Когда конюхи, получив оплату, собрались уже обратно в горы, Александра и отец Базиль решили дать оставшимся людям отдых. Харальдр, двое уцелевших его соплеменников-варягов, несколько греков и пара горцев, ни с того ни с сего примкнувших к отряду, получили возможность погулять по базару, побродить по городским улицам. После строгих, упорядоченных торговых рядов Византии восточные базары Александру попросту ошеломляли. Алеппо был великолепен, Самарканд просто чудо. Но Самарканд — это, по крайней мере, Персия.

В Кашгаре Александра впервые наблюдала такое диковинное, пестрое скопление племен и языков, от хинди до синь-ну. Ламы из Страны Снегов, персидские купцы, даже люди из империи Цинь — страны, куда им предстояло еще добраться. Очевидно, она и ее офицеры были единственными в этом городе уроженцами Запада, и их более светлая кожа и округлые глаза — судя то тому, как здесь перешептывались меж собой и тыкали в их сторону пальцами — воспринимались как нечто невиданное. Варяги… Да, попытайся светловолосый великан Харальдр успокоить ребенка, разревевшегося при его виде от испуга, он мог бы вполне нарваться на скандал.

Александра держала ладонь на рукояти подаренного аббатом меча и была втайне рада, что нацепила его. Каждый встречный теперь видел в ней лишь щеголеватого безусого юнца, может быть, излишне хрупкого сложения.

Торговые ряды ломились от изобилия. На одной лишь рыночной площади места было достаточно, чтобы разместить целый полк торговцев. Тончайшие ткани с блестками соседствовали с чеканными подносами и кувшинами; чудесное свечение исходило от лазуритов, солнце играло на нефритовых и рубиновых украшениях. Смертоносные острия клинков отстреливали слепящие блики. И надо всем этим, не утихая ни на миг, реял густой гул голосов. Люди торговались, ссорились, божились, улюлюкали, сплетничали, просто чесали языки, чтобы как-то скоротать время.

От этого неуемного гомона веяло чем-то родным. Видно, азиаты такие же любители поболтать, что и греки. Отец Базиль беспрестанно сновал, выведывая новости (дело очень полезное, хотя священнослужителю как-то не очень к лицу), и то и дело подносил их Александре. Вон тот человек в шубе из козьего меха — тот, с которого не спускает бдительных глаз стража — он из кафиров, прибывших на север за покупками (а возможно, что и красть коней). Более того, он прибыл как сопровождающий именитого купца и его сводного брата — по слухам, короля кафиров. Глядя на этого немытого, жуликоватого оборванца, Александра неприязненно подумала, насколько все-таки бессовестны хвастливые заявления этого народца, что они, дескать, прямые потомки Александра Македонского. Тьфу, хуже лжи!

— Я услышал, моя принцесса, — послышался вблизи шепот отца Базиля, — что сегодняшняя игра — затея короля кафиров. Это будто бы его прощальный подарок своему народу, который он собирается покинуть, поскольку отправляется на Край Света.

Очень умно, подумала Александра. Эти кафиры каждый свой шаг делают с оглядкой на мифы об Александре Великом, так что, похоже, и этот их «король», по знатности вряд ли превосходящий саму Александру, не составляет исключения. Александр Великий был одержим идеей двигаться все время на восток; этот, видимо, тщится проделать то же самое… Что ж, очень хорошо. Прекрасная возможность вовремя сменить компанию варваров на более цивилизованную и куда более выгодную компанию купцов.

За кафиром возле почти уже собранного в дорогу каравана стояли священники из свиты циньского принца, все в одеяниях холодного голубого цвета. Возле стены сидел бритоголовый старик в желтом халате. Глаза, за множество лет утомившиеся смотреть на солнечный свет, плотно зажмурены, рука вертит молитвенное колесо. Губы беззвучно движутся: «Ом мане падме хум».

Александра по наитию остановилась напротив.

— Ты что-нибудь знаешь о Шамбале? — спросила она.

Старик, глубоко вобрав ее открывшимися глазами, кивнул. Его губы, все в трещинах, разъехались в улыбке.

— Шамбала! — прежде чем возвратиться к молитве, выкликнул он бесцветным голосом. Колесо не замедлило свой бег ни на йоту. Александра поняла, что старик глух, и мысли его, витающие в пустоте, обращены внутрь.

Слово он угадал потому, как Александра складывала губы.

Она прибавила шаг. Городские стены вскоре остались позади. Вдали, на горизонте, к небу всползали горы, и высь была цвета персидского опала. Сухой была земля: песок и шершавая желтоватая зернь («гоби», как назвал ее отец Базиль). Щурясь под слепящим солнцем, Александра пыталась высмотреть, где там может начинаться пустыня. Но если углядеть ее было нельзя, то уж запах определенно угадывался. Не такой, какой бывает от верблюда, лошади или человека — ощущение чего-то дикого проникало в душу и разрасталось там по мере того, как близился срок отправляться вглубь Такла-Макана.

Вместе с сопровождающими Александра подошла к широкому полю, осмотрительно обогнула здоровенных, злобных бактрийских верблюдов, оставленных кем-то здесь, и взыскательно, изучающе оглядела лошадей. Среди прочих здесь, теша взор, стояли несколько чистокровных ферганских скакунов.

Поодаль, за рядами привязанных к общей коновязи животных, люди шумно спорили о правилах предстоящей игры, об отводимом под нее пространстве, и о том, кто даст команду начинать. Варяги подыскали Александре хорошее место для обзора; чтобы видеть лучше, она села верхом на лошадь. На той стороне поля под натянутым паланкином, красуясь одеждами всевозможных расцветок, привольно расположилась компания из мужчин и женщин — по всему видно, что придворные циньского принца. Возле шатра гарцевало несколько мусульманских всадников в полном боевом снаряжении. Надо будет отправить туда отца Базиля, а с ним одного из офицеров-греков и одного варяга.

Словесная перепалка затихла. На центр поля на всем скаку вылетело трое всадников: представители соперничающих сторон и старик в черной кожаной одежде, с обилием серебряных украшений на груди. Поперек седла у него, испуганно блея, бился козел не то темно-серой, не то коричневой масти. Игроки и зрители с молчаливой сосредоточенностью наблюдали, как старик, прокричав что-то, ударом ножа рассек козлу горло и подкинул его, еще сучащего ногами, в воздух. Кровь тугой струей ударила в пыль, толпа одобрительно заерзала.

То, что последовало за этим, по мнению Александры, напоминало не игру, а скорее потасовку. Число участников с каждой стороны было довольно велико, за этим никто, собственно, не следил. Целью игры было, видимо, или как-то покалечить противника, или, схватив уже околевшего козла, умчаться с ним в тот или иной участок кое-как размеченного поля, где зачастую свои же товарищи вновь вытесняли счастливца в общую кучу-малу. По меньшей мере уже двое всадников оказались вышибленными из седел и лежали на земле ничком, пока соплеменники или слуги не утащили их за ноги с поля, где их запросто могли затоптать. Кони то и дело с пронзительным ржанием грузно падали на колени, но, выправляясь, поднимались-таки вновь. Несколько человек в ссадинах и синяках, выхаркивая сломанные зубы, вышли из игры под улюлюканье толпы.

— Игра совсем не та, что во дворце, — осуждающе покачав головой, заметил кто-то из офицеров.

Александра согласно кивнула. Не похоже и на те игры, которые ей доводилось видеть в Персии. Там все напоминало превосходно отрепетированный парад коней и всадников. Судя по жестам и оживленным возгласам, доносящимся с той стороны поля, циньским гостям такая игра тоже была вновинку.

Постепенно стали прорисовываться и довольно условные правила игры. Перерыва для отдыха игроков не было. Каждый скакал до тех пор, пока лошадь под ним не валилась с ног. Тогда, если оставались силы, игрок хватал с боковой линии свежую лошадь и снова кидался в бой. Стиль игры (если о таковом вообще могла идти речь) Александра уяснила для себя так: как можно больше жестокости на манер тех нравов, что бытуют у племен, кочующих вдоль берегов Окса — таджиков, кафиров, туркменов, выходцев из Цинь, киргизов да мало ли кого еще. Кое-кто из участников использовал персидские приемы верховой езды. Двое выделялись из общего числа богатыми одеждами и доспехами, какие носят аббасидские купцы. Оба скакали на ферганских жеребцах, почти таких же, как у Александры.

Она отметила, что в этих двоих чувствуется и задор, и отвага. При охране каравана это, безусловно, нисколько не помешает. Надо будет попросить отца Базиля переговорить с ними. Самой надо держаться в тени. Вид женщины-госпожи, а не безмолвной рабыни, может уязвить азиатов настолько, что из разговора ничего не получится. Александра наклонилась к священнику:

— Вон тот, высокий, в чешуйчатом панцире… Выясните, как его зовут…

Монах возвратился буквально через минуту.

— Сулейман Мисьяр ибн Мулхамиль, — сообщил он. — Принц из Поднебесной остановился в его доме. Мы с Сулейманом встречались в Самарканде. Может быть, помните?

Увлеченная зрелищем Александра издала подавленный стон, затем вскрикнула вместе со всей толпой, видя, как Мулхамиль со своим напарником, оттерев плечами несколько визжащих горцев, разом нагнулись к козлу. Вот-вот, и он у них в руках… Вдруг вывернувшийся откуда-то согдианец попросту взял и утянул у них добычу, ухватив запыленный труп за ногу. Ворье они, эти согдианцы, каждый из них.

Ибн Мулхамиль… Семья, похоже, известная в торговых кругах Самарканда. Брайениус, помнится, был в восхищении от хозяйки их дома… Наверное, здесь есть и другие купцы, с которыми не мешает поговорить.

— А вон что за человек? — поинтересовалась она, имея в виду второго удальца.

— Это не совсем понятная история, моя принцесса. Вы ее от меня уже слышали.

В самом деле, подумала Александра. Только теперь святой отец говорил так, будто ему стало известно и что-то новое.

— Несколько недель назад ибн Мулхамиль возвратился домой в сопровождении кафиров, причем в караване не было ни людей, ни товаров, с которыми он должен был выехать из Персии. Молва гласит, что кафиры якобы случайно обнаружили его на одном из перевалов где он лежал избитый и ограбленный, и их вождь приказал взять его в племя. Я же лично склонен полагать, что те кафиры попросту налетели на его караван, а затем решили загладить свою вину — а заодно и избежать мести — и возвратили пленника родным.

— Значит, это он и устроил сегодняшнее зрелище? Да еще так, будто наслышан о гладиаторских боях. Забавное совпадение. Он чудесно держится в седле, — одобрительно заметила Александра. Подавшись вперед, она пристально всмотрелась; ее впечатляло мастерство этого наездника. Приемы езды доподлинно персидские, но вот что-то в его стиле, в самом облике…

Господи Боже, ей знаком этот невероятный по ловкости боковой завал корпуса на полном скаку. Сколько раз она аплодировала ему на Гипподроме…

— Не может быть, — проговорила Александра. — Пыль мешает… Надо разглядеть лицо этого всадника.

Ткнув лошадь коленями в бока, она подъехала ближе. Дьявол бы побрал эту пылищу и солнце: ничего не разобрать. И зной, зной… Она не привыкла к такой жаре. От зноя голова шла кругом.

Ладонь Александры, приложенная к губам, предательски дрожала. Она снова тронула поводья. Удалось приблизиться почти к самой площадке. Какое-то время лошадь притиралась, осваивая место среди уличных мальчишек, конюхов и юношей, которым по возрасту не годилось еще участвовать в игре вместе со своими отцами и старшими братьями. Были здесь даже несколько лекарей и священников. Некоторые подозрительно косились на нее. Чужеземец, неверный; враг, должно быть.

«Король кафиров» резко натянул поводья лошади. Та выдала ловкий курбет, взметнув сноп пыли и гоби. Всадник весело оскалился в сторону зрителей.

Александра пронзительно вскрикнула. Совершенно забыв о гомонящей толпе, разглядевшей, что едущий на коне иноземец вовсе не мужчина, за которого себя выдает, она во весь опор ринулась прямо к центру площадки.

— Брайениус! — кричала она. — Братик!

— Дилижанс отправляется, мисс, — раздался голос в в четыре часа утра. Он сопровождался громким, настойчивым стуком в дверь. Только тогда Абигейл очнулась.

— Через десять минут.

Голос уже удалялся.

Абигейл быстро сменила платье, заколола волосы. У нее болели руки, слабый кофе за завтраком оказался не в силах удалить металлический привкус с языка.

Но отправление задержалось: одна из лошадей пала. Ее тело было покрыто множеством мелких припухлостей.

— Никогда прежде мухи не нападали ночью, — заметил начальник станции, а его жена рассказала, что у котенка, которого она нашла прошлой весной, туловище было усеяно открытыми ранами, а опухшие глаза заплыли… - Одну из вечерней упряжки лошадей запрягают снова.

Лишь к пяти путники снова оказались в дороге.

Мужчина, который сидел рядом с Абигейл, надвинул на глаза шляпу, скрестил руки на груди и начал похрапывать прежде, чем дилижанс успел набрать скорость. Но Абигейл знает, что он наблюдает за ней.

Только в полдень Абигейл проснулась. Как всегда, первой ее мыслью при пробуждении было: Натаниэль мертв.

Еще два джентльмена присоединились к ним после обеда. Каждый старался галантно пропустить Абигейл в дилижанс, однако она держалась позади, изображая некоторое смущение. Как только новый кучер забрался на высокое сиденье и взял в руки поводья, Абигейл внезапно поняла, что он вполне мог уехать и без нее, не заметив того, что она не заняла своего места. Интересно, думает она, какой выход нашел бы тогда мистер Эндрю Меррит?

— Сэр, — зная, как это делается, на этот раз она обратилась непосредственно к кучеру. — Можно мне сесть рядом с вами?

Он насмешливо посмотрел на нее сверху вниз. Лошади нетерпеливо ржали.

— Сэр, — повторяет Абигейл. — Пожалуйста, разрешите мне ехать рядом с вами.

Он усмехнулся:

— Ладно, почему бы и нет, маленькая леди. Я буду рад компании.

— Осторожно, Дрейк, — вмешивается начальник станции. — Она одна из девушек Меррита. Она заказана и куплена.

— Подсади ее.

Руки легли на талию слишком фамильярно, зато она мгновенно оказалась на сиденье. Ее сумка уже внутри дилижанса; начальник станции закрыл дверцу и придержал ее, пока изнутри дверцу заперли на задвижку. Кучер щелкнул поводьями, и лошади понеслись вскачь.

Придерживая шляпу рукой, Абигейл громко крикнула:

— До Гринвуда еще далеко?

— К ночи приедем, — ответил кучер и почему-то подмигнул ей. Она была рада, что из-за шума и необходимости следить за дорогой кучер не может продолжать беседу. Она вдруг снова задумалась о будущем муже. Она даже увидела его: безликий, но с сильными руками — в тени каждой скалы или кактуса; тени здесь такие резкие, что кажется, они обладают собственной субстанцией. Она даже услышала его — лишенный голоса, но произносящий ее имя — в стуке копыт лошадей, в звенящих ритмах упряжки и в песнях кучера, в зловещих криках птицы, такой огромной и летящей так низко, что она накрывала их своей тенью; в шипении гигантской змеи, которая без предупреждения вытянулась поперек дороги.

Холостяки ждут меня я нужна им они отчаялись без меня сожрут меня уничтожат меня своими зубами и руками и пустота и глаза в ночи и кровь которая течет теплая или холодная если я попаду туда.

— Черт возьми! — вскрикнул кучер.

Абигейл повернулась и успела увидеть задавленную дилижансом змею.

Лекарь появилась через, четыре дня. Она приехала верхом на кастрированном и прирученном буйве, совсем небольшом. Забравшись на дозорный утес, возвышавшийся возле рощи япловых деревьев, совсем недалеко от селения взрослых, Кот с любопытством наблюдал за лекарем. Раньше он никогда не видел буйвов, обученных служить людям, и поначалу бурое неповоротливое животное заинтересовало его гораздо больше, чем лекарь. Но затем он обратил внимание и на нее: обыкновенная женщина, высокая и тощая, волосы кое-как обстрижены. Она сняла со спины буйва два больших мешка и пригнулась, входя в хижину вождя. Кот знал, что дня на два она останется в лагере, но сумеет ли он встретиться с ней за это время? Или придется ловить ее в последний момент, когда она уже будет садиться на своего буйва?

В любом случае ему следовало быть начеку. Он намеревался отправиться вслед за лекарем, встретиться с ним наедине, а потом как-нибудь уговорить лекаря осмотреть Палки, найти лекарство для его тонких ног, раздуть искорку жизни в его слабой груди.

Ну что же, будь что будет! Кот отошел от края утеса, прочь от пьянящего запаха зреющих яплов, спустился вниз и направился назад к навесу. Он не забыл о Коротких Руках, тот, казалось, стал теперь частью его сознания, но нигде не было видно следов его недруга.

Тонкая струйка голубого дыма поднималась в прохладном утреннем воздухе. Облако и еще одна девушка — Один-Зеленый-Глаз — стащили из лагеря взрослых какие-то объедки и теперь варили их на огне в глиняном горшке — так, они видели, делают взрослые женщины. Палки-Вместо-Ног сидел у костра, подбрасывая в огонь хворост и сухие ветки, он кашлял, когда дым несло в его сторону. Четыре младших девочки скоблили шкуру убитого буйва, или, скорее, делали вид, что скоблят: их визг и смех говорили Коту о том, что они не столько работают, сколько играют.

Он сел рядом с Палки.

— Сегодня лучше?

Палки кивнул, глядя в огонь.

— Все в порядке. Только мне не надо так много бегать. Не беспокойся.

Кот потрепал мальчика по белокурым волосам.

— Ты что, думаешь, я именно о тебе забочусь? Я думаю о детях, только и всего. Зимой нам с тобой вместе придется добывать пищу — кролов и прыгунчиков, не буйвов, конечно. У тебя для этого должны быть хоть какие-то силы. Так что давай, выздоравливай.

Палки искоса посмотрел на Кота. Его светлые волосы были вымазаны в саже, следы слез, словно трещины, резко выделялись на грязных щеках.

— Мне приснился Похититель, — пробормотал Палки.

— Брось ты эти сны, — фыркнул Кот. — Пусть тебе лучше снятся быки, а ты бросай в них копья. Копье сильнее сна.

Палки смутился, но ничего не ответил.

Волосы-Как-Облако брызнула горячей водой на плечо Кота.

— Ты растрещался, как прыгунчик, — нетерпеливо проворчала она. — Если ты хочешь, чтобы мы накормили этих детей, то принеси нам воды.

Кот, усмехнувшись, поднялся на ноги.

— Вот видишь, Палки. Я хорошо понимаю: ты не встаешь, чтобы избавиться от вечных женских приказов.

Палки слабо улыбнулся. Кот забросил за плечи бурдюк для воды.

— Ладно, будет вода. Будут вам и яплы на закуску, — весело сказал он. — Я скоро.

— Смотри, не попадись, — предостерегла его Один-Зеленый-Глаз; чистая, безглазая половина ее лица смотрела недобро.

— Постараюсь.

Спустившись к реке, Кот притопил бурдюк в холодной воде, а сам направился к лагерю взрослых. Яплы в это время года всегда хороши: сочные, красные, сладкие; взрослые ревностно охраняют их. Кот гордился тем, что умел воровать яплы.

— Яплы, — бормотал он себе под нос. — Яплы, яплы, яплы, яплыяплыяплы. — Он тихо засмеялся. Когда-то давно мать рассказывала ему про яплы… Что это было? Ах, да. «Яплы, сын, они с Земли. Много-много лет назад, намного больше, чем можно себе представить, люди пришли с Земли, а с ними яплы и кошки, и буйвы, и кролы, и…» Он забыл, что там было дальше. Хотя знал не так уж мало. Конечно, многие вещи не пришли с Земли: щетинолисты, например, хлопушники, зололисты, лунные охотники, прыгунчики, да и мало ли чего еще. Но его народ и яплы, они родом с Земли, и порой Коту очень хотелось узнать, что же такое эта Земля и где она находится.

Но сейчас у него не было времени думать об этом. Впереди лежал лагерь взрослых; он заметил одинокого стража, стоявшего недалеко от реки, опершись на копье. Как правило, подступы к роще хорошо охранялись до тех пор, пока поселяне не оберут фрукты с деревьев, но когда в деревню приходил лекарь, охрана оказывалась ослабленной. На это Кот и надеялся, — у многих взрослых неприятности со здоровьем: открытые язвы, странные боли, слабое зрение и слух, — а лекари приходили редко.

Он пригнулся к земле, пытаясь найти лучший способ пробраться в рощу. Долина здесь сужается, почти нет приличных укрытий, за исключением нескольких кустов дымовок. Можно, конечно, пойти другим путем — залезть на утес, как он это делал, когда следил за лагерем, но оттуда нет легкого пути вниз, к тому же любого, кто попытается спуститься вниз по переднему склону утеса, легко обнаружить. Река тоже тут мелкая — под водой не проплыть. Единственное, на что можно надеяться, — это перехитрить одинокого стража, улучив подходящий момент.

Кот решил ждать.

Он был терпелив, как настоящая дикая кошка. Медленно прошел час. Страж отмахивался от назойливых насекомых, притоптывал ногами и постоянно смотрел в сторону, явно тоскуя по замене. И вот, наконец, он начал переминаться с ноги на ногу, и Кот мысленно усмехнулся. Вскоре страж воткнул свое копье в песок и исчез за стоявшим в нескольких шагах кустом дымовки. Кот уже был в движении. Он обогнул излучину реки, помедлил около копья — не оставить ли какого знака? — наконец, выдернул его, перевернул, всунул в песок тупым концом и бросился бежать к роще, пока страж не успел даже подтянуть свою набедренную повязку.

Если страж сразу заметит, что копье перевернуто, то у Кота останется всего около минуты на то, чтобы нарвать фруктов. Но он добежал до ближайших деревьев, а крика позади не слышал; растяпа, небось, позабыл, каким концом втыкал оружие в песок.

Кот залез на хорошее дерево и потянулся за красными плодами. За несколько секунд он наполнил маленькую сумочку, подвязанную к поясу. Затем замер, вслушиваясь, вдыхая пряный, дурманящий воздух. Погони не было.

Довольно улыбаясь, Кот неуклюже направился к реке. Теперь будет несложно подкрасться к стражу, выбить у него из рук копье и, смеясь, убежать прочь. Будет тогда горе-часовой знать, что Кот опять приходил, опять воровал и опять убежал безнаказанным.

Кот остановился. Дыхание у него сперло. Прямо перед ним на песчаном берегу реки лежал на спине страж, и грудь его была пронзена копьем. Кот мгновенно ощутил неровную почву под своими босыми ногами, услышал жалобное урчание реки, почувствовал острый запах леса. И тут он пришел в себя.

Теперь он увидел, что страж не убит. Копье прошло у него под мышкой, сам он просто оглушен. И все же что-то такое случилось. Кто-то подал знак, что он рядом, что он опасен!

Страж застонал, и Кот со всех ног бросился бежать по течению реки. Теперь он уже больше не улыбался и через каждые несколько шагов оглядывался.

Что-то ужасное: одна мысль мрачнее другой. Спать невозможно. Но уж лучше бессонница, чем кошмары во сне. Джел не переставая думать о паллиспе, только он мог унять нервозность и неотвязный страх. Паллисп — утонченный электростимулятор — считался строго запретным средством, применять его разрешалось лишь психиатрам. Пристрастие к нему вырабатывалось моментально. То же можно было сказать и о синаптическом агменторе Могурна. Но для Джел паллисп был единственной «отвязкой». Впрочем, еще и Сеть.

В Сеть хотелось пойти хоть сейчас. Там удавалось дать выход чувствам, создать им форму и воплотить в образы. Давать в Сети выход накопившимся темным чувствам опасно. Однако и хранить их в глубине сознания, то и дело ожидая взрыва, рискованно. Могурн сейчас лежит в блаженном беспамятстве, но когда узнает, что она без разрешения вошла в Сеть, ей не сдобровать. Если же ничего не предпринять, она сойдет с ума.

Оставив каюту, Джел влезла на мостик, оттуда в навигаторскую рубку. Нейроконтакты ласково коснулись головы и шеи.

Всем своим существом она устремилась в Сеть. В Поток. Корабль, как когда-то предок его, дирижабль, плыл по ночному небу, скользя по наклонной. Дуновение ветра успокоило Джел, и она стала менять высоту, выискивая более высокое встречное течение, чтобы приблизиться поближе к горам. Наконец подыскался подходящий поток: «дирижабль» покачнулся. Джел окинула взором подплывающий плавно хребет. Большая желтоватая луна медленно опускалась на черные зазубрины вытянувшихся вдоль горизонта скалистых вершин, напоминающих оскаленные зубы хищника. Высвеченная луной, со стороны гор на Джел надвигалась тупоглавая груда облаков. Как приведения… Ей понравилась эта картина: темнота, безучастное пространство, похожие на движущиеся ледники облака, освещенные холодным светом, или на сердитые клешни, намеревающиеся раскромсать легко уязвимый воздушный шарик.

Неожиданно Сеть дала трещину. Джел беспорядочно хватала руками воздух. Несколько секунд, отчаянно барахтаясь, она кубарем летела вниз, однако в конце концов совладала с собой и воссоздала образ по-новому. Призрачная Сеть, воссияв, приняла очертания серебристого глайдера, планирующего по наклонной, сама же Джел сидела верхом на фюзеляже, широко расставив ноги. «Осторожно!» — мысленно приказала она себе, установив чуткое равновесие. С образами надо обходиться аккуратно: темные мысли могут невзначай обернуться реальностью и превратить корабль в груду обломков, что будут потом вечно плавать по извивам этого странного порождения галактики, имя которому Поток.

Джел подставила лицо под освежающие струи ветра. Ментальный импульс единым разрядом пустила вперед — обезопасить себя от облаков. Время шло, хребет постепенно приближался.

Растрепанной стаей, словно чайки из недр грозовой тучи — в неверном лунном свете видение казалось размытым — навстречу повалили… драконы. От изумления Джел оторопело вздрогнула, не в силах поверить глазам. Драконы! Острокрылые силуэты монстров, пока еще в отдалении, буровили воздух на водянистом фоне облаков. Вспыхивали и гасли алые снопы искр. Невозможно было поверить: ведь драконов не бывает. Они, как и всякая другая нечисть, — порождение атавистических страхов, древних легенд, языческих верований и колдовских желаний. И в то же время вот они, и все ближе! И видения эти возникли вовсе не по ее вине — по крайней мере, так ей казалось. Неужели это не галлюцинация, а существа, на самом деле обитающие в Потоке? Бдительно, но спокойно Джел контролировала каждое свое движение.

Выхваченные из тьмы огромной луной, драконы приближались, увеличиваясь в размерах. Они взмывали и кружились, пока еще на значительном отдалении. Вот, оторвавшись, трое стали, кружа, приближаться. Ага, ее заметили: пролетая мимо, остро сверкнули глаза в ее сторону. Один подлетел так близко, что можно было различить отливающую под лунным светом чешую: будто шлифованное олово, отстреливающее изменчивые блики — то ли серые, то ли еще какие — словно под чешуей у него находилась подсветка. Из грубо обтесанной головы чудища торчал хрящеватый нос, раскрыленный ало пышущими хищными ноздрями; крылья — широкие, зубчатые, вовсе не узкие, как представлялось Джел. Глаза ярко светились — не глаза, а пара фонарей. Вот еще одно чудище пересекло дорогу. На какой-то момент Джел потеряла ориентир. Когда взор прояснился, тройка драконов оказалась примерно на прежней дистанции; похоже, она и ее глайдер летят в одном направлении!

Джел полетела прежним курсом. Как себя вести при встрече с драконом? Бывалые риггеры заводили речь о поединках, но что с того? Драконы, судя по виду, могли сразиться с кем угодно. Джел в поединках не смыслила ничего и опыта набираться не собиралась. Надо было, конечно, избрать другой маршрут.

— Что, боишься? — услышала вдруг она.

Джел в испуге оглянулась вокруг, думая, что это Могурн, очнувшись, пугает ее в насмешку. Однако голос принадлежал явно не Могурну.

— Значит, боишься? — рассудил голос. — То ли убить тебя, сделать милость?

От догадки Джел оторопела: говорил дракон. До рези в глазах уставившись в темноту, она разглядела дракона. Тот летел параллельно: было видно, как бороздят темноту глаза-фонарики. Вот он придвинулся ближе.

— Чего тебе надо? — жарко, с испугом выдохнула Джел.

Дракон пронесся мимо: мелькнули глазища. Двое других снова присоединились к стае, а этот, подзадержавшийся, завис возле; глаза светились ярко-зеленым. Волна воздуха едва не опрокинула Джел; на то, чтобы выровнять глайдер, понадобилось некоторое время.

— Что ты делаешь? — крикнула она. — Чего тебе надо?

— Что ж. Вижу, ты желаешь погибнуть в поединке, — рассудил вслух дракон, выпустив сноп искр.

— Ты о чем? — с негодованием спросила Джел. - Вообще, кто ты такой? Чего тебе надо, и как ты смеешь разговаривать со мной таким тоном?

Изогнувшись что было силы, она натянула по краям сеть.

— Кроха! — проревело чудище. — Не все сразу! Ты желаешь знать, и кто я такой, и…

— Ты и на первый вопрос еще не ответил!

— И не буду. А тебе не надо было задавать столько вопросов, на которые нельзя услышать ответа. Думаешь, легко это? Думаешь, ты единственный риггер, решившийся сразиться?

— Как, это правда? Вы, драконы, в самом деле существуете?

Дракон не то вздохнул, не то рыкнул.

— У меня и в мыслях не было раскрывать тебе это. Поединок, риггер!

С неожиданной для его громоздкого тела ловкостью, дракон развернулся и ринулся на нее, отливая серебром в лунном свете. Все ближе, ближе…

Джел пронзительно вскрикнула. Глайдер свирепо швырнуло. Дракон прогромыхал мимо, обдав ее пламенем.

— Что ты делаешь? — взвизгнула Джел.

Кожа на открытых местах покрылась волдырями, крылья у глайдера занялись огнем. Джел проворно создала образ глайдера из огнеупорного сплава. Кожу исцелило прикосновение льдистого инея; энергетическая брешь, образовавшаяся было в Сети, разом затянулась.

Дракон медленно, словно нехотя, сложил крылья и опять устремился на Джел. Глаза смотрели с любопытством.

— Что-то медленно ты шевелишься, — заметил он, проносясь мимо.

Джел ошарашенно глядела ему вслед. Развернувшись, он опять пошел на нее. Джел замерла, сжалась в комок. Морда дракона, приближаясь, разрасталась с ужасающей быстротой.

— Перестань! — выкрикнула она.

Дракон, опешив, притормозил изящным поворотом хвоста. Остальная стая, летящая в отдалении среди насыщенных лунным светом облаков, напоминала по виду горстку кривляющихся запятых и точек.

— Ладно, — крякнул дракон. — Если не хочешь сражаться, зачем вообще шла сюда?

От растерянности, волнения и страха голова у Джел шла кругом.

— Я же не знала, что ты собираешься меня убивать!

— А чего же ты ожидала?

— Не знаю.

Дракон, досадливо вздохнув, поплыл рядом. В голосе сквозила насмешка, но говорил он в общем примирительно.

— Что ж, ладно? Значит, хочешь побеседовать? Я же вижу, тебе не по себе, и досаду твою чувствую. Кто ж тебя винит? У меня самого иногда такое состояние бывает. Ты, я понимаю, хочешь лететь и от нечего делать беседовать? Больше я не буду на тебя набрасываться, обещаю.

— Точно? — покосилась Джел с недоверием.

— Я же сказал, — дракон, подняв голову, подмигнул.

Джел кивнула в ответ, но особого доверия не ощутила.

Она решила сменить образ: стала крылатой лошадкой, забила крыльями, одолевая встречное течение ветра.

— Очень мило, — одобрил дракон, взяв немного ближе.

Джел не ответила. Ночь меняла обличье. Облака постепенно истаивали. Луна, слегка поблекшая, освещала туман, клубящийся над голыми черными скалами.

— Ты знаешь, куда мы держим путь? — спросила Джел.

— А то как же! — грянул дракон в ответ.

И тут, резко метнувшись, ухватил Джел когтями. Джел кратко, со всхлипом вобрала в себя воздух. Чудище наклонило голову и развело челюсти, явно собираясь разорвать Джел на части. Джел извернулась, бешено взбрыкнула и умудрилась высвободиться ровно настолько, чтобы лягнуть дракона задними ногами. Копыта угодили монстру прямо в живот. Зашипев, он оставил свою жертву. Перевернувшись на лету и тяжело дыша, Джел с силой забила крыльями, тщетно пытаясь набрать необходимую высоту, и устремилась что есть сил к облакам. Навстречу мелькнули ужасные клыки. Не соображая уже толком, что делает, Джел обратилась в ястреба, чиркнула крыльями и пулей бросилась вверх. Делая по пути резкие зигзаги, она то и дело опасливо оглядывалась назад: как там дракон?

— Молодец, — одобрительно раздалось за спиной.

Оглянулась: вот он, рядом.

В панике сменив курс на противоположный, она перемахнула через чудовище и очутилась сзади. В приступе ярости Джел принялась теребить его за хвост.

— Лжец! — кричала она. — Обещал и солгал! Это что, у драконов считается честью?

— Конечно.

— Как! Вы все лжете?

Невозможно представить, как он быстр, этот дракон. Только что он был впереди нее, а вот он уже и сверху, а вот и сзади. Чудище завернуло Джел в крыло, как в садок, и бросилось камнем вниз. Пока они летели, Джел, дрожа, билась, как испуганная птица. С неожиданной аккуратностью монстр приземлился на черный выступ скалы. Сунул голову под крыло: ноздри пышут жаром, глазищи зеленые. Обнюхал добычу. Нахохлившись, Джел стойко вынесла его взгляд.

— Солгал, а теперь собираешься и убить! — крикнула она сдавленно.

Дракон, похоже, смутился.

— Конечно, солгал. Неужели тебя не предупредили, прежде чем посылать на поединок?

— Никто меня не посылал! — выкрикнула сквозь слезы Джел. — Просто я оказалась здесь, и все.

От невыносимого жара перехватило дыхание.

— Ты хоть дыхнуть-то мне дай!

Дракон, шипя, приоткрыл крыло.

— Думаю, лучше б тебе принять натуральное обличив, — сказало чудище со значением.

Ночь курилась туманом. Прохлада воздуха слегка ободрила Джел.

— Что ж, — подумав, сказала она. Сконцентрировав усилия, она преобразилась опять в Джел — стройную девушку, опутанную тенетами нейросенсорной Сети. А вокруг Сети, подобие сияющего нимба, прозрачный космический корабль.

— Впечатляет, — сказал дракон милостиво. — Я, впрочем, хотел рассмотреть тебя, а не корабль.

Джел растворила образ корабля. Одинокая, испуганная, продрогшая, стояла она перед драконом.

— Меня звать Джел, — сказала она.

Дракон, откинув голову, отчаянно взревел. Крик эхом растворился по окрестным горам.

— Я же не спрашивал твоего имени, — ревел он. — Зачем ты назвала свое имя?! — Гигантский язык пламени, выстрельнув из пасти, растворился в ночной мгле. Лапы отчаянно скрежетали по скальному грунту.

— В чем дело? — прокричала Джел, закрыв уши ладонями.

Дракон, наконец, стих; более того, сник, горестно мотая головищей.

— Теперь я обязан открыть тебе и свое имя, и ни за что не смогу ни солгать тебе, ни наброситься.

Джел нахмурилась.

— Не переживай. Не нужно мне твоего имени.

Дракон загорюнился окончательно.

— Меня зовут Острокрыл-Винтохвост-Ветродув-Страх Высот.

— Да не надо мне этого!

— Зови меня, пожалуй, просто Острокрыл. Я господин четырех быстрейших…

— Хвастун, вот ты кто, ~ сказала Джел холодно.

Дракон пристыженно смолк. Неуклюже подвинулся: для двоих уступ был тесноват.

— Я просто хочу продолжить полет, — сказала Джел. — Помощи от тебя ждать не приходится.

— Так ты что, в самом деле прибыла не для поединка? — уязвленно переспросил дракон. Джел призадумалась: неужели она действительно чем-то его обидела? Острокрыл задумчиво на нее посматривал.

— Ты чем-то расстроена и встревожена, — заметил он. — Причем ко мне это отношения не имеет. Ты хочешь рассказать мне о своей беде?

— Нет.

— Я назвал тебе свое имя. Можешь мне довериться.

— Тебе? Это теперь-то, после того, как ты вначале солгал, а затем чуть не лишил меня жизни?

— Так то был поединок. Ты ведь не знала тогда моего имени. Это подразумевалось само собой.

— Не мной, во всяком случае.

Последовала неловкая пауза. Острокрыл прокашлялся, выпустив облако дыма. Облака стали редеть, вот и звезды прорезались кое-где над вершинами. Джел с тоской посмотрела на них.

— Что происходит? — прорвался еще один голос.

Острокрыл удивленно огляделся.

— Я провожу полет, Могурн, — отозвалась Джел.

— Сейчас же выходи из Сети, — командно бросил запредельный голос Могурна.

— Не могу. Здесь драконы, — Джел мельком оглянулась на Острокрыла. — «Умоляю тебя, не вмешивайся», — думала она.

— Я разочарован в тебе. Выпутывайся, как можешь, и сразу ко мне. У меня есть что тебе сказать. — Могурн прервал связь.

Глаза Острокрыла смотрели поверх широких ноздрей.

— Понятно, — сказал он. — Ты должна держать перед кем-то ответ на корабле. Но тебе не хочется. Я прав? — взгляд буравил Джел. — Маленькая Джел, давай слетаем куда-нибудь. Я, пожалуй, смогу тебе пригодиться.

Джел тревожно уставилась не него, напуганная таким предложением.

— Как? Ни за что!

— Я теперь твой слуга, Джел, ведь мы обменялись именами. И ты в самом деле должна отправился со мной. Наш долг выручать друг друга, насколько это в наших силах, — голос у дракона звучал предельно искренне.

— А с чего это я должна тебе верить? топнув ногой, сердито спросила Джел.

— Я единственный, кто есть у тебя на данный момент, — сказал дракон веско.

Джел почувствовала, что ее гнев не смотря ни на что идет на убыль. В душе она действительно была на прочь отправиться с этим драконом, даром что он посягнул на ее жизнь. Джел покосилась на монстра: немигающие глазища, большая голова, покрытая роговым панцирем. Понятно, такому и страшиться нечего, и врать ей ни к чему.

— Я полагаю, — заметила она осторожно, — ты обещаешь не нападать на меня? Я поверю.

— Никто не застрахован от нападения, — сказал Острокрыл.

Джел растерялась. Ответ прозвучал честно. Но какой у нее в этот момент может быть выбор?

— Не сказать, что я очень уж тебе верю, — сказала она, — но что у тебя на уме?

— Забирайся мне на спину, — дракон неуклюже пригнулся, и Джел, постояв какое-то время в нерешительности, взобралась на спину и уселась как раз перед крыльями. Руками взялась за шею.

— Смотри, держись крепко, — предупредил дракон и, расправив крылья, поднялся в ночное небо.

Джел сидела цепко, голова шла кругом от противоречивых чувств: и страх, и облегчение. Ветер звонко пел в ушах, а от движения мышц-валунов в душу входило блаженное спокойствие. Джел непроизвольно ерзала ладонями по гладким, будто шлифованным чешуйчатым пластинам.

— Мне нравится, когда почесывают за ушами, — сказал дракон, не прерывая полета.

— Тьфу, ерунда какая, — сказала Джел, мгновенно отдернув руки.

Они летели очень низко. Навстречу мчался горный пейзаж, выступы скал и темные ущелья. Дракон сделал плавный поворот, снижаясь по наклонной. Джел затаила дыхание. Внизу открылась ночная долина.

— Куда мы летим? — прокричала она.

Дракон в ответ лишь выплюнул язык пламени.

Сбавив скорость, они вошли в завесу тумана. Джел почувствовала, что ощущение времени начинает любопытным образом смещаться, или размываться. Похоже, что в гуще этой завесы светили звезды, и заметно было, как скользят, расступаясь, коридоры каменных стен. Вот завеса, воссияв, растаяла, и они влетели в волшебную долину — а ночь чудесная, ясная. Острокрыл летел, придерживаясь россыпи золотистой пыли, сияющей в воздухе. А внизу виднелись деревья, сучья которых венчали огоньки. Над головой перекрещивалась взвесь невесомых паутинок, сплетающихся в подобие нескончаемой арки, под которой летел дракон, едва заметно помахивая крыльями.

— Тебе нравится? — спросил он горделиво.

Джел в восхищенном изумлении вертела головой по сторонам. Справа в тихий звездный пруд ронял свои воды небольшой водопад. В пруду плескались несколько необычного вида созданий.

— Красота, ничего не скажешь, — согласилась она. — А что мы здесь делаем?

Острокрыл, выгнув шею, обернулся к наезднице:

— Маленькая, — сказал он. — Хотелось бы запомнить твое имя. Как оно там?

— Джел, — сообщила она натянуто и заметила огонек в его глазах. Подсмеивается? Джел зарделась, чувствуя — что, — гнев? Возможно. Хотя какой-то странный, полный тепла.

— Маленькая… — опять начал было дракон.

— Перестань звать меня «маленькой»! — вот уж это она крикнула всерьез.

— Да что ты, что ты! — воскликнул дракон. — Неужели не ясно? Я зову тебя так исключительно из расположения, маленькая Джел.

— Какое там расположение?

— Это ты сейчас так говоришь, Джел, Однако мы отправились в путь, чтобы ты как-то изменила свое мнение.

Джел, вскинув голову, дерзко посмотрела дракону в глаза.

— Ха! — сказала она.

Их взгляды встретились, и она будто провалилась в бездну этих налитых светом глаз — далеко вниз, в извивы чужого сознания, ума, наблюдающего за ней прямо как в том аппарате слияния.

Однако на этот раз омут сознания оказался неизмеримо глубже. Такого ей еще испытывать не приходилось. И еще чувствовалось, как что-то доброе наблюдает за ней с теплым интересом, без насмешки или затаенной враждебности. Уловив в призме чужого сознания отраженные отблики себя самой, Джел вдруг поняла, насколько глубоко вглядывается в нее непрошеный наблюдатель, проникая в самое сокровенное. Она вздрогнула, и это непроизвольное движение по извивам чужого ума, словно эхо, возвратилось ощущением живого сочувствия. Джел, смутившись, поспешила высвободиться из контакта с глазами дракона, и сидела, недоуменно моргая.

Дракон действительно считал ее своим другом и союзником, теперь она убедилась в этом. Но ведь такого быть не может!

Что же делать? Джел прикрыла глаза и задумалась. Мысленным взором она прошлась по навигаторской Сети; ощутила корабль, животворную силу Потока, питающую Сеть, благодаря которой Джел удерживалась в реальности Потока. Ну что, решиться и оторваться сейчас? Встать перед Могурном и извиниться за провинность, молчаливо вытерпев все, что он ей наговорит, с тем только, чтобы получить дозу паллиспа, желанного паллиспа? А затем возвратиться, изменив соответствующим образом облик? Но… Могурн просто вне себя, теперь-то уж он точно не даст паллисп.

Хотя можно и остаться. Ведь Острокрыл сказал, что не бросит, поможет.

— Ну, что? — открыв глаза, сказала она. Дракон, выжидая, сдержанно попыхивал дымом. — Я ни на что не намекаю, но не пора ли нам трогаться?

Дракон повернул к ней морду.

— Как скажешь, небольшая. — Джел метнула сердитый взгляд, но не успела открыть рта, как Острокрыл добавил: — Гляди!

Пейзаж впереди принимал иной вид, более строгий, и в то же время таинственный: величавые ступенчатые скалы, тускло отливающие в сумеречном свете и изъязвленные пещерами, напоминающими чем-то пустые глазницы. Джел овладело странное чувство. От тех пещер веяло чародейством драконьего племени. Осознав это чувство, все более нарастающее, Джел плотно прижалась к дракону. А тот, сбавив скорость, медленно полетел через лабиринт причудливо поблескивающих переходов. Джел снова ощутила любопытный сдвиг по времени, будто с каждым поворотом она смещалась через годы — вперед или назад — и мгновенья странным образом растягивались. Вскоре она почувствовала, что полностью теряет ориентировку.

Тем временем дракон снизился перед входом в небольшую пещеру.

— Ну что ж… — сказал он.

— Что «ну»? — Джел, приподнявшись, заглянула внутрь.

Внутри было темно, пещеру освещал единственный луч луны, цедящийся через брешь в потолке. Заднюю стену покрывала огромная паутина, призрачно мерцающая в неверном свете. Время от времени паучьи тенета чуть шевелились, словно живые. По нитям, идущим поперек, искрился свет; по вертикальным осям он тек холодным огнем. Джел, притихнув, в растерянности поглядывала по сторонам. Вот паутина засияла с особой силой, отстреливая быстролетные серебристые блики, и неожиданно исчезла, а Джел, оказалось, смотрит через ставшую прозрачной стену, как сквозь стекло. Смотрит на Могурна!

Да, именно Могурн, только не на корабле, а в космопорту. Постепенно очертился и задний план: диспетчерская для риггеров там же, в порту. Перед ней был Могурн-делец, Могурн-хищник, вор, Могурн — торговец контрабандой и неприглядным товаром. Он с кем-то разговаривал: с начальником диспетчерской службы порта. Обхватив шею Острокрыла, Джел вся подалась вперед, желая услышать, о чем идет разговор, но не смогла уловить ни слова. Оба собеседника по-недоброму улыбались словам, которые говорил Могурн. Вот начальник повернулся и указал куда-то коротким жестом. На некотором расстоянии от них стояла женщина-риггер. Джел вздрогнула, узнав себя.

Выглядела она безропотной, запуганной, жалкой. Могурн, скалясь, наклонился к начальнику службы и незаметно вынул из заднего кармана — лишь настолько, чтобы начальник мог различить — цилиндрик паллиспа. Начальник, кивнув, знающе подмигнул. Прежде чем разойтись, они хлопнули друг друга по рукам, и в момент соприкосновения что-то, блеснув, перекочевало из ладони в ладонь. После этого Могурн подошел к ней, Джел, — разнесчастного вида риггеру, — стоящей в вестибюле. У Джел, наблюдавшей за происходящим, похолодело внутри: она увидела, как медленным движением к ней поворачивается лицо той, тогдашней Джел, изумленной внезапным ощущением тепла, дружеской симпатии.

Взгляд Джел ожесточился одновременно с тем, как она увидела холодное презрительное отчуждение на лице Могурна, обрекающего ее на рабство, обусловленное паллиспом. Ею овладела ненависть, ненависть при одной лишь мысли об этом человеке. Обида и гнев запылали в душе.

Дракон выжидал, какое чувство пересилит в Джел в конце концов. Джел услышала его голос:

— Хочешь, я испепелю его, Джел?

— Да! — крикнула она в безотчетном порыве; из глаз брызнули слезы. — Да! Испепели его!

Острокрыл, подняв голову, дохнул огнем. Дыхание — огненный факел, беснующееся пламя — наводнило пещеру. Призрачная Джел истаяла, а призрачный Могурн резко крутнулся, распахнув в изумлении глаза. Судя по губам, он успел издать истошный вопль, прежде чем бушующее пламя поглотило его. Джел помертвела от ужаса, видя, как по ее команде гибнет в адском пламени живой человек. Но вот все стихло, и осел в узкой пещере дым, и исчез из виду облик столь ненавистного человека. Тогда Джел почувствовала несказанное облегчение. Радость, легкая и светлая, поднялась в душе, и чувства словно очистились от ржавчины. А вслед за тем, почти сразу, наступил вяжущий приступ усталости.

Она даже толком и не запомнила, как дракон унес ее из пещеры. Мысли ее путались, блекли. Время будто обтекало стороной. Постепенно Джел восстановила силы и способность соображать. Дракон в это время летел через умещенную меж гор таинственную долину.

— Это, наверное, ты сделал, чтобы усталость прошла, да? — спросила она кротко, нежно поглаживая твердую чешуйчатую спину.

— Что? — лениво переспросил он и, взяв вправо, стал резко снижаться в лесистую лощину.

В изменчивом свете сумерек лощина казалась небольшим поросшим лесом участком. По мере того как сгущалась темнота, наружу выбирались светлячки. Лихо отплясывая, они буровили темень подобно скоплению бесчисленных атомов. Еще и еще сотни прирастали к общему множеству, пока все пространство под кронами слитно растущих деревьев не оказалось подернуто облаком пляшущих искр.

— Хватит, сколько можно! — вмешалась было Джел, но тут беснующиеся искры неожиданно утихомирились, и из самой их гущи вышел человек. Она узнала: Дэп.

У Джел перехватило дыхание. Дэп смотрелся как всегда: симпатичный, ухоженный — но (и это несказанно удивило Джел, знакомую с подобной картиной, но, конечно, никак не с той, которую сейчас наблюдала) он был еще не на шутку взволнован и испуган; не помогала даже напускная бравада. Беспечные солнечные зайчики, пущенные аппаратом слияния, накрыли его (и незримо присутствующую Джел), и в ту секунду, как агментор возымел действие, дискомфорт Дэпа стал еще более очевиден. Воспоминания Джел кружили над ним подобием крохотных протуберанцев: вот отец закрывает двери в дом, впустив туда своих мальчиков и женщин, некоторые из которых не старше самой Джел; а вот ее брат (до того как его жизнь оборвал турбомобиль, вынесшийся из-за угла) морщится от муки, которую так никогда и не высказал, даром, что чувствовалось: она раздирает его…

Все это Дэп уловил в вихре разрозненных воспоминаний и грез — невыносимо одиноких, риггерских грез, которым Джел дала волю в слиянии.

— Неужели это все правда? — пролепетал он, потрясенный безутешностью ее горя. А Джел хорошо знала, что нужно сказать в ответ.

— Так, просто фантазии, — покривила душой она, даже их пытаясь загасить, скрыть.

Наблюдая со стороны, как Дэп пытается отстраниться от нее, тогдашней Джел, она вспомнила безысходность, от которой сходила с ума. А у Дэпа лицо выражало страх, и еще стыд за тщетность попыток добиться своего. Джел пыталась скрыть сокровенное — то же делал и он. Ей было боязно — так же чувствовалось и ему.

Когда Дэп, повернувшись, пошел прочь, до Джел донесся вкрадчивый голос Острокрыла:

— Ну что, пора?

Дракон сделал глубокий вдох, готовясь.

— Нет! — прокричала она испуганно. — Не тронь, не сжигай его! Я не знала, я никогда не могла его понять!

Дэп побежал — от страха ли, или от горького чувства. Может, даже от трусости, но никак не от ненависти.

Острокрыл безотрадно вздохнул, и облик Дэпа растворился, а вместе с ним исчез и сноп подвижных искр.

— Такое с ним бывало? — спросил дракон.

— Нет, — ответила Джел. — Нет, я… — и оборвала речь на полуслове, вспомнив, какой безнадежностью несет от мысли, что Дэп ее ненавидит. Не она ли зарекалась, что никому и никогда не позволит лезть в душу таким вот образом.

— Ну что ж, Джел, взгляни наверх.

Она неохотно подняла взор. Несколько секунд она не могла взять в толк, что там увиделось Острокрылу, пока не заметила на изрядной высоте массивное гнездо какой-то хищной птицы, а в нем человека.

— Кто это там? — спросила Джел недоуменно. Изнутри ее обдало холодом: человек казался странно знаком.

— Ты что же, не узнаешь?

Не ожидая ответа, дракон подхватил Джел и взлетел к самому гнезду, опустившись на скальный выступ. Теперь Джел могла все разглядеть. Это был ее отец. Холодный взгляд, четкие сухие движения — точно такой, каким сохранился в ее памяти. Глаза его смотрели куда-то в сторону, очевидно, он кого-то ждал, а поза была такая, будто он готовился сделать шаг назад, а зрачки были расширены, как при сильном гневе. Прямо как в те годы, когда он кричал на весь дом.

— Убей его, — сказала Джел негромко. Волна гнева и неприязни шла из самого сердца. — Сожги его!

Дракон медлил, чем навлек гнев и на себя.

— Я же сказала, что ненавижу этого человека. Спали его!

Только теперь она узнала, отчего медлит дракон. Не потому, что он что-то имел против; оказывается, отец ее уже два года как умер, погиб от руки ревнивой любовницы. Какой толк сжигать его теперь?

Джел бессильно ругнулась, покосившись на этого человека — столь безнадежно холодного, столь беспросветно одинокого, обратившего против себя двух жен и собственным детям показавшего, что такое бесчувственность.

— Что ж, Острокрыл, ладно. Может, совесть хоть чуточку да помучила его. Хотя и сомневаюсь, но все же. А теперь идем отсюда.

Человек в гнезде исчез сразу, как только Острокрыл повернулся к нему спиной. Вот дракон подпрыгнул, и они взвились в воздух.

— Маленькая…

— Летим прочь, дракон, — мрачно перебила Джел, ощущая после опустошающего гнева болезненную вялость. Монстр с сочувственным видом выпустил из ноздрей две струи дыми. Это опять вывело Джел из себя, и она кулаками замолотила по роговым чешуйчатым пластинам.

— Вези меня скорей из распроклятой этой ямищи и дай спокойно долететь до места!

Дракон поднялся выше. Прежде чем заговорить, он некоторое время сосредоточенно молчал.

— Как хочешь, Джел. Знай только, когда я вывезу тебя из этих гор, мы приблизимся к месту, где я вынужден буду оставить тебя. Там рукой подать до конечной точки твоего маршрута. Там придется нам распрощаться.

Джел поначалу никак не отреагировала на печаль дракона, такая пестрая кавалькада образов кружила в мозгу. Хотя до чудовища ей-то какое дело! Не он ли, драконище чертов, припер ее сюда, ткнул носом в эти воспоминания, растравил душу. Хотя, следует отдать должное, спалил Могурна — да как! — если не в действительности, то, по крайней мере, в мыслях.

Джел молча приникла к дракону. А тот, взмахивая крыльями, набирал высоту, и свет оставшейся за спиной долины остывал в ночи. Образы, образы… Брат, мучительно пытавшийся отстоять свое достоинство (он ведь так и не открылся в этом даже ей, родной сестре), Дэп; другие риггеры, пытающиеся побороть одиночество и страх (каждый опять-таки в одиночку). Риггер по имени Мариэл, один из всех обращавшийся с ней по-людски. Сволочь Могурн, блаженствующий в обнимку с агментором. Джел вздрагивала, с некоторым опозданием реагируя на всплески новых переживаний; памятные порывы гнева и муки, одиночества отчаяния, бессильной ненависти рождали в душе темный смерч. Память об отце, не любившем никого, меньше всего себя… Сквозь оцепенение Джел почти не замечала проплывающие мимо громады гор, темные и мрачные; облака, наплывающие и исчезающие вновь; извилистые цепочки звезд, мерцающие подобно острогранным алмазам, лишь цветом отвечающие на изменение скорости, на состояние ее утомившегося мозга, опутанного тенетами навигаторской Сети.

Ветер с присвистом задувал в уши. Оторвав в конце концов утомленную голову от шеи Острокрыла, Джел осознала, что находится в Сети недопустимо долго, уже много часов кряду.

— Где мы? — спросила она, пытаясь придать голосу твердость.

— Летим туда, куда ты собиралась, — ответил дракон.

— Если я сейчас отлучусь поспать, ты сможешь побыть с кораблем, пока я вернусь?

Сеть сияла всеми цветами радуги. Джел сама не поняла, к чему, собственно такой вопрос. На нее сразу же дохнуло холодом одиночества, готовно кольнули душу острия приутихшей было боли. Она поймала себя на мысли, что ей не хочется расставаться с драконом.

— Я буду здесь, — ответил Острокрыл.

Вздохнув, Джел сфокусировала волю и материлизовала корабль — не весь, а только носовую часть, выявившуюся в Потоке как бы из ниоткуда. Не слезая с шли Острокрыла, установила стабилизаторы.

— Я вернусь, — сказала она. — Через какое-то время.

Султан дыма: — Хорошо.

Джел оставила своего странного спутника. Мгновенная темнота, и вот она уже в телесном обличье. Выбравшись из навигаторской, усталой походкой она взошла на мостик. Подтянулась. Отправилась на камбуз и принялась за обе щеки уписывать еду, ожидая, что вот-вот появится Могурн. Однако она поела, а Могурн все не являлся. Тогда Джел подошла к двери его каюты и позвонила. В ответ тишина. Высветив дверь, Джел заглянула внутрь. Могурн истуканом лежал под агментором, рот в бессмысленной улыбке растянут от уха до уха, глаза остекленели. Все понятно… Грудь медленно вздымалась и опадала… Не хватало терпения дождаться, пока она ему поможет приладить агментор.

Джел по привычке подумала было о паллиспе, но, подумав, решила, что теперь он вряд ли ей нужен. Пока спишь, можно обойтись без него. Повернувшись, пошла к себе в каюту и едва коснувшись кушетки, крепко заснула.

Она сумела принести к пруду несколько садков. Хорошо бы принести еще, но сил больше не было.

— Леди! — вдруг донесся до нее откуда-то снизу тоненький цвиркающий голосок. — Леди Бринуин…

— Кто там? — Бринуин нагнулась, отведенной рукой придерживая садок со своим грузом. Садок тихонько покачивался из стороны в сторону в такт движению рыб. На ногу Бринуин вспорхнула птица размером с ладонь. С ноги перебралась на руку, свободную от садка. Бринуин поднесла руку к лицу. Пичуга, переступая с лапки на лапку, пристально смотрела на Бринуин. Это был козодой, маленький, пестро-коричневый. Такого трудно разглядеть даже при дневном свете, а ночью он, считай, вообще невидимка. Краешки приплюснутого клюва обрамляло подобие усов. «Меня зовут Кру. Я должен тебя попросить: раскрой, пожалуйста, этот колдовской ведьмин садок. Когда ты подбирала последнюю охапку листьев, туда угодило все мое семейство».

— Да ты что! — прошептала Бринуин взволнованно.

Садок колыхнулся: она приоткрыла его горловину.

Рыба, переплескиваясь через край, стала вываливаться из садка, вновь обращаясь в старые листья. Кру, подоспев, подхватил противоположный конец сетки, в то время как Бринуин, глубоко сунув руку в садок, искала его семейство. Силенок у птицы хватало лишь на то, чтобы садок не падал; удержать его от крена козодой не мог.

Наконец Бринуин вынула руку — всю в приставших былинках, веточках, листьях. Пичуги, насквозь промокшие, тоже были в ее руке. Супруга Кру возмущенно топорщила перышки, птенцы жалобно попискивали. Бринуин аккуратно поместила птичье семейство на землю, подгребла листья, чтобы птицы могли лучше укрыться от холода. Затем, взявшись за концы сети, затянула горловину садка. Кру озабоченно спорхнул вниз.

Бринуин опустилась на колени:

— Прости меня, пестренькая леди…

— Кр-р-р!.. Кр-р-р!

Тут Кру прошептал что-то супруге на ухо, и та, успокоилась, осваиваясь в охапке сухой листвы. Птенцы проворно забрались мамаше под крыло и притихли.

— Прости меня и ты, Кру.

— Ты уже все исправила. Кто старое помянет… — козодой пристально смотрел на нее. — Ты та самая женщина, чье дитя находится в неволе у злой колдуньи?

Он мог и не спрашивать. Будучи ночной птицей, Кру видел Дри чаще, чем звери, выбирающие светлое время дня, и невольно знал о многих ее ночных деяниях; знал даже больше, чем совы, поскольку был мельче размером и прятался искуснее, оставаясь незаметным даже для колдуньи.

— Она не отпустит твое дитя, — сказал Кру негромко. — Ты это знаешь.

Бринуин тяжело опустилась на землю.

— Я… Мне иногда страшно от такой мысли… — Она горестно вздохнула. — Но ведь Дри поклялась, что отдаст мне Эдду, когда пруд наполнится рыбой.

— И много ты преуспела? — спросил Кру.

Бринуин лишь вздохнула горестно, опустив ресницы.

— В день Дри съедает по четыре садка. Я чувствую, что сойду в могилу прежде, чем этот пруд заполнится… — Взгляд Бринуин опустился на горку листьев. — Очень грустно, Кру, но у меня нет другого выхода. Может, Дри все же вернет мне мое дитя? К тому же только так я могу иногда видеть мою кровинку, мою Эдду, даром что она не догадывается о моем присутствии.

— Да, Дри не дает ей просыпаться. Девочка спит в рыбацком челне, сплетенном из ивняка и обтянутом лунным светом.

Бринуин удивленными глазами повела на козодоя:

— Откуда тебе это известно?

— Я видел. Когда ты вываливаешь свой улов в пруд, вода в нем поднимается и челн исчезает из виду, скрываясь под водой. — Козодой посмотрел на нее, в глазах-пуговках светилось сочувствие. — В одиночку, без помощи, ты не сможешь заполнить колдуньин пруд. Она жадна, ее челюсти работают быстрее твоих ног, ты не успеваешь справляться… Прокормить ее, на это уйдут все листья в лесу, уйдут и те, что сейчас на деревьях, и те, что еще не распустились, и те, что распустятся лишь в следующем году, через год, через два… Неужели у тебя хватит терпенья? Или сил?

— Да, если это от меня потребуется, — сказала Бринуин, упрямо сжав губы, но плечи у нее обреченно поникли.

— Если ты все это вынесешь, — мягко поправила птица. — Но даже если ты и выполнишь то, что велит кодунья, и каким-то образом заполнишь пруд, то в тот самый миг, как ты выпростаешь последний садок, вода затопит и лодку, и берег. Пруд превратится в огромное озеро с черными, мертвыми деревьями на берегах. Вода погубит всех животных, не успевших по недоумию отсюда убраться, не пощадит она и тебя, приносившую рыбу… А ребенок к тому времени подрастет достаточно, чтобы самому таскать садок.

— Нет… — донесся едва слышный шепот (Кру его скорее почувствовал, чем услышал). Садок с рыбами накренился и тяжело упал на землю.

— А может, я смогу унести лодку тайно?

Бринуин обессиленно замолчала. Козодой вспорхнул ей на плечо, подобрался к самому уху:

— Надо попробовать.

— Нет, ничего из этого не выйдет, Кру. Не стоит и пытаться. Случись что не так, колдунья заберет мою Эдду навсегда.

— Но ты уже проиграла… В вашем с колдуньей уговоре все преимущества на ее стороне… Пройдет сколько-то лет, и она сживет тебя со свету. У ребенка же впереди годы беспросветной кабалы. Твоя девочка состарится и умрет в кабале. Так что, нет жизни ни тебе, ни ей… Зачем же выполнять волю злой колдуньи?

Бринуин медленно покачала головой. В глазах ее застыло отчаяние:

— Я… Я не в силах коснуться ведьминого челнока… Никто не в силах это сделать… Челн сделан из лунного света, как его ухватишь? Легче вцепиться рукой в воздух, легче сделать из воды куб…

— Вон, взгляни! — хохолком на голове Кру указал в сторону садка. — Там ведь тоже не рыбы, а обыкновенные листья в сетке из тростника…

Опять тишина. Где-то вдали протяжно ухнула сова, какой-то зверек скрытно прошмыгнул через опушку, нырнув под спасательный терновый куст.

— Ты можешь прикоснуться к лунному свету. Ведь могут же обыкновенные листья превращаться в рыб и оставлять влагу на твоем платье. Надо только вглядеться в челн, рассмотреть его, почувствовать.

Бринуин покачала головой. Было видно, что слова козодоя не очень ее убедили. Стойкость снова покинула ее, свободной рукой она стала вытирать глаза.

— Страх и горе ослепляют тебя, женщина. В таком состоянии ты не в силах собраться с мыслями. Бери свой садок с рыбой и ступай, посмотри на своего ребенка.

Бринуин поднялась, устало распрямила спину.

— Да, ты прав, какие тут мысли! Я настолько измучилсь, что и не вижу, как сделать, чтобы все получилось по-твоему.

— А если бы действительно получилось? — не уступала птица. — Если бы получилось, ты выбросила бы эти свои листья?

— Я… Если Эдна… Не знаю… — она качнула головой. — Извини, Кру… Я боюсь… Я не знаю…

— Иди. Скоро ты увидишься со своим ребенком. Будь готова.

Спорхнув у нее с плеча, козодой скрылся в темноте. Какое-то время Бринуин задумчиво смотрела ему вслед. От усталости она не могла даже толком уяснить, о чем он говорил, а о надежде боялась и помыслить. Садок, накренясь, давил на ногу, от веревки огнем горели руки.

Полночная пора. Бринуин брела, пошатываясь от усталости. Вот она вышла из-под сени лесных деревьев, миновала заросли ивняка, растущего вдоль ручья, и вышла на простор луга. Над лугом зависал молочно-бледный туман, густые травы блестели от росы. Вся округа оглашалась звонким хором лягушек. Когда Бринуин приближалась, певуньи испуганно умолкали, но вновь включались в общий хор у нее за спиной. Ручей уходил в болотную топь, Бринуин свернула направо и взошла на незнакомый холм. Внизу открывалась зеркальная гладь пруда, почти идеальный круг.

С северной стороны пруд окаймляли щетка невысокой поросли и кусты шиповника. Восточнее, возле самой воды, рос дикий ирис, у берега темнела осока. Почувствовав под ногами жидкую грязь и воду, Бринуин остановилась. Отступив туда, где посуше, сняла садок с плеч. Ждала.

— Что-то ты не спешишь, Бринуин! Наверное, уже не так скучаешь по ребенку, как прежде? — от знакомого, вязкого, въедливого голоса по спине пробежали мурашки. Дри вышла навстречу, как всегда, внезапно. Ее силуэт проступал среди стеблей осоки — ростом не выше их — одежда и собственная кожа обвисали на ней лохмотьями. В неопрятные волосы колдунья вплела розы, на руке, обвив костлявое запястье, красовался живой венок.

Бринуин молчала. Пререкаться с ведьмой не имело смысла, и она давно прекратила это бессмысленное занятие. Скажи она, что задержалась из-за того, что спасала семейство козодоя, карга непременно выбранила бы ее.

— Что-то садок нынче невелик, — пробурчала колдунья. — Полон ли он?.. Да ладно уж. На сегодня, думаю, хватит.

Силуэт Дри, истаяв, неожиданно исчез, затем возник посреди пруда. Издав смешок, колдунья, скрылась под водой.

Некоторое время спустя на этом же месте медленно всплыл овальный рыбацкий челн. Качнувшись, суденышко застыло на гладкой поверхности. В полукружье шепчущего лунного света, лежа на боку, спал ребенок, подоткнув ладошки под щеку. Видение растаяло в дымке из слез. Бринуин, досадливым движением отерев глаза, жадно вбирала глазами облик своей безмятежно спящей дочери.

До нее рукой подать! Каких-нибудь семь шагов по прямой, и они вместе! Но стоит ей сделать шаг, как челн скроется в воде. То же произойдет, если она высыплет в воду содержимое садка.

— Хватит с тебя, нагляделась! Давай, высыпай рыбу! — въедливый голос Дри возникал как бы ниоткуда.

— Еще, еще чуть-чуть! — умоляюще прошептала Бринуин.

— Хватит! — послышалось в ответ.

Бринуин через силу опустилась возле садка на колени, начала возиться с узлом, стараясь распутывать его как можно медленнее. Ни на секунду не отрывала она взгляда от челнока.

— Ну же! — от окрика Дри зазвенело в ушах. Бринуин подтащила садок к воде и, простившись со спящей дочерью, отпустила веревки. Рыбины, серебристо посверкивая, живым ручьем потекли из сетки, вода в пруду стала подниматься, лизать ноги.

— Ну же, ну! — в голосе колдуньи послышалось неожиданное волнение. Бринуин и сама почувствовала, что в воздухе что-то происходит. Хор лягушек смолк, налетел вдруг ветер, раскачал ирисы, зашуршал тростником.

Бринуин схватила садок за край и резко обернулась.

Птицы! За ними еще и еще! Совы: филины, сычи, даже редкие полярные. Козодои. Козодоев были тысячи. И тысячи, и тысячи всяких других проворных пернатых существ.

Сзади в яростном визге зашлась колдунья, но тщетно: похожая на гребень огромной волны стая птиц, нахлынув, подхватила лунный челн и теперь уносила его. Садок выскользнул у Бринуин из рук, но с внезапной решимостью она подхватила его и оттащила от воды. Несколько рыб выпало, вода выплеснулась на землю, но поздно. Прямо на глазах исчезала чавкающая трясина, прямо на глазах убывал, усыхал ведьмин пруд.

Листья взвились в поднявшемся вихре, пронеслись над лугом и растворились в ночной мгле. Напоследок пернатые подхватили сеть садка, проволокли ее по пруду и разорвали в клочья о кусты терновника. Бринуин побежала следом.

Рукава цеплялись за шипы, кровь струилась по израненным, ставшим непослушными, рукам, которыми она схватила обрывки сети. Потянула раз, другой. На третий ей удалось; сеть оказалась в ее руках. Распахнув в изумлении глаза, Бринуин смотрела: это была уже не сеть, а обрывки сухой увядшей травы.

Что же касается пруда, он теперь напоминал просто лужу. Он все уменьшался, при желании через него можно было без труда перешагнуть. От колдуньи Дри не осталось и следа.

Ветер, пройдя напоследок волной по траве и взъерошив Бринуин волосы, обласкал ее щеки прохладой и исчез так же внезапно, как возник. Молчал луг. Стало так тихо, что Бринуин услышала, как в отдалении, за холмом, перекликаются козодои. И где-то там же вдруг раздался живой, удивленный голос ребенка, пробудившегося от долгого сна, навеянного на него колдуньей.