил делать всё это?

— Там у меня в сумке пироги есть. Бери, Семён! — предлагает Павлик.

— А сам-то что? Чай пить разве не будешь?

— Я потом. Сейчас что-то не хочется.

Семён ещё что-то говорит, — кажется, спрашивает, с повидлом или с мясом пирожки, — но Павлик слышит его голос как через слой воды, глухо и неясно. Он шевелит рукой: надо же всё-таки вытащить камешек из-под себя, уж очень неловко на нём лежать, но рука замирает на полпути, и мальчик погружается в сон…

Утром он просыпается от надоедливого треска мотора-пускача. С трудом подняв голову, оглядывается. Озеро освещено косыми лучами восходящего солнца. Трактор на отмели работает на холостом ходу, из трубы вылетают круглые синие клубочки газа.

Рядом спит Митя. Рот у него полуоткрыт, он похрапывает и ёжится во сне. Оба они накрыты: Митя — ватником Василия Дмитриевича, Павлик — кителем Колокольцева. Семёна нет. Где же он? Приподнявшись, Павлик видит товарища на отмели, он набрасывает в лодку гальку. Колокольцев и Пинчук носят к обрыву большие камни. Неужели они совсем не спали?

Павлику становится совестно: они себе полёживают, а люди уже работают вовсю. Он раскачивает Митю.

— Митя! Вставай!

Митя приподнимает голову и долго смотрит на Павлика заспанными, бессмысленными глазами, точно пытаясь понять, что это за человек перед ним и что ему нужно.

— Это ты, Павка? Чего тебе?

— Наши-то уже работают. Надо помогать идти, — сообщает Павлик, но сам не может двинуться с места.

Митя оглядывается на озеро и вдруг начинает торопиться:

— И верно! Чего ж ты раньше не разбудил?

— Сам сейчас только проснулся.

— Пошли скорее!

Покряхтывая, они поднимаются.

— Честное слово, Митя, у меня, кажется, все кости скрипят, — говорит Павлик, рассматривая свои припухшие, израненные руки.

— Ничего, разомнёмся — и всё пройдёт.

И в самом деле, после первых движений боль в мускулах становится слабее, и Павлик чувствует себя лучше. Они бегут на отмель.

— С добрым утром, работнички! — приветствует их Василий Дмитриевич. — Поспали бы ещё маленько: глядишь, мы бы и уехали…

— Ну да! — возражает Митя, — Грузовик-то ещё в воде.

— Сейчас вылезет. Теперь он наш, — отзывается Колокольцев и обращается к Пинчуку: — Потянем, Василий Дмитрич?

— Потянуть недолго, вот дорога бы не расползлась…

— Расползётся — починять будем. Давай включай лебёдку! Нам бы только задний скат закатить на обрыв, а там дело пойдёт…

Снова ревёт мотор. Натянувшись, вибрирует и гудит трос, лязгают шестерни лебёдки. Край выглядывающего из воды кузова колыхнулся и медленно пополз к трактору. Он поднимается всё выше и выше. Видна уже рама, видны скаты, лоснящиеся и мокрые, словно покрытые лаком. Появилась крыша кабины, уголок бокового стекла, дверная ручка…

Из кузова обильно течёт вода, множество струек сверкает на солнце, и Митя не выдерживает: подбежав к борту медленно двигающейся машины, он подставляет ладони и умывается вытекающей водой.

— Вот хорошо-то! А то я позабыл сегодня умыться!

Машина подходит к трактору вплотную и останавливается — мокрый, чёрный, грязный, весь какой-то непривычный, но всё-таки настоящий, заправский грузовик. Колокольцев тотчас влезает в кабину и осматривает приборы.

— И всего только двенадцать тысяч прошла, — сообщает он. — Почти новая машина. Не пойму, что с ней случилось…

— А ты в мотор загляни, инспектор, наверно, там вся заковыка, — предлагает Пинчук и закуривает. — Мотор подвёл мужика, не иначе…

«Мужика? — недоумевает Павлик, — Ну да, они говорят о водителе затонувшего грузовика. Где-то он сейчас?» И Павлик старается представить себе водителя. «Наверное, он такой же большой и сильный, как тракторист Василий Дмитриевич Пинчук…»

В дымном кабинете Годунова сидит Виктор Бартенев, шофёр Алаганского целинного совхоза. Эго невысокий худощавый паренёк с тонким, бледным и очень усталым лицом. У порога лежит брошенный Бартеневым полупустой рюкзак: Виктор только что приехал с вокзала и рассказал Ивану Алексеевичу историю потери грузовика. Он кончил и теперь смотрит на Годунова тревожными и лихорадочно поблескивающими глазами: что-то теперь скажет начальник милиции? Где машина?.

Годунов пока молчит, о чём-то раздумывая, и это очень волнует Бартенева. Он наливает себе воду из графина и пьёт большими глотками.

— Ты сам-то откуда будешь, Бартенев? — спрашивает Иван Алексеевич.

— Киевский я, товарищ начальник.

— Вот как! Значит, украинец?

— Нет, товарищ начальник. Отец у меня был русский, только мать украинка.

— Климат на Украине хороший, тёплый. Не чета нашему, уральскому. Верно?

— Нет, я бы не сказал. Большой разницы не вижу. Погода у вас круто меняется, это точно. Из-за неё я и пострадал.

Виктор всматривается в Годунова и никак не может понять, почему начальник милиции ни слова не говорит о машине, а всё расспрашивает о том, что кажется Бартеневу совсем посторонним и ненужным. Он как будто нарочно отводит разговор куда-то в сторону. Неужели машину не нашли? Но зачем тогда он посылал телеграмму? Виктор сам видел её в областном управлении: «Грузовик 14–45 обнаружен, жду дальнейших указаний». Может быть, с машиной ещё что-нибудь случилось? Виктор зябко ёжится: неужели ещё не кончились его несчастья?

— Да, погодка тебя подвела, это верно, — не торопясь, говорит Годунов, — Надо себя с нею поаккуратней держать… Давно в совхозе-то?

— Осенью приехали.

— Ну и как, трудно?

— Бывает и трудновато. С жильём у нас, сами знаете… Спасибо, зима тёплая была.

— Настроение у ребят какое?

— Настроение? Да как будто бы ничего, неплохое. Только ведь я про настроения мало знаю: я ведь всё больше в разъездах был. Да вот два месяца в больнице валялся.

— А у самого-то как с настроением? Вид у тебя нехороший, прямо скажу.

— Это у меня после больницы. Я всё про машину думал, поэтому и не поправился. Недолечился маленько. Как узнал про вашу телеграмму, так и стал проситься выписать. Главный врач говорит: «Рано тебя ещё выписывать, да, видно, ничего не поделаешь, всё равно по машине с ума сходишь…» Ну и выписали. А не выписали бы, всё равно убежал бы…

— Вот как ты дисциплину понимаешь! — усмехается Годунов.

— Так ведь машина же, товарищ начальник! Вы что, шутите? Я ведь как в сознание пришёл, так всё время про неё думал. Ни есть, ни спать не мог…

— Н-да, машина! — Годунов несколько секунд молчит и наконец говорит то, чего Виктор уже ждёт давно и с нетерпением: — Ну, Виктор, машину твою мы нашли. Поднимают её сейчас на Светлом — озеро такое у нас есть. Через полчаса придёт с операции мой «газик», я прикажу тебя подбросить на Светлое. А пока пойди погуляй!

Виктору хочется расспросить про машину поподробнее, но он не решается этого сделать, — кажется, он и так уж много хлопот доставил этим людям. Там, на месте, он всё узнает… Он благодарит Годунова и выходит на улицу, небольшую каменную улочку, круто поднимающуюся в гору. В конце её зеленеет вершина хребта, на склонах которого расположен заводской посёлок.

Бетонные ступени крыльца горячо накалены солнцем. Виктор садится, закуривает и посматривает на нижний конец улицы, откуда, по его мнению, должен появиться милицейский «газик». Внизу виден широкий, усаженный деревьями проспект, по которому в два потока двигаются автомашины. На углу толпа людей обступила синюю тележку с газированной водой.

Виктор смотрит на всё это отсутствующим взглядом: мысли его у машины. Скорей бы до неё добраться, сесть за руль! Неужели это скоро случится? Виктор вскакивает и начинает ходить по узенькому тротуару под окнами отделения милиции. Из одного окна слышится телефонный разговор. Вот как! Кажется, говорят о нём!

— Понимаете, Владимир Павлович, он из больницы удрал…

«Почему он говорит, что я удрал? — недоумевает Бартенев, — Ведь я же ему сказал, что выписали меня законно. Не поверил, что ли?»

— С Киевщины он, с Украины, комсомолец… Хорошо-то хорошо, да вот помочь надо парню. Как чем? Машину-то, поди, перебрать надо, просмотреть. Надо с честью проводить человека — грузовик-то ведь с целинных земель, не какой-нибудь аварийщик!.. Что же, что суббота? Наоборот, даже хорошо, что суббота… Соберём мы завтра спозаранку с десяток слесарей и шофёров и завтра быстренько провернём это дело… Согласятся! Не было ещё такого случая, чтобы рабочий класс отказался помочь товарищу в беде. Да мы с автоинспектором сами провернём это дело, только ваше принципиальное согласие нужно, товарищ директор… Ну вот, всё. в порядке, всего доброго!

Слышно, как звякает положенная на место трубка…

Первое мгновение Виктор доволен и обрадован: это хорошо, что ему помогут просмотреть и перебрать машину. Безусловно, она в этом нуждается, столько времени простояла под открытым небом. Но потом Бартенева охватывает тревога: нет, тут что-то не так! С машиной случилось что-то посерьёзнее, иначе зачем же её ремонтировать? Словно сквозь сон он припоминает, как покидал машину: спустил воду, снял прерыватель, отключил зажигание, — словом, всё хорошо подготовил, прежде чем оставить её там, на лесной поляне. Неужели раскулачили?

Желание поскорее увидеть машину, узнать, в каком она состоянии, становится просто нестерпимым. Нет, не может он больше томиться здесь, надо двигать на Светлое! Виктор подходит к толпящимся у тележки с газированной водой людям и расспрашивает дорогу на Светлое…

Двадцать пять километров! Для машины это сущий пустяк, а пешком… Всё равно надо идти! Он выходит из посёлка, долго шагает вдоль бесконечно длинного заводского забора, бредёт по серой, пыльной ленте дороги.

Больница даёт о себе знать: уже через полчаса он весь покрывается потом, дышит тяжело, ноги становятся зыбкими и слабыми. «Хоть бы попутная попалась!» — думает он, оглядываясь. Дорога пуста, ни одной машины не видно. На склоне пологой горы ослепительно белеет гряда многоэтажных домов посёлка. Лучше ему было остаться в посёлке…

Понурившись, Виктор шагает дальше. Звонко погрохатывая гусеницами, навстречу ползёт трактор. Виктор окидывает его равнодушным взглядом, но глаза останавливаются на грузовике, прицепленном к трактору. Инстинктивно он всматривается в номер на борту машины. Цифры видно слабо, они выглядят какими-то размытыми, неясными. С трудом удаётся разобрать: 14–45. Появление этих цифр так неожиданно, что несколько секунд Виктор стоит неподвижно, не веря своим глазам, потом сбегает с обочины, догоняет уже проехавшую мимо машину и отчаянно стучит в дверцу.

— В чём дело? — выглядывает Колокольцев.

— Стой! Стой! — кричит Виктор, шагая рядом с кабиной и поминутно оглядываясь назад, на борт грузовика, на размытый водой номер.

— А что такое? — вновь спрашивает Колокольцев, сердясь, что этот бестолковый встречный не понимает, что остановить машину невозможно: ведь она идёт не своим ходом, а на прицепе у трактора.

— Остановись! Будь другом, остановись! — продолжает упрашивать Бартенев.

— Да как же я остановлюсь, чудак! Не видишь, что ли? — злится Колокольцев, мотая головой в сторону трактора.

Виктор смотрит вслед «Сталинцу». Да, трактор… Он чувствует, что не в силах догнать его. Он вообще не в состоянии больше двигаться. Пошатываясь, колеблющейся походкой он бредёт к обочине и бессильно опускается на траву.

Колокольцев и ребята следят за ним.

— Неладно что-то с ним, Анатолий Иваныч! — говорит Семён.

— Наверное, больной, — добавляет Павлик.

— Хватил лишнего, а не больной, — сердится Колокольцев, но всё же вынимает свисток, останавливает трактор, подходит к Виктору и строго спрашивает:

— В чём дело? Что случилось?

Виктор молчит. Он тяжело дышит, капли пота проступили на лбу.

_{— Остановись! Будь другом, остановись! — продолжает упрашивать Бартенев.}

— Да ты что, товарищ? Больной или хлебнул лишнего?

С усилием усмехнувшись, Виктор произносит:

— Какой там хлебнул! Так вот пришлось… Не ждал свою машину встретить. Как обухом по голове ударило!

Протяжно присвистнув, Колокольцев с любопытством осматривает Бартенева:

— Так она твоя?!

Подходят остальные и молча окружают их.

— Моя, ребята, моя!

Как только вы её раздобыли?

— Раздобыли, — сухо произносит Колокольцев.

Он не любит аварийщиков, а этот парень, по его мнению, аварийщик из самых отчаянных — умудрился загнать машину на дно озера. — Раздобыли, как не раздобыть! Только чего это стоило, вот в чём вопрос…

— Погоди, Анатолий Иваныч, — вмешивается Василий Дмитриевич, подошедший к ним. — Не тревожь парня! Сперва разберись, как и что, потом попрекать будешь. Семён! Быстренько тащи сюда ведёрко с водой! Напоить надо человека.

Виктор пьёт жадно и много, затем, оторвавшись от ведёрка, оглядывается на обступивших людей и смущённо улыбается:

— Оказывается, пить очень хотелось. Теперь лучше…

Они размещаются в машинах и продолжают путь. Впереди чернеют контуры завода, дымное облако, словно туча мошкары, вьётся над ним. Пустырь, отделяющий завод от посёлка, густо заполнен толпами людей: видимо, кончилась смена.

Павлик, опершись локтями на кабину, смотрит вперёд, на белеющий на тёмном фоне лесистой горы посёлок и думает: каким непохожим оказался водитель грузовика на того, которого он себе представлял, ничего общего с Василием Дмитриевичем! Совсем обыкновенный паренёк, немногим побольше Семёна. А уже работает на целине, водит машину…

Митя висит над бортом грузовика и слушает разговор, который происходит сейчас между Колокольцевым и Бартеневым, надеясь узнать какие-нибудь подробности из этой таинственной истории с грузовиком.

— Этот-то… Которого на дороге подобрали… Из больницы убежал… — докладывает он Павлику и продолжает слушать.

— Завтра машину перебирать будут… Рабочие нашей автобазы выйдут… Вроде воскресника… Сам Иван Алексеич сказал. Пойдём завтра, Павка? — Прислушавшись ещё, Митя с огорчением сообщает: — А про то, как машина на дно озера угодила, сам ничего не знает…

Машины выходят на улицы посёлка и под любопытными взглядами идущих со смены рабочих направляются к заводской автобазе.

К полудню просмотр и переборка грузовика закончены.

Смущённый Виктор Бартенев стоит рядом с машиной и пожимает протянутые к нему руки. Десятки рук, покрытых ссадинами и царапинами, в коричневых пятнах ржавчины и тёмных мазках мазута. Вот сколько ребят не пожалело выходного дня, пришло помогать ремонтировать машину! Сделали большое дело, а ему даже нечем отблагодарить!

— Извините, товарищи!

Слесари и шофёры видят его смущение и посмеиваются:

— Ишь, красна девица, сконфузился совсем.

— У вас на целине все такие?

— Извините, товарищи! — повторяет Виктор, — Поблагодарить бы вас, да нечем. Весь я тут…

— А ты хлеба, хлеба побольше припасай!

— Осенью возить приедем — вот и отблагодаришь.

— Хлеб будет, ребята, будет! Приезжайте, пожалуйста! — приглашает Виктор. — Спасибо вам, товарищи! Одному бы мне неделю мучиться.

— Это верно, один в поле — какой вояка, — басит Василий Дмитриевич, тоже явившийся ремонтировать спасённый им из подводного плена грузовик. — А целиннику как не помочь? Мы ваше дело понимаем, нелегко вам приходится. Ну, счастливого пути тебе, Виктор!

Шофёры и слесари гурьбой уходят из автобазы, а Виктор остаётся один с ребятами. Тихо на большом дворе автобазы, тесно уставленном машинами всех марок, систем и назначений. По-воскресному тихо и в заводском посёлке, который виден за решётчатым забором, только поставленный на крыше радиоузла громкоговоритель могучим голосом ведёт рассказ о правилах ухода за кукурузой.

— Хороший народ у вас, ребятки! — замечает Виктор.

— Ничего себе народ, — кивает Митя.

Они все заняты переборкой снятого с машины груза. Митя усердно перетирает вынутый из распакованного ящика подшипник.

— И вы тоже хорошие, — неожиданно добавляет Виктор.

Он искренне взволнован той дружной помощью, которую ему оказали рабочие завода.

— Мы-то?

Ребята удивлённо переглядываются и смеются.

— В самом деле, ребятки, в самом деле! Здорово вы меня выручили, чего там и говорить!

Виктор знает, что машина обнаружена с помощью ребят. Если бы не они, — искали бы до сих пор, да и то неизвестно, как бы удалось найти.

— Какая наша помощь!.. — пожимает плечами Семён, — Поругались с Митькой — вот и нашлась машина. Только и дела.

Они усердно работают, перетирая и смазывая запасные части. Руки у всех густо покрыты солидолом, лоснятся, и блестят. Митя, несколько раз нерешительнр взглянув на Виктора, набирается смелости и спрашивает:

— А как же машина в озеро попала?

— Разве ж я знаю, ребята? Только догадываюсь.

— А как вы догадываетесь? — спрашивает Семён. — Я вот тоже догадывался, да так ничего и не понял.

Он усмехается, вспомнив, как перетрусил, когда его под водой неожиданно толкнуло шофёрское сидение. Нет, он этого никогда никому не расскажет…

— Длинная история получилась со мной, ребята. Даже вспоминать не хочется… — Лица ребят так ясно выражают разочарование, что Виктор быстро говорит: — Ну да ладно, вот кончим погрузку, я вам попробую рассказать…

Они быстро погружают ящики в кузов и, когда всё готово, рассаживаются на лавки, и Бартенев начинает свой рассказ.

Алаганский совхоз лежит на юге области, километрах в трёхстах отсюда, в степных просторах Зауралья. Съезжаться туда народ стал ещё осенью прошлого года, и сразу начали строиться. Построили не так уж много: рядок саманных домиков, контору, два склада. Одну улицу уставили тремя десятками полевых вагончиков — вот и все здания.

Работы много, и больше всего у шофёров: надо возить и возить грузы. Всё нужно новосёлам: и строительные материалы, и семена, и машины, и продукты, и товары. Машин хотя и порядочно, но расстояния большие, и грузовики обычно исчезают из совхоза на несколько дней, а то и на неделю. Спасибо зиме: стоит она бесснежная, тёплая. Ещё в феврале дороги такие, что не уступают летним, — как асфальт. В самые отдалённые уголки области можно забираться без риска застрять.

Виктор Бартенев — специалист по дальним рейсам, и ему поручили — это было в конце марта — вывезти запасные части из межрайонной базы, находящейся в глубине Урала, в горном городе Золотинске. Виктор был рад дальней поездке: в таком рейсе многое повидаешь на незнакомой уральской земле. Интересные места, совсем не похожие на родную Украину…

Так вот, быстренько собравшись, он покатил. Скрылась в степном просторе составленная из вагончиков улица «Целинная», исчезли саманные домики, и за ветровым стеклом открылась гладкая, ровная целинная земля, пересечённая до горизонта серой лентой дороги.

Снегу в степи мало, только корешки трав припорошены, а стебли стоят нетронутые, сухие и крепкие — такие, какими застали и застудили их морозы. Денёк ясный, небо чистое, солнце висит низко. То впереди, то рядом мчится узкая и острая тень машины. Порой, когда машина взбирается на пригорок, она становится такой длинной, что кажется, вот-вот упрётся в горизонт.

К вечеру Виктор видит Уральские горы. Тёмной каёмкой они лежат у самого горизонта, похожие на скопившиеся там тяжёлые грозовые тучи. Всё чаще появляются деревни и рабочие посёлки, и Виктор, не останавливаясь, проносится по улицам.

Ночует он уже в горах, в посёлке известковых карьеров, а утром едет по горным дорогам, с двух, сторон замкнутым в стены густого соснового леса. Подсевший в кабину попутчик-старичок в очках, местный учитель, — рассказывает, что сейчас они переедут границу, отделяющую Европу от Азии. На границе поставлен каменный столб.

— И далеко до него? — интересуется Виктор.

— Близко, совсем рядом. Вот по этой тропинке пройти немного — и обелиск! Если есть желание, — полюбопытствуйте…

Они оставляют машину на дороге и по узень кой тропинке идут в лес. Белый восьмигранный обелиск поставлен на откосе железной дороги. На одной стороне — бронзовая доска с выпуклыми медными буквами «Азия», на другой — такая же доска с надписью «Европа». Буквы начищены и ярко блестят на солнце. Перед обелиском на путях у решётчатой арки с кроваво-красным глазом светофора стоит электропоезд и время от времени подаёт свои трубные сигналы, требуя дороги. Совсем недалеко, в тёмном сосновом бору, красиво белеет похожее на сказочный замок здание электроподстанции. Тишина такая, что ясно слышно, как гудят на подстанции трансформаторы.

Выкурив по папироске — половинку в Европе, половинку в Азии, — они возвращаются к машине и едут дальше.

А впереди всё горы и горы! Кажется, что им и конца не будет, что вовсе и нет на земле степных просторов. Перевалы становятся всё круче, мотор тянет с трудом, вниз тоже не скатишься без тормозов — так разнесёт, что потом никакие тормоза не удержат.

С последнего перевала перед Виктором открывается Золотинск. Это такой город, каких Виктору ещё не приходилось видеть: весь затолкан в горы. Крутые склоны обросли домами почти до самых макушек. Можно видеть, что делается в любом дворе. Улицы просматриваются от начала до конца.

В глубине ущелий, на самом их дне, правильными прямоугольниками раскинулись громадные цехи завода. Заводской двор покрыт сеткой железнодорожных путей, по ним снуют крохотные паровозики. Рядком стоят трубы мартенов, и чёрные, серые, рыжие и даже зеленоватые клубы дыма валят из них. Дым медленно приподнимается над заводом, перекатывается над цехами и улицами, тяжело переваливает через горные вершины и исчезает в лесах.

На базе Виктор задерживается недолго: ему, как целиннику, груз отпускают без очереди. Присмотреть за погрузкой выходит толстый начальник базы в огромной ушанке, белых бурках и накинутом на плечи полушубке. Он долго расспрашивает Виктора о совхозных делах. Потом, зябко поёжившись, осматривает нависшие над городом горы и встревоженно говорит:

— А ведь неладно твоё дело, парень: метель будет.

День стоит такой ясный и прозрачный, что даже не верится, что существуют на свете какие-то там метели и бураны. Виктор недоверчиво смеётся:

— Что вы, товарищ начальник! Какая может быть метель в такую погоду?

— А ты на горы посмотри!

Что ж, отчего не посмотреть! Виктор оглядывает горы, но ничего особенного не замечает. Серебрятся на солнце облитые белой массой сугробов склоны. Ясно различаются на светлом фоне самые маленькие сосенки, весь лес точно просвечен солнцем. Кажется, что вся эта картина вычеканена из серебра и воронёной стали.

Тогда начальник показывает киевлянину на вершины: там между сосен на полянах и прогалинах колышутся белые тени снежных вихрей. Выходит, что там веет-задувает сильный северный ветер. Даже как-то странно: наверху уже бушует ветер, выметает из лесов снежную пыль, а здесь, внизу, хоть бы колыхнуло! Дым из трубы ближайшего дома, не колеблясь, столбом поднимается вверх.

_{Белый восьмигранный обелиск поставлен на откосе железной дороги.}

Начальник рассказывает, какие штуки выкидывает погода на Урале, и несколько минут Виктор колеблется: люди здешние, уральцы, причуды погоды им известны. Может быть, и в самом деле опасно выезжать в такое время? Дорога тоже мало знакомая, подъёмы да спуски. Но и оставаться рискованно: метель может затянуться, все дороги переметёт, тогда ещё труднее будет выбраться, насидишься в снегу. Нет, лучше ехать, чем пережидать; в метель не верится, и есть шанс проскочить горный район, а в степи, на привычных дорогах, будет легче…

— Так-то оно так, — соглашается начальник базы. — Проскочишь — твоё счастье. Не проскочишь — тогда держись!

— Надо мне привыкать к уральскому климату или нет, товарищ начальник? Верно ведь? — смеётся Виктор.

Простившись с начальником и грузчиками, Виктор повёл машину к горным перевалам.

Ослепительно сверкает снег. Мартовское солнце днём припекало, верхний слой подтаивал, за ночь смерзался, и теперь поляны рядом с дорогой и белые пятна высоко в горах блестели, словно облитые глазурью, так что Виктору пришлось даже спустить щиток над ветровым стеклом, чтобы свет не так сильно бил в глаза.

Неожиданно и быстро, в какие-нибудь пять минут, всё кругом потемнело. С севера надвинулась громадная туча. Чёрная, мрачная, она быстро застлала небо, закутала солнце, по накатанной дороге поползли и заструились белые хвосты позёмки. Даже сквозь рокот мотора стало слышно, как в какую-то щель громко посвистывает ветер. Правы были уральцы: метель надвинулась стремительно. Весенняя, неудержимая, разгульная метель…

Мрачно и пасмурно выглядит посёлок, в котором ночевал вчера Виктор. Выстроившиеся вдоль склона мохнатой горы домики рабочих известковых карьеров уже не сверкают окнами на солнце, как сверкали утром. Они тусклы и пасмурны, как это быстро помрачневшее, мутное небо.

Пригнувшись, навстречу ветру идёт вереница белых фигур, и трудно понять, отчего они белы — то ли от известковой пыли, то ли снег уже облепил их. Заслышав за собой машину, они сходят за обочину и ждут, когда она пройдёт. Один из рабочих, старик в большой мохнатой шапке, высокий и костистый, с раздуваемой ветром длинной седой бородой, машет рукой вперёд и что-то кричит Виктору, подняв к небу морщинистое лицо.

— Без тебя, дедушка, знаю! — ворчит Виктор, поняв, что старик предупреждает его о надвигающейся непогоде.

Мелькает мысль: «Не остановиться ли, в самом деле? Вот доеду до переезда. Закрыт будет — поверну обратно, открыт — рискну поехать. Риск — благородное дело!» — успокаивая себя, загадывает Виктор. Он вглядывается в железнодорожный переезд: закрыт или открыт? Полосатый шлагбаум поднят вверх. Около него, отвернувшись от ветра, стоит женщина с флажками наготове: ждёт поезда. Женщина смотрит на грузовик и тоже что-то говорит, взмахивая флажком в ту сторону, откуда надвигается непогода. Но Виктору некогда обращать на неё внимание: он ведёт машину через рельсы, а за ними крутой поворот и спуск в какую-то ложбину.

Спустившись, Виктор вскидывает глаза и ахает: впереди всё исчезло, нет ни гор, ни лесов, ни дороги, стеной висит белая мгла, в ней крутятся вихри, словно вставшие на дыбы белые змеи. Невольно Виктор оглядывается: в заднее стекло видно, что у сторожки на переезде женщина торопливо вертит рукоятку и стрела шлагбаума опускается вниз: приближается электропоезд.

— Не судьба, значит, — усмехается Виктор. — Вперёд, так вперёд!

Машина ныряет во что-то такое, что иначе и не назовёшь, как снежным мешком. Видимость теряется, чуть различается радиаторная пробка. Над капотом крутятся снежинки, садятся, вновь вспархивают, уносятся, появляются новые. Ветер в щели свистит всё отчётливее и отчётливее.

Машина идёт медленно, и так же медленно движется время. Виктор часто выходит из машины, ощупывает накат впереди — перед колёсами твёрдо, слой снега ещё не велик, надо полагать, с дороги не сбился. Вперёд он посматривает мельком, скорее по привычке, чем по необходимости: всё равно ничего не видно; главное внимание сосредоточено на лесных стенах, окаймляющих дорогу. Если лес виден на одинаковом расстоянии от машины, — значит, едет правильно, центром просеки, с дороги не съехал. Скорость большую, понятно, не наберёшь: машину и так сильно встряхивает на ухабах, замаскированных снегом.

Виктору, привыкшему пролетать дороги по 30–40 километров в час, кажется нестерпимой та скорость, с которой он тащится сейчас. Так и подмывает прибавить газ, перейти на третью скорость, прорвать и сокрушить эту белую стену, сделавшую его почти слепым и беспомощным.

Но делать нечего, ускорять движение нельзя — лишь бы двигаться вперёд. Куда-нибудь он всё равно приедет, а там можно будет подумать, что предпринимать дальше. Однако куда девались дорожные приметы, которые он запомнил по пути в Золотинск? Что-то ни одна не попадается, и места кажутся незнакомыми. Или это всё изменила метель?

Он размышляет и едет, едет под вой ветра, под шорох пробирающейся в кабину метели, отгороженный от всего мира крутящейся завесой снега, один-одинёшенек. Становится немного грустно, хоть бы какого-нибудь попутчика посадить, всё-таки было бы веселее. Да кто пойдёт в такую погоду? Где-то теперь тот старичок-учитель, который показывал обелиск на границе Европы и Азии?

Внезапно Виктор всем телом чувствует, что машина накренилась вперёд и ползёт куда-то под гору. Впереди ничего не различить, видимость стала совсем плохой… Ну и что же, что машина ползёт? Дорога горная, ничего удивительного нет. Виктор успокаивает себя, но всё же сбавляет обороты, потом ставит мотор на холостой ход, выключает его, а машина всё-таки продолжает катиться. Виктор притормаживает, но это не действует, он пускает в ход ручной тормоз и тоже не может остановить движения машины.

Справа, совсем близко от бокового окна кабины, показывается кряжистый ствол толстой сосны и проплывает мимо в каком-нибудь полуметре от машины. Нависший над дорогой сук со скрежетом скребёт крышу и с треском ломается. Ещё какие-то сучья, помельче, хлещут по стёклам мохнатыми лапами. Виктор чувствует, как неподвижные, зажатые тормозами колёса сгребают под себя сугробы снега. Вместе со снежными валами машина ползёт и ползёт вниз.

Вопреки ожиданию всё кончается благополучно — скольжение прекращается, и впереди опять, насколько видно, лежит ровная местность, какая-то поляна. Что ж, попробуем поехать дальше! Виктор включает мотор, рывком легко выбирается из сугроба и катит дальше. Машина идёт хорошо, дорога ровная, и Виктор успокаивается.

Однако благополучие длится недолго: неожиданно Бартенев видит впереди гряду скал и еле успевает взять вправо. Что ж, ничего особенного: когда он ехал в Золотинск, не раз видел нависшие над дорогой скалистые глыбы. Видимо, одна из них попалась на пути…

И вдруг машину резко встряхивает, радиатор поднимается вверх, и перед ним возникает ещё одна скалистая гряда. Возникает она так быстро, что Виктор едва успевает сбросить газ и нажать тормоз. Однако надо быть поосторожнее: врежешься так, что и щепок не соберёшь!

Он выходит из кабины, осматривает скалы. И в ту и в другую сторону гряде не видно конца. Как это его угораздило наехать на целый горный кряж? Чего только не случается при такой погоде! Ветер порывами бьёт в лицо, оно сразу становится мокрым, и Виктор спешит в кабину. Надо отъехать назад, взять влево и попытаться объехать гряду.

Потихоньку он едет вдоль гряды. Но что это такое? Скалам не видно конца. Он поворачивает обратно. Вот и следы машины, здесь он' наткнулся на скалы. Посмотрим, что делается дальше. Но и дальше нет ничего хорошего: каменная стена тянется и тянется вдаль, насколько только может видеть глаз. Что за напасть такая?

Остаётся одно: ехать обратно, отвести подальше машину и тогда разбираться, куда заехал. Виктор так и делает. Проходит минута, другая. Темнеет, следов почти не видно, приходится, ехать наугад. И тогда дорогу вновь загораживают скалы. Да что это такое, в самом деле? Куда он попал? Какая-то каменная ловушка! Он начинает поворачивать налево — результат всё тот же: из снежной мглы встают безмолвные, каменные стены. В чём дело, наконец?

И тут происходит то, чего Виктор меньше, всего ожидал, — глохнет мотор. Он пытается заводить его стартером, заводит рукояткой — ни одной вспышки! Похоже, что прекратилась подача горючего. Он поднимает капот, собираясь проверить карбюратор, как вдруг вспоминает: он не заправлял машины с момента выезда из совхоза. Хотел сделать это в Золотинске, но поторопился выехать и тоже не заправился.

Он лезет в кузов и начинает искать канистру. Кузов густо засыпан снегом, ничего не видно. Куда он мог её девать? Виктор начинает припоминать и, вспомнив, вздрагивает, как от удара: канистра осталась там, на базе в Золотинске. Он снял её с кузова, чтобы не помяли при погрузке, а поставить обратно забыл: торопился выехать. Вот это номер!

Сразу, в одну секунду, положение становится отчаянным, гибельным. Что же он теперь будет делать? Виктор так ошеломлён нежданным несчастьем, что бессильно опускается на покрытый снегом ящик с подшипниками и несколько минут сидит неподвижно, уставясь в окружающую его белую мглу. Как же он так оплошал? Ну да, это начальник базы его заговорил, напугал метелью, он и позабыл погрузить канистру. Толстый чёрт! Где теперь взять бензин? И вообще, где он сейчас находится?

Здесь, в каменной ловушке, ветер слабее, чем на дороге, и сравнительно тепло. Слышно, как наверху, над обрывом, под напором ветра гудят сосны, как воздух свистит в ветвях, как со зловещим шорохом скользит по снегу позёмка. Дела! Нечего и рассчитывать, что кто-нибудь поедет в такую погоду. На помощь надеяться нельзя, надо спасать машину самому. Но в какую сторону направиться? Где теперь населённые пункты?

И вдруг до него доносится протяжный трубный звук. Он так отличается от гула сосен и свиста ветра, что Виктор сразу настораживается. Что это? Кто может так трубить? Старик-попутчик рассказывал о лосях. Неужели кричит лось?

Звук повторяется — необыкновенно низкий, густой, протяжный, он длится никак не меньше полминуты. Нет, никакое живое существо не способно издавать такие звуки. Кто же это трубит? И Виктор вспоминает арку со светофором, у обелиска на границе Европы и Азии — точно так трубил электропоезд. Ну да, как он раньше не сообразил: это звучит сирена электровоза. И он представляет себе кабину, электровоза, машиниста, нажавшего кнопку сирены и вглядывающегося в снежную муть. Ему тоже приходится нелегко — пробиваться с тяжёлым составом сквозь эту стену вздыбившегося снега.

— Спасибо, друг! — вслух говорит Виктор тому далёкому и неизвестному человеку, который подал ему, как руку помощи, перелетавший через леса и горы сигнал.

Теперь Бартенев уже не чувствует себя таким одиноким и беспомощным среди разбушевавшейся стихии. Там, за горами, на железной дороге, такие же, как он, транспортники борются с метелью, ведут свои составы, и он должен бороться! Надо идти в сторону железной дороги, добраться до какого-нибудь населённого пункта, достать бензин, заправить машину и вывести её на дорогу. Сейчас он всё это сделает…

Но когда из радиаторного краника начинает вытекать спускаемая вода, Виктору опять становится тоскливо. Через несколько минут он покинет машину, и кто знает, когда увидит её опять. Вода вытекает в снег. Горячая, она высверливает в снегу тонкое и глубокое отверстие. Течёт, как кровь из раны. Чувство такое, будто это и в самом деле струится кровь из него, из Виктора, — так жалко покидать машину! Но ведь нет же, нет, он не покидает машину! Наоборот, он пойдёт сейчас добывать горючее, чтобы её спасти.

Взобравшись на обрыв, определив направление по сигналам электровозов, Виктор в последний раз оглядывается назад. Грузовик почти не виден: его уже закидало снегом. Как бы ему сейчас хотелось остаться здесь, с машиной! Но ничего не поделаешь, надо идти…

Страшно вспомнить, что это была за дорога! По прямой, наверное, не больше пятнадцати — двадцати километров, но путь кажется бесконечным: то и дело приходится обходить неприступные горы и бездонные балки, продираться через чащобу, которая в другое время казалась бы ему непроходимой, брести по нетронутому снегу, тяжёлому, как песок. Он скатывается в овраги, карабкается на склоны и всё прислушивается к трубным сигналам. Там, видимо, тоже трудно — трубят электровозы часто. Сигналы манят и зовут к себе: там люди, жизнь, свет, тепло…

Только под утро он выходит на железную дорогу и, совершенно обессилев, шатаясь, как пьяный, бредёт по пути. К счастью, это происходит недалеко от той будки на переезде, мимо которой он проезжал днём. Дежурная стрелочница замечает его и кричит:

— Эй ты! С рельсов уйди! Поезд идёт!

Бартенев не слышит и продолжает идти.

«Что с ним? — думает стрелочница. — И откуда только взялся?» Она подходит к нему и за рукав уводите рельсов. — Ну, куда тебя занесло? Жизнь надоела? Попадёшь под колёса, я отвечать за тебя должна?

Бартенев, оглушённый грозным гулом, уже давно разламывающим ему голову, смотрит на женщину бессмысленным взглядом и с усилием выговаривает:

— Машина у меня… В лесу завязла… Бензину… нет ли?

Вид у него дикий и измождённый, и стрелочница догадывается, что с человеком что-то случилось. Сменщица, у которой она принимала смену, говорила, что перед метелью в горы прошла машина. «Уж не с неё ли он, сердешный?»

Она устроила обеспамятевшего Виктора на лавке в своей крохотной будке. Когда в вихрях снега в горы уходит блистающий прожекторами электропоезд, она вызывает дежурного по разъезду и докладывает о пришедшем из лесу больном человеке. Приходят люди, уводят Бартенева на станцию, усаживают в пассажирскую электричку и увозят в областной город.

Он очнулся через много дней в железнодорожной больнице. Узнал, что приезжали представители совхоза, приходили работники областного управления милиции, но добиться ничего не могли: Бартенев сильно бредил. Начались поиски машины, но безуспешно…

Да и как было её найти, когда она стояла далеко в стороне от дороги, в одном из глухих заливов озера Светлого, укутанная в трёхметровые сугробы. Лесник захаживал сюда редко: нечего было ему здесь делать. А когда наступила весна, началось таяние, тяжёлый грузовик продавил лёд и ушёл под воду.