Печка-печурка… Малиновым жаром налиты бока, гудёт-свистит этот жар в трубе, языками веселыми пыхает в прорези дверцы. И живое тепло колеблет портянки, и становятся они лубяными, и пахнут подгорелой подвальной картошкой. А руки, широкие и тяжелые, будто лопаты, руки узкие и худые, мосластые, руки изработанные, измученные холодом, тянутся, тянутся к самому жару, и вот уже зашевелились вослед и крепкому слову, и молчаливой мысли. Еще маленько — и могут шомполом вынуть пороховой нагар из ствола автомата; еще немножко — и пуговку расстегнут на желтой от пота и стирок мужских гимнастерке; еще чуток — и нитку пошлют в ушко непослушной иголки. Ну, а ложку держать над парящим теплом котелка — это вовсе простая наука.

Костер-костерок… голубое, зеленое, рыжее пламя…

За спиною мороз трещит насквозь простуженной веткой, застывшего воздуха льдинки растирает в шершавых своих рукавицах, дышит за ворот подбитой рыбьим мехом шинели. А на обветренных лицах блики огня напряженно играют, и в повлажневших глазах рушатся малые села и городские дома рассыпаются прахом. Это поленья, угли память солдатскую будят. Наплывает волнами тепло, обнимает усталое тело, и тогда начинают мерцать издалека луговые костры босоногого детства, и заветный костер на лесной земляничной поляне, будто в вечности, отраженный в зрачках задумчивой лайки…

Но приказано было ночью перед атакой не зажигать огней, ждать в снеговых траншеях.

Небо с землей перед рассветом совпало, чтоб на него легкой и скорой была дорога павшему смертью храбрых. Спрятались звезды: одним снова слагать неизменные знаки на небе, падать другим на солдатские обелиски. Спрятались, ибо летучая, будто мгновение, красная вспыхнет звезда и осыплется искрами в души. Атака!

Тысяча душ разом в снегах запылает, тысяча страхов, что больно и тайно точили, в этом рывке нечеловеческой воли до времени канут. Скорбные брови жены, пепел ее волос поредевших, сына лицо с цыплячьим пушком на щеках; дочери губы, поспевшие для поцелуев верного парня, очи любимой, тихие, будто озера, очи, глядящие мудрой печалью, знанием первым, когда в животе колыхнется жизни теплый росточек, гибкий стан далекой невесты, шепот ее, обжигающий рот, груди ее, зрелой упругостью налитые, матушки взгляд прощальный из-под платка, дрожь морщинок в боренье одновременном скорби и благословляющей сына улыбки — все промелькнет с первым мучительным шагом. Тысячи связей, тысячи нитей порвутся с ревом, со стоном, беззвучно, чтобы опять сомкнуться или концом звенящим издалека ударить, незаживаемые раны вырезать в бьющемся сердце…

Матушка притулилась к печке, закрыла глаза, обронила с колен узелок. Печка была круглой, в черной железной кожуре, от нее тянуло холодом; выпуклую чугунную дверцу топки законопатила белесая пыль. Махонькая комнатушка полустанка, затоптанная, заплеванная, теперь была пустой, словно люди, что забивали ее вчерашним утром, снялись одновременно. Только в углу, спиною к свету, сидел мужик в залосненной шапке с подвязанными наушниками и звучно чавкал. Он обжирался уже давно, и куски хлеба с лоскутьями сала, иногда мелькавшие в замаранных пальцах, и запах чеснока меня изводили. Я старался не дышать, не глядеть старался, но видел даже хрящеватые уши, которые тоже вроде бы жевали.

Узелок мягко шлепнулся, я подобрал его, матушка не пошевелилась. Губы у нее были обиженные, рыжеватые брови подрагивали: вот-вот заплачет. Сколько раз она развязывала узелок то перед чьим-нибудь крыльцом, то на столе, голом или в клеенке, и раскидывала скатерть. За войну променяла все, что накопилось доброго, сохранила только эту скатерть — в девушках еще расшивала ее теплыми диковинными птицами. Горестно вздыхали колхозницы: мол, и сами не знаем, как хотя бы до первой крапивы дотянуть, а иные лаялись всячески обидными словами. Особенно лютовала костлявая старуха — батогом замахнулась на матушку. Я выхватил его, хотел каргу прибить, матушка оттащила меня: «Всем нынче плохо — измучился народ».

Меня знобило, во рту было сухо, противно, будто сосал железяку. Мы побрели к околице по разъезженной дороге, прихваченной к вечеру хрустким морозцем. Уж скоро год, как война закончилась, памятны были разговоры в ту весну, что теперь заживем, теперь наверстаем. Однако голод стал еще свирепее. То ли надежды людей на внезапное чудо иссякли, то ли мы, пацанва, повырастали и научились замечать и сопоставлять житейские неурядицы, но бесхлебье, усталость, недоумение — все это стало влиять и на нас…

Я поскальзывался в своих истертых калошах, надетых на стеганки, а матушка шла себе, словно не замечая дороги. Как хотелось мне хоть чем-то утешить матушку, ну сказать бы, что и так прожить можно, и все же не сумел бы: думалось о Павлике и Милке, которые ждали дома.

Снега не светились, пригашенные оттепелями, за несколько шагов от дороги ни зги не было видно. Где-то справа таился лес: мы опасались его утром. Я поравнялся с матушкой и впервые заметил, что она всего-навсего мне до плеча, как до плеча была отцу. А я ведь привык смотреть на нее снизу вверх, я не знал тогда, что это остается в детях на всю жизнь, лишь почувствовал себя сильным и совсем перестал бояться.

Так миновали мы восемь километров и вернулись на полустанок. Я мигом заснул на корточках у печки, а когда пробудился, матушка обронила узелок и стала отдыхать. Утро горело в два окошка, раннее утро с предвешним солнцем, до поезда было уже около часа, и если бы не этот жующий мужик, я хорошо дотерпел бы до города. Но мужик объелся, рыгать начал протяжно, и я пошел с узелком наружу. Матушка тут же очнулась, потерла кулаком глаза и догнала меня.

Прошел поезд из города, на снегу у рельсов стоял солдат с котомкой, в зимней шапке, сбитой набекрень.

— Красота какая, — сказал он обрадованно, — какая красотища!

Матушка удивленно отступила, а я по его впалым блестящим глазам проследил, куда он смотрит. За дощатым обшарпанным домиком полустанка были черные слитные леса, была подмерзшая дорога, свернутая набок, и голая береза с двумя потрепанными сороками на ветке, и солнце, косо пробивающее тесноту стволов, был снег, совсем голубой, в продолговатых тенях.

Я ничего не понял, только и мне почему-то полегче стало, и мужик жующий забылся. А солдат уже спрашивал, все глядя на дорогу:

— Сколько лет парню-то?

— Четырнадцать скоро, — неохотно разжала губы матушка: она не слишком любила разговаривать с посторонними.

— Помощник, — весомо и кругло определил солдат, — работник.

И вдруг лицо его запрыгало, и он кинулся к возникшим на дороге саням, от которых бегом бежала женщина в распахнутом полушубке. Матушка вся подалась за ним, и сиротливо так, будто сама себе, призналась:

— А нам больше ждать нечего…

Покупатель явился в квартиру нашу через три дня, поперхивая в узенький кулачок, и я сразу ощетинился и на этот кулачок, и на остренькое лицо его. Долго высвобождал он стебельчатую шею из вязаного кашне, долго возился с калошами.

— Прошу показать инструмент, — сухо сказал он, словно предупреждая, что у нас отнимет.

Нет, вообще-то он не отнимал — это матушка нашла его через знакомых. Она обирала сейчас перед ним чехол с виолончели. Чехол был из старой холстинки, побелевший на сгибах, цеплялся за деки, за подставку. Матушка рванула его, он скомканно упал к ногам, и что-то вздохнуло в струнах.

Может быть, мне почудилось? Но Павлик, до того следивший за незнакомым дядькою с интересом, закусил мизинец и округлил глаза. Хотя он был моложе меня всего на три года, и матушка доверяла ему нянчить Милку, я все же считал его малышом.

Да и вправду, что он помнил, что понимал? Я-то помнил: друг был у отца — дядя Гена. Помнил, как сидели они за столом без разговоров, матушка, тоже в молчании, подавала мясные пирожки. Потом дядя Гена огладил ладонью свой выпуклый от залысин лоб и попросил хрипловато:

— Сыграй на проводы, Данила.

— Веселое что-нибудь, — сказала матушка, присела на стул, заняла руки передником.

— Не умеет она веселого, — ответил отец, поставив тем временем виолончель между коленями.

Он постучал волосом смычка по каждой струне, подтянул самую тонкую и чуть раскосыми диковатыми глазами своими уставился куда-то в угол.

Что он играл тогда, не знаю, но была грозная широта пения, будто большой человек озирал просторы на пороге дальнего пути, а потом запечалился в предчувствии, что не вернется, заболел глубинной тоскою. Или сейчас все это звучит во мне? Однако к впечатлениям детства я с течением лет отношусь все более доверительно, и, видимо, тогда, сидя в закуточке между буфетом и ширмою, я начал постигать главное. Я видел лицо дяди Гены: оно разгоралось внутренним калением, губы сцепились крепкою полосою, и посередине лба неподвижно светился круглый солнечный зайчик.

Когда отец уткнул смычок утиным носиком в половицу, дядя Гена коротко дунул в воздух, поднялся со стула. Прижал к щеке своей матушкину ладонь, хлопнул отца по плечу и косолапо затопотал к двери.

— Вернусь, это же сыграешь, — услышал я его голос из коридора.

…Обычно мы с братишкой различали шаги отца в подъезде. Он был на ногу скор, перемахивал по три ступеньки, и мы повисали на нем. В вечер же, неделю спустя после дяди Гены, не услышали шагов. Дверь он открыл медленно, вошел торчком, будто отвердел. Павлик захохотал, кинулся, наткнулся на него, отлетел в угол, сморщился реветь.

— Погиб Геннадий, — сказал отец по слогам. — В поезде. Бомбой.

Матушка задрожала губами, бровями.

— Не смей, — велел отец. — Не смей, — повторил просительно.

Ночью они долго за ширмою шептались. Я слышал: отца ни за что на фронт не пускают, он по суткам будет на заводе. Отец часто вечеровал, мы привыкли к этому, и матушка сказала:

— Ничего, как-нибудь перетерпим.

Отец рассердился чуть не в полный голос:

— Это, дорогая моя, не на недельку!..

…Как-то матушка пришла с работы пораньше, развязала шалюшку, всю закуржавевшую на морозе, вдруг воскликнула: «Что-то случилось!» Я тоже услышал, как через три ступеньки скачет отец.

Щеки его провалены, в синей щетине, скулы выпирают; но схватил матушку на руки, губами — в куржак, закричал:

— Погнали его, гада, погнали! И наши пушки там — ого-го-о!

Стиснул меня и Павлика — замерло дыхание, и — к виолончели. Без смычка, тонкими пальцами своими заплясал по струнам. И мы запрыгали вокруг, вопя от восторга. Виолончель умела веселое!

Но никогда не играл отец музыки, которою прощался с дядей Геной…

А этот покупатель, этот кашлюн пригвоздил виолончель к полу железным штырем, добыл из кармана ядовито-желтую дольку канифоли, поскрипел по конскому волосу смычка и заиграл. Ту самую музыку. Но лишь отдаленно напомнилась мощная широта пения. Словно из большой груди выморозили душу, остался кожух, пустой, холодный, как на полустанке у печки. И лопнула, взвилась самая тонкая струна, взвилась туда, к колкам, к щеке!

— Пересохла, — кивнул он, вовремя отстраняясь и как будто подтверждая свои ожидания.

Вот сейчас откажется! И я опять, как матушка уйдет в свою контору, сниму чехол и буду перебирать струны. Издалека, издалека заговорит со мной отец…

Я помню, матушка кормила Милку, отец бегал вокруг, потирал руки и говорил:

— Скоро заживем, скоро все будет великолепно.

— И когда ты остепенишься? — поварчивала матушка. — Всюду столько горя, а ты…

— Но радоваться все равно не отучились! — воскликнул отец убежденно. — Иначе и Милке на свет появляться не стоило. — Все худое, костистое лицо его посветлело. — Да вот, слушай, есть такой термин у металлистов: «Предел усталости». Железо ломается, сталь рушится на этом пределе. Для нас такого предела не существует!

Он сунулся носом Милке под мышку, сорвал с вешалки шапку «воронье гнездо», изобретенную матушкой еще в сорок втором, надел пальто с облысевшим догола воротником; на воротнике лишь по углам чудом зацепились стружечки каракуля. И ушел…

Мороз был. Долгая дорога от рабочего поселка до городского кладбища вся скрежетала под шагами. Пар изо рта клубился, обращаясь в туман. Матушка передвигала ноги рядом со мной; каменной тяжестью была на руке моей; из губ ее не было дыхания.

Передо мной чьи-то полусогнутые спины в тугих лентах полотенец, между ними, посередине, смуглое лицо, покойное, чуждое, слюдинки изморози посверкивают во впадине лба, в глазницах. Не тают. Он их не смаргивает. Ни жалости, ни боли — ничего, будто наблюдаю все это со стороны, издалека, хотя могу смахнуть рукавичкой колючие слюдинки.

Наплывают выпуклые, словно облака, деревья, огненными шариками вкраплены в них снегири. Шарики вспархивают, и, поблескивая, невесомо оседает на черный прямоугольник ямы снежная пыль. Высокий старик, отмахивая ее шапкой, рассказывает о ком-то, кто учился и работал, кто в годы войны, не щадя себя, отдавал все свои силы и знания… И еще один, маленький, живоглазый, слишком уж голосисто выкрикивает о человеке, который сочетал в себе страстность музыканта и холодный ум инженера. И еще и еще говорят. А люди кругом топчутся, кашляют, отгибают рукав, смотрят на часы — торопятся.

Старухи в черном оттирают меня от ямы: «Душа порвалась, в одночасье помер!..» «Молодой-то какой!..»

Кто-то подтолкнул меня к яме, кто-то властно нагнул мою голову; губы ткнулись в резиновое, застылое. А потом, уже в квартире нашей — в комнате и у соседей, — были столы, на них тарелки с синеватым рисом — кутьей, бутылки с водкой. У столов стояли те, которые смотрели на часы на кладбище, и разнообразно со слезою пели:

— Вечная память, ве-ечная память!

И маленький живоглазый говорил мне в самое ухо:

— Теперь ты матере опора… опора…

Все это мне отчетливо вспомнилось, когда покупатель зашелестел десятками. Он мусолил пальцы и отсчитывал, отсчитывал. Десятки были морщинистые, цеплялись друг за дружку.

Братишка исподлобья, все еще грызя мизинец, наблюдал. Я видел его серьезное лицо, видел, как матушка, глядя куда-то в угол, брала деньги, — ноги не слушались меня. Покупатель натянул на виолончель чехол, взял ее под мышку, далеко отставив локоть.

— Не дам, — сказал я и не узнал своего голоса.

Матушка обернулась; глаза у нее были словно ледышки, и опять она не дышала.

Покупатель заторопился. Хлопнула дверь в подъезд. Там, где висела виолончель, осталось пятно, будто отразилась по ее форме и замерла коричневая тень.

Что творилось со мной! Я как бы все соображал и в то же время в беспамятстве, в угаре выкрикивал:

— Я теперь не буду есть, ничего не буду есть! Ты забыла. Ты никогда не любила отца!..

Заревел Павлик, я опомнился. Матушка будто во сне смотрела на меня; попятилась к ширме, спряталась за нее. Я выбежал на кухню, схватил чайник, еле попал рожком его в рот.

И внезапно свежо увидел полустанок, натоптанный снег у рельсов и солдата. Его губы зашевелились, послышались слова… Я поспешил в комнату, за ширму. Матушка сидела возле спящей Милки, обняв за плечи Павлика, в кулаке зажав скомканные деньги, и впервые все лицо ее было мокрым.

Когда это произошло, было мне лет восемь. Жили мы в четырехэтажном каменном доме на три подъезда и с утра до вечера гоняли по двору набитую тряпками покрышку футбольного мяча. Покрышка была кособокой, кочковатой и от пинка выделывала такие скачки, что частенько на первом и втором этажах сыпались стекла.

И вдруг во дворе стало так тихо, словно кто-нибудь начисто его вымел. Лишь оборванный провод жалобно позвякивал, мотаясь вдоль железной пожарной лестницы.

А случилось самое невероятное. Посередине пустыря, что за нашим домом, была гора. Нам она казалась крутой и высоченной, и зимою мы штурмовали или же обороняли ее, не жалея ни одежды, ни крови своей. По весне над горой топорщилась какая-то отчаянная травка, а потом поднимался устрашающего вида репейник. Травку мы вытаптывали не замечая, а репейник вырубали палками, уносили на штанах и рубахах домой. Мы не задумывались, откуда появилась эта гора… И вот Натка Лунина заявила, что в ней живут тролли — крохотные волшебные старикашки в колпаках и с длинными бородами.

— Фиг, — сказал ни во что не верящий Ленька, которого каждый вечер пороли дома за великое непослушание.

— Тролли живут только в Норвегии, — авторитетно поддержал Сеня-очкарик, человек очень ученый.

Призагнуть мы все умели, но теперь даже самые завзятые врали задохнулись от негодования. Большинство из нас, так сказать, с пеленок знали сказки Андерсена, и Натка была приперта к стенке. Конечно, она заревела, а потом, квакая носом, призналась, что о троллях ей сказал управдом Софрошкин и строго-настрого не велел никому разглашать. Мы опешили, Натка торжествовала, хотя бантики в ее косичках превратились в измятые шнурки, а на голубеньком платьице кто-то оставил отпечатки всех своих пальцев.

Софрошкина мы вообще-то уважали. Я помню, он ходил по двору, весь такой мягонький, розовый, пряничный. И носил он всегда светлые косовороточки навыпуск, опоясывая их золотистой веревочкой. Был он с нами неизменно ласков, никогда не обращал внимания на разбитые стекла и страшные проломы в заборе. И самые прославленные наши сыщики никак не сумели разведать, какими путями узнают родители даже о мельчайших наших провинностях: Софрошкин вроде бы никогда не жаловался.

Но Ленька все-таки Натке не поверил:

— Спросим самого Софрошкина.

Тут же была избрана делегация из наиболее уважаемых членов дворовой республики. Ленька замыкал торжественное шествие, сунув руки в карманы, Натка шла впереди. Она высоко задрала свой носишко, потому что никому из нас, кроме нее, Софрошкин не доверил великую тайну. Только у самой квартиры управдома она сдрейфила, опять захлюпала носом и сказала, что ей стыдно. Но мы были неумолимы.

Дверь открыл Софрошкин:

— Что вы тут галдите, друзья?

Мы вытолкнули Натку вперед и ждали, как она выкрутится, некоторые даже повизгивали от нетерпения.

— А я все им рассказала, — пролепетала Натка.

Софрошкин покачал головой, поморгал своими маленькими добрыми глазками:

— Ай-яй-яй, как нехорошо получилось… Никак не думал…

— Да они не верят, — всхлипнула Натка.

— Ну что ж, коли так, подтверждаю, — сказал Софрошкин, оглянулся, подманил нас поближе и понизил голос до шепота. — Тролли сложили эту гору из мусора и земли, что после строительства остались. И прячут в нее ночами свое золото. Сам видел. Только не знаю, как до них добраться, слово особое знать надо. А так — глаза отведут.

Он заметил наши разинутые рты и многозначительно поджал губы.

— Фиг, — сказал Ленька, — будто они не нашли места в лесу!..

— Раньше здесь тоже был лес, — кивнул Софрошкин, — а тролли привыкают к месту. И потом город так разросся, а эти старикашки такие слабенькие: им до лесу тащиться ночи не хватит. А может, здесь у них перевалочная база. Накопят, а потом в лес утянут.

Теперь мы свирепо глядели на Леньку. Но его не так-то легко было пронять. Он потер один ботинок о штанину, потер другой и ехидно спросил:

— А зачем земля-то на горе везде одинаковая, если дверь имеется?

— Ну и что, — сообразил Сеня-очкарик. — Они ее маскируют!

Мы повернулись к Леньке спиной. Софрошкин удовлетворенно хмыкнул и предупредил, чтобы мы не вздумали лезть к троллям, а не то ему придется за нас отвечать.

Вскоре новость разнеслась по всему двору. На бревнах за сараем заседал совет. Перед этим мы ощупали, обстукали, обслушали всю гору. Хоть бы малейший намек на дверь! И тогда Сеня-очкарик, откашлявшись и протерев свои фары, произнес целую речь.

— Мы должны узнать Слово! И мы заберем золото у троллей. И сдадим в музей!

Это было настолько очевидным, что даже у ребят, которые постарше, не нашлось возражений, и совет снова приступил к своим обязанностям. Было решено под страхом смертной казни оберегать тайну горы от взрослых. Всем членам совета придумать самые волшебные слова и завтра утром список этих слов громко огласить перед горою.

Все разошлись по домам в творческих муках. У многих были такие отсутствующие глаза и так горели уши, что встревоженные родители затрясли градусниками. Из окна Ленькиной квартиры доносились знакомые глухие удары, будто там выколачивали ковер.

Мне захотелось еще разочек взглянуть на гору. Все так же желтела на ней вытоптанная трава и торчали безобразные останки репейника. Мне показалось, будто что-то сверкнуло. Но тут я заметил Сеню-очкарика. Он стоял у подножия и бормотал:

— Абракадабра… Араке… Инфекция… Сезам…

Гора не отпиралась.

Меня осенило: а что, если взять да подслушать это Слово от самих троллей! Сегодня же ночью! Я чуть не заорал от восторга и бросился к Сене-очкарику. Но тот уставил свои фары в одну точку и, раскачиваясь, все коверкал, все выворачивал свой язык. Уж и похохочут завтра над ним ребята!

Одному, наверное, будет страшновато: я помнил предупреждение Софрошкина. Но двор на этот раз был пуст, только на лавочке, как обычно, сидели женщины. Как я обрадовался, когда увидел Леньку! Он выходил из подъезда, придерживая штаны и как-то странно, боком, подпрыгивая на босых ногах. Двумя словами я посвятил его в свой замысел.

— Ночью надо дрыхать, — сказал он.

Видимо, лицо у меня сделалось таким несчастным, что он смягчился, хотел потереть о штанину ботинок, но вспомнил, что ботинки арестованы, и мотанул головой:

— Ладно. Да сам увидишь — все это бабушкины сказки.

Условились встретиться у пустыря, когда луна влезет на трубу кочегарки. Больше всего я боялся заснуть и потому, когда в квартире все затихло, сдвинул простынку и матрац и устроился на холодной железной кровати. Но оббегайте столько километров за день по улицам и по двору и вы поймете, почему я мигом задремал.

В ребра меня словно толкнули. В наше окно хорошо была видна труба кочегарки. Небо за нею еще светлело, но луна, выпуклая, глазастая, уже вкатывалась в раму и была такой яркой, хоть книжку читай.

Я ополз с кровати, сунул за пазуху спортивки и, держась на всякий случай за живот, пошел в другую комнату. Отец и мама даже не пошевельнулись. Я открыл дверь в коридор, протанцевал на цыпочках, для убедительности толкнул и тихо закрыл дверь в уборную. Самым опасным казался крючок на входной двери, но он не щелкнул. Теперь оставалось только сбежать с лестничной площадки. Я ликовал. Луна стояла на самой макушке трубы, как большая лампа.

Ленька ждал меня у сарая, его рот то и дело раскрывался и издавал странные звуки, вроде взлаивания.

— Вав, — сказал Ленька, — ерунда все это. — И поежился.

Окна домов чуть поблескивали голубоватыми бликами, непривычными и жутковатыми были безлюдье и тишина, темные тени от сарая и бревен, казалось, двигались. Ленька перестал взлаивать и все замедлял шаги.

— Стой, — шепотом сказал я, — а с какой стороны они подходят?

Ленька пожал плечами. Луна бледно освещала пустырь, гора казалась куда выше, круче и мрачнее, чем днем.

— Залягем за бревна, — предложил я.

— Уж если охота все точно увидать, лезь в яму.

Мне не хотелось быть одному, но ничего более разумного я придумать не мог. Яма была по другую сторону горы, совсем неглубокая, сплошь затянутая травой. Я еще и сейчас помню, как домчался до нее, как упал в траву, больно уколов чем-то локоть, и долго не мог отдышаться. Но надо было устраиваться поудобнее и следить. Я подпер кулаками подбородок. Гора была совсем близко, и мне казалось, что я различаю на ней торчащий репейник…

И опять на ее склоне что-то сверкнуло. Я вобрал голову в плечи, пригляделся, но больше ничего не заметил. Луна уже вывинтилась из трубы и чуть отошла, с любопытством на меня посматривая. Веки мои стали падать, рот сам собою раскрылся. Но не успел я его закрыть, как услышал какое-то постукивание, будто десятки крохотных каблучков топали по пустырю.

Я до боли вытянул шею и увидел… троллей. Они шли длинной вереницею от кочегарки, возле которой уводил под землю ход с трубами. Теперь, я различал высокие колпаки со сломанными набок кончиками, украшенными кисточкой, разноцветные курточки, штанишки до колен, какие носят пай-мальчики, полосатые чулки и деревянные башмаки с загнутыми вверх носами. Все тролли одинаково согнулись, прижав к груди длинные узкие бороды, и тащили на спинах одинаковые мешочки. Ничего страшного не было в этих маленьких старичках, и я не мог понять, к чему нас запугивал Софрошкин.

Вот они, совсем близко. Сейчас я услышу Слово, завтра передам его ребятам!.. И Ленька теперь не будет говорить «фиг».

Но вдруг тролли остановились, и первый ткнул пальцем в мою сторону. Я вжался в траву, затаил дыхание.

— Поди сюда, мальчик, — послышался тихий дребезжащий голос. — Мы ничего дурного тебе не сделаем.

И ноги сами понесли меня к троллям. Старички бережно положили свои мешочки и окружили меня. Смешно было, что эти самые настоящие дедушки мне всего до плеча.

— Что ты здесь делаешь, мальчик? — спрашивали меня тролли, дружелюбно улыбаясь.

— Хочу узнать, каким Словом вы открываете гору.

— Никакого Слова нет, мальчик, — засмеялись тролли. — Смотри…

И тут по всей горе засверкали голубые искорки, бок ее раздался, и я увидел лестницу с перилами, уходящую вниз и освещенную нежно-розовым светом.

— Идем с нами, мальчик, — пригласили тролли.

Я взял мешок, и он оказался очень легким. Тогда я подхватил еще несколько мешочков и стал спускаться по лестнице. За мною постукивали деревянные башмаки и слышались тихие одобрительные голоса. Пожалуй, никогда в жизни не испытывал я такой радости от того, что помогал другим, как в этой пещере.

Она оказалась вовсе не глубокой, и перед нами сама собою раскрылась медная дверца, и мы очутились в подвале со сводчатым потолком. Стены его переливались зелеными, синими, оранжевыми, лиловыми полосами, будто на них играли радуги. А под ногами, у стен, а кое-где и до самого потолка, то мерцали, то вспыхивали желтым пламенем груды золота. Старички сыпали из мешков звенящий дождь и все загадочно поглядывали на меня.

— Зачем вам золото? — спросил я. — Ведь на него не купишь даже мороженки.

— И верно, — растерялись старички, — нам оно совсем ни к чему. Мы любим курить трубку и есть копченый окорок. А куда бы ты, мальчик, посоветовал его деть?

— Сдать в музей, — важно сказал я, вспомнив слова Сени-очкарика. Я чувствовал себя очень сильным и очень мудрым, и это было единственный раз в жизни.

Старички вконец расстроились, собрались в кружок, задымили трубками и стали сговариваться. Потом один из них, с бородавкой на кончике носа, видимо, самый главный, обернулся ко мне и сказал:

— Мы живем на земле двести лет и три года и все копим, копим это золото. Но ни разу не задумывались, зачем оно будет лежать в пещерах. Мы просто привыкли, и это у нас такая работа. Теперь мы решили подарить все золото мальчишкам вашего двора. Только это будет тогда, когда все вы станете сильными, умными, добрыми и справедливыми. И вы построите на это золото чудесные корабли, машины и города. Так будет лучше.

И все старички дружно закивали бородами. Я пожалел, что со мною нет Леньки.

— Мы не заметили его, — погрустнели тролли.

— Я позову!..

Но самый главный извинился и ответил, что скоро будет светло, а им нельзя показываться днем, потому что они сразу оглохнут и ослепнут и попадут под колеса.

— И тебе, мальчик, пора возвращаться. До свидания.

Что-то подхватило меня, мягко подняло, огоньки померкли, и стало вдруг так легко, так празднично, что я чуть не запел. Но зашуршала подо мною трава, и я снова очутился в своей яме. В голове чуть звенело. Я быстро поднялся. Троллей нигде не было, луна побледнела и закатилась за крышу дома, а вдали уже проглядывало утро, и едва различимая звездочка таяла в нем. Я очень пожалел, что не попросил у старичков никакого подарка: ребята на слово все равно не поверят. Одна надежда была на Леньку.

Но Ленька исчез. Выбивая зубами дробь, я в отчаянии осматривал бревна. И услышал странные звуки. Единственный человек, который мог подтвердить, что я нисколечко не вру, свирепо спал между бревнами. Но, может быть, он все-таки видел троллей, а уж потом заснул? Я ухватил его за ногу, дернул, Ленька сказал «фиг» и проснулся. Ах, как долго он не мог выбраться из бревен, потому что его заклинило, а потом стал потягиваться и кулаками тереть глаза.

— Ну, видал, видал? — тормошил я его.

— Была нужда, болело брюхо.

Сердце у меня упало. Этот тип проспал все на свете.

— Теперь из-за тебя мне никто не поверит!

— Да брось, — неожиданно перешел в наступление Ленька, — сам ты дрыхал, и тебе все приснилось!

Доказательств у меня не нашлось, и я уныло побрел домой. Отец с мамой все так же крепко спали, я бесшумно пробрался в комнату и заснул, будто провалился куда-то.

Когда я вышел на улицу, там никого не было. Предчувствуя недоброе, побежал я на пустырь. В воздухе мелькали лопаты, над горою тучей клубилась пыль, белесая, как мука.

Оказывается, пока я спал, толпа ребят металась у горы, выкрикивая волшебные слова, как вчера Сеня-очкарик. Привлеченный дикими воплями, пришел сам Софрошкин.

— Я ж предупреждал, — с досадой попенял он. — Но коли так пошло, то позвольте преподать вам совет: не тратьте время зазря, берите у меня инструмент. Такая уймища народу! Да мы в два дня снесем гору!

— А если папа не разрешит? — спросила Натка.

— До самого конца все можно сберечь в тайне, — придумал Софрошкин. — Идите-ка поближе… Мы просто окажем, что гора мешает играть в футбол. Никакого обмана не будет, ведь это так, голуби мои, и есть!

Уж если речь опять пошла о какой-то тайне, замолчали даже самые ярые сторонники волшебного Слова. Теперь каждый хотел первым крикнуть: «Нашел!»

— Подождите, — взмолился я. — Тролли добрые, очень добрые!

— Откудова ты знаешь? — усомнился Сеня-очкарик.

— Я ночью был в этой горе. Тролли сами отдадут нам все, когда мы будем сильными и умными…

Софрошкин поскреб в затылке, потоптался и сказал:

— Ну и что? Ну и что? Может, ты и был у них. Да ведь они глаза тебе отвели. Я вот уже старик, а почему мне они не отдали ничего? — Он победоносно поглядел на меня. — И нечего ждать, пока эти хитрющие и злые старикашки отдадут свое золото. Мы сами возьмем его!

С этими словами Софрошкин вскинул руку, потом взял лопату и протянул ее мне. Я-то знал, какие они, эти маленькие тролли. Но я не мог нарушить законов нашего двора, и вместе со всеми начал врываться в гору. Ленька тоже дергал лопату и все посматривал на меня с ехидной усмешечкой.

Под тонким слоем перегноя оказались длинные щепки, куски извести и цемента. И вдруг Сеня-очкарик, позабыв всю свою ученость, взвизгнул и принялся исполнять какой-то дикий танец. Все бросились к нему, а он держал на ладони круглую блестящую монетку и вопил, словно монетка прожигала кожу насквозь. Знатоки определили, что это гривенник… Да, кажется, был гривенник, отчеканенный совсем недавно. Я не видел в подвале троллей таких монет и хотел обратиться к управдому за разъяснениями. Но Софрошкин о чем-то говорил у подъезда женщинам.

Даже Ленька теперь нажимал что есть силы. И вот что-то крякнуло под его лопатой, и он поднял бутылку. Это была не такая бутылка, из которой вылезают всякие джины, тряся бородой и полотенцем, обмотанным вокруг головы. Это была обыкновенная поллитровка зеленоватого стекла с отбитым горлышком, и на этикетке было написано: «Особая московская».

— Пьют гады, — сказал Ленька.

Натка хихикнула в мою сторону:

— А ты говорил — добрые!

Я опять промолчал, потому что знал: тролли обиделись и заколдовали гору…

Через два дня она была срыта до основания, постепенно перетаскана на носилках к грузовику, который где-то раздобыл Софрошкин.

Все взрослые хвалили управдома за выдумку.

— Ну вот, — собрав нас и потирая руки, ликовал он. — Ударные субботники закончены, теперь гоняйте мяч: сколько вам вздумается…

Большинство ребят вряд ли верило в существование троллей — всех, наверное, просто увлекла игра. Но я-то верил, я-то видел этих старичков, и с тех пор не мог смотреть на Софрошкина и в футбол на пустыре не играл.

— Теперь пойдешь по рукам, — желчно сказала сестра и поджала бескровные губы.

Она всегда по утрам просыпалась раздраженной, ей недавно стукнуло двадцать девять, а никто еще не провожал ее за полночь до подъезда, никто погибельно не зацеловывал, она злилась на весь белый свет, желтела и усыхала. Как все неудачники, она всегда считала себя правой, тем более, что когда-то верно предсказала Сонечкино падение. А Сонечка пренебрегла, Сонечка, невзирая на непростительную свою молодость, уже успела нагулять ребенка, легкомысленно выносила, родила и вот опять не слушает сестру, которая желает ей только добра, и собирается — страшно подумать — в ресторан официанткой.

— Чего тебе в химчистке не работалось? — нудила сестра, барабаня по лицу щепотками пальцев, вбивая в тонкую, как папиросная бумага, кожу какой-то пахучий крем. — Сидела в тепле, в покое, квитанции выписывала… Рассчиталась!.. Сперва бы со мной посоветовалась, я ведь тебе не чужая, я ведь вместо матери тебе… О сыне-то хоть подумай!..

Толик пыхтел от натуги: воевал с чулком, самостоятельно пытаясь натянуть его на толстенькую, точно ниточками в нескольких местах перевязанную ножку, и, хотя у него ничего не получалось, не сдавался и не ревел.

— Давай, давай, сейчас в ясельки потопаем, — подбадривала его Сонечка, не вникая в жужжание сестры, тоже одевалась, мурлыкала себе под нос: «Яблони в цвету, како-ое чу-удо», — чтобы позлить сестру, а вообще-то у самой на сердце кошки скребли.

Весеннее утро заливало окошко сияющим лоскутом неба, на который больно смотреть, через открытую форточку доносилось старательное чивканье воробьев, облюбовавших карниз, и от всего этого погода казалась еще бодрее и свежее. Яблони пока не цвели, да их и не садили в этом районе огромного города, однако молоденькие березки с коричневой веснушчатой корою и тоненькие тополя вдоль асфальта подернулись влажной дымкою, кое-где, на свободных пятачках земли, золотистыми брошками сияла мать-и-мачеха и блестящими зелеными шпильками вылезала трава. Сонечка всем своим видом показывала, как радуется этому утру ранней весны, радуется предстоящей в жизни перемене, поддерживала в сестре мнение, будто она, Сонечка, по-прежнему легкомысленна, все ей трын-трава, а сама трусила и, если бы не дала слово Надежде Николаевне, то, пожалуй, поискала бы другое место.

— Пьяные мужики будут тебя лапать, — с завистью предупреждала сестра. — Где вино, там и разврат… Одному откажешь, другому, а там опять объявится такой, — она покрутила рукою над жиденькими встрепанными в пустой попытке взбить их начесом волосами своими, показывая кудри, — и еще одного Толика притащишь. А?

Вопрос повис в воздухе. Сонечка ничего не могла ответить, только знала, что обратно в химчистку никак нельзя — от пощечины заву до сих пор мозжит рука. Ну почему, почему все считают: если родила без мужа, значит, как говорит, замасливая бараньи глаза, мастер Потоскуев: «По-да-а-а-тливая…» Чего они к ней прицепились?

Сидела она за своим столом зареванная, с запухшим лицом, уставясь на прижатые стеклом прейскуранты и не видя их, а клиентка Парамонова пришла получать вычищенное форменное платье. Посмотрела, наклонив голову к плечу, на Сонечку, спросила настойчивым тоном:

— Ну-ка, говори, говори, что стряслось?

В приемной никого не было, лишь в дальнем углу, за журнальным столиком-лепестком, молодой мужчина, чертыхаясь и потея от недоумения, спарывал бритвочкой с брюк и пиджака бесчисленные пуговицы.

— Заву морду наби… набила, — всхлипнув, тихонько призналась Сонечка.

Парамонова сразу все поняла, поманила пальцем, чтобы Сонечка наклонилась поближе:

— К нам в ресторан переходи. Молоденькие официантки, молоденькие, ох как нужны. Всегда будешь в форме, сыта… Да это ерунда, главное — интересно, люди разные открываются, открываются. — У нее была манера повторять некоторые слова, как бы вслушиваясь в их значение. — Соглашайся. Ну хоть посмотри сперва. Бывала в ресторанах?

— Бывала, — вздохнула Сонечка. — В «Колизее»…

Парамонова уважительно округлила глаза.

— Ну, у нас районный, попроще. С таких и начинать. У тебя получится.

Она, видимо, очень следила за собою и выглядела гораздо свежее своих лет, и Сонечка, быстренько стерев комочком платка слезы и подергав кончик носа, уже с интересом посмотрела на эту привлекательную душистую женщину.

— Ну, вот, как солнышко из тучек проглянуло, — рассмеялась Парамонова. — А ты ведь миленькая, смотреть на тебя радостно. А в нашем деле это очень важно, важно. Хорошее настроение у людей появится, а при хорошем настроении человек никогда не напьется и не набедокурит. Ну, тащи мой заказ и дай слово, что в среду к десяти придешь в ресторан. Через служебный ход. Спросишь Надежду Николаевну Парамонову. Договорились?

И потом, когда Сонечка принесла платье и складывала его, завертывала в бумагу, тайком за ее движениями наблюдала.

Сонечка закрыла глаза и решила: будь что будет. Вчера — все равно, поступит официанткой или не поступит, — пришлепнула она ладошкой перед завом заявление, он, отпятив мясистую мокрую губу, чуть не порвал угол бумаги шариковым стержнем, подписал. И все-таки спросил:

— Куда? Чего молчишь?.. Ты из себя, Поятина, много-то не корчи. Обломают, ой, облома-ают…

Да стоило ли с ним разговаривать? Сонечка, сдерживая дыхание, поглядывала на свою руку…

— Да ты задремала, что ли? — вернула ее в сегодняшний день сестра. — Давай одевай Толика, так уж и быть, сегодня я его отвезу.

Толик недавно пошел, очень любил пешие прогулки, иногда на четвереньках, но так до яслей не доберешься и к вечеру, потому подавали ему двухколесное креслице с откидною ножкою, и Сонечка, бывало, весело катила сына по расчищенному и подсохшему асфальту, сама этим увлекаясь, как мальчишка, правилкою гонящий перед собою обруч.

Когда родила, сестра объявила: водиться не будет, помогать не будет, пускай Сонечка вертится, как хочет, и слово свое держала, так что сегодняшняя подачка была неожиданной, пожалуй, и для нее самой. Но Сонечка даже не удивилась, отказалась спокойно; да и времени до десяти было предостаточно, как-то надо его скоротать.

Сестра окончательно разобиделась, раздраженно надела лягушачьего цвета пальто, уткнула подбородок топором в газовую косынку, выпущенную в ворот, вставила голову в вязаный колпак, наподобие индусской чалмы, и вдарила дверью.

Толик обронил чулок, испуганно заплакал, но так как Сонечка не обратила на это внимания, вскоре замолк и, громко сопя, начал сползать с кровати. Сонечка забросила его обратно, кинула перед ним металлический футлярчик из-под губной помады, рыбкою блеснувший на солнце, стянула кофточку, сбросила лифчик, провела ладонями по покатым своим плечам, порозовленным игрою утреннего света, и решительно достала из шифоньера самое лучшее свое платье из тонкой голубой шерсти, удачно сшитое по фигуре и очень ей к лицу подходившее.

— Никто ведь нас силком не загоняет, правда, Толик, дорогой мой Толик Поятин!

Толик был полностью с нею согласен и старательно тер себе губы футлярчиком.

Эмилия шла трудно — авоськи оттягивали, больно кисти рук, на пястьях схлестнулись красные рубчатые полосы. Пакеты молока, бутылки с кефиром, хлеб в полиэтиленовом мешочке, палка любительской колбасы, два килограмма яблок, килограмм томатов, тоже в прозрачных кулечках, — все это весило порядком; да на полусогнутом локте еще жестко сидела сумочка с коробочкой косметики, кошельком и заводским пропуском.

Пришлось выстоять три очереди в магазинной спертой духоте, среди раздраженных, уставших после работы людей, и Эмилия вымоталась, пожалуй, куда больше, чем на службе. Кримпленовый кремового цвета в елочку костюм на Эмилии сбился, рубашка под ним приставала к спине, тушь на ресницах и тени под глазами размазались, палевый колпак прически сбился набок, и Эмилия ощущала себя неряшливой, липкой, жирной; запахи духов и пудры перемешивались с запахами пота, и ей казалось, что от нее за версту разит кошкой. Но одернуть хотя бы подол и поправить прическу она не могла, потому что руки ее были точно связаны, и шла терпеливо, обреченно.

И так вот — чуть ли не каждый день: у сына-студента и дочки-десятиклассницы аппетит был, как у аллигаторов. Она ни разу не видела, как обедают аллигаторы, но представить могла — по фильмам «Клуба кинопутешествий», когда на экране телевизора возникали тропики, и вдруг из кипящей жижи разевалась бездонная бугроватая пасть с двумя пилами зубов. Эмилия тоже любила поесть — наголодалась в детстве до дистрофии, особенно обожала бисквитное пирожное: от одного вида золотистого пористого среза, кремовых розанчиков и завитушек у нее слюнки текли; однако воздерживалась, приговаривала себя к разгрузочным дням, а после них, лживо свои слабости распекая, наверстывала вдвойне…

Она тащилась по горячей оживленной улице, ее толкали, теснили, но все было привычным для этого вечернего часа: запахи бензинного перегара, табака, духов, пота, завихрения у магазинов, сумки, авоськи, портфели. Город возвращался по домам, предвкушая отдых и развлечения.

Шевелился перекресток, перемежая потоки машин. Надо, мелко семеня ногами и на время позабыв о тяжести сумок, перебежать его, а потом направо — к дому, занимающему целый квартал. Однако домой Эмилии не хотелось. В сплошной стене слившихся многоэтажных зданий, вдоль которой Эмилия продвигалась, открылся вход под каменную арку, поманила сочная зелень в глубине двора и свободная скамья.

Повесив авоську на рейку скамеечной спинки, Эмилия блаженно перевела дух, отдувая румяненькие пухлые щеки, вытянула ноги в капроновых «следах» и белых танкетках. Ноги у нее были полненькие, крепенькие; да и сама она еще хоть куда, все на месте, и вчера подруги по отделу, не лицемеря и без ревности, говорили ей приятное и возвышенное. Вчера у нее был день рождения. Начальник группы, сняв очки, выстрелил пробкой, опытно пустил кометный хвост шампанского в стаканы. Потом ложками ели торт «Лакомку» и смеялись. Ей подарили дорогие египетские духи на французской эссенции — название написано по-восточному, не разберешь, кофеварку и набор салфеток из льняного полотна, со вкусом расшитых по каемочке крестиком.

Когда-то, давно-давно, в молодости, ей пришло в голову, что людей в заводском отделе снабжения работает, по крайней мере, в три раза больше, чем это необходимо. Отсюда и окладишки самые низкие. Бойкая Нина Павловна точно говорит: «Завод делает вид, что нам платит, мы делаем вид, что работаем». С утра начинаются разговоры: кто да что купил или ловко достал, по блату сшил, что где случилось; на работу ходят, как в театр, надевая все самое модное, новое, лучшее, чтобы покичиться перед другими, показать свое преимущество. У них мужья настоящие, серьезные, с солидными окладами, со всякими приработками. Эмилии тягаться с ними трудно, приходится даже на отпуск прикапливать по копейке. Пантелей Прокофьевич просиживает штаны в бюро технической информации и — довольнешенек. «Сократить бы в отделе штаты, — когда-то подумывала Эмилия, — оставшимся зарплату поднять бы втрое — справятся запросто». Но постепенно привыкла к разговорам, безделью до полудня и внезапным авралам, и о переменах в своей жизни совершенно не помышляла.

Но досада на Пантелея Прокофьевича не исчезала, наоборот, разрасталась и вкапывалась, задевая уже такие корешки, после отмирания которых все начинает трещать и рушиться. Вот подарил Эмилии какой-то мерзкий кулон: сердце из поддельного янтаря, внутри которого распят бледный крабик. Смотреть тошно! Всю жизнь Пантелей Прокофьевич такой, а ведь старше Эмилии на двенадцать лет, и представляла она, что будет баюкать ее на руках и вообще… Глупая, глупая девчонка. А мама мечтала выдать ее замуж за генерала или знаменитого артиста… И как же не пришло в голову тогда: до чего это смешно и глупо — Эмилия и Пантелей!.. Ах, отыграть бы все назад, лет на двадцать назад!..

Эмилия с завистью проводила долговязых патлатых парней-акселератов в матово-синих и мутно-багровых, техасах, по-модному истертых, крепко обтягивающих зады, и девчонок, которые почти ничем от этих парней не отличались, гибко и бесстыдно к ним приникли. Как раскованно, вольно они живут, не отягощая себя никакими заботами о завтрашнем дне! У нее никогда такой беспечности, такой легкости на душе не было!

Нет, она никак свою жизнь с жизнью нынешних юных, с жизнью сына и дочери не сравнивала, не сопоставляла, не требовала ревниво и нелепо, чтобы дети зеркально повторяли своих родителей. Слишком разительно отличалось то, чего натерпелась, как настрадалась, что знала и понимала Эмилия в повседневности, от интересов, знаний и запросов дочери. Сына она почти не видела, а в редкие часы, когда этот высоченный басистый долговолосый незнакомец гостил дома и иногда снисходительно замечал ее, она даже робела и торопилась на кухню или к телевизору…

Сын с дочерью ничего не подарили ей. Дочка только утром, наспех чмокнула ее в щеку, а сын вообще, видимо, не вспомнил, что у матери день рождения.

Я перемогал тяжелую болезнь и после двух месяцев больничного заключения безвылазно сидел дома, пробавляясь чтением, созерцанием через окошко уличной жизни да телевизором. Мир из пространственного сделался плоским, не стало ощущения бесконечности моего существования. Хотелось обращаться к людям с проповедью, чтобы ценили всякий свой день, не сжигая его понапрасну с двух концов. Однако я знал, что проповедь такая — глас вопиющего в пустыне, ибо каждый считает, будто беда не посмотрит именно в его сторону, знал, что опыт — это врач, который приходит после болезни. Да мало ли какие мысли являются, когда по несчастью выпадает слишком длительный досуг. Все, что в чрезмерном излишестве, всегда опасно — даже любовь, даже солнце.

А я жил, как меня убедили, «дозволяя себе много излишеств». Мне под угрозою смерти воспретили курить, выпивать, волноваться, и внутри образовалась гулкая, тягучая пустота. Ну, курево, я бросил достаточно легко, хотя во время работы закрывался от окружающего дымовою завесою и сам не замечал, как сигарета оказывалась в уголке моего рта. Отказаться от этого было просто: летом, в отпуске, я любил спать на пахучем сухом сеновале, слезать за сигаретами ленился и потому никогда не курил лежа, а так как на больничной койке растягивался целый месяц, то и от никотина отвык. От кофе, который заваривал на ночь до дегтярной густоты, тоже пришлось откреститься, хотя запах его слышал даже во сне. Проблема сдачи пустых бутылок теперь меня не касалась, количество друзей, навещающих мой дом, сократилось до двух-трех человек, и я сидел стерильно чистенький и размышлял, что теперь, когда соблазны обегают меня за версту, можно смело провозглашать осмотрительное воздержание.

Ну что ж, сам повинен, сам истреблял в себе то, что щедро дала матушка природа. Помню, в детстве из дранок делали мы кресты, на один конец потяжелее. Запустишь такой крест в голубое небо, крутанувши его как следует, он опишет в воздухе плавный круг и послушно вернется, и можно его схватить. Как бумеранг курчавых австралийских аборигенов. Вот я и запустил бумеранг и позабыл об этом, а он поразил меня. Теперь надо тихо, спокойно…

Все так, все так, но как оградиться от волнений? Тут я ничего с собою поделать не мог…

Включил телевизор, и надо же: возник какой-то неприятный рев, будто врач подносил к наболевшему зубу змею бормашины, экран замерцал полосами, заголубел, и вынырнула из глубины его защитная каска легионера, горделивая физиономия, ловкая сильная рука и рычащая мотопила, точно нагретый нож в сливочное масло, впивающаяся в ствол сосны. Огромное дерево, заломив набок шатерную крону, со стоном, с водопадным шумом рухнуло, подавляя тоненький подлесок. За ним второе, третье, четвертое. И ликующим жирным голосом диктор провозгласил, как отлично работает бригада коммунистического труда, возглавляемая кавалером многих орденов товарищем Сидоровым.

Я вообще против рубки лесов, тут я неисправим. Вырубка лесов — то же, что и курение: вредная и опасная привычка. Надо бросить все силы на поиски заменителей древесины, поощрять и награждать не тех, кто мотопилами разъедает легкие нашей планеты. — леса, а тех, кто борется с этим. Иначе бумеранг вернется.

Сердце мое нехорошо сжалось, я поскорее выключил телевизор — в этом его преимущество перед истребителями леса.

Вдруг раздался над входною дверью переливчатый звонок «Сигнала». Я открыл — передо мною стоял незнакомый человек, встрепанный, с бегающими глазами. Казалось, что незнакомец этот давно и глухо пьет, но нет, запаха не чувствуется, я бы наверняка ревниво уловил его. Наркоман, что ли?

— Входите, — пригласил я с сомнением; ведь окажись этот посетитель буйным, тут мне и крышка.

— Ты уж прости меня, — скованно заговорил он, машинально приглаживая слипшиеся волосы, — к больт ным носят апельсины… а я никакого гостинца не сообразил. И не проведать тебя пришел, хотя о беде твоей слыхал… — Тут его голос, и без того тусклый и проваленный, совсем перехватило, он безнадежно махнул рукой, добавил: — Все несчастные люди эгоисты, а у меня такое несчастье!..

«Да ведь это Юрка Баранов, — ахнул я, отступая. — Весельчак Юрка, которому всегда поощрительно улыбалась жизнь! Да что же его так вывернуло?»

Вместе мы окончили металлургический техникум, вместе пришли в сортопрокатку, вызывающе самоуверенные, с изжеванной папиросою в уголке неотвердевших губ. И ему и мне вручили голубую, как безоблачное небо, трудовую книжку с первой записью: «Бригадир», только я — «мелкосортного стана», а он — «крупносортного». Колоколом звенел в горячем воздухе мостовой кран, влача красные поленья проката, огненные ленты бежали в чаду и грохоте, лопастями нагнетали на мокрую рубашку телесную соль охладительные вентиляторы, шипуче щипала горло в пересменках газировка. Было хорошо, и в трудовой книжке все страницы еще оставались свободными.

Но вскоре в моей появилась запись: «Уволен в связи с призывом в ряды Советской Армии», и жизнь моя крутенько изменилась, и, отслужив свой срок, в прокатку я уже не вернулся. А Баранова почему-то не призвали, жизнь его легла прямою стежкою, под ноги ему точно сами собой подставлялись ступеньки, на которые он с легкостью поднимался, и вот однажды он окликнул меня из морковно-красных «Жигулей», загребая через открытую дверцу рукою утренний воздух.

— Здорово, старик, — отставив локоть в сторону и вытрясая мою руку, напористо восклицал Баранов, — сколько зим, сколько лет!.. Слыхал, слыхал об тебе, чи-та-ал… Все, значит, в газетке!.. Ну-ну… А я тоже — сортопрокаткой командую. — И объяснил: — Вот едем, так сказать, на заслуженный за неделю отдых. Давненько облюбовали одно прелестное местечко. Как в оперетке: «Знаю я одно прелестное местечко, под горой лесок и маленькая речка»… Поехали с нами — покажу. Не пожалеешь! — Он говорил под простачка, под рубаху-парня, то и дело, впрочем, сбиваясь, и это все меня коробило; вероятно, он заметил кислое выражение моего лица и спохватился: — Да, познакомься: Валерия — моя законная.

Справа от него сидела этакая Карменсита: крупная, в жгучем сарафане, с красивыми плечами цвета кофейного зерна, с пушком над верхнею губою и огневисто-бархатными глазами и, приветливо-вызывающе улыбаясь, по-своему повторила:

— Правда, поедемте с нами.

«Вот это да, — восхитился я, — ай да Баранов, такую завлек. Представляю, какова она в юности была»…

— А это вот Юлька, единственное наше чадо. Поздний ребенок. Валерия на нее не надышится, боюсь, обнимыш вырастет.

— Я не люблю, когда на меня дышут, — заявил с заднего сиденья милый чистый голос, и на меня приветливо уставились глазенки «вишенки-черемушки», приоткрылся смешной треугольный роток без переднего зуба: — Дядечка, садитесь со мною рядышком, я буду вам дорогу показывать. — Она пришепетывала, и это тоже удивительно ей подходило.

Я подумал, согласился, только попросился сперва позвонить к себе в редакцию, чтобы сказаться…

Нет, никак не походил этот человек, норовящий как будто спрятаться в моем продавленном кресле, на того жизнерадостного здоровяка, что, слегка откинув сильный торс, небрежно и властно вел машину. Тогда он весело насвистывал, то и дело восклицал: «А помнишь!» или напевал круглым баритоном популярные песенки.

Так что же все-таки стряслось? Уж не Валерия ли, которую я про себя так и называл Карменситою, сбежала к тореадору? Мысль шевельнулась довольно пошленькая, но ничего иного я придумать не мог. Я понимал, что Баранову необходимо выложиться, затем он и пришел, однако и подтолкнуть его как-то не решался. Он мрачно дымил, стряхивая пепел на журнальный столик мимо пепельницы, в комнате, где до сих пор пахло только лекарствами, сделались сиреневые вечерние сумерки.

— Так и будем молчать? — забеспокоился я.

Он косорото усмехнулся, выговорил:

«Поистине юмор висельника», — подосадовал я.

— Хорошо, давай молчать. Или постой! — Меня осенило, я отправился на кухню, нарезал лимон, который принесли недавно, — ах, каким запахом облагородился воздух! — достал бутылку «Арарата», рюмку. — «Теперь ты у меня запоешь!»

— Один — не пью, — ладонью отстранился Баранов.

— Да мне-то нельзя. — По-видимому, в моем голосе появились плачущие или умоляющие нотки, и Баранов принял все же рюмку, и у него хватило силы даже смачно высосать лимон.

— Все же я от этого воздерживаюсь, — зашевелился он, щелкнул ногтем по бронзовой наклейке коньяка. — В горе оно угробит. И Валерию добивать…

«Значит, что-то другое?» — чуть не воскликнул я и испугался новой догадки и отодвинулся от журнального столика вместе со стулом.

Баранов горестно кивнул, сделав брови шалашиком, сказал:

— Помнишь, я возил тебя на природу?

Еще бы не помнить! Ехали мы довольно долго, по бокам мелькали дома и садочки пригорода, лиственные перелески, зеленые, синие от осиновых стволов, белые светящиеся, когда, кружась, надвигались березы. Юлька всю дорогу меня развлекала. То приникая к моему боку теплыми ребрышками — тогда от Юлькиных волос пахло, как от шерстки котенка, нагретой солнышком, то припадая к дверце с открытым окошком, на путевой ветерок, она без умолку говорила. Всякий поворот дороги, всякий перелесок, встречная пучеглазая машина, люди, «едущие» на бегучей тропинке, скуластая лошадь, «Пьющая» край шоссе, — все вызывало сотни вопросов, мыслей, определений. Я не мог их в точности запомнить, чтобы после передать, да и, пожалуй, мне это неподвластно, только было с Юлькою удивительно хорошо.

— Она вас замучает, — красиво оборачивалась Валерия, и в маленькой мочке ее уха вспыхивало золотое зернышко сережки.

А Баранов ликовал:

— Ага-а, попался, теперь Юлька возьмет тебя в переплет!

— В переплете бывают только книги, — тотчас резонно откликнулась Юлька.

— И люди тоже, — сказал я, чтобы поддержать авторитет Баранова. — Когда они попадают в беду, то говорят: «Угодили в переплет».

— А разве книжки сами попадают в беду? Вот если оборвешь переплет, тогда они голенькие и растрепанные, как замарашки…

Валерия сияла.

Место, куда нас доставил Баранов, было и впрямь прелестное. Спокойная речка, вся в серебристо-зеленом ивняке, в тени крупного с лаковыми стволами ольховника, завязывала большую петлю, а внутри петли пестро лежал лужок в ромашках, колокольчиках, красной овсянице, мятликах, клевере и всяческих других цветах и травах. Всюду кружились, преследовали друг дружку, исчезали и возникали вновь нарядные бабочки и мотыльки, деловито копошились матовые от пыльцы пчелы, важно перебирали лапами богатые, в меховых дохах, шмели. На взлобке теснился хвойный лесок, и оттуда едва слышно тянуло скипидарными запахами смол, разогретых назревающим зноем. Под взгорочком черною болячкою выделялось кострище с буграми головней, и к нему-то сразу уверенно направился Баранов. А Юлька потащила меня на лужок, не вытерпела моей тихоходности, покинула, бросилась хлопать по траве ладошкой — ловить кузнечиков и бабочек, изумляясь, почему никак они не даются ей в руки; потом попросила: «А можно я босичком подышу?» — сбросила сандалики и принялась собирать букет.

Барановы, радостно за нею приглядывая, разбирали припасы, выкладывали на разостланный плед сыры, колбасу, ветчину, хлеб, бутылку «Экстры» и несколько жестяных банок с мясными и рыбными консервами. Всего этого хватило бы на добрый взвод молодых солдат.

— На свежем воздухе все умнем, — пояснил сияющий Баранов и, повернув упаковку плавленного сыра, который любил еще с ученических лет, с хохотом прочел:

— «Плавленый сыр — друг в семье, спутник в дороге». Ну до чего только не додумаются!

— Хох-хо-хо, — смеялась Валерия, еще пуще на природе покрасивевшая.

Тем временем Юлька бросила букет и на босых ногах легко, как сквознячок, побежала к нам, высоко поднимая над головой поблескивающую на солнце бутылку:

— Смотрите, что я в травке нашла!

— Оставь, — махнула рукою Валерия, — это папа прошлый раз выбросил.

— Да-а, там какие-то жучки заснули.

Я подошел к Юльке. Бутылка была из-под портвейна, липкая внутри, и в ней в самом деле нашли свою погибель несколько жучков и мурашей, может быть, в поисках пищи либо из любопытства заглянувших в стеклянную ловушку. Я рассказал Юльке, как им хотелось домой, в муравейник, под листочки, в норки, как мучались они, пытаясь выбраться, девочка опечалилась, у нее отквасилась нижняя губа. Насмешливо сощурившись, Баранов тоже слушал.

— И чего только вы, газетчики, не насочиняете. Об каждой букашке рыдать… Давайте-ка лучше к столу, — смягчил он свое наступление и принялся вспарывать ножом консервную банку, оставляя на скрипящей жести острые выскрии…

Я не стал с ним тогда спорить — постеснялся, потому что все-таки считал себя их гостем. Сколько из-за такой вот ложной деликатности допускаем мы непоправимых ошибок и какою ценой после за это платим! Если бы я тогда посмотрел, как распоряжался Баранов порожними консервными банками, если бы вмешался, не сидел бы он теперь, вероятно, передо мною, выдавливая из себя, как из засохшего тюбика, трудные слова. А я рассиропился, пил водку, жрал консервы и прочую снедь, и пейзаж вокруг становился все ярче, все выразительнее, и птицы — луговые, коньки, пеночки-теньковки, всякие славки — у речки, в воздухе, в лесу пели все заливистей, и вдали, в таежной глухомани, бессчетное число кукований дарила кому-то из нас кукушка.

Вскоре Юлька в одиночестве угомонилась, достала куклу с льняными косами, в пышном платье, с послушно закрывающимися глазами, сказала, что пойдет ее укладывать баиньки, и сама забралась в машину и там затихла.

— Заснула, — вздрагивающим шепотом сообщила Валерия.

У Баранова на глаза от нежности навернулись слезы:

— Я… я не знаю, что за существо такое растет: послушная такая, умница. Нет, ты не думай, что все родители считают своего ребенка самым лучшим. Мы так долго Юльку ждали, уж отчаялись… Валерия лечилась, лечилась… Да не морщись, Валера, ведь с другом говорю!.. Давай, дружище, выпьем за здоровье Юльки, за ее светлое будущее!

Эту стопку я выпил охотно.

С тех пор не виделись мы с Барановым года четыре, да, точно, четыре года. Я уезжал учиться в Москву, скитался по командировкам, работал, куда-то все время торопясь, недосыпая и недоедая, и существование Баранова, Валерии и даже Юльки — из головы вон! И вот так живо все вспомнилось, будто вчера лишь было, и внутри у меня замерзало, сжималось, ибо неспроста ведь Баранов напомнил ту поездку.

— Говори, наконец! — едва не закричал я.

— Второй класс Юлька кончила… П-полмесяца назад ездили мы на старое место. Юлька бегала босиком… наступила на консервную банку… на ржавую консервную банку… Царапинка была пустяковая… Валерия смазала йодом, и вроде все прошло… Потом ножка стала гноиться. Юлька занемогла, температура… Это уже после, дома, когда об этой поездке и забыли… Потащили в больницу. Ну, эти врачи коновалы, разве они что понимают? — Баранов как будто обрадовался возможности кого-то обвинить, поносить врачей, принялся их передразнивать: — «Диагноз сразу поставить не удалось… Смазанные симптомы»… Какой-то остеомиелит кости, что ли, придумали. И с операцией запоздали. А девочка, а Юлька моя погибала, и все звала, все звала… Прописать про них, п-подлецов!..

Он заколотился в кресле, лающе закашлял.

Я вспомнил, как меня спасали врачи, выхаживали сестрички.

Я ничем не мог помочь Баранову, не мог сказать, о чем думал перед его приходом, не мог даже напомнить про бумеранг, лишь с трудом скрывая неприязнь, поскорее налил ему коньяку, а сам, вытянув зубами из колбочки пробку, сунул под язык спасительную крупинку нитроглицерина.

Он чувствовал, что красив. Раздвинув выпуклой грудью ветви и камыши, он замирал над водою разглядывая себя. Он видел свою шелковистую бурую шерсть, переходящую в короткую гриву на холке; видел тяжелые, будто окаменевший раскрытый цветок, рога свои; видел желтоватую бороду, нос, горбатый, гордый, с узкими дрожжливыми ноздрями; видел и свой глаз, большой, чуть навыкат, с темно-коричневым словно тающим зрачком. Он ощущал каждый мускул своего огромного литого тела — упругий и мгновенно послушный.

Он трогал губами свое отражение, и оно колебалось, расплывалось кругами, и пахучая утренняя вода сладко щекотала горло. Однако тут же он забывал о том, что глядел на себя, ноздри его просеивали росистый воздух, отделяя и оценивая тысячи запахов. Он был слишком осторожен, чтобы доверять тишине. Чуть прикоснется к ноздрям неведомая или опасная струйка — и помчат его голенастые неутомимые ноги, пружиня разнятыми копытами. Вечный бродяга, он уйдет далеко, в самую непроглядную лесную глухомань.

Встречая зиму, он не думал, виделись ли ему когда-то эти скалы, желтыми клыками торчавшие посреди темных елей и завалей синего снега, не думал, переходил ли когда-нибудь эти пологие, занесенные твердыми сугробами горы. Ему казались они туманно знакомыми, и запахи их не тревожили.

Только с едою в студеную пору было скудно, и он обдирал зубами лаково-зеленые ремни осиновой коры, в муку перетирал прутья ивняка, передними ногами сгибая деревца до сугроба. Иногда на лесных делянках находил он нарочно оставленные хозяйственными людьми в навалах осиновые поленья и ошкуривал каждое дочиста, до (Костяного блеска.

Метели хлестали его по запавшим бокам, по дыбистой холке, но это не то, что смерчи летнего гнуса, не оводы, сверлящие ноздри, не настырные мухи — из-за них часами приходится по уши стоять в воде. Да и что лучше — сытость или покой?

Волков он не боялся. Когда тощие, облезлые, в клочьях шерсти звери, завывая и кашляя, начинали вокруг него метельную пляску, он притирался задом к скале, я от страшных копыт его хрустели плоские лобастые черепа.

Как-то на закате почувствовал он темное пятно, что рухнуло с высокой полумертвой березы, погибающей в тисках елей. Его рога сами вскинулись навстречу пятну, и тяжелая росомаха, мохнатая, коротколапая, захрипела у его ног. Косые глаза хищника оледенели, но не вымерзла из них свирепая желтизна. Он боком отошел от росомахи и большими прыжками прорвался в чащу.

Когда вспыхнул фиолетовыми факелами иван-чай, он надолго поселился на небольшой прогалине. Медленно жевал сочные стебли, запивал их из колкого от холода ручья, уныривающего в нетопкое болотце. Но что-то не давало ему оставаться на месте, что-то будоражило, звало его дальше, в шелестящие рощи осин, в колючие хвойные дебри.

Ни болотные хляби, утыканные хрупкими костяками мертвых берез, ни в замок сцепленные буревалы, ни стрежнистые реки не могли остановить его. По болотной жиже прополз он на брюхе, далеко выбрасывая вперед свои тонкие стальные ноги, буревал раскидывал рогами, таранил грудью либо перемахивал летящим прыжком, а реку переплывал, кашляя, отфыркиваясь, оставляя за собою бурлящий след. И опять уходил в тайгу, и непокорные никому другому, злющие еловые лапы беззвучно раздвигались перед ним и бесшумно смыкались за его спиною.

Однажды лес светло раздался, и он увидел рельсы — блестящие от солнца вытянутые струи, текущие в бесконечность. От них чуть пахло по-зимнему: морозным воздухом, но были они твердые и теплые… Вот земля едва приметно затрепетала, шепнула об опасности. Он не испугался, только удалился к лесу и, полный любопытства, широко потянул в себя воздух. Нарастал гром, хотя на небе не белело ни облачка, и вдруг что-то черное пролетело мимо в клубах горячего тумана, оставляя за собой удушливый чад таежного пала.

Но не от этого сохатому было тревожно, не от этого он нюхал траву, сердито фыркал — он искал подругу. А из бурелома вышел другой лось — озлобившийся на всю землю бык. Черным от ненависти сделалось бычье сердце, ни поющее утрами солнце, ни запахи трав, ни сладость воды давно не трогали его. Один рог быка был выломлен, борода обуглилась, все тело, изодранное битвами, напряглось и никогда уже не расслаблялось. Побагровели, как осенние листья, тусклые глаза быка, он нагнул шею, вывернул перед собою рог и молча бросился в бой.

Молодой сохатый крепко раздвинул ноги, будто вбил их в корневистую землю, рога его качнулись, замерли навстречу. Что-то красное, звенящее хлынуло в голову, заволокло зрачки. Горячее дыханье врага на миг опалило его, и с хрустом сшиблись рога.

Оба стояли, будто застыли навеки в схватке бурые каменные глыбы, и только рога, то подаваясь, то отталкивая другие, жили смертельной враждой.

Старый бык слабел, его дыхание стало хриплым, стонущим, ноги дрожали и подгибались. Вдруг он выхватил из сцепки рог свой и, не поднимая, в поклоне попятился к лесу. Медленно повернулся боком, обреченно подождал и, пошатываясь, побрел прочь. Молодой сохатый не стал расправляться с ним, он поспешил туда, за юную поросль светло-зеленых стволов, где спокойно, будто не заметив боя, щипала траву длинноногая горбоносая лосиха.

Теперь бродили они вдвоем, вместе пировали в осинниках, в мелких болотцах, вместе грелись на солнце, и она засыпала ночами, положив на его холку теплую легкую голову…

Это было на рассвете, — когда он потянул в себя воздух, и все тело его волнами дрогнуло: вон за той угловатой скалою шел по их следам человек. Совсем иным был от него дух, чем от черного грома, когда-то пролетевшего мимо, но тоже удушливо едкий, и на этот раз опасный. Сохатый тихонько позвал свою подругу, и неслышно заторопились они в заросли.

А там, притаясь за рыхлым мшистым стволом, лежал другой человек, втиснув пулю в ствол ружья. Лицо его было черным от бороды и грязи, распухшим от комариных укусов. Он хищно лежал, как росомаха, готовый к прыжку, и нюхал ветер, идущий на него.

Грянуло ружье, запрыгало по тайге вспугнутое эхо. Лосиха пала на колени, а потом тяжело плюхнулась на бок. Сохатый метнулся в кусты и остановился, ошеломленно замерев.

Человек не заметил, что сохатый остановился, человек бежал к вытянувшейся лосихе. Косые глаза его желто блеснули, когда он нагнулся. Неуловимо быстро выбросила лосиха ногу в последней вспышке силы, и добытчик упал, пробитый насквозь острым копытом. Глаза его оледенели, но не было в них росомашьей свирепой желтизны, а только какое-то удивление — будто сразу легко сделалось человеку.

Из-за деревьев испуганно выглянул второй. Был он еще вовсе молод, в первой бороде, легкой, как перекатная пена. Он глухо охнул, растерянно заметался среди кустов, подхватил ружье и, не целясь, выстрелил в голову лосихе.

Грохот пробудил сохатого. Закинув за спину рога, ничего не замечая, ринулся он по лесу прочь, прочь от страха, что внезапно обрушился на него.

Мелким дождем сыпались иголки, отлетали тонкие листья, как в ветровал, срываясь со стебельков, верещали сороки, цыкали бурундуки — предупреждали лесную братию о безумстве рогача. А он стремглав перескакивал овраги, таранил завалы и заросли. Лиловый туман застилал глаза. Не увидел он, как поредел, а потом сдернулся подлесок и сосновый сухой бор упал под копыта седым и рыжим настилом. Быстро-быстро мелькали яркие стволы. Потом опять загустела, стеснилась тайга, он очнулся, напился воды из бочажины и уходил, уходил все дальше в чащобы, туда, где никто не стреляет, где существуют строгие законы поединков и любви.

Праздник начинался всякий раз, как сходил я с теплохода на дебаркадер, подымался по деревянной лестничке на крутоярье и останавливался, чтобы оглядеться. Водохранилище сине лежало внизу, притихшее от жаркого полудня. Мучнисто-пыльная дорога, избы недалекой деревни, редкозубый гребешок елей по изгибу оврага — все было знакомым по прошлым годам и в то же время необъяснимо иным. Легко пахли поспевающие травы, и я опять удивлялся, что могу, оказывается, так глубоко дышать. Сипели кузнечики, звенели жаворонки, но слух вскоре привыкал к этим бесконечным звукам и улавливал уже другие: отдаленный возглас электрички, мотор бегущего катера.

По узенькой тропинке, по выгону со смутно белеющими сквозь траву головками горного клевера я уходил к сырым осинникам, чутко насторожившим свои листья в ожидании ветра. Я узнавал старый пень, широкий, как стол, обрамленный сиреневыми факелами иван-чая, невысокий триангуляционный столбик, высохший, словно кость, и обязательно сидевшую на его макушке пичугу, узнавал понизовую поляну, сплошь в плотных бубенцах купавок; я почти бегом спускался к речке, к своей Хмелинке, и пил ломкую воду, студеную в любую жарынь.

Начиналась Хмелинка где-то в таинственных таежных оврагах и своенравно бежала по узкой долине, делая порою замысловатые петли. По веснам, она шумно гуляла, возвращаясь в старицы, срезая полуостровки, волокла и нагромождала коряги, обрушивала крутой правый берег вместе с деревьями, а потом шаловливо пряталась в заросли черемухи и ольховника, сплошь покрывалась белой кипенью цветения. Тогда с вечера до рассвета промытыми ключевыми голосами пели над нею соловьи.

Кое-где Хмелинку можно было запросто перепрыгнуть, а местами она становилась пасмурно-глубокой, и отражения деревьев, казалось, опрокидывались в бездонье. Вообще омутов у нее было бесчисленное множество, и каждый неповторимо отличался от другого.

Вот почти незаметными от прозрачности струйками мчится она по камням, по галечнику — воробью по колено — и внезапно скручивается в упругий зеленый жгут и бурлит, и кружит в котловине. Вот скользит по лакированной коряжине, подаваясь вбок, вбок, под сплошняк ветвей, под навес смородинника, и там замирает, будто задумавшись. Или, уныривая в завалы, выглядывает оттуда через тихие треугольные окна. А то принимает в себя какой-нибудь невесть где родившийся ручеишко и затевает с ним игру, и по песчаной бровке на дне катятся, переливаются зеленые, желтые, синие пятна.

В таких местах сторожкими тенями стоят хариусы. Махнет ветка, топнешь ли посильнее, пробираясь к ним, резко двинешься, воюя с комарьем, — мелькнут, и нету.

Как трудно без шума выпростаться из сплошных зарослей черемушника, ольховника, остро пахучей лютой крапивы, но еще труднее забросить леску, не зацепив ее.

Я рыбачу внахлест, без поплавка, насаживая на маленькую блестящую мормышку ручейника либо паута. На кончике удилища кивок-пружинка, чутко передающая поклевку… Летит мормышка в струе, падает в омут — и стремительный рывок, и мерцает, и бьется, и дрожит на крючке живое серебро. Заброс, второй, третий, и надобно идти дальше, снова подкрадываться, садиться на корточки, а то и становиться на колени.

Нет, это не рыбалка, это подлинная охота; и скучно мне, муторно после такой охоты зевать над ленивым поплавком и ждать, пока заблагорассудится какому-нибудь тупоумному лещу потянуть червяка…

Но в июне не только ради хариусов приходил я на Хмелинку, не только ради особенной ее красоты. В июне у меня был праздник.

Птицы почти не пели, им некогда было петь: в гнездах, разинув рты-кошельки, торчали ненасытные птенцы. Маленькие серые дятлы, истошно вереща, на бреющем полете обстреливали меня, отгоняя прочь.

— Не бойтесь, не трону, — уговаривал я, но все же вынужден был спасаться бегством.

Бесстрашный от любопытства бурундук сел на валежник за моею спиной. Краешком глаза видел я его светлую грудку и молитвенно сложенные передние лапки. Значит, дождя долго не будет… Ондатра плыла, отдаваясь течению; заметила меня и движением отменного ныряльщика, ушла в глубину, лилово блеснув на мгновение своим драгоценным ворсом. Вечерело, и хотя солнце вовсю еще играло на холмах, долина Хмелинки уже задремывала в полусумраке, и туман предчувствовался над нею, и в отдаленных кустах начал пробовать свой скрипучий голос коростель.

Медовые запахи потянулись, такие терпкие, что закладывало грудь; повеяло сыростью. На излюбленном месте я развел костерочек, положил на рогульки поперечину, подвесил котелок, вычистил на лопушке десяток харьюзков, посолил, приготовил пару картошек, луковку, лавровый лист… Все это любому рыбаку известно: и ночные думы у огня, непременно философские, и странные звуки, которые рождает, преувеличивает и гасит темнота, и теплая дрема перед рассветом… Все так знакомо, так знакомо… Исчезли куда-то нудные комары. Далекие детские голоса, нет — девичьи голоса, еще не захрипшие от горя, от слез.

Это она, Хмелинка…

Да велики ли в июне ночи — заря догоняет зарю, и вот уж я умываюсь тепловатою в этот час водою, заливаю белесый круг пепла и тихонько иду вверх по речке, с трудом различая дорожку. На вершинах увалов давно рассвело, макушки елей и осин окрашены солнцем, и только бы не опоздать, не упустить того получаса, ради которого я приехал сюда, коротал ночные часы.

Я раздвигаю тесные ветви ольховника, пробираюсь сквозь кустарник, сажусь на поваленный ствол. Маленький омуток смутно сереет передо мною. Где-то булькает, переливается водопад, а здесь сонная тишина, огражденная со всех сторон стволами и листвою. Только бы не набежали, как это частенько бывает, рассветные тучи и не испортили праздника! Начинает зудеть голодная комариха, но я не обращаю внимания. Я жду.

Вот, вот начинается. Чуточку подрумянился ольховый листок. Резная тень от неведомой ветки в омутке отразилась. Вот он, теплый луч солнца! Он скользнул по стволу на той стороне, словно ощупывая его, замер расплывчатым овалом, в котором что-то едва уловимо трепетало. Вот растянулся, передвинулся, провалился в листву, высветлив в ней дымчатый прямоугольник, и в омутке чуть наметилось песчаное дно. Как все-таки медленно!..

Но все ниже, ниже, все шире растекается тепло, проникая в тайники зарослей, рассыпая по сторонам веселые зеленые брызги. Омуток пробуждается, что-то посверкивает на дне. И вдруг — вот оно!

На той стороне, разбуженные лучом, раздаются неведомые звуки. Словно кто-то берет аккорд гитары. Один и тот же аккорд. Сначала бережно, как бы пробуя, потом посильнее, понастойчивее, повторяя и повторяя его.

Что это, я не знаю да и знать не хочу. Вытянувшись, позабыв обо всем на свете, я слушаю, слушаю…

Но речка начинает соперничать в полную силу, но солнце заливает весь берег, и музыки нет, она отыграла свое; я уношу ее с собою, я завтра буду ждать ее снова и послезавтра тоже, если посулит мне бурундук хорошую погоду.

Когда тебе четырнадцать, когда ноги твои длинны глянцевиты от загара, когда до конца каникул еще целых два месяца и ты гостишь в деревне у родной своей бабушки, и солнце утром роскошно выкатывается из-за дальних лесов, и на угорышке можно набрать букет спелой пахучей земляники, разве подумаешь ты, что с полудня подует северо-запад, наволокет пепельно-серое ненастье и мокрый ветер будет уныло шлепать по лужам. И придется сидеть в избе, прислушиваясь к этому шлепанью, и читать не захочется, играть никак не захочется, и какие-то неопределенные думы будут задевать, тревожить душу…

Но у Иришки было пока утро. Проснулась она и живехонько спрыгнула с кровати. Это дома, в городе, она, бывало, нежилась в постели, то впадая в дрему, то медленно высвобождаясь от нее, лениво вспоминая книжку, дочитанную вчера за полночь, или очередную серию польского детектива, которую смотрела по телику, или разговоры с подружками. У отца и мамы уже, наверное, на работе был обед, а Иришка все лежала себе, то потираясь ухом о плечо, то заложив под затылок скрещенные руки. День впереди был длинным, и всякие дела, можно было запросто переделать.

А тут она вскочила, нарочно шлепая босыми ступнями по половицам, подбежала к зеркалу в старой, цвета крепкого чая, рамке, на которой едва можно различить вырезанные виноградные гроздья, быстро прибрала короткие рыжеватые кудерьки, под умывальником продула расческу, положила ее рядом с тюбиком зубной пасты и вдруг, точно пружина подбросила, кинулась в сени. И — бегом во двор, по огородной прополотой меже, к ограде, одну ногу перекинула через верхнюю упругую жердь, другую. А там сразу берег, песок, еще прохладный, сиреневый в неверном освещении зарождающегося утра, неожиданно колкий для непривыкших босых ног.

Иные девчонки подолгу нервничают перед водой, пробуют ее пальцами ноги, отпрыгивают, будто задевают крапиву, опять боязливо пододвигаются. Иришка же бесстрашно, чуть откинув голову, мелькая коленками, мчится к воде, рассекает только что таинственную тихую гладь всем своим длинноногим тонким телом. Брызги летят, обжигает на мгновение глубинный холод. А она уже легкими саженками, кажется, безо всякого усилия, плывет дальше, дальше, потом переворачивается на спину и замирает, чуть-чуть пошевеливая ногами. И теперь начинает видеть.

Небо, еще темное, холодноватое, словно дремлет над нею, берег выгнулся дугой, и вдали, за горою, похожей на огромного ежа, что-то наливается розовым, будто в воду потихоньку добавляют сироп. Иришка вытирает лицо ладонью и медленно, лягушкой, плывет обратно, и пока она плывет, над горою возникает вишневая рябь, потом появляется прозрачная зелень, и в зелени этой высовывается малиновая макушечка солнца. Тут же, откуда ни возьмись, набегают серебристым капроном облачка, застилают макушечку и сами раскаляются докрасна, до малинового жара. От них тянет теплом.

Иришка щурится, выходит из воды, крепко притиснув к уху ладонь, и, совсем по-детски подскакивая, приговаривает:

— Ушко, ушко, дай водички! Ушко, ушко, дай водички!

А солнце внезапно вскидывает пучок лучей и выкатывается, чистое, свободное, и начинается ветерок, и глядь — все водохранилище уже переливается зелеными, вишневыми, синими тонами. Лишь у другого берега — километра за три отсюда — оно все еще неподвижно, сумрачно, будто свинец. Но там посверкивают стекла домов, и высокая кирпичная труба словно раскаляется изнутри.

Никогда еще у Иришки такого утра не было. Или прежде она не замечала этого, потому что не заплывала далеко — мама настрого запрещала.

В прошлом году они «дикарями» отдыхали у Черного моря, в поселке Лазаревском. Ой, сколько Иришка тогда навидалась! А как подружилась с морем! Если оно сердито рычало и, расшвыривая пену, утюжило берег валами, Иришка знала: побушует и перестанет, скоро-скоро уляжется, светлой волной будет пришлепывать береговую круглую гальку, будто множеством ладошек. Засверкает вдали так, что больно будет глазам. Тогда можно доверчиво входить в него, лежать на спине, не двигаясь, потому что оно само держит тебя на весу.

Но рядышком плескалась ребячья мелюзга, цепляясь за резиновые круги, за всяких рыб и лебедей, а Иришке хотелось дальше, туда, где море манило бесконечной синевой и полукруглыми апельсинами буйков. Отец и мама уплывали к буйкам и долго не возвращались. Потом они устраивались на поролоновых матрацах, словно тонко нарезанных пластах сыра, мама заклеивала нос кусочками бумажки и сердито звала Иришку из воды.

— Возьми меня до буйков, я ведь умею плавать, — как-то раз сказала Иришка отцу, когда мама осталась в тени, а им захотелось поискать галечек-самоцветов.

— Что ж, поплывем, — сказал отец, как будто это само собою разумелось. — Давай за мной!

Сперва у Иришки обмирало сердце. Чудилось, под нею, в серо-зеленом бездонье, движутся таинственные тени, иногда что-то холодное, скользкое прикасалось к ногам, к животу. Она боялась, что не хватит сил и отцу на себе придется тащить ее обратно. Но он был рядом, его сильные, загорелые плечи ходили ладно, лицо с едва заметными белыми полосками в уголках глаз было спокойно. Иногда он подмигивал Иришке: мол, все в порядке. И вот она сама шлепнула ладонью по звонкому мокрому боку буйка, который вблизи оказался похожим на огромную грушу; буек нехотя откачнулся и заколыхался на привязи. А берег отодвинулся так далеко, что все люди на нем стали похожими на гуттаперчевых пупсиков, и всякие строения были вроде игрушечных, и сердце у Иришки затрепетало от восторга.

Потом она тайком сплавала до буйков одна, забралась за буйки. Со спасательного катера закричали в мегафон:

— Девочка в синей шапочке, вернитесь в зону купания!

Она лихо толкнула буек пяткой, потом легла на спину. Она смотрела в небо, такое глубокое, что, если сощуришь глаза, можно разглядеть созвездия, которые так густо высыпают ночами над морской чернотой. Запросто сплавала дважды туда и обратно, ее окликнули со спасательного катера — этим уже стоило гордиться, похвастаться перед девчонками! Она и отцу рассказала, потому что у нее тогда совсем-совсем не было от него никаких секретов.

— Ну и молодчина, — отец обнял ее за плечи тяжелой горячей рукою и добавил: — Ты ведь уже взрослая.

Зато мама не считала Иришку взрослой, то и знай наставляла, что и как надо делать или нельзя делать, но, видимо, все мамы такие. И вот теперь, когда впервые отпускала Иришку к бабушке одну, то же повторяла и особенно:

— Не заплывай далеко.

Конечно, Иришка сразу же заплыла подальше, но нисколько не устала.

Она чуточку отжала волосы, снова перемахнула через слеги, отделяющие огород от берега, спрыгнула в межу.

Бабушка выпрямилась от грядки, держа в отставленной руке пучок моркови с мягкими елочками ботвы. Бабушка худа, щеки у нее ввалились, будто она втянула их вовнутрь, — давно нету зубов, а вставить все некогда. Она, как и вчера вечером, в выцветшем платье до пят, в ситцевом стираном-перестираном переднике, в таком же платке; на ногах чугунными утюгами галоши — низа резиновых сапог.

— Накупалась, стрекоза? — спросила бабушка, ничуть не встревоженная, хотя, конечно, видела, куда Иришка заплыла. — Пойдем ино в избу. Я молочка парного от Евдокии принесла… Тут тебя Борискины спрашивали, Володька да Петька, да Нюрка еще. Через полчасика прибегут.

Ровно год не виделась Иришка с деревенскими ребятами, даже как-то забылись они в городской жизни. А теперь подумала: «Поскорей бы пришли…»

Следом за бабушкой, отряхнувшей тем временем морковку от налипших комышков земли, прошла она мимо сплошняка темных кустов картошки, мимо грядок лука и огурцов. Пока переоделась в сарафан да расчесала волосы, бабушка поставила на стол старинный глиняный кувшин, оплетенный лыком, налила кружку молока. Какое душистое, вкусное было молоко, земляникою отдавало! Иришка за обе щеки уписывала хлеб, прихлебывала из кружки, которую наполнила еще раз, а бабушка сидела напротив, и по лицу ее видно было, что хочет она что-то сказать, да ждет, пока внучка поест. Все деревенские новости — кто хворает, кто уехал, кто чем занимается — Иришка слышала еще вчера, когда пришла с теплохода, еще вчера перед сном сама рассказывала об отце и маме, так что бабушка, наверное, озабочена чем-то другим.

— Еще-то налить? — спросила бабушка.

— Ой нет, спасибо. — Иришка даже сыто вздохнула.

— Ну и на здоровье. — Бабушка тоже вздохнула, потом покачала головой. — Вчерась я не все тебе сказала. — Она положила на столешницу худые, коричневые, в чешуйках морщинок руки, пошевелила утолщенными в суставах пальцами. — Не хотела перед сном-то… Ведь Марта у нас пропала.

— Как пропала? — не поняла Иришка и вскинула взгляд от бабушкиных рук.

— Да уж вот так. Отродясь караульщиков на конный двор не ставили. Позавчера кто-то разобрал изгородь в загоне, всех выпустил. Разбрелись они по овсам, много потравили. Утром-то всех вернули, лошадей-то, а Марту и по берегу, и в лесу искали. Куда девалась кобыла, ума не приложим…

— Кто разобрал-то, бабушка?

— Почем знать. Да только не из наших, конечно, не из тутошних.

— Как же не нашли, где же она? — забеспокоилась Иришка.

Марта была смирная кобыла, широкая, как стол, бежевого цвета, с белесой гривой и белым хвостом. Белые, почти бесцветные ресницы косо закрывали глазное яблоко, и потому выражение глаз у Марты всегда было печальным и даже сконфуженным. Осторожно дыша, замшевыми мягкими губами снимала она с Иришкиной ладони лакомство: кусочек хлеба с солью, признательно моргала и отворачивала большую скуластую морду. Конечно, Иришка запросилась покататься верхом, и Володька Борискин кивнул на Марту. Сам он, с малолетства при лошадях, во весь опор скакал на высоченном мосластом мерине, наддавая пятками, цепко и в то же время небрежно откинувшись, и распущенная рубаха надувалась на спине пузырем. А коричневое лицо его, с облупившимся до болячек прямым крупным носом и короткими запятыми бровей, ничего не выражало: словно сидел на скамеечке. То ли кому-то подражал, то ли в самом деле был таким, но говорил редко, мало и со значительностью.

Иришка взбиралась на Марту боком, сгибала ноги в коленках, цеплялась за холку судорожно сведенными пальцами. Но кобыла шла спокойно, неторопко, лишь чуточку потряхивая, и вскоре стало казаться: не так уж высоко над землею, и боязнь прошла. Иришка не скрывала, что ей боязно, и Володьке это понравилось.

— Вот я скоро своего тебе зануздаю, — говорил он и значительно поджимал губы.

А Петька, такой же большеносый, коренастый, — он помладше братишки всего на год — носился кругами на гнедой кобылке, с обидою, что Иришку опекает Володька, и с особым выражением, чтобы на него обратили внимание, покрикивал натужным, поддельным баском:

— Гей, гей! А ну, балуй у меня-а!

И Нюрка, внучка бригадирши тетки Евдокии, остроносая, верткая девчушка, с проволочными косичками врастопырку, говорунья и драчунья, тоже чувствовала себя на лошади как на земле — будто так и родилась. Конюх Сильвестрыч, жилистый, словно из ремней, старик, с давних пор и зимой и летом носивший на буйных, кольцеватых, как стружка, волосах остатки латаной-перелатаной буденовки, называл всех четверых партизанами, доверял им лошадей, как себе. И если кому-нибудь из деревенских надобилась лошадь — подвезти домой дровишек, сена — и даже имелось разрешение тетки Евдокии, все равно Сильвестрыч направлял того к Володьке Борискину, и тот, после серьезного и долгого раздумья, выделял подходящую кобылку. Чаще всего просили Марту: с ней медленно, да надежно, однако Володька сердился:

— Кто больше везет, на того больше и грузи, так, что ли? Лошади ведь не люди. — И опять непонятно было, чужую мудрость повторяет или сам дошел.

Дважды отпускала мама Иришку с Володькой, Петькой и Нюркою в ночное, когда пасли коней недалеко от деревни. У костра вспоминался Иришке «Бежин луг» Тургенева, но, конечно, все по-иному было, и разговоры, которые, слово за слово, получались между ними, никто бы из тогдашних крестьянских ребятишек никак не понял. Печеная картошка выкатывалась из золы, была под корочкою подгоревшей румяная, пахуче парила, и ни с чем вкус ее нельзя было сравнить. А чай в помятом, точно в футбол им играли, котелке, мохнатом снаружи от копоти, чай с распаренными листочками смородины, с угольками, хотелось пить без конца. Костер попискивал, шипел, стрелял, швырялся, подживленный, роем искр, и они застревали в небе, не затухая, пока скорый рассвет не нагонял с водохранилища свежего ветерка.

Володька уверенно распоряжался, а хлопотал по хозяйству Петька: разжигал костер припасенной заранее туго скрученной берестою, заваривал чай, зарывал в золу картошку, уходил поглядеть лошадей. Нюрка тараторила, подробно откликаясь на каждый ночной отзвук:

— Ой, это электричка на той стороне пробежала, вон как отдается, а это летучая мышь, она ультразвуком пищит. А кузнечики поют задними ногами, трутся ими о брюхо и поют!

Но все-таки в первую ночь так ни о чем толком и не разговаривали. В том году лето было дождливое, от прорастающих сорняков шевелилась земля, и Володька, покачивая головою в глухо надвинутой кепке, сказал, что вот все время было бы ведрено, как сегодня, а то бабы на прополке измаялись. Жил он хозяйскими заботами села, он давно уже, в Нюркином возрасте, решил выучиться на тракториста, но ничуть не противопоставлял это Петькиной заоблачной мечте. А Петька, едва заслыша по всему небу, от края и до края, разлившийся громовой реактивный гул, весь светлел, мысленно следя за ним, и повторял, что будет летчиком. Иришка верила обоим, немножко даже завидовала им: у нее-то самой ничего определенного не было, она и не задумывалась, что не так уж долго до того года, когда надо будет совсем по-взрослому решать, какая у нее главная дорожка.

Нюрка, будто улитка в раковину, втягивалась в старую телогрейку, лишь носишко выставлялся между пуговицами. Володька, обхватив колени, подремывал, Петька, устроившись на еловой подстилке и облокотившись, глядел в костер. Иришка, зная, что он все равно спать не будет, хотя за день тоже намаялся, и сама дремала. Дрема накатывала волнами вместе с костерным теплом, становилось уютно, будто дома в постели, тело расслаблялось.

А во вторую ночь, которая выдалась, к счастью, тоже без мороси, Нюрка вдруг вскочила и, размахивая длинными рукавами телогрейки, принялась отгонять от костра ночных бабочек, летящих, ползущих в погибель.

— Вот ведь дурехи, вот ведь дурехи! — вскрикивала Нюрка, отчаянно отмахиваясь. — Ни черта не понимают! — Она сплюнула с досады и обернулась к Иришке. — Я по телевизору видела: псы-рыцари, рогастые такие, как быки, с песней младенцев в костер кидают. Ужасть!

— Фашисты они всегда фашисты, — определил Володька.

— Я читал, что вон в ее года, — кивнул на Нюрку Петька, — их приучали. Кроликов они откармливали, гладили, на руках носили. А потом живьем сами же разрывали: сапогом на одну лапу, а за другую — раз! — и на части. — Он даже изобразил, как они это делали. — Так что и человека им потом исказнить — пара пустяков!

— В мои года, — обиделась Нюрка, не слушая остального, — у меня кролик живет, с ладошки ест… — Она уставилась расширенными блестящими зрачками в костер, лоб в складочку собрала: — Тетка Евдокия с ними воевала, у нее ордена-а…

— Не одна она воевала, — назидательно сказал Володька и сощелкнул в огонь жучка, оказавшегося на его рукаве.

«Зачем в огонь-то, зачем в огонь?» — подумала Иришка.

Вспомнила: идут они с отцом, два рельса поблескивают синевато под низким солнцем, прогретые до того, что воздух над ними вьется нитяными струйками, шпалы горьковато пахнут смолой, и на них сидят бронзовыми блеснами ленивые беззащитные жуки. А вокруг на тоненьких черенках чутко слушают ветер листки осинок, неподвижно замерли дремучие, с робкой прозеленью мутовок нечесаные ели. Тропинка, ныряющая под их колкие разлапины, кажется нарисованной, потому что дальше мнится такая непролазь, такой бурелом, где человеческая нога и ступить не смеет. Однако там и солнечные раздробленные лучи, и остроконечные рыжие колпаки муравейников, подвижные, длинной суетливою дорожкой связанные со всем лесом, и какие-то норки, и бороздки, пропаханные поперек тропинки. И острые, бесконечно сладкие запахи грибов, муравьиной кислоты, еловой живицы, перепревших иголок, папоротников — запахи леса. Отец заставляет перешагивать через муравьиную дорогу, отпускать в траву жучка, по нелепости вцепившегося в рукав, так же вот, как в Володькин, бабочку, которая почему-то упорно садится на плечо, показывая белую изнанку крыльев.

Бурундука, полосато промелькнувшего в завалах, в остроконечных зарослях иван-чая, мураша, свирепо закусившего жвалами парусину штормовки, жука на шпалах, бабочку на плече, хитрюгу-притворяшку, что покорно сложил свои лапки и прикинулся покойником, — всех отец своим добрым голосом называл «лесными народами».

А потом начал объяснять:

— Без них, Иришка, задохнулся бы город наш, избы упали бы в деревне: раскисли бы от гиблой плесени, жизнь бы кончилась…

Только всякие вредные гусеницы, нудные комарихи, пауты и прочая вредоносная тварь никакого уважения не заслуживала: отец не терпел их, живущих за чужой счет. Да вот как определишь, кто вредоносен, а кто и нет?..

Неслышно движется к востоку короткая июньская ночь, в темноте хрупают лошади, топочут спутанными ногами, фыркают. И вдруг чье-то теплое дыхание затрагивает Иришкины волосы, она оглядывается — скуластая морда Марты выныривает из ночи, искаженная игрою огня. Марта глядит ласково и озабоченно мокрыми глазами, в обоих отражается по маленькому костерку. Иришка поднимается с расстеленной курточки, и Марта осторожно-осторожно, почти невесомо, опускает голову на Иришкино плечо.

— Не беспокойся, не беспокойся, я никуда не делась, — гладит ее Иришка по мягким губам, по чутко вздрагивающим влажным ноздрям.

А стареющий Тузик, помесь лайки с дворнягой, пестрый, как сшитое из лоскутьев одеяло, хромой и бельмастый, дотоле чутко подремывавший в сторонке, входит в круг огня, улыбается черными уголками узкой своей пасти и виляет крутым кренделем хвоста…

Ничего Иришка на самом деле не позабыла, и теперь ей снова захотелось, чтобы ребята пришли поскорее. Какие они стали за год? У Володьки, наверно, уже усы пробились и голос огрубел и петушит на переломе, как у парней из Иришкиного класса, и Петька в шестой должен перейти, а Нюрка — в пятый. Да и Марту они, конечно, сами искали, что-то расскажут?

Но вместо них в сенях бодрым вибрирующим голосом окликнула бабушку тетка Евдокия:

— Ну и где она, где она, внучка-то твоя, дай я на нее погляжу!

Вошла коренастая, ширококостная, прочно ставя кривые ноги, детски-синим глазом приветливо лучась. Вместо второго глаза — черная повязка, все же не закрывающая шрам, будто выдолбленный от скулы до головного платка.

— Ишь, какая вытянулась, вовсе невеста, — говорила тетка, обнимая Иришку и медленно поворачивая ее.

— Подумать только — в восьмой перешла! А давно ли вот эдакая бегала голопузая! — Она показала от пола примерно полметра… — За селедку спасибо, уж такая сладкая селедка.

И когда бабушка успела селедку раздать? Это вчера Иришка, среди прочих гостинцев, привезла тяжелую, жарко поблескивающую жестяным дном банку селедки особого приготовления — первостатейное в деревне лакомство.

— Зверобою ныне цветет видимо-невидимо, — обернулась тетка Евдокия к бабушке, стоявшей у двери, — сушить надо… А то опять долго не будет. Ну, заходи, Иришка, не забывай. Я побежала — работы полно!

— Тетя Евдокия, — остановила ее Иришка, — а Марту искать?

— Ой, не знаю, что и подумать. Сильвестрыч с Борискиными всю тайгу в округе прочесали да еще сколько народу подняли! Волков вроде нету, медведь не ходит. На другую сторону переплыла, что ли? — Она даже рукой махнула, отметая такую нелепицу. — И звуку не подает, и следов нету. Вечером опять искать станем.

«Нет, я до вечера ждать не буду, — решила Иришка, проводив тетку Евдокию до порога. — Ребят сговорю, а то и одна».

Она вышла на крылечко. Было еще совсем рано, а вся деревня давно проснулась: собаки лаяли, говор слышался, где-то взревывал большой трактор, пробуя голос. С низким рычанием подлетел паут, огромный, с большой палец величиной, заходил кругами. Иришка замахалась; отогнала. Вот так от Марты отгоняла. Паутов, мух, мошкары всякой вилось над лошадьми видимо-невидимо. Лошади хлестались хвостами, били коленами по брюху, гривами трясли и замученно вздрагивали. Нынче, наверное, еще больше всякой летучей твари: ночью Иришка сквозь сон слышала, как снаружи, за окошками, которые бабушка никогда не открывала, чтобы не напустить комарья, наплывало тонкое назойливо-гармоничное гудение…

— Здравствуйте, — неожиданно раздался веселый голос, и перед Иришкою, по-птичьи скосив голову, возникла Нюрка, все такая же пигалица.

— Здравствуй, Нюрка, — отозвалась Иришка, спускаясь по плахам крыльца. — Как ты живешь?

— Живу, хлеб жую! А вы приехали?

«Чего это она „выкает“?» — подумала Иришка, а Нюрка поглядела через плечо, уткнув подбородок в остренькую ключицу. На дороге, чуть в отдалении, стояли братья Борискины. Володька раздался в плечах — совсем этакий крепыш-мужичок, под носом и на щеках золотистый пушок пробился, волосы, давно не стриженные, крупными волнами прикрыли уши и затылок. Он молчал, отвел глаза и, покраснев отчего-то, подал Иришке ладонь топориком. А Петька очень вытянулся, похудел, у него смешно, лопухами, торчали из-под кепки уши. У дороги, из стороны в сторону поводя хвостом, улыбаясь, нетерпеливо топтался Тузик. Смущенное молчание Володьки и Петьки Иришку тоже смутило, и она поскорее присела на корточки, потрясла Тузикову лапу, прижала его твердую голову к колену:

— Здравствуй, Тузик, здравствуй, хороший мой!

Он вырвался, пал на спину, засучил всеми четырьмя лапами, не умея по-другому выразить своего восторга.

— Пойдемте Марту искать, — обернулась Иришка к братьям.

— Вечером пойдем, — ответил наконец Володька глуховатым баском. — Работы много. — И сказал это так значительно, будто без него все остановится. — У нас комсомольская бригада и обязательства. — Он никогда прежде так много не говорил и как будто спохватился, развел руками, облизнул пересохшие губы кончиком языка, большими пальцами расправил под брючным ремнем старенькую ковбойку. — Нынче погода тяжелая, некогда спину разогнуть.

Петька все так же молчал, лишь переминался с ноги на ногу.

— Ну хорошо, тогда я сама поищу, правда, Тузик?

Тузик с готовностью кивнул и еще пуще замахал хвостом.

— Где мы только не искали, — затараторила Нюрка, — и по речке, и на вырубках, и в лесах. Да куда она запропастилась-то, куда?

— Угнали ее, — сказал Володька.

— Кто, кто угнал? — Иришка подступилась к нему, обе руки ладошками вверх протянула. — Куда?

— С того берега кто-то. Лодку в ту ночь видели. Да мало ли кто переправляется, не подумаешь ведь…

— В милицию надо было сообщить! — Иришка досадовала, даже сердилась. Разве можно заботиться о других делах, о каких-то обязательствах, когда такое случилось! Она представила, как вся колхозная бригада, выстроившись цепью, перекликаясь, входит в лес, а она впереди на Володькином мерине. И вот, издалека почуяв людей, подает голос Марта… И Нюркина лошадь, и Петькина громко откликаются, зовут Марту, передают ей на свои языке: потерпи, сейчас мы тебя выручим!

— И с лошадью надо было искать, — наставительно сказала Иришка.

— Все в работе, — словно извиняясь, ответил Володька. — А ведь Сильвестрыч с лошадью искал, со Звездочкой…

— Где еще не искали?

— Тайга-то велика, — опять развел руками Володька.

Петька подбил ладонью кепку, и вдруг глаза его стали злыми. Видно было, что вот сейчас он взорвется: чего раскомандовалась, думаешь, нам наплевать на Марту? Однако он сдержался, только выдохнул через ноздри. Нюрка это заметила, даже шею испуганно вытянула, и лямки сарафанчика с ключиц сползли. А Иришка ничего не почувствовала, спросила Нюрку так же командно:

— Тебе тоже на работу?

— Я к тете Вере, — домовничать, за ребятишками присмотреть.

Нюрке очень хотелось пойти с Иришкой, уж она-то, она-то бы на самый край света за нею пошла, да что поделать: кому каникулы, а кому и нет.

Судильник перестал звенеть, напоследок крякнул, и лишь тогда Валентинка села на постели, помотала головою, отгоняя сон, открыла глаза. В маленькой ее комнатке уже вовсю светало. Полотняная занавеска на окошке налилась густою синькою, а поверху стекло отливало рыжеватыми искосинами.

Только что снилось Валентинке, будто шла она по дорожке из красного кирпича от школы к ограде. За калиткою дорожка эта припадала к деревянному тротуару. На той стороне улицы обычным рядком стояли избы, а за ними, заслоняя приречные луга, откуда-то взялся высокий мраморный дворец, насквозь пропитанный солнцем. И вот будто бы только Валентинка открыла калитку, только ее порожек переступила, как тротуар повернулся поперек улицы, обратился в ковровую дорожку и осторожненько понес ее ко дворцу. И на ней оказалось белое шуршащее платье с широким подолом и белые босоножки на высоком каблучке, и впереди заиграла музыка, и на ступеньках дворца, блестящих, словно после недавнего ливня, ждали ее какие-то большие люди. Они хлопали в ладоши, улыбались ей, Валентинке, радостно и признательно. И у Валентинки засветилось, запело все внутри, она протянула руки, но тут нагрянул будто бы ветер, взметнул ее кверху. Она задыхалась, обмирала от страху, от стыда, что те большие люди на ступенях видят ее, она чувствовала, что летит куда-то, качаясь, крутясь, то падая, то опять взмывая. Что-то надсадно трещало, крякнуло наконец, и под спиною оказалась привычно жестковатая постель, и перед глазами — окошко с занавеской.

Валентинка двумя кулаками покуксилась по привычке, оставшейся с малолетства, тут же посмотрела на будильник и мигом соскочила с кровати. Под босыми подошвами мягко подался плетенный из старых тряпок овальный половичок. Заколебалась шторка на дверном проеме, Валентина отвела ее, вышла за дощатую перегородку. Там было еще светлее, и ясно виделся широкий задник беленой печи, шифоньер с зеркалом, стол в потертой клеенке, шкафчик над ним для чистой посуды, заправленная синим покрывалом кровать Зинаиды Андреевны.

Валентинка знала, что не проспала, — она ни разу не просыпала. Однако Зинаида Андреевна всегда вставала прежде нее: считала, что ей как заведующей фермою долго валяться не положено.

Шлепая стоптанными тапками по крашеным половицам, Валентинка поспешила на кухню, быстренько и точно вставила вилку в розетку. Спирали плитки налились малиновым цветом, дохнули жаром. Вода была в цинковом бачке, Валентинка зачерпнула ее ковшиком, опрокинула в чайник, опять зачерпнула. Чайник зашипел на спиралях, как рассерженный гусак, по зеленым эмалированным бокам его бежали струйки. Но все это было для Валентинки привычным, она лишь краешком глаза себя наблюдала, а сама вспоминала недобрый сон.

Такие дворцы она видела на картинках да в кино, а людей, что стояли на ступеньках, и подавно не встречала. Откуда же они появились? И почему так страшно сделалось, когда ветер понес ее? Ну, оно понятно — люди растут и всегда летают во сне. И Валентинка столько раз летала. Медленно, плавно отнималась от земли, крылато раскидывала руки. Теплые волны пробегали, чуточку обносило голову от простора и света, а тела словно и не было, таким воздушным, будто зернышко одуванчика, становилось оно. Тогда взлетала она сама и сама опускалась на землю, тогда опять и опять хотелось испытать высоту, и, выбегая из дому на мокрую от росы либо заметенную снегом дорогу, она радостно смеялась: верно знала, что сон возвратится. Только бы никогда не повторился сегодняшний!

Соседка, прозванная в деревне Хулыпей за ухлестный язык, страсть любила истолковывать сны. «Лошадь видеть — ко лжи, печку — к печали», — значительно говорила она и для пущей убедительности прибавляла такое словечко, от которого даже мужики приходили в изумление. Была Хулила одна-одинешенька, кормилась копеечной пенсией, а все ж таки откладывала деньги в тайничок. С весны до осени собирала травы, коренья, целебную кору, сушила грибы, ягоду, чтобы ко дню поминовения мертвых одеться в черное и поехать на поезде в какое-то далекое село на Брянщине, где зарыт в братской могиле ее мужик. Там доставала Хулыла из кошелки бутылочку, лила водку на первую траву, угощая солдатиков, потом становилась на колени, кланялась, утирала губы и принималась костерить своего мужика за то, что не сумел оставить за себя сына либо дочку.

Может быть, поэтому некоторые женщины, жалея ее, частенько к ней заглядывали, может быть, и вправду она давала чьим-то снам точную в своей простоте отгадку — словом, никто почти Хульшу за ругань не осуждал. К Валентинке Хульша относилась сердечно, гладила по голове, повторяла мужским корявым голосом: «Расти, милая, цвети, славная, дай бог тебе счастья да радости, кадит твою переносицу». Валентинка на ругань не обижалась — понимала, что иначе у Хулыпи не хватает слов. Да и в деревне взрослые при ребятишках не очень-то стеснялись, так что ухо у Валентинки было привыкшее.

Когда Валентинка кончила восьмилетку, Хульша подозвала ее к забору из своего огорода, просунула между жердей неотмывно черную руку: «Возьми-ко это да носи. В укурат к глазам тебе, девка». На ладони голубыми капельками дрожали сережки. Казалось, тронь — и они стекутся в одну большую, дохни — улетят к небу. Валентинка не решилась сразу их принять и взяла, когда Хульша заругалась…

И вот теперь, пока Валентинка умывалась, пока прихлебывала чай, она о Хульше думала. Никогда Валентинка не была суеверной, и впервые в жизни, пожалуй, показалось ей, что сон имеет какое-то скрытое значение, и надо бы рассказать его соседке.

Она стянула с себя коротенькую, тесную в груди и в бедрах майку, в которой спала, надела выцветшее, тоже ставшее тесноватым, платье, вигоневую кофточку нараспашку, повязала голову косынкою наглухо. Погляделась в зеркало: не выбиваются ли волосы. В сенках привычно вставила ноги в резиновые полусапожки, открыла дверь на крыльцо и остановилась.

Легонькая была над лесом заря, небо зеленовато и чисто плыло от нее кверху. И так хорошо пахло созрелыми травами, прибитой росами дорожной пылью, горьковатым дымком, и так свежо было, так славно в это раннее утро, что сон позабылся. Она поскорее заперла двери, сбежала с крыльца, свернула в переулок. Трава забрызгала сапоги, они заблестели, будто лаковые. Знакомая тропочка заросла мелкой муравою, пошуркивала под ногами. Вдоль огородов справа и слева черными листьями грозилась крапива. Морща привздернутый нос, Валентинка улыбалась и этой муравке, и этой острой крапиве.

И всегда ей по утрам, когда торопилась к ферме, было так хорошо. Вот зимой метель случалась, катила в лицо, хлестала так, что саднило щеки; или резал дыханье, куржаком опушал ресницы и брови мороз; вот осенью либо ранней весною грязища всасывала ноги — все равно радовалась Валентинка. Будто свидание ожидало ее.

А у нее и взаправду было свидание. Она складывала кофточку в шкафчик, снимала с вешалки белый халатик и выходила из раздевалки чистая, похожая на сестру милосердия. Доярки позевывали, переговаривались вполуголос о всяких деревенских новостях; Валентинка, не задерживаясь, по деревянному настилу переходила в коровник. Ее обдавал теплый парной запах коровьего жилья, мокрых опилок. Шумное дыхание, пофыркивание, позвякиванье цепей, самопоилок, шуршание ленты конвейера, побулькивание доильных аппаратов было для нее вроде музыки. Ласковыми чуткими пальцами гладила она упругие, как резина, шелковистые сосцы коровы и говорила ей какие-то напевные под эту музыку слова и сама не понимала, откуда они появляются. Корова поворачивала большую ноздрястую морду, переставала жевать, влажным добрым глазом косилась на Валентинку, лишь иногда взмаргивая белесыми ресницами. И так переходила Валентинка ко второй, третьей, десятой, с каждой разговаривая по-особому; чистила их, теплой водою из ведерка обмывала огрузшее за ночь узлистое вымя, приставляла к нему доильные стаканы… И на этот раз все так было.

За столом собралась вся семья Капитолины. Отец, сухонький старичок, закованный в двубортный костюм, сидел во главе стола, нервно моргая голыми веками. Шурша платьем и клеенчатым фартуком, мать Капитолины распределяла по тарелкам жаркое, и даже теперь движения ее были властными, и вся крупная, раздавшаяся вширь фигура была внушительной. Она говорила громко, как все туговатые на ухо и самоуверенные люди, и все угощала своего старшего сына:

— Почему ты мало ешь, или материна стряпня тебе не по вкусу?

— Да сыт я, мама, куда мне столько? И так, видишь, какой? — Он похлопал себя по тугому, облитому шелковой рубашкою, животу.

Служил Вихонин, брат Капитолины, по торговой части, приехал на своей машине «Жигули», будто приплюснутой сверху невероятною ценою, с визгливыми тормозами. Сидел за столом развалившись, то и дело утирая лицо и шею большим чистым платком. Его жена, миловидная, похожая на козочку, не проронила ни слова, иногда украдкою вопросительно поглядывала на мужа Капитолины Виталия Денисыча Корсакова кроткими коричневыми глазами. Корсаков не понимал значения этого взгляда, но ему почему-то хотелось защитить эту тоненькую с трогательно беспомощными ключицами женщину.

— Вот я вас выучила, поставила на ноги, вывела в люди, — торжественно перечисляла мать Капитолины, вовсе как будто не принимая в расчет, что и отец тоже был к тому причастен. — А вы совсем дорогу ко мне запамятовали…

— Все дела, дела, — отдувался Вихонин с добродушною снисходительностью.

Капитолина спрашивала Виталия Денисыча, почему он не попробует помидоров, нафаршированных мясом, или не берет красной икры с маслом — это очень вкусно. Корсаков сидел над рюмкой, едва пригубленной, слушал, как в соседней комнате маленькая дочка Вихониных похвалялась перед Олежкой:

— А у меня Чиполлино есть, настоящий! И клоун Олег Попов. Смешной-смешной. Я ему голову назад повелнула. И еще мне папа клокодила Гену обещал. Он в ванной будет жить!

— У нас крокодилы неводятся.

— Они в Афлике водятся. Папа пливезет. Он все-все может достать!

— А у нас кот Спиридон… Он, когда был маленький, лапой по осиному гнезду вдарил. Потом плакал и садиться не мог… я это гнездо снял в мокрую тряпку…

«Выходит, Олежке и похвастаться нечем», — тяжело думал Виталий Денисыч, слушая срывающийся голос сына.

Вихонин и в самом деле мог достать что угодно. Как-то Капитолина затащила Виталия Денисыча к нему в гости, в большой районный центр — город Красноземск. Не финские гарнитуры, столовый и спальный, не книги, задыхающиеся под стеклом с нетронутыми корешками, не бутылочки кока-колы поразили Корсакова. Все это было уже даже в газетах многажды описано и, вместе с кругленьким животом, было неотъемлемой частью людей такого склада, как Вихонин. Поразило то, что Капитолина считала, будто ее брат умеет жить, а он, Корсаков, не умеет. Она ни разу не оборвала Вихонина, который, обрадовавшись ее одобрению, решил преподать Корсакову урок этого умения и, согревая в руках закругленную большую рюмку с коньяком, разглагольствовал:

— Можно всего добиться, если имеешь волшебный ключик. Во-первых, надо понять закон: я тебе — ты мне. Лучше товар на товар, ибо деньги нынче дешевле стоят. Во-вторых, надо уметь отблагодарить человека, который сделал тебе добро…

— Есть великое слово «спасибо», — попробовал заикнуться Виталий Денисыч.

— За спасибо даже трава не растет, — развеселился Вихонин. — Да ты спустись на землю, как когда-то спустился я. Вот смотри. — Он поставил рюмку на полированный журнальный столик, достал из бумажника сложенную пакетиком вырезку из какой-то газеты, звучно, воздев палец, стал читать, нет, не читать, а петь:

— «Вы мне лучше прямо скажите: как мне своевременно, качественно, без нервотрепки отремонтировать испортившийся водопроводный кран и при этом не дать слесарю „подарок“ или „взятку“? Как пробиться в ателье, чтобы сшить приличный костюм, и не сунуть в руку (сначала приемщику, потом закройщику)? Вы осуждаете слесаря и портного за то, что они „берут“? Прекрасно. Я тоже их осуждаю. И себя — за малодушие, за то, что, не желая „одаривать“, не располагая для этого лишними деньгами, сознавая всю обоюдную мерзость такого поступка, не только даю, а — вдумайтесь в этот парадокс! — хочу дать!.. Хочу, потому что знаю: без мзды не видать мне ни крана, ни костюма, ни многого другого». Вот, дорогой товарищ Корсаков. А вы — за «спасибо»!

Виталий Денисыч еле сдерживался, чтобы не хлопнуть дверью, терпел, потому что не хотелось ссориться с Капитолиною.

И теперь, в гостях у тещи, не хотелось, и он тоже терпел. Испарения от кушаний, телевизор, для чего-то включенный, слава богу, хоть без звука, уверенный голос тещи, барственный хохоток шурина, пришибленность тестя — все Виталия Денисыча угнетало. Будь они неладны, эти родственные отношения, когда неизвестно почему человек должен изнывать в праздники за столом, лицемерно расхваливать еду, чуть ли не кулаком ее в себя впихивая, с лицемерным вниманием слушать всякую чушь. Должен, обязан. А на улице — прозрачный воздух глубокой осени, оживленные голоса, кто-то хорошо играет на баяне. А в лесу сейчас благодать какая: пестро и звучно под ногами, в чуткой тишине синицы тенькают… Когда он в последний раз бродил по лесу? Двести лет назад!..

— Опять о своей работе думаешь? — подтолкнула в бок Капитолина.

Гибкая, рослая, сидела она рядом с Виталием Денисычем, и глаза ее, затемненные опахалами ресниц, были на редкость умиротворенными.

Когда он женился на Капитолине, ему завидовали. Она приехала по назначению после пединститута, была моложе Корсакова на шесть лет, и он называл ее Капелькой и богатырски носил на руках. Видимо, ей тогда показалось, что так и будет всю жизнь, но руки Виталию Денисычу нужны были для работы, и, чем старше он становился, чем больше знал и умел, тем меньше времени оставалось носить Капитолину на весу. Особенно летом, когда она освобождалась от уроков и тетрадей, у него, наоборот, время туго спрессовывалось, и он возвращался домой запыленный, прокопченный солнцем, уставший больше от забот, чем физически. Для Капитолины заботы его были относительными, она их представляла, но душевно не разделяла. Виталий Денисыч и не винил ее за это: он тоже ведь знал, что преподавать русский и литературу не так-то просто, что есть трудные ученики и вовсе балбесы, но от этого не терял покоя. И не разница в профессиях была причиною того, что внешне благополучная семейная устроенность оказалась насквозь пронизанной волосяными трещинками.

В гостях у тещи Виталий Денисыч старался забыть об этом и на вопрос Капитолины только слегка пожал плечами. Но Вихбнин услышал вопрос и решил вовлечь Виталия Денисыча в разговор.

— Странные существа эти женщины! — воскликнул он. — Они полагают, что стоит нам переступить порог дома, как сразу за этим порогом останутся все наши производственные и общественные обязанности. А мы ночей не спим, безвозвратно разрушаем свои нервные клетки… Вам-то, Виталий Денисыч, должно быть полегче, вы зимой можете отоспаться.

— Плохо же вы представляете современную деревню, — усмехнулся Виталий Денисыч.

— Вероятно. Да и зачем мне это нужно? Мне важно, чтобы на столе у меня, — Вихонин очертил в воздухе рукою прямоугольник, — все было в изобилии, а как все это делается, мне, так сказать, до лампочки.

Вообще-то ничего особенного он вроде бы и не наговорил, но Виталий Денисыч внезапно вскочил — голова под матицу, загремел:

— Как вы смеете так рассуждать! Клопина!..

Капитолина догнала его на крыльце, глаза ее сделались буравчиками, кулаки сжались:

— Ты неотесанный чурбан, — задыхаясь, подступила она. — Ты не умеешь себя вести среди приличных людей!.. Ты должен пойти и извиниться!..

— Это он-то приличный?.. Нет, я впредь никогда под одной крышей с ним не буду, — сквозь зубы сказал, не глядя на Капитолину, Виталий Денисыч и зашагал по сухой подмерзшей тропинке.

Тещин дом стоял на окраине города, и до автобусной остановки, а потом до железнодорожного вокзала было довольно далеко, однако долгая ходьба и длинная дорога нисколько Виталия Денисыча не умиротворили. Он знал в себе этот недостаток — до сих пор вспыльчив, как подросток, и не мог свою вспыльчивость одолеть, и, коконечно, на разглагольствования Вихонина не стоило обращать внимания. Но, рано или поздно, все равно бы пришлось уйти из тещиной душегубки с шумом, и Виталию Денисычу даже дышать стало полегче, точно высвободился от ноши.

На Капитолину обиды не было. Она часто ему пеняла: «Какой же ты неотесанный. И странным языком говоришь: помесь французского с нижегородским». А что поделать, если от жизни этот язык, и с малолетства окружали Корсакова люди захолустного городка, полупромышленного, полусельского? И когда Виталию Денисычу было обтесываться, наводить на себя лоск? Отец без вести пропал в начале войны, а после войны, едва Виталий закончил семилетку, умерла мать — простыла на лесозаготовках. Он работал в подсобном хозяйстве, ходил в вечернюю школу, с грехом пополам дотянул до аттестата и — в армию, а потом вот в село, на трактор, в институт поступил заочно, бригадиром назначили… Ни детства, ни дикошарой юности: холод, голод, заботы, служба. На кой леший, спрашивается, надо было вам, Капитолина Ивановна Вихонина, учительница русского языка и литературы сельской школы номер восемь, выскакивать замуж за болвана и дремучего невежду?

Да, Капитолина полюбила деревню, полюбила своих ребятишек, хотя они до озноба ее боялись, потому что она держала их железной рукой. Капитолина не вернулась в город, нарушая все надежды матери. И за Виталия Денисыча вышла замуж ей наперекор. И как славно было вместе!