И снова 6 июня, в день рождения Пушкина, на сцену у памятника Пушкину вышли лауреаты премии «Лицей».
В книгу включены тексты победителей — прозаиков Константина Куприянова, Игоря Савельева, Булата Ханова и поэтов Андрея Фамицкого, Елены Жамбаловой, Софьи Серебряковой.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
Литературная премия «Лицей» имени Александра Пушкина для молодых писателей и поэтов
Ким Тэ Хон
У Юн Гын
Ким Хён Тэк
Ким Ён Су
Сергей Степашин
Михаил Швыдкой
Алексей Варламов
Владимир Григорьев
Сергей Филатов
Максим Замшев
Павел Негоица
Марина Бородицкая
Кристина Гептинг
Владимир Косогов
Юлия Подлубнова
Елена Шубина
Лев Данилкин
Издание осуществлено в партнерстве с Литературной премией «Лицей» имени Александра Пушкина для молодых писателей и поэтов и группой компаний «ЛОТТЕ» в России
Генеральный инфопартнер премии «Аргументы и Факты»
Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко
В книге использованы фотографии из личных архивов авторов
© Куприянов К., Савельев И., Ханов Б., Фамицкий А., Жамбалова Е., Серебрякова С.
© Ким Тэ Хон, предисловие
© Григорьев В., предисловие
© Данилкин Л., предисловие
© Бондаренко А., художественное оформление ©
ООО «Издательство АСТ»
Дорогие читатели!
Совсем недавно состоялось второе по счету вручение Литературной премии «Лицей» имени Александра Пушкина для молодых писателей и поэтов. Данная книга — это сборник произведений лауреатов второго сезона. Для меня большой честью является поддержка такого значимого проекта в истории русской литературы.
В этом году количество поступивших на соискание премии работ значительно возросло. 3069 творческих, ярких, индивидуальных текстов были получены из России, а также из множества стран по всему миру. Я искренне поздравляю победителей и желаю верить в мечту всем тем, кто не смог в этом году завоевать призовые места. Хочу пожелать, чтобы премия «Лицей» помогла осуществить мечты многих молодых писателей и поэтов. Я искренне благодарен председателю Наблюдательного совета Сергею Степашину, специальному представителю Президента Российской Федерации по международному культурному сотрудничеству Михаилу Швыдкому, Заместителю руководителя Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям Владимиру Григорьеву, Чрезвычайному и Полномочному послу Республики Корея У Юн Гыну за вклад в успешное проведение премии, всем членам жюри и Совету экспертов за работу по выбору лучших произведений.
Также хочу поблагодарить средства массовой информации и журналистов за освещение основных этапов, а рабочую группу — за поддержку и помощь в становлении премии «Лицей».
Прошу вас и впредь оказывать премии «Лицей» внимание, поддержку и любовь.
И снова 6 июня, в день рождения Пушкина, на сцену у памятника Пушкину вышли лауреаты премии «Лицей». Прозаики и поэты. География обширна — от Сан-Диего до Улан-Удэ.
Когда премия вручается первый раз — это надежда, второй — уже свершившийся факт: у нее есть будущее. Тем более что члены жюри — Лев Данилкин, Елена Шубина, Марина Бородицкая, Юлия Подлубнова, Владимир Косогов и Кристина Гептинг — отметили удивительную зрелость, «мудрость в молодости» представленных на конкурс рукописей. А также бесстрашие в выборе тем — самых что ни на есть актуальных, острых, тех, что не всегда по зубам сиюминутной журналистике, но ставших ярким художественным высказыванием. Не побоюсь сказать, что именно прозаики-лицеисты-2018 очень талантливо ответили на запрос читателя: пишите о современности, о том, что происходит с нами, здесь и сейчас, мы жаждем диалога, хотим видеть в писателе собеседника.
Вот их имена: Константин Куприянов, Игорь Савельев, Булат Ханов. И поэты — Андрей Фамицкий, Елена Жамбалова, Софья Серебрякова, — чьи стихи поразили членов жюри острыми решениями в сочетании с классической традицией и позволили «заглянуть в будущее».
Мы надеемся, что авторы — победители премии «Лицей» еще удивят нас. И не только они, но все, кто принял участие в конкурсе, все, кто вошел в длинный и короткий списки.
И, конечно же, наша благодарность спонсору — компании «ЛОТТЕ РУС».
Итак, до следующих встреч! Мы надеемся, что каждый год, 6 июня, мы будем — уже традиционно — награждать победителей премии «Лицей». Рядом с Пушкиным, с именем Пушкина.
«Лицей» вызывает разом уважение и тревогу.
Это большая, сложная, спроектированная искусными инженерами машина, работающая на редком и высокооктановом топливе. Слепому видно, что характеристики этой машины позволяют ей не только на равных участвовать в премиальном чемпионате, но и, в перспективе, влиять на то, как будет выглядеть отечественный литературный «иконостас» в будущем.
Зыбь пробегает по лучезарной картинке в тот момент, когда задаешься вопросом, удастся ли этому проекту преодолеть репутационный шлейф, связанный с «возрастными ограничениями», — когда всякий читатель, встречая «лицеиста», вроде как вправе подмигнуть, а то и покровительственно потрепать его по плечу: а, молодой да ранний, значится?
Опыт 2018 года показывает, что название Премии, отсылающее к семантическому полю «ученичество» (юный Пушкин/ выпускники/вся-жизнь-впереди), обманчиво: попавшие в шорт-лист авторы не похожи на абитуриентов-медалистов, переминающихся с ноги на ногу в ожидании визита литературного судии в образе Державина, хотя бы и коллективного. Судя по уровню представленных на конкурс текстов, «лицеисты» вообще не нуждаются в ком-либо, кто удостоверит их писательскую зрелость.
В этом смысле «Лицей» — никакая не «площадка для литературного молодняка» и не «зеленый подлесок отечественной словесности»; впрочем, раз уж речь зашла о лесе, будет кстати вспомнить о том, кто в нем водится, а заодно и этимологию слова «лицей»: от λύκος — волк; «лицеем» был храм Аполлона Ликейского — не то волка, не то истребителя волков.
«Лицеисты» 2018 года очень разные, но у них есть и кое-что общее: они не боятся никого и ничего; у них волчий аппетит, сильные ноги и острые зубы, которые они готовы вонзить во все, что движется, стоит или лежит — и не только плохо, но и хорошо. Они явно относятся к окружающей действительности критически — когда со скепсисом, когда с иронией, а когда и с отвращением, — однако самокопание и бесконтактное, через посредничество «истории» и «прошлого», исследование действительности — это не про них.
Их интересует всякий, без разбора, — страшный, смешной, экзотический — опыт; любые ситуации, где люди начинают вести себя «не по правилам» и иррационально: война, тотальное лицемерие, искусственная маргинализация инакомыслящих.
Любые выглядящие перспективно противоречия в рамках существующей системы ценностей они не «просто» исследуют, но умеют проникнуть в зоны, до которых журналистам и социологам не дотянуться. В этом смысле интересен один персонаж в романе Куприянова «Желание исчезнуть»: профессиональная очеркистка, терпящая фиаско, потому что «просто-журналистика» с такими феноменами, как главный герой романа, не справляется. Чтобы разглядеть самое «сердце тьмы», нужен писатель, а не журналист/психолог/экономист.
При этом интрига в том, что мы не знаем, что у «лицейских» писателей на уме: своих политических пристрастий они не раскрывают.
Мы лишь видим, что способность «почуять крысу» — и создать на этом базисе яркую драму — не складывается в презентацию альтернативной политической модели; они не предлагают читателю ни свой образ будущего, ни какую-то новую, невиданную идентификацию. В их прозе чувствуется некоторая «подмороженность», отстраненность от материала; да, кое-какие феномены реальности вызывают неприятие или скепсис, но не более того. Видимо, это означает, что в головах у «лицейской» группы (пока) нет никакой системы, которая могла бы не только объяснять мир, но и радикально изменять его. Это литература «сердитая», но не «протестная»; она не столько вызывает кровохаркание, сколько способствует пищеварению; это скорее способ преодолеть инерцию повседневности; род исследования, где наблюдатель, пусть даже работающий в поле и не скрывающийся от объекта за непробиваемым оргстеклом, не готов радикально меняться под воздействием добытого опыта.
Тексты большинства «лицейских»-2018 в целом не слишком выходят за рамки «реалистического метода». Другое дело, что «реализм» здесь — не столько отсылка к доминировавшей на определенном историческом этапе литературной традиции или к материалистической философии, сколько наиболее эффективный и престижный здесь и сейчас способ работы с материалом, позволяющий фабриковать из букв относительно точные копии действительности, и одновременно — выбранный на разумных основаниях отказ от «дешевых» жанров.
Фантастика, фэнтези или детектив практически не представлены в шорт-листе «Лицея», видимо, потому что они заведомо «неприбыльны» для писателя: раз уж вы взялись за эту трудоемкую и не слишком перспективную профессию, то имеет смысл становиться не просто профессионалом одной из досуговых индустрий, но жрецом, чье могущество и привилегии основаны на способности анализировать противоречия, а не «развлекать» лучше, чем кино и видеоигры.
При всей очевидной рискованности такого рода аналогии мы можем сравнить реализм «лицеистов» с дорогими часами на запястьях чиновников или бизнесменов — которые, как известно, стремятся носить «Лонжин» или «Юлис Нарден» вовсе не потому, что регулярно пользуются хронографом или особенным образом чувствуют «ауру престижности» того или иного часового бренда. Часто это лишь сигнал для партнеров о том уровне вознаграждения за свои услуги, на который они рассчитывают; род ценника, написанного мелом на подошве туфли. Есть ощущение — сугубо личное, разумеется, — что «лицейские» авторы, которые удивительно не похожи на свои тексты — и в методологическом смысле также скорее хамелеоны, чей выбор в пользу реализма расшифровывается как сигнал о статусных, простирающихся дальше, чем высокое место в списке бестселлеров, претензиях.
Первый приз получил — антивоенный? — роман Константина Куприянова «Желание исчезнуть». Действие разворачивается в наши дни в южной России, куда сваливается вдруг, как снег на голову, с так и не прекратившейся гибридной украинской войны (пожалуй, формально это альтернативная реальность — в связи с указанием, что основные боестолкновения здесь разворачивались не в Донбассе, а в Одесской области), полевой командир по имени Кузьма. Попытки ветерана интегрироваться в мирную жизнь неудачны: нежелание адаптироваться и преодолеть «военное» сознание делает его поведение травматичным и для его собственной семьи, и для более широкого круга знакомых.
В центре романа — харизматичная личность, одержимая инстинктом саморазрушения, «желанием исчезнуть»; аналог Агирре из одноименного фильма Вернера Херцога и полковника Курца из «Апокалипсиса сегодня». Это очень яркий герой — только кажущийся одномерным, закостеневшим и легко считываемым, но на самом деле непредсказуемый. «Гнев Божий», он не оправдывает войну, не объясняет причины войны или возможный сценарий ее дальнейшего развертывания; зато отлично иллюстрирует для обывателя «идею войны»: монстр, от которого не стоит ждать ничего хорошего, даже если формально это ваш монстр.
Автор (про которого, кстати, даже и не скажешь, на чьей он — политически — стороне) не любуется своим героем и не демонизирует его; читатель несомненно осознает не только монструозность, но и героический аспект боевой деятельности Кузьмы и то, что за ним стоит некая «своя правда». Однако «Желание исчезнуть» — роман не про то, что «у каждого своя правда». Мы видим, что война — не только «продолжение политики». Именно поэтому невозможно просто «договориться» — и прекратить ее в любой момент; и поэтому все объекты в этом романе — словно на рисунках Кита Хейринга, с сиянием, они будто излучают черную радиацию. Война — щель, через которую в обычный мир проникают существа с другой психикой, «инопланетяне», с которыми обычным людям не по пути, но отказаться от этих попутчиков уже нельзя: однажды купленный «билет на войну» подразумевает прохождение точки невозврата.
Особенно удачный персонаж романа — второй, теневой главный герой: снайпер, контактирующий со своей убитой подругой наводчицей Мариной; у него своя, очень нетривиальная история отношений с Кузьмой — и сейчас он то ли оберегает его, то ли хочет убить сам, то ли пытается подтолкнуть его под чужую пулю; надо дочитать до конца, чтобы разрешить эту загадку.
«Желание исчезнуть» написано, выражаясь вульгарно, «никак»: лишенным всякой орнаментальности, стертым от слишком частого использования, полуанонимным литературным стилем; специфически куприяновское свойство этой вещи заключается в другом. В «Желании» есть то, что называется «величие замысла»; оно ощущается здесь так же остро, как стиль в текстах Михаила Шишкина или Ольги Славниковой. Это остроумная дерзкая вещь; остроумная — потому что роман про войну, но самой войны, непосредственно свиста пуль и грохота разрывов, здесь практически нет; дерзкая — в том смысле, что «мирный» литератор (а опыт и травля В. С. Маканина за «Асан» памятны) берется за сочинение романа на крайне болезненную тему — и совершает отважный рейд на «чужую» территорию, на которую у «настоящих» военкоров и писателей калибра Захара Прилепина вроде как монополия. И это тоже поступок в своем роде.
Возможно — у нас нет пока полной информации, — перед нами вообще первая крупная вещь об этой войне.
«Ложь Гамлета» Игоря Савельева — классическая повесть в жанре «герой-нашего-времени»: о нелишнем человечке, услугами которого охотно пользуется левиафан — пусть даже удовольствие быть съеденным заживо вызывает у объекта, неплохо осведомленного о намерениях партнера, гамлетовские сомнения.
Олег — талантливый провинциал. Чтобы интегрироваться в столичную «успешную» жизнь, он работает на желтом квазигосударственном телеканале и снимает заказные полуфейковые репортажи, используемые в кампаниях дискредитации мнимых и подлинных оппозиционеров. Так, сейчас он «исследует» ситуацию вокруг опального театрального режиссера, в чьем «Гамлете» можно разглядеть критику власти; во всяком случае, подобранные «эксперты» готовы объяснить, что «идея спектакля в том, что лучше пришлый Фортинбрас, чем прогнившая собственная власть, и это про НАТО», что «он ведь делает героем не Гамлета, не кого-то, а само время и само наше тогдашнее общество! Это значит, у нас там прогнило все в королевстве! Это значит, у нас атмосфера тотальной лжи, разложения, двурушничества, низости».
Разумеется, в какой-то момент профессиональная деятельность героя пересекается с личной сферой: одним из заданий становится расследование гибели его бывшей подруги, которая была замечена в оппозиционной деятельности и перед «самоубийством» якобы записала обращение в поддержку преследуемого режиссера. Остается лишь повесить эту смерть на режиссера-манипулятора; но сначала герою надо решить для себя: было ли это самоубийство или провокация спецслужб.
Вещь И. Савельева — про поколение «хипстеров-коллаборационистов», которые знают, что рекламируемая на каждом столбе свобода (личности, творчества, журналистики) — липовая и что бездеятельного лицемерия достаточно для выживания, но мало для социального успеха. Знание подразумевает согласие на активное, инициативное сотрудничество — и не просто выполнение указаний «полнейших дегродов, прикрытых броней высокой должности», но еще и угадывание желаний левиафана. Впрочем, никаких писаных правил успеха нет: вы не можете сказать, что бежать впереди паровоза — однозначно верная или, наоборот, тупиковая стратегия: возможно, в такого рода «активном конформизме» и есть своя правда, а возможно, и нет. Во всяком случае, ясно, что счастливее герои от этого не становятся.
Смешнее — да: в «Лжи Гамлета» есть и сатирическая компонента — зарезервированная, однако, не столько для «плохих парней», которые в конце концов честно выполняют условия своего контракта, сколько для Олега, альтер эго автора. Решенная в пользу «быть» любой ценой, гамлетовская ситуация работает на снижение героя: его сомнения тоже кажутся фейком, и поэтому, пытаясь «подпустить трагизма», он, пожалуй, выглядит комично, если не сказать — фарсово.
В повести Савельева, снабженной уместной шекспировской литературной «подкладкой», помимо любопытного для посторонних современного антуража (мы видим изнутри, как устроена машина пропаганды, как работают методы гибридной войны против несогласных), актуальной, в хорошем смысле конъюнктурной проблематики (дело Серебренникова, «Лайф-ньюс», политическая охота на ведьм), ощущается изрядный уровень мастерства: здесь есть хорошо прописанный и должным образом меняющийся герой, удачная композиция (дважды разыгранный эпизод про «Ленинградка стоит») и, самое важное, — ритм. По сути, повесть — парадоксальная история прогрессирующего сумасшествия «рационального существа», всего лишь тщетно стремящегося выстроить свою жизнь на прагматичных началах. Его монолог, несобственно-прямая речь — хроника контакта с инфицирующими его демонами большого города. Согласие на деньги, секс, власть оборачивается горячкой и бессонницей — вместо чаемого покоя и разумного распорядка. История про человека превращается в историю про город-крематорий, сжигающий тела, души и надежды на то, что когда-то можно будет заработать себе на возможность уснуть — и перестать воспринимать «ложное величье правителей, невежество вельмож, всеобщее притворство» и все такое как раздражитель.
Обращает на себя внимание и завоевавшая бронзу «Дистимия» Булата Ханова: бойкая остроумная повесть о том, как сегодняшняя одержимость общественной прозрачностью становится родом тоталитарной идеологии и — скорее комическим, чем трагическим образом — ведет к репрессиям против личности.
Автор описывает почти кафкианский визит главного героя — ведущего психотренингов — в «успешный» севернороссийский — напоминающий не то Норильск, не то Ханты-Мансийск — город, управляемый «прогрессивным» начальством на новый лад. Все здесь должно выглядеть современным и «открытым», поэтому даже редкое обновление «Инстаграма» квалифицируется как признак хронической депрессии и недостаточно искреннего расположения к окружающим — и дает повод для неадекватно жестких мер. На первый взгляд безделушка, «Дистимия» — злая и острая сатира на общество, которое, получив относительную политическую свободу, по инерции испытывает потребность в руководстве психическом.
Самая «невинная» из трех лауреатских, в комплекте с «Желанием исчезнуть» и «Ложью Гамлета», «Дистимия» тоже производит впечатление скорее боевого, чем холостого патрона; так улыбающийся своим мыслям Алеша Попович в компании Ильи Муромца и Добрыни Никитича выглядит существом далеко не безобидным; смех смехом, а намерения у него, похоже, самые серьезные.
Особенно следует сказать о разделе поэзии, открытия в котором не менее поразительны.
Простые и рафинированные — экзотическая комбинация — стихи московско-минского поэта Андрея Фамицкого наполнены «поэтическим веществом», которое очевидно не сдашь ни в какой багаж: самые обычные слова в его исполнении слишком взрывоопасны, слишком токсичны, слишком радиоактивны, слишком легко воспламеняются.
Относительно поэта из Бурятии Елены Жамбаловой, автора сборника «Мороженое для внутреннего ребенка», жюри сошлось на том, что у нее замечательно «шершавый» (копирайт поэта Владимира Косогова) язык и поразительно свежие образы. Пожалуй, ее поэзию, наполненную образами «барачного» детства, можно прописать по ведомству современной крестьянско-пролетарской — подлинно народной, в самом что ни на есть неснобском из возможных виде.
Относительно Софьи Серебряковой, чей очень продуманно составленный сборник «Птицы и жуки» впечатлил жюри шифрописью и изощренной ритмикой, лучше процитировать мнение критика и поэта Юлии Подлубновой: «Цикл Серебряковой очевидно выполнен в традициях эклоги, с учетом опыта Николая Заболоцкого. Однако Серебрякова со всеми ее жуками и птицами на самом деле продолжает линию неомодернистской поэзии Елены Шварц с ее усложненной образностью, мифологизмом и тайнописью смыслов. Можно увидеть здесь и влияние поэзии Екатерины Симоновой — осязаемость и конкретность детали, игра с гендером».
Итог премии — не только смущение членов жюри, которые сполна испытали чувство, которое Ленин называл
Правда ли, что эпоха литературоцентризма закончилась и литература в России стала делом сугубо индивидуальным, родом нишевого развлечения? НЕТ. Похоже, наоборот, это последний надежный в мире постправды и фейк-ньюс ключ к осознанию, как все устроено на самом деле. И если прочесть тексты лауреатов, вы в самом деле станете больше понимать о своих соотечественниках — и в конечном счете доверять им, какими бы странными, нелепыми, неприемлемыми, аллергенными они вам ни казались.
Правда ли, что наше общество одержимо историей, апокалиптическими предчувствиями, сексом и политикой? НЕТ.
Что действительно вызывает у людей беспокойство — так это более фундаментальные антагонизмы, чреватые войнами и подавленными внутригражданскими конфликтами.
Правда ли, что эталонный текст сейчас — это «лучшие слова в лучшем порядке»? НЕТ. Ни «одержимость стилем», ни стремление «ломать канон», «разрушать языковую норму», похоже, не занимает писателей «лицейского» поколения. Штурм авторитетов точно не в повестке дня: чего ради сбрасывать Пушкиных с корабля современности, если сама идея совместных литераторских круизов кажется глубоко архаичной?
Правда ли, что все сколько-нибудь перспективные авторы в России— всего лишь эпигоны Лимонова? НЕТ. И в этом смысле парадигма нулевых — когда едва ли не все молодые писатели признавались, что более всего обязаны Лимонову, — сменилась; аршинное зеркало нарцисса и костюм супергероя-неудачника больше не кажутся обязательным реквизитом для того, чтобы твоя кровь казалась читателям свежей.
Правда ли, что у людей до 35 лет слишком мало опыта, чтобы стать «настоящими писателями»? НЕТ. Ни о каком «инфантилизме» нет и речи — и раз так, нет ничего удивительного, если какой-то представитель этого поколения начнет с «Желания исчезнуть» или «Лжи Гамлета», а затем напишет что-нибудь вроде «Героя нашего времени» или «Пиковой дамы».
И последнее. Каждый, кто прочтет эту книгу, обретет удивительный опыт: вживую столкнется с феноменом, который в коллективном или даже национальном сознании привычно связывается с именем Пушкина, и феномен этот называется «мудрость в молодости».
Все события и персонажи вымышлены, любые совпадения с реальностью случайны.
Приказ о комиссовании Кузьму не сильно обрадовал. Как уважаемому на фронте человеку, весть ему принес лично полковник Серов.
— Я же обещал, — сказал он.
Кузьма поерзал на постели.
— Не рад?
— Да как-то… Ладно, — он махнул рукой.
— Дочь повидаешь.
— Ага.
Потом Кузьма вспомнил, что повидает и Борьку, своего верного пса, которому уже стукнуло восемь, и это ободрило его. Серов ушел — больше он его никогда не видел.
Медаль за отвагу Кузьма сунул в карман, звезду героя повесил на грудь, а подаренный полковником пистолет Ярыгина поместил в кобуру на поясе. И вот третьего апреля, после
Как герою войны ему выдали билет в купе. Было непривычно ехать как гражданский, на пассажирском скором поезде, и не на запад, навстречу усиливающейся канонаде, а дальше, прочь от взрывов — домой… но Кузьма ехал. Нравилось, что поезд возвращает его медленно, будто вполсилы, делая долгие остановки на полустанках и в обезлюдевших за войну городках.
Когда ему написали, два года назад, что Галина умерла, сердце ухнуло куда-то вниз, побыло там, а потом пошло снова, но больше в нем не отзывалось ничего похожего на любовь. Да, у него еще была дочка Полина, и надо было ехать, но Кузьма знал, что делает это из долга. Он отвык на войне делать что-либо, кроме приказанного, а тут опять надо самим собой управлять, самого себя кормить, одевать, развлекать… От этого болела голова, и Кузьма двое суток пролежал на полке трупом.
На третьи сутки, очнувшись, он захотел посоветоваться с соседями. С ним ехала интеллигентного вида семейная пара: мужичок с козлиной бородкой, в очках, и девушка с крохотной собачкой. Кузьма слез к ним.
— Здравствуйте, — сказал он, растягивая «а».
Оба уставились на него. Думали, наверное, помер там Кузьма? Не дождутся! Кузьму пуля не взяла, гранаты не взяли, поезд тем паче не приберет.
— Давайте знакомиться! Кузьма!
Он волновался, потому что давно не разговаривал с не тронутыми войной людьми. Говорить, возможно, выходило громче, чем он хотел, и Кузьма изо всех сил улыбался, чтобы не испугать их. Он протянул огромную коричневую лапу мужчине, затем женщине. Скука по женщине, копившаяся долгих четыре года, дала о себе знать: он уставился на попутчицу безотрывно.
— А я, между прочим, героический человек, — сообщил он. — Вот этой рукой придушил фашистского командира. Одной рукой. Потому как вторая была подбита осколком, — он с небольшим усилием согнул левую руку. — Видишь? До сих пор плохо ходит.
Люди переглянулись и, судя по выражению лиц, молча согласились. Кисти Кузьмы были огромными — вполне верилось, что он мог придушить врага одной правой.
— А другой раз мне засадили пулю прям сюда, — продолжил Кузьма, показывая с улыбкой на голову.
Он сел между мужчиной и женщиной и приобнял обоих, но, конечно, больше ему хотелось приобнять даму. Его ладонь испытала забытое уже прикосновение женского тела — не истощенного войной, осадой или голодом, как было под Одессой, а здоровой, упругой плоти, что ощущалось даже через платье.
Женщина, видимо, почувствовав его похоть, отстранилась и пересела напротив, поэтому он скоро пришел в себя. Мужчина обмяк под его прикосновением, но не шелохнулся, опустил взгляд и грустно слушал.
— Я на него смотрю, и он на меня смотрит. Стреляем оба, а у меня патроны всё, ёк! А у него еще два! Вот и попал. Сюда и сюда.
Кузьма показал место на шее, где пуля пошла по касательной, лишь вспоров кожу, и на нижнюю челюсть, куда вошла вторая и застряла, пробив полголовы, но не дойдя до мозга.
— Шесть хирургов меня смотрело! — Он показал пятерню, потому что вторая рука все еще лежала на плече соседа. — Шесть! — Он загнул палец. — И все развели руками: можно убить, если извлекать. Пусть так помрет. Поэтому я тут приговоренный. Не надо резких движений, не надо нервничать, ударяться. В общем, осторожно себя вести и все такое. Тогда проживу. Но может все равно пройти, чертовка, и прибьет Кузьму. То есть вроде как дали надежду на хорошее, но если начну дергаться, то… — Он с улыбкой развел руками. — Как тебе расклад? Я с тех пор еще год провоевал.
Кузьма посмотрел на женщину и усмехнулся. Она глядела исподлобья, но вместо брезгливости теперь с удивлением.
— За тот случай, когда я бросился и голыми руками придавил врага, дали медальку. Сейчас покажу. Ох, сейчас…
Кузьма долго разыскивал медаль, не в силах вспомнить, в каком из карманов везет ее. Собачка занервничала и стала тявкать.
— Тихо ты, тихо, — успокоил ее Кузьма. Он вынул медаль и поднял так, чтобы было всем видно. Собачка и впрямь утихомирилась и с высунутым язычком глядела на происходящее.
— Золотая, как думаешь? — спросил он, ущипнув попутчика. Тот кивнул. — Вот и мне кажется, что золотая. Серов (это полкан наш, вручал мне ее) не ответил че-то на этот вопрос, просто улыбнулся. Ну да черт с ней. Если что, в тяжелую годину продам. А вот геройскую никому не продам. Хотя ладно, когда умру — пусть доча продаст, ежели уж надо. Да, Пол инка моя…
Кузьма спрятал медаль и задумался. До этого мгновения он мало размышлял над тем, что проживет совсем недолго, не выдаст дочь замуж… Кто-то, правда, сказал ему, что надо съездить в Москву и справиться про удаление пули, но он смутно в это верил. И до войны был он в столице лишь раз, а теперь вообще плохо понимал, существует ли она до сих пор. Не поделившись с попутчиками размышлениями, он сразу перешел к вопросу:
— Не слыхали, как там в Москве? Серов говорил, там сейчас времена тоже нелегкие, но я вообще не понял, что это значит. Вы не в курсе? Мне бы в больничку к ихним хирургам. Но я вот думаю, доеду ли. Вот мы едем, уже два дня, а что будет, если я в Москву двину? Это ж сколько ехать? Дня три?
Словно в подтверждение его тревоги, поезд в очередной раз остановился.
— О! Ну ты посмотри!
Кузьма поднялся, открыл окно, высунулся.
— Эй! — Он свистнул стрелочнику, суетившемуся у головного вагона. — Что теперь-то?!
— Пути делают!
— Пожалуйста. Видал? — сев, он ткнул мужчину под ребра локтем, тот скорчился от боли и собственного несчастья. — Все ж разнесли нахрен, понимаешь? Как ехать? Опять будем день стоять. Но, с другой стороны, ради удлинения жизни можно и поехать, и постоять в очередях там… А с третьей стороны, к черту Москву. Там холодно, говорят. А летом, наоборот, жара такая, что ходить невозможно. Все голые ходят, даже девки голые, говорят… Я вот нормальную голую девку не видел уж года три. Укрошки все грязные, голодные были. То ли дело лет двадцать назад: ездил туда в отпуск, целый выводок маленьких Кузь оставил по себе. Вот время было!.. Сейчас вспоминаю — как будто не со мной… — Кузьма засмеялся. — Ох, Галина бы ругалась, если б узнала. Галина — это моя жена, — доверительно пояснил он попутчице. — Только она того, — он вздохнул. — И никто не написал отчего. Что там было у них, спрашивается? Голод? Болезнь? Пуля? Бомба?.. Не отвечают!
Заметив, что спутница дрожит под его взглядом, Кузьма встал и захлопнул окно. Купе успело изрядно проветриться. За голым мертвым полем, посреди которого они стояли, багровел закат.
— Ну, так как? Кто на чего ставит? Что Галинку мою пришибло? Я догадываюсь, стрельнул кто-то. Суки. За меня же укры награду объявляли. Может, и за жену чего давали. Вообще, я слышал, немало диверсантов их отправили туда, а наши, кто в тылу работать должен над безопасностью, отыскать и не могут! Прикиньте! Диверсанты!.. Я такого за версту отличаю теперь. Дебилы! — Он смачно харкнул на пол.
Женщина закрыла лицо руками.
— Ой, я забыл, — Кузьма искренне смутился. — Извиняюсь. Вытру!
Он встал и начал искать тряпку. Подумал вытереть рукавом, но решил, что окончательно испортит впечатление. Чертыхался, суетился, но найти ничего не смог.
— У вас салфеток нет, граждане? — с надеждой спросил он попутчиков.
Те синхронно покачали головами.
— Эх, ладно, схожу в… Скоро приду! — Кузьма вышел.
Опорожнившись, он намотал на руку туалетной бумаги и вернулся в купе. Попутчиков не было. Кузьма растерянно выглянул в коридор.
— Эй, мужики! — крикнул он паре других демобилизованных. — Видали тут парочку? Мужик такой мелкий и барышня… красивая, с собачкой.
— Да не вроде, — ответили ему.
Кузьма залез на свою полку, надеясь дождаться их возвращения. Темнело, он провалился в сон. Проснувшись посреди ночи, понял, что поезд вновь движется. Попутчиков так и не было. Тут до него дошло, что они сбежали, и Кузьма разочарованно вздохнул. Впрочем, он сразу простил их. Гражданские, что с них взять? Спал он хорошо и долго, очнулся лишь следующим вечером.
Железная дорога не шла до родного поселка Кузьмы, который назывался Край, поэтому он высадился на вокзале Новороссийска и оттуда ехал на такси. Водитель попался немногословный. Поначалу Кузьма дремал, но когда проезжали Геленджик, открыл глаза, увидел, что всюду разлито теплое весеннее солнце, и спросил:
— Ты сам откуда?
— Да вот, с Геленджика.
— О, понятно. И как тут? Меня дома четыре года не было.
— Думаешь, поменялось что?
— Ну а как же. Всегда что-то меняется.
— Нет, — после обстоятельных раздумий ответил водитель.
— Хорошо вам. В Одессе всегда что-то меняется, каждый час.
Кузьме показалось, что водитель вздрогнул, услышав название.
— А что ты там делал?
— То и делал. Работал.
— Рабо-отал, — протянул таксист. — Военный?
— Как видишь.
— Не вижу. Зачем там еще военные наши? Там разве еще что-то происходит? — Теперь в его голосе звучало подозрение.
— А как же! Вам что, газет не присылают?
— Про это нет. Вроде кончилось все давно. По новостям не передавали уж год как. Или два.
Кузьма растерянно смотрел на него, гадая, шутит или нет. Один раз за оставшийся путь водитель покосился на него с недоверием, но не расспрашивал и остаток пути хмуро избегал разговоров.
Лишь когда они проехали Край и водитель осознал, что дом Кузьмы расположен не в самом поселке, а на приличном удалении (до хутора было десять километров на юг вдоль моря), он снова заговорил, принявшись злобно ругаться на дорогу. Грунтовка со множеством ям и крутых поворотов не давала гнать быстро, поэтому короткий отрезок занимал добрых полчаса.
Оказавшись у родного дома, Кузьма растерялся. Калитка была приоткрыта, заходи — не хочу. Но что-то останавливало его. День выдался жаркий, солнце стояло в зените, припекало голову. Редкий ветерок касался налитых зеленью листьев плюща, увивших остатки забора. Дом был невидим с дороги за ветвями абрикосовых деревьев и лапами сосен. Белесая весенняя испарина, переполненная жужжанием насекомых, сладким цветением, молодым травяным соком, окутывала участок. Когда ветер подул в сторону дома, Борька учуял Кузьму, поднял лай и помчался навстречу. Он чуть не опрокинул хозяина, но тот выдержал, сам упал на колени и заплакал, обнимая огромного нестриженого пса.
— Ну оброс, обро-ос, обормот! Не приглядывает никто, — сказал он. Потом с удивлением понял, что плохо видит. — Чего это?
Кузьма вытер слезы с некоторой тревогой, но, взглянув на руки, убедился, что это не кровь.
— Как ты тут, а?
Борька, здоровая немецкая овчарка, уже излизал всю шею, заросший подбородок, щеки Кузьмы и звонко лаял от счастья.
— Скучал, да, Борька? Я-то боялся, не вспомнишь, гавкать начнешь! Ну-ка, голос, Борька, голос!
Пес изо всех сил залаял. Верхние ноты превращались в визг, что бывало только от великой радости. Кузьма еще раз проверил глаза — сухо. Они не знали слез с тех пор, как похоронил первого боевого товарища, еще в самом начале, когда только прибыл и пробивался в числе подкреплений на помощь ребятам в Херсонском котле… Кузьма вспомнил, сколько еще было смертей после того, первого боя, — они уже мало значили для него. Почти четырехлетняя битва за Одессу, уничтожившая всех друзей и научившая быстро отвыкать от людей, теперь отдалялась по мере того, как он шагал к родному дому.
Узнавался участок легко, но ощущения, что Кузьма на родной земле, пока не было. Он приметил, что появились новые смородиновые кусты в саду, но исчезли некоторые деревья, огород вроде бы уменьшился, но в целом все было неизменно. У огромного тополя, росшего тут седьмой десяток лет, Кузьма остановился. Было видно, что кто-то пытался срубить дерево или, по крайней мере, для чего-то бил его топором. Хорошо, что у мерзавцев не нашлось пилы. Погладив ствол, Кузьма пошел прямиком в дом под радостный лай Борьки.
В доме был бардак, но Кузьма не смутился. Порядок он не особо любил — чувствовал, что без него жизни больше. Но Галина всегда все убирала, расставляла по местам, чистила. Видимо, Полька пошла не в нее.
— Поли-ина! — крикнул он протяжно, Борька залаял вновь. Псу не полагалось заходить в дом, но на этот день Кузьма решил сделать исключение.
Он ввалился в спальню, убрал геройскую звезду и медали в шкатулку жены и рухнул на кровать. Борька встал рядом, виляя хвостом.
— Ну, забирайся уж, пройдоха, давай.
Пес запрыгнул на него и продолжил лизаться.
— Ах ты, обормот! Ах ты! — Кузьма трепал пса за загривок, вызывая неистовый восторг, потом все же встал, чтобы осмотреться и найти домашнюю одежду.
В шкафах не было ни вещей Галины, ни его. Нашел только парадный костюм, в котором семнадцать лет назад женился, и больше ничего. Тогда он скинул китель, рубашку, штаны, долго снимал сапоги и портянки, наконец остался в майке и трусах, и лишь сейчас почувствовал себя отчасти свободным от войны.
— Ох! — он выпустил воздух из огромных, пробитых осколками легких. — Я дома!
— Видим, видим, — ответил ему скрипучий голос из коридора.
— Оба-на. Ну-ка, кто здесь?
Кузьма шагнул из залитой солнцем комнаты в тенистый коридор и наткнулся на старика.
— О, дед! А я-то брожу, ищу вас! Где Полина-то?!
— Где-где, в школе.
— А ты чего тут?
— Спал я. Тут слышу, этот дикобраз разлаялся. Пришлось вставать. Ну здра-авствуй!
— Привет, дед! Спасибо, что присмотрел, — Кузьма обнял старика, который вообще-то приходился ему тестем, но все, даже покойная Галина, звали его «дед». — Помянем?
Они выпили на кухне.
— Так что произошло? — спросил Кузьма, тяжело вздыхая.
— Никто не знает. Однажды утром заглядываю к ней — лежит. Думаю, отдыхает, устала. Не стал беспокоить — воскресенье, у нее выходной… — Глаза деда стали влажными, но он не заплакал. — В полдень заглядываю, трясу — лежит, не двигается. Тронул губы — холодные, не дышит. Вызвал врача: говорит, с ночи мертвая. Вот и все.
Кузьма помолчал и спросил:
— То есть не бомба и не пуля?
— Нет. Да какая тут пуля? Ты о чем? — удивился дед.
— Я думал… да так, — Кузьма потер лоб. — Ладно, выдай мне какой-нибудь одежды и веди.
До кладбища был километр — две сигареты ходу в одну сторону. Могилка еще выглядела свежей, хотя и прошло два года. Галина покоилась рядом с матерью, здесь же маленькими холмиками отдыхали родители Кузьмы. Ей выпало лучшее место — в полутра метрах над землей простерлась сосновая лапа, которая не должна была разрастись и достать сюда, но Кузьма с дедом согласились, что спиливать не стоит.
Кузьма обрадовался, что жену охраняет вечно бдительная хвоя, еще подумал, что ни горем, ни лишним воспоминанием ей не поможет. Он знал, что люди умирают на войне. И вскоре стал смотреть не вниз, где, припорошенный иголками, был конечный след его Галины, а прямо перед собой.
Дед хмуро наблюдал, как изменяется его лицо, но не подал виду.
Борька терся рядом, скулил.
— Жрать небось хочет.
— Пошли, Борька-пройдоха, поедим.
Вернулись. Кузьма набросал псу тушенки из холодильника, а сам съел макарон по-флотски, которые нашел там же, расспросил про хозяйство и дом. Потом уточнил про Полину:
— Ей же сколько, дед? Уже четырнадцать?
— Пятнадцать.
— Ох, точно, ёшкин кот!.. Когда придет?
— Да кто ее знает. Я особо уже не контролирую.
— Как так? От рук отбилась? Ничего, это мы поправим.
— Не надо, Кузьма. Ей-то потруднее твоего далось.
— Чего далось?
— Ну это, — дед мотнул в сторону улицы, имея в виду Галину могилу, но Кузьма его не понял.
Днем он завалился на кровать, обнял пришедшего поласкаться Борьку и задремал. Со дня отъезда из Одессы его все время тянуло спать, но нынешнее состояние отличалось от того, что он испытывал на войне или в поезде. Из того некрепкого, тревожного сна он выскакивал легко, чувствуя себя отдохнувшим независимо от того, сколько он длился. Мирный же сон тек и тек, но никак не напитывал его силой.
Спал он по-прежнему некрепко, но теперь вставать было труднее раз в десять. Он поднимался, брел в туалет, натыкался на старые и новые предметы (какие-то помнил, какие-то нет), гремел дверями, потом, не видя ничего от тяжести скопленной усталости, шумно брел обратно в постель, где Борька преданно ждал, высунув язык.
— Сейчас, сейчас, — бормотал Кузьма, обнимая пса, — сейчас встану…
Но вместо этого вновь падал в темную дыру, слышал шум и голоса, которые больше не имели материальной силы. Они продолжали существовать где-то в параллельной реальности, ведь когда он комиссовался, не кончилась ни война, ни осада.
И где-то там новые ребята продолжали гибнуть, а он на халяву выскочил из четырехлетнего кошмара, получив белый билет за очередное ранение, но это лишь недоразумение — Серов ошибся, он должен на самом деле вернуться, обязан вернуться, обязан!..
Кузьма вскочил: «Обязан!» — дом сотрясся от его крика, но только Борька бросился на выручку хозяину. Дед и Полина притихли на кухне. Начинался вечер. Стемнело и похолодало. Натянув армейские штаны, Кузьма вышел к своим.
— Поля, — сказал он растерянно. — Как же ты выросла.
Девочка, обратившаяся, оказывается, за эти годы из пухлого нескладного ребенка в худую высокую девушку, теперь была копией матери. Она коротко подняла от чашки чая водянистые глаза. Борька почему-то гавкнул.
— Тихо ты. Узнаешь меня?..
Кузьма шагнул под лампу, одиноко освещавшую кухню. Дед с тревогой смотрел на него.
— Ну ты чего, доча? — попытался заговорить ласково. — Не признаешь батю?.. Скажи уж чего-нибудь.
— Привет, — шепнула Полина. Борька опять залаял.
— А ну тихо! — рявкнул Кузьма. — Чего говоришь?
Но Полина уже сжалась и умолкла.
— Она его побаивается. Уведи, а? Он же в дом не ходит, — сказал дед.
— Да какого хрена?! Я пса четыре года не видел. Пусть уж посидит тут. Эй, Борян, сидеть!
Борька нехотя сел.
— На, поешь, — Кузьма вывалил ему еще тушенки.
— Слушай, Кузь, мы тут не очень-то богато живем, чтоб пса человеческой едой кормить, — тихо заметил дед.
— Да? Ну, теперь-то заживете. Папка вернулся!
Он резко шагнул вперед, Полина поднялась со стула, и он притянул ее к себе, обнял. Девочка сжалась, боясь шевельнуться, но потом осторожно обняла его спину, с трудом соединив за ней руки. Кузьма чувствовал неловкость. Какое-то забытое чувство шелестело в груди, но он не распознавал его.
Постепенно нарастало раздражение от неловкости и того, что дед и Борька наблюдают за этой сценой. Кузьма хотел выругаться, но кое-как остановил себя.
— Ладно, забыла, понимаю, — нехотя признал он, не заметив, что Полина едва не плачет. — У меня для тебя подарки.
Сходив в комнату за вещмешком, он вернулся с трофеями: выложил на стол золотые женские часики, инкрустированные какими-то камнями, и пару серег с жемчугом. Полина уставилась на драгоценности, не понимая.
— Ого, — выдохнул дед. — Да это тысяч на двести тянет, а?
— Возможно, — гордо сказал Кузьма. — Сувенирчики. Только тут камушка не хватает.
Он показал на циферблат часов в том месте, где зияла чернота вместо бриллианта.
— Целая история, кстати, — Кузьма сел за стол. — Выменял камушек, понимаешь? На хлеб обменял. Бывали и такие месяцы, Поля.
Она растерянно разглядывала украшения, отодвинулась от стола, встала, выпрямилась.
— Не нравятся? — удивился Кузьма.
Девочка склонила голову. Глядела с осторожностью, как будто готовясь, что ее отчитают, и наконец негромко сказала:
— Мама умерла, ты знал?
— Знал, Поля. Но я же вернулся. Теперь я буду тебя растить…
Казалось, слова растворяются в воздухе и никто его не слушает, поэтому Кузьма замолчал. Кроме тиканья часов, ничего не было слышно.
Полина резко подняла голову и встретилась с ним взглядом, и он вздрогнул, узнавая Галинино лицо, обильно умытое слезами и полное юной, но уже горчащей жизни. Кузьма не поверил своим глазам: это ли не прошлое и это ли не его совсем молодая жена, которую он видит первый-второй раз и о которой только догадывается, что она сделается его женой? Казалось, что она смотрит через время, будто нет ни прошедших лет, ни даже войны со смертью, рассматривает выжидающе его, молодого и не знающего, кто он и куда однажды уйдет, кого разбудит в себе. Он сам не заметил, как поднялся, уставившись на дочь. Борька непонимающе водил мордой с одного человеческого лица на другое.
Кузьма шагнул к ней, раскрыл объятия, но в этот момент сдавленное рыдание вырвалось из Полининой груди коротким спазмом, она вжалась в угол, не сдержала еще два горестных всхлипа, мотая головой, выставляя против него ручки-тростинки, и сделалась тихой как кукла. Угасающий солнечный свет, просеянный серыми кухонными занавесками, выбелил ее лицо, подчеркнул красоту очертаний. Кузьме стало казаться, что и комната преобразилась, сделалась прекрасной, как картинка, потому что почти все они снова были в сборе, и вот-вот воротится прежний он, живший однажды своей семьей, и все обнимутся, и счастью уже не нужен будет свет с улицы.
Дед и Борька сидели неподвижно, ждали. Кузьма пробовал заглянуть в Полинино лицо, повернуть его к себе, но она не давалась. Постепенно перестала плакать, посмотрела отстранение, будто ее тут нет и его нет. Кузьма оставил попытки, и комната стала обычной: душной и чужой. Наконец Полина спокойно сказала:
— Жаль, что ты не приехал тогда.
Губы Кузьмы двинулись беззвучно, он не мог наполнить их голосом.
— Я это, мне нехорошо, — сказала Полина и быстро ушла.
— Поль!.. — крикнул Кузьма, срываясь с места, но почти сразу остановился, дверь за ней закрылась.
Ответа не последовало. Он посмотрел на деда. Не поднимая взгляда от драгоценностей, тот сказал:
— Скучала по тебе. Я не объяснил, наверное, как следует, почему ты не вернулся.
— Не мог я просто бросить все да приехать. Полина! Выйди! — Наваждение прошло, и Кузьма стал чувствовать злобу.
— Оставь ты, не стоит.
Чертыхнувшись, ветеран скомандовал:
— Пошли, Борь, прогуляемся.
Они с псом вышли во двор. Смеркалось. Кузьма долго вслушивался, но в тишине не было никаких звуков, кроме шума моря, бившегося о скалы совсем недалеко, и очень отдаленного рокота машин. Все время он ждал, что раздастся канонада, выстрелы, кто-нибудь закричит от боли или затрепещет над головой вертушка, но в безмятежную прибрежную тишину ничто не вторгалось. Кузьме сделалось не по себе оттого, что ничего не происходит. Он хотел вернуться к Полине, но не вспомнил пока, как извиняться.
Они вышли с участка, обогнули его по старой рыбацкой тропке и, пройдя недолго меж сосен, очутились на отвесном краю над бухтой. Метрах в двадцати ниже белые гребешки накатывали на камни, выше на север начинался песчаный берег, там вперемешку лежали новые и трухлявые рыбацкие лодки, ждущие отлива.
— Тут лучше, — сказал Кузьма псу. Мерный рев Черного моря обгладывал его слух и понемногу примирял с отсутствием войны.
Время перестало двигаться, и он сидел, не считая минут, пока Борька не поднял лай. Что-то зашумело в кустах. Кузьма насторожился, но потом нащупал на поясе пистолет (он и не помнил, что приладил его снова), и уверенность тут же наполнила руки сталью. Но лай Борьки был дружелюбным: оказалось, что через заросли к ним пробрался дед.
— А, это ты, Петрович? Садись.
Дед молча сел. Кузьма протянул ему сигарету, дал огонь, потом сам закурил.
— Странно. На другом берегу ребята все сидят и курят дрянь.
— Что там сейчас? — поинтересовался дед.
— Как что? Осада… Четвертый год за город воюем, конца не видно. Почти вычистили его от них. Стоит в кольце, но пока в порту наш флот, хрен им, а не город, ясно?.. А что, отсюда вообще ничего не слыхать?
Дед покачал головой.
— Эх, за такое курево могут там приплатить изрядно. Хорошее, много табака.
— Слушай, ты с ребенком-то это, поосторожнее. У нее мать… матери больше нет. Ты вроде как бросил, она не понимает, кто ты, чего ты…
— Как это бросил?
— Да так. Ты же не вернулся, когда Галина умерла, а мы ждали…
— Ждали? Ну так у меня там другие дети были, что ж вы такие?!. Ей надо не меня бояться, а америкосов, от которых я вас защищал там… И, это, обижаться не надо. Она не маленькая, должна уж понимать кое-чего. Ты здесь был, а я работал, хорошо работал. Деньги вы получали?
— Получали, Кузьма…
— В тот день, когда мне сообщили про Галину, знаешь что было?.. Контрнаступление ихнее по вокзалу! От порта нас на другой день отрезали — всё, куда бы я поехал? По нам танки и минометы два дня работали, так что колонны в зале рухнули, — мы думали, и крыша обвалится, не могли вообще передвинуться первую неделю, не могли пить, не могли спать. Колонны, понимаешь, гранитные раскололись, как орехи? И это только начало, потом еще девять недель боя…
Кузьма плохо видел в темноте лицо тестя, но чувствовал, что тот ничего не понимает.
— Я как-никак папка ей, буду воспитывать, — озлобленно подвел он черту. — Я только поэтому вернулся. Из-за нее. Так бы остался.
— А ранение? Ты написал, сильно ранен был.
— Да хрен бы с ним, с ранением, — Кузьма махнул рукой. — Пошел бы в другой отряд, откуда бы они знали. Серов, конечно, разозлился бы, когда встретил, но мог же и не встретить. Да и что бы он сделал? Наорал? Да я его вертел, он в настоящем-то бою не был. Врать не стану — мужик хороший, но… Не был с нами в бою.
— Понятно. Ты, в общем, не пугай ее. Мы и так натерпелись.
— Чего вы натерпелись? — усмехнулся Кузьма. — Я бы вам рассказал…
— Не надо, слышишь? Оставь там, понял? Мой батя тоже на войне был, но вернулся и никогда особо не говорил ничего и тем более не попрекал нас.
— Ну, так вся страна в ту войну встала, а сейчас что? Я так понял, про нас не говорит уже никто. Первые годы передачки какие-то приходили, посылочки собирал народ, а теперь в газетах перестали писать — и всё, болт все забили. Как будто ни осады, ни войны. Курим дрянь там…
— Народу тоже несладко. Цены выросли знаешь как? Пенсии ни на чего не хватает.
Кузьма расхохотался.
— Чего ты? — нахмурился дед.
Кузьма продолжал смеяться и стал трепать Борьку за густую шерсть, пес принялся подлизываться, потом упал и начал кататься по земле, наслаждаясь хозяйской рукой.
— Ох, Борька, обалдели люди! Пенсии у них маленькие, — сквозь смех сказал Кузьма. — Я друзей от гусениц там отскребал и мамкам телеграммы сочинял, мол, «простите, что приходится вам сообщать… несмотря на Кишиневские, е-мое, переговоры о перемирии»… а вы тут мне про цены. Что же ты, дед!
— Кузьма, ты мне одно объясни, ладно? — мрачно сказал Петрович, когда тот вроде успокоился и лишь улыбался, покуривая.
— Чего?
— Вы там знали, зачем это? Ну ладно поначалу. Ты ушел. Может, и были обстоятельства. Херсонский котел этот, надо было помогать… Наверное… Потом эта ваша осада Одессы, порыв души, да и заработок шел, — все понятно. Но потом… Зачем? Деньги же не такие большие, как я понял? А кем ты стал за четыре года?.. Я же тебя помню…
— Э, дед, лихо ты. В самую суть решил залезть сразу, а? Видно: ничего ты не понимаешь. «Зачем»… Там свой счет. За ребят, за мирных, за русских. Все всё считают, и когда ты уже там, то просто так уйти нельзя. Не посчитавшись. Не мог же я так: хоп, контракт закончен, встал и пошел. К тому же потом, когда котел прорвали, то, казалось, быстро: завтра Одессу очистим, и все — спета песня, можно поворачиваться, сам понимаешь куда. — Кузьма снова закурил, задумчиво глядя в черноту моря. — Говорю же, я бы не уехал. Еще четверть города под украми — надо выжимать их. У них за спиной америкосы — так я бы и им прикурить дал с радостью. Но отряд мой… погиб. Можно было пойти в новый. Польку жалко стало. Много ран у меня. Мог уж не вернуться. А хотелось увериться, что она в порядке.
— Она не в порядке.
— Да? А выглядит здоровой. А что с ней? — Кузьма удивленно повернулся к деду.
— Зажатая, молчит почти всегда. Думаешь, только с тобой такая? Не, у ней это… что-то в голове переключилось после матери. Я-то благодаря ней держусь кое-как, а ей на меня опираться трудно, старый же я. Ты бы поговорил с ней по-человечески, только не вздумай о кровище говорить, понял? Оставь это там. — Дед кивнул в сторону черного, пенящегося моря.
— Я уж сам решу, оставлять мне или нет, — угрюмо ответил Кузьма. — А поговорить поговорю, конечно. Затем я и тут. А что, друзей у нее нет?
— Есть один друг. Я так думаю, поклонник. Максим звать.
— Что за Максим? Чей?
— Ходит к нам каждый день, почти живет. Сегодня не пришел, потому что в город ездил продавать, а так благодаря нему дом и не развалился.
— Да чей, я тебя спрашиваю?!
— Не знаю я! Издалека. Сказал, с Кутаиса. Тоже без родителей остался, но он постарше, двадцать ему вроде. Молчаливый тоже, но Полинку любит, я без слов это понимаю.
— Вот как.
— Ты чего, хмуришься? Единственный дочин друг.
— Друг, ну-ну. А ничего, что ей четырнадцать, а ему двадцать, а?
— Пятнадцать ей, — поправил дед.
— Да ты чего, Петрович? Не понимаешь разве?! А если он того ее, обрюхатит?
— Ты, Кузьма, совсем, что ли? У них это, воздушные отношения, да и тихая она больно для этого. Вряд ли они…
— Вряд ли! — прогремел Кузьма, поднялся. — Вот же ты уверенный!
Борька тоже подскочил и залился лаем. Правда, не сообразив, на кого следует лаять, он обратился в сторону моря, которому была безразлична происходящая сцена.
— Сядь…
— Ты мне не командуй! Распустил девку! Ну-ка, где он?
— Ты чего? Очнись! — Дед с трудом поднялся. — Не слышишь, что ли? Он нам по хозяйству помогает. Почти как родной нам стал. Успокойся. Дом твой помогал чинить, пожар тушил, когда какие-то ублюдки подожгли той зимой. Ты знал об этом?
— Нет.
— А откуда тебе знать? Бросил нас тут… Я-то уже не это. Извини, семьдесят лет. Не молодой мужик, чтобы и пахать, и сеять, как говорится. А он здоровый, крепкий…
— Ты мне зубы не заговаривай, — мрачно отрезал Кузьма. — Я уже понял, что он тебе нравится и заместо тебя тут впахивает. Но я с ним потолкую по душам. Где он?
— Не слышишь, что ли? Уехал в город.
— Не верю! На черта он с ночевкой уехал? Где он там спать будет?
— Не знаю. В поле может поспать на обратном пути, сейчас тепло…
— Ясно. Все мне ясно, Петрович. Распустил девку. В дом какого-то хрена пустил. Посмотрим, что он да как. Посмотрим… Борька, пошли!
Кузьма энергично направился обратно к дому. Пес, так и не сообразив, что случилось, трусил следом и радостно махал хвостом — только он по-настоящему, беззаветно радовался, что хозяин дома.
— Ты не прав, — сказал вслед Петрович, но Кузьма не услышал.
Сначала Кузьма перерыл дом в поисках Максима. Напугав дочь, он все-таки уверился, что парня нигде нет. Тогда он сел в засаде на чердаке, перед незанавешенным окошком, откуда было видно большую часть участка от ворот до крыльца, и стал караулить. Пес все время терся рядом. Только когда они ворвались к Полине, он как бы почувствовал неловкость и немного задержался в дверях. «Ищи!» — закричал Кузьма, но Борька не понял, что надо искать, запрыгнул к девочке на кровать и стал подлизываться.
— Папа, мы его сюда не пускаем! Он же грязный, у меня блохи будут! — испуганно сказала Полина. — Уйди, Борька, уйди!
Но пес уже привык быть в доме, а Кузьма рылся в шкафу, потом полез под стол, под кровать. Уходя, сказал Полине, стараясь контролировать гнев:
— Спи. Завтра с тобой обсудим. И это, не хныкай, ты уже большая.
Она не стала спорить.
Кузьма привык не спать. Это было обыденное состояние, в котором он жил ночи напролет. Он почувствовал что-то очень знакомое и понятное, когда обстоятельства вновь сложились так, что надо бодрствовать и ждать приближения врага. Через полчаса к нему поднялся дед, пытался уговорить лечь, но он холодно ответил, не поворачивая головы:
— Уходи. С тобой тоже завтра.
Петрович поворчал, но ушел. Кузьма замер под лунным лучом. Кожа его стала белой, зрачки черными, и он неподвижно сидел, наполовину спрятанный тенями комнаты, наполовину облитый полнолунием. Шумело море, колотилось сердце. Он слушал его, не спал. В осаде было так: часами сидишь, ждешь, высматриваешь врага. Конечно, под лучом сидеть нельзя. Но тут все-таки гражданка, и хотя Кузьма чувствовал себя как накануне боя, он понимал, что прятаться от пацана не надо. Он смотрел на дорогу и ждал. За ночь мимо проехало три машины, потом один раз, уже под утро, по отдаленной трассе прогрохотало что-то — видно, набитая фура; к семи утра машины зачастили.
Кузьма спал с открытыми глазами, но все слышал, запоминал, высчитывал, готовился встать, как только понадобится. Рука неподвижно пролежала на рукоятке пистолета. Он чувствовал, как кровь раз в несколько минут совершает обращение в его теле и вместе с ней ненависть путешествует от сердца к кончикам пальцев, откуда шепотом передает оружию единственное заклятие: «Убей».
Что ему нравилось в ночной службе особенно, во тьме не было никаких посторонних голосов. Никто не пытался остановить его: ни снаружи, ни изнутри. Наружным он всегда мог ответить, что увидел ползущего к позициям укра, а внутренние просто молчали. Днем они, бывало, мучили его: «Не стреляй, там могут быть дети», «Не кидай гранату — вдруг мирные» и тому подобное. Ночью все замолкало, и лишь слово «убей» разрядами тока управляло временем. Властное и спокойное — оно не кричало, но у него имелась цена.
Часов в восемь утра к дому подъехала машина. Вышел здоровый парень и отворил ворота. Он завел машину на пятачок в углу участка и долго ковырялся в багажнике, набирая что-то в огромную наплечную сумку. Кузьма видел не очень хорошо — мешали ветки и легкий туман. Он отметил, что у парня крепкие накачанные руки и ноги, нет пуза, но грудь пока мальчишеская, неразвитая. Одет он был по-простому, в белую майку и синие, пожившие свое джинсы, на ногах рваные кроссовки. Лица было не разглядеть издали.
Борька проснулся, выглянул в окно и радостно гавкнул. Хотя парень не обернулся, продолжив копаться в багажнике, Кузьма схватил пса за загривок, притянул к себе и громко прошептал.
— Так, Борян, сейчас не испорти мне тут. Команды помнишь?
Пес испуганно заскулил, когда Кузьма схватил его за шкуру.
— Помнишь? Умри! Ну?
Пес не сразу понял.
— Умер, Борька, умер! — шипел Кузьма.
Тут пес вспомнил и повалился на бок, вопросительно глядя на хозяина.
— Молодца. Так и лежи.
Пес скулил, но больше не гавкал и не вставал, хотя видно было, что ему смертельно хочется полаять для приехавшего.
— Сука, пса моего
Наконец Максим захлопнул багажник, зашагал к дому. Кузьма изучил его походку. Обычный парень. Может быть, он бы ему даже понравился, кабы не эта история с Полиной. Таких пацанов было немало во время осады: пошедшие на контракт после срочки ребята со всей страны. Лицо простое, немного суровое от ранней усталости, но светлое, открытое, даже, пожалуй, чем-то парень был похож на самого Кузьму.
— Ладно. Лежи тут.
Кузьма выбрался из чердачного окна, оттуда слез на крышу первого этажа и встал в полный рост. Парень не сразу заметил его, но когда заметил, остановился.
— Здравствуйте, — сказал он, подтягивая ремень сумки.
Не ответив, Кузьма спрыгнул на землю и приблизился.
— Ну здарова, коль не шутишь. Чей это ты?
— А Роман Петрович не рассказал?
— Ты мне тут не Роман Петровича вспоминай, а на вопрос отвечай.
— Я ничей.
Установилась тишина. У парня были маленькие васильковые глаза, выгоревшие белые брови, щеки покрыты оспинами, сухие прямые волосы песочного, почти белого цвета. Ощущалось, что в нем дышит молодая, легко доставшаяся сила. Но на подобное Кузьма насмотрелся немало — он знал, что и такая сила побеждается, убивается легко.
— Ты ж не с Края?
— Не, я с Кутаиса.
— Далече забрался. А из семьи-то какой? Или сирота?
— Пенкин моя фамилия. — Парень скинул сумку и подвигал уставшим плечом. — Сейчас сирота. Папа уехал в добровольцы, мать умерла.
— Прямо как у Полинки моей, получается, — Кузьма удивился.
— Ну да.
— Ты мне не «нудакай».
— Не понял? — Парень нахмурился. — Вы же Кузьма Антонович, так?
— Так-то так, а вот кто ты и какого черта на моей земле делаешь, я не знаю.
— А, я понял, — сказал парень и замолчал.
— Ничего ты не понял. Так где твой отец?
— Как где? Погиб.
— Понятно. В каком батальоне был, знаешь?
— В этих, — парень поморщил лоб и почесал голову, — в «Вихре», что ли, как-то так называлось.
— Был такой «Вихрь», знал оттуда ребят, — согласился Кузьма, силясь вспомнить фамилию «Пенкин», но безуспешно. — Короче, так. Что ты с моей дочкой устраиваешь?
— Устраиваю? Ничего.
— А что краснеешь? — Кузьма почувствовал, как гнев охватывает его.
— Не краснею я! — Парень впервые отвел взгляд, чем еще больше разозлил хозяина.
— Папа, перестань! — услышал он.
— А ну ушли!
На пороге стоял Петрович, рядом жалась Полина.
— Ушли быстро, я сказал!
Полина попятилась в дом, тесть остался на месте.
— Кузьма, он наш. Перестань уже.
— Мы толкуем, не видишь? Потолкуем и придем, — с трудом пряча ярость, сказал Кузьма. — Идите завтрак готовьте и кофе. Я не спал всю ночь. Ждал вот Максимку, хотел познакомиться. Мы же просто говорим, так? — Он повернулся к парню. — Чего кулачонки-то сжал свои? Просто же говорим, так? Ну, скажи им.
— Просто говорим, — угрюмо повторил Максим после паузы. — Полина, сделай мне тоже кофе, пожалуйста.
Девочка постояла еще пару секунд, потом исчезла в доме. Петрович не двинулся с места, но Кузьма не стал обращать на него внимания.
— Ну, будем знакомы, — процедил он и протянул парню лапу для рукопожатия. Тот ответил. Кузьма сдавил ладонь Максима, но несильно. Тот никак не отреагировал.
— В общем, так. Сюда больше не ходишь, понятно? Дом у тебя есть? Вот там и живи. Когда подрастет, то, если надумаешь свататься, приходи. А жить у меня тут не надо.
— Кузьма! — воскликнул Петрович.
— Так, тихо там! И еще. Если узнаю, что ты ее это… то пеняй на себя, понял? А я узнаю.
Максим кивнул. Он смотрел на Кузьму с ненавистью, но молчал, желваки часто двигались.
— Ну? Чего таращишься? Скажешь сам, может?
— Нечего говорить, — чуть слышно пробормотал парень. Было видно, что он говорит сдавленно не от страха.
— То есть ничего не было, да?
— Да.
Они долго молчали. Кузьма не боялся ничьей злости. Он знал, что ни один гражданский не ведает и половины той ненавидящей силы, что таится в людях. Но ему уже не было смешно.
— А теперь разворачивайся и иди, понял? Ау. Я кому сказал!
Парень врос в землю и не двигался.
— Дайте с ней попрощаюсь, — процедил он наконец.
— Это зачем это?
Максим молчал.
— Любишь, что ль? Ну? Язык проглотил?
— Да, — чуть слышно буркнул парень. — Думаю, что люблю.
Кузьме стало снова смешно.
— Ну, любовь зла. Будешь ждать, — объявил он и мягко похлопал парня по плечу. Тот сорвал его руку. Кузьма ответил молниеносным ударом левой, более слабой руки под дых. У парня был неплохой пресс, но мощь свинцового кулака легко пробила его, и Максим присел на колено, хватая ртом воздух.
— Покашляй, покашляй, — спокойно сказал Кузьма, глядя сверху вниз.
Он отвернулся и так же спокойно, не торопясь, пошел в дом. Решил, что если парень побежит за ним, то придется убить его: один удар ножом в сердце. Однако Максим поднялся, глянул на деда, тот покачал головой, и тогда парень побрел к машине.
Потом Кузьма с Петровичем пили кофе вдвоем в тишине. Полина не вышла, несмотря на уговоры.
— Поплачет и успокоится, — беспечно отмахнулся Кузьма. — Что я, не знаю, что ли? Это сейчас обидно, а через месяц забудет как звали. Понимаешь, дед, я насмотрелся, наслушался, хватит с меня. Я только для этого и приехал. Сделать одну вещь нормально — воспитание. И вообще. Ты вот смотришь, а сам скажи — если бы Гальку стал домогаться такой вот типчик, ты бы чего? Сидел на печке и в носу ковырял, а?.. Чего молчишь? Если бы трахал дочку твою?..
— Угомонись ты! Перестань про это говорить, — разозлился дед. — Я, по-твоему, слепой? Я следил, чтобы все нормально у них было. Да и Полина не такая, спасибо матери ее скажи.
— Ладно, верю. А, то есть мне спасибо не надо?
— А где ты был? — искренне удивился Петрович. — В самые трудные годы свалил. Нет уж, папаша, извини, но пока тут заслуги твоей мало.
— Ничего, подрастет, выдам замуж. Держать не буду. Но я и правда хотел, чтобы как лучше. Веришь мне, Борька?
Он потрепал пса за ухом, и тот радостно гавкнул.
— Уберешь ты его из дома наконец?
— Да, пора бы и сторожить начинать, Борь. Порадовались мы с тобой встрече. И ладно.
Кузьма вышел во двор и определил Борьку в потемневшую от времени конуру.
— Срублю тебе новую, — пообещал он и занялся этим в тот же день, как немного отоспался.
Пару дней у Кузьмы заняло сооружение нового дома для пса. Это уже была не вполне конура: высотой в пол-этажа, просторная, с двумя большими окнами, она смотрелась как маленькая веранда; внутрь он навалил свежей соломы, тщательно заткнул все щели ватой и проконопатил крышу. Потом взялся за крышу основного дома и неделю возился с ней. Попутно соорудил себе гамак в саду, а возле — небольшой кофейный столик. Подле ложился Борька, и Кузьма рассказывал ему анекдоты и нестрашные истории про свои военные приключения, после чего сладко засыпал на свежем воздухе.
Все это время Полина не разговаривала с отцом, и он легко оставил попытки с ней подружиться. Раз, другой принес подарки: платье, конфеты, которые она любила в детстве, — но ничего не помогло. Тогда Кузьма подумал, что время еще есть, ведь чувствовал себя он прекрасно, никаких признаков скорой смерти. Значит, и с дочерью успеет наладиться.
Через неделю-другую ветерану наскучили строительные заботы. Он было взялся за сооружение новой бани, более приличного забора, планировал заняться и внутренним убранством дома, половина которого пустовала (когда-то они сдавали одну-две комнаты туристам, но дед заявил, что больше не хочет ни за кем прибираться), но уже к концу второй недели странное чувство посетило его. Это была не лень, но ощущение незначительности всего происходящего. Единственное по-настоящему важное дело осталось позади, и Кузьма не знал, к чему себя приладить.
Однажды, отправившись с Борькой на прогулку вдоль берега, он наткнулся на мужчину, который с первого взгляда показался знакомым. Кузьма присмотрелся, но, хоть и имел хорошую память на лица, не смог его вспомнить. Борька тоже заинтересовался незнакомцем и весело побежал его обнюхивать. Мужичок был маленький, с по-мальчишечьи узкими плечами, однако было заметно, что мускулатура у него хорошо развита и, несмотря на обросшее, потертое лицо, выглядел он нестарым и еще крепким.
— Ох ты ж старый пердунишка, — сказал Кузьма, оттаскивая пса, — уже бы тебе на покой пора, а ты все скачешь как лось.
— Добрый пес, — заметил мужичок.
— Да уж. Хороший, главное, верный.
— Это точно. Верность — главное, — признал незнакомец и повернулся к морю. Оно билось об острые камни, но сильно не доставало до того валуна, на котором он восседал.
— Смотри не засидись — смоет вечером, — посоветовал Кузьма.
— Да, я знаю.
— Знаешь? А сам откуда? Что-то я не видал тебя раньше.
— С Джанхота.
— Ого, — Кузьма уважительно присвистнул. — Далече. Куришь? Однако забрался ты.
Закурили.
— Не думал. Сел и поехал, — сказал мужичок.
— На чем?
— Да вон, — он, не оборачиваясь, махнул рукой в сторону, и Кузьма увидел под кустами велосипед.
— A-а. Серьезно. Сорок кэмэ промотал?
Незнакомец усмехнулся и повернулся к Кузьме, чтобы осмотреть его с головы до ног.
— С какого батальона? — спросил он, превращая усмешку в улыбку.
— «Смерч», а сам?
— В одесской милиции работал. С добровольцами оказался, когда началось. Не приписанный ни к кому.
— А что в Джанхоте забыл? — удивился Кузьма.
— Сам как думаешь? — снова отвернувшись к морю, отозвался мужичок. — Ранили. Теперь голова всегда болит. Списан по негодности, уехал к сестре… она там, с мужем.
— Понятно. Кузьма.
— Павел.
Они пожали друг другу руки. Снова говорило лишь море, мужчины некоторое время нащупывали тему.
— А ты чего со «Смерча» уехал? Твои там вроде были в почете.
— У кого?
— У всех. Народ особо не грабили, воевали, вокзал брали… Слышал, у вас такой командир был, что всех в узде держал, даже когда другие беспределили.
— Был-был. Царствие ему небесное. Пока не сплыл, — Кузьма сплюнул. Он не хотел вспоминать. — Всех этот чертов вокзал забрал. — Кузьма выбросил одну сигарету и тут же закурил следующую. — Почти всех, — добавил он.
— Да, мясорубка там была.
— А то. Мы первые пришли. Но взяли же. Не с первого раза, но взяли. А потом удержали…
— Сколько вас вышло?
— Мало.
Кузьма открыл было рот, чтобы сказать еще, но толпа людей, погибших в упорных боях, то утихавших, то разгоравшихся, встала перед его глазами, и он подавился черным комком обиды.
— Думаешь об этом?
— Нет.
— Не о них. О том, почему сам не…
— Может, и думаю, не знаю.
— Все думают, — уверенно сказал Павел. Помолчав, добавил: — Хороший пес. У нас тоже был в участке пес. Меня больше всех любил. Жаль, не смог забрать с собой.
— А что с ним?
— Да хрен его знает. Писем не пишет.
Теперь Кузьма понял: мужичок показался ему знакомым, потому что у всех прошедших эту войну был общий отпечаток стыда, разочарования и гнева. Особенно гнева — на огромный безмолвный народ, который они пошли защищать на передовую.
— Выпьем? — предложил Кузьма.
— Пошли, — согласился Павел.
Они отправились в дом Кузьмы, закрылись в одной из комнат, которая уже несколько лет была никому не нужна, и принялись пить и разговаривать. Так пролетело дня три. Петрович иногда стучал и проверял, живы ли, но всякий раз находил хозяина и гостя угрюмыми, раздраженными и напряженно продолжающими напиваться. Либо спящими.
На четвертый день Павел вдруг встал и уехал в свой поселок. Но уже в конце недели он вернулся не один, а еще с двумя ветеранами — ополченцем и русским молодым парнем. Провели они на войне почти одинаковое время: Кузьма и Павел — по четыре года, Егор и Никита — по три с половиной. Когда еще через несколько дней к ним присоединился пятый, хозяин сказал, что комната тесновата для такой большой компании и что он беспокоится за дочь, и поэтому всей толпой они отправились искать новое место и, как ни странно, быстро нашли. Оказалось, пункт сбора рыбаков, к северу от Края, забросили, пока шла война. Пятеро ветеранов быстро обжили ветхий бревенчатый домик.
Они стали собираться несколько раз в неделю, редко сговариваясь о времени. Обычно первым появлялся Кузьма, поскольку жил ближе всех. Он мог прийти сразу после обеда и, посадив Борьку сторожить, усесться за огромным обеденным столом в ожидании остальных. Следом приезжал на дребезжащем велосипеде бывший милиционер Павел, а за ним остальные. Часам к семи все бывали в сборе.
У посиделок не было темы или повода. Мужчины не пытались себя развлечь. Иногда могли просто сидеть и ждать, пока стемнеет. Потом, когда ложилась тьма, им волей-неволей приходилось начать общаться, чтобы, по крайней мере, зажечь керосинку. Но когда скупой свет падал на лица, молчание возвращалось. Иногда Егор приносил гитару и бренчал, иногда Павел являлся с нардами и играл с кем-нибудь. Но все это было лишь способом чуть отвлечься от любимого совместного безмолвия.
— Я представлял приезд с войны сюда не так, — признался однажды Павел, когда в очередной раз стемнело и только лампа грела их лица. Все посмотрели на него с удивлением, хотя каждый думал примерно о том же.
— Я тоже! — воскликнул Егор.
— И я, — сказал Никита.
— И я, — подхватил пятый, которого звали Петр.
— А ты, Кузьма?
— Ничего. А что?
— Мне казалось, — начал медленно Павел, — что это будет похоже на то, как возвращались деды с Великой Отечественной. Вроде как с той же заразой дрались и пришли победителями.
— Но мы-то не победили еще, — напомнил Кузьма.
— В том-то и дело. Но и не проиграли. Не им нас судить, но почему они нас не встречают так же, как тех? Вот ты, Кузьма, разве не хотел бы, чтобы дочь бросилась на шею, цветы подарила, поцеловала?
— Не знаю, не думал об этом.
— Это потому что время другое, — заметил Егор, сидевший в дальнем углу, где его покрытого шрамами лица не было видно.
— А в чем разница?
— Да как же, Паш. Все другое: и мы, и люди в тылу.
— А враг тот же, — вставил Никита.
Снова помолчали, Егор в своем темном углу разлил по стаканам водку. Выпили, закурили.
— На самом деле им просто не говорят о враге, вот и все, — с горечью продолжил Павел. — Ведь мы все это знаем. Было нужно — все помнили. А потом по телеку бросили говорить — и нас там как бы больше и нет! Хотя вы за них же туда и поехали! Вам разве не обидно? Мне за вас обидно больше, чем вам самим! Я-то тамошний, ко мне поневоле война пришла. Но вы-то выбрали. Вам честь за это надо отдать.
— Угомонись, Паш. Расчет получили и свободны, — сказал Никита. Он был молодой, поэтому даже сейчас смог посмеяться.
— А, вот ты как поёшь?! Так ты наемник? — Кузьма не на шутку разозлился.
— А ты, стало быть, нет? Деньги не получал?
— Получал! Но я туда не за деньги пошел.
Никита пожал плечами. Ему было двадцать четыре, ни детей, ни жены. Если бы не оторванная во время осады рука, воевал бы до сих пор. Он поглядел на свой новенький протез и сказал:
— Видишь, за что я пошел? Десять тысяч долларов. Думаешь, у меня такие деньги были когда-то? Я даже и сосчитать бы столько не смог. В рублях, — уточнил он, улыбаясь. — А теперь могу себе позволить такую штуку, и не одну! У дедов-то, поди, не было.
Но никто не понял шутки, и молчание, сделавшееся мрачным, затянулось.
— Скучно с вами, — вдруг сообщил Кузьма, поднимаясь после очередной рюмки. — Хочу развлечься.
— Развлекайся, никто ж не запрещает, — заметил Никита.
Кузьма вышел и зашагал к машине. Он еще сам не понял, что собирается сделать. Открыв багажник, нашел канистру с бензином и отправился к морю. Здесь он облил несколько лодок и поджег. Огонь занялся не сразу, Кузьма заставлял пламя разгореться. Но вот сырое дерево вспыхнуло и очень быстро выгорело. Борька испуганно жался к ногам хозяина.
— Ты уж разбушевался тут, да? — спросил подошедший Павел.
— Не. Хотелось что-то сделать.
— И как, веселее стало?
— Немного.
На самом деле Кузьма почувствовал себя гораздо лучше.
— Так дело не пойдет, — сказал он, — сидим как старые пердуны. Молчим. Надо что-то делать!
— Зачем? — пытался понять Павел.
— Я вот умираю от скуки!
— Так иди работай.
— Да к черту работу! У меня есть пока деньги, еще успею наработаться. Мне еще хозяйство поднимать. А пока хочу что-то полезное сделать, и веселое!
— Ну тогда веселись, кто не дает.
— Кстати, насчет денег. Надо бы с Саньком потолковать. Сходишь со мной?
— А кто это, Санек?
— Друг старинный. Мы до войны кафешку держали на набережной. Узнаем, как там она. Может, как раз и работу тебе организую! — Он хлопнул Павла по плечу.
Лодки прогорели, черноморская ночь снова скрывала лица, слабый серебристый полумесяц лишь изредка показывался из-за облаков.
— Схожу, если надо. Но я работать тоже не хочу. У меня пенсия.
— А кто платит?
— Как кто, — Павел пожал плечами и улыбнулся. — Русские платят.
— Видишь, тебя не забыли.
— Да брось. Знаешь же, о чем я. На людей посмотри. Как они косятся на нас. Как будто это не мы их защищали от укров и америкосов.
— Дураки, что с них взять, — добродушно ответил Кузьма. — Я вот стараюсь не злиться и тебе не советую. Знаешь, мне еще мой отец объяснял: каждый понимает столько, сколько ему Боженька мозгов отмерил. Вот мы с тобой понимаем, а они… — Он развел руками. — Но ты же не бесишься на пса, что он пес?
— Борька твой поумнее многих, — мрачно заметил Павел. Поняв, что речь о нем, пес залился радостным лаем.
— А вот что было бы, если бы мы туда не пошли, а? Ты думай чаще об этом, тебе станет легче, — посоветовал Кузьма.
— Тебе самому легче от этого?
— Просто думай. Вот увидишь. Я как представлю, что здесь стоит американский флот и какие-нибудь укро-немцы наших баб лапают, мне сразу… ровнее дышится как-то. Мы их не пустили!.. Не будет такого. Слышали? Не будет!!! — проорал Кузьма, поворачиваясь к черному морю. Волны мерно гремели, поглощая их разговор.
На другой день Павел с утра приехал к дому Кузьмы на велосипеде. Тот только проснулся и выглянул в окно. На часах было начало восьмого, солнце уже начинало припекать, лето было совсем близко.
— Как ты на этой железке ездишь? Еще и в такую даль.
— Не знаю. Не спалось вчера. Сел и поехал, пока темно.
— Это хорошо, что ты уже здесь, — сказал Кузьма.
Хотя он был уверен, что привезенных с войны денег хватит еще минимум на год, а если начнут платить обещанную военную пенсию, то и вовсе не придется работать, с тем, как дела у их с Саньком кафе, желательно было разобраться. Просто он ленился идти к нему один. А при зрителях — вот хоть при Паше — все было проще.
— Заходи, позавтракаем.
На кухне уже сидели Полина и Петрович. Едва появился отец, девочка встала и пошла в свою комнату.
— Так, стоять! — громыхнул Кузьма. Полина испуганно обернулась. — У нас вообще-то гость! Чего молчишь? Видишь, нет?
— Вижу, — пискнула Полина.
— Вот и поздоровайся. Давно не видала Пашку-то. Сколько мы уже не приходили?
— Здрасьте, дядь Паш.
— Здравствуй, Поля, как учеба?
— Хорошо. Скоро экзамены только.
— ЕГЭ?
— Нет пока. ОГЭ.
— Понятно. Ну, учись хорошо, радуй папу.
— Я стараюсь.
Снова воцарилось молчание. Кузьма недовольно посмотрел на дочь, но по ее зажатому виду было ясно, что большего из нее не выдавить.
— Ладно, иди.
Девочка ушла к себе.
— Дети, — виновато улыбнулся Кузьма, усаживаясь за стол.
— Начни уже с ней нормально общаться, — посоветовал Петрович.
— Не учи меня, дед. Видишь, пытаюсь? А у ней будто заноза, ходит недовольная вечно, сжавшаяся, унылая… жуть! Что ей не так-то?
— Сам знаешь. — Дед поднялся и пошел к себе.
— Ушли, блин… А завтрак?
— Приготовь себе, — сказал старик из коридора. Скрипнула и закрылась дверь.
— Вот об этом отношении я и говорю, — заметил Павел.
— На дураков обижаться — себя не уважать, — отозвался Кузьма, делая вид, что всё в порядке. — Нравится с постными минами ходить — ради бога!
Он приготовил яичницу и кофе, и после завтрака поехали на старых «жигулях» в центр Края, где находилась небольшая туристическая зона, включающая пешеходную набережную и галечный пляж. Часть набережной была густо застроена ларьками и магазинчиками, но большинство стояли закрытыми.
— Вот-вот сезон, — сказал Кузьма. — Но что-то не торопятся открыться. Наверное, особо не едет народ, Крым же теперь. Ну так правильно, все в Крым пускай едут, я тоже так считаю. Но сюда и раньше не сильно ездили. Впрочем, у нас с Саней все должно нормально идти. У нас же было это, ноу-хау. Знаешь такое?
Павел кивнул.
— Переводится «знаю как»! Я не знал — это Санька все. Любил заграничные слова… Только вот не пойму, где она. Обычно отсюда уже слышно.
— Кого?
— Скоро узнаешь. Только, видать, он нашу кафеху-то переставил.
Через некоторое время они нашли кафе на колесах, и Кузьма театрально воскликнул:
— Ха, как в воду глядел! Переставил! Санек!
— Закрыто, — сказал Павел.
Кузьма принялся было дергать ставни на окнах, но забряцали тяжелые замки.
— Гляди-ка, и правда еще не открылся. Обычно в это время уже сезоним! Потерял Санек хватку!
В этот момент появился Санек. Он выглядел совсем не так, как его запомнил Кузьма. Пожалуй, если бы Борька не залаял и не бросился в его объятия, и не признал бы. Санек постарел, сделался худым как скелет. Одет был в потасканную пыльную кожанку и черные джинсы. Его волосы и щетину тронула седина, более заметная, чем у поседевшего на войне Кузьмы.
— Привет, — сказал Санек, когда Борька немного успокоился.
— Здорово! А чего я не слышу криков? Она у тебя где, спит?!
— Она? А, ты про Ритку, — Саня почти улыбнулся, но потом глаза снова заволокла скука. — Померла еще пару лет назад.
— Черт!.. А чего ты не написал?
Санек почесал голову.
— Да что тут писать-то и куда?
— И то верно. Когда открываемся?
— Никогда.
— Как так? — опешил Кузьма.
— Пошли поговорим.
— Тут говори!
Они стояли посреди пешеходной зоны, но вокруг почти никого не было, туристы пока не приехали. На них с любопытством посматривали хозяева окрестных точек и малочисленные прохожие. Почти все знали друг друга в лицо.
— Давай хоть с дороги сойдем.
Опустив голову и сунув руки в карманы, Санек прошел к ступенькам, которые вели к набережной и потом ниже, к пляжу. Кузьма заметил, что друг подволакивает левую ногу. Санек сел и закурил. Борька все терся рядом, но нетерпение слишком одолевало Кузьму, и он отстранил пса.
— Тебя не узнать! Рассказывай, что случилось. Как умерла Ритка?…Это попугай наш, — пояснил он Павлу. — Санек придумал. Поэтому и название — «Попугай». Хорошая идея была… Только я не понял, Сань, как она могла умереть? Они же писали, такие четыреста лет живут.
Санек усмехнулся.
— Где-то живут, да не в наших широтах. Была зима холодная, кто-то забыл окно закрыть, она простудилась да сдохла.
— Кто-то?! Ты один живешь!
— А, ну можешь и на меня свалить.
— Погоди, я не сваливаю, но ты так говоришь, будто кто еще мог! А если да, то давай предъявим ему! Триста евро платили!
— Кузьма, я кафе продал. Она уже при новых хозяевах померла. Твоя доля у меня до сих пор. Отдам — только скажи.
— Вот это новость. Ну, я в принципе догадывался, — Кузьма почесал щетину, скрывая растерянность. — По твоему унылому виду. Но, может, расскажешь?
— Дело не шло. Как ты уехал, сезоны хуже и хуже. Я и продал на второй год.
— А кому продал?
— Да кому-кому… вон, чертям, — Санек со вздохом махнул рукой в сторону каких-то кавказцев, которые с интересом разглядывали трех мужчин и собаку.
— Этим?! — Кузьма перевел изумленные глаза на бывшего партнера.
— А кому? Денег нет ни у кого. Я три месяца продавал! Никто из наших не пришел. Был какой-то мужик со Ставрополя, типа инвестор. Заехал, посмотрел, обещал купить и не приехал больше. Я месяц ждал, два… ну и все, продал им вот. За четыреста.
— За четыреста?! — Кузьма почти на минуту потерял дар речи и стал изумленно оглядываться в поисках поддержки. Думая, что хозяин играет, весело залаял Борька, Павел стоял безучастно.
— С ума сошел? — воскликнул Кузьма. — Она в сезон пятьсот делала!
— Знаю! Но сейчас ни черта не сделает! Я ж не дурак, Кузь. Хотел как лучше.
— Обалдеть… — Кузьма взялся за голову, — вот это новость! То есть мы и без дела, и без бабок!
— Выходит, так. Но твои двести у меня на счету. Напиши свой номер, я отдам…
— Стоп, что ты мне рассказываешь! Если ты продал, что тут делаешь?
— В смысле?
— Ну, зачем пришел, раз продал еще два года назад?
Санек непонимающе смотрел на него, потом сообразил:
— А, так… по привычке хожу. Сам не знаю зачем. Смотрю просто, вспоминаю…
— И на что живешь?
— Медом торгую. Я теперь как этот… ну, короче, пасечник.
— Пасечник, — растерянно повторил Кузьма. — А я?
— А чего ты?
— Ну, а я кто?
— Не знаю, Кузьма.
— То есть меня ты в дело не берешь?
— А ты хочешь медом заниматься? — удивился Санек.
— Мы же партнеры, я тебе денег давал.
— Ну и я тебе давал. — Санек поднялся, опять закурил. — Слушай, Кузь. Твою долю я сохранил. Но в этом деле я, пожалуй, один обойдусь, понимаешь?
— Не понимаю!
— Ладно, пошли, — вздохнул Павел, которому сделалось все ясно.
— Чего пошли?! Я тут не закончил!
— Я тебе по дороге объясню, пошли…
— А ну, погоди! Так, Сань, разъясни: я оставлял тебя с нашим делом, ты его продал — ну ладно. А теперь, получается, даешь мне расчет и отправляешь к черту?! Ты же со мной не советовался даже.
— Толку с тобой советоваться? — Санек разозлился. — Ты бы вернулся помогать? Одному, знаешь, не особо просто все тянуть.
— Ты мне зубы не заговаривай, — Кузьма схватил Санька за рукав и притянул к себе — тот оказался легким, как соломенное пугало. — Почему это ты со мной дела иметь не хочешь?
— Да зачем ты мне нужен? — в голосе Санька наконец прорезалась твердость, а в глазах что-то вспыхнуло, он начал пытаться вырваться. — Ты мне и раньше не был нужен-то! Да и с Риткой я придумал.
— Опа! Только что жаловался, что, бедный, один остался!
— А ты бы поотбивался от сраных чертей! — Санек наконец освободился. — Вон, поди быкани на них, похватай за одежду! Посмотрим, сколько их соберется тебя убивать! Их тут целая армия теперь!
— А, так ты испугался? Так и говори! Давай я парней соберу да и отобьем у них…
— Нет, я все честно продал, даже налоги заплатил. Теперь медом торгую, мне хватает. Ладно, бывай. Захочешь нормально поговорить — приезжай.
— Так, стоять, — сказал Кузьма злобно. — Паша, у тебя телефон есть? Вот, обменяйтесь номерками. Паша за тобой присмотрит, договорились? Если что, будет защищать.
Санек без охоты согласился, дал Павлу свой номер. Потом заковылял прочь.
— Ну ты видел?! — воскликнул Кузьма с нервной улыбкой. — Вот поэтому я тебя и взял — будешь свидетелем, как обходятся с нами гражданские!
Павел скептически смотрел на него, сложив руки на груди. У него было лицо человека, который давно не ожидает от жизни ничего хорошего, и произошедшее лишь легло новым доказательством в копилку.
— Что думаешь?
— Всё по делу. Ты уехал — он продал.
— A-а, вот ты как, — с обидой заметил Кузьма. — Я вот так не считаю. Вместе лямку тянули, вместе придумывали и делали.
— Тогда, получается, не надо было тебе уезжать.
В ответ Кузьма лишь отмахнулся. Принялся нервно ходить туда-сюда. Он чувствовал в себе силу, мощь, но почему-то все, к чему он прикасался по возвращении, сразу безвольно сдавалось, хотело сбежать от него, словно было слишком слабым.
— Мы с ним еще не закончили! — сказал он, немного успокоившись.
— Дело твое, но Саня вроде нормальный. Думаю, стоит забрать у него деньги и пусть делает что хочет.
— Ты забери, — Кузьма махнул рукой, — меня сейчас это мало…
Павел постоял в нерешительности, потом согласился:
— Ладно, схожу.
Он стал звонить Саньку, чтобы спросить дорогу, а Кузьма с Борькой прошли немного вдоль набережной. Люди с любопытством и опаской разглядывали их.
— Вот они, люди… Ну что, Борька? Устал, проголодался?
Борька гавкнул.
— Тогда пошли, куплю тебе кость баранью.
В этот момент он заметил поодаль странное движение и переменил планы.
— Эй, вы чего там?! — окликнул он трех кавказцев, говоривших с девушкой. Они держались от нее на почтительном расстоянии и общались спокойно, с улыбками, но Кузьме все равно не понравилось происходящее.
— Ничего, брат, общаемся, — ответил старший.
Кузьма и Борька подошли к ним. Девушка явно была не местной — и совсем юной, наверное, немногим старше Полины, блондинка с огромными карими глазами, румяными щеками. С первого взгляда, по выражению лица, движениям, мимике, Кузьма понял, что девушку переполняет жизнь и энергия, поэтому сразу забеспокоился о ее судьбе.
— Общаетесь? О чем вам с ней общаться? Ну-ка, отойдите немного, не толпитесь. Девушка, здравствуйте, вас как зовут, какими судьбами в Крае?
— Я Катя, журналист! — ответила девушка и энергично пожала Кузьме руку. От неожиданности он даже опустил взгляд на свою огромную грубую ладонь, в которой ненадолго скрылась белоснежная девичья кисть.
— Вас не обижают тут? — Он сурово глядел на кавказцев.
— Нет-нет, я из Москвы приехала только что, ребята мне как раз объясняли, где тут снять комнату.
— Комнату? У них? Не советую, тараканов в Москву себе навезете.
— Эй, брат, зачем так говоришь, а?
— Кто тебе тут брат? — строго, но спокойно уточнил Кузьма.
— А может, есть без тараканов? — испуганно спросила журналистка и перевела взгляд с Кузьмы на кавказцев.
— Конечно есть, не слушайте его! — сказал самый молодой. — Комната чистая, евроремонт…
Но Кузьма придвинулся к Кате ближе и доверительно проговорил:
— Нет, так не пойдет, советую вам гостиницу. Самая лучшая у нас — «Русалочка», у моря стоит, я провожу.
— Хорошо, — согласилась она, поколебавшись. — Извините, ребята.
Девушка улыбнулась, и все четверо мужчин почувствовали себя настолько счастливыми, что потенциальный конфликт так и не разразился. Когда же затмение красотой стало проходить, Катя, Кузьма и Борька были слишком далеко, чтобы догонять их.
— Славные ребята, воспитанные, — сказала журналистка.
— Эти? С ними надо ухо востро держать. Эй, Борька, ко мне!
— Какой прекрасный пес!
Катя опустилась на корточки и принялась гладить Борьку. Тот вначале обнюхивал ее с недоверием — от девушки пахло духами и косметикой, — но постепенно привык и завилял хвостом.
— Да, это мой Борька. Дождался. Хоть он, — пробормотал Кузьма.
Катя пару минут знакомилась с Борькой.
— Немного не собачье имя, но просто отличный пес!
— Не собачье? А чье же?
— Ну… даже не знаю, — она сильно смутилась. — Я бы скорее ждала, что так хрюшку будут звать.
— Свинью?!
— Да я шучу, — Катя засмеялась, и Кузьма ответил невольным смехом: сопротивляться ее улыбке было действительно невозможно. — Наоборот, очень человеческое имя. А почему он вас ждал? Вы уезжали?
— Уезжал по работе.
— Далеко?
— Про осаду Одессы слышали? Вот туда.
— Туда-а? — Катя остановилась посреди дороги. — Так я поэтому здесь! Я вас и искала, получается!
— Меня?
— Ну да! Ветерана этой войны! Мне дали несколько адресов в Минобороны, неофициально, сказали, можно попробовать отсюда. Я хочу написать об этом большой материал!
— Об Одессе?
— Вообще о гибридной войне.
— О какой-какой войне?
— Гибридной. — Девушка на мгновение взяла его за руку и терпеливо объяснила: — Гибридная война — это понятие. Это такая смешанная война, когда и обычная, и малая, и информационная, и кибер-война. Как сейчас у России.
— С украми идет обычная война, — хмуро сказал Кузьма, — не малая. Просто об этом как-то больше не говорят. Я понимаю, нельзя официально, но… раньше-то говорили, а сейчас типа западло стало. Я слушал радио — ни одной новости про это, а мальчишки умирают…
— Это очень важная тема, вы правы! Но в Одессе лишь один из театров. Самый важный, но не единственный! Я так хочу обо всем это написать хороший материал! Я вообще думаю из этого сделать диссертацию. Или книгу. Или диссертацию и книгу, я еще не решила! — с восторгом тараторила Катя. — Но я точно хотела начать с разговора с ветераном. Я, правда, сначала искала ветерана Ближнего Востока, но мне сказали, что по тамошним пока рано писать, им еще нельзя говорить… И тогда я стала искать ветеранов Одессы, и мне посоветовали съездить сюда. Говорят, здесь в округе Геленджика сразу несколько человек живет. И вот я вас сразу нашла! Как вас зовут?
— Кузьма.
— Кузьма? Тот самый Кузьма?! Герой батальона «Смерч»?
— Ну, геройская звезда имеется…
— Так это ваш отряд занял Одесский вокзал и потом оборонял от контрнаступления! Вы командовали последним штурмом и десятинедельной обороной?!
Кузьма лишь хмуро расчесывал щетину. Несколько секунд девушка стояла в растерянности, соображая что-то, потом ее лицо прояснила самодовольная улыбка. Кузьме стало не по себе. Он будто снова участвовал в игре каких-то чуждых сил, которые пытались управлять им в Одессе и о сути которых он лишь смутно догадывался.
— Когда ты приехала?
— Всего час назад! Можно взять у вас интервью?
— Вот ты… Господи, да можно, конечно… Постой, а гостиница?
— Гостиница подождет!
— А где, кстати, твои вещи?
— В камеру хранения на автовокзале сдала, чтобы жилье искать налегке. Да неважно все это — мне надо срочно с вами поговорить!
По ее сверкающим глазам Кузьма понял, что вряд ли отвертится, и напрягся. Раньше он никогда не давал интервью и помнил, что на фронте не очень-то любили читать непутевые статьи с гражданки, даже если их писал бывший военный.
— Прямо здесь, что ли? — спросил Кузьма с надеждой, что удастся отсрочить.
Катя стремительно изучила местность, проверила что-то в телефоне и объявила, что они пойдут в
— В кэ-эф чего? — не понял Кузьма. Когда он уезжал добровольцем, такого еще у них не было, но
— Скажите, что вы хотите, пожалуйста, я вам все куплю.
— Вот еще! — возмутился Кузьма.
— С собаками внутрь все равно нельзя.
— Тогда я ничего не буду.
Фаст-фуд открыли на единственном оживленном перекрестке Края, пластиковая вывеска красовалась напротив Дома культуры, сотворенного советскими строителями, знавшими толк в обстоятельной архитектуре. Кузьма чувствовал себя не в своей тарелке, поскольку тут сидели только кавказцы (они же, судя по всему, и держали точку) и малочисленные школьники. Катя появилась с подносом: принесла ему стакан чая и какой-то бутерброд, а Борьке воды в пластиковой миске и несколько кусочков курицы (пес обнюхал их с недоверием и есть не стал). Себе она купила салат, но не стала даже открывать, а сразу достала блокнот, диктофон и сообщила:
— Я очень волнуюсь, поэтому заранее извините.
— Хорошо.
— Я не буду сразу все спрашивать. Разобьем интервью на несколько частей, ладно? Тем более вам точно есть что рассказать, и мы за раз не управимся.
— Согласен.
— Я буду задавать вопросы, а вы просто говорите то, что считаете нужным. Можно кратко, можно развернуто, ладно? Если трудно ответить, скажите первое, что приходит в голову. А если хотите — можно пропускать вопрос.
С каждым уточнением, хотя звучали они весьма лояльно, Кузьма напрягался все сильнее. Он чувствовал, что его затягивают на территорию, где он никогда не бывал, и там он окажется беззащитным. Но выразить опасение и даже признаться себе в нем Кузьма не мог, поэтому стиснул зубы и ждал.
— А, и вот еще. Вы мне даете разрешение на публикацию?
— Ну да, видимо…
— Я вам пришлю материал, и вы можете письменно заявить правки, договорились? Но после исправлений я могу публиковать на любом носителе, хорошо?
— Ну хорошо.
— Супер! Отлично, тогда поехали.
Артем Стрельцов набрал полную грудь морского воздуха. Было странно вдыхать такой же запах, как в Одессе, но находиться в мирном цветущем городе, среди здоровых, беззаботных людей. Он пробирался через рынок, раскинувшийся на площади перед вокзалом, и испытывал смешанные чувства. С одной стороны, радостно было видеть столько молодых, счастливых лиц, с другой — он никак не мог привыкнуть. Казалось бы, прошел не один месяц, как он возвратился из осажденного города, и пора бы тоже почувствовать себя гражданским, но Стрельцов все еще не был своим среди людей.
Он пробрался через рыночную сутолоку на другой конец площади и отыскал автобусную остановку. Но оттуда отходили лишь городские автобусы — пришлось возвращаться в толпу, чтобы встать в очередь к киоску, отпускавшему билеты на междугородние машины. Несколько десятков человек уже стояли за билетами — в основном пассажиры того же поезда, каким прибыл Стрельцов, — рынок то и дело пытался разорвать очередь, утянуть кого-нибудь в гущу торговли. Стрельцов несколько раз терял из вида лысого старичка, за которым занял, и постоянно посматривал на телефон. Наконец она позвонила. Стрельцов объяснил, где находится. Марина пришла. В мирной жизни они понимали друг друга без слов, поэтому простояли большую часть времени в молчании. Когда до киоска осталось недолго, Марина сказала:
— Надеюсь, у него на море попрохладнее.
— Да уж, — Стрельцов в очередной раз вытер со лба пот. — Два билета до Края.
Продавщица приняла деньги и дала ему маленькие талончики, напечатанные на тонкой бумаге.
— Сколько ехать? — спросила Марина.
— По карте километров восемьдесят. Посмотрим.
Стрельцов нашел на другой стороне рынка тесный оранжевый автобус с надписью «Край» на лобовом стекле. Он пропустил Марину к окну, а сам сел у прохода. Несколько человек хотели занять ее место, но он упрямо говорил: «У меня два места», и они уходили с ворчанием. Никто не видел Марину, кроме него.
Дорогой они почти не разговаривали. Марина глядела на природу, проносящуюся за стеклом, а Стрельцов — на Марину. Он многое отдал, чтобы она никогда не покидала его, но теперь самое главное было рядом, а остальное можно наверстать. До войны у него было много планов. Почему-то казалось, что достаточно отработать контракт, вернуться и можно будет приступить к их исполнению. Но оказалось, что не все так просто, вина и ненависть крепко держали его. Его командир, самый лихой и сильный человек в батальоне, в своих историях тысячу раз повторял это название — Край.
По пути автобус делал остановки: люди выходили, садились новые. Очередной мужчина чуть не повздорил со Стрельцовым насчет свободного сиденья — тогда он посмотрел на пассажира другим, принесенным с войны взглядом, и тот моментально замолчал и сел на свободное место поодаль.
После этого крохотного происшествия Стрельцов поймал на себе насмешливый взгляд одного из попутчиков, сидевшего по правую руку, через проход. Пока остальные смотрели в окно или дремали, тот разглядывал его одного и его пустое место рядом.
— Что это он пялится на тебя? — раздраженно спросила Марина. — Эдак он и про меня догадается.
— Не волнуйся. Это невозможно.
— Я только для тебя тут, — с ревностью прошептала Марина, кладя голову ему на плечо.
— Я знаю. Всё в порядке.
Но он почувствовал, что Марина права. Незнакомец глядел остро, и хотя не существовало людей, способных увидеть ее, этот походил на того, кто может быть ей опасен.
— Что тебе надо? — не выдержал Стрельцов, когда поймал взгляд мужчины в очередной раз.
— Надо? — Тот надменно поднял бровь и скривил лицо в презрительной усмешке. — Ничего от вас. Наблюдаю красивый вид.
— У тебя свое окно. Вот там и наблюдай.
— Каждый смотрит куда хочет. Или в этой местности не так? — с плохо скрываемым раздражением сказал мужчина. — Она какая-то особенная?
— Ах ты… — прошипела Марина, будто приняла слово «она» на свой счет.
— Я не отсюда.
— И я. — Оба помолчали. — Я, молодой человек, из Москвы, а там можно смотреть куда нравится, — сообщил незнакомец, и Стрельцов невольно улыбнулся, ведь он сам прибыл из столицы.
Москвич выдержал его взгляд с бесстрастным видом. Тогда руки Стрельцова постепенно налились злой, не ошибающейся силой — той, которая на фронте превращала их в инструмент смерти.
— Как тебя зовут? — Изменился и его голос.
— Нестор. Художник.
— Нестор. Москвич, художник, любитель свободы… — негромко произнес Стрельцов, словно предлагая смерти жертву. — Отвернись-ка. Просить больше не буду.
Наконец страх пробил защиту мужчины. Передернув плечами, он опустил взгляд на экран телефона, потом стал смотреть в свое окно, как было велено.
— Пялься на природу, на небо, на уточек и чаек, — прошипела вслед Марина. Стрельцов мысленно провел рукой по ее волосам. Вскоре Марина повеселела, и они позабыли о неприятном столкновении. Больше сосед ни разу не повернул к ним головы, но изредка Стрельцов ощущал скользящий насмешливый взгляд, задевавший его и девушку.
Через час дорога сузилась, запетляла по серпантину, а потом вдруг вывела на безымянную высоту, откуда стало видно бескрайнее лиловое море и вонзающийся в него мыс, на наконечнике которого стоял поселок.
До Края доехало всего семеро, считая художника и Марину.
— Ну как тебе?
— Сам же видишь.
Стрельцов отправился разыскивать дом Кузьмы.
— Я ему пока не буду говорить про тебя.
— Понимаю.
— Точно? Ты только не обижайся.
— Слушай, я же призрак, — раздраженно ответила Марина.
— Не говори так.
— Тогда не думай так… Зачем ты идешь к нему с открытым забралом? Ты же боишься встречи.
— Не боюсь.
Марина слабо улыбнулась и не ответила. Почти стемнело, когда им повстречался на улице человек, подсказавший адрес Кузьмы. Они доехали на последней маршрутке, шедшей в ту сторону.
— Большой дом.
— Не соврал, — согласился Стрельцов. — Слышишь море? Не придумывал командир — стоит почти на берегу.
— Вообще-то мне не нравится, — сообщила Марина, разглядев получше. — Старый, обшарпанный, все заросло, не ухаживают за ним, на участке не работают…
— Я думаю, если он пустит нас жить…
— Давай в гостинице остановимся? А вернемся завтра…
Он продолжил смотреть на дом. Что не так? Два этажа, большие окна, крыша свежевыкрашенная, а остальное не так важно.
— Молчишь? Вот так всегда. Так и знала, что этим закончится. Ты обещал мне, помнишь?
— Помню. Только я не обещал во всем тебя слушаться. Я говорил, что буду с тобой советоваться, учитывать твое мнение…
— Я так и знала! — воскликнула Марина.
Стрельцов уже набрал в легкие воздуха, чтобы возразить, но тут дверь отворилась и на участок вылилось много электрического света. На порог вышел старый мужчина.
— Эй, ты кто?! — с опаской крикнул он.
— Я Артем! Кузьма здесь живет?
— А, Кузьма тебе нужен? Да, живет. — Старческий голос звучал недовольно. — Только его нет. Ты из его приятелей?
— Ну как «из приятелей»… Служили вместе.
— Понятно, — старик задумался, но потом сказал: — Ну, заходи тогда, подождем его.
— Пойдешь? — тихо спросил Стрельцов у Марины. Она молчала. — Слушай, перестань, это просто дом. Дом как дом. Надо зайти познакомиться, а потом можем уехать, искать место в гостинице.
— Зачем мы приехали к нему? Надо было все разузнать, а уже потом являться!.. — скороговоркой сказала Марина. — У меня плохое предчувствие про этот дом, про этот поселок…
— Эй, ты что-то говоришь? Я не слышу.
Было поздно менять решение. Стрельцов пошел к свету, позволив Марине на время исчезнуть. Он познакомился со стариком, которого звали Романом Петровичем, и очутился на кухне.
— Ты не похож на других его дружков, — заметил дед. — Хотя я теперь уже ничего не знаю.
— В смысле?
— Что «в смысле»? Налить тебе?
— Давайте, — Стрельцов постарался скрыть облегчение — он очень хотел, чтобы ему предложили выпить.
Дед чинно поставил на стол бутылку и рюмки, нарезал закусок, разлил.
— За мир? — предложил он. Стрельцов кивнул, чокнулись.
— Кто это? — спросил он, поворачивая голову. Он почувствовал чье-то присутствие в неосвещенной части коридора.
— А, это Полинка. Дочка Кузьмы.
— Да, он рассказывал. Редко, правда.
— Совсем ты на них не похож. Давай еще выпьем.
Они еще выпили.
— Чем он занят нынче? — терпеливо спросил Стрельцов.
— Да собрал себе шайку-лейку, — раздраженно объяснил дед. — Тоже служили с ним там. Кое-как заставил их не торчать тут, при ребенке. Так теперь Кузьмы тут почти не застанешь. Всё что-то устраивают, обсуждают… Наверно, он захочет тебя к ним приписать.
Стрельцов опустил взгляд на стакан, чтобы скрыть, как насторожила его эта новость. Он не ожидал, что найдет Кузьму уже собравшим на гражданке новый отряд.
— Я ненадолго, повидать его, — сказал он, когда еще выпили. — Я поработал после дембеля в Москве, но сейчас понимаю, что нужно время отдохнуть, а Кузьма, пока служили, всех звал… Вот я и подумал… Вы извините, что я как снег на голову. На самом деле мы остановимся в отеле.
— А ты с кем-то?
— А, не, я оговорился.
— Понимаю. Давай еще… А кем ты там служил, Артем?
— Снайпером.
— Неслабо, — с уважением проговорил дед. — И как служилось?
— Нормально. Просто работа, — ответил Стрельцов. Сначала он выдержал взгляд старика, но потом отвел глаза в сторону. Становилось не по себе, когда приходилось рассказывать о том, чем он занимался на войне. Ведь это, по сути, совершил другой человек: у него была форма без нашивок, позывной «Профессор», обвес, шифрованная рация, десятки бессонных ночей… — ничем подобным настоящий Артем Стрельцов никогда бы не занимался. Но попробуй объясни это людям.
— «Просто работа»? — Дед удивленно посмотрел на него. Выпили снова. — А Кузьма, стало быть, вами командовал?
— Батальоном командовал Серов, а нашим отрядом — да, последние два года командовал Кузьма.
— А почему только последние два?
— Ну как почему? До этого Митрич командовал, но его убило снарядом при штурме вокзала. А до Митрича — Юла, у него крыша однажды поехала от крови, а до Юлы, еще в самом начале, — полковник Целелов, его я не застал, я ведь позже Кузьмы прибыл. Целелов одним из первых Херсонский котел прорвал — может, слышали по новостям?
— Не, — равнодушно сказал дед.
— Его потом вызвали на другую какую-то войну, он хорошо образованный, говорят, был — по военной специальности, так что, считай, повышение.
— Да… Много их сменилось.
— Ну так и от отряда под конец штурма ничего не осталось, — развел руками Стрельцов. Ему казалось, что он объясняет какие-то совсем уж очевидные вещи. — Да и от всего батальона — дай бог треть.
Снова зашуршала тень.
— Ты там подслушиваешь, что ли, Полина? — грозно спросил дед. — Извини, — сказал он Стрельцову, поднялся и зашел в коридор. — Неприлично так себя вести. Выйди, поздоровайся. Папин сослуживец приехал. Настоящий, не как те.
— А кто там? Может, я их знаю, — сказал Стрельцов.
— Вряд ли. Они из разных мест. Но он тебя познакомит, я уверен.
Пришла Полина. Она слабо улыбнулась и поздоровалась с Артемом.
— Извините, — сказала она, — было интересно послушать. Обычно я не слушаю, но вы интересно рассказали.
— Интересно? — Стрельцов растерялся. Он даже зачем-то встал из-за стола, и теперь все трое стояли, переглядываясь. Вдруг он заметил, что из темноты коридора на него смотрит Марина и ее глаза полны тревоги. — Простите, где у вас туалет? — спросил он.
Дед проводил на улицу.
— Марина, ты где? — начал спрашивать он, оставшись один, но она молчала и не появлялась. — Что не так с домом? Можешь объяснить, в конце концов?
Он долго ждал, но слишком долго торчать в туалете показалось неприличным. Пришлось вернуться. Дед без него выпил еще четверть бутылки и сидел захмелевший. Полины не было видно.
— А чем ты на гражданке занимаешься? — спросил дед пьяным голосом.
— До войны санитаром работал. Сейчас деньги получу и пойду учиться на врача. Офтальмологом хочу быть.
— Солидно. Слушай, ты устал, наверное, с дороги? Давай у нас оставайся, Кузьма скоро приедет. Полно свободных комнат в доме, пойдем покажу.
Дед устроил по дому и участку небольшую экскурсию, после чего оставил Стрельцова в комнате на втором этаже. Едва дверь закрылась, тот забросил сумку с вещами в угол и выключил свет. Он ждал несколько минут, что Марина появится: обычно она выходила из тени, постепенно обретая плоть и запах, и некоторое время обнимала его крепко-крепко, как в последний час, проведенный вместе живыми, — чтобы напитаться силой и начать ходить и говорить. Но сейчас таинства не происходило.
— Где же ты? — обреченно спросил Стрельцов.
Он лег на продавленную скрипучую кровать. В комнате было душно, пришлось встать и открыть окно. В ноздри ударил морской воздух, и Стрельцов понял, что не может лечь спать, не увидав моря. Слишком долго они добирались. Он переоделся и спустился вниз. На весь этаж храпел дед, хлопала приоткрытая ставня в гостиной. Стрельцов вышел на улицу, обогнул участок. Он шел на запах соли и шум волн и через некоторое время случайно наткнулся на тропинку, петлявшую меж кустов и сосен до обрыва, о подошву которого ударялась черная вода.
Стрельцов нашел поваленное дерево. Он сел, наслаждаясь соленой прохладой. Было очень странно слышать то же самое море, которое сопровождало его всю службу, но при этом не считать удары своего сердца между выстрелами, не задерживать дыхание, чтобы прицелиться, не слышать голос Марины — своего наводчика. Так прошло много минут, пока он не услышал смешки и разговор. Какие-то молодые люди были совсем неподалеку. Стрельцов почему-то ощутил неловкость, хотя еще не понял, кто это, и юркнул в неосвещенное пространство за деревьями, чтобы тень проглотила его. Своим острым зрением он быстро нашел источник шума и, присмотревшись, узнал Полину. Ее обнимал какой-то белобрысый жилистый парень, но слов было не услышать, — впрочем, и без того он догадался, что молодые люди воркуют на языке влюбленных.
Стрельцову было неловко, но он не мог уйти. Немного живой, настоящей любви было рядом, и он наслаждался ею. Закрыл глаза, позволяя соединиться запахам ночи и любви, шуму моря и голосам, которые ветер без злого умысла играючи рвал на части. Словно не было никакого Стрельцова-убийцы, Стрельцов-философ думал: «Многое должно было сойтись, чтобы произведение стало совершенным. Но пусть поспорят со мной, что любовь не является искусством. Посчитай сама: влюбленные должны быть красивыми, в их чувстве должно быть мало корысти и совсем не быть жадности, в их движениях друг к другу не должно быть злобы или зависти, но их секс должен быть звериным, хотя бы иногда, а лучше — часто. Они должны понимать друг друга, но не во всем соглашаться; они должны знать друг друга, но оставаться загадочными, странными; у них должно быть много общего и еще больше разного. Но самое важное — любовь обитает в ином временном измерении. Для нее нет „раньше“ и „потом“, нет „позавчера“. Она есть, а потом — ее нет. Люди удивляются, что любовь минула, но это они ушли, потеряли веру в нее. Это люди умерли или просто изменились, а любовь все та же: царит, сияет, манит незнающих. Потому ее и отождествляют с Богом, что чувствуют вневременную природу, улавливают вечность. Кому-то везет, и он с молодости до старости живет в любви; кому-то везет даже больше — он никогда с нею не сталкивается; наконец, большинство узнают ее лишь на короткий срок. Когда они теряют ее, то думают, что это она „прошла“. С некоторыми избранными она рядом всегда, парит, чем-то похожая на музыку, и они черпают из нее, толком не понимая, как синтезируется их счастье. В конце концов, нас ждет только смерть, наше „потом“. Ее ничего не ждет, у нее нет будущего или прошлого, для нее, в общем, нет ничего невозможного. Посмотри хотя бы на себя, чтобы убедиться».
Стрельцов открыл глаза, адресуя последнюю фразу Марине.
— Ох и любишь ты поумничать, — сказал призрак.
— Ну да, потому и «Профессор».
Полина и Максим по-прежнему ворковали, укутавшись в огромное одеяло. Снайпер и его погибшая подруга смотрели на них.
— Ваше имя?
— Что? — Кузьма удивленно уставился на журналистку.
— Это для полноты интервью, начнем с самой базовой информации, — доверительно пояснила Катя и улыбнулась. — Если нужно, можем сначала пообедать. Съешьте сперва сэндвич, если хотите.
— Сэндвич?.. А, Борька съест. На, Борька… А зовут меня Кузьма Антонович Безлин…
— Когда и как вы прибыли в зону боевых действий?
— В апреле я прибыл. Ровно четыре года назад.
— Вспомните дату?
— Тринадцатого апреля прибыл в распоряжение Целелова и получил первую задачу… Тринадцатого апреля все у меня началось, работа. Накануне прорыва Херсонского котла. Прорывать котел я и ехал.
— В каком качестве вы пробыли там эти четыре года?
Кузьма улыбнулся.
— У вас есть официальное звание? — уточнила Катя. Кузьма усмехнулся: и вправду, что ли, не понимает она?
— Смотри: я срочку служил, ну, как все. Потом оставался. Думал, по военной линии карьеру сделаю. Но только тогда в армии ни воли, ни денег не было, а вот дерьма — лопатой жуй. Вот и не стал задерживаться, а дослужил до лейтенанта старшего, если тебе интересно. Но пороха настоящего не понюхал — времена другие были, армия не для того тогда была.
— В каком звании вы вернулись сейчас?
— О чем ты все выспрашиваешь, не пойму?.. Я работал. Исполнял приказы руководства.
— Руководства?
— Руководства компании. Хватит, не спрашивай, — сурово сказал Кузьма.
— Хорошо. Ходили слухи, что вам неоднократно поступали предложения завершить вашу… карьеру, но вы неизменно оставались. Ни разу не покидали зону конфликта. Действительно ли существовали люди, которые считали ваше присутствие там затянувшимся, неуместным?
Кузьма улыбался, но в глазах его полыхнула злоба. Сам не заметил, как рука его потянулась к Борьке, стала бродить по шерсти. Пес покорно молчал под хозяйской ладонью.
— Там много было всякого и всяких. Политишонки ихние меня думали оттуда вытурить, но не вышло. Им, видите ли, притушить хотелось, чтобы все остановилось, чтобы все у них на привязи сидели и лаяли по команде. Они только о деньгах и власти думали, а у меня чертят полсотни… одно время было. Нет, я делал то, что считал правильным, и руководство было за меня. — Он нахмурился и смотрел хищно. Катя подалась немного назад, не в силах выдержать этот взгляд. — Отправили восвояси, когда уже окончательно плох стал, — добавил Кузьма и грустно улыбнулся. — По врачебным сужденьям. Так бы работал. Но они думают, развалюсь я, если еще по мне что попадет. Сказали: «Уезжай, Кузьма, поживи, повидай дочь, пока жив». Я решил уехать, потому что отряда уже не было.
— То есть вас комиссовали по состоянию здоровья?
— Неважно, как это называть. Политишонки хотели меня выдавить, но не сумели. Вот это запиши. А остальное неважно. Сейчас я здесь.
— Похоже, вы не слишком рады снова быть дома? — удивилась Катя.
Кузьма думал долго. Он ерзал на неудобном пластиковом стуле и хотел пить. Становилось жарко, и хотя перед ним была зеленая девчонка, он чувствовал себя как на экзамене.
— Я рад, — сказал он, понимая, что молчит слишком долго.
— Какие чувства вы испытываете в мирной жизни после пережитого там? После сражения с неофашизмом?
— Ох, ну и вопросы ты ставишь. Непросто сказать. Понимаешь как, с одной стороны, мы — люди скромные. Вроде как мы пошли на дело, куда нас позвали, и вроде как сделали всё, что от нас зависело. Как говорится, сделал дело — гуляй смело, так? Тем более что нас не обидели, жить есть на что, и даже пенсию обещали потом платить. Но есть и другой такой момент…
Кузьма прочистил горло. Постепенно к нему возвращалось спокойствие, волнение перед красным диктофонным глазом отступало. Катя терпеливо ждала продолжения.
— И момент такой, — сделав глоток чая, продолжил Кузьма, — что нас тут так воспринимают, словно мы призраки, не настоящие. Я это понял не сразу, и то лишь потому, что пообщался с другими ребятами. Нас тут мало. Вот, например, Никитка, пацан с Геленджика, молодой, тебе ровесник! Что он в жизни видел? А теперь он кому нужен? Без руки остался. Да, купил себе протез дорогой, им чуть не подтереться можно, но тем не менее! Калека! А парню двадцати пяти нет. И что ты думаешь? Кто-то говорит ему «спасибо»? Кто-то хоть понимает, откуда он вернулся?! Мне за это очень обидно! Я-то что? Я взрослый мужик, у меня дочь, я свое пожил. Мое будет со мной и дальше. А вот таких, как он, жалко, и их немало!
Он остановился, но Катя молчала. Снова пришлось вспоминать про диктофон. Это не обычная беседа — тут будут его слушать. Кузьма воодушевился и продолжил.
— И конечно, есть такое чувство обиды из-за этого! Вот к ним ко всем. Они знают хоть, через что мы прошли? Кто-то поехал за деньгами. Но ведь много кто поехал по зову сердца. Большинство! Потому что им не все равно! Мы не могли не поехать, понимаешь? Такие, как я, или Никита, например. А кто тамошние? Они куда уедут? Там выбор: за них ты или за своих. Вот мои его и сделали: Егор, Паша… Петр. Его я, правда, пока плохо знаю.
Катя пометила что-то в блокноте.
— Ты лучше имена потом замени, — подумав, добавил Кузьма.
— Хорошо. Продолжайте.
— Так вот. Обидно нам, понимаешь? Мы на стороне России встали против зла, понимаешь? И все об этом знали. А пока война шла — забыли! Потому что стало меньше новостей. А гробов-то меньше не стало. Каждый друга похоронил. Вон, Стрельцов у меня был, вот такой снайпер, мог белке яйца отстрелить со ста метров. Чуть не поженился он там на своей… И что же? За месяц до дембеля девчонку взяли и запытали прямо в городе. А парню тридцати нет — ему бы жениться. А кто он тут теперь? Невидимка! Для всех мы невидимые. Молодым это особенно обидно. Ведь ты понимаешь — много мы рассказать не можем. Понимаешь, да? Есть документы всякие подписанные и так далее. «Не разглашать» там сказано. Поэтому не расскажешь. Но каково у них на сердце, понимаешь? Друзей нет, любимых нет. Выть охота. А всем плевать. И главное, государству тоже, и людям. А русскому человеку как — ему не похвала нужна, но понимание. Если он с драконом бьется, то может и умереть. Но как это, что нас забыли?!
— Ну, русский же человек привык к смирению, не так ли? От многих респондентов я слышала, что им не нужна ни награда, ни признание.
— Не нужны мне награды! — возмущенно воскликнул Кузьма. Борька всполошился и подскочил в поисках угрозы. Ветеран стал тщательно подбирать каждое слово. — Я говорю о том, что мы невидимые! Люди нас не видят, мы для них не существуем, потому что этой войны больше нет. Заморозили — и ладно! Можно молчать. А то, что в неволе, окруженная, стоит наша родная русская Одесса, им как будто забыли сказать!
— Я вас поняла. Какое самое яркое впечатление у вас оставила операция по деблокированию осады Одессы?
— Самое яркое? — Кузьма задумался, потом усмехнулся. — Можно вспомнить, да не обо всем можно рассказывать. Самое яркое, пожалуй, это первый день в Одессе. Мы туда наконец добрались, смотрим с порта, а полгорода горит. Не спрашивай, как оказались, запрещено говорить.
— Понимаю.
— В тот день укры пустили, получается, какой-то новый напалм. Солдат не задело, а гражданские многие погибли. И никто не знает, кто сделал. Какой-то из ихних батальонов… Больше такого не происходило. Но если бы сейчас опять случилось, я бы не удивился. Только никто во всем мире не напишет об этом. Журналистам темы все сменили, я так понимаю.
— У вас и, возможно, у некоторых ваших товарищей есть обида на журналистов? Расскажите об этом.
— Да нет никакой обиды. Я не знаю, в других боевых действиях я раньше не участвовал. Но ребята, кто ездил в разные точки, рассказывали, что нигде столько вранья нет, как там. Все врут. Особенно укры. Рассказывают про нас… А мы просто людей защищать пришли. От фашизма, понимаешь? От зла. А про нас говорят. А наши тоже не сильно лучше. Про что угодно будут напевать, только не про реальные проблемы. Я же смотрел ящик, газеты читал. С каждым годом все меньше и меньше нормальных новостей о нас. Приезжаешь — меня тут все знают. Все знают, где и почему я был, но им все равно. А я-то хожу и молчу — подписка! Да и противно навязываться, коли им дела нет!
— Вы все еще ассоциируете себя со своим отрядом и с армией осажденной Одессы?
— Конечно! Я до сих пор мысленно там. Мне сейчас не узнать точно, что там, но я примерно представляю.
— И какой ваш прогноз?
— Мы очистим Украину от фашистов до самой границы с Венгрией, вот увидите.
Отчеканив фразу, Кузьма вдруг испугался.
— Стой, это не публикуй. Это не надо. И вообще, знаешь, ох… все эти интервью. Я их там никогда не давал. Нельзя было, и сейчас вот думаю, тоже зря мы это затеяли.
— Хорошо, — Катя улыбнулась и остановила диктофон. — Я вижу, вы немного устали. Давайте сделаем паузу. Проводите меня в гостиницу?
Как ни странно, Кузьма теперь испытал разочарование.
— Я тут пробуду некоторое время, — сказала Катя вкрадчиво. Было видно, что она хочет понравиться. — Еще не раз побеседуем, хорошо? Я бы также хотела обсудить с вашими друзьями. Вы сказали, тут есть несколько?
— Ну да. Пашу ты могла видеть утром, он со мной был. Потом Егор еще, хороший мужик. Никитка вот, молодой который, безрукий, ну, и этот к нам приблудился недавно, но он вроде на сезон только, не местный. Петр, сказал, зовут.
— Ясно.
Девушка начала собираться, Кузьма снова стал замечать ее красоту, и ему снова сделалось неловко.
Вопросы журналистки заставили его задуматься, и теперь он возвращался к ним, проигрывал зачем-то варианты ответов. Он даже открыл было рот, чтобы спросить, можно ли что-то перезаписать, но потом подумал, что лучше скажет то, чего не успел, в следующих интервью. Они шагали к автовокзалу в молчании. К середине дня с моря пришли облака, и на поселок стала давить предгрозовая духота. Воздух стал пахнуть электричеством.
— Вы не волнуйтесь, это у всех так, — сказала Катя, когда пришли к камерам хранения.
— Как?
— Все переживают, что сказали лишнего или не так сказали. Вы потом сможете вычитать. Тем более это не для прессы, а для книги, там еще редактор что-нибудь поправит, так что все хорошо будет. — Она улыбалась.
— Да я не волнуюсь. Вообще давай на «ты», у нас тут не особо в Краю принято выкать.
— А что у вас тут принято, какие традиции есть?
Вопрос привел Кузьму в замешательство, и он растерянно поглядел по сторонам. Они находились в обшарпанной маленькой комнате с низкими потолками. Сонная женщина, принимавшая и выдававшая вещи, вряд ли могла бы подсказать, да и у Кузьмы не пробуждались никакие воспоминания. Он забросил на плечо Катину дорожную сумку и покатил одной рукой маленький розовый чемоданчик с мордой какого-то котика и цветочком.
— Да какие тут традиции… — вздохнул он после минуты раздумий. — Туристов все обдирают с мая по сентябрь, потом ничего не делают. Я-то это… кафешку вон держал, комнату, бывало, приезжим сдавал — мое дело простое. Было. Теперь вот дед мне говорит: сдавать не будем, а Санек взял да кинул… Ладно, — он махнул рукой. Катя молча слушала. — Русские с чертями, бывает, в контрах, но это не потому, что мы такие плохие. Тут как: некоторые с давних веков жили. Вот те, которые древние, те нормальные. Живут в своей деревушке отдельной, баранов держат, людям не мешают. А новые — наглые, приехали не пойми откуда, и все с деньгами, вот это для нас особенно удивительно! Правда, — спохватился Кузьма, — меня тут давно не было. Может быть, что и поменялось.
Катя понимающе улыбнулась, но ничего не сказала. Наверное, подумал Кузьма, в Москве слишком привыкли к чертям и уже так не беспокоятся. Впрочем, он-то понимал, что о девчонке придется позаботиться.
— Вот что. Давай-ка я к тебе кого-то из ребят приставлю. Никитку, например, он молодой.
— Это зачем? — Катя даже остановилась. Впервые ее голос и лицо перестали источать нежность и приветливость.
— Ну как зачем? Для безопасности.
— Для какой еще безопасности? Тут разве полиции нет?
— Кого? Милиции, что ли? Есть, да толку с них? Ты это, не обижайся, слушай…
Они пошли дальше. Катя хмурилась. Борька озадаченно смотрел на людей.
— Я ж беспокоюсь, чтоб ничего не случилось, понимаешь?
— Понимаю. Но это уже как-то слишком. Я сама о себе позабочусь.
— Никита тебе и про себя расскажет. Он в специальных операциях был, больше видел.
Тут Кузьма спохватился, что молодой парень ради красивого словца или просто чтоб приударить за девушкой может разболтать лишнего — того, о чем с них брали расписку. Но было поздно: в Катиных глазах загорелось любопытство.
— Ну, тогда можно с ним познакомиться. Но ходить везде со мной не надо. Пусть приходит на интервью.
Они подошли к гостинице, которая довлела над пляжем и набережной угрюмой темно-серой глыбой. Иногда на солнце «Русалочке» даже удавалось выглядеть симпатично, но сейчас небо окончательно заволокли тучи, и здание походило на гнилой зуб.
Катя сразу отправилась узнавать про комнаты.
Кузьма закурил. Все было не к добру, чуял он, хотя толком не мог соединить происходящие события в одну картину. Даже испортившаяся погода встала в один ряд с предательством Санька, приездом симпатичной журналистки, интервью, кавказцами, заполучившими его бизнес… Кузьма сплюнул под ноги. Начался дождь.
— Всё, мне дали ключи, — радостно объявила Катя. — Спасибо вам огромное!
— Да не за что.
— Можно я запишу ваш телефон?
— Телефон? А у меня и нету, — ответил Кузьма.
— Как нету? Вы без телефона?
— Ну да. Потерял после того, как Галина умерла. Моя жена. Умерла, пока я там служил.
— Как же я вас найду?! — Катя растерялась.
— Давай я тебе адрес дам. Не люблю я телефоны просто, — признался Кузьма.
— Почему?
Он подумал немного, силясь вспомнить, почему действительно.
— Да знаешь, был там один… — сказал он медленно. — Когда котел херсонский только готовились порывать, познакомились. Никитка, кстати, тоже звали. Вроде не дурак. Но телефонистом, блин, оказался. Все ходил, хвастался, что нашел трубку в доме у кого-то, — мол, хорошую, айфон… Прямо влюбился в нее, как в девушку. И пялился вечно, а как-то ночью, когда они перелезли по-тихому и стали горло резать ребятам… — Кузьма посмотрел прямо Кате в глаза, — тоже вот пялился. А их резали. И его.
Он перестал говорить и посмотрел уже мимо Кати, на смерть, увиденную тогда впервые в ее чистой слепой мощи. Тишина переполнилась ужасом, но потом Катя выдохнула, чуть встряхнула головой:
— Я вспомнила. У меня, кажется, есть запасная трубочка. Простая, кнопочная. — Она хотела вновь улыбнуться, но не смогла. Полезла в сумку. — Ага, вот. Давайте вы ее возьмете? Только чтоб со мной быть на связи?
— Ну ладно, только забрать не забудь, когда домой поедешь, — опять сказал Кузьма обычным голосом.
— Хорошо! Включите и мне позвоните, когда зарядится, ладно? Там мой номер есть. Называется «Я работа-2», хорошо? Или я сама вам позвоню. Главное зарядить.
— Заряжу… Иди, а то замерзнешь.
Он невольно опустил взгляд на ее упругую грудь, выпирающую под тонкой кофтой, и гладкий животик с сережкой в пупке, не прикрытый одеждой.
— Сейчас гроза будет, — добавил он, покраснев.
— Я поняла, — Катя чуть заметно улыбнулась. — Ладно. Позвоните тогда.
Они уже попрощались, но стоило Кузьме снова закурить, зайдя под козырек гостиничного подъезда, как Катя вернулась.
— Все-таки скажите, пожалуйста, свой адрес.
— Ну, называется улица Лазоревая, дом у меня на отшибе как бы, номер десять присвоен, самый ближний к морю. Но ты просто скажи любому таксисту в поселке, что дом Кузьмы нужен, и он довезет. Меня тут все знают. Только к черным не садись. Поищи лучше нашего, Петьку, он тут таксует.
— Хорошо, — Катя широко улыбнулась, — поищу Петьку.
— Петька тоже там был, не военный, просто водителем, — объяснил Кузьма. — Сюда уехал заново жизнь начать, ихний дом сгорел в Одессе.
На том они окончательно расстались, хотя он надеялся все время, пока пережидал грозу, что Катя еще раз выйдет. Когда дождь ослаб и гром ушел за Пшадский перевал, отделявший Край от остального мира, ветеран и пес зашагали вниз по улице, прочь от центра. В рыбацком домике уже сидели Никита и Павел. Увидев их, Кузьма приободрился и снова почувствовал себя в правильном месте.
— Привет! — сказал он бодро.
— Привет, Кузьма, а у нас крыша течет.
— Непорядок. Надо заделать.
— Это точно, — лениво отозвался Никита.
— Играешь всё. А я тебе, между прочим, невесту нашел.
— Да? — Никита отвлекся от телефона и посмотрел на него мутными глазами.
— Напился, что ли?
— А почему бы мне не напиться? Имею право, я на пенсии! — Никита помахал протезом.
— Я тебя в правах не ущемляю, но напиваться ты можешь и в другом месте. Полезным чем-нибудь пора заняться.
— Это чем? Что ты придумал? — спросил Павел.
— Пока не знаю, но уже чувствую. Оно здесь, — Кузьма ткнул себя пальцем в висок. — Постепенно оформляется. Так что там с Саньком?
— Вот, — Павел выложил на стол несколько пачек денег.
Никита присвистнул. Протезированными пальцами он выудил из кармана сигарету и закурил, едкий дым наполнил комнату, пока Кузьма пересчитывал тысячерублевые купюры. Сбившись несколько раз, он бросил купюры на место.
— Ладно, — сказал он, — этого, конечно, не хватит, но если мы добавим своих немного, то уже будет лучше.
— Добавим? На что это? — спросил Никита. — Может, поделим? Мне бы не помешали.
— У тебя и так денег достаточно, — отрезал Кузьма. — Зачем тебе? Солить? Или спать на них будешь? Чего тебе не хватает-то вечно?
— Как чего? Всегда есть к чему стремиться. Можно столько всего купить — были бы бабки!
— Ты бы лучше курить бросил, вот тебе и экономия вышла бы.
— Зачем это? Разве вы все бросили?
Кузьма и Паша переглянулись.
— Это неприлично — курить в помещении, — заметил Павел.
— Ты мента не включай, — миролюбиво, но твердо ответил Никита. — У меня уже есть один папаня — тут, в Геленджике. Надоест — поеду к нему, уж он меня лечить точно не будет. А я делаю что захочу. И срать мне на всех!
— Даже на нас?
— Ну ладно, ладно! — Никита потушил сигарету о подошву. — Довольны?
— В общем, дождемся остальных, — объявил Кузьма, — и решим, по сколько скинемся. Надо закупиться оружием и амуницией.
— Опа! А вот это мне уже нравится! — Никита хлопнул в ладоши, но обычного хлопка, конечно, не получилось.
— Это зачем? — спросил Павел.
— Что-то мне Край больше не кажется безопасным, — ответил Кузьма. — Я шерстью чую, что придет день, и нам надо будет защищаться. Черти, я поглядел, все палатки прибрали, жильем торгуют — раньше такого не было. Несправедливо все это…
— Ты это сегодня понял?
— Ну, не только сегодня. Я понял, что на гражданских надежды нет. Посмотри на Санька — ссучился. Посмотри, сколько черных по поселку. Думаешь, у них проблемы с оружием? Если что, они нас вмиг порешат! В общем, я предлагаю купить винтовок, пистолетов, гранат бы еще. И смотреть в оба.
— Что-то мне это напоминает, — после паузы сказал Павел.
— Что?
— Начало ополчения в Одессе.
Позже пришли Петр и Егор. Кузьма рассказал им о своей идее. Никто не согласился, но и спорить не стали. Все ощущали яркую, беспокойную мощь ветерана, и его сила казалась убедительнее правды. А главное, никто не хотел возражать и остаться в меньшинстве и тем более в одиночестве. Добывать оружие взялся Никита.
Уже начинало смеркаться, поэтому занялись починкой крыши. Кузьма устал и решил не идти домой ночевать. Павел остался с ним в хижине. Борька сторожил на крыльце.
— Скажи, — спросил Павел, когда темнота поглотила домик, — ты точно сможешь этим управлять?
— А чего бы мне не смочь? — удивился Кузьма. — На фронте как-то управился четыре года, и тут управлюсь.
— Я о другом. Мы тогда тоже вооружились, защищаться собрались. А получилось — сам знаешь что. Война на четыре года: котел, осада, вокзал этот… Теперь руины вместо города.
— Да нет. Я не для того. Мне кровь не нужна. Просто я сегодня вел эту девочку и не ощущал себя в безопасности. Разве ты не понимаешь?
— Я тут чужой. Поселок же не мой.
— Вот именно. Мне тоже тут не по себе, хотя поселок мой! Нет, Паш, я тебя ни во что не втягиваю, ничего не заставляю.
— Да я не говорю, что ты тянешь. Спрашиваю, удержишь ли ты это. Вот с Саньком — что ты будешь с ним делать?
Кузьма задумался.
— Не знаю. Я пока только злость чувствую. Но Санек хороший мужик, хоть и ссучился. Пусть живет как хочет. Присматривай за ним.
Они замолчали, но оба еще долго не спали. Близкий шум моря был мирным, гроза давно ушла за холмы. Но в эту ночь каждая разбивающаяся о берег волна усиливала тревогу, словно та была музыкой, а волны — струнами, которые снова и снова, бесконечное число раз, повторяли мелодию.
Когда Стрельцова начинали поглощать кошмары, когда он начинал чувствовать, что вот-вот рот его взорвет крик, а из глаз брызнут ярость и слезы бессилия — от невозможности спасти, невозможности убить, — с периферии сна на выручку приходил голос Марины, убаюкивающий, ласковый, похожий на прибой мирного моря. Она словно обнимала его, оказывалась всюду и убеждала: «Артем, не бойся, не бойся, мой милый, маленький, Артем». И кошмар, не исчезая полностью, делался просто плохим сном.
Так было и этим утром. Затем Маринин голос распался в молочном свете восхода. Стрельцов проснулся отдохнувшим, огляделся, вспоминая, где он. Комнату заполнило раннее робкое тепло. Дом был совершенно тих, безмятежен был и двор. Выглянув в окно, Стрельцов увидел, что хотя восток заполняется светом, ночь развеяна не полностью, со стороны поля на участок тянутся лоскуты тумана, но холод быстро теряет силу над землей, и несколько следующих минут должны покончить с ним.
Он оделся, убрал вещи, вынутые накануне, обратно в дорожную сумку, заправил постель, стараясь придать комнате нетронутый вид, будто его здесь не было. Он решил не встречаться с Кузьмой, пока не выяснит больше про его новый отряд. На улице, под длинной тенью дома, он наспех сделал зарядку. Едва закончив, услышал звук приближающейся машины. Стрельцов перешел в сад, нашел место, откуда под укрытием смородиновых кустов можно было просмотреть участок и часть дороги, залег на холодную траву.
Предчувствие не подвело его — приехал Кузьма с собакой и каким-то мужчиной. Заведя машину на участок, они вышли, закурили, стали разговаривать. Не было надежды услышать, о чем речь.
— Что же ты? Приехал к командиру и будешь прятаться? — усмехнулась Марина, лежавшая рядом.
— О чем они? Можешь подслушать?
— Нет, — подумав, ответила она, перевернулась на спину и смотрела в очищающееся небо сквозь ветви. — Слишком жарко, неохота идти. Но если хочешь, там сзади кое-что интересное.
Стрельцов аккуратно отполз вглубь теней, все еще владевших садом, аккуратно поднялся и, пригибаясь, прошел пару десятков шагов. На маленькой поляне между вишнями, грушевым деревом и старой айвой он увидел спящую в спальнике парочку.
— Похоже, кое-кто заигрался вчера, — шепнула Марина.
Максим очнулся и посмотрел на Стрельцова. Постепенно в его глазах выкристаллизовалась угрюмая злая угроза. Потом проснулась и Полина. Она словно не сразу сообразила, где находится, но когда увидела, кто смотрит на них, то издала сдавленный стон.
— Это папин гость, — прошептала она.
Максим вылез и встал в полный рост. Спал он в простых домашних штанах и майке, и теперь по его телу ходил озноб. Стрельцов с любопытством изучил фигуру парня, опустил глаза на девочку, потом сказал:
— Доброе утро.
Максим сделал несколько тяжелых шагов и остановился, закрывая собой Полину. Та выбралась, накинула куртку и осталась стоять на спальнике, босая, как и ее возлюбленный.
— Пожалуйста, не говорите папе, — чуть слышно пролепетала она из-за спины Максима.
— Полина, дай я сам.
— Это его сослуживец… — чуть слышно прошептала Полина, и глаза Максима пропитала ярость.
— Что ты «сам»? — спросил Стрельцов, делая вид, что не замечает боевой настрой парня.
Он разглядывал его жилистое тело. Ноздри Максима начали раздуваться, маленькие глаза почти потонули под выгоревшими бровями, кулаки сжались.
— Хочешь на меня напасть? — Стрельцов улыбнулся. — А потом?
Молчание.
— А потом? Убьешь? Спрячешь труп от Кузьмы? В его же саду?
— Максим! — Голос Полины задрожал.
— Подожди, Поля.
— Я вас вчера уже видел. Чего не вернулись в дом? — Они не отвечали. — Проспали? Что вообще происходит? Кузьма тебя невзлюбил?
— Он нам запрещает! — ответила Полина. Максим немного расслабился и посторонился. Стрельцов глядел на него с дружелюбной полуулыбкой, стараясь не выглядеть так, будто насмехается. Он не верил, что мальчик сможет навредить ему, хотя и чувствовал в нем большой страх и решимость.
— Нельзя, чтобы он узнал, — продолжила Полина, надевая сандалии. — Он нас… он Максима убьет.
— Так и сказал?
— Он убьет Максима, а меня запрет или… я не знаю что! Не говорите ему, не говорите, пожалуйста!
— А почему вы здесь? Нас искать пошли? — спросил Максим.
— Пошел гулять. Кстати, Кузьма уже вернулся. Вы, ребята, проспали.
Стрельцов обернулся, пробуя увидеть за деревьями участок.
— Папа знает?..
— Не похоже. Стоял у машины, разговаривал. Может, еще не ходил в дом.
Полина облегченно выдохнула.
— Да, я ему не скажу, — сказал Стрельцов, делая вид, что обдумал свои слова, — но вы тоже должны держать рот на замочке, хорошо?
— В каком плане?
— Не говорите про меня.
— Почему? — Полина удивилась. — Вы же в гости приехали.
— И деду скажи, чтобы не говорил обо мне.
Максим перевел на девушку удивленный взгляд. Они молча переглянулись и пожали плечами.
— Что задумал? — спросил парень.
— Ты как добираешься сюда? — пропустив мимо ушей вопрос, поинтересовался Стрельцов.
— На машине. Ставлю в поле, подальше от дома.
— Сейчас Полина пойдет домой, постарается вернуться тихонько, пока ее не заметил никто. А ты меня отвезешь в санаторий. У вас тут есть, знаешь?
— Знаю.
— Вот, отвезешь, и заодно поболтаем.
Парочка снова переглянулась недоуменно. Наконец Максим кивнул Полине. Она спешно обняла его, поцеловала и бесшумно побежала через сад.
— Осторожнее! — негромко прикрикнул ей вслед Стрельцов. Девушка остановилась, чтобы обернуться. — И про меня ни слова пока. А я ни слова про вас. И дедушке скажи.
— За дедушку не знаю, он болтун, — ответила Полина. — А помнит все плохо. Может, сам забудет про вас.
Стрельцову это не понравилось. Полина исчезла за деревьями.
— Поехали, — сказал он, повернувшись к Максиму. Его голос больше не излучал теплоты — с парнем можно было не церемониться.
Они вышли с дальней стороны сада и ушли глубоко в поле, где на узкой колее стояла машина. Медленно поехали в сторону предгорий, чтобы выйти на окружную дорогу и, обогнув Край, выехать с другой стороны поселка, где у основания мыса, в хвойном бору, стоял санаторий.
— Рискуешь, — заметил Стрельцов. — Если Кузьма тебе велел держаться подальше, лучше не злить его.
— Я разберусь, — угрюмо ответил Максим после долгого молчания.
— Правда? Не думаю. Но рискуешь ты не своей шкурой — вижу, ты непуганый. А Полиной.
Максим повернулся, полоснул Стрельцова злым взглядом.
— А ты похож… понятно, что он невзлюбил тебя.
— Похож на кого? Что тебе понятно?
— На нас похож, — Стрельцов улыбнулся. — Но не был… там. Вот Кузьма и разозлился.
— Ты ничего не знаешь, — сказал Максим сквозь зубы. — И вообще, дядя, ты ни хрена не понимаешь. И Кузьма меня не знает. Ни о ней, ни обо мне вы не знаете.
— Да? Думаешь, первые вы, кто влюбился и кому родители запретили? — Стрельцов невольно улыбнулся, чем еще больше разозлил парня. — Ладно-ладно, не кипи. Я тебе не враг. Я ему не скажу.
— А что у тебя с ним? — остыв, спросил Макс. Они наконец выбрались с поля и поехали по трассе. — Зачем тебе прятаться?
— Я не прячусь, сюрприз хочу устроить.
Максим впервые слабо улыбнулся.
— Ну да… Странные вы люди.
Стрельцов не стал отвечать. Парень изредка косился на него, но он делал вид, что не замечает.
— Если нужна помощь, ты говори, — сказал Максим.
— Спасибо, все в полном порядке.
— Хорошо, — парень пожал плечами. — Но я не такой дурачок, как ты считаешь. Раз ты прячешься от собственного командира, или кто он там тебе…
— Не лезь не в свой вопрос, — твердо сказал Стрельцов, но примирительно улыбнулся. — Просто не лезь. Это между ним и мной. Я его давно не видел. Я должен… подготовиться.
— Тоже боишься, — предположил Максим. Стрельцов молчал: пустить его по ложному следу было разумнее, чем доказывать что-то. — Понятное дело. Он с приветом приехал. Только меня увидел, сразу набычивать стал. «Чей?», «Откуда?» — Он неумело передразнивал низкий голос Кузьмы. — Тоже мне начальник… Но был такой момент, — добавил Максим, помолчав с минуту, — когда он так посмотрел, что я прям это… — Он глянул на Стрельцова в поисках поддержки, тот постарался изобразить сочувствие. — Я хоть и не это… не из боязливых и драться умею, но я понял…
Максим не договорил, но и без того имя Кузьмы смогло наполнить машину вязким предчувствием смерти. Стрельцов слабо кивнул, улыбаясь уголками рта.
— Что с ним там произошло?
— То же, что и со всеми. Война.
— Да вроде там уже тихо пару лет, разве нет?.. Так, почти приехали.
— Ты где живешь? — спросил Стрельцов.
— Раньше у них жил… даже вещи не забрал. Но, в общем, неважно, у меня и нет ничего. Есть дом в Кутаисе, но это далеко, не наезжусь к ней оттуда. Меня принял на работу пока один… за постой не плачу. Московский хрен какой-то.
— Хрен?
— Ну, не знаю, кто он. При деньгах. Думаю, может, педик даже. Хотя вроде жена есть. Приезжает туда-сюда, видел ее два раза. Тоже сучка. Но хоть молчит, а этот все время под нос бормочет чего-то, сам себя слушать любит.
— Ты с таким раздражением говоришь. Ну, так уходи, если тебя кто другой пустит.
Максим поморщился, но, вздохнув, признал:
— Да, нехорошо. Платит даже мне чуть. На бензин и на поесть… Но все равно. Что-то в нем противное, хочешь не верь.
Максим окончательно
— Что делает тут этот твой москвич? — спросил напоследок Стрельцов.
— Да рисует он. Художник.
— А что рисует?
— Честно сказать? Херню какую-то! — Максим вдруг засмеялся, высвободив, видимо, то, что давно сидело у него в голове. Засмеялся и Стрельцов.
— Ладно, бывай. И обо мне никому ни слова. Я тут пока разведываю.
— Понял, понял. Если что, обращайся, — Максим оставил свой телефон и уехал.
Стрельцов заселился и получил комнату на первом этаже в дальнем углу здания, куда пройти можно было и через центральный вход, и через пожарный. Он с удовлетворением отметил, что санаторий пустовал, — почти не было приезжих и персонала. За полчаса прогулки по этажам он насчитал всего троих гостей и уборщицу, меланхолично водившую пылесосом по одному и тому же месту на красном ковре.
Марина не появлялась, и Стрельцов, чувствовавший прилив сил и бодрости, решил дойти пешком до самого Края. По карте отсюда было около трех километров. Приняв душ, он отправился в путь.
Наступило позднее утро, воздух пропитался жаром и пах смолистой хвоей. Вскоре дома стали кучнее, и Стрельцов свернул в первый попавшийся магазин, купил еды и позавтракал на обочине, в тени расцветающих деревьев, под отдаленный шум волн и птичий щебет. Подкрепившись, он шел еще минут десять и очутился на улице Мира, тянувшейся вдоль пляжа. Про нее он много раз слышал от командира-Кузьмы: в центральной части она превращается в парадную набережную поселка.
— Здесь что-то происходит, — Марина нагнала его, ее дыхание было тяжелым, будто она долго шла или бежала.
— Что это с тобой? — улыбаясь, спросил Стрельцов.
— Зря смеешься. Тут опасно, сверни куда-нибудь.
Вокруг было почти безлюдно. Стрельцов остановился и посмотрел на нее недоверчиво. Одета она была так, словно схватила первое, что нашла в его сумке, и сразу помчалась сюда.
— Ну хорошо. — Он свернул на узкую улочку, здесь уже точно никого не было. — Что происходит?
— В плохое место ты нас вытащил, разве не видишь? Тут опять война.
— Война? Ты, Марина, точно проснулась? Может, еще спишь и тебе снится?
— А может, это ты спишь?
— В смысле?
— Ну, может, это тебя убили на допросе? Может, это твой мертвый мозг перед тем, как умереть, произвел последнюю фантазию, и она о том, как ты приехал в Край? Или даже только о том, как ты проснулся сегодня и пришел сюда? Ты не думаешь, что этого всего давно нет и ты умер там вместе со мной или вместо меня? Может, я жива и не оплакиваю тебя? Может, это ты таскаешься за мной призраком, а не я?!
— Марина, прекрати! — Стрельцов зажмурился. Несколько секунд боль пульсировала в висках. Потом он пришел в себя, но девушки уже не было.
Стрельцов пошел дальше по набережной, но хорошего настроения как не бывало. Ему требовалось что-то, целиком подтверждающее, что он жив и находится в сознании.
— Я ведь знаю, что это мои мысли, а не твои, — начал было объяснять он, но в этот момент его взгляд остановился на парне, который сидел за столиком с девушкой и что-то оживленно рассказывал. Девушка была красивая и ухоженная — острый глаз Стрельцова не подводил в таких вопросах, — но ее собеседник был куда интереснее. Вместо руки у него был биомеханический протез, Стрельцов видел такие в Москве, в центрах реабилитации. Высокотехнологичная штучка.
Он перешел улицу и приблизился к кафе. Парочка сидела на открытой летней веранде. Парень говорил, а девушка слушала с полуоткрытым ртом, глаза ее выражали скорее ужас, чем интерес. Стрельцов постеснялся перебивать и решил сесть за соседний столик и подождать. Он косился на них, но его не замечали. Не обратили внимания на посетителя и официанты. Потом он услышал обрывки рассказа и все понял:
— …а в том месте нас простреливали как на ладони. Ну, я и вызвался их загасить… Пополз я, значит, по той канализационной трубе и застрял. Пять часов не мог выбраться, уже думал, всё, в говне сдохну. Но вылез. Живее всех живых, видишь? А потом добрался до их позиции и закидал зажигательными. Ох они орали!.. — Он зажмурился.
Стрельцов подумал: парень рассказывает о том, что делал совсем другой человек — солдат, у которого была задача и средства к ее исполнению, и для него непосредственно «убийства» не существовало.
— Ох орали!.. Не по себе мне стало, но куда деваться, понимаешь? — Парень посмотрел на девушку, но взгляд его, хотя и зачерпнул по дороге ее красоты, не остановился на ней. Он смотрел дальше, в прошлое. — Один выбежал на меня, здоровый такой, его только чуть огнем прихватило, я его пропустил, решил дать шанс. Может, он и выжил. А остальные там и сгорели, уж это точно. А наши поднялись, заняли этот чертов дом и оттуда смогли прорваться к вокзалу. В какой-то там по счету раз. Хорошо, вертушка прикрыла. Это, конечно, сильно выручило Кузьму, потому что к тому времени они там вторую неделю без подкреплений, без пополнений… Если бы укры окопались на другой части вокзала, у Кузьмы бы не хватило людей. Тогда бы всё, город, считай, мы не держим, понимаешь? Нас бы обратно в порт откинули. — Парень вернулся к ней и улыбнулся иным, живым лицом. В его взгляд вернулось обычное мужское желание, оно было менее страшным.
Девушка с трудом кивнула. Было видно, что она растеряна и не знает, отвечать ли. Стрельцов, с одной стороны, посочувствовал ей, с другой — усмехнулся. По диктофону он догадался, что девчонка решила взять у ветерана интервью, а у того оказался длинный язык. Ну что ж, следует быть готовой. Наконец-то подошел официант и нехотя спросил, будет ли он делать заказ. Стрельцов попросил кофе. Когда официант ушел, парень уже, видимо, отвечал на следующий вопрос.
— Я Кузьму тогда не знал. Я до вокзала не дошел, в ногу ранили, а когда оклемался — уже другая задача была. Ну, то есть, его позывной я знал, и ребят его знал и видел, но непосредственно не общались. И вообще, у меня своя задача была. Я в разведку обычно ходил. Я юркий, видишь?
Он действительно был тощий и, вполне вероятно, юркий.
— В общем, меня ценили за другое. Короче, нет, мы там не пересеклись и под его командованием я тогда не был. Но мы делали общие задания, если ты об этом. Никто без припасов и подкреплений семь недель не продержался бы, даже он. Так что вокзал он удержал благодаря мне.
— Бой за Одесский вокзал, — упавшим голосом сказала журналистка, — считается переломной точкой одесской кампании. Именно после его захвата и удержания наступило временное перемирие. Как вы считаете, изменился бы ход боевых действий, если бы не удалось создать там плацдарм?
— Как я считаю? — Парень засмеялся. — А чего мне считать? Нам поручили взять, мы и взяли. Сама понимаешь, в основном мы всё и сделали. Местные бы хрен там что сделали. Некоторые профессиональные вояки из бывших укров тужились, и то… Слушай, я просто свое дело делал и зарабатывал, остальное мне малоинтересно.
— Но вы же понимаете…
— Давай уже на «ты», Кать, — предложил парень, перегибаясь через стол и беря ее за руку. — И вообще, давай, может, сменим тему? Пойдем в сквер погуляем, я тебе мороженое куплю, а? Или на банане покатаемся?
— Мне надо… надо сбросить материал в компьютер и обработать! — Девушка поднялась, забрала диктофон и блокнот. — Поэтому извини. Давай не сегодня, это до вечера сидеть.
Она неуверенно улыбнулась. Парень тоже поднялся и почесал затылок пальцами протеза. Вид у него был недовольный.
— Я еще могу порассказать, если надо.
— На сегодня достаточно, — ответила Катя, закрывая грудь сумочкой, как щитом. Всем своим видом она давала понять, что мечтает убежать.
— Ладно, Катюх. Ты извини, если перегнул. Кузьма попросил тебе оказать «максимальное содействие», понимаешь, вот я и…
— Понимаю, спасибо!
Он подошел к ней, попытался обнять и поцеловать в щеку, девушка отпрянула. Стрельцов с любопытством глядел на них, но в этот момент официант принес кофе, закрыв от него парочку, и спросил, хочет ли он заказать еды.
— Нет-нет, спасибо, вот, — Стрельцов кинул на стол две сотни и поднялся. За эти несколько секунд парень куда-то подевался, а девушка уже шла прочь от кафе.
Стрельцов поспешил за ней.
— Простите, — окликнул он, — простите! Постойте, пожалуйста!
— А? Да? — девушка глядела затравленно.
— Извините, я случайно услышал часть вашего интервью с тем парнем.
— А, это, — она покраснела. — Да он так, болтает.
— Нет, вы не понимаете, я сам оттуда. Я слышал, вы говорили про Кузьму.
Девушка часто водила по волосам рукой и смотрела не вполне сфокусированным взглядом, но постепенно успокоилась и вдруг поглядела осмысленно, будто узнавая что-то в Стрельцове, и улыбнулась.
— Да, мы говорили про Кузьму, — признала она.
— Я служил там же, на той войне. Я приехал вчера, чтобы найти его. Можете мне рассказать немного о нем?
— Вот как, — Катя слабо улыбнулась.
— Я собираюсь с ним скоро встретиться, — Стрельцов поспешил улыбнуться в ответ. — Кстати, меня зовут Артем.
— Очень приятно. Катя.
— Рад познакомиться.
— Пойдемте. Не хочу, чтобы он нас увидел.
Они свернули в проулок, ушли подальше от кафе. Внезапно Стрельцов почувствовал, что за ними кто-то наблюдает, но решил не подавать виду. Может быть, просто паранойя из-за слов Марины?..
— Хороший мальчик, — сказала тем временем Катя, убедившись, что вокруг никого нет, — но явно с приветом. Рассказывает с наслаждением практически, как убивал, сжигал, калечил… Надеюсь, вы не такой? Выглядите нормальным.
— Я нормальный, — улыбнулся Стрельцов. Про себя он добавил: «Иногда кажется, что я умер и мне все это снится, но в остальном я полностью нормальный».
— Я не совсем делаю интервью. Я пишу книгу. Точнее, хотела написать… Книгу-диссертацию. Но это, оказывается, тяжелее, чем я думала. Эти люди…
— А что с ним не так? — осторожно спросил Стрельцов.
— Нет-нет, не подумайте. Я с уважением отношусь к вашей службе, к вашему… подвигу. Но этот Никита… Черт, я не ожидала такого! У него ведь явно проблемы. А Кузьма сказал, что это «его парень». Что же думать?
— Это как? — Стрельцов изобразил удивление.
— Как я поняла, Кузьма тут собрал целый отряд. Никита сказал, они тут будут… наводить порядок. Так и сказал. Мол, кавказцы распоясались, и Кузьме это не нравится. Я заметила вчера, когда только приехала, что он их недолюбливает. Ну, недолюбливает и ладно — мало ли. Но это не похоже на то, как обычно люди говорят… Они что-то собираются устроить.
Стрельцов удивленно посмотрел на нее.
— Вы же не затем приехали, чтобы к ним присоединиться? — испуганно спросила Катя.
— Нет-нет. Я просто хотел отдохнуть, тут же море, санаторий известный.
— А, да, санаторий, — растерянно кивнула Катя. — А я зачем-то в гостинице остановилась.
Стрельцову нравилось бродить глазами по ее худым плечам и ключицам, пока она впадала в задумчивость. Но когда она возвращалась и снова смотрела с осмысленным удивлением, как ребенок, он переставал глядеть на ее тело.
Катя смутилась и снова принялась поправлять волосы.
— Как тебе сам Кузьма?
— Интересный человек. Немного странный. Мне нужна еще хотя бы пара встреч, чтобы раскрыть его. Я вчера слишком резко оборвала интервью… Он мог обидеться. Но я почувствовала, что он начинает говорить какими-то лозунгами и мы уходим от событий.
— Не напугал тебя? Я тут слышал от одного человека, что он страшный.
— Мне показалось, он хочет позаботиться обо мне. Но этот Никита… напугал изрядно. А ведь Кузьма хотел, чтобы он защищал меня.
— Защищал? От кого?
— Сама не знаю, — Катя раздраженно дернула головой. — Взбрело ему, что мне нужна защита. Я отказалась. Мне нужна только информация.
— Ты знаешь, что за голову таких людей, как Кузьма, назначена награда?
— Украми?
— Да.
Повисла пауза. Страх девушки был смешан со странным возбуждением. Может, ей нравится быть вовлеченной в насилие, подумал Стрельцов.
— Я не ожидала, что все они соберутся вместе и он станет их командиром.
— Сколько их?
— По-моему, пятеро. Но герой из них только Кузьма.
— На войне все герои, — поправил Стрельцов. — Даже такие, как я, кто контракт отрабатывал, хорошие деньги получал. Попробуй для начала вернуться живым. Ты туда ездила?
— Еще нет…
— Может, ты хотела написать книжку, не заезжая туда? — спросил он насмешливо.
— Я не…
Стрельцов поднял палец. Что-то живое шелохнулось в тени подъезда в конце переулка. В этот раз он был уверен. Чей-то взгляд все это время следил за ними.
— Надо уйти отсюда, — голос Стрельцова изменился, стал холодным и сосредоточенным. — Возможно, кто-то наблюдает за нами.
Он взял ее за руку и повел за собой. Она возразила было, но Стрельцов снова вычерпнул из прошлого грозный взгляд, не терпящий возражений, и вынудил ее последовать приказу молча. Они быстро шли вверх по переулку, Катя поминутно оборачивалась.
— Откуда ты знаешь? — спросила она.
Стрельцов промолчал. Чутье редко подводило его. Это был такой же инструмент на войне, как нож, или винтовка, или спирт, — как все, что врастает в солдата, чтобы сохранить жизнь и приспособить к исполнению задачи, тогда как лишнее отмирает очень быстро.
В переулке не было ни людей, ни машин. Солнце припекало, заливая ярким белым светом асфальт и кусок набережной далеко внизу. Природа и поселок выглядели безмятежными. Не играла музыка, не смеялись дети. Но Стрельцов был убежден, что тишина обманывает его и, прыгая зигзагами меж теней, их кто-то преследует. Он ощущал на своем лице взгляд. Чутье сотни раз за прошедшие два года спасало ему шкуру. Укры работают неплохо, и если в поселок за ними приехал настоящий профессионал, то он умеет многое из того, что умеет и сам Стрельцов. Нельзя полагаться на авось.
— Пошли к тебе в гостиницу? — вдруг пришло Стрельцову в голову. Он остановился, обернулся к ней.
— Ну, я… — Катя немного покраснела. Видимо, все еще не поверила в угрозу и думает, будто это он заигрывает.
— Пойдем, не беспокойся! Это просто мера предосторожности.
Делая вид, что это игра, он слегка подтолкнул ее, и они быстро зашагали прочь. Близился полдень, тени стали меньше, но где-то прятался невидимый соглядатай. Стрельцов несколько раз вилял с улицы на улицу. То и дело он поворачивался к журналистке, улыбкой показывая, что все в порядке.
Налетел ветер, и в его порывах примчалась разозленная Марина. Она посмотрела на Катю с удивлением, переросшим в ревность.
— А я говорила, — вздохнула она. — Это была плохая идея! С самого начала.
— Не сейчас, Мариночка, не сейчас, — прошептал Стрельцов. Катя, торопившаяся поспеть за ним, пока не слышала, что он говорит. — Давай потом. Помоги нам оторваться.
— Это кто? Почему ты с ней таскаешься?
— Сначала оторвемся, потом будем выяснять. Она знает Кузьму.
— Ох уж этот Кузьма.
— Слушай, сейчас не до этого. Ты поможешь или нет?!
— Ты что-то сказал? — спросила журналистка испуганно.
— Нет.
— Кажется, ты с кем-то говорил.
— Нет-нет, просто думал вслух.
— Сюда! — воскликнула Марина, указывая на приоткрытую дверь старого трехэтажного дома, походившего на бывшую гостиницу.
Стрельцов не раздумывая свернул туда. От неожиданности Катя не сразу сориентировалась, и ему пришлось опять взять ее за руку и тянуть за собой, затем он лязгнул дверью.
— Наверх, — скомандовала Марина, которая уже поднялась на два пролета.
Лестница была совсем старой и крошилась под ногами. В здании, видимо, шел вялый ремонт, но ни одного рабочего не было видно. Лишь по небрежно наваленным в углу лестничной площадки стройматериалам становилось понятно, что здесь, бывает, совершаются работы.
На третьем этаже Марина выбрала единственную закрытую, но не запертую дверь и затащила их туда. В пустой комнате пол был завален хламом, а стены изрисованы граффити, помещение было погружено в полумрак, окна заколочены досками. Из коридора слабо тянуло краской.
Стрельцов закрыл дверь, приложил палец к губам. Катя попятилась в угол, вновь закрываясь сумочкой, и смотрела на него преданно и растерянно.
— Может, нам все показалось? — спросил Стрельцов у Марины. Она пожала плечами. Оба прильнули к двери и сосредоточились на тишине за ней.
Стрельцов закрыл глаза. Это место напоминало войну: многие дома в зоне боевых действий были такими же покинутыми. Изуродованными, испещренными осколками и пулями. Интересно, подумал он, слово «война» давно не подходило столь близко. Ее как бы и не было за пределами Одессы, ведь люди здесь живут лишь тем, чем кормят их новости…
— Стрел, не начинай, — шепнула Марина.
— Что?
— Не начинай философствовать! Сосредоточься!
Стрельцов не стал спорить. Вернуть концентрацию было и вправду непросто. В комнате было душно, морской воздух не поступал сюда. Он понял, что голова кружится, затылок пронизывала острая боль.
— Артем! — кричала Марина. — Ты должен собраться! Сейчас опасно, не время раскисать, слышишь!
Ее голос был таким близким и реальным — Стрельцов готов был поклясться, что если только протянет руку, то почувствует ее кожу, сможет взять за руку. Вдруг безумная надежда, как сквозняк, освежила его, и, собрав силы, он шагнул к ней, но свалился, когда попытался прикоснуться.
Он увидел, что Марина глядит на него с болью и сочувствием, но ничего не может сделать. Это было как в тот день. Что тогда было? Среда или воскресенье? Кого он обманывает? На войне не было дней, не было ночей — был счет. Тик-так — сердце бьется, можно жить. Тик-так, есть команда, и ее надо исполнить, больше ничего. Приказы чередовались, и важно было только их исполнение. Простые, лаконичные: «Убей», «Следи», «Наблюдай», «Отступаем». Но все же чаще прочих первый. Все хотели смерти, все пришли за смертью, чтобы полюбоваться на нее, потанцевать с ней!
Катя помогла ему подняться. Марины нигде не было.
— Сколько времени прошло? — спросил Стрельцов. — На сколько я отключился?
— Не знаю. Может, на секунду. Что с тобой? Неужели нам действительно надо было лезть сюда?
Он сел посреди кучи хлама и огляделся. Ему стало лучше, но легкое головокружение не проходило.
— Душно. Извини, что-то я… не в форме.
Он посмотрел на дверь, силясь увидеть Марининым всевидящим взором то, что творится по ту сторону. Но девушка больше не появлялась.
— Там тихо, — прошептал он наконец.
— Вроде того. Может, тебе показалось? — робко предположила Катя.
— Нет-нет, послушай… Награда назначена. Укры многих доставали. На фронте, в тылу, даже в России. Посидим еще.
Катя глядела недоверчиво, но любопытство играло в ее глазах, заряжая взгляд сладким возбуждением. Они просидели в молчании друг напротив друга минут десять. Ему нравилось разглядывать ее, а она делала вид, что не замечает.
— Может быть, оторвались. Пошли.
Стрельцов и Катя вышли на отбеленную солнцем улицу. Они здесь были как на ладони, но никто не смотрел. Прохожих не было, беспечно дремлющими казались домишки частного сектора, утопленные в сочной зелени.
— Безопасно, — выдохнул Стрельцов.
— Точно? — Катя слабо улыбнулась.
— Эй, я не шутки шучу. Надо быть настороже, ясно?
— Не шутки, — подтвердила она, но все еще улыбалась.
— Дурочке нравится, что ты приволок ей войну, прямо как под заказ, — с ненавистью прошипела Марина.
— Пошли, провожу тебя в гостиницу.
По пути он изучал поселок, людей: местных и приезжих. На центральной улице велись приготовления к Дню Победы. Перед входом в гостиницу они расстались. Стрельцов оставил ей свой номер телефона. Попросил не говорить Кузьме об их знакомстве, и она загадочно кивнула.
— Дура, — сказала Марина ей вслед.
Стрельцов улыбался.
— А ты — ходишь по тонкому льду, — повернулась она к нему. — Либо делай дело, либо поехали отсюда.
— Нет, рано. Довольно на сегодня. Пошли, выспимся наконец.
Спустя несколько дней, девятого мая, в Крае совершались торжества в честь праздника Победы. Несмотря на то что большое празднование приходилось на Геленджик, поселок чувствовал себя важной частью всероссийского ликования, и тем, кто остался в Крае, выдалось посмотреть праздничный концерт на набережной, принять участие в марше «Бессмертный полк», отведать гречневой каши из полевой кухни, выпить за символическую плату «фронтовые» сто грамм. Вечером обещали салют.
Кузьма и его люди наблюдали за гуляниями отстраненно, но внимательно. Кузьма испытывал странное чувство, хотя не впервые он приезжал в поселок, чтобы послушать песни и поздравления государственных служащих, специально прибывших на отдаленный мыс. Единственный живущий в Крае ветеран справил столетие нынешней зимой, и никто, кроме близких родственников, не знал, будет ли он присутствовать.
— Придет, как думаешь? — спросил вполголоса Кузьма у Павла. Тот пожал плечами.
— Откуда мне знать. Он ваш, я и не знаю, кто он.
— Артиллерист, — со значением сообщил Кузьма. Под его рукой смиренно и торжественно сидел Борька.
Остальные Кузьму мало интересовали. Его взгляд слепо блуждал по радостным молодым лицам, наслаждающимся призрачным миром, который сохраняется благодаря незнанию, и он скорее испытывал раздражение, но оно не было злым — больше как к детям, не выучившим урок. Однако в праздник вполне можно было простить им желание не думать о дурном, не представлять себе настоящую боль, кровь и грязную фронтовую работу. Дети иногда заглядывались на пятерых угрюмых мужчин, сгрудившихся на краю набережной, вдали от сцены. Они не надели формы, но все пришли в выглаженных рубашках, брюках, начищенных ботинках. К пиджаку Кузьмы была приколота звезда. Солнце было горячим, но тусклым из-за дымки над поселком, и геройское золото мерцало слабо, никому не заметное, кроме его людей.
В середине дня, синхронно с остальной страной, в поселке прошел парад памяти: колонна из нескольких десятков жителей пронесла по расступившейся набережной портреты и флаги. Многие надели гимнастерки, некоторые были и в полной военной форме времен великой войны. С черно-белых или реже цветных фотокарточек на зрителей глядели люди, перенесшие первый бой с фашизмом, но некоторые пришли и просто с фото своих родственников прошлого-позапрошлого поколений. Кузьма наблюдал живое движение памяти по брусчатке, залитой современной музыкой, и тихий гнев давил его сердце. Он не мог описать, против кого направлено клокочущее чувство, — знал лишь, что это нечто темное, отвратительное человеческой природе, остановленное бессчетным множеством смертей. Ему было приятно, когда глаза давно минувших людей-героев коротко смотрели в его глаза. И он прощал мирным людям их почтительный карнавал, переполненный гордостью за предков и любовью, не прошедшей еще настоящего испытания.
В очередной песне сознание Кузьмы потонуло, вернувшись в дни решающей битвы за вокзал. Были недели, когда надежды уже не существовало, потому что огонь врага казался неостановимым, продвижение упрямого спецназа противника — неотвратимым. Отряд таял, вжатый в восточном вестибюле вокзала в пол, в искалеченную стену, в крайний мраморный угол. Радист Алеша Степнов давно был порван взрывом, и ждать крупных подкреплений в любом случае не приходилось — иные, политические бои сдерживали их приход. Коридор до порта был перерезан, и никто не знал, стоят ли еще в том порту русские суда. Не было произнесено слов, но по бывшему залу ожидания, утопленному в каменной крошке, в щепах скамей, перемолотых взрывами, в штукатурной пыли бродила невысказанная клятва укров: «Мы уничтожим вас».
Изредка над окружностью выглаженной Привокзальной ударял одинокий выстрел, ему в ответ сыпались раздраженные очереди и минометный огонь: Стрельцов работал из укрытия по перебегающим площадь силам врага. Но большую часть суток снайпер молчал, вынужденный менять дислокацию и таиться, чтобы артиллерийский огонь не нашел его. Наверняка, думал тогда Кузьма, только Профессор и останется, чтобы рассказать о том, как все они погибли. И тем не менее, пока оставались патроны, пока жив был пулемет Семена, пока юркий Гал, отрядный доктор, ползал от одной кровоточащей медленной смерти к другой, Кузьма приказал сопротивляться.
Один яростный бой растянулся на семьдесят три дня. Вначале их отрезали от сообщения с портом, потом выбили из окружающих укреплений: вагонов поездов, подстанций, близлежащих построек — и, наконец, вдавили в вокзал, раскрошили минометами и танками три четверти здания. Последним натиском, уже ворвавшись внутрь, укры рассеивали их, отрезали друг от друга, потом принялись бить артиллерией по остову западного крыла, уничтожая половину оставшихся людей, а Кузьму и дюжину бойцов в зале ожидания маринуя перед финальной схваткой. В ней сходили в небытие черные, утомительные дни, похожие на ночи, плавилось пропахшее порохом, дымом и свинцом время, но, чудом или благодаря неистовому упорству, они держались, слышали крики подстреленных врагов, подкравшихся слишком близко… Держались, то и дело переходя в рукопашную, и не спали, не спали, не спали, кажется, никогда.
Однажды сквозь черноту стало что-то просвечивать, и Кузьма, обрушившись на слабое, живое, — зарезал ножом совсем молодого мальчишку, исколол его с утробным стоном, как чучело, не осознавая вполне, мужчина ли под ним умирает, женщина или зверь, — хватало лишь сил понять, куда опускать нож. Трясущимися руками он перевернул тело, прикрываясь от очередной порции огня. Скользкая острая боль прошила ногу. Граната взорвалась неподалеку, и все кругом переполнил звон, и снова замельтешили неутомимые враги. Именно в этот последний час свет пришел ко тьме.
В пробитом потолке сияло дневное солнце, в заполненное дымом здание ворвался рокот вертолета, прикрывавшего подход подкрепления. Шум вертушки вытеснил звон от легкой контузии, вселил невероятную мысль, что они выживут. За ними действительно пришли, два с половиной месяца спустя (сорвались какие-то очередные переговоры в Кишиневе); подкрепления отбросили врага, дали передышку на сутки. А следующим днем они переломили украм хребет: был застрелен командир спецназа, упертые мерзавцы выбиты с путей, еще через двое суток от них очистили поезда, захватили здание «Макдоналдса», откинув окружение на пятьдесят метров и, главное, восстановив заветный коридор до порта.
«Герой», — холодно, как приговор, сообщил Кузьме командир батальона. Звезду выковал кровавый десятинедельный бой. Из него живой выбралась горстка почерневших, израненных и изможденных людей, которые долго потом не верили, что остались в живых. На Кузьму еще много месяцев глядели так, словно он воротился с того света, пока почти все свидетели его выживания не погибли либо не уехали домой. Взяв новых людей в отряд, он пошел на следующий контракт.
А на набережной тогда и теперь играла музыка. Кузьма и его отряд следили внимательно: ветеран-артиллерист так и не вышел из дома и не приехал на мероприятия. Он остался участником всеобщего праздника лишь в речах чиновников. Поговаривали, будто в честь столетия ему под вечер вручила именные золотые часы лично глава администрации Края.
После салюта Кузьма позвал отряд за собой. У ресторанчика в северной части поселка за расставленными на улице столиками сидело полдюжины молодых кавказцев. Они шумно разговаривали и смеялись. Кузьма и его люди встали рядом и угрюмо молчали. Их появление постепенно высосало веселость из компании. В предлетнем вечернем тепле стала вязнуть тишина.
— Да, Кузьма. Ты чего? — спросил старший с улыбкой, встал, наклонил голову, как бы выражая почтение.
— Вот поинтересоваться пришел, — задумчиво ответил тот. — Кто вам разрешил ленточками сегодня торговать?
— Ленточками? — мужчина усмехнулся, обводя свою компанию глазами. Кое-кто стал подниматься, и тогда Никита шагнул вперед и посадил первого встающего обратно на стул. Тот вскочил, но Никита легко уклонился от удара и врезал протезом в челюсть. Ойкнув, мужчина уселся пятой точкой на землю. Повскакивали остальные, но драка пока не разразилась.
Старший из группы кавказцев еще пытался показать миролюбие, хотя по глазам было видно, что его распирает гнев. Злобно улыбался в ответ и Кузьма.
— Ты мне не придуривайся, — отчеканил он. — Я видел. Деньги брали за ленты. Хотя они бесплатные.
— Мы не…
— Охренели, черти?! — взорвался вдруг Кузьма, и вокруг повисла тишина. Только ветер шелестел в траве, не живой и потому не испуганный командиром. Каждый услышал в его голосе предвестие смерти.
Молчание продлилось долго, и первым его прервал Борька, зарычав на шелохнувшегося справа от Кузьмы мужчину. Тот что-то хотел достать из-за пазухи, и пес ощетинился, показал клыки. Кузьма смерил кавказца взглядом и оттолкнул, продолжив разговор со старшим.
— Вас кто звал сюда? Вы откуда повылазили? Кто у вас главный? — стал он задавать безответные вопросы, напирая, вынуждая пятиться вставших. Ветераны, хоть их и было меньше, взяли шестерых в кольцо. Из ресторана вышли еще трое, и теперь было девять против пятерых, но они чувствовали себя слабее.
— Кузьма Антонович, мы тоже тут живем, у нас документ есть, это наш ресторан, — миролюбиво стал объяснять кавказец, — зачем кричишь? Зачем вы бить нас пришли? Мы ничего не сделали. Если кто за деньги георгиевские ленточки продал, я с этим сам, лично разберусь и Юнусу сообщу.
— Юнус у вас главный? — уже спокойнее уточнил Кузьма.
— Юнус Абдуллаевич, да, он главный. Это его ресторан, он решит этот вопрос. Я скажу, чтобы он вам позвонил.
— Ты че перед ним прогибаешься, эй? — крикнул один из молодых, самый высокий.
Кузьма, не раздумывая, повернулся и наискось пробил в его нижнюю челюсть правым локтем с такой силой, что в тиши хрустнуло, голова неестественно вывернулась и огромный человек, не успевший ни закрыться, ни опомниться, рухнул как подрубленный. Из-под головы потекла кровь.
Пораженные быстротой и жестокостью, люди молчали, и только Борька залился неистовым лаем.
Лишь несколько секунд спустя затмение прошло и, будто запоздавшая вспышка молнии, началась драка, но не все кавказцы бились — некоторые стояли как вкопанные, а один, на которого пошел Кузьма, даже убежал. Борька бросился за ним, догнал, свалил на землю и долго в отдаленной тьме рвал одежду, мешая побегу, а потом вернулся к Кузьме на выручку, и его глаза были исполнены преданной готовности.
Драка закончилась. На выглаженных рубашках, брюках, чистых еще поутру ботинках была кровь. Кузьма напоследок бросил:
— Вы через неделю все должны отсюда уехать. А ваш сраный ресторан закрывается, и все ваши палатки, поняли?
Ответа не последовало.
Обратно Кузьма возвращался с Егором — им было по пути. Егор не давал ему покоя, зажженный насилием, как спичка.
— Тут много чего грязного, Кузь! Много! Завелся вот на окраине один пидарас! Давай его прищучим? Давай? Рисует, видите ли! Рисует других пидарасов!..
— Разберемся, — тяжело выдохнул Кузьма. Он не был готов думать об этом сейчас и больше не слушал, хотя Егор не угомонился до самой минуты прощания.
Уже затемно Кузьма вернулся домой, упал под старый тополь и просидел долго в подобии той усталости, что обрушивалась на него после боя. Память сегодня упрямо сворачивала обратно в войну, и он не противился, однако чувствовал неловкость за то, что живет прошлым, тогда как в настоящем столько бед и забот у родного поселка и у собственной семьи. Все вокруг требовало починки, а он будто уехал обратно на фронт.
Борька скулил рядом, но Кузьма всё не мог обратить на него внимание. Окна дома источали обманчиво приветливый свет, слышались звуки жизни: телевизор, льющаяся вода, скрипучий голос Петровича, звон посуды под тонкими осторожными руками Полины, из окна кухни доносился запах наваристого бульона, который дочь щедро приправила для него. Но Кузьма все сидел под старым деревом, связывавшим его с отцом, дедом и прадедом, а может, и с другими людьми, которые предшествовали этому лживому времени.
Он поглядел в Борькины глаза и сказал:
— Не хотел я заставлять тебя этого делать… Не надо было. Но видишь: ты верный, сам пошел за мной. Ты не был, но пошел с нами.
Борька скулил тише.
— Лапу тебе вывихнули, ублюдки, да? Потерпи, Борька, потерпи… Завтра поедем к доктору, подлечим тебя. Все у нас будет хорошо… И тебе больше не надо с нами. Ты доказал, что ты верный, я знаю теперь. Эти не пойдут за мной, — он махнул в сторону дома, — а ты пошел. Ты не был, но пошел с нами, — задумчиво повторил он.
Борька уложил голову ему на ноги. Рукам Кузьмы было привычно работать с оружием, но до сих пор он не свыкся с тем, чтобы гладить песью мохнатую спину.
Потом, собравшись с силами, Кузьма зашел в дом. На его одежде была засохшая кровь, о которой он давно забыл. Когда он появился на кухне, Полина встала и молча вышла, коротко кивнув ему и не ответив на слова, не улыбнувшись. Петрович замялся было, что-то стал бормотать, но потом тоже набрался духу и ушел, пробормотав: «Не выспался что-то, устал…» Закрылись двери, стихли шаги, умолк телевизор, не лилась вода, не кипел суп — стоял готовый в огромной кастрюле, — во всех окнах быстро погас свет, только кухня оставалась освещенной. Не притронувшись к еде, Кузьма вернулся во двор и продолжил сидеть с Борькой, который не покинул его.
Утром десятого мая Стрельцов встретился с Катей в холле санатория. Он нашел в аллее перед корпусом укромный закуток, куда, по наблюдениям, мало кто заглядывал, и пригласил ее туда. В ранний час, еще сырой из-за ночного дождя и близости к морю, Катя выглядела свежей и юной, как невинная школьница. На ней была свободная блуза с большими черными и белыми квадратами, как огромные клетки шахматной доски, талию обнимал поясок с блестящими камнями, джинсы были узкие, классического цвета, а обута она была в черные туфли с маленьким треугольным каблуком — в такой обуви никто в Краю не ходил, и сочеталось все это причудливо. Густые светлые локоны, которые она завила сегодня, свободно лежали на плечах и спине. Стрельцов не показал виду, что заметил, как она прихорошилась.
— Все скажешь там, — оборвал он, когда она начала рассказывать.
В аллее он выслушал ее:
— Вчера Кузьма устроил драку, об этом только и разговоров. Дня не прошло, а мне уже четыре человека рассказали, даже какая-то женщина у тебя в санатории, пока я шла.
— Женщина? И ты сказала, что ко мне?
— Нет. А ты все от укров прячешься? — Она улыбнулась.
— Я осторожный просто. Ходил вот по поселку — больше слежки не было. Но я уверен, они могут явиться за Кузьмой.
— Может быть.
— А может быть, я все выдумываю, — Стрельцов тоже улыбнулся, хотя был уверен, что никакой выдумки нет. — Так что там с дракой?
— Подрался с какими-то кавказцами. Говорят, они тут бизнес разный держат, и ему это не нравится. Что его кафе купили и все такое. Избили несколько человек. Теперь все ждут, что дальше будет. Все местные знают, что у Кузьмы партнер был, Саня, я его видела краем глаза, тощий такой, глазастый… Вот, он продал их бизнес кавказцам, но сделал по закону все, и все тогда смеялись, а теперь понимают, что не зря. Этот Саня богатым стал, пока Кузьма воевал, но злятся все на кавказцев…
Она пожала плечами и перестала рассказывать.
— Кузьма опытный, — сказал Стрельцов, стараясь не показать интереса. — Он себя в обиду не даст.
— У меня с ним сегодня встреча. Если он, конечно, не забыл. В прошлый раз я приехала, два дня назад, а он говорит: «Голова болит». Не стал отвечать на вопросы, попили чаю и…
Катя остановилась и попристальнее рассмотрела Стрельцова.
— Что?
— Что «что»? Я весь внимание.
— Да уж. — Она поправила волосы, румянец прошел по ее щекам, темные ресницы порхнули вверх, и она вздохнула, словно чуть устала, хотя было лишь начало дня.
Стрельцов покосился на Марину. Та усмехнулась. «Напрашивается на внимание», — прошептал призрак в поднявшемся порыве ветра, который двигал ветви пихт, папоротник, травинки под ногами.
— Зачем ты здесь? Почему не идешь к Кузьме? — спросила Катя. — Вы враги?
— Как много вопросов.
— Любопытно. Я все вспоминала, как мы познакомились, не могла понять, кто ты. Выскочил, как черт из табакерки! И скажу прямо: я вижу, как ты напускаешь на себя тайну, — она робко улыбнулась, но Стрельцов никак не отреагировал. — Ладно укры, а ты сам-то не задумал что-нибудь?
— В смысле «что-нибудь»?
— Ну, нехорошее что-то, — сказала она, отводя взгляд.
— Все нехорошее я оставил там, Кать, — сказал он. Он вдруг взял ее за плечи и почти сразу отпустил. Ее тело потянулось к нему, но Стрельцов больше не прикасался к ней. — А сюда я привез хорошее. Я просто играть люблю. Всегда любил. Вот сейчас я играю в слежку, в наблюдение, в разведку…
— Проверяешь, верю ли я? Ну, допустим, верю, игрок. — Она поправляла волосы каждые полминуты. — А что тебе не игралось в Москве?
Стрельцов нахмурился.
— Кузьма в опасности, я это теперь знаю. Но просто к нему прийти и сказать — это риск. Если за ним следят укры, они и меня увидят. Что тут непонятного? Я буду следить со своей стороны и вычислю их.
— Думаешь, их много?
— Двое или трое. Маловероятно, что один. Слишком трудно кого-то убить, когда ты один.
— А ты знаешь, как погиб отряд Кузьмы? Какой-то укр-камикадзе их подорвал, да?
— Это что, уже интервью?
— Пока нет…
Стрельцов помрачнел по-настоящему.
— Я пока не готов раздавать интервью, мало времени прошло.
— Говорят, все, кто служил с Кузьмой до конца, погибли. За ним есть странная слава. Все его уважают и почти все боятся…
— Так. Я не боюсь Кузьмы, понятно? Я встречусь с ним. Просто сейчас он ведет себя рискованно: привлекает внимание, наживает врагов. Я думал, он своим «Попугаем» займется, ну, или просто будет сидеть курить у моря на пенсии. А вместо этого укры, кавказцы… Я от такого предпочитаю быть подальше. Что ему еще в голову взбредет?.. Но я буду рядом, когда он окажется в опасности из-за своего поведения. Я хочу о нем позаботиться.
— Неплохо, неплохо, она верит тебе, — прошелестел призрак. — Да ты и сам, похоже, веришь. Очень неплохо.
— У меня с ним интервью назначено. Надо ехать, а то маршрутки раз в час, — вздохнула Катя, вставая. Видно было: она разочарована, что Стрельцов не хочет рассказывать ничего определенного.
— Поедем вместе. Посмотрю, что там рядом с домом. Может, что замечу.
— Играешь?
— Все это игра, Кать. Все, что не война, — это игра.
Они поехали на одной маршрутке. Дорога через поселок была короче, чем их путь с Максимом, но из-за того, что большую часть приходилось ехать по грунтовке, все равно растянулась на сорок минут. День выдался ослепительно солнечным. Притворяясь по воле Стрельцова незнакомцами, они через зеркало заднего вида редко посматривали друг на друга пустыми от жары взглядами.
Не доезжая километра, Стрельцов вышел, прокрался полем к участку и через сад очутился у дома. Во дворе Кузьма разговаривал с кем-то. Присмотревшись, Стрельцов определил, что это невысокого роста крепкая женщина в дорогой одежде, перстнях и прочих украшениях; густо накрашенные глаза ее с восторгом и яростью впивались в лицо Кузьмы, деформированное множеством полученных в разное время ран. Рядом с ними терлась крупная овчарка. Марина возникла по правую руку от Стрельцова и напрягла слух.
— Говорит, чтобы был поосторожнее… что не будет его покрывать долго… что если самооборона, то он может делать… что захочет, а если нет… то пусть… не ждет помощи от нее… ей выборы важнее, чем генеральские указы… а генералы, мол, приказали ей оказывать Кузьме… плохо слышно… содействие и защиту… поскольку он герой и все такое.
— Кто она?
— Какой-то мэр, наверное, раз выборы, или депутат тутошний, что-то такое…
— Забавно… Ты права. Она властная.
— Говорит, кавказцы этого так не оставят… а он отвечает, что и он ничего так не оставит, если они не уберутся… говорит, сам их уберет, если надо будет, и пусть попробуют его остановить… она отвечает: осторожнее, Кузя, ох, осторожнее, это тебе не Одесса… Но, говорит, мне твой настрой нравится, они действительно распоясались.
Пес залаял в их сторону, и Марина вжалась в тень дома, откуда уже не могла подслушать остаток разговора.
Когда женщина ушла с участка, а Кузьма остался курить во дворе, Стрельцов обогнул дом, надеясь, что пес не учует его, заглянул в несколько окон и увидел Катю в гостиной, с блокнотом и диктофоном наготове. Она собрала волосы в пучок и в этот миг, не знающая, что он смотрит, неулыбчивая и не касающаяся то и дело волос, выглядела как обычный столичный клерк, безрадостный и встревоженный из-за близкого собеседования.
— Идем, — сказал Стрельцов, отдаляясь от дома в безопасную тень сада. Марина последовала за ним.
— Зря ты играешь с девчонкой, Тёма. Она не такая дура, как думаешь. Может и переиграть тебя.
— А что, я только с дурами, по-твоему, готов играть?
— Тебе ее не жалко?
— Что жалеть? Сама лезет.
— А может, ты врешь и мне? — Марина приблизилась, соединила свое бесплотное существо с его подтянутым, мускулистым телом, скрытым тенью покосившегося дерева. — Может, ты хочешь ее? — зашептала она. — Как хотел когда-то меня? Может, тебе не нужна больше мертвячка рядом, а?..
— Марина, я все отдал, чтобы ты была рядом, чтобы видеть тебя… сколько раз повторять?! Мы навеки, всегда будем вместе. Больше никто со мной не будет, — горячо прошептал Стрельцов.
Марина улыбнулась, но глядела недоверчиво. На самом деле теперь, месяцы спустя, она не имела такой силы, как прежде: ее потусторонний холод почти не проникал в кровь, не замедлял биение сердца, и требовало усилий услышать ее, если только он сам не призывал ее слух и взгляд на помощь.
— Больше никто, — задумчиво прошептала она. — Что ж, пока мне тоже кажется, что ты играешь с ней. Но похоть сильнее обещаний. Кстати, это твоя мысль, Профессор, не моя, — она улыбнулась.
— Увидишь. Я докажу тебе делом.
— Ты даже не знаешь, что делаешь тут, у этого чертового дома.
— Почему же?
Стрельцов стал искать глазами точку, откуда можно просматривать дом Кузьмы. Метрах в семистах в сторону поселка виден был пологий холм, заросший соснами, — единственная естественная доминанта.
— Во-он туда…
Через сад он осторожно вышел на дорогу, углубился в поле, обогнул холм и приблизился к нему с севера.
Солнце стояло в зените, когда Стрельцов и Марина пробирались на вершину через заросли, игнорируя протоптанную тропу. Густой сосновый аромат окутал их, украв собственные запахи, и между деревьями, торчащими из песчаной почвы, они обнаружили место, откуда виден был дом. Здесь Стрельцов нашел несколько салфеток, окурков и спичку, что подтверждало: тут бывал человек. Но как давно?
Стрельцов улегся в тени и всмотрелся. Отсюда была видна лишь северо-западная часть дома: из бинокля или через оптику можно было бы рассмотреть окна кухни на первом этаже и окна комнаты Полины на втором.
— Могли видеть нас, — мрачно сказал он.
— А я тебе говорила не соваться в этот дом. Кузьма — это вечная беда. Не просто так вокруг него все погибли.
Стрельцов повернулся к ней. Снова зло подшучивает или говорит всерьез? Может, действительно всех погубил Кузьма, а не он? В ярком свете дня Марина была видна хуже. Ее будто растапливал солнечный свет, а морской ветер размывал остроту ее взгляда. Она тускло глядела на него и печально улыбалась. Она знала почти все его мысли и сказала:
— Я могу скоро совсем исчезнуть. Винить будешь себя. Тебе не сиделось в Москве.
— Нельзя было мне сидеть! Это надо было кончить.
— Раз надо, так и кончай скорей.
Стрельцов спустился к дороге, поймал попутку и вернулся в санаторий. Он до сих пор ничего не ел и спросил у женщины на стойке регистрации, открыта ли столовая.
— Нет, но скоро уже обед. Вас, кстати, искали.
— Кто? — он слегка подался назад.
— Какие-то мужчины.
— Знали мое имя?..
— Ой, я не помню. Говорят, выпивали с вами вчера. — Она похлопала ресницами. — Тоже москвичи.
— С чего вы взяли?
— Ну, так видно же, — женщина простодушно рассмеялась. — Хотя вас, городских, разве различишь? Извините… Может, и не из Москвы, но из города точно.
— Ладно. И что вы им сказали?
— Ну, сказала, что в номере таком-то. Вдруг, думаю, вы друзья.
Стрельцов с трудом сдержался. Поблагодарил сквозь зубы и пошел прочь. Выйдя на улицу, он обогнул санаторий, подкравшись к окнам собственного номера вдоль стены корпуса.
Марина, как назло, не появлялась, но и без нее было слышно, что в его комнате кто-то ходит. Он сидел под окном и слушал, как пришельцы лазают по его вещам, пытаясь найти что-нибудь. Все документы и фотографии у него были с собой, в сумке оставались только самые обычные, непримечательные вещи, ничего способного дать им зацепку.
— Ну что? — раздался приглушенный голос.
— Ничего, сейчас пойдем, — ответил второй, более громкий.
— Может, дождемся его?
— Не надо. Вдруг правда дурачок какой-то случайный.
— В доме Кузьмы? Случайный человек?
— Может, турист… Надо сфотографировать сначала. Но не здесь… Ладно, собирай все как было и уходим.
Вскоре дверь за ними закрылась, они повозились недолго, запирая ее. Просидев для подстраховки еще некоторое время, Стрельцов приподнялся и заглянул внутрь. С большой осторожностью он перелез на балкон и вошел в номер. Они постарались сделать вид, будто никого тут не было: сумка была на прежнем месте, застегнута, все аккуратно заправлено, как и должно было быть после уборки.
Когда обо всем узнала Марина, она крикнула:
— Так давай уедем! Если они здесь, то песенка Кузьмы…
— Не спета, нет. Он живучий, как…
— Артем, пожалуйста…
— Нет, — отрезал Стрельцов. — Я должен быть здесь.
Они шагали в сторону поселка, пока не увидели первое объявление «Сдаю жилье». В этом месте жилой сектор примыкал прямо к уступам, под которыми вяло ударялось о камни море. Стрельцов свернул к дому и постучал.
— Москвич? — сурово спросила хозяйка.
— Так точно.
— Военный?
— Доводилось.
— Паспорт покажешь?
Он протянул ей документ.
— О, да разве ты москвич? — засмеялась она, отыскав прописку. Там был указан подмосковный городок Руза.
Сговорились на четыреста рублей в сутки. Расположившись на новом месте, он перекусил предложенным хозяйкой обедом и некрепко задремал. Когда очнулся, увидел, что небо начинает выцветать в закатное золото. При закрытых окнах в комнате было тихо: доносилось лишь куриное кудахтанье да шелест сада.
— Надо хоть на море сходить искупаться, — сказал он.
— Да я разве не знаю? — скептично отозвалась Марина. — Ты хочешь остаться. Хочешь, чтобы чертов Кузьма снова втянул тебя в это.
— Втянул? Нет уж…
— Тебе стыдно перед ним. Несмотря ни на что! Несмотря на то что из-за него нас разлучили!..
— Марина, пожалуйста! — Стрельцов с трудом удержался от крика.
— А что же ты ничего не делаешь? Что тянешь? Тебе хочется обратно в его отряд, правда? — Марина опустилась на постель и закрыла лицо руками. — Ты все знаешь, что надо делать, но нет, мы здесь уже столько дней… С войны так легко не сбежишь, да? Ты хочешь обратно, под его команду. У тебя совесть…
— Нет, не хочу! — Стрельцов взорвался. — И вообще, прекрати мне говорить, что я хочу, а чего не хочу!
Марина не стала спорить дальше. Она поднялась, посмотрела на него прямым взглядом, без укора и вопроса. Она и так знала все ответы. Затем поджала губы, и легкий теплый сквознячок развеял ее.
Егору не давал покоя художник. Одиннадцатого мая он пристал к Кузьме, едва тот вернулся в поселок от городского ветеринара, и принялся за свое.
— Кузьма, это не шутки! Мы должны разобраться. Это святотатство, грех!
— Дао чем ты? — Кузьма действительно не сразу понял.
— Как о чем?! Художник! Нестор! Пидарас!
— То, что он пидарас, я уже услышал, — устало ответил Кузьма. — Мне что, по-твоему, заняться больше нечем?
Егор остановился. Кузьма в сопровождении Борьки пошел дальше, от автобусной остановки к своей машине. Все, кто узнавал его (то есть почти все местные), шарахались, давали дорогу.
— Что происходит, Борька?
Пес внюхивался, но от людей не пахло ни гневом, ни жестокостью, и он ничего опасного не примечал. Он не был маленькой забитой шавкой — запах страха не возбуждал в нем ненависти.
— Привет, Кузьма! — Никита стоял возле машины ветерана, облокотившись на багажник.
— Здравствуй. Раздобыли?
— Обижаешь! Батя все достал, когда узнал, что ты просишь. Уважает.
— Хорошо. Спасибо ему.
Егор догнал их.
— Да ты погляди! Погляди на его картины-то! Малюет черт пойми что!
Он начал искать в телефоне фотографии. Кузьма поджал губы и поднял на него тяжелый взгляд. Егор ему нравился, он был молодой и горячий, участвовал в ополчении с первых месяцев, верил в дело, которое они делали в Одессе. Не хотелось обижать его.
— Как Борька? — спросил Никита.
— Жить будет, подлатали Борьку.
Пес радостно гавкнул.
— А чего так смотрят все на нас?
— Ну как же, — Никита довольно улыбнулся. — Все знают о разборке с чертями. Что ты им показал, кто тут хозяин. Говорят, стали вести себя по-другому, кое-кто закрылся… Пара палаток…
— Пара палаток! Прошло два дня, а только пара палаток.
— Ну, командир, ты же не ждал, что они завтра прямо сбегут, если мы несколько пацанов помнем?.. — Никита снова улыбнулся. — А что народ смотрит, так это им завидно. Мы как следует этим задницу надрали, а полиция даже не пришла за тобой.
Егор наконец-то открыл фотографии и начал листать, подсовывая трубку Кузьме.
— Вот! Вот, полюбуйся!..
— Подожди секунду. Что ж это получается, всего пара закрылась, а остальные так и сидят? И ресторан работает?
— Ну, — Никита удивленно посмотрел на него. — Не соберут же они вещи и не уедут?.. Или ты так думал? В любом случае, — он постучал механическим пальцем по крышке багажника, — здесь у нас пара стволов для решения всех проблем.
— Ладно. Поехали в дом. А, да, — он вспомнил про Егора. — Так чего там?
— Святотатство, — напирал Егор. — Малюет… Богородицу нашу! А главное, все голые! Голые, понимаешь!
— Так, ладно, в доме досмотрим, поехали.
В рыбацкой хижине встретились с остальными.
— Ты же за порядок, разве нет? Тебе приятно разве, что в поселке детей твоих растлевают? Что им вот такое показывают? — Егор опять подсовывал свой телефон, пока Кузьма устало курил снаружи. Была вторая половина дня, постепенно от горного перевала подступала прохлада, предвещавшая дождь.
— И давно он тут обитает?
— Да уже, говорят, четвертый год. Приезжает на лето.
— О чем он? — спросил Павел, тоже вышедший покурить.
— Нестор этот мерзкий, Паш, я говорил тебе! Помнишь? Показывал!
— Что думаешь? — решил спросить Кузьма. Павел пожал плечами, глядя вдаль. — Говорят, черти никуда сваливать не собираются.
— Не удивляюсь. Деньги же их тут.
— Видел по дороге одного парня, — сказал Кузьма после паузы. — Такой вид у него был… как у бомжа. А потом понял. Наркоманит. А ехал в Край. Тут раньше такого не было.
— Конечно, не было, — встрял Егор. — При тебе не было такого, что какие-то уродства кощунственные продавались! Не было же, вспомни!
— Не было…
— А теперь все дозволено, все можно! Вот цыганье и продает, закладочки на кладбище устраивает.
— Закладочки? Это как?
— Прячут товар, чтоб торчкам лично не возить, а те бродят ищут! — бойко растолковал Егор. И принялся дальше костерить художника.
Никита и Петр тем временем перенесли автомат, два пистолета и ружье, коробку патронов. Кузьма почувствовал себя увереннее, когда в доме появилось оружие.
— Меня это очень расстраивает, — сказал Кузьма, когда Егор кое-как успокоился и все были в сборе внутри. — Но я в таких вещах понимаю плохо. Поэтому хочу услышать ваше мнение. Хочу, чтобы все сказали. У нас будет совет. По каждому вопросу.
— В круговую поруку нас хочешь? — спросил Петр. — Чтобы мы все за это отвечали?
— За чего «за это»? — нахмурился Кузьма. — Ты вроде раньше не спорил.
— Меня до этого никто и не спрашивал. А теперь, когда мы по уши в говне…
— В каком говне? Паш, он о чем?
— Ссыт, — коротко пояснил тот. — Боится, кавказцы его кое за что прихватят. Ну, или менты.
— Почему? — с искренним недоумением спросил Кузьма. — Я же говорил. Я, когда надо будет, всю ответственность перед ментами возьму на себя. Я уже договорился обо всем. Порядок будет наш тут, они меня поддерживают. Все меня поддерживают. А чертей мы передавим, тем более теперь, — он кивнул на оружие. — Вот увидишь.
Петр ничего не ответил, отвел взгляд.
— Что это? Я не понял.
— За семью тревожится, — подсказал Павел.
— Да, беспокоюсь! Ты тут устраиваешь беспредел! — Петр треснул кулаком по столу. — А у меня жена, дети! Зачем мы их побили? Думаешь, так просто нам спустят это?
— Я устраиваю беспредел?! Я порядок навожу! В родном поселке, где всё просрали! Уезжал — было цветущее место, а сейчас?! Понастроили невесть чего на набережной, грязь, мусор, черти, цыгане, вот еще и… художники какие-то, оказывается, срам рисуют, — он неуверенно скосился на Егора, и тот активно закивал. — Я уже боюсь по улице ходить, — Кузьма вдруг расхохотался. — Что следующее увидаю!
— Увидает он… — мрачно передразнил Петр.
— Слушай меня. Никто не держит! — Кузьма поднялся, надвинувшись на него исполинской фигурой.
— Ты вот сейчас щемить его начнешь. Кому от этого польза? — спросил Петр, оставаясь на месте. — Тут чего, музеи, что ли, есть, где его картины висят? Не наше ведь дело. Он из Москвы, пусть они с ним и разбираются.
— Много они разберутся. Там же одни пидарасы, — гнул свое Егор.
Кузьма снисходительно улыбнулся.
— Видишь? — спросил он, возвращаясь за стол.
— Короче. Мне работать надо. Народ от меня и так шарахается. Теперь все боятся, что мы скоро стрелять начнем! Они, кстати, все знают, что ты привез. — Он раздраженно повернулся к Никите. Тот развел руками. — Так что я пошел.
— Рано еще, мы не договорились. Будем голосовать сначала.
— Я пошел таксовать, — Петр поднялся.
— Ты сядешь и будешь голосовать, — холодно сказал Павел, и все замолчали. Бывший полицейский не поднял голоса и не прикоснулся к оружию, но угроза была очевидна, и Петр сел на место.
— Посиди, — посоветовал Никита запоздало. — Сейчас посоветуемся и пойдем.
Но мрачную атмосферу уже было не развеять. Все, кроме Петра, проголосовали за то, что с художником надо «потолковать», а на картины «посмотреть». Хоть формулировка была нейтральной, каждый почувствовал угрозу. Егор ликовал.
— Ну что, сейчас пойдем к нему? — спросил он.
Теперь, когда решение было принято, Кузьма не волновался. Он почесал щетину, взглянул на часы.
— Можно завтра, — сказал он. — А есть его картины? Не фотки, а настоящие?
— Он что-то продает на набережной.
— Вот с этого начнем. Завтра. Отвезешь нас, Петь? Мне бы машину мужикам в ремонт сдать. Совсем стучит уже подвеска…
Петр молчал, опустив взгляд в пол.
— Ты не злись на нас. Мы тут общим делом связаны. Надо держаться друг за друга, понимаешь?
— Понимаю.
— У нас одна надежда, друг на друга, — уже направляясь к выходу, продолжил Кузьма. — Мы не можем тут разборки друг с другом начинать! Это пусть гражданские расколотые будут, а у нас каждый за другого как за брата.
Вечером Кузьма остановился под тополем, понимая, что не хочет домой. Упорно названивала Катя. Ее дурацкие вопросы стали раздражать. К тому же в последнюю встречу явилась разодетая и раскрашенная, как шлюха, и весь разговор он чувствовал, как кровь злобно стучит в висках и между ног, требуя выхода…
— Пап, будешь кушать? — спросила Полина. Она подкралась бесшумно, и ее голос заставил Кузьму вздрогнуть.
— Может, буду, — отозвался он, поднявшись. Он посмотрел на нее, спрятанную в серость сумерек, и со вздохом заметил, что она смотрит куда угодно, лишь бы не на него.
— Приходи, — тихо сказала она и повернулась, чтобы уйти.
— Полина… всё в порядке?
Дочь молчала.
— Говори, меня можешь не бояться.
— Да? — удивленно переспросила она, потом спохватилась: — Я не боюсь, но тут…
— Что? Расскажи мне, дочка.
— Тут… — Она выдохнула и, набравшись мужества, сказала: — Кто-то приезжал днем, сидел в машине и смотрел на дом…
— Кто? Ты их знаешь?
— Я… я не уверена…
— Говори! Не бойся… — Кузьма почувствовал, что закипает, но решил быть терпеливым до конца.
— По-моему, это хозяин ресторана был, Юнус… Ты его не знаешь, может быть. Он, пока тебя не было, заезжал к маме, что-то продавал ей тут или… я не знаю, в общем, чего он ездил.
Кузьма тяжело вздохнул, поглядел на кулак, разбитый в драке.
— Ладно, ступай в дом, дрожишь вон, холодно. Я скоро приду. Буду ужинать.
Полина поспешила убежать, так и не взглянув ему в глаза. Кузьма почувствовал: еще немного, и она отдалится окончательно. Стоило ли ради этого возвращаться?
На следующий день сели в машину Петра и отправились в центр поселка. Неприметную девятку хорошо знали и охотно давали ей дорогу на перекрестках и даже пешеходных переходах, люди торопились убраться оттуда, где появлялся Кузьма.
— Вон его палатка, — сказал Егор, когда вышли на набережную.
— А где он сам? Этот, что ли?
— Нет, этого он нанимает продавать, а сам он старый типа уже, сидит дома.
У палатки вертелся щуплый парнишка, которого Кузьма смутно припоминал.
— Ты чей? — спросил он.
— Пахомов я, Олег, дядя Кузьма, не помните? — Тот весело улыбнулся, приглаживая растрепанные ветром волосы.
— А, Пахомов! Виталия сын?
— Ну да!
— Не узнал. Подрос ты. Помню, под стол пешком ходил.
— Это когда было, — смутился подросток.
— Ладно. Почем твои художества?
— Ну, эти вот по пять тысяч, эти по семь, тут вон по десять и дороже.
— По десять?! — Егор присвистнул.
Кузьма зашел в палатку и осмотрелся. Картин было немного. В основном на них были изображены полуобнаженные молодые люди, растерянно замершие посреди стихии: тут были и юноши, столпившиеся на одинокой скале, окруженной грозовой тучей, и молодые космонавты (тоже почти голые), сошедшие с космического корабля на горящей планете, и двое венчающихся (над ними возвышался полностью облаченный священник, совершавший таинство). Эти двое помещены были в слабо мерцающем пучке света, а вокруг тянулось бесконечное поле боя — трупы, убивающие друг друга чудовища, война.
— Эту тоже он сделал? — удивился Кузьма, обратив внимание на последнюю картину.
— Да, все его.
— А много покупают?
— Да не, дядь Кузь, дорого. Сейчас на вернисаж и не ходит никто, туристов-то мало! Раз в неделю, бывает, возьмут маленькую или среднюю.
— С туристами мы дело поправим, — пообещал Кузьма. — Порядок будет — все в Край поедут. Так сколько вот такая, например?
— О, это дорогая. Видите, какая сложная?
— Сложная? Че в ней сложного? — удивился Егор.
— Ну, он сказал, сложная… За девять идет.
— Девять штук?!
— Я возьму… на время. Потом верну, ладно?
— Э-э… дядь Кузь… но вы заплатите же?
— Заплачу? Я же на время. Олежка, ты чего?
Парень перестал улыбаться и стоял растерянно.
— А че он тебе сделает? Не очкуй, — подбодрил Егор.
— Ну, он мне платит… даже когда торговли нет… Нехорошо как-то.
— Глухой?! Он же сказал, что вернет.
— Ну хоть немножко заплатите! Он ругаться будет! — Парень начал ныть.
Из соседних палаток осторожно, но с любопытством глядели на происходящее. Кто поумнее, стали сворачивать торговлю.
— Прикалываешься? — Егор оттолкнул парня. Борька, оставленный снаружи, залаял. Кузьма со скучающим выражением лица изучал картину.
— Надо заплатить, — вмешался Петр. — А то художник слиняет. Подумает, что его хотят прижать к ногтю.
— Точно, — пробормотал Кузьма. Он всё еще смотрел на картину, ни разу не обернулся.
— Отсчитать ему? — уточнил Егор, отступая от парня.
— Ага.
— Ох… Спасибо, дядь Кузь! — с облегчением сказал подросток, но тот не услышал.
С огромным удивлением он рассматривал венчающихся. Столь внимательно он смотрел на произведение искусства второй раз в жизни: первый был в одесском музее, который они несколько недель зачищали от укров, — в хранилище было свалено то, что не успели эвакуировать музейщики.
Когда Кузьма проваливался в обычное дневное беспамятство, когда неимоверная, копившаяся месяцами и годами усталость охватывала его тело и недоставало сил двигаться — лишь принуждать себя держать глаза открытыми, — в такие часы он садился посреди подземелья. Проведя неподвижно некоторое время, он находил силы, чтобы взять фонарик и повести вокруг ярким лучом. Древние и вполне современные образы выплывали из сумрака и, будто предрассветное сновидение, пропитывали разум. Убеждали — каждый по-своему, — что, вопреки всему виденному и сделанному, смерти нет и можно остаться жить, если что-нибудь создать. Только там, в обесточенном подвале, где погибало в сырости и крови искусство, Кузьма, пытаясь проснуться, часто шептал имена Галины и Полины, рассеивая, как заклинанием, морок войны.
Пока Егор отсчитывал купюры, Кузьма вышел с картиной в руках на солнечный свет.
— Понравилась? — спросил Петр.
— Странная, скажи?
— Да, очень странная.
Мужчины смотрели на священника, венчающего обнаженных людей. Эта картина отличалась от других. Герои на ней были почему-то защищены от войны. Чем? Неужели этим светом? Но он-то знал, на войне света не бывает. Священником? Но на войне священники бессильны. Невозможно поверить, но Кузьма полюбил картину с первого взгляда и доверился ей. Ему только хотелось разгадать почему.
— Бате привет! — крикнул он, уходя.
— Спасибо, передам! — ответил Олег.
— Вези аккуратно, — велел Кузьма, пристраивая картину на заднее сиденье рядом с Егором. — И смотри, чтоб Борька не поцарапал. — Пес, которого Егор держал за загривок, жалобно заскулил, силясь понять, что от него требуют.
Кузьма уже хотел сесть на пассажирское впереди, когда боковым зрением заметил: по другой стороне улицы прошел человек, показавшийся знакомым, но явно не отсюда. По его осанке и походке он сразу определил, что мужчина бывал там же, где он; а может, что-то еще более близкое прошелестело в памяти. Незнакомец слишком быстро скрылся из виду, Кузьма не сумел его разглядеть и вспомнить.
В машине Егор и Петр терпеливо ждали командира. Когда он наконец вышел из задумчивости, то попросил отвезти его домой. У себя в комнате Кузьма поставил картину на стол, завалился на кровать и смотрел на нее. Прошло время, и он перестал видеть изображенное. Мысли заняла Полина. Что-то внутри успокоилось, выпрямилось, внушило понятную мысль: дочь должна быть под защитой. Нет ничего важнее. Если он хочет порядка, то должен защитить ее и остальных в поселке.
— Полина, Петрович, сюда! — отдал приказ Кузьма, спустившись ранним вечером на первый этаж.
Дед нехотя оторвался от телевизора, покорно пришла Полина, встала, пряча глаза, перед отцом.
— Мне надо по делу съездить, — со всем возможным спокойствием объявил Кузьма, но его голос был наэлектризован; он и смотрел по-другому: в глазах было столько жизни, сколько ни разу не замечали в нем по возвращении ни тесть, ни дочь. Полина наконец взглянула на него.
— Спрячьтесь в подполе, — велел он. — И не выходите, пока меня не услышите.
Полина задрожала. Долго она не смогла выдерживать его взгляд и снова отвернулась, а дед упрямо спросил:
— Это с чего это? Что происходит? Натворил чего?
— Много вопросов спрашиваешь, — как можно спокойнее ответил Кузьма, контролируя раздражение. — Просто посидите, и все. Недолго. Вернусь, и пойдем телевизор смотреть, все вместе, ладно?
— Натворил что? Признавайся, — не унимался старик.
— Еще нет!
— Но тогда…
— Так. Это не обсуждение. Это приказ.
— Ты приказы своим дружкам приказывай, а мне не…
— Петрович, — в глазах Кузьмы взорвались ярость и решимость, старик понял, что его отправят в подпол живым или мертвым. — Не надо, будь другом, — добавил Кузьма, пересиливая желание раздавить неподчинение силой. — Пересидите там, и все хорошо опять будет. Только когда меня услышите или ребят, открывайте. Никого больше не слушайте. Ясно?
— Да, пап.
— Да… — согласился и Петрович.
— Полина…
Девушка подняла глаза.
— Будь умницей, договорились?
Она кивнула, снова уставилась в пол. Кузьма обнял ее, но прикосновения уже были лишены любви, потому что он знал, что будет делать дальше. Прольется кровь — его очередная жертва ради порядка в поселке и в доме. Он обнимал дочь как важного гражданского человека, которого оставляет в канун задания, но с которым давно порвал обыкновенную человеческую связь. Руки Полины не сомкнулись за его спиной, и она не поцеловала его.
Выйдя на улицу, Кузьма подозвал Борьку и, опустившись к нему, сказал:
— Борян. Теперь дом на тебе. Я ненадолго, но сейчас важно защищать Полю и Петровича. Кроме наших, никого не подпускай. Защищай, понял?
Борька залаял.
— Защищай, Борька! — крикнул Кузьма.
Лай сделался яростным, как грозовой трескучий гром, пес тянулся к простертым рукам хозяина.
— Верный, Борька, верный! — громко радовался Кузьма, вырастая в полный рост под пурпурным пером заката.
Катя явилась совсем рано. Стрельцов еще спал, когда она забарабанила в дверь. Марина издала рассерженное кошачье шипение. Солнце не успело разгореться над морем и сосновым перелеском, не проникло в траву и почву, и всюду за окном была болезненная серость, которая скоро сойдет в дневное небытие.
Стрельцов вскочил, глянул в окно, кинулся открывать дверь, чтобы опередить хозяйку, наверняка разбуженную стуком.
— Что случилось?
— К-Кузьма…
— Что случилось? — повторил Стрельцов более осмысленно, заставляя себя проснуться. — С ним что-то произошло?
Стрельцов втащил ее в комнату, посадил на стул, быстро накинул футболку. Тело, еще не разогретое обязательной зарядкой, просыпалось медленно, через силу.
— Ну же, Катенька?..
— Он… он ночью избил одного кавказца там… До полусмерти. Прямо в его доме. Пришел и избил. Убил бы, если б его не оттащили женщины. Так он и их ударил.
— За что?
— Да какая разница, за что?! — Катя хлопала ненакрашенными ресницами. — Ты слышишь меня? Чуть не убил человека ваш Кузьма! Он, может, умрет теперь! Говорят, в Новороссийск повезли, в кому впал.
— Он солдат, — сурово сказал Стрельцов, подавив усмешку. — Что еще он умеет делать, по-твоему?
Катя поднялась и стала бесцельно бродить по комнате.
— Сделаю тебе чай.
Он вышел на кухню. Хозяйка без удивления посмотрела на него и ничего не спросила. Вернувшись с двумя стаканами, Стрельцов протянул один Кате и усадил ее обратно на стул.
— Ну, успокойся, отдышись. Всё в порядке.
— Ему… ничего не сделали, представляешь?
— Откуда ты знаешь? Когда это все было?
— Вчера, вчера… я узнала случайно, еще спать не легла. И так и не могу спать с тех пор. Говорят, полиция вчера сразу к нему приехала, а он просто вышел, поулыбался, поговорил с ними… И всё! Развернулись, уехали!
— Как «и всё»? Так не бывает.
— Бывает! Тут бывает, значит! Позвонил кому-то! Теперь говорят, будут оформлять как самооборону. Якобы этот Юнус, или как его там, к нему домой приезжал и угрожал дочери. А Кузьма защищался, получается.
Голос Кати дрожал, она с трудом могла пить. Стрельцов решил не продолжать разговор, пока она не успокоится.
— Я не понимаю, не понимаю… герой войны. Просто приходит, чтобы убить…
— Врага, Катя. Он избил того, кто ему угрожал. Устранил угрозу.
— Что ты говоришь? Ты его поддерживаешь?!
Она впилась в него возмущенным взглядом. Стрельцов подумал немного.
— Он был командиром отряда. Он смелый человек…
— Да какая разница! Это тебе не война же! Тут нельзя просто взять и прийти, и начать бить, и потом этих женщин… — Она закрыла лицо руками, постояла так недолго. — Всё! Я уезжаю!
— Вали-вали, — злорадно сказала Марина, прятавшаяся в сухой пыльной серости комнаты.
— Что?
— Ничего, я молчу.
— Я уезжаю, — повторила Катя. Выдохнула, встала, поправила волосы. Сегодня они были забраны в хвост. На ней был темно-синий кардиган, серая водолазка, кроссовки. Ужас сделал ее ослепительно красивой. Она освещала комнату, и Стрельцов любовался. Пока она стояла, парализованная ужасом и нерешительностью, будто готовилась выходить не на улицу, а в открытый космос, улыбка появилась на его лице.
— Катенька…
— Что? — она с готовностью повернула голову, будто ждала, что он остановит ее.
— Ничего. Просто не принимай поспешных решений. Вдруг его посадят завтра? И это последние дни, когда ты еще можешь взять интервью.
— Я к нему больше не пойду! Он не герой, а маньяк!
— Нет, он герой, — упрямо сказал Стрельцов, но глаза его улыбались. — Знаешь, через что он прошел во время осады? И после всего он еще заботился о своих людях.
— Лицемер! — воскликнула Марина. — Я не смогу… не смогу больше видеть его, разговаривать с ним…
— Он бы никогда не сделал ничего, чтобы ограбить кого-то или еще что-то такое… Он не бандит, он наверняка верит, что защищает семью, дочку, понимаешь?
— Перестань его выгораживать! Ты даже ни разу к нему не зашел. Прячешься тут… И вообще! Перестань мной манипулировать!
— Я не…
— Я знаю про тебя: ты Стрельцов, я все выяснила, Артем Стрельцов, ты единственный из его отряда, кто пережил битву за вокзал и укра-камикадзе. Ты был там, когда все погибли.
Марина усмехнулась. Стрельцов сделал шаг, пытаясь обнять Катю, но она подалась назад.
— Что бы между вами там ни было, мне это неважно! Я уезжаю. Так нельзя.
Она отвернулась, шагнула к двери, но сразу остановилась.
— Вали уже, дура! — прошипела Марина.
— Знаешь, я думала, есть хорошее и плохое на той войне. Понятные вещи, о которых я смогу собрать информацию. Думала: есть сторона фашизма и сторона антифашизма. Есть враг и не враг. Конечно, это идеализированно. Конечно, плохое совершали и наши, но вы защищали русский мир… Так вот, это не просто идеализация — это ложь!
— Нет, люди умирают там именно чтобы защитить русский мир.
— Зачем ты повторяешь пропаганду? Ты же не дурак. Сам говорил: пошел ради денег. Мой научник был прав! Это, Катя, говорит, не война людей. Людей там нет. В смысле, конечно, есть, но они не имеют значения, как прежде. И территории не имеют. Кому сейчас нужны города, вокзалы, порты? Даже флот этот чертов. Кому, если народом управляет информация и инстинкты выкладывания фоточек в интернет и поливания друг друга грязью?.. А я спорила… А он прав! Это война идей! Только они как солдаты — расходный материал. Сегодня одно, завтра другое. Что удобней. И теперь я понимаю, что он имел в виду! Это война: кто кого быстрее переврет и больше заработает. Если даже убийцу можно выставить героем и простить ему…
— Он пока никого не убил…
— Неважно! Он бы убил! Да я и не про то. Просто в войне побеждает одна из неправд! Но на русский или нерусский мир всем плевать. Слова — такой же инструмент, как вы! И в итоге какая разница, чья неправда, наша или их, завтра будет по телевизору? А я ненавижу неправду, ненавижу!
Катя заплакала, Стрельцов обнял ее. Она всхлипнула в его грудь, но потом отстранилась, вытерла слезы, вжалась в серую глубь комнаты. Она была слишком погружена в переживания и не замечала пустоты кругом себя, подчеркнутой многочисленными деревянными поверхностями: голый стол, ничего не скрывающее за собой стекло серванта, кажущийся новым и бездушным шкаф, закрытые двери которого увиты лакированным узором, — все отражало утреннюю предсолнечную серость. Тут не было ковров, книг, растений; белые шторы, белое постельное белье, лишь слабо за ночь примятое чутко спавшим Стрельцовым; не была разбросана одежда — все выглядело так, будто он сам час назад прибыл сюда и еще не заполнил собой полученное внаем пространство.
Катя посмотрела на него снизу вверх, как маленькая девочка, ждущая и готовая к наказанию. Однако он не приближался, не мстил за путаные слова, а смотрел со спокойной улыбкой.
— Злишься на меня?.. — слабым голосом сказала она. — Ненавидишь? Ты тоже ведь там был. Делал то, что он тебе говорил.
— Кузьма мне не
Катя тяжело вздохнула. Похоже, ей стало неловко, что она потеряла самообладание.
— Он сказал в нашу последнюю встречу: «Борька (это пес его, везде с ним таскается) — верный. Он не был, но он вернее людей». Знаешь, я поняла, почему он не добавляет «там». Для него «не был» — это не про то, что «не был там, в Одессе», а просто «не был». Без войны человека не было для него. Он всех презирает, смотрит сверху вниз…
— Ну нет, что ты выдумываешь? Не презирает он никого. Кузьма скромный на самом деле, простой мужик. Он там… проявился там по-новому, понимаешь? Переродился. Как новый человек. Не как мы с тобой, а как воин.
Катино дыхание стало спокойнее, в глазах появилось обычное житейское безразличие. Она села, Стрельцов тоже опустился на край кровати. Между ними осталось много пустого пространства, серые оттенки которого медленно преображались, потому что солнце стало входить в комнату, делая дальнейшую дрему Стрельцова невозможной.
— Война одной лжи против другой, вот и все, — намного спокойнее повторила Катя. — Посреди пустоты. Нет новостей — нет войны. И вот посреди этой пустоты — только ложь, ложь, ложь… И героями делают тех… я не знаю. Тех, кто лжет и убивает лучше!
— Это уже к вашим друзьям-журналистам вопросы. Почему кругом тишина и только рождается ложь. Мы с Кузьмой были солдатами, мы не делали ни новостей, ни лжи — мы делали работу. И если убивали, это была работа. Убивали и нас, не забывай.
Катя посмотрела осмысленным, понимающим взглядом. Она вдруг пересела поближе, робко прикоснулась к его плечу. Она сидела, пронизанная чистым уличным светом, и все цвета ее одежды и ее лицо дышали желанием быть поближе к человеку, который оставался неподвижен в серой части комнаты. Стрельцов косился на нее, не притрагиваясь.
— Прости меня. Но я же ничего не знаю, — сказала Катя. — Никто ничего не знает. Даже те, кто там, ничего не понимают. Для чего, за кого, против кого… У солдата есть командир, он исполняет приказ. Это просто и понятно. А понять, кто и за что воюет, — в нынешних войнах это немыслимо. И всем плевать.
— Вообще-то весь человеческий мир — одна громадная ложь, — едко усмехнулся Стрельцов, чуть отстраняясь, оказываясь на краю постели, куда не доставало солнце. — Элементарные определения, типа добра и зла, демократии и тирании, выдуманы для удобства, но это не делает их истинными. Не делает и наши взгляды на них верными. Кто от всего и всех ждет простоты и понятности — дурачок, надеющийся, что история еще топчется у основания Средневековья. В то время как все произнесенное — это искажение, прошедшее через человеческий опыт и желание быть не теми, кто мы есть.
— Стрел, хватит, угомонись, — сказала Марина. Для нее сохранялось довольно места в безжизненных мебельных декорациях, до которых свет никогда не дойдет, сдержанный шторами, угловатыми тенями.
— С кем еще ты обсуждала войну?
— С несколькими… с Егором… Он вообще говорит: за веру православную воевал. Фанатик, мне показалось, и глуповатый… Еще с Никитой — у того только деньги на уме и жестокость, ну, ты слышал… У Кузьмы — не знаю, за что он воевал. Звучит так, что мстил, бесконечно мстил кому-то и просто не мог отступить. Готов был идти до конца, пока весь город не сгорит вместе с ним. Но для чего — он не знает на самом деле. Думает, что знает, но не знает.
На улице прокричал петух. Солнце одолевало дымку и туман, проникало в комнату.
— Подожди. Посиди со мной, — попросила Катя, когда Стрельцов встал. — Давай еще поговорим.
— Курить хочу. Уже день начался.
Она послушно вышла за ним на улицу.
— Кузьма про тебя рассказал.
— Да? — Стрельцов безразлично смотрел в небо.
— Ты был снайпером, у тебя погибла наводчица. Он вас отправил во вражескую часть города.
Марина зашипела вновь. Злой дикой кошкой стала бродить вокруг Кати, желая вонзиться ей в шею, исцарапать лицо, выпить теплую кровь, следующую ударам здорового молодого сердца.
— Пусть заткнется! Пусть не смеет говорить про меня! Заткни ее!
Стрельцов молчал, делая редкие глубокие затяжки.
— Ее звали Марина, — робко продолжила Катя.
— Она записывает, Стрел, записывает! — истерично выкрикнула Марина. Стрельцов заметил, что в кармане Катиного кардигана действительно горит красный огонек. — Останови ее! Пусть заткнется, пусть сдохнет!
— Кузьма дал вам смертельно опасное задание. Приказал тебе убить какого-то командира, и вы ушли глубоко на их территорию. Там ее схватили, да?
После долгого молчания Стрельцов кивнул. Марина ошарашенно посмотрела на него. Больше она не источала ярость. Защита Стрельцова на миг была пробита. Слезы потекли по Марининым щекам… Солнце просвечивало ее, когда она замерла как парализованная.
— Это было незадолго до того, как вы хотели пожениться и уехать обратно в Россию, — продолжала Катя, делая еще один осторожный шаг навстречу. Стрельцов стоял неподвижно, сигарета тлела в пальцах.
— Она погибла, а ты нет.
— Я улизнул… — сказал Стрельцов. — Улизнул, — повторил он, глядя на Марину, которая таяла в солнечном свете. — В последнее мгновение улизнул, потому что почувствовал.
— Кузьма говорит, ты всегда чувствуешь опасность, — сказала Катя, подойдя вплотную.
— Почти всегда, — подтвердил он, роняя в траву сигарету, глядя в широко распахнутые глаза живой девушки. «Как будто чертов радар в голове», — хотел добавить, но горло было схвачено слезами, и чтобы не заплакать, он молчал.
— Ты видел, как ее ведут…
— Видел в оптику. Вел их. Я знал, что будет… — Стрельцов перевел взгляд на Марину. Она почти исчезла. «Как ты можешь, как ты можешь, как ты можешь… — двигались ее губы без звука. — Это ведь наше!..»
— Ты мог убить ее.
— Я должен был ее убить, — его глаза снова пристально вгляделись в Катины. Она поглощала его взгляд, словно выманивая из него настоящее, уничтожая защиту, которую он бесконечно выстраивал, чтобы вернуться в мир живых и не выдать себя. Теперь все шло прахом, еще немного — и она дойдет до той глубины зла, которую он не может простить себе.
— Ты любил ее.
— Любил, — эхом повторил Стрельцов. — Я не мог… не мог ее убить. И не погиб вместе с ней.
— Ее…
— Скажи, — разрешил он.
— Ее пытали, пока она не умерла, — сказала Катя, в ее глазах появились слезы.
Марина исчезла вместе с последними лоскутами утренней сырости.
Стрельцов покачнулся и отступил на полшага. Присел на крыльцо. Его глаза были сухими, он сумел собраться и сосредоточиться. Ей не следует идти дальше. Он поднял на Катю ожесточившийся взгляд.
— Ты сам пытал когда-нибудь? — спросила она, садясь рядом, но уже не так близко.
— Нет. Но видел, как пытают укров.
— Кто?
— Кузьма, его заместитель… Кузьма был хорош.
— Они говорили?
— Всегда. Он не начинал спрашивать, пока они не ломались.
— В смысле?
— Никто не хотел попадать к нашему отряду в плен, потому что знали: Кузьма сначала пытает, потом задает вопросы. Бывало, он мучил долго, люди уже просили о смерти, а допрос только начинался. Он этого, наверное, и не помнит. Он всегда напивался до чертиков, потом начинал. Было видео, но он приказал всё удалить. Но укры знали. Интересно даже, откуда? Наверное, среди наших был предатель. К концу войны за голову Кузьмы была награда двадцать тысяч евро. Она и сейчас есть.
Катя дрожала, но оставалась сидеть рядом.
— Я с тобой, слышишь? Всё в порядке. Это всё в прошлом. Ты вернулся к миру, это больше не война. Ты мирный человек, не солдат. Ты имеешь полное право ненавидеть Кузьму, винить его, не желать встречи с ним…
Она говорила то же самое, чем успокаивал себя сам Стрельцов. Он напрасно искал поддержки Марины. Только куры топтали траву, сопровождаемые старым нахохлившимся петухом. С моря налетал освежающий ветер, солнце пекло голову.
— Будет гроза, — сказал он хрипло и снова закурил. — Что ты думала делать, когда закончишь тут?
— Я допишу… Во что бы то ни стало допишу эту книгу… Ну, или что получится из такого материала, посмотрим. Она будет о том, что воюют не столько люди, сколько тысяча обманов. Воюют, чтобы запутать людей. И льется кровь.
— Поэтично. А потом?
— А потом уеду.
— Куда?
— В Европу, в Америку — куда угодно. Посмотреть мир, пройти стажировку, выучить новый язык. Хочу всю жизнь путешествовать, — сказала Катя. — Искать правду, писать правду…
— Ты слишком мало знаешь о вещах, о которых хочешь писать, а главное, боишься их.
— Зачем ты так?.. Я ведь тут с тобой, я тебя не боюсь.
— Меня? — Стрельцов улыбнулся. Не было рядом Марины, которая бы сказала: «Ты и не знаешь его, чтобы бояться. Хотя подошла близко». — Нет, меня бояться не надо.
Катя смотрела на него долго, не моргая. Солнце прыгало зайчиком по ее лицу, проводя электричество, которое не почувствовал бы только каменный идол. Но Стрельцов не двигался. Его беспокоило другое. Возможно, медлить не следовало. Если Кузьма действительно совершил преступление, то не факт, что он долго останется на свободе. Сегодня власти, может, и собираются защищать его, потому что он герой, а завтра — тут Катя права — другая ложь заменит эту, и им потребуется козел отпущения. Следует быть поближе, чтобы не упустить момент.
— Встречусь с ним, — сказал он, выбрасывая сигарету.
Катя отстранилась и покраснела. Встала, пошла прочь. Потом обернулась — она глядела с обидой.
— Я убил укра, а не Марину, — их взгляды снова встретились. — Она умерла, чтобы я выполнил приказ. Тогда это казалось важным. Останься, Катя. Можешь? Ненадолго. Я буду отвечать на вопросы. Не на все и не сразу, но по чуть-чуть.
После короткого колебания она вернулась и обняла его.
Наутро после бессонной ночи Кузьме показалось, что дом теперь тише обычного. Он чувствовал удовлетворение. Звонил генерал. Журил, но несильно. Обещал помочь, чтобы «полиция во всем разобралась как надо». С чувством выполненного долга Кузьма упал в сон. Проспав почти весь день, он пробудился в канун вечера и первое, что увидел, была картина.
На мгновение он подумал, что совершил чудовищную ошибку и никогда больше не увидит Полину, но потом остатки сна оставили голову, и Кузьма почувствовал уверенность в происходящем. Дочка пока еще с ним, рядом, живая и здоровая.
Он отнес картину в гостиную, стал искать ей подходящее место. Дед сидел перед телевизором.
— Привет, — сказал Кузьма. Дед кивнул. — Смотри, что купил.
Петрович не отозвался.
— Дед, ты чего?
— Ничего… Странные вещи творятся, слышал. Людей посередь бела дня бьют в собственном доме, пока других в подполе заставляют сидеть.
— Не начинай.
— Не начинать? — дед удивленно посмотрел на него. Его густые седые брови смешно задвигались. — Тут уж поздно начинать, когда все кончено.
— Вот именно. Думай о будущем. Теперь в поселке все на лад пойдет. Ни чертей не будет, ни наркоты — я позабочусь.
Лицо старика выглядело по-настоящему испуганным.
— Как это «позабочусь»? Так и будешь бить всех, что ли?
— Ладно тебе, что ты как неродной? Это для вашей безопасности всё. Посмотри лучше, что привез.
Дед нехотя посмотрел на картину. Постепенно его взгляд изменился.
— Чего это тебя? На что потянуло?
— Вот так, Петрович. Следующий этап. Будем теперь бороться вот с таким вот «художеством».
— Бороться? Так ты ее забрал, что ли, у кого-то?
— Это я купил. А вот завтра посмотрим. Может, что и заберу.
Дед покачал головой.
— Совсем ты сдурел от безделья. Шел бы работать.
— Сам решу! Берега ты уже попутал!
— Строишь из себя главного. Смотри, по-настоящему главному дорогу не перейди.
— Это кому это?
— Главе администрации, например.
— Насмешил! Это она ко мне бегает, чтоб ты знал. Понимает, кто тут сила, а кто нет. Ведь я их не выбирал. Вот меня народ выбрал.
— Кто? И что это за народ? Весь поселок теперь нас будет сторониться. Или ты про дружков своих? Кстати, тут с неделю назад еще один объявился. Сказал, служил с тобой. Но, видать, как узнал, что ты совсем с катушек слетел, убежал.
Кузьма нахмурился.
— И ты молчал? Как звать?
— Не помню. Переночевал, а утром вещи забрал и ушел не прощаясь.
— Вот оно как. Может, тебе приснилось? Бухаешь уже сколько. — Кузьма снисходительно покосился на бутылку под ногами старика.
— Ты меня не учи. Училка не доросла!
— Наглый ты, Петрович, — лениво бросил Кузьма, вбивая в стену гвоздь. — Не понимаешь, с кем дело имеешь.
— Понимаю, что воображаешь ты про себя много. А вот почему, непонятно.
— Потому что я за порядок. За закон, ясно? Но не шутовской, а настоящий. Чтоб все по правде и морали жили.
— A-а, ясно… — Дед с грустной усмешкой переключил канал.
— Ну посмотри хоть!
Дед отыскал в соседней комнате очки и приковылял к картине.
— Срамота же, Кузьма! — Он расхохотался. — Как же ты такое допустишь у себя в доме?
— А мне нравится. Только эта одна. Не знаю даже чем, — признался тот. — А тебе как? — он обратился к Борьке.
— Опять псину в дом пускаешь!
— Мой дом, вот и пускаю! — рявкнул Кузьма с остервенением. На этот раз он действительно выглядел угрожающе, и дед подался назад.
— Странно, почему ты такой, — с обидой сказал он, усаживаясь обратно в скрипучее, продавленное кресло. У вашего-то поколения все было, самое лучшее время отхватили. Комнаты хотел сдавать — пожалуйста, точку открыть для туристов — ради бога. Бедными не были. И что в итоге? Кто ты и кто твоя дочь?
— Полина? А с ней что не так?
— Ну… для дочки бандита она еще ничего держится, — проворчал Петрович. — Сам подумай: ни друзей, ни интересов. Чем она теперь занимается? Думаешь, учится? Как Галина померла, ей вообще плевать стало. А тебе тем более до лампочки! Вот и сидит ребенок целый день в телефоне, мира не знает, книг не читает, всё ей, как они говорят, пофигу. А ты со своими… «подвигами» ее вовсе без общения оставишь.
Кузьма сел напротив. Несколько раз он порывался гневно оборвать старика, но вдруг понял, что хочет дослушать. Нутряное знание, что на себя стоит поглядеть со стороны, усадило его перед дедом, и тот расправил плечи.
— Моя молодость была — коммунизм. Об этом все говорили: кто всерьез, кто в шутку. Конечно, большинству тоже было до лампочки, но это работало, тянуло. А вам достался шанс подладить жизнь под себя. Ты был тогда молодым, а сейчас хуже меня. Я не рыпался под совком, потому что нереально было, некуда. А сейчас ты не рыпаешься почему? У генералов своих на побегушках… Чего херней страдаешь, раз у тебя столько силы?
— Херней?! — Кузьма подскочил. Очередной приступ он сдержать не смог. — Это так ты называешь, когда я о поселке забочусь! Превратили черт знает во что! Цыгане наркотой барыжат, черти весь бизнес поджали!
— Ты просто озверевший вернулся, вот и сколотил банду! Дурак! Генералы твои таких как ты растят! Им только на руку, что ты такой! Тупой и горячий!
— Ах ты!..
Он замахнулся и на мгновение почувствовал неминуемость удара, но, когда кулак сжался до боли, перевел гнев на старую керамическую вазу. Осколки всполошили Борьку, дом заполнился лаем, но люди молчали. Полина в ужасе замерла за дверью.
Дед и Кузьма смотрели друг на друга с презрением. Вечерняя прохлада спустилась на мыс, и солнце плеснуло по крышам волны янтарного света. Закат перелился через ушедшие в море облака, подкрасил их кровью. Из сада, за которым никто не ухаживал, доносился запах цветения. Кузьма немного смягчился.
— Старый дурак, — сказал он уже беззлобно, торопясь продемонстрировать, что снова может рассуждать здраво. Кузьма, хоть и не показывал вида, страшно дорожил способностью сохранять хладнокровие. В конце концов, оно спасло ему жизнь.
— Я с твоим отцом этот дом построил, — гордо сказал Петрович, поднялся и вышел из комнаты.
Кузьма еще долго стоял в задумчивости, разглядывая осколки, потом перевел взгляд на огромное окно и стал слышать море. На мгновение ему показалось странным, что в этом красивом мире существует такое огромное желание убивать. И вместе с тем взгляд его отдалился от родного дома: он смотрел на обманчиво-безмятежное небо глазами закутанных в копоть мальчишек, испачканных кровью, не испуганных ею — просто уставших, которые воюют на другом берегу и не просят об отдыхе. Воюют то ли за Россию, то ли за деньги, то ли по велению мощного, давно копившегося запаса ненависти многих людей.
Двор и улица потемнели, на кухне гремели тарелками дед с Полиной. Кузьма почувствовал себя чужим этому дому и не нашел сил сопротивляться этому. Он позвал за собой Борьку и полночи просидел на утесе над морем.
Он думал, существует какая-то одна вещь, известная лишь ему, но то ли от скудости образования, то ли от смутности самой вещи — он не в силах передать ее другим. Он просто носит это нечто, а окружающие чувствуют и следуют за ним. Так долго длились его раздумья (пожалуй, много лет он не думал столько часов подряд), что, когда в стороне стали раздаваться голоса и смешки, он не сразу обратил внимание.
Однако они возвратили его на землю. Улыбка сошла с губ. Одно дело витать вокруг умной абстрактной идеи — и совсем другое слышать, как твоя дочь хихикает в липких объятиях какого-то недоноска! Кузьма поднялся. Он знал: «вещь» надо не только носить в себе — иногда ею можно воспользоваться как оружием. И люди почуют не только благоговение, но и страх, отчаяние. В конце концов она может деморализовать настолько, что человек сдастся без боя.
Борька зарычал, и голоса стихли.
— Что это? — взволнованно спросила Полина.
— Это папа, — Кузьма вышел к ним. Ночь была безлунной, и море внизу походило на бездну. Слабо различались на фоне темного неба кроны деревьев, кустарники и человеческие фигуры.
— Отойди, — сказал Максим.
Кузьма не ощущал волнения. Он не знал, что будет делать, но уже знал, чем все кончится, и это приносило ему удовольствие.
— Вот, значит, как. Пока папка порядок наводит, в его гнезде такое вот творится… Я же тебе, выродок, ясно объяснил, чтоб ты держался подальше!
— Отойди, Поля, — властно приказал Максим. Послышался шорох травы под ее босыми ножками. «А у него тоже это есть», — заметил Кузьма, но жалеть парня из-за этого он не собирался.
Он, засучивая рукава, шагнул — между ними оставалось не больше метра. Всё еще не видя лиц, он чуял запах страха. Кузьме казалось, что он великан, который сейчас опрокинет сверчка. Он предчувствовал, как уйдет из-под его жалкого, школярского удара, нырнет вправо, сомнет печень, потом заломит руку и, какая бы сильная она ни была, — не отпустит, пока не сломает ее, потом ударит еще, еще, еще, и сбросит с обрыва!
— Папа, ну постой! — Дочь едва видимой тенью встала между мужчинами.
— Уйди! — крикнул Максим, но девочка верно угадала, что только ее появление заставит Кузьму остановиться.
Когда он понял, что произошло (а исступленное желание убить не вдруг отпустило его), то разозлился еще сильнее. Но злость теперь была обыкновенной, человеческой, и он сумел совладать с ней.
— Я с ним потолкую как мужчина с мужчиной, — по возможности спокойно сказал он, — бить не буду. Просто хочу спросить.
— Папочка, папа! Ты такую картину принес красивую! Я весь вечер на нее смотрела!
— Что? Ты мне зубы не заговаривай! Отойди сейчас же! Я повторять не буду!
— Но ведь там про это, папа, про это, разве ты не понимаешь! Про любовь! У нас любовь, разве тебе нас не жалко?! Дедушке, и тому нас жалко, а тебе разве нет? Мы просто любим друг друга, как те на картине, и ничего плохого не делаем тебе, разве ты не можешь нам разрешить?
— Разрешить? Чего разрешить? Шляться тут с этим?!. Тебе восемнадцати нет! В моем доме будет как я скажу, поняла? И нет, мне никого не жалко! Дед твой ничего не понимает! Старый дурак, учить меня вздумал! Да я вас всех могу…
— Можешь, папочка, можешь! Но разве хочешь? Хочешь?! Ты разве меня совсем не любишь? Совсем-совсем не можешь пожалеть меня?
Кузьма набрал воздуха в грудь, чтобы ответить, но вспомнил картину, и страшное предчувствие остановило его. Оно пронеслось за секунду и ошеломило. Он понял, что сейчас может разрушить всё, что имеет, если пойдет дальше. Однажды он уже отказался от них — уйдя на войну, — но тогда еще была надежда вернуться и быть снова с ними, когда враг окажется повержен. А если убить мальчишку, то никого не останется. Вернуться будет не к кому. Только братья по оружию останутся — такие же полубезумные тени. И после этого он уже не сможет помочь им.
Кузьма остановился и медленно попятился.
— Ну-ка, Борька, — пробормотал, сам не зная, чего хочет от пса.
Он еще не до конца осознал, что произошло, но изрядно испугался. Огнедышащее видение, которое лишь на миг возникло перед глазами, было реалистичнее, чем теплая майская ночь: Полина в нем исчезала последней — в пламени, которое Кузьма хотел, но не мог удержать. Ужас впечатал в его разум мысль: «Я не должен допустить»…
Никто не ответил.
— Полина, я не ожидал от тебя. Я недоволен тобой, — очнувшись, сказал он. Его голос изменился, стал прежним — словно Кузьма никогда не был на войне.
Кузьма не мог позволить, чтобы они заметили, каких усилий ему стоило остановиться. Он повернулся и ушел. Невидимые фигуры молодых людей еще долго стояли неподвижно, не веря в то, что его ярость не вернется и не докончит начатое. Но Кузьма больше не показывался. Они робко обнялись, Полина заплакала. Потом Борька тоже ушел.
Пятнадцатого мая вода оказалась довольно теплая, и Стрельцов купался долго, потеряв счет времени. Плавал он хорошо, и солнце уже взошло в зенит, когда он впервые вылез на камни. На одном из самых больших валунов хватило места, чтобы разлечься во весь рост, и Стрельцов чуть не уснул под мягким солнышком. Оно спряталось за дымкой, но грело сильнее, белесое свечение заволакивало пляж, отражалось от воды, придавало ее шуму сонливое однообразие.
Потом Стрельцов очнулся и пошел плавать во второй раз. Теперь он провел в воде еще больше времени. Он читал стихи, вспоминал конспекты подготовительных курсов в медицинский институт и думал о Марине. Воспоминания о разных этапах жизни понемногу сошлись во что-то общее, и он вылез на сушу почти цельным человеком, у которого бывали разные этапы: этап мира, войны, любви, а теперь, вероятно, наступил этап одиночества.
Рядом с огромным валуном, на котором он намеревался просохнуть, поджидал Кузьма. Вид у него был мрачный, но Стрельцов, внимательно присмотревшись, не почувствовал для себя угрозы.
— Долго плескался. Я уж думал, там и останешься.
— Скучал я по плаванию, Кузьма.
Они горячо пожали друг другу руки, обнялись.
— Я, знаешь, думал, мне показалось. Вижу: мелькнул кто-то знакомый в поселке, а я не рассмотрел. Забыл. А вчера тесть брякнул, что ты приходил к нам, а потом сбежал и попросил про тебя не рассказывать.
— Ах, вот оно что.
— Чего ж ты так? Еле нашел тебя.
— Я приехал — тебя дома не было…
— Ну а сбежал зачем?
— На днях собирался зайти. Ты занят был, а я обременять не люблю… И потом, странные вещи у вас тут творятся. Решил в стороне побыть, пока не разузнаю, что да как.
— Полностью с тобой согласен! — Кузьма задумчиво посмотрел на море. — Вернулся — всё как не родное… Все с ума посходили!
— У меня было похожее, — поразмыслив, сказал Стрельцов.
— А что, в Москве так же?
— Как здесь?.. Нет, я больших перемен не заметил, но это и странно. Думал, что-то переменится. А ощущение, будто не уезжал. Слушай, мне кажется, я знаю, почему ты бесишься.
— Да? И? Может, ты своими умными московскими словами скажешь?
— Меня ведь тоже страшно бесит: мне кажется, мы за них всех пошли туда. Они все тоже хотели войны. Не сопротивлялись ей. Они рады были: пели о ней по телеку и в интернете, а мы, горстка наемников, понесли за них. Нас было мало, но за каждым стояло по тысяче гражданских. А теперь, кого ни спроси, они и не в курсе, что там была и есть война. Будто это на другой планете, а не по соседству! А разгадка простая: по радио и ящику передавать перестали!
— Так и есть, — согласился Кузьма.
Помолчали.
— Ты мне про пса своего рассказывал. Где он? Я приехал и на него посмотреть тоже.
Кузьма свистнул. Борька вынюхивал что-то в отдалении и сразу прибежал с радостным лаем, виляя хвостом.
Он стал обнюхивать Стрельцова. Несмотря на то что прошло много времени и что сегодня Артем дважды заходил в воду, пес учуял в его запахе густую примесь смерти. Он попробовал было лизать его руки, но тщетно: смерть очень глубоко въелась в кожу, стала его частицей, записалась в его запах на много будущих лет. Помочь ему было вне песьих сил…
— Какой красавец!
— А то! Единственный, кто меня любит, не то что эти…
— Прости, Боря, не познакомимся с тобой как следует. Уезжаю.
— Прямо сейчас? — удивился Кузьма.
— Да. Переоденусь и поеду. Нечего мне тут делать.
— Нарассказывали тебе про меня, да? — Кузьма грустно усмехнулся. — Останься, Профессор. Я решил закончить. Больше ничего делать не стану. Коли не нужен им порядок, так и к черту. Уговорили! Живите в говне и разврате, я не против. Буду стареть спокойно. Спасибо Министерству — пенсия хорошая.
— Ну да.
— Останься, — Кузьма посмотрел Стрельцову прямо в глаза. — Старое наше с тобой в прошлом. Я думаю, ты из-за этого ко мне ехал. Так вот, знай. Мне приятно будет, если ты моим гостем станешь. Ты тоже был верным, когда был там…
— Спасибо, конечно… Кстати, рано тебе стареть-то, Кузьма. Тебе лет-то всего ничего. Сколько тебе, сорок?
— Верно. Но хорошего я им сделать не могу, а плохое боюсь.
— Боишься? — На этот раз Стрельцов действительно удивился, потому что никогда не слышал от командира признаний в каких-либо страхах. Он даже подсел к нему ближе на камень. Солнце изрядно пригревало, жара усиливалась.
— Оказывается, да, — Кузьма стал задумчиво водить по спине Борьки, улегшегося между людьми. — Сам не знал. Боюсь потерять их. Они против меня. Я их любить пытаюсь, а они… К черту, Борян, да? Ты меня любишь, и ладно.
Борька весело гавкнул, пытаясь поймать языком ладонь Кузьмы.
— Я их буду любить, хоть они и против меня. Пусть творят что хотят.
— Очень по-христиански, — с улыбкой заметил Стрельцов.
— Останься у меня, Профессор, поживи. Я гостя в доме не трону, даю слово — отдохнешь, будешь купаться.
— Заманчиво. И что же, свою компанию ты просто распустишь и больше не будешь устраивать тут свои дела?
— О чем тебе нарассказывали?
— Так… по мелочи, — Стрельцов улыбнулся. Он действительно находил это несколько комичным, и лишь ему в ответ улыбнулся Кузьма.
— Да, пробовал я что-то совершить важное для дома, но… Раз им не надо, то мне и подавно.
— Ты про кого все твердишь?
— Полинке, Петровичу. Даже Борьке, — с горечью добавил Кузьма и закрыл глаза на несколько секунд. Солнце слепило, наполняя волны, отражаясь от камней.
Борька опять залаял.
— Что? Надо Борьке порядка? — Кузьма засмеялся, потрепав его как следует. Пес счастливо лаял.
— Какая встреча, — мрачно сказала Марина. — Вижу, он все такой же.
Она уселась на камне четвертой, прямо за спиной Кузьмы. Тот развалился полусидя и почти касался ее. Стрельцов ждал, что вот-вот командир обернется и обомлеет. Но время шло, Кузьма все щурился на воду и не чувствовал присутствия призрака. Стрельцов стал терять терпение и уже кивал Марине, чтобы она показалась.
— Ладно, пойду, надо Борьку покормить. Никто же о нем не заботился, пока я не приехал, — объявил Кузьма, ударяя себя по коленям и поднимаясь. — Один он у меня на белом свете, если так подумать.
— А дочка? Ты точно в порядке, командир? Может, я могу что-нибудь сделать?
— Дочка… Ради нее вроде как затевалось, а теперь… Но я рад видеть тебя, Профессор. Тебя я всегда рад видеть — молодец, что приехал.
Кузьма побрел по камням в сторону тропы на подъем. Утесы здесь были крутые и высокие, прямо из них, впившись жилистыми корнями, прорастали пицундские сосны, чью тяжесть время клонило к воде. Стрельцов крикнул вдогонку:
— А что насчет укров, командир?!
— Ты о чем? — Кузьма обернулся.
— Он меня не увидит, дурачок, — едко сообщила Марина.
— За тобой не охотятся? Не замечал слежки?
— Здесь? Да кому я тут нужен? Фронт далеко.
— Ну, расскажешь ему? — усмехнулась Марина. — Благородный друг.
Стрельцова приятно обдувал ветер, последние соленые капли высыхали на нем, пока Кузьма ждал ответа. Так и не дождавшись, он отвернулся и пошел своей дорогой, бросив напоследок:
— В Краю безопасно, приходи к нам. У меня в доме всегда для тебя место! Борька, ко мне!
Когда Кузьма ушел, Марина воскликнула:
— Не доверяй ему! Ты же понимаешь, что он все помнит либо может вспомнить в любой момент!
— Он же обещал: простил, прошлое позабыто, зла не держит, — пробормотал Стрельцов.
— Он не сказал, что простил.
— Он меня назвал верным. Это для него важно.
— Сам себя слышишь? Для него важно, чтобы все делали, что он говорит, вот и волнуется из-за верности. Он прикажет тебе, и ты побежишь исполнять. И все вернется! Ты реально веришь, что он простит? Идиот, это же Кузьма! Нельзя было приезжать!..
— Марина, я знаю, что делаю. Все идет как надо. Скоро он распустит отряд, останется один.
— Уговаривай себя сколько хочешь. Стоит ему призвать тебя, и ты опять пойдешь как миленький! Как был его солдатом, так и остался!
Кровь прилила к лицу Стрельцова. Что-то замкнуло в сознании, и он ослеп от прорвавшейся наружу ненависти, которую так старался спрятать от живых. Вскочив на ноги, он исступленно заорал на безразличное море:
— Не пойду, не пойду, не пойду!!!
День спустя Кузьма сообщил «отряду» о своем решении.
— А как же художник? — удивился Егор. — Подожди, а как же наркоторговцы, черти?..
— Кузьма, мы столько денег на оружие потратили, — осторожно заметил Павел.
— Только весело стало, — разочарованно буркнул Никита.
Лишь Петр молчал и смотрел на командира со сдержанным одобрением. Они снова сидели вокруг керосинки, но были гораздо ближе друг другу, чем обычно. Каждое лицо было освещено тусклыми оранжевыми полосами.
— Я, если честно, не ожидал, — принялся за свое Егор, прождав ответа недолго. — Рисует, значится, человек богохульства, какую-то гадость, попросту говоря, а мы ему это спустим?!
— Пусть рисует, — мрачно ответил Кузьма. — Каждый может рисовать что хочет. Он же не заставляет их покупать.
— А, вот ты как запел? Раньше тебя это не смущало! Что вдруг? Ты картину зачем купил? — не успокаивался Егор.
— Что-то ты мне надоел. Много спрашиваешь. И вообще, если у тебя зуб на него свой личный…
— Да пошел ты! Ты кем себя считаешь?! Мы тебе доверяли! Ты нас всех под статью подведешь! Тебе-то ничего не будет, герой, мать его, а нам?
— Вам тоже ничего не будет.
— Ничего? — спросил Петр.
— За прежнее, — пояснил Кузьма.
Он заметил, что Егор и Никита переглядываются и что в глазах Егора мельтешит злобный огонек.
— У вас воля, что делать, — сказал Кузьма. — Но на своей земле.
— То есть?
— В поселке буду я, но мы больше наступать не станем. Ни на кого. Только защищать. Если придется и если полиция не будет ничего делать. А так… каждый вправе делать свое. И художник тоже.
— Зассал! — воскликнул Егор. — Прищучили, он и зассал! На хвост наступили! Наверно, менты ему сказали, что посадят за этого Юнуса, вот он хвост и поджал.
Он вскочил, пытаясь обратиться ко всем, но смотрел только Никита.
— Этот Нестор ответит! Кто со мной?! Кто со мной за Богородицу вступится, а?!.
Никто не сдвинулся с места.
— Сдай оружие и вали на все четыре стороны.
— Сдать? А деньги?! Я тоже складывался! Тоже рисковал! А если мне черти башку решат проломить, что я буду делать?
— Никто тебя не тронет, — сказал Кузьма злобно. — Все сдадут оружие. И я его продам, а деньги вам верну. Точка. Хотите вместе оставаться — оставайтесь, я не запрещаю.
— А кто ты вообще такой, чтоб запрещать, а?!
Он понял, что не может обойтись без силы. Ну что же, в последний раз можно. Все почувствовали, как его тело снова наливается яростью. Он еще не поднялся, но — по расправившимся плечам, сосредоточенному взгляду — было ясно, что он готовится уничтожить Егора.
— Укры меня не испугали! И ты не испугаешь, понял? Я не боюсь, в отличие от вас! Никого, кроме дьявола, я не боюсь! — начал тот.
— Я могу быть пострашнее дьявола, — спокойно сказал Кузьма, поднявшись.
Он пересек комнату и встал перед Егором. Тот был на голову ниже. На войне он работал водителем — возил людей между разбомбленными районами. Раздавить его было легко, да он и сам знал это.
— Сдай оружие, Егор, — посоветовал Павел.
— Не командуй мне!
— Сдай, и я тебя не трону, — пообещал Кузьма. — Отдай пистолет, и можешь ехать на все четыре стороны.
— Трус! Трус чертов!
Кузьма шелохнулся, и Егор отпрянул в дальний угол. Он тут же остановился, но напряжение моментально спало. Было ясно, что эту битву он проиграл. Никита отвернулся от него. Остальные сосредоточенно глядели на исполинскую спину Кузьмы.
Егор, матерясь, бросил пистолет прямо в кобуре и, продолжая шепотом повторять «сука, сука!», хлопнул дверью.
— Ну и что? Это все? Конец? — уточнил Петр.
— Похоже на то, — ответил Павел.
— Я сказал. Хотите оставаться — оставайтесь. У каждого воля. Но художника мы не трогаем. Никого не трогаем. Надо будет защищаться, — Кузьма обвел оставшихся тяжелым взглядом, — будем защищаться.
— Странно это, — сказал Никита.
Павел догнал его на дребезжащем велосипеде и некоторое время ехал рядом.
— Слушай, ты бы за ними присмотрел, особенно за Егором, — сказал Кузьма, останавливаясь, — нехорошее чувство у меня.
— Я вот ничего не понял, — с досадой ответил тот. — Сам присматривай!
— Да? Ну тогда чего ты за мной увязался?
— Ты лучше ребятам верни деньги. А то нехорошо выходит.
— Ребятам? А тебе? Или ты особенный?
— А я еще погляжу, командир. Мне кажется, ты скоро передумаешь. Заскучаешь и захочешь опять. В наступление.
— Езжайте по своим домам. Вы не из Края. Дома защищайте, а здесь я сам позабочусь.
Больше Павел не догонял его.
Следующие дни Кузьма провел безвылазно у себя, но тревога терзала его. Он стеснялся делиться с дедом или Стрельцовым (тот переселился к ним и был теперь всегда где-то неподалеку), сидел в комнате, курил и пытался придумать, что теперь делать. Пару раз приезжала Катя, просила его выйти, но он отвечал, что болеет и не хочет ее заразить. Из окна наблюдал, как на краю участка она и Стрельцов подолгу разговаривают.
Он плохо спал и слышал по ночам, что Полина босиком спускается в гостиную, выходит в коридор через самую нескрипучую дверь и замирает на крыльце. Кузьме достаточно было немного приподняться, чтобы разглядеть в саду мерцающий огонек — Максим водил то ли свечой, то ли экраном телефона, давая знать, что пришел. Полина посылала ему ответный сигнал и осторожно закрывала входную дверь. Дальше девочка кралась вдоль забора, в тенях деревьев, скрывавших ее от лунного света, и исчезала на границе участка.
После той ночи Кузьма стал бояться встреч с дочерью. Ему казалось, что он обязательно станет отступать и дальше перед всеми ее желаниями, поэтому он чуть не прятался от нее и всегда притворялся спящим, если сидел в гостиной, а она заходила. Однажды он даже услышал, как она спрашивает деда: «Папа заболел?» Прятался он и от Стрельцова; тот, впрочем, не искал разговора. Утром он уходил на море и возвращался к ужину, за которым мужчины пили в молчании или вели незначительные бытовые разговоры.
Так проходили дни.
— Всё злишься? — Однажды вечером дед без стука зашел в его комнату. — И хватит уже притворяться, что спишь. Или правда заболел?
— Нет, — ответил Кузьма, не открывая глаза.
— Может, тебе Борьку привести? Даже его забросил.
— Он справится. Он все понимает. Борька верный.
— Ты за что обиделся-то на нас?
— Можешь быть доволен — в Крае теперь все по-старому, я тут больше не решаю.
— Кузьма, ну как же ты не понимаешь: ты и раньше не решал! Тебя просто хотели использовать.
— Кто?
— Хозяева твои из армии. Ты сам не думал про это?
— Никто меня не использовал. В Одессе не смогли, а тут и подавно. Там, поверь, те еще гадюки были.
Кузьма раздраженно спустился в гостиную. Он и вправду дремал, когда Петрович пришел. Часы показывали девятый час вечера.
— Всех нас используют, стыдиться нечего. Мы как были скотом для них, — дед показал пальцем вверх, — так и остаемся. Сейчас ты хоть сам о себе можешь позаботиться, без хозяев.
— Ладно.
— Ты на меня рукой не махай, я человек старый, кой-чего понимаю.
Кузьма не собирался ввязываться в очередной спор и включил телевизор, уставился туда безмысленно, ощущая лишь бесконечное раздражение, но в этот раз что-то новое пришло ему в голову.
Дождавшись, когда дед выговорится и уйдет, он взглянул на картину. С той самой ночи он избегал ее. С нее начались сомнения. Он подумал, что не может больше жить без ответа.
Кузьма вышел из дома, позвал Борьку, сел в «жигули». Машинка натужно завелась, но поехала. Борька высунул морду на улицу и глотал холодный ночной воздух. Они двинулись в сторону поселка, но, не доезжая до центра, свернули на объездную дорогу вдоль частного сектора, который без туристов выглядел в поздний час полумертвым. Лишь редкие огни пробивались из темноты, попутных или встречных машин не попадалось, и Кузьма стал сомневаться, найдет ли дорогу.
Тем не менее привычка не подвела, и через полчаса он свернул на нужном перекрестке и поехал в горку на север, забираясь на один из пологих холмов Пшадского перевала. На склоне стоял дом, занятый художником. Кузьма без труда нашел его: это был самый большой и дорогой дом в окрестностях. В нескольких окнах горел свет, и Кузьма без раздумий направился к парадному входу.
Мужчина лет пятидесяти сидел в саду и курил сигарету. Хотя на него падал рассеянный свет уличной лампы, подвешенной в ветвях вишни, Кузьма не увидел его и стал колотить в дверь, но, когда Борька гавкнул, заметил художника.
— А, вот вы где! — воскликнул он.
— Приветствую.
— Вы Нестор?
— А вы Кузьма?
— Я да, откуда знаете?
Художник лениво пожал плечами, потушил сигарету в пепельнице, стоявшей на столике рядом, и поднялся.
— Нестор. Но можно просто Михаил, — он протянул руку. Кузьма едва почувствовал короткое вялое пожатие. — Нестор — мой творческий псевдоним.
— Ага.
— Я давно ждал, что вы придете.
— Правда? — искренне удивился Кузьма.
Художник осмотрел его с ног до головы с видимым презрением и сел на место. Он закурил еще одну, закинул ногу на ногу, надел очки. Склонил голову чуть вбок и подложил руку под подбородок, словно рассматривая экспонат. Взгляд его выражал брезгливость, и Кузьма, обычно безразличный к подобным чувствам, вдруг ощутил себя уродливым.
Мужчина перед ним был хрупкий и слабый, в майке и шортах, ноги-руки у него были бледные и худые, грудь впалая, щеки гладко выбриты. Вроде немаленького роста, но Кузьма все равно стоял над ним как великан, а художник смотрелся мальчишкой.
— Так что вам надо? Пришли все-таки бить меня?
— Вот еще.
— Но тогда что? Меня однажды мочой облили. Делайте что хотите, — он развел руки широко в стороны.
— Мочой?!
— Да. Такой же «казак», как вы. Там, в Москве. Можете расчехлить свой член прямо тут и помочиться. Это же так маскулинно.
— Слушайте… я ничего такого не делаю никогда.
Кузьма на всякий случай покосился на Борьку, но тот был воспитанным псом и не метил территорию чужих домов. По крайней мере, не на глазах у хозяина.
— Вот оно как, — холодно сказал художник. — А если я вас попрошу убраться с участка, вы уйдете? Я что-то не помню, чтобы вас приглашал сюда.
— Ладно, — раздраженно ответил Кузьма. — Идем, Борька. Мы всего-то про картину пришли спросить.
— Картину? Ах да, вы же купили картину, — художник холодно улыбнулся. Он курил одну за другой. — Спасибо, что не украли. И в чем вопрос?
Кузьма с трудом заставил себя вернуться и снова посмотреть на него. В глазах художника он увидел непреклонную ненависть, и она ему понравилась. С этим можно идти на войну, даже если твое тело слабое. Стрельцов пришел к нему похожим человеком, вспомнил он, а каким ушел?
— Слушай. Давай начистоту. Я купил эту картину… и на следующий день… был момент, когда я увидел, что огонь… вот этот огонь… — Кузьма надолго замолчал, не умея подобрать слова, — все уничтожит. Разве такое бывает? Из-за картины…
— Спокойнее говорите, — попросил Нестор немного приветливее и даже улыбнулся. — И кстати, сядьте, если хотите.
Кузьма сел на маленький стульчик напротив, тот скрипнул от тяжести.
— Этот огонь из картины — мне как бы стало казаться, что он настоящий и с ними произойдет это, если я убью мальчишку. Дочкиного мальчишку, понимаешь? Я им запрещал, а они… «любовь!» — Он передразнил голос Полины совершенно непохоже. — Ну и что? Я бы убил его, понимаешь? Но если бы я убил, то потом бы и семью свою убил. Остался бы один. — Кузьма глубоко вздохнул. — Может, это все не связано, не знаю. Но дочь упомянула картину. И я ее понял. А потом этот сон. Чертов сон… — добавил он.
Художник наклонился, чтобы оказаться ближе к Кузьме, и стал внимательно изучать его, напрягая глаза, чтобы все рассмотреть под поволокой сумерек.
— Занятно, — вновь холодно сказал он, как следует насмотревшись на иссеченное шрамами лицо. — Эта картина называется «Свадьба», на ней все очевидно. На первом уровне: любовь, которая презирает препятствия внешнего мира. Но есть уровни глубже: тяга к миру, иррациональная надежда, идущая от нашего так называемого интеллекта, что войну можно закончить, что она не будет вечной, хотя вся наша история говорит об обратном.
— До укров много лет не было войны.
— Была, — отрезал художник. — Каждый воюет. Иногда за себя, чаще — за флаг местности, на которой родился или которая платит больше. Я написал картину о том, что есть надежда одолеть войну, а значит, превозмочь свою человеческую природу. Никто не видел мирного времени — когда люди перестают ненавидеть, но многие еще надеются, что такое возможно. Я — нет. Но если допустить, то вот не знаю, как изобразить такой миг, кроме как венчанием человека и ангела. Вот что на картине. Может быть, ваша дочь сумела это увидеть. Так бывает. А вы — сквозь ее чувство к вам.
— Не знаю, — хмуро сказал Кузьма. — Но если бы я их убил…
Он вдруг резко встал, чтобы убежать от этой мысли, которая все еще виделась неизбежным концом всего. Шагнул было прочь, но художник остановил его:
— Нет ничего, что вы не убили бы на войне, да?
Кузьма вновь обернулся, уже во второй раз приманенный этим ровным, но полным чистой злобы голосом.
— Мне ничего от тебя не надо, ясно? — негромко, но страстно сказал ветеран. — Я просто хотел понять.
— Я говорю этому миру каждый день ровно то же. Думаете, помогает? — вставая, ответил художник, и Кузьма в одну секунду увидел в нем воина. Он оскалился, и художник улыбнулся в ответ, хотя ничего больше не было сказано. Несколько секунд они молчали, и это было странно, но Кузьма больше не хотел уходить и не ощущал, что его гонят прочь. Оказывается, этот был тоже сильным, но по-другому.
— Я принесу вина.
Не производя звука ни одним своим движением, как если бы он был единым целым с травой и почвой под ногами, художник ушел в дом. Загорелся свет в ближайшем окне, потянулись минуты ожидания. Кузьма глубоко задумался, протянул руку, и под нее покорно скользнул Борька. Потом Нестор вернулся переодетый в легкие летние брюки, рубашку с короткими рукавами, поставил на столик между ними два бокала и бутылку.
— Егор предлагал тебя выгнать отсюда. Мол, срамные рисунки, богохульные, против Богородицы… Он у нас, знаешь, такой, за мораль, за правду. Верующий очень.
— Знаю, — разливая вино, сказал хозяин. — Всё везде одинаковое, хоть я и объездил много стран. Я слышал эти обвинения сотни раз.
— Но мы все отменили.
— Почему?
— У каждого есть воля, — невпопад ответил Кузьма и надолго замолчал. Вино было некрепким, он глотнул его, как воду, и в бокале ничего не осталось. — Дочку жалко. Она бы не поняла. Если бы я его убил. Никогда бы не поняла.
Художник усмехнулся. Борька вдруг гавкнул.
— Тихо ты, — строго приказал Кузьма, — умри. Вот…
— Никто ничего не понимает. Рисуй картины или убивай — все напрасно. Истины не осталось, все сгнило, все сгорело. Последняя конвульсия, может, и растянется на столетие, но для нас значения это иметь не будет. Мы мертвые. Любой, кто чувствует, это знает. Может, так всегда и было. Не знаю. Я в прошлом не жил — только сейчас. И конец у всего этого будет один: природа использует нас, чтобы катапультироваться на другую планету, ведь не дура же она ждать нового астероида, который со второй или третьей попытки все тут сожжет. А больше ей человек ни для чего не нужен. И уж точно не сдался он никакой Богородице или кому-то там еще.
— Кто не сдался?
— Человек, говорю же. Но то, что вы решили не делать больно близким, похвально. Рад, если моя картина поучаствовала.
Кузьма прокручивал события того вечера, не понимая, как связано то, что он сейчас слышит, с произошедшим. Художник сканировал его пристальным взглядом, из которого, впрочем, выветрилось презрение. Он потягивал вино, потом опять стал курить.
— Ты и сам поди не знаешь, что это было, да?
— Ну, откуда же мне знать? — Нестор усмехнулся. — Вы бы своего Егора спросили. Верующие, которые хотят мочить в сортире за Богородицу и вот за это все, — у них на что угодно есть ответ. Даже про бином Ньютона знают, и про дыры черные — один мне объяснял, что это глаза сатаны. А вроде не в дурке сидит, а в гордуме. Все-то им известно… А у дураков вроде меня — только интуиция.
— Да уж только лишь?
— И гнев.
Кузьма хотел было переспросить, что все это значит, но потом подумал, что художник просто забавляется, говоря не связанные друг с другом вещи, и не стоит дальше играть по его правилам.
— Допьем, и я пойду.
Нестор пожал плечами и подлил вина. Что-то теплое разлилось по телу ветерана после второго глотка, как если бы он побывал дома по-настоящему, впервые за все недели на гражданке. Всего-то надо было выпить родного крайского вина…
Они продолжили пить в молчании. Двое тихих наблюдателей смотрели на них через ночную оптику, но мужчины, поглощенные каждый своими мыслями, не чувствовали опасности, а Борька, повинуясь команде, молчал.
Разговор ничего не прояснил для Кузьмы, но почему-то немного успокоил. По крайней мере, он теперь знал, что есть умные фразы, которые каким-никаким образом способны прокомментировать случившееся. Через несколько дней к нему пришел Никита, и на этот раз Кузьма не стал прятаться в комнате, ссылаться на головные боли (они и впрямь мучили его, особенно как он остался без дела), а вышел навстречу, пригласил в дом. Как бывало прежде, дед и Полина тут же притаились в своих комнатах, Стрельцов был на море.
— Кузьма, мы с Егором думаем податься на заработки. Хотели спросить, ты точно решил нас… распустить типа? Хорошо же начали. Нас боялись. Черти действительно сваливают. Не все, но многие. Пока они не знают, что мы это… всё. Теперь бы цыганами заняться — помнишь, ты хотел? Перестреляем их, а? Или по голове настучим? И дело с концом. Нам все местные спасибо скажут. Будем сами тут власть, нам и приплачивать за защиту начнут. Чем плохо? Тебя тут все уважают, даже начальство, даже менты.
— Да, я знаю. Я это заслужил.
— Правда? — злобно улыбнулся Никита. — А мы, стало быть, нет? Ты один герой?
Кузьма помедлил с ответом. Где-то в его комнате, в ворохе вещей, лежала в шкатулке маленькая золотая звезда, которую генерал вручил за удержание чертова вокзала, стертого в порошок под конец боев.
Сколько бы ополченцев погибло, не приди на помощь отряд Кузьмы и им подобные? Если бы не подул могучий северный ветер, если бы к делу не подключились специалисты?.. Половина сопротивления была бы выжжена артиллерийским огнем в Херсонском котле, а вторая заморена голодом и раздавлена в Одессе — и укро-америкосам не потребовалось бы для того ни четырех лет, ни даже четырех месяцев. Все бы решилось быстро.
— Ты тоже. Все вы, — согласился Кузьма медленно, весомо.
— Короче. Я не за этим тут. Я к тебе с последним предложением. От нас обоих. Егор там тоже, ждет на улице. Возвращайся. Ребята соберутся, я тебе говорил. Плюс у меня как минимум трое, кто готов…
— Не нужны нам никакие люди со стороны! — громыхнул Кузьма и осекся, вспомнив, что говорил Никите еще в самом начале: «Опираться будем на тех, кто воевал. Только себе можно доверять».
Никита тоже вспомнил и улыбнулся.
— Хорошо, Кузьма, все будет как ты любишь. Боевое братство, взаимовыручка, ну?
В ответ Кузьма рассмеялся.
— Ты не убедишь меня, — доброжелательно сказал он. — Не трать, Никитка, свою молодость на авантюры, иди работай. Делай семью, это самое важное.
— Зачем? — Тот искренне удивился. — Смотри. Думаешь, я это мог бы себе купить, если бы просто работал на заводе? — Он выложил новый телефон. — А это? — Он показал «умные часы» на запястье.
— Это чего?
— Ничего, — передразнил Никита. — Ты как дед мой. Нет бы повеселиться, почитать хоть, что в мире творится, изобретается. Темный ты, как старик! А вроде не старый еще. Хуже бати моего, ей-богу… Не знаю, в общем. Ты много теряешь. — Никита встал, огляделся. — Мог бы жить в нормальном месте, телок трахать. Катьку, например. Разве не хотел бы ее… того! — он сделал жест руками. — Как следует? Тебе что, шестьдесят? Че ты засел тут? Пошли порядок наводить!
Кузьма усмехнулся, но не ответил. Сидел и смотрел мимо Никиты.
— Ты мне одно скажи: ты как это видел? Ведь не собирался просто всё бросить? Что ты хотел в итоге? Денег? Или чего?
После короткого раздумья Кузьма сказал:
— Хотел, чтобы в Крае жили хорошие люди и чтоб спокойно было моим вот, — он кивнул в коридор. — Чтоб счастливо и безопасно им жилось.
— Ну! — Никита опустил протез на его плечо и наклонился. — Так чего поменялось-то, не пойму?
Кузьма долго молчал, потом с примиряющей улыбкой сказал:
— Война, Никита, начнется, если продолжим… а это… — Он не договорил, хотя слово «неправильно» повисло на языке. — А у меня дочь…
— Да какая война! Чего ты лапшу мне вешаешь?! Знаешь что! Пошел ты! — крикнул Никита. Его лицо исказила злоба. — Высокомерие твое задрало конкретно! И, кстати, где мои и Егора деньги?
— Я тебе сказал еще тогда. Как продам оружие, ты свою часть получишь.
— А не вешаешь ли ты мне?.. Мне, может, мои деньги сейчас нужны!.. Давай я сам продам, у меня день займет!
Кузьма поднялся, надвигаясь на него. Он считал ниже своего достоинства спорить и вообще говорить о деньгах, тем более все знали, что своих он положил на это больше всех. Впрочем, и расставаться с оружием действительно не спешил, понимая, что оно запросто угодит в плохие руки, и непривычное, нелогичное промедление угнетало его.
— Нет, продам сам. Когда найду людей надежных.
— Если ты мне вешаешь…
Кузьма взорвался:
— У тебя мое слово, чего тебе еще надо?! Катись теперь! Заработай нормальной работой, если тебе всё не хватает. Когда продам, вы свое получите. Но если узнаю, что устраиваешь тут, задушу своими руками!
— Ты меня не пугай! Я тебе не Егорка — сам убивал и делать это умею! Мы еще посмотрим, кто кого! Еще подождем, но если ты так и будешь сидеть тут и в мудях ковыряться, я сам заберу!
Никита хлопнул дверью. На улице его ждала машина. Кузьма не видел, но был уверен, что в ней сидит Егор. Эти двое всё больше беспокоили его.
Следующие дни он гулял по центру, слушая разговоры людей и дознаваясь у знакомых, не беспределил ли кто. Отвечали, что тихо. Получалось, с тех пор, как группа Кузьмы вышла из дела, обстановка только улучшилась. Некоторые кавказцы закрыли магазины, ресторан Юнуса так и не работал, но отъезд людей из поселка прекратился.
На третий день он увидел Егора и Никиту на краю продуктового рынка. Те заметили его, улыбнулись, помахали, потом поспешно сели в машину и уехали. Кузьма чувствовал, что в поселке существует несколько болевых точек, в которые они могут ударить: его дом, настырная журналистка и художник.
Впрочем, беда пришла с другой стороны. Однажды вечером, когда Кузьма уже собирался ехать домой, позвонил Павел.
— Кто-то твоего друга ограбил, ну и это…
— Чего «это»?
— Кузьма, надо бы тебе приехать.
К дому Санька уже подтягивались зеваки, в основном с соседних участков, но Кузьма всех растолкал и вбежал на крыльцо первым. Здесь стояли Павел и молоденький участковый, заполнявший какие-то бумаги. Заглянув в неосвещенные сени, Кузьма увидел, что прямо перед дверью в жилую комнату лежит продолговатый предмет, а вокруг все залито кровью. В комнате был страшный беспорядок: выпотрошены все шкафы, полки, ящики, расшвыряны вещи.
— Ох, черт. А ты как тут оказался? — спросил он Павла.
— Позвонили мне.
— Санек?
— Ну да. Ты как-то просил за ним присмотреть, помнишь?
— Нет.
— Просил… Вот, пригодилось бы. Извини. Опоздал я. Ограбили мужика, ну и…
Приехал наряд полиции. Мужчины сурово посмотрели на Кузьму, но ничего не сказали. Потом еще машина. Оперативник начал лениво ковыряться в сенях. На труп скупо пролился электрический свет.
— Ого, — сказал молодой полицейский, увидевший, возможно, убийство впервые. Ветераны поглядели на тело и не обнаружили ничего необыкновенного.
— Выйдите-ка.
Кузьма поначалу ощутил острый прилив адреналина, желание непременно что-то сделать, но постепенно это чувство притупилось. Он подумал, что всё происходящее, даже смерть Санька, на самом деле не стоит внимания, а что-то по-настоящему значительное вот-вот случится. Только не мог понять что.
Тянулось время. Он безучастно смотрел в одну точку за плотной серо-оранжевой пеленой облаков, где летаргически долго висел задумчивый диск солнца, словно решая, хочет ли он действительно опуститься за горизонт.
— Ты знал? — с подозрением спросил Павел. Кузьма вздрогнул.
— О чем?
— Ну, об этом… — Он мотнул головой в сторону дома.
— Что? Нет, конечно!
— А видно, что не удивился, — с легким раздражением сказал Павел, закуривая.
— Дай мне тоже.
Теперь оба курили, но разговор не ладился. Кузьма понимал, что Павел, как самый преданный из всех, ждет откровенности, а он не может ответить.
— Дело не в этом. Что-то надвигается.
— Ничего не понимаю, Кузьма. Это твои развлекаются или ты сам?
— Они теперь не мои.
— Я так и думал. Только Никита к тебе несколько дней назад ходил и вернулся очень веселым.
— Ну и что?
— Ну и то! Может, ты его надоумил?
— С ума сошел?!
В этот момент толпа заметно шелохнулась и посторонилась. По грунтовой дорожке к самому дому Санька подкатил «лексус» главы администрации. Такой тут был один, поэтому все сразу поняли, кто приехал. Женщина вылезла из машины и тут же уперлась разъяренным взглядом в Кузьму.
— Отойдем, — велела она.
Они не виделись с того дня, как она заезжала по поводу драки. Глава администрации прошла добрых два десятка шагов, потом резко повернулась к Кузьме.
— Ну и?! — воскликнула она и вдруг зашлась бешеным кашлем, который разгорался с каждой секундой все сильнее. Было что-то жуткое в покрасневших слезящихся глазах маленькой пухлой женщины, пока приступ сгибал и разгибал ее. Она закрывала рот большим алым платком, но он увидел, когда наконец-то она разогнулась, что на ее ладонях и материи теперь кровь.
— Болеете? — участливо спросил он.
— Ты что здесь устраиваешь?! — остервенело рявкнула она, собрав остатки сил. — У меня на это времени нету, Кузя! Ну-ка объясняй, что это за хренотень между вами случилась?
— А чего это вы со мной так? — огрызнулся Кузьма, закуривая. — Я тут не при делах.
— Не при делах?! — прошипела глава администрации. — А я знаю, что при делах!.. Значит, так! Если ты вдруг решил, что ты особенный, я тебе разъясняю: власть тут — вон они! — Она кивнула в сторону крыльца, где курили участковый и опер, взирая на собравшуюся у дома толпу с пастушьим безразличием. — И нам с тобой надо играть по их правилам, усек?
— Я ни по чьим…
Женщина вдруг схватила его за руку и заставила нагнуться к себе. Два маленьких воспаленных глаза впились в него, и он почувствовал дурной запах изо рта. Она хотела что-то сказать, но он избавился от ее цепкой ручонки и отстранился.
— Отвяжись, Алла Романовна! Забыла, с кем…
— Ты меня слушай, — топнула та ногой. — Слушай и на ус мотай, мудак. Звезда твоя и твои генералы тебя защищать не будут. Еще про тебя поговорят лето — и забудут как звали. Я тебя по-хорошему предупреждаю, запомни. И вот тогда они, — она ткнула пальцем почему-то в его грудь, — тебя закроют. Сначала яйца отрежут, потом дом отберут. У них схема целая. Или ты как думаешь?
Кузьма молчал, слабо ухмыляясь. Ему не было страшно.
— Твои кореша это сделали?
— Не знаю.
— А я знаю. В общем. Избавься от них нахер, и побыстрее. И сиди тише воды. Это последнее предупреждение, нового не будет. Летом слава твоя закончится.
— Не закончится.
— А я сказала, закончится! И ты закончишься! Если не наведешь тут порядок, как мне обещал!
— Я тебе ничего не обещал! Разоралась тут!
— Ты им дал почувствовать, что можно! Даже не выгнал отсюда! А теперь если их брать, то и твое имя запачкают — ты не подумал? Мы с тобой о чем договорились? Что ты решаешь тут с кавказцами и дальше сидишь тихо, пока не рассосется! А ты!..
Кузьма не помнил такого уговора, но решил не спорить. Он понимал, что женщина может иметь в виду нечто никогда не произнесенное — так часто делали политики Одесской республики, которых он ненавидел. Обида и злоба стали подступать к горлу.
— В общем, так. Ты никому, кроме армейки своей, не сдался, а у них память короткая. Если хочешь тут кем-то быть, то либо решай со своими головорезами проблему. Сейчас же. Либо я им, — она опять ткнула в полицейских, — скажу, что ты ничего контролировать не в состоянии. И тогда они решат по-своему. А они решат.
— Их тут не будет, — процедил Кузьма, сделав глубокую затяжку и пустив дым поверх головы женщины; та снова закашлялась, но ненадолго. — Потому что так нельзя. А не потому что эти, — он качнул головой в сторону дома. — Я никого не боюсь. Я их каждого… — Он зло улыбнулся.
Перед глазами ненадолго возник Санек — некрасиво распластанный в перевернутом вверх дном доме, в кровавой луже, с единственной ножевой раной — убийца пронзил сердце одним точным ударом. Кузьма не сомневался, что мог это сделать только солдат.
— Все вы смелые, пока в участок не привезут. А оттуда все зайчиками выходят. Или трупами. Накосячишь — проверишь на себе!
Не дожидаясь ответа, она ушла разговаривать с оперативником. Когда ветеран лениво вернулся к крыльцу, женщина показала на него оперативнику и громким шепотом сообщила:
— Этот человек мне пообещал, что позаботится, чтоб тут больше такого не повторялось, ты видишь?
— Вижу, — спокойно кивнул опер.
— Предупреди, будь добр, Бориса Семеновича. Скажи, что этот разберется и обеспечит… а пока он разбирается, его трогать не нужно. Последний шанс ему, ладно? И вот их пока допрашивать не надо. Договоримся? Они армейские…
Опер закатил глаза, но кивнул.
— Смотри, Кузьма!.. — сказала она напоследок. — И вообще, чего ты тут трешься? Езжайте делать!
Переселившись к Кузьме, Стрельцов проводил почти все утреннее и дневное время, купаясь в море, перемежая это чуткой полудремой на камнях. Он выбрал точку на побережье подальше от поселка: несколько валунов в три человеческих обхвата, выбеленных водой и солнцем и гладких, как будто кто-то с любовью обтачивал их огромным инструментом, а потом выложил горстью на отмели.
Дни казались Стрельцову одним бесконечным погружением в море, по которому он движется без отдыха много бессонных, сонливых часов, отдаляясь от суши и переходя в не изученное человечеством состояние. Прошло уже изрядно времени, а Марина больше не являлась — может быть, ее сожгло солнце второй половины мая, а может, сознание самого Стрельцова вычистил и освежил ветер, и он не умел больше усилием воли вызвать осязаемого призрака. Впрочем, он все еще слышал эхо ее смеха в волнах, видел улыбку в танцующих по глади отражениях солнца, ловил запах на собственной коже, пропитанной солью и любовью к умершей невесте. Теперь она, пожалуй, гораздо больше была в нем, чем раньше, и он не беспокоился, что не видит ее рядом.
Стрельцов проверял холм, с которого, как полагал, за домом Кузьмы могли наблюдать наемники. Несколько ночей он сидел в засаде, но никто не появлялся. Возможно, убийцы чего-то выжидали или какое-то дело отвлекло их, спугнула третья сила. Чутье ничего не подсказывало Стрельцову, но он не думал, что укры просто отступились, тем более теперь, когда Кузьма стал более уязвим в одиночестве, лишенный отряда. Бывало, наемники приходили за ветеранами прямо в их дома, минировали машины или добавляли в пищу яд, но в этом отношении Стрельцов был спокоен до тех пор, пока участок стерег Борька.
Катя приезжала к Кузьме несколько раз, но тот упрямо отсылал ее. Она просила Стрельцова о большом интервью, он медлил. Катя пыталась вернуть его во тьму военного прошлого, и, хотя на словах играла в его игру: «Ты больше не солдат, тот человек, который нес смерть и горе, в прошлом», — он чувствовал, что Катю манит именно этот уставший и злой убийца.
В последних числах мая настал день, который с самого утра показался Стрельцову отличным от прочих. Он встал не умиротворенным, как прежде, не ощутил сладостного мирного безразличия. С первых минут после пробуждения, еще во время зарядки, он уловил тревогу всюду вокруг: в покачивании сосновых ветвей под порывами ветра, в прикосновениях травы к босым стопам.
Стрельцов надеялся, что кофе или скромный завтрак (он ел только творог или овсянку по утрам) помогут вернуть все на круги своя, но и пища была иной на вкус, не приносила радости. Со вчерашнего дня — дня убийства — установилась невыносимая жара, небо вычистилось от облаков и дымки, умылось спелым солнечным сиянием и стало кристально чистым. В восемь утра температура подобралась к тридцати.
Стрельцов вышел на берег моря, к своим камням. Скинул рубашку, шорты, обувь, прыгнул в воду. Соленая прохлада приняла его. Он поспешил заплыть далеко в море, сегодня довольно безмятежное, — лег на волны, позволяя воде унести себя как можно дальше. Постепенно берег удалился настолько, что почти исчез из виду. Голову припекало, и Стрельцов понял, что природе ничего не стоит поглотить его и скрыть следы убийства.
Он заработал руками, чтобы вернуться на сушу, но временами останавливался, и море начинало забирать его обратно. Усталость усиливалась, и вот уже вода отматывалась совсем медленно, как бы нехотя. Стрельцов подумал, что если умрет, от него останется совсем немногое: несколько десятков горюющих семей, чьих сыновей, братьев, отцов он убил; несколько десятков квадратных метров новенькой квартиры, подаренной государством за то, что он метко бил врага; полдесятка часов его речи на Катином диктофоне, вязнущая в смерти любовь к Марине. Пожалуй, и все. Ему страстно захотелось, чтобы осталось даже меньше, и он поплыл к берегу активнее, чтобы вернуться в Москву, продать поскорее квартиру, раздарить полученные деньги тем, кого убил, и обязательно помочь Кате написать об этой войне книгу — даже заставить ее, если придется. Эта книга должна существовать.
Стрельцов добрался до берега к одиннадцати. К этой минуте все желания в нем погасли — телу лишь хотелось опереться на твердь и напитаться пресной водой. Его отнесло далеко в сторону, и он около полутора километров шел в одних плавках по отмели, чтобы вернуться к вещам. Его ждали Кузьма и Борька.
— Чего такой хмурый, Профессор?
— А? Да не, — Стрельцов улыбнулся, — просто задумался как следует.
Он жадно припал к горлышку фляги. По виду Кузьмы он понял, что тот пришел не просто так и тоже почувствовал перемены. А может быть, стал их причиной.
— Моего друга убили вчера, — сказал он, пока Стрельцов одевался.
— Кто?
— Мои.
— Все?
— Нет, двое. Я думаю, что двое. Теперь с ними надо что-то решать… И быстро.
Стрельцов вспомнил, когда последний раз слышал такой голос. Это разговаривал не Кузьма. Над пляжем раздавался голос командира, который отдавал приказ.
— Не-не. Стой. Я не буду, — поспешил сказать Стрельцов.
Кузьма посмотрел на него хищно.
— Ничего больше не умею! Всё оставил там! Не помню ни как собирать винтовку, ни как целиться… Слушай, Кузьма, почти полгода прошло. Всё. Забудь. Сочувствую твоей потере, надеюсь, полиция разберется.
— Руки помнят, — тихо сказал тот.
Кажется, у него не было оружия, но Стрельцов понимал, что у Кузьмы достанет сил убить его голыми руками за неподчинение; да и мало ли он видел задушенных Кузьмой, забитых до смерти. Исход столкновения был предрешен, но Стрельцов знал, что соглашаться нельзя. Сколько раз, в дороге и уже по прибытии сюда, Марина предупреждала его…
Он встал по стойке смирно, высоко поднял голову. Он готов был умереть. «Камнем ты это сделаешь или руками? Лучше, конечно, камнем, хватит одного удара, и тогда тело смогут привести в состояние, в котором не стыдно показаться матери, отцу… Они, возможно, единственные, кто вправе не чувствовать за меня стыд. Кое-что по-настоящему чистое во мне они действительно видели — то, что даже я не увидел».
Однако Кузьма не спешил вставать. Он испытующе смотрел на своего бывшего снайпера. В нем тоже не сразу проснулась память. Многое он забыл в госпитале. Рана располагала: сильно контуженного, его еле откачали, еле выковыряли пять разворотивших грудь и ключицу осколков — он вполне заслужил право на беспамятство. Что еще важнее (об этом знал только Стрельцов, потому что был там, когда Кузьма должен был истечь кровью и умереть), командир не стонал, хотя еще несколько минут оставался в сознании, не звал никого, а просто лежал и испускал дух. Каждый вздох давался с трудом, однако умирал он с достоинством и в некотором смысле заслужил, чтобы кое-что забыть.
— Только мы с тобой знаем, да? — усмехнулся Кузьма. Стрельцов понурил голову. — Ну и чего ж ты вытащил меня тогда?
— Я всех вытаскивал. Мне было все равно кого спасать.
— Неправда. Только меня ты и вытащил.
Стрельцов вспомнил комнату, заваленную телами. Почти все были еще живы, стонали, истекая кровью. Пленный спрятал в рукаве связку из трех гранат и уронил ее в комнате, где собрались остатки отряда Кузьмы. Сколько бы Стрельцов ни возвращался в тот день, он не мог понять, как Кузьма вынес всю ту боль, кровь и выжил. Стрельцов тащил его на себе, чтобы предъявить в госпитале труп героя, но…
— Я никому не сказал и ты никому не говорил, да? — уточнил Кузьма.
— Что тут говорить, — Стрельцов пожал плечами.
Тогда он никого не рассматривал, но теперь развороченные лица всплыли в памяти остро, подробно — он мог разглядеть каждого солдата, каждую деталь, и ни один из умерших не хотел легко отпускать его. Каждый вставал, демонстрировал покалеченные руки, ноги, головы. Стрельцов невольно заплакал, понимая, что каждый из них был любимым ребенком своей мамы, центром и смыслом ее жизни, и всех этих людей он разорвал на части в той комнате, а спас зачем-то лишь того единственного, кого не было жалко.
— Очень тупо с твоей стороны. Тупее только приехать сюда. Вот чего ты ждал? Что я не вспомню? Или что прощу?
Стрельцов опустил взгляд. Спросить бы у того солдата, который решался на это: чего действительно он хочет, почему зло так манит его, почему месть за Марину для него важнее чести и дружбы?
— Предатель ты, — холодно сказал Кузьма. — И если ты думаешь, что меня вытащил и я поэтому прощу тебя, то зря. Я знаю, чего ты приехал. Знаю, почему целыми днями сидишь в море, а от меня нычишься в моем же доме. Так вот, да, пора возвращать должок. Ты же знал, что я за этим тебя звал. И ты приехал. Ну давай. Скажи. Откуда у него оказались гранаты? Ты же его вел, ты обыскивал! Как ты мог не заметить? Ты им в жопу должен был залезать, чтобы удостовериться!
Солнце достигало зенита, жгло прямым лучом, проникало в мысли, растапливало беспокойство и страхи легко, словно сливочное масло. От солнца не было спасения, как не было спасения от растекавшихся по сознанию Стрельцова лиц и голосов войны. Все романтические мысли оставили его. Не было никакого приказа общества, никакого голоса свыше, никакой причины. Он пошел туда, потому что хотел, и убивал, потому что мог. Он ничем не выторговал себе права просто уйти с этой войны, когда пожелает. Ни разу он не был серьезно ранен или даже контужен, при этом все в отряде погибли, включая Марину и остальных, кого он любил или не любил. Смерть и боль обошли предателя, будто для войны его не существовало. И устами командира, тоже оставшегося в живых вопреки всему, люди, которых он погубил, просто произносят очередной неизбежный приказ.
— Видел пару недель назад странный сон, — сказал Кузьма после долгой паузы. — В конце было, будто я превращаюсь в собаку. В Борьку.
Пес услышал свое имя и навострил уши, однако оно было произнесено непривычным тоном, и он не знал, как реагировать.
— Не шуми, Борька, я рассказываю. Это был только наполовину сон, а наполовину это уже случилось, — продолжил Кузьма, думая над каждым словом. — Я вернулся с войны и узнал, что, если буду делать что хочу, мне придется воевать тут.
— Ты ее с собой принес, — сказал Стрельцов, но Кузьма не услышал. Он продолжал рассказывать про видение, настигшее его за мгновение до того, как он уничтожил бы Максима.
— Придется убивать, и опять всё по военному времени. Мир никогда не наступит. Будут вечно только враги и не враги, даже тут, в моем Крае. И врагов намного больше. Кто у меня из друзей?.. Мои — и то враги, понимаешь? Я должен убить их, чтобы меня никто не останавливал. В доме надо сделать крепость, куда никто чужой не войдет. Им там не место, они тоже должны исчезнуть. И вот я в бреду шастаю по дому и убиваю их: Галину, Полю, Петровича, Максима, тебя — всех, кто есть в доме, кроме пса. Даже кур. Потом выхожу и бросаюсь в огонь. Другого бы он сжег, но я выдерживаю. Меня уже обожгло раньше, мне больше не больно, я умираю без боли и чувствую только ненависть. А потом моя душа перетекает вот — в него, — он показал на пса, — и уходит куда-то.
Стрельцов погладил Борьку. Тот глядел на людей и сознавал скудным песьим умом, что те ведут большой разговор, в котором и он принимает участие.
— Помоги мне этого не допустить, — вдруг попросил Кузьма, сжимая кисть Стрельцова. Они смотрели в глаза друг другу. Что-то вполне человеческое еще удерживало командира на этом свете.
— Это Вальхалла, Кузьма, — пояснил Стрельцов, — всем великим воинам туда дорога. Можно только отсрочить.
— Чего-чего это? — смутился Кузьма.
— Загробное пристанище воинов. Всем суждено туда попадать после смерти. Видимо, тебя туда перенесет Борька. Это называется валькирия. Может принять любой облик. Это скандинавская мифология.
— Но я бы не хотел до этого доводить, — Кузьма потупил взгляд. — Дочка моя…
— Да не убьешь ты никого, прекрати! — Стрельцов высвободил руку.
— Откуда тебе знать? Если я чую ярость и ненависть в себе, если они текут во мне вместо крови. Ты единственный, кто видел…
— Единственный живой, кто видел, — мрачно поправил Стрельцов.
— Какая разница. Ты видел. Ты понимаешь, что я могу.
— Да.
— Никто не понимает. Они просто не могут понять, что я могу, — сказал Кузьма. — Главная по поселку меня пугает, но пугает не тем. Поэтому ты должен сделать, а то я все тут уничтожу. Помоги мне.
Стрельцову очень хотелось отказаться, послать его к черту, возразить…
— Ты герой этой войны.
— Да.
— Они собираются поднять тебя на свои знамена. Как только об этом можно будет громко говорить. Им нужна твоя слава, подвиг. Никто не знает, что там было и есть на самом деле. Но потом они могут и запросто избавиться от тебя. Им выгодно, что войну никто не видел.
— Она хочет увидеть, — усмехнулся Кузьма. — Эта московская дурочка. По-твоему, чего она до сих пор тут ошивается? — Он улыбнулся, словно приглашая Стрельцова в следующее, последнее воспоминание, которое тот почти вымарал.
— На тебя запала.
— Не. Я для нее старый. Ты вот в самый раз. И она хочет увидеть войну. Я сразу это заметил… Предложи ей побыть наводчицей. Тебе же не впервой, Профессор.
— Нет! — Стрельцов попятился к морю.
— Предложи. Не уговаривай. Сам увидишь. — Кузьма усмехнулся. Хоть он был и простой человек, но Стрельцов знал, что в людях командир ошибается редко. — Тебя тут никто не знает. Ты как призрак, кто-то что-то слышал, и только. Два выстрела — и ты исчезнешь. А если пойду я, представляешь, сколько будет крови? Попроси ее помочь. Помнишь, как ты попросил Марину?
Стрельцов помрачнел. Память о том вечере, когда он просьбами, уговорами, угрозами увлек Марину туда, откуда она никогда не вернется, высунулась из холодной черноты… Нет! Он не мог этого сделать. Это был Кузьма! Только он, только его проклятый приказ, больше ничего.
–.. Когда все сделаете, считай, я простил.
Стрельцов знал, что это не просьба. Отказ не будет принят. Никого, кроме них, тут нет, а Борька всегда будет на стороне хозяина.
— За тобой все еще долг, — повторил командир. Стрельцов понял, что иного пути не существует. Если Кузьма просто убьет его здесь, это не решит ничего. Он не хотел умирать виновным.
Поняв, что он соглашается, Кузьма добавил:
— Она их знает. Никиту и Егора. Скажи, чтобы встретилась с обоими.
— Они же не идиоты. Будут ждать, что ты придешь.
— Это я уже продумал. Меня Паша прикроет. В это время я буду с ним. А про тебя они не знают.
Стрельцов промолчал.
— А если все-таки я не выдержу, — вдруг Кузьма заговорил тем прерывающимся голосом, каким говорил про сон, — если не выдержу… то возьми Борьку. Мне кажется, я в него переселюсь, как было во сне.
— Нет, Кузьма, переселиться можно только в новорожденное существо. А тебе вообще дорога в зал воинов. И мне. Ну, если бы это все существовало.
— Да все равно возьми, хороший же пес! — Кузьма потрепал Борьку. — Никому он не нужен тут, кроме меня.
Помолчав, он добавил:
— Ну ладно. Позагорай еще. И отправляйся выполнять.
Вечером Стрельцов побрился, надел свою лучшую одежду, отыскал в доме одеколон и воспользовался. Чувствовал себя нелепо, но не придумал ничего лучше. Кузьма наотрез отказался идти с ним. Стрельцову казалось это опрометчивым, ведь Катя могла и не согласиться, но командир пребывал в твердой уверенности, что она все сделает.
Они встретились на набережной. Катя была в рубашке с высоким воротом и строгих брюках. Стрельцов нежно обнял ее и предложил уйти куда-нибудь, потому что почувствовал (и это была правда), что кто-то снова наблюдает.
В этот раз наблюдатель не бросился за ними в погоню. Стрельцов решил, что к ним присмотрелись, но не последовали. Поэтому вскоре он перестал торопиться и, когда вошли в сквер, предложил Кате свой локоть и зашагал прогулочным шагом.
— У нас что, свидание? — удивилась девушка.
— Давно пора. Имеешь что-то против?
— Я всегда готова ко всему, — сказала она, улыбаясь. — Но мне бы задать еще пару вопросов…
Он устало поднял глаза к белой яркой луне:
— Можешь хоть раз пройтись со мной, ничего не выпытывая?
— Я думала, тебе нравится рассказывать.
— Мне? Ненавижу! Ты каждый раз возвращаешь меня туда. А ведь ты знаешь, что я там потерял.
Стрельцов остановился и вытащил фото из внутреннего кармана кашемирового пиджака, одолженного в доме Кузьмы.
— Вот, — сказал он, — никому не показывал. Это Марина. Самая смелая девушка из всех, кого я знал.
Катя внимательно изучила снимок.
— А почему не на телефоне? — спросила она.
— Я люблю, чтобы фото было на бумаге.
Они пошли дальше. Катя крепче держала его локоть.
— А это ее последнее фото. Она погибла через девять дней.
— Кузьма знал, что это опасно? Отправлять вас туда?
— Да.
— И знал, что скоро вы собирались уехать в Россию?
— Да.
— Ты, должно быть, чертовски зол на него…
— Ты в курсе, что из его отряда сейчас на гражданке, по крайней мере, как мне известно, только я один жив и здоров? Остальные, кто знал Кузьму лично, вернулись в цинковых гробах или, кто пережил вокзал, тяжелыми калеками.
— Ну, эту информацию довольно трудно подтвердить, но да, я заметила, что о нем почти не найти свидетельств, так сказать, непосредственных очевидцев…
— Марина бы тебе многое рассказала. Она видела его гораздо лучше, чем я, гораздо лучше понимала, кто он такой.
— А сейчас ты тоже понял? — Катя смотрела по-настоящему заинтересованно.
Стрельцов подумал, что момент подходящий, и остановился: они одни, вечер теплый, воздух переполнен морем, цветами, звоном цикад — и тайной. Он смотрел на Катю завороженно несколько секунд. Это было трудно — не делать вид, а действительно заставить себя почувствовать то, что испытывают обыкновенные люди при виде желанной женщины. Он стал искать в этом поэзию и без труда нашел. Дело пошло проще: Стрельцов последовал за лунным светом, зыбко колеблющемся на ее лице, шее, за ее запахом: смесь удивления, тревоги, возбуждения и самодовольства… Не так мало, чтобы влюбиться хоть на несколько мгновений.
Пауза затягивалась, и наконец стало казаться, что он на самом деле хочет ее. Он качнулся, словно отшатываясь, но Катя, сама не замечая, притянула его немного к себе, зараженная любопытством. Стрельцов наклонился к ее губам. Катя позволила ему поцеловать себя, но не ответила.
— Так странно, — сказала она, по обыкновению поправляя волосы.
— Что странно? — Он взял ее за руку.
— Ты говоришь про одно… но это вызывает другие чувства. Говоришь про свою… Как ты вообще находишь силы произносить ее имя?
— Она — жертва той неправды, о которой ты постоянно расспрашиваешь и рассуждаешь. Она была смелая.
— Она была из России?
— Нет, ты что. Она была из местных. Присоединилась к нам.
— Твоя наводчица, да? — азартно спросила Катя.
— Ну, не совсем так, как ты это представляешь, но да. Это скучно рассказывать, но вообще… Хочешь побыть на ее месте?
Журналистка встала как вкопанная.
— Хочешь, чтобы я поехала туда?
— Туда? Ну что ты, зачем! Ты совсем другая, а там опасно, я же не сумасшедший. Но мы можем разыграть это здесь. Хочешь?
— Как это? О чем ты?
— Я тебе покажу.
Они вышли обратно на улицы поселка, и Стрельцов направился туда, где Кузьмой была оставлена для него машина. В багажнике старой пыльной «Волги» лежала винтовка. Он не знал, как командир раздобыл ее. Однако именно она должна была решить дело.
Стрельцов открыл чемодан и принялся неспешно собирать оружие. Его движения были легкими, но могущественными: он приводил в готовность рабочий инструмент. Он действовал уверенно, со знанием дела, позволяя рассмотреть свою работу. Катя стояла как зачарованная. Когда он прикрепил оптический прицел, то направил дуло на отдаленную цель в конце улицы и предложил ей посмотреть. Катя нагнулась, пытаясь лицом упереться в оптику. Стрельцов поправил ее.
— Ого.
— Что «ого»? Ничего же не видно, — усмехнулся он.
— Ну, кое-что видно.
— Побудешь моей наводчицей? Только ты будешь не рядом со мной, а в поле, хорошо? Будешь вести цель, а я буду целиться.
— Ты кого-то убьешь? — испугалась Катя.
— Нет, ты что. Конечно нет. Но ты побудешь как там, понимаешь? Мы так делали: Марина приходила в укрскую часть города и вела меня. Она говорила на ихнем и легко сходила за свою.
— И ты просто смотрел, как она рискует жизнью?!
— Да, — спокойно ответил Стрельцов.
— Почему?!
— Потому что это война.
Он угадал, что это произведет впечатление.
— Никаких шуток. Хочешь попробовать?
— Откуда ты это взял?
— Как откуда? С собой привез. Это моя.
— Да? Зачем? Это же не твоя машина, — Катя насторожилась.
— А тут я припрятал. Она давно здесь стоит. Я же не могу прятать это в доме Кузьмы.
— Хочешь сказать, тут целый месяц оружие лежит?
Стрельцов пожал плечами, начал разбирать винтовку. Делал он это так же неспешно и красиво.
— Не хочешь как хочешь. — Он улыбнулся, захлопывая чемодан, а затем багажник. — Хотел тебя порадовать. Я же вижу, какая ты любопытная.
— Разве тебе не будет это… неприятно? Ведь ты смотрел за своей девушкой в эту оптику, прямо накануне того, как…
— Катя, — он осторожно взял ее за плечи, — я не думал, что когда-либо с кем-либо смогу говорить про тот день, про те чувства. Но ты… совсем другая, не как остальные. Ты пытаешься понять… И тебе действительно важно докопаться до правды, это я тоже чувствую. Благодаря таким, как ты, мы не будем исчезнувшими. У нас будет свое маленькое место в истории. По крайней мере у меня, у Кузьмы, у Марины.
Катя молчала.
— Поэтому я просто подумал, что могу чем-то отплатить тебе, дать почувствовать это. Не догадываться, как оно, а побывать там со мной. Как ты возвращаешь меня к миру, к тому, чтобы снова быть человеком… так и я могу отвести тебя в зал воинов, — он улыбнулся, подумал про себя: «Если не сработает, дело затянется. Придется встречаться, полоскать ей мозги. Проще выследить цели и…»
— Я хочу, — твердо сказала Катя. — Мне интересно! Спасибо тебе.
— Это тебе спасибо. Говорю же, я никогда не думал, что кто-то…
Она остановила его, и Стрельцов сам не понял, как они начали целоваться. Теперь Катя не избегала объятий, ее движения были страстными, полными желания, которое он давно дразнил в ней.
— Ты же не будешь никого убивать? Точно? — много позже спросила она с улыбкой, но в ее голосе еще было напряжение.
— Конечно, не буду. Сама знаешь: тот я остался на войне. Я не Кузьма. У меня и патронов нет, — он улыбнулся. — Могу даже тебе видео снять с той стороны. Увидишь, как всё выглядит глазами снайпера.
— Еще одна твоя игра?
— Ты тоже любишь игры, я знаю, — сказал он, проводя по ее волосам.
— Да… Ладно, хорошо. Это может быть интересно.
Катя широко улыбнулась. Стрельцов коснулся кончика ее носа.
— Ого, да ты замерзла, иди скорее сюда.
Он притянул ее миниатюрное тело к себе, обнял, пряча в полах пиджака. Они стояли, раскачиваясь, рядом с машиной, потом Катя промурлыкала, что ей понравилось, как он ее целовал, и Стрельцов наклонился к ней снова.
Спустя три дня Стрельцов вернулся на войну. Он лежал на чердаке полузаброшенного дома и глядел в оптический прицел. Край простирался перед ним.
— Ну вот, Марина, я побыл человеком, и снова мне снится сон, что я солдат на войне, — сказал он.
Вокруг была чернота, свет сочился только из узкого, как бойница, окошка. Там, в предвечернем тепле, трое встретились у входа в гостиницу и пошли прогуляться.
У Стрельцова было феноменально острое зрение или фантазия. Он видел, или по крайней мере думал, что видит, улыбки людей, сверкающие глаза, завораживающе плавные Катины движения. Она позировала ему, и ей это нравилось. Три дня он провел, зачем-то влюбляя ее в себя, хотя по сути ничего особенного не делал. Просто снова стал солдатом, которому снится, что он обычный человек; а она тут же потянулась к мужчине, обезоружившему себя перед ней. Но теперь наступал момент истины — война.
— Или я дух, витающий с воплем над руинами города, разносящий единственную весть: «Все погибло!» — и мне на секунду мерещится, что где-то есть мир и покой, и я рвусь сквозь мембрану пространства, чтобы проникнуть в него?
— Стрел, перестань, а? — устало попросила Марина. Ее голос прозвучал впервые за много дней, но он не удивился. Может быть, он подчинился Кузьме, только чтобы она пришла. — Что ты профессора включаешь? Не тот момент. Всё как я и думала…
Он не отрывал глаза от прицела. На чердаке было сыро после вчерашнего дождя. Бездомная кошка взобралась ему на спину, вылизывалась; пахло мочой и прелой древесиной. В соседнем помещении, за трухлявой чердачной перегородкой, не догадываясь о его присутствии, сидели двое героиновых наркоманов.
Марина стала оплетать его тело и сознание, как лиана, и Стрельцов почувствовал сладкую, предубийственную истому. Он перевел прицел в сторону и в нескольких кварталах от гостиницы нашел Кузьму, который в сопровождении Павла, на виду у всех, давал интервью армейской газете, делавшей большой материал в честь предстоящего награждения, запланированного на следующие выходные. Тогда же предполагался приезд генерала, который произнесет речь. Кузьма был одет празднично, держал голову высоко, а спину прямо и часто кивал, выслушивая вопросы двух пожилых газетчиков.
— Стрел, может, плюнешь на всё и убьем его? — игриво предложила Марина.
— Ты порядочно рехнулась там, да?
— В загробном-то мире? — возник какой-то третий голос. — В Вальхалле?
— Ты перестрелял бы всех, да? Как в тот день? — добавил четвертый.
— Врешь, не было того дня! — ответил Стрельцов, снова отыскивая Катю и ее сопровождающих. Они с Никитой и Егором шли по аллее, ведущей от гостиницы к острому выступающему в море утесу, который венчала нарядная белая беседка. Любимое место туристов — отсюда можно было снять закат или просто насладиться видом моря.
— Здесь они рассядутся, и ты их по очереди шлепнешь, — сладко прошептала Марина в самое ухо. — Возбуждаешься? — еще тише шепнула она. — Вспоминаешь?..
— Разве забыл, как перестрелял всех? Ни одного патрона мимо, — снова говорил незнакомый третий голос.
— Да-да, там было много народу, и ты просто стрелял.
— Только вы двое знаете: это его надо убить! — Мрачная неведомая сила дернула прицел Стрельцова в сторону, и он увидел сердце Кузьмы. Он был уверен, что точно знает точку на широкой груди великана, куда надо выстрелить. По пальцу, лежавшему на спусковом крючке, пробежал крохотный разряд тока.
— Ты так хочешь кончить его, правда? — спросила Марина. Она была еще ближе, уже наполовину проникла в него. Кошка встревоженно озиралась, чувствуя, что человек двоится, но не могла понять, что происходит. Она зашипела на невидимую девушку.
— Если он умрет, — сказал третий голос, — то никто не будет знать.
— Марина исчезнет. Ты будешь молчать. А Кузьма будет мертв, — сказал еще кто-то. Его голос прозвучал как эхо, пробивая сырые стены, застревая в ветхих перекрытиях. Он подхватывал Стрельцова, уносил его из тесноты на холодный простор одиночества — на дорогу в пристанище воинов. Наркоманы почуяли неладное и завозились за стенкой.
Исчезли запахи и низменные желания тела: трахнуть, помочиться, поесть — Стрельцов колебался, схваченный и зачарованный незнакомым голосом, который обещал долгожданную свободу и искупление.
— Представь: никто не будет знать. Твоя вина исчезнет. Тайна… — шептал голос.
— А Катя?
— А что Катя? Она же ничего не знает, — голос удивился, заставляя переместить прицел в сторону беседки. Снайпер лежал в вакууме — единственное, что он видел, это крошечная лазейка в мир живых.
— Нет, я не смогу, — сказала Марина. — Не смогу так поступить с девушкой.
Бровь Стрельцова пропиталась кровью и потом. Он осторожно вытер лицо. Все голоса умолкли, кошка заскучала и ушла, наркоманы успокоились и продолжили сидеть неподвижно. Вдруг он понял, что Кузьма не взял с собой Борьку. Дурной знак — с псом расставаться ему нельзя, иначе куда перетечет душа командира, если он пристрелит его?
Стрельцов снова целился в сердце командира. Одно крохотное движение, и он мог полностью освободиться. Дьявол плясал в его душе: можно заполучить всё и не погибнуть. Можно поиметь красотку, деньги, славу, свободу. И не расплачиваться.
— Я убью их всех и не заплачу, — сказал какой-то новый голос.
Марина, будто собрав силы из окружающей сырости и полутьмы, обрушилась на него новым натиском, вонзилась в сознание рысьими когтями:
— Ну всё, сукин сын, решай: его ты шавка или моя? Кому служишь?! Решай! Это не он затащил нас туда! Это все ты! Ты соблазнил меня, потащил за собой на смерть! Ты и твое чертово «чувство долга»! Или ты думал, я дам тебе забыть? Отдавай теперь
Он опять увидел ее, окруженную, идущую на смерть. Укры мучительно убивают ее, но он не ускоряет ее конец, просто смотрит на будущие страдания женщины, которой признавался в любви. Марина стонет, жизнь медленно утекает из нее, но человеческое тело сильно, оно выносит новую и новую секунду пытки, и смерть растягивается, поглощая город, на который падает град из пламени, пока никому нет дела.
Голоса убеждают покончить с ее мучениями, но Стрельцов бездействует. Он знает, что она должна умереть, но не может убить, его сердце просто не в силах взять это в себя. Он плачет, ненавидит себя за слабость, за то, что подверг Марину смертельному риску, проиграл, остался жить, остался служить Кузьме.
Он снова видит наводчицу, и сердце его колотится от смеси восторга, ревности и ярости. Он видит, как Никита подсаживается к Кате вплотную, убирает ей локон волос за ушко, приобнимает. Катя смеется и пытается отстраниться, но парень продолжает держать ее. Он ничем не отличается от врага — он тоже должен умереть, а человеком уже быть перестал. Стрельцов приговаривает его без колебаний, но вот незадача: он боится задеть девушку. Он не может позволить еще одной женщине, поверившей ему, умереть. К тому же — все голоса соединяются в один — она должна написать книгу! Некому будет сказать правду о Кузьме, если она умрет. Весь остальной отряд уничтожен.
Они умирают в той комнате, куда привели пытать укра, и только Стрельцов и Кузьма знают, кто позволил пленнику пронести гранаты. Плата за Марину: они умирают, один за другим, в страшных муках, а он спасает только того, кого на самом деле мечтал бы уничтожить. Кузьма хрипит в его руках — все его жилы напрягаются, повинуясь отчаянному желанию жизни; валькирия терпеливо ждет у входа в комнату, но только Стрельцову решать.
Чувство всесилия охватывает его. Он убил стольких людей — и полностью свободен. Рассерженные призраки не преследуют его. Разве что Марина стелется следом — одна из бесчисленных жертв его ошибок и жестокости, — но ему наплевать, она делает его сильнее. Пусть тоскливо стоит рядом, если хочет, — он просто будет жить дальше. Никто не был так велик, как он, ведь расплаты не будет. Люди почему-то называют выжившего Кузьму героем, а Стрельцова — спасителя героя, незаметно отправляют домой, тихонько дают квартиру и списывают в утиль. Он чувствует несправедливость, но не беспокоится. Он знает, что придет час, и он будет убивать командира еще раз.
— Я не могу простить тебе ее! Не могу, Кузьма! — Его зубы лязгают в ночи. Он шипит, извивается в углу, как змей, но сослуживцы терпят — обычное дело.
Во сне он бессчетное число раз повторяет: «Кузьма», — но в голове имя преображается и звучит на тайном языке демонов: «Война, война, война!..» «Кузьма…» «Война…» — валькирия вздергивает голову и кивает с насмешкой. Это должно быть уничтожено.
Он снова в прошлом. Он солдат — видит, как умирают другие, и курит сигарету, в комнате стонут люди. Он отдал этой войне Марину, а кого отдали они? Убедившись, что никто не выживет, Стрельцов спасает только чудовище, тащит растерзанное тело наружу, запихивает в машину, едет в госпиталь по испепеленному, стонущему городу. Его последний подвиг: вернуть родине тело героя русского мира, принявшего смерть вместе со своим отрядом. Никто не верил, что можно пережить такие раны, такое количество крови… и когда Стрельцов услышал, что командир будет жить, он остолбенел, выронил изо рта сигарету. «Все воины, а тем более такие, как Кузьма, должны погибать в бою», — гневно молвила ему валькирия через это чудо.
Все будут думать, что он сломанный: несчастный влюбленный, чья девушка умерла за месяц до демобилизации; чей отряд подорвал пленный-камикадзе. Все будут считать его жертвой этой войны, даже человек в нем. И только Кузьма, чудом живой, будет знать правду. Их новая встреча неизбежна. Стрельцов легко прощается с фронтом, зная, что вернется на войну, за своим командиром. Тот сам призовет его, когда очнется, передаст послание через полковника Серова: «Приезжай в гости, в Край», — и втянет обратно в бой, который для воина не заканчивается ничем, кроме Вальхаллы.
«Удивительно… — думает он, глядя на человека в оптический прицел. — Тают секунды, но никто, кроме меня, не знает, что они последние».
На Край ложатся первые сумерки. Время выстрела близко, ненависть густеет и завладевает воздухом, которым дышат выжившие.
Кузьма все еще давал интервью, когда у него начал надрываться телефон.
— Ох, как же его выключить, — занервничал он, тыча в экран. Газетчики терпеливо ждали, но звонки повторялись снова и снова.
— Ответьте, ничего страшного. Вдруг что-то важное.
— Хорошо. Алло?!
— Але, Кузьма, — сказал Стрельцов. — У нас проблема. Одного я того… а второй, с протезом, жив.
— Как?! — Кузьма вскочил, забывая, что он не один. Павел встревоженно посмотрел на него и поспешил занять журналистов разговором, пока ветеран вышел с веранды кафе на улицу.
— Стрел, ты что, промазал?!
— Да нет. Пацан не промах. Сообразил и успел спрятаться за девчонку.
— Черт!
— А сейчас утащил ее в гостиницу, и я думаю, он оттуда уже не выйдет.
— Черт! Черт! — повторил Кузьма. Его трясло от гнева. — Катюха как?
— Была жива, когда они зашли в гостиницу.
— Надо за ними!
— Нельзя. Кто-то следит.
— Кто? Слушай, мне не до твоих глюков. Так, я иду туда! Встретимся у входа!
— Нет, Кузьма! Кто-то видел меня, нельзя туда! Я сваливаю.
— Ты охренел?! — взревел Кузьма. — Выполняй приказ!
— Прости, но это не игры, — Стрельцов говорил спокойно. — Надо уходить. Тебе тоже. Я почти уверен, это укры, которые за нами охотятся.
— Да никто за нами не охотится здесь! А тебя вообще считают мертвым!
— Тогда тем более будь осторожен. Для них только ты живой.
Стрельцов сбросил вызов и избавился от телефона.
Кузьма забыл об интервью и отправился к машине. Он бросил в салон неудобный, сковывающий движения пиджак и закатал рукава рубашки. Решил идти пешком — всего десять минут вниз по улице. По плану у него не должно было быть с собой оружия, но он-то знал, что может и голыми руками убить кого угодно. Давно копившаяся, подавляемая ярость подошла к самому горлу и перехватила дыхание. Отчасти он был рад, что Стрельцов провалил дело и теперь он сам закончит — было что-то неправильное в том, чтобы с тараканами разбирались другие вместо него.
— Теперь все будет как надо! — прорычал он Павлу, который догнал его.
— Кузьма! Спятил?! Тебя же посадят!
— Никто меня не посадит, — отмахнулся тот. — Все, уйди, не мешай! — Ему пришлось оттолкнуть товарища, который преграждал путь. Пожилые журналисты стояли у входа в кафе и удивленно смотрели им вслед. — Прикрой меня перед ними!
— Кузьма, возьми себя в руки.
— Я Катьку ему не отдам. Он моего Санька убил, я, по-твоему, это так оставлю?!
— Стой! — крикнул Павел, но больше не пытался ничего предпринять.
Кузьма спускался вниз по улице. Движения его стали плавными, потому что теперь он чувствовал уверенность, понимание того, что делает.
— Ничего нельзя доверить этим щенкам! Всё надо самому, — ворчал он.
Солнце взорвалось за облаками над морской далью, и огромное пространство над водой сделалось надрывно-кровавым. Возле гостиницы стояли машина «скорой» и полиция, но все были слишком заняты трупом Егора, который с простреленной головой лежал в паре сотен метров отсюда, и не обратили на Кузьму внимания. Оказавшись в пустом холле, Кузьма окончательно уверился, что сделает дело быстро и без последствий. В гостинице по-прежнему было мало туристов, поэтому он не встретил ни души, пока шагал к лифтам. Никого не было и на Катином этаже.
Не раздумывая, Кузьма выбил дверь.
Никита поджидал его. Кузьма ушел из-под удара ножом, потом из-под второго, поймал запястье — и любому другому успел бы сломать его, загнув кисть внутрь, но Никита ухитрился выскользнуть, теряя оружие.
— Руками — помнишь, я обещал?
— Кузьма! — крикнул Никита, отступая. — Так ты нас отблагодарил? Я тебе жизнь спас в Одессе!
— Ах ты мразь! Санька моего убил и думал всё?!
— Спятил? Это не я!
— Врешь! Вижу, что врешь!
Кузьма бросился на него, опрокинул, разбив при этом стеклянный журнальный столик, замахнулся, чтобы прикончить одним ударом, но Никита свободной здоровой рукой схватил упавшую на пол пепельницу и расколол об висок Кузьмы. В глазах на мгновение потемнело, Кузьма пропустил несколько ударов. На ковер закапала кровь.
Теперь уже Никита был сверху, рычал, бил Кузьму по лицу. Тот не чувствовал боли, но что-то покачнулось в сознании, и он все не мог сообразить, где находится и что происходит, пока не услышал возглас Кати:
— Нет, Кузьма! Вставай, вставай!
— Заткнись, сука! — заорал Никита, оборачиваясь. — Ты следующая, поняла?
За эти пару секунд Кузьма пришел в себя и остановил очередной удар здоровой руки. Он заломил ее и медленно, с большим усилием стянул с себя противника, взгромоздился ему на спину, придавил к ковру.
— Нет, Кузьма, не надо! — закричала Катя.
Кузьма сломал парню руку и стал душить.
Никита хрипел, извивался, дергал ногами, но теперь, лишившись здоровой руки, он был обречен. Кузьма капканом сдавил ему глотку и продержал сколько было нужно. Протезом Никита силился зачерпнуть что-нибудь для спасения, вдавливал мелкие осколки в ковер, но вот остановился.
Никита был мертв, но Кузьма продолжал держать его, издавая низкий утробный рев. Из раненой головы по-прежнему сочилась кровь. Наконец Катя подбежала, вцепилась в его руки, он почувствовал ее запах и опомнился.
— Ну вот и все… Получил?! — Кузьма поднялся, качаясь.
Теперь он чувствовал острую боль в голове и стал приходить в себя. Его взгляд лег на Катю.
Та поняла, что Никита убит, остолбенела и теперь глядела на Кузьму снизу вверх с немым изумлением.
— Какая же ты тупая! — сказал он, но Катя не услышала.
Когда она очнулась, то горько заплакала. Она еще не понимала, но нечто ужасное забрало ее — то, о чем предупреждал Стрельцов, а она никогда не верила по-настоящему, что это существует. Кругом были осколки, кровь, опрокинутая мебель.
— Это все ты! — рявкнул Кузьма. — Не реви теперь! Если бы не ты, ничего бы не было!.. Приехала жопой трясти, мужикам мешать дело делать! Если б не ты, все бы нормально оставалось! Рассорила нас!
— Я не, я… — хватая ртом воздух, Катя пыталась ответить, но рыдания душили ее, —.. не виновата! Я ничего не сделала…
Ее жалкий, надломленный вид окончательно вывел Кузьму из себя.
— Хотела войны — получай!.. — он осекся.
Теперь терять было нечего. Он понял: давно надо было возвращаться. Другого пути нет. Только на войне он чувствовал себя настоящим мужчиной, победителем, человеком. Он вспомнил Полину и ее ухажера, свое колебание, сомнение, унижение — ночь, когда жалкая картинка и слова девчонки заставили его передумать и не сделать необходимого. Больше это не повторится. Видение утратило над ним власть.
Все встало на места. Он понял, отчего чувствовал себя неловко, неуверенно во всем, что делал, почему было так обидно и неприятно находиться в родном поселке, в родном доме, в родной семье. Он знал теперь: они все должны исчезнуть, а он — вернуться.
— Сука! — прохрипел он, опять вспомнив Полину. Никто и ничто не остановит его снова, не помешает сделать правильно.
Кузьма поглядел на Катю исступленным, жадным взглядом. Одно движение, чувствовал он, и ее юная жизнь перетечет к нему. Так бывало там — если взять женщину силой. Он подошел вплотную, потянулся было, не слыша ее мольбы, не видя ни слез, ни ужаса, — а только жизнь, которой можно напитаться всласть, восстановив в самом себе мужчину. Однако разгоревшееся яростное желание отыметь наконец-таки московскую дуру споткнулось о дикий спазм головной боли. Кузьма невольно застонал, опуская взгляд в пол.
Времени мало, понял он, когда боль нехотя отступила и притупилась. Вот-вот они сообразят. Начнут искать. Придут сюда. Гражданские — они не примут смерть Никиты так просто. Война — желанная, настоящая — слишком близко, чтобы потерять ее из-за глупой бабенки и мертвого парня. Пора было ехать.
— Не попадайся мне, — низким голосом предупредил он сжавшуюся в комок полуголую Катю, облизнув ее белое лицо дыханием, и выскользнул из комнаты.
Кузьма выбрел в холл гостиницы, когда на улице уже стемнело. Внизу по-прежнему никого не было и почему-то никто не включал свет. Неужели они так поглощены убийством Егора? Ветеран плохо соображал и шатался как пьяный. Одежда на нем была мокрой от пота и крови, но улыбка играла на губах, и он ничего не мог с собой поделать. Он был счастлив.
Теперь, когда решение было принято и не осталось пути назад, Кузьма понял, что просто взял отсрочку перед неизбежным, согласившись комиссоваться, и это понимали все: полковник Серов, Стрельцов, даже семья. Все они знали, что он рано или поздно вернется, и лишь из деликатности молчали, пока он неловко и неумело пробовал приладить себя к мирной жизни. Теперь он возвращался, расправив плечи.
Нет, если он останется — им несдобровать, думал Кузьма, шагая мимо пустых кресел и диванов. Он остановился и представил, каким сделается это место, тронь его война: горы мусора и бетонной крошки на полу, разбитые окна, хруст гильз под ногами, тяжелый обвес и пропитанная вечным страхом униформа, в которой он чувствует себя человеком. Если они хотят отнять его предназначение — им надо умереть. Пожалуй, сейчас мысль об убийстве семьи не казалась ему ничем отвратительным. Больше того, он ведь всегда их терпеть не мог. Когда узнал, что Галина умерла, он ведь обрадовался, разве нет? Выдохнул с облегчением… Семья — это темница. Надо сбежать и никогда не возвращаться.
Кузьма пошел дальше. Голова тяжелела с каждым шагом — он подумал, что Никита неслабо приложил ему. То и дело темнело в глазах, пару раз он врезался в препятствия и с трудом нащупывал путь.
Кузьма лишь в последний момент заметил силуэт приближающегося мужчины. Тот вышел из-за колонны и с криком «Слава Украине!» стал стрелять. Две пули вонзились в тело Кузьмы, прежде чем он рванул в сторону. Он метался от колонны к колонне, опрокидывая цветочные горшки, кресла, столики. Полумрак яростно разорвали еще шесть выстрелов. Шли секунды. Он еще был жив, чувствовал, как намокает бок, брюки, слышал, как хлюпает кровь в ботинках. Чтобы спастись, он собрал последние силы, выскочил из-за колонны, бросился на врага, пока тот перезаряжал пистолет.
Убийца поднял ствол, но ему не хватило полсекунды. Кузьма нырнул под выстрел, что есть мочи толкнул врага в корпус, выпрямился, ударил по лицу. Тот отлетел к ближайшей колонне, изрядно приложился головой. Кузьма несколько раз слепо врезал, припечатывая к полу.
Теперь было время сообразить, что происходит. Он еще не ощущал боли. Повторно раненная левая рука плохо слушалась, сердце бешено колотилось — он чувствовал, как пульсация выталкивает кровь из ран. Вокруг все плыло, в ушах застрял грохот, чернота обильно и быстро растекалась, присваивая даже то, что не было утоплено в тенях.
Несмотря ни на что, у Кузьмы оставались силы убить нападавшего. Только его он видел перед собой. «Придется еще доползти до выхода, — думал он. — Иначе истеку кровью раньше, чем они спасут меня».
— Сдохнешь! — крикнул он, наклоняясь и вырывая из рук врага пистолет.
И с изумлением узнал Петра.
— Так ты, значит… за нами со Стрел ом следил?.. — проговорил он. Он настолько растерялся, что промедлил с выстрелом.
Внезапно холод обрушился на него, стремительно поглотил могучее тело. Горло обхватил ледяной обруч, Кузьма стал захлебываться чем-то густым, отвратительным. Сплюнув кровь, он вновь направил пистолет на предателя. Рука дрожала. В этот момент пуля сместилась еще немного, и хрупкий баланс, поддерживавший в нем жизнь, пошатнулся.
Кузьма услышал невыносимый звон, поднял руку, чтобы схватиться за голову, и рухнул на пол. Звон заполонил сознание, стер все вокруг, заставил следовать за собой. На острие звука — там, где уже не оставалось сил терпеть, он увидел грандиозную белую вспышку, которая была больше, чем вся известная ему реальность. Свет был повсюду: его невозможно было обнять, победить или уничтожить. Был нужен еще один вдох, чтобы прикоснуться к нему, однако в следующий миг давно сидевшая в черепе пуля сдвинулась дальше в мозг, и все исчезло.
Дух Кузьмы с воплем ненависти вырвался из гостиницы, помчался что есть мочи, силясь добраться до Борьки. Но безразличный морской ветер, ничего не знающий о человеческих страстях, случайно схватил его, летящего вдоль берега, и небрежно порвал на кусочки. На этом закончилось существование Кузьмы. Нападавший поспешил выстрелить ему в голову и сбежать, не осознавая, что это не он убил чудовище.
Рано утром Стрельцов нашел Катю на краю сквера, где несколько дней назад они впервые поцеловались. Она дрожала от холода, он укутал ее в свою куртку. Катя посмотрела на него и отшатнулось. Ее лицо было бледным и безжизненным. Она давно уже не плакала, глаза смотрели слепо и ничего не видели. Но Стрельцова узнала сразу.
Она ударила его. Он не защищался. Просто сидел ссутулившись, положив локти на колени, и курил.
Катя выбила окурок у него изо рта, вскочила, растоптала, потом еще несколько раз ударила по лицу, стала царапать, но он не реагировал.
— Тебе что, урод, не больно?! — крикнула она и заплакала.
Стрельцову сделалось не по себе, и он принялся утешать ее:
— Ну-ну, Катюш, перестань. Всё позади. Его больше нет, знаешь?
— Да! — сквозь слезы крикнула она. — Где ты был?! Почему?! Почему ты меня бросил?!
— Они меня не видели. Нельзя было попадаться.
— Ты урод! — Она несколько секунд задыхалась от негодования и слез. — Кто?! Кто тебя не видел?
— Укры. Которые убили Кузьму. Я знал, что они где-то в поселке, с первого дня. Я говорил ему быть осторожнее. Помнишь, в первый день я сказал, что за нами наблюдают?
— Убирайся! Убирайся к черту! Знать тебя не хочу, — Катя стала говорить спокойнее, голос ее сделался низким. — Ублюдок, сука, — бормотала она. — Предал меня!.. Думаешь, я про тебя не расскажу? Сядешь на всю оставшуюся жизнь! И твой командир… Я ему устрою такую славу!..
— Может быть, — Стрельцов пожал плечами. Он полностью свободен, его тайну некому разболтать. Отныне она по-настоящему похоронена в нем, и даже не пришлось самому убивать Кузьму — герой пал, как и следовало, в схватке с врагом.
Марина стояла напротив, сложив на груди руки, и недовольно смотрела на Катю и Стрельцова, но она по-прежнему была всего лишь призраком. Если он захочет, то заговорит с ней, а если нет…
— Что ты?.. Кто там? — удивилась Катя. Лежал плотный туман, и она не могла увидеть дух давно умершей девушки.
— Да ничего… Катя, поехали со мной! Помнишь, ты говорила, что хочешь уехать, когда все допишешь? Ты теперь тоже на войне побывала, такое не забывается. Выходи за меня, а? Я тебя люблю. Поехали кататься по миру!
— Че-ерт… — сказала она чуть слышно, — ты больной. Ты просто больной ублюдок…
Она снова заплакала. Она качала головой и что-то приговаривала, но Стрельцов не слышал. Теперь Катя сможет быть только с ним. Он знал: ничто так не пропитывает людей друг другом, как соучастие в войне. Это прощает всё, даже предательство. Поэтому спокойно курил, дожидаясь, пока она успокоится.
— Катенька, поехали, — сказал он потом. — На вокзал. Давай? Прямо сегодня, сейчас. Нечего ждать. Он мертв, я сам всё видел. Укры его достали… Его и без нас хорошо похоронят. Как героя. Плевать на него. Поехали, поселимся у меня, все будет хорошо у нас…
Катя поднялась и неровной походкой пошла прочь. Стрельцов последовал за ней. Сначала он шагал молча, отставая на шаг, потом ему надоело и он дернул ее за плечо.
— Катя!
— Отстань! Я всё всем расскажу. Прямо сейчас! Я иду рассказывать. Тебе место в дурке! Ублюдок!
Стрельцов отпустил ее. Было еще не поздно: кругом холод и туман, первые люди появятся нескоро. «Давай», — холодно приказала Марина, но он медлил. «Давай, пока она не вернулась в поселок!» — Девушка повысила голос, когда Катя почти исчезла в тумане, но Стрельцов не двинулся с места.
— Мне что, убить тебя? — крикнул он журналистке. Та остановилась. Он догнал ее. — Убить тебя? Ты этого хочешь?
— Ты разве сможешь? — с горькой усмешкой спросила она. — Ты же меня любишь.
— Ну да, — удивленно согласился Стрельцов-убийца. — Но вы зря противопоставляете любовь войне. Знаешь, мы с Мариной знали, что любовь и война прекрасно сочетаются. Да, я не убил ее, когда она просила, смотрел, как мучают ее. Но я думаю, в самую последнюю секунду она была рада. Она знала — это сделает меня бессмертным. После мне всю войну будет никого не жалко, ничего не жалко. Меня больше ничего не остановит, понимаешь? Любовь и война — неразрывно сплетенные понятия! Нельзя просто выбрать любовь и ждать, что война исчезнет! Зло постоянно нагоняет нас, требует, чтобы мы совершали его, и у него самые разные проводники… Эй, ты слышишь? Ты здесь?
Он ждал, что она снова обзовет его сумасшедшим, даст пощечину, а потом с отвращением уйдет, и тогда он будет иметь право возненавидеть ее. Но Катя вдруг растворилась в тумане, и последние слова он прокричал в пустоту. Марина усмехнулась и провела по его лицу холодным пальцем, оставив каплю росы бежать от уголка глаза к подбородку.
— Вот и всё, у меня есть подружка, — сказала она с горькой улыбкой и тоже исчезла.
Стрельцову сделалось не по себе, впервые он задрожал от холодного безумия внутри себя. Не имевшее причин зло снова уснуло, чтобы проснуться в никому не известный час.
Куртка, валялась на земле на том месте, где он нашел Катю, — пришлось возвращаться. Он долго курил, ни о чем не думая, переставая быть тем, кто всё это устроил. Потом вышел на улицу и поймал такси. Водитель показался ему знакомым, но он не мог вспомнить, где его видел.
У дома Кузьмы не происходило никакого движения, Стрельцов решил, что домашние еще не знают о произошедшем. Но потом заметил в окне второго этажа испуганное лицо Полины и кивнул ей. Девочка спряталась за штору. Что ж, может быть, и знают. Ему не было до них дела.
— Борька! — окликнул он, зайдя на участок.
Пес подбежал с возбужденным лаем, завилял хвостом. Стрельцов наклонился, погладил его, потом присел на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне.
— Ну вот что: идешь со мной, — объявил он и отправился обратно к машине.
В этот момент солнце озарило участок Кузьмы, залило траву и деревья, моментально высушив росу, смыв ночь со всего живого. Стрельцову нестерпимо захотелось еще хоть на минутку нырнуть в море, но чувство тревоги одолевало его. Он никак не мог понять, что именно оно подсказывает: уезжать поскорее или задержаться. По уму надо было бы ехать, но море… Таксист махнул Стрельцову, мол, двигаем!
— Что скажешь? Тоже чувствуешь? — спросил он у Борьки. Но пес хорошо знал того мужчину и не беспокоился. Поэтому не стал волноваться и Стрельцов.
Когда он подходил к машине, мимо прошел Максим. Стрельцов сразу узнал его. Парень шагал уверенно, расправив плечи. Он коротко кивнул Стрельцову, но не остановился. В какой-то степени ему можно было позавидовать: теперь, если захочет, он сделается хозяином в этом доме. С другой стороны, он всего лишь глупый мальчишка и скоро узнает, как мало стоят все эти чувства.
Из машины Стрельцов смотрел, как Максим идет через участок, отбрасывая огромную утреннюю тень. Было в этом что-то знаковое: новый мужчина приходит в дом, где только готовятся оплакать прежнего хозяина… Но Стрельцов был слишком опьянен собственным счастьем, поэтому не мог глубоко рассуждать об этом. К тому же он хотел спать. Впервые за много месяцев он чувствовал, что вправе попробовать простить себя. Это должно было занять много времени.
По мере того как они отдалялись от Края в сторону предгорий, пересекали огромное золоченое поле, Стрельцов думал, что вина его в значительной степени искуплена и со временем он сможет забыть, стать человеком по-настоящему, а не только в фантазиях солдата, застрявшего на братоубийственной войне.
Он решил написать Кате эсэмэс, хотя был уверен, что она не ответит. «Скажи мне свое желание, — отправил он, — любое. Я его исполню».
Пока он напрасно смотрел на значок «входящие», решил спросить у водителя:
— Простите, мы знакомы? Такое ощущение, что я встречал вас раньше.
— Нет. Но можем познакомиться. Петр, — ответил тот, подняв взгляд на пассажира в зеркале заднего вида. Он начал надевать перчатки. Борька гавкнул.
А.С.
(из Уистена Одена)
Алексею Третьяку
Жене, Олегу, Оле
— Ленинградка стоит, — сказал Хижняков с таким видом, будто всё, пипец, расходимся.
Ну, то, что он не хотел ехать, было видно и так. Прежде чем сесть за руль, он четырежды обошел машину и, кажется, готов был уже поссать на колесо, как космонавт перед стартом. Есть такая традиция. С автобусом, который подвозит к ракете.
— Да вроде рано еще.
— Не, в это время всегда стоит.
Хижнякова и не узнать. Обычно-то он мастер весело обскакать пробки, рассекать по дублерам и с трудом разворачиваться в переулках (Ford Transit — исполинский, в некоторых местечках Европы городские автобусы и то меньше). Да ему, кажется, по кайфу было и в пробках. Ему, видимо, нравилось, что водилы узнают, сигналят — реагируют на все это многогранное, громадно-угловатыми буквами
— Да нет, не стоит, шесть баллов, — сказал Гремио, мигом слазив в айфон.
Олега это слегка восхитило. Настолько не вязалась хипстерская яблочная проворность с обликом ряженого в шапке-кубанке, красных шароварах, в гимнастерке, до пупа увешанной какими-то казачьими, а то и вовсе придуманными орденами. Можно сказать, в Олеге впервые проснулся профессиональный интерес. Только что они — и интерес, и сам Олег (почти) — дремали, когда час вымучивали нудное студийное интервью. Великий и ужасный Гремио перед камерой не то что терялся, но нудел, просил переписать, а начинал снова с бессмысленной отглаголицы, с выпученными глазами. Все это было скучно. Заподозрить в нем иную форму жизни, хотя бы по бесовскому айфону с уклоном в розоватую бронзу, — уже не скучно.
— А мне давно было интересно с вами пообщаться, — соврал Олег, когда отъехали и на первой же улице встали в пробку (Хижняков мрачно торжествовал).
Гремио молчал. Разумеется, ответных комплиментов не дождешься: Олег ведь человек без лица.
— Это правда, что ваша настоящая фамилия Валиуллин и вы бывший офицер ФСБ?
— Не думал, что такое уважаемое издание повторяет уличные сплетни, — парировал ряженый.
— Ну, это спорный вопрос.
— Что?
— Корректно ли называть телевидение изданием. — Олег обезоруживающе улыбнулся и дальше сохранял ласковую улыбку, хотя всякий журналистский интерес, мелькнувший было, у него пропал.
Его не удивляло даже то, что эту уличную сплетню — действительно ведь «страшную тайну» не проблема разыскать в сети — черным по белому пропечатали в той объективке, которую принес чуть ли не сам Гремио. То есть понятно, что в XXI веке можно (и нужно) обходиться без такой фельдъегерской макулатуры, но Олег все же посмеялся над этими официально пропечатанными тайнами мадридского двора: «По другим сведениям — Валиуллин».
Обидевшись, всю дорогу Гремио демонстрировал, что страшно озабочен и занят, тыкал в экран и постоянно звонил «своим» (у него был длинный ноготь на мизинце — нечто то ли оккультное, то ли гитарное, но это только усиливало Олегову неприязнь). «Свои», кажется, нервничали. Да, спектакль уже начинался, все пошло немножко не по плану и не по графику — а меньше надо было выделываться в студии. Впрочем, на «Файле» вечный бардак с графиками, но мерзкому гостю это, конечно, знать не обязательно.
И уж конечно, они постояли во всех обещанных пробках. Хижняков значительно молчал.
Говорят, когда арестантов возят на суд по Москве, это реальная проблема: ну, там, шесть часов в пробках, жара, туалет в автозаке (то есть его отсутствие), то-се. Без воды. Говорят, это специально применяют к самым именитым, в-прошлом-влиятельным, чтобы сразу сломить. Вчера ты матом министров крыл, сегодня — СИЗО и не позвонить никому, завтра — ты униженно ссышься в раскаленной консервной банке на Ленинградке на глазах у конвоя. Люкс. То есть специально выбирают такое время… Это к тому, что по сравнению с этим часик с Гремио лицом к лицу (Хижняков, собака, ведь и радио не включал) — санаторий, и Олега давно не парила такая ерунда, как «напряженное молчание». Он отвечал на него рассеянной полуулыбкой и ничего не значащим взглядом сквозь. Гремио же, похоже, это нервировало.
— А вы что же, работаете на теме культуры? — раз запальчиво спросил он, видимо каким-то боком (и, как ему казалось, саркастически) возвращаясь к теме биографии. Типа ответный удар.
— Мы на «Файле» все универсалы в плане направлений и тем, — отвечал Олег с кротостью сектанта.
— Но вы хорошо в этом разбираетесь?
— Не настолько хорошо, как вы.
В молчании они прибыли на место. Им открыли шлагбаум. В облупленной подворотне, где о театре не напоминало ничего, кроме, может, извращенно-изящной пепельницы-плевательницы на мощной ноге, файловский автобус окружили несколько темных личностей.
— Все нормально, это наши друзья, — сострил Олег.
Гремио с ним даже не попрощался. Он свирепо рявкнул на подручных, когда те выгружали его мешки. Да, его гребаный реквизит тоже пришлось таскать на студию.
— Между прочим, катафалки положено каждую ночь обрабатывать хлоркой, — заключил Хижняков, глядя им вслед, и сплюнул. — По часу.
— Бога ради. Не начинай.
— Серьезно. Есть такой ГОСТ.
— Ага. А кто называл машину шмаровозкой? И радостно ржал: ах, гостьи передачи забыли под сиденьем свои трусики… Валер, поживее, мы реально опаздываем.
Их с оператором пропустили со служебного входа, как и было оговорено. Причем начальник охраны хлопотал и лебезил так, будто это маски-шоу уже пришли. В богато украшенном фойе — люстры, мрамор, портреты артистов и пара подгулявших в буфете эстетствующих пенсионерок — Олегу пришлось понервничать и самому. Он вызвонил профессора только с пятой попытки. От этого «эксперта» он с самого начала не ждал ничего хорошего: бывают же люди, которым, может, и не девяносто, но девяносто в душе. Они не умеют читать и писать эсэмэс, не умеют выключить звук телефона, который разрывается стандартной, на две ноты, трелью в самый неподходящий момент — например, во время съемки, — а выключив, не умеют включить.
Наконец явился. Но до чего плюгав. Очки станут бликовать.
— Вы же сказали, в антракте… Я, честно говоря, ждал…
— Простите, Владимир Антонович, технические проблемы! Встаньте, пожалуйста, здесь. Валер, где ему лучше встать?.. Валер, петличку.
Профессор заметно нервничал. Пока отрабатывали баланс белого, смотрел затравленно, как будто листок — не просто листок, а снимают его с арестантским номером.
— Вы готовы? Начали. Владимир Антонович, вы посмотрели нашумевшего «Гамлета» в постановке Аркадия Коноевского. Можете поделиться впечатлениями?
Но дедушка все ж молодец. Советская закалка. Как только Валера залепил свет, он приосанился и заговорил хорошо поставленным голосом, постепенно с напором ускоряясь, будто гражданское негодование распрямлялось в нем, как пружина.
— Скажу откровенно, я возмущен. И не только потому, что когда-то имел честь смотреть в роли Гамлета Володю Высоцкого. Потрясающего. Потрясающего… Мне не хочется думать о деградации искусства, потому что это означало бы, что всю мою полувековую службу русскому театру можно перечеркнуть — если мы всего лишь группка слепцов, которые ведут друг друга в пропасть… да уже начали в нее падать, так сказать… Смею надеяться, что это деградация только отдельных ветвей, отдельных школ, которые сегодня, здесь, злоупотребляя гостеприимством прославленной сцены, демонстрируют свою полную несостоятельность… Но все же позволю себе вернуться к настоящему искусству, к настоящему «Гамлету» и Володе Высоцкому, который сказал мне тогда…
Олег сделал энергичный гаишный жест, и вышколенный советский профессор понял и увидел, хотя и глазом не повел.
— Я хочу напомнить, что это были семидесятые годы. Годы колоссального расцвета не только Таганки, но и в целом искусства, духовной жизни, духовного окормления. И обратите внимание, какой контраст! Примерно в те же годы помещает действие своего, с позволения сказать, «Гамлета» господин Коноевский. Более того! Он ведь делает героем не Гамлета, не кого-то, а само время и само наше тогдашнее общество! Это, значит, у нас там прогнило всё в королевстве! Это, значит, у нас атмосфера тотальной лжи, разложения, двурушничества, низости… Тотальной, я подчеркну, всеобщей низости!
Голос профессора гремел под сводами. Эстетствующие пенсионерки с интересом свесились с перил.
— Вы знаете, это ведь пародия не на брежневское время. А ведь, казалось бы, именно его Коноевский так нарочито выпячивает. Послушайте, но ведь это просто китч! Он делает Розенкранца и Гильденстерна советскими журналистами, которые вынуждены тотально говорить неправду, и как апофеоз этой измены призванию они сидят и коллективно сочиняют мемуары Брежнева — «Малую землю», «Целину»… Вы знаете, мне как человеку, который пятьдесят лет в критике, в журналистике…
— Владимир Антонович, хотелось бы понять…
— Да. Я веду к тому, что это ведь не просто бред и дурновку-сие. Это не просто низкопробные эксперименты с классикой. Это даже не просто политическая, историческая пародия, хотя понятно, что могут быть и негативные суждения о Брежневе и его времени — у нас ведь, в конце концов, демократическое общество…
— Владимир Антонович!
— Да. Но это еще и русофобия! — Профессор поднял палец и хорошо замолчал. — Чистейшей воды русофобия. Отрицание не только наших ценностей, но и права на то, чтобы русское общество — в разные этапы, пусть и непростые, — имело цивилизованный облик. «Гамлет» у Коноевского — это не больше чем повод заявить о том, что благородным может быть только внутренний эмигрант, метящий во внешние, а окружен он тотальным пьянством, воровством, казнокрадством, оскотини-ванием…
Несмотря на то что фонтан было не заткнуть, Олегу нравилось — в перспективе. Как минимум ключевые моменты вроде «русофобии» нарезать можно было хорошо. Он запоздало пожалел, что не поставил профессора к другой стенке, так, чтобы сзади был Высоцкий, но и ладно. Тем более, выпалив залпом втрое больше оговоренного, профессор вдруг как будто выключился, быстренько закруглил разговор и почти побежал обратно в зал. Валере пришлось даже догонять, чтобы вернуть микрофон.
Так. Пока всё вроде складывается. Выдохнуть — и дальше.
Олег не был склонен к жестам типа «с богом» и прочим «сверим часы», но тут пришлось действительно сверить и выдержать четыре минуты перед тяжелыми деревянными дверьми, у которых парень из охраны предусмотрительно подменил билетершу. Им подобрали неплохую диспозицию: скромный боковой ход, позволявший до поры оставаться незамеченными в проходах, но быстро затем оказаться перед сценой. Все было идеально просчитано по схемам зала. Короче, маленький «Норд-Ост».
Однако на сцене Олег сразу увидал такое, что коротко ткнул Валеру, и они немедленно выдвинулись на середину, никого не дожидаясь. На сцене стоял трап. То есть настоящий авиационный трап, причем советский, где самоходная часть внизу — это такая машинка из шестидесятых, как в классических иллюстрациях к «Незнайке». Господи, где достали? Как втащили в театр?.. Не склонный демонизировать своего героя (как делали многие), Олег готов был на миг поверить в сверхвозможности Коноевского… Уже потом он рассмотрел другой реквизит, тоже масштабный, но, конечно, примитивно-картонный: нечто вроде египетских пирамид, оклеенных баннерами в виде чеков «Березки». В общем, за этим стояла символика, которая мало что говорила людям его поколения (сам-то он вычитал про «Березку» в рецензиях), поэтому пока он больше оценивал всё технически: насколько внушительно будет смотреться в кадре.
Может, их вела судьба, но, опоздав, они попали на самую визуально-вкусную сцену. С вершины трапа, откуда-то с верхотуры, две длинноногие блондинки в форме бортпроводниц (и тоже, кажется, советских) бережно спускали вдрабадан пьяного молодого человека в серой генеральской шинели. Жаль, что Валера, вскинувшись, успел снять лишь финал этого впечатляющего схождения с небес. Но и то было хорошо.
Пока Олег с Валерой возились, обменивались жестами, реплики актеров как-то прошли мимо, они услышали только громогласный, вальяжно-пьяный генеральский окрик:
— На вопрос губки ка-акой ответ может дать королевский сын?
— Вы принимаете меня за губку? — смиренно спрашивал некто в костюмчике — таких было несколько.
— За губку, которая впитывает благоволения короля, его щедроты, но такие царедворцы служат королю лишь напоследок. Он держит их, как обезьяна орехи, за щекой. Раньше всех берет в рот, чтобы позже всех проглотить. Когда ему понадобится то, что вы скопили, он нажмет на вас — и, губка, вы снова сухи. А впитываете вы — слюни! — «Генерал» победно оглядел зал и очень натурально покачнулся. — А слюней у него много! — Онс детской радостью принял ржание зала. — У него полон рот слюней! Сиськи-масиськи…
«Генерал» принялся несметно пародировать, чтобы кончить дело смачным троекратным поцелуем, от которого его серенький собеседник долго отплевывался в ведро — только сейчас Олег заметил, что по сцене расставлены мятые жестяные ведра. До этого он лишь восторженно пихал Валеру: ты это снял?.. Поцелуй снял?
— Вот вы сейчас что пишете?
Некто балетными движениями проплыл к основанию пирамиды и выдернул листок из пишущей машинки: их, оказывается, здесь тоже расставлено было множество. «Был бы хлеб, а песня найдется», — зачитал он.
— Вот-вот! Сечешь фишку? Что общего между хлебом и песней?
Некто молчал то ли сконфуженно, то ли услужливо.
— И то и то — во рту! В гениальном генеральном рту, полном слюней! Сиськи-масиськи…
Ну да, шутка, повторенная дважды, становится вдвойне смешной. Даже Олегу, смотревшему спектакль всего пару минут, уже наскучило, он снова коротко ткнул Валеру и кивнул на зал. Валера развернул камеру и включил лампу. Те несколько рядов зрителей, которые попали под нещедрый, но в темноте режущий свет, неприязненно щурились, прикрывались программками. Или же, наоборот, позировали, старательно не замечая камеру, но приняв благородную осанку и написав на лицах прямо внимание-внимание к тому, что происходило на сцене. На сцене шел какой-то нудный диалог о том, нужно ли врать и лить елей (видимо, речь снова о Брежневе и К) или писать жестокую правду о том, что «лица сморщены, глаза источают густую камедь и сливовую смолу». Олег, конечно, не специалист, но и ему было очевидно, что премьера и так провалилась — без того, что будет дальше. А с «дальше» возникла, кажется, загвоздка. А может, они неправильно рассчитали время.
Во всяком случае, лагерь неприятеля заметил съемочную группу раньше, чем начался перформанс, и неудивительно, потому что Валера адски фигачил накамерным светом. На первых рядах началось оживление. К ним усиленно оборачивались, кто-то вскочил, потом сел, потом опять вскочил. Олег видел и белую голову в эпицентре этого движения. Несмотря на относительную молодость, точнее не-старость, Аркадий Коноевский был седым, а может, даже чем-то подкрашивал-подбеливал седину, чтобы она хранила ровный благородный оттенок прогоревшего пепла. Special for глянец, на страницах которого модный режиссер постоянно маячил… Олега забавляло другое: он понял вдруг, что впервые видит своего героя живьем. Ну, как видит…
Один из свиты в итоге отделился и начал пробираться к ним, услужливо извиваясь меж кресел, как уж или официант. Забавно также, что сам Коноевский в этом разворошенном гнезде администраторов оказался единственным, кто на них ни разу не обернулся. Хотя все остальные что-то всё время ему нашептывали, кидая напряженные взгляды.
Клерк добежал.
— Что здесь происходит? У вас есть разрешение на съемку?
— Здравствуйте. Телеканал «Файл». А в чем дело?
— Кто вам разрешил снимать?
— А что, это закрытый показ?..
Администратор страшно вращал глазами, ухитряясь посылать при этом извиняющиеся улыбки налево и направо побеспокоенной публике, и выглядело это довольно-таки жалко.
— У нас свободная страна, — спонтанно выдал Олег, обращая ситуацию в фарс. Смеха ради можно попросить подойти «своего героя»… Но слишком перетягивать на себя инициативу в этой истории — тоже палка о двух концах.
— Но вы могли хотя бы не пользоваться прожектором!!! — прошипел администратор.
Да. Резонно. На это было нечего возразить, поэтому Олег только и мог, что спародировать укоризненный тон:
— Валера, блин!..
Дело нехорошо затягивалось. В теории съемочная группа должна была ввалиться в зал к самому действу, но оно никак не начиналось, и Олег шарил взглядом по рядам, уже не зная, чем продолжить разговор. А может, они действительно напутали по времени? И, может, это Гремио начал действовать досрочно, увидев, что в зале перепалка, острый хирургический свет и зрители уже отвлекаются?
Гремио в три скачка оказался на сцене — и в масштабах был особенно заметен его низенький рост, нелепая ширина галифе — и начал бегать из одного конца в другой и что-то кричать. Актеры замолчали, застыв на месте. Весь зал оцепенел, и администратор наконец отлип от съемочной группы, а Валере и не надо было командовать. Впрочем, все эти благостные условия не спасали Гремио, голос которого — и это тоже стало особенно заметно сейчас — никак не годился для такого зала. Валера морщился, поправляя наушник и, видно, понимая, что скромненькой пушкой это не поймаешь. Надо было сразу выдвигаться в первые ряды, но кто же знал. Гремио хрипел, хрипел, хрипел. То, что лозунги он чередовал с какими-то песнопениями (Олег разобрал: «С нами Иоанн!»), тоже пониманию не способствовало. Выкрики непесенные были посвящены, кажется, тому, что это наша история и мы не позволим либерастам, инородцам…
Олег больше следил уже не за сценой, где все было безнадежно, а за седой головой. Коноевский не шелохнулся. Вокруг него бушевало море. Кто-то куда-то бежал. Дали свет.
Продолжая хрипеть, Гремио достал из своих мешков два больших стеклянных сосуда, молоток, торжественно тюкнул, и по залу прокатилось: а-ах! Какие-то дамы уже пробирались к выходу. Что это у него, было почти неразличимо из-за огней рампы, отсвечивающих в стекле. Олег-то, конечно, знал: час назад в студии Гремио долго, подробно и как-то со смаком демонстрировал заспиртованных младенцев. Невинный вопрос Олега: «А где вы их взяли?» вызвал нервную реакцию героя, потому что не укладывался в логику его повествования. Логику и без того непросто было понять. Отправной точкой служило что-то в духе «на руках Ельцина — кровь тысяч русских нерожденных детей», но при чем тут опять же Ельцин, Олег уже и не пытался проследить. Гремио в студии сбился, сначала пытался продолжить про хаос девяностых, потом огрызнулся типа: а какая вам разница, сейчас много коммерческих кунсткамер, потом потребовал все сначала — сложный клиент. Сейчас ему тем более не удалось объяснить залу, что это младенцы и что кровь тысяч…
Оцепенение наконец спало. Половина зрителей повскакивала с мест, кто-то заорал: «Милиция!», кто-то из коноевского окружения вел себя более хладнокровно и начал выводить людей по секторам. В планах всё было более стройно, но сейчас, кажется, все испугались химической атаки, теракта, чего-то такого, постороннего. То есть акция Гремио имела обратный эффект: защитник традиций и как бы государственности, он выглядел сейчас как фанатик-террорист, чего-то сам испугавшийся, затравленный, зажатый в богатом театральном свете, будто вместе с формалином улетучились и все слова. Он, можно сказать, покорно дождался охраны и позволил себя увести — ставший вдруг смиренным маленький человечек. Со всех сторон Олега и Валеру толкали, в гвалте звучало что-то про вызванную полицию, то есть надо было делать всё быстро. Тем более, наблюдая за глупым перформансом, Олег прохлопал ушами главное. Когда он перевел взгляд на седую голову, ее уже не было. Коноевский исчез, ушел, убежал, увели. Черт! Ладно.
Впрочем, для «творческих задач» Олега сам Коноевский был бесполезен. Как это ни странно для героя документального фильма. Не странно. Говорят, когда Элвиса нашли мертвым в ванне, его продюсер (Кто это был? В голове Олега вертелось неуместное «Айзеншпис», хотя почему «неуместное»?) сказал: «Какой ужас. Но ничего. Мертвый Элвис еще лучше, чем живой».
Почти такая же история.
Так что Олег пихнул Валеру, увлекшегося подсъемкой бегущей богемы, и повел его наперерез толпе к малоприметной двери, у которой уже ждал, как было условлено, начальник охраны. Ждал и нервничал.
— Вы же сказали, что… — начал он с обидой.
Ну да, ну да. А кому и когда «Файл» говорил правду?
Рядом застенчиво топтались два качка-подростка, подручные Гремио, которые почему-то не были задействованы в постановке своего духовного отца. Но ведь и к лучшему, иначе бы их тоже увели. Хотя и выглядели они подозрительно — в черных худи, как из фильмов про банды Гарлема, — по крайней мере для этого места и для «Гамлета», билет на который стоил как на самолет.
Возле сцены всё же пахло: то ли мертвыми младенцами, то ли формалином, то ли какими-то медикаментами.
Они пошли темными закутками и сложными коридорами гуськом — странная компания. Шпана в худи и охранник подчеркнуто не замечали друг друга. Как собаки и кошки в очереди к ветеринару. Олег когда-то сидел в такой очереди, восхитился и запомнил. До мест, где они сейчас шли, никогда не добежала бы никакая полиция: внутри театр оказался реально катакомбами. Это вряд ли можно было назвать закулисьем; скорее большим и очень старым хозяйством: древний линолеум, облупленные двери, какие-то лампочки на шнурах — непонятно, на что идут тысячи и тысячи рублей с модных премьер. Олега всегда забавлял контраст между вылизанными фасадами и разгромленной изнанкой строений на «золотом километре России», как называли в пафосных путеводителях то Тверскую, то Арбат.
— Вот это, — сказал Олег. — Что здесь?
Можно было не спрашивать — видно же, что чулан. В самом темном и дальнем углу они нашли невзрачную дверь. Начальник охраны ткнулся (заперто) и неуверенно предположил, что, кажется, да.
— Хорошо. Нам нужно минут десять, не больше.
— Да хоть час, — буркнул охранник и поскорее пошел с места преступления.
— Так, мужчины. Значит, история такая. За этой дверью сидит Аркадий Леонидович Коноевский. Спасаясь от народного гнева, который разыгрался на премьере «Гамлета», он побежал от вас внутрь театра и теперь унизительно прячется в кладовке. Вас много, человек двадцать. Вы пытаетесь его оттуда выкурить и вытащить пред светлы очи возмущенного народа. Это понятно?
— Типа курить? — спросил тот, который пошире.
Господи.
— Только если очень хочется, — ласково объяснил Олег. — Вы просто ломитесь в дверь и что-то такое кричите, типа выходи, святотатец, или как это у вас там называется. Кричите вы так, будто у вас за спиной еще куча народу. Снимаем мы со спины, если лица попадут в кадр, закроем такими квадратиками. Всё поняли?
Эта публика могла и подумать, что Коноевский действительно там.
Двое напялили капюшоны и стали неуверенно биться в дверь и нечленораздельно мычать. Каков поп, таков и…
С пятой примерно попытки Олегу удалось их как-то раскочегарить (он начинал действительно нервничать: кто знает, вдруг полиция и правда решит совершить обход, несмотря на общую сочувственную лень). Кое-как отписали дрыгающиеся спины. Потом Олег торжественно стучал и кричал (молчаливым метелкам): «Аркадий Леонидович, это телеканал „Файл“, пожалуйста, ответьте что-нибудь! Вы в порядке?»
Наконец наступило время мочи.
— Где моча? — спросил Олег.
Его не поняли.
— Вот у вас был груз, там были не только мертвые младенцы, но и моча в баночке, — терпеливо объяснял он. — Должна была быть, я не видел, слава богу.
Они жали плечами.
Может, Гремио разбил ее на сцене вместе с уродцами?
— А может, и в машине забыли…
— Хижняков будет в восторге…
— А зачем вам моча? — спросил один.
— Как ты думаешь, почему я выбрал именно эту дверь? — с напором начал Олег. «Спокойно, спокойно! Полечить бы нервы. По такой схеме обычно отвечают только психопаты». — Посмотри вниз. Что ты видишь? Это плитка. Какая у нее затирка? Смелее. Светлая. Мо-ло-дец! То есть, если полить мочой, будет прямо видно, что это моча и она течет из-под двери. То есть великий режиссер обоссался — то ли от страха перед гневом народных активистов, то ли просто не вытерпел, потому что прячется там несколько часов. То есть мы показываем эту мочу и объясняем ровно то же, что я сейчас вам сказал.
Но от того, что Олег прочитал сейчас эту проповедь, заветная баночка, конечно, не нашлась.
— Так, ребятки, у нас времени действительно очень мало. У меня нетривиальный вопрос. Кто хочет ссать?
Один заржал, второй потом тоже. Конечно. На это они не подписывались. Можно подумать, им предложили тут, в коридорчике, замочить живого Коноевского.
— Валера?
— Ты охренел?!
Впрочем, это было бы и бессмысленно. Валера бы не успел и помочиться, и заснять, как моча течет между плиток.
— У нас реально очень мало времени, — повторял Олег, как бы оправдываясь, отвернулся к двери и начал расстегивать ремень.
Парни заржали, Валера с энтузиазмом начал снимать, обходя и посмеиваясь.
— Э, ты че творишь?
— Не ссы! То есть ссы, не боись, это для твоего семейного архива… Вырежем…
— Ага, для архива! Завтра все будете смотреть и ржать. — Олег быстро стряхнул и отпрыгнул. Посмотрел, не подмочил ли кеды. Текло неплохо. Валера брал крупный план.
Последним номером надо было снять, как выскочивший из заточения Коноевский спасается бегством, но это уже совсем трудно было организовать. Они попытались, конечно (что получилось — уже не для архива, а для помойки). Валера как настоящий виртуоз своего дела походил по коридору, заглянул в углы, в столетние трансформаторные щитки какие-то. В итоге он ликвидировал свет, насколько получилось, и его даже не убило. Того, который похлипче, заставили бежать, а камера бежала за ним, нарочито сбиваясь, чтобы не было видно не только головы, но и — толком — одежды, а бьющая с дальнего плана одинокая голая лампочка мешала бы разобрать в эти доли секунды, гарлемское худи ли это или пиджак от Армани. Или что они там носят.
— Я поеду домой, на метро, — распорядился Олег. — Ты на студию? Блин, надеюсь, Хижняков хотя бы перед театром не маячил…
Усталые, но довольные.
Назавтра Олег сидел на монтаже, на третий день — отдыхал. То есть позанимался шабашками для «Шоубиза» и съездил в «Яблоко Евы». На четвертый день настало то, что он так не любил. Встреча с Сергеем Спартаковичем (сокращенно СС), которую вообще трудно было описать точнее — только неопределенным словом «встреча». Оперативка? (Пятиминутка ненависти, ага.) Редактура? Режиссура?.. Всё было бы неточно, и сам СС способствовал этой атмосфере неясности своей… расплывчатостью? Иногда бывало даже непонятно, чему посвящена очередная их беседа. СС отрывался от чтения, снимал очки, близоруко щурился и выдавал сентенции в духе: «Жара!.. А у вас в Иркутске тоже жарко?» «Я из Барнаула», — мягко напоминал Олег, которому давно осточертела вся эта игра, потому что прекрасно помнил его собеседник, конечно, и про Барнаул, и про все остальное. Но тот все равно пускался в рассуждения: «А ведь и над Иркутском, и над Барнаулом озоновая дыра, ученые выяснили», что заставляло заподозрить в нем полнейшего дегрода, прикрытого броней высокой должности. На самом деле это было, конечно, не так. СС придуривался. Он был деловой человек, и Олег это знал. Но как деловая хватка сочеталась в нем с этим распинательским отношением к времени — ладно бы чужому, но своему, — оставалось загадкой.
Олег долго не мог привыкнуть к медитативному течению их встреч. Во-первых, СС имел дурную привычку мариновать посетителя в приемной минут по двадцать. Олег сначала недоумевал, потом подстроился: отправляясь сюда, он заранее планировал свое время так, чтобы, например, ответить на сообщения здесь, на удобном диване и с чашечкой кофе, а не сражаясь с переменчивой связью где-то в вагонах метро. Или, например, вот. Роксана прислала со студии расшифровку рабочей склейки. Проще всего было просто переслать это электронное письмо дальше, в приемную СС, но здесь такой номер не проходил. СС признавал только бумажные распечатки, и компьютер-то в его кабинете оставался декорацией. Но Олег не заморачивался с бумажками. Он знал, что у него будет полно времени — приехать, попроситься за секретаршин комп, войти в почту, отправить на печать… Секретарша жалась, мялась (они проделывали это не в первый раз), пускала за компьютер нехотя, выходя перед этим из всех аккаунтов, программ, систем. Олег догадывался, что здесь царит какая-то своя паранойя. Более того, он знал, что и заходить в свой ящик отсюда может быть небезопасно: он видел переписку из этой приемной в толщах «разоблачений» российского аналога
Текстовки были подчеркнуто техническими (00:12:29 СИНХРОН), но точно так же Олег не парился, понимает ли что-нибудь читающий эти бумаги. У СС было совершенно нетелевизионное мышление, прямо-таки редкостный дилетантизм. Добрая половина времени тратилась на то, что Олег, скорбно вздыхая, терпеливо разъяснял, почему нельзя переделать вот так и вот так. Сейчас СС медленно читал с карандашом в руке, а Олег рассматривал метровый портрет Петра I (самое необычное, что было в этом заурядном кабинете). В прошлый раз в изучении деталей (море, дымы, рулоны, карты) он продвинулся от пряжек на туфлях до плеч.
— Чурбанов.
— Что?
— Это не «персонаж в генеральской форме», а Юрий Чурбанов. Зять Брежнева. Слышали о таком?
— В общих чертах.
— А ведь мы с Юрием Михайловичем однажды встречались, — начал СС, сняв очки. Он искал любой повод съехать. — Но, конечно, уже не когда он был зятем… Уже когда он тяжело болел. Разумеется, с ним поступили несправедливо…
— Так, может, вы и расскажете?
— Что?
— Ну, в нашем фильме об этом и расскажете.
СС выразительно посмотрел на него, надел очки и продолжил читать. Это тоже была как бы игра, зародившаяся в скуке традиция. Олег немножко троллил, СС смотрел на него, как учитель на школьного клоуна. Не очень строгий учитель. Может, трудовик.
— В целом неплохо, — заключил он в итоге, но это был еще не конец. Олег терпеливо ждал. — Весь шлак с Высоцким и вот это всё нужно убрать. А вот это — вот эти слова, эта трактовка вашего гостя, эксперта, что вот идея спектакля, что лучше пришлый Фортинбрас, чем прогнившая собственная власть, и это про НАТО — вот это очень важно. Очень важно!
Ну разумеется. Еще ни один тур их ролевой игры не обходился без «всё переделать». СС бесполезно было объяснять, что проделывать такого рода операции с уже примерно смонтированным материалом — это как фарш проворачивать назад. Олег выкручивался по-разному, но выкручивался. Обычно пудрил мозги и пытался сбить с мысли.
— У нас будет еще запись с авторитетным английским шекспироведом. Он сейчас как раз в Москве, получил в Кремле какую-то пушкинскую медаль и заодно побывал на премьере Коноевского, — намеренно-заунывно начал он и принялся раскладывать перед СС новые листы, как пасьянс. — Вот это с сайта президента, справка о награжденном…
— Не надо шекспироведа. Мне кажется, «Гамлета» у нас вообще получается многовато.
— Но фильм называется «Ложь „Гамлета“», — мягко напомнил Олег.
— И что?
— Между прочим, вы ведь предложили это название, — теперь уже с обидой. — Я вам сразу сказал, что слишком пафосно.
— Вот вы вроде человек молодой, а так любите цепляться к каким-то формальностям. Ну и что, что «Ложь „Гамлета“»? А что, про Аркадия Коноевского больше и сказать нечего, один «Гамлет»?..
— Сергей Спартакович, так я бы рад включить другие материалы, но вы же сами не даете им хода! Вы уже месяц обещаете какие-то таинственные документы по грантам на «Олимпийский театр»… Уже месяц обещаете подогнать какого-то бывшего бухгалтера этого проекта…
Ругаться с СС, энергично напирая и немножко придуриваясь, тоже было частью роли «школьного клоуна».
— Мы же с вами договаривались, что экономику пока не трогаем.
— Мы ни о чем не договаривались! — парировал Олег. Его все же заносило порой за флажки в этой игре.
— … А вот «других материалов» у меня для вас сколько угодно! Вы же не спрашиваете… Вы знаете, что вокруг Коноевского собралась группа, можно сказать, фанатов, деструктивная молодежь? Можно сказать, жертвы. Жертвы его фильма «Пусть ветер унесет мои слова». Если помните, там про наркотики, суициды… Образовалась, можно сказать, секта! В социальных сетях. И мы располагаем данными, что многие несовершеннолетние участники этой секты под влиянием фильма Коноевского… А может быть, и под влиянием его самого? Занимаются саморазрушением, так сказать… А? Как вам такой материал? Это же бомба! Это ведь еще перспективнее, чем «Гамлет», потому что это наша молодежь…
— Сказать честно? — спросил Олег. — Вы знаете, такая поговорка есть на телевидении: «Пельмени разлепили, будем делать котлеты»?
Все-таки тема фарша витала в воздухе.
СС пытался свести все, как обычно, к шутке, мол, не надо бояться работы, вы же сибиряк, но на сей раз Олег был настроен серьезно, потому что перспектива отправить в корзину как минимум половину уже сделанного вымораживала его. Или всемогущий СС пробьет на «Файле» не документальный фильм, а целый сериал?..
— Во-первых. «Пусть ветер унесет твои слова». — Олег подчеркнул «твои». — Фильм-то, конечно, культовый — для детей, но снят, извините, лет пять назад. Да больше! Вы что, всерьез будете уверять людей, что именно сейчас возникли какие-то фанаты, группы, секты? А с чего вдруг они возникли? И потом, «Гамлет» — это все-таки актуальная, громкая премьера. Говорят, он будет всерьез претендовать на мировые театральные премии…
Теперь уже СС решил в ответ завалить его фактами и бумажками, он начал ловко сдавать их из очередной своей папки:
— Вот… Письмо Комиссии по делам несовершеннолетних и защите их прав департамента семейной и молодежной политики города Москвы… — Он справился с этим буднично и даже не сломал язык. — Вот к нам обратился… так, кто это?.. Это детско-юношеский клуб «Аврора» Юго-Восточного административного округа…
— Серьезно? Обратился к вам? Они знают о вашем существовании?
— А вы не паясничайте, Олег Евгеньевич, ситуация действительно очень серьезная. Вот у меня список наиболее активных, агрессивных адептов этой, так сказать, группы, они же, по сути, — главные жертвы…
Ну да. Распечатка списка участников (!) какого-то закрытого сообщества «ВКонтакте» — это прямо-таки вершина борьбы за тотальную бумагизацию всей страны. Со скептической ухмылкой Олег листал: и сколько же здесь? Тридцать страниц? Нет, девятнадцать…
Он замер, вернулся. Рассмотрел аватарку. Потылицына Анна. Черно-белая распечатка, видно плохо, фото размером с монету. Олег сощурился, но так не лучше. Смотрел и смотрел.
— Я вижу, вас это заинтересовало, — язвил СС.
— Вы всегда знаете, чем меня… и что? У вас есть контакты всех этих людей? Это реальные люди? И Самурай Адский? А если я захочу сейчас с ним побеседовать? Или, например, вот с этой девушкой?
— Я вам советую в первую очередь обратить внимание на тех, против чьих фамилий стоит птичка.
«Птичка». Только тут Олег заметил, что некоторые действительно слабенько помечены на полях — немногие, человек, может, пять-семь на весь список.
— О-о, какой сервис!..
Они расстались в ядовитых полупоклонах, но, стерев ухмылку в приемной, Олег через секунду уже не помнил ни о перемонтаже, ни о чем. Он пытался присесть куда-нибудь на подоконник в пустом коридоре, заныкаться в какой-нибудь уголок, но эти коридоры были задуманы так, что присесть было некуда. Подоконники плотно закрыты шторами. Олег на автомате спустился в буфет, про который ходили слухи, будто цены здесь копеечно-символические, издевательство над народом, но, покупая кофе, он даже не заметил, сколько заплатил.
Так.
Найти в поиске девушку с редкой фамилией Потылицына не составило труда.
Он рассматривал фото, теперь полноценное: да. Только странно. Плохой свет, кривая композиция (кривые чьи-то руки, потому что явно это не селфи), желто высвеченное лицо на фоне унылой стены. Такую фотку на аватарку можно было поставить только в порядке самоиронии… до которой она, видимо, доросла. Больше никаких фоток. Ничего ценного, кроме, действительно, безликих репостов на тему «Руки прочь от Коноевского». (Олег уже видел, конечно, все эти залихватские ссылки, заушательские статьи. Сборы подписей на Change.org. Глаза бы уже не смотрели.) Ничего интересного. Ну дата рождения. Ну без сюрпризов. Но хотя бы настоящее имя — а фото в стиле жесткого
Он знал ее как Газозу. И ничего смешного, хотя смешно, конечно. Но в ночь знакомства он был таким пришибленным, что казалось — почти наплевать. Да и какой ерунды не придумает обесцвеченная малолетка, явно взявшая себе в кумиры певичку — как ее? — Глюкозу?.. Много позже любопытства ради он спросил, что это значит. Оказывается, газозой в Турции называется обычная газировка, «мне просто нравится это слово». ОК. Правда, от Олега, всегда с ней как бы расслабленно-ленивого, не укрылся не то что восторг… Когда она говорила о Турции… Конечно нет, «восторгом» какую-либо ее реакцию в принципе нельзя было назвать: как обычный трудный подросток, она любовалась собой — которой сам черт не брат, — поэтому изображала равнодушие или презрение
Сама она ничего об этом не рассказывала, а Олег и не спрашивал. Он тогда проживал сложный период (но веселый). Если бы рядом присела не Газоза, а марсианка, он бы не удивился.
Его метнуло тогда радикально: после сонного царства барнаульского телевидения, где «24» в названии было только ради красного словца (а на самом деле — двухчасовые обеды и винишко в гримерках по пятницам), — и (почти без промежуточной остановки в Москве, где они успели только снять убитую хрущобу у черта на куличках, но даже не обустроились, так, бросили сумки) вперед, в другую провинцию (в артиллерии это называется «перелет»). В Тулу, на выборы мэра. В пиар-бригаду. Баксы заколачивать. Доллары в штаб подвозили инкассаторскими машинами прямо из Москвы; впрочем, и «объем работ» соответствовал. Кампания сложная, почти кровавая, а главное, затяжная, на измор. Если уж в Барнауле на логотипе было «24», то здесь следовало писать все «96».
Олег не помнил себя. У него, например, выпало из памяти, зачем периодически ездил в Москву — не отоспаться же: тульская гостиница и то была лучше их московского «дома», да и об «отоспаться» вопрос не стоял. Разве что в электричке. Два часа двадцать две минуты. Он запомнил только это — каскад двоек, потому что каждая оцепенелая
Он приезжал в Ясенево. Сна не было. Плутал по темным дворам, через раз промахиваясь мимо дома. Сна не было. (Хрущевки начали сносить, но он этого как-то не заставал, только обнаруживал изредка в светлое время суток: тут же вроде стоял дом? — а осталась гигантская грядка. Ландшафт, таким образом, постоянно менялся.) Не разуваясь, проходил на кухню, доставал бутылку виски (в холодильнике ничего больше не было), выпивал пол стакана, анестетически обжигаясь. Сна не было. Тогда начинало светать.
Несмотря на два часа ночи, возле метро еще слабо пульсировала жизнь, паслись таксисты, иногда кто-то кого-то бил. Трехэтажный стеклянный торгушник, надстроенный над метро, не закрывался на ночь, по углам дремали на стульях охранники. Здесь работала круглосуточная сушарня, где царило все то же оцепенение неспособных уснуть: по два, по три человека, чаще кто-то тихонько бухал, и даже говорили тут все вполголоса. Иногда Олег заходил сюда что-нибудь съесть — не ради «съесть», потому что чувство голода в эти три месяца тоже отшибло (он выпал из всех джинсов), а просто — тянул зачем-то резиновое время и эту метроноту в голове.
Она там, кажется, сидела за столом в другом углу и дула пиво. Он еще заметил, что перед ней два или даже три пустых бокала. Узбечки, которые здесь работали (в каких-то полукимоно), ночью тоже впадали в оцепенение и не убирали. Пару раз он заметил, что она на него смотрит в упор, не смущаясь. Но и тогда ничего не подумал. Пырился в телефон. Она подошла. Попросила зарядку. Сразу на «ты». Он сам заряжался, но уступил. Она принесла свое пиво и села рядом.
Кажется, за все оцепенелое сидение в пустом зале, тянувшееся вечность, они не перебросились и двумя десятками слов. Но и напряжения, что вот, к тебе подсел неизвестно кто и неизвестно зачем, тоже не было: выключенность. Да. Это как в очереди к ветеринару, где кошки и собаки игнорируют друг друга: Олег однажды… О чем-то, конечно, заговаривали, но… как вышло, что она пошла с ним и к нему, Олег не помнил. Хотя и был относительно трезв — может, два пива выпил. Ей тоже очередное купил, даже не спрашивая. Почему он, абсолютно трезвый, безо всякого там волнения, энтузиазма или что там бывает, безразлично так (но и странно уверенно при этом, целенаправленно) повел трахать незнакомую пьяную деваху из кабака, Олег и не понимал, и не помнил. Это была какая-то зомби-форма жизни. Тульский электричкотреш. Отключение всех систем, не затронувшее, впрочем… Вот странно: он спал по часу в сутки, а у него постоянно стоял, как каменный. Иногда сквозь дрему ему казалось, что он так и проехал два двадцать два с бессмысленным, бесчувственным, чисто техническим стояком. Он вел ее по темным дворам, а у него уже ломило джинсы, и было странно-постороннее знание, что всё сейчас будет как отбойный молоток, хоть до утра.
Это же отсутствие всякой мысли сыграло злую шутку: когда он, пошуровав в темноте в чужих шмотках (сам-то гондонов не держал, но у холостого Юрца должны были быть) и не отыскав, ничего по этому поводу не подумал, а пошел к ней. (Она, как это ни смешно, действительно заряжалась, полураздевшись на диване и упершись взглядом в яркий экран.) С уверенностью постороннего убрал телефон, одной рукой задрал ее футболку и сжал грудь, другой пощупал — надо же, а ведь по ее отрешенности можно было подумать, что она не хочет, — хозяйски вошел. Но она оказалась такая тугая. И (или) как-то инстинктивно сжалась, так что он вдруг ощутил ребра жесткости собственного члена. И понял — как оттаял, как Кай, — что не «до утра». Вообще не до утра. Но все же в ту ночь он был крут. Она кричала дважды, прежде чем он реально готов был прерваться и выложить ВЕЧНОСТЬ на ее животе.
Под утро он бредил, и неудивительно.
Серо рассветало, предметы в комнате набухали и теряли очертания, и он, проваливаясь в дрему, думал, что она уйдет, но она лежала рядом, от нее ментолово пахло его же гелем для душа, и она была странно чистая. Странно домашняя.
Утром оцепенение вернулось, но другое. Он не знал, как ее выкурить, попросить из дома, напоказ, почти посмеиваясь незнакомой киношной ситуации. Причем все более киношной, и человек, за которым он словно наблюдал со стороны, спускался все глубже в ад-карнавал. Ему надо было звонить жене в Барнаул. Он не стал суетиться и сочинять, а так и сказал. Газоза не смутилась, не разозлилась, а ушла на кухню и спокойно пила там чай с виски, пока он в комнате, ежесекундно дергаясь, пытался разговаривать с Ариной по скайпу. Нервы сдали уже через минуту, он выключил камеру, соврав: «Что-то со связью», а остальное время боялся, что эта девица сейчас подаст голос.
Он дергался и после. Нашелся: «Позавтракаем?» И пока она собиралась, нервничал все сильнее, как будто приходилось медлить на месте преступления, откуда надо сразу было сбежать. Они дошли до метро, где в той же стекляшке… Правда, теперь не в сушарне: рядом работала «Шоколадница». Там Газоза что-то назаказывала, он выпил два пустых американо подряд, с трудом удерживая себя здесь. К тому же официантка явно ее знала и кидала на Олега странные взгляды. Ощущение катастрофы разливалось в нем, и, сколь быстро бы он ни бежал (а он оперативно смылся из кофейни, чмокнув Газозу в щеку, но тут же тайно, огородами вернулся домой, а днем уехал в Тулу), оно настигло-захлестнуло, сбило с ног, как ядерной волной.
Потом-то он хладнокровно посмеивался над собой, точнее, недоумевал: что это было?.. Хронический недосып и перенапряжение оказались слишком серьезным испытанием, и, видимо, всё, что он видел вокруг, в запыленной Туле, в ярких электричках, расстреливающих ночь, в какой-то мере было сном разума. Вроде и похоже на реальность, а только тронь — все закачается, как отражение в воде. На второй, на третий день его скручивала жесткая, до неадеквата, паранойя. Кто бы поверил, что его, взрослого мужика, будет всерьез колбасить от страха СПИДа, фобии, уверенности, что он заразился от уличной шлюхи, явной уличной шлюхи, просто краснокнижной, разрушил семью, разрушил свою жизнь.
Не то чтобы в этой паранойе совсем не было рационального зерна. Что-то не то было с лимфоузлами слева в паху, плюс он чувствовал какой-то чужой интимный запах, от которого сходил с ума, как герой «Парфюмера». Но ведь все это тоже могла быть психосоматика. Тем более анализ в кожвен-диспансере не выявил ничего. Другое дело, что этому разбомбленному, страшному заведению, пожалуй, нельзя было вполне доверять, но до Москвы, как назло, стало не добраться: предвыборную гонку вдруг понесло с новой силой. Работы утроилось, сон отменился совсем, и жесткий психоз выжить точно не помогал.
Может, дело было не только в недосыпе, а в самом переезде в Москву — в широком смысле. Типичная московская паранойя, думал он много-много позже. Психической нормы, может, и не существует, а есть какая-то шаткая система тросиков, грузиков. Человека постоянно приводят в норму, незаметно подтягивают, одергивают родные, друзья, знакомые, окружение. Когда же человек перебирается в Москву, его высасывает в космос, в вакуум. Друзей нет, никого рядом нет, общения нет, а если с кем-то и есть, то не до того: надо заколачивать, как в шахте. И в этом безвоздушном пространстве нафантазируешь что угодно: некому тебя потихоньку корректировать, помаленьку вправлять мозги. Да, рядом был Юрец, а что Юрец?.. На родине они даже не дружили. К тому же Юрец был морализатор и вообще зануда страшный. А главное, он был знаком с Ариной, что означало «сразу нет». В общем, это был не тот бро, с которым можно начать задушевный разговор: «Слушай, я так слажал, как думаешь, это реальная проблема?..»
На самом деле единственное, в чем остро нуждался обезумевший от космоса Олег, — это чтобы ему кто-нибудь сказал, хоть кто: «Да брось, это полная фигня. Вероятность, что прямо СПИД или гепатит, маленькая, ну а остальное лечится на раз-два, даже если что-то есть». И Олега бы сразу выключило. Но вместо этого, обезумев вконец, он при первой же возможности ринулся в Москву, в Ясенево, в сушарню, в кофейню, куда угодно, с неясно-маньяческой целью — разыскать. Он уже действовал по правилу, когда-то почерпнутому из смешной стенгазеты в ветеринарке: если вас укусила собака и вы не знаете, бешеная ли она, — следите за ней: умрет или нет. Олег животно уверился, что как только увидит Газозу, то сразу все поймет. Шлюха — не шлюха. Бояться или нет. Жить — не жить.
В принципе, примерно так и вышло. Столкнувшись со страхом лицом к лицу, он тут же расколдовался и развязно заказал выпить ей и себе. А поскольку с напитками в заведении было не разогнаться (помимо пива в меню присутствовало саке, но даже узбечки не были в нем уверены), то почти сразу переместились в бар, который, как оказалось, тоже был в стекляшке, с другой стороны. В «освобождении от СПИДа» на основании одного только взгляда было нечто иррациональное, но дальше последовало два более четких аргумента, пусть и косвенных. Заикнувшись: «Тебя тут все знают» — и напомнив, как странно смотрели на них официантки «Шоколадницы», Олег выслушал неожиданно эмоциональную историю, как Газозу ложно обвинили в какой-то краже в этой кофейне, вызывали ментов и… И хотя маргинальность этого сюжета, казалось бы, не способствовала, Олег предпочел видеть другое: «ее тут все знают» не поэтому. А многословное возмущение, с каким она рассказывала, было едва ли не первой живой человеческой реакцией на внешний мир за всё их знакомство. И второе. Они выпили много. Он попытался трахнуть ее в туалете. Не на квартире, потому что в этот раз Юрец ночевал в Москве, да и сама Газоза, как ни странно, ничего не предлагала. Более того, поначалу вяло, заторможенно, она все активнее начала сопротивляться, а Олег далеко не сразу понял, что это не шутка или, там, игра. А когда понял, то предпочел смотаться, потому что ее, кажется, слышали. Когда он выскочил из бара в темную подворотню, где из люка натурально валил пар, как в злачных декорациях Голливуда, он сам себе казался героем, и то, с каким резиновым щелчком стянул гондон, тоже было «как в кино», хотя в кино такое не показывают. Газоза ему не дала (почему-то), и это могло ничего не значить. Но Олег предпочел понять ее отказ так: она не шлюха.
Назавтра он, похмельный, но воодушевленный, уехал в Тулу, и опять надолго, потому что там как раз взорвали какую-то машину, поймали каких-то людей, ввозивших в город пачки левых бюллетеней, и пошел совсем уж адский холивар.
Третий акт этой драмы разворачивался, может, через неделю или две: их кандидат с треском проиграл, они вернулись в Москву, нервничая, что не всё заплатят. Олег даже успел побегать по каким-то собеседованиям. Когда он вернулся в квартиру в один из вечеров, то прямо с порога увидел, как в кухне пьют чай лукавая, свежеобесцвеченная Газоза и гостеприимный Юрец. На лице которого весь вечер сменялись выражения изумления, брезгливости, заинтригованности. «Вот, девушка пришла к тебе в гости». ОК. Делая вид, что он не удивлен и всё в порядке, Олег долго разувался, прошел на кухню и налил себе чаю в контейнер из
Ситуация неприятная, учитывая закладушничество Юрца, но Олег почему-то понял, что это не какой-то шантаж, развод или что-то. Газоза сияла. Она любила удивлять или думать, что удивляет. Ставить мужчину в тупик. Взрослого мужчину. Когда было надо, она изображала детскую непосредственность и хлопала тяжелыми ресницами почти с издевкой: ага, запомнила дорогу, а что ты не приходишь?.. По торжествующей улыбке он сразу понял, что бояться нечего, но прихлебывал чай через уголок контейнера загадочно-сумрачно, потому что этого требовал сегодняшний расклад ролей.
«Ты с ума сошел?! — вещал Юрец в коридоре трагическим шепотом. — Где ты ее взял?! Она хоть совершеннолетняя? Да?.. А паспорт ты проверял?..»
Положим, что ей нет восемнадцати, Олег и не сомневался. Когда девочка косит под взрослую девицу, это очень заметно.
Этой ночью было много бестолковой возни, да к тому же лубрикант, которым они перепачкались с ног до головы, оказался ароматизирован какой-то малинкой, и Газоза ныла, что ее сейчас стошнит от этого запаха, и что у него пальцы воняют этой дрянью, и чтобы он убрал их от ее лица. И, конечно, дальше говорить не могла, потому что сразу приняла их в рот. Утром на кухне она сказала ему: «Ты гребаный извращенец!», Олег видел, как Юрец чуть не поперхнулся чаем, и был доволен.
Их странные встречи продолжались месяца два — иногда с большими перерывами. Раз они гуляли по ВДНХ. Олегу почему-то очень хорошо запомнилось. Был будний день, то есть там почти никого не было, и дикий промозглый ветер, от которого разболелись уши. Так что Газоза одалживала ему свои меховые наушники. Пытались есть горячую кукурузу, креатив мэрии, но это оказалось неудобно. Они приехали без ясной цели. Олегу в перспективе надо было в Останкино, Газоза увязалась за ним. Заходили в павильоны погреться, дошагали до ракеты. Олег зачем-то рассказывал про Гагарина и про «Восток».
Все понимали, что это не может тянуться вечно. Впрочем, что там думала Газоза, неизвестно: Олег многого, даже элементарного о ней так и не узнал. Юрец регулярно подбивал его: «Вон ее сумка, пока она в душе, залезь, найди документы, посмотри, сфоткай». Юрец регулярно зудел: «Господи, что вас вообще может связывать?! Ты посмотри на нее!» Когда-то давно Олег сидел в коридоре ветеринарной клиники, и там был креативный плакат. Реклама противозачаточного средства для собак. Огромный дог держал в зубах розу и склонялся к крохотной болонке. И слоган: «Потому что некоторые вещи не должны случиться».
Раз или два Юрец пытался заикнуться на тему «А как же Арина?» — и получил ласковый, но сильный втык в мягкое под ребро и совет не вмешиваться в чужие семейные дела. И уж точно не раз занудливо развивал тему: «Мы совсем ничего о ней не знаем, а здесь наши вещи, я тоже рискую. Если что, где искать?» И накаркал.
На самом деле, несмотря на то, что прошло несколько лет, Олег так и не был до конца уверен, что это дело рук Газозы: пропажа планшета, кредитки, каких-то денег и еще, там, по мелочи. Тогда наступило какое-то дурное время, он устроился на «Спас», встречаться стали реже. Конкретно в те дни на кухне взорвалась колонка — к счастью, не газ, а водопроводная часть, трубки забились накипью, но разворотило все это хозяйство не хуже, чем от газового взрыва, и по квартире шастали рабочие. Может, вещи пропали тогда. Это понять сложно, потому что хватился Олег не сразу. Тот планшет он не каждый день доставал. Притащил еще из Барнаула. Бестолковая вышла какая-то история. Кредитку заблокировали, ею никто не успел воспользоваться, и неизвестно, пытались ли. Но Газоза действительно не брала трубку, а потом и отключила номер; в стекляшке Олег больше никогда ее не встретил, а ведь хотел просто спросить. Юрец торжествовал, но Олег так и не заставил себя испытать злобу или досаду: дура, зачем?..
Наверное, всё так совпало и она просто уехала в Питер, она говорила об этой внезапно проклюнувшейся мечте в их последние встречи, но Олег уже не помнил, что именно ее там привлекло. Что-то ведь было конкретное…
Потылицына Анна. Отчества нет, родного города тоже (нынешнее место жительства указано — город Химки Московской области). Подурнела, конечно. Сдала.
Вроде ничего особенного, и его это толком и не трогало (ни тогда, ни теперь — тем более), но Олега все же не отпускала весь день эта… странность? Такое нежданное обретение «личной выгоды», личного поворота темы в проекте с Коноевским. Между прочим — он вспомнил на второй или третий день, — они с Газозой ведь (точно!) пытались посмотреть «Пусть ветер унесет твои слова». У них случались вечера, когда они валялись с планшетом (как раз), бухали и смотрели всё подряд или же просто искали фон, чтобы Юрцу в соседней комнате не было слышно слишком много. Шел какой-то каскад распиаренных фильмов, так что дошла очередь и до этой уже тогда не новинки.
А у Олега, дело в том… Как ни странно, его с этим фильмом когда-то связывали краткие, но нежные чувства, скрываемые от других. Потому и скрываемые, что не пристало взрослому мужику размякать от подростковых мелодрам. Олег размяк-прослезился, никому ничего не сказал, но несколько дней ходил с чувством, что его школьные годы обокрали, раз ничего такого не было. Когда в Москве этот фильм попался под руку, Олег воодушевился, предвкушая, как сейчас этим толстым-толстым романтизмом оглушит Газозу, которая, конечно, никакой красоты в жизни не видела; правда, и шансов наверстать у нее побольше. И прав очаровываться наивной чепухой — побольше. Но, как ни странно, Газозу не зацепило. Через пять минут она сказала: давай нормальное че-нибудь, че за сопли для детей? Олега тогда слегка задело… И да! — тут было третье «как ни странно». Забыв о своем коротком теплом чувстве к фильму, одному из — всё это позапрошлая жизнь, — Олег ведь как-то не сопоставлял, что художник, чье творение его однажды не глубоко, но кольнуло, и человек, за которым он гоняется сейчас по ссаным закулисьям, — одно лицо.
Но дело даже не в этом. Вот что было по-настоящему странным. За несколько месяцев какого-никакого, но знакомства Газоза ни разу не дала повода подумать, что однажды вступит в фан-группу какого-либо режиссера или вообще влезет во что-то, хоть каким-то боком связанное с театром, кино, искусством.
Впрочем, многое меняется, конечно. Она сама вон как изменилась. И потом, взросление. В двадцать лет человек совершенно не похож на себя семнадцатилетнего. Но, блин, Газоза явно не похорошела. И потом, эта жуткая стена на заднем плане, как в школе или больнице, — да в прежние времена Газоза ни за что не стала бы делать фото в таком антигламурном ключе!
Как бы то ни было, Олег приложил усилия, чтобы навести по фигурантам списка некоторые справки, хотя снимать стал, конечно, тех, против кого СС поставил галочки. Газозы не было в числе избранных. Там был, например, юноша Родион. Юноша Родион был хорош тем, что, в отличие от Газозы, всё еще был несовершеннолетним, и для фильма Олега это была ценная деталь.
На оперативке Мухаметшин, его редактор, вдруг вмешался в творческий процесс и сказал: «Нет, это не пойдет». Речь шла о том, чтобы привести Родиона в студию, где он будет зажиматься в правильной подсветке. (Олег даже из куцего телефонного разговора всё понял и просчитал: и психотип, и свет, и нагнетающий саундтречок.)
— Тут надо что-то такое… Чтобы показать, что вот парень связался с Коноевским, и вот он в жопе, деградировал!
Неприятным сюрпризом для Олега (хотя и смешно) стало то, что под «жопой» Мухаметшин имел в виду его, Олега, квартиру. То есть коллеги считали, что его съемное жилье больше всего подходит для того, чтобы имитировать в кадре притон. Видимо, Роксана, помощник главного редактора, разболтала, как эта квартира выглядит, потому что у него в гостях из коллег мало кто был. А Роксана, вероятно, не сдерживала впечатлений и не жалела красок. Она и тогда, когда однажды ночевала здесь, ни в чем себя не сдерживала.
Приехав ночью в свое логово, так метко охарактеризованное, Олег, не разуваясь, прошел и зажег везде свет. Попытался взглянуть на свой быт абстрактно. Обычно он даже не глядел по сторонам: он относился к квартире как к перевалочной базе. Месту, где можно помыться, зарядиться и поспать сколько удастся. Так что махровый «бабушкин ремонт» его устраивал… то есть не устраивал, но на арендной плате сказывался хорошо. Владельцы, интеллигентная семья, коренные из центра Москвы (уж от кого им упала эта хрущоба, неведомо), так стеснялись всего этого раздрая, что делали скидку. Снимать надо здесь. Олег выбрал ракурс пострашней, и свет утром должен падать удачно, хотя Валера всяко будет недоволен. Сходил еще в подъезд за примеченными накануне пустыми бутылками. Брезгливо внес их и ополоснул.
Как ни странно, про свет Валера ничего не сказал. Ему довольно было, что здесь хоть аккумуляторы можно зарядить.
Герой опаздывал и скинул сообщение.
— Выпьешь чего-нибудь? Есть вискарь.
— Я на работе.
— Ты у меня дома, Валера. Я сделаю кофе.
А есть ли у него дом?
Герой опоздал на час. М-да. С психотипом Олег не ошибся: неврастенический парень, сутулый, волосы сальные, хрень наверчена какая-то на голове, неужели трудно хотя бы помыться? Или хоть поспать накануне съемки, потому что красные глаза дополняли типичный портрет игромана. (Впрочем, у Олега были подсказки. Скан бумажки комиссии по делам несовершеннолетних.) Затравленно кивнув, но не протянув руки, Родион прошел, куда предлагалось.
— Сядь тут. Да ты расслабься. Хочешь кофе?.. Валер, как он?
— Пойдет. — Валера пристреливался через глазок камеры. — Только одет как-то…
— Как? Как обсос?
— Не, как будто он сниматься пришел, а он же типа у себя дома.
Олег придирчиво рассматривал гостя, который маялся на табуретке и не знал, куда руки деть. На нем было какое-то поло, китайский
— Я могу снять, — вдруг сказал герой.
Повисла пауза.
— Ну не знаю. Ну, попробуй.
Герой стянул футболку и показался особенно хлипким и особенно бледным, до того, что мог получиться пересвет. Так-то да — кадр сразу стал совсем маргинальным, как будто они с камерой ворвались, застав обитателей притона врасплох. И это еще нет бутылок в кадре. Олег забыл принести их из ванной.
— Н-нет. Слушай, нет. Одевайся. Так совсем какой-то порнокастинг… Если к тебе правда телевидение приходит, ты что, голый сидишь?
— Может, тогда дашь ему какую-нибудь свою майку пострашнее?
— Ой, Валер, уймись, а! Он в ней утонет. Нормально всё…
Этот циничный треп о клиенте в третьем лице должен был его поразмять. Подготовить. Отбить. Ритуал не менее важный, чем подготовка камеры.
— Ну что? Мы готовы? Давай, Родион. Рассказывай. Как ты дошел до жизни такой…
— Ч-что вы имеете в-в виду? — Вдруг оказалось, что парень заикается, и это тоже было хорошо. Букет неврологических болезней угадывался, а впрочем, были спойлеры, и Олег уже всё знал про детство в интернатах, и в интервью надо было эти детали аккуратно обойти, чтобы подвести к главному: вот до чего дошли дети из нормальных семей!
Родион начал плохо. Не с «ну, это…», но почти. В частности, он сразу попытался рассказать о том, что с ребятами из фан-группы «Пусть ветер унесет твои слова» они собрались офлайн, чтобы сварганить синтетику так, как это подробно проделывали в режиссерской версии фильма.
— Стоп-стоп-стоп. Давай сначала про фильм.
— Что про фильм?
— Ты же его посмотрел, увлекся, не знаю, влюбился в героев, и только потом…
То есть вышел такой вопрос-исповедь. Смешно. Но у парня совсем ничего не получилось, Олег даже пожалел, что влез. Да спросил бы в конце! Они минут пятнадцать через пень-колоду пробирались только через разбор сюжета на уровне пятого класса: «Ну, он подошел к ней, а она». То, что про эмоции, давалось Родиону так себе. Непонятно, удастся ли что-нибудь склеить из этого хотя бы на пару минут.
— Хорошо. Ладно. Давай обратно про синтетику. Как вы ее варили?
— Не помню…
— Да японский бог!.. Так. Валера. Перекур. Ты, иди сюда!
Олег шумно притащил из комнаты ноут, размахивая многочисленными проводами так, как будто хочет сжавшегося Родиона прибить, посадил его за стол, не сразу, но нашел эту сцену в фильме, а сам тем временем сделал себе крепчайший кофе. В обед он собирался поехать на студию, но, похоже, сопл ежуйство затягивалось.
Дубль два начался бодрее. Вернувшийся из подъезда и куривший там какую-то страшную дрянь, Валера одним только запахом создал плодотворную атмосферу притона в тесной кухне.
–.. Потом однажды к нам пришел сам режиссер, такая была типа…
— Творческая встреча, — терпеливо подсказывал Олег. — Режиссер, Коноевский, Аркадий Леонидович. Давай сначала и не волнуйся. Где была встреча? Вообще называй все места и имена сразу сам, хорошо? Чтобы больше конкретики.
— Это был этот, как сказать… подростковый клуб, на «Авиамоторной».
— Не «Аврора» случайно?..
Это было забавно — Олегу иногда самому смешно становилось от того, как быстро он освоил «азы режиссуры» (и впервые героем его документального фильма стал, можно сказать, коллега). Кто бы рассказал. Еще пару лет назад. При этом Олег совершенно не осознавал себя режиссером. Иногда он наблюдал за тем, как выстраивает какую-то реальность, будто со стороны. Как будто тот, другой, обладал неким знанием. Однажды Олег совершенно случайно наткнулся на хипстерском сайте на километровое интервью известной женщины-режиссера, педагога, и запомнил фразу: «Я преподавала в Китае и попыталась объяснить китайским студентам, в чем разница между телерепортажем и документальным фильмом…» Олег сразу включился: а кстати, действительно, в чем? — и почувствовал себя китайским студентом, которому Учитель сейчас поведает истину… Самое смешное, что истина сразу вылетела из башки. Он бы сейчас и не вспомнил, в чем там было дело. Кажется, сославшись на то, что в Китае так же хорошо знают «Преступление и наказание», как у нас, гуру режиссуры рассказала, что и телевизионщик, и документалист снимут, как студент покупает топор, но дальше кто-то из них пойдет за героем (причем, видимо, телевизионщик), а кто-то… Или оба пойдут, но…
— Прости, что?
— Он предложил поехать к нему домой.
— Кто?
— Аркадий.
— Вам всем?
— Нет. В баре Аркадий предложил мне, ну, продолжить у него дома.
Олег оторопело оглянулся на оператора. Валера, оторвавшись от камеры, смотрел на него: мол, че творишь-то?..
— Извини. Что-то я… Да. Давай, пожалуйста, заново: вот вы сидите в баре… В каком баре? Вспомни, пожалуйста.
Речь Олега сделалась вкрадчиво-вежливой: такой внеплановый поворот темы его действительно зацепил. И ведь Родион-то как-то весь подобрался. Если и играл, то уже хорошо. Напряженный взгляд в одну точку, куда-то пониже объектива, морщина через лоб, страдальческой скобкой — рот.
Если он сейчас справится, не раскиснет в беках-меках (хотя и они в умеренных дозах достоверны, хороши), то это будет удача. В карьере Олега был похожий случай спонтанного высказывания в масть, отхода от сценария, на эту же, кстати, липкую тему, даже и мальчик был похож. Они валили тогда одного влиятельного дядьку. Точнее, в прошлом влиятельного. Он впал в немилость, хотя сам еще, кажется, начал только подозревать об этом. Впрочем, черт его знает, как у них там с чутьем и информацией, у этих обитателей высших кабинетов.
Тот паренек, конечно, был побойчее Родиона и рассказал, что после всего чиновник любил говорить ему: «Спасибо за вашу активную позицию». Типа юмор. Олег прохлопал ушами эту деталь, спасибо, не грохнул при монтаже. А фишка-то была в том, что этой шуткой-фразочкой клиент любил козырять с издевкой и на встречах с лидерами оппозиции. Собирал всех на Старой площади, слушал-слушал со снисходительной такой улыбкой (Олег прямо видел это лицо), а потом заключал: «Спасибо за вашу активную позицию!» Идите, мол, дальше лесом. Точнее, фишка была даже в другом: тогда об этом никто не знал. Кроме участников тех совещаний, но и они не придавали значения юморку. А тут — прошел эфир на «Файле». И об этой детали рассказал кто-то из самых козырных лидеров оппозиции, комментируя в прессе фильм-разоблачение. И прозвучало как «всё правда». Стало печатью подлинности, внезапным подарком. От тех, кто презрительно плевался в «Файл» как в насквозь провластный канал… Тот фильм имел успех, да.
— Опиши, пожалуйста, как выглядела спальня.
Родион опять споткнулся, шаря глазами и опять ничего не понимая, — как-то он прямо-таки проживал все заново. МХАТ!
— Там не было спальни…
— А что было? Квартира-студия?
— Вроде да…
— Вот вы зашли. Что ты видишь?
— Я не помню… Там, в углу, что-то синее светилось, типа аквариума…
Ладно. Олег коротко кивнул. Он уже просчитывал, где, у кого, в каком «Пока все дома» может найти съемку квартиры Коноевского.
Где-то на середине увлекательной истории парень начал переигрывать. Немножко путаться в словах. На лбу его выступили капли. Всё это визуально было хорошо, хотя Олег и начал подозревать неладное, когда клиент зевнул — раз, другой. В итоге к тому моменту, когда веки у парня затрепетали и тело начало обмякать, Олег уже примерно понимал, что к чему. И даже где-то в глубине души загадывал — что парень успеет рассказать, а что не успеет. Но сам приступ, как это всегда бывает, стал неожиданностью.
— Тащи ложку! — заорал Олег Валере, не оборачиваясь и помогая полубессознательному Родиону пересесть на пол, опереться. Затем засовывал ложку в безвольный рот.
— Да че ты делаешь! — ругнулся наконец Валера, на удивление спокойный. — Это не эпилепсия, ты что, не видишь?
Да?.. Олег заглянул в белое лицо и чуть отстранил тело, которое придерживал за плечи. Брезгливо, как гуманоида. Он с самого начала заподозрил эпилептика — когда только увидел клиента, но сейчас «это не эпилепсия» заставило как-то по-животному не подумать — почуять пропасть неведомых болезней в этом хлипком теле. Олега чуть передернуло.
— Это приступ диабета, скорее всего. Похоже. Сладкое что-нибудь есть?..
Олег не ел сахар, он в принципе здесь не ел, поэтому надолго завис, вспоминая. К счастью, вспомнил про алтайский мед. Его он тоже не ел. Но где-то в шкафах должны были валяться баночки. Землячество, чтоб его.
Нашли.
Вроде начал оживать, слава богу.
— Кури здесь, — попросил Олег, когда заметил, что Валера опять собрался в подъезд. Ему не хотелось оставаться с гуманоидом наедине. В итоге и он затянулся сигареткой за компанию у открытого окна. Стоял прозрачный сентябрь, небо дивное. Начинало холодать.
— И как ты тут живешь вообще? — спрашивал Валера, зацепив и дернув какую-то тряпку, свисавшую с облезшей деревянной рамы.
— Прекрасно живу, не поверишь…
Парень ворочался у стены.
— Может, вызвать «скорую»?
— Ага. Спасибо. Чтобы у меня из дома дохлых педиков забирали? Ты же за рулем? Может, добросишь его до больницы?
— Ага, спасибо. Чтобы у меня в машине…
Посмеялись. Вернее, так, похмыкали.
— Мы всё отписали?
— Да. Думаю, да. — Олег стрельнул бычком вниз и собрался закрыть окно, но подумал, что свежий воздух, наверное, лучше. А еще подумал — и добавил: — Ты, кстати, знаешь что? Ты, когда на студии запись перегонишь, попроси Роксану расшифровать последние десять минут, вот просто текстовую расшифровку, и кинуть сразу мне на мыло, хорошо? Это срочно. Наши друзья должны почитать эту камасутру.
— Блин! Я балда! Не выключил камеру.
Они посмотрели как по команде. В кадре Родион замороженно, как в замедленной съемке, тер лицо, а впрочем, скорее всего, не в кадре. Камера так и фиксировала пустую табуретку.
— Прикольно, — усмехнулся Олег, прикинув, чего они тут наснимали. — Тогда не последние десять минут. Тогда…
А как он кинулся, подхватил. К слову, это могло быть неплохо, немного не в тему, конечно, но неплохо. Он старался не светиться лишний раз в своих фильмах, но тут же со спины, да и сколько динамики. Скрытой драмы. Станет ясно на монтаже. Во всяком случае — как там было? — «печать подлинности».
Ладно. С этим закончили. У Олега появилось окно в несколько дней, чтобы проделать то, к чему он все подступался-подступался, да никак подступиться не мог. Во-первых, проникнуть в какой-то паршивый реабилитационный центр оказалось сложнее, чем на дачу министра обороны — а случалось в его практике и такое. Центр, главное, какой-то богом забытый, на задворках дальнего-предальнего Подмосковья. Одно только название — «Здраво» — уже намекало на нездоровый духовный крен, как, впрочем, и сайт, где заголовки были выведены славянской вязью, а мрачные бородачи картинно грузили бревна в болоте, излечиваясь от наркотической зависимости трудом. Да уж, можно представить. Как там выживает Газоза. Как раскуривает сигаретку у форточки, глядя в печальные торфяные болота. Газоза, которая на все попытки «научить жить» вскидывала средний палец.
Сначала Олег думал сунуться официально — если не от «Файла», то хотя бы от телеканала «Спас», — но решил осмотреться, подойти основательней. Навел справки. Ему показали мальчика из бойз-бенда второго эшелона. Да и сам мальчик был второго эшелона, в том смысле, что не солировал, а участвовал в подтанцовке или бэк-вокале. Тем не менее на встречу он явился в глухих темных очках не по сезону, ожидая, видимо, что его немедленно узнает пол-«Жан-Жака». Он не спешил их снимать, как не спешил начать разговор. Мальчик ссал — ну разумеется. Кого на заре карьеры порадует, что кто-то что-то прознал про подростковые годы в реабилитационном заведении? Наивный мальчик, он еще не знал, что все это в принципе не является тайной, и не только для «Файла». Для мироздания. Кто с кем спит. Кто что нюхает. Кто кому сколько платит. Любую информацию можно достать; другое дело, что весь «Файл» конкретно заточен под это, поэтому его адептам проще. И поговорить проще. Мальчику объяснили, что ребятам из «Файла» в помощи не отказывают, а может, он и сам уже успел это понять.
Конечно, прежде чем перешли к делу, последовал бурный выплеск взаимных уверений и «ты ничего, никому…» Потом мальчик сбегал вприпрыжку расцеловаться с Собчак, хотя она вряд ли поняла, кто это.
— Только если он узнает, что ты жур, это всё, капец. Это и мне капец, и тебе. Ничего не бери с собой. Айфончик лучше вообще в Москве забудь. Все документы…
— Что — капец, он меня убьет, что ли?
— Может, и убьет, — серьезно ответил мальчик.
У Олега вертелся на языке совет — поменьше
На Ленинградский вокзал Олег действительно отправился налегке: даже в метро обошелся разовой карточкой. Если что-то случится, его опознают лишь по отпечаткам пальцев. Он, понятно, посмеивался над всей этой готической заумью, которой окружила себя неведомая братия. И ехал в удивительно хорошем настроении и любовался заоконными панорамами бабьего лета: картинное закатное Подмосковье разворачивалось и экономно сворачивалось. Мыслей не было. Он не пытался представить разговор с Газозой, не пытался объяснить — потенциально ей, но и себе, — зачем решил увидеть ее теперь. Может, предложить помощь. Воображать себя рыцарем — кто ж от такого откажется. Что бы там ни употребляла Газоза и кто бы ни сдал ее лечиться (конечно, странно, и не факт, что она из московской семьи: вдруг приехала стопом откуда-нибудь из Челябинска?), Олег был почему-то уверен, что нет в этой юдоли скорби никакого лечения. Насилие — вероятно.
Сойдя в Редкино, Олег сделал вид, что курит, чтобы подождать, пока народ перебежит от электрички к пазику. Надо было оценить обстановку. Хотя чего тут оценивать: белая «нива» на пристанционной площади явно была за ним. Больше Олега впечатлили сюрреалистические джунгли уже посохшего борщевика.
— Здрасьте! — Подойдя, он с преувеличенным энтузиазмом сунулся в машину. Человек за рулем едва буркнул что-то в ответ. И он прямо-таки поразительно был похож на Гремио: та же бороденка, тот же полуфренчевый прикид. Олег не сдержался и спросил — потом, когда ехали: «Не родственник ли вы капитана Валиуллина?» Гремио-2 посмотрел на него как на дебила, и Олег предпочел дальше молчать.
Впрочем, он повосхищался, когда отъезжали от станции: какой закат!., какое солнце!.. — чтоб сойти за простачка. Но реально — в сумрачно-красных всполохах весь горизонт.
Они остановились.
— Деньги с собой? — спросил Гремио-2.
— Половину сейчас, половину после?
— Всё сейчас.
Олег ответил богоугодным «океюшки» и полез в карман.
Когда приехали к каким-то гаражам не гаражам, постройкам не постройкам и заборам (на «ниву» с энтузиазмом побросал ась цепная собака), солнце почти ушло за лес. Выйдя из машины, Олег якобы с удовольствием размялся, на самом деле — выгадывал время, чтобы оглядеться. За постройками и за еще одним забором высилось кирпичное здание типа школы — видимо, сам центр. Далее Гремио-2 проконвоировал его до ворот какого-то теперь уж точно гаража. Отпер. Пропустил вперед, в темноту, и помедлил, прежде чем повернуть выключатель.
Ничего страшного Олегу не открылось — только бешеный хлам, пробраться через который можно лишь виртуозу. От пола до потолка всё громоздилось, висело, нависало: новые покрышки, старые столы, коробки, коробки, коробки. Непонятно, как сюда удалось это впихнуть.
Гремио закрыл двери, и Олегу стало неприятно, хотя до сих пор он старался если не подавлять, то контролировать это в себе — слабое подобие паники. И не в такие передряги попадали, конечно, но здесь, неизвестно где, когда никто не знает, куда ты поехал (вот это он накосячил)… Такой вариант был бы уж совсем нерациональным и в комикс-духе, но если этот «Здраво»-маньяк решит его тут замочить, никто и никогда не найдет ни косточки. Интересный сюжет, кстати (явился Олегу к «замочить»). Затворнический реабилитационный центр, практикующий каннибализм ввиду общей дикости и экономии на тушенке. Короче, он развлекал себя чем мог.
— Раздевайся.
— Ого.
«Еще и с извращениями».
Конечно, звездочка подтанцовки предупреждал (а), что обыщут, так что можно слишком-то не вибрировать.
Подрагивая, впрочем, потому что было холодновато для подобных процедур, Олег тупо и долго прикидывал, куда что можно положить, и неловко переступал босыми ногами по примятым ботинкам, прежде чем и ботинки пришлось отдать.
— Нагибаться? Смотреть будете?
Гремио глянул на него с сожалением, как пастырь на заблудшую овцу.
— Наша философия такая. Если что-то найду. То. Заставлю сожрать в десять раз больше. И запихну обратно в поезд.
— О, так у вас и запасы есть.
— Пошути, пошути.
Он закончил прощупывать швы и бросил вещи на коробки:
— Сиди тихо и жди.
И ушел, заперев гараж снаружи с нарочито громким лязгом.
Прекрасно. Олег огляделся. Это ж надо — столько он хотел прочитать, всё откладывал, не успевал в метро и т. д., а оказался здесь, и без телефона. Знал бы — хоть бумажную книжку бы взял… Впрочем, тусклый свет под самым потолком, подпертым ящиками, вряд ли позволил бы всерьез почитать.
Прошло пять минут, а может, пятнадцать (наручные часы Олег сдуру тоже не взял, нипочему: в фотосессиях из «Яблока Евы» замазывают же зачем-то часы и татухи еще тщательней, чем лица), и он понял, что это будет очень долгий вечер наедине с… Во-первых, здесь было холодно, даже когда раздевался, — Олег, которого в тот момент слегка колотило от выброса адреналина, холода поначалу не почувствовал. Теперь, поплюхавшись, пощелкав пыльными кнопками, он включил наконец обогреватель, работавший по принципу тепловой пушки, и долго заглядывал в его жерло: а нет ли там раскаленной спирали, не пожжет ли ему в этом карцере кислород. Пахло погребом. В буйной юности, можно сказать, в детстве, Олег читал Лимонова, «Лимонку» и вообще всё (из этой серии), что алтайскому подростку было доступно. Так вот, из многочисленных советов доброго дедушки Лимонова, на месте которых сейчас — звенящая пустота, осталась только ерунда вроде «как правильно жарить мясо» да страстные проповеди: не ходите в наушниках!., не слушайте музыку!.. Иначе вы окончательно разучитесь думать, оставшись наедине с собой, не будете иметь такой привычки — думать!.. Ну что-то в таком духе; интересно, например, что Газоза, когда они выходили на улицу, не ходила без наушников. То есть она втыкала затычки, включала
Она ничуть не изменилась. Он думал, что повзрослела. Хоть волосы мучить перестала. Теперь она была не оглушительно-обесцвечена, а такой… смокший эффект светло-русых волос. Так делал Кобейн, а до него Мадонна — короче, несовременно, но очень свежо. Так ей идет больше. Она пригнулась, чтобы не стукнуться о железку.
— Привет…
Сталкер остался сторожить их на улице.
Она улыбалась; Олег тоже, кажется, глупо улыбался.
Она выглядела очень хорошо. Вот говорят же — распустилась. Раскрылась. Хочется как про цветок, а получается как порнуха. Олег неловко двинулся и, запнувшись о хлам, обнял и поцеловал ее в шею.
Запах! Олег никогда не думал, что так хорошо его помнит. Он был одновременно и возбуждающим, и невинно-домашним; от ее кожи так пахло по утрам, когда она просыпалась, смешно-бестолковая, растрепанная.
Теперь ее даже не хотелось звать Газозой. Хотелось чего-то более «девочкового», хотя обратиться по имени сейчас и впервые было бы, наверное, странно.
— Почему ты тогда ушла?
Она молчала, улыбалась и рассматривала его с чуть отстраненной гордостью. Чуть покровительской. Как умеют лишь взрослые женщины.
— Ты же умер, и я уехала. В Питер.
— Кто тебе такое сказал? Юрец?
— Нет. Я же приходила в квартиру и видела гроб. Ты лежал в гробу. Я ушла.
— Не было такого.
— А цветы? Откуда ты тогда узнал, что надо те же цветы?
Он посмотрел вниз, на покоробленную коробку, и увидел рассыпанный букет великолепных, подсохших по «рубашкам», бордовых, крепких, зрелых роз.
Он очень долго ничего не мог понять. В настолько полной темноте как будто потеряно зрение. Пошевелив ногой, он что-то опрокинул. Отсиженная нога звенела так пронзительно, что оставалось только хлопать ртом, как рыба.
Ничто. Космос. Дно. Он адски замерз. Просто адски, как никогда. Ныло всё, особенно пальцы ног. Острее всей этой боли Олег почему-то ощущал свой абсолютно ледяной нос, который не болел. Господи. Такое бывало только в детстве, когда отец оставлял его в машине, пропадая на своих точках на вещевом рынке на несколько часов. И тогда дело, наверное, было в подростковой перестройке организма, сосудах и т. д. (как он потом допер), а не в реальном холоде. Много позже Олег читал статью про малолетних узников концлагерей, у которых доктор Менгеле брал кровь для опытов, и в их описании, как нудно холод заползает через ноги, узнавал…
Но сейчас было еще хуже: разбомбленный, совершенно разбитый Олег еле поднялся, натыкаясь на все, как выпавший из анабиоза. Он целую вечность нашаривал среди жесткой пыли выключатель, потом вспомнил про обогреватель, потом понял наконец, что гараж обесточен.
И это будет стоить ему жизни, потому что Олег безо всякого кокетства и даже без эмоций понял, что он тут просто сдохнет к утру. А может, уже утро.
Эта идиотская идея! Он понял уже, что не будет встречи. То есть она уже была, и они всё сказали друг другу, и ничего больше не надо, только бы выбраться отсюда.
Некоторое время Олег долбил по железным воротам, потом сел на корточки и начал впадать в дрему.
— Че со светом-то, епт?!
Он не сразу очнулся, даже когда Гремио-2 разобрался со щитком и, тоже спотыкаясь обо всё, с грохотом и матюгами наладил свет. Зашумела тепловая пушка. Олег разлепил глаза, полные песка, с одной только мыслью: «Домой» — и не сразу понял, кто эта баба на пороге. Может, потому, что Газоза была в платке (зато теперь ее снова можно было звать Газозой), лицо ее казалось отекшим, круглым, с мощными бежевыми тенями под глазами. Или это хлам, подвешенный под потолком, отбрасывал ей тени налицо? Короче, в метро он бы ее не узнал.
Просто стояла и смотрела.
— Я там буду, — буркнул Гремио и вышел наружу. Всё как только что во сне.
— Э! — вдруг очнулась Газоза. — Э! Не уходите!!! — и забарабанила по железу.
Гремио не вернулся, поэтому ей пришлось прекратить. Прошло много времени, прежде чем она обернулась. Потом еще много времени.
— Это ты из-за денег, что ли? — наконец спросил Олег, сам удивившись своей зловещей хрипоте. — Да забей. Я не за этим пришел.
Она должна была спросить: а за чем? Но просто смотрела на него затравленно. Действительно, зачем?
Олег поразмялся.
— Садись, — пригласил он, но она не шелохнулась, только плечи стали подрагивать.
Он с трудом подошел, приобнял, усадил на какой-то относительно чистый ящик. Она начала плакать. Интересно. Если бы он сделал ей больно, этот клоун, дежурящий за дверью, предпринял бы что-нибудь?.. Что за мысли дурацкие.
Еще пять минут, или вечность, Олег шептал ей «всё, всё», поглаживая по все таким же острым плечам и сам впадая, кажется, в полудрему. Тепловая пушка фигачила прямо на них. Оказалось, что нечего ни сказать, ни спросить… Иногда, с усилием вызывая себя на разговор, Олег спрашивал что-то — спросил даже про страницу «ВКонтакте», но по невнятной реакции понял, что она не понимает, о чем речь. Он еще до поездки сюда, просматривая аккаунты тех, кто, как выяснилось, здесь находится — с идентичными фото на фоне одной и той же стены, — понял, что новые страницы в соцсети им заводят в реабилитационном центре оптом, так сказать. Другое дело — с какой целью, и если это часть лечения и восстановления, то зачем на странице Газозы (и еще четверых) эти бесконечные репосты про Коноевского? Но над этим он раздумывал там, в Москве. Здесь все мысли выдуло из башки горячим несвежим ветром.
— Забери меня, — шептала она, прижимаясь к его плечу.
— Кто тебя сюда привез, когда?
— Забери меня…
Они бездарно тратили время — неизвестно, сколько времени. Потом Гремио-2 увел ее, а Олег, уже не помня, что пообещал, остался греться. Потом позволил усадить себя, пластилинового, в «ниву». Гремио гнал, они прыгали чуть не до потолка по каким-то ночным колдобинам, лесам, полдороги Олег тупо нашаривал по карманам телефон, соображая — выронил ли его в гараже, а если да, то что теперь делать. Он не сразу вспомнил, что приехал без телефона.
Они успели на последнюю электричку, и, упав на сиденье в неоново-пустом вагоне, Олег провалился во временную воронку, и если бы поезд прибывал не на Ленинградский, а на Курский вокзал, то так бы и укатил автоматом в зомби-Ясенево.
Два двадцать два. Два двадцать два.
Болеть в Москве — отдельная история, и с Олегом как-то раз такое уже случалось. Город, в котором так удобно было жить по принципу «каждый за себя», в эти дни поворачивался худшей стороной в диапазоне от «некому сходить в аптеку» до «вызвать врача» — какого врача, какие поликлиники, тут есть поликлиники?.. Через день после ада, через сутки снов про исполинские зонты борщевиков, воткнутые тут и там вдоль лунной дороги, Олег пришел в себя окончательно и долго-долго лежал один в благостном свечении. Хрустальноясный осенний день давал какой-то нездоровый свет, как в театре, — сбоку и через фильтр. Оглушительно журчали батареи. ЖЭК промывал систему. Засыпая и просыпаясь, Олег слышал через этот звук несмолкающий мужской церковный хор. А может, что-то еще.
Надо было вытаскивать себя за волосы. Поднявшись пустой электрической ночью, он долго, нахохлившись, сидел над ноутбуком: что купить, кому позвонить, теперь уже, наверное, завтра. Клокотавшее в груди имело явственный вкус воспаления, когда Олег, оглушительно прокашливаясь, смаковал во рту мокроту.
За все дни, когда он болел и несколько раз побывал в платном медцентре для таких же вип-гастарбайтеров, которым приперло (а вот в «Останкино» полисы ДМС дают даже уборщицам), «Ложь „Гамлета“» дала о себе знать дважды. Первый раз — сообщением в вотсапе: «У МЕНЯ ЕСТЬ ВИДНО». Температурящий Олег отмахнулся и сразу забыл и только несколько дней спустя, случайно обнаружив, разобрался, что писал ему тот самый Родион. Незабвенный. (Теперь Олег не мог отделаться: в собственной кухне виделся ему бомжатник.) Отвечать с таким опозданием не стоило. Выяснив (перед болезнью), что режиссер Коноевский живет вовсе не в квартире-студии с аквариумом, да и с прочими мелочами начались нестыковки, Олег не сомневался, что сейчас это какой-нибудь развод на бабки. Развести журналиста «Файла». Отчаянная молодежь пошла.
Второе — Мухаметшин. Олегу сразу не понравилось, как тот воспринял новость о болезни: медово-сладенько, мол, конечно-конечно, лежи себе, лечись! На вопрос, а как же проект (заказ считался срочным), редактор принялся горячо убеждать, что ничего, подождет, здоровье дороже! Последнее уж было перебор — отчаянное вранье, так что Олег сразу заподозрил подставу. Так и вышло. Когда через неделю он наконец явился на студию, с противным ощущением — ноги хотелось немедленно опустить в прохладную воду, — Мухаметшин прятал глаза.
— Что, проект закрыт? — спросил Олег. В принципе, он давно уже чувствовал.
— Остановлен! — будто даже обрадовался редактор. — Остановлен! Не закрыт!
— И что? Кем? Что случилось? — Олег добивался хоть каких-то подробностей, но Мухаметшин ничего не мог толком объяснить. Более того. Его сочувственный вид…
— Мне что, не оплатят?
Редактор бурно принялся что-то объяснять, но сразу запутался.
Так. Та-ак…
Прежде чем разговаривать с этими людьми всерьез, Олег набрал номер приемной СС, но секретарша начала врать тоже: Сергей Спартакович в командировке, нет, завтра тоже его не будет, нет, соединить никак не получится… То, что СС не давал номер сотового, Олегу больше не казалось оглушительной дурью. Дальновидно. Оказывается.
Потерпев фиаско с заказчиками и имея перед собой только бессильного, бессмысленного, восточно-лукавого редактора, Олег обрушился на него со страстным, не свойственным ему патетическим монологом на тему «Давайте, пусть у вас Коноевский переимеет всю молодежь („Своими фильмами?“ — успел вставить Мухаметшин, притушив улыбку) и разворует все театры страны. Давайте-давайте. Продолжайте в том же духе». Причем крики перебивались таким оглушительным кашлем, что Роксану даже послали к кулеру за горячей водой. Надо было делать акцент на семье в Барнауле и на том, что он уже месяц колупается с этим гребаным фильмом, выживая невесть как на голом окладе. То есть оклад у них тоже в конвертах, впрочем, неважно. Да в конце концов Мухаметшин и так все это прекрасно знал.
— Это было сильно, прямо «быть или не быть», — сказала потом Роксана, обвивая его длинными руками в комнате отдыха не отдыха, в закутке, где под пальмой стоял диван и обычно отсыпались операторы.
— Ага. Не быть. Отдать все деньги за «Амоксиклав» и тихо тут под дверью помереть. — Олег пошевелился — как бы «всё». Ему не хотелось обижать Роксану и скидывать ее руки, но он чувствовал себя таким побитым псом, паршивым. В этом жутком свитере, от которого разило лежалостью, затхлостью и даже, кажется, антибиотиками. Хотя в инструкции и написано. Про «новое поколение». Якобы их запах не выделяется через пот.
— Тихо! Осторожно, ты не волнуйся…
Это с непривычки, от слабости — потемнело в глазах, когда встал, и Роксана усадила его обратно.
Во времена, когда всё на пределе, хотя бы в эпоху тульской кампании, с ним случалось что-то подобное — затемнение, отказ мозгов, но тогда всё это компенсировалось спокойным знанием, что деньги наконец пошли. Заработала какая-то труба, и теперь — хоть что.
— Слушай, а что, если тебе поговорить с Баргамянцем?
— О чем?
— Ты действительно проделал такую работу, и то, что в Кремле проект закрыли, не значит, что…
— Ну уж не в Кремле.
— Неважно! Ты же знаешь, вопрос такого плана может решить только он.
— Ага, и как к нему попасть?
Всесильный Баргамянц, владелец «Файла» и всея медиагруппы, окружал себя такой охраной и обстановкой неприступности, что сама мысль как-либо связаться с ним могла показаться дикой. Но не Роксане.
— А вот это я тебе устрою! — И она чмокнула Олега в нос, прежде чем он успел как-либо среагировать.
А надо ли реагировать? Впрочем, ему не хотелось, чтобы он был что-то ей должен.
Меньше чем через час, получив неохотное благословение редактора (а ему-то, впрочем, что) и горячие напутствия Роксаны — обязательно топи за молодежь!.. — Олег прибыл в особняк на Большой Ордынке. Он бывал тут несколько раз, на каких-то торжествах, а впрочем, и в самом начале, потому что Баргамянц имел привычку лично собеседовать всех журналистов, принимаемых на «Файл». Это стариковское чудачество было столь бессмысленным, сколь и безобидным. Договор к тому моменту уже подписали, и те, кто провожал компанию из трех или четырех новичков «на ковер», успели нашептать, что это не более чем ритуал, надо просто слушать и кивать. Баргамянц действительно не столько спрашивал, сколько говорил, наставительно поднимая палец. Олег рассматривал палец и думал: зачем носить перстень на указательном, что за дурь?
Но, конечно, активно кивал, как учили.
Он тогда долго готовился к этому смотру, наряжался и даже взял у Юрца понтовый галстук
Оказалось, впрочем, что Баргамянц уже перестал косить под Сальвадора Дали. А может, устал. Или тоже болел. После долгого ожидания в зале, в котором никого не было (только трехметровый хозяин кисти Никаса Сафронова), Олега пригласили в кабинет. Не в тот, где состоялся когда-то первый бал в галстуке от Юрца&Лучано. Это был прямо-таки оскорбительно малый закуток, но с камином, возможно, не фальшивым. Всесильный владелец «Файла» сидел на диванчике и будто тоже ждал. Выглядел он неважно, обычно яркие его контрасты — белая борода, черные брови — поблекли, зато разгулялся пигмент. Божество сдало. Или просто не гримировалось под софиты.
Олег попытался было представиться и что-то объяснить, но Баргамянц махнул рукой — «я знаю» (попутно это было и «садись»). Это был алгоритм аудиенций: Роксана объяснила, в чем дело, помощнику — в трех словах, чтобы тот пересказал божеству в двух.
— Болеешь? — спросило божество.
Олег кивнул.
Это было что-то новенькое. Или стеб.
Олег не мог понять, к чему клонит небожитель, которому уж точно дела не было ни до каких бумажек, но тут Баргамянц путано изрек что-то в духе, что вот, прогулял неделю, а теперь еще денег просит, — и все окончательно прояснилось.
Олег вздохнул, почувствовал, как на лбу опять выступили капли.
— Карен Акопович, а при чем здесь мое здоровье? Вы прекрасно знаете, что я месяц работал над большим проектом, который канал мне сейчас не хочет оплачивать.
— Это «Гамлет»? Это кто тебе заказал?
— Вы прекрасно знаете.
— Это кто…
Дальше сам Баргамянц зашелся в таком сочном кашле, что мог дать фору Олеговой пневмонии, это во-первых, и прервал свой спектакль — во-вторых.
В том, что это спектакль, Олег убедился, когда Баргамянц начал настойчиво куда-то показывать и Олег наконец разглядел выставленное на полку фото — судя по тому, что оно было даже без рамки, реквизит заготовили только что. Вот не лень медиамагнату ломать комедию перед рядовым подчиненным?.. Олег тупо рассматривал фоточку, сделанную, как видно по ролл-апу, несколько лет назад. Фон густо забрендирован «Олимпийским театром», владелец «Файла» разодет как попугай — в какой-то не по-сочински теплый, может, даже вязаный пиджак с уклоном в желтый, из кармана торчат фиолетовые очки. С ним рядом Коноевский. Усталая улыбка. Усталая светская хроника. И что? Она должна убедить Олега в великой дружбе? Заставить трепетать — ах, на кого же я замахнулся — или испытать приступ паранойи: а кто же и почему?.. Олег был слишком стар для всей этой фигни. Линия защиты бабла была понятна, и подыгрывать старому попугаю, доказывая что-то, не хотелось. «Но Сергей Спартакович…» — «А кто такой Сергей Спартакович?» Плавали, знаем.
Разговор не получился, так что надо было прощаться.
Однако Баргамянц только входил в роль и уже подводил Олега к другой полке, где так же, без рамки, еле держалась при глиняной трубке другая фотография — с эксцентричным владельцем мобильных сетей. Ныне жителем Лондона. Судя по внешности Баргамянца, эта фотография была сделана лет десять назад. Оба ее персонажа были безоблачно-счастливы, проживая эпоху травоядных, еще сытную, — в те годы Шнур хрипел со сцены про «нефтяные сливки». И обнимались на снимке куда душевнее, чем в ледниковый период (и растеряв остатки волос) с модным режиссером Коноевским.
И было еще забавнее, куда поворачивает разговор — может, к увольнению.
— Вы еще и про «Временно недоступен» хотите поговорить? — вежливо осведомился Олег.
Этот фильм он делал несколько лет назад: олигарх тогда уже поспешно продал сотовую компанию цепким ребятам, выходцам из спецслужб, и, кажется, успел свалить в Англию, но формально не навсегда. Уголовных дел еще не было, так что для части совсем уж наивных зрителей разоблачения «Файла» были новостью. Впрочем, тогда их опередил даже Первый канал. Тем фильмом Олег был абсолютно недоволен. Получилось блекло, неудачно. Впрочем, какая разница. И тогда-то было. Тем более — теперь.
Баргамянц проклокотал нечто патетическое, смысл которого сводился к тому, что вот, «человек в итоге потерял родину».
— Вам немножко изменяет память, потому что тогда вы лично курировали проект, — напомнил Олег иронично, с открытой улыбкой.
Во-первых, он взял себе за правило не бояться начальства ни при каких обстоятельствах. Тут в этом смысле как на зоне — как себя поставишь. А во-вторых… некоторое время он уже готовил себя к тому, чтобы расстаться с «Файлом». Тоже важный московский закон. Быть готовым сразу соскочить, не оглядываясь.
Баргамянц возмутился:
— Человека, который это сделал, я выгнал с позором!
— Мы по-прежнему про «Временно недоступен» говорим?.. Просто уточнить. Этот человек — я.
— Его звали Андрей Александров.
— Карен Акопович, я за вас беспокоюсь, честное слово. Это был мой псевдоним, и вы это тоже прекрасно знаете…
Так дерзить, возможно, не стоило, но, с другой стороны, весь этот цирк с конями начал утомлять. Про стариковские придури на «Файле» все прекрасно знали. Когда-то Карен даже довел до истерики одну пафосную редакторшу, чью-то дочку или любовницу, сделав вид, что не узнаёт ее, ну, все это: «Кто вы? Как вы сюда попали? Надо еще разобраться, кто вы». Но Олег совершенно не был настроен, чтобы эти фокусы отрабатывали на нем, размазанном, сейчас и по такой ничтожной, в общем, для Баргамянца сумме.
— Я чувствую, что мне придется с вами попрощаться.
— До свидания, Карен Акопович.
Ну вот и этот момент.
Олег кивнул, повернулся и пошел было, но тут уперся взглядом в еще одну полку, где стояла фотография, очевидно не для него предназначенная, а просто так. В старой-старой алюминиевой рамке. Высветилось лицо — и тем спасло, как было с Шараповым в известной сцене.
Фотография черно-белая, темная, неудачная, кажется — увеличенная с любительской. Неудачно получился Высоцкий: черный свитер полностью был поглощен фоном, и выходила отдельная такая голова на бархате фокусника. Голова к тому же чуть смазанная, но и тут отчетливо — как плохо выглядит герой: эти мешки под глазами, взгляд в сторону, замученность. Нестарый Баргамянц вышел, напротив, четко, и было видно, что это восторг. Явно импортные очки в тончайшей оправе. Олег вдруг подумал, что никогда не интересовался — а что владелец «Файла» делал в молодости? Откуда взялся? На их головы. Был ли тележурналистом? Или, там, фарцовщиком?
Он только из-за этого замер перед снимком. Думал, что на секунду, но тут заметил — боковым зрением, — что Баргамянц видит. Идет.
Дальше Олег толсто подыграл. Впрочем, это дело техники.
— Это тоже войдет в фильм… Если Гостелерадиофонд разрешит, — обронил он будто даже ворчливо.
Баргамянц встал рядом:
— Что?
— А то кто снес бы ложное величье правителей невежество вельмож всеобщее притворство невозможность излить себя всеобщую любовь и призрачность заслуг в глазах ничтожеств — когда так просто сводит все концы удар кинжала! — подчеркнуто-стерто зачитал Олег, как бы подражая интонации Высоцкого (они так долго колдовали с этим кусочком на монтаже), но сбиваясь, скорее, на дыхание рэп-батлов.
И замер, понемногу торжествуя: он чувствовал, что попал. Можно было бы развить мысль — что настоящее собеседование было здесь и сейчас, а не когда галстук, но… Для этого надо было относиться ко всему слишком серьезно. И к увольнению с «Файла», и к обещанию уволить, которые старик раздавал пачками, как пинки зазевавшимся крепостным.
— Это был семьдесят восьмой год, — сказал старик. — Я тогда прилетел в командировку.
Значит, не фарцовщик.
— Вы даже дату запомнили…
— Ты лучше спроси, как я достал билет на Таганку.
Но Олег не стал спрашивать, он уже боролся с улыбкой победителя.
— Я подумаю, — заключил Баргамянц и сделал жест: вали.
Выпав на улицу, где снова начал накрапывать дождь и в ближайшей луже отражались огни барбершопа, Олег понял, что сегодня надо выпить. Деньги вернулись. Но это ладно. Сначала остановило, что сейчас не с кем, потом — вспомнил про антибиотики. Олег чуть не матюгнулся вслух, потому что меньше всего хотелось хмуро ехать сейчас на свою заброшенную окраину, толкаться в набитом метро, там лечь на тахту, как побитая собака, и принимать таблетки по часам.
Но, ступив в первую же глубокую лужу, Олег понял, что сейчас рухнет где-нибудь. Он забрел в какую-то жральню, настойчиво мигавшую всеми огнями, попросил чайник горячего чая с имбирем и чашку крепкого-крепкого кофе. Есть не хотелось уже неделю.
Надо было отдышаться — и домой, но он зачем-то тянул время, хоть и знал, что поздним вечером вслепую шлепать по дворам будет еще труднее.
Понятно, что он думал о Газозе, понятно, что дело было не только в том, что вот он разболелся, самому бы вернуться в нормальную жизнь. (А что он наобещал ей в том гаражном Освенциме?..) И даже не в том, что она пострашнела, деградировала, сдала. Ну, во-первых, ей и не позвонишь… И не заберешь. Вот — ключевое. Куда он ее заберет?.. Куда он с ней?..
Полыхали огни перед черным океаном дворов, полыхал имбирь.
В следующий раз он услышал о Газозе не слишком скоро. Многое заслонило ее выцветший образ — это не считая того, что он гнал от себя тягостные мысли о необходимости как-то помочь ей. Третий по счету рентген выявил нехорошее пятно в легком, и это нехорошо совпало с новым заказом — историей о том, как «Файл» разоблачал медицинское начальство Москвы. Генералов от онкологии. И их делишки с наркотическими обезболивающими. Врываясь со съемочной группой в кабинеты в обед, а утром цепенея в ослепительных больничных лабораториях (тягучая черная кровь еле капала, медсестра старалась и так и эдак, чтобы набрать образцов на добрый десяток пробирок), Олег переживал сумеречный период и раздвоение на кроткого пациента и репортера, крушащего все на своем пути. С одной стороны, проект давал массу потенциально полезных знакомств — если это реально рак, — телефонов, паролей-явок, проходок в кабинеты, облизанные онкологической молвой. С другой стороны, погромно собирая компромат, он явно портил отношения. С третьей — неповоротливая государственная медицина еще никак не сопоставила рутинного пациента с нахальным тележурналистом. Набор банальных псевдонимов, как всегда, работал на него. Пока. Пока не покатилось вспять. На работе про пятно Олег не рассказывал: не хотел, чтобы отлучили от хлебного проекта из-за «конфликта интересов», а то и просто могли ползком-ползком выпереть на улицу, чтобы не связываться потом с дорогостоящим больным… От всего этого голова шла кругом, и крови было отчего медленно капать: руки мерзли, мерзло все, на Москву обрушились ледяные осенние грязи и хляби, и на анализы рано утром Олег добирался не помня себя, то есть спал, нахохлившись, в свежевымытых вагонах метро.
Так что, когда ему начали вдруг названивать из приемной СС, он не то чтобы не отвечал «принципиально». Ему действительно было не до того. А вот сам СС истолковал так, что «принципиально».
— Не хотите со мной разговаривать? — как бы и шутливо, насколько это получалось, спрашивал он.
— Сергей Спартакович, вы вот, когда закрывали фильм, со мной поговорить почему-то не захотели.
— Олег, о чем вы?.. Я слышал, что вы заболели. Кто закрывал фильм? Когда?..
Препираться было неинтересно, но СС долго и тупо настаивал, чтобы Олег все-таки прибыл для очень важного и жутко срочного разговора. Олег отбивался вяло. Эти тени из прошлого не волновали его совсем, тем более что благородный Баргамянц нашел-таки возможность хоть скромно, но оплатить всю эту безрезультатную «охоту на „Гамлета“».
— Хорошо, я расскажу по телефону, — заявил СС так тяжело, как будто инертность Олега толкнула его на страшное.
— Что такое, вас прослушивает Госдеп?
— История с фанатскими группами, с сектой сторонников Коноевского в соцсетях получила трагическое продолжение, — торжественно зачитал СС — паузы Левитановы. — Два дня назад два активиста этих групп покончили с собой. Они прыгнули с крыши недостроенного дома в Балашихе, а перед этим оставили обращение, в котором говорят, что умрут за право великого художника творить без цензуры.
— Угу.
— Один из самоубийц — несовершеннолетний! — значительно прибавил СС.
— Угу. А второй? — рассеянно спросил Олег.
— Вторая. Это девушка. Ну ей-то, кажется, девятнадцать, я сейчас посмотрю. Но парню — семнадцать!
— Возраст согласия, — машинально отметил Олег.
Его отвлекал зов от стойки:
— Александр! Александр! — Продавщица держала в руках предназначенную ему кружку кофе и зычно кричала на весь «Старбакс».
Хотелось забрать, но разговор держал.
— Стоп. Кому девятнадцать?
— Девушке.
— Как ее зовут?!
— Подождите, подождите, сейчас, — удивленно отвечал СС, все-таки сбитый с пафосного настроя. — Вот вы бы лучше подъехали… Так… Потылицына Анна Сергеевна. Так я вас жду?
Когда они гуляли по ВДНХ, как раз пошел снег — чуть-чуть, почти незаметный в полете, но телевизорными помехами — на рисунке пальто. Аня скучала, Олег изводил ее нудными разговорами о ракете. Он, кажется, припомнил историю, как что-то с запуском такого вот «Востока» не сложилось, сломалось, не включилось и надо было отменять старт, то есть сливать топливо, приводить ракету в горизонтальное положение, поездом-ползком оттаскивать в ангары на ремонт. Но что-то там было такое, кажется стыковка. Другой корабль уже ждал в космосе. Такое, что нельзя было перенести. И героические люди Байконура вызвались чинить ракету прямо так, на высоте. Их поднял лифт. Много часов они что-то латали на ледяных казахских ветрах. Кто-то в итоге остался без пальцев, но ракета — полетела. Представляешь, какие были люди?
— А я сейчас останусь без придатков, — ответила она тогда, и они пошли искать в вымершей, вымороженной ВДНХ хоть какое-нибудь кафе. Когда же вышли из кафе, снег повалил густой, но стало теплее.
— Зачем тебе придатки, ты же не хочешь детей?
Назавтра Олег уже работал и на проекте, и на церемонии прощания в Митинском крематории. Накануне он поставил на уши весь «Файл» и дошел чуть не до самого Баргамянца. Он гремел, что в деле Коноевского — сногсшибательный поворот, что это сенсация и готовый приговор скандальному режиссеру. Что цветочки с очернением родины в «Гамлете» кончились, и даже махинации с грантами «Олимпийского театра», на которые им всё намекали-намекали, но так ничего конкретного и не дали, — это и дальше будут цветочки. Что СС, Кремль, кто угодно — все снова в деле. Боги жаждут. Снова. Олег гремел, гремел, гремел, легкое отзывалось, как пустое ведро. Испугавшись, видимо, такого исступления журналиста, который целый месяц тихо сидел в поликлиниках, Олегу дали все, что он хотел: машину, камеру, Валеру, не Валеру.
— В такую погоду только на похороны, — сказал Хижняков с таким видом, будто всё, пипец, расходимся. Неожиданно бурный снег залеплял лобовое стекло. Все превращалось в кашу, еще не долетев до земли. Поток машин еле двигался. Дворники мерно — вжих-вжих. Олег машинально трогал лимфоузел под шарфом и думал. Он никогда не был в крематории. Ему предстояло войти в инопланетно оформленный зал. Олег уже погуглил, как этот зал выглядит.
На самом деле все оказалось обыденным: грязно-белые стены сливались с окружающей хлябью, а никакой устрашающей трубы Олег и вовсе не разглядел. Вся площадка перед зданием была уставлена такими же микроавтобусами, как у них, только с другими логотипами. Когда вышли из машины и шагали мимо, Олег еще удивился, что в катафалках без присмотра стоят гробы: двери распахнуты, провожающие неизвестно где, а водилы курят кучей в сторонке, громко и бодро переговариваясь. Хотя… что в этом удивительного? Какой уже «присмотр»?
На их компанию глянули настороженно, почти сразу явился вальяжный охранник, которому пришлось долго объяснять и показывать копию факса из ГУП «Ритуал» — господи, кто-то еще пользуется факсом! Накануне Роксана весь вечер добывала разрешение на съемку, пустив в ход все свое обаяние и капельку больше.
Во внушительном фойе им предстояло быть долго. Олег специально приехал заранее, чтобы, с одной стороны, уладить всё, а с другой — не спугнуть. Показать бумажки и надолго забиться куда-нибудь в засаду. Его, совсем было растерявшего энергию жизни, вело сейчас желание
Беломраморные стены, черный декор: пуфики и диваны, обитые черным кожзамом, уже подранные, — такой шик середины восьмидесятых. ВАЗ-2107 от ритуальной архитектуры. Что было по-настоящему жутко, так это даже не странные чугунные абстракции на тему траура (условные круглые венки по углам в специальных нишах), а то, что вместо дверей сюда вели здоровые кованые ворота. Что должно было означать, видимо, торжественность пути.
По фойе кучковались, говорили вполголоса, вытирали слезы две-три группы людей — каждые похороны ждали своей очереди. Распахивались двери в ритуальный зал, и оттуда вместе с рыдающими, отправившими только что кого-то в печь, выходила распорядительница. Или даже так: Распорядительница. Олег думал, что такие экземпляры парадно-государственных дам остались только в загсах, но здесь, у печи, видимо, всё было так же казенно-торжественно, как на регистрации брака, только с обратным знаком. Олег так и представлял, как звучит эта твердокаменная элегичность: «От нас ушла…» В фойе эта дама с мощным макияжем и завивкой регулировала потоки скорбящих. Услышав фамилию, очередная группа вздрагивала и двигалась к дверям. С улицы на тележке с грохотом ввозили их гроб. Госдама объясняла всем по очереди, что цветы в упаковках в гроб класть нельзя, и кто-нибудь кидался к специальной урне, истерично обдирая бумагу. Выскочив раз на улицу, чтобы разыскать какой-то заблудившийся гроб, дама залихватски расцеловалась не то с водителем, не то с агентом, попавшимся навстречу, игриво приговаривая что-то в духе: «Совсем не заходишь, забыл?..» Причем, как показалось Олегу, в этот момент кавалер ей что-то незаметно передал — деньги?.. Смерть в Москве пахла большими деньгами, разила нестерпимо. Как, впрочем, и везде.
Валера убивал время тем, что подолгу делал подсъемки чугунных абстракций, а когда в ритуальный зал закатывали очередной гроб, снимал это издали, чтобы не слишком привлекать внимание.
И они чуть не прохлопали ушами. Хотя Олег пару раз задерживал взгляд на этой маленькой группке в углу. Но что-то до последнего мешало ему сопоставить всё: трехчетырех педагогических теток в прямых пальто, двух ребят с инвалидностью — у одного, кажется, заячья губа, но с другого конца фойе трудно разглядеть в подробностях, — оба они странной походкой слонялись в своем углу и иногда что-то олигофренически гулили, и тогда педагогические тетки негромко их унимали. Еще, оказывается, была старушка — совсем сгорбленная, маленькая, в черном пальто, поэтому ее и вовсе не было видно на диванчике. Ведущая церемонии зычно объявила фамилию, и группа пошла в ритуальный зал; бабушку повели под руки. Гроб ждал.
— Снимай! — крикнул Олег как во сне.
Это была фамилия парня, который бросился с крыши вместе с Газозой.
Они с Валерой рванули было следом, но в зал их не пустили. Дверь закрылась. Валера долго, упорно ее снимал, как будто мог разрезать, как автогеном, взглядом через объектив.
— Почему ты не сразу их снял?
— Э, так это ты должен мне говорить!
— Не, Валер, я не в этом смысле. Я вот не подумал, что это они. Ты, видимо, тоже. Вот почему?
Валера задумался. Они присели на пуфики: теперь-то точно придется ждать. Минут десять.
— Обычно, когда умирает кто-то молодой, приходит куча людей, — сформулировал наконец Валера.
— Во-от! Вот именно! — Олег был странно взбудоражен, он вскочил, не мог усидеть. — Здесь не было родителей, так? Тебе не кажется, что он, например, сирота? Что он болел и всю жизнь прожил в каком-нибудь интернате?
— Я тут типа Ватсон, да?
— Вот эти пацаны — они же были похожи на интернатских? — допытывался Олег. — Вот по-твоему, с ними что? Какой диагноз? Ты же их снял, да?..
Все заняло сильно меньше десяти минут. Видимо, никто ничего не говорил. Двери раскрылись, государственная дама с чувством сказала: «Прощайте!» — этой ударной нотой здесь завершалась каждая церемония. Съемочная группа кинулась наперерез.
— Где находился ваш внук? — Олег пытался докричаться до старушки, которая, кажется, не понимала, чего он хочет. — Где он содержался? Назовите учреждение!
— Молодой человек!..
Его начали теснить педагогические тетки, потом государственная, потом прибежал охранник, и даже священник и оператор синтезатора выглянули из зала посмотреть, что происходит. Олег убеждал, что «всё, всё», его, плывущего, вели, Валера на всякий случай зачехлял камеру, тем временем неизвестные близкие покойного юркнули в свой катафалк, насколько быстро это можно было проделать с еле ходящей бабушкой и инвалидами.
Съемочная группа шла к автобусу «Файла», который Хижняков благоразумно запарковал в самом дальнем, неприметном конце. Будто предчувствуя, что будет скандал. Впрочем, а когда его не было?
— Я останусь, — решил Олег, когда уже рассаживались.
— Че вдруг?
Он сказал первое, что в голову пришло, — что попробует перетереть с работниками, дать денег, чтобы они сфоткали того парня в гробу.
— Он же уже горит.
— Да вряд ли.
Как по команде все, в том числе Хижняков, оглянулись на крематорий, но над ним по-прежнему не было дыма. Может, труба запрятана в самую глубь этого сложного куба? Может, ее вообще нет? Кремация здесь казалась фальшивой, прощание — условным. А может, Олегу всё теперь виделось сложным плетением обманок.
— Как хочешь.
— Доедешь до студии, купи Роксане шоколадку.
— Чея-то? Сам купи… Офигел…
Файловский катафалк выехал из ворот, и Олег остался один. И побрел подальше, в направлении часовни (или что это?), хотя охрана крематория вряд ли стала бы за ним следить. Когда он обходил стоянку роскошных черных автобусов стороной, то все-таки приметил над кубом дымок. А может, показалось.
Поначалу он не понял, что за метафора смерти высится вдали: она наплывала бетоном над «парадной» частью кладбища, на каком-то холме. Подойдя ближе, он узнал, что это памятник чернобыльцам. Потом Олег вспомнил, что встречал его фотографию в каких-то статьях о катастрофе, но не знал, что это памятник кладбищенский, не городской. Конструкция действительно подавляла. Внутри полусферы, обозначавшей взрыв, человек парит, раскинув руки. По картинкам на тему Чернобыля Олег немного по-другому представлял этот памятник (а может, не было контекста). Раньше казалось, что это почти счастливый человек парит с закрытыми глазами и улыбкой: может, в этом было заложено незнание о том, как шарахнет сейчас мирный атом — бетонной массой за спиной. Вблизи оказалось, нет. И дело не только в том, что и фигура была полна грубой абстракции, то есть не различить ни улыбки, ни глаз. На чугунных неровностях сразу оплавлялся снег. Интересно, как они здесь лежат — правда в свинцовых гробах?..
Куда ни ступишь — рыжая каша, но Олег шагал и шагал дальше, вглубь, к странным рядам, которые вблизи оказались стенами колумбария. Черная мелкая вокзальная плитка на торцах, цемент на склейках мраморных плит-фасадов. Прилепленные скотчем пластмассовые цветы. Еще не занятые ячейки. Бетонная их обыденность, крупнопанельное домостроение в масштабе шо. Олег заглянул в одну. В ней стояла пивная бутылка.
Олег никогда раньше ничего такого не видел.
Походил, насколько позволяла грязь; в это кладбище нельзя было углубиться с сентября по май, как в заколдованное место; почитал. Там, где было по несколько урн, позолоченные завитушки букв теснились и лезли друг на друга, и иногда можно было гадать, кем люди с разными фамилиями, умершие с разбросом в сорок лет, приходились друг другу, кроме того, что держали место. Много, много людей, кажется — миллионы.
Вот она — Москва. Вся сюда загнана. Экономно. Он за эти годы так и не понял, какая она — настоящая Москва, и за разглядыванием людей в метро не понял, так как все они были на вид гастарбайтеры разной степени успешности. И по местам работы своим не понял. Видимо, он просто не знал, где искать.
Когда они уходили с барнаульского телевидения, был большой скандал. Ну, как скандал… Директриса не хотела отпускать сразу двух ведущих журналистов. Тоже вся была такая из себя государственная дама. Вызвала к себе и принялась корить, что они «погнались за рублем», хотя что тут такого. Впрочем, в Москве, как слышал Олег, обычно платили в долларах. Олег тогда произнес страстную речь, но не про доллары, а про то, что мы ложимся тут под каждого районного чиновника, снимаем никому не нужные перерезания ленточек (в документах писали «перерезывание»). Джинсу о том, что в ДК Сибэнергомаш открылась ярмарка шуб. Как раз накануне был скандал, Юрец впопыхах не нашел ни одной подходящей красотки, а может, просто решил похулиганить и обрядился в шубку перед камерой сам. Говорили, мэр лично прислал госдаме эсэмэску: «Что это за кабарэ?», причем именно через «э». Юрец сидел и похрюкивал, а Олег нес страстную пургу, что где-то есть настоящая журналистская работа, настоящая профессия!.. То есть где-где!!! Госдама хмыкнула: ну пообломаешь крылья в своей Москве. Покоритель Москвы нашелся.
Вернувшись из жиж на асфальт, вытирая о него кроссовки, Олег обнаружил вдруг, что так и несет пустую бутылку, брезгливо, двумя пальцами, за горлышко, как тогда, для съемок в своей хрущевке, загримированной под притон. В своей бетонной ячейке масштаба io: i. Хотя уже и мусорный контейнер прошел, заваленный остатками венков, хворостом и другим кладбищенским мусором.
Теперь он готов был рассуждать скорее на тему, можно ли покорить то, чего нет? И как выглядел бы памятник «покорителям Москвы»? Он точно прописал бы на лице парящего человека наивный идиотизм телячьей радости бытия. Первую радость от нетолстой, но все-таки пачки долларов. Первую иллюзию мобильности, когда махнуть туда-сюда-обратно — раз плюнуть, с их-то зарплатами пиарщиков (впрочем, в командировке на выборах в Туле их называли не «пиарщики», а «технологи из Москвы»). А в остальное время можно занырнуть в измерение скайпа. Первая иллюзия всесильности — от физической, когда ты не спишь сутками и по-прежнему на бодряках, до…
Что Москва сжигала без следа, понятно, но Олег все-таки не мог принять это в буквальном смысле. Он снова упустил Газозу. Ее, сожженную днем раньше в Хованском крематории, забрали члены семьи, если верить бумажке, которую он держал в руках накануне. Кремация была оплачена по срочному тарифу: «Вывоз урны в течение трех часов, 1300 р.». То есть без очереди.
Да всё можно было сделать!.. Приехать, прижать, дожать.
Он ведь даже сдуру, в горячке пытался прорваться в тот самый «реабилитационный центр». То легально, как журналист. То через «Бибера». Но того то ли вышибли из подтанцовки, поэтому вычистили с сайта бойз-бенда и отобрали телефон, то ли стоило поверить в теорию заговора.
Если бы сосредоточиться, он бы все сделал, просчитал, пролез, но Олег был совершенно не в фокусе. В день известия о Газозе, вдруг выпив (правда, умеренно), он рванул на вечерней электричке в Редкино. Зачем?.. Сталкер, который когда-то проводил его туда и держал в гараже, не отвечал на звонки, а Олег звонил, звонил, звонил всю дорогу. На самой станции в холодных сумерках он увидел «ниву» и помчался к ней. Может быть, из машины его увидели тоже (на платформе горели фонари), и машина стала уезжать. Олег бежал за ней в распахнутом пальто по разваленным полям, хотя и видел, что «нива» не та, в том смысле, что по задним фарам он понял: не та модель. Но не мог остановиться. А когда остановился, то долго заходился в кашле и сплевывал тягучую слюну. Глаза привыкали. Над полями стояла кривая луна. Олег уже и раньше, в электричке, понимал, что сюда надо ехать не сейчас, не так, не в таком состоянии и… А когда — «так» и зачем — «так»? Выкашлять. В конце концов он так и поплелся на обратную электричку.
— А ты слышал, что иногда болезнь управляет действиями человека, а он думает, что это он сам? — как бы по приколу спросил Юрец. И это Олег еще не рассказывал о пробежке по полям. Просто скупо пожаловался, как сразу всё нахлынуло — и вот это пятно, с которым врачи никак не могут разобраться, только деньги тянут. Будто сразу всё сломалось. Но что вдруг за хохмы, непонятно: может, он и правда уже похож на городского сумасшедшего?.. Олег сидел в баре, в несколько слоев обернувшись в длинный шарф, как будто в шее у него дыра, хотя на самом деле — всего лишь мерзкое ощущение, что выпирают лимфоузлы.
Они встретились в баре, где в порядке креатива пиво разливали в эмалированные чайники, такие, из советского хозмага. Хипстатема. Еще здесь стоял оглушительный гвалт, люди за каждым столом орали друг другу, подаваясь вперед, потому что все перекрикивал вечномолодой рокопопс рубежа веков. Олег и не сообразил, что сегодня пятница. Да в принципе, он попросил о встрече в любое удобное время; то же относилось и к месту.
Неловкость. Им явно не о чем разговаривать. После первых десяти-пятнадцати минут, когда были исполнены все ритуалы, попробовано пиво и т. д., эту все густеющую пустоту стало трудно чем-либо маскировать. Как вода находит единственно возможный путь, так и беседа потекла по очевидному сценарию: кто, как?.. В основном про алтайских. Москва и здесь — как черная дыра, обходимая молчанием.
— …А что Арина, как она?
— Нормально.
— Вышла замуж? Дети есть? — Спрашивая, Юрец шарил глазами по интерьерам заведения: какие-то рога, какие-то карикатуры на королеву и шотландцев с их нарочито волосатыми ногами.
— Да мы вообще-то женаты.
— Да ты что! — Юрец не смог скрыть изумления, а потом, чтобы замять неловкость, бурно радовался официантке: она принесла поленницу гренок с чесноком.
Юрец был напряжен, он явно недоумевал, зачем Олег его нашел, вызвонил, позвал. Как будто ждал подвоха. Не сразу, но Олега осенило: Юрец думает, будто он будет просить в долг! Зря сразу завел разговор про болезни.
— У тебя всегда была онкофобия, — говорил Юрец. — Помнишь, ты на пятом курсе решил, что у тебя рак желудка? Ты же все время блевал. Перед дипломом.
— Не помню.
Бар уже просто орал. Какой рокопопс? Пошел в жопу, рокопопс! И это тоже Москва. Если здесь и возможны дружеские отношения, то все это откладывалось до пятницы, а там уж отрывались за всю неделю.
— Ты помнишь Газозу?
Юрец откликнулся сразу и даже будто брезгливо:
— Конечно.
— Я нашел ее в реабилитационном центре для наркоманов.
— Тогда или сейчас? — светски осведомился Юрец.
— Сейчас.
— Я не удивлен.
Олег подумал, как продолжить — сериально обрушить весть о смерти? Но Юрец внезапно перебил его страстной тирадой, из которой за человеко-гитарным грохотом слышались только какие-то обрывки, что-то вроде: «Нах она тебе сдалась, после того как она нас обокрала?»
— Да подумаешь, старый планшет.
— Какой планшет?! У тебя мозги отшибло, что ли! Она же у тебя украла загран и кучу всего. Ты же собрался уже лететь домой — восстанавливать загран, но я в почтовом ящике его потом нашел, причем хорошо еще, догадался в соседний заглянуть… Она даже номер квартиры не могла запомнить. Дегенератка.
— Ладно, неважно, ее убили, — скороговоркой оборвал его Олег; торжественно сериального удара по струнам не получилось.
Некоторое время Юрец молчал.
— Я тоже не удивлен. Прости, Господи, — наконец сказал он и внезапно дисциплинированно перекрестился. Вид у него был такой, будто он не хочет продолжать эту тему.
Тем не менее Олег заторопился, судорожно, боясь, что перебьют. Путаясь в подробностях, как в тупиках, в которые и не надо было сворачивать, натужно стараясь перекричать, он нахрапом проскочил и «самоубийство», и то, что «это не самоубийство, а выдали за самоубийство»… Они, они, неведомые они. Чувствуя, что Юрец смотрит на него со смесью испуга и жалости, как на больное животное, которое надо бы усыпить, чтоб не мучилось. И всё это разваливается и глохнет в оре пятничного планктона.
Олег кричал, в частности, что это видеообращение, которое они записали для «ВКонтакте» с другим парнем, олигофреном (уже проскочив что-то, как ночной экспресс полустанок, Олег понимал, что, наверное, надо было говорить, что «они» — это не он с олигофреном, а Газоза, и уж «олигофреном» тем более не надо было трясти), — это на самом деле явно не они записали, и это даже не видео, а текстовка, а текстовку мог написать кто угодно, и…
— Коноевский? — переспросил Юрец, выловил из гвалта — ухватился за знакомую фамилию, как за спасательный круг.
— Да, режиссер.
— У меня друзья ходили на «Гамлета», песе-ец, по двадцать штук билеты!..
То есть Юрец все еще делал попытки вернуть разговор в ничего не значащее светское русло, в этот всеобщий пятничный канон, где никто никому не должен, и сделать вид, что ничего такого не было. Хорошая попытка. Но нет. Всё же Олег выдержал пять секунд соглашательского молчания: да, ужасно. Ужасно дорого.
Он не впервые подумал, что люди простые, большинство — вот они. В смысле — в контексте Коноевского. Они не «против» и не «за». Им совершенно не близки ни вопли элитки за свободу искусства, ни приписываемая им, людям, риторика, что вор должен сидеть в тюрьме независимо от того, кто он — режиссер, писатель, художник. Крякнул старый рабочий в седой ус на страницах «Известий». Им равно не близко ни то, что снимает Коноевский, ни то, что Олег снимает о Коноевском. И в этом смысле они не только коллеги (как раньше думалось в порядке юмора), но и товарищи по несчастью; а впрочем, несчастье ли это?
Но Юрец уже закрепился на позиции, то есть начал торопливо рассказывать, что вот к нему приезжала мать и он решил ей купить билет в «Современник», а там… Олег не дал развить тему. Продолжил обрушивать на него все это, что Юрец не хотел слышать. Про «сбросили с крыши», про то, что не могла пациентка режимного объекта так просто поехать в Балашиху, да и с какой стати туда.
Юрец уже не делал попыток спастись. Он терпеливо позволил Олегу договорить и выдохнуться.
Парень за соседним столом покачивал такими ярко-голубыми кроссовками, будто тоже только что из больницы и забыл снять бахилы.
— Ты знаешь, это вряд ли. Сейчас у нас такая обстановочка… — начал Юрец, тщательно подыскивая слова и, кажется, избегая смотреть в глаза. — Сейчас с этими суицидниками говна наешься… Мы тут написали про школьницу, которая повесилась из-за ЕГЭ, точнее, только намекнули… Правда, школу назвали… Так ты знаешь, что тут началось?! Роскомнадзор до сих пор… Там же якобы теперь нельзя писать ни о причинах самоубийства, ни о… Когда несовершеннолетние — это всё, чуть ли не о самом факте запрещено писать… Мы даже на ее фотке сделали пикселизацию, и ты прикинь, нам даже по фотке…
Олег стух и уже не слушал. Он понял, что проболтался. Он не хотел прямым текстом призывать Юрца как журналиста заняться этим, думал, тот сам клюнет, главное — правильно подвести. Он же так мило, бывало, поил Газозу чаем, если Олег опаздывал… Ну и потом, оказывается, пока Олег продавался налево и направо, скакал по телеканалам, Юрец все точил и точил свои журналистские принципы.
Это обнаружилось случайно — Олег ведь давно не следил. В эти сумрачные дни, когда опять непонятно что сделалось с отоплением и из раздолбанных панк-окон тянуло так, как будто он в аэродинамической трубе, Олег взялся прогуглить и был немного уязвлен. Оказалось, все эти годы Юрец так и работал упорно в своем убогом, уж по правде говоря, холдинге «криминального» профиля — такой рудимент из начала девяностых. Дорос там до какого-то завотделом или зам главного редактора, но это как раз неважно. Главное, что он так и делал километровые «журналистские расследования» — над их многословностью ржали еще в Ясеневе: полтора разворота, которые невозможно прочитать. Месяц работы. Три копейки. Ничего не изменилось, и этот марафон убористых букв все так же было нереально осилить, тем более вникнуть в описанные схемы увода денег в московском ЖКХ. И хотя Олег и растаял от донкихотства Юрца, над которым, оказывается, не властно время, он подумал, что автор тоже по-своему рехнулся — с этими приложенными к статье графиками, понятными ему одному.
Теперь уже Юрец думал, что с Олегом что-то не так. Это явственно читалось в каждом его жесте, даже в том, с какой осторожностью он отодвинул чайник с пивом от края стола. Чайник со сколами. Интересно, их сразу такими и берут? Олег понимал, что его бывший друг пытается отмазаться не столько потому, что чего-то в этой истории боится. Хотя есть чего. И не только потому, что не любил Газозу. Кстати. Надо спросить, знал ли он, как ее звали на самом деле. Тоже сериальный, торжественный жест. Сообщить имя.
— А сам че не возьмешься?
Олег растерялся: к такому вроде бы очевидному вопросу он как-то не был готов. Стряхнув оцепенение, в которое он теперь то и дело впадал, как варан, Олег глуповато улыбнулся и повел плечами: «Не знаю». Действительно не знаю.
— Да я все время то тут, то там… — растерянно начал он, радуясь, что Москва, как черная дыра, поглощает его слова своим нечеловеческим ором, как все эти годы скрывала плоды трудов каждого из них. — Я ведь чаще всего торчу в Питере… И потом, это профиль немножко не мой… Я тут больше про шоубиз пишу в последнее время… Туда-сюда…
Господи, он нес какую-то пургу. Какой Питер?..
— Да ла-адно. Боец невидимого фронта. Андрей Александров. Да? Или как там? Александр Андреев? Все же знают, что это ты.
Фак.
Впрочем, все равно.
Олег промолчал, даже когда Юрец, покатываясь, начал (криво-косо и явно с чужих слов) пересказывать самую знаменитую документалку Александра Андреева. А был и такой — для проектов погаже.
Олег отсутствовал.
— Я долго ржал, когда мне рассказали. Че, реально «киллером» работаешь? И как, нормально платят?
— Такие, как мы, служат королю лишь напоследок. Он держит нас, как обезьяна орехи, за щекой, — пугающе серьезно (на самом деле издеваясь) объяснил Олег.
— Что?..
Юрец, похоже, запаниковал.
Олегу стало очень скучно.
— Завтра я лечу в Барнаул, — сказал он.
Рейс был ночной. Проще было выдвинуться в центр и оттуда доехать на последнем аэроэкспрессе, как белый человек, но Олег предпочел мотаться с сумкой по северам, маршруткам — до Речного вокзала, от Речного вокзала. Автобус поначалу мыкался на исполинских эстакадах, потом катил по темным задворкам цивилизации, пустея-очищаясь. Тут тоже кто-то заходил и выходил, у всех этих пакгаузов, гаражей, безымянных поселков. Оказывается, всюду жизнь. Но и Олег, принявший схиму, был уже не московский человек. Сияющее Шереметьево, дорогое и бодрое независимо от времени суток, было не для него. Даже правильно, что рейсы на Сибирь здесь отправлялись обычно из специального гетто, с цокольного закутка, предполагавшего, что будет подан автобус, который пошарит по холодной осенней ночи, а не телескопический трап. Как третий класс у «Титаника», на котором не знали о роскоши верхних палуб — и не спаслись. Пройдя контроль и глянув в картонку посадочного талона, Олег убедился, что да, ему вниз, ничего не изменилось.
В отличие от главного этажа, этого многокилометрового коллайдера, где бары, хай-тек, дьюти-фри, тут всё было проще и многолюднее: видимо, потому что работали все три выхода на посадку, распределяя людей по Омскам, Томскам, Нижневартовскам и Челябинскам. Фамилии опаздывающих здесь не объявляли на безупречном английском и с истинно английской невозмутимостью — выкрикивали прямо от стоек. В основном мужские. Третий класс страдал от того, что курилка закрыта навсегда: Шереметьево поместило ее именно здесь, чтобы не беспокоить вонью белых людей, но теперь, с новыми законами, она стояла запертая и светилась, как аквариум. Табачный дух витал в сортире: никого уже не ловили. В здешнем буфете, который тоже был попроще, скорее как вокзальный, Олег взял сразу два пива: впереди полночи. Завернулся покрепче в чертов шарф, потому что порталы в Омски-Томски периодически надолго открывались и по залу гуляли мощные сквозняки. Запил таблетки. Он представил, как Арина откроет дверь — и удивится, и обрадуется. Но, скорее всего, будет на работе.
Он прилетит поздним утром, выйдет на радостную площадь с «газелями» — прилетать, как и улетать, всегда радостно, — будет солнечно и морозно.
Шереметьево никогда не спит и всегда истерично тратит деньги, но и сюда, в трюм, через омские-томские выходы вползала глубокая продуваемая ночь, мысли о будущем и сонное оцепенение.
Он допивал второй стакан и взвешивал мысли о третьем, когда позвонил Мухаметшин. Сначала Олег не хотел брать трубку. Мало ли. В воздухе. Но ведь если в воздухе — не было бы гудков.
— Йо, — ответил он в конце концов.
— Олежка, твою мать!!! — заорал редактор так, что должно было слышать все сибирское гетто.
— Я тоже рад тебя слышать.
— Ты уже улетел?!
Олег прикинул с тоской. Сказать, что он уже в Барнауле, — как-то недостоверно, самолет — все-таки не машина времени.
— Я в самолете.
— То есть ты еще на земле?
— Естественно. Чего стряслось-то?
— Слава богу! Олег!!! Так. Слушай. Плати любые деньги. Делай что хочешь, только выбирайся из этого самолета.
— А что? Он упадет? — весело откликнулся Олег.
— Блин, я не спросил, ты откуда летишь, из Шарика же?.. Слава богу. Слушай, тебе обязательно надо оставаться в Шереметьеве. К тебе уже едет Валера на Хижнякове. Дело на миллион!
— Что-то часто начали про Бога вспоминать, Ринат Ахметович.
— Олег, я тебя завтра отправлю в твой Порноул любым рейсом, в любое время, хоть в бизнесе. Ну и в обратку плюс день.
— Ой, а у нас тут двигатели запустились…
Тут пьяный вахтовик оглушительно уронил бутылку — он нес их кустом, зажав горлышки в пальцах.
— Так. Ладно. Серьезно, что там? — Олег поднялся, хотел рывком допить пиво, потом сообразил, что предстоит работа.
Куда «сдаваться», когда передумал лететь, но уже сидишь в накопителе, он не знал, поэтому лучше было поторопиться.
Однажды он снимал здесь, точнее в верхних интерьерах, но не среди бутиков, а в толчее. Как пошла инфа, что Эвелину Лоренс, еще вчера блиставшую на сольниках в Кремле, увозят в Германию оперировать неоперабельное, они рванули в Шереметьево. Счет шел на минуты, а пришлось еще бегать-утрясать с разрешением на съемки в аэропорту, и тут — в психозе, в горячке — он увидел ее. На расстоянии. Но не сразу понял, кто это. Он только увидел отекшее лицо по горло укутанной женщины, лежавшей на каталке с поднятым подголовником, — неузнаваемое. Возможно, ее оставили всего на миг, но, в общем, она лежала одна в каком-то аппендиксе коридора и, казалось, смотрела на него тоже, хотя было метров пятьдесят и между ними текли толщи ничего не знающих, не подозревающих людей. Его зрители. Ее слушатели. А свет — в аэропорту в любом закутке хороший свет. Наваждение было минутным, то есть долгим. Потом он кинулся названивать оператору, кинулся выдергивать его из толпы, вернулся-обернулся, а коридор уже пуст. Он молчал об этой тайной встрече, потому что его бы спросили: а фигли ты даже на телефон не снял, для чего тебе телефон, руки, ноги, голова?.. Впрочем, тогда он знал, записи с каких камер наблюдения и за какое время ему искать, так что как-то выкрутились. Эксклюзив состоялся. Взгляд один на один. А когда Эвелина Лоренс возвращалась из Германии, эксклюзива уже не было, но это компенсировалось эффектностью и красотой. Много красоты. Толчея телекамер, мириады блицев. Толпы рыдающих поклонниц. Цветы, много мягких игрушек, оператор даже декоративную корзину с фруктами где-то подснял, хотя это было странно. Дорогой полированный гроб.
Никогда не спать — не единственное отличие этой формы жизни — Шереметьево. Здесь все другое. На подъездах к империи, когда пассажир уже выдыхает — теперь точно не опоздал, — и над всем этим горит красная звезда аэроэкспресса, шофер обычно уточняет: вам вниз или вверх? Внизу, кажется, зона прилета, наверху — вылета, но плетения дорог усложняются, обретя еще одно измерение. Уже устремившись вверх, еще обычно уточняют, международный или внутренний рейс, чтобы сэкономить пассажиру километр пути по терминалу.
Господин в глухом черном пальто кивнул водителю
— Счастливого пути, Аркадий Леонидович!
Он кивнул и улыбнулся.
Было видно, что он устал.
На паспортном контроле пограничник тоже узнал его, но никаких любезностей уже не было.
— Сейчас, — сказал он и снова долго рылся в базе. — Сейчас.
Потом он куда-то звонил, но ему не отвечали.
Коноевский уже все в общих чертах понял и продолжал стоять с учтивой полуулыбкой.
Пограничник ушел, пришел.
— Есть небольшая формальность, вам придется подождать, — сказал он напряженно. Кажется, новичок.
Коноевский сделал несколько пассов руками. Он вытягивал губы, артикулировал, старался, чтобы человек понял его вопрос.
Но вместо этого салабон совсем запаниковал.
Он снова начал названивать, уже, видимо, в другое место, где ему сразу ответили.
— У нас есть кто-нибудь, кто может глухонемому объяснить?!
Невозмутимый Коноевский достал листок, на котором было написано: «Я понимаю вас. Я слышу, но не говорю».
Полуобморочный погранец отвел его коридорами-коридорами, поминутно отпирая что-то бейджем (он налегал на приемные устройства всей грудью), в кабинет, похожий на декорацию к полицейским детективам восьмидесятых — царство белого, жалюзи и люминесцентных ламп, — и смылся. Коноевский, впрочем, огляделся очень бегло, понимая, что у него может быть мало времени. Поэтому сел, достал телефон и начал быстро писать.
Времени, однако же, оказалось много.
В конце концов дверь распахнулась, ввалился раскрасневшийся СОБР, а широко ступивший вперед человек объявил:
— Доброй ночи, Аркадий Леонидович. Моя фамилия Волынец. Я майор юстиции, следователь Первого следственного отдела Второго управления по расследованию особо важных дел Следственного комитета Российской Федерации. Вы хорошо меня слышите? Вы меня понимаете?
Все собеседники, впервые заговорив с Коноевским, начинали артикулировать так, будто их выбросило в космос.
Коноевский достал листок, на котором было написано: «Я понимаю вас. Я слышу, но не говорю».
Предутреннее оцепенение Шереметьева бывает недолгим: раз — и выпавшие вдруг час-полтора, после которых — снова ни в одном глазу. Иногда время летит, иногда ползет со скоростью и нудью поломоечной машины. Предутренний час скрасился и краткой склокой ведомств, когда погранцы попросили Волынца пройти в соседний близнец-кабинет, ввели коды, расконсервировали его. Там ждал на телефоне начальник службы безопасности.
— Представьтесь, — безынтонационно сказала трубка.
Волынец представился.
— Майор, вы знакомы с процедурой?
Фамильярное «майор» значило, что собеседник уволился из органов в чине как минимум подполковника.
— В силу особого статуса операции мы не стали уведомлять вас заранее, но, когда приехали, мы сделали все, что положено.
— Да неужели? А что, задержку рейса тоже будет оплачивать Следком? Из бюджета «особого статуса»? — спокойно язвила трубка.
— Во-первых. Мы уведомили о том, с какого рейса снимаем пассажира, тех ваших подчиненных, кому было положено это знать. То, что это не дошло до других служб аэропорта, — это ваши внутренние проблемы. Во-вторых. По моим данным, пассажир Коноевский регистрировался без багажа. Почему вы решили задержать рейс, на который не явился пассажир, если у вас в самолете нет его багажа, я не знаю. Я только знаю, что правила авиационной безопасности этого не требуют. То есть это, обратно, ваши внутренние проблемы. В-третьих.
— Во-первых, — перебила трубка.
Этот долгий и безрезультатный диалог роботов не поколебал настроя следователя. Он вернулся невозмутимым. Сурдо-переводчица заканчивала что-то быстрыми-быстрыми жестами транслировать Коноевскому.
— Я не помешаю? — с напором спросил Волынец. Телефонный разговор все-таки уязвил его. — Аркадий Леонидович ведь у нас не глухой, а слепой, простите, немой, то есть вы можете и вслух рассказать. Он поймет. Мы тоже.
— Это не имеет отношения к делу, — ответила девушка с вызовом.
— Не понял. — Волынец вскинул бровь. — Я вам на всякий случай напомню, что вы участвуете в процессуальном действии. Вот у нас и понятые сидят, которые вас не понимают…
— Я рассказывала Аркадию Леонидовичу, какие его фильмы мне нравятся и почему.
— Прекрасно.
Черт-те кого присылают.
— У него вопрос. Если он арестован…
— Задержан.
–.. то почему он столько времени находится в аэропорту? И почему к нему до сих пор не допущен адвокат, который уже полчаса находится в фойе зоны вылета.
Следователь поразмял шею — влево-вправо, хрясь-хрясь. Будто готовился к показательному выступлению. Возможно, перед Коноевским все — как на сцене.
— Я вынужден еще раз напомнить всему вашему клубу любителей кино, что проводятся процессуальные действия, — с расстановкой начал он: Волынцу хотелось, чтобы он припечатывал словами, а взгляд, которым он обводит собравшихся, был свинцов. — И эти процедуры будут проводиться столько, сколько надо. Гражданин Коноевский. Когда вы ставите спектакль. Вас, наверное, уборщица и гардеробщица не спрашивают, почему вы так долго репетируете? И вообще никто ни о чем не спрашивает. Даже если это постановки «Олимпийского театра». На которые выделялись крупные федеральные гранты. И, может быть, зря. Может быть, если бы спрашивали, мы бы сейчас здесь с вами не сидели… Что касается вашего адвоката, то действительно, возникли сложности с пограничной службой, но скоро мы с вами покинем нейтральную зону, и тогда мы с радостью примем его в свою компанию. А теперь давайте я, с вашего позволения, продолжу заниматься своей работой, потому что мы действительно тратим сейчас впустую очень много времени.
Следователю можно было бы ответить, что две трети его речи — пустота, генерирующая саму себя, то есть та самая неспособность поставить точку. Но все промолчали.
Когда они вышли из терминала, то обнаружилось утро. Рассветало. Скучные серые сумерки обещали полгода если не зимы, то грязи. Авитаминоза и солевого московского бытия. Тем не менее, если смотреть в небо, о грязи не думалось. Было видно, как в светлой восточной дали перелетают птицы, не допущенные в Шереметьево. Красота мелочей.
Где-то за зданием терминала взлетело что-то тяжелое.
Между уходящими в московское небо через Шереметьево и близкий Митинский (и неблизкий Хованский) крематорий было одно общее: Москва растворяла их дымный след через минуту и больше не помнила; а может, все было сложнее.
Спецназ сел в головной минивэн, задержанный и сопровождающие его лица — в следующий.
Выехав из неизвестности хозпостроек и поплутав по трехмерным дорогам, схлопнутым в конце в одну, машины встали в общую очередь к шлагбаумам.
— Извините, я не предложил вам сходить в туалет перед дорогой, — спохватился следователь. Он явно хотел уязвить не столько Коноевского, который так и сидел с непроницаемым видом, сколько нахальную нейтралку-переводчицу.
–.. Пробки уже начались, а включать спецсигналы при доставке задержанных мы не имеем права, так что уж простите. Но у нас все строго по инструкции. Не как в театре. Без импровизаций. — Волынец все-таки не удержался.
Коноевский бровью не повел. Его адвокат, читающий постановление, тоже.
Вновь неспособный лаконично окончить мысль, а не размазывать одну тему до бесконечности, следователь достал телефон, посмотрел и заключил торжественно:
— Ленинградка стоит.
«…Погружает. Оно удерживает тебя пленником у руля. Оно нашептывает тебе, куда править, и ты слушаешься его за неимением лучшего. Такое положение вещей кажется тебе вопросом времени. Ты медленно катишься в пропасть, утешаясь мыслью, что вскоре возьмешь жизнь в свои руки.
Когда ты осознаешь, что жизнь далека от твоих представлений о ней, что в детстве, в юности, пять лет назад ты рассчитывал на иное, а теперь непоправимо далек от этого „иного“, именно тогда в твоей голове срабатывает аварийный сигнал. Напоминает о себе бесхитростная истина: изменить мир ты не сможешь, зато в твоих силах смириться с тем, какой он есть. И ты смиряешься, возвращаясь в привычное течение, занимая свое место в очереди. Пусть тебя иногда посещает желание поведать больные истории, ты молчишь. Никому нет дела до твоих историй, потому что каждый полон такими же. Рассказав их, никто не приблизится к свободе или к детской мечте, а лишь выпустит наружу инфернальные сущности, которые…»
Заскучав при появлении «инфернальных сущностей», я спрятал книгу в портфель. Девушка справа, смотревшая через мое плечо, откинулась в пассажирском кресле и поправила стильные красные наушники. Лицо моей соседки всю дорогу выражало неприязнь, точно ее оскорбили.
Критики, понятное дело, разнесли произведение в щепки за вторичность, рыхлую структуру и длинноты. Автору все равно. Средней популярности рокер, поставив финальную точку в дебютном романе «Крах наслаждения», отправил его издателю без редактуры. В ту же ночь музыкант ухлопал бутылку бурбона и перерезал горло бритвой, как самый настоящий позер.
Расчетливый ход тщеславного кретина оправдался. «Крах наслаждения» возглавил рейтинги продаж, сместив с верхней строчки эротическую сагу о лейтенанте Дидро. Песни рокера разбирают на цитаты депрессивные паблики, а тот самый бурбон с оранжевой этикеткой обрел роковую славу. В некоторых странах, включая Россию, его изъяли из продажи.
— С вами все в порядке? — спросила стюардесса, притормозив с тележкой рядом со мной.
— В полном. Принесите, пожалуйста, стакан воды.
Я полез за пузырьком с глазными каплями. У меня всего-навсего конъюнктивит и недосып, а кому-то снова кажется, будто мне срочно пора в отпуск на море или надо лечь на обследование. Я даже бриться начал каждое утро, лишь бы избавиться от расспросов о здоровье.
Нагретый, тускло освещенный салон и квелые пассажиры замедляли мысль. Девушка справа прибавила звук в плеере и закрыла глаза. Враждебная маска, нацепленная в аэропорту, исчезла, лицо сделалось наивным и по-детски трогательным. Маленькая потерянная девочка, которая подбирает помаду в тон пальто цвета спелых маков, покупает наушники стоимостью в две стипендии и сбривает брови, дабы нарисовать новые.
Как ни тоскливо, я вновь достал «Крах наслаждения». Не спать же, в конце концов.
По долгу службы мне положено раз в месяц смотреть по три раскрученных фильма и читать по три рейтинговые книги. Неважно, художественная это литература, научпоп, практическая психология или мемуары. Кроме того, я слежу за топовыми сериалами, за лидерами «Ютуба», за стендап-сценой и эзотерическими телешоу, за передовыми скандалами, сплетнями и поветриями. Если научиться сносно структурировать материал и не объяснять странные действия окружающих их нездоровым рассудком, то можно прослыть умным типом. Я вслушиваюсь в поток и выискиваю пригодные незатертые слова, чтобы обращаться к публике. Вовлеченность в общий дискурс наделяет меня правом на людях называться частью прогрессивного человечества и привлекать их на мою сторону. Что бы ни значило слово «прогресс», я иду с ним в ногу.
Соционический клуб собирался в студенческой общаге по средам. Студентов психфака, в том числе меня, профорг согнал на первое занятие. Ведущий, низкорослый крепыш Антон с массивной пролетарской челюстью и низким голосом, напоминал санитара. В соционике Антон разбирался посредственно и полагался на интуитивные прозрения. Девушкам давался совет не заговаривать с Гамлетами, а парней учили распознавать Гекели по улыбке. Меня типировали шесть раз, относя то к Наполеонам, то к Максимам Горьким, то к Штирлицам, а то и вовсе приравнивая к Габенам.
— Ты сложная личность, — заключил Антон. — Определенно.
От скуки мы с сокурсником разработали альтернативную соционическую классификацию для душевнобольных. Восемь имен предложил я, восемь внес сокурсник, и для каждого типа мы составили исчерпывающий клинический портрет. В итоге получилась стройная таблица с Гитлером, Чикатило, Пиночетом, Малютой Скуратовым, Чарльзом Мэнсоном, Ганнибалом Лектером, Урией Хипом, Элизабет Кри, Мориарти, агентом Смитом, Сарумяном, Синей Бородой, Том-Тит-Тотом, Гансом Крысоловом, Демьяном Бедным, Шандыбиным. Забавляясь, на зимних каникулах мы настрочили о нашей классификации целую статью, приправленную цитатами из академических трудов и ссылками на новейшие зарубежные исследования. Мелкое хулиганство не осталось незамеченным, и статью опубликовали в студенческом сетевом журнале психфака, поместив ее в раздел «Острые и умные».
Высоколобый профессор Нил Палыч, мой научрук, нетерпимый к вольностям, на консультации обмолвился:
— В качестве старта эта классификация не хуже, чем ящик Скиннера. Только Шандыбина кем-нибудь замените.
Типологию душевнобольных мы с сокурсником, разумеется, забросили. И не из-за боязни пострадать из-за Шандыбина, а потому что в таком возрасте проще сгенерировать десяток броских идей, чем довести до нудного логического завершения хотя бы одну. Зато Нил Палыч порекомендовал меня полезному человеку.
Август Анатольевич назначил встречу в грузинском ресторане на Старом Арбате и сразу обрисовал расстановку. Есть трехдневный деловой тренировочный курс, поведал новый знакомый. У курса надежная репутация, его охотно заказывают для сотрудников солидные московские компании. Несмотря на успех, тренинг нуждается в реновации. В развитии. Развивайся или умри — так сформулировал Август Анатольевич главный вызов современности. Необходимо отточить методику, освежить терминологию и список ключевых слов, обновить базовый набор заданий для групповых занятий.
— Сделать курс более научным, — сказал Август Анатольевич.
— Более наукообразным? — уточнил я.
Вместо ответа мой новый знакомый передал мне фрагмент программы тренинга, чтобы на досуге я внес туда корректировки. С энтузиазмом маленького разбойника, который подрисовывает бороды писателям в школьном учебнике, я взялся за дело. Пунктиром провел через врученный мне фрагмент цепочку слов из американского сленга конца XX века, присочинил для тренера проникновенный монолог о свободе как неотъемлемом праве гармоничной личности, ввернул в программу коллективное упражнение, впервые опробованное на заключенных в нидерландской тюрьме. Все по образу и подобию науки. На следующей встрече Август Анатольевич вычеркнул почти все сленговые словечки, сократил мотивирующую речь о свободе до двух предложений и ровным тоном отметил, что я справился.
Так меня приняли в фирму «Достоинство» ассистентом по разработке курсов.
У меня в голове не укладывалось, что Нил Палыч, основательный сциентист, на всех защитах придирающийся к методологии исследования, водит знакомство с таким неоднозначным типом, как Август Анатольевич. Неужели мой принципиальный научрук, входящий в два диссертационных совета, продался частному капиталу и на стороне консультирует мозгоправов с их популярными методами?
Ответа я не получил до сих пор.
«Достоинство» расширялось по всем фронтам. Мы приросли филиалами в Петербурге, Центральной России и Поволжье. Прибавилась вариативность: кроме деловых тренингов мы предлагали также навыковые, психотерапевтические, социально-психологические занятия. Придирчивый Август Анатольевич предъявлял кандидатам, явившимся на собеседование, чувствительные требования и утверждал, что «Достоинство» — это не фирма-однодневка, которая сшивает белыми нитками документацию, с помпой въезжает в офис и делает там ремонт, чтобы через месяц бесславно освободить помещение.
Будучи долгое время ответственным за содержательное наполнение курсов, я никоим образом не соприкасался с клиентурой, лишь изредка в качестве теоретического консультанта выезжая с нашей командой в другие города. Постепенно под моим началом собрался целый отряд жадных до деятельности психологов, журналистов, социологов, математиков. Они мониторили контент и отбирали для меня списки — новостей, фильмов, музыки, книг, видео на «Ютубе», трендов, популярных запросов в поисковике. Я, в свою очередь, выхватывал из потока перспективные слова и выражения, аккумулировал идеи и снабжал составителей тренингов своими соображениями. Роль незаменимой тени меня устраивала, позволяя воображать себя кем-то вроде серого кардинала, конструктора чужих судеб, специалиста по чертогам разума и лабиринтам мысли.
Талант вести тренинги у меня обнаружился неожиданно. Подробности того вояжа крепко засели в голове. В Саратове, куда мы полетели с группой, на второй день в ресторане отравился пельменями Славик, наш ведущий. У его ассистентки, стажера Верочки, случилась истерика. Традиционно безмятежный Август Анатольевич по телефону объявил мой выход. Спокойствие шефа заразило и меня. Я провел с саратовскими телевизионщиками занятие по коллективной сплоченности, ни на миг не теряя контроля над ситуацией. Странно, но в новой роли я чувствовал себя комфортно. По завершении технический директор местного канала, потный сангвиник в широких брюках и выцветшей из-за частой стирки рубашке, обрадованно тряс мою руку и обещал рекомендовать курсы от «Достоинства» своим коллегам. Напористая журналистка Лена, интервьюировавшая меня, намекнула на желание продлить наше с ней общение в «менее напряженной» обстановке. Я в туманной форме сослался на непреодолимые препятствия.
— Вы такой загадочный! — Лена хихикнула.
— Даже не представляете.
Во время обратного рейса в Москву я задумался, почему контакт с аудиторией дался мне легко с первой попытки. Привыкший считать, что я себя давно изучил, я столкнулся с неизвестной до того частью моей личности. Одно дело — вешать другим лапшу о бессознательном, о верхушке айсберга и подавленных желаниях, а другое — обнаружить, что и сам немало утаиваешь от себя.
Впоследствии я пришел к выводу, что вести тренинги мне понравилось в силу моей незаинтересованности. Говоря откровенно, я не люблю людей, хоть и не испытываю к ним отвращения. Меня не возбуждают сплетни и домыслы, мне скучно обсуждать чьи-то хобби и увлечения, пристрастия и зависимости. Внешность и поступки обсуждать еще скучнее. По большому счету мне все равно, какое прошлое у моих клиентов и что несет им будущее. Это вовсе не означает, будто у меня раздутое самомнение. Себе я тоже кажусь унылым типом, кем-то наподобие клерка в униформе или складского охранника со стершимся из-за однообразных будней лицом, и причину успеха у публики вижу исключительно в своем благоразумии. Мне хватает ума не притворяться гуру и не охотиться за чужими душами, как это делают некоторые особо просветленные тренеры.
Люди не ждут, что я переформатирую их личность, а хотят усвоить парочку эффективных приемов, чтобы открывать доселе запертые двери. Никто не готов к кардинальным изменениям. Поэтому я никому не вправляю мозги, лишь бережно реставрирую чужие потускневшие картины мира. Добротный тренинг — это нечто среднее между стендап-выступлением и аутогенной тренировкой, искусство ради искусства.
Чем я только не занимался! Вырабатывал деловые навыки у приросших к офисным креслам программистов с белесыми глазами и выцветшей из-за длительного пребывания в иной реальности кожей, учил хитростям релаксации школьников из элитной московской гимназии, бесстрашно нырял в эзотерические бездны вместе с рязанским объединением сыроедов, солировал на корпоративном съезде менеджеров «Газпрома», приводил в чувство закисших после провального проекта физиков из Сколкова, закладывал новую модель поведения лечащимся от порнозависимости пациентам с порушенной к чертям системой дофаминового поощрения, делился секретами семейного благополучия с клубом «Женщины против феминизма!», в рамках эксперимента от Министерства обороны накачивал патриотической гордостью бойцов отряда спецназа, по инициативе директора металлургического комбината прививал трудовую дисциплину двум отбившимся от рук бригадам, заряжал здоровой спортивной злостью переругавшихся на сборах игроков московского «Спартака» перед отборочным этапом Лиги чемпионов…
Неважно, что я не служил и разбираюсь в футболе на уровне рядового выпивохи из пивбара. Чтобы погрузиться в тему, довольно и трех часов. Как я нередко говорю (без упоминания первоисточника, разумеется), знание некоторых принципов легко возмещает незнание некоторых фактов.
Пять лет назад я наконец отделался от кандидатской диссертации, соткав из лоскутов научный труд. Получение степени означало, помимо прочего, что у меня освободилось время для подлинной интеллектуальной деятельности. За одиннадцать месяцев я написал пособие «Быть в дискурсе. Советы продвинутого тренера», далекое от моих университетских научных изысканий так же, как панк-рок далек от революции. Благодаря Августу Анатольевичу книга получила мощную рекламу и удостоилась средней величины премии за нон-фикшен года.
Основная мысль пособия заключается в том, что общество, объединенное территорией и языком, великим и могучим, неоднородно и негласно поделено на группы. Эти группы обладают своим набором ценностей, привычек, обрядов, запретов, жестов, ключевых слов, жаргонных выражений, собственным культурным бэкграундом. У этих групп свои представления о том, как проводить досуг и измерять уровень жизни. Совокупность таких отличительных особенностей и именуется дискурсом. Дискурсов неограниченное множество: материнский, мужицкий, школьный, деловой, пацанский, хипстерский, феминистический, православный, медийный, гламурный, либеральный, патриотический, армейский, зоозащитный, университетский, блатной… Чем больше нюансов из разных дискурсов удается человеку усвоить, чем шире его коммуникативное поле, тем большим почетом он пользуется, тем больше дверей перед ним распахнуто.
К примеру, чтобы быть принятым в кругу мужиков, необязательно трудиться на заводе и изображать из себя бывалого жизненного бойца, который бьет морду за неосторожные взгляды и не обращается к врачам, пока от тела не начнут отваливаться куски. Чтобы заслужить уважение в мужицкой среде, надо овладеть небрежной интонацией, запасом ярких тостов, скабрезных анекдотов и глубокомысленных замечаний («Баба не мужик», «Пропили всю страну», «А раньше было по-другому» и так далее). Еще нужно уметь не дергаться, что бы ни стряслось, и вскрывать тупым ножом консервную банку.
Скажете, заезженно, банально, схематично? А я отвечу, что в восемнадцатом веке меня бы наградили за просветительскую деятельность. Двигать в массы Фуко и Хабермаса — это не то же самое, что за счет харизмы и обаяния держать на привязи пустоглазых адептов и под видом вселенской мудрости подсовывать им заурядные НЛП-техники. И не то же самое, что читать лекцию, материал которой неприменим на практике. Я не из тех теоретиков, чьи умствования столь же масштабны, сколь и бесполезны за пределами университетского курса.
«Достоинство» держится на передовой в том числе из-за разработанной мною дискурсивной терапии, а моя персональная консультация, допустим, по материнскому дискурсу стоит двух полноценных сеансов у штатного психолога из респектабельной клиники.
У меня двухкомнатная квартира в Москве — собственная и без всяких условностей вроде ипотечных платежей. Сейчас достраивается высотка в Химках, куда переедут мои старики из Мордовии. Постараюсь подгадать заселение к их рубиновой свадьбе. Не то чтобы мне присущи сентиментальная привязанность или сыновняя признательность: я звоню родителям раз в месяц и навещаю их раз в год. Покупка жилья в Подмосковье — это не более чем разумное вложение средств, потому что запросов, соразмерных моим доходам, у меня нет. Тренерством я занимаюсь не ради денег, а потому что умею.
Я живу работой и сплю по четыре часа в сутки, поэтому моя врожденная алибидемия — это скорее преимущество, чем проблема. Не представляю, как бы я восстанавливался, если бы тратил энергию на секс и порно. Мне проще законспектировать унылую монографию, чем сводить девушку (или не девушку, какая разница) в ресторан. Я вообще оберегаю свою незаметную повседневность. В последнем я достиг успеха: мое настоящее имя не мелькает нигде, для всего мира существует лишь Максим Архетипов, статусный тренер с безупречной репутацией.
И теперь я по распоряжению Августа Анатольевича лечу на групповые занятия в заполярный городок Нертенггову. Моя ассистентка схватила на днях простуду, так что за «Достоинство» зубр популярной психологии будет отдуваться в одиночку.
В чемодане у меня термобелье, пуховик и бутылка того самого бурбона с оранжевой этикеткой, изъятого из продажи. Взял его для соответствия дискурсу, потому что в Нертенггове, судя по всему, мрачно и ветрено, как и положено промерзшему клочку суши на краю света.
Самолет пошел на снижение в Яля Ер, городе-спутнике Нертенгговы. Привычно заложило уши. Выпроставшаяся из дремы юная соседка в красном пальто, положив руку на ремень безопасности, напряженно подалась вперед. У меня в глазах щипало, и я вытащил пузырек с препаратом. Серпал Рыжов. Меня встретит Серпал Рыжов.
Пассажиры приветствовали приземление аплодисментами. Под объявление пилота люди с шуршанием отстегивались, поднимались, набирали на телефоне родных и друзей. Я не торопился. Если мои скудные сведения о городе верны, за бортом меня ждет ветер, в прямом смысле сбивающий с ног.
Я откинул голову, чтобы закапать лекарство.
— Уберите ноги! — велела соседка, застегивая пуговицы.
— С удовольствием. — Я поджал ноги, пропуская девушку.
Ее колено врезалось в мое. Хамство со столичным привкусом. Ставлю бутылку коньяка на то, что она ни разу не из Нертенгговы.
Порыв ветра застал меня на трапе. Если бы кто-нибудь позади натолкнулся на меня, я неминуемо покатился бы в темноту по крутым ступеням. Ветер по громкой связи рвал слова диспетчера.
Лишь забрав с ленты чемодан, я пришел в себя. В пояснице отозвалась давняя боль, в голове завертелись строчки модной песни о расставании, фоном въевшейся в жизнь миллионов независимо от их музыкальных пристрастий. Мимо меня прошествовала группа бородачей в тулупах, ватных штанах и валенках. Последний, самый низкий, тащил за спиной гигантский мешок, куда уместилась бы целая газовая плита со шлангом. Пора привыкать к суровым северным реалиям. Это я еще оленьих упряжек не видал.
Серпал Рыжов, психолог из местной клиники, который должен был меня встретить, не ответил на звонок. При повторном наборе я вновь услышал приглушенную медитативную мелодию, которую мой необязательный проводник установил вместо гудков. Я не рискнул звонить Августу Анатольевичу, потому что по московскому времени дело близилось к полуночи, и направился искать информационную стойку, чтобы вызвать такси.
Поиски продлились недолго. В глаза бросилась приветственная надпись «Добро пожаловать в Нертенггову!» на первом этаже аэропорта. Под надписью расположилось гигантское фото молодого рыжеволосого политикана, со сложенными руками позирующего за столом. Перед политиканом, вперившим взор в гостей города, не лежало никаких документов, но он все равно зажал между пальцами красный карандаш. Ниже портрета размещалась цитата:
«Нертенггова — город, стоящий на вечной мерзлоте, но не ставший холодным для любящих его горожан. Почувствуйте тепло наших сердец!»
Недоумевая по поводу загадочного имени на Ц, я не сразу обнаружил информационную стойку под приветствием мэра. Дождавшись очереди, я заказал такси до гостиницы «Северное сияние». Мне обещали привести водителя через пять минут. Минуло десять, а я, изможденный до предела вследствие бессонной ночи и перелета, так и не решился закатить скандал из-за дурного сервиса.
Телефон завибрировал. Я прочел сообщение:
«Ввиду обст-в не мог встретить. Жду в гост-це. С. Рыжов». Товарищу Срыжову вставлю по первое число.
Ко мне приблизился низкорослый усатый мужик в потертых джинсах, кожаной куртке и кепке, из-под которой выбивались тронутые сединой кудри. Чернявый, с изогнутым носом, черными бровями, с прямым рабоче-крестьянским взглядом — вылитый водитель. Наверное, Каюм какой-нибудь или Нурлан.
— Здравствуйте. Вы ведь Максим? — спросил без акцента водитель.
Я кивнул.
— Приношу глубочайшие извинения за то, что заставил ждать. Меня зовут Сергей.
Сердечный тон меня насторожил.
— Постараюсь загладить задержку скидкой. Поедемте, Максим. Давайте ваш чемодан.
По пути к машине Сергей участливо осведомился, как прошел полет, и предложил мне апельсиновую жвачку. Несмотря на мою неизменную сухость и формальные ответы, таксист расточал любезность сверх меры вплоть до выхода из аэропорта, где на нас напал ветер. В ночном воздухе металась снежная крупа.
— Мигом домчим! — подбодрил меня Сергей, заводя мотор новехонькой «лады».
Свет в салоне многословный водитель не зажег. Дворники с усыпляющей ритмичностью заелозили по стеклу.
— Музыку поставлю? — спросил Сергей.
— Которая про воров?
— Да вы что! Самую приличную.
Чтобы оценить представления нертенгговских таксистов о приличиях, я согласился. Вероятно, советская эстрада или диско времен «Бони Эм» и «Модерн Токинг». Или что-нибудь из русского рока.
Вместо этого в темном, пропахшем клубничным ароматизатором салоне зазвучала сложная фольклорная мелодия. Живо представился гусляр в длиннополой рубахе, который на полянке, вдали от мирской суеты, в свое удовольствие пощипывает струны. Следом за пасторальным вступлением обрушился торжественный отрезок и заиграл вальс. Что-то волнующе знакомое, как, впрочем, любое классическое произведение. На секунду я почувствовал себя в советском мультфильме, на всех парах движущемся к счастливой развязке с пиром на весь мир.
— Кто это? — не удержался я.
— Штраус. Попурри!
Водитель объяснил, что мэр Каменский распорядился выдать каждому таксисту MP3-диски с классической музыкой для общего культурного развития народонаселения. Более того, также поощряются (с позволения клиентов, разумеется) аудиокниги. Так, Сергей уже справился с «Горем от ума», «Капитанской дочкой» и подборкой поэзии Фета.
— «Войну и мир» мечтаю начать, — признался таксист. — Ох и громадная книженция!
— Мы простых путей не ищем, — механически сказал я.
— Точно! Золотые слова.
Способный безмерным энтузиазмом прогнать сон у кого угодно, водитель безудержно расхваливал мэра. Каменский, если верить, поднял производство, настроил дорог, возвел крупнейший в России вытрезвитель и оснащенную передовым оборудованием больницу в четырнадцать этажей. Взятки искоренил. За борьбу с вредными привычками взялся. Завел в Нертенггове порядок, когда всякий, кто по ходу рабочего дня не отлучается на перекуры, получает льготы и прибавку десять процентов.
— Ему бы страной править, — сказал Сергей. — Наладил бы всё. Табачных и алкогольных лоббистов к ногтю прижал бы.
Я сообразил, что здесь что-то не так. Сомнительно, чтобы нормальный русский мужик безостановочно пылал воодушевлением и выражался на языке телевизора, откуда, должно быть, каждый день получает вести об «общем культурном развитии» и «росте качества». Нельзя просто так взять и перекодировать трудового человека, привив ему любовь к Штраусу и здоровому образу жизни. Иначе коммунисты давно бы одержали безоговорочную победу.
— Вы знаете запретные стихи Пушкина? — спросил я, чтобы прощупать почву.
— А что, такие есть?
Заметив заинтересованность в тоне таксиста, я зачитал ему серию эпиграмм на грани фола, выученных мной эрудиции ради еще в студенчестве. Поначалу настороженный, Сергей рассмеялся и резюмировал впечатления:
— Во дает, сукин сын! Это ж надо так сказануть! Дева стала раком…
Затем я резко сменил тему и завел разговор об обнаглевших московских чиновниках, увеличивших стоимость парковки в центре и разворовавших средства для постройки мемориала бойцам, павшим в Сирии. В моем рассказе как бы невзначай проскальзывали нецензурные слова, свидетельствовавшие об охватившем меня гневе.
Мои ожидания оправдались наполовину. С одной стороны, Сергей заговорил раскрепощеннее, веселее. С другой — на власть он жаловаться не принялся. Вместо этого таксист только возвысил мэра, противопоставив ему олигарха Балчукова.
— Отборная гнида, — отрекомендовал олигарха Сергей. — Все заграбастать мечтает. У нас ведь как: в Нертенггову посуху не попадешь. Либо самолетом, либо по реке. Так проще грузы отслеживать — которые прибывают, которые убывают. Вот Балчуков и исхитрился оформить так, что с любого товара, сюда поступающего, комиссионный сбор ему в карман идет. Я уж не говорю, что ему два комбината принадлежат. Раньше там совсем на рабских условиях пахали, теперь хоть Каменский под контроль дело взял. Сам Каменский крепкий мужик, но и ему в одиночку с этим упырем не справиться.
— Козел ваш Балчуков, — поддакнул я.
— Его и похуже можно назвать. Эх, не нашлось героя, который его папашу гондонами бы обеспечил!
Я не захотел переубеждать таксиста, уверовавшего в драматическую постановку. Исполненный благородства политик борется против хищника капитала, при том что оба плывут в одной лодке? Да это же уровень выпускной работы средненького политтехнолога.
Меж тем мы приближались к окраине города. На промерзшем пустыре без видимой систематичности торчали редкие высотки, ночью смотревшиеся особенно зловеще из-за отсутствия в окнах и намека на огонек.
— Что за здания? — поинтересовался я.
— Заброшки, — сказал Сергей. — Там по фасадам трещины пошли, вот-вот рухнут. Нертенггову ведь заключенные лагерные строить начали. На совесть трудились. А затем уже к стройке подключились комсомольцы. Модно тогда было бросить все и рвануть на Север. Думаешь, от большой романтики и любви к стране? Да ни в жисть. Для молодежи что главное? Стакан водки опрокинуть, девку за сиську ущипнуть. За этим сюда и ехали. Понятное дело, после такого досуга и дома возводили абы как. Оттого и фасады трескаются теперь. Комсомольцы, трубу им в глотку.
Расчувствовавшийся таксист спросил разрешения закурить. Я не отказал. Сергей, не просмолив сигарету и до середины, залился кашлем и засунул потушенный окурок обратно в пачку.
— Вы только в компанию не сообщайте, а то меня оштрафуют, — сказал водитель.
— Не буду.
— Прав, конечно, Каменский. Дрянь редкостная. Одышка замучила, изжога. Аллена Карра надо почитать. Говорят, мощно задвигает.
Высаживая меня у гостиницы «Северное сияние», Сергей предоставил обещанную скидку и тепло попрощался со мной, напоследок снова извинившись за задержку в аэропорту.
Прямо у входа в «Северное сияние» возвышался уличный щит, вместо рекламы привлекавший внимание выведенной черной по белому цитатой:
«Все действительное разумно».
Серпал Рыжов смахивал скорее на полевого санитара, чем на кабинетного психолога. Коренастый, с основательными плечами и великанского роста, в транспорте он, несомненно, всякий раз занимал два места. Ранняя платиновая седина больше придавала мужественному облику Рыжова выразительности, нежели старила. В бесстрастно-вежливой манере он выказал сожаление, что не встретил меня в аэропорту, и настоял на том, чтобы вернуть мне плату за такси.
— Еще одна тонкость, — сказал Рыжов. — До полудня вас, Максим Алексеевич, поселят в номере без удобств. Так получилось, что ваш приезд совпал с международным кинофестивалем и номерной фонд ограничен. К счастью, утром ряд гостей выезжает и вас переведут в люкс, как и подобает вашему статусу.
Как заверили меня психолог и сотрудница на ресепшене, на этаже рядом с моей комнатой есть уборная и душевая. Отведя меня в номер, Рыжов обещал явиться к десяти утра и напоследок предупредил, что мое расписание откорректировано.
— Не волнуйтесь, — сказал он. — Существенных изменений нет, завтра все начнется в Первой гимназии, как и планировалось. Сперва мастер-класс для педагогов, затем тренинг со школьниками.
— У вас нет распечатанной программки?
— Нет.
— Принесите утром, — велел я. — Тяжело два дня ориентироваться в чужом городе, не зная расписания.
Я едва сохранял дружелюбный тон, будучи раздражен вульгарным непрофессионализмом. Меня против воли увлекают в квест «Выберись из аэропорта», заселяют в номер без туалета, объявляют о корректировках в программе. И все это в непрошибаемо невозмутимом стиле, будто так и положено. Будто я какой-то там пьяный водопроводчик, опоздавший на вызов и теперь зычным басом взыскующий уважения. Что за «к счастью, утром ряд гостей выезжает»? При чем здесь счастье?
Я снял пуховик, пинком отшвырнул в сторону сапоги, в которых пробыл более четырнадцати часов, и повалился на полосатый матрац, предварительно отодвинув стопку постельного белья. Контуры комнаты растеклись перед взором, что-то синее и что-то белое слилось воедино в невыносимо тусклый фон. Потребовались усилия, чтобы закапать в глаза лекарство и не отрубиться.
На обоях белые медведи дрейфовали на льдине посреди бескрайнего океана. Квадратные настенные часы показывали половину шестого утра. Голубая люстра, похожая на колокол, светила скупо. Закрепленный кнопкой на двери календарь застыл на августе с изображением коптящих заводских труб. Я автоматически перевернул две страницы до октября, также отмеченного индустриальным пейзажем. Календарь шлепнулся на пол. Попытка водворить календарь на место привела к тому, что он вновь сорвался.
Я заставил себя выпить бутылочку йогурта, хоть и не чувствовал голода. Убедившись, что уборная и душевая в коридоре рядом, я почистил зубы и направился в душ, чтобы стряхнуть с себя впечатления, накопившиеся за сутки. На стенном кафеле жуткого купоросного цвета засохла пена, по поддону расползлись длинные черные волосы. Смыв это уродство, я брезгливо забрался в кабинку и захлопнул створки. Из-за отсутствия полки для мыла шампунь пришлось поставить под ноги.
Вода пахла то ли серой, то ли хлором. Вдобавок колебался напор, из-за чего меня то обдавало кипятком, то струей холода. Северное гостеприимство во всей красе.
Стараясь дышать ртом, я наспех намылил голову. В этот момент в дверь требовательно постучали. Я сжался. Стук повторился, и через мгновение мне выключили свет. Инстинктивно закрыв оба крана, я прислушался к звукам снаружи. Никаких шагов и голосов. Беззвучно ругаясь, я аккуратно, чтобы не поскользнуться на шампуне, вылез из кабинки, на ощупь вытерся и оделся, по-прежнему напрасно ловя каждый звук.
За дверью простирался пустой коридор. Полированный бетонный пол, бледно-желтые стены, гладкие и чистые, упиравшиеся в лестничный пролет. Казалась нелепой идея, что кому-то взбредет в голову перед рассветом, точно в детском лагере, устраивать розыгрыши в этом пустынном, бездушном, абсолютно правильном геометрическом пространстве.
Захватив в номере телефон, я сфотографировал коридор и душевую. Интернет, к сожалению, не ловил нигде по этажу, поэтому снимки и не отправились сразу в сеть. Это случится вскоре, и тогда мои подписчики проведают о нравах, царящих в «Северном сиянии». Конечно, лучше пусть это произойдет, когда вернусь в Москву, потому что пока я здесь один и сложно представить, до каких пределов простирается злопамятность Нертенгговы.
Длинный женский волос прилип к ноге. Я направил на него мощную струю, но волос не смывался. Внезапно меня ошпарило кипятком, и я выронил душ. Теперь горячие струйки гейзером выбрасывались снизу. Заело кран, и ко всему прочему я наступил на шампунь, который растекся ядовито-изумрудной массой.
В дверь забарабанили. Следом погас свет, а створки душевой кабинки, как назло, заело. Я напрасно скользил мыльными пальцами в поисках спасительного выхода из этой проклятой ракушки. Снаружи уже не барабанили — ломились, подкрепляя злые намерения твердыми голосами.
— Максим Алексеевич! Максим Алексеевич!
Меня выплеснуло из сна, как из-под толщи воды. Я взметнулся кверху, заложенная посередине книга американского рокера сорвалась с живота на пол. Рыжов стучал в дверь и звал меня по имени.
— Секунду! — крикнул я. — Поднимаюсь!
— С вами все в порядке?
— В полном! Секундная задержка!
В казарменном ритме были надеты брюки и рубашка. 10:08. Вот чудеса: почти четыре часа проспал, будильник пропустил.
— Секунду!
Помнится, семинар в Нижнем также задержали из-за моего опоздания. Задремал перед завтраком. Организм банально не справляется с нагрузками, сигнальные системы барахлят.
Рыжов не смутился, завидев меня на пороге с полотенцем и торжественно поднятой зубной щеткой.
— Доброе утро, Максим Алексеевич. Проспали?
— Не адаптировался к часовому поясу. Через пять минут буду готов.
— Жду. Не забудьте носки.
Я машинально опустил взгляд на голые стопы, воткнутые в тапочки.
— Все под контролем, — заверил я, не придумав остроумного ответа.
На гостиничной парковке нас дожидался белый «ниссан» Рыжова. Под макияжем из дорожной пыли и копоти на боках скромная старенькая иномарка казалась еще невзрачнее. Когда психолог усаживался на водительское кресло, с трудом размещая свои массивные ноги, я снова подивился габаритам моего проводника. Наверное, он и ест за троих.
— Успеваем к мастер-классу? — спросил я.
— Вполне.
Я выдерживал естественный тон, дабы Рыжов не решил, будто я раскаиваюсь в том, что проспал. Их просчет. Чего они хотели, поместив меня в стрессовую ситуацию? Когда в Волгограде я ночевал в номере, где останавливалась Полина Гагарина, никто будильник не пропускал.
Строения проплывали за окном в туманной дымке. Скроенные по одинаковым лекалам пятиэтажки предпочитали компанию друг друга. Чахлые обособленные восьми- и десятиэтажки то жались к трассе, то, словно аккуратно отодвинутые в сторону, возвышались в отдалении, как правители удельных княжеств. Попадались и необитаемые дома с выбитыми стеклами и трещинами, змейками крадущимися по фасаду. Редкие фирменные магазинчики сотовой связи воспринимались как диверсанты из иной системы координат. Едва не упиралась в перекресток нелепая хоккейная коробка без льда и без ворот. За коробкой торчал рекламный щит с философским изречением вроде того, что встретило меня вчера у гостиницы.
«Жизнь прекрасна, жизнь — величественное, неукротимое движение ко всеобщему счастью и радости».
В пейзаже с подавляющим превосходством преобладал серый. Повсюду зияли пустыри. Некоторые из них осваивались, причем в необъяснимой спешке. Сгружалась холмиками щебенка; ничем не огороженные, возводились новые здания. Вбивались сваи. Посреди бытовок и строительной техники работяги в потертой униформе и ослепительно-оранжевых касках возили на тачках кирпич и таскали мешки.
— Старый город, — прокомментировал Рыжов. — Отсюда все начиналось. Там, дальше, заводы и комбинаты. Ветер сегодня с их стороны дует, поэтому из-за смога их сейчас не видно.
— Думал, это туман, — сказал я.
— Нет. На самом деле раньше тяжелее было. Чуть ли не в противогазах ходили. Горожане на запах газы определяли. Отличали хлор от фтора, сернистый газ от аммиака.
— А теперь?
— Каменский за дело взялся. Увеличил штрафы за загрязнение окружающей среды, организовал независимый комитет по экологическому надзору, распорядился оборудование модернизировать. Сказал, что стране нужны никель и платина, однако и людьми пренебрегать нельзя.
Как и в момент разговора с Сергеем, меня захватило ощущение нелепости происходящего. Что это за место такое, где жители в единодушном порыве, как мантры, повторяют популистские лозунги? Впору составлять сборник афоризмов от мэра наподобие «Цитатника Мао Цзэдуна» и раздавать на улицах вместо листовок.
— Как зовут Каменского? — спросил я, вспоминая вчерашнее замешательство относительно загадочных инициалов «Ц. Б.».
— Цветмет Борисович.
— Как, простите?
— Цветмет Борисович. В Нертенггове сложилась традиция менять имена. Цветмет — это Цветная металлургия. А я Сер-пал — Сера и палладий.
— Да уж, — не нашелся я.
— Не считайте нас ненормальными, — сказал Рыжов. — Новой эпохе требуются новые веяния. Новому содержанию — новая форма. Кроме того, смена имени — дело сугубо личное и добровольное. Никого из сохранивших родное имя не осуждают.
Я смолчал, несмотря на то что хотел возразить: Цветмет и Серпал — не что иное, как возвращение во времена Владленов и Ревмир.
— Завтра у нас по плану экскурсия по Нертенггове, — продолжал психолог. — Вы восхититесь, когда увидите, какие грандиозные проекты затеваются у нас.
— Кстати о планах, — вспомнил я. — Вчера мы договаривались, что вы распечатаете программу с корректировками.
— Она ждет вас в гимназии.
Видимо, старую часть города мы миновали, потому что пейзаж за окном оживился. Усилилось движение на дороге. В глаза бросалось обилие рекламы. Горожан торопили с приобретением машин и квартир, модных парней завлекали не менее модной одеждой, вездесущие «Кока-кола» и «Пепси» даже в Заполярье сражались за сердца потребителей. Этот дискурс мне привычнее.
Другими стали и здания. Повсеместно и беспорядочно выкрашенные в красный, синий, желтый, зеленый, голубой и розовый, с пестрыми полосами и фигурами, изображенными на фасадах, они складывались в психоделическую мозаику. Такое чувство, что инициативный мэр на очередном совещании призвал покончить с серостью, а его слова восприняли буквально и похоронили серость под густым слоем краски.
В гимназии нас ждали. Школьников предусмотрительно разогнали по классам, и в пустующем фойе меня приветствовал директор со свитой. Я жал каждому руку, чередуя фразы «рад знакомству» и «очень приятно». Имена представлявшихся вылетали из памяти, как гильзы.
К Рыжову подскочили две девушки и, перебивая друг друга, начали что-то ему втолковывать. Впрочем, вторую, шкафоподобную матрону в безвкусной короткой юбке и красной кофте, с натяжкой можно было причислить именно к «девушкам». Ее пухлые икры и бедра с трудом умещались в обтягивающий капрон, так что со стороны складывалось впечатление, будто колготки не лопаются лишь благодаря чуду.
— Всё в порядке? — уточнил я у Рыжова.
— Да.
— Моя программа распечатана?
— Еще нет, но Антонина в ближайшее время ее вам вручит.
Седовласый психолог кивнул в сторону девушки, которая минуту назад ему что-то объясняла. Судя по раскосым глазам, Антонина представляла один из коренных народов Севера. Для себя я решил, что она якутка. Миниатюрная и бойкая, в неброском черном деловом костюме, Антонина напоминала японку. Если нарядить ее в школьную форму и поколдовать над макияжем, то на гик-ярмарке она будет иметь успех.
— Может, завтрак? — предложил Рыжов.
— Хотел бы молока, если есть.
— Попробуете оленье?
— Никогда не пил.
— Полезнейший и вкуснейший продукт, — заверил Рыжов. — Антонина, принеси нам оленьего молока. В актовый зал.
Я не возразил, хотя и предпочел бы увидеть якутку с моей программой, а не принимать от нее стакан молока, точно от няньки. Еще бы печенья ей велел захватить на тарелочке.
— Серпал Давидович, а если на телефон? — обратилась к Рыжову матрона в красной кофте.
— Повторяю, видеосъемка недопустима, — сказал психолог.
— Записывающие устройства запрещены, — подтвердил я.
— А я могу рассчитывать на интервью с вами, Максим Алексеевич? — не без кокетства поинтересовалась матрона.
«Только на интервью и можешь рассчитывать», — едва не огрызнулся я, а вслух произнес:
— Пресса?
— Телеканал «Северный». Двадцать три года в эфире. Так как насчет интервью?
В актовом зале посреди сцены выставили парту с микрофоном. Директор на правах патриарха отвел меня в сторонку, чтобы растолковать диспозицию. Бейдж на директорском пиджаке известил меня, что собеседника зовут Добруд Егорович Суглобов. Логично предположить, что Добруд — это Добыча руды. Или Добро и труд.
По словам Суглобова, мэр Каменский из-за важного совещания не посетит мой мастер-класс, зато передает горячий заполярный привет столичному гостю и дарит пригласительный билет на премьеру в театр. Суглобов предупредил, что первые два ряда в актовом зале займут педагоги и завучи его гимназии. Также на тренинг избирательно допущена пресса и администрация других школ Нертенгговы.
Я кивал, мысленно готовясь к выходу на сцену. Мне не впервой распинаться перед учителями, пусть мне до сих пор не до конца понятно, откуда завелась мода приглашать в элитные лицеи и гимназии тренера, не проработавшего в школе и минуты. Ну и тему для мастер-класса мне заказали отменную, конечно. «Коллективная сплоченность».
Зачесались и защипали глаза. Заветный пузырек с лекарством из-за спешки был забыт в гостинице.
Вскоре Добруд Егорович забрался на сцену, зарядил приветственную речь и пригласил меня. Я не присел за стол, а принялся в привычной манере ходить вдоль сцены с микрофоном. Добротный тренинг — это нечто среднее между стендап-выступлением и аутогенной тренировкой, искусство ради искусства. Будет вам коллективная сплоченность.
— Любой тренинг — это бессмыслица, — начал я с любимой фразы. — Бесполезная и безрассудная бессмыслица.
Отметив на лицах законное недоумение и заинтересованность, я без передышки продолжил:
— Одни тренеры соблазняют вас красивыми словами. Духовный рост. Революционный метод. Достижение счастья. Прогрессивное мышление. Вас очаровывают эти выражения, мир вокруг расцвечивается, однако через два-три дня снова блекнет. Вы напоминаете себе сдутый шарик, потому что те яркие перспективы, на которые вам намекнули, не имеют ничего общего с вашей жизнью.
Добруд Егорович, сидящий в первом ряду, скрестил на груди руки.
— Другие тренеры не только напускают тумана, но и методично рубят капусту. Объявляют, что обучение состоит из трех уровней, каждый уровень включает четыре ступени, которые обязательно нужно преодолеть, потому что в противном случае вы не усвоите курс, не примените полученные навыки… Такие тренеры месяцами водят вас за нос, всякий раз убеждая, что на следующей ступени вы приобретете еще больше эксклюзивной информации. В итоге вы набираете кредитов и займов, чтобы подняться до заключительного уровня и обнаружить, что вы по уши в долгах, а так называемый революционный метод не принес вам ни счастья, ни свободы. Напротив, опытные манипуляторы подавили вашу волю и довели до нервного истощения. Известны даже случаи, когда обратившиеся к таким тренерам попадали в психиатрические лечебницы или кончали с собой.
Учителя зашептались. Чтобы вновь целиком завладеть их вниманием, я повысил голос и замедлил темп:
— Итак, тренинги в массе своей бессмысленны, а иногда и вредны. Но и из них можно извлечь пользу. Их краткосрочный эффект заряжает вас импульсом к переменам. Кроме того, тренинги помогают постичь себя. И лучше узнать других. Их интересы, их способности и незаметные достоинства. Не бойтесь узнать друг друга. Это сблизит вас и сплотит.
Этот трюк — нечто вроде сигнальной установки. Сближайтесь и сплачивайтесь, господа, ведь меня вытащили в такую даль ровно за этим.
— Важно кое-что прояснить. Я, Максим Архетипов, ответственно заявляю, что не буду злоупотреблять вашим доверием и подрывать вашу волю.
Педагоги заулыбались.
— В общем, я не из тех криминальных тренеров, которые обирают до нитки и упиваются властью. Мне нравится сам процесс работы с новыми людьми, и я умею получать удовольствие, никого не травмируя.
Оленье молоко, выпитое перед выходом на сцену, тяжело перекатывалось в животе. Боль в глазах вынуждала постоянно моргать. Пора, видимо, решаться на очки, то есть выкраивать время для окулиста, вносить поправки в имидж, привыкать…
Никто из аудитории не заметил моего секундного выпадения. Покончив со вступлением и выдохнув, я приступил собственно к тренингу:
— Пожалуйста, пусть кивнут те, кто любит кататься на лыжах! Да-да, не стесняйтесь. Отлично. Теперь кивнут те, кто любит кататься на велосипеде. Здорово! Тоже киваю, смотрите. А сейчас все, у кого есть домашние животные, опустят голову. Славно! Славно, когда дома нас ждут верные друзья. Можете поднимать голову. Теперь пусть почешет за правым ухом каждый, кто летал на самолете. За левым, кто умеет плавать. Поразительное единодушие! Сейчас пусть положат руки на колени те, кто умеет лепить пельмени. Ого, вот что значит северная натура! А кто умеет печь торты? Отличноотлично! Видите, все мы разные и вместе с тем между нами много общего…
Проведя в таком духе серию пустяковых упражнений, я обучил педагогов нехитрой технике тонизирующего дыхания, позаимствованной с сайта по йоге. Учителя старательно сопели. Особенно усердствовал староватый долговязый тип в поношенном вельветовом костюме.
Настал черед групповых заданий.
— Пришла пора определить, какая вы крепкая команда. Задача проста. Я озвучиваю число. Такое же количество участников команды должно встать. В следующий раз называю другое число. Затем третье. Ясно? Тогда поехали, проверим ваше коллективное взаимодействие. Число три!
Учителя в замешательстве переглянулись. Первым опомнившийся Добруд Егорович что-то резко шепнул соседям по ряду, и трое педагогов вскочили, как ошпаренные.
— Медленно! Попытка номер два. Встают пять человек!
Заминка оказалась короче.
— Четыре! Шесть! Почувствуйте твердое плечо партнера. Уже лучше. А теперь пусть поднимутся семь человек, которые еще не вставали! Неплохо! Четыре! Одиннадцать! Вот это синхронность! Вижу перед собой настоящий отряд. Похлопаем друг другу, мы это заслужили. Вот так. А сейчас вообразим себя индийскими факирами и снова подышим.
Я познакомил «отряд» с техникой расслабляющего дыхания с того же сайта и разбил педагогов на три команды. Каждой команде полагалось создать проект островного государства: расписать его политическую и экономическую систему, придумать традиции и обычаи, нарисовать типичную семью этого государства, обозначить причины туда поехать.
Собравшиеся группками учителя зашушукались. Снова выделялся долговязый тип. Не удивлюсь, если его диковатые, чересчур оживленные глаза пробуждали в соратниках желание впрыснуть ему успокоительное или надавать по вытянутой физии. Несмотря на то что долговязого сторонились, он лез с советами и норовил вмешаться даже в обсуждения остальных команд.
Случайно я натолкнулся на хищный взгляд репортерши телеканала «Северный», настаивавшей на интервью. Как же туго приходится несчастному мужу этой самки, если он у нее, конечно, есть. Я не шовинист, но некоторым дамам и правда лучше жить с котиками.
Напоследок я поведал о нескольких конкурсах, которые скрасят настроение на служебных корпоративах. Понятия не имею, почему за такой тренинг готовы платить, однако я исполняю свою партию честно.
Директор Суглобов распорядился пустить по рядам микрофон для обратной связи. Ответив на ряд стандартных вопросов, я уже собирался всех поблагодарить за внимание, как слово взял лысый старикан с закатанными по локоть рукавами, больше похожий на бармена из вестерна, чем на учителя или завуча. Судя по тому, что в групповых занятиях он не участвовал, старикан не работал под началом Добруда Егоровича.
— Стыдно смотреть, как этот заезжий пройдоха вас охмуряет! — изрек лысый. — Морочит вам голову, а вы и уши развесили. Стыдно, коллеги!
— Евгений Степанович, не начинайте, — предупредил Суглобов.
На Евгения Степановича покосились со всех сторон. Он крепче сжал микрофон и, уставив на меня негодующий взгляд, заявил:
— Вы шарлатан! Волк в овечьей шкуре! Вы проповедуете лживые ценности. Команда, говорите? Вот у нас в школе настоящая команда. Весь коллектив по утрам поет гимн, у нас есть своя театральная труппа из учителей. Мы вместе выбираемся в походы…
— Евгений Степанович, довольно, — сказал Суглобов.
— … катаемся на лыжах…
— Евгений Степанович!
Лысый, на которого отовсюду шипели, неохотно сел.
В личной беседе после тренинга Добруд Егорович велел мне не обращать внимания на невоспитанного чудака.
— Впервые слышу, чтобы в устной речи употребляли слово «пройдоха», — признался я.
— Это Тунцов, директор соседней школы, — объяснил Суглобов. — Вечно придирается, доискивается чего-то. Обыкновенная зависть.
По пути на обед Суглобов с гордостью, словно перед инспектором, распространялся о нововведениях в гимназии: о кружке французского языка, о киноклубе, об организованном школьниками музее современного быта, об экспериментальных методиках преподавания истории и литературы.
— Благодаря экспресс-курсу кратких содержаний, вся мировая классика оседает в головах наших детей. Вы, например, Максим Алексеевич, читали Флобера?
— Кажется, что-то, — соврал я.
— А Ибсена?
— Нет.
— А наши ученики читали!
В гимназии интернет не ловил, как и в гостинице. Рыжов объяснил, что это нормально для Заполярья, зато в центре города есть развитая сеть интернет-кафе.
В столовой организовали нечто вроде шведского стола. Я положил себе глазуньи, набрал в плошку мороженых ягод вместо десерта и налил четыре стакана апельсинового сока.
— Да разве это обед! — сказал Суглобов. — На Севере с таким скудным рационом вы завтра кони двинете, уж простите за прямоту. Попробуйте сушеной оленины! Местное лакомство.
Из вежливости я взял несколько кусочков «местного лакомства». На вид оленина напоминала наструганную мелкими полосками дубленку или кожаную сумку. Я будто пожевал корабельный канат. Даже апельсиновый сок не перебил противный вкус.
Ко мне с тарелкой каши и бокалом капучино из кофе-машины подсел тот самый странный педагог в поношенном вельветовом костюме, усердствовавший на тренинге. Лицо долговязого казалось потертым, точно мужичок ежедневно царапал его сухим льдом. Выбрит чудак был тщательно, а короткие седеющие волосы хранили борозды от расчески. От учителя слабо пахло туалетной водой. Бейдж свидетельствовал, что его зовут Стальваром Дмитриевичем Кубышкиным и работает он учителем химии. Стоило усилий не рассмеяться от вопиющей диспропорции между именем и фамилией.
Лицо Кубышкина освещала все та же полубезумная улыбка, что и на тренинге.
— Максим Алексеевич, браво! Я восхищен! Вы прямо-таки зарядили нас энергией. Как будто на сеанс терапии сходил!
— Это тоже в своем роде терапия.
— Я читал вашу книгу о дискурсе, — сказал учитель. — Великолепный подход. Революционный даже.
— Славно.
— Скажите, пожалуйста, в чем все-таки основное различие между либеральным дискурсом и патриотическим?
Навязчивость Кубышкина раздражала. Крупными глотками я осушил стакан с соком и произнес:
— Различия не столь уж фундаментальные. Представьте себе черно-белый мир, как на старых фотографиях. Представили?
— Это несложно, — сказал довольный педагог.
— Так вот, для либералов и для патриотов мир черно-белый. Остальные цвета — это оттенки черного и белого, их вариации. Причем то, что для патриотов белое, либералами видится исключительно в черных тонах. И напротив, то, что является светом для либералов, патриоты воспринимают как мрак. Например, для патриотов белое — это Кремль и парад на День Победы, а черное — это гей-парад и «Макдоналдс». Для либералов наоборот. И неважно, что Кремль красный, парад на День Победы — цвета хаки, а гей-парад, хм, голубой. Даже одних и тех же людей эти социальные группы называют по-разному: Айн Рэнд для кого-то не больше, чем Алиса Розенбаум.
— Ничего себе, — вымолвил Кубышкин.
— Я как раз пишу продолжение книги «Быть в дискурсе». Там расскажу об этом подробнее.
Учитель замялся.
— Максим Алексеевич, а вы за кого, — спросил он, — за либералов или патриотов?
— Не сочтите за высокомерие, но я за здравый смысл.
После обеда я наконец-то добился от Рыжова программки. Видимо, Антонина настучала ее на клавиатуре прямо в кабинете информатики.
Четверг, 19 октября
12:00–14:00 — тренинг для учителей «Коллективная сплоченность».
15:00–17:00 — тренинг для учеников «Дорога в жизнь».
19:00–21:00 — поход в театр на драму по пьесе Н. В. Кагэдэ
«Мотив».
Пятница, 20 октября
11:00–13:00 — автомобильная экскурсия по городу.
14:00–16:00 — тренинг «Ключ к себе».
17:00–19:00 — литературно-музыкальный вечер «Тропы судьбы» в художественной галерее.
21:00 — трансфер в аэропорт.
Стараясь быть сдержанным, я обратился к Рыжову:
— Во-первых, почему изменили название тренинга для школьников? Изначально планировалось «Ты и твое будущее».
— Смысл тот же. Не отклоняйтесь от плана выступления.
— Ясно. Во-вторых, мне не сообщали ни о какой пьесе, ни о литературном вечере.
— Пригласительный билет на драму «Мотив» вам распорядился выдать мэр Каменский. В качестве скромного презента. Это премьера, ожидается отличное представление.
— Да, но…
— Более того, оно пройдет на той же сцене, где вам выступать завтра с личностным тренингом. Вы получите яркие эмоции, заодно и ознакомитесь с обстановкой.
Я выдохнул:
— Насчет драмы более-менее понятно. Что касается завтра, то почему тренинг заявлен так рано? Кто выберется туда посередине рабочего дня?
— Будьте уверены, — в привычной бесстрастной манере произнес Рыжов, — люди будут. Билетов продано больше тысячи. Всех, кого надо, отпустят со службы.
Я вообразил себе процессию из сварщиков, сталеваров, строителей, маляров, которые в разгар трудового дня, отпросившись у начальства, шествуют на тренинг по улицам заполярного городка. Отпустят их со службы, конечно. Впрочем, черт с ними, мне все равно платят по тарифу.
— Предположим, — сказал я. — Но при чем здесь литературный вечер?
— Мы хотим, чтобы вы прониклись местным гостеприимством и увидели, что творческая среда есть не только в Москве и Петербурге.
— Я верю, что в Нертенггове прекрасная творческая среда.
— Приглашаем вас убедиться.
— Это не мой профиль. Я и в Москве литературные вечера не посещаю.
— Максим Алексеевич, — сказал Рыжов почти с отеческой мягкостью. — Вы останетесь в восторге. От вас не ждут никаких речей и оценок, никакого активного участия. Прессы не будет. А затем мы с запасом времени вернемся в «Северное сияние» и направимся в аэропорт.
Я махнул рукой. Завтра как-нибудь отвяжусь, а вступать сейчас в препирательства — лишнее.
Перед тренингом со школьниками я пролистал конспекты с планом, составленным в Москве. Заказчик в лице Суглобова сразу сообщил, что основной упор нужно сделать на классических ценностях: на семье, дружбе, любви к большой и малой родине, на почитании старших, уважении к традициям. При этом подача должна быть максимально демократичной, молодежной, свободной от докучного морализаторства.
Старшеклассников и среднее звено согнали на тренинг в актовый зал.
Пришлось чередовать обычные задания с идейными монологами, где на пальцах объяснялось, почему круто быть патриотом и почему верные сыновья и послушные дочери маршируют по дороге жизни победителями.
— Семья и друзья — это бессрочный гарантийный талон, означающий, что вы не одиноки, — сказал я. — Что вы в безопасности и под защитой. Известна история, когда американским солдатам во Вьетнаме давали героин. У них вырабатывалась зависимость. И эта зависимость бесследно исчезала, когда военные возвращались на родину и оказывались в кругу родных и близких. Именно поддержка тех, кто нам дорог, помогает победить любые невзгоды. Даже такую жуткую штуку, как наркомания. Хотя проверять это я вам не рекомендую.
— А почему им давали героин? — крикнул школьник с первого ряда.
— Вместо обезболивающего, — сказал я. — Вот такие дикари-медики служат в американской армии. Такое уж там командование. Для них что чужие солдаты, что свои — сплошное пушечное мясо.
Я умолчал о множестве случаев, когда семья и друзья не спасали наркоманов от кривой дорожки. Всё, что не вписывается в концепцию, отбрасывается — золотое правило любого тренинга. Действительность слишком широка, чтобы уместиться в схемы и теории, поэтому истина поневоле приносится в жертву убедительности.
— …Иногда возникают коварные соблазны: не сделать домашку, прогулять школу, пробраться в клуб, устроить какую-нибудь глупость. Такие желания — это не что иное, как стремление вырваться из цепких лап рутины. На самом деле вы хотите не глупостей и не развлечений. Вы хотите избавить-с я от компульсии. Компульсия — это повторение заученных действий, которые вы выполняете регулярно. Возвращаетесь с занятий одной и той же дорогой, в одно и то же время просыпаетесь, садитесь за уроки, чистите зубы. Такой распорядок любого бы достал.
Донеслись одобрительные возгласы.
— Но у меня есть секрет, как извлечь пользу из надоевшего распорядка. Не нужно никаких клубов и прогулов. Лучше возьмите за правило каждый месяц открывать новое достижение. Или овладевать полезным навыком. Запишитесь в тренажерный зал. Закажите на «АлиЭкспресс» губную гармошку и разучите две-три мелодии. Загуглите, как печь блины или лепить пельмени. Предложите старой соседке с больными ногами сбегать для нее за хлебом. Прокачивайте свою фантазию. А чтобы рутина вас не съедала, используйте хитрости. Раз в неделю возвращайтесь домой непривычной дорогой. Если вы обычно начинаете домашку с математики, начните с русского языка. Если с русского — возьмитесь первым делом за математику. Вы будто увидите мир под иным углом. Притом ваш распорядок не нарушится. И это здорово, потому что ваш распорядок — это часть вашей личности, часть вашего настоящего «я». Часть вашего внутреннего достоинства.
Протирая утомленные глаза, я объяснил, как составлять и вести таблицы ежемесячных достижений, и напомнил, какая классная это вещь — компульсия.
— Недаром слова «компульсия» и «пульс» родственны, — сказал я. — Выполнять регулярно одни и те же действия — значит держать руку на пульсе, быть в центре жизни.
Судя по восторженным отзывам директора и репортерши с телеканала «Северный», после тренинга выделившей меня для интервью, я справился.
Снова попал в дискурс.
Рыжов высадил меня у гостиницы, под уличным щитом с гегелевской цитатой, и предупредил, что вернется через полчаса.
— Заправлюсь, и поедем в театр, — сказал психолог.
Девушка на ресепшене заявила, что люкс освободился и вещи в мое отсутствие перетащили туда.
— Не могли меня подождать? — спросил я.
— Думали, что так вам будет удобно.
— Ах, вы думали…
Мысленно проклиная персонал, я ввалился в люкс, чуть не сломав ключ. Чемодан прислонился к аккуратно заправленной постели, «Крах наслаждения», который я при пробуждении уронил на пол, покоился у подушки. Прочая одежда, впопыхах раскиданная утром, висела на спинке стула с мягкой обивкой.
— Душевые принадлежности мы перенесли в ванную, — сказала девушка с ресепшена, осторожно переступая порог номера.
— Больше так не делайте.
— Мы поняли.
— Видели там в номере пузырек с лекарством? С глазными каплями?
— Нет.
— Значит, в чемодане. Спасибо, вы свободны.
Девушка удалилась. Наверное, в твердой уверенности, что я из тех мужланов, которые разбрасывают вещи по квартире и орут на жен, когда не находят носки.
В чемодане пузырек не отыскался. Равно как и в карманах рубашки, в которой прибыл из аэропорта. Я побежал на ресепшен.
— Вам точно не попадался пузырек?
— Точно.
— Разрешите мне осмотреть предыдущий номер.
Первым делом я изучил тумбочку и постель, а также все пространство под ними и рядом. Капли испарились. Зато злополучный календарь с индустриальными пейзажами, пристегнутый канцелярской кнопкой, вновь красовался на двери. Я крепко зажмурился, чтобы унять зуд в глазах, и разомкнул веки. Затем повторил. Зуд не пропал.
До возвращения Рыжова оставалось десять минут.
— Поблизости есть аптека? Совсем поблизости?
— Буквально за углом.
Девушка разъяснила, как добраться. В той же хрущевке, где размещалась аптека, слепил глаза разноцветными огнями бутик с пивом. Неотъемлемая составляющая русской матрицы: за каждым углом, в какой бы дыре ты ни очутился, тебя поджидают аптека и алкомаркет.
— Мне нужны глазные капли. — Я с трудом выговорил название.
Фармацевт, немолодая тетка, нехотя разжала напомаженные губы:
— Без рецепта не отпускаем.
— Да мне их в Москве просто так продали.
— Без рецепта нельзя.
Я провел ладонью по лицу, вытирая невидимый пот:
— Так, какие-нибудь другие капли я могу купить?
— Только по рецепту.
— Что-нибудь с расслабляющим эффектом.
— Вы не поняли? А если вы сетчатку повредите? Или радужную оболочку?
— Не преподавайте мне основы анатомии, — произнес я нервно. — Поступим так. Я беру лекарство, чек отдаю вам. Даже если я ослепну, вашу причастность никто не докажет. Идет?
— Предъявите, пожалуйста, паспорт.
— Что?
— Паспорт. Я запишу ваши данные и поделюсь ими с полицией.
Я выругался и ушел, по пути смахнув со столика стопку ярко-синих буклетов. На противоположной стороне безлюдной улицы, у светофора, застыл высокий силуэт. Его неподвижный взгляд как будто был устремлен в моем направлении.
Рыжов привез мне кофе в стаканчике и бумажный пакет с пончиками. Похоже, внедренная через сериальную индустрию модель перекуса распространилась и до Нертенгговы. Насколько мне известно, те же «Старбакс» и «Синнабон» активно продвигают свою продукцию через фильмы, внушая, что именно кофе и пончики поддерживают нас в режиме активности. А еще, конечно, бургеры. Будь здесь «Макдоналдс», Рыжов точно захватил бы бургеры и картофель фри.
— Я бы, конечно, выпил молока… — начал я.
Психолог подмигнул и вытащил из сумки бутылку молока.
— На этот раз коровье, — сказал он. — Как угадал.
Историей с каплями я не поделился. Вдруг психолог предложит разобраться. Тогда фармацевт заявит, будто я вел себя буйно, разбрасывал буклеты, кричал.
В этом городе трудно быть уверенным в чем-либо.
Заполярный театр драмы имени Маяковского представлял собой свежеотремонтированное подсвеченное советское здание кремового цвета с покатой крышей. Несмотря на тягу к громоздкости и перенасыщенности деталями, в целом архитектор обладал вкусом и тактом.
Зрители стекались на премьеру отовсюду, парковку у театральной площади заполонили, так что Рыжов едва отыскал место. Вокруг раздавались автомобильные гудки, кто-то помоложе затеял перебранку, переругиваясь друг с другом через опущенные стекла. У самого входа в театр мерзла, притопывая и растирая руки, девушка в красном пальто. Пристально всмотревшись в нас с Рыжовым, она метнулась за нами в фойе, на ходу вытаскивая непослушными от холода пальцами носовой платок.
— Максим Алексеевич!
Мы с Рыжовым синхронно обернулись.
— Нам с вами надо поговорить.
— Вы кто? — не менее синхронно спросили мы с психологом.
— Можно поговорить с вами наедине, Максим Алексеевич? — сказала девушка. — Пять минут.
Она показалось мне знакомой.
— Вы по поводу завтрашнего тренинга? — поинтересовался Рыжов.
— Да, почти.
Я велел психологу подождать меня в сторонке.
— Буду рядом с гардеробом, — произнес психолог. — Поспешите.
Когда он отошел, девушка сказала:
— Я Наташа.
— Какое красивое имя. Вам нужна проходка на тренинг?
— Мы вчера летели в самолете. На соседних креслах, помните?
Я пригляделся. Дорогие наушники, нарисованные брови, по-детски трогательное выражение лица во сне. Теперь от нее пахло табаком.
— Точно! «Уберите ноги», — передразнил я. — Вы раскаялись и пришли за прощением?
— Мне требуется ваша помощь, — кротко произнесла Наташа.
— Сегодня вы подобрели.
— Максим Алексеевич. Мне требуется ваша помощь. Я в городе чужая и не знаю, к кому обратиться. Мой молодой человек записался в стройотряд. В Заполярье, на лето. А в конце августа сказал, что устроился на завод, и позвал меня жить с ним.
— Забавная история. Вы хотите, чтобы я пригласил на тренинг его?
У меня болели глаза, вдобавок я все еще злился на аптекаршу, поэтому отрывался сейчас на бедной девочке.
— Это не смешно! Я во второй раз приезжаю сюда. Умоляю вернуться. Здесь убожество, грязь, холод собачий. А он не замечает. Разговаривает девизами, которым его научили: «Страну надо поднять с колен!», «Кто, если не мы!» Как зомби. Прежде чем он поймет, во что его втянули, он подохнет тут от рака. Здесь же дышать нельзя!
— Нельзя, — согласился я. — И какой помощи вы ждете от меня?
— Раскройте ему глаза. Убедите вернуться.
— С чего бы?
— Вы свой, вы из Москвы, как он или я.
— Позвольте заметить, что я не из Москвы, а из города Рузаевка. Это Республика Мордовия.
— Вам нужны деньги, да? — Наташа почти плакала. — Вы без денег даже пальцем не шевельнете, так?
— Успокойтесь, — сказал я. — Мне пора. Вон Рыжов меня зовет.
— Попробуйте, пожалуйста! Мне не к кому больше обратиться! — Голос девушки дрожал, она мелодраматично прижала кулаки к груди.
— Как я выдохся, — сказал я. — Словно месяц не спал.
— Мой парень рядом с театром живет. Всего полчаса!
Я потер глаза, раздраженные ярким освещением в фойе. Наверное, они покраснели, как у тех героиновых наркоманов из Вьетнама.
— Наташа, поступим следующим образом. Через два часа постановка закончится. К этому времени вы должны купить мне капли.
— Что? Я не понимаю…
— Простые глазные капли.
— Вы не шутите?
— У меня вот-вот сосуды полопаются, а пузырек потерялся. Принесете лекарство — я потолкую с вашим молодым человеком. Если нет, так нет. Встречаемся на этом же месте. Запишите название, оно сложное.
По правде, я думал увидеть обшарпанный зал вроде тех, что ассоциируются с провинциальными Дворцами культуры. С незалатанными полами, скверной вентиляцией и красной материей на креслах, истончившейся настолько, что из-под нее вылезала бы губка невыносимого желто-серого цвета. Напротив, Театр драмы в Нертенггове удивил свежей отделкой, современным оборудованием и общим уютом. По всей вероятности, разведший бурную деятельность мэр не только раздал таксистам диски с нетленной классикой и аудиокнигами, но и взялся за культуру всерьез.
Рыжов сопроводил меня до моего восьмого ряда, а сам выдвинулся ближе к сцене, пообещав отвезти меня в гостиницу после премьеры. Зал заполнился. На секунду я поверил в аншлаг на завтрашнем тренинге.
Места передо мной заняли недавние знакомые: учитель Кубышкин и репортерша с телеканала. Она до того переборщила с пудрой и тенями, что выглядела еще более отталкивающе, чем днем.
— Вы от нас не убежите, Максим Алексеевич! — шаловливым тоном произнесла она.
— А я так мечтал, так мечтал… — поддакнул я.
Оказалось, что педагог и журналистка (ее звали Даной) женаты. Вопреки опасениям, что Кубышкин вновь затеет разговор о дискурсах, он взволнованным голосом заговорил о премьере.
— Автор пьесы «Мотив» — Николай Витольдович Кагэдэ, — сказал учитель. — Настоящая легенда. Мэтр с большой буквы. С его талантом любой бы сорвался в Москву, а он остался преданным родному краю.
Свет потушили. Занавес медленно поднялся. Из таинственной темноты к микрофону выплыл немолодой человек в красной рубашке и очках и начал читать стихотворение. Я опустил веки и постарался отключиться. Обрывки фраз царапали слух и не выпускали из реальности.
— …блестит на матовом кобальте. Что значит в зеркале двойник? Что значат пятна на асфальте? Здравствуйте, дорогие друзья… как известно, Николай Витольдович… воплощающий великий потенциал… роскошный подарок горожанам… в отдельности наш любимый Цветмет Борисович… чтобы узреть сие торжественное мероприятие…
Все смолкло. Установилась тишина, которую вдруг разрезал звон будильника со сцены. Будильник перебили пьяные возгласы. Я протер глаза и осознал, что вынужден наблюдать за пьесой, чтобы время тянулось быстрее.
По сюжету подруга главного героя уехала в столицу учиться на дизайнера мебели. На прощание она закатила скандал и выдвинула ультиматум: «Либо я, либо Нертенггова!» Отец, матерый токарь с рельефной мускулатурой, советовал остаться. Приятель-музыкант с розовым ирокезом убеждал «рвануть» в Москву. Преподаватель из техникума, человек высоких моральных принципов, поддержал отца. Безвольный сосед-морфинист принял сторону музыканта. Главный герой метался между двумя вариантами. Он разговаривал на странном молодежном жаргоне, существовавшем, надо думать, исключительно в воображении Николая Кагэдэ.
В итоге девушка героя вернулась из столицы, чтобы строить будущее на Севере вместе с парнем, твердо решившим не бросать малую родину. В финале все действующие лица, включая поборовшего наркотическую зависимость соседа, хором запели: «Я люблю Нертенггову! Я люблю Нертенггову! Мне родная вода помогла навсегда…»
Типичное противостояние столичного и провинциального дискурсов.
Никто не трогался с места, все с замиранием дыхания наблюдали за счастливой развязкой. Кто-то прослезился. Чудилось, что еще мгновение — и зрители подхватят песню. Недоставало лишь горластого смельчака, который не удержит внутри нахлынувшие эмоции и подпоет первым.
Я поднялся и, принося шепотом извинения, протиснулся к выходу из зала. На ходу я набрал текстовое сообщение Рыжову: «Спасибо за день) Очень утомился, поеду в гостиницу на такси) До завтра)». И выключил телефон.
Я устал от общества опекавшего меня великана и не горел желанием отчитываться перед ним о впечатлениях от постановки, какие психолог, бесспорно, выведывал бы у меня на обратном пути.
Наташа дожидалась у гардероба. Она молча протянула мне пузырек с лекарством.
— Ого, без рецепта продали?
— Без.
— Странно. Наверное, мне ненормальный аптекарь попался.
Не откладывая ни секунды, я запрокинул голову и выпустил сразу по две капли в каждый глаз. Резкий свет в фойе ударил наотмашь, затем очертания вернулись. Жжение прекратилось, я будто вылез помолодевшим из волшебного источника.
— Словно в реке крестили, — сказал я.
— Вам лучше?
— Не то слово.
— Так вы поможете или нет?
— Где там твой парень живет? Пора вправить ему мозги, как считаешь?
— Как ты додумалась обратиться ко мне? — спросил я.
— Узнала ваше лицо на рекламной листовке, — сказала Наташа. — Андрею в ящик бросили. Полезла в интернет, а там интервью с вами на местном канале. Свежее. Уже после интервью ведущий отметил, что вы придете на премьеру.
— Оперативно они.
У подъезда хрущевки, где жил Андрей, Наташа остановилась, вытянула из сумочки пачку сигарет. Девушка, дрожа от холода, изящно держала сигарету кончиками длинных пальцев, как учат в фильмах.
— Когда я нервничаю, всегда курю, — пояснила Наташа. — Иногда по пять подряд выкуриваю.
— Занятно.
— У них в городе с ума сходят по здоровому образу жизни. На работе абонементы в фитнес-центры выдают. Днем они дышат гарью и отходами, а вечером поднимают штангу. Просто бред.
Докурив, Наташа элегантно, с ногтя запустила окурок в сугроб и потянулась за второй сигаретой.
— Ненавижу зожников, — сказала она. — Что за дебильная мода!
— Так приятно чувствовать себя женщиной, противостоящей моде.
Наташа пристально оглядела меня:
— Вы в курсе, что вы урод и мизантроп?
— Не исключаю.
— Вы притворяетесь, будто работаете для людей.
— Все притворяются.
— Вы любите только деньги. Считаете себя лучше других. Люди для вас ничего не значат.
— А для тебя значат?
— Да.
— Видишь ли, не я хамлю в самолетах.
— Я была на нервах.
Это вывело меня из себя.
— Дай угадаю, — сказал я. — Ты полагаешь, что любишь людей, хотя постоянно ссоришься с ними и конфликтуешь.
— Я не…
— Тебе безразлично, что табак для твоих сигарет выращен где-нибудь в Казахстане. Что на плантации не соблюдаются элементарные трудовые нормы. Возможно, там работают дети. На рабских условиях. За гроши губят здоровье, чтобы ты тут дымила и рассуждала, как свихнулся мир.
— Да вы…
— Даже узнав об этом, ты все равно не бросишь, потому что курение якобы делает тебя свободной, раскрепощенной. Снимает стресс и примиряет с бредовым миром. При любых обстоятельствах ты найдешь причины себя оправдать и убедить остальных, что люди для тебя что-то значат.
Наташа жадно затянулась и закашлялась.
— Урод! — воскликнула она. — Кхе-кхе! Урод!
Я посмотрел на небо. Его заволокло тучами.
— Не лучшее место на земле, чтобы наблюдать за созвездиями, — сказал я. — Заканчивай. Я замерз.
Невысокий, но широкоплечий Андрей предпочел не выражать удивления. Он встретил нас с Наташей в майке и трико. Двухкомнатную квартиру Андрей делил с коллегой по заводскому цеху, который при виде гостей сразу скрылся в спальне. Я велел девушке подождать на кухне, потому что ее присутствие могло лишь навредить.
— Но… — начала Наташа.
— Доверься мне.
Когда не хватает времени доказывать что-то, эта фраза гарантированно бьет в цель.
Я проследовал за Андреем в зал и притворил за собой дверь. Прояснившийся после глазных капель взгляд захватил сиреневые обои, заправленную выцветшим покрывалом кровать без одной спинки, захламленный стол, тумбочку и огромный рюкзак, какие таскают опытные походники. На подоконнике мерз ноутбук.
— Я знаю про вас все, — произнес Андрей. — Наташа предупредила.
— И что она сказала?
— Что вы тренер. Следовательно, втираете всякую дичь.
Парень, скрестив руки, прислонился к стене. С квадратным лицом, с рыжей растительностью на груди, он смотрелся воинственно.
— Андрей, — сказал я, — за мой вечерний визит не заплачено ни копейки. Так что у меня нет никакого материального интереса втирать тебе дичь. Поверишь ты или нет.
— Я обещал Наташе выслушать вас. У вас пять минут.
— Прекрасно понимаю, что ты видишь во мне профессионального лжеца, — сказал я. — У популярной психологии сомнительная репутация. Но мое намерение помочь искренне.
Андрей издал натянутый смешок.
— Она наплела вам, что я зомбирован и меня надо срочно спасать? — спросил он.
— Если ты о Наташе, то мне нет до нее дела. Я лишь…
— Вы лишь хотите оказать мне услугу, — перебил Андрей. — Вот как легко предугадать ваши слова.
Я набрал воздуха в легкие и произнес:
— Нет. Я лишь хочу во всем разобраться. Иначе я бы не заявился сюда в собачий холод.
Андрей опустил руки.
— Я же не тупой, — сказал он. — У меня экономическое образование. Я не какой-то там ватник, который разгоняет гей-парады и отдыхает в Крыму.
— И не думал, что ты такой.
— Наташа думает. Считает, что я ослеп. Называет подстилкой режима.
— Недалекое клише, — согласился я.
— Вот-вот. Она даже не старается понять.
Итак, контакт налажен. Пора атаковать. Только осторожно.
— В вашем конфликте я на твоей стороне… — начал я.
— Хорошая попытка.
— Без шуток, я на твоей стороне, — повторил я. — Все потому, что ты совершил осознанный выбор, а она его отвергла.
— Она же дура.
— Я бы не был столь категоричен. В конце концов, она не наглая тварь, не какая-то там с ушами. Наташа тревожится за тебя, пусть и по-своему. Мало кто полетел бы за дорогим человеком на край света. В буквальном смысле на край света.
В эту минуту я беспокоился, как бы разгневанная спорными эпитетами девушка не ворвалась в зал и не вмешалась.
— Ну уж нет! — воскликнул Андрей. — Я раскусил вашу тактику. Запудрить мозги, а потом внушить заготовленные мысли.
— Я уже определился, что имею дело не с дураком, — возразил я.
— Проясню кое-что, — сказал Андрей. — Чтобы вы не утруждались. В Москву я не вернусь. Столичная тусовка меня достала. Лицемерие достало. Пафос. «Инстаграм», клубы, вписки. Кофейни, хэштеги, флешмобы. Все ненатуральное достало.
— Селфи, смузи, спиннеры, — дополнил я. — Гонка за рейтингами и цифрами. Толкучка в метро.
— Вы киваете, а сами из Москвы никуда не собираетесь.
— Андрей. Дружище. Я весь перед тобой как на ладони. Открою секрет: большинство тренеров уверяют, что проблема не в мироустройстве, а в самой личности. Мол, с миром все в порядке, а конкретно тебе чего-то не хватает. Раз ты недоволен, говорят они, виноваты детские травмы и неправильное воспитание.
— Тупость!
— Именно что тупость. Лишь идиоты соглашаются с тем, что мир в порядке. Он болен, да еще как. И ты перечислил симптомы болезни. Это правильно, это хорошо — распознавать фальшь. Но и ты попал в ловушку. Обманулся в двух вещах. Во-первых, ты поверил, что вносишь посильный вклад в улучшение мира. Что твой самоотверженный труд меняет систему. Во-вторых, ты счел, будто, выдыхаясь на работе, будешь меньше задумываться о несправедливости в обществе. Я прав?
Андрей промолчал. Видимо, мои снаряды поразили цель. Не менее семидесяти процентов попаданий, остальные тридцать он домыслит сам.
— Убежден, это чудесные ощущения, — продолжил я. — Новый вызов, новые друзья. Ощущение, что ты полезен. Необходим. Причастность к чему-то большему, чем погоня за развлечениями и деньгами. Близость к настоящим героям.
— Вам пора, — пробормотал Андрей.
— Ты по-прежнему видишь во мне врага. Зря. Я согласен с тем, что настоящие герои не украшают обложки таблоидов, а пашут у станка или добывают уголь. Пашут у станка, а вечером гуляют с детьми и читают им сказки. Но это часть истины. Остальная часть истины заключается в том, что такой путь бесперспективен, если речь идет об общем благе. Как бы ты ни загружал себя работой, тебя будут донимать тяжелые мысли. Почему, например, ты надрываешься в Нертенггове, а московские дружки по-прежнему обсуждают, где самый вкусный лавандовый раф? Почему ты вкалываешь для страны, а страна тебя считает глупым мужланом и подстилкой режима? Почему ты строишь будущее, а жить в этом будущем доведется тем, кто и понятия не имеет, сколько пота и крови проливают незаметные герои с завода?
Я сбавил темп и говорил вкрадчиво, подбирая точные слова на ходу.
— Вам лучше прекратить этот бред, — поспешно сказал Андрей. — Я подписал контракт на два года и его отработаю.
— Я не отговариваю тебя, — сказал я. — Поступай, как велит сердце. Я лишь предлагаю рассмотреть ситуацию со всех сторон. Допусти, что есть альтернатива. Тебе не обязательно таскаться по вечеринкам и вести «Инстаграм». Так же как и не обязательно ломать себе жизнь на Севере. Ты парень умный. Можешь собрать команду и вместе с ней развивать профсоюзы. Или устраивать субботники. Да мало ли что можно придумать!
— Я заключил контракт! — воскликнул Андрей. — И я его отработаю.
В окне дома напротив потушили свет.
— Ты рискуешь подхватить кучу болячек. Какие профессиональные болезни тебе, например, известны? Слышал что-нибудь о раке кожи? О пылевом бронхите, о силикозе? Это когда из-за одышки ты неспособен подняться на третий этаж, а по утрам кашляешь гноем. Прибавь к этому поражение центральной нервной системы. Здравствуйте, панические атаки, неконтролируемые движения, потеря сна, угнетенность. А еще можно отравиться аммиаком. Классная штука. Это как перенюхать мочи, однако в сто раз хуже. Полагаешь, пара ингаляций, витаминки и путевка в санаторий спасут от всего этого?
В эту секунду дверь распахнулась. Наташа жестом остановила Андрея, открывшего рот для ответа, и произнесла:
— Достаточно. Вам пора.
— Не нравятся мои методы? — поинтересовался я.
— Едва сдерживаюсь, чтобы не врезать вам по зубам.
— Это вместо благодарности?
— Вы лишь давите и запугиваете своими страшилками!
— По-твоему, я должен был ползать тут на коленях и умолять Андрея уехать в Москву, так?
Андрей вышел на середину комнаты с поднятыми руками, будто капитулируя. Он не выглядел ни подавленным, ни запуганным, ни разгневанным.
— Наташа, тише, соседи спят, — сказал он. — Максим Алексеевич, вам реально пора.
— С удовольствием. Только такси вызову.
— Я сейчас сам вызову. Вам куда?
Я назвал гостиницу.
В «Северном сиянии» я сразу залез в теплую ванну, где незаметно задремал. Далее последовал провал в памяти, а затем я обнаружил, как вожу полотенцем по запотевшему зеркалу и полощу бритвенный станок.
Время сжалось и приостановилось.
Сосредоточенный тип в зеркале скреб станком по щетине, покрытой пеной. Я бы счел человека по ту сторону заносчивым и самонадеянным. Хотя бы из-за того, что он присвоил себе право бриться медленно и не обращать внимания на часы.
В номере имелся колоритный граненый стакан с трещинкой. Я вытащил из чемодана бурбон со скандальной репутацией и налил треть стакана. Опрокинул залпом и тут же налил еще столько же. Характерный чернильный привкус. Повторил. Да, я такой. Давлю и запугиваю. Сбиваю с толку. Прямо моральный абьюзер. Уберите камеру, мне осточертело ваше внимание. Мне тоскливо. Сводите меня погулять и почитайте сказку.
Взгляд упал на «Крах наслаждения». Я открыл книгу на закладке:
«…в кожу въелась кровь — кровь времени, которое я убил. Я еще уповал на лучшее. Я надеялся отмыться, словно это было возможно. Моя раздетая подруга у изголовья терпеливо и молча ждала моего прозрения, понимая, что мне никогда не удастся отчиститься. Она тоже пробовала, тоже неудачно…»
Пожалуй, я вчера перебрал. Ополовинил бутылку виски и заснул, подоткнув подушку под ноги.
Шатаясь, я добрел до раковины и засунул голову под ледяную струю. Так тебе. Почувствуй энергию Севера. Очистись от скверны, от ушного гула.
Телефон оповестил о пропущенных: шесть звонков из Москвы, включая вызов от Августа Анатольевича, и семнадцать от Рыжова. Надо же, до чего разволновался. Надо бы этого психолога продиагностировать на уровень тревожности.
«Буду в 10:30. С экскурсии сразу на тренинг. С. Рыжов».
В гостиничном ресторане я выпил четыре эспрессо и съел бутерброд с маслом и плошку мороженой брусники.
— Попробуйте прожаренный бекон! — посоветовала официантка.
— Нет, спасибо.
— Тогда яйца вкрутую.
— Вредно для сосудов.
— Угоститесь хотя бы нашим фирменным вишневым пирогом!
— А у вас есть пирог с черемухой?
— К сожалению, нет.
— Я только с черемухой люблю.
Хорошо, что меня шеф не видит. Отругал бы за то, что довожу себя до истощения. Напомнил бы, как в прошлом году меня отправили на ремонт. Тогда я забывал даты, засыпал в метро и терял вес. Доктора определили у меня мерцательную аритмию и признаки дистимии, и Август Анатольевич настоял на внеплановом отпуске. Спустя три недели вынужденных европейских каникул меня настолько утомило море, массаж и душ впечатлений, что я без предупреждения вернулся в Москву и полетел на личностный семинар в Самару вместе с нашей командой.
Рыжов, приехавший ровно в половине одиннадцатого, никак не прокомментировал мое вечернее исчезновение. В холле гостиницы мы столкнулись с группой атлетичных парней со спортивными рюкзаками. Из-под расстегнутых курток выглядывали белые джемперы с красными узорами.
— Борцы заселяются, — сказал психолог. — Утренним рейсом прибыли. Муниципальная программа.
— Что за программа? — поинтересовался я из вежливости.
— Мэр приглашает в гости знаменитых актеров, музыкантов, спортсменов, а они дают в Нертенггове мастер-классы.
Я не счел нужным уточнять, для чего заполярным жителям мастер-классы по актерскому мастерству или борцовским приемам. Ну правда, этого добра и в «Ютубе» навалом.
На экскурсии я обзавелся новой единицей из местного лексикона — словечком «материк». Из-за отсутствия сухопутного сообщения с другими городами и селениями Нертенггова воспринималась горожанами как остров, оторванный от большой земли. Рыжов всячески подчеркивал, что здесь все иначе, нежели на материке. Жизнь суровее, зато люди более стойкие и оптимистичные, а превыше всего ценятся такие простые вещи, как отзывчивость, дружба, доверие.
«Отзывчивые, как аптекарша», — подумал я.
Дома в новой части города вновь поразили пестротой, контрастирующей с унылыми пейзажами и пустырями старого района, где располагалась моя гостиница. Я словно угодил в филармонию, где выступал симфонический оркестр маляров. Если человечество все-таки вымрет, то археологов будущей расы, несомненно, будет волновать загадка пестрых развалин в Заполярье. Не исключено, что спишут на рептилоидов или кого-то вроде них.
Один тротуар, точно врезавшись в препятствие, обрывался розовой стеной пятиэтажки.
— Тоже инициатива мэра, полагаю? — сказал я. — Раскрасить дома?
— Само собой, — сказал Рыжов. — Каменский, как в должность вступил, сразу издал указ. Глаз радует, да и мотивация повышается. Воля к жизни.
Я вообразил, как изголодавшиеся по солнцу жители, сходящие с ума затяжными полярными ночами, принимают безумное решение поклоняться радуге, о которой наслышаны по мифам и которую никогда не наблюдали воочию. Тайным голосованием избирают маляров. Когда те исполняют свое предназначение, несчастных триумфально казнят, утопив в громадных чанах с краской и прочитав над ними молитву.
Повсюду мелькали привычные уже цитаты на уличных щитах, которые, как осколки цивилизации, угрожающе восставали над грязными высокими сугробами.
«Дети святы и чисты. Нельзя делать их игрушкою своего настроения».
«Чтобы быть вполне счастливым, недостаточно обладать счастьем, надо еще заслуживать его».
«Величайшее счастье не считать себя особенным, а быть как все люди».
«Принцип ограничения — единственно спасительный принцип на планете».
Чтобы убедиться, что зрение меня не подвело, я прочел повторно. «Сурен» не исчез.
— Гордость нашей архитектуры — больница. — Рыжов показал из окна на здание, белое и высокое. — Четырнадцать этажей, тысяча коек, сверхмощное оборудование. Прорыв, особенно если учесть, что построена на вечномерзлом грунте. Когда мэр заболел, его хотели переправить на материк, а он возразил: «Нет! Буду выздоравливать здесь, у себя дома».
Я едва не спросил, не в общей ли палате мэр выздоравливал.
Дальше перед взором выросло строение, расписанное в красные и оранжевые тона и напоминавшее тем самым заправку «Шелл». По широкой площади и автоматическим дверям на входе я бы принял сооружение за торговый центр, если бы не тотальное отсутствие окон, рекламных вывесок и прочих опознавательных знаков.
— Это склад? — поинтересовался я.
— Реабилитационный центр.
— Неужели у вас столько наркоманов?
— Это не обычный реабилитационный центр, — пояснил психолог. — Сюда направляют тех, кто утомился. У кого стресс или горе личного свойства. Наподобие санатория. Тут страждущие обретают покой и поддержку.
— Страждущие. Хм.
— Пациент — некорректное слово, даже обидное, — сказал Рыжов. — Отдыхающие — неточное, потому что в реабилитационном центре не отдыхают.
Психолог затормозил у бревенчатой избы, затерявшейся среди пестрых пятиэтажек. Она смотрелась как запряженная в телегу кобыла на автостраде.
— Первый дом Нертенгговы. Ныне музей, — сообщил Рыжов.
Он заплатил за билеты и сам взял на себя функции экскурсовода.
По рассказу моего проводника, более полутора столетий назад на территории нынешнего города образовалось поселение добытчиков меди и золота. Не все выдерживали тяготы и лишения сурового Севера. Некоторые авантюристы замерзали заживо, некоторые кончали с собой, не в силах выносить холод и неудачи в поисках. На их место с материка прибывали новые смельчаки. Добыча полезных ископаемых затруднялась столкновениями с коренными жителями этих земель, ненцами и долганами, считавшими местность священной. Рыжов так увлекательно излагал историю противостояния аборигенов и старателей, восхваляя отвагу последних, что мне сразу вспомнились северные рассказы Джека Лондона. Не исключено, что часть материала психолог взял именно оттуда.
Второй знаменательный этап в освоении Севера составили концентрационные лагеря в Заполярье. Заключенные и основали Нертенггову, а многие амнистированные остались тут жить. Город наполнился горняками, шахтерами, молодыми энтузиастами. Неподалеку обнаружились богатые источники никеля, кобальта, платины.
Производя самые большие по государству объемы цветных металлов, Нертенггова стабильно входила в десятку самых загрязненных в мире. Те, кто побогаче, уезжали на материк. Не располагавшие такой возможностью травились суррогатным алкоголем, кололись, находили свободу в самоубийстве. Ситуация радикально изменилась с приходом мэра Каменского.
— …На службе выдают абонементы на фитнес и в бассейн. Скоро Нертенггова воспитает поколение лучших в стране спортсменов, а после подарит нам олимпийских чемпионов… — Рыжов точно выступал с трибуны.
Мы вернулись в «ниссан». Прохожих было мало. В куртках и шубах, с шарфами на пол-лица, они двигались навстречу ветру, чуть наклонив лоб вперед, словно с намерением пободаться со стихией.
Заводя мотор, Рыжов сказал:
— У нас и железная дорога имеется. Уникальный проект. Рельсы проложены в вечной мерзлоте. По ним ходят тепловозы и грузовые поезда и поставляют материалы на заводы.
— Погодите, вы говорили, что у вас нет сухопутной связи с материком.
— В том исключительность железной дороги в Нертенггове, что она автономная. Ни с чем не соединяется. Заполярная фишка!
Произнеся это устаревшее сленговое словечко, Рыжов впервые с момента нашего знакомства улыбнулся.
Мы тронулись. Я заметил, что нигде нет деревьев. Редкие кустарники сиротливо торчали из-под снега.
Я поделился наблюдением с Рыжовым.
— У нас тундра, да и экологическая обстановка накладывается. — Он снова переключился на казенный слог. — По объективным причинам не растут у нас деревья. Не росли то есть. Мэр обещал в следующем году провести ряд мероприятий по озеленению города.
— Это то же самое, что открывать хоккейную секцию в Бразилии, простите за сравнение, — сказал я. — Учитывая урон природе от заводов…
— Мы не для природы сажаем, а для себя, — перебил Рыжов.
— Я к тому лишь, что в экосистемах все взаимосвязано…
Не ожидал, что психолог отреагирует резко. Не отпуская одной рукой руль, он повернулся.
— Если только об экосистемах заботиться, мы загнемся. Стране нужны сталь и руда.
— Нужны, — согласился я.
— Кто будет их добывать? Москвичи? Вы, например, в забойщики пойдете?
— Давайте не будем спорить, — сказал я мягко. — Вы тоже не забойщик, да это и не принципиально. Каждый полезен на своем месте. А паровозы и металл стране и правда нужнее, чем парочка деревьев.
Мимо проплыла цитата:
«Самый счастливый человек тот, кто дарит счастье наибольшему числу людей».
Мне всегда тяжело давалось переключение между деловыми тренингами и личностными. На первых развивались командные качества и объяснялось, как прелестно быть исполнительным сотрудником и служить общей цели в качестве винтика. На вторых внушалась мысль, что подлинно счастлив лишь тот, кто прислушивается к своим желаниям, берет в руки весло судьбы и гребет навстречу мечте. Такого диссонанса требовали законы жанра.
Из-за короткой стычки с Рыжовым на «зеленую» тему я испытывал некоторую нервозность, поэтому меня обрадовало, что на тренинг «Ключ к себе» не собралось и половины зала. На полный моей энергии бы не хватило. Кого-то и впрямь отпустили с работы. На втором ряду, например, сидела пятерка мужиков в синих рабочих комбинезонах. Мой наметанный глаз также определил в зале либеральных студентов, разведенных женщин, одиноких психотиков, фантазеров, вертопрахов всех возрастов. С удивлением я отметил высокий процент пенсионерок, будто отрядивших на мое выступление старушечью делегацию. Не поздновато ли им подбирать ключи к себе?
Я начал с притчи, в которой один человек настолько боялся света, что шестьдесят лет прожил в пещере и превратился в тень. Мечты человека рассыпались в прах вместе с иссохшим телом, и только неприкаянный дух стенал глубоко под землей. Я сообщил нертенгговчанам, что это буддийская мудрость, хотя сочинил эту притчу три года назад в Чебоксарах, когда за час до выхода к аудитории понял, что хромает вступление.
— Любого из нас донимают демоны, которые тянут во мрак, — сказал я. — И демоны эти не мистические существа. У демонов есть имена — Страх, Гнев, Алчность, Вина, Вожделение, Тоска, Зависть. Их семь. Каждый из них точит нас изнутри, наполняя горечью. Демоны препятствуют счастью, мешают жить с достоинством.
По трудовому договору мне полагалось как минимум трижды в течение тренинга употреблять слово «достоинство», чтобы название нашей фирмы закрепилось в подсознании клиентов в положительном контексте.
— Демоны коварны и сильны, но от них можно избавиться, — продолжал я. — Теперь, когда их имена известны, нам проще их победить. Для этого нужно следовать ряду правил. Итак, главное — это тщательно анализировать свои сильные и слабые стороны…
Настала очередь упражнений. Нарисовать свое идеальное будущее, перечислить препятствия на пути к его достижению, насчитать у себя по пять положительных и отрицательных качеств, описать роль каждого из семи демонов в своей жизни в общем, все они сводились к элементарному повышению осознанности. Пока участники выполняли последнее задание, я со скуки импровизировал.
— Яркий пример того, как сочетаются зависть и вожделение, представлен в драме «Мотив», которая вчера с успехом прогремела на этой сцене, — сказал я. — Некоторые герои там, если вы видели, стремятся в столицу. Москва для них кажется раем, туда жаждут попасть. Мало кому завидуют так, как людям с московской пропиской. Между тем автор пьесы наглядно демонстрирует, что счастья добиваются и на малой родине. Надо лишь отличать истинное от неистинного, правдивое от неправдивого.
Раздались аплодисменты. Я вдоволь потешил местечковое самолюбие.
По завершении тренинга Рыжов тепло пожал мне руку.
— Чувствую неловкость за инцидент в машине, — сказал он. — Вспылил.
— Мы друг друга недопоняли, — ответил я. — Проехали.
— Как замечательно, что вы упомянули о вчерашней драме! Она — отличный пример для подрастающего поколения, согласны?
— Безусловно.
— Кстати, обрадую вас, Максим Алексеевич. На творческом вечере сегодня выступит сам Кагэдэ, автор «Мотива». Он зачитает свежие стихи.
Я едва не хлопнул себя по лбу. О творческом вечере я позабыл.
— К сожалению, вынужден вас огорчить. Должен вернуться в гостиницу. Я выжат как лимон. Мне необходимо поспать хотя бы час.
— Поспите в самолете, Максим Алексеевич!
— В самолетах я не могу сомкнуть глаз. Приношу свои извинения.
Я вложил в тон такую вежливую непреклонность, какую только сумел. В подобных случаях важно убедить, что твое решение бесповоротно и принял ты его задолго до разговора.
Когда подъехал таксист, я поинтересовался, имеются ли у него диски с классической музыкой.
— Само собой! — сказал таксист.
Самодовольное выражение на его круглом лице малость смутило меня.
— Брамс есть? «Колыбельная»?
— Сейчас поищем. Ага, есть.
— Поставьте на репит, пожалуйста.
— Что?
— На повтор, — пояснил я. — Пусть всю дорогу эта композиция играет.
Убаюканный Брамсом, я вскоре задремал. Когда я был близок к тому, чтобы провалиться в сон, по бедру прошелся слабый разряд. Затем еще один и еще. По телу пробежала судорога. Я машинально запустил руку в карман брюк и провел пальцем влево по дисплею телефона. Спустя мгновение он снова завибрировал.
— Слушаю.
— Максим. Алло, Максим?
На другом конце зазвучал приглушенный, как из бункера, голос Августа Анатольевича. Жестом, напоминающим закручивание крана, я приказал водителю приглушить музыку.
— Слушаю, шеф.
— Всё в порядке? Вчера не дозвонился до вас.
— Зарядка кончилась, — соврал я. — Страшно выдохся, а так все по плану. Тренинги им понравились. Сегодня вылетаю обратно.
— Хорошо. — Август Анатольевич сделал паузу. — Меня тут уведомили, что вы пренебрегли приглашением.
— Каким приглашением?
— На творческий вечер.
— Само собой, — сказал я. — Во-первых, его включили в программу задним числом. Во-вторых, я валюсь с ног от усталости.
— Максим, выслушайте меня, — сказал Август Анатольевич. — По контракту вы вправе игнорировать любые пункты в программе, не связанные с тренингами. Литературные встречи — как раз из таких пунктов. Более того, с человеческой точки зрения я тоже на вашей стороне. Никакие стихи заранее не оговаривались, это просчет организаторов, а не ваш.
По интонации чувствовалось, куда клонит шеф. Вот-вот решительное «но» перевесит все прочные «да».
— Но есть тонкости, так? — сказал я.
— Вы и сами в курсе. Если уедете в гостиницу, в Нертенггове обидятся и оставят на тренинг отрицательный отзыв. Напишут, что в «Достоинстве» работают высокомерные гады, которые плюют на заказчиков.
— Провинциальные загоны.
— Из-за провинциальных загонов наш рейтинг упадет.
— Понимаю.
— Поэтому, Максим, не портите отношения с клиентами. Пожалуйста. В дальнейшем мы их внесем в черный список, а пока не провоцируйте их.
— Шеф, я сейчас никакой.
— Сочувствую, Максим. Голос у вас поникший. Давайте поступим так. Вы вернетесь в Москву и отоспитесь два дня. Нет, даже три. А уже потом возьметесь за отчет — без спешки, без давления. Честно изложите, с каким произволом столкнулись в Нертенггове. Пока же отправляйтесь на творческий вечер и обозначьте там формальное присутствие.
Пусть не думают, что мы пренебрегаем их гостеприимством. Договорились?
— Только ради того, чтобы исключить репутационные потери.
— Только ради этого. Через секунду я перешлю вам адрес художественной галереи, куда надо ехать.
Спустя мгновение я получил текстовое сообщение с адресом и дал таксисту команду поменять маршрут. Гребаная корпоративная этика с ее драконовскими правилами!
— У вас есть в коллекции что-нибудь тоскливое? — поинтересовался я у водителя. — Типа Шопена или «Радиохэд», например.
С самым невинным видом Рыжов встретил меня у художественной галереи, вычурной постройки в духе сталинского ампира, и протянул стаканчик с остывшим американо. Психолог притворился, будто мое возвращение поразило его.
— Отлично, что вы передумали! — Рыжов распахнул передо мной дверь, как швейцар. — Читать стихи или слушать музыку на плеере — это одно, а наблюдать за живым исполнением — всегда другое.
Закрадывалось подозрение, что надо мной издеваются.
По вахтерше в будке, по усатому охраннику с допотопной рацией, по настенному календарю у входа, по турникету с вертящейся в обе стороны планкой и доске объявлений, где афиши клеились вперемешку с правилами и предостережениями, моментально узнавалось казенное учреждение. Тем не менее экскурсовод, сухонькая старушка, именовала себя куратором, а выставочные залы — арт-пространством.
— Серпал Давидович предупредил, что у вас времени в обрез, поэтому покажу только самую необычную коллекцию, — сказала старушка.
Я поплелся за ней, обозначая формальное присутствие.
Экскурсовод привела меня в белый зал без мебели размером примерно с половину баскетбольной площадки. Полотна здесь и впрямь привлекали внимание — скорее сюжетами, нежели художественными приемами. Напротив, большинство картин были написаны небрежно, точно детьми, чья одаренность и свежий угол зрения вступали в досадное противоречие с нехваткой мастерства.
На одном из полотен над заснеженной тундрой воспарило бледное солнце, причем из контуров его лучей складывался хоть и не отчетливый, но легко угадываемый крест, замерший над ледяной пустыней, словно громадное распятие. На другой картине облаченная в белую рубаху девочка с соломенными волосами играла на скрипке, а ее тело ниже пояса самым грубым образом обрывалось, в результате чего туловище без ног будто врастало в непроницаемый черный фон.
Некоторые живописцы обладали совсем уж больным воображением. От изображения цветущего дерева на пригорке я отпрянул. Меня ошеломило, собственно, не дерево, а висевшие на нем, точно плоды, кости: череп, руки, ноги, позвоночник. Автор словно разбросал по ветвям кусочки пазла, в итоге собиравшиеся в человеческий скелет.
— Захватывает, — отреагировал я. — Сразу приходит на ум «Сатурн» Гойи, уродцы из экспрессионизма и прочие кошмарные сущности.
— Перед вами искусство иного рода, — сказала экскурсовод.
— То есть?
— Это творения страждущих. Из реабилитационного центра. Их учат живописи, чтобы они выплескивали на холст глубинные переживания. Так они освобождаются от мучений.
Странно, Рыжов со мной этим не поделился. Мог догадаться, что арт-терапия, да еще в таких смелых масштабах, заинтересует меня больше преобразований мэра.
— Толково, — сказал я. — Крупнейшие психологи одобрили бы. Появись такая идея в большом городе, сразу нашлись бы ушлые товарищи, которые бы навострились эти картины продавать.
— Ну-у, — протянула старушка задумчиво, — у нас их также продают. Музейную коллекцию из-за этого регулярно обновляем.
Возникла неловкая пауза. Чтобы не удлинять ее, я обратил взор на случайное полотно и начал его комментировать. В блюде на белой скатерти вместе с разрезанными плодами граната красовались лимонки с чекой, как из советских фильмов о Великой Отечественной. Я до того увлекся анализом, что не заметил, как над плечом нависла медвежья туша Рыжова.
— Нам пора в конференц-зал, Максим Алексеевич.
«Конференц-зал» на поверку оказался рядовым помещением вроде университетской аудитории. Расставленные буквой «п» парты ассоциировались скорее с планерками или студенческими семинарами, нежели с литературными перформансами. На стенах, крашенных в спокойный голубой цвет, висели пейзажи северных художников, городские и индустриальные. В дальнем углу возвышалась кафедра для чтецов, а рядом пристроился низкий, точно из подготовительной группы детского сада, стул. Вдоль трех стен тянулись рядами стулья для тех, кому не досталось места за партами. Я водил усталым взглядом по людям — юным, молодым, моложавым, увядающим, пожилым, обязательно оживленным. Некоторые смачно шмыгали красными с мороза носами.
Я присел у стены возле парня с дредами и пышными усами, рассудив, что по соседству с растаманом я уж точно буду незаметным. Рыжов также расположился на стуле у стены, но у другой.
Внимание приковывал старик внушительной, как у борца сумо, комплекции. Черный костюм размера
Растаман истолковал мой интерес к старику по-своему.
— Николай Витольдович Кагэдэ, — пояснил он.
— Который драматург?
— И драматург, и поэт, и прозаик. Еще он снимает кино и пишет картины. Его тут очень уважают.
— Человек-оркестр, — сказал я. — Наверняка и скульптор хороший.
Растаман не распознал иронию.
— Про это не знаю. Может, и скульптор.
— Наверняка по ночам лепит. Что-то вроде хобби.
— Главное хобби Николая Витольдовича — это охота.
Ясно. Из тех, кто любит на внедорожнике поехать в лес, прикончить из полуавтоматической винтовки кого-нибудь послабее и помпезно сфотографироваться с окровавленным трупом. Ставлю бутылку коньяка на то, что эта туша и курицу в поле не догонит.
— Я Тарас, — сказал растаман. — Был у вас на тренинге сегодня. Классно.
— Супер.
— Думал, вы о медитации расскажете.
— Как-нибудь в следующий раз.
Поправляя съехавший вбок галстук, человек-оркестр оглушительно чихнул. Его патриархальные брови вздрогнули. На многочисленные пожелания здоровья Кагэдэ откликнулся не менее оглушительным «спасибо».
— Открываем наше культурное мероприятие, — больше прожевал, чем произнес Николай Витольдович.
Он взял синий томик, лежавший перед ним, раскрыл на заложенной странице и выставил перед собой. Книга умещалась в мясистой ладони.
Читал Кагэдэ невыразительно. Первый текст повлек за собой второй — о «незыблемых трубах завода». Третий посвящался кондитеру Нате с густыми ресницами. Каждое стихотворение вызывало аплодисменты. После многочисленных просьб познакомить публику с чем-нибудь «из нового» человек-оркестр выступил с посланием молодому поколению, призывая «не дрейфить» и «не верить позитиву крутизны». «Нертенггова» в послании рифмовалась с «клево».
Для себя Кагэдэ сделал исключение, выступив с места. Остальных он неизменно приглашал за кафедру в углу. Бабка в шляпке и с веером безликим голосом рассказала о нелегком женском быте. Бард с одухотворенным лицом исполнил песню о принцессе с глазами олененка. Неопределенного возраста субъект в очках, хромая, приблизился к поэтической трибуне и застыл, всматриваясь в мятый лист. Подбодренный толерантными хлопками, он с заиканием прочел что-то бессвязное.
Последним перед публикой предстал самый юный из поэтов — мой сосед с дредами. Серьезным тоном он заявил, что завершает работу над повестью «Благие залежи», а в местном издательстве на днях выходит сборник его стихов «Луна на проволоке».
— Это мой опус магнум, — сказал растаман. — Счастлив презентовать заглавный стих с него.
Читал юноша с прилежным надрывом.
Из-за нехватки кислорода меня сильнее клонило в сон. Я не раз ловил себя на том, что прикрываю ладонью глаза, дабы никто не увидел моих сомкнутых век. Чтобы хоть чуть-чуть избавиться от напряжения, я закапал лекарство.
Если сон — это упражнение в смерти, то в смерти я упражняюсь все реже и реже.
Когда Луна На Проволоке закончил, Кагэдэ громко произнес:
— Теперь спросим у московского гостя, как он оценит вечер. Я не сразу сообразил, что обращаются ко мне.
— Здорово, — сказал я. — Разные темы, разные стили. Приятно, что в таком холодном городе живут люди с такими теплыми сердцами.
Против моего ожидания Кагэдэ не купился на лесть.
— Врет и не краснеет! — воскликнул он. — Считает, что только у него в столице лучшие книги, лучшие театры.
— Да я вообще в театры не хожу.
— Привыкли у себя моду там диктовать в Москве! В офисах торчите, на метро катаетесь. Боулинг свой любите. Не хотите жизни знать. Между тем вот она, настоящая жизнь, рядом!
Прежде чем я ответил грубостью, вмешался Рыжов.
— Николай Витольдович, успокойтесь, — сказал он. — Максим Алексеевич очень устал и тем не менее сам выразил желание прийти на вечер.
— Вижу, как он выразил желание, — проворчал Кагэдэ. — Да по его глазенкам ясно, как ему не терпится свалить отсюда!
— Николай Витольдович, возьмите себя в руки.
Кагэдэ проворчал насчет «столичных модников» и напоследок продекламировал строки о прощении врагам.
Аудитория зашевелилась. Ценители обступили патриарха, заткнувшего «столичного модника». Похожий на сельского сторожа, принявшего по случаю деловитый вид, он расписался на сборниках собственного авторства. Рыжов жестом позвал меня за собой.
В машине он на свой лад извинился.
— Он у нас импульсивный, — сказал психолог, будто речь велась о ребенке или больном. — Не держите на Николая Витольдовича зла.
— Таких на цепь сажать нужно.
— Сердце у него доброе. Уверен, он жалеет о своих словах.
— Вот уж вряд ли. Промолчу насчет его стихов, а сам он определенно страдает бредом преследования. Такое чувство, что ему везде мерещатся лживые и озлобленные москвичи.
— Вы преувеличиваете, Максим Алексеевич.
Я не прокомментировал. Я был до того измотан, что приблизился к опасной черте, за которой любой разговор заключал в себе взрывоопасный потенциал. Лишь бы добраться до гостиницы и свалить отсюда.
Отослав Рыжова, я рассчитывал подремать полчаса до отъезда в аэропорт, предварительно подготовив вещи. Я не большой любитель выворачивать в спешке карманы и перетряхивать в аэропорте чемодан, дабы найти запропастившиеся документы.
Сначала я не отыскал паспорт и билеты в пуховике и брюках.
Затем распотрошил чемодан.
Затем трижды осмотрел пустую тумбочку, вешалку, обувную полку и мусорную корзину в ванной. Вскоре палас был скатан в трубу, а на полулежали матрац, скомканная простыня, подушка и одеяло, выдернутое из пододеяльника.
— Может, обронили его где-нибудь, — предположила девушка с ресепшена. — А вдруг.
Я едва справился с острым желанием дать ей по зубам, выдрать ей челку. Окажись рядом добрый человек, который вложил бы мне в руку биту, ей бы несдобровать.
— Мне нужен ключ от прежнего номера. Который без удобств.
— Не кричите, пожалуйста.
— Дайте мне ключ от него!
— Он занят. Сегодня туда вселился постоялец.
— Ведите туда!
Тщедушный лысый дядечка, похожий на установщика фильтров, выпялился на нас, однако и слова не вставил, пока я переворачивал его комнату вверх дном и матерился.
Мама в подобных ситуациях говорила банальности. Успокойся и вспомни все важные моменты. Шаг за шагом. Глупо, и тем не менее успокойся и вспомни. На каком бы уровне ни владел искусством припоминания.
Паспорт я предъявлял при заселении, а затем таскал в брюках, ни разу не проверяя, при мне ли он. Паспорт у меня попросила тронутая аптекарша, но я его не достал. Пожалуй, всё. Билеты же хранились во внутреннем кармане чемодана, как и в любой из моих командировок. В этом никаких сомнений, так что вариант «обронил», да еще «где-нибудь», по меньшей мере оскорбителен. Как будто меня принимают за того, кто теряет вещи.
Я вторично разворошил люксовый номер. Пусто. Голяк.
— Вы не могли что-либо упустить? — изрекла девушка с ресепшена, прилипшая, как назойливая муха.
— Нет.
— Вы не могли…
— Не мог!
— Возьмите себя в руки! Никто не виноват, что вы теряете вещи.
Я застыл:
— Погодите, а кто перетаскивал вчера мой багаж в этот номер?
— Вы хотите сказать, что…
— Я хочу сказать, что вы имели доступ к чемодану.
Сотрудница уперла руки в бока.
— Не будь вы в затруднительном положении, я бы заявила, что это низко — подозревать персонал, — сказала она. — У нас не пятизвездочный отель, и все же мы исправно выполняем свою работу.
— Ага.
— Давайте я вызову администратора.
— У меня идея получше.
Я набрал по телефону Рыжова и потребовал явиться, сказав, что попал в авральную ситуацию, и не уточнив подробностей. До отъезда в аэропорт меньше часа, напомнил я.
Я ни разу не бил женщин и вообще не дрался с незапамятных школьных времен, но стоило перестраховаться, потому что сотрудница с кривой челкой явно напрашивалась. Проще остудить пыл, чем оправдываться за грубость.
Не накидывая пуховик, я спустился на улицу и двинулся за угол вчерашним маршрутом. Злосчастная аптека тусклой кляксой портила фасад хрущевки. Продавец из алкостора отпустил мне бутылку самого горького пива из своего скудного арсенала и, верно истолковав мой злобный взгляд, даже не предложил закусок.
Меня не брали ни мороз, ни промозглый ветер. Вряд ли стихия рискнула бы состязаться со мной сейчас. Я разбил горлышко бутылки о стену и выпил залпом половину или около того, не боясь порезаться или захлебнуться.
Ладно бы, если бы я требовал, чтобы меня встречали блинами и икрой, чтобы передо мной расстилали красную дорожку. Но на элементарную вежливость рассчитывать можно, правильно? Ладно бы я вел себя как сноб или как менеджер высшего звена из какой-нибудь газовой компании, но нет же. Зачем из меня коня педального делать, а?
На обратном пути почудилось, что у светофора снова замер высокий темный силуэт, как вчера. Черт с ним. Мерзни дальше, а мне пора. Я намерен сегодня улететь.
В гостинице меня встретил Рыжов и сразу набросил на плечи плед.
— Откуда вы его откопали? — спросил я.
— Вы что, Максим Алексеевич, замерзнете! Куда вы без верхней одежды выбежали? Не Сочи ведь.
— Вы в курсе, что у меня украли паспорт?
— Сейчас разберемся. Вам согреться нужно.
Мы поднялись в номер, где нас ждали знакомая сотрудница и администратор. У Рыжова в руках оказалась чашка чая, психолог протянул ее мне:
— Выпейте, иначе простудитесь мгновенно.
— У меня паспорт…
— Нашли ваш паспорт. И билеты тоже. Выпейте.
Я попробовал глоточек. Самый простой черный чай. Без трав, без сахара, без фруктовых добавок.
— До дна, чтобы не заболеть.
Я послушался и присел на кресло, чтобы яснее соображать. Все-таки меня помотало за эти дни, а без сна и машина не заводится, и кони дохнут…
Мысли путались.
Я стряхнул тяжесть с головы. Тяжесть не стряхивалась.
— Вы в порядке, Максим Алексеевич?
Рука потянулась за глазными каплями и упала на полпути. На лицо мне сполз плед, и свет едва пробивался через сиреневую накидку. Кто-то выключил свет.
— Максим Алексеевич? Максим Але…
Потолок едва держался на хлипких стенах. Когда Рыжов покидал меня, потолок приближался. Его создали с единственной целью — вжать меня в кровать, сровнять с простыней. С наступлением темноты на потолке зажигалась надпись: «Всё действительное разумно». Днем слова сливались с известкой, притворялись несуществующими.
— Пейте. — Рыжов протянул мне бутылку с пивом. — Вам согреться нужно. Сейчас разберемся.
Из-за его спины выплыла аптекарша. Ее губы горели, нарисованные помадой очки усиливали зрение во сто крат.
— Если вы сетчатку повредите, кто предъявит паспорт? — прокаркала аптекарша. — Мне вас с полицией искать, что ли?
Рыжов прикрикнул на нее и ласково накрыл меня запасным одеялом. На лицо навалилась подушка из чугуна. Чугун отливали в Нертенггове, на металлургическом комбинате, в специальной печи для меня. Металл хранил аромат парфюма.
Лишенный зубов Август Анатольевич в черных перчатках склонился надо мной и коснулся лба.
— Напрочь игнорирует медитацию, — посетовал шеф. — Роняет рейтинги. Пора на ремонт.
— Да он только запугивает. — Наташа закурила. — Я выращиваю табак в Казахстане, а он такси вызвать не может.
— Дела-а-а… — протянул Август Анатольевич.
Наташа сощурила глаза, вгляделась в слова на потолке. Последовал прыжок к моей кровати, и тлеющий окурок очутился у меня под рубашкой. Чиркнула зажигалка, постель загорелась.
— Ты его подпалишь! — произнес Андрей.
— Все равно люди для него ничего не значат, — сказала Наташа и затушила второй окурок о мой лоб.
Я прижал пылающие ладони к глазам. Что угодно, только не глаза. Под моими ногтями запеклась кровь. Кровь въелась в кожу, я напрасно отмывал ее бурбоном и сдирал коросту. Обнаженная медсестра пряталась за изголовьем, хихикая в кулачок.
— Что вы опять разлили, Максим Алексеевич? — пожурил меня Рыжов, точно ребенка. — Опять придется в «Инстаграм» выкладывать. Выпейте чаю, согреетесь. Вот так.
— Вы от нас не убежите! — воскликнула репортерша.
На потолке ползли поезда по маршруту, напоминающему букву «п». Вагоны каскадом сыпались на меня. Пузырьки с лекарством выпрыгивали из вагонов и разбивались об одеяло, ни один не удалось поймать. Руки привязали к кровати, поэтому пальцы бегали по отдельности и мало соображали без кисти. Кисть скрепляет пальцы, как я раньше не догадался.
— Пейте же! — приказал Рыжов. — Пейте!
— Главное — это паспорт, — сказал Август Анатольевич.
На потолке зажегся телевизор. Мэр Каменский в прямом эфире переломил напополам карандаш и произнес на камеру: «Главное — это люди. Величайшее счастье — не считать себя особенным, а быть как все люди. Тренинги бессмысленны. Они лишь соблазняют вас».
Изображение погасло, Каменский удалился в тень изобретать законы. В углу по всем правилам припарковался таксист Сергей и включил музыку. Что-то бодрое, отважное, под такое идут на амбразуру.
— Пусть поднимут руки те, кто идет на амбразуру! — выпалил Рыжов. — Пусть почешут роговицу те, у кого нет билетов!
Сергей подъехал ко мне, посигналил, опустил окно и сказал:
— Максим Алексеевич, родной! Для вас что-нибудь значат люди? Если не значат, меня же уволят. Как я расскажу вам о городе, если меня выгонят?
— Молчите, ради всего святого, — дуновением отогнал шофера Август Алексеевич. — В больнице четырнадцать этажей, куда он денется? Ее же не комсомольцы строили.
Сергей привинтил к крыше мигалку и исчез с воплями. На живот мне обрушился горячий кофе из пластикового стакана. Все это залили бурбоном. Стены засуетились, мою кровать почистили шваброй, засунув ее и под одеяло. Истлевший окурок вспыхнул снова.
— У меня в руках ключи от Химок, — воскликнул папа.
— И ключ к себе, — подключилась мама. — Удачное название для тренинга, по-моему.
Она провела половой тряпкой по моему лицу.
— Я нечаянно, — сказала мама.
Потолок то неотвратимо приближался, то взмывал вверх. Невидимые звезды тянули его к себе. Август Анатольевич достал коврик для мыши и укрыл мне ноги. Плечи горели: мне нанесли невидимые татуировки.
Я прилип к одеялу. Буквы подрагивали надо мной. Я сделался крохотным, как крючок от вешалки, потому что сжаться до размеров булавки мне не позволялось. Буквы настигали; тогда я переместил сознание в мизинец и закатился под тумбочку. Попробуй достань. Штраус. Штраус. Штраус. Штраус. Благо в компульсии. Будь на компульсии, тогда не тронут. Штраус. Штраус со штруделем.
— Ваш пирог с черемухой! — проворковала Наташа и швырнула тарелку в окно.
— Бекон тебе в глотку, — сказала аптекарша.
— Полные прилавки ветчины, — прошамкал Кагэдэ. — Не хотите жизни знать. На родину плюете из офисов.
Меня уложили в багажник и покатили. С грохотом, по ухабам.
— По-моему, Серпал Давидыч, четвертые сутки без сна — это перебор, — произнес Август Анатольевич. — Сердце не выдержит. Конечно, вам решать. Тут определенно нужна лицензия.
— Спатушки хочем, да? — заслюнявил Рыжов. — Бабайку боимся? Пальчики уже покусали совсем.
Под ногтями запеклась кровь. Ее уже не смыть. Даже стеклоочистителем. Не взять руль, не быть пленником.
Рыжов достал шило и воткнул мне в плечо. Поезда поползли из-под кровати и, гремя, устремились вдаль, в туман.
Когда я очнулся, медсестра вызвала в палату Рыжова.
— Максим Алексеевич, рад видеть вас в сознании, — сказал психолог. — Мы две недели сражались за вашу жизнь.
Я с трудом приподнялся на локте:
— Две недели?
— Август Анатольевич в курсе, — успокоил Рыжов. — Подниметесь на ноги, и отправим вас домой.
— А паспорт?
— Нашелся.
— Где?
— В гостинице. Не забивайте голову мыслями. Вы слишком слабы.
Справа ждала своего часа капельница с физраствором. Меня неумолимо тянуло в сон. Сражались за вашу жизнь? Не думал, что на грани жизни и смерти человека преследуют галлюцинации.
Через день я съел две порции пшенки и окреп настолько, что Рыжов пригласил меня в кабинет. Он заботливо подвинул мне стул, а сам почему-то занял кресло врача.
Половину стола занимали клавиатура и громадный монитор родом из прошлого века. Также внимание привлекали толстая папка в черном переплете, деревянные счеты с костяшками и бюстик Ленина. В остальном убранство кабинета не отличалось замысловатостью: шкаф с архивом, кушетка, раковина, настенный календарь.
Предполагалось, что Рыжов выдаст нечто из серии «Вы заставили нас поволноваться, Максим Алексеевич». Вместо этого психолог раскрыл папку с историей болезни, взял ручку и принялся строчить. Наверное, подглядел прием у следователей из кино.
— Август Анатольевич передавал что-нибудь? — поинтересовался я.
— Его тревожит ваше состояние, — сказал Рыжов. — Он считает, что вам надо отдохнуть и набраться сил.
— Лишнее. Я быстро восстановлюсь.
— Не уверен. У нас есть основания подозревать у вас серьезные отклонения.
Психолог пробежался глазами по первой странице истории болезни и поднял взгляд:
— Итак, Лесничин Максим Алексеевич, тридцать два года. Отец — русский, мать — эрзянка. Родился в городе Рузаевка, Республика Мордовия, прописан в Москве. Детские травмы отсутствуют.
— Что за?.. — возмутился я.
— Налицо когнитивные и физические проблемы, — продолжил Рыжов как ни в чем не бывало. — Сниженное настроение, утрата способности получать удовольствие, ухудшение памяти и координации, расстройство сна и аппетита. Все эти симптомы, в совокупности наблюдаемые в течение трех лет, позволяют безошибочно установить диагноз — дистимия.
— По-моему, это розыгрыш, — сказал я. — Где здесь врач?
— Я врач.
— Имею в виду настоящего врача. Который принимает пациентов, назначает им лечение. Ну, который курировал меня, пока я был в отключке.
Рыжов покачал головой и произнес мягко:
— Я курировал вас, дорогой Максим Алексеевич.
— Так. — Я осекся. — Мы же в больнице?
— Не совсем. В реабилитационном центре.
— В этой разноцветной коробке без окон? — удивился я.
— Если вы его так себе представляете.
— Но почему?
Облокотившись о стол, психолог подался вперед:
— Сначала вы лежали в больнице, затем вас транспортировали.
Транспортировали? В медицинском фургоне, что ли? Или в контейнере? Накачали снотворным, запихнули с подогнутыми ногами в контейнер и привезли сюда.
— Это для вашего же блага, — заверил Рыжов.
— Вы ошибаетесь, — сказал я. — Насколько мне известно, дистимия — это хроническая депрессия. Те факторы, которые вы перечислили, ко мне не относятся. Согласен с тем, что я мало ем, однако я всегда питался умеренно, не набивал брюхо первым, вторым и компотом. Мало сплю? Это издержки профессии. И вообще, люди с дистимией не справляются с такими нагрузками, с какими справляюсь я.
Пока я говорил, Рыжов сочувственно кивал.
— Как специалист с психологическим образованием, — сказал он, — вы знаете, что человеку свойственно искаженно воспринимать реальность. Пациенты запускают свое состояние, при этом внушая себе, будто всё у них под контролем. То же касается и вас.
С этими словами психолог вытащил из ящика стола и выложил передо мной ручку и анкету, начинавшуюся так:
Симптомы и ощущения:
Никогда или крайне редко — 1
Иногда — 2
Часто — 3
Почти всегда или постоянно — 4
Никогда или крайне редко — 4
Иногда — 3
Часто — 2
Почти всегда или постоянно — 1
Никогда или крайне редко — 1
Иногда — 2
Часто — 3
Почти всегда или постоянно — 4
По трем пунктам я все понял.
— Шкала Цунга для самооценки депрессии, — сказал я. — Вы хотите, чтобы я это заполнил?
— Для вашего блага.
— Не стоит. Во-первых, этот опросник не отражает положения вещей. Во-вторых, мне все равно известно, какие ответы нужны для правильного результата.
— Какие результаты вы считаете правильными?
— Которые подтвердят, что у меня нет депрессии.
— То есть вы готовы солгать, — сказал Рыжов, — лишь бы убедить меня, что не страдаете от депрессии?
— Вздор! Никто ни от чего не страдает. Имелось в виду, что шкала Цунга неэффективна. Так же как и шкалы Бека и Гамильтона. Уверяю, я полностью удовлетворен жизнью и своим местом в ней.
Рыжов вздохнул. Со стороны могло показаться, что отец, разочарованный выходками беспутного сына, в тысячный раз проявляет терпение и пробует миролюбиво вразумить отпрыска.
Психолог вытащил из кармана старый кнопочный телефон, нажал на несколько клавиш и приложил трубку к уху.
— Я жду, — сказал Рыжов кому-то на другом конце провода и вновь обратился ко мне: — Ваше поведение в Нертенггове идентифицирует вас как субъекта, который нуждается в квалифицированной помощи. В немедленной.
В дверь постучали. В кабинет ступил высокий мужчина в потасканном бежевом джемпере и молодежных узких джинсах. Седеющие волосы хранили полосы от расчески. Вошедший присел на кушетку напротив меня. В руке у него болтался серый холщовый мешок наподобие тех, где хранят картошку. Где-то я уже встречал этого типа.
— Стальвар Дмитриевич, вы вовремя, — сказал Рыжов.
— Рад удружить, Серпал Давидович!
В голосе вошедшего ощущалось нервное возбуждение.
Стальвар, Стальвар… Точно, это же учитель с тренинга! Он еще спрашивал о либеральном дискурсе. И глазки те же, оживленные. У него фамилия смешная. Колышкин или что-то вроде того.
— Как вы охарактеризуете страждущего, Стальвар Дмитриевич? — поинтересовался психолог.
— Любопытный случай!
— Подробнее, пожалуйста.
— В первый же вечер Максим Алексеевич выскочил из душа в коридор…
— Так это вы свет выключили? — воскликнул я.
— Максим Алексеевич, мы взрослые люди, — пожурил меня Рыжов. — Не будем перебивать друг друга. Пусть сначала выступит Стальвар Дмитриевич, а затем — вы. В гостинице установлены камеры. Они и засняли вас.
— Тогда камеры засняли и того, кто выключил мне свет.
— Свет никто не выключал. Вы резко выбежали в пустой коридор. А затем почему-то вернулись с телефоном и начали фотографировать.
— Хорошо, а как вы объясните…
— Максим Алексеевич! — Рыжов повысил интонацию — едва заметно, но достаточно, чтобы я запнулся. — Дайте слово Стальвару Дмитриевичу!
Значит, свет погас сам по себе. Это вероятно, особенно учитывая гостиничный сервис в Нертенггове. Где-то что-то замкнуло, лампочка перегорела и так далее. Тем не менее я отчетливо слышал стук в дверь. Слуховые галлюцинации?
Стальвар Дмитриевич между тем продолжал увлеченно:
— …проспал ваш приезд. Как по мне, это расценивается как безответственность, неуважительное отношение к обязанностям.
— Ошибаетесь, — сказал Рыжов. — Максим Алексеевич — человек пунктуальный и обязательный. В том, что он проспал, нет его вины. Причина в хронической депрессии. Она привела к сбою в организме, и страждущий не отреагировал на будильник.
— Поспешил с выводами, виноват, — сказал Стальвар Дмитриевич. — Двигаемся дальше. В тот же день подопечный многократно проявил несдержанность. Он неприветливо обошелся с персоналом, который бережно перенес вещи нашего гостя в номер-люкс. Вскоре он нагрубил фармацевту и разбросал в аптеке буклеты.
С этими словами Стальвар Дмитриевич, как Дед Мороз, выудил из мешка синий буклет и потряс им в воздухе.
— Следствие многочисленных неврозов, — прокомментировал Рыжов. — Не будем осуждать Максима Алексеевича. Повторюсь, его действия обусловлены не злыми намерениями, а рядом стрессов, которые наложились друг на друга.
Я понял. Это розыгрыш. Они ломают комедию. В конце спектакля из мешка вытащат надувного зайца и объявят, что шутка удалась. Соответственно, слуховых галлюцинаций у меня также не было.
— Тем же вечером подопечный сбежал из театра посреди представления, — продолжил Колышкин. — В этом усматривается инфантильность, юношеский максимализм.
— Бесспорно. Признаки инфантильного сознания налицо. Страждущий противопоставляет себя остальным, возвышается над ними через отказ участвовать в коллективных действиях. Отключает телефон, чтобы за него волновались.
Я молча кивал, играя отведенную мне роль.
Воодушевленный одобрением Колышкин продолжил:
— Инфантильностью объясняется и перепалка с Николаем Витольдовичем Кагэдэ. Подопечный, чтобы привлечь к себе внимание, вступил в пререкания с уважаемым поэтом, а впоследствии заподозрил у Николая Витольдовича психическое расстройство. Это закономерно. Часто пациенты, которые сомневаются в своей разумности, обвиняют в сумасшествии окружающих. Так сказать, проецируют на них свою модель поведения.
— Великолепный анализ, — сказал Рыжов. — Исчерпывающий. Единственное, я рекомендовал бы вам воздержаться от термина «пациент». Максим Алексеевич — страждущий.
Несмотря на утомленность (в последний раз я так долго сидел на стуле еще до моего двухнедельного выпадения), я нашел в себе силы похлопать актерам. Они не отреагировали. Вместо этого Колышкин запустил руку в мешок и, пошарив там, достал бутылку из-под бурбона, привезенного мной из Москвы.
— В заключение нельзя не отметить, что Максим Алексеевич страдает от алкогольной зависимости, — сказал Колышкин. — Употребляет в одиночку и напивается до беспамятства. Любую стрессовую ситуацию он заглушает спиртным. Я воочию наблюдал, как подопечный в считаные секунды опустошает бутылку пива на морозе. Пьянство выставляется как предмет гордости.
Меня осенило.
— Так это ваш загадочный силуэт я видел через дорогу? — спросил я.
Рыжов сверкнул глазами, будто я сделал неприличный жест. Колышкин мой вопрос проигнорировал.
— Добавлю, что алкоголь контрабандный, — сказал психолог. — У любого, кто в здравом уме, это виски ассоциируется с невежественным наркоманом, который покончил с собой. Очевидно, Максим Алексеевич нацеленно движется к саморазрушению, раз его влекут идеологически вредные продукты. У вас все, Стальвар Дмитриевич?
— Все, Серпал Давидович.
— Какой диагноз вы поставили страждущему?
— Дистимия.
— Логично.
У меня затекли конечности и спина.
— Хоть я и слаб после болезни, ваш диалог доставил мне удовольствие, — сказал я.
Рыжов и Колышкин переглянулись.
— Особенно момент с бутылкой, которую вы, наверное, за дружеской беседой и прикончили, — произнес я.
— Вы сами ее допили, — сказал Рыжов.
— Когда я видел ее в последний раз, там оставалось больше половины, — заметил я. — Пожалуйста, я не в обиде. Вкусная вещь.
Рыжов покачал головой.
— Максим Алексеевич, ваша память пока не восстановилась, — сказал психолог. — Воздержитесь от категоричных суждений, пока к вам не вернулась способность здраво мыслить.
Запрокинув голову, я на миг прикрыл глаза. Нестерпимо хотелось в постель, кружилась голова, и к горлу подступила тошнота. Все как при похмелье, лишь без горечи во рту.
— Вы совсем утомились, — констатировал Рыжов. — Мы отведем вас в палату.
Я заставил себя сесть прямо:
— Все хорошо.
— Не думаю.
— И тем не менее. Вы обещали дать мне ответное слово. Так ведь?
— Как специалист, я обеспокоен вашим перенапряжением.
— Лишнее, — сказал я. — Кстати, отличная идея. Если установить слежку за кем угодно, нароешь много интересного. Простор для творчества. Одному можно приписать аффективное расстройство, второму — гебефренную шизофрению, третьему — еще что-нибудь. У меня вот определили дистимию. Хотя, как специалист с ученой степенью, заверяю, что ваше заключение легко опровергнуть. Люди с дистимией не склонны к конфликтам. Они вялы, безразличны и уж точно не задирают гостиничный персонал и знаменитых поэтов. Дистимия — это гипертрофированное уныние. А уныние — это не про меня. Давайте я что-нибудь импульсивное совершу, чтобы доказать. Например, подерусь с вами. Или швырну статуэтку Ленина о стену.
Психолог аккуратно придвинул статуэтку ближе к себе.
— Максим Алексеевич, как я уже говорил… — начал Рыжов.
— Я шучу, — перебил я. — Однако дистимия и правда не лучший вариант. Лучше биполярное расстройство. Или вегетососудистая дистония. Как вы там, психологи, шутите: ВСД — значит влом ставить диагноз?
Ожидалось, что психолог улыбнется. Вместо этого Рыжов продолжал смотреть на меня с укоризной. Колышкин водил по мне диковатым взглядом. Из-за долгой речи я окончательно выбился из сил. Я сполз по стулу и принял полулежачее положение.
— Все-таки следовало отправить вас в палату раньше, — сказал Рыжов.
— Я раскусил ваш розыгрыш.
— Максим Алексеевич, вы напрасно считаете, что мы вас разыгрываем. Как я уже говорил, человеку свойственно искаженно воспринимать реальность. Вы снова попали в эту ловушку.
Я постарался выпрямиться. Спина вновь согнулась под невидимым грузом. Белые тапки со скользкими подошвами жали. Как я не замечал до этого, что явился в кабинет в больничной пижаме?
— Вы это всерьез? С диагнозом? — спросил я.
— Не волнуйтесь, — сказал Рыжов. — Никто вас не осуждает.
— Мы готовы помочь, — добавил Колышкин.
— Мне надо выйти, — выпалил я.
— Пойдемте вместе. Вам опасно передвигаться в одиночку.
Я попытался вскочить и зацепился за ножку стула. Стул рухнул вместе со мной. Не успели меня перевернуть на спину, как перед глазами стеной встали сиреневые круги.
Я чувствовал себя заключенным в одиночной камере.
Палата запиралась и была лишена окон. С миром меня связывал только белый пульт с красной кнопкой. Компанию мне составляли выкрашенные в голубой цвет стены, табурет, пустая тумбочка и телевизор, который все равно не работал. Даже муляж из апельсинов или сборник с кроссвордами или с анекдотами про тещу скрасили бы настроение.
Капельницу из палаты убрали.
Часы и календарь отсутствовали. Я и не догадывался, какая это мука — жить вне времени.
Ради потехи я мог вызвать санитаров, притворившись буйным или повредив проводку. Такие меры откладывались про запас, на случай, если мне будет грозить смерть от неопределенности или от скуки.
Я был убежден, что у меня нет ни дистимии, ни каких-либо еще психических и поведенческих расстройств. Оставалось доказать это тем, от кого зависело мое пребывание в реабилитационном центре.
Рыжов посетил меня на следующее утро после диалога в кабинете. В белом халате и колпаке. Я как раз позавтракал серым водянистым омлетом с запахом нестираной футболки.
— Оправились от падения? — поинтересовался психолог. — Ушибы не болят?
— Нет.
Меня не тянуло отвечать подробно и иронизировать.
— Кормят хорошо?
— Отвратно.
Рыжов отодвинул табурет от кровати и сел так, чтобы я не мог дотянуться до него из постели.
— Не замыкайтесь в себе, Максим Алексеевич, — сказал психолог. — Это лишь усугубит ваше состояние.
Я промолчал.
— Понимаю, что вас охватила тревога, — сказал Рыжов. — Это естественно. Любой бы на вашем месте терзался в догадках. Человека вытаскивают из гостиницы, крадут документы, ставят сомнительный диагноз. При этом похитители ведут себя ласково, по-доброму. Обещают помочь. Безусловно, это настораживает.
— Не то слово.
— Вы должны осознать, Максим Алексеевич, что мы не строим на ваш счет никаких планов. Не собираемся продавать вас на органы или устранять по заданию конкурентов из других тренинговых центров.
Я сел на постели и прислонился спиной к стене:
— О последнем я и не помышлял, честно говоря.
— И правильно делали. Лучше не прислоняйтесь к бетону. Легкие застудите.
Я не сменил позу.
— С чего вдруг такая забота? — спросил я. — Я не только о легких, а вообще? Возиться со мной, помещать в реабилитационные центры?
— Инициатива принадлежит Августу Анатольевичу, — ответил Рыжов.
— Шефу? Вздор. Посылать одного из самых надежных сотрудников за полярный круг, чтобы вылечить от депрессии, которой на самом деле нет? Думаете, я поверю?
— Максим Алексеевич, давайте я изложу вам факты, а вы решите, верить мне или нет.
— Уже решил.
— И тем не менее.
— Да излагайте сколько угодно. Все равно у меня нет выбора, слушать или не слушать.
Я скрестил руки на груди. Разумеется, Рыжов просчитался, надеясь расположить меня выдумкой о том, как Август Анатольевич избавляется от меня столь экстравагантным и трудоемким способом. Версия, что шеф по частям упаковал меня в коробку и отправил «Почтой России» во Владивосток, и то звучала бы правдоподобнее.
— Нельзя проигнорировать то обстоятельство, что ваши показатели результативности снизились, — произнес Рыжов. — Вы не справляетесь с нагрузками, можете выпасть в сон в ответственный момент. Такое случалось не раз.
Я вспомнил, как, задремав перед завтраком, опоздал на семинар в Нижнем Новгороде. Допустим, Рыжов проведал об этом случае.
— Вы еще в нарколептики меня запишите, — предложил я. — Человек дважды за год не разобрался с будильником. Ничего сверхъестественного.
Психолог притворился, что не расслышал моего резонного замечания.
— В вас затухла искра, — сказал он. — Служебные обязательства вы исполняете нехотя. Проведение тренингов превратилось для вас в привычку, если не в повинность.
— Это уже догадки.
— Вы летаете по России, выступаете перед публикой, но ваша работа вам осточертела, будем откровенны.
— И почему, интересно, я не уволюсь, если она осточертела, если она является источником непосильных нагрузок и бесконечного стресса? Нелогично получается, правда?
— К сожалению, все логично, — сказал Рыжов. — Вы боитесь покидать зону комфорта. Вам проще загнать себя до смерти, чем изменить мышление и образ жизни.
— Кому вы это говорите? Эта песня знакома любому психологу, имеющему хотя бы две извилины. «Вам нужно поменять отношение к себе, отношение к миру, тогда проблемы уйдут» — это слишком затасканный прием, чтобы убедить меня.
— Но ведь это правда — ваше нежелание меняться, — возразил Рыжов. — Вы даже программу тренингов не модернизируете. Не внедряете перспективные методы.
Вот же наглец!
— Не люблю хвастать, однако я написал одну из самых популярных книг по психологии за последние годы. Авторская концепция дискурсивных практик — это как раз яркий пример модернизации.
— Перенесли ряд терминов из философии в практическую психологию, — сказал Рыжов. — Невелика заслуга. Схожим образом поступили саентологи, наполнив свое учение тучей понятий: клир, одитор, рикол, реактивный ум и так далее.
— Саентологи зарабатывают на промывании мозгов, — сказал я.
— А вы трудитесь бесплатно и жаждете помочь клиентам?
— Я стараюсь предоставить более-менее объективную картину.
— Более-менее. — Рыжов ухватился за удобное слово. — Более-менее. Что ж, вернемся к перспективным методам. Вы, например, не практикуете медитацию и не внедряете бодипозитив.
Вот в отказе внедрять бодипозитив меня еще не упрекали. Не вижу ничего прекрасного в том, что тридцатилетняя дева с жировыми складками, которая за тапочками наклониться не в силах, любуется в зеркале своим отражением и считает себя классной. Принимать себя — это здорово, но иногда годовой абонемент в фитнес-центр будет верным решением. Само собой, вслух я этими соображениями не поделился, так как Рыжов, который чудом умещался на табуретке, тоже не отличался точеной фигурой и грацией. Вместо этого я сказал:
— В медитации я преимуществ не вижу. Она попросту активизирует альфа-ритм головного мозга. Альфа-ритм снижает сознательность. С таким же успехом можно разучивать молитвы.
— Вы рассуждаете как советский психиатр, — сказал Рыжов.
Я снова лег. Устал, да и бесполезно. Когда специалист с самой низкой квалификацией вбил себе в голову что-либо, его не разубедишь. Лучший вариант — кивать и улыбаться.
— Вы устарели, — сказал Рыжов. — Вы редко обновляете свой «Инстаграм», у вас не отлажена обратная связь, как положено медийной фигуре вашего уровня. Вы почти не посещаете других тренеров.
— Да-да. Вся соль — в «Инстаграме».
— Вы в депрессии, поэтому не успеваете за эпохой. Вы замкнулись и не общаетесь с женщинами. Вас тянет к саморазрушению: к алкоголю, к вредным книгам…
— К книгам?
— Именно. К таким как «Крах наслаждения».
С этими словами психолог засунул руку во внутренний карман халата и достал мою книгу. Бездонные, должно быть, карманы.
Рыжов раскрыл текст на первой попавшейся странице и начал читать бесцветным голосом: «…проживая свои дни однообразно, словно катясь по узкой прямой, ты подрезаешь крылья каждому воробью, осмелившемуся взлететь. Твое непокорное сердце рвется наружу из прирученного тела. Угроза нависает незаметно. Ты не видишь ее: твоя юность погублена, наслаждения давно кончились, истина потерпела крах. И тем не менее опасность притаилась в твоем необузданном сердце…»
— Слабый фрагмент, — сказал я. — Пафосный и размытый. А книгу я читал для общего ознакомления с современной литературой.
— Звучит как оправдание.
Я махнул рукой. Чем оспаривать, разумнее набраться сил, сориентироваться в реабилитационном центре и попытаться убежать. Если в Нертенггове везде персонал работает, как в гостинице «Северное сияние», то шансы есть. Тем более что убивать и пытать меня вроде не планируют.
Если я, конечно, по-настоящему в реабилитационном центре.
Кстати, занятно: как они достигли эффекта с галлюцинациями? Применили химические вещества или ограничились псилоцибиновыми грибами? С последними бы проблем не возникло, потому что они растут повсюду и засушить их проще простого. И грибы без вкуса — не заподозришь. Помнится, перед отключением Рыжов дал мне чай, буквально вложил чашку в руку. И, кажется, поил чаем на протяжении видений… Если так, это объясняет и страх, и бессонницу, и многочисленные искажения, и превращения в палец.
Вечером медсестра вместе с ужином принесла мне крохотный стаканчик с пронумерованными таблетками. От них меня потянуло в сон, мысли спутались. Я зевал так широко, что всерьез обеспокоился, как бы не повредить челюсть. Судя по эффекту, нейролептики.
Чтобы не свихнуться в вакууме, я попросил у медсестры какую-нибудь книгу. Мое пожелание истолковали по-своему и принесли затрепанный сборник задач на смекалку.
Рыжов, застав меня над сборником, одобрительно кивнул.
— Интеллектуальные упражнения настраивают работу мозга на правильный лад, — сказал он.
— Могу я позвонить Августу Анатольевичу?
— Нет.
— Почему?
— Выбросьте из головы будничные переживания.
— В каком смысле?
— Избавьтесь от тревоги, от мыслей о прошлом и будущем. Сконцентрируйтесь на восстановлении.
— На восстановлении?
Рыжов терпеливо объяснил, что главная моя задача — преодолеть хроническую депрессию, вследствие чего нужно по максимуму отгородить меня от внешних раздражителей и контактов. Скоро меня переведут в общую группу, чтобы продолжить курс реабилитации. Когда дистимия (психолог настаивал на диагнозе) окажется позади, мне вернут документы и посадят на рейс до Москвы.
Я предпочел не возражать. Кто знает, какие меры они применяют по отношению к несогласным. Не исключено, что средства изощреннее электрошока и камеры сенсорной депривации. Тем более меня угнетала моя палата, где впору было лезть на стены. Мне приходилось жать кнопку на пульте, чтобы отправиться в туалет, а затем чуть ли не до кабинки меня сопровождали двое санитаров. Хотелось поскорей очутиться в общей группе, что бы это ни означало.
Я подозревал, что меня ждет атмосфера самой заурядной окраинной психиатрической лечебницы. Привинченные к полу панцирные койки с матрацами, обернутыми клеенкой, жгуты и ремни на каждом шагу, бесчувственный персонал с садистскими наклонностями, выдача таблеток в крохотном окошке, веселые соседи, которые пускают слюни, мочатся под себя, играют с калом и мастурбируют. Пусть так. Все равно это шаг вперед по сравнению с одиночной камерой.
В одно утро я проснулся в новой палате, в дальнем от двери углу, на нижней койке двухъярусной кровати. Меня разбудил свет встроенных в потолок ламп. Всего в помещении имелось три такие кровати, и сейчас две из них пустовали. В первую минуту я подумал, что вместо лечебницы меня по ошибке определили в хоспис. Обои в сочных летних тонах напоминали раскрашенные многоэтажки Нертенгговы. Над каждой койкой висел миниатюрный светильник со шнурком, а в середине палаты располагался круглый белый стол с играми. Ноги приятно скользили по выстеленному ламинатом полу с подогревом. У самого выхода, возле шкафчиков, стоял книжный стеллаж, увешанный праздничной мишурой. Так, Вудхауз, Честертон, Марк Твен, «Двенадцать стульев», анекдоты о спорте, советские анекдоты, пособие по дианетике…
Черт их разберет.
Не особо надеясь, я дернул за дверную ручку. Оказалось не заперто.
Широкий коридор освещался тускло. Где-то вдали звучали голоса и смех. Я не обнаружил рядом никого, кроме молодого субъекта в костюме и с рацией. Он курсировал вдоль стены, словно тренировал четкость шага. Завидев меня, субъект остановился:
— Максим Алексеевич, верно?
— Где я?
— В реабилитационном центре. Почему вы в пижаме?
— Наверное, потому, что мой смокинг в химчистке.
Субъект улыбнулся и произнес в рацию:
— Страждущий очнулся.
— Все-таки страждущий, — пробормотал я.
— Максим Алексеевич, меня зовут Александр. Вам надо переодеться. Вернемся в комнату.
В моем шкафчике под номером пять отыскались черные брюки и белая рубашка с короткими рукавами. Все моего размера. К дверце шкафчика с внутренней стороны крепилось зеркало, в котором вместо себя я узрел небритого офисного сотрудника с сальными волосами и красными глазами. Менеджер низшего звена в затяжном кризисе.
— Признайтесь, вы изумлены? — послышался позади знакомый голос.
Я и не заметил, как вошел Рыжов.
— Ждали худшего, правда? Привязанных пациентов, озверевших санитаров, всеобщего уныния?
— Это точно реабилитационный центр? — уточнил я.
— Экспериментальная модель. Скоро ее запустят по всей стране. Вам выпала удача протестировать, так сказать, демоверсию.
— Ах, вот зачем меня сюда затащили. Чтобы я оставил отзыв. Как при выезде из гостиницы.
— Не утрируйте, Максим Алексеевич. Вы здесь для того, чтобы избавиться от дистимии.
Я хмыкнул. Рыжов покачал головой:
— Давайте не будем враждовать. Вы нарываетесь на конфликт, ищете подвох. Это неконструктивно.
— Еще бы я не искал подвоха! — сказал я. — Вы усыпили меня перед отъездом в Москву, накачали галлюциногенами и вдобавок отправили на принудительное лечение в экспериментальный центр. Я то и дело просыпаюсь в незнакомых постелях, и меня лишают связи с внешним миром. Тут любому станет не по себе.
— Это не лечение.
— Пусть будет по-вашему.
Он прав, враждовать ни к чему. Особенно враждовать в открытую.
— Примите душ, позавтракайте, и я объясню вам правила поведения, — сказал Рыжов. — Потом вы присоединитесь к группе. Как вам план?
— Более чем.
— Душевые принадлежности вам выдадут.
— А свет выключать не будете, пока я моюсь?
Психолога моя шутка повеселила. Он похлопал меня по плечу великанской лапищей. Смутившись, я опустил глаза.
Мои босые ноги торчали из белых больничных тапочек.
Я насчитал восемь комнат с пациентами. Четыре мужские и четыре женские, по шесть человек в каждой. Как я ни присматривался, вокруг не попадалось ни наркоманов, ни алкоголиков, ни умственно неполноценных. Поначалу мной владело чувство, будто экспериментальный метод заключался в том, что пациентов для реабилитационного центра отбирали произвольно, вне всякой системы. Ты в списке, если твое имя вытащили из шляпы или ткнули на него, загадав страницу и строчку в городской телефонной книге. Раз у каждого при желании можно найти приметы невроза, то каждый потенциально является страждущим.
Место, куда я угодил, смахивало на школу актива в студенческом лагере. Здесь, как и в школе актива, накачивали энтузиазмом, нагружали мастер-классами и командными упражнениями, а также развивали ту суррогатную версию творческого мышления, которую на сленге называют креативом.
После пробуждения нас сгоняли в большой зал с зеркальными стенами, где полчаса мучили смесью йоги, пилатеса и аэробики. Отдышавшись, мы брели в столовую в противоположном конце коридора. Пока длился завтрак, всем раздавали листки с программой на день и требовали поставить галочку напротив одного пункта из трех предложенных. Выбор ставил в тупик.
1. Лекция «История трости от Петра Первого до наших дней».
2. Мастер-класс по составлению резюме.
3. Мастер-класс по плетению фенечек.
Или такое меню:
1. Лекция «Загадки острова Пасхи».
2. Деловой семинар «Стопудовая идея для стартапа».
3. Лекция «Как дрессировать кошек?»
На второй день моего пребывания в общей группе, когда мне впервые сунули в руку программку, я не придал ей значения и не поставил галочку. Тогда меня задним числом записали в мастер-класс по изготовлению леденцов. Отсидеться в комнате не получилось: комнаты до обеда запирались. Дежурный чуть ли не под руку отвел меня на леденцы.
Кулинарные мастер-классы обычно проходили в столовой, а для семинаров и лекций предназначались три специальные комнаты — зеленая, желтая и синяя, поименованные так по цвету дверей. В центре комнаты располагался на стуле ведущий, а вокруг рассаживались мы и слушали советы — по стартапу, по кошкам, по резюме. Ведущие регулярно менялись, и мне никак не удавалось проследить, куда они исчезали, потому что с семинаров нас сразу отсылали на обед.
После обеда мы разбредались по комнатам. Праздность не дозволялась. Дежурные разносили листовки с командными заданиями на тему дня. Обычно требовалось подготовить проект или театральную сценку. Мы всей комнатой собирались за столом и вшестером обмозговывали дичайшие вещи: сценарий для скетча, собственный бренд одежды, смету парка аттракционов, поэму о Русском Севере. По формату это было близко к тому, что я предлагал клиентам на групповых тренингах (вроде презентации проекта островного государства), только не в пример глупее.
Дежурный возвращался часа через три и возвещал, что пора полдничать. Перекусив ватрушкой или кексом, все стекались в большой зал с зеркальными стенами на турнир под пафосным названием «Битва страждущих». Восемь команд (по числу комнат), соревнуясь, представляли на сцене свои проекты и сценки, а дежурные в жюри вскидывали таблички с оценками и наслаждались ролью судей.
Это напоминало и телешоу, и одновременно пародию на них.
Самое жуткое, что почти все в реабилитационном центре всерьез воспринимали и мастер-классы, и лекции, и даже «Битву страждущих». Последняя обсуждалась за ужином по горячим следам. Ужином, надо сказать, обязательная программа не завершалась. Нас вновь вели в большой зал. Мы ложились на коврики для йоги, свет гас, потолок превращался в гигантский экран. Выбор кино также не отличался продуманностью. Так, на следующий вечер после второй серии советской экранизации «Преступления и наказания» мы приступили к просмотру сериала «Мир Дикого Запада». На четвертом вечере его показ без причин остановили, а вместо прерванной истории о поумневших андроидах нас ждала «Ирония судьбы-2».
Дежурные и остальной персонал держались с нами дружелюбно. Тем не менее я старался контактировать с ними реже. Где-то не хватало доверия, где-то смущал дресс-код. Дежурные одевались в костюмы и носили рации, подобно охранникам в моллах; уборщицы и кастелянши походили на горничных из отеля. Для пациентов также существовала униформа. На зарядку мы натягивали спортивные костюмы. В прочее время мужчины облачались в брюки и белую рубашку с короткими рукавами, а женщины — в колготки телесного цвета, длинную юбку и светлую блузку. Меня бы это устраивало, если бы наша униформа не включала белые больничные тапки. Из-за этой детали у меня в голове не складывалось целостное представление о себе. Меня раз за разом настигало свербящее чувство беспощадной дисгармонии.
Меня даже посетила мысль, что я угодил в ад для тренеров. Первый или второй круг, облегченная версия. Вместо котлов над кострами в нем терзали бесконечными тренингами с прокачкой бесполезных навыков.
Впрочем, могло быть и хуже.
Ко мне никто не приставал, не лез в душу. Кого бы я не вынес, так это типов вроде Кагэдэ, что узрели бы во мне избалованного москвича, над которым изобретательная судьба посмеялась за незаслуженное везение в прошлом.
С соседями мне точно повезло.
Молодой инженер Металл Кувшинников источал энергию и радовался, что попал в условия, где его неуемная фантазия наконец-то реализуется. Кувшинников с восторгом брался за сценарии и проекты и сожалел лишь о том, что ему физически не успеть на все мастер-классы и семинары.
Пенсионер Надир Ильзатович, бывший железнодорожник, напротив, выделялся флегматичностью. Он ни в чем не усердствовал, ни к чему не тянулся, съедал по полпорции завтрака и обеда и отказывался от ужина, предпочитая ему стакан оленьего молока. Надир Ильзатович незаметно дремал на полуденных лекциях, а в командных турнирах старику отводилась почетная роль талисмана.
Грузчик Иван Федорович, пожалуй, единственный из всех открыто выражал скепсис по поводу методов, которые к нам применяют. На соционическом типировании он долго хмыкал, чесал бровь, уточнял термины, а в финале вынес лаконичный вердикт соционике: «Дуал-мануал. И какого черта я тут торчу?»
В целом же Иван Федорович не проявлял ни злобы, ни бунтарства. Его пребывание здесь скрасила Люда, пациентка из соседней комнаты, за которой приударил грузчик. Кавалер приглашал Люду к нам на карты и домино, потчевал ее анекдотами и байками, а в один вечер умудрился затащить очарованную даму в душевую кабинку. Кувшинников пошутил, что Иван Федорович завел реабилитационный роман. На следующее утро кавалер тяжело дышал во время зарядки и отпросился с мастер-класса из-за боли в груди.
Игорь, четвертый сосед, представился пожарным инспектором. Он имел привычку ни с того ни с сего рассказывать криминальные истории с северными декорациями и закрученным сюжетом. Так, Игорь бесстрастно поведал о двух бандитах, которые с треском провалили в Петербурге важное задание, подняв на уши полицию, и спрятались в Нертенггове, чтобы переждать, пока не утихнет шум. За бандитами прилетел их заказчик и устроил кровавую погоню на заледенелых улицах. В другой истории, поданной с ледяным спокойствием, речь шла о православном священнике, которому доставили анонимную записку с обещанием убить батюшку через неделю.
Кроме того, от пожарного инспектора я узнал, что недалеко отсюда есть кладбище поездов. Вагоны списывают, и они остаются на запасных путях десятилетиями. В одном вагоне, по легенде, поселился отшельник — бывший машинист, которому оторвало кисть.
Наконец, пятым соседом оказался молодой поэт Тарас, на злополучном литературном вечере читавший стихи из сборника «Луна на проволоке». Дреды и пышные усы Тараса исчезли, поэтому я не узнал его, пока поэт сам не обратился ко мне. Именно он растолковал мне принципы, по которым пациентов определяли в реабилитационный центр. Выяснилось, что мои домыслы насчет случайного отбора ошибочны.
— Каждый сезон горожанам от восемнадцати до шестидесяти пяти лет выдается список тренингов, — сказал Тарас. — Из них нужно выбрать три. Они бесплатные.
— Серьезно?
— Абсолютно. В сентябре, например, я записался на пространственное воображение, на эмоциональную стабильность и на мотивацию достижения. И чисто для себя еще на ваш тренинг сгонял.
Я усмехнулся:
— Если же забить на тренинги?
— Будут последствия. Это клеймо. Почти как судимость или отсутствие военника. Все в базу заносится. Рабочих штрафуют, в трудовой книжке пометки ставят. Пенсионеров лишают льгот. За посещением тренингов наблюдает специальный координационный совет, который напрямую подчиняется мэру Каменскому. Этот же совет определяет тесты.
— Координационный совет? Тесты?
— Ежеквартальные. Тесты назначают по результатам тренингов. Мне, например, в прошлый раз дали тест на тревожность, на внимание и на гипертимность. Знаете, что такое гипертимность?
— Чрезмерная активность, необоснованно приподнятое настроение, — ответил я.
— Ну вот. Если заваливаешь несколько тестов подряд, тебя на месяц отправляют сюда, в реабилитационный центр.
— Прямо сразу?
— Не совсем. Сначала превентивные меры. Выписывают билет на массаж и в кино. На комедию или мультфильм. Если ментальная картина не меняется — уже реабилитация.
— Да у вас тут полигон для испытаний, — прокомментировал я.
— А многим нравится. Здесь круче даже, чем в санатории, честно говоря. Пожалуй, лучший из проектов Цветмета Борисовича.
Я решил, что надо быть одновременно безумным мечтателем и тонким интриганом, чтобы запустить такую машину. Подергать за тысячи ниточек и нигде не запутаться.
Также я поинтересовался, правдивы ли жуткие истории, которыми делился пожарный инспектор.
— Наш сосед — большой мастер на выдумки, — сказал Тарас. — Насколько я понял, Игорь без ума от кино, вот и пересказывает известные сюжеты под местным соусом. «Залечь на дно в Брюгге» по крайней мере я опознал.
— А история с кладбищем поездов и машинистом с оторванной рукой?
— Это как раз таки правда. Вы ведь в курсе, что существует заполярная железная дорога?
Я припомнил, как ею хвастался Рыжов.
— Что-то слышал. Которая автономная?
— Точно, она не сообщается с материком. Так вот, посреди ржавых и заброшенных вагонов, в одном из списанных товарняков устроился знаменитый отшельник. Не уверен только, что безрукий.
— Чем он так знаменит?
— Он мудрец, истинный гуру. К нему идут за советом.
Я искренне рассмеялся. Впервые за месяц, наверное.
— Ничего смешного, — сказал Тарас. — Он действительно там живет.
— Окопался в вечной мерзлоте и достиг просветления?
Луна На Проволоке покачал головой:
— Вы отрицаете то, на что сами не способны.
— Разумеется, я не способен выжить в заброшенном вагоне посреди ледяной пустыни. Даже если мне подношения из телогреек станут делать.
— Вы узко смотрите на мир. Потому что слишком рациональны. А значит, закрепощены.
— Еще мне говорят, что я людей не люблю. А ты видел этого мудреца?
— Я и слонов белых не видел, хотя они есть.
Надежда выбраться отсюда меня не покидала.
Я не верил, что инициатива закрыть меня в экспериментальном центре исходила от Августа Анатольевича. По непредсказуемости и странному юмору шеф давал фору многим, но ссылка на Север и подковерные игры — это не его почерк.
По-прежнему оставалось загадкой, чем руководствовался Рыжов. Каким бы невразумительным специалистом он ни был, дело не в моей мнимой дистимии. Думаю, в Нертенггове и без меня полно кандидатов на роль страждущих. С их-то климатом, загрязненностью и полярными ночами. Тут причина иная. Не исключено, что Рыжов держит меня в неопределенности, чтобы сломить волю и затем связать контрактом с их координационным советом по тренингам и тестам. Либо психолог, как и Кагэдэ, ненавидит москвичей. В любом случае не для моего блага меня сюда заперли.
Планировка нашего отделения сбивала с толку. Каждая дверь — из комнат для пациентов и персонала, из душевых и санузлов, из столовой и зеркального зала — вела в общий коридор. Окна отсутствовали. Чтобы прикинуть, где мы находимся, я нарисовал схему.
1 — зеркальный зал
2 — столовая
3–8 — душевые и санузлы
9–16 — комнаты для пациентов
17 — кабинет куратора
18–19 — комнаты для персонала
20–22 — комнаты для лекций
23 —?
24 —?
Конечно, в реальности расстояние между дверями было шире, чем на картинке, и заполнялось оно цитатами великих умов о счастье, добре, любви и смысле жизни. Также в коридоре размещались камеры и сновали дежурные. И по ночам тоже.
Что скрывалось за двумя запертыми дверями, отмеченными вопросительным знаком, я не знал. По вечерам, перед отбоем, я прогуливался мимо них и напрасно прислушивался к тишине за ними. Трижды на свой страх и риск я дергал за ручки и стучал — безрезультатно. Я понимал, что рискую привлечь интерес персонала. Дежурные сквозь пальцы смотрели на реабилитационные романы наподобие того, что закрутил Иван Федорович с Людой, однако я позволял себе нечто большее, чем амурные связи.
Я хранил самодельную схему в пособии по дианетике и не рисковал обсуждать с кем-либо тайну двух дверей и свое положение. Тарас смахивал на подсадную утку, приставленную ко мне, а с остальными соседями у меня сложились отношения приятельские, но поверхностные. Лишь раз я вскользь, словно невзначай, обмолвился, что опасаюсь пожара, так как без запасного выхода в отделении каждому страждущему грозит смерть. Закинутую на крючке тему подхватили, однако не так, как я ожидал. Иван Федорович вспомнил, как сгорел мебельный склад, а пожарный инспектор Игорь приступил к очередной кровавой истории сомнительной достоверности.
Автономный коридор без окон и лестниц мог располагаться в какой угодно части реабилитационного центра: в подвале, в охраняемой сердцевине, под крышей. Сам реабилитационный центр, только раз увиденный снаружи, засел в памяти как гигантская бетонная коробка, выкрашенная в красно-оранжевые тона корпорации «Шелл». Неизвестно, сколько здесь отделений для страждущих и каким образом они сообщаются. Кроме того, не удивлюсь, если я вообще не в том здании.
Воображению рисовались подземные лаборатории и секретные корабли, бесшумно бороздящие океан с экспериментальной группой пленников на борту. А Тарас обвинял меня в чрезмерной рациональности за неверие в мудреца среди вечной мерзлоты.
Помимо дежурных, за нами присматривал куратор. Он главенствовал в жюри «Битвы страждущих» и иногда снисходил до того, чтобы молча посидеть в углу на мастер-классе или семинаре. Первые трое суток моего пребывания в общей группе этаж курировал Рыжов, затем на тот же срок его сменил Василий Семенович — сухопарый коротышка с азиатской внешностью и нервической походкой.
Куратор обладал отдельным кабинетом. Я подозревал, что именно оттуда есть выход наружу. Чтобы проверить догадку, на завтраке я обратился к Василию Семеновичу с просьбой меня осмотреть. Как раз тогда мои глаза опять покраснели и зачесались. Коротышка покивал, однако приглашения в кабинет я не дождался. Вместо этого на ужине один из дежурных вручил мне пузырек с каплями.
Когда на смену вновь заступил Рыжов, я действовал иначе. Перед полдником я постучался к нему. Вскоре изнутри донесся звук шагов. Щелкнул замок. Моя нога вклинилась в зазор между дверью и косяком.
— Спасибо вам за капли, Серпал Давидович! — сказал я.
— Какие капли?
От недоумения Рыжов отступил, чем я воспользовался, шагнув в освободившийся проем.
— Глазные.
— Максим Алексеевич, вы о чем?
— Значит, мне их Василий Семенович передал. Все равно спасибо!
— Вам сюда нельзя.
Я схватил психолога за кисть и крепко ее пожал.
— Извините мое волнение! — воскликнул я. — Такую классную сценку сейчас репетировали! На «Битве страждущих» всех порвем, ей-богу!
Компьютерный стол, стеллаж с архивами, кушетка, как у психоаналитика. Никакого выхода.
— Максим Алексеевич, успокойтесь.
— Ей-богу, классно!
Может, секретная дверь — за стеллажом? Или это люк в полу? Зайдясь в притворном приступе кашля, я опустил глаза. Нет и нет.
— Честно говоря, непривычно наблюдать вас таким оживленным, — сказал Рыжов. — Будь это другой человек, я бы заволновался.
— Я в норме. Сто лет себя не чувствовал настолько полноценно. Как будто исповедался.
На краю стола лежал черный кнопочный телефон. Так. Только не прекращать дышать ровно.
— Пока преждевременно говорить, но есть вероятность, что вы идете на поправку.
— Хандры как не бывало! — сказал я. — Методика творит чудеса. Вы в курсе, что водоизмещение «Титаника» превышало пятьдесят тысяч тонн? Нам на лекции рассказали.
Я выбрасывал слова потоком, активно дополняя их жестами. Рыжов инстинктивно отодвинулся к столу, а я на шаг приблизился к телефону. Наверное, со стороны мы выглядели комично: закаленная морозами глыба пятится под натиском заключенного, который ослаблен режимной кашкой и баландой.
— Сообщу Августу Анатольевичу о положительной динамике. Ему понравится.
— Убежден, что понравится! Хоть я и не страдал от дистимии, теперь мне гораздо веселее.
Еще полшага. Черт, сбил дыхание.
— Теперь же, Максим Алексеевич, пора на полдник, — сказал Рыжов, мягко кладя мне руку на плечо и тем самым восстанавливая положение. — Не терпится увидеть сценку, которую вы подготовили.
Я попрощался с Рыжовым, пробравшись мимо него полубоком, чтобы психолог не заметил торчащего из кармана телефона. Невероятно, на голой импровизации! Трюки выполнены дилетантами, не пытайтесь повторить самостоятельно! В параллельной вселенной меня бы поймали в десяти случаях из десяти.
Лишь бы связь не подвела.
Не медля ни секунды, я заперся в душевой. Два телефонных номера я помню наизусть: свой и шефа. В ключевой момент важны две вещи: кто ты такой и кто способен тебя выручить. Остальное второстепенно.
Сигнал связи пропал и появился вновь. Надеюсь, у Рыжова не ноль на счету и тариф щадящий.
Контакт Августа Анатольевича высветился, едва я набрал несколько цифр. Все замерло, пока тянулись гудки и безмерные паузы между ними. Первый, второй, пятый. Который там час в Москве? Ну же!
— Алло?
От возбуждения я едва не выронил трубку:
— Август Анатольевич!
— Это вы, Рыжов? Плохо слышно.
Голос шефа будто доносился из могилы.
— Август Анатольевич! Это Максим!
— Максим? — Шеф замолчал. — Вы взяли телефон у Рыжова?
— Некогда объяснять! — воскликнул я. — Меня обманом выкрали из гостиницы. Они усыпили меня перед отъездом, объявили больным и спрятали в какой-то центр. Надеюсь, я до сих пор в Нертенггове. Срочно пришлите сюда помощь и вытащите меня. Если вы…
— Максим, — перебил Август Анатольевич. — Выслушайте меня.
— Вы должны…
— Максим, остановитесь. Послушайте. Никто вас не крал. Это по моей воле вас определили в реабилитационный центр.
Я сполз спиной по стене. Брызги на полу впитались в брюки, от соприкосновения намокшей ткани с кожей по ней побежали мурашки. Снаружи донесся стук в дверь.
— Так это вы отдаете команды Рыжову? — переспросил я.
— Максим, не поймите неправильно, — сказал шеф. — Меня беспокоят ваше состояние и результативность. Она сильно упала.
— Поэтому вы меня сбагрили? Из-за низкой результативности?
Стук усилился. В душевой выключили свет.
— Сейчас главное — не тревожиться. Вам прописали месячный курс. Это эффективная и прогрессивная методика, а доктор Рыжов…
— Пошли вы! — произнес я и положил телефон на пол динамиком вниз.
Пошли вы!
Серия ударов по двери заставила меня очнуться.
— Я жив! — крикнул я. — Не ломайте дверь.
В тот вечер я остался без кино. Рыжов пригласил меня к себе на психотерапевтическую кушетку, предложил апельсиновую жвачку и, разыгрывая сочувствие, справился о настроении.
— Посмотрю я на ваше настроение, — сказал я, — когда мэру надоест этот экспериментальный проект и вас выкинут на улицу. Тогда ваш максимум — мыть полы в травмпункте.
— Вас беспокоит, как с вами обошелся Август Анатольевич? — спросил Рыжов.
— Вы лучше о своем будущем подумайте, а не о моем беспокойстве.
Рыжов покачал головой. Наверное, он ощущал себя по меньшей мере Лаканом.
— Вы не только грубы, но и несправедливы, — сказал «Лакан». — Ищете подвох, строите безумные теории. Я вам неоднократно говорил, что в реабилитационном центре вы оказались благодаря Августу Анатольевичу. Вы не верили. Теперь вы все равно отрицаете правду, хоть и убедились, что я не лгал.
— Какую именно правду?
— Вы снизили к себе требования. Вы не успеваете за эпохой. Это непростительно, тем более для тренера, человека передовой и прогрессивной профессии.
— Зато вы такие передовые и прогрессивные, что свихнуться можно.
Я отвернулся к стене. Рыжов выдержал паузу, пока я снова не обратил взгляд в его сторону.
— Чтобы признать собственные ошибки, нужно мужество. Вам мужества недостает.
Гад в открытую издевался надо мной, прекрасно понимая, что разговор с шефом выжал из меня все соки. Заряд иссяк, и я мог лишь вяло огрызаться. Невероятно, что всего несколько часов назад эта невозмутимая туша отступала под моим натиском.
— Вы должны меня благодарить, — сказал Рыжов. — Любой другой на моем месте отчитал бы вас публично. Застыдил бы посреди «Битвы страждущих» или на ужине.
— Чтобы застыдить меня, вы разрушили бы позитивную и креативную атмосферу, которую тут с усердием выстраиваете? Сомневаюсь.
— О, атмосфера бы лишь укрепилась. Коллективу идет на пользу наличие изгоя. Изгой сплачивает вокруг себя остальных, оздоравливает группу.
— Удобная позиция для того, кто не собирается быть изгоем. Кроме того, не думаю, что вы оставите без последствий мой сегодняшний трюк. Учитывая, как ловко я увел телефон из-под вашего носа.
Теперь, когда я проиграл, не было смысла прятаться за любезностью и осторожностью, поэтому я говорил с Рыжовым начистоту.
— Наказание последует, — заверил психолог. — Мы введем вас в инсулиновую кому.
Я привстал на кушетке.
— Шутка. Скорее всего, вы задержитесь в центре. На месяц или два. Также я пропишу вам таблетки, которые понизят ваш уровень тревожности. Гарантирую, вы привыкнете. Научитесь ценить нашу заботу. Даже попросите назначить вас дежурным.
Сейчас бы броситься на него, схватить за горло, приставить острым концом ручку к сонной артерии. Жаль, что это из области фантастики. Я слишком выдохся.
— Для чего все это? — поинтересовался я.
— Чтобы вы избавились от дистимии. — Рыжов поднял указательный палец. — И хронических заблуждений, что не менее важно.
— Нет, я в общем. Для чего вы пичкаете нас тренингами, мастер-классами, пилатесом? Чтобы затем стричь? Или доить?
— Вы ищете заговор там, где его нет. Считаете, что мы делаем из вас аморфную массу, которой легко управлять. А это не так, иначе бы мы загружали вас иными вещами. Развлечениями, порнографией, красивыми обещаниями.
— И я не понимаю, почему вы не пользуетесь этими проверенными методами.
— У нас иные цели. Мы расширяем кругозор, развиваем скрытые грани личности, совершенствуем тело и дух…
— Ясно, что вы даете иллюзию развития, — сказал я. — Вопрос тот же: для чего все это? Вы ведь не считаете, что мастер-класс по леденцам расширяет кругозор и что-то там совершенствует?
— Вы не в себе, Максим Алексеевич. Прекратите искать врагов вокруг. Ваш главный враг — внутри.
С этими словами психолог отправил меня в комнату. Перед сном к нам вошел дежурный и протянул мне пронумерованные таблетки и стакан воды. Дежурный скрестил руки на груди и безотрывно следил за каждым моим движением, пока я не проглотил таблетки.
Следующим утром ситуация повторилась.
Это определенно были нейролептики. Я заметил, что медленнее соображаю, чаще зеваю, хуже распознаю полутона, а при передвижении подстраиваюсь под ритм тех, кто рядом. Над моей головой словно зафиксировали планку ростомера, надавив на самую макушку.
Чтобы притормозить распрямление извилин, я предпринимал действия. После кинопоказа наступало свободное время, которое все заполняли по-разному. Кто обсуждал дневные лекции, кто играл в настольные игры, кто учился писать картины под надзором специально обученных для этого дежурных. Я брал в руки Честертона и упорно собирал воедино слова, разбегавшиеся под сбитым прицелом ускользающего внимания. Отец Браун всякий раз опережал меня и первым разоблачал преступника.
Еще я обдумывал свою будущую книгу, продолжение «Быть в дискурсе». Вспомнилась давняя идея запустить для тех, кто желает тонко прочувствовать тот или иной дискурс, серию квестов, максимально приближенных к реальности. Например, для тех, кто интересуется блатной тематикой, можно организовать имитацию тюремной камеры с воссозданной атмосферой и речевым антуражем. Если разбавить актерский состав двумя-тремя настоящими криминальными элементами, то квест определенно привлечет участников.
Иногда меня посещало подозрение, что я действительно близок к безумию. Ведь больше не будет ни книг, ни тренингов под моей разработкой. Меня выбросили на улицу. Точнее, не выбросили, а сдали на эксперименты. Даже если я чудом вырвусь отсюда и доберусь до Москвы, то репутация загублена. Кто доверится тренеру, которого собственный работодатель сослал за полярный круг?
Страшнее всего, что я не помышлял о мщении. В таблетках дело или нет, но жажда справедливости не распаляла мое воображение. Как и в первый день, я мечтал убраться из реабилитационного центра, однако не ради возмездия, а из-за отвращения к этому месту.
Только случай не подворачивался.
На исходе четвертой недели моего пребывания в реабилитационном центре дежурные объявили, что намечаются краткосрочные перебои в отоплении. Утром наша комната почти в полном составе проснулась до официального подъема, ощутив те самые краткосрочные перебои на себе. Батареи остыли, и лишь Надир Ильзатович мирно спал, свернувшись в комок и натянув одеяло до носа.
— Тертый калач, — объяснил инженер Кувшинников. — Раньше вагоны на морозе разгружал. Старика уже ничем не возьмешь.
Перед завтраком нам выдали джемперы, ватные штаны и шерстяные носки. Опасаясь, что все равно замерзну, я попросил еще что-нибудь сверху. В тот день выпала смена Александра — молодого и отзывчивого дежурного, которого я первым увидел в центре, когда очнулся. Александр, улыбаясь, принес мне старую телогрейку.
— А вы прониклись местным стилем, — пошутил Тарас.
— Вписываюсь в патриотический дискурс, — сказал я.
На завтраке куратор Василий Семенович разрешил всем, кто желает, пропустить дневные лекции и семинары. Я, Надир Ильзатович и Иван Федорович, воспользовавшись великодушным предложением, вернулись в комнату. Грузчик все утро вел себя странно: не ел, передвигался черепашьим шагом, придерживался рукой за стены, ощупывал грудную клетку и живот. На лице Ивана Федоровича отпечаталась вымученная улыбка. В комнате он поставил табурет в угол и скромно сел, прислонившись спиной к стене и сомкнув веки.
Я приблизился к нему:
— Вам плохо?
— Пройдет, — сказал Иван Федорович, не открывая глаз.
— Где болит?
— В груди. И чуть-чуть за лопаткой.
— Голова кружится? Тошнит?
— Есть немного. Наверное, из-за холода.
Грузчик выговаривал слова вяло и медленно, будто прожевывал невкусную пищу. Надир Ильзатович высунул голову с верхнего яруса кровати.
— Не похоже, что вы озябли, — сказал я. — Врача бы вызвать.
— Фигня. Пройдет.
— Как будто с сердцем что-то, — сказал я.
— Точно, — сказал Надир Ильзатович. — У меня брат двоюродный, когда микроинфаркт получил, то же самое чувствовал. Один в один.
Пенсионер измерил пульс Ивана Федоровича, положил в изголовье его постели две подушки друг на друга и велел больному лечь.
— Ты чего стоишь? — спросил у меня Надир Ильзатович. — Дежурного веди.
— Я в порядке, — запротестовал Иван Федорович. — Скорее всего, не выспался. Высплюсь, и пройдет.
Я открыл рот, чтобы возразить, но Надир Ильзатович резким жестом отослал меня в коридор. Дежурный Александр, от скуки читавший философские цитаты на стенах, сразу откликнулся. Осмотрев Ивана Федоровича, дежурный отметил его бледность и побежал звонить в «скорую».
— Потом нитроглицерин тащи! — кинул ему вслед Надир Ильзатович.
Присев рядом с больным, я мягко похлопал его по плечу.
— Теперь меня жена убьет, — сказал Иван Федорович. — Я же вчера опять Людку того, в душевой. Может быть, из-за этого сердце и шалит.
Так вот из-за чего он отказывался от врача! Сосед думает, что доктор догадается об истинных причинах болезненного состояния и сообщит жене. То есть Ивану Федоровичу проще умереть, чем испортить мнение о себе и порушить семью. Не будь я так напряжен, я бы засмеялся.
— Не накручивайте себя, — посоветовал я. — Это у вас от аэробики и дурацких мастер-классов.
— Правда?
— Само собой. Противопоказано нагружать человека такими штуками без его согласия. Тут у кого угодно сердце застонет. Ничего, медики починят.
Мне в голову стрельнула мысль. Безумная и в моей ситуации единственно правильная.
— Я вас провожу до больницы, — сказал я, — и объясню врачу, что вы переутомились на зарядке и мастер-классах. Хотите?
Иван Федорович слабо кивнул.
— Скажем, будто меня к вам приставил Василий Семенович, — добавил я.
Тут в комнату вошел Александр. Без нитроглицерина, зато с новостью, что «скорая помощь» в пути. Смущаясь, дежурный добавил, что меня пригласил к себе в кабинет куратор.
— Я набрал «скорую» и рассказал Василию Семеновичу. Он вас к себе позвал, едва ваше имя услышал, — произнес Александр в коридоре.
— Он был недоволен?
— Лоб как будто наморщил.
Нахмуренный куратор кусал шариковую ручку. Из-за узких глаз, акцента и низкого роста Василий Семенович напоминал китайца, хотя был, вероятно, ненцем или якутом. При моем появлении он отвел взгляд от монитора и велел садиться. На столе все так же красовался белый бюстик Ленина. Любопытно, кто притащил его сюда, Рыжов или Василий Семенович? Или это инициатива мэра — расставить во всех важных кабинетах по вождю?
— Серпал Давидович предупреждал, что за вами нужен глаз да глаз, — сказал куратор.
— Почему я здесь?
— Мне непонятны ваши маневры.
«Скорая» едет семь-десять минут. Может, пятнадцать. От двадцати и больше, если учитывать провинциальную специфику с ее необязательностью. Тем не менее надо исходить из представления о десяти минутах.
— Чего вы добиваетесь? — раздраженно спросил Василий Семенович.
— В чем вы меня обвиняете?
— Значит, по-хорошему вы не понимаете, — сказал Василий Семенович, перекатывая ручку между пальцами. — Мутите воду. Притворяетесь смирным. Манипулируете дежурными, чтобы вызвать врачей.
— Вы всерьез полагаете, что я настолько хитрый и циничный, чтобы шутить такими вещами?
— Почему бы и нет?
Вопиющее скудоумие оскорбило меня. Мало того, что коротышка удерживал меня здесь в решающий момент, крал драгоценные минуты, так еще и возводил на меня самую гнусную клевету из всех, которые мне приходилось слышать. Сначала меня зачисляют в мизантропы, потом отыскивают у меня хроническую депрессию и объявляют отставшим от прогресса, после этого утверждают, будто я слишком рационален, а в довершение заключают, что я смутьян и манипулятор. Не много ли?
— Уверен, что «скорая» осмотрит вашего соседа и найдет его состояние приемлемым, — сказал куратор. — Тогда бригада уедет обратно, а мы с вами будем говорить совсем в другом тоне.
Лишь этот человек отделял меня от выхода из центра. Не запертые двери, не Рыжов, а невротик с ручкой.
— Совсем в другом тоне, дорогой Максим Алексеевич.
— У вас окно за спиной.
Когда коротышка инстинктивно обернулся, я перегнулся через стол и обрушил на его голову белую статуэтку.
Куратор, крякнув, упал вместе со стулом. Я переметнулся через стол и снова ударил, на сей раз угодив в плечо. Бюст Ленина, легко умещавшийся в ладони, выпал из руки и шлепнулся рядом. Оглушенный противник на животе пополз к стене, как раненое насекомое. Я постарался схватить его за волосы, чтобы ударить лбом об пол. Спортивная прическа спасла Василия Семеновича: мои пальцы только скользнули по голове. Я словно погладил тревожного ежа, который дернулся в сторону.
В ту секунду в памяти вспыхнул эпизод из передачи о животных, где бывалый охотник советовал перевернуть пойманного кролика вверх ногами и что есть силы врезать ребром ладони по затылку. Тогда у кроликов мгновенно останавливается сердце.
Я так и поступил: врезал что есть силы ребром ладони по затылку. И еще раз — по шее, по участку над верхним позвонком. Тело перестало сопротивляться.
Быстро оглядевшись, я увидел платяной шкаф, не замеченный прежде. Оказалось нетрудно засунуть туда обмякшего Василия Семеновича. Единственная заминка вышла с ногами, которые долго не хотели сгибаться. В кармане пальто отыскался кошелек. Он перекочевал в мою телогрейку. Куратор еще дышал, когда я закрыл дверцу шкафа и подпер его столом.
Сколько минут я потерял? Пять, десять, пятнадцать? Кричал ли Василий Семенович? Кричал ли я? Какая здесь звукоизоляция?
Я задержал дыхание и досчитал до тридцати. Повторил, на этот раз считая медленнее, пытаясь совпадать с секундомером в голове. Похлопал себя по щекам. Сжал и разжал пальцы ног. Если выбраться из кабинета опьяненной от возбуждения походкой и с глазами, откуда разве что искры не сыплются, все зря. Меня раскусят.
Коридор пустовал.
Я трижды прочитал цитату на стенде передо мной, пока слова не сложились воедино.
«Любить — значит видеть человека таким, каким его задумал Бог».
В комнате хлопотала медицинская бригада. Фельдшеры укладывали охающего Ивана Федоровича на носилки, а старший врач, крепкий мужик среднего возраста с пышной кудрявой шевелюрой в стиле олдскульных рок-звезд, переговаривался с Александром.
— Ну и дубак, — оценил обстановку врач. — Есть полезное изобретение, резервный котел отопления называется. Ума не приложу, почему в таком огромном здании его не установят.
Я подошел к врачу и прочитал его имя на бейдже. Егор Сергеевич.
— Здравствуйте! — сказал я. — Рад, что вы оперативно приехали. Мне велели сопроводить Ивана Федоровича до больницы.
Егор Сергеевич и Александр обратили взоры на меня.
— А с какой, собственно, стати? — поинтересовался врач.
— Мы с Иваном Федоровичем сдружились за время пребывания в центре, — произнес я. — Ему будет легче, если я побуду рядом. Кроме того, мне надо показаться окулисту. У меня конъюнктивит, а капли, рекомендованные Василием Семеновичем, толка не дали.
— Тогда погнали. Смотрю, вы уже приоделись с намеком. — Егор Сергеевич кивнул на мою телогрейку.
Александр недоверчиво уставился на меня. Он должен увидеть покрасневшие белки. Насчет капель я не соврал: глаза уставали и болели меньше, однако лекарство помогало несильно, в чем убеждали не только внутренние ощущения, но и зеркала.
— Василий Семенович и правда не в духе сегодня, — сказал я дежурному. — Велел скорей возвращаться. Кстати, он вроде собирался прилечь до обеда. Думаю, лучше его не тревожить.
Лишь бы Александр поверил и не совался в кураторский кабинет. Черт, стоило связать Василия Семеновича и заткнуть рот кляпом! Варежки и шарф в шкафу имелись.
Перед уходом я простился с Надиром Ильзатовичем, наказав ему не скучать без меня.
Все-таки я был прав насчет выхода с этажа. Дверь, обозначенная на моей схеме под номером двадцать четыре, вела в длинный коридор, который, в свою очередь, сообщался с другим коридором и лестницей. Меня колотил озноб, я едва сдерживался от того, чтобы не обогнуть фельдшеров с носилками и не рвануть вперед. Где гарантия, что разъяренный куратор не очнулся и не скомандовал выслать за мной погоню?
Придвинь я к шкафу кушетку для надежности, волновался бы меньше. Почему я не придвинул?
— Часто вас так, э-э, вызывают сюда? — спросил я у врача, лишь бы хоть как-то отвлечься.
— Вызов уже двадцатый, наверное, по счету, — сказал Егор Сергеевич. — Госпитализируем впервые. Осталось трупа холодного дождаться, тогда наверху зачешется у кого надо. И то не факт.
— Вам не очень-то и нравится этот центр? — спросил я.
— Это же не бутерброд с колбасой, чтоб нравиться.
— И все-таки.
— Продуманность здесь нулевая. Изоляция, окон нет, дверей минимум, смачный провал в плане пожарной безопасности. Я уж не говорю о методах, которые они применяют. Я, как сюда попал, решил поначалу, что тут секретная лаборатория, как у нацистов или у американцев. Они же страсть как любят психологические эксперименты — в школах, в тюрьмах, в супермаркетах.
— У нас не нацистская лаборатория, но тоже не сахар.
— Да уж, товарищ страждущий. Не желал бы угодить на ваше место.
«Тем более на мое», — чуть не добавил я.
Когда мы очутились на улице, порыв ветра едва меня не унес. Я вмиг окоченел и с трудом поднялся в карету «скорой помощи», плюхнулся на лавку. Конечности одеревенели. Пальцы рук подчинялись мне с неохотой, а пальцы ног и вовсе перестали слушаться.
— Холодно? — спросил один из фельдшеров.
— Щ-щекотно.
Санитар вытащил из-под лавки валенки гигантского размера и положил рядом со мной. Я сбросил осточертевшие белые тапки и кое-как натянул суровые валенки.
— От егеря достались, — пояснил фельдшер.
Справляться о судьбе лишившегося валенок егеря я не рискнул и вместо этого поинтересовался:
— Скоро до больницы доедем?
— Две минуты, — сказал Егор Сергеевич. — Она за углом совсем. Знатно вас трясет.
Врач извлек из-за
— Пожалуй, я передумал, — произнес я, протягивая руку.
— И правильно.
Пойло обожгло горло и пищевод. Судя по всему, бренди. Точно что-то виноградное.
Если откинуть домыслы и страхи, что мне могут предъявить в случае поимки? Умышленное причинение вреда здоровью, нанесение побоев средней тяжести. Ограбление. Побег из режимного заведения. Честно говоря, понятия не имею, какие статьи и каких кодексов я нарушил. Назначат мне местного адвоката и примутся с упоением жарить меня на сковороде. Сначала на спине, затем на животе и на боках. Затем повторят поэтапно.
Чтобы совладать с паникой, я вновь глубоко задышал.
В холле больницы я приотстал от фельдшеров с носилками и Егора Сергеевича.
— Где у вас уборная? — спросил я.
Доктор объяснил и уточнил, сориентируюсь ли я.
— Без проблем, — заверил я. — Закончу дела и вернусь к вам за каплями.
— Сейчас я вашего друга передам специалистам и поднимусь к себе. Четвертый этаж, правое крыло, кабинет четыреста тридцать семь.
— Четвертый этаж, правое крыло, кабинет четыреста тридцать семь.
— Жду.
Когда бригада с Иваном Федоровичем исчезла из поля зрения, я прошмыгнул мимо вахты и очутился во дворе.
Отделался малой кровью. Повезло, что сегодня дежурил не Рыжов. С ним бы я не справился. Хотя он гораздо больше заслужил быть побитым и униженным, чем взбрыкнувший Василий Семенович.
Сумерки навалились на меня. Бледными точками проступили звезды. Если торчать на морозе, руки стремительно посинеют до того же оттенка, что и это гаснущее небо. Еще раньше откажет непокрытая голова.
Нащупав в кармане кошелек, я побрел прочь от больницы. Ноги утопали в валенках. Уши и нос словно заливали расплавленным свинцом, который сразу затвердевал.
Похоже, копилка северных страшилок от пожарного инспектора пополнится историей о побеге из Аркхэма.
Я настолько замерз, что с первой попытки не попал в дверь торгового центра. У эскалатора меня едва не сшибла укутанная в каракуль невротичка, затеявшая рискованный маневр с набитой продуктами тележкой. Вслед мне донеслась нечленораздельная брань. Иди лесом, милая.
Идите лесом, милые.
Доехав до третьего этажа, я увидел, что дальше подниматься некуда. Этаж между собой делили кинотеатр, детская игровая площадка и зона фудкорта с пиццей, куриными крылышками, блинами, мороженым, роллами и прочей снедью. На одеревеневших ногах я доковылял до свободного столика. По соседству две бабки поглощали пиццу пепперони из коробки. Чуть поодаль на сцене расхаживал зажигательный парень в белом костюме и красных очках, кричал в микрофон и хлопал в ладоши. Из-за заложенных ушей я толком не понимал, что говорит этот заводила. Судя по всему, он имел дело до публики за столиками.
Мне потребовалось немало времени, чтобы отогреться. Слух восстановился, но я все еще плохо понимал речь нелепого существа с микрофоном.
— Сегодня и только сегодня мы разыгрываем внедорожник! Спешите приобретать у нас и получать счастливые билеты! Покупайте у нас и забирайте внедорожник и турпутевки в зимний лагерь «Асбест»! Сегодня и только сегодня!
Не исключено, что нейролептики и обморожение здорово ударили по мозгу и я непоправимо отупел.
В кошельке было совсем немного налички, зато в нем Василий Семенович на манер доверчивых пенсионеров хранил карту «Сбербанка» и блокнотный листочек с вручную записанным пин-кодом. Я отыскал банкомат и снял всю сумму — одиннадцать с половиной тысяч рублей. На авиабилет не хватит, да и в любом случае мой паспорт по-прежнему в чьих-то лапах. Скорее меня сцапают, чем я вырву свои документы обратно.
Странно, что коротышка до сих пор не заблокировал карту.
Я вернулся на третий этаж и направился к кассе «Бургер кинга».
— Самую большую порцию картошки фри, — сказал я.
Девушка за кассой, не поднимая глаз, провела пальцами по монитору.
— Какой соус возьмете?
— Без соуса.
— У нас сегодня акция: при заказе наггетсов в подарок слойка с вишней.
— Не надо.
— Что-то из напитков?
— У вас есть простая вода, кипяченая или фильтрованная?
— Могу предложить кофе или чай.
— Ни чая, ни кофе. И коктейли с топпингами тоже не нужны. Есть простая вода?
— Нет, но…
— Тогда только фри.
К фри прилагалась бесплатная апельсиновая жвачка. Когда я жевал безвкусную картошку, ко мне подбежала маленькая девочка с игровой площадки. В джинсовке и с белыми волосами, стянутыми голубыми резинками в два хвостика. Девочка почтительно посмотрела на меня снизу вверх.
— Дядя, почему вы в телогрейке?
— Я летчик-испытатель, — сказал я.
— Куда вы летали?
— На Северный полюс.
— Врете!
— Ни разу не вру.
— Кого вы там видели?
— О, даже не сосчитать. Тюленей, пингвинов, полярных уток, белых медведей. Мишки, кстати, любят сгущенку. Не поверишь, иногда съедают прямо с банкой.
— Вот это да!
В эту секунду к девочке подскочила женщина:
— Даша, ты куда убегаешь?! Я же тебе велела играть с детишками!
Я снова уткнулся в поднос с едой, выражая категорическую незаинтересованность. Не хватало еще, чтобы меня обвинили в приставании к маленьким девочкам.
— Мама, дядя говорит, что он летчик!
— Правда?
— Инструктор по затяжным полетам, — небрежно бросил я.
— Простите ее, она у нас любит с людьми знакомиться. Ни на секунду нельзя отлучиться.
— Общительная, — сказал я. — Кстати, вы не знаете, как добраться до кладбища поездов? Мне завтра в Москву, хотелось бы посетить это знаменитое место. На память.
Женщина поправила волосы и задумалась.
— Так, — произнесла она. — Спускаетесь к главному выходу из торгового центра и двигаетесь влево по улице Арктической. Никуда не сворачивайте. Улица Арктическая приведет вас на окраину. Впереди будут заводы и комбинаты, а вы поворачиваете направо, минуете многоэтажки, мечеть, свалку и упираетесь в железную дорогу. Вам снова налево. Заброшенные поезда издалека увидите. Только в округе все занесено снегом по самые уши, к самому кладбищу не подобраться.
— Как-нибудь, — сказал я.
— Сегодня небо ясное, к морозам. До минус сорока похолодает, будьте осторожнее.
На прощание Даша наказала мне почаще кормить мишек. Неужели и из нее вырастет особа, которая таскается по клубам и впискам, выкладывает свои ноги в «Инстаграм», отдает треть зарплаты за тренинг по позитивному мировоззрению и сбривает брови, чтобы нарисовать новые?
Мне вспомнилась Наташа, которая потащилась на край света за потерявшим голову парнем и принялась его спасать. Спасла ли?
Выбросив мусор в алюминиевый бак, я отправился в уборную.
В ноздри ударил запах мочи, поэтому я сразу переключился на дыхание ртом. Несмытые фекалии бултыхались в желтой воде. Мобильник в соседней кабинке заиграл гимн, перебивая звук спущенной мною воды. У раковины лысый мужик с двойным подбородком стоял на одной ноге и держал под струей ботинок, натирая подошву жидким мылом. Я выпил воды из-под крана и покинул клозет.
В магазине спорттоваров я купил термобелье, флисовую кофту, куртку для горных походов, шапку, шарф и рюкзак. Отражение в зеркале примерочной мне понравилось: во всем виде читалась решительность, пусть и несколько наигранная. Я заполнил рюкзак едой из гипермаркета, а на оставшуюся мелочь приобрел два номера «Вог». Разобранные на листы журналы отлично утеплили изнутри валенки богатырского размера, вдобавок ноги в них перестали хлябать.
На протяжении улицы Арктической двумя стройными рядами выстроились светодиодные деревья с голубой и зеленой подсветкой.
Вероятно, Иван Федорович боялся приезда врачей не из-за того, что разгневанная жена развелась бы с ним, а из-за того, что раскаивался. Надеюсь, он не скончается в больнице. И никогда не вернется в реабилитационный центр.
Как и обещала женщина из торгового центра, с окраины открывалась панорама долины с заводами и комбинатами. Даже ночью из труб валил дым, а ветер относил его прочь от Нертенгговы, в горы. Выезд из города стерег рекламный щит с длинной цитатой.
«Человек обязан быть счастлив. Если он несчастлив, то он виноват. И обязан до тех пор похлопотать над собой, пока не устранит этого неудобства или недоразумения».
До чего же просто опошлить любую мысль. Достаточно поместить ее не в тот контекст.
Скоро среди многоэтажек передо мной выросла обещанная мечеть. Позолоченный полумесяц на минарете тускло поблескивал во мраке, как будто и вправду был явлением, родственным звездам на небе. Как местные мусульмане соблюдают пост, если он выпадает на полярный день? Когда солнце месяцами не тонет за горизонтом, а принимать пищу дозволено только после заката?
В воздухе разлился могильный холод. Я дышал через шарф. Мне шагалось легко и свободно.
Вдоль железной дороги тянулась автомобильная трасса, по которой я и шел, чтобы не увязнуть в снегу. Редкие машины проезжали мимо и не сигналили, будто я превратился в невидимку.
Не все вещи меняются. Как издревле верили в мудрецов, сведущих абсолютно во всех областях, в протопопа Аввакума или Льва Толстого, так верят и теперь, в эпоху антидепрессантов, торговых центров и корпоративной этики. Целые толпы свято убеждены, будто существуют гуру, которые ответят на любой вопрос. Как выбрать плитку для ванной? В какой вуз определить сына? Есть ли честные политики? Как стать счастливым?
Да никак, если держишь глаза открытыми и осмысляешь то, что попадает в поле твоего зрения.
Хотя существуют и альтернативные мнения на этот счет.
По правую сторону от трассы я заметил вдалеке неподвижное скопление вагонов. Поваленные, сцепленные друг с дружкой, одинокие и всеми покинутые, с черными квадратами выбитых стекол и без окон, вагоны смотрелись сиротами, сгрудившимися в кучу на крохотном пятачке посреди неопределенности, темными пятнышками посреди белой пустыни. Слева от меня расстилалось железнодорожное полотно, а за ним простирались хлипкие бараки и промышленные корпуса. Там чувствовалось присутствие людей.
Двинув направо, я увяз в сугробе. На следующем шаге даже великанский валенок провалился под снег.
Тогда я пересек насыпь, миновал безлюдное железнодорожное полотно и по тропке спустился к заводу. У высоких зеленых ворот, украшенных покоцанными красными звездами, пристроился потертый списанный электровоз ВЛ-10, состоящий из двух вагонов. От металлического старичка веяло теплом. Чудилось, что он слез с рельсов минуту назад и отодвинулся в сторонку, чтобы передохнуть и вскоре тронуться дальше.
По ступенькам я поднялся к кабине машиниста и, сложив онемевшие от мороза пальцы в кулак, дважды ударил в дверь. Реакции не последовало. Я постучал снова. Не может быть, что путь преодолен зря.
Донесся скрип задвижки. В проеме показалось заспанное усатое лицо, увенчанное шапкой-ушанкой.
— Умираю от холода, — сказал я. — Впустите, пожалуйста.
Дверь отворилась, я прошмыгнул внутрь, в тепло и свет.
Краем глаза я зацепил печку, укрытую армейской курткой постель, квадратный стол, кипятильник и повисшую на гвозде строительную каску.
— Ты кто? — спросил мужик, снимая шапку.
— Это долгая история. Я издалека, мне некуда идти, зато у меня полный рюкзак еды.
Мужик почесал голову.
— Вы мудрец, про которого все рассказывают? — поинтересовался я.
Мужик улыбнулся.
— Я за расписанием слежу, грузы отмечаю, которые на завод поступают, — сказал он. — А это моя бытовка. Меня Василием звать.
— Максим. — Я пожал протянутую руку. — Говорят, в этих краях мудрец живет.
— Говорят, кур доят. Больше дураков слушай.
Я замер в нерешительности.
— Усталый видок, — заметил Василий. — Может, поспишь? А утром разберем, что к чему. Еда — это хорошо.
— Пожалуй, поспим.
Лишь сейчас я осознал, как утомился. Заряд иссяк, и мне едва хватило сил, чтобы разложить на полу куртку для горных походов и лечь поудобнее, а не абы как.
— Разбудите на рассвете, — попросил я.
— Сразу видно, что издалека, — сказал Василий, выключая свет. — Рассвета месяц ждать придется. У нас полярная ночь.
И ладно. Главное, что есть тепло и электричество.
— Странное дело, — пробормотал я. — Мне заливали, что здесь чуть ли не святой обитает. Якобы к нему за советами со всей округи стекаются.
— Вот и будешь советы раздавать, — произнес Василий сквозь сон и громко зевнул. — Свято место пусто не бывает. А пока баюшки.
1988, Москва.
Окончил Всероссийскую академию внешней торговли по специальности «Международное право», работал юристом в коммерческих компаниях. Выпускник ВЛК при Литературном институте им. А. М. Горького (семинар прозы А. В. Воронцова). Участник 12-го и 13-го Форумов молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья (2012–2013 гг.). Публиковался в журналах «Знамя», «Нева», «Москва», «Этюд», «День и Ночь». Отдельные рассказы входят в состав сборников «Новые писатели» 2013 и 2014 гг.
1983, Уфа.
Окончил филологический факультет БГУ (Уфа). Публиковался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Урал», «Искусство кино», «Бельские просторы» и др. В издательстве «Эксмо» были выпущены четыре книги авторской серии «Проза отчаянного поколения. Игорь Савельев»; две из них позже переведены и опубликованы издательством
1991, Казань.
Окончил Казанский федеральный университет; кандидат филологических наук, писатель, литературовед. Преподавал русский язык и литературу в средней школе. Публиковался в журналах «Дружба народов», «Октябрь», «Идель», «Казань» и др., а также в сборниках «Молодые писатели России» 2012 и 2016 гг.
1989, Минск.
Окончил юридический факультет БГУ (Минск). Автор нескольких поэтических книг, переводчик на белорусский и русский языки. Главный редактор международного литературного портала
1986, Красноярский край.
Окончила филологический факультет БГУ (Улан-Удэ). Победитель конкурса творческих работ Международного фестиваля духовной и материальной культуры «Подношение десяти драгоценностей» в номинации «Лучшее эссе на русском языке». Победитель Фестиваля поэзии «Весенняя Муза» (в старшей возрастной группе). Победитель конкурса в рамках Всероссийского фестиваля поэзии имени Алексея Бельмасова в 2017 году. Публиковалась в альманахах «Образ» и «Иркутское время». Живет в поселке Эрхирик под Улан-Удэ.
1987, Ставрополь.
Изучала философию и антропологию на факультете свободных искусств и наук СПбГУ, публиковалась в журналах «Волга» и «Новая Юность», альманахе «45-я параллель». Рисует экспериментальные комиксы. Живет в Санкт-Петербурге.